Book: Правила подводной охоты



Правила подводной охоты

Правила подводной охоты

Пролог

На них было бремя опасности, как и сейчас

Это цена, которую мужчины платят за почести.

Мери Рено

Теплый ветер шумел над головой, не давая по звуку определить путь отхода противника. Я раздвинул траву и, подтягивая карабин за гарпун, прополз чуть вперед.

— Стой! — Вовка ухватил меня за штангу боевого каркаса. — Заметят!

— Не учи ученого! — фыркнул я.

Новая позиция позволяла целиком разглядеть поляну, где по траве катились волны, как в океане. Таких ровных проплешин между деревьями было множество. Леся говорила, что они возникли от воздушных взрывов последней войны. Я ей верил хотя бы потому, что земля в подобных местах была утрамбована, а за пределами круга — рыхлая, часто изрезанная оврагами и промоинами.

Из-за облака выглянуло солнце и блекло отразилось в центре поляны.

— Кажется, мину оставили, гады, — повернулся я к Вовке.

— Идиот, — буркнул он и подполз ко мне ближе, отцепляя от каркаса бинокль. — Может, это оплавленный камень блеснул.

— Это у тебя вместо головы камень! — недовольно ответил я, выхватывая бинокль у него из руки.

Мина была самодельной, это понятно, но каждый охотник знает, что от такой штуки можно ждать любых гадостей, тогда как вылупившегося зверя можно обезвредить, узнав о нем по каталогу Вершинского.

— Ну, что там? — нетерпеливо заерзал Вовка.

— Вертится на месте. Железная.

— Понятно. — Он нахмурил брови, принимая у меня бинокль и придвигая окуляры к глазам. — Лазером щупает. Как только чиркнет по одежде, датчик отреагирует на пятнышко и активизирует детонатор.

Вовка по прозвищу "Лукич" был лучшим сапером в нашей команде, поэтому мне и в голову не пришло сомневаться в его теории.

— И что делать? — глянул я на него.

— Весла сушить. Это хорошая мина, и лучше ее обойти. — Он вновь приложил бинокль к глазам. — На краю поляны есть небольшой овраг. Можно пролезть по нему.

Идея с разминированием меня привлекала больше, но я не хотел перечить здравому смыслу. Мы тихонько перебежали к оврагу и поползли, вминая локтями влажную глину. Посредине овраг перегородила большая мутная лужа, и, переползая через нее, мы извозились, как черти. Вовка тихо бурчал, я двигался молча, цепляя гарпуном редкие стебли травы.

Вдруг я различил впереди тихий шлепок. Что-то упало в грязь.

— Засада? — вздрогнул я, готовый к обороне.

— Лежи! — Вовка вжал меня в глину. — Не вздумай поднять голову из оврага! Там мина!

Сердце у меня вздрогнуло, как перепутанный зверек в клетке.

— Они знали, что мы полезем через овраг, — сквозь зубы прошипел я. — Надо было обезвреживать мину!

— Отходим, — шепнул Вовка, пятясь мимо меня. — Еще поглядим, кто кого сделает!

Получилось, что я прикрываю отход. Ползать задом у меня выходило плохо, а на корточках ничего, но это отнимало огромное количество сил, ноги моментально затекли и двигались заторможено. Зато я вовремя заметил противника.

— Лукич, они сверху! — крикнул я, разглядев на краю оврага тень человеческой фигуры. — Мина была обманкой!

— Вот гады! — с досадой выдохнул Вовка.

Я взвел карабин. Наша позиция оказалась не из лучших, но погоня была завершена, и теперь многое будет зависеть от нашей сноровки. Взяв на прицел тень на краю оврага, я был готов выстрелить, как только фигура появится на фоне неба.

Но их было двое — я услышал короткий хлопок, и мне в лицо полетели алые брызги с Вовкиного плеча. Вторая пуля попала ему в грудь и сразила наповал. Леденящий испуг овладел мной. Мне бы развернуться и всадить гарпун в неприятеля, а я рванул вперед, петляя по оврагу, словно заяц. Две пули мелькнули мимо меня, влажно вонзившись в глину.

Было понятно, что я обречен, что поверху бежать значительно легче, чем путаться в траве и вязнуть в грязи оврага. Но адреналин не позволял мне думать об этом, и я выжимал из организма все, на что был способен. Вновь за спиной хлопнуло, но и в этот раз пуля скользнула стороной. Мои нервы не выдержали. Не видя цели, я развернулся и дернул спусковой крючок карабина. Гарпун со звоном покинул ствол и ударил в грудь одного из противников.

— А-а-а! — протяжно выкрикнул он, соскальзывая на дно оврага.

Дрожащими руками я рванул с боевого каркаса второй гарпун и запихнул его в ствол. В общем-то, мне не оставили выбора — только драться. Грязный, перепуганный, я вылез из оврага, опасаясь в любой момент получить пулю из-за ближайшего дерева. Ветер кидал мне пыль в глаза, но, к моему облегчению, поляна была пуста. Дрожа от возбуждения, я шагнул к лесу, и тут же из ближайших кустов раздался характерный хлопок. Пуля чиркнула по листве и ударила меня в грудь, забрызгав красным вымазанную в грязи рубашку.

— Черт! — выкрикнул я, но решил не падать. Ни к чему театральные эффекты, когда ясно, что битва проиграна. — Это не честно!

— Что именно? — выглянула из-за кустов Леська, поигрывая ружьем.

— На самом деле должны побеждать охотники, а не пираты!

— Кто же виноват, что вы оба такие копухи? — пожала плечами Леська. — Меня раньше возьмут в охотники, чем кого-то из вас.

— Девок в охотники не берут, — буркнул я.

— Тебе-то почем знать?

— Не должны брать.

— Должны, не должны. Гадалка. Эй, Вадик! — она присела над краем обрыва, подавая руку своему напарнику, пораженному моим гарпуном. — Ты тоже хорош! От такого копухи гарпун получить!

— Да он драпал, как заяц! — Вадик был из нас самым старшим и проигрывал неохотно. — Кто мог подумать, что он пальнет с разворота?

— В бою некогда думать, — наставительным тоном заметила Леська. — Высовываться надо меньше, тогда не придется изображать дохлятину.

— Помогите кто-нибудь вылезти! — долетел снизу призыв Вовки.

Я подал ему руку, и он вскарабкался к нам, похожий на вылезшего из болота утопленника.

— Идемте на речку! — предложила Леська. — Все равно вам надо отмыться. И еще я знаю одну важную тайну.

— Как подманить охотников? — язвительно спросил Вадик.

— А если так, то что? — С хитрым прищуром она сунула руку в карман штанов.

— Попытка двадцать четвертая, — отмахнулся Вадик.

Две недели назад мы уже пытались подманить охотников, выйдя в море на надувном плотике. Леськина идея состояла в том, что, кроме охотников, вызволять нас будет некому, но вышло не так, как она задумала. Нашли нас муниципалы из Светлогорска, а мама взгрела меня так, что надолго отбила желание даже играть в охотников, не то что приманивать их.

— Никакая не двадцать четвертая, — надула губы Леська. — Вы даже не представляете, что я на этот раз выменяла у Молчуньи!

— Новый надувной плотик? — поддел ее Вовка.

— Вы оба дураки! Молчунья живет на острове!

— И что? — Вадик повесил ружье на шею и направился к речке.

— А то, что я выменяла у нее икринку!

Вадик замер. Вовка тоже остановился как вкопанный, а у меня ледяная волна пробежала по коже.

— Врешь! — Вадик неуверенно обернулся.

— А вот это ты видел? — Леська выхватила кулак из кармана и разжала ладонь.

Колышущийся зеленоватый шарик в ее руке наполнился солнечным светом, и мы рты раскрыли от неожиданности и удивления.

— Ни фига себе, — первым пришел в себя Вадик. — Откуда она у Молчуньи?

— Прибой вынес.

— Значит, дохлая, — облегченно выдохнул Вовка.

Меня тоже немного отпустило.

— Почему? — нахмурилась Леська.

— Сколько она в море пролежала и не вылупилась?

— А может, не пролежала? — Леська взяла икринку пальцами и поднесла к лицу. — На прошлой неделе во время шторма что взорвалось?

Той ночью я проснулся и закричал, не помня себя от страха. И мама тоже кричала, а занавески метались от ветра, врывавшегося через разбитые стекла. На следующее утро мы увидели в небе тяжелый гравилет охотников. Он направлялся на север, за горизонт.

— Мина взорвалась, — предположил я.

— Ромка хоть и копуха, но умный, — Леська одарила меня многообещающей улыбкой. — Что, кроме мины, могло взорваться?

— Ну, допустим, мина, — нахмурился Вадик. — Что с того? Думаешь, она при взрыве мечет икру?

Кажется, его задела Леськина похвала в мой адрес.

— Вот именно! — Она вновь зажала шарик в руке. — Иначе зачем им взрываться? Скорее всего это у них такой акт размножения. Бац! И тонна шариков в море. Так что эта икринка не дохлая, а наоборот, очень свежая. Мы можем положить ее в воду и посмотреть, что будет.

— Хочешь вырастить настоящую мину? — напряженно спросил Вовка.

— А что? — задумчиво сказал Вадик. — Мы ничего не теряем. Если икринка дохлая, то похохочем над Леськой. Кстати, на что ты ее выменяла?

Вместо ответа Леська показала ему язык. Вадик проигнорировал это и продолжил:

— А если икринка живая, то вырастет мина. И за ней обязательно прилетят охотники. Мы их сами и вызовем, тогда они наверняка дадут нам направление в свое училище.

— А может, и медаль, — вставил я.

— Из репейника, — фыркнул Вовка. — А вдруг мина вырастет и жахнет? Вы об этом подумали?

— Раньше времени не взорвется, — успокоила его Леська. — Мы же расскажем взрослым, как только она вылупится.

— Тогда никаких охотников мы не увидим, — заметил я. — Пока мина маленькая, взрослые могут убить ее баграми или лопатами. Без всяких охотников. Или вмешаются муниципалы, как в прошлый раз. Приедут и расстреляют ее из ружей.

Леська не нашла, что на это ответить. Зато Вадик легко разрешил наш спор.

— Охотники все равно прилетят, — уверенно заявил он. — Даже если мину убьют без них. Они должны будут узнать, откуда она взялась и нет ли в речке других икринок.

— Не нравится мне эта затея, — признался Вовка.

— Никто тебе ее не навязывает. — Вадик, как всегда, перевернул все так, будто идея с икринкой принадлежала ему, да и сама икринка тоже. — Можешь катиться.

— И покачусь. — Вовка закинул карабин на плечо и двинулся через поляну.

Я представил, как ему влетит за вымазанную одежду.

— Зря ты его прогнал, — сказал я.

— Тебя тоже никто не держит, — фыркнул Вадик.

— Перестань! — вспылила Леська. — Икринка, между прочим, моя. Хватит уже корчить из себя командира! Надоел.

— Может, мне тоже уйти? — он прищурился и оглядел Леську с головы до ног.

— Ну и вали!

— А ты не боишься, что я заранее расскажу про мину?

— Валяй. — Леська по-мальчишечьи сунула руки в карманы и направилась в сторону речки.

— Нашла нового жениха? — кинул ей вслед Вадик.

— Не твоего ума дело, — не оборачиваясь, сказала она. — Пойдем, Ром, пусть этот предатель что хочет, то и делает. Подманим охотников, он будет первым локти кусать.

-- Жених и невеста! -- крикнул нам Вадики поплелся за Вовкой. -- В кусты жениться пошли?

Мне хахотелось догнать его и врезать как следует, чтобы Леську не обижал. Я даже дернулся было, но Леська сама удержала меня за руку.

-- Зачем тебе этот дурак? -- Спросила она. -- Пусть думает, что хочет. Это они в грязи, а мы помоемся, и вернемся чистыми.

Мы направились к реке. Ветер тянул запах тины, а за деревьями виднелась прозрачная зелень воды.

— Мы не там вышли, — вздохнула Леська. — Коряга, с которой можно прыгать, вон там.

Я нарочно шел позади, чтобы глядеть на нее. Впервые судьба подарила мне возможность остаться с ней наедине, без Вовки, а главное без Вадика. Мне от нее ничего не было нужно, просто хотелось любоваться каждым ее движением. Даже в широких мальчишечьих штанах и в маскировочной куртке она выглядела грациозно и ладно.

“До чего же девчонки отличаются от пацанов!” — подумал я, ощущая, как разгоняется сердце.

Она была крупнее меня, но это не мешало мне в мечтах и снах обращаться с ней нежно. Возникло желание порадовать ее хоть чем-то.

— Можешь попрыгать у меня с коленок, — предложил я.

— Ты меня не удержишь, — беззаботно отмахнулась она и стянула лохматую военную куртку.

Навязываться было неловко. Прежде чем освободиться от рубашки, я ослабил ремни и уложил в траву боевой каркас, сделанный из негодного дедушкиного рюкзака. На него полетели рубашка и футболка, а Леська майку, как раньше бывало, снимать не стала. Я знал почему. За прошедший год у нее здорово изменилась фигура, и Леська стеснялась этого.

— Может, тогда пойдем на станцию? — предложил я. — Икринку выпускать лучше там.

— Наверное, — закинув ружейный ремень на плечо, она закатала брюки выше колен и вошла в воду. — Речка сегодня теплая.

Поначалу я хотел избавиться и от брюк, но незапланированное уединение с Леськой зло надо мной подшутило — останься я в плавках, она бы сразу поняла, какие мысли бродят у меня в голове. Это было физиологически сильно заметно. Я покраснел и принялся закатывать штанины. Управившись с этим, я закинул на плечо карабин, шагнул с берега и побрел вниз по течению, догоняя Леську.

За поворотом реки показалась станция. Ее ржавый остов торчал против течения, напоминая раненое стальное чудовище, издохшее на переправе. Хребет моста топорщился шипами кронштейнов, на которых кое-где еще сохранились древние газосветные фонари. Решетчатый блок шлюзовых держателей напоминал ребра, а опорные сваи лапами упирались в дно и берега реки. Давным-давно, в самом начале Десятилетней эпидемии, станция работала, давая тепло и свет множеству прибрежных городков. Но сократившееся население Земли уже не требовало прежнего количества энергии, и многие станции позакрывали. Теперь стальные опоры, мосты и сваи выполняли только одну функцию — декораций для наших игр.

Возбужденные ветром волны нагнетали воздух в порожние баки, заставляя их хрипеть и охать подобно живым существам. Пахло тиной, мокрой ржавчиной и застарелым безлюдьем. Я вздрогнул от близкого всплеска и чуть не пальнул из карабина на звук, но это прыгнула в воду одна из жирных лягушек, во множестве обитавших на станции.

— Давай взглянем на Светлогорск, — предложила Леська, ухватившись за поручень вросшего в дно трапа.

Мы давно придумали такой ритуал. Когда с крыши станции видны небоскребы, любое начинание этого дня ждет удача. Если Светлогорска не видно, то лучше задуманное не начинать. Мне идея не очень понравилась, поскольку при таком ветре воздух должен быть замутнен пылью и водяным паром. А мне хотелось подманить охотников. Почему-то я был уверен, что в другой раз такого шанса уже не будет.

— Может, не надо? — предложил я, карабкаясь по ступеням вслед за Леськой.

— Хочешь обмануть судьбу?

Грохот наших шагов по железному трапу смешивался с завыванием ветра и хрипом воздуха в баках. Мы вылезли через люк на крышу, и я сразу разглядел вдали пять тонких ярко-белых нитей, поднимающихся на трехкилометровую высоту. У них на верхушках виднелись более темные кубышки антигравитационных приводов Шерстюка, из-за чего небоскребы напоминали гигантские облетевшие одуванчики. А на севере штормило море, в которое метров на триста вдавалась желтая от взбаламученной глины река.

— Зря ты боялся, — улыбнулась Леська, усаживаясь на ржавый железный лист. — Город виден, значит, будет так, как мы захотим.

На самом деле видимость была не очень хорошей. Приземный слой воздуха замутил ветер, поэтому небоскребы различались только в верхней трети. Но я решил об этом не говорить. Все равно решение принимать Леське, ведь икринка ее.

— Я вас обманула, — она достала из кармана драгоценный шарик и положила у ног. — Это не икринка, а гелевый от лодочного мотора.

— Зачем? — Меня расстроил не столько обман, сколько невозможность нашей затеи.

— Хотела узнать, кто не побоится со мной пойти. Это была проверка, понятно?

— И что? — Я не мог понять, к чему она клонит.

— А то, что я действительно кое-что выменяла у Молчуньи. Ее отец не всегда ловил рыбу с катера. Знаешь, кем он был после войны?

— Охотником?! — осенило меня.

— Вот именно. Молчунья научила меня, как наверняка попасть в их училище. Она знает.

— И на что ты выменяла такую тайну?

— Пообещала ей стянуть этот клапан из отцовского эллинга. Она пытается смастерить мотор.

— Влетит же тебе!

— Влетит. Зато я знаю, почему у охотников темно-синяя форма. Она символизирует океан перед штормом.

— А пиратов они ловят или нет?

— Этого я не узнала. Садись. — Леська положила ладонь на теплое железо возле себя. — У охотников есть определенные правила. Зная их, легче поступить в учебку.

— Куда?

— Так называется их училище.



Часть первая. Глава 1 "LESYA IN THE SKY WITH DIAMONDS"

Я свернул с бетонки и остановил джип у самого края обрыва, поскольку в тесных туфлях мне меньше всего хотелось идти пешком. Позади, размазанная маревом расстояния, возвышалась ажурная громада Симферополя, а впереди сверкало море — оттуда дул бриз, наполняя воздух запахом соли и пересохших водорослей. Над короткой травой висел звон цикад.

— Неужели тут можно спуститься? — спросила сидящая на правом сиденье Леся.

На ней были обтягивающие шорты и короткая маечка, а ветер мягко трепал мягкие каштановые волосы.

— Наверняка, — я заглушил двигатель и выбрался из машины. — Следы машин редко ведут в никуда, значит, здесь должна быть тропинка.

Над капотом трепетало марево раскаленного воздуха, за которым солнце вычерчивало по воде сверкающую дорожку. Море неодолимо манило в прохладную глубину. Казалось, оно пахло именно глубиной, полутьмой и прохладой, оно рождало воспоминания о глубине и вынуждало мечтать только о ней. Но тут Леся соскочила в траву рядом со мной, и волшебство моря отступило на второй план.

— Идем? — посмотрела она на меня.

— Идем.

Я скинул кремовую рубашку с нашивками курсанта и забросил ее на заднее сиденье, как дети забрасывают ранец в первый же день каникул.

— Здорово вас тут гоняют, — усмехнулась Леся, оглядев мое окрепшее тело.

Хорошо, что она не приехала на полгода раньше, когда нас заставляли стричься наголо. Но теперь моя прическа ничем не напоминала бритые головы салаг, так что за внешний вид можно было не беспокоиться. Мне захотелось поиграть мышцами, и я принялся рыться в багажном отсеке, медленно доставая рюкзак и проверяя, все ли я в него уложил.

— Ну что ты опять копаешся? — поторопила Леся.

Я закинул лямки рюкзака на голые плечи, подал Леське руку, и мы начали спускаться с обрыва. Узкая тропинка пологим зигзагом сбегала по отвесному склону. На середине пути послышался голос прибоя — мерный, словно дыхание, шелест волн.

— Наверняка и миллион лет назад здесь все было так же, — негромко сказала Леся, балансируя руками для равновесия. — Я чувствую себя Евой, честное слово. Словно до нас с тобой не было никаких людей.

Я не ответил. Подошвы курсантских туфель скользили в пыли, поэтому иногда приходилось садиться на корточки и хвататься за торчащие по краю тропинки стебли. Мне было не до красот.

— Давай я рюкзак понесу, — предложила Леся, легко перебирая ногами. — Мне в кроссовках удобнее.

— Вот еще, — буркнул я, ощутив себя ужасно неловко от того, что Леська могла посчитать меня неуклюжим.

Минут через десять мы спустились на усыпанную крупной галькой полосу пляжа. По камням, в ложе из нанесенной глины, петляла хрустальная струйка родника, бьющего из-под склона. Но сам источник скрывали густые заросли тростника, его тонкие листья, опасные, словно бритва, шуршали от непрекращающегося ветра.

— Давай остановимся прямо здесь, — разуваясь, предложила Леся. — Все равно кругом ни единой души.

Я молча опустил рюкзак и сел на горячие камни, покрытые искрящейся пудрой соли. Снять туфли оказалось истинным наслаждением, я отбросил их и размял ступни, разгоряченные трудным спуском. Блеск моря резал глаза.

— С ума можно сойти, как тут красиво... — Леся закинула руки за голову и выгнулась навстречу солнцу. — Остаться бы здесь на недельку, вдали от цивилизации.

— Или на две, — согласился я. — Жаль, что у меня увольнение всего трое суток. Нельзя же не явиться на торжественный выпуск.

— Жаль, — согласилась Леся, стягивая с себя майку. — Давай окунемся, потом разберем рюкзак.

Не дожидаясь ответа, она скинула шорты, оставшись в едва прикрывающем тело купальнике. У меня замерло сердце. Мне захотелось подойти к ней и, не говоря ни слова, провести ладонью по ложбинке спины, по бедрам, по волосам, пронизанным солнечным светом. Леська показалась мне волнующе изменившейся — спортивность фигуры, раньше для меня не заметная, подчеркивала ее красоту. Не холодное совершенство, какое мы проходили на уроках искусства, а удивительную манящую силу, отстраняющую разум от управления телом. Одурманенный, я готов был встать и сделать все по велению незнакомого чувства, кроме того, во мне крепла уверенность, что Леся не станет противиться. Мне пришлось пинками разбудить парализованную волю, заставить ее вцепиться в мышцы и не дать мне подняться с места.

— Да, остудиться не помешает, — сглотнул я слюну и неловко стянул с себя брюки.

Под ними были стандартные купальные шорты, серебристые и гладкие, как рыбья чешуя. Они не могли полностью скрыть внешних признаков крепнувшего желания. Я, не разгибаясь, привстал, оттолкнулся и щучкой прыгнул в шипящую прибрежную пену. Такой прыжок был далек от совершенства, зато моментально смыл нахлынувший жар возбуждения. Открыв глаза, я проплыл под водой, наслаждаясь переливчатой игрой света на дне, затем вынырнул и повертел головой, отчего с волос слетели сверкающие бусинки брызг. На губах остался вкус моря. Сердце продолжало колотиться, как выброшенная на берег рыбешка, но задержка дыхания сделала свое дело — в голове прояснилось.

— Вода холодная! — сообщила Леся, зайдя по колено.

— Это кажется, — рассмеялся я. — Не стой, окунайся сразу.

— Подожди, дай привыкнуть.

— Да прыгай же! — Я широкими гребками направился к берегу, снова начиная воспринимать Леську как друга.

— Только не брызгайся! — предупредила она, видимо, уловив мое намерение, и тут же присела, погрузившись по шею. — Фух! До чего же тут замечательно!

Она зачерпнула воду ладонями и подбросила вверх, любуясь искристыми каплями.

— Теперь я понимаю выражение “небо в алмазах”, — улыбнулась она.

Я перевернулся на спину и раскинул руки звездой, чуть покачиваясь на волнах. Леська, казалось, не обратила на этот трюк никакого внимания. Это меня задело.

— И долго ты так можешь лежать на воде? — Леся все же решила оценить мои усилия.

— Пока не замерзну, — ответил я, довольный ее реакцией.

— И что? — съязвила она. — Будешь ставить рекорды или все-таки искупаемся?

— Ты без издевок не можешь, — улыбнулся я. — Ладно, поплыли. Там возле мыса, если верить карте, есть песчаная отмель.

Леся оттолкнулась и брассом направилась вдоль берега. Мне без труда удалось ее догнать.

— Далеко? — поинтересовалась она, по-лягушачьи толкая воду ногами.

— Отсюда метров двести.

— Можно было пройти по берегу.

— По морю приятнее. — Я продолжал плыть на спине, лениво подгребая ладонями.

— Охотник, — фыркнула Леся. — А в воду прыгаешь, как кривая коряга.

— Это я маскируюсь, — смутился я, вспомнив состояние, загнавшее меня в море.

На какое-то время те же ощущения вновь овладели мной, так что пришлось перевернуться и тоже плыть брассом. Эта неконтролируемая физиология начинала действовать мне на нервы.

— Почему около мыса столько чаек? — спросила Леся.

Мне показалось, что она видит меня насквозь и специально задает вопросы о море, чтобы отвлечь. Но я не знал, как реагировать на такую заботу.

— На отмели рыбу лучше видно и легче ловить, — охотно пояснил я. — А тот плоский камень на карте назван Рыбачьим.

Леся перевернулась на спину, щурясь от солнца, но ей приходилось работать ногами, чтобы не погружаться. По сравнению с ней я парил в водной стихии.

Скоро мы доплыли до отмели.

— Здесь можно стоять, — сказал я и нащупал ногами дно.

Над песчаной косой летали чайки. Они не обращали на людей никакого внимания, занимаясь бесконечной охотой, из которой почти целиком состояла их жизнь. Их выкрики были для меня неотъемлемой частью моря.

— Какой мягкий песок... — Леся остановилась, часто дыша от приложенных во время заплыва усилий. — Прямо как бархат.

Вода доходила ей до шеи, почти не скрывая едва прикрытую купальником грудь с затвердевшими от прохлады сосками. Я снова отвел взгляд. Мысли спутались окончательно, и я промолчал, хотя мог, конечно, ответить что-нибудь подобающее.

— Почему ты все время отмалчиваешься? — сощурилась Леся. — Мы два года с тобой не виделись, а ты ведешь себя, как чужой.

— Устал. — Мне не хотелось отвечать честно. — Знаешь, какие у нас тренировки?

— Ты же говорил, они кончились неделю назад. Может, я зря приехала? — Леся пожала плечами и отвернулась к нависающему над морем обрыву.

— Нет, ты что, — я подошел к ней и робко взял за руку, как раньше.

Только вышло совсем не как раньше. Рука у нее была теплой и ласковой, от ладони струилось нечто похожее на ветерок, только ясно было, что никакого ветра под водой не бывает. Я понял, что мог бы так простоять тысячу лет и ни разу не шевельнуться.

— Честно? — она оглянулась через плечо.

Я испугался, что она могла угадать мои мысли, и поспешно ответил, глядя в ее глаза:

— Да, для меня твой приезд очень важен.

— Ладно, — она повернулась ко мне, вновь вызвав волну учащенного пульса. — Давай попрыгаем?

— Как? — до меня не сразу дошло.

— С коленок. Ты стал ужасным занудой в своей учебке!

Я вспомнил, как мы прыгали, когда сбегали с уроков на речку.

— Давай, — мне понравилась эта идея.

Леська взяла меня за руки, я присел, и она влезла мне на колени.

— Готова? — спросил я, приседая.

–Да!

Мои ноги распрямились, как рычаг катапульты, подбросив Леську в облаке сверкающих брызг.

“Lesya in the Sky with Diamonds”, — переиначил я бессмертную строчку “Битлз”.

Моя подруга кувыркнулась в голубых небесах и, распрямившись, пробила поверхность моря. Ее тень грациозно скользнула вдоль дна, а вода в месте удара зашипела, словно откупоренная бутылка газировки. Леся вынырнула и помотала головой, разбрасывая бисер брызг.

— Как хорошо! — воскликнула она. — Совсем не так, как в реке!

— Сравнила! — рассмеялся я.

Она шутливо брызнула мне в лицо, я ответил, и между нами завязался настоящий морской бой, только вместо орудийной пальбы звучали наш хохот и визг. Наконец мы устали и выбрались на рыбачий камень, блаженно распластавшись на его гладкой поверхности.

— У нас море совсем другое, — произнесла Леся, не поднимая век.

— Конечно. В нем не искупаешься.

— Не только. Оно вообще другое. У нас оно суровое, а здесь доброе. Правда?

— Наверное, — я не очень понял, о чем она ведет речь. — Расскажи, как там дома?

— Только месяц назад снег сошел.

Трудно было представить, что где-то может быть снег.

— А моя мама?

— За два года я говорила с ней всего раза два. Да и то не лично, а по вифону. Если в общих чертах, то она очень недовольна твоим поступлением в учебку охотников. Она думает, что я в этом виновата.

— Узнаю свою маму, — вздохнул я.

— Она отговаривала меня ехать сюда, не хотела, чтобы я тебя поддержала.

— Хорошо, что ты решила по-своему, — я действительно был рад ее приезду.

— Мы ведь друзья. — Леська открыла глаза и тут же сощурилась от яркого солнца. — Хотя я тоже не в восторге от твоего решения.

— Почему? — от удивления я слегка приподнялся на локте.

— Я не буду поступать в учебку охотников, — ответила Леся. — Никогда.

— Ну и дела. — Я сел на камень и отряхнул со спины приставшие песчинки. — Что случилось?

— Ничего. Просто я поняла, что в романтике подводной охоты меня манило прежде всего море, а не опасность. Я подала заявление в океанический институт.

— Рыбок изучать? — насупился я. — Не ожидал от тебя такого.

И вдруг на меня накатила волна не обиды, а совершенно другого чувства — я осознал, что решение Леси может навсегда нас разлучить. Навсегда. Это слово больно толкнуло в сердце, и у меня нос зачесался от неожиданно подступивших слез. Кажется, она не поняла, отчего я умолк.

— Обиделся? — Леся подняла на меня взгляд.

— Нет, — вздохнул я. — Но как-то грустно все.

— Может, и не грустно, — она отвела взгляд и устремила его в сверкающую морскую даль. — Все зависит от одного очень важного обстоятельства. Я приехала, чтобы выяснить это.

От странного предчувствия у меня захватило дух. И следующая фраза Леси прозвучала как во сне, как в самой смелой из юношеских фантазий.

— Скажи честно, я тебе нравлюсь? — Спросила она. — Как девушка.

У меня ком застрял в горле, и мне пришлось с усилием его протолкнуть, чтобы ответить.

— Да. — Собственный голос мне показался чужим. — Очень.

— Тогда обними меня.

Я и думать не мог, что мою мечту мне поднесут вот так, на блюдечке с голубой каемочкой. Бери — не хочу. Но я хотел. Я просто сгорал от желания.

Когда моя ладонь коснулась ее плеча, по жилам пробежала волна пламени — ни в одной из моих фантазий не было ничего подобного. Я обнял подругу и ощутил дрожь в ее теле, обнял крепче, и она прижалась ко мне в ответ.

— Поцелуй меня, — горячо шепнула она мне в ухо.

Я прижал Лесю к себе и принялся целовать, сначала робко, но понемногу все больше входил во вкус, так что скоро мы слились в бесконечном головокружительном поцелуе. Это было похоже на вознесение в небеса и на падение в бездну одновременно — я перестал ощущать пространство вокруг, перестал слышать звуки, кроме биения двух разгоряченных сердец. Я пил этот поток ощущений, я захлебывался в нем, он тянул меня дальше, но я не знал, можно ли сделать следующий шаг. За меня его сделала Леся, двумя движениями освободившись от купальника, а третьим стянув с меня шорты. Она не столько отдалась мне, сколько сама овладела мной, будто я принадлежал ей по древнему матриархальному праву.

Когда все кончилось, я еще долго не мог вернуться в привычный мир ощущений — у меня свистело в ушах, глаза ничего не видели, но в то же время вся Вселенная легко умещалась у меня внутри, и я мог с легкостью разглядеть, что творится в любом из ее уголков. Я видел, как мы с Лесей лежим на камне в объятиях друг у друга, а вокруг ни души на десятки километров вокруг. Вне пространства время скользило наискось, и я понял, что в первую минуту после близости человек становится богом. Только первую минуту, потом все проходит. Я распахнул глаза.

— Я и не думал, что может быть так хорошо, — вырвалось у меня.

— Ты можешь отказаться от распределения, — негромко ответила Леся. — После учебки охотников тебя без конкурса возьмут в океанический. Нам всегда может быть так хорошо. Каждую ночь после работы.

Если честно, то я ожидал чего-то подобного и все равно не сразу нашелся с ответом.

— Это будет предательством, — буркнул я.

— В отношении кого? — Леся села передо мной так, что на фоне солнца был виден только ее силуэт.

Но мои пальцы и ладони помнили ощущение от ее гибкого сильного тела, дрожащего от наслаждения.

— В отношении мечты. Нашей мечты.

— Ты дурак, — фыркнула она и соскользнула с камня на песчаную полосу пляжа. — Упертый дурак.

Я не стал смотреть, как она надевает купальник. Мне стало стыдно, но я уже точно знал, что не отступлю.

— Никогда не видела такого упрямца. Ты сам себе придумал мечту и уперся в нее, как баран! Не видишь, что все изменилось, не чувствуешь...

Она хотела что-то добавить, но махнула рукой и пошла туда, где мы оставили вещи.

— Отвези меня на вокзал! — зло крикнула Леська, натягивая майку.

Я влез в шорты и поплелся к ней.

— Мы ведь хотели подикарствовать тут дня два, — попробовал воспротивиться я.

— Ты думаешь, я смогу пробыть рядом с тобой еще хоть час? Предательство, говоришь? Вот по отношению ко мне ты действительно предатель. Отвези меня на вокзал! Можешь ты сделать хоть эту малость?

Глава 2 "НЕДОБРОЕ УТРО"

На плацу у наших ног трепетали пятнышки теплого света. В тридцати километрах на юге взгляд различал ажурные громады севастопольских небоскребов, так прозрачен был утренний воздух. Небо расчерчивали стрижи, хватая витающий тополиный пух.

— Вольно! — скомандовал командир отделения.

Его зычный голос вырвал меня из мира воспоминаний, сразу приблизив к реальности. Я закинул руки за спину и отставил левую ногу. Остальные девять человек в шеренге тоже расслабились. В тени деревьев еще витали остатки прохлады, воздух был легким и влажным, но на солнце уже начинало приятно припекать.

Командира мы звали Ушан. Не за уши, а за фамилию.

— Ремни к осмотру! — коротко рявкнул он, спугнув с ветвей отдыхающих воробьев и окончательно вытолкнув меня из полудремы.

Эта команда была для нас новой, поскольку сегодня после подъема нам впервые выдали настоящие кожаные ремни с бляхами. Форму тоже сменили с кремовой курсантской на темно-синюю, положенную охотникам по уставу. Не знаю, как других, а меня распирало от гордости, хотя брюки не были подогнаны по фигуре и висели мешком.

Я снял ремень, обмотав им ладонь, чтобы командир мог беспрепятственно осмотреть сверкающую бляху с чеканной Розой Ветров. Я натирал ее до блеска минут пятнадцать, прежде чем бронза пришла в надлежащий, зеркальный вид. Другие старались не меньше, но, несмотря на это, Витяй получил замечание за недостаточное усердие. Меня и Паса Ушан отчитал за неопрятность прически.



— Шею подбрить, — строго выговорил командир, — виски подстричь. Кантик на затылке подровнять.

— Есть! — коротко ответил я.

Такого ответа требовал устав, хотя поначалу я совершенно не понимал, что именно необходимо есть в данном случае. Только позже, на уроке истории морского дела, нам объяснили, что этот ответ трансформировался из английского “Yes!”, вполне логичного при ответе начальнику.

— Десять минут на устранение замечаний! — приказал Ушан. — Р-р-ра-зой-дись! Строиться через пятнадцать минут.

Мы рванули в кубрик.

— Витяй, отбей мне кантик! — на бегу попросил я.

— Мне бляху чистить. — Грохот ботинок по трапу сделал его ответ едва различимым.

Но я понял. Мог бы и сам догадаться.

— Толик!

— Я в гальюн.

— Пас, хоть ты помоги! — Мне удалось схватить за рукав бледного, щуплого парня. — Тебе ведь тоже велели шею подбрить?

Вообще-то его звали Сергеем, но сокращенная фамилия Постригань быстро преобразилась в удобную кличку.

— Ну? — он остановился и глянул на меня, по привычке не ожидая ничего хорошего.

— Я тебе подбрею, ты мне.

— И все?

— Да, — старательно улыбнулся я.

— Ладно, идем. Бритва есть?

— Есть, есть, — мне удалось окончательно его успокоить.

— Только я за качество не ручаюсь, — честно предупредил он.

— Плевать! Вперед, а то времени мало.

Я вынул из рундука безопасную бритву, Пас взял свою, и мы уединились в умывальнике, сверкающем зеркалами и белоснежной композитовой плиткой. Со своей частью работы я справился в несколько быстрых движений, удалив с шеи Паса лишние волосы. Теперь мне предстояло подставить свой затылок, но Пас словно нарочно оттягивал время — аккуратно стряхнул и промыл свою бритву, так же аккуратно уложил ее в футляр и спрятал в карман.

— Слушай, чистюля, побыстрее нельзя? — не выдержал я.

— Мылить? — спросил Пас.

— Некогда, — отмахнулся я.

Он положил мне ладонь на темя, и я склонился над раковиной. Сухое лезвие неприятно царапнуло кожу.

— Ты не боишься распределения? — осторожно спросил Пас, подбривая мне шею.

— Ну ты даешь! — меня удивила такая постановка вопроса. — Если дрейфишь, зачем вообще поступал в учебку охотников?

— Мне говорили, что здесь все по-другому, — признался Пас.

— На базе будет легче. Вот увидишь. — Мне хотелось успокоить его, потому что бритва в дрожащих руках заставляла меня нервничать.

— Откуда ты знаешь?

Это был серьезный вопрос, поскольку из всех людей, с кем нам приходилось общаться, на базах служили только командиры взводов. Они приезжали на два года, вели курс, а после распределения убывали обратно. Но вытянуть из них достоверную информацию о быте охотников казалось немыслимым.

— Слухи, — честно ответил я.

— Понятно. — Пас вздохнул и принялся ровнять мне кантик. — Знаешь, чего я больше всего боюсь?

— Ну?

— Попасть на базу одному. Представляешь? Все новое, непонятное, ты ничего не знаешь, а вокруг все чужие.

— Так не бывает, — ответил я. — Есть закон, по которому на одну базу распределяют не меньше двух курсантов из одного отделения.

— Точно?

— Точно, — подтвердил я. — Толик разведал, когда дежурил по штабу.

Бритва скользнула по шее еще несколькими скребущими движениями, после чего Пас отошел на шаг и придирчиво оглядел дело рук своих.

— Кривовато, — признался он.

Да ладно, — меня утомила неудобная поза. — Главное, чтобы Ушан не цеплялся.

— Очень криво, — вздохнул Пас.

Это меня насторожило. Я попробовал оглядеть затылок в зеркало, но подробностей видно не было.

— Сейчас, подожди, — дрогнувшими губами попросил меня Пас и скрылся за дверью.

Я попробовал ощупать кантик, но ничего ужасного не обнаружил. Через минуту Пас вернулся и протянул мне компактное бритвенное зеркальце. Через него я без труда разглядел отражение собственного затылка в большом зеркале.

— Фу, напугал, — улыбнулся я. — Ну, слева чуть подровняй, и будет нормально.

— Ты не сердишься? — повеселел Пас.

— С чего бы? Равняй поскорее.

Конечно, руки у него были кривые, нечего сказать — другой справился бы со столь простой задачей и быстрее и лучше. Но у меня не было альтернативы. Пас высунул язык от усердия и поскреб бритвой левую часть моего затылка. Кожу начало пощипывать от раздражения.

— Что-то не очень хорошо получается, — вздохнул он.

Я взял с полочки зеркальце и осмотрел работу — теперь левая часть кантика оказалась выше правой.

— Не расстраивайся. — Я постарался сдержать растущее бешенство. — Еще справа сними. Только чуть-чуть.

Так он ровнял меня минут пять, при этом линия волос на моем затылке стремительно поднималась, пока не достигла критической отметки.

— Стой! — я вырвал бритву из его руки. — Чтоб тебя!

Мой затылок был похож на синий подбородок лежачего больного, которого бреют раз в три дня. Кантик проходил по уровню верхней кромки ушей.

— Извини, — Пас опустил глаза.

— Катись отсюда! — В отчаянии я был готов наброситься на него с кулаками.

Он вырвал из моей руки зеркальце и скрылся за дверью. Я обреченно ощупал колкую щетину на затылке, и жизнь показалась мне прожитой зря. Это же надо! Ведь сегодня торжественный выпуск и отъезд на базу, а вид у меня такой, что рыбы засмеют. Мне пришлось потереть нос, чтобы не пустить слезу.

— Строиться на завтрак! — взревел на плацу Ушан.

Я сунул бритву в карман новых брюк и выбрался из жилого корпуса в прозрачный утренний воздух.

— Раз, два, три, — считал командир, отбивая такт левой ногой.

На счет “десять” всему отделению надлежало стоять по ранжиру, то есть по росту. Я занял привычное место и тут же услышал хихиканье за спиной.

— Десять!

Мы замерли, вытянувшись по стойке “смирно”. Я почти физически ощущал, как шесть пар глаз буравят мой до неприличия обнаженный затылок. Наконец Влад не выдержал и фыркнул. От стыда и злобы кровь ударила мне в голову.

— Отставить смех! — рявнул Ушан. — Нале-во! На камбуз шагом марш!

Мы тронулись. Командир остался на месте, по обыкновению пропуская колонну вперед, а я, стиснув зубы, ждал, когда он заметит изменения в моей прическе.

— Стой! Раз, два, — наконец остановил нас Ушан. В его голосе слышалось плохо скрытое удивление. — Савельев!

— Я! — вырвался из моей глотки уставной ответ.

— Тебе что было приказано?

— Подровнять кантик! — отрапортовал я.

— А ты что сделал? У тебя голова теперь на небритую жопу похожа!

Отделение грохнуло смехом.

Честно говоря, в тот момент я бы очень обрадовался, если бы провалился сквозь землю.

— Ладно, — Ушан насмешливо сощурился мне в лицо. — После завтрака разберемся. Отставить смешки! Отделение! Шагом марш!

Колонна тронулась с места. Я шагал, еле сдерживая слезы стыда и отчаяния.

По уставу в день торжественного выпуска завтрак и обед должны содержать праздничные элементы — шоколад, конфеты, фрукты и сладкие булочки. Но главным праздничным блюдом, которое обсмаковала вся учебка, была, конечно, моя полувыбритая голова. Мне кусок не лез в горло, но встать и выйти с камбуза я не мог. Ушан делал вид, что не замечает всеобщего воодушевления, хотя его эпитет, охарактеризовавший мою прическу перед строем, моментально сделался крылатой фразой и с хохотом передавался из уст в уста.

Ребята, которые за два года стали казаться мне друзьями, превратились в толпу, живущую по своим, не вполне человеческим законам. Я заметил, что многие смеялись не от веселья, а от страха выпасть за пределы общей эмоции, ведь любой сочувствующий моментально оказался бы на моем месте. Но были и те, кто получал удовольствие от чужой беды. Кто-то из них, как бы невзначай, заехал мне половником по затылку.

Захотелось вскочить, схватить обидчика за грудки и шарахнуть лицом о стол, так, чтобы тарелки полетели на пол. Я знал, что накопившейся во мне ярости хватит на расправу с десятком самых горячих голов, а остальные не сунутся, опасаясь быть отчисленными. Но в то же время мне было ясно, что такая победа обернется для меня поражением. Хотя бы потому, что первым отчислят меня самого.

Я решил не обращать внимания на провокации и поднес ко рту стакан с молоком. В тот же миг кто-то, уже не стесняясь, толкнул меня в спину. Содержимое стакана выплеснулось на новенькую темно-синюю форму. Все на камбузе дружно покатились от хохота.

Моя реакция на такой поворот событий для меня самого оказалась несколько неожиданной — дотянувшись до салфетки, я промокнул рубашку и рассмеялся в ответ. Прошла секунда, и мой хохот уже звучал в полной тишине — остальные умолкли. Я заметил, как испугался Ушан, встретившись со мной взглядом. От этого мне стало еще смешнее.

Больше всего я веселился от того, что понял, каким дураком был вчера, не согласившись с Леськиным предложением. Мне достаточно было отказаться от распределения и вернуться домой, тогда Пас не изувечил бы мою прическу, не было бы этих насмешек и не возникла бы ситуация, в которой мне придется кого-то убить. А так я твердо решил это сделать, поскольку ребята, забавляясь, перешли границу того, что я мог им простить.

Я промокнул салфеткой заслезившиеся от смеха глаза, вынул из бачка с кашей увесистый половник и встал, глядя в лица бывших друзей. Некоторые опускали глаза, но большинство не сводило взгляда с половника, прекрасно отдавая себе отчет, что в моих руках он может стать смертельным оружием.

И тут новый приступ хохота согнул меня пополам, я бросил половник обратно в бачок, сел на место и закрыл содрогающееся лицо ладонями.

— Закончить прием пищи! — наперебой закричали командиры отделений. — Встать, выходи строиться!

Ушан цепко оглядел меня и приказал:

— Савельев, сразу после завтрака прибыть к командиру взвода.

— Есть! — ответил я, не в силах справиться со спазмами смеха.

Остальные покидали камбуз в полном молчании.

Я был уверен, что меня отчислят, хотя не мог представить формулировку, по которой это можно сделать. За подъем из-за стола без команды полагалось максимум два наряда по кубрику, а за намерение, не перешедшее в действие, в учебке никого не наказывали.

— Стой! Раз, два, — скомандовал Ушан, когда мы вернулись на плац. — Полчаса личного времени. Всем готовиться к торжественной церемонии. Р-р-ра-зой-дись! Савельев, к командиру взвода!

— Есть. — Мне не удалось ответить сдержанно, но Ушану было без разницы.

Он утратил ко мне интерес.

Ребята бросились к дверям кубрика, а я направился в противоположную сторону. На краю плаца, неуверенно сбившись в кучу, ждали построения салаги, приехавшие вчера. Бритые, в мешковатой кремовой форме, они походили скорее на выводок мокрых котят, чем на будущих охотников. Меня они разглядывали со смесью почтения и страха. В общем-то, их можно было понять. Я вспомнил, как два года назад, по пути сюда, мои одногодки из уст в уста передавали рассказы о зверствах старших курсантов и командиров. Из-за отсутствия достоверной информации приходилось верить всему услышанному, так что у нас вид был точно такой же. Униженно-испуганный.

Проходя мимо салаг, я расслышал глухой шепоток за спиной.

— Видали, как он башку выбрил? — сдавленно просипел один.

— Это у них основные так помечаются, — тоном знатока ответил другой. — Самое зверье.

— Тише вы! — одернул их третий. — Знаете, какой у них слух вырабатывается за два года?

Голоса сделались еще тише, и я перестал их различать.

На первом этаже командного корпуса мне без труда удалось отыскать кабинет командира третьего взвода. Я позвонил.

— Старший курсант Савельев? — хрюкнула изношенная мембрана динамика. — Заходи.

Дверь сдвинулась в сторону, и я шагнул за порог. Тут же замер, вытянулся по струнке и рявкнул, тщательно скрывая всякие признаки интеллекта:

— Старший курсант Савельев по вашему приказанию прибыл!

Дверь с шипением встала на место. В кабинете воцарилось молчание, заполненное шорохом листвы за открытым окном и писком стрижей, рассекающих небо. Вдоль стен располагались стеллажи с сувенирами и трофеями — кораллы, морские звезды, сушеные рыбы фантастических форм. Другую стену украшали не очень профессиональные рисунки, в которых бушевала настоящая страсть. На одном вздымались пенные волны, на другом шла схватка охотника с торпедой, а на третьей, в темной морской глубине, притаилась донная пусковая платформа. Этот рисунок впечатлил меня больше других. Художнику с большой достоверностью удалось изобразить хищное ожидание этой твари — в переплетениях жгутовых ферм чудилось натяжение жил готового к прыжку зверя. Платформа была изображена настолько вольно, что определить ее класс я бы не взялся. Это не “Эльза”, поскольку у той шестнадцать запорных мембран, а у этой лишь восемь. Похожа на легкую “Марину”, но у нее их четыре, так что тоже не то. “Катрин” и “Регина” держатся за грунт совершенно иначе. Чушь, короче. Просто платформа. Вольная интерпретация на тему. Технические подробности художнику были не очень важны, он стремился передать именно ощущение опасности, исходящее от спрятанного в глубине чудовища.

Прямо передо мной находился стол, переделанный из командирского боевого пульта. Отсветы монитора на столе говорили о том, что электроника, по крайней мере частично, сохранила свои рабочие функции, несмотря на слепые гнезда разъемов, ведущие в никуда.

За столом в тяжелом гидравлическом кресле сидел командир.

— Вольно, — сказал он, оторвав наконец взгляд от экрана.

Он положил ладони на подлокотники и впился в меня взглядом.

Из-за множества бородавок на лице и лысом черепе его звали Жабом. В принципе, это и лицом было трудно назвать — натуральная лягушачья морда, высунувшаяся из темно-синего воротника. Даже ресницы и брови у него отсутствовали. Хорошо хоть кожа не зеленая.

Я отставил ногу и закинул руки за спину.

— Мне доложили об инциденте на камбузе. — Голос у командира был дребезжащим и чуть клокочущим. — Почему ты поднялся из-за стола без команды?

— Меня кто-то толкнул, когда я пил молоко. Хотел выяснить, кто это сделал.

Жаб задумчиво почесал лысую кожу на черепе. Видно было, что на затылке она собирается в три внушительные складки. Эта рыхлая лысина пугала в его облике больше всего, заставляя всех без исключения курсантов испытывать по отношению к командиру почтение, смешанное с изрядной долей страха. Как выглядели командиры других взводов, мне видеть не приходилось, а трое ротных были обычными сухопутными крысами, похожими на школьных учителей.

— И что было бы, если бы ты узнал своего обидчика? — В его голосе невозможно было уловить эмоции.

— Не знаю, — ответил я.

— Понятно. — Он прищурился и вдруг рявкнул: — Кру-гом!

Я выполнил команду четко, как на плацу. Звонко щелкнули каблуки. Теперь передо мной была дверь. То ли нервы у меня окончательно сдали, то ли с губ Жаба действительно сорвался смешок.

— Кругом, — гораздо тише произнес он.

Я развернулся на сто восемьдесят градусов.

— Не повезло тебе, охотник, — змеиным шепотом протянул Жаб. — Прозвища вроде Небритой Жопы прилипают надолго, по себе знаю.

Мне с трудом удалось сдержать улыбку — его голова, на мой взгляд, имела больше общего с задницей, чем мой полувыбритый затылок. И в то же время ощущение создавалось такое, будто опасность грозит именно моей заднице.

Легкий бриз, проникая в кабинет, трепал уголки рисунков. Командир задумчиво пробежал глазами по монитору и снова поднял взгляд на меня.

— Здесь список распределений всего взвода, — сухо сообщил он.

Мне этого знать точно не полагалось. Мало того, многие из тех, кто недавно смеялся надо мной на камбузе, сплясали бы голыми на столе за возможность заглянуть в этот файл.

— Хочешь посмотреть?

На самом деле мне хотелось ущипнуть себя за бедро, но я сдержался.

— Так точно, — ответил я, стараясь ни в чем не отклониться от уставных отношений с начальством.

В принципе предложение командира почти наверняка означало мое отчисление, поскольку с такой информацией в голове мне вряд ли будет позволено перемолвиться с бывшими товарищами хотя бы десятком слов.

— Можешь взглянуть.

Я не очень уверенно обогнул стол и осторожно бросил взгляд на экран компьютера. Внутри у меня все трепетало, словно мне предложили заглянуть в файл с описанием моей судьбы, включая точную дату смерти. Взгляд выхватил лишь самое важное: Роман Савельев, уровень допуска первый, база “D-26”, Тихий океан. Со мной должны были ехать Влад, двое ребят из его прихвостней и четверо из другого отделения. Их я почти не знал.

— Доволен? — чуть насмешливо спросил Жаб.

— Никак нет, — набравшись смелости, ответил я.

— Не сложились отношения с ребятами? — Тонкие губы взводного дрогнули в подобии улыбки.

— С этими не сложились.

— Ну, после твоей утренней стрижки вряд ли что-то улучшится. — Жаб повернулся в кресле. — Если кто-то из недругов попадет с тобой на одну базу, ты до самого увольнения останешься посмешищем. Или до самой смерти. Как повезет.

Об этом я был способен догадаться и сам.

— Вы хотите меня отчислить. — Я решил произнести эту фразу без вопросительной интонации. — Пытаетесь выставить это благом для меня. Не надо.

Я умолк, стиснув кулаки, иначе все эмоции выплеснулись бы из меня наружу.

Жаб придвинулся ближе ко мне. Он наклонился так, что мое лицо от его лягушачьей морды отделяло не больше тридцати сантиметров.

— Я командир и сам способен решить, что надо делать, а что нет, — он понизил голос до угрожающе вкрадчивого шепота. — Но сейчас, охотник, я хочу тебе самому дать возможность принять важное решение. Причем не только за себя, но и за другого человека, который о нашем разговоре понятия не имеет.

Я еще не понял, о чем пойдет речь, но холодок страха уже пробежал по моей спине. Бриз дунул в окно сильнее. Запахло морем.

— Ты можешь выбрать один из двух путей. — Голос Жаба клокотал почти в самое мое ухо. — Либо отправиться согласно штатному расписанию на базу “D-26”, либо через двадцать минут погрузиться на транспорт, идущий в Атлантику, на базу “С-34”. Там не так горячо, как у берегов Японии, и медаль, скажу прямо, заработать будет непросто. Точнее, почти невозможно, если не случится стихийное бедствие. Но с кличкой Небритая Жопа ты ее не заработаешь и на “D-26”. До конца службы просидишь помощником кока на камбузе.

Он был прав. Я долго не раздумывал:

— Я поеду в Атлантику.

Жаб довольно сощурился и занял в кресле прежнее положение — откинулся на спинку и расслабил плечи. Гидроамортизаторы зашипели, мягко принимая на себя его вес. Мерцание монитора отсвечивало на его голых надбровных дугах.

Пух от тополя влетел в окно и медленно закружился по кабинету. В детстве мы верили, что, кто поймает такую пушинку, на следующий день получит письмо. Но мне это не грозило. Не от кого.

— Теперь осталось выяснить, чью еще судьбу ты сейчас решил, — командир потер ладони и положил пальцы на клавиатуру. — Есть предложения?

— В смысле? — не понял я.

— База “С-34” не входит в список распределения, — пояснил Жаб. — Туда никого не собирались отправлять. Но я сам оттуда, поэтому имею право привезти с собой пополнение.

Мне стало ясно, в чем заключалась проблема.

— Вы не можете взять меня одного? — спросил я.

— Да, есть такая буква в Уставе. Понимаешь, база “С-34” не из лучших. Скучно там, а молодые охотники стремятся совершать подвиги. С тобой все ясно, ты свой выбор сделал, а вот загнать ни в чем не повинного курсанта в океанскую глухомань мне представляется не совсем этичным.

— Сергей Постригань был бы рад попасть в спокойное место! — сразу произнес я.

— Ты думаешь?

— Так точно!

— Расслабься, — насмешливо фыркнул Жаб.

— Да, я уверен, — мне пришлось чуть понизить голос.

— Почему?

— Он сам сказал, когда подбривал мне шею.

Я спохватился, что сболтнул лишнего, но слово не воробей, вылетит — не поймаешь.

— Вот как? — кожа на лбу Жаба сморщилась от удивления. — Тоже мне, Постригань! Не то что постричь, кантик подровнять не может... Похоже, ты решил с ним поквитаться?

— Нет, — ответил я, с трудом поборов въевшийся рефлекс говорить с начальством исключительно уставными фразами. В данной ситуации человеческий ответ показался мне намного уместнее. — Он просто рохля. Да еще и чистюля в придачу. Ему будет трудно на боевой базе.

Витающая по комнате тополиная пушинка зацепилась за край рисунка с ракетной платформой.

— Ладно, — взводный на секунду задумался. — На жаждущего мести ты действительно не очень похож. — Он нажал кнопку селектора и пророкотал в микрофон: — Дежурный!

— Я! — донеслось из динамика.

— Немедленно доставьте мне в кабинет вещи старшего курсанта Савельева из первого отделения и прикажите явиться с вещами старшему курсанту Постриганю.

Я не знал, как себя вести. То ли вернуться к двери и принять стойку “вольно”, то ли остаться рядом с командирским креслом. Второй вариант казался мне теперь неуместным, а первый подразумевал передвижение в кабинете начальника без команды.

— Разрешите вернуться на место? — помучившись, спросил я.

— Да, если хочешь, — безразлично ответил Жаб и снова нажал кнопку селектора. — Дежурный!

— Я!

— Через десять минут мою машину к воротам.

— Есть!

Сердце у меня забилось так, что жилки запульсировали на шее. Буря чувств нарастала во мне — смешанных, противоречивых. Я понял, что вот-вот навсегда уеду отсюда. Это походило на отпущение грехов, ведь все, что здесь случилось со мной, все мои ошибки, неточности, неловкие ситуации, покинут меня за дверью этого кабинета. Но в то же время неизвестность, ожидающая за тем же порогом, все сильнее начинала меня пугать. Наверное, Пас попросту был более чутким, он ощутил то же самое раньше.

Жаб потер лоб ладонью, взглянул на меня и снова вдавил кнопку селектора. С удивлением я понял, что он тоже нервничает перед отъездом.

— Дежурный! — произнес он в микрофон.

— Я! — По интонации курсанта явственно слышалось, что именно он думает о столь частых вызовах.

— Свяжитесь со старшиной взвода. Пусть он доставит мне новую уставную рубашку размера “четыре-шесть”. Немедленно!

— Есть!

Уже через пару минут старшина принес рубашку в кабинет. На его лице читалось вполне объяснимое удивление.

— Доставлено по вашему приказанию, — доложил он, положив сверток на край стола.

— Спасибо, свободны, — коротко кивнул Жаб.

Старшина развернулся кругом и покинул кабинет.

Я переоделся, в принесенную рубашку, ощущая себя змеей, меняющей кожу. Казалось, грязное молочное пятно вобрало в себя все неприятности, случившиеся со мной за два года. Включая и горечь расставания с Лесей. В кармане грязной рубашки осталась фотография, на которой мы с ребятами сгрудились в парке, — я, Леська, Вовка Лукич, Милка и Рита с Вадиком. Я хотел вытащить снимок, но не решался проявлять телячью нежность при командире.

— В утилизатор, — рявкнул Жаб, заметив мое замешательство.

“В утилизатор так в утилизатор”, — подумал я.

Сердце на миг защемило, но тут же отпустило — я окончательно осознал, что с прошлым меня не связывает более ничего. Скомкав рубашку вместе со снимком, я швырнул ее в контейнер возле стены. В одну реку нельзя войти дважды. Захотелось наголо выбрить всю голову.

— Разрешите пройти в уборную! — мне показалось уместным вновь перейти на язык уставных фраз.

Слезы подступали к глазам.

— Ступай. Бритва есть?

— Так точно! — я хлопнул себя по карману.

— Тогда вперед, охотник!

Глава 3 "ЗА ЧЕРТУ ГОРИЗОНТА"

Когда я смывал остатки мыла со своей гладко выбритой головы, кто-то с шорохом протиснулся в приоткрытую дверь туалета. Отфыркавшись, я разглядел рядом Паса.

— Извини, — он неуверенно пожал плечами и потер переносицу. — Жаб меня вызвал и сообщил, что забирает нас с тобой на свою базу в качестве пополнения.

— Знаю. — Я закрыл кран.

— Он сказал, что база очень спокойная.

Мне было трудно понять, какие эмоции вызвало у него это известие.

— Это правда, — ответил я.

— Почему ты попросил именно меня? — Пас остановил на мне изучающий взгляд.

— Ты что, откажешься отправиться в спокойное место без Влада?

— Нет. Спасибо. — Он снова опустил взгляд. — Но я был уверен, что ты возненавидишь меня после того, что случилось.

— Сделанного не вернешь, — миролюбиво отмахнулся я. — Это мелочи по сравнению с глубиной океана.

— Да, — ответил Пас, поднимая взгляд.

В его глазах я заметил огонек решимости.

— Хочешь, я тоже побрею голову? — внезапно предложил он.

— Зачем? — удивился я.

— Тогда над тобой никто не будет смеяться. Как будто в учебке был карантин, и весь выпуск заставили выбриться наголо.

— Как хочешь, — я не знал, что еще можно на это ответить.

— Тогда подожди в коридоре, ладно? — Он вынул из кармана футляр с бритвой.

Я пожал плечами и вышел.

Неподалеку, за пультом дежурного, сидел на телефоне младший курсант. Судя по двум желтым нашивкам на рукаве, до выпуска ему оставался еще год. Он украдкой бросил на меня взгляд, в котором не было и тени насмешки, и я отвернулся, сделав вид, будто разглядываю плакаты со схемой кровообращения в жаберных полостях сверхглубинных скафандров. Неуверенность в моей душе сменилась жаждой перемен и восторгом ожидающей впереди стихии.

“Барракуда меня дери! — подумалось под нарастающие удары сердца. — Скоро я буду стоять на палубе посреди океана!”

В коридор вышел Пас. Уши на его выбритой голове забавно оттопыривались, но у меня это вызвало не насмешку, а чувство почти братской солидарности лысого к лысому. Я не удержался и хлопнул его по плечу.

— Вперед, охотник!

— Вперед! — Пас расплылся в улыбке. — Мы теперь с тобой два лысых хрена.

— Точно! — подхватил я. — Может, создадим братство хреноголовых?

— Давай, — согласился Пас. — Только ты председателем.

Мы двинулись по коридору в кабинет Жаба. Дойдя до двери, я нажал кнопку звонка.

— Где вас носит так долго? — пророкотал в ответ динамик.

Дверь с шипением сдвинулась, и мы увидели командира, собирающего в сверкающий кейс личные вещи со стола. Он показался мне более устрашающим, чем обычно. И хотя росту в нем было меньше, чем во мне, зато он был грузным и широкоплечим — я бы не рискнул сразиться с ним в рукопашную.

— Готовы? — он окинул нас оценивающим взглядом.

— Так точно! — отрапортовал я, заметив у стены два походных рюкзака с нашими фамилиями.

Мне показалось, что перед отъездом Жаб волнуется не меньше меня. Он захлопнул кейс, и щелчок замков повис в воздухе, как красная ракета сигнала к атаке.

— Вперед, охотники! — рявкнул Жаб хрипловатым клокочущим голосом и покинул кабинет в несколько широких шагов.

Мы подхватили рюкзаки и бросились по коридору следом за ним. Раньше наш взводный передвигался по училищу чинно, с достоинством, а сейчас бежал, не оглядываясь, словно, как и мы, старался поскорее отделаться от двух прожитых в учебке лет. Мы вырвались наружу, в теплый ветер, наполненный шелестом тополей. Тени стрижей метались под ногами, расчерчивая плац быстрыми, словно торпеды, следами.

Я разглядел машину, поджидавшую нас у ворот. Боги морские, что это была за машина! Настоящая бронированная амфибия океанского класса “KS-8”. Штурмовой вариант. Направляясь к ней, я впервые ощутил себя не курсантом, а настоящим охотником. Это было исполнением мечты, ее воплощением в самом прямом смысле слова.

Возле входа, ожидая построения, глазели на броневик наши сокурсники. Я скосил глаза, читая в их взглядах плохо скрытую зависть. Лишь кто-то из прихвостней Влада выкрикнул нам вслед:

— Куда драпаете, сыкуны?

Влад тут же отвесил ему подзатыльник.

— Они уходят за горизонт, идиот...

Это было последнее, что я услышал в учебке. Мы шагнули за ворота, словно в другой мир. Да так оно и было, на самом деле. Взревел силовой агрегат амфибии, выпуская из выхлопных труб тугие струи белоснежного пара. Подвеска напряглась, чуть приподняв машину над дорожным покрытием, сухо зашипели тормозные колодки, отпуская огромные колеса из литой рифленой резины.

— В отсек для десанта! — скомандовал Жаб.

Сам он направился к кабине водителя, где располагалось командирское кресло.

На учениях нам приходилось взаимодействовать лишь со старичками морского класса “S-3”, “Симочками”, как мы их называли. А эта амфибия в сравнении с ними выглядела как кашалот рядом с катраном — броневой утес в тумане выхлопного пара. Я сбросил рюкзак на землю, нащупал руками шершавую скобу лестницы и влез в распахнутый боковой люк. Пас подал мне рюкзаки и неуклюже забрался следом. Люк с завыванием встал на место. Внутри пахло горячим металлом, амортизаторной жидкостью и застоявшимся воздухом — так может пахнуть только боевая машина. Свет исходил из зарешеченного плафона на потолке, сверху свисали брезентовые петли — за них удобно держаться во время качки. В нише на стене был устроен чемодан автономного медицинского модуля.

— Готовы? — прохрипел динамик внутренней связи голосом Жаба.

Мы уселись на длинную скамью вдоль борта и поставили ноги на рюкзаки.

— Так точно! — рявкнул я, по умолчанию взяв на себя обязанности старшего группы и, по совместительству, председателя братства хреноголовых..

Мотор взревел громче, и машина тронулась с места.

У меня замерло сердце. Я зажмурился, не в силах справиться с нахлынувшими чувствами. Броневик медленно двигался по дорожке училищного городка, иногда притормаживал, иногда разгонялся, раскачивая нас на скамье.

У меня над ухом лязгнул металл. Это Пас додумался открыть герметичные шторы стрелковой амбразуры. Порыв свежего ветра ворвался в отсек, я открыл глаза и развернулся, прильнув к бронированной щели. За ней уплывали назад тополя, волейбольная площадка и буфет, в котором мы, вечно голодные, отъедались печеньем и сметаной. Рокочущий двигатель вспугнул воробьиную стаю, и через минуту мы набрали крейсерскую скорость, покидая оазис училищного городка. За бортом потянулась бесконечная крымская степь, и вскоре нам надоело пялиться в амбразуру. Броневик мягко покачивало, как на волнах.

— По-моему, имеет смысл подремать. — Я поставил ноги на рюкзак и уперся в переборку голым затылком. — А то барракуда его знает, что будет дальше.

До умопомрачения приятно было сидеть с закрытыми глазами и представлять, будто не едешь по земле, а летишь по небу или плывешь по волнам. Иногда вдоль дороги попадались длинные ряды тополей, от которых солнечный свет на опущенных веках мелькал алыми сполохами, как на тренировках по ночной стрельбе.

Так мы ехали до самого вечера. Порой мне надоедало сидеть с закрытыми глазами, и я устремлял взор в амбразуру, при этом набегающий поток воздуха врывался в нее, непривычно щекоча кожу на голове. Местность вокруг почти не менялась, однако становилась все более дикой. С трудом верилось, что сто лет назад здесь жили люди. Я попытался представить себе население Земли в шесть миллиардов человек, но в сравнении с оставшимся после войны миллиардом цифра казалась нереальной. Наверное, люди на улицах друг другу на ноги наступали.

Амфибия свернула с шоссе и запылила по давно неезженому проселку.

— Как ты думаешь, куда мы едем? — открыв глаза, спросил Пас.

— Мне почем знать? — Я неохотно пожал плечами. — Может, на точку, с которой будем грузиться, может, в обычный порт. В Одессу, к примеру.

— На прибрежной точке наверняка будут “старики” — в его голосе послышалось напряжение.

— Боишься?

— Боюсь, — признался Пас. — Говорят, они бьют молодых по поводу и без повода.

— Здесь не будут. Мы чужаки, какое им до нас дело?

— А там, на базе?

— Там нужно держаться вместе, — пожал плечами я.

— Это не поможет. Их больше. — Пас вздохнул.

— Главное — не унижаться. Пусть лучше бьют.

— Для кого лучше?

Мне было сложно на это ответить, и я промолчал. Разговор сошел на нет, и мы с Пасом задремали под мерное взревывание мотора. Брезентовая петля покачивалась над моей головой, иногда задевая макушку. От неутихающей жары и пыльного воздуха нестерпимо хотелось пить.

Вскоре за бортом показались тонкие мачты антенн, какие обычно торчат на прибрежных точках слежения. Водитель свернул с проселка и погнал амфибию прямиком к базе, через целинную степь.

— Приехали, — глухо произнес Пас.

— Держаться вместе! — напомнил я, чувствуя, как от волнения у меня в груди чаще забилось сердце. — И не показывать страха, если что.

— Плохо, что мы лысые, как коленки, — вздохнул Пас.

— Прорвемся! — без особой уверенности пообещал я.

База была окружена редкими бетонными столбиками с натянутой между ними ржавой колючей проволокой. От кого понадобилось огораживать территорию посреди безлюдной степи, я не понял, поэтому логично было предположить, что точка слежения переоборудована из старинного военно-морского объекта. Их всегда обносили легкими укреплениями, скорее следуя букве устава, чем требованиям необходимости. Возле сторожки из белого камня в ограждении виднелись выкрашенные серой краской ворота. Амфибия остановилась перед ними, и воздух вздрогнул от мощного трехголосого воя — водитель, видимо, по приказу Жаба, включил боевую сирену, использующую давление выхлопного пара.

Едва она стихла, из сторожки лениво выбрался охотник. Его темно-синяя рубашка была выправлена вопреки уставным нормам, а вместо штурмовых ботинок на нем оказались обычные пляжные шлепанцы, неуместно яркие в кажущемся запустении базы. Но самым броским в его внешности была безупречно гладкая лысина.

— “Старик”, — шепотом произнес Пас.

— Не дрейфь! — я тихонько толкнул его локтем. — По крайней мере, он тоже лысый.

— Вот за это нам и достанется! — хмуро предрек мой товарищ. — Может, это у них основные так помечаются.

Я с трудом сдержал неуместный смешок, вспомнив салаг на плацу учебки.

Ворота с грохотом уползли в сторону, и амфибия въехала на базу, обдав “старика” клубами пара. Двигатель заглох, наступила удивительная тишина, ощутимая лишь в таких вот диких местах. Она не была абсолютной, но все-таки это была именно тишина, наполненная утихающим к вечеру звоном цикад, едва слышным шипением воздуха в уснувших амортизаторах и мерным щелканьем остывающего мотора.

Люк нашего отсека открылся. Жаб загрохотал ботинками, спускаясь из командирской кабины.

— Эй, охотники! — послышался его голос. — На службе не спать!

Я высунул голову из отсека. Стоящий у колеса Жаб показался мне не таким, каким я привык видеть его в учебке — там он выглядел хоть и страшным, но скучным, а здесь лучился весельем, силой и готовностью к самым неожиданным ситуациям. Передо мной был боец, а не преподаватель — рубашка выправлена, одна рука в кармане, другая вертит блестящий брелок на цепочке. Из-под рубашки торчат ножны глубинного кинжала.

Я вдохнул пряный воздух и спустился по лестнице на плотный войлок степной травы. За мной выбрался Пас. Возле колес пахло перегретой броней и горячей резиной.

— Смир-на! — негромко скомандовал Жаб, и мы с Пасом вытянулись по струнке, образовав шеренгу из двух человек. — Вольно.

“Старик”, открывший ворота, осмотрел нас, задержавшись взглядом на заправленных по уставу рубашках, и ленивым шагом скрылся в сторожке. Жаб коротко глянул на наручный хронометр.

— У вас есть час личного времени. С местными в конфликты не вступать. Если что, сразу ко мне. Я буду в штабе. Это вон там. — Он показал на большой холм, заросший травой, оттуда торчали трубы вентиляции, выкрашенные в защитный цвет. — Доступно?

— Так точно! — ответил я.

Жаб развернулся и направился к штабу. Когда он шагал по сухой траве, из-под его ног во все стороны прыгали кузнечики с ярко-красными крыльями.

— Пить охота, — сказал я.

Пас тоже облизнул губы, но никто из нас не пожелал заходить в сторожку, где сидит “старик”, чтобы спросить у него про воду.

— Смотри, похоже, там колодец, — мой товарищ показал на металлическое корыто возле ограждения, рядом с которым виднелся решетчатый кожух водяного насоса.

— Точно! — Я обрадовался не столько возможности напиться, сколько тому, что не придется встречаться со “стариком”.

По пути к колодцу меня здорово развеселило, как затравленно и робко озирается Пас. Зачем такого взяли в охотники — непонятно. Издали, со стороны моря, доносилось еле слышное стрекотание небольшого мотора. Я невольно прислушался и различил за холмом ближайшего подземного строения два мужских голоса. Один звучал возмущенно, владелец другого спокойно оправдывался, только я не мог разобрать слов. Во втором голосе хорошо различался клокочущий присвист, свойственный Жабу.

“За что-то уже получил”, — без всяких эмоций подумал я, нажимая кнопку насоса.

Мотор загудел, заглушив прочие звуки. Когда мы с Пасом утолили жажду и вдоволь набрызгались, я остановил насос и тут же услышал из-за холма отчетливое слово “щенки”, произнесенное возмущенным голосом. Жаб продолжал оправдываться. Пас делал вид, что не слышит, но я понял, что разговор о нас. Вообще-то не очень приятно, когда о тебе отзываются подобным образом, но мной овладела не столько обида, сколько банальное любопытство.

“Не включай насос, — попросил я жестами Языка Охотников, которыми говорят в глубине. — Надо узнать, о чем они треплются”.

“Не вздумай! — показал Пас и схватил меня за рукав. — Поймают!”

Я одернул руку и изобразил средним пальцем жест, которого не найти в таблице пальцевых знаков. Это был древний знак-иероглиф, передавашийся из поколения в поколение, обозначающий понятие “Иди на...”.

На вид до холма было метров тридцать, но мне пришлось двигаться осторожно, стараясь не шуршать травой, так что на преодоление этого расстояния понадобилось больше минуты. Достигнув подножия насыпи, я сел на корточки и прислушался, хотя можно было особенно не напрягаться — теперь слова звучали отчетливо.

— ...И меня, и базу! — доносился незнакомый голос. — И сам спалишься, как салага! Ты окончательно двинулся на своей Поганке!

— Но я еще ни разу тебя не подставил! — голос Жаба клокотал сильнее обычного. — И долгов за мной больше нет.

— Ну, спасибо!

— Зря ты так трясешься, — несмотря на ощутимое волнение, Жаб не позволял себе даже немного повысить голос. — Ни один эксперт не дознается, откуда концы.

— А твои щенки? Они точно заметят ящики.

— Они так напутаны перспективами дальнейшей службы, что думают пока только о собственных задницах.

— Ладно, — примирительным тоном сказал незнакомец. — Может, ты и прав. Только будь осторожнее и не упирайся рогом, а то так и не доберешься до Индийского океана. О том, чтобы концов не нашли или нашли их в другом месте, я сам позабочусь. Ладно...

Я понял, что подоспел к самому концу разговора, и поспешил ретироваться к колодцу, чтобы меня не застали врасплох.

— Сейчас я подгоню своих на погрузку, — донеслось до меня окончание фразы, — а эти...

Дальше я разобрать не смог.

“Что там?” — жестами спросил Пас.

“Похоже, Жаб замешан в каких-то темных делах, — показал я на пальцах. — Да еще и нас собрался в них втянуть”.

Затем я догадался включить насос и под прикрытием его шума вслух пересказал товарищу подслушанную часть разговора.

— А что они будут грузить, ты понял? — спросил он мне в ухо.

— Нет.

— Жаль. Не хотелось бы с самого начала влипнуть в сомнительную историю.

Мы выключили насос и вернулись к амфибии. Солнце только что село, отчего горизонт полыхал, как заросли тростника после массированного ракетного обстрела. Я уже собрался подняться по лесенке в отсек, но услышал, как из сторожки выходит посыльный. Пас схватил меня за рукав и потянул в тень между колесами.

“Не хочется с ним встречаться”, — показал он на Языке Охотников.

“Думаешь, лучше прятаться, как пескарь в норе? ”

“Давай подождем, пока он зайдет обратно”.

По здравому размышлению я не стал возражать. От волнения мне дико захотелось есть, тем более что обед мы пропустили, а завтрак под насмешки не полез в глотку. Между тем посыльный достал из кармана черный мешочек, расшитый зелеными пятипалыми листьями, вынул из него небольшой прямоугольник бумаги и высыпал на него щепотку зеленого порошка. Затем убрал мешочек и ловким движением ладоней скрутил бумагу в рулон. В его руке я заметил обычный батарейный элемент от торпеды, но, несмотря на сгустившуюся тьму, можно было разглядеть приделанную сбоку кнопку, от которой к контактам элемента тянулась тонкая проволока. Больше всего это походило на самодельный походный примус сверхмалых размеров, но даже наперсток воды вскипятить на нем было бы затруднительно. Охотник щелкнул кнопкой. Тонкая проволочка между контактом и кнопкой моментально разогрелась до малинового свечения, посыльный сунул бумажный цилиндрик в рот и поднес к кончику раскаленную нить. Бумага тут же начала тлеть, а зеленый порошок образовал нечто вроде рыхлого уголька. Охотник зажмурился и втянул в себя дым, затем задержал дыхание. В свете лампы над крыльцом я видел две сизые струйки, сочащиеся из его ноздрей. Это выглядело так неестественно, что я испугался.

Секунды через три посыльный резко выдохнул, выгнав дым из легких. Взгляд его выражал удовольствие. “Курит, — показал Пас. — Скорее всего коноплю”. Я испугался. Еще в школе нам говорили, что вирус, породивший Десятилетнюю эпидемию, в первую очередь убивал курящих. Именно поэтому арабы, индусы и остальные народы, массово курившие табак или другие наркотики, вымерли почти полностью. Для многих людей слова “курение” и “смерть” стали синонимами. “Как он не боится? Вдруг вирус еще где-то остался?”

“Вряд ли. Уже сто лет никто не болел”. Но я не мог справиться со своими эмоциями.

“Если мы отползем к холму, он нас не заметит”, — родилось у меня предложение.

“Давай”, — Пас обрадовался возможности оказаться подальше от “старика”.

Не думая об испачканной форме, мы на карачках заползли за холм и только после этого перешли со знаков на шепот.

— Что будем делать? — спросил я.

— Надо найти Жаба. Иначе нарвемся на кого-то из “стариков” и нам вломят как следует. Штаб в двух холмах отсюда. К тому же жрать сильно хочется, а у взводного должен быть положенный нам сухой паек.

Я не был против. Мы поднялись и почти обогнули первый холм, но резкий окрик из-за спины заставил нас обоих подпрыгнуть на месте:

— Стоять!

У меня чуть сердце не выскочило. Я резко обернулся и разглядел перед собой широкоплечего охотника с погонами без скобок. Взгляд у него был, как у глубоководной рыбы — глаза мутные, выпученные и налитые кровью. Между пальцами он сжимал такую же, как у посыльного, тлеющую самокрутку. У нас с Пасом тоже не было скобок, но выправленная по-стариковски рубашка незнакомца сразу определила нам место на иерархической лестнице.

— Деньги есть? — тихо, но грозно прорычал охотник.

— Есть, — выдохнул я, ощущая, как потоки адреналина разгоняются по моим жилам.

В ушах зашумело от частого пульса.

— Сколько? — уже более мирно спросил охотник.

— А сколько надо?

— Все.

Такой подход меня несколько озадачил, но препираться я не стал и вынул из кармана несколько мятых купюр, оставшихся после вчерашнего посещения курсантского буфета.

— А ты? — обратился охотник к Пасу, забрав у меня деньги.

— Ничего не осталось, — ответил Пас.

— Ладно. — Незнакомец спрятал мои деньги в карман и скрылся за склоном холма.

— Ты что, вчера все деньги потратил? — спросил я у Паса.

— Нет.

— А почему не дал?

— Разве я ему должен?

Вот так номер! Хлюпик Пас сумел утаить свои запасы, а я даже не подумал об этом.

— Жалко, что ли? — мне пришлось махнуть рукой.

Пас не ответил. В наступившей тишине, пронизанной трелями сверчков, было слышно, как завелся мотор нашей амфибии.

— Пошла на погрузку, — предположил я. — Ну и влипли же мы с тобой!

— Надо добраться до штаба, — напомнил Пас.

Голод и нарастающий страх не оставили во мне сил на возражения. Мы обогнули холм и наткнулись на одинокое каменное здание с темными окнами. Над запертой дверью висела табличка с надписью “Аппаратный класс”. На крыльце пахло протухшим “рассолом” и белковым эластидом. Судя по наметенной у порога пыли, дверь не открывали недели две — там даже травинки выросли. Правее двери висел выгоревший на солнце пластмассовый щит с надписью “Доска почета”. На нем красовались три пожухлые фотографии — охотники в торпедном классе, охотники в аппаратном классе и охотники возле борта гравилета.

— Нечасто они здесь тренируются, — презрительно скривился я.

— С трудом представляю идиота, который стал бы по доброй воле тренироваться с жидкостным аппаратом, — фыркнул Пас.

— А на фига тогда быть охотником, если не ходить в глубину?

— Ты серьезно? Лично я предпочту мыть тарелки на камбузе, чем ощущать приросший к телу глубинный катетер.

— Странный ты. — Я взглянул на товарища и пожал плечами.

Он пропустил мое замечание мимо ушей.

За следующим холмом мы нашли штаб, о чем свидетельствовала табличка над бронированной дверью, но воспользоваться кнопкой вызова никто из нас не решился. Зато мне на глаза попался световой указатель с надписью “Камбуз”, и я услышал, как у Паса заурчало в животе.

— Может, командир там? — с надеждой спросил Пас.

— Там и “старики” могут оказаться. А Жаб скорее всего на погрузке.

— Камбуз уже закрыт, — задумчиво произнес Пас. — А хлеборез скорее всего такой же салага, как и мы. Ну кто из “стариков” согласится торчать на камбузе? Мы могли бы выпросить у него что-нибудь пожевать.

Такой довод показался мне резонным.

Глава 4 "РИПЛИ"

Камбуз оказался приземистым бараком с соответствующей надписью над дверью. Фонарь освещал только крыльцо. Пас ткнул в кнопку звонка, и почти сразу изнутри послышался низкий женский голос, помянувший барракуду. Потом донеслось гораздо отчетливей:

— Кого еще принесло, якорь вам в задницу? Со дна морского достанут, чтоб их десять раз в ил закопало!

— Женщина, — повернувшись ко мне, горячо шепнул Пас.

Мне хотелось сказать ему, что он идиот, но я только постучал костяшками пальцев себе по макушке. В этот момент пискнул замок, и дверь с мягким шипением уползла в сторону.

На пороге стояла женщина лет тридцати пяти, крепкая и стройная, словно по два часа в день проводила на спортивной площадке. На ней была синяя майка вместо рубашки и брюки, точно такие же, как у нас. Только большего размера — росту в незнакомке было полных метр девяносто. Ее грудь под майкой казалась отлитой из пластика, как мышцы капитана Максютина на скульптуре, а смоляные волосы были острижены коротко, по-мужски. На ногах у нее были спортивные туфли.

— Чего вас тут носит? — спросила незнакомка хорошо поставленным голосом, оглядывая нас с головы до ног.

Я ощутил себя рядом с ней ребенком возле пирамиды Хеопса. Меня подавлял не только и не столько ее рост, сколько бьющая через край жизненная энергия. Я заметил, что Пас ощупывает взглядом ее фигуру.

— Мы здесь проездом, — произнес он.

— И что? — незнакомка удивленно подняла брови.

— Есть хочется, — нехотя признался Пас.

В глазах женщины мелькнул озорной огонек. Она задержала взгляд на наших заправленных рубашках и шагнула в сторону, жестом пропуская в коридор. Там было сумрачно, почти темно — из четырех зарешеченных светильников горел только один, выхватывая из полутьмы стены, покрытые коричневым композитом, и бетонный пол со следами мясных потеков. Где-то еле слышно бубнило радио, рассказывая о новом транспортном коридоре между Индией и Австралией. В стене зияли боковые проемы без дверей, они уводили в совершенно темные помещения.

— Меня зовут Рипли, — сообщила работница камбуза. — В смысле Рита, но здесь все зовут меня Рипли. За рост. Я уже привыкла, так что можете не стесняться.

Прозвище показалось мне знакомым, но где именно я его слышал — вспомнить не мог. Решил спросить у Паса, когда представится такая возможность. По штатному расписанию наша новая знакомая скорее всего была коком, но применить это слово к женщине казалось диким. Я решил называть ее про себя кухаркой.

— С Огурцом приехали? — спросила она.

— Да, — кивнул я, сообразив, что Огурцом она называет Жаба.

— Прямо из учебки?

— Да.

— Голод, как я понимаю, хронический? — В ее глазах не угасал озорной огонек. — Ладно. Только услуга за услугу. Я вам соображу пожрать, а вы мне порубите говяжьи хвосты на суп и почистите лагун лука.

Я сглотнул. Получилось шумно, так что даже Пас на меня покосился.

— Мы не против, — сказал я.

— Только чур я чищу лук, — перебил Пас.

Это у нас в учебке был такой неписаный закон — кто успел сказать первым, тот и выиграл желаемое. Я безразлично пожал плечами и уточнил:

— Как их рубить?

— Первый раз, что ли? — усмехнулась Рипли. -Ну...

Рядом с ней я ощущал себя несколько ущербным, словно неумение рубить говяжьи хвосты являлось для мужчины чем-то зазорным.

— В этом нет ничего сложного, — заверила хозяйка

камбуза. — Пойдем, — она поднялась с кушетки и направилась в коридор.

Пас остался сидеть на стуле, терпеливо ожидая дальнейших распоряжений.

Рипли добралась до одной из боковых комнат и шагнула в темный проем, шлепнув ладонью по выключателю. Внутри вспыхнул свет. Переступив порог, я увидел деревянный пень, из которого торчал мясницкий топор, а с потолка свисали распиленные трупы коров и свиней. Запах в помещении стоял тяжелый, на бетонном полу виднелись потеки крови.

Я подумал, что люди не становятся вегетарианцами из-за того, что редко видят, как разделывают туши животных.

— Вот лагун с хвостами. — Кухарка выдвинула на середину комнаты огромную алюминиевую кастрюлю литров на сорок. Та была доверху наполнена окровавленными отростками, больше всего похожими на длинные крысиные пальцы, только фаланг на них было значительно больше. У меня мурашки по спине побежали. Рипли достала один такой “палец” из кастрюли, легко выдернула топор из плахи и четырьмя ловкими движениями разрубила хвост на пять одинаковых частей. — Вот так. — Она снова вогнала топор в дерево. — Куски такой длины удобно ложатся в лагун для варки. Обрубки складывай в пустой лагун. Только пальцы не обруби.

Она широким шагом покинула помещение, а я остался, с опаской оглядывая инструмент, которым мне предстояло заработать себе еду. Кстати, сама проблема зарабатывания хлеба насущного встала передо мной впервые — с детских лет еду мне выдавали. Сначала мама, затем раздатчики в учебке. Да и теперь предстоящая задача казалась мне не работой, а забавным приключением — эпизодическим, а поэтому любопытным.

Широкое лезвие топора тускло блестело, истертое многократной заточкой и частой рубкой. Рукоять выглядела удобно. Я взялся за нее двумя руками, но с первого раза выдернуть топор из дерева не удалось, так что пришлось напрячься и потянуть, упершись ногой в пень. Орудие наконец подалось и высвободилось. Я ощутил его чрезмерный, как мне показалось, вес и попробовал рубануть.

Управляться с широким лезвием оказалось труднее, чем ожидалось, — оно постоянно норовило ударить не туда. Пару раз я действительно чуть не рубанул по собственным пальцам, но выработанная за время тренировок реакция не позволила мне покалечиться.

— Вот барракуда! — ругнулся я вслух.

Первый хвост оказался изрублен скорее на холодец, чем на суп — так получилось. Я бросил нашинкованный хрящ на дно пустой кастрюли и взялся за второй. Но на пять частей порубить хвост не вышло и в этот раз. Точнее, по числу их было именно пять, но что касается размера, то он подчинялся некой сложной нелинейной зависимости. Стало ясно, что мне мешает не столько даже топор, сколько предостережение Рипли об отрубленных пальцах.

Музыкальная программа по радио кончилась, и начались новости. В училище это было время перед самым отбоем. Вспомнилось, как только вчера мы сонно рассаживались в кают-компании на двадцатиминутное прослушивание сводки происшедших в мире событий. Все-таки, как ни крути, вырваться из столь жесткого регламента — счастье.

Я вытер пот со лба и решил не придерживать хвост рукой, а наступить на него ногой. Рубануть по грубому штурмовому ботинку с вшитой титановой пластиной было не так страшно, как по пальцам. Уложив хвост на плаху, я придавил его ступней.

Размах, удар — хрясь! Результат меня удовлетворил. Я сделал еще три удара, после каждого рывком смещая подошву ботинка. Хвост оказался порублен почти идеально. Правда, после подобной обработки он выглядел несколько измочаленным — мощный протектор ботинка оказал на него воздействие, сравнимое с ударом отбивочного молотка. Но я решил, что это никак не отразится на качестве супа.

Довольный новым методом рубки, я взялся за работу с удвоенной энергией. По радио сообщили об успешной акции береговой охраны Бразилии по предотвращению незаконного сброса в океан радиоактивных отходов. Об охотниках, как обычно, ни слова, хотя без них такие операции попросту невозможны. Может, это и правильно. Не станешь же хвалить повара за то, что он каждый день варит суп. Вот об аварии на базе, случись такая, сообщат обязательно.

Когда я порубил почти все хвосты, в помещение заглянула Рипли.

— Барракуда! — прошипела она и выхватила топор у меня из рук.

Я испугался, не понимая, чем мог так ее разозлить. Казалось, она готова вогнать широкое лезвие прямо мне между глаз. Лицо кухарки выражало такое бешенство, что у меня проснулись защитные рефлексы — тело помимо воли приняло боевую стойку.

И тут же мне досталась мощная затрещина по уху. Черные точки завертелись перед глазами, и я едва не рухнул на пол.

— Хочешь еще? — зло прошипела Рипли, стиснув кулак на уровне моей груди.

В ее стойке не было ничего необычного — стандартная атакующая позиция с уроков рукопашного боя, но я сразу понял, что ни одного из ее ударов мне отразить не удастся. И дело было не в весовом преимуществе

Рипли, а именно в ее жизненной силе, которая бросилась мне в глаза с первого взгляда.

— Нет, — я отшатнулся и потер ухо. — Ты что?

— Это ты что?! — она коротко мотнула подбородком в сторону кастрюли с расплющенными обрубками.

— С ума сошел — топтать еду говнодавами? Ты хоть раз был голодным, барракуда тебя задери?

— Да постоянно... — вспомнил я учебку.

— Ты, наверное, даже не знаешь, что такое голодать неделю. Урод.

Рипли тяжело дышала, успокаиваясь после адреналинового шторма в крови. Опущенный топор подрагивал в ее руке. Мне стало стыдно. Я и впрямь ощутил себя уродом.

— Извини... — Мне с трудом удалось смириться с унижением.

— Да на кой мне твои извинения? Это же надо додуматься, мясо ногами топтать! Ты знаешь, как убивают коров, чтобы мы могли набивать ими свои желудки? Ты хоть раз видел живую корову, гладил ее по морде? Иисусу Христу до жертвы коровьего племени так же далеко, как этой комнате до дна Марианской впадины!

Висящие на крюках говяжьи туши покачивались страшными иллюстрациями ее слов.

— Я сама не вегетарианка, — закончила Рипли, — но надо хотя бы иметь уважение к тварям, которых мы жрем каждый день!

— Разве хвосты нельзя так сварить? — осторожно спросил я.

— Можно. Но я говорю не об этом, а об уважении. Она вогнала топор в деревянный пень. “Сумасшедшая”, — мелькнуло у меня в голове.

Из коридора донесся скрежет алюминия по бетону — видимо, Пас тащил кастрюлю с очищенным луком. Рипли выглянула за порог и сказала в полумрак:

— В угол поставь, не надрывайся. Здорово же тебя прихватило!

Я не понял, о чем она говорит, пока не вышел в коридор и не увидел Паса. Он шмыгал носом, тер глаза, а его веки и ноздри выглядели так, словно их натерли смесью красного перца с песком.

— Надо было нож водой сбрызнуть! — сочувственно вздохнула кухарка и, без труда подхватив наполненную кастрюлю, унесла ее в глубину темного помещения. — Иди сюда, промоешь лицо.

В комнате вспыхнул свет, и я увидел у стены большую чугунную ванну, до половины заполненную водой и очищенной картошкой. На полу, вокруг внушительной горы очистков, стояли шесть деревянных табуретов. Рипли открыла кран и поманила Паса.

— Давай, промывай. Только промывай, а не три руками.

Пас принялся умываться, все еще шмыгая носом. Было видно, что ему очень плохо. Пару раз в жизни мне тоже приходилось чистить лук, когда я помогал маме на кухне, и слезы из глаз текли, но мне бы и в голову не пришло, что можно довести себя до подобного состояния.

— Ну как? — спросила у него Рипли через пару минут.

— Нормально, — страдальческим голосом сообщил Пас.

— Вот и славно. Пошли, я вам там кое-что приготовила.

Мы выбрались в коридор следом за ней. По радио сообщили о новом транспортно-пассажирском коридоре из Австралии в Индию.

— Что у тебя с ухом? — подозрительно покосился на меня Пас, все еще шмыгая носом.

— Расчесал, — ляпнул я первое, что пришло в голову.

Идущая впереди кухарка никак не отреагировала на мою ложь, хотя явно все слышала. Мне даже представилась усмешечка на ее губах.

Из полутемного коридора мы свернули сначала в кухню, а затем в раздаточную, за которой находился небольшой, но очень уютный зал. Это ничем не напоминало камбуз учебки — здесь столы были квадратными, а не прямоугольными, каждый был накрыт скатертью, и возле каждого стояло по четыре стула, а не по восемь.

— Это что, “глубинка”? — шепотом спросил меня Пас.

— Кажется, да, — ответил я, хотя сам ни разу не видел камбуз для погружающегося состава.

Мне показалось странным, что на такой тихой, можно сказать, захолустной базе есть люди, уходящие в глубину. Словно в подтверждение моих сомнений вспомнился запах протухшего “рассола” возле аппаратного класса. Но если есть камбуз для глубинников, то должны быть и сами глубинники. А о глубинном пайке среди курсантов ходила масса легенд. Поговаривали, что в него входят не только шоколад, творог и сметана, но еще икра и красное вино.

— Вон за тот столик садитесь, — Рипли показала на места у окна, а сама направилась к раздаточному окошку.

Мы сели.

— Интересно, она охотник или наемный персонал? — еле слышно спросил я.

— Хрен ее знает, — Пас коротко пожал плечами.

Через минуту Рипли вернулась с подносом, на котором стоял наш ужин. Она принялась расставлять тарелки, а мы с Пасом рты раскрыли, разглядев заработанное изобилие. Там были остатки недоеденного за ужином салата из помидоров и огурцов, там были холодные закуски из красной рыбы, а на горячее оказалось настоящее картофельное пюре со шницелем. Я чуть слюной не подавился, глядя на неожиданную роскошь предложенного угощения.

— Это и есть глубинный паек? — сглотнув, спросил Пас.

— Остатки, — ответила Рипли. — Если хотите, могу принести творог с изюмом. Его здесь не очень охотно едят. Остается.

— Хотим! — хором ответили мы. Кухарка усмехнулась и ушла за творогом.

— По-твоему, катетер в спине не стоит такого питания? — поддел я Паса.

Он не ответил, и мы налегли на еду. В первые же секунды мои скулы заболели от перегрузки слюнных желез. Мир вокруг сколлапсировал до ограниченного пространства стола, а сам я превратился в один сплошной, непрерывно функционирующий пищеварительный аппарат. Моему эго было вежливо предложено отступить на второй план и не вмешиваться в физиологию поглощения пищи. Эго не возражало. Оно спокойно и тихо замерло, терпеливо ожидая сладостного состояния, которое непременно наступит вслед за полным и окончательным насыщением. Время также утратило свое значение, оно словно вообще перестало существовать — наличие четвертой координаты пространственно-временного континуума выражалось только в уменьшении количества еды в наших тарелках.

Я вывалился из вселенной со столь странными свойствами лишь после того, как услышал голос Жаба:

— Рипли, привет! Двое моих щенков случайно не у тебя?

— У меня, — ответила кухарка, и я окончательно

материализовался в своем родном мире. — Не слышишь, как у них за ушами трещит?

Жаб вышел из раздаточной и строго глянул на нас с Пасом. Рипли не спускала глаз с командира, сохраняя на губах ироническую усмешку.

— Ну что, задница ракушками в учебке не обросла? — спросила она у взводного.

— Хрена с два там задница чем-нибудь обрастет, — фыркнул Жаб. — Начальство так каждый день трахает, что ракушки от вибрации сами собой осыпаются. А вот твоя задница явно сделалась шире.

— Питаюсь хорошо, — вздохнула кухарка, — а трахать некому. Вот тело жирком и подернулось.

— Впервые слышу о том, что у тебя могут быть сексуальные проблемы.

Они рассмеялись и дружески обнялись. Вообще они вели себя так, словно мы с Пасом все еще оставались в параллельной вселенной.

— Значит, тебя окончательно списали на сушу? — после паузы спросил Жаб.

— У вас, мужиков, свои расклады.

— Кто возглавлял комиссию?

— Рапан, — зло ответила Рипли.

— Хрен старый. Сама как?

— Со спортплощадки не вылезаю, чтобы не скурвиться окончательно. Еще полгода — и как охотнику мне хана.

— Я не об этом.

— А... Забей. Слух полностью восстановился. Ну, джазовым музыкантом я уже, конечно, не буду, но со спины ко мне не подкрадешься. Куда ты сейчас?

— В Атлантику.

— Обратно на острова? Там ты точно ракушками порастешь.

— Не успею, — в глазах взводного появился мстительный огонек.

— Интересно, — кухарка вздернула брови. — С чего бы такая уверенность?

— Есть у меня для нее веские причины. Если морские боги помогут, перебазируюсь в Индийский океан.

— Не можешь забыть Поганку “М-8”?

— А ты?

— Стараюсь.

— А вот я не стараюсь. Не хочу, барракуда бы ее забрала.

— Может; она уже сдохла давно.

Рипли пожала плечами и устроилась за ближайшим столиком. Жаб сел напротив.

— Эти сами по себе не дохнут, — хмуро ответил он. — Их надо только уничтожать.

— Пока Поганка молчит, и хрен бы с ней.

— Вот поэтому баба и должна родить хотя бы одного ребенка, — кивнул Жаб. — Иначе понятие ответственности перед человечеством ей не объяснить.

Рипли нахмурилась и откинулась на спинку стула.

— Ишь, как загнул. Самому-то тебе на человечество насрать. У тебя крышу сорвало, вот и все. Думаешь, я не видела, как ты ночами ползал по карте Индийского океана? Поганка — это твоя идея фикс, ничего больше. Так что давай лучше сменим тему.

— Сама начала, — хмуро ответил Жаб. — Ты знаешь координаты нового Индо-Австралийского коридора?

— На кой они мне?

— А я вот поинтересовался. Дуга проходит через пересечение двадцать седьмой с девяностым.

Рипли промолчала. Я постеснялся взглянуть ей в лицо, но воцарившееся молчание было тягостным.

— У тебя еще осталось пожрать или мои все слупили? — чуть насмешливо спросил Жаб.

— Творог с изюмом будешь? — Интонации в голосе кухарки показались мне напряженными.

— Давай. Это все равно лучше консервов из сухого

пайка.

Рипли скрылась в раздаточной, а через минуту вынесла две большие тарелки с творогом. Одну она придвинула нам с Пасом, другую поставила перед Жабом. Тот наклонился, понюхал, взял ложку и принялся есть.

Мы с Пасом тоже решили забить оставшееся в желудках место.

— О чем это они говорили? — тихонько спросил у меня Пас.

— А я почем знаю? Может, они когда-то работали вместе. Хотя баба в глубинном составе — это нелепица какая-то.

— А с чего ты взял, что Жаб из глубинников? Этот вопрос поставил меня в тупик.

— Не знаю. Но он себя ведет, как боевой офицер. И голос. Я слышал, что у некоторых от “рассола” размягчаются связки.

Жаб с Рипли продолжали беседовать, но их слова тонули в перезвоне наших ложек. Лишь одну фразу Жаба мне удалось различить:

— Значит, не собираешься перебраться поближе к Индии?

Я прислушался.

— Плевать я хотела на Индию, — ответила Рипли. — Но я бы кому угодно отдалась за возможность снова ощутить над собой километр водяной толщи.

— Я не беру с женщин подобную плату, — фыркнул Жаб.

— Да куда уж тебе.

— Но я могу пристроить твою задницу в глубинный скафандр за другую услугу.

— Думаешь, удивил? — насмешливо спросила кухарка.

— Мне плевать на твое удивление. Но я специально проторчал два года в учебке, чтобы получить привилегии в наборе новой команды.

— Значит, ты приехал специально за мной? Лестно. Только я с тобой уже наработалась.

— Если откажешься, на всю жизнь останешься коком, состаришься и сдохнешь в одиночестве, — в голосе Жаба появились знакомые мне змеиные нотки.

Рипли молчала довольно долго.

— Значит, ты хочешь меня к себе? — уточнила она. — В команду сумасшедших придурков, охотящихся за призраком в глубине океана?

— А ты хочешь снова натянуть скафандр на начинающую жиреть задницу, — кивнул Жаб. — Мы можем друг другу помочь.

— Ты же не бог! — Я заметил, что в ее словах не прозвучало особой уверенности. — Решение врачебной комиссии отменить не просто.

— Я не бог, — спокойно кивнул Жаб. — Но зато у меня есть яйца. В общем, мы с Рапаном разберемся как самец с самцом. Он уже не в первый раз хватает меня за хвост, а я этого не люблю. Короче, если ты соглашаешься, то через несколько дней Рапану придется доказывать свою медицинскую компетентность в столице, а комиссию по твоему переосвидетельствованию возглавит Макамота. В Италии, например.

— Барракуда, — шепнула Рипли. — Ты действительно можешь это устроить?

— А на кой хрен мне в команде баба без права надевать глубинный скафандр? Надеюсь, твой катетер еще не отсох?

Пас доел творог, и мы разлили какао из чайника.

— Я согласна, — твердо сказала Рипли.

— Тогда завтра к десяти утра в штаб. Там поставишь подпись о своем согласии на моем рапорте и можешь загружать чемодан в “Ксению”.

— Барракуда... — Рипли покрутила пустой стакан на столе, и я краем глаза заметил, как дрожат ее пальцы. — Барракуда тебя дери, Огурец! Почему у тебя всегда получается, как ты хочешь?

— Боги помогают психам, — хмыкнул Жаб. — Ладно, спасибо за угощение. — Он встал из-за стола и обратился к нам: — Эй, охотники! Хватит набивать утробы. Дуйте на “Ксению”, она стоит сразу за штабом. Рекомендую ночевать в десантном отсеке, а не в кубрике со “стариками”. Вы мне завтра нужны в боеспособном состоянии. Все.

Он развернулся и скрылся за дверью раздаточной. Рипли осталась сидеть, медленно поворачивая стакан в пальцах. Было слышно, как вокруг лампы гудят комары.

— Вы тоже в команде? — не глядя на нас, спросила она.

— Понятия не имею, — честно ответил я. — Жаб, в смысле Огурец, ничего об этом не говорил.

— У него мозги набекрень, — спокойно сообщила кухарка. — Все его затеи так или иначе заканчиваются бедой. И в то же время он всегда добивался намеченного. Кроме одного раза. Псих ненормальный.

“Кто бы говорил, — подумал я. — У самой с головой проблемы”.

Пас потянул меня за рукав.

— Пойдем, — сказал он. — Жаб терпеть не может, когда игнорируют его приказания.

Мы покинули столовую. Над базой нависло антрацитовое небо, усыпанное крошевом звезд. Хор сверчков не умолкал, от земли начало потягивать сыростью.

От бездонности и близости космического пространства у меня по спине пробежал холодок. Казалось, что в это небо можно упасть, если не приковать себя цепью к земле.

Пас шлепнул себя по щеке. Духота уже улеглась, позволив комарам выйти на извечную войну с человеческим родом.

Мы нашли амфибию в капонире за штабом и вскарабкались в отсек. Фонарь оказался погашен, так что нам пришлось устраиваться на ощупь. Через несколько минут мы благополучно разобрали рюкзаки, достали скатанные бушлаты и расстелили их на скамьях вдоль бортов. Таким образом получились две довольно жесткие койки, разделенные расстоянием чуть больше чем в пару шагов. Люк оставался открыт, в его квадратном проеме виднелись звезды, медленно плывущие, словно в фокусе телескопа.

Плотно набитый живот создавал некоторое неудобство, поэтому надежды на быстрый сон не было. Я лег на спину и устремил взгляд в бездну космического пространства. Можно было представить, что люк — это вовсе не люк, а иллюминатор космического корабля, а трели сверчков за бортом — свист каких-нибудь гравитационных преобразователей. Я ощутил себя астронавтом, межзвездным скитальцем, лежащим в коконе противоперегрузочной системы.

Рядом ворочался Пас.

— Как ты думаешь, — спросил я, — есть среди звезд какие-нибудь разумные чудики?

— Тебе мало истории с приводом Шерстюка? — фыркнул в темноте приятель.

— Это фигня. Никто ведь не доказал инопланетную природу его озарения. Мало ли что Шерстюк наплел о своем изобретении! Таких “контактеров”, черпающих информацию из Вселенной, и сейчас полно.

— Но привод работает, — не согласился Пас.

— Да хрен с ним, с приводом! Если бы Тесла написал в газете, что его электромагнитный привод надиктован прямо из космоса, ты бы тоже поверил? Я говорю не о каком-то абстрактном вселенском разуме, а о конкретных зеленых человечках.

— Обязательно зеленых?

— Да ну тебя! — я обиделся. — С тобой хрен помечтаешь.

Пас затих. Я уже собрался перевернуться на другой бок, но приятель окликнул меня:

— А ты не хочешь узнать, что Жаб погрузил на амфибию?

Меня словно оса ужалила — я вскочил на скамейке и уставился в темноту, слушая, как брезентовые петли покачиваются над головой.

— Барракуда! Конечно, хочу! Кажется, в “Ксюхах” нет грузового отсека, так что ящики могут быть только здесь. В корме есть люк для погрузки, скорее всего они там.

Я на ощупь пробрался в заднюю часть отсека, и вскоре мои пальцы уткнулись в гладкий пластик, пахнущий застарелой складской пылью.

— Есть! Какой-то ящик. И не один.

Почти сразу я нащупал еще два таких же, но попытка поднять хотя бы одну крышку окончилась неудачей.

— Заперты! — шепнул я.

— Вряд ли Жаб мог оставить их открытыми, — заметил Пас.

— Хватит умничать! Ползи сюда. Вскоре он задышал мне в затылок.

— Как ты думаешь, что в них? — спросил я.

— Почем мне знать?

По бокам к ящикам были приделаны металлические ручки для удобства погрузки. Я попробовал потянуть за одну из них, но груз оказался настолько тяжелым, что мне с трудом удалось его сдвинуть с места.

— Камнями набиты, — от усилия у меня свело живот.

— Вряд ли, — Пас явно не понял моего юмора. — Скорее металлом.

— Может, золото? –уже всерьез предположил я.

— Смеешься?

Мы попробовали простучать ящики, но из этого тоже ничего не вышло — при ударе они издавали равномерный глухой звук, словно до отказа были набиты самым обычным песком.

— Жаль, что свет выключен, — вздохнул Пас. -Да.

Так ничего и не выяснив, мы вернулись на свои скамьи. От ощущения сытости меня начало клонить в сон, веки отяжелели и постель показалась удобнее, чем поначалу. Прошло минут десять, я почти уснул, но из дремоты меня вывел голос товарища:

— Похоже, Рипли поедет с нами.

— Ну и что? — неохотно ответил я. — Какая разница, с кем уходить за горизонт?

— Мы уже за горизонтом.

— В смысле? — я удивился и чуть привстал, опираясь на локоть. — Мы ведь не прибыли на свою базу.

— Ну и что? Учебка осталась за горизонтом.

Эта мысль показалась мне странноватой, но, раз уж беседа возобновилась, я решил выяснить у Паса то, что хотел:

— Слушай, а что у кухарки за прозвище? Что-то знакомое, но я все мозги наизнанку вывернул, пытаясь припомнить.

— Фильм был такой. Старый, еще двумерный. Там отряд десантников высаживается на планете, с которой утеряна связь. А консультантом у них была баба почти под два метра ростом. Капитан Рипли.

— Точно! — этой подсказки мне хватило. — Там еще были твари зубастые, кислотой плевались.

— Нет, у них вместо крови была кислота, — поправил меня Пас.

— Да. Я давно смотрел. Здешняя Рипли на артистку из того фильма даже лицом похожа.

— Есть такое. Она тебе понравилась?

— Ты что, совсем чокнулся? — я постучал себя пальцем по лбу. — Она же старая!

— По-моему, ей лет тридцать пять.

— Этого мало?

— Зато тело какое! Я и у молодых не видел таких упругих.

— У тебя легкая форма геронтофилии.

— Чего?

— Это изврат такой, когда старух трахают.

— Она не старуха, — возразил Пас.

— Ладно, давай лучше спать, — предложил я.

Пас притих. Честно говоря, первый день за чертой горизонта я представлял себе чуть иначе. Более героически, что ли. Хотелось стоять на палубе корабля и смотреть в пенные волны, а мы весь вечер прятались от “стариков” . Ладно, по проселку в Атлантику не добраться, так что скоро будет и море, и волны. Надо лишь набраться терпения.

Вспомнив о “стариках”, я подумал о водителе. Рано или поздно нам с ним придется столкнуться, и это меня тревожило. Я перевернулся на бок, прислонившись лбом к остывающему металлу — смотреть на звезды уже надоело. Сквозь проем люка лились убаюкивающие трели сверчков, от брони пахло машинным маслом. Через какое-то время мочевой пузырь напомнил о себе смутным беспокойством, и я решил справить малую нужду, чтобы не бегать потом среди ночи. Пас посапывал в темноте.

Я осторожно соскользнул со скамьи и шагнул в люк, стараясь не греметь подошвами ботинок по лестнице. Ночная сырость сгустилась росой, заставила воздух впитать всю горечь степной травы. Где-то вдалеке жутковато кричала ласка. Было зябко. Я соскочил в пыль и решил не отходить далеко.

Сделав свое дело, я собрался возвратиться в амфибию, но мое внимание привлекли странные звуки. Ощущение создавалось такое, будто за ближайшим холмом кто-то ищет в траве упавшие деньги — оттуда доносилось невнятное бормотание, шорох, а иногда отчетливые ругательства. Если бы голос показался мне незнакомым, я бы тихонько вернулся в амфибию, поскольку встречаться среди ночи с обкуренным “стариком” у меня не было никакого желания. Но в голосе слышался характерный булькающий присвист.

Я замер, разрываясь между желанием ни во что не вмешиваться и отчаянным любопытством. В конце концов у меня не осталось сил сопротивляться, и я, наклонившись, чтобы не маячить на фоне неба, двинулся на звук. Шуршание доносилось с открытого пространства между двумя соседними холмами, это было совсем рядом, метрах в тридцати от меня. Пришлось применять правила маскировки — присесть в траву и двигаться на корточках, коротким приставным шагом. Это давало возможность приминать траву у самых корней, не издавая практически ни единого звука. Таким образом я обогнул холм и замер, разглядев впереди смутную тень нашего взводного.

Жаб ходил кругами и громко выговаривал непонятные цифры.

— От тысячи двухсот до девятисот, — доносился его сипловатый голос.

— Стоп. Восемь-сорок. От девятисот до семисот. Стоп. Девять-тридцать. Нет, барракуда его дери!

Жаб прекратил нарезать круги, уселся и поднял из травы странный предмет. Сначала я решил, что это эластичный коврик от спинки воздушного аппарата, но уже через секунду понял свою ошибку. Это была толстая тетрадь, не обычная, электронная, а с белыми страницами из бумаги. Жаб принялся ее перелистывать, то и дело нашептывая ругательства разной степени сложности.

— Перестраховщик хренов, — сказал он неизвестно в чей адрес.

— Пескарь. Девять-тридцать! Может, еще на ручках тебя покачать?

Он жирно замазал стилом строчку в тетради.

— Девять-десять. Все. Точка. Девять-десять, барракуда тебя дери!

Жаб бросил тетрадь в траву, резко встал и снова принялся ходить кругами. На этот раз его слова не долетали до меня так отчетливо. Через какое-то время он успокоился, снова сел и взял в руки тетрадь. Только теперь он не читал ее, а принялся быстро писать сам. При этом он ерзал, грыз кончик стила, как первоклашка на уроке чистописания, а потом вдруг ни с того ни с сего выдрал лист, скомкал и бросил в траву.

— Чересчур! — фыркнул Жаб и снова принялся водить стилом по бумаге.

Но едва следующий лист покрылся вязью темных строчек, его постигла та же участь — белый комок полетел в мою сторону, упав буквально в двух шагах от лица.

Сердце у меня забилось так, что я перестал слышать трели сверчков. Дикое любопытство вновь овладело мной, но теперь мне недостаточно было смотреть на непонятные страдания Жаба, я хотел завладеть трофеем, содержавшим, как мне казалось, некую страшную тайну. И до тайны этой было, в прямом смысле слова, рукой подать. Но тянуться к цели мне не позволял страх быть замеченным.

“Хоть бы ветерком его придвинуло чуть поближе!” — взмолился я.

Но это была пустая молитва. То ли боги не желали оказывать мне содействие, то ли ждали проявлений смелости от меня самого. И я решился — осторожно вжался в траву и схватил бумагу, обливаясь потом от страха. Обратный путь дался мне не легче — я пятился, боясь выставить зад слишком высоко, иначе Жаб меня точно увидел бы, несмотря на увлеченность своим занятием. Судороги боязни разоблачения оставили меня лишь за уступом холма. Я сел и перевел дух, все еще обливаясь холодным потом. Мне не терпелось взглянуть на бумагу, но инстинкт самосохранения настойчиво требовал немедленного отступления. В этот раз мне показалось разумным ему подчиниться. Зажав скомканный лист в кулаке, я пополз к амфибии сначала на четвереньках, потом на корточках, а потом рванул, словно с низкого старта на беговой дорожке. Лишь прислонившись спиной к броне “Ксении”, я ощутил себя в относительной безопасности.

Здесь уже никакой инстинкт не мог удержать меня от изучения трофея. Я бережно развернул листок и поднес его ближе к лицу, чтобы хоть что-нибудь различить в темноте. Бумага была испещрена группами цифр, все они располагались в три столбика, причем между собой столбцы почти не различались — при беглом осмотре я обнаружил лишь пару изменений в непонятной Жабовой арифметике. Больше всего записи напоминали какую-то бухгалтерию, в которой мне самому точно было не разобраться. Короче говоря, в этих писульках я понял только одно— при движении сверху вниз большие числа уменьшались, а маленькие, наоборот, увеличивались. Никакой другой логики я не заметил. Можно было разбудить Паса, но вряд ли он обрадовался бы ночному подъему. Я решил подождать до утра, сунул бумажку в карман и забрался в отсек.

Глава 5 "ИГРА В ЯЩИКИ"

Меня разбудило пение жаворонка и гудение насоса возле колодца. Я хотел было еще подремать, раз никто не орет над ухом “Подъем!” — но вскоре скамья подо мной начала казаться излишне твердой, а рука затекла в неудобной позе. Пришлось окончательно стряхнуть с себя остатки сна и распахнуть веки.

Сквозь открытый люк в отсек проникал золотистый свет утреннего солнца, яркие пылинки трепетали в воздухе, создавая в замкнутом пространстве ощущение объема и перспективы. Паса в амфибии не было, видимо, это он умывался возле колодца.

У погрузочного люка я сразу заметил три пластиковых ящика с ручками по бокам. Они притаились в тени, словно прятались от солнечного света, они занимали всю заднюю часть отсека и накрепко приковывали к себе внимание. Они были темно-зеленого цвета и ничем не отличались от стандартных контейнеров для боевой техники, а судя по идентификационным номерам на крышках, в них покоились сверхглубинные осветительные ракеты. Но я знал, что это вранье.

Насос возле колодца умолк, и вскоре в проеме люка показалась голова Паса. Лицо его было свежим и сияющим, на бритой макушке сверкали капли воды.

— Привет! — Он забрался в отсек, снял с шеи полотенце и сунул его в рюкзак вместе с мыльницей, тюбиком пасты и зубной щеткой. — Чего ты такой угрюмый?

— Где Жаб? — вместо ответа спросил я.

— Откуда я знаю? Он мне не докладывает. А что такое?

Я мотнул головой в сторону ящиков.

— Так это же “СГОРы”, ты что, номер не видишь? — удивился Пас.

— Никакие это не “СГОРы”.

— Это еще почему? — брови Паса взметнулись вверх от удивления.

— По кочану. Тебя хоть раз припахивали к погрузке на складе вооружений?

— Нет.

— А я там всякой всячины натаскался до срыва пуза. Ящик со “светлячками” “СГОР-3” вдвоем поднять проще простого, а ты пойди, попробуй, сдвинь этот с места.

Пас сел и облокотился спиной о броню.

— Это точно? — с легким недоверием спросил он.

— Я тебе говорю.

— Странно. — Пас потер лысину.

— Жаб не похож на простачка, которого ты мог бы с такой легкостью раскусить. Хотя уловка могла быть рассчитана не на нас. К примеру, если надо что-то важное протащить через Босфор, фокус вполне может сработать, поскольку таможенники в глубинной технике разбираются хуже, чем я в доилках, а открывать ящики они не будут. Сверят номера, и все.

Это я понимал не хуже его. Если таможенники что-то и знали о глубинной технике, так это то, что ящики с ней открываются только на соответствующей глубине. Эдакая защита от несанкционированного использования — простая и очень надежная.

— Но если содержимое подменили, значит, глубинные замки уже вскрыты! — внезапно осенило меня.

— Хочешь попробовать заглянуть внутрь? — судя по голосу Паса, идея ему не понравилась.

— Пока не очень, — честно признался я. — Если попадемся, Жаб разорвет нам задницы, как акула надувной плотик. Зато у меня есть кое-какая подсказка. Вещественная улика. Может, с ее помощью мы определим содержимое ящиков без вскрытия.

— Что за улика? — Пас с любопытством наклонился ко мне.

— А вот что! — Довольный произведенным эффектом, я достал из кармана свернутый листочек и помахал им у товарища перед носом. Бумага попала в солнечный луч и засияла белоснежным пятном.

— Где взял? — Пас выхватил лист у меня из рук.

— Тебе вкратце рассказать или с подробностями? Пас пожелал с подробностями, так что рассказ занял у меня пару минут

— Офигеть, — шепнул Пас, когда я закончил.

Мы сели на скамью и принялись разглядывать записи. Вскоре стало ясно, что разобраться в трех колонках цифр, неведомо чем связанных, совсем непросто.

— Может, это карточные долги? — осторожно предположил я.

— Что-то я не знаю игры, где записи ведутся в такой манере. В любом случае, кроме цифр, должны быть имена игроков.

— Пожалуй, — мне оставалось только почесать лысую макушку. Других соображений не было.

— Похоже на какой-то счет. Я их видел достаточно, у меня мать бухгалтер, — сообщил Пас неожиданный факт своей биографии. — Вот смотри. Большие цифры — это скорее всего код товара, а маленькие — цены на каждое наименование.

У меня не было причин ему не доверять, но все же кое-что в этой трактовке меня не удовлетворило.

— Ладно, — сказал я. — Допустим, коды товара специально расположены в убывающем порядке, но почему цены устойчиво возрастают от верха к низу?

Пас задумчиво повертел бумагу в руке. Мы переглянулись, оба понимая, что зашли в тупик. Похоже, мой трофей оказался не годным для раскрытия тайны зеленых ящиков. Я попробовал представить, как бы почувствовал себя Буратино, если бы его золотой ключик не подошел к двери за холстом. Но сдаваться мне не хотелось.

— Погоди-ка, — покачал я головой. — Мне кажется, я знаю, чем занимается Жаб.

Пас пристально посмотрел на меня, не в силах скрыть любопытства.

— Наркотики, — зловеще прошептал я.

У колодца кто-то включил насос, и мы вздрогнули от неожиданности.

— С чего ты взял? — недоверчиво сощурился мой товарищ.

— На этой базе охотники курят. Ты сам видел. И именно здесь Жаб затеял погрузку. Почему не в другом месте? Или ты допускаешь подобное совпадение?

— Неужели трава может быть такой тяжеленной? Сомнительно, даже если она прессованная.

— Ты забыл про собак, — мне не терпелось похвастаться своей смекалкой. — Если везешь из Европы наркотики, надо избавиться от их запаха. Иначе собаки на таможне подадут знак, они специально натасканы. Скорее всего Жаб упаковал наркотик в глубинные боксы, какими доставляют грузы на донные базы.

— Барракуда! — покачал головой Пас. — Я мог бы и сам догадаться!

— Похоже, мы влипли. Если это дерьмо всплывет на таможне, одним Жабом дело не ограничится. Нам тоже завернут ласты, как соучастникам.

Возможно, я слишком сгустил краски. Зная трусоватость Паса, можно было обрисовать ситуацию помягче, а лучше вообще придержать язык. Но сказанного не вернуть — мой товарищ стремительно побледнел и плотнее сжал губы.

— Не дрейфь, — запоздало спохватился я.

— Все нормально, — с ледяным спокойствием ответил Пас. — Но нам надо думать, как из этого выпутываться.

— А чего тут думать? — пожал я плечами. — От нас ничего не зависит.

— Это всегда ложное ощущение, — в голосе Паса прозвучала нравоучительная нотка. — Человеческой воле подвластно гораздо больше, чем многие считают.

Таким заходом он меня здорово озадачил.

— Ну и? — пристально глянул я на него.

— Пока не знаю, — признался приятель. — Ты пойдешь умываться?

— Вода небось ледяная, — скривился я. — А что?

— Мы скоро поедем, наверное.

Мне пришлось привстать, чтобы увидеть солнце через открытый люк. Действительно, оказалось около десяти часов, именно к этому времени Жаб приказал Рипли явиться в штаб. У меня сердце забилось чаще — стало ясно, что вот-вот нам предстоит снова тронуться в путь, и на этот раз уже прямо в Атлантику. Такое ощущение бывает в поезде, когда тебя провожают родственники и уже сказаны все напутствия, а вагон никак не может тронуться с места. Сердце стучит и бьется: “Скорее, скорее!” — потому что ты уже там, в пути, а родственники все еще маячат за пыльным окном. Так было, когда пацаны, Леська и мама провожали меня в учебку. Я впервые должен был ехать куда-то с чужими, совершенно не знакомыми мне людьми, меня распирало от открывающихся возможностей и от ожидающих впереди приключений, а мама с друзьями все стояла и стояла на перроне, словно якорь, не дающий поезду тронуться. Я готов был отдать частицу собственной жизни, чтобы машинист поскорее привел состав в движение. Когда же под ногами наконец дрогнуло и перрон, медленно ускоряясь, пополз назад, я ощутил себя самым счастливым человеком на свете.

— И что я такого смешного сказал? — удивился Пас, видимо, разглядев улыбку у меня на губах.

— Ничего. Просто в океан хочется дико. И жрать.

— Жрать мне тоже охота, — признался приятель.

Я достал из рюкзака полотенце, мыло и зубную щетку, выбрался из амфибии и направился к колодцу. Там гудел насос, а под струей, бившей из крана, угрюмо умывался тот самый “старик”, которому я вчера отдал деньги. Заметив меня, он вытерся полотенцем и закинул его на шею. Стойка у него была впечатляющая — руки в боки, ноги расставлены, глаза навыкате.

— Ты чего тут ходишь? — без предисловий спросил он.

— Умыться хочу.

— Офигел совсем? Пескарь мокроносый!

На этот раз я решил не сдаваться. Просто из принципа. Видно было, что охотник имел надо мной все преимущества — и в массе, и в опыте, и в напористости, но стыд за вчерашнюю слабость так распалил меня, что я готов был оказаться избитым, попасть в санчасть, а не в океан, только бы потом не прокручивать в памяти позорную сцену безропотной сдачи денег. Мне хотелось отомстить за вчерашнее.

— На себя посмотри, гимантолоф, — пренебрежительно фыркнул я и сжал в кулаке футляр с зубной щеткой.

— Кто-кто? — опешил “старик”.

Такого слова он, похоже, не знал, видно, не силен был в биологии глубинных существ.

— Гимантолоф, — спокойно повторил я, выпучил глаза и похлопал ресницами.

После такого оставалось только драться. Сердце в моей груди застучало быстрее, разгоняя насыщенную адреналином кровь, волосы на руках вздыбились, а кожа похолодела и покрылась мурашками. В таком состоянии я мог сразиться с не очень большим кашалотом, правда, выиграл бы схватку все равно кашалот. С охотником исход драки был не таким предсказуемым, хотя, если честно, у меня было мало шансов выдержать напор “старика”. Но я не хотел проиграть морально. Никогда больше. Ни при каких обстоятельствах.

— Эй, Заяц! — раздался у меня за спиной незнакомый насмешливый голос. — Опять деньги с салаг трясешь?

У меня на глазах противник словно сдулся, поник и даже сделался ниже ростом. И глаза его показались мне не такими уж выпученными.

— А ну отвали от него, дебил! — повторил тот же голос.

Я не понял, кому предназначалась последняя фраза, мне или Зайцу. Продолжая сжимать в кулаке футляр со щеткой, я шагнул влево, чтобы в случае чего защитить спину кожухом колодезного насоса. Мне хотелось понять новую расстановку сил, но я опасался оглянуться даже на миг, чтобы не потерять Зайца из виду. Страх накатил на меня с новой силой, накрыл с головой.

— Не дрейфь, салага, — снова донеслось до меня. — Это же Заяц, дурачок местный. У него только вид грозный, а на самом деле его и воробей с ног собьет.

Я скосил глаза и разглядел троих незнакомых охотников, двое из которых были люди как люди, а третий поразил меня азиатской внешностью. Представителей этой расы на Земле осталось не более нескольких тысяч.

Азиат подошел к моему обидчику и отвесил ему размашистую затрещину. Заяц захныкал и шмыгнул носом.

— А ну, пшел, давай, давай! — прикрикнул на него узкоглазый. — Зачем салагу пугаешь?

Он развернул Зайца и подтолкнул в спину, а когда тот сделал шаг, пнул его под зад, оставив на штанах пыльный след от протектора. Заяц заверещал и зигзагами скрылся за ближайшим холмом. Охотники проводили его дружным хохотом.

— Перепугался? — спросил меня узкоглазый. — Зайца не надо бояться.

Я опустил взгляд и заметил у него на поясе тяжелый глубинный кинжал в черных пластмассовых ножнах. Остальные подступили почти вплотную ко мне. Один долговязый и тощий, а у другого, широкоплечего, да к тому же лысого, на щеке виднелся большой крабовидный шрам от ожога. У них не было ни полотенец, ни других принадлежностей для умывания, только тощий держал в руках коробку из пластокартона. Я решил, что они просто проходили мимо, когда я собрался сразиться с дурачком врукопашную. Мне снова стало стыдно.

— Заяц — это наш кочегар, — пояснил тощий и поставил коробку на кожух насоса. — У него крышу перекосило после одной разборки. В суматохе по “дедовщине” получил баночкой по голове.

Остальные рассмеялись, видимо, вспомнив подробности.

— Он у нас теперь почетный “дед”, — добавил лысый со шрамом. — Заслуженный.

— Вообще ты крут, салага, — одобрительно улыбнулся долговязый и похлопал меня по плечу. — А то приезжали сюда такие, что в штаны ссались, когда Заяц на них наезжал.

Я тоже улыбнулся, хотя чувствовал себя неловко, совершенно не представляя, чего можно ожидать от нечаянных избавителей. На мой взгляд, они вели себя вполне дружелюбно, но снижать бдительность мне не хотелось.

— Зовут тебя как? –поинтересовался узкоглазый.

— Рома, — несколько замявшись, ответил я. Впервые в жизни собственное имя показалось мне

каким-то мягким, не соответствующим серьезности выбранного пути. “Старики” удивленно переглянулись.

— А прозвище? — спросил широкоплечий со шрамом.

Этот вопрос поставил меня в тупик. В учебке у меня было прозвище, как и у всех, но оно мне не нравилось, поскольку было просто сокращением от фамилии. Да еще искаженным к тому же. Я надеялся, что оно навсегда останется за воротами училища, и вдруг такой вопрос. Но с ходу придумать себе новую кличку я не смог.

— Сова, — неохотно признался я.

— Почему? — удивился узкоглазый. — На сову не похож совсем. Видишь хорошо?

— Фамилия у меня Савельев.

— Похоже, быть Совой тебе не очень нравится? — сощурился долговязый. — Приедешь на базу, там назовут по-другому. Никто не носит прозвище, которым его наградили в училище. На базе кликуху дают по заслугам, и она же становится позывным, когда приходит время уходить в океан.

Это была первая информация об особенностях жизни за чертой горизонта. В учебке нам говорили о несении службы, вдалбливали устав и тренировали до изнеможения. Мы знали, с какими тварями нам придется столкнуться, как поступать в критических обстоятельствах, как отвечать начальству и как выполнять приказания. Но нам не у кого было узнать самое важное — как мы будем жить за чертой горизонта. Как обращаться со “стариками”, в какие отношения с ними можно вступать, а в какие опасно. На каких койках нам придется проводить ночи, какую еду нам предложат, будет ли у каждого отдельная тумбочка или придется делить одну на двоих. Не говоря уже о том, что никто из нас не имел ни малейшего понятия о распорядке, по которому живут боевые базы. Ну а уж о системе раздачи прозвищ нам тем более никто не рассказывал. И никто не говорил, что сами “старики” называют себя “дедами”.

— Кушать хочешь? — участливо спросил узкоглазый.

Этот вопрос окончательно сбил меня с толку. Все рассказы о коварстве и зверствах “дедов” в действительности могли оказаться досужими байками, как большая часть из того, о чем в полутьме после отбоя говорили курсанты на Языке Охотников. Но пока я не был в этом уверен. Береженого боги морей берегут.

— Вообще-то не отказался бы, — ответил я. Широкоплечий одобрительно кивнул и сказал долговязому:

— Давай, Куст, вываливай запасы. Надо поделиться с салагой, а то неизвестно, когда Огурец надумает устроить им кормежку. Заодно и сами перехватим.

— Давай, давай, — одобрительно закивал узкоглазый, — а то в животе совсем пусто.

Долговязый Куст достал из коробки консервы и хлеб. Узкоглазый принялся ловко открывать банки — податливая жесть скрежетала под натиском стали и волнисто корежилась по надрезу. Воздух наполнился запахом приправленного перцем паштета, шпротов и ветчины.

— Хорош, Чабан, — прервал узкоглазого Куст. — Порежь хлеб, а к банкам вернемся по мере необходимости.

Лысый заглянул в коробку и довольно сощурился.

— Доставай, доставай! — подбодрил Куст. Лысый мигом достал небольшую канистру из полупрозрачного пластика. В ней было литра три темно-красной, почти черной жидкости. Такого же цвета был кисель из черники у моей бабушки. Но содержимое канистры казалось слишком жидким для киселя. Широкоплечий отвинтил крышку и потянул носом у самого горлышка.

— Барракуда тебя дери, Краб! — рявкнул на него Куст. — Еще соплей туда напусти! Лучше бы кружку достал.

Он забрал у лысого крышку и снова ее закрутил.

От всех этих манипуляций, от запаха и вида еды у меня в желудке началась авральная подготовка — там что-то забурлило, зажурчало, как в наполняемых водой балластных цистернах. Только тише, конечно.

Чабан принялся мазать паштет на хлеб. Первый бутерброд достался Кусту, второй Крабу, а третий он соорудил для себя, после чего перехватил нож за лезвие и протянул мне.

— Намазывай. Там еще много осталось.

Цилиндрическая рукоять тяжело легла в мою ладонь, и мне пришлось шагнуть ближе к насосному кожуху, чтобы скрыть охвативший меня восторг. Конечно, мне и раньше приходилось держать глубинный нож, но одно дело ощущать его тяжесть под присмотром инструкторов, а совсем другое — когда никого из командиров поблизости нет. Примерно то же самое я ощутил, когда дедушка впервые разрешил мне заправить свою старенькую “Дрофу” на водородной станции. А ведь к тому времени я наездил уже километров пятьсот под его присмотром, но самостоятельно ощущать мощь мотора оказалось совсем другим удовольствием. Не ждать окрика за слишком резвое троганье с места, не слушать причитания о стучащих амортизаторах, не смотреть на спидометр и держать руль одной рукой.

Так и с этим ножом. К тому же он совершенно не походил на пособие для обучения — на гарде виднелись зазубрины, клинок был чуть выщерблен, словно им рубили каленую проволоку, а пластиковый оклад рукояти изобиловал сколами. Видимо, нож часто пытались метать, но не всегда попадали острием в цель. В учебке такое использование глубинного инструмента было немыслимым, здесь же, судя по всему, оказалось нормой.

Намазывая паштет на хлеб, я остро ощутил освобождение от оков постоянного надзора, под которым мы находились в училище. Вот она, свобода, барракуда дери! Шататься по территории базы с ножом на поясе!

Пока я создавал бутерброд, стараясь за один заход использовать как можно больше продуктов, у меня за спиной слышался скрип свинчиваемой крышки и характерное бульканье.

— Хорош копаться, салага! — окликнул меня Куст. — Давай-ка к снаряду.

Мне пришлось обернуться и взять протянутую Крабом кружку. Она была почти доверху наполнена жидкостью из канистры. До меня вдруг дошло, что это вино, хотя мысль о возможности расфасовки столь дорогого напитка в дешевую тару привела меня в замешательство. Оставалось лишь принять версию из ночных баек — ходили слухи о вине, входящем в глубинный паек.

Я вдохнул поистине божественный аромат и, сделав небольшой глоток, хотел передать кружку по кругу, но Куст лишь усмехнулся.

— Пей все. Здесь еще три литра. На всех хватит. Не сказать, чтобы это вино было особенно вкусным.

За год до моего отъезда в учебку Ритка стянула со свадьбы брата бутылку привезенного из Европы “Порто”. Мы с Леськой, Лукичом и Милкой целый вечер смаковали вино наперстками, нюхали с видом знатоков и щелкали языками. Потом напились и хохотали, как сумасшедшие. Кажется, в тот вечер Милка Лукича и соблазнила, по крайней мере, они довольно долго пропадали в стороне от поляны, и Леся только посмеивалась по этому поводу.

Вино в кружке было довольно кислым и терпким, я с трудом выпил его до дна.

— Зачем морщишься? — покачал головой Чабан. — Люди старались, делали.

Краб хохотнул и шлепнул его по плечу, затем забрал у меня кружку, снова наполнил ее до краев и выпил в несколько гулких глотков. Я взял бутерброд, впился зубами в его слоистую конструкцию и с наслаждением начал жевать.

— По кайфу? — спросил Куст, забирая у меня нож. Я кивнул.

Вино показалось мне слабым, бутерброд кончился быстрее, чем хотелось, и я не знал, можно ли намазать еще. Куст отдал нож Чабану, тот вытер его о хлебный мякиш и сунул в ножны.

— На, — Краб снова передал мне полную кружку. — Тебя в салаги еще не принимали?

— Как это? — удивился я.

Куст хмыкнул и покачал головой.

— Чему вас в учебке учат? — пожал он плечами.

— По жопе ремнем получал? — пояснил Чабан.

— Нет.

Мое сердце забилось чаще, тревожное ощущение возникло в груди.

“Зря я с ними связался, — мелькнуло у меня в голове. — Надо было послушаться Жаба и не вылезать из амфибии. Все из-за Паса, чистюли. На фиг я поперся к колодцу?”

— На базу приедешь, получишь сполна, — со вкусом сообщил Куст. — По полной программе.

Меня чуть отпустило — стало ясно, что прямо сейчас бить не будут. Чтобы окончательно успокоиться, я залпом выпил вино до дна. По горлу прокатилась волна кислого тепла, в голове начало проясняться, и внезапный приступ тревоги показался мне смехотворным. Место открытое, утро, домик посыльного неподалеку, да и до штаба рукой подать.

Чабан вынул нож и передал мне.

— Кушай еще, поправляйся, — с ухмылочкой сказал он.

Я принялся намазывать второй бутерброд.

— Слушай! — окликнул меня Краб. — Захвати и нам по бутербродику!

Мне пришлось сделать еще три бутерброда, причем постараться, чтобы они получились не хуже, чем у меня. Двигал мной не страх, а чувство приличия, не позволяющее объедать хозяев провизии. Охотники дождались принесенных мной бутербродов и благодарно кивнули, принимая еду. Честно говоря, мне польстило, что они обращаются со мной почти на равных.

— Вот барракуда! — нахмурился Куст. — Хоть бы кто-нибудь догадался вино прихватить! Сова, ты бы притащил “дедушкам” канистру, пока не уселся.

Потом мне еще несколько раз пришлось сбегать туда и обратно, перетаскивая банки, хлеб, коробку с едой. С каждым рейсом во мне усиливалось ощущение припаханности, но в столь доброжелательной атмосфере мой отказ выглядел бы идиотским поступком. Вот если бы они меня прямо погнали, мол, давай, салага, обслужи “стариков”, тогда бы я их послал подальше, несмотря на их численное превосходство.

Когда все было готово, Краб похлопал ладонью по траве рядом с собой.

— Садись, салага, а то совсем замотался. — Он сунул мне в руку полную кружку вина.

Это было то, что нужно для тела, распаренного беготней, и для разума, загруженного бесполезными размышлениями. Эта кружка пошла лучше двух первых — вино уже не казалось мне таким кислым, как раньше.

— Забить “косяк”? — спросил у Куста Чабан.

— Под жранину — пустое дело, — отмахнулся тот. Вино снова пошло по кругу.

— Салага! — Куст помахал ладонью перед моими глазами. — Не спать, замерзнешь!

Я механически взял кружку и выпил. Несколько капель потекли по подбородку за ворот рубашки. Где-то на границе сознания мелькнула мысль о том, что лучше больше не пить. Пришлось помотать головой и взять себя в руки. С неожиданной легкостью туман отступил, и голова осталась совершенно ясной. Я вновь ощутил дуновение ветра, мягкость травы и звуки окружающего пространства. Ими дирижировал жаворонок — все вокруг так или иначе подчинялось ритмике его песни.

Уже без стеснения я намазал еще один бутерброд. Чабан мурлыкал песню на незнакомом мне языке и пожевывал травинку, Краб вытягивал за хвостик шпроты из банки и лениво отправлял в рот.

— Зря ты не хочешь в салаги прописываться, — с набитым ртом обратился он ко мне. — По правилам каждый “дед” должен ударить тебя по заднице один раз. На базе все равно пропишут, но там “дедов” больше. Пару дней даже жрать стоя будешь.

— А если я вообще не хочу прописываться? — осторожно попробовал я вытянуть дополнительную информацию.

— Никто не заставит, — лениво ответил Чабан. — Но если не будешь салагой, то и “дедом” не станешь. Свои же потом заклюют.

Пас меня бы не заклевал, это точно, но я не был уверен насчет других одногодков, которые, подобно нам, могут оказаться на той же базе. Окажись там, к примеру, Влад, он бы соблюдал все законы, установленные “дедами”, потому что наверняка захотел бы стать “стариком”.

— А как на базе узнают, что меня здесь прописали? Куст так рассмеялся, что пролил из кружки вино.

— Ну ты даешь, салага! — помотал он головой. — У тебя же язык есть. Скажешь, что тебя прописали Куст, Краб и Чабан.

— И мне что, поверят?

— А как по-твоему? Ведь охотники не служат всю жизнь на одной базе, они время от времени переезжают, так что не дрейфь, есть способы узнать обо всех накопленных тобой грехах и бонусах.

— Точно, — с улыбкой добавил Краб. — У нас тут был салага по прозвищу Говнодав. Мыться не любил, падла, как его ни учили. Когда он переехал на другую базу, думал избавиться от позорной кликухи, но у него не вышло.

— Да ладно, — недоверчиво протянул я. — Неужели охотники все обо всех знают?

— Охотников не так много, как ты думаешь, — сказал Куст. — Слухи ходят вместе с письмами и людьми с базы на базу, так что на этот счет можешь не грузиться.

— Ну что, будешь жопу подставлять, а? — приподнялся на локте Чабан.

— Действительно, Куст, — нахмурился Краб, — что-то мы долго с ним разговариваем. Вина налили, а он ломается, словно целка.

— Остыньте, — остановил их Куст. — У салаги задница не распечатана, а вы напираете, как приливная волна. Дайте человеку подумать. Может, у него с арифметикой туго.

От такого напора у меня душа ушла в пятки.

— У тебя с арифметикой туго, да? — подлил масла в огонь Чабан.

— Нет, — я шумно сглотнул слюну.

— Ну так снимай штаны, да? Есть разница, три раза получить или пятнадцать?

Разница, конечно, была, но мне бы хотелось вообще избежать экзекуции. У меня даже мелькнула мысль вскочить и убежать, но бежать было некуда. Ну, от этих еще смыться можно, тут до амфибии рукой подать. А потом что?

Я уже готов был дать согласие, но смелости все же не хватало. Прошло минуты три, Краб достал из коробки батон хлеба, забрал у меня нож и открыл еще четыре банки паштета. Мне уже ничего не хотелось, после невеселых раздумий аппетит поубавился. Куст молчал, Чабан задумчиво ковырял в зубах травинкой. Краб сделал три бутерброда и протянул один мне.

— Спасибо, — помотал я головой.

— Слушай, Куст! — возмутился Краб. — Ты когда-нибудь видел такого борзого салагу? Прописываться он не хочет, продуктами брезгует! Мне что, выкидывать открытый паштет?

— Но я не просил его открывать! — теперь мне сделалось по-настоящему страшно.

— Ладно, салага, — Куст ласково похлопал меня по плечу. — Ты действительно, борзей, да знай меру. Кушай паштет, для тебя ведь открывали. Вина выпей, легче пойдет.

Я понял, что надо тянуть время. Придет Жаб и разгонит их, как щенков. Уж в его превосходстве я нисколько не сомневался.

— Открою-ка я еще пару баночек, — почесал в затылке Краб.

“Открывай, открывай, — мстительно подумал я. — Сам же и будешь давиться своим паштетом”.

У меня словно открылся второй желудок — бутерброд пошел значительно легче. Видимо, тренированный организм перешел в боевой режим. Правильно — это был настоящий бой, но не столько физический, сколько моральный.

— Вот барракуда! — вскрикнул Краб, отбросил не до конца открытую банку и присосался губами к пальцу на правой руке.

— Что такое? — недовольно глянул в его сторону Куст. — Банку открыть не можешь, чтоб не порезаться?

— Да иди ты! Сам вчера Пню ящик на ногу уронил!

— Тоже мне, сравнил бак с баллоном! Одно дело ножиком жесть всковырнуть, а другое — вшестером затянуть три ящика с гадостью в погрузочный люк.

— Плохому пловцу все время глубины не хватает, — съязвил Краб.

Я напрягся, прислушиваясь, — очень хорошо, что кружка с оставшимися глотками вина закрывала мое лицо. Слово “гадость” в подобном контексте ни о чем мне не говорило, но ясно было, что речь идет о содержимом ящиков, лежащих в отсеке “Ксении”. Какая-никакая, а это была зацепка.

“А ведь я победил! — мелькнуло у меня в голове. — „Деды“ ничего не добьются, а я уже получил то, что надо”.

Чабан уставился на меня цепким взглядом. На миг мне представилось, что это не взгляд, а два скрещенных глубинных ножа ударили меня в лоб.

— Почему такой веселый? — подозрительно спросил он.

— Радуюсь, что появилась возможность покушать всласть, — сказал я.

— Умный, да? Вы на него посмотрите!

— Ну и что такого смешного случилось? — покосился на меня Куст.

— Вот урод! — неожиданно вспылил Краб. — Он что, надо мной прикалывается?

— И не думал! — поспешил я ответить, чувствуя, как душа уходит в пятки.

Честно говоря, такого поворота событий я ожидал меньше всего. Никогда не думал, что легкая улыбка может вызвать такую бурю негодования. Краб наклонился ко мне и ухватил за ворот рубашки. От неожиданности я выронил бутерброд.

— Он еще продуктами швыряется! — заорал Краб.

— Отпусти его, Краб! — очень спокойно попросил Куст.

Я удивился хватке Краба — вроде обычные пальцы, а держали подобно стальным тискам.

— Отпусти, говорю! — с нажимом повторил Куст. Хватка ослабла, и я отшатнулся назад, еле удержав

равновесие.

“Напился, — подумал я. — Хотя с четырех полных кружек не мудрено”.

— Он сейчас бутерброд поднимет и съест, — широко улыбаясь, прошипел Куст.

Понятно было, что это приказ, но я не спешил его выполнять. Мало того, мной овладела идея постоять за себя. В общем-то, это было чистым безумием — пробовать драться одному против трех охотников, но в той позиции, в которой я находился, теоретически можно было вообще избежать драки.

А дело было в том, что совсем рядом, рукоятью ко мне, лежал нож. Вот только духу у меня не хватало схватить предложенную случаем рукоять. Больше всего я боялся, что, взяв кинжал, я вынужден буду пустить его в ход. Мне хотелось просто попугать “стариков” — не станут же они лезть на стальное лезвие!

— Ты ведь скушаешь свой кусочек, правда? — ласково ворковал Куст. — Не станешь огорчать “дедушек”?

Я потянулся к хлебу, лежащему в пыльной траве. Нож лежал от него всего сантиметрах в двадцати, не больше, и мне предстояло решить, к чему протянуть руку. Секунда растянулась, и я представил, как Куст замахивается на меня кулаком, затем вспомнил, как Колян Соболев бил меня в школе кедами по лицу. Иногда мне хотелось Коляна убить, один раз я даже всерьез вознамерился это сделать, когда он вскарабкался на подоконник и пускал бумажные самолетики из окна пятого этажа. Хорошо, что его отца повысили в должности и перевели в центр губернии — если бы Колян остался в нашей школе еще на год, я бы привел свой приговор в исполнение.

Нет, снова получать по лицу я не хотел. Для меня это был настоящий момент истины, вспышка озарения.

“Никогда больше! — мысленно шепнул я, хватая нож. — Никто и никогда больше не ударит меня по лицу!”

— Ты что, очумел? .— Краб отшатнулся от меня и удивленно поднял брови.

Лезвие в моих руках не дрогнуло, отражая ослепительный солнечный свет. Смуглый Чабан побледнел — по его лицу это было видно особенно явственно. Лишь Куст остался недвижим, хотя к сверкающему лезвию был ближе всего.

— Решил еще баночку паштета открыть? — криво усмехнулся он и посмотрел мне в глаза.

Это было похоже на удар штурмовым ботинком — такая воля читалась у него в глазах. Это был взгляд человека, который уже повидал смерть других, причем некоторых она явно настигла от его рук. Еще в этом взгляде сквозило полное равнодушие к собственной смерти, даже, казалось, ее ожидание. Он словно распял меня и препарировал — как лягушку. Нож задрожал у меня в руках, щербатое лезвие затрепетало на солнце, отбрасывая на лица сеть причудливых бликов.

— Дай сюда! — Куст железной хваткой стиснул мое запястье и выдернул нож из онемевших пальцев. — И где только делают таких придурков?

Я ждал удара, но удара все не было. Одной рукой Куст продолжал держать меня, а другой лениво отбросил нож к ногам Чабана. Тот взял его и засунул в ножны. Жаворонок продолжал кувыркаться в океане небес, казалось, его развеселило увиденное на земле.

Мне показалось, что удара не будет, что меня, салагу, простили по неопытности. Я облегченно выдохнул и тут же получил страшный пинок в ребра — думал, умру сразу, но каким-то чудом выжил, правда, на ногах устоять не смог. Такой боли мне чувствовать еще не приходилось — внутри меня словно взорвался черный шипастый шар, поразив осколками все внутренности одновременно. Дышать не было никакой возможности, тьма застилала глаза, лишь иногда в ней расцветали огромные алые пятна. Видимо, на какой-то миг я потерял сознание и полностью утратил всякую ориентацию, как во времени, так и в пространстве. Очнулся, задыхаясь в траве, словно выброшенная из океана рыба, попытался отползти куда-нибудь наугад, но снова получил по ребрам носком ботинка. Этот удар, по сравнению с первым, показался мне ударом беспомощного ребенка.

— Отойди от него, Чабан! — словно сквозь вату различил я голос Куста. — Сейчас он блевать начнет, забрызгаешься.

— Правда, пойдем, — нетерпеливо позвал Краб. — А то, не дай бог, придет Огурец, всем нам яйца повыдергивает.

Я расслышал шорох закрываемой коробки, плеск остатков вина в канистре и шелест удаляющихся шагов.

— А он нас не заложит? — уже издалека донесся голос Краба.

Куст что-то ему ответил, но я не расслышал. У меня в желудке начал расти тошнотворный ком, ищущий немедленного выхода наружу. Судороги боли еще продолжали метаться по нервам, мне не удалось сдержать рвотных позывов, и я упустил в траву все вино и все съеденные бутерброды. Было больно, было обидно, но главное даже не в этом, а в том, что я потерпел полное и окончательное поражение. Не столько даже физическое, сколько моральное — мне убедительно доказали, что я никто и звать меня никак. Одним словом — салага. Снова получилось кедами по лицу.

С огромным трудом мне удалось подняться на ноги и отойти на несколько шагов от отвратительной лужи. Зрение постепенно приходило в норму, но боль не отпускала, просто перешла из острой стадии в ноющую. Я был уверен, что так чувствуют себя люди, сбитые на дороге грузовиком. Это сравнение мне понравилось — оно подчеркивало тщетность любого сопротивления старшим по выслуге лет. Да, драться с Кустом было равносильно попытке остановить грузовик крестьянскими вилами. Что же говорить о попытке справиться с двумя-тремя “стариками”?

Мне уже не хотелось в Атлантику. И на океан я плевать хотел, и на ветер, смешанный с солеными брызгами. Мне хотелось содрать с себя темно-синюю форму и бежать через степь, шатаясь, до самого монорельса, забраться в поезд на полустанке и никогда больше не слышать о море.

Жаворонок умолк, видно, устал. Из-за ближайшего холма до меня донеслись голоса Жаба и Рипли.

— А ты мало пострадала от сидячей работы, — хрипло булькал наш взводный.

— Иди ты! — насмешливо отвечала кухарка. — Такая задница отросла, что скоро в скафандр не влезу.

— Теперь влезешь. Я тебе такую аэробику обеспечу, что пощады попросишь.

Они вот-вот должны были появиться в моем поле зрения, поэтому я, как мог, отряхнул форму и выпрямился, несмотря на ноющую боль под ребрами. Я боялся, что Жаб узнает о происшедшем и мне придется объяснять всю цепь моих дурацких поступков, приведших к столь позорному поражению. К тому же среди курсантов ходили страшные слухи о разоблаченных стукачах, как им в “рассол” добавляли немного спирта или ослабляли пружинку в воздушном автомате дыхания. Сделанного уже все равно не вернуть, а подвергаться дополнительной опасности не хотелось.

Самым лучшим выходом для меня было залезть в амфибию раньше, чем начальство покажется из-за холма. Пришлось поднажать, и я зигзагами, словно раненая селедка, преодолел расстояние до брони. Пас высунулся из люка и подал мне руку. Несмотря на стыд, я был ему благодарен, поскольку не уверен, смог бы сам забраться по лесенке. По всему было видно, что он наблюдал за моим позором через открытую амбразуру — уж очень участливо подставил мне плечо, помогая устроиться на скамье. Мне дико, невыразимо захотелось скрыть свое очевидное поражение за чем-нибудь очень весомым.

— Мне удалось разведать про ящики, — прохрипел я голосом раненого охотника из фильма “Дно”.

В голове у меня начинало шуметь. Возможно, это сказывались последствия удара, но скорее всего мозг был одурманен выпитым на жаре вином.

— Лучше помолчи, — покачал головой Пас. — Крепко же тебе досталось!

— Это все фигня по сравнению с глубиной океана. — Мне пришлось улыбнуться, той самой улыбкой, какой улыбаются на киноэкране чудом выжившие герои. — Зато я знаю, как называется содержимое ящиков.

Несмотря на явную озабоченность моим состоянием, Пас не смог сдержать любопытства.

— Как ты узнал? — с легким подозрением спросил он.

— “Старики” говорили об этом, пока пили вино.

На последнем слове я с трудом поборол новый приступ тошноты, но аура моего поражения начала угасать по мере того, как усиливалось любопытство Паса. Я вновь ощутил себя победителем, и мне стало намного легче.

— Ну так что там? — уже не в силах ждать дольше, спросил мой товарищ.

— “Старики” называли содержимое ящиков гадостью.

— И все? — удивился Пас.

Подобная реакция меня несколько остудила.

— Это хоть что-то, — неуверенно произнес я.

— Слишком мало. Гадостью они могли называть что угодно.

— Скорее всего наркотики.

— Это как раз вряд ли. Люди, употребляющие наркотики, любят их и не станут называть собачьими словами.

— Да ладно! — я с сомнением покачал головой. — Ведь называют же штурмовые ботинки говнодавами, а гарпунный карабин — елдометом.

— Ну... — Пас неуверенно пожал плечами. — Все же мне кажется, что там не наркотики.

— А что?

— Отходы. Либо химические, либо радиоактивные. Точно гадость.

Эти слова меня словно громом поразили. Мой взгляд невольно устремился в сторону погрузочного люка, где притаились загадочные вместилища “гадости”. Легкий озноб тронул кожу, словно внезапный порыв холодного ветра.

Я не успел ответить — лесенка загремела под подошвами ботинок, вынудив меня прикусить язык. Через пару секунд в люке показалась голова Рипли.

— Привет, салажье! — поздоровалась она. — Что-то вид у вас не слишком веселый. Будто не за горизонт уходите, а на каторгу.

Сама она светилась весельем — едва заметные морщинки в уголках глаз напоминали лучики солнца. Шумно выдохнув, она просунула в люк свой рюкзак, затем влезла следом. Вместо вчерашней легкомысленной майки на ней была форменная темно-синяя рубашка и брюки, но и эта одежда скорее подчеркивала, чем скрывала женственность нашей новой попутчицы. Честно говоря, и у меня дух немного перехватило, а Пас и вовсе сидел, будто его придавило компрессией.

Через пару мгновений я понял, что Рипли подогнала форму по своей фигуре. Она чуть приталила выправленную по-“стариковски” рубашку и ушила брюки настолько, что они с некоторым даже бесстыдством подчеркивали ее половые отличия. Упругая грудь под рубашкой трепетала при каждом движении, а закатанные по локоть рукава открывали сильные, но удивительно грациозные руки. Длинные ноги были обуты в стандартные штурмовые ботинки, но и здесь имелось расхождение с уставными нормами — шнуровка имела необычный рисунок, совсем не похожий на тот “крестик”, каким мы шнуровали свои говнодавы. Однако на ней эти “стариковские” штучки выглядели иначе, чем на других охотниках базы. На Рипли они смотрелись уместно, а тот же Краб или Чабан ходили в выправленных рубашках, как щенки в эполетах. Пожалуй, только Куст оставлял столь же серьезное впечатление. Я впервые поймал себя на понимании того, что “старик” “старику” рознь. Возможно, дело в опыте или в сроке службы, но Краб от бывшей кухарки отличался не меньше, чем я от него.

— Привет, “Ксюша”, — не скрывая эмоций, шепнула Рипли, прижавшись щекой к броне. — Я и не мечтала больше влезть в твои внутренности.

Мы с Пасом переглянулись. С моей точки зрения, столь откровенное поведение охотника, пусть даже женщины, выглядело дико. Она прошла вдоль борта, ведя по броне пальцами, затем устроилась на противоположной скамье и блаженно прищурилась.

— Чего оторопели? — улыбнулась она. — Сумасшедшую бабу не видели?

Я не нашелся с ответом, а Пас стыдливо опустил взгляд. Воздух содрогнулся от звука запустившегося мотора, механизм люка взвыл, закрывая крышку. Рипли закрыла глаза и стиснула кулаки. Мне почти физически передалось ее желание поскорее тронуться с места. Для нее этот рывок должен был стать точкой отсчета новых событий, как для меня отход поезда два года назад. Рипли страстно хотела навсегда покинуть захолустную базу, уйти за горизонт, подальше от камбуза, кастрюль и коровьих хвостов. В этом была ее слабость, поскольку любая страсть и любая слабость всегда ходят рука об руку. Амфибия натужно взревела, привстала на амортизаторах и рывком тронулась с места. Рипли устроилась рядом со мной и без стеснения прижалась ко мне плечом. Дрогнула — один раз, другой. Я понял, что она плачет.

— Вырвалась, вырвалась, вырвалась... — шептала Рипли, как заклинание.

Набегающий ветер срывал с ее глаз слезинки и бросал мне в лицо. Только через пару минут она успокоилась и вернулась к себе на скамью.

— Я с камбуза еды прихватила, — сообщила кухарка. — Наверняка Огурец и не подумал вас покормить.

Она развернула припасы и протянула нам два сандвича с жареным мясом. Третий взяла себе и с наслаждением откусила большой кусок. Такие куски откусывать неприлично, тем более женщине. Но в случае с Рипли это не отталкивало, а создавало особый стиль, поскольку в каждом ее движении сквозило нечто не очень приличное. Она была неприлично огромной, неприлично сильной, неприлично развязной в манерах и жестах. В конце концов, она была до неприличия сексуальной.

Я опустил глаза, чтобы не пялиться на ее грудь. Желание ощупать взглядом ее фигуру было чрезвычайно сильным, но вместе с тем казалось мне граничащим с извращением, поскольку Рипли по возрасту была приблизительно ровесницей моей матери. Чтобы отвлечься от этих мыслей, я сосредоточился на еде.

— Нравится? — поинтересовалась кухарка. Мы с Пасом дружно кивнули.

На лежащие у погрузочного люка ящики Рипли не обращала ни малейшего внимания, видимо, сбитая с толку номерами на крышках. А мне они все больше не давали покоя. Конечно, я мог бы в момент прохождения таможни просто сказать пару слов. Машину задержат и вызовут комиссию из ближайшего штаба. Жабу тогда конец. И Рипли конец, поскольку ее, ни о чем не подозревавшую, просто вернут на камбуз.

Мне вспомнилось, как она плакала, прижавшись Щекой к амбразуре.

“Выбралась, выбралась, выбралась”, — звучало у меня в голове.

Еще я попробовал представить, как она вернется на камбуз. Мне стало страшно. Обычно человеку приходится выбирать меньшее из двух зол, а тут я не мог выбрать, какое добро мне следует совершить — застучать Жаба или позволить Рипли уйти в глубину.

Никогда раньше от меня не зависела судьба других людей, теперь же от страха и неуверенности липкий пот выступил у меня на лбу. Видимо, Рипли заметила это.

— Укачало? — участливо спросила она.

Я кивнул. Не мог же я ей рассказать, почему меня так прихватило!

Рипли сочувственно улыбнулась.

— Расслабься, — посоветовала она. — И глотай слюну, будет легче. А вообще подожди-ка.

Рипли поднялась со скамьи и, несмотря на дикую качку, легко добралась до своего рюкзака. Порывшись там, она достала Т-образную стальную штуковину размером с ладонь и, легко ступая по скачущей броне пола, направилась к створкам заднего погрузочного люка. Перешагнув через ящики, Рипли сунула штуковину в отверстие для аварийного ключа и провернула ее. Механизм под броней звонко щелкнул. Рипли уселась на ящик, двумя ногами толкнула створки люка, и они легко распахнулись, заполнив отсек ревом мотора и горячим потоком свежего воздуха. Мне стало легче, хотя сердце продолжало немилосердно колотить в ребра.

Не выпуская брезентовую петлю из рук, я поднялся со скамьи.

— Ну же! — выкрикнула Рипли и протянула мне руку.

Перехватывая петли руками, я бросился к ящику и вцепился в него руками. Сидеть у распахнутого люка оказалось веселее, чем я ожидал. Удивительный коктейль из восторга от скорости и страха свалиться за борт опьянил меня до головокружения. Чувствовалось, что Рипли тоже испытывает нечто подобное.

— Только держись за ящик! — выкрикнула она. –

А то Огурец мне голову скрутит, если свалишься.

— Не свалюсь!

Словно в ответ амфибия оторвалась от земли, совершив головокружительный прыжок, от которого все предметы в отсеке зависли в воздухе секунды на полторы.

— Ух! — невольно выдохнул я. Рипли довольно сощурилась.

— К вам можно? — крикнул Пас со своего места.

— Конечно! — повернулась к нему она.

Мой приятель поднялся со скамьи и осторожно двинулся в нашу сторону, перехватывая висящие над головой брезентовые петли. Втроем мы долго сидели молча, поскольку не могли все время перекрикивать рев мотора. Степь позади неуловимо менялась — пыль посветлела, появились редкие деревья акации. Дорога круто свернула на юг, к морю, и я ахнул от открывшегося перед нашими взглядами пейзажа. Далеко на севере, укутанный маревом расстояния, высился город. Белоснежные нити и ленты зданий, удерживаемые приводом Шерстюка, росли из-за горизонта и тянулись к небу. Это было похоже на сказочный лес, сотканный из дымки и детских фантазий. Здания выглядели прозрачными, даже призрачными, казалось немыслимым, что этот дивный полумираж является творением рук человеческих.

Приглядевшись, я заметил, что на западе от нас город выползает из-за горизонта и тянется на юг, в сторону моря.

— Одесса? –догадался я.

Рипли кивнула. Амфибию снова тряхнуло, и я крепче ухватился за ящик.

— Ну и скорость! — то ли испуганно, то ли восхищенно сказал Пас.

Наконец решение насчет Рипли оформилось в моей голове. Ничего с океаном не станет от трех ящиков гадости, а вот вернуть глубинницу на камбуз — настоящее преступление. Так что будь я проклят, если сдам Жаба. Пусть сдохну в глубине от удушья, барракуда меня дери!

Я чуть не рассмеялся от овладевшей мной легкости. Правду говорят в таких случаях — будто камень свалился с души. Моя улыбка не ускользнула от Рипли.

— Полегчало? — спросила она.

— Еще как! — радостно выкрикнул я, стараясь перекричать рев мотора. — Мне уже давно не было так хорошо!

— Везет вам, салаги, — усмехнулась Рипли. — Все впервые. Завидую.

— Думаешь, есть чему? — я наклонился к ней, чтобы не орать во всю глотку.

— А то я себя не помню, — отмахнулась она и с усмешкой добавила: — Хотя иметь за спиной приличную выслугу тоже неплохо.

— Честно говоря, я бы с тобой поменялся.

— Ну и дурак, — фыркнула Рипли. — Все мое у тебя еще будет, а вот твоего у меня — уже нет.

Она перевела дух и добавила, с трудом перекрикивая шум:

— Правда, сейчас я себя тоже чувствую, будто заново родилась. Честно говоря, я была уверена, что проведу на камбузе оставшиеся до пенсии годы.

Вспомнилось, как она в шутку предлагала Жабу отдаться за возможность снова уйти в глубину. Может быть, и не в шутку. А ведь какой-нибудь подлец на моем месте мог бы запросто шантажировать Рипли своей осведомленностью о содержимом ящиков. Только вряд ли она пошла бы у него на поводу, тем более окажись он салагой, как я. Нашла бы способ стереть его в порошок и развеять по ветру.

— Зато теперь у тебя есть шанс не дожить до пенсии, — зачем-то ляпнул Пас.

Мне пришлось толкнуть его локтем, чтобы он еще чего-нибудь не сморозил.

— Даже у ассенизатора есть шанс утонуть в дерьме! — подмигнула Рипли. — Знаете главную поговорку всех охотников?

Пас покачал головой.

— Не бери тяжелого в руки, а дурного в голову — рассмеялась она.

Глава 6 "ПЕРВОЕ ПРАВИЛО ПОДВОДНОЙ ОХОТЫ"

Амфибия начала сбавлять ход. Я поднялся с ящика и, хватаясь за брезентовые петли, добрался до амбразуры. За ней уже виднелось море — по-настоящему голубое, местами сверкающее, словно пойманная в сети рыбешка. И ветер пах морем.

— Море! — Мне хотелось сообщить об увиденном своим спутникам. — Совсем рядом!

Они пересели ко мне на скамью. “Ксения” все больше сбавляла ход, приближаясь к выезду на перегруженную бетонку — личные автомобили с лодками на крышах и на прицепах двигались к морю подобно муравьиной цепочке. Водитель включил оглушительную боевую сирену, чтобы нам позволили выехать на шоссе. Влившись в поток, амфибия была вынуждена двигаться с общей скоростью, мотор перестал реветь и теперь рокотал на умеренных оборотах. Странно, но, пока стоял рев, мы его перекрикивали, а теперь, когда появилась возможность спокойно поговорить, каждый погрузился в собственные мысли.

Водитель снова врубил сирену и начал обгонять почти замерший общий поток. Через распахнутый погрузочный люк мы ловили любопытные взгляды пассажиров, сидящих в отставших машинах. В конце концов Рипли встала и захлопнула створки.

— Что там случилось? — встревожился Пас. Рипли прильнула к амбразуре, стараясь разглядеть происходящее впереди.

— Пробка, — сообщила она. — И патрульные машины. Лет десять такого не видела. Похоже, дорожники перекрыли движение.

Тут же на небольшой высоте с турбинным воем пролетел гравилет с ярко-оранжевым брюхом. Согласно реестру, такую окраску имели машины муниципальных служб. Метрах в ста впереди по ходу движения размахивали жезлами люди в светло-серой форме дорожного патруля, чуть ближе путь перекрывали две патрульные машины и несколько раскладных турникетных секций. Возле них суетились раздосадованные водители — мужчины и женщины в шортах, гавайках, майках, панамах, а то и просто в плавках, размахивали руками, пытаясь добиться справедливости, а главное — проезда к морю. Патрульные оставались спокойными, словно сфинксы. Насколько я мог разглядеть, они вообще не реагировали на претензии отдыхающих.

Гравилет описал в небе широкую дугу и пошел на посадку, поднимая из степной травы клубы пыли. В отсек со щелчком динамика ворвался голос Жаба:

— Рипли!

— Да, — ответила бывшая кухарка.

— Тебя списали с каким уровнем допуска?

— С нулевым, — зло ответила Рипли. — Иначе я бы не сидела на камбузе.

— Не кипятись. С воздушкой ты ведь можешь нырять, а большего пока и не требуется.

— С воздушкой имеют право нырять даже клубные дайверы, — невесело вздохнула она.

— Мне не нужны клубные дайверы! — прошипел Жаб. — Мне нужна ты. Успокойся, после комиссии Макамоты восстановишь свой прежний допуск. А сейчас придется поработать в пирсовой зоне. Там сложилась внештатная ситуация, я связался с базой, но они не стали высылать своих. Решили не терять время, а припахать нас, раз уж мы здесь оказались.

Пас побледнел. Честно говоря, у меня от неожиданности тоже комок застрял в горле. Жаб отключился, и тут же снова взвыла сирена. “Ксения” сбавила ход до скорости пешехода, осторожно объезжая замершие на бетонке машины. Мы с Пасом переглянулись. На нем лица не было — похоже, он не ожидал, что служба начнется так скоро и сразу с внештатной ситуации. Я же был по-настоящему рад. Если уж предстоит париться на спокойной базе в Атлантике, то хоть по дороге надо совершить нечто стоящее. Похоже, судьба милостиво подкинула мне такую возможность.

Нулевой допуск Рипли позволял работать только с воздушными аппаратами на глубинах до шестидесяти метров, а наш с Пасом, первый, давал возможность уходить в глубину до ста метров с аппаратами, использующими газово-кислородные смеси. Не бог весть какое преимущество, но мало ли что.

Патрульные раздвинули турникеты, пропуская амфибию. Миновав пост, водитель вновь набрал скорость, и мы понеслись по бетонке в сторону моря. Скоро оно должно было стать для нас не местом беззаботного отдыха, как для всего сухопутного населения, а объектом охоты. В общем, мои детские мечты никогда еще не были так близки к исполнению. Мечты Рипли также должны были скоро исполниться, и мы с ней, объединенные этим радостным обстоятельством, не отрывались от амбразуры. Ветер врывался снаружи тугим теплым потоком, нес с собой запах моря и подвигов, а Пас тихонько сидел рядом, думая о чем-то своем. Похоже, он сдрейфил, но я не мог его за это винить.

Примерно через полчаса мы подъехали к городской окраине. Об этом говорили длинные тени небоскребов, пересекавшие наш путь по шоссе с запада на восток. До моря оставалось около километра — оно резало глаза своим блеском.

— Рипли! — прошуршал динамик голосом Жаба.

— Да.

— Я связался с мэром и выяснил подробности. Там в порту мина. По оценкам сухопутных, довольно взрослая, набравшая вес.

— Какой класс?

— Ты хочешь, чтобы я у сухопутных это узнал? Она всплыла в полумиле от берега, почти на границе пирсовой зоны.

— Тогда у кромки прибоя тормозни.

— Добро.

Через несколько минут водитель остановил броневик и заглушил двигатель. Рипли настежь распахнула створки погрузочного люка, выпрыгнула наружу и потянулась, распрямляя плечи и спину. Мы с Пасом осторожно выбрались следом.

Машина стояла у самой воды. Еле заметные волны с шелестом набегали на берег, в небе вскрикивали чайки — вечные морские охотники. Я присел на корточки и зачерпнул горсть песка. Теплые струйки посыпались между пальцев. Под подошвами штурмовых ботинок похрустывали ракушки. Одесса нависала над нами с запада, закрывая почти половину небесного свода, но солнце стояло еще высоко, поэтому полыхало выше самых высоких башен. Бетонные стрелы пирсов убегали от берега в туманную даль, вдаваясь в море примерно на полтора километра. Еще дальше на фоне неба проступали силуэты гражданских судов, вставших на внешнем рейде по плану эвакуации. Бриз был пронизан запахом соли и йода.

Жаб спустился по лесенке и мягко, как старый опытный кот, спрыгнул на берег. В руках он держал офицерский боевой планшет, на экране которого виднелась цветная карта пирсовой зоны.

— Где мина? — Рипли прикрыла глаза ладонью от яркого солнца.

Взводный ткнул в карту.

— Муниципалы обнаружили ее здесь. Класс, конечно, определить не смогли, но прикидывают вес в двадцать тонн.

— Отожралась. — Рипли хмуро устремила взгляд к горизонту.

— Но сухопутные могли ошибиться, — Жаб пожал плечами. — Скорее всего у страха глаза велики, а на самом деле это восьмитонная “Томочка”. Здесь не так много планктона, чтобы набрать больший вес.

— Смотря за какое время и какой это класс. Но и “Томочки” хватит, чтобы сорвать с фундаментов всю прибрежную часть небоскребов. А дальше дома повалятся, как костяшки домино.

— Не обязательно. — Взводный с сомнением почесал пупырчатую макушку. — Все же мина — в километре от берега. Но рисковать не стоит. Поэтому с базы нам и дали команду все разведать как можно скорее.

— Ладно, — в глазах Рипли загорелся боевой огонек. — Разведаем.

— Салаги в твоем полном распоряжении, — добавил Жаб. — Официально назначаю тебя командиром отделения. В нем эти двое и мой водитель, но его напрягать не советую.

— Перебьюсь. Так, салаги, быстренько на броню! Меня не пришлось упрашивать. Схватившись заскобы, я забрался на крышу амфибии быстрее, чем выполнял это упражнение на тренировках. Еще бы! Это было мое первое боевое задание — всамделишнее, не на учениях. Рипли вскарабкалась следом за мной, после нее на крышу поднялся Пас. Его лицо не выражало ни воодушевления, ни восторга. Пожалуй, ему действительно будет лучше на спокойной базе в Атлантике. Он выбрал место почище, сел на броню и брезгливо отряхнул брюки от приставших песчинок.

Рипли добралась до крыши командирской кабины и постучала в люк.

— Бинокль подай, — попросила она водителя, когда тот поднял крышку.

Видимо, эта просьба не оказала должного действия, потому что бывшей кухарке пришлось протиснуться в люк и самой вынуть из кабины огромный “УС-60” на штативе.

Здесь, почти на трехметровой высоте, ветер ощущался сильнее. Он свистел в скобах лестницы и запорах крышки командирского люка. Почти вся броня наверху состояла из закрытых крышками полостей. Наверное, как и в морских амфибиях, там хранились спасательные плавсредства, огнетушители, линеметы, шанцевый инструмент и другое необходимое снаряжение.

Запах моря наполнял мои легкие, сердце колотилось в предчувствии приключений, и я еле сдерживался, чтобы не зажмуриться от восторга. Рипли установила треногу бинокля на броне, присела на корточки и начала приводить устройство в рабочее положение. Зажужжал гироскоп, пискнули кнопки настройки. Мне тоже хотелось глянуть в окуляры, но теперь Рипли была моим командиром и мне не следовало обращаться к ней по пустякам. Особенно в боевой обстановке.

Хлопнула броневая дверь — это Жаб вернулся в свою кабину.

— Как там? — донесся его голос через отверстие открытого люка.

— Подожди, — отмахнулась Рипли. — Так, теперь нормально. Наблюдаю объект визуально. Картинка не очень. Вижу только верхнюю панцирную крышку, остальное ниже поверхности. А ну-ка, салага, как тебя...

— Рома, — поспешил ответить я.

— Как? — фыркнула бывшая кухарка.

— Сова, — пришлось поправиться.

— Зоркий, что ли?

— Нет, это сокращение от фамилии.

— Ну и мастаки же давать прозвища в учебке! Ладно, иди сюда. С каталогом Вершинского приходилось работать?

— Так точно!

— Тогда валяй. “УС-60” вам, конечно, вряд ли давали, но освоишься, он работает под той же операционкой, что и “БПН-24”. Твоя задача — опознать мину по каталогу Вершинского. Действуй.

— Есть! — отрапортовал я, довольный возложенной на меня ответственностью.

Я присел возле бинокля, а Рипли у края люка.

— Дай мне донную карту пирсовой зоны, — попросила она Жаба. — И, если возможно, запроси данные со спутника.

Она взяла из рук взводного планшет, а я приник к окулярам бинокля. При этом пришлось опустить машинку чуть ниже, под свой рост.

Пользоваться столь мощной оптикой мне до этого не приходилось — на учениях нам давали заглянуть лишь в двадцатичетырехкратный бинокль “БПН-24”.

Огромная мина лениво покачивалась в центре картинки, пойманная в светящуюся координатную сеть. От нее исходило такое же ощущение, как от рисунка с платформой в кабинете Жаба. Лежит, тварь, на воде, греется в лучах солнца и ждет, когда кто-нибудь из людей попадет в поле действия ее сканеров.

Несколько секунд мне пришлось потратить на освоение малознакомых органов управления, но операционка действительно была привычной, и вскоре я уже начал очерчивать мину светящейся линией по всему контуру. Работа не из простых, поскольку хорошо виднелась только хитиновая макушка смертоносной громады, а сама она пряталась от меня в воде. Лишь с помощью лазерного сканера и подсказок каталога Вершинского, который предлагал мне известные контуры мин, я минут за пять выполнил поставленную задачу. Еще минута ушла у компьютера на сопоставление полученного контура с позициями каталога.

— Это “Берта”, — сообщил я, считав данные с экрана бинокля. — Заряд тридцать тонн, общая масса сорок, искусственный интеллект фирмы “Майкрософт”, шестнадцатый уровень. Живая. Активная.

В ожидании дальнейших приказов я глянул на Рипли.

— Ни фига себе, — сказала она, отложив планшет. Жаб высунулся из люка, как рак-отшельник из раковины.

— Умная тварь, — нахмурился он.

— Попотеем, — кивнула Рипли. — Но на кой дьявол потребовалось здесь сыпать икру океанского класса? Все равно что из елдомета камбалу колотить!

— Сволочи, — сквозь зубы процедил Жаб.

Я снова прильнул к окулярам и обомлел — мины в поле зрения теперь не было.

— Визуальный контакт с объектом потерян! — доложил я по форме, стараясь не выдать дрожь голоса.

— Тварь! — прошипел Жаб. — Почуяла неладное. Ты ее чем сканировал?

— Инфракрасным лазером, тем, что в бинокле, — доложил я.

— И зачем?

— Не рычи на него, — вступилась Рипли. — Мина из воды торчала одной макушкой, без сканера даже я не смогла бы определить ее класс. А соваться в воду, не зная броду, не в моих правилах.

— Ладно. Только бы она не взорвалась с перепугу.

— Это вряд ли. Слишком дорогое и мощное устройство, чтоб взрываться от любого сканирования. Она просто решила отсидеться вблизи дна и смотала якорный жгутик. Жаль, что Куста с нами нет, он бы ее моментом вычислил.

Лично меня отсутствие Куста скорее радовало, чем огорчало.

— А сами не справимся? — поинтересовался взводный.

— Риск большой, — качнула головой Рипли.

— Есть причины для беспокойства?

— Не знаю. Предчувствие у меня нехорошее. Здесь сложная пирсовая зона, есть расщелина с глубиной больше шестидесяти метров. Думаю, мина там и прячется, иначе бы ее давно засекли, а я без допуска соваться туда не стану. Спишут ведь на фиг за нарушение инструкций. Или ты думаешь послать своих салаг? Пока не поздно, вызывай Куста с Крабом, лучших саперов на всем побережье не отыскать.

Жаб задумчиво потер затылок.

— Давай сами попробуем, а? — В его голосе мелькнули заискивающие нотки. — Может, она не в расщелине.

— Тебе что, славы на старости лет захотелось? — насмешливо спросила Рипли.

— При чем тут слава, барракуда тебя дери? Я хочу застолбить за нашей командой репутацию самых крутых спецов. А ты Куста вспомнила.

— Он действительно круче.

— Ну и что? У нас с тобой договор, не забывай. Я тебе глубинный допуск, а ты мне свою помощь. Это честно.

— До чего же ты все-таки сумасшедший! Только не вздумай ее сканировать ультразвуком!

— Нашла кого учить! Просто послушаю в пассивном режиме. Там поглядим.

От любого сканирования такая взрослая мина действительно не взорвется. Но если попытаться ее обезвредить, тогда она рванет, подняв в небеса столб воды и распространяя вокруг себя ударную волну такой силы, что опорные балки пирсов завяжутся узлом. Ведь начинка у нее не тротиловая, а из собственного жира в смеси с азотной кислотой из специальных желез. Фактически нитроглицерин. Нам в учебке показывали фотографии с мест таких взрывов. Но то были восьмитонные “Томочки”, а “Берта” в три раза мощнее.

Наконец из люка показалась голова Жаба.

— Затаилась, барракуда ее дери! — хмуро произнес он.

Рипли убрала глаза от бинокля.

— Не засек? — спокойно спросила она.

— Нет. Тихо так, словно в этих водах никаких мин не было со времен динозавров.

— Вызывай Куста. И чем скорее, тем лучше. Если мина рванет, тебе не удастся нацепить нам медали крутых спецов, а с его помощью мы будем упомянуты в числе участников мастерски проведенной операции. Ты ведь хотел моей помощи? Так вот, этот совет — моя помощь. Серьезно. Я понимаю, что у тебя крепкие яйца, но отступление ради победы нужно применять куда чаще, чем вам, мужикам, кажется.

— Ладно, — взводный стиснул зубы. — Должна же и от вас, баб, быть какая-то польза.

Он сполз в люк, и через секунду в небо выдвинулся метровый штырь ультракоротковолновой антенны.

— База, я Огурец, прошу связи! — раздался приглушенный броней голос Жаба.

Рация что-то невнятно прошипела в ответ.

— У нас тут сложилась нестандартная ситуация. Мина сложная, “Берта” океанского класса. Живая. Обнаружив сканирование сканера, смотала жгутик и ушла на дно. Пассивное сканирование результатов не дает. Снова шипение рации.

— Да, — хрипловато подтвердил Жаб. — Нужны Куст и Краб. Буду оставаться на связи.

Взводный выбрался из люка и сел на броню, устремив взгляд к линии горизонта. Тень от бинокля у его ног напоминала неумело нарисованного осьминога.

— На базе тоже предчувствовали нечто подобное и заранее подготовили гравилет, — напряженно сообщил он. — Куст с Крабом уже загрузили в него свои приборы. Будут максимум через полчаса.

— Да не расстраивайся ты так, — неожиданно для меня Рипли подсела к Жабу и обняла его за плечи. — Мы ведь не спецы по якорным минам, мы донники. Что смогут сделать Куст или Краб на глубине километра? Только обгадиться от испуга и колотиться в судорогах от чрезмерной компрессии. А мы с тобой спецы океанского класса. Так какой смысл совать нос в каждую дыру? Надо дать поработать и подмастерьям.

— Все равно нам нужен хороший акустик, — вздохнул Жаб. — Не хочу я Куста в команду, будь он неладен!

— Нам нужен хороший океанский акустик, — уточнила Рипли. — Хоть ему и не придется надевать глубинный скафандр, но в океане все иначе, нежели в море. Обучишь кого-нибудь из салаг.

— На это нужно время.

— А чего ты хотел? Быстро только рыбы икру мечут. — Рипли убрала руку с плеча Жаба и снова подсела к биноклю. — Кажется, мина успокоилась. У нее ведь мозгов не больше, чем у акулы. Думает, если никто не сканирует, значит, отстали.

— Может, всплывет? — Жаб отвернулся от моря и посмотрел на нас.

— Это мало что изменит. Все равно она к себе не подпустит, пока ей не запудрить мозги. Что в глубине, что на поверхности. Это в океане мы привыкли подобные цели торпедировать, а здесь в двух шагах береговая черта. Здесь нужны саперы, а не снайперы.

Взводный вздохнул, но промолчал.

Я заметил, что Пас насторожился. У меня создалось такое ощущение, будто он к чему-то прислушивается, хотя ничего, кроме плеска волн и выкриков чаек, слышно не было.

— Кажется, гравилет, — осторожно произнес он.

Рипли и Жаб многозначительно посмотрели друг на друга.

— Может, ты еще и тип его скажешь? — усмехнулся взводный.

Пас на несколько мгновений задумался.

— Не легкий, но и не очень тяжелый. Четырехтурбинный. Может быть, “Силуэт-Астра”?

Жаб присвистнул и вновь вопросительно глянул на свою помощницу.

— Забавно, — кивнула она. — А ну, свяжись с ними, узнай удаление.

Взводный прыгнул в люк и включил рацию.

— Куст, я Огурец. На связь. Рация прошипела в ответ.

— На каком вы удалении от базы? Снова шипение.

— Принял. Добро. Ждем.

Он выбрался на броню и сообщил:

— От нас они в двадцати километрах. Будут через десять минут.

Раньше я за Пасом подобных слуховых способностей не замечал.

— Ты что, действительно слышишь звук гравилета? — вырвалось у меня.

— Можно подумать, ты сам не слышишь, — фыркнул он.

Жаб почесал пупырчатую макушку.

— Как твое прозвище, чистюля? — поинтересовался он.

— Курсанты прозвали Пасом. Сокращение от фамилии.

— Понятно. Будешь учиться на акустика?

— Если прикажете.

— Прикажу, — кивнул взводный. — Еще как прикажу! Только дай до базы добраться.

— Но о глубине тогда можешь забыть, — добавила Рипли. — Всю службу будешь обеспечивать чужие подвиги.

Пас промолчал. Во мне крепло ощущение, что он врет, что не слышит он никакого гравилета и уж тем более не может определить его марку по звуку. Однако он ее все же назвал, и выглядело это довольно эффектно. Я твердо решил при первой же возможности расспросить у него об этом спектакле.

Только минут через пять я наконец расслышал свист турбин и почти сразу заметил в ярком небе едва заметную точку. Она приближалась, становилась четче, затем превратилась в темно-синее пятно, и вскоре по нему можно было легко определить модель машины. Это действительно оказался “Силуэт-Астра”. Гравилет снизился и с клекотом пролетел над нашими головами, обдав жаром и пылью соленых брызг. Затем завис над водой — видимо, пилот подыскивал подходящее место для посадки. Боковая дверь в корпусе уползла в сторону, в проеме показался Куст и помахал нам рукой. Жаб и Рипли ответили ему, мы же с Пасом воздержались от бурных проявлений радости. Пилот заставил машину вальсировать в воздухе, постепенно снижаясь, пока полозья ни коснулись песка. Турбины взвыли последний раз и начали постепенно стихать, понижая звук с громкого визга до басовитого воя. Куст спрыгнул у самой воды, Краб передал ему изнутри два объемистых алюминиевых ящика, затем спустился следом.

— Не справляетесь? — подойдя к амфибии, усмехнулся Куст. — Немудрено, когда команда на четверть состоит из работников камбуза и на половину из салаг. Мину, я полагаю, кто-то из них спугнул?

Я опустил глаза, и наши взгляды скрестились, подобно шпагам в фильмах про мушкетеров. Мне стоило огромного усилия выстоять под прицелом зрачков Куста, но, чем дольше я не сдавался, тем больше крепла во мне уверенность и тем менее острым становился взгляд “старика”. В конце концов я понял, что за усмешечкой он прячет страх. Боится, гад, что я застучал его Жабу. Я стиснул волю в кулак и выстоял.

Куст отвел глаза и поинтересовался, прикрывшись ладонью от солнца:

— Даст мне кто-нибудь карту пирсовой зоны?

Он поставил свой ящик на песок, сел на него и вальяжно закинул ногу на ногу.

— Может, тебе и сопельки еще утереть, охотник? — Рипли подошла к краю крыши амфиюии и глянула на Куста сверху вниз. — Поднимись на броню и доложи о прибытии! А то распоясались!

— Ты чего? — “старик” удивленно вздернул брови. — Огурец, уйми свою бестию! Она что, с ума сошла, перед салагами мной командовать?

— Я ее назначил командиром отделения, в которое вы с Крабом входите до конца операции. Так что выполняй.

— Слышишь, Краб? Куда мир катится? — горестно вздохнул Куст.

— Ты еще поговори, — нахмурился взводный. — По ушам давно не получал? Быстро на броню!

Куст решил не накалять обстановку и лениво забрался к нам по лесенке. На меня он зыркал при любой возможности, в его взгляде вновь появилась сила, которая так напугала меня возле колодца. Пас побледнел и сидел тихо, как мышка. Краб остался внизу, а пилот гравилета закатал брюки и по щиколотку вошел в воду, щурясь на солнце. Волны лениво плескались в песок.

Рипли подняла с брони планшет и ткнула пальцем в границу пирсовой зоны.

— Визуально я наблюдала мину здесь, — сказала она Кусту.

— Класс по каким параметрам определили? — поинтересовался он.

— По контуру, согласно каталогу Вершинского, — счел нужным доложить я.

— Этот, что ли, определял? — “старик” презрительно скривился. — Вы в своем уме?

Неожиданно и молниеносно Рипли влепила ему звонкую затрещину. Куст не удержался и грохнулся на колени.

— Урод! — прошипела наша новая начальница, склонившись над ним. — Там, в километре от берега, мина с тридцатитонным зарядом, а ты перед салагами свою крутизну показываешь? Заткнись и занимайся работой! Еще хоть одно неуставное слово услышу, отправлю рапорт на базу. Вопросы есть?

— Нет, — Куст хмуро поднялся на ноги и помотал головой.

— Добро. Жду твоего доклада.

“Старик” уже начал спускаться по лесенке, когда Рипли остановила его:

— Что нужно отвечать командиру?

— Есть! — сквозь зубы процедил Куст и спрыгнул на песок.

Они с Крабом открыли один из привезенных ящиков и начали устанавливать у воды аппаратуру. Это походило на завораживающую игру, в которой каждый участник четко знал свою роль. Мне показалось, что любая спешка привела бы лишь к замедлению процесса, а так, несмотря на кажущуюся ленивую расслабленность движений, через несколько минут все было готово — на песке стояли приборы, из которых я узнал только гибридный квантовый вычислитель Марковича. Назначение других было мне неизвестно. Все они, словно пуповиной, соединялись с ящиком разнокалиберными проводами. Куст надел чуть помятый шлем, закрывший его лицо и почти всю голову. Открытым остался только затылок. Толстый провод, подключенный к шлему спереди, напоминал хоботок гигантского насекомого, и вообще вид экипированного акустика оставлял ощущение чего-то нечеловеческого. Пас переместился к краю крыши и, не отрываясь, наблюдал за происходящим.

Краб помог Кусту натянуть подключенные к компьютеру перчатки для управления системой и начал разбирать собственный ящик. В нем оказались предметы, больше всего напоминающие набор хирургических инструментов: блестящие щипцы, пилки, зажимы, захваты. У меня от их вида холодок пробежал по коже, хотя я знал, что предназначены они для вскрытия мины, а не человеческого организма.

Шло время. Иногда Куст произносил загадочные фразы, которые я не в состоянии был понять, но Краб понимал их прекрасно, переключал после каждой команды провода и тумблеры на приборах.

— Есть! — наконец прошептал акустик. — Триста пятьдесят по полярным, удаление тысяча двести. Сигнал не прямой. Карту на шлем!

Краб переключил нужный тумблер.

— Цель в расщелине. Глубина восемьдесят четыре метра. Десять метров до дна. Беспокоится. Крупный план со спутника на шлем! Ультрафиолетовый диапазон. Теперь инфракрасный.

В эти минуты я совершенно забыл, что Куст меня избил. Я не видел его лица, только руки, совершающие магические пассы в перчатках. Я наблюдал за его работой, словно находился под гипнозом, ничего не замечая вокруг, ничего не слыша, кроме тумблерных щелчков по команде. Недавний обидчик казался мне теперь языческим божеством — не всемогущим, но творящим что хочет в пределах вверенного ему пространства. Во мне зародилось нечто похожее на зависть.

— Так, понятно, — бормотал Куст. — У кого есть связь с кораблями на рейде? Огурец, барракуда тебя дери! Какой-то придурок пробует щупать дно сонаром. Если вы его через десять секунд не заткнете...

Я услышал грохот ботинок взводного по броне. Зашипела рация.

— Эфир! Здесь командир саперной команды охотников, — раздался голос Жаба. — Приказываю всем, кто меня слышит, выключить сонары, радары и прочую активную хренотень. Моряки, а ведете себя, словно сухопутные крысы, барракуда вас всех дери! Кого через пять секунд засеку, торпедирую к дьяволу!

Чем Жаб собрался торпедировать не подчинившихся, я понятия не имел, да и его полномочия на это вызывали у меня большие сомнения. Хотя, если учитывать опасность для города, может, и были у него полномочия.

Если же серьезно, то я понятия не имел, что может скрываться в полостях брони такой громадины, как амфибия океанского класса. Наверняка где-то спрятаны скафандры и другое глубинное оборудование, возможно, в командирской кабине есть даже полноценная оружейная комната, но торпеды — явный перебор.

— Затихли, — пробурчал Куст и стянул с головы шлем. Затем высвободил руки из перчаток и вытер взмокшие ладони о брюки.

— Ну, что? — с едва заметным напряжением в голосе спросила Рипли.

— Кранты, — спокойно ответил акустик. — Давайте команду на срочную эвакуацию города.

— А подробнее? — Жаб вылез из люка и навис над краем брони.

— Эту мину обычными средствами не обезвредить, — ответил Куст, заслонившись рукой от солнца. — Я и обнаружил-то ее с трудом. Эта тварь сканирует пространство сверхкороткими импульсами через неравные промежутки времени. Мутант, что ли? Раньше я за “Бертами” такого не замечал. Аппаратура ловит всплески, а вот точно указать направление не может. Но у меня есть свои методы.

— Выпендрежник ты, — нахмурился взводный.

— Подожди, — мягко осадила его Рипли. — Послушай, Куст, может, у тебя есть и другие методы? Около Варны ты лихо убил шельфовую платформу.

— То платформа, — отмахнулся Куст. — К тому же старая и безумная, а здесь тридцатитонка в полном здравии и рассудке. Сами лезьте в воду, если хотите. Или Краба пошлите. Саперы все равно по статистике долго не живут.

Краб равнодушно сплюнул в песок.

— Я бы полезла, если бы не допуск, — зло сказала начальница.

— Не мои проблемы. У меня вообще катетера нет. Я акустик, белая кость. Я мину засек? Засек. Теперь пусть Краб работает.

— Не подпустит она к себе, — вздохнул Краб. — Ну, может метров на десять, не ближе.

— Не подпустит, — подтвердил Куст. — У нее нервы на взводе, поскольку достойной цели рядом нет, а мы крутимся под боком. Один алгоритм велит взрываться, другой запрещает. Дилемма.

— И что? — осторожно спросила Рипли.

— Да ничего, — фыркнул Краб. — Жахнуть может в любой момент. Эти “Берты” вообще психованные. “Майкрософт”, одним словом. Да избави нас от глюкавого.

Жаб не спеша спустился по лесенке, спрыгнул на песок и подошел к акустику.

— Так, — твердо сказал он. — Хорош цену себе набивать. Я ведь по морде по твоей вижу, что решение у проблемы есть. Ты мне условия решил ставить?

— А чего твоя кухарка уставщину вводит? — в голосе Куста послышались нотки обиды.

— Хочешь, чтобы я тебе кое-что другое ввел? — интонации взводного снова сделались зловеще-змеиными.

— Барракуда, — сквозь зубы процедил акустик и опустил глаза.

— Ну? — Жаб взял его пальцами за плечо. Командир был похож на сжатую пружину.

Нет, скорее он походил на мину, готовую взорваться. Или даже на донную платформу с рисунка на стене кабинета. Тихий, внешне спокойный, но готовый вспылить с непредсказуемыми последствиями для окружающих. Я был поражен, как они отличаются друг от друга — акустик и Жаб. Вроде не очень большая разница в возрасте, и опыта достаточно у обоих, но взводный превосходил акустика, как бог тварь дрожащую. Неужели офицерские погоны дают такое немыслимое превосходство?

— Ну, есть один способ, — произнес Куст. — У “Берты” майкрософтовские мозги, а у них с многозадачностью туго. В бою я не пробовал, но на симуляторе мне удавалось довести такой мозг до состояния полной и окончательной невменяемости. Причем, невменяемости пассивной

— Как?

— Есть такая штука, как ложная цель.

— Знаю, — кивнул Жаб. — Но надо быть идиотом, чтобы ее сейчас применить. Мина нервничает и, если почувствует в пределах досягаемости крупную цель, рванет не задумываясь.

— Не рванет, — Куст поднял взгляд. — Я малость усовершенствовал эти буйки, теперь программа имитирует рыбацкий катер, а не тяжелый танкер, причем меняет амплитуду сигнала и фазу, создавая у мины иллюзию движения цели, хотя буек стоит на месте.

— А смысл? — Жаб отпустил плечо собеседника.

— Ну, представь себя на месте мины, — фыркнул акустик. — Ты слышишь сначала один рыбацкий катер, затем второй, третий, пятый, десятый. Каждая из целей, да и все вместе, слишком скромны для взрыва, но отнимают у тебя массу вычислительных ресурсов на просчет траекторий. Все двигаются под разными углами и разными скоростями, тебе постоянно надо за ними следить, чтобы не пропустить что-нибудь важное.

— Но у “Берты” большая вычислительная мощность.

— И все-таки ограниченная. Слава богу, наши предки так и не раскошелились на применение в биотронике квантовых алгоритмов.

— Не нравится мне твой план, — вздохнул взводный. — Вялый он какой-то.

— Не нравится, не кури, — улыбнулся Куст. — Все будет нормально.

Я не понял, при чем тут план и курение, но тут же до меня дошло, что план может быть производной от английского “plant”, то есть трава. Значит, охотники даже не скрывают от начальства, что курят наркотики! Это меня здорово озадачило. Снова вспомнились ящики с загадочным содержимым и цифры на скомканном листе.

— У меня есть в запасе один фокус, который на симуляторе срабатывал каждый раз, — добавил Куст. — Два буйка ложных целей у меня особенные. Чабан написал программку, которая имитирует внезапное раздвоение целей и движение их по сложным, даже физически невозможным траекториям. Мина, загруженная просчетом десятка целей, начинает считать и эти, отчего сходит с ума раньше, чем дает команду на взрыв. А тут и Краб на подхвате. Щелкнет своей хромированной клешней, и все.

— А вдруг система не зависнет? — нахмурился Жаб.

— Броня “Ксюхи” выдержит взрывную волну.

— Об этом даже не думай! Если Одессу сметет, я тебя прямо здесь утоплю.

— Тогда мой план не так уж плох.

— Ладно. Согласен. Сколько времени у тебя уйдет на запудривание мине мозгов?

— От получаса до двух часов сорока минут.

Услышав это, Краб зло сплюнул в песок.

— И мне все это время надо будет болтаться под водой? — спросил он.

— Нет, — язвительно сказал Куст. — Посидишь на бережку, позагораешь. А потом, когда мина крякнет, не спеша наденешь скафандр и лениво пойдешь щелкать клешнями.

— Иди ты сам! — вспылил Краб. — Газового аппарата хватит только на сорок минут.

— А у тебя что, катетер отсох? — развеселился акустик.

Сапер не ответил, снова сплюнул и залез по лесенке к нам на броню.

— Сколько человек тебе понадобится, кроме Краба? — спросил Жаб.

— Чем больше, тем лучше. У салаг первый допуск, у кухарки, насколько я знаю, нулевой. Значит, они пусть с газовыми аппаратами запускают буйки. А Краб в это время с жидкостным снаряжением подберется к краю расщелины и там прикинется булыжником. Потом поглядим.

От такой расстановки сил боевая лихорадка вновь начала накатывать на меня волнами. Теперь уже не осталось ни малейших сомнений в том, что через несколько минут мне придется принять участие в серьезной и совсем не учебной операции.

Жаб посмотрел на нас снизу вверх, прикрыв лицо ладонью. Я уже был готов подчиняться ему, как собака.

— Всем, кроме Куста, строиться на броне! — неожиданно рявкнул он, направляясь к амфибии.

Мы с Пасом первыми вытянулись по струнке, Рипли тоже оставила в покое бинокль и встала левее нас. Краб лениво втиснулся между мной и Рипли, чтобы отделение стояло по ранжиру. Жаб загрохотал ботинками по скобам лестницы и через секунду с неожиданной легкостью взлетел на броню.

— Смирно! — прохрипел он. — Вольно.

Я отставил ногу и закинул руки за спину, чувствуя, как кровь все сильнее разгоняется по жилам.

— Итак, слушайте боевое задание. — Жаб принялся прохаживаться вдоль кромки крыши, заставляя нас поворачивать головы, чтобы уследить за ним. — Рипли, под твоим началом салаги должны установить сеть ложных целей. Места установки я буду называть по полярным координатам, центром координат считается моя кабина. Ясно?

— Так точно! — по-уставному ответила наша начальница.

— Вы работаете в воздушных аппаратах. Салаг предупреждаю особо, что правом первого допуска пользоваться на время операции вам запрещается. Если кто погрузится глубже Рипли, яйца выкручу. И вообще — никакой самодеятельности. Ясно?

— Так точно! — хором ответили мы с Пасом.

Мое сердце готово было выскочить через горло.

— Краб. Погружаешься с жидкостным аппаратом и по дну пробираешься к расщелине. Как только достигнешь ее, ложишься на грунт и ждешь дальнейших команд. Все свои идеи держать при себе, на связь в активном режиме не выходить. Только слушаешь, ясно?

— Так точно, — вяло выдохнул сапер.

— Все. Снаряжаетесь под командой Рипли. Затем Куст выдаст каждому ложные цели. Вперед!

Руки у меня задрожали сразу после команды, и я никаким усилием воли не мог унять эту дрожь. Рипли повернула ключ в одном из отверстий крыши, запустив механизм отпирания хранилища с аппаратами, крышка уползла в сторону, и я увидел спящие в “рассоле” туши жидкостных аппаратов “ГАЖД-27”.

— Ну, ну! — подогнала нас Рипли. — Чего встали, как замороженные?

Мы сорвались с места и вытащили из ниши сначала груду мышц самого аппарата, затем боевой каркас с гарпунным карабином и в последнюю очередь спящий хитиновый шлем. Краб за это время скинул с себя всю одежду, без всякого стеснения оставшись обнаженным перед бывшей кухаркой. В его пояснице влажно краснел глубинный катетер. Это был искусственный паразит, питающийся кровью хозяина, но без него погружение в глубину не представлялось возможным, поскольку именно он объединял кровеносную систему человека с кровеносной системой жидкостного скафандра.

— А ну, влезай в панцирь! — приказала Рипли.

Краб протянул руку к биомеханическому устройству, и скафандр набросился на него, словно осьминог, обматывая антикомпрессионными жильными щупальцами. Затем в ход пошли мягкие мышцы и хитин, образовав саму ткань скафандра с защитными пластинами панциря. Свободным осталось только лицо Краба, все остальное скрылось под ровным слоем искусственной биоткани.

— Краб, ты как? — спросила Рипли.

— Норма, — ответил сапер, похожий на пятнистую мумию. — Катетер сработал.

— Не жмет кольчужка?

— Норма. Дышу пока.

— Как управление?

— Ощущаю, — буркнул Краб вместо уставного ответа “норма”.

По мышечному слою и суставам каркаса пробежала судорога — это сапер вошел в режим управления. Теперь он ощущал аппарат, словно собственное тело, и мог управлять им, как мышцами ног и рук. Краб сделал несколько шагов, поприседал, попрыгал. Рипли внимательно следила за каждым его движением. Я тоже — мне хотелось получше рассмотреть новую модель гарпунного карабина, прицепленного к каркасу.

— Сойдет, — кивнул сапер. — Но кормить технику надо лучше, а то медленно просыпается.

Похоже, несмотря на это замечание, он остался доволен. Рипли шлепнула его по плечу, и Краб легко, как гимнаст, спустился по лесенке на песок.

Мы с Пасом взяли кассеты с “рассолом”, а Рипли прихватила шлем. Краб ждал нас у кромки воды. Я заметил, как в районе его поясницы пульсирует мышечный слой. Жаберные крышки на ребрах тоже затрепетали — аппарат беспокоился из-за отсутствия привычной среды.

— Как ты? — спросила Рипли.

— Живой, — выдохнул сапер. — Но желательно ускорить процесс.

— Шлем! — коротко приказала Рипли, протянув мне прозрачную полусферу.

Лобовое окно шлема представляло собой толстую хитиновую линзу для компенсации искажений зрения после того, как полусферу заполнит “рассол”. Я надел “горшок” Крабу на голову, шлем проснулся и врос в скафандр выпущенными когтями.

Все. С этой секунды необходимо было действовать очень быстро и очень точно, поскольку воздуха внутри шлема не хватит и на пару вдохов, а жабры начнут работать только в воде.

Я достал из кассеты картридж с “рассолом” и приставил к соску в спине Краба. Скафандр выпустил хоботок и начал толчками высасывать жидкость из картриджа. Едва один опустел, я придвинул следующий, затем еще и еще. С каждым глотком уровень голубоватой жидкости внутри шлема поднимался — сначала она дошла Крабу до подбородка, затем до носа, затем до бровей. Последний глоток залил скафандр до отказа. Именно несжимаемый “рассол” противостоял чудовищному давлению океанских глубин, не давая воде проломить хитин шлема.

— Пас! — на всякий случай окликнул я приятеля. Мы подхватили Краба под мышки и держали, пока он не перестал дергаться в судорогах от заполнившей легкие жидкости.

Наконец он поднял большой палец, что означало: “Норма”. С залитой глоткой говорить он мог только жестами Языка Охотников. Тут же к нам подскочил Куст, подвесил спереди к каркасу ящик с саперными принадлежностями и подтолкнул Краба в спину. Тот сделал несколько быстрых шагов и плюхнулся в воду.

Около двадцати секунд Краб не показывался, видимо, лежал на грунте, давая жабрам пропитаться водой. Затем из моря поднялся выставленный вверх большой палец. Раньше, у дайверов, еще до войны, это жест означал не "норма", а "всплытие", а "норму" обозначали пальцами, замкнутыми в кольцо, типа "о'кей". Но у охотников другая специфика, там в перчатках пальцы кренделями не особо скрутишь, поэтому система жестов была основательно пересмотрена еще Вершинским, когда он готовил свой знаменитый штурм бездны. Мне показалось, что Пас рядом со мной вздохнул с облегчением. Гравилетчик вышел из воды и улегся в тень под брюхом своей машины.

— Расчет работу закончил! — доложил я.

— “Банки” за собой приберите, — напомнила Рипли. — И давайте быстрее наверх. Куст, готовь ложные цели!

Мы с Пасом сложили пустые картриджи обратно в кассету и поднялись по лесенке на крышу амфибии. Рипли к этому времени уже достала три газовых аппарата. Именно с такими мы уходили в глубину на учениях. После двух лет тренировки облачиться в такой костюм — проще простого. Раздеваешься до плавок, влезаешь в силиконовый комбинезон, застегиваешься от пуза до шеи, цепляешь на бедра пояс с грузом, а на запястье “глубинный мозг”. Затем берешь шлем под мышку и ранец с дыхательными кассетами на плечо.

— Готов! — первым доложил Пас, косясь на почти голую начальницу.

Я чуть замешкался — ранец зацепился за пояс.

— Готов! — мне удалось рывком высвободить кассету.

— Тогда вперед! — Рипли тоже закинула на плечо свой ранец и первой спустилась к морю.

У меня сердце начало молотить, как мотор на холостых оборотах, Пас тоже нервничал — бледнел на глазах.

Куст выдал нам набрюшные сумки, в каждой из которых было по пять буйков.

— Знаете, как включать? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

— Выдергиваете чеку возле донышка, затем отмыкаете гидрофон.

— Ясно.

— Готовы? — оглядела нас Рипли.

— Так точно! — хором ответили мы с Пасом.

— На связь в активном режиме не выходить, — напомнила она и перешла на общение жестами.

Ладонь вниз вдоль лица — “надеть шлемы”.

Я водрузил акриловую полусферу на плечи и стянул ее двумя боковыми защелками. Затем вогнал в специальные отверстия концы трубок вдоха и выдоха. Тут же активизировались картриджи — из соединившихся порошков начала выделяться газовая смесь для дыхания. Я несколько раз вдохнул безвкусный, очень сухой воздух, закинул ранец на спину и укрепил его на теле несколькими ремнями. Большой палец вверх — “норма”.

Рипли рубанула ребром ладони в сторону моря — команда к погружению. Я зашел по колено и нырнул в прозрачную воду. Сердце на мгновение замерло от восторга — вот она какая, работа! Это вам не учения!

Глубина была небольшой, я видел под собой дюнки песка и бурые мочалки водорослей, колышущиеся в косых лучах солнца. Справа от меня плыл Пас, слева Рипли. Она повертела указательным пальцем — “включить водометы”. Я нажал кнопку на поясе, и тут же ранец упруго подтолкнул меня вперед. У Рипли и Паса за спиной тоже образовались белесые следы из пузырьков воздуха. Так мы двигались, пронизывая воду, пока начальница не дала команду “погрузиться на десять метров”. Я изогнулся дугой и начал стремительно уходить в глубину.

Восторг подводной стихии привычно овладел мной, но, достигнув нужного уровня, я вспомнил, что не на прогулке, что совсем недалеко у дна притаилась мина, способная превратить нас в окровавленный фарш.

Внутри шлема раздался голос Жаба:

— Так, охотники, слушать внимательно, за повторение мне не доплачивают. Я буду называть полярные координаты, одну за одной. Это места установки целей. Во избежание путаницы первую из указанных целей ставит Сова, вторую Пас, третью Рипли. Потом снова по кругу.

Слышимость была отменной. Это раньше с водолазами можно было общаться только по телефонному кабелю, но после создания гиперволновой связи, основанной не столько на прохождении электромагнитных волн сквозь воду, сколько на интерпретации сигнала квантовым вычислителем Марковича, удалось связываться на любых глубинах, и даже получать данные спутниковой навигации.

Взводный принялся называть цифры. Услышав свои координаты, я сверился с “глубинным мозгом” и включил водомет на полную мощность, чтобы скорее добраться до места. Совершенно неожиданно для себя, как только Рипли с Пасом пропали из поля зрения, я ощутил растущее беспокойство.

Раньше мне никогда не приходилось оставаться под водой в одиночестве. Всегда рядом был как минимум инструктор, а чаще еще кто-нибудь из отделения. Здесь же я парил в воде совершенно один, да еще без возможности выйти на связь, так как как пользоваться активным гиперволновым режимом нам пользоваться запрещалось. Слушай и молчи. Жутковато. Остатки восторга с меня как рукой сняло, глубина впервые показалась мне пугающей и враждебной. Несмотря на скорость передвижения, трудно было отделаться от ощущения, что кто-то подкрадывается со спины, а от узости доступного через шлем обзора по коже побежали мурашки. Тут же вспомнились нелепые россказни о духе черного охотника, который мстит живым коллегам за то, что его задраили в аварийном отсеке глубинной базы.

“Что за бред!” -- подумал я, пытаясь взять себя в руки.

Но не особо преуспел, надо признаться. Я с ужасом понял, что боюсь глубины. Той самой глубины, о которой мечтал ночами, ради которой расстался с Лесей. А ведь это всего десять метров ниже поверхности моря! Что же будет со мной в зоне сумерек океанских глубин?

Страх стиснул меня, словно давление на большой глубине, я понял, что начинается паника. Хорошо, что “глубинный мозг” запищал в наушники шлема — слишком участилось дыхание, а следовательно, увеличился расход воздуха. Это отрезвило и чуть успокоило меня.

Достигнув нужного места, я привел буй в рабочее положение и отпустил. Он взмыл вверх, пробив сверкающее, словно ртуть, зеркало поверхности моря. Жаб тут же выдал мне следующие координаты, так что о страхе пришлось на время забыть. Я решил разобраться с тревогой позже, выяснить ее причину и уничтожить без остатка любые ее проявления. Пока я думал об этом, проскочил нужное место — пришлось возвращаться.

— Где буй, Сова? — раздался в наушниках голос Жаба. — Не слышу сигнала, барракуда тебя дери! Сколько можно копаться?

Я достал ложную цель и рывком привел ее в рабочее состояние. Страх быть наказанным за медлительность пересилил во мне страх глубины.

“Не хватало, чтобы и здесь копухой назвали”, — мелькнула неприятная мысль.

Мне удалось взять себя в руки, выдавить дремучий ужас за пределы сознания. Однако он не исчез, остался серой ниточкой завтрашней бури над горизонтом. Жаб снова назвал координаты, пришлось свериться с “мозгом” и врубить водомет на полную мощность.

Четвертый и пятый буйки Жаб скомандовал установить недалеко друг от друга, поэтому я закончил раньше других и неподвижно завис под водой, ожидая дальнейших распоряжений. Дна здесь уже не было видно, подо мной сгущался зеленоватый сумрак, уходящий, казалось, в абстрактную бесконечность.

Глянув на дисплей “мозга”, я с удивлением понял что нахожусь под водой не десять минут, как мне казалось, а почти двадцать. Порошка в дыхательных картриджах было на сорок минут. Странно, что Жаб до сих пор не дал команду к возвращению. Сердце в моей груди снова забилось чаще, но теперь писк в наушниках не успокоил меня, а встревожил.

“Да что они там, умерли все? — подумал я и тут же испугался собственных мыслей. — А может, у меня рация сломалась? Рипли с Пасом уже вернулись, а я тут завис”.

Инстинкт самосохранения требовал немедленно направиться к берегу, но вернуться без приказания Жаба я тоже боялся. И проверить рацию было нельзя. Совсем некстати вспомнилась фраза Рипли, когда она говорила, что все затеи нашего взводного так или иначе заканчиваются бедой.

От частых ударов пульса у меня начала побаливать шея, воздух показался еще суше, чем раньше, он жег мои губы, и мне пришлось их облизнуть.

“Все, возвращаюсь, — созрело у меня твердое решение. — Пусть лучше под трибунал отдают”.

Я сориентировался по компасу и запустил водомет. От сердца сразу же отлегло, с губ сам собой сорвался мотив популярной песенки.

— Что за перемещения? — почти сразу проревел голос Жаба. — А ну, замри, барракуда тебя дери! Дайте же Кусту разобраться с целями!

Я вырубил водомет, готовый сгореть от стыда за свой страх и за то, что все теперь узнают о моей слабости. Внезапно в наушниках прозвучал минорный аккорд сигнала “сканирование”. Это либо Куст нащупал меня в активном режиме, что вряд ли, либо мина, что скорее всего. Душа у меня окончательно ушла в пятки.

“Что тебе надо?” — испуганно подумал я.

Снова прогудел скан-детектор.

“Вот тварь”, — я ощутил, как дрожат руки.

В третий раз сигнал гудел дольше — чем-то я не понравился мине, она уперлась в меня ультразвуковым лучом и держала секунды три.

— Спокойно, салага, не дрейфь, — раздался в наушниках голос Куста. — Продвинься чуть на северо-запад. Только медленно.

Я осторожно включил водомет на самую малую мощность.

— Отлично. Отклоняйся на север, три румба. Чуть прибавь скорость.

Снова провыл сигнал скан-детектора.

— Теперь разворот на сто восемьдесят и полный вперед!

Я кувырнулся под водой и вывел сектор акселерации водомета на полную. Скан-детектор продолжал выть, как сирена амфибии. Я рассекал глубину секунд пять и вдруг словно с ходу врубился в раскаленный песок, словно тысяча упругих бичей ударили по моей коже под силиконом.

Не сдержавшись, я вскрикнул от неожиданности и боли, но тут же голос Куста перекрыл завывания сигнала тревоги и мой собственный вопль:

— Стоп! Замри! И медленно, очень медленно двигайся к берегу. Старайся шевелиться как можно меньше.

— Сделай вид, что ты умер, — добавил Жаб.

Водомет у меня на спине тихонько вибрировал, толкая к берегу, кожа горела огнем, в глазах от боли плыли алые круги. Вскоре из зеленоватой мглы внизу показалось дно, серебристые стаи мальков шарахались от меня. Совсем рядом поперечным курсом прошла большая медуза. Я слышал, как получили команду на возвращение Рипли и Пас.

— Плыви, как дохлый, до самой кромки прибоя, а то снова получишь, — предупредил взводный.

Меня не надо было упрашивать. Берег уткнулся в плечо под писк опустошенных дыхательных картриджей — значит, воздуха оставалось еще на семь минут. Выбравшись на песок, я первым делом отстегнул шлем и лишь потом осмотрелся. Броневик и гравилет стояли метрах в двухстах от меня, оттуда бежала Рипли, на ходу сдирая с себя комбинезон. Длинные тени от небоскребов медленно подтягивались к кромке прибоя. Несмотря на боль, я не мог оторвать взгляд от бегущей в одних плавках и маечке Рипли. В ней, во взрослой женщине, было нечто дремуче-манящее, чего не было у Леськи, при всей ее красоте и желанности.

— Ну, как ты? — запыхавшись, спросила она, когда наконец добралась до меня.

— Хреново, — признался я. — Что это было?

— Активная защита мины. Ультразвуковая пушка. Гробит жидкостный аппарат. Жабры от вибрации рвутся, и хана охотнику, хоть и без всякого ожога. А с “воздушкой” так — задницу пришпарит немного.

Она помогла мне освободиться от аппарата. Кожа моя покраснела и чуть припухла, но выглядела не так страшно, как мне представлялось. Я-то уж думал, что превратился в пупырчатый ужас, типа Жаба

— Пойдем, надо тебя противоожоговой пеной намазать.

Рипли протянула мне шлем и грузило, а сама взяла дыхательный ранец с комбезом.

— Почему мина меня ужалила? — решил спросить я напрямую, когда мы двинулись к броневику.

— Не надо было дергаться раньше времени, — не глядя на меня, ответила начальница. — Следовало дождаться команды. Куст настроил бы цели, и мине стало бы не до нас. При большой нагрузке она считает только приближающиеся объекты.

— Что-то я не понял, — мне в душу закралось нехорошее подозрение. — Зачем же Куст заставил меня плыть на мину, да еще с атакующей скоростью?

— Чтобы она тебя шарахнула и успокоилась.

— Вот гад! — вырвалось у меня.

— Остынь, салага, — насмешливо фыркнула Рипли. — Тут выбор был невелик. С одной стороны ты, с другой Краб в жидкостном аппарате. Его жизнь в любом случае стоит больше твоей поджаренной задницы. Но главное не в этом. Хочешь знать первое правило подводной охоты?

— Да, — такая формулировка меня заинтересовала.

— Сам погибай, но товарища выручай.

Спорить было бессмысленно, и я умолк. В общем-то, под таким углом зрения я мог считать себя в некотором смысле героем. Хоть и не по доброй воле, но я спас боевого товарища от смертельной опасности. Для первого дня охоты нормально. Но Куст мог бы объяснить, что к чему, а не гнать меня на выстрел, как безмозглую кефаль на дельфина.

Когда мы добрались до “Ксении”, тень от небоскреба накрыла броневик целиком. Куст сидел возле своего ящика, делая магические движения в перчатках, гравилетчик лежал под брюхом своей машины, а Пас заканчивал сворачивать “воздушку” на крыше. Я поднялся на броню и тоже занялся снаряжением. Последней к нам присоединилась Рипли, собрав по песку разбросанные вещи.

Говорить не хотелось. В тишине из кабины доносился голос Жаба и шипение рации.

— Долго ты возишься, — рычал взводный.

— На симуляторе получалось, — хрипло оправдывалась рация голосом Куста.

— Ты бы еще бак с баллоном сравнил. Работай, работай!

Мы свернули аппараты, но в нишу укладывать не стали — устав запрещал выводить снаряжение из боеспособного состояния, пока хоть один член команды остается на глубине. Рипли достала из аптечки пенный спрей и начала обрабатывать меня с ног до шеи. Я заметил, что у нее дрожат руки. Столь явная тревога быстро передалась и мне, Пас тоже хмурился, сидя чуть поодаль. Время тянулось медленно, тень города все больше выдвигалась в море, напоминая тянущиеся пальцы. Ветер чуть слышно свистел в антенном штыре.

— Ну? — снова донесся из кабины голос Жаба.

— Что-то она не виснет, — ответил Куст. — Заговоренная, что ли? Или мутант.

— Что будем делать? — просипел взводный. Некоторое время в эфире царила тишина.

— Есть еще один способ оставить мину с носом, — осторожно ответил акустик. — Очень рискованный.

— Поясни.

— В качестве взрывателя у нее мощный мышечный жгут с хитиновым наконечником. Она им щелкает в полость с нитрожиром, и тот взрывается от удара. В общем, если тихонько подкрасться, можно пробить из елдомета нервный центр взрывателя. Обычно “Берты” подпускают к себе на десять метров, а до дна как раз столько и есть. Но стрелять можно лишь вертикально снизу, причем надо попасть в полость якорного жгута. Тут снайпер нужен, а не сапер.

— Ширина полости?

— В зависимости от возраста мины это дыра от тридцати до сорока сантиметров в диаметре. По центру идет ткань якорного жгута.

— С десяти метров можно попасть.

— С ума сошли! — Рипли отбросила пенный баллончик и нависла над люком. — Огурец, не вздумай!

— Ты можешь предложить что-то лучше? — спросил у нее Жаб. — Обернись-ка через плечо.

Я сам обернулся и увидел Одессу. Солнце садилось за небоскребы.

Рипли махнула рукой и уселась на край брони.

— Делайте что хотите... — обреченно пробурчала она.

— Краб! — в голосе взводного появились стальные нотки. — Придется тебе пострелять. Я бы пожелал тебе ни пуха, но у тебя нет возможности послать меня к черту. Просто прицелься получше. В общем, давай.

Рипли забарабанила по броне пальцами. Пас побледнел и опустил веки.

— Как мина? — спросил Жаб.

— Пока нормально, — глухо пробубнила рация голосом Куста. — Краб уже движется, ему осталось пройти сорок метров по расщелине. Только бы он не спешил, а то сближающийся курс!..

— Не каркай!

Наступившая тишина показалась мне наэлектризованной, как перед штормом. Снова вспомнилась фраза Рипли о беде, сопутствующей всем начинаниям Жаба.

— Тридцать метров осталось, — комментировал акустик.

Я ощутил, как струйка холодного пота потекла у меня между лопатками. Порыв ветра высушил ее, но легче не стало.

— Вот барракуда! — зло прошипел Куст. — Она якорный жгут подергивает. Чует неладное, тварь. Ищет безопасную глубину.

Он умолк.

— Не молчи! — рыкнул Жаб.

— Да нет, вроде успокоилась. Сантиметров на двадцать поднялась, это мелочи.

Рипли перестала постукивать пальцами.

— Краб в пятнадцати метрах от жгута.

Мое сердце ухало в груди, полосы теней от небоскребов дотянулись до границы пирсовой зоны.

— Пять метров осталось.

Рипли не смогла усидеть на месте, встала и остановилась у кромки люка. Гравилетчик вылез из-под брюха своей машины и подобрался ближе к амфибии, прислушиваясь к происходящему.

— Ноль. Краб точно под миной. Есть! Прошел выстрел из карабина.

В наступившей тишине мне показалось, что замерли сердца всех членов команды. Эта секунда решала все. Мина либо обезврежена, либо взорвется.

— Попал! — радостно выкрикнул Жаб. — Язычок обездвижен!

Я хотел облегченно выдохнуть, но акустик сорвался на крик:

— Она разматывает жгут! Хочет взорвать нитроглицерин резким ударом о дно!

Я вскочил на ноги, не зная, что делать.

— Она взорвется? — выговорил Пас.

— Всем в десантный отсек!!! — проревел Жаб, не вылезая из люка. — Живо!

Меня словно парализовало. Кажется, только Рипли сохранила здравость рассудка. Она двумя ударами сшибла нас с Пасом с крыши, а когда мы, оглушенные и обалдевшие, рухнули на песок, спрыгнула следом и закинула обоих в десантный отсек. К моему удивлению, там уже сидел гравилетчик. Как он протиснулся в люк быстрее нас, одним морским богам было известно.

— Куст, в машину! — крикнула наша начальница так, что зазвенела броня.

Но акустик не отозвался, и ей пришлось по плечи высунуться из люка.

Я сжался в комок, ожидая взрыва. Мне представилось, как ударная волна налетает на броневик и отрывает Рипли голову.

— На двадцать метров всплыла, — доложил Куст.

— Быстро в машину!

— На тридцать всплыла. Хочет сделать рывок помощнее. На сорок. На пятьдесят.

Рипли не выдержала и убрала голову в отсек.

— Рты раскрыть! — подала она нам команду. — Уши закрыть ладонями!

Но вместо взрыва раздался щелчок динамика и голос Жаба:

— Отбой, охотники! Взрыва не будет.

До меня не сразу дошло.

— Краб перерезал якорный жгут, чтоб тварь не дергалась, — добавил он. — Все, мина плавает на поверхности, как дохлая рыба.

— Молодец! — радостно прошептала Рипли. — Какой же он все-таки молодец, барракуда его дери!

Она спрыгнула в песок и бросилась к морю.

— Неудивительно, что здесь все сумасшедшие, — нервно хихикнул Пас, открывая глаза.

— Да, работенка та еще, — согласился я и вылез наружу.

Мой приятель выбрался следом. Гравилетчик как ни в чем не бывало вернулся под гравилет. Рипли сорвала с Куста шлем и звучно чмокнула в щеку.

— С боевым крещением, салажье! — высвободился из ее объятий акустик. — Считайте себя принятыми в салаги официально. Если кто наедет, скажите, что Куст принимал.

В общем-то, это была неплохая награда за час нервотрепки. Пас ничего не понял, но я решил объяснить ему позже. Мы гурьбой вскарабкались по лесенке на крышу и собрались возле люка командирской кабины. Пас под шумок прильнул к окулярам бинокля, а то ему так и не дали попялиться в оптику.

— Краб, ты как? — донесся из кабины голос Жаба. Ответ мы слышать никак не могли, поскольку компьютер переводил знаки сапера не в звук, а в текст на экране.

— Как он? — присел возле люка Куст.

— Что-то не отвечает, — удивленно ответил взводный. — Может, обе руки заняты?

— Вряд ли, — нахмурилась Рипли.

Неожиданно подал голос Пас:

— Ничего себе! Это выстрелом из гарпунного карабина так рыбу глушануло?

— Какую рыбу? — презрительно скривился Куст, но тут же изменился в лице. — Рыбу?!

Рипли ничего спрашивать не стала, она оттолкнула Паса плечом и сама прильнула к окулярам бинокля.

— Огурец! — выкрикнула она. — Эта тварь успела шибануть Краба "пищалкой"! Давай туда! Быстро!

Ее выкрик утонул в реве мотора, амфибия сорвалась с места и огромной лягушкой прыгнула в воду. Бинокль не удержался на крыше и вместе с треногой плюхнулся за борт.

Оказывается, по морю “Ксения” могла идти почти с такой же скоростью, как по суше, — две тугие струи пены из водометов погрузили заднюю часть машины и приподняли переднюю, так что она стремительно глиссировала, оставляя по бортам воронки водоворотов. Берег с гравилетом удалялся, как в ускоренной съемке. Пас распластался на броне, я ухватился за леер, а Рипли и Кусту — хоть бы что. Возможно, они бы и вальс могли станцевать на трясущейся крыше, но сейчас им было не до этого.

— Время? — спросила Рипли, перекрывая рев мотора и ветра.

— Прошло две минуты, как я без шлема, — ответил Куст.

— Значит, Краб еще жив. Эй, Огурец! Эта развалюха может двигаться чуть быстрее?

Никакого ответа мы не услышали.

— А ведь Краб сам не всплывет, — нахмурился Пас.

Понятное дело! Если жабры полопались от ультразвука, то подъем с потерей давления вышибет из тела всю кровь через открытый катетер. Тут надо ждать, когда кто-нибудь придет на помощь, разрежет скафандр и выдернет из катетера хитиновый клапан.

Рипли, не теряя времени, открыла нишу с жидкостным аппаратом.

— У тебя допуска нет! — остановил ее Куст. — Забыла? Без сигнала “ГАЖД” на тебя не набросится!

— Значит, пойду с кислородом!

— Там глубина восемьдесят метров! — Куст повертел пальцем у виска. — Вскипишь на всплытии, как бутылка с нарзаном.

— Не лечи мне мозги!

Из люка показалась голова Жаба.

— Кто будет нырять? — спросил он.

— Я! — коротко ответила Рипли.

— Вскипишь.

— И ты туда же! — разозлилась она.

— Ладно, молчу. А допуск? Рапорт-капсула просигналит на базу о превышении глубины.

— Плевать!

— Нет уж! Списаться по дурости я тебе не дам. Куст, можно как-нибудь экранировать капсулу?

— Ну уж нет. Там такие спецы работали!

— Не надо ничего экранировать! — перебила их Рипли. — Некогда. И не надо делать из меня дуру. Думаешь, мне охота возвращаться на камбуз? Я все продумала. Готовьте четыре грузила и фал с лебедкой. Кинжал плюс два коротких капроновых шнура. Это все, что мне нужно. И еще хороший свет. Огурец, у тебя ящики со “светлячками” распечатаны?

— Нет.

— Так на кой ты их возишь? — подняла брови наша начальница. — На складе их мало?

У меня сердце замерло. Я ждал, что ответит командир.

— Потом объясню, — отмахнулся Жаб. — Возьми лучше фальшфейеры.

— Ладно, — кивнула Рипли.

Еще не понимая, что она задумала, я стащил в одну кучу все наши грузила, а Куст помог достать из ниши четвертое. Жаб тоже вылез на крышу, прихватив два капроновых тросика и кинжал. Он распахнул бортовой порт и размотал метра два фала с лебедки.

— Время? — нервно спросила Рипли.

— Три с половиной минуты, — ответил Куст.

Мы почти добрались до места — бурая туша мины нелепо подергивалась в центре серебристого пятна всплывшей рыбы. Двигатель умолк, но амфибия продолжала двигаться по инерции.

— Так как ты решила заблокировать рапорт на базу? — попробовал выяснить Жаб.

— Никак. Пойду вообще без аппарата. Заодно и от кессонки избавлюсь.

— Что?! — хором выкрикнули Жаб с Кустом.

— Что слышали. Надеюсь, здесь есть чистый кислород?

— Сумасшедшая! — покачал головой Куст.

— Похоже, я в тебе не ошибся, — усмехнулся взводный. — Сейчас сделаю кислород.

Он перелез на передок амфибии, цепляясь за леера, как обезьяна за ветки, распахнул капот и крикнул Рипли:

— Давай сюда! Присосешься к окислительной трубке.

Мы с Кустом и Пасом помогли дотащить до капота наши грузила и частично размотанный фал, а Рипли села на корточки и сунула в рот конец шланга, протянутый Жабом. Она вдыхала чистый кислород полной грудью, дышала часто, стараясь полностью провентилировать легкие. Так можно было запросто получить ожег легких, если с давлением не угадать. Но Рипли, похоже, знала, что делать. Она накачивала кровь чистым кислородом, что могло дать ей возможность продержаться без дыхания намного долше, чем при гипервентиляции воздухом.

— Пять минут! — напомнил Куст. — Это предел.

Он принялся цеплять на Рипли грузила, затем обвязал ее шнуром, а другой конец прицепил к фалу. Жаб вытащил из кабины нагрудную сумку с фальшфейерами.

— Готово!

“Следите за мной, — показала Рипли жестами. — Как только достигну дна, дайте мне десять секунд на закрепление фала и расстыковку катетера. Потом врубайте лебедку”.

Она вынула изо рта шланг, зажала в зубах кинжал и без лишних слов рухнула за борт, спиной вперед. Тело ее стремительно ушло в глубину, оставив на поверхности пенный бурун. Жаб почти так же быстро нырнул в свой люк

— Куст, на лебедку! — выкрикнул он уже оттуда. — Салаги, готовьтесь вынимать Краба из панциря. База, я Огурец, прошу связи!

— На связи база.

— У меня ЧП. Поражение ультразвуком в жидкостном аппарате. Готовьте реанимационный блок.

— Кто?

— Краб.

— Что с миной?

— Угроза взрыва миновала. Давайте сюда саперов, пусть вскрывают тварюку. Краба я пришлю гравилетом. — Он высунулся из люка. — Рипли прошла сорокаметровую отметку. Половина пути. Чуть медленнее метра в секунду.

Я задержал дыхание в знак солидарности с ней, но сердце билось так часто, что воздуха в легких хватило лишь на полминуты.

Восемьдесят метров — восемьдесят секунд. Раньше я никогда не думал, как долго они могут тянуться.

— Рипли на дне, — наконец выдохнул взводный. — Считайте до десяти.

Губы Куста беззвучно зашевелились. На десяти он включил лебедку, и та завыла, стремительно выбирая фал.

— Время? — спросил Жаб.

— Минута сорок секунд, — ответил акустик. — Скорость намотки — метр в секунду. Успеваем впритык.

— Остынь. У Рипли рекорд задержки дыхания три минуты тридцать секунд без нагрузки. Здесь с нагрузкой, но она кислородом дышала. Успеем.

Жаб вытащил из кабины портативную реанимационную установку.

— Зато Краб без кислорода семь минут, — угрюмо прикинул Куст.

— В крови аппарата есть небольшой запас. Считай, четыре минуты.

У меня холодок пробежал по спине. Представилось, как Краб сидел на дне, ожидая неотвратимую смерть от удушья.

— Я их вижу! — Акустик присел на корточки. — Готовьтесь, салаги!

— Наконец-то! — вскочил на ноги Пас.

Мы с ним нависли над краем борта, глядя, как из глубины поднимается неясное темное пятно. Но очень быстро стало понятно, что трос тянет только Краба в жидкостном аппарате. Рипли видно не было.

“Боги морские!” — подумал я, чувствуя, как сжалось сердце.

— Рипли нет! — крикнул Куст.

— Специально отвязалась! — Жаб в бессильной злобе рубанул воздух ладонью. — Хотела ускорить подъем для Краба. Дрянь!

У меня заныло в груди. Вспомнилось, как Рипли угощала нас мясом и вареной картошкой, как она радовалась, вырвавшись с базы. Лебедка замерла. Качающийся на тросе Краб походил на удавленника — сквозь хитин было видно, как изо рта у него вывалился язык.

— Спасайте же хоть его! — Жаб покраснел от злости.

Мы подскочили, отвязали и втянули сапера на крышу. Его лицо сквозь голубоватую жидкость выглядело алебастровой маской.

— Быстро, салаги! — рявкнул Куст, срезая ножом “горшок” с горловины скафандра.

Из прорехи на броню хлынул поток “рассола”, залив нас всех по колено. Жаб сунул мне кинжал, и я вскрыл им мышцы скафандра по всей длине. Руки дрожали, я уже понял, что никогда больше не увижу Рипли живой. Это была первая настоящая потеря в моей жизни, и она сразила меня наповал.

“Вот вам и первое правило подводной охоты”, — горько подумал я, не в силах сдержать слезы.

Больше всего меня поразило и разозлило, что ни Жаб, ни акустик не делают ни малейших попыток спасти утонувшую. Они поняли ее жертву, приняли и забыли о ней. Возможно, с практической точки зрения их действия были оправданны — лучше спасти одного, чем потерять обоих, но смириться с этим было выше моих сил. Наконец я высвободил Краба из плена искусственных мышц.

— Вытягивай! — поторопил меня Куст.

— Как? — спросил я, бросив кинжал и ножны под ноги.

— За задницу!

Мы с Пасом ухватили Краба за бедра и легко извлекли из объятий скафандра. Жаб уже стоял наготове с дефибриллятором.

— Разряд! — крикнул он, прикладывая пластины к груди сапера.

Мы отскочили. Тело Краба изогнулось от высоковольтного удара. Изо рта у сапера ударил фонтан “рассола”. Тут же Куст грохнулся на колени и начал делать товарищу искусственное дыхание.

— Есть пульс! — сообщил Жаб, приложив пальцы к сонной артерии Краба.

— Есть дыхание! — прислушался Куст.

Взводный раскатал на броне спальный мешок с подогревом, и мы аккуратно уложили в него сапера. Я заметил, что его щеки заметно порозовели.

И почти в тот же миг за бортом раздался надрывный кашель.

— Рипли! — выкрикнул Куст.

Мы перегнулись через борт. Рипли судорожно хватала ртом воздух, пытаясь удержаться за выскальзывающую из пальцев броню.

— Барракуда! — хрипела она, жутко закатив под веки глазные яблоки. — Вытягивайте же скорее!

Меня не надо было упрашивать, а Пас вообще проявил несвойственную ему сноровку. Мы вдвоем легко извлекли начальницу из воды и уложили на броню. Она напоминала пойманную рыбаками русалку, хватая воздух в луже “рассола”. Жаб спрыгнул в кабину, и почти сразу взревел мотор. Амфибия, развернувшись на месте, устремилась к береговой черте. Наверное, гравилетчик все это время ожидал сигнала — я заметил, как запустились все четыре турбины машины, подняв тучу песка.

— Даст мне кто-нибудь полотенце? — не в силах подняться, спросила Рипли.

Я только сейчас обратил внимание, что она дрожит, посинела и вся покрылась мурашками. Здесь, на прогретой броне, мне и в голову не могло прийти, какой холодной может быть вода на восьмидесятиметровой глубине.

— Пас! — крикнул я. — Притащи наши полотенца из отсека!

Пока он слезал к рюкзакам, мне пришлось заняться разогревающим массажем — кожа у Рипли оказалась холодной, как у мертвеца.

— Еще не хватало, чтобы и ты дуба дала! — бормотал я, усиленно растирая ее мокрое тело.

— И не надейся, — усмехнулась Рипли. — Огурца я точно переживу.

Майку с нее пришлось снять, поскольку она мешала разогревающему массажу. Пас принес полотенца. Дело пошло легче — мы вдвоем вытерли ее насухо, затем растерли до покраснения. И хотя дело было сделано, заканчивать массаж не хотелось ни мне, ни Пасу. Наконец Рипли оттолкнула нас и села на броне.

— Хватит уже. -- пробурчала она. -- Дырку мне на сиськах протрете. Как там Краб?

— Дышит не хуже дельфина, — довольно сообщил Куст. — Запустился с первого разряда. Когда он первый раз утонул, мы провозились подольше.

— По себе знаю, на оживление тоже вырабатывается привычка, — улыбнулась Рипли.

— Кстати, а как ты вынырнула без лебедки? — не сдержал любопытства акустик.

— В карабине Краба оставалось тридцать девять зарядов. Если отстреливать их один за другим, получается неплохой реактивный двигатель.

— Ну ты даешь... — уважительно качнул головой Куст.

— А ты думал, что наличие катетера предполагает отсутствие мозгов? — фыркнула Рипли. — Тоже мне, блин, акустик! Белая кость!

Амфибия достигла берега, натужно взревела и выползла на песок. Вода лилась с нее струями и потоками, размывая берег, но Куст не дал нам с Пасом ни секунды роздыха.

— А ну живо, салаги! — рявкнул он, перекрикивая клекот вертолетных винтов. — Взяли героически пострадавшего “дедушку” и погрузили на борт!

Это оказалось не так просто, как можно подумать, — коренастый Краб весил килограммов восемьдесят, так что мы с Пасом вспотели, опуская его по отвесной лесенке. Наконец это нам удалось, мы погрузили “дедушку” в гравилет. Куст тоже вскарабкался в чрево машины, и она легко поднялась в воздух. Сухой песок завертелся вихрем от реактивных струй, налипая на нашу мокрую кожу и плавки. Пас закашлялся. Гравилет сделал полукруг над водой и устремился в сторону базы.

— Чего застыли? — крикнула сверху Рипли. — А ну давайте укладывать аппараты!

Когда мы влезали на броневик, у меня было такое ощущение, что разминирование заняло у нас не час с небольшим, а двое суток. У меня все тело ныло от усталости и ожога, нервы были напряжены до предела.

Когда все глубинное оборудование, в том числе убитый аппарат Краба, вернулось в ниши, Рипли закрыла все крышки и принялась одеваться. Я поднял брошенный нож, сунул в ножны и понес Жабу.

— Чего надо? — недовольно спросил он, не высовываясь из люка.

— Нож вернуть.

— Оставь себе, — буркнул взводный. — Будешь старшим салагой.

Такого поворота дел я не ожидал. Глубинный нож оказался совсем новым, по крайней мере на ножнах не было ни единой царапины, а ремешок для крепления к поясу пах свежей дубленой кожей.

— Десять минут на отдых, — вывела меня из оцепенения Рипли.

Мы с Пасом рухнули на броню и блаженно растянулись на теплом металле. Кожа у меня начала невыносимо чесаться — это проявлялся лечебный эффект пены. Через часик станет полегче.

— Смотри! — с гордостью показал я Пасу оружие. — Жаб приказал оставить себе.

— Подержать можно? — он протянул руку.

— Конечно.

Он взял нож, наполовину вынул из ножен и поглядел на безупречно отполированную многослойную сталь. Затем задвинул обратно и молча вернул мне.

— Рипли, ты где? — проревел Жаб, распахнув дверцу кабины. — “Красотка” подойдет к пирсу минут через тридцать. Грузи салажье, а то они совершенно от рук отбились, ползают, как сонные мухи.

Послышался приближающийся вой гравилетных турбин. Он был басовитее, чем у “Силуэта”. Такой звук мог издавать только тяжелый “Грот-Акварель”, способный садиться на воду.

— Саперы, — Рипли прикрыла глаза ладонью от солнца. — Эй, Огурец! Они на связи?

— Да. Благодарят за содействие и просят сваливать.

— Это они умеют, — фыркнула она и повернулась к нам. — Живо в отсек! Долго копаться будете?

Мы забрались внутрь. Рипли заперла створки погрузочного люка и села напротив нас. Взревел мотор, амфибия затряслась, медленно набирая скорость. Мне казалось, что водитель должен развернуться, но он направил амфибию вдоль берега, прямо по песку. Нас вновь закачало, как на волнах.

Я заметил, что, проходя мимо ящиков, Рипли как бы невзначай пнула один из них носком штурмового ботинка. Похоже, в ее душу тоже закрались сомнения по поводу их содержимого. Слишком тяжелыми казались они для вместилища “СГОРов”.

Минут через двадцать движения по песчаному пляжу броневик приблизился к бетонному возвышению, от которого далеко в море убегали стрелы пирсов. Мне было интересно, каким образом водитель собирается туда въехать — ни лестницы, ни пандуса с нашей стороны не было. Однако, вместо того чтобы сбавить ход, амфибия, напротив, набрала скорость. Пас заерзал на скамье, не ожидая ничего хорошего. Рипли коротко глянула в амбразуру и ухватилась двумя руками за брезентовую петлю над головой.

— Держитесь, — предупредила она.

“Не на стену же он собирается въехать”, — мелькнула у меня мысль.

Не выпуская петлю из сжатого кулака, я придвинулся к амбразуре. “Ксения” мчалась по пляжу, правыми колесами вздымая песок, а левыми — водяные брызги и пену. До бетонной громады основания пирса оставалось не более ста метров, но мне не удалось разглядеть ничего, напоминающего пандус. Внезапно водитель вывернул руль влево, подняв фонтан воды, и тут же правые колеса амфибии налетели на стену, о которую при шторме разбиваются волны. Нас крепко тряхнуло, броневик угрожающе завалился набок, но центробежная сила крепко прижала его всеми колесами к плавно изогнутой стене волнолома. Так в цирке гоняют по закругленным стенам каскадеры-мотоциклисты. Но одно дело мотоцикл весом в двести килограммов, а другое — тридцатитонная бронированная громада. У меня дух захватило от восторга и ужаса, нахлынувших одновременно.

Пас зажмурился изо всех сил. Видно было, как побелели его пальцы, сжимавшие брезентовую петлю. А водитель все быстрее гнал амфибию по отвесной стене — словно это была федеральная бетонка, а не скат волнолома.

“Ну и нервы у него”, — подумал я.

Когда изогнутая поверхность стены пирса уже почти перешла в вертикаль, “Ксения” резко вывернула вверх и подпрыгнула, описав в воздухе плавную кривую. Секунды на две в отсеке возникло состояние невесомости — взлетели в воздух наши рюкзаки, ящики и мы сами. Я ждал сокрушительного удара, но то ли нам повезло, то ли водитель все точно рассчитал — броневик коснулся поверхности пирса левыми колесами, его потащило юзом, но в следующий момент и правые скаты тоже грохнулись на бетон. Инерция огромной массы еще тянула нас поперек причала, но уже ощущалось, что водитель перехватил управление у сил гравитации и трения. Завоняло жженой резиной, из-под протекторов повалил дым. Однако, описав замысловатый зигзаг, “Ксения” выровнялась и не останавливаясь помчалась вдоль пирса.

— Неплохого водилу оторвал себе Огурец, — заметила Рипли, выпуская петлю из рук.

Пас наконец открыл глаза, и мы с ним бросились собирать разлетевшиеся по отсеку рюкзаки, не дожидаясь окрика начальницы. Злополучные ящики не сдвинулись со своих мест, так что мы решили их не трогать.

Амфибия начала сбавлять ход. Прильнув к амбразуре, я наконец разглядел корабль, который должен был доставить нас в Атлантический океан. Вообще-то я был уверен, что это будет десантный корабль, однако в этот раз меня ждало разочарование. Нас ожидала посудина, с виду не имеющая никакого отношения к охотникам — нечто вроде небольшого контейнеровоза с погрузочными кранами по краям палубы. На черном борту белела надпись по-русски: “Красотка Лиза”. Судно причаливало, притираясь к эластичным выступам пирса, — скрип стоял такой, что перекрывал урчание нашего двигателя.

Броневик еще не успел окончательно остановиться, когда включился внутренний динамик отсека.

— Салаги, готовьтесь цеплять “Ксению”, — прохрипел Жаб. — Не спать! Быстро наружу!

Едва амфибия замерла у края причала, мы выбрались через люк на прогретый бетон, на котором повсюду сверкали солевые пятна высохших лужиц. Соленый ветер трепал воротники наших рубашек.

Несмотря на усталость и медленно утихающую во всем теле боль, я ощутил невероятный душевный подъем. Мне хотелось как можно скорее забраться на палубу и уйти в океан. Даже севший вдалеке на воду “Грот-Акварель” лишь на несколько мгновений отвлек мое внимание. Слишком далеко, чтобы можно было разглядеть хоть что-то, а здесь — настоящий корабль. И не просто корабль, а тот, на котором нам предстоит отправиться за горизонт.

Причаливающий маневр показался мне странным — “Красотка” не отдала швартовы, а притерлась к пирсу и держалась на месте за счет работы винтов. Стрела погрузочного крана нависла над “Ксенией”, и с нее спустился четырехлапый тросовый “паук” с крючьями на концах.

— Не спать! — кричал на нас Жаб, по пояс высунувшись из командирского люка. — Крепите стропы за броню!

“Чего он торопится, словно за ним акула гонится?” — недовольно подумал я, хватая крюк и вдевая его в специальное “ухо” на борту амфибии. Другим тросом занимался Пас. Затем мы так же закрепили еще две стропы.

— Давайте в отсек! — проревел взводный. — Живо!

Запыхавшиеся и измотанные, мы протиснулись в люк, и почти в тот же момент амфибия оторвалась от причала. Ощущение было не из приятных, но в сравнении с поездкой по стене волнолома — мелочи. Нас раскачивало, подобно тридцатитонному колоколу, крючья натужно скрежетали в петлях, заставляя сердце замирать. Пас побелел, как морская пена. Но самое удивительное было в том, что, еще не погрузив нас на борт, корабль отошел от причала. Наконец, к нашему облегчению, броневик коснулся колесами палубы.

— Стропы! — проревел динамик голосом Жаба.

Мы с Пасом выбрались из отсека и отцепили крючья. Корабль дал длинный басовитый гудок, выполняя разворот для выхода в открытое море. Никого из членов команды видно не было.

Из броневика выбрался Жаб, потянулся и глянул на нас.

— Все, можете отдыхать, — сказал он. — Разрешаю бродить везде, где нет надписи “Посторонним вход воспрещен”. Спать рекомендую в амфибии или рядом с ней. Контакты с экипажем желательно свести к минимуму. — Он подумал, вернулся в кабину и достал оттуда большую коробку из пластокартона. — Это сухой паек. Ужина скорее всего не будет, а завтрак кок принесет сюда. Вопросы есть?

— Нет, — ответил я.

Взводный удовлетворенно кивнул, поставил коробку и скрылся за дверью ближайшей надстройки.

— Угостите консервами? — высунулась из люка Рипли. — А то мои припасы закончились.

— Конечно, — смущенно ответил Пас.

— Ну так давайте сюда! После погружения всегда на жор пробивает.

Для человека, только что избежавшего смерти, у Рипли был неплохой аппетит. Она скрылась из виду, затем распахнула створки погрузочного люка, чтобы каждый раз не влезать в десантный отсек по лесенке. Мы подхватили коробку и втащили внутрь.

На палубе чужого корабля броневик показался мне настоящим домом. Ну, в смысле стенами, защищающими от враждебности окружающего пространства. Я не знал, что это за корабль, каковы люди в его экипаже и что связывает их с Жабом. Конечно, мне было любопытно, но после всего случившегося сегодня любопытство перестало быть для меня одним из главных побудительных мотивов.

Сухой паек оказался вполне терпимым. Я достал из ножен кинжал и принялся открывать им консервы. Нож был тяжелым, прочным и очень острым, я млел от восторга, орудуя длинным сверкающим лезвием.

После обеда Рипли позволила нам отдохнуть. Упускать такую возможность было глупо, поэтому, спрятав нож в ножны, я свернулся калачиком на скамье и почти сразу провалился в ленивую дремоту. Но из грез меня внезапно вывел сильный толчок в плечо.

— Хватит храпеть! Задолбал... — сонно рявкнула на меня Рипли.

— Да я даже не сплю! — возмутился я.

Начальница ничего не ответила, просто перевернулась на другой бок.

За створками погрузочного люка бушевал закат.

“Ничего себе подремал, — потер я лицо. — Часа четыре, не меньше”.

Пас тихо посапывал чуть поодаль. Судя по всему, ни он, ни Рипли в ближайшее время просыпаться не собирались.

“Ну и хорошо, — подумал я, устраиваясь поудобнее. — На сегодня впечатлений достаточно”.

Зажмурившись, я представил, как мы выйдем в океан из Средиземного моря. Ветер, соленые брызги..

Глава 7 "ТАМОЖНЯ"

— Подъем, охотники! — во всю глотку рявкнула Рипли.

Пас грохнулся со скамьи и обалдело заморгал, приходя в себя. Я тоже вскочил, ударился макушкой о броневой скат и снова сел, жмурясь от яркого солнца. Мне казалось, что я только-только уснул, но палубу за створками погрузочного люка заливал утренний свет.

В отличие от Паса, наша начальница выглядела бодрой и свежей. На ней были только майка и брюки. На плече висело влажное полотенце. Похоже, Рипли уже успела привести себя в порядок.

— Не спать! — снова продемонстрировала она мощь своего голоса. — Быстренько в умывальник! Через два часа первый таможенный пост. Не хватало, чтобы сухопутные крысы застали вас в таком виде!

— Где мы? — снимая с петли свое высохшее полотенце, спросил я.

— Варна на горизонте, — скупо ответила наша начальница.

“Ничего себе суденышко! — подумал я. — Скорость развивает, как боевой фрегат!”

Мои ноги затекли во сне, и теперь их покалывало тысячами холодных иголочек. Зато кожа после обработки заживляющей пеной почти не болела. Перешагнув через ящики, я выбрался на палубу и немного размялся. Вдалеке темнела холмистая береговая линия, над которой высились небоскребы приморского города. Следом за мной вылез из отсека недовольный и заспанный Пас.

Наш корабль действительно имел невероятно мощную для обычного судна машину — при взгляде за борт у меня голова закружилась от стремительно убегающей назад пены.

— Где ты вчера набирал воду для чайника? — спросил Пас.

— Вниз спускался.

— Идем.

Вдвоем путешествовать по незнакомому кораблю оказалось гораздо спокойнее. К тому же теперь у меня на поясе покачивались не пустые ножны, а увесистый глубинный кинжал, придающий уверенность в собственных силах. Да и мое состояние было теперь не таким измотанным, как вчера.

Спустившись в умывальник, я без особой охоты ополоснул лицо, почистил зубы и прошелся бритвой по проросшей щетине. А Пас плескался, словно только что выбрался из безводной пустыни. Я утомился ждать, пока он отмывал уши, и за ушами, и шею, а потом руки, каждый палец в отдельности, и вычищал невидимую грязь из-под ногтей.

— Тебе не надоедает каждый раз так вымываться? — насмешливо спросил я.

— Нет, — ответил Пас, вытирая лицо. — На человеческом теле огромное количество микробов. Их надо удалять. Хотя бы иногда.

— Ты такой же сумасшедший, как Рипли.

— Нет. Просто чужие привычки часто кажутся странностями.

— Пойдем завтракать? — решил я закрыть тему.

— А ты не хочешь пошататься по кораблю?

Такого предложения я от него не ожидал. Насколько я успел заметить, он старался держаться подальше от всяческих приключений. Иногда, чтобы не ввязываться в сомнительные предприятия, он показывал чудеса изобретательности и хитрости. Взять хотя бы вчерашнюю историю с гравилетом, когда Пас разыграл сцену с повышенным слухом.

— Пойдем, пошатаемся, — кивнул я. — Кстати, ты можешь мне честно ответить на один вопрос?

— Смотря на какой.

— Как ты узнал марку приближающегося гравилета? Ты ведь не мог его слышать, признайся. Думаешь, я не понимаю, зачем ты прикинулся обладателем тонкого слуха? В глубину не хочешь уходить. Что, не так?

— Так, — не моргнув глазом, ответил Пас. — К тому же специальность акустика сама по себе интересная. Что касается гравилета, то я знал его марку еще до того, как мы познакомились с Рипли.

— Как это? — удивился я.

— Вспомни: когда мы шли на камбуз, возле аппаратного класса висела доска с фотографиями. Там охотники сняты на фоне “Силуэта”. Поэтому вероятность того, что нам пришлют именно “Силуэт”, была довольно большой.

— Я бы и не запомнил. — Наблюдательность Паса меня поразила.

— Внимательность развивается тренировкой ума, — нравоучительным тоном произнес он. — Работа ума зависит от состояния тела. А ты даже умываться ленишься. Ничего удивительного.

Он вышел в коридор и остановился, решая, в какую сторону направиться.

— Направо, — напомнил я. — Снова выйдем на палубу.

— Давай налево. Любопытно, что это за корабль. Ты обратил внимание, какой на нем силовой агрегат?

— На это моей наблюдательности хватило, — буркнул я.

Внутри корабль оказался значительно больше, чем представлялось снаружи. Мы около часа бродили по стальным лабиринтам, пока не наткнулись на мастерскую, где работали автоматические станки. За ними присматривал грузный механик.

— Чего шатаетесь без дела? — Он заслонил вход в помещение своим объемистым пузом.

— Здесь нет таблички “Посторонним вход воспрещен”, — возразил Пас.

— Все равно вам здесь нечего делать, — буркнул механик. — Скоро таможня, давайте наверх.

Нам пришлось подчиниться — чужое судно, чужие законы. Из коридора, куда мы попали, наверх трапа не было. Очередная дверь вывела нас на стальную площадку, нависшую над десятиметровой пропастью трюма. Он простирался в обе стороны на всю длину корабля и был заставлен новенькими портовыми автопогрузчиками. Казалось бы, ничего особенного, однако мне показалось странным, что небольшой участок палубы свободен от машин и на нем суетятся человек десять со сварочными аппаратами.

— Пойдем отсюда, — Пас потянул меня за рукав. — Не дай бог заметят.

На площадку, где мы стояли, выходила еще одна дверь. Мы протиснулись в нее и тут же наткнулись на трап, ведущий наверх. Миновав три палубы, мы остановились, не в силах больше выдерживать такой темп.

— Что это тебя так напугало? — спросил я Паса.

— Похоже, они что-то прятали там, в трюме, — ответил он, часто дыша. — От таможенников скорее всего.

— А нам какое дело? — Я не хотел показывать, что и мне не по себе.

— Разве тебе все равно, на каком судне плыть? Вдруг это контрабандисты?

— Чушь, — я неуверенно покачал головой. — Жаб — опытный охотник, он бы сразу их раскусил.

— А если ему проще не лезть в их дела?

— У тебя больная фантазия. Зачем ему это надо, по-твоему?

— На этом судне очень мощная ходовая машина. Ты обратил внимание, что Жаб постоянно спешит?

— Ну. — С этим было трудно не согласиться.

— Значит, он зафрахтовал самый быстрый корабль в порту. Мне кажется, ему важна именно скорость, а не то, что перевозит “Красотка”.

— Он сумасшедший, но не идиот. Охотник ни при каких условиях не станет покрывать преступников.

— Что ты знаешь об охотниках? — Пас махнул рукой с таким видом, словно перед ним был несмышленый ребенок.

— Какого черта ты вообще пошел в учебку? — разозлился я.

Он отвернулся и двинулся наверх.

“Сумасшедший дом, — думал я, грохоча ботинками по трапу. — У каждого из нашей команды какой-нибудь заскок в голове. Мало ли для чего моряки могли проваривать швы? Пасу везде мерещится заговор”.

Мы вышли на залитую солнцем палубу и забрались в амфибию. Рипли уже умудрилась раздобыть где-то три подноса с завтраком.

— Вечно вас не дождешься, — проворчала она. — Трахались вы, что ли, в умывальнике? Хотя и это можно успеть за пятнадцать минут. Нельзя же быть такими копухами! Я камбуз штурмую, а их носит неизвестно где!

— Мы не трахались, — обиделся Пас. — Я умывался долго.

— Одно другого не лучше. Впервые встречаю среди охотников такого патологического чистюлю. У тебя мама врач?

— Нет, отец.

Завтрак оказался так себе — каша из концентрата, соевый гуляш и варево из сухофруктов. Вчерашний сухой паек был значительно лучше.

— Дрянная еда, — скривилась Рипли, не оставив в тарелке ни крошки. — Пойду коку шею намылю.

Она собрала на подносы всю посуду и удалилась в сторону камбуза.

— А мне понравилось, — пожал Пас плечами. Рипли вернулась минут через пять, причем не с пустыми руками — принесла три бутерброда с маслом и

мягким сыром. Судя по звуку машин, “Красотка” начала сбавлять ход.

— Таможня, — сказала Рипли.

Вскоре и я расслышал рокот приближающегося катера. Турбины нашего корабля окончательно встали. На палубе замелькали фигуры моряков. Для прибывших спустили трап.

— От нас что-нибудь требуется? — поинтересовался я у начальницы.

— Расслабься! — улыбнулась она. — Увидев охотников, таможенники не станут ничего проверять.

Через минуту у погрузочного люка показался офицер в зеленой форме. Он оглядел десантный отсек и приложил два пальца к козырьку.

— Рад приветствовать вас на таможенном пункте, — сказал он на сносном английском.

У его ног покачивал хвостом рыжий сеттер. К моему облегчению, ящики собаку не заинтересовали совершенно.

— Здравствуйте, офицер, — ответила Рипли. — Есть проблемы?

— Нет. Но нас обязывают переписывать номера глубинного оборудования, следующего с охотниками.

— С какой целью?

— Эти списки требует ваш главный штаб.

— Не буду вам мешать, — приветливо улыбнулась Рипли.

Офицер переписал номера ящиков в “компакт”, вновь приложил руку к фуражке и что-то крикнул своему помощнику по-турецки. Они вдвоем прошли по верхней палубе и проверили документы у нескольких моряков.

— Какая им разница, есть на корабле охотники или нет? — удивился я. — Судно можно было досмотреть и получше.

— В присутствии охотников это не принято, — ответила Рипли. — Дань уважения. Традиция, если хочешь. С другой стороны, проверка корабля, на котором следуют охотники, — пустая трата времени. Любой охотник, если он не салага, определит подозрительный корабль с расстояния в милю. И сам сообщит таможенникам о своих подозрениях.

— А если не доложит?

— Значит, на то есть причины, — нахмурилась начальница, смерив меня цепким взглядом. — Значит, у охотника есть стратегический план, подробности которого сухопутным офицерам знать необязательно.

Я счел за лучшее умолкнуть и вплотную взяться за свой бутерброд.

“Неужели действительно заговор? — с тревогой подумал я. — Надо же было нам с Пасом так влипнуть!”

Однако перспектива отправиться в Тихий океан вместе с Владом выглядела не лучше. Чем здесь кончится дело, еще неизвестно, а там все события можно было расписать до пенсии, как Жаб говорил. У Рипли выбор был еще хуже — между камбузом и глубиной. С Пасом тоже все просто. Про водителя я ничего не знал, но можно было предположить, что и у него похожая ситуация. Получалось, что все мы по воле обстоятельств оказались в зависимости от взводного, причем в такой, что рыпаться нам не приходится. Интересный у него способ формировать команду. А может, это вообще единственный правильный способ?..

Таможенный катер отчалил. В машинном отделении вновь завыли турбины, и “Красотка” начала набирать ход.

— Все, — сообщила Рипли. — Дальше Средиземка и океан.

— Это что, последняя таможня? — удивился Пас. — Мы ведь даже Дарданеллы не прошли!

Глава 8 "ВОДИТЕЛЬ"

“Красотка” вошла в Дарданеллы. С разрешения Жаба мы залезли на крышу “Ксении” и глазели на холмистые берега.

— Жаль, бинокль утопили, — вздохнул Пас, щурясь от солнца.

Но мне было видно и так. Судно шло неспешно, оставляя по сторонам полуразрушенные бетонные причалы столетней давности и следы последней в истории человечества войны. У самого берега, напоминая останки животного, виднелся полузатонувший древний ракетный крейсер, не выдержавший напора береговых батарей. На холмах виднелись заросшие травой кратеры бомбовых попаданий.

Солнце медленно опускалось к холмам, “Красотка” малым ходом двигались по проливу, соединяющему Мраморное и Эгейское моря. Розовые и алые блики заката расплывались по воде широкими пятнами, поверхность моря напоминала разглаженную цветную фольгу, в какую заворачивают шоколадные конфеты с начинкой.

Жаб высунулся из люка.

— Кажется, чистюля, ты собирался обучаться искусству акустика? — спросил он.

— Так точно, — ответил Пас.

— Это хорошо. Нам до зарезу нужен акустик. А ты, — он посмотрел на меня, — чем собираешься заниматься?

Мне и в голову не приходило, что меня об этом спросят. Но, возможно, это была одна из привилегий для члена персональной команды Жаба.

— Чем прикажете, тем и займусь, — честно ответил я.

— Чем прикажу? У тебя сносные показатели по огневой подготовке. Но симулятор в учебке — это одно, а гарпунный карабин на глубине двух километров — совершенно другое. Будешь учиться на снайпера?

— Да! — стараясь восстановить дыхание, ответил я.

— Хорошо. Но для начала тебе придется сдать экзамен на допуск до тысячи метров. Готов?

— Хотел бы повторить материал, — признался я. — Если можно.

— Можно, — командир с усмешкой протянул мне электронный планшет. — Здесь, среди прочего, найдешь “Пребывание на глубинах до тысячи метров с аппаратами линии „ГАДЖ“. На изучение сутки. Не подготовишься — шкуру спущу.

Пасу он выдал планшет помощнее, с мультимедийным вьювером и акустической гарнитурой “АБ-18”.

— Здесь кое-что для тебя, — в тоне Жаба пропали командные нотки. — Просто ознакомься, сильно не грузись. Если Рипли будет отрывать тебя от занятий, пошли ее к дьяволу. Все, занимайтесь делом.

Он соскользнул в люк и захлопнул крышку. Пас задумчиво глянул на темный экран своего планшета.

— Пойду посмотрю, что там, — сказал он и спустился на палубу.

Мне не хотелось лезть в отсек. Для того ли я так стремился в море, чтобы отгораживаться от него броней? Закат полыхал вовсю, быстро темнело. Из камбуза доносилось хрипловатое пение кока. Он напевал по-английски что-то о храбром пиратском шкипере, любившем играть со смертью. И так он это дело любил, что влюбился в саму Смерть, которая жила в океане под видом белой акулы. Желая заглянуть тварюке в глаза, он охотился на нее всю жизнь, в результате чего от ее страшных зубов погибли все его соратники, любимая женщина, а под конец и он сам. А дух его вселился в акулу и странствует с тех пор в глубине океана. Несмотря на жутковатый конец, песня была залихватской.

Минут через пять с надстроек ударили лучи трех прожекторов, высветив палубу галогеновым светом. Мир за бортом померк, превратился в темные холмистые декорации, только небо по-прежнему отливало оттенками расплавленной стали.

Я включил планшет и сразу наткнулся на описание Языка Охотников. Алфавит, специальные термины, знаки-понятия. Здесь мои познания не имели пробелов, поэтому я, не читая, сменил несколько десятков страниц. Дальше одна из глав называлась “Нейроконтроль в линии „ГАДЖ“. С этим аспектом глубинной работы я был знаком слабо, поэтому решил задержаться.

Минуты потекли незаметно, солнце давно село, но яркие прожектора не позволяли определить время по звездам. В конце концов я настолько увлекся, что вообще перестал замечать окружающее. Глава давала не только теорию, но и методики психотренинга для управления нервной системой скафандра. Затем я освежил в памяти еще несколько глав, но прошедший день так меня вымотал, что информация усваивалась неохотно.

“Утро вечера мудренее”, — подумал я и, выключив планшет, оставил его на броне.

Хотелось расслабиться, увидеть звезды. Тишину нарушал лишь рокот корабельных машин, шипение воды за бортом и вскрики буев-ревунов.

Тень обнаружилась невдалеке от амфибии, между надстройкой и ограждением борта. Отсюда звезды были

видны замечательно, но пространством владели не только они — к ним примешивались красные и белые огни маяков, буев и небольшого прибрежного городка. Плеск за бортом казался таинственным, навевая мысли о доисторических чудищах, сохранившихся в океане до наших дней.

Постепенно я привык к темноте и решил добраться вдоль надстройки до носа. Мне хотелось выяснить, можно ли смотреть оттуда вперед. Казалось заманчивым стоять на носу и глядеть, как форштевень режет черные волны. Вскоре выяснилось, что пройти вдоль борта на нос проще простого — преодолев пару коротких трапов, я выбрался на свободное пространство перед ходовой рубкой. В темноте двигаться было непросто, поскольку из палубы торчали балки, лебедки, кнехты и прочие металлические приспособления, так и норовящие подвернуться под ногу. В результате почти каждый мой шаг сопровождался стуком и руганью сквозь зубы.

Каково же было мое удивление, когда совершенно внезапно в двух шагах от себя я разглядел охотника, сидевшего на кожухе носовой лебедки. То, что это был охотник, а не кто-нибудь из команды, не вызывало сомнений — на нем была форма, которую нельзя спутать ни с какой другой. Это мог быть только водитель амфибии. Но то, что он никак не реагировал на мое присутствие, сильно меня озадачило — с такого расстояния можно было различить не только шаги, но и мое сопение.

Я замер. Надо же было попасть в такую дурацкую ситуацию!

Не оборачиваясь, водитель поднялся с кожуха и остановился на самом носу корабля. Когда он обернулся, я рот раскрыл от удивления — передо мной был не парень, а девушка. Молодая и очень красивая.

Несколько секунд я так и простоял с раскрытым ртом.

Его можно было бы и закрыть, но я с невообразимым удивлением узнал эту девушку, хотя не видел ее шесть лет, с тех пор, как опустел скалистый остров, расположенный в море недалеко от нашего берега.

“Рома? ” — спросила она на Языке Охотников.

“Привет! — осторожно показал я знаками. — Не ожидал тебя здесь увидеть”.

Самое ужасное заключалось в том, что охотница мое имя помнила, а я ее позабыл. А может, и не знал никогда, потому что все и всегда называли ее Молчуньей. Она от рождения была глухонемой.

“А я тебя сразу узнала, как только увидела из кабины. Но мне не хотелось, чтобы Огурец понял, что мы с тобой знакомы”.

“Почему?”

“Среди охотников не поощряются дружеские отношения между салагами и „дедами“.

Ее ответ поставил меня в тупик. В детстве мы не были особенно дружны, поскольку не могли нормально общаться. А тут получалось, что Молчунья сама предлагает мне дружбу, несмотря на разницу в выслуге. Я вспомнил, как она пыталась всех нас выучить языку жестов, но никто, кроме Леськи, так его и не осилил.

И тут до меня дошло. Быть немой среди обычных людей ничуть не легче, чем салагой среди “стариков”! У нее как не было друзей, так и нет, а тут какой-никакой, а все же старый знакомый. К тому же она могла быть уверена, что хорошее отношение “старика” не отвергнет ни один из салаг. И была совершенно права.

“Я дико рад тебя видеть, — сказал я, почти не кривя душой. — После твоего отъезда у нас в городке столько всего изменилось!”

Мы уселись на кожух лебедки и принялись размахивать руками, делясь впечатлениями в полной тишине. Она рассказала о внезапной смерти отца, о том, с каким

трудом поступала в учебку охотников. В глубинный состав путь ей закрыли сразу, но пренебречь ее умениями механика и водителя не смогли. И, конечно, боевое прошлое отца тоже было принято во внимание. Оказалось, что она охотится уже два года после учебки.

Я рассказал ей о жизни нашего городка после ее отъезда. О сближении Милки с Лукичом, о том, как Ритка узнала, что ее мать не родная, о том выборе, который мне пришлось сделать между океаном и Леськой. Последнее заинтересовало Молчунью больше всего, и она выяснила все подробности наших с Леськой любовных проб и ошибок. Рассказывая об этом, я ощутил невероятное облегчение, словно освободился от тяжкого груза.

“Жалеешь? ” — спросила она прямо.

“Первый год в учебке заливал слезами подушку, — признался я. — Потом как-то привык”.

“А почему Леська не стала поступать в учебку? Через несколько лет могли бы охотиться вместе”.

“Она поняла, что в океане ей нравится не охота, а сам океан. Так она мне объяснила. Потом увлеклась морской биологией. Мама сказала, что она поступила на работу в исследовательский институт”.

“У каждого свой путь, — жестами показала Молчунья. — Знаешь, что в таких случаях говорят охотники? ”

“Не бери тяжелого в руки, а дурного в голову”, — похвастался я своими познаниями.

“Вот именно. Если захочешь поболтать, я всегда рядом. Только Огурцу и Рипли о наших отношениях лучше не знать. Да и твоему чистюле тоже”.

“Заметано!” — пообещал я.

“Кем тебя Огурец взял в команду? ”

“Приказал учиться на снайпера. Дал сутки на подготовку к сдаче допуска до тысячи метров”.

“Там экзамен не столько на знание, сколько на сообразительность и внимательность”.

“Это как?” — насторожился я.

“Все зависит от ситуации, но есть несколько общих правил, как не поддаться на провокацию”.

Я наклонился вперед и принялся внимательно следить за ее жестами, повествующими о предстоящем экзамене. Молчунья сообщала важные вещи, но я помимо воли несколько раз соскальзывал взглядом с ее рук на талию и бедра, прикрытые выправленной рубашкой.

В учебке я часто думал о женщинах, но одно дело фантазии, и совсем другое — женщина на расстоянии вытянутой руки. Больше всего меня возбуждала в Молчунье физическая ущербность. Казалось, что немая, пусть и старослужащая, может быть доступней здоровой девушки. Да и где эти здоровые девушки? Рипли не в счет, ее я не мог представить сексуальной партнершей в силу огромной разницы в возрасте. Другое дело Молчунья, она лишь года на два старше меня. Я решил обдумать это позднее и с трудом взял себя в руки, переключив внимание на детали завтрашнего испытания.

После всех объяснений Молчунья велела мне возвращаться в амфибию. Она полагала, что вместе нас видеть не должны, так что дальнейшие встречи должны были происходить только по ее инициативе. Я был не в том положении, чтобы спорить.

Глава 9 "КОМИССИЯ МАКАМОТЫ"

Проснулся я от веселого крика Рипли:

— Подъем, лежебоки! — Она распахнула погрузочный люк, впустив в отсек свежий ветер. — Охотники встают вместе с солнцем! Форма “голый торс”, строиться на палубе!

— Умыться хоть можно? — сонно спросил Пас, протирая глаза.

— Водные процедуры после зарядки!

Мы стянули с себя рубашки и выбрались на прохладный утренний воздух. Восход полыхал над кормой “Красотки”, но до знойного полдня было еще далеко.

— Места мало, — сообщила Рипли, когда мы с Пасом изобразили шеренгу. — Но ничего. Сотни кругов по палубе вокруг “Ксюши” будет достаточно. Бегом марш!

Она первая рванула вдоль борта, и нам ничего не оставалось, как следовать за ней. Вскоре мы согрелись, а еще через несколько минут с нас уже пот катил градом. Рипли же никаких признаков усталости не выказывала, она была похожа на олениху, рвущуюся через дебри навстречу ветру — плечи расслаблены, грудь колесом, ноги мелькают размеренно и ритмично. В движении она выглядела великолепно, ничего не скажешь.

Кругов через шестьдесят я начал сдавать. Пасу было совсем худо, он ковылял, а не бежал, подгоняемый насмешками Рипли.

— Зачем акустику бегать? — прохрипел он, окончательно теряя силы.

— Ты еще не акустик, — отрезала бывшая кухарка и ускорила темп.

На восьмидесятом круге она позволила нам отдохнуть. Мы хотели рухнуть на палубу, но она чуть ли не пинками подняла нас и погнала скорым шагом.

— Отдых должен быть активным, салаги! Сели, продышались. А теперь прыжки охотника!

Команда, известная нам с учебки, означала следующее: следовало присесть на корточки, закинуть руки за голову и передвигаться короткими прыжками. Уже через два десятка таких скачков в глазах у меня потемнело. Пас не выдержал и рухнул на палубу.

— Встать! — нависла над ним Рипли. — За борт сброшу и скажу, что сам упал! — Она схватила его за руку и рывком поставила на ноги. — Шагом!

Это было ни с чем не сравнимое блаженство — просто идти. Но длилось оно не долго.

— Гусиный шаг!

Это означало еще одну пытку. Садишься на корточки и так, вприсядку, ходишь, обязательно касаясь коленями палубы. Руки за головой.

Я никак не мог понять, зачем нужны эти садистские упражнения. Однако Рипли не отлынивала и делала их вместе с нами. Ее разминка, похоже, забавляла, а не тяготила. Под конец она нам устроила пятьдесят отжиманий на кулаках, не ограничивая времени выполнения.

Наконец пытка кончилась.

— Для первого раза достаточно, — кивнула начальница. — Постепенно нагрузки будем увеличивать. Тебя, Чистюля, это касается до сдачи допуска на работу акустиком. Так что в твоих интересах быстрее впитывать знания. А для тебя, Копуха, после сдачи допуска все только начнется. Глубинник должен быть сильным, как кашалот, быстрым, как мурена, и выносливым, как касатка. Все! В умывальник!

Похоже, она дала нам новые прозвища. Как Рипли могла догадаться, что меня в детстве дразнили копухой? Или Молчунья ей рассказала? Если так, то это предательство. А вот Пасу новое прозвище подходило как нельзя кстати. Хотя он на него тоже обиделся.

— Не называй меня Чистюлей, — попросил он в умывальнике.

— Заметано. Если ты не будешь называть меня Копухой.

— Ладно, — заканчивая умываться, ответил Пас. На палубе нас встретил Жаб с металлической банкой

в руке.

— Готов к экзамену? — без предисловий спросил он меня.

— Так точно! — ответил я, вспомнив ночной инструктаж Молчуньи.

— Тогда на броню. Живо! Будем ставить “пиявку”. У меня сердце замерло. Я знал, что без катетера глубинником не стать, однако не был. готов к такому быстрому повороту событий. Но я сам выбрал свой путь, пришлось лезть на крышу амфибии. Взводный взобрался следом и открыл контейнер с вылупившимся катетером.

— Ложись!

Мне пришлось выполнить приказание. Я вздрогнул, когда на голую кожу упали капли “рассола”.

— Не дергайся.

Жаб опустил мне на спину катетер, и тот пополз по моей пояснице, отыскивая нужный сосуд. Добравшись до места, искусственный паразит принялся смазывать кожу антисептической обезболивающей слюной. Вскоре этот участок онемел, но я не перестал ощущать его полностью. Так что укус хоть и не был болезненным, но и приятным назвать его было сложно. Катетер вгрызался все глубже и глубже, пока не достиг сосуда. Тогда он замер, развернул устьице для аппаратного клапана и принял рабочее положение. Теперь нам с ним жить много лет, пока он не состарится и не придет срок менять его на новый.

— Как себя чувствуешь? — спросил Жаб.

— Нормально.

— Немного поболит. После обеда отек должен сойти, тогда можно будет сдавать экзамен на погружение. Все, спускайся к Рипли, она скажет, что делать.

Во всем происходящем ощущалась некая поспешность, словно еще со вчерашнего дня начальство готовило какую-то важную операцию, но не сочло нужным заранее сообщить нам детали. Еще больше меня удивило, что в отсеке Рипли начала расспрашивать меня и Паса о тактико-технических данных легкого гарпунного карабина “ЛКМГ-18”. Раньше такой инструктаж мы проходили перед учебными стрельбами.

— Прицельная дальность? — этот вопрос был адресован Пасу.

— В воде до шестисот метров, в воздухе до тысячи двухсот.

— Длина гарпуна? — Она повернулась ко мне.

— Восемнадцать сантиметров.

— Способ стабилизации?

— В воде кавитация, в воздухе — выдвижные стабилизаторы, — ответил Пас.

— Снаряженный вес?

— Три килограмма восемьсот граммов. — Характеристики этого оружия я знал назубок.

— Годится, — похвалила нас Рипли. — Приводите себя в порядок, и через пять минут строиться на броне. Будем вооружаться.

Я чуть не подпрыгнул от радости, хотя спина опухла и начала побаливать.

— Покажи, — придвинулся ко мне Пас.

Я приподнял рубашку, позволив ему поглядеть на катетер.

— Ужас, — прокомментировал приятель. — Хорошо, что акустики не погружаются.

— А я всю жизнь мечтал. Подумаешь, пиявка в спине! Разве это плата за глубинный паек и возможность совершать подвиги? — Мой тон был шутливым, но на самом деле именно так я и думал.

Одевшись, я нацепил на пояс кинжал и первым полез на броню. Рипли дожидалась нас, пристроив у ног три карабина.

— Значит, так, — оглядела она нас с головы до ног. — Оружие не учебное, поэтому всякое баловство буду пресекать в зародыше. Но если я или Огурец дадим команду стрелять, не вздумайте обосраться. А теперь слушайте боевую задачу. — Она пристально посмотрела в глаза сначала мне, затем Пасу. — Мне необходимо пройти медицинское переосвидетельствование для сдачи сверхглубинного допуска. Но медик, который должен был проводить комиссию, сейчас работает на территории Северо-Африканского альянса. Страна, мягко говоря, не очень дружественно настроенная к белым, а в связи с эпидемией холеры страсти накалились еще сильнее. Короче, не спать, слушать команды, с брони не слезать, оружие держать наготове. По боевому протоколу рубашки разрешаю выправить, две верхние пуговицы расстегнуть, рукава закатать до локтя. — Она задумалась, затем добавила: — А без протокола — ведите себя как бывалые охотники. Куста с Крабом помните? Скопируйте их манеру. Местные не должны знать, что команда у нас состоит из салаг и женщин. Понятно?

— Так точно! — с воодушевлением ответил я.

— Ошибка, — вздохнула Рипли. — Бывалые охотники по уставу отвечают только в бою. Понятно?

— Понятно, — я позволил себе улыбнуться.

— Вооружайтесь. — Кроме заряженных карабинов, она выдала нам гарнитуры для связи и смешные панамы темно-синего цвета.. — Я буду командовать из отсека, чтобы арабы не видели женщину на броне. Панамы надеть и не снимать. Здесь Африка, а с ней шутки в сторону.

Через минуту “Красотка” остановила машины и сбросила ход. Над амфибией нависла стрела погрузочного крана. Мы с Пасом закрепили крючья в проушинах, вернулись на крышу и крепче ухватились за леера. Броневик оторвался от палубы, скользнул над бортом и опустился в море, закачавшись на невысоких волнах.

— Не спать, Копуха! — услышал я в наушниках голос Жаба. — Или я за вас буду стропы отсоединять?

По боевому регламенту оружие из рук выпускать нельзя, поэтому мы закинули ремни карабинов на плечи и спустились по скобам к проушинам. Отцепив тросы, мы вернулись на крышу.

— Стропы отцеплены! — доложил я в микрофон гарнитуры.

— Принял, — ответил Жаб. — С “Красотки” глаз не спускать! Если увидите на борту хоть что-то похожее на оружие, стреляйте немедленно.

От такой команды я несколько обалдел. Во-первых, откуда на борту торговца оружие, а во-вторых, как можно было зафрахтовать корабль, с которого по охотникам могут открыть огонь? Теперь я уже не сомневался, что “Красотка” принадлежит контрабандистам.

— Что я тебе говорил? — сквозь зубы процедил Пас, словно прочтя мои мысли.

Но в данный момент меня больше волновало то, что у борта контейнеровоза начала собираться команда. Мне пришлось встать на одно колено и навести карабин на них, чтобы не пропустить возможную атаку. Я впервые целился в людей из заряженного оружия. В учебке нам категорически запрещали это делать, и я не был уверен, смогу ли нажать на спуск даже в случае явной угрозы. Скосив глаза, я заметил, что Пас тоже неотрывно смотрит в прицел.

Водитель запустил двигатель, и амфибия начала набирать ход. В координатной сетке прицела борт корабля удалялся слишком медленно, я отчетливо видел хмурые лица моряков, провожающих нас недобрыми взглядами. Пас водил стволом карабина из стороны в сторону, видимо, отслеживая нежелательные перемещения на надстройках.

— Удаление тысяча триста, — наконец сказал он, опуская оружие. — Теперь по нас если стрелять, то только из пушки.

По бортам амфибии бурунами вскипала вода. Распахнулся люк командирской кабины, и через него вылез Жаб, держа в руке увесистый глубинный контейнер. Цифровая маркировка на крышке гласила, что внутри находится малая автономная торпеда “МАТ-26” в личиночной стадии развития. Предназначена эта тварь для поражения техники на сверхмалых глубинах.

Жаб пробежал пальцами по сенсорам программатора, задавая параметры цели, поднял контейнер над головой и швырнул его в воду. Я знал, что на глубине десяти метров контейнер раскроется, выпуская личинку на откорм и формирование. Уже через три-четыре часа торпеда наберет шесть килограммов нитрожира и будет готова к поражению обшивки легкого судна. Через сутки вес боевой части составит расчетные двадцать шесть килограммов.

Я понял, что торпеда предназначалась “Красотке”, но не знал, как на это реагировать. Пас молчал. Я тоже решил не лезть не в свое дело. Взводный же вел себя так, словно ничего особенного не происходит. Выпуская на волю столь опасную тварь, он нервничал меньше, чем когда мы покидали его кабинет в учебке. Я понял, что страх, который он наводил на курсантов, имел под собой веские основания.

Жаб спустился в кабину, захлопнув за собой люк.

— Хитрый черт, — фыркнул Пас.

— Ты о чем?

— Жаб бросил контейнер, зная, что капитан наблюдает за нами в бинокль. Если “Красотка” уйдет без нас, торпеда догонит ее и утопит. Неплохая гарантия выполнения оплаченного фрахта.

— Похоже, у нашего командира на все есть такие гарантии, — поежившись, сказал я.

— Трудно придумать более прочные узы для сплочения команды, чем инстинкт самосохранения.

Амфибия набрала ход, устремившись к невидимому за горизонтом берегу. Я вспомнил Молчунью и понял, чем Жаб ее зацепил. Немой очень трудно жить среди обычных людей. Особенно среди здоровых охотников.

Через полтора часа мы достигли берега. Амфибия выползла на сушу, изливая из подвески потоки воды. За два года в учебке я привык к крымскому солнцу, но здесь, на северном побережье Африки, оно жгло гораздо сильнее. Если бы не тень от панамы, с лица наверняка начала бы слезать кожа.

— Как вы там? — спросила по связи Рипли.

— Норма, — ответил я.

Двигатель взревел, вытягивая броневик наверх по довольно крутому склону. Я закрыл глаза, чтобы через несколько секунд открыть их и увидеть настоящую Африку. Страну, о которой мои друзья, не считая Молчуньи, знали только по книгам и фильмам. Жаркий воздух веял в лицо, солнце палило, прокаливая броню.

Нас крепко качнуло, и я открыл глаза, хватаясь за леер. Перед моим взором простиралась пустыня — самая настоящая, как в кино. Песчаная, с барханами и редкими кустами каких-то колючек.

“Не ходите, дети, в Африку гулять”, — вспомнилась фраза из детской книжки.

Но я уже не был ребенком — моя рука сжимала грозное оружие для подводной охоты, подо мной была броня, способная выдержать прямое попадание сотни орудийных снарядов.

— Мы в Африке! — повернулся я к Пасу, не в силах сдерживаться.

— Прикольно, — скупо кивнул он, но я видел, что он тоже впечатлен.

Пустыня оказалась не столь дикой, как представлялось вначале. Минут через двадцать амфибия выбралась на присыпанную песком бетонку, привстала на амортизаторах и прибавила ходу.

— Копуха! — раздался у меня в наушниках голос Рипли.

— На связи, — ответил я, вздохнув от неизбежности дурацкого прозвища.

— На карте в трех километрах по ходу жилье. И водородная станция. Будьте бдительны. Нам надо остановиться и пополнить запас горючего. На провокации не поддавайтесь, но сохраняйте готовность. Рукава закатали? Рубашки выправили? Воротники расстегнули?

— Да, — ответил я не по уставу, входя в роль бывалого охотника.

Вскоре амфибия начала сбавлять ход. Из-за бархана показались несколько приземистых домиков с не застекленными окнами, водородная станция и ржавая ремонтная эстакада. На одну из ее опор вдохновенно мочилась огромная лохматая псина.

— Смотри, верблюд! — показал Пас через дорогу.

Действительно, возле глухого забора одного из домишек стоял двугорбый верблюд. Взгляд у него был не кроткий, как у большинства травоядных, а надменно-задиристый.

Заслышав мотор амфибии, из здания станции вышел араб в белом халате. Его лицо по самые глаза закрывала ткань, отчего вид у него был самый что ни на есть бандитский. Впечатление усиливало длинное ружье неизвестной мне марки, которое он нес на плече.

— Салаги, не спать! — раздался в наушниках голос Жаба.

Из густой тени за домиком шагнули еще два араба с

ружьями. Один из них поднес ко рту старинную рацию и принялся что-то бубнить в микрофон. Тут же открылась левая полость в крыше амфибии, из которой с характерным воем выдвинулся тяжелый станковый пулемет “КСП-45”, оснащенный устройством для захвата цели. Другая крышка открыла нам доступ в десантный отсек.

— Это на всякий случай, — сказала Рипли, махнув мне рукой. — Пока бой не начнется, они должны видеть вас на броне, мол, вы ничего не боитесь. Ничто так не отрезвляет гражданских, как вид вооруженных охотников.

Амфибия медленно подкатилась к заправочной колонке и замерла, размеренно урча двигателем. На ярком солнце тени казались лужицами разлитой смолы. Лязгнула дверь командирской кабины, и Жаб, держась за поручень, замер на подножке.

— Ассалям алейкум! — поздоровался он.

— Алейкум ассалям, — хмуро ответил заправщик.

Привод пулемета подвывал, стволы шевелились, словно живые, держа под прицелом двоих вооруженных арабов. Взводный принялся быстро говорить по-арабски. Заправщик кивнул и потянул от колонки шланг со штуцером. Я старался не упускать командира из поля зрения, а Пас из-под панамы зыркал по сторонам.

— Не расслабляйтесь, — раздался в наушниках голос Рипли. — Подобные заправки существуют здесь в основном в качестве ловушек для путешественников. Особенно следите за домами, оттуда можно пустить ракету. Амфибия охотников, даже подбитая, стоит не меньше, чем средний городишко в этих краях.

В подтверждение ее слов за бетонкой я заметил остов шестиместного гусеничного “Круизера”. С машины сняли все, что было можно. О судьбе пассажиров думать не хотелось, поскольку если их и не расстреляли

на месте, то им пришлось проделать путь до города пешим ходом.

— Здесь что, нет полиции? — спросил Пас в микрофон.

— Есть, — ответила начальница. — В городах. А на периферии почти все живут по шариатским законам.

— Барракуда! — снова подал голос Пас.

Я повернулся и увидел десятерых всадников на верблюдах, скачущих по краю бетонки.

— Рипли! — сказал я в микрофон. — У нас нет еще одного пулемета? Сзади десять всадников, трое с ракетными ружьями.

— Огурец! — вышла в эфир начальница. — Со стороны севера опасная цель.

— Принял.

Разверзлась правая полость амфибии, и второй пулемет выскочил из нее, словно чертик из табакерки. Всадников такая расстановка сил не устроила, они придержали верблюдов, оставаясь на значительном удалении. Один поднес к глазам маломощный бинокль. Колонка урчала возле борта, заполняя баки амфибии водородом и кислородом.

— Кхаласс! — выкрикнул Жаб.

Араб послушно остановил колонку. Меня интересовало, станет взводный платить за топливо или нет. Несмотря на прикрытие скорострельных “КСП-45”, я тяготился численным превосходством противника. К тому же мы могли видеть не всех. Да и ракетные ружья в умелых руках могли составить неплохой противовес пулеметам. Не сказать, что я струсил, но начинать стычку из-за неоплаченного водорода казалось мне опрометчивым. К моему облегчению, Жаб протянул заправщику деньги. Тот благодарно кивнул и сказал:

— Шукран. Фи аман Алла.

Кажется, это обозначало “езжайте с богом”. Но я испугался, только теперь поняв, что все мы были на волосок от кровопролитной стычки. Я, или Пас, или кто-то другой из команды могли быть ранены или убиты на чужой земле, и я даже не знал, по какому обычаю нас похоронили бы. Несмотря на жгучий зной, у меня мороз пробежал по коже. Лицо Паса скрывала тень от панамы, так что непонятно было, о чем он думает. Но лично меня ужаснуло, как Жаб мог углубиться во враждебную территорию такими малыми силами, ведь, начнись драка, нам и помощи ждать неоткуда.

Амфибия тронулась с места и покатилась к выезду на бетонку. Я с облегчением выдохнул, отложил карабин и вытер вспотевшие ладони о брюки.

— Проскочили, — шепнул Пас.

Всадники не двигались, провожая нас хмурыми взглядами. Вдруг один из них ни с того ни с сего вскинул ружье.

— Рипли! — выкрикнул я, не помня себя от страха. — В нас прицелились!

— В отсек! — скомандовала она.

Но мы не успели. Видимо, всадники лишь выполняли отвлекающий маневр, поскольку первая ракета ударила “Ксению” не с их стороны, а с крыши ближайшего дома. Ударной волной меня сшибло с брони на бетон и оглушило так, что я перестал понимать, что кричат наушники гарнитуры. Сверху на меня посыпались детали развороченного пулемета и горящие куски эластида.

От ужаса неминуемой смерти мой разум сжался в комок, самоустранился от управления телом. Зато рефлексы, наработанные во время тренировок в учебке, проснулись сами собой. Оглушенный, ослепший от вспышки, я перекатился под брюхо амфибии и только там понял, что карабин перед попаданием ракеты я положил на броню. Где он находится, я не имел ни малейшего понятия.

Вторая ракета попала в корму. Броневик вздрогнул на амортизаторах, воздух заволокло вонючим тротиловым дымом. Когда копоть осела, я разглядел возле себя Паса.

— Держи! — крикнул он, протягивая мой карабин.

— Огонь! — ревели наушники голосом Жаба.

Я прижался к внутренней стороне колеса и взял на прицел группу всадников. Один из них целился в нас, другой вставлял ракету в ружье. В сетке прицела они выглядели как персонажи теста на симуляторе. Яркое солнце отбрасывало контрастные тени, усиливая впечатление нереальности происходящего.

В общем, когда я вжал приклад карабина в плечо, у меня не было ощущения, что сейчас придется стрелять по людям. Я просто поймал в координатную сетку одного из всадников и выжал спуск. Араб покачнулся в седле, выронил ружье и рухнул на бетон, испугав остальных верблюдов. Тут же заговорил карабин Паса, с лязгом досылая в ствол сверкающие гарпуны после каждого выстрела. Попадал он в основном по животным, вызвав среди всадников замешательство. Мне понравилась столь легкая победа, и я начал по одному выцеливать спешившихся противников. К стрельбе у меня действительно были способности — после каждого толчка прикладом в плечо один из арабов падал, некоторое время еще продолжая дергаться на бетоне. Но эти конвульсии не испугали меня, а, наоборот, раззадорили.

В колесо рядом с Пасом ударила третья ракета, пущенная с крыши дома. И в ту же секунду заговорил оставшийся “КСП-45”. Его выстрелы слились в сплошной оглушительный рев, на бетон потоком хлынули стреляные гильзы. Я не был уверен, но скорее всего им управляла Молчунья.

Первая очередь слизнула с бетона оставшихся всадников, вторая ударила в дом, укоротив забор и сметя половину крыши. Стоявший у стены верблюд разлетелся кровавыми клочьями метров на двадцать вокруг. Когда пулемет смолк, я с ужасом увидел несколько ракетных следов, устремившихся к нам с крыши почти каждого дома. Я сжался в комок и закрыл уши руками. Но долбануло все равно так, что у меня чуть кишки изо рта не вылетели. Пара ракет была нацелена под днище, от них нам досталось больше всего. Когда дым рассеялся, я увидел свой карабин на самом краю бетонки, а из левой кисти Паса толчками хлестала кровь. Тут же вновь загрохотал пулемет, делая бессмысленными любые попытки хоть что-то сказать.

“Ранило только в руку?” — спросил я на Языке Охотников.

“Кажется, да”, — ответил акустик.

Обожженный ракетными взрывами бетон скрылся под слоем кувыркающихся пулеметных гильз.

— Пас ранен! — выкрикнул я в микрофон.

Через десяток секунд под днище влезла Рипли с карабином и медицинским пакетом. Она начала перевязывать Паса, а я схватил его карабин и принялся лупить во все, что двигалось. Гарпуны, разогнанные до полутора километров в секунду, навылет прошибали не только тела, но и глинобитные стены.

“Надо перебираться в отсек! — жестами показала начальница. — Оттуда мы им дадим жару! Давай, Копуха, ты первый. Потом прикроешь нас через амбразуру”.

Я выполз из-под днища и хотел уже ухватиться за лесенку, но Молчунья перевела огонь на водородную станцию. Пробитые газовые колонки зашипели под диким давлением и взорвались, отбросив меня к обочине. Очухавшись, я увидел такое, от чего волосы на руках стали дыбом. Над домами парил в воздухе легкий “Силуэт-Вертикаль” с кумулятивными ракетометами среднего класса.

Словно в замедленной съемке я увидел, как первые снаряды прошили броню “Ксении”, заливая десантный отсек огнем, как из кабины выпрыгнули Молчунья и Жаб с горящим рукавом рубашки. Кумулятивные ракеты пробивали только первый слой брони, так что единственным спасением казалось снова забраться под днище. Я рванул туда, сгрудившись вместе с остальными на спасительном островке в океане огня. Рипли вжалась в бетон, Молчунья скорчилась, обняв ее, Жаб распластался рядом. Я отбросил карабин, рухнул между ними и закричал, не помня себя от ужаса:

— Мамочка, я не хочу умирать!!!

И вдруг все стихло. Не просто прекратилась стрельба, а наступила оглушительная, ватная тишина. Жаб поднял голову. Взгляд у него был такой, словно ему привиделось нечто невероятное.

“Неужели подоспела помощь из города?” — мелькнула у меня мысль.

Но все оказалось еще более невероятным. На бетонке возле амфибии в полный рост стоял Пас с поднятым к плечу карабином. А гравилет рухнул на дома, вспыхнул и почти беззвучно взорвался.

— Боги морские! — одними губами шепнула Рипли. — Чистюля?

Только теперь я заметил, что Пас стоит в луже крови — взрывавшиеся вокруг него ракеты посекли ему ноги осколками. Но он словно не замечал этого. Спокойно повесил карабин на плечо и поднялся по лесенке в десантный отсек.

“Молчунья, за руль! — приказал Жаб на Языке Охотников. — Рипли и Копуха — в отсек!”

Я вылез из-под днища и увидел человек двадцать арабов, опустивших оружие в немом удивлении. Воодушевленный такой реакцией, я поднял свой карабин, закинул его на плечо и поднялся в отсек. Никто из противников и не думал по нас стрелять, хотя последний пулемет бессильно обвис на турели, пробитый кумулятивной ракетой.

В отсеке висели густые клубы дыма, пол и стены заливала противопожарная пена. Через многочисленные дыры в броне врывались лучи солнца. Амфибия взревела и тронулась, факел пылающей водородной станции быстро скрылся за барханами позади. Меня словно парализовало, я все видел, все понимал, но не мог ни шевелиться, ни говорить. Рипли, вытащив из ниши в стене чемодан медицинского модуля, спешно орудовала инъектором, обкалывая обезболивающим ноги Паса. Он сидел, как и я, похожий на восковую куклу.

Закончив инъекции, начальница стянула с Паса ботинки и достала из чемодана щипцы и зажимы, с помощью которых один за другим начала вынимать мелкие осколки. Пас не двигался. Кровь из его голеней сочилась так, словно на них места живого не было. Наконец Рипли закончила с осколками и наложила бинты.

— Как ты? — спросила она.

— Хуже еще не бывало, — скривился Пас. — Но, кажется, я напугал этих арабов.

— Напугал? — нервно рассмеялась начальница. — Это ты называешь напугал? Да они так обосрались, что до конца жизни будут икать при одном упоминании об охотниках! И детям завещают не связываться! Это же надо было додуматься — под шквальным огнем выйти из-под брони и завалить гравилет из легкого карабина!

— Я испугался, что нас всех убьют, если его не сбить, — Пас виновато опустил глаза.

— Испугался! — хихикнула Рипли. — Погляди на него, Копуха, он испугался!

Я не выдержал и тоже сорвался на истерический смех.

Через час в амбразуре показался довольно большой город. Без ажурных небоскребов он выглядел приземленным и грузным и вызывал тягостное ощущение. Щелкнул динамик внутренней связи.

— Я связался с базой и доложил о перестрелке, — сообщил Жаб. — Но они сейчас не имеют возможности выслать гравилеты и сровнять гадючник с песком. Или не хотят тратить топливо на уродов. Не имеет значения. Главное, что Макамота готов нас принять. Но есть одна проблема. Чистюля сможет стоять на ногах?

— Пока действует наркоз, — нахмурилась Рипли. — Что там еще случилось?

— Родичи холерных обложили медицинский центр. Охрана справляется, но нам придется пройти через толпу. Сначала на входе, затем на выходе. Штаб запретил переть на людей броневиком.

— Барракуда! — зло выругалась начальница. — Кто бы знал, как я этого не люблю!

— Для салаг поясню суть проблемы. В этих местах женщинам без чадры появляться на улицах запрещено. Но мы должны доставить Рипли в медкабинет, где стоит программатор.

— Может, лучше купить чадру? — осторожно спросил Пас.

— И надеть на твою бестолковую голову! — вспылила Рипли.

— Ты, молодой, говори, да не заговаривайся, — прошипел Жаб. — В моей команде все охотники, даже вы, салаги. Так что если речь пойдет о чадре, то наденут ее все, включая меня. Доступно?

Мы въехали в город. Амфибия медленно пробиралась по узким улочкам, прокаленным солнцем. Большинство домов выглядело обветшалыми, некоторые совсем

развалились. Под треснувшими стенами ветер гнал змеистые струйки песка. И это была столица, самый густонаселенный район! По курящим кальяны арабам Десятилетняя эпидемия ударила крепче всего. Оставшиеся одичали, озлобились, сбились в кучу и стали выживать по своим средневековым законам. Менее чем миллионное население столицы еще как-то держалось цивилизации, но поселки возле заправочных станций превратились в мелкие бандитские государства, живущие грабежом и разбоем.

Из теней нас иногда провожали ненавидящие взгляды вооруженных мужчин.

— В медресе им говорят, что эпидемию на арабов наслали европейцы, — пояснила Рипли.

— Что же здесь делает Макамота?

— Лечит их от холеры, — пожала плечами Рипли. — Они с Жабом чем-то похожи. Только один сдвинулся на охоте, а другой — на помощи всему человечеству. И то и другое одинаково опасно для окружающих.

Пас невнятно ругнулся себе под нос.

— Не развращай мне салаг! — рявкнул Жаб. — Можно подумать, ты ни на чем не сдвинулась!

Амфибия медленно выкатилась на заполненную толпой площадь, в центре которой тянулась к небу огромная мечеть с башнями по углам стен.

— Плохо, что у нас нет гравилета, — вздохнула Рипли. — Можно было бы сесть на площадке внутри медицинского центра.

— Я бы сказал иначе, — фыркнул взводный. — Хорошо, что у нас есть броневик.

Народ расступался перед “Ксенией” неохотно. По большей части это были мужчины, некоторые с оружием, но попадались и дети, пару раз я заметил фигуры в чадре. По краю площади маячили всадники на верблюдах с тяжелыми ракетными ружьями поперек седел.

В конце концов толпа перестала поддаваться, и амфибия замерла, заглушив мотор.

Над площадью прокатился голос Жаба, транслируемый мощными усилителями. Взводный говорил по-арабски.

— О чем он? — спросил я у Рипли.

— Просит разрешения проехать, говорит, что у нас на борту раненый.

Глядя на нашу изрешеченную машину, в это было нетрудно поверить, но особого сострадания мы у местных не вызвали. В броню ударил сначала один камень, затем другой.

— Кус эмык! — заорал кто-то у самого борта. Рипли нахмурилась.

— Так, салаги, — ожил динамик внутренней связи. — Прикройте меня с брони!

Я подхватил карабин и, дрожа от напряжения, вскарабкался на крышу. Судя по индикатору, в кассете оставалось всего шесть гарпунов, слишком мало для серьезного боя. Зато Жаб вытащил из кабины многозарядный ракетомет с калиматорным прицелом. От одного вида такого оружия мороз продирал по коже. Видимо, это возымело действие — толпа поутихла. Я присел на одно колено и уперся прикладом в броню. Сверкающий наконечник гарпуна торчал из ствола, красноречиво свидетельствуя о том, что оружие заряжено.

Жаб сделал несколько шагов к мечети, на его левой руке была тяжелая компьютерная перчатка, переводящая Язык Охотников в текст для Молчуньи. Толпа расступилась. Похоже, у местных уже был опыт столкновения с охотниками и они не хотели его повторять. Я наконец осознал, какую силу мы собой представляем. Это же надо! Впятером вступить в бой с превосходящим противником и победить! Если бы не гравилет, мы могли бы убить на заправке всех бандитов одного за другим.

Пожалуй, взводный понимал, что делает, когда собирался проехать от берега до столицы. И теперь тоже знал, что делать. Он медленно двигался в выбранном направлении, а вооруженные мужчины расступались перед ним.

На крышу амфибии выбрался Пас в не зашнурованных говнодавах, из-под его брюк торчали окровавленные бинты. Заметив на броне двоих охотников с карабинами, толпа отхлынула, как вода от упавшей в море скалы.

— Не расслабляйтесь, — раздался в наушниках голос Жаба. — Это они женщину без чадры еще не заметили. Рипли! Не спать! Бери карабин и иди сюда.

Он сделал несколько жестов левой рукой. “Двигайся за нами. Если начнется стрельба, дави толпу без разбора”.

Мне опять стало страшно.

Рипли, не надевая панамы, спустилась по лесенке и направилась к Жабу. Оружие она держала на плече. В сравнении с ней арабы казались коротышками, но по толпе вновь пробежала волна истерической злобы.

— Зубби фентизык! — орали одни.

— Уалла я меньяк! — плевались другие. “Ксения” тронулась вслед за командиром и нашей

начальницей. Кто-то снова запустил камнем, но не в них, а в броню — похоже, арабам хотелось хоть на чем-нибудь выместить бессильную ярость.

— Копуха, Чистюля, давайте к нам! — приказал Жаб. — А то здесь есть непонятливые!

Слезая по лесенке, я увидел, как взводный с размаху ударил стволом ракетомета под дых араба, протянувшего руки к Рипли.

“За нее поубиваю всех на фиг”, — решил я, спеша на подмогу.

Меня догнал Пас, и мы вдвоем принялись расклинивать толпу, используя карабины как палки. Особенно резвых я припугивал торчащим из ствола гарпуном, а мирный, казалось бы, Пас заехал одному арабу прикладом в грудину. Толпа вновь отхлынула, и мы добрались до ворот.

Там нас поджидала охрана. Они электрошоковыми дубинками оттеснили слишком разгоряченных подальше, отворили решетку и пропустили нас внутрь. Под прикрытием засевших на стене пулеметчиков мы были в относительной безопасности, но хлынувший в кровь адреналин не давал мне успокоиться. Меня трясло едва не до стука зубов. Пас начал прихрамывать, видимо, действие наркоза проходило.

“Если что случится, — Жаб шевельнул пальцами левой руки, — вламывайся прямо в ворота, потом разберемся. И надень перчатку, чтобы я мог тебя слышать”.

— Уже надела, — раздался в наушниках синтетический голос знакового интепретатора. — Не задерживайтесь слишком долго.

“Обещаю. Только перепрограммируем чипы Копухи и Рипли”, — показал взводный, удерживая ракетомет одной рукой.

Внутренний двор был устелен сплошным покровом тюфяков и одеял из верблюжьей шерсти, на них лежали в основном дети и женщины. Вонь стояла ужасная. Пас скривился, видимо, представив летающих в воздухе бактерий. Оказалось, что их он боится больше, чем кумулятивных ракет.

На ступенях мечети нас встретил невысокий узкоглазый человечек в зеленом халате.

— Привет, Макамота! — Рипли пришлось чуть ли не сесть на корточки, чтобы его обнять.

— Привета, привета! — улыбнулся доктор. — Очень рад тебя видеть! Рапана сейчас знаешь где? Очень в нехорошема месте Рапана. Будут его выгонять.

— Не станет больше срать мне на голову! — мстительно сощурился Жаб.

— Надо идти, — Макамота высвободился из объятий. — Я запишу тебе допуск, только надо тебя посмотреть. Чуть-чуть посмотреть, чтоб мне быть спокойно.

Рипли пожала плечами и первая вошла в здание. Внутри больных не было, и я очень обрадовался, когда почти вся вонь осталась снаружи. Мы добрались до кабинета, в котором между беговой дорожкой и велоэргометром громоздился программатор подкожных чипов. Макамота усадил Рипли в кресло и принялся ковыряться у нее в ушах сверкающими инструментами. Жаб поставил ракетомет на пол, мы остались стоять у двери. Пас отвернулся.

— Совсем хорошо, — бормотал доктор. — Можно до тысячи метров нырять.

— До скольки?! — багровея, спросил Жаб. — Я тебе, обезьяна узкоглазая, самому уши выверну! Мы с тобой о чем говорили?

— Мы по радио говорить, — спокойно ответил Макамота. — А по радио как передать?

— Тьфу! — взводный покачал головой. — Ты меня заикой сделаешь. На, возьми.

Он достал из кармана и протянул узкоглазому толстую пачку денег. Тот снова заглянул в ухо Рипли.

— Не хорошо я смотреть. До тысячи пятисот.

— Может, тебя убить прямо здесь? — Рипли оттолкнула доктора и поднялась с кресла.

— Это никак не порючится, — улыбнулся Макамота, доставая из-под халата скорострельный “блицтригг”. — Еще денег дай. У тебя есть, знаю.

Жаб зло вытянул из другого кармана точно такую же пачку, разделил надвое и протянул половину доктору.

— Еще попросишь, я перед смертью дам команду

водителю, чтобы он сровнял твое логово пулеметами. — Взводный поднял левую руку в перчатке.

— Хорошо! — доктор взял деньги и, не опуская “блицтригг”, потянул Рипли к программатору.

Она вставила левую руку в массивный браслет и подождала, пока Макамота перепишет в подкожном чипе код ее допуска.

— Готова! — сообщил узкоглазый, размыкая браслет.

— Спасибо, — Рипли потерла запястье.

Жаб провел по ее руке браслетом хронометра, проверяя реальность проделанной работы.

— Норма, — улыбнулся он. — До четырех тысяч нам хватит. Обязательную программу можно считать законченной, но есть еще пожелание.

— Что надо? — заинтересовался Макамота.

— Вот этому до тысячи метров, — он показал на меня. — За оставшиеся деньги.

— Немного денег. Совсем немного.

— Больше у меня нет.

— Тогда надо его смотреть. А то вдруг он борьной? Меня тогда как Рапана.

Жаб взял мой карабин, а Макамота принялся прогонять меня через все тесты, включая беговую дорожку. Хоть в кабинете и работал климат-контроль, но меня все равно через пятнадцать минут бросило в пот.

— Хороший будет охотник, — покивал Макамота. — И катетер хорошо приживается. Давай деньги.

Жаб протянул ему оставшиеся купюры и дождался, когда мне перепрограммируют чип.

— Ну, спасибо, дружище! — Жаб дружески похлопал доктора по плечу.

Я начал натягивать рубашку на мокрое тело и не сразу понял, что произошло. Просто мне под ноги грохнулся “блицтригг”. Подняв глаза, я обнаружил Макамоту лежащим на полу с заломленными назад руками. На его спине сидел взводный и спокойно шарил в карманах его халата. Рипли целилась в голову доктора из гарпунного карабина.

— Зачем так? — прохрипел Макамота.

— Самого богатого нашел? — фыркнул Жаб, забирая обратно часть денег. — На сколько договаривались, столько и получишь. Шкуродер. В дерьмо вы превращаетесь в диких местах. Насмотритесь на арабов и давай бандитствовать. И кто? Потомок самураев! Копуха, разряди “блицтригг”, там сбоку запор кассеты.

Я разрядил оружие, бросил его во врачебное кресло и взял свой карабин.

“У тебя все нормально?” — спросил взводный у нашей водительницы.

— Кондиционер еле справляется, — ответил в наушниках бесцветный синтетический голос. — А так ничего. Толпа успокоилась.

— Поднимайся, — качнула стволом Рипли. — Проводишь нас до амфибии.

Макамота поднялся, со вздохом отряхнул халат и покинул кабинет вместе с нами. Мне показалось, что его задело упоминание самураев.

— Нужен будет доктор, меня найди, — сказал он на прощанье. — Нехорошо я делать, извини.

— Заметано, — кивнул Жаб. — С арабами меньше общайся. Погоди, а зачем тебе деньги, от жадности или для дела?

— Жениться буду.

— На местной?

— Нет. Знаешь Марику Тусава из северной группы?

— Знаю. Отличный охотник. Хорошо будет, если она ребенка родит. Погоди.

Жаб дождался, пока охрана отгонит толпу от ворот,

и скрылся в кабине броневика. Мы по очереди начали подниматься по лесенке. Перед тем как влезть в люк, я увидел Макамоту, прячущего под халат два увесистых золотых слитка.

— Тебе до таких глубин не добраться, а я себе еще подниму, — улыбнулся с подножки взводный. — Не забудь Марике привет передать.

Глава 10 "КРОВАВАЯ КАПЛЯ"

Амфибия разогналась по бетонке, оставив столицу далеко позади. Противопожарная пена, которой был залит отсек, подсыхала на жаре и опадала, превращаясь в снегоподобную массу. Несмотря на распахнутые люки, духота под броней казалась невыносимой — один из кумулятивных снарядов вывел из строя систему климат-контроля. Пас мучился больше нас, постанывая от боли в ногах. Его страдания в какой-то мере передались и мне, я тоже ощущал ноющую боль ниже колена.

Но думал я не только об этом. Судя по расположению пробоин в броне, один из снарядов должен был угодить в ящик у заднего борта. Попадание сорокамиллиметровой ракеты — серьезное дело. Не было бы пенных сугробов, мы могли бы увидеть не только развороченный ящик, но и остатки его содержимого. Я заметил, что Рипли тоже время от времени поглядывает в ту сторону.

— Рипли! — позвал Жаб по внутренней связи.

— Что?

— Я не хочу возвращаться по этой дороге.

— Боишься, что возле заправки бетонку уже заминировали?

— От них можно любой подлости ожидать. Как думаешь?

— Были бы пулеметы исправны, можно было бы рискнуть, — задумчиво ответила Рипли. — А так действительно стремно. Хотя объезжать поселок по целинной пустыне тоже мало приятного. С другой стороны, у “Ксюши” отличная проходимость, и водила у тебя первоклассный.

— У меня даже салаги первоклассные, — хохотнул взводный. — Так какой совет ты мне дашь?

— Тормозни и дай карту местности мне на планшет. Подумаю.

Броневик прижался к обочине, Рипли вынула из обгоревшего рюкзака планшет и включила экран.

— Можно одной торпедой утопить два фрегата, — сказала она после недолгих раздумий. — Если вернуться на семь километров в сторону города, там будет съезд на высохшее соленое озеро. Немного по песку, а дальше нормально.

— И что?

— Часа за четыре доберемся до бетонки RFK47, а она выходит прямо к морю. Судя по карте, там вообще никаких поселений. Воды нет, заправок нет. По такой дороге можно кататься и без пулеметов.

— Не слишком большой крюк?

— Крюк, может, и большой, но второй фрегат не хуже первого.

— О чем ты?

— Двигаясь к морю, мы уклонимся на триста километров к западу, то есть будем находиться всего в двухстах пятидесяти километрах от кордона северной группы. Можно будет официально запросить помощь. С базы вышлют гравилет с патронами, механиком и двумя пулеметами. Нам не помешает небольшой ремонт.

— Не зря я в тебя такие деньги вложил! — довольно сказал Жаб. — “Красотку” тоже можно подогнать западнее. Тогда по всем статьям будет выигрыш.

Мы развернулись и начали двигаться по плану

Рипли. Но боги морские, что это была за дорога! Солнце стояло в зените, броня раскалилась, а переть по песку пришлось километров двадцать, увязая колесами по самое брюхо. Даже водительское искусство Молчуньи с трудом противостояло зыбучим барханам, броневик то и дело застревал и подолгу выкарабкивался из вырытых колесами ям. Губы у всех растрескались, пить хотелось чудовищно, а Пасу в особенности, поскольку он потерял больше стакана крови.

Но нам все-таки удалось выехать на солончак, не зря Молчунья с детства копалась в моторах. Дальше пошло легче, мы набрали ход и повеселели.

— Я запросил помощь с базы, — сообщил Жаб. — Гравилет прибудет через три часа в квадрат С4. Мы там будем примерно в то же время.

— Воду хоть заказал? — облизнула губы Рипли.

— Думаешь, у нас в кабине слаще, чем у вас?

Еще через два часа амфибия выкарабкалась на бетонку. Рипли погнала нас на крышу, открыла полость с аппаратами “ГАДЖ” и заставила хлебать противный “рассол”, в котором те плавали. Меня чуть не вывернуло, но маслянистый и чуть солоноватый физраствор оказал прямо-таки магическое действие на мой иссушенный организм. Жажда перестала мучить, и в голове стих непрекращающийся свист.

Правда, через полчаса я понял, почему начальница не дала нам пить эту гадость раньше. Сначала у меня забурлило в желудке, затем в кишках...

— Мне надо выйти! — открыл глаза Пас.

— Я бы тоже сходил за барханчик! — поддержал я его.

— Огурец! — сказала в микрофон Рипли. –Тормози, а то у меня на борту два потенциальных засранца. Барракуда! Тормози, слышишь?

— Слышу, слышу, — хохотнул взводный. — Судя

по твоей настойчивости, там не два засранца, а три. “Рассол” хлестали, барракуда вас задери?

Амфибия остановилась у небольшого бархана, за которым удобно было справить все свои нужды. Мы выскочили из отсека и радостно воспользовались природным укрытием. Однако по возвращении нас ожидал сюрприз — Жаб саперной лопаткой что-то лихорадочно зарывал в песок у борта амфибии.

Рипли остановилась и удивленно на него посмотрела.

— Кроме оружия твоего, должна быть у тебя лопатка, — насмешливо процитировала она. — И когда будешь садиться вне стана, выкопай ею и опять зарой испражнение твое. Второзаконие. Глава двадцать третья, стих тринадцатый. Решил исполнять закон божий?

— Барракуда! — Взводный вонзил лопатку в песок и вытер вспотевший лоб. — Полезайте в отсек, засранцы. Команда гравилета выходила на связь, они преодолели больше половины пути, а мы еле плетемся. Капитану “Красотки” я тоже дал указание выдвинуться на запад.

— Значит, он не осмелился уходить без нас? — усмехнулась Рипли.

— “МАТ-26” — серьезный повод не делать этого.

— Барракуда тебя дери, Огурец! — вспылила Рипли. — Ты что, торпеду выпустил?

— А как иначе удержать капитана от соблазна смыться, не выполнив условия фрахта?

— Тебе никто не говорил, что ты маньяк?

— Иногда говорят. Но я следую неписаному закону подводной охоты. Не бери тяжелого в руки, а дурного в голову.

Мы протиснулись в люк. Молчунья тронула броневик и, не дожидаясь, пока все рассядутся, погнала его по бетонке в сторону моря. Я ухватился за брезентовую

петлю, обалдело глядя назад — пена у погрузочного люка была сметена лопаткой, а возле створок лежали не три ящика, как раньше, а всего два. Оба целые.

“Это не отходы, — с тревогой подумал я. — В пустыне их зарыть было бы проще, чем таскать с собой. И через тысячу лет никто не нашел бы”.

Оставалось одно — наркотики. Разбитый ящик Жаб закопал, поскольку ту часть груза спасти уже невозможно. А оставшееся забрал с собой.

Бетон дороги стонал под грубым протектором огромных колес, знойный ветер врывался в пробоины и проемы люков. Рипли вколола Пасу еще одну дозу обезболивающего, и они замерли на скамье, глядя на поредевшие ящики.

— У меня гравилет на локаторе, — хрюкнул динамик голосом Жаба. — Подъезжаем.

Через минуту над нами промелькнула огромная тень, визжа турбинами и поднимая в воздух тучи песка. Амфибия съехала с дороги на солончак. Здесь соль оказалась свежей, белой и яркой, так что невозможно было смотреть, не щурясь. После остановки я первым выбрался из отсека, глядя, как заходит на посадку транспортный гравилет. Больше всего он был похож на угловатого железного паука с турбинами вертикальной тяги на каждой из лап, с прозрачной головогрудью кабины и кубообразным бронированным брюшком. Покачиваясь, словно на паутине, он медленно опускался, раскаляя солончак до образования лужицы-миража, над которой маревом дрожал воздух. Наконец опоры коснулись грунта, турбины начали медленно затихать.

Жаб распахнул дверь командирской кабины.

— Давайте к гравилету! — махнул он нам. — Там кок с базы привез всем горячее и воду. Механикам не мешать, они сами справятся.

Нас не надо было упрашивать, но меня гнала вперед не только жажда — я никогда еще не был внутри гравилета. Забравшись по откинутой сходне, я увидел просторный транспортный отсек, заставленный у стен ящиками с патронами, бронированными листами, частями подвески и двигателя, трубами, кронштейнами...

— Проходите дальше! — махнул нам кок, выглянув в дверной проем. — Сюда будут амфибию загонять на ремонт.

Вслед за ним мы пробрались в крохотную, но уютную кают-компанию, обставленную в стиле древнего деревянного судна.

— Садитесь, — он указал нам на кресла.

Пока кок подавал обед, к нам присоединились Жаб и Молчунья.

— Она немая, — шепнул я Пасу.

— С чего ты взял?

— Видел, как они с Жабом говорили на Языке Охотников, — соврал я.

Чашки и тарелки на столе вздрогнули и медленно поползли к краю — это механики загоняли нашу “Ксению” в бокс. Но через минуту все стихло, и мы налегли на еду и питье. Лишь иногда из-за обшитой деревом переборки доносились скрежет, лязг металла и шипение плазменной сварки. Я млел не только от возможности поесть и попить, но и от свежего, прохладного кондиционированного воздуха. В телевизоре что-то наперебой кричали арабы, споря за столом в студии. Жаб слушал и тихонько посмеивался. Я так и не понял, фильм это был или передача.

Через час в кают-компанию протиснулся командир группы механиков.

— Ну, мы вас подлатали малость, — сообщил он. — Заменили пулеметы и установили новый зенитный ракетомет. Аппараты “ГАДЖ” в нишах почти все убиты, но мы их с собой не брали, так что замены нет. Два скафандра выжили при обстреле, можете пользоваться. Патронами и ракетами забили вас под завязку, климат-контроль починили. Вообще там есть еще над чем поработать, но с базы нам дали команду к срочному взлету, извини, Огурец. Из Атлантики идет сильный шторм, не хотелось бы попасть в пыльную бурю. У нас на борту сам знаешь кто. Кстати, надо по-скорому это дело обставить. Так что я выгоню броневик, а ты выводи своих строиться.

Он окинул нас хитро прищуренным взглядом и пропал в полутьме коридора. Жаб поднялся из-за стола.

— Экипажу “Ксении” через три минуты строиться возле броневика. Форма уставная, касается всех, — он посмотрел на Молчунью и Рипли. — Не забудьте заправиться, а то поясничку простудите. Все!

— Погоди, Огурец! — встревожилась Рипли. — Что-то случилось?

— Да. Но это редкий случай, когда случилось нечто хорошее. Все, берите у кока фляжки и выметайтесь!

Переборки вздрогнули от запустившегося мотора амфибии. Мы повесили на ремни фляжки с холодным чаем и выбрались из кают-компании. Я специально отстал и незаметно потянул за рукав Молчунью.

“Ты что-нибудь знаешь об этом?” — быстро спросил я, пока никто не увидел нас в клубах выхлопного пара.

“Да. Все нормально, не дрейфь”.

Пар рассеялся, мы покинули гравилет и захрустели подошвами по искристой соли.

— Строиться! — скомандовала Рипли, становясь в шеренгу вместе с нами.

В заправленной по уставу рубашке она выглядела непривычно. Жаб тоже заправился, проверил строй и подал каждому его карабин.

— Оружие к ноге! — рявкнул он.

Приклады грохнули в соль.

— На ка-ра-ул!

Отработанными в учебке движениями я вскинул карабин на плечо.

— Равнение на гравилет!

К моему невероятному удивлению, из полутьмы ремонтного бокса в сопровождении адъютанта медленно вышел пожилой адмирал.

— Привет, охотники! — негромко произнес он.

— Адмиралу, салют! — рявкнули мы в один голос.

— Вольно. Мне доложили о разгроме бандитов на водородной станции. Молодцы. Адъютант, зачитайте приказ.

Офицер включил свой планшет.

— От лица командования северной группы за умелое руководство в стычке с бандитами взводного командира по прозвищу Огурец представить к награждению Золотой Планкой. Огурец, выйти из строя!

Жаб уставным шагом направился к адмиралу и замер, вытянувшись по струнке. Адмирал повесил ему на рубашку золотой прямоугольник, и наш взводный вернулся в строй.

— За проявленное профессиональное мастерство в боевых условиях охотника по прозвищу Рипли представить к сержантскому званию с повышением денежного довольствия. Рипли, выйти из строя.

Я видел, какого усилия стоило нашей начальнице не засиять от счастья, когда ей на погоны цепляли сержантские скобки.

“Неужели и мне что-то достанется?” — мое сердце забилось чаще.

— За активное участие в стычке с бандитами представить охотника по прозвищу Молчунья к знаку Кровавая Капля. Молчунья, выйти из строя!

Жаб перевел строчки приказа на Язык Охотников. Молчунья побледнела и шагнула вперед, адмирал приколол ей к воротнику алую бусинку.

— За активное участие в стычке с бандитами представить охотника по прозвищу Копуха к знаку Кровавая Капля. Копуха, выйти из строя!

Я с трудом устоял на ногах. Боги морские! Только позавчера Жаб говорил, что в его спокойной команде медаль заработать непросто! Кровавая Капля — не медаль, но если бы кто-то из моих старых обидчиков увидел меня с этой бусинкой на воротнике, они бы полопались от зависти и досады. Вот вам и кедами по лицу! Кровавая Капля означала, что ее обладатель физически уничтожил врага. Ни много ни мало.

От адмирала пахло дорогим одеколоном, сытостью и безграничной властью. Когда он прикалывал мне Каплю, у меня защипало глаза от навернувшихся слез. Когда я возвращался в строй, мне пришлось хорошо проморгаться.

— За проявленный в бою героизм, — продолжил адъютант, — за действия, которые привели к спасению других членов команды, за готовность пожертвовать собственной жизнью представить охотника по прозвищу Чистюля к высшему ордену Подводной Охоты — Алмазному Гарпуну третьей степени.

Я обомлел. Я был готов к чему угодно, только не к этому. Я мог подумать о Золотой Планке или даже о Перламутровой, но чтобы хлюпику Пасу дали Алмазный Гарпун! Мне хотелось выкрикнуть: “Это не честно, этого ордена достойны только герои, а Чистюля выполз из-под брони от страха!” Но я сдержался, даже состроил приветливую физиономию, когда Пас возвращался с пылающим бриллиантовым наконечником на серебряном аксельбанте.

— Удачной охоты! — словно сквозь вату услышал я голос адмирала, прежде чем завыли турбины.

— Не спать! — закричал Жаб. — Быстро в отсек! Нам надо успеть на “Красотку” до шторма!

Глава 11 "БАРРАКУДА"

Около пяти вечера амфибия опустилась на палубу, и мы отцепили погрузочные крюки. По указанию Рипли Пас уложил орден в шкатулку, а взамен приколол Алмазную Каплю — каждодневный заменитель бриллианта. Капля выглядела не больше моей, но тоже оказалась граненым алмазом. Похоже, набор кавалера Алмазного Гарпуна тянул на целое состояние.

Пас был подавлен наградой и притих у борта. Но мне еще в дороге надоело молчать.

— Хватит грузиться! — я хлопнул его по плечу. — Это все фигня по сравнению с глубиной океана!

— Ты о чем?

— О твоем камушке.

— Я думаю не о нем, — вздохнул Пас.

— А о чем?

— О родителях. Им ведь вышлют уведомление о моем награждении. Как мама отреагирует?

— Обрадуется, — пожал я плечами. — Им теперь неплохие выплаты положены.

— Да при чем тут выплаты? — вздохнул он. — Такой орден дают только за неоправданный риск!

Ход его размышлений кардинально отличался от моего — я был бы рад получить такую награду. Меня даже задело, что она прошла мимо меня. Хорошо хоть “капельку” дали. Не так обидно. Хотя моя мама вряд ли будет рада тому, что я убил человека. Ведь Кровавая Капля обозначает именно это. Дома меня учили доброте, состраданию и другим добродетелям, позволяли приводить домой уличных котят и щенков, а тут вдруг мама узнает, что ее сын стал убийцей.

“Они там ни фига о жизни не знают, — наконец решил я. — Араба от человека не отличат”.

— Эй, Копуха! — выглянул из кабины Жаб. — Как твой катетер?

— Я про него забыл после комиссии Макамоты, — хмуро ответил я.

— Тогда полезай на броню. Думаешь, из-за побоища с мусульманами я дам тебе отлынивать от основной работы? Давай, давай! Рипли примет зачет, а потом пойдешь в глубину. Займемся практикой.

— Сегодня? — я глупо вытаращил глаза.

— Нет, через год! Мне снайпер нужен, а не тыловая крыса. Арабов бил хорошо, не подвел. Поглядим, что с тобой станет на глубине километра.

“Боги морские! — волна дрожи пробежала по моему телу. — Ну и денек!”

Зачет Рипли превратила для меня в настоящую пытку. Если бы не ночной разговор с Молчуньей, я бы провалил его на первых вопросах, а так не торопился, не щеголял зазубренными ответами, подолгу думал и коротко отвечал. Через какое-то время на лице начальницы я различил тень удивления.

— Кто был у вас преподом? — глянула она на меня.

— Огурец, — усмехнулся я.

Про Молчунью, понятно, я решил ей не говорить. Забавно, что пару раз я напутал с цифрами, но Рипли этого не заметила. Возможно, она и сама не знала верный ответ, у нее была другая задача — выявить, как я буду думать в критических ситуациях. Похоже, я удовлетворил ее в полной мере.

— Теорию закрыли, — наконец кивнула она. — Чего такой бледный? Дрейфишь аппарат надевать? Выше нос. Это только первые десять раз пугает.

Жаб вынырнул из люка.

— Как дела? — спросил он.

— Теория хорошо. Но для практики ты их в учебке мало гонял. Дрейфит он, разве не видишь?

— Пульс замерь, — вздохнул командир. — Не хватало, чтобы он в глубине крякнул от ужаса. Понабирают детей в учебку, а нам потом дерьмо разгребать. Награжденный Кровавой Каплей, барракуда его дери!

Это меня разозлило, кровь прилила к щекам.

— Я в порядке, — вырвалось у меня.

— Тогда одежду долой!

Рипли была намного старше меня, но не настолько, чтобы я мог раздеваться перед ней без эмоции. Даже не в стеснении дело, я не хотел, чтобы физиологическая реакция выдала мои тайные мысли. Это было бы извращением, что бы там Пас ни говорил. Ведь она мне в мамы годилась.

— Тебя парализовало? — прошипел Жаб.

Мне пришлось скинуть одежду. Рипли усмехнулась и открыла нишу с аппаратом.

— Чистюля! — позвала она. — Давай на броню, где тебя черти носят?

Пас, прихрамывая, залез к нам и помог вытащить “ГАДЖ” из “рассола”.

Увидев у ног подрагивающий аппарат, я позабыл о том, что стою перед женщиной голым. Меня охватил неконтролируемый испуг. Честно говоря, я перетрусил больше, чем в переделке с арабами. Там был бой, была кровь — это кошмарно, но поддается хоть какому-то осознанию. А тут мне придется срастись с нечеловеческим живым существом, превратиться в подобие сиамских близнецов.

— Не дрожи! — фыркнул Жаб. — Он тебя тоже боятся. Расслабься, скафандр не пойдет на тебя, пока ты воняешь адреналином. Уволю из охотников ко всем чертям, если не возьмешь себя в руки!

Я собрался. Лиловая груда мышц у моих ног перестала подрагивать.

— Протяни руку с допуском, чтобы он мог проверить, — подсказала Рипли.

Я осторожно протянул к аппарату ладонь. Он замер, за секунду переварил информацию и бросился на меня. Сначала обмотал жилами, выдавливая воздух из легких и лишнюю кровь из периферийных сосудов, затем создал основной покров. Только когда его хитиновое жало вошло в мой катетер, соединив две кровеносные системы, “ГАДЖ” дал мне возможность дышать.

— Как ты? — спросила Рипли. — Голова не кружится?

— Вроде бы нет.

— Продышись. Теперь вспомни о нейроконтроле. Чувствуешь?

Это ощущение словами не передать. Тело как бы меняется, за один миг превращаешься из обычного человека в грузного гиганта с мышцами кашалота. Мало того! Можно делать движения, которые в обыденной жизни вообще невозможны, например, вместо глубокого вдоха начинают хлопать жаберные крышки, а плавательные движения рук переводятся в перистальтику поверхностных мышц скафандра. С другой стороны, если не думать о плавании, можно двигаться, как обычно. Короче, нейроконтроль — это штука, к которой надо привыкнуть.

— Чувствую, — невольно улыбнулся я.

— Он уже веселится, — фыркнул Жаб. — Слезай и дуй к борту. Будешь прыгать прямо оттуда, чтоб не скалился без причины.

Мне уже было безразлично. Я знал, что подобная эйфория без причины не наступает — это скафандр гонит в кровь эндорфин для повышения компрессионного болевого порога. Но рот мой помимо воли расплылся от уха до уха.

Я покинул броню и, пошатываясь, направился к борту “Красотки”. Пас позади тащил картриджи с “рассолом”. Зеваки из числа моряков пялились на меня с почти религиозным почтением. Это меня еще больше развеселило.

— Надевать? — обернулась к взводному Рипли, держа наготове хитиновый шлем.

— Давай!

— Вдох! — рявкнула начальница.

Я вдохнул скорее рефлекторно, чем сознательно, тут же шлем опустился мне на плечи и сросся со скафандром в единое целое. Несмотря на эндорфин в крови, я испугался, сделал судорожный выдох и не менее судорожный вдох, но это не помогло — воздуха внутри было слишком мало. Позади копошился с картриджами Пас, и я ощутил, как аппарат наполняется “рассолом”, как жидкость подступает к подбородку, а затем все выше и выше.

Инстинктивный ужас неминуемой смерти сковал мою волю, а “рассол” уже залил рот и подбирался к ноздрям. Я хотел сорвать с головы шлем, броситься куда-нибудь, лишь бы не утонуть в противной солоноватой жидкости. Но нейроконтроль был рассчитан на это — аппарат не дал мне сделать ни одного движения, и я стоял, как истукан, сжатый чужими мышцами. Шлем заполнился целиком. Остатки воздуха в легких стремительно истощались, но инстинкт не позволял мне сделать вдох жидкостью. Я понял, что скорее задохнусь, чем пойду на это.

Однако уже через полминуты реберные мышцы задергались, в голове помутилось и в мой рот, раскрытый в беззвучном крике, хлынул поток “рассола”. Это было похоже на маленькую смерть — сердце замерло, мое тело билось в конвульсиях, в носу щипало, желудок пытался освободиться от содержимого. Но я не умер. Сердце вновь застучало, а в голове прояснилось.

— Вперед, охотник! — услышал я голос Жаба.

Они с Рипли толкнули меня в спину, и я, перевалившись через борт, плюхнулся в воду. От недостатка кислорода перед глазами плыли алые пятна, я попробовал сделать глубокий вдох, но заполненные жидкостью легкие не поддались. Зато заработали жаберные крышки, прокачивая воду через сосуды с кровью. Мне полегчало.

Какое же это странное ощущение — дышать не дыша! Моя грудь не шевелилась, как у покойника, но аппарат загонял через катетер насыщенную кислородом кровь. В голове окончательно прояснилось, и я услышал голос Жаба:

— Копуха, ты как? “Норма”, — показал я.

— Пришел в себя? Осмотрись. Доложи глубину.

Я понял, что все это время провел с крепко зажмуренными глазами. Подняв веки, я увидел, что погрузился метров на десять, совершенно не ощутив этого. Собственно, в этом и была идея системы “ГАДЖ” — залить скафандр и легкие ныряльщика несжимаемой жидкостью. Ведь наполненную водой бутылку можно опустить хоть на дно Марианской впадины, ее все равно не раздавит. Если же дышать воздухом, придется сдерживать напор давления такой толстенной броней, что идея погружения на километровые глубины потеряет всякий смысл.

А так мое лицо прикрывала не очень толстая хитиновая линза, в слоистой структуре которой прятались микроскопические светящиеся клетки, как у глубоководных рыб. Они работали подобно монитору, складываясь в цифры и надписи необходимой ныряльщику информации.

“Глубина пятнадцать метров, — доложил я жестами Языка Охотников. — Жду указаний”.

— Тогда приступим к экзамену, — хохотнули биомембраны голосом Жаба. — Первый этап — практическая отработка двигательных функций. Займи вертикальное положение, не болтайся, как говно в проруби.

Я мысленно взмахнул руками, как бы разгребая воду, но система нейроконтроля перевела нервный импульс в другую команду — заработала перистальтика внешнего мышечного слоя и скафандр принял точно то положение, какое я хотел.

— Молодец. Дрейфить перестал? — насмешливо спросил Жаб.

“Так точно!” — ответил я.

Количество эндорфина в крови пришло в норму, и я начал вполне здраво оценивать обстановку. В жидкостном аппарате окружающая действительность вообще воспринимается чуть иначе, чем при воздушном или газовом дыхании. Во-первых, обзор более полный. Во-вторых, хитиновая линза выращена так, что полностью компенсирует все искажения зрения, в результате чего вода и сам шлем как бы перестают существовать. Из-за полного погружения в жидкость внешняя среда перестает казаться опасной, в ней будто растворяешься до конца, напоминая витающий в безбрежном пространстве дух. Ощущение невесомости полное.

Надо мной ртутным зеркалом колыхалась поверхность моря, пробитая косыми лучами солнца. Чуть правее виднелась обросшая водорослями и ракушками подводная часть “Красотки”.

— Слушай задание, — произнес Жаб. — Будем работать со сменой эшелонов. Тебе надо пройти милю строго на юг, но не просто так, а как бы под угрозой торпедной атаки.

“Можно задействовать скан-детектор?” — решил пошутить я, прекрасно понимая, что Жаб не сможет имитировать поисковый ультразвук торпеды с борта амфибии.

— Задействуй, — спокойно ответил взводный. Сначала я подумал, что он тоже решил пошутить, но

затем мне в голову пришла нехорошая мысль. Пожалуй, даже страшная. Ведь где-то неподалеку бродила малая автономная торпеда “МАТ-26”, еще не набравшая полный вес, но уже смертельно опасная для человека. Меня так и подмывало спросить, не от нее ли мне следует уходить с противоторпедным маневром, но я не решился.

Все же наш командир хоть и псих, но не настолько, чтобы экзаменовать курсанта на боеспособном противнике. Или настолько? Ведь я уже не курсант, а охотник. И мне рано или поздно придется столкнуться с живой торпедой, как Крабу приходится сталкиваться с живыми минами.

“Боги морские! — у меня начался легкий мандраж. — Если со мной что случится, Жаб запросто спишет это на несчастный случай во время экзамена”.

— Что у тебя с пульсом, салага? — прошипел взводный. — Выполняй приказание! Скорость пока разрешаю до восьми узлов, смена эшелонов от десяти до ста метров. Вперед!

Восемь узлов на одной перистальтике не сделаешь, поэтому я подал мыслекоманду к запуску водомета. Никаких винтов у “ГАДЖ”, конечно же, нет, поэтому он двигается толчками, как кальмар, засасывая воду в две мышечные полости и мощно выплевывая ее назад. Скорость при этом он развивает весьма приличную, но на предельных режимах жрет много глюкозы. Поэтому я его решил слишком не гонять, чтобы иметь запас хода на случай реальной торпедной атаки.

Разогнавшись до шести узлов, я включил скан-детектор, но он молчал. У меня отлегло от сердца — похоже, Жаб направил меня на юг именно по той причине, что торпеда была к северу от контейнеровоза. Действительно, глупо было бы гнать меня на нее, когда я еще с аппаратом едва справляюсь. Привыкну, тогда можно будет и поохотиться.

Придя к такому выводу, я повеселел и начал выполнять противоторпедный маневр так, словно не знал, откуда меня могут атаковать. Уже приноровившись отдавать мыслекоманды, я выбрал крутую траекторию погружения, чтобы мнимый враг тоже изменил эшелон на более низкий. Чем хорош “ГАДЖ”, так это полной свободой изменения глубины — кессонная болезнь в нем не грозит ни при каких обстоятельствах, в крови не растворяется ни азот, ни гелий из газовой смеси.

Достигнув отметки восемьдесят метров, я завис в полутьме и включил сонар. Цифры и график перед глазами не показали никаких опасных целей, лишь несколько стаек рыб.

“Никаких признаков торпедной атаки не обнаружено”, — доложил я на Языке Охотников и включил прожектор.

Дрогнули мышечные створки на шлеме, открывая хитиновый фонарь с фосфоресцирующими бактериями. Однако здесь было еще не так темно, чтобы пользоваться освещением. Погасив фонарь, я начал всплытие по графику противоторпедной кривой, но внезапно сонар пискнул, привлекая мое внимание. Скосив глаза на мерцающий график, я оторопел — откуда-то снизу появилась цель, слишком быстрая для естественного объекта.

Леденящий испуг пронзил мои нервы. Пока вычислитель судорожно определял параметры цели, я не менее судорожно думал, что делать дальше. Наконец не выдержал и задергал пальцами.

“Меня атакуют!” — передал я командиру.

— Вижу, — прошипел Жаб. — Какого дьявола ты завис? Вперед! Противоторпедный маневр А-12!

Это означало идти перпендикулярным курсом с синусоидальным изменением глубины. Я врубил водометы на полную, пронзая воду хитиновым шлемом.

“Барракуда его задери! — подумал я. — Все-таки он направил меня на торпеду!”

— Карабин к бою! — скомандовал взводный.

Оставалась надежда, что “МАТ-26” могла не набрать боевого веса из-за недостатка корма. Если так, то я ничем не рисковал, а Жаб моими руками хотел уничтожить тварь до того, как она станет опасной. Но уверенности в этом у меня не было никакой.

Отцепив карабин с каркаса, я поставил его на боевой взвод. Это была не пукалка “ЛКМГ-18”, а серьезное оружие — “СКСГ-30” с химическим приводом гарпуна. С “умным” прицелом и дальностью боя до трех километров.

Пискнул вычислитель, докладывая параметры цели. Я скосил глаза на цифры и вскрикнул бы от ужаса, если бы глотку не заливал “рассол”. Нет, не гнал меня Жаб на торпеду! Потому что тварь, вынырнувшая из глубины, была не увальнем “МАТ-26”, а скоростной “Барракудой”, специально предназначенной для уничтожения живой силы противника. Старая тварь, оставшаяся с войны. Дикая.

— Маневр А-7! — скомандовал Жаб. — Ты должен оторваться от нее минимум на полмили и не попадать под прицел ультразвуковой пушки. Работай, не дрейфь! Рипли уже снаряжается.

Рипли! Боги морские! Мне надо продержаться до ее прихода.

В сумеречной воде я описал широкое полукольцо, заставляя торпеду считать позиции с плавающей точкой. Взвыл скан-детектор, предупреждая о возможном выстреле. Я вспомнил пораженного ультразвуком Краба и резко вывернул с опасного направления. Вода перед шлемом вскипела миллионами пузырьков — тварь все же выстрелила, но промахнулась.

Следующий залп будет только секунд через пять — торпеда должна набрать воду в полость ультразвуковой “дудки”. Кроме того, я знал, что она может либо стрелять, либо двигаться, никак не одновременно, поскольку струя из “дудки” полностью компенсирует тягу.

Мне оставалось лишь прибавить ходу. Вытянув руки с карабином вдоль тела, я врубил водометы на полную, стараясь уйти на безопасное расстояние. Это было бегством, но я не комплексовал по этому поводу. Моего опыта явно не хватало для эффективной схватки с глубинным чудовищем, а быть живой мишенью мне не хотелось.

Но торпеда не стала гнаться за мной. Судя по показаниям сонара и реву скан-детектора, она замерла на глубине ста пятидесяти метров, стараясь получше прицелиться.

“Конец”, — подумал я.

Но тут до меня дошло, что ультразвуковая пушка бессильна у самой поверхности. Ну, порвет она мне жабры и что с того? Срежу кинжалом шлем, проблююсь “рассолом” и задышу, как положено млекопитающему.

Рванувшись вверх, я ощутил легкий удар по ногам ниже жаберных крышек — зацепило, но бить надо по жабрам, а не по ногам.

Включившиеся водометы понесли меня вверх, навстречу поверхности. Надо успеть подняться как можно выше, пользуясь пятисекундной паузой между выстрелами.

— Маневр А-3! — с удивлением я услышал голос Паса, а не взводного.

Видимо, Жаб пустил его за пульт акустика, потренироваться в боевых условиях. Чтоб им всем! Но команду я выполнил — резко утормозился и вывернул вбок. Выстрел попал мне точно в шлем, на секунду ослепив пузырьками. Если бы не окрик товарища, было бы прямое попадание в жабры.

— Вперед! — снова выкрикнул он. — Рипли уже в воде!

Я скосил глаза на экран сонара, затем вверх — далеко. А мина всего в шестистах метрах. Мне вспомнилось, как в детстве я бежал по оврагу и возле моей головы пролетали шарики с краской. Почти рефлекторно я развернулся, упер карабин в плечо, прицелился и выстрелил. Гарпун ушел в сумерки, как ракета, оставляя за собой тугой реактивный след. Меня закрутило на месте.

— Промах! — сообщил Пас то, что мне и без него показал прицел. — Ей легко уворачиваться на таком удалении. Давай к поверхности, там безопаснее.

Попасть я не попал, но и торпеда не смогла выстрелить точно — белый луч пузырьков прошипел метрах в двух от меня.

“Сейчас я тебе дам, тварюка!” — разозлился я на нее.

Включив водомет на экономный режим, я снова захватил торпеду в прицел и нажал спуск. В плечо толкнуло, торпеда на сонаре шарахнулась в сторону.

— Барракуда тебя дери, Копуха! — биомембраны дернулись синтетическим голосом. — Не пугай ее!

Это Рипли. Все, можно наверх. Но я решил не спешить, а отследить, как бывшая кухарка справится с глубинным чудовищем. Между ними началась активная перестрелка, причем Рипли успевала стрелять в два раза быстрее торпеды. Сонар зафиксировал пять ультразвуковых залпов и десять гарпунных. Но никто ни в кого не попал. Это напоминало какой-то дикий танец, где охотница и торпеда были скорее партнерами, чем противниками. Они кружили в воде, меняли глубины, щупали друг друга сонарами и палили без передышки.

Но в расстановке сил ничего не менялось, и мне показалось, что мы с начальницей могли бы разыграть неплохую партию против торпеды.

“Давай я в нее пальну, когда она тебя будет выцеливать, — жестами предложил я. — Ты посмотришь, куда она дернется, и лупанешь с упреждением”.

— Добро, — ответила Рипли.

Я прицелился и выпустил гарпун. Торпеда рванула в сторону. Тут же на сонаре отразился всплеск — выстрелила начальница.

— Добавь! — приказала она.

Мой прицел уже захватил торпеду, гарпун с шипением ушел в темноту. И тут же на сонаре появился еще один всплеск.

Рипли сменила кассету, а у меня оставалось еще шесть гарпунов.

— Маневрирует, тварь. А подойти ближе не получится — рванет. Давай сменим тактику, а то она нас сделает, как щенков. У “Барракуд” хорошо развит инстинкт преследования, она должна на это купиться. Давай поиграем так — я буду от нее уходить, а ты возьми упреждение и сними ее сверху.

“Под выстрел не попади”, — предупредил я.

— Нашел кого учить, салажонок!

Она пустила гарпун и начала уходить на запад, а я захватил торпеду в прицел, ожидая удобного ракурса. Рипли не ошиблась — “Барракуда” рванула за ней. Компьютер карабина рисовал на экране трепещущий силуэт, извивающийся, с размазанными от скорости плавниками. Когда просчет упреждения был готов, гарпун пронзил воду, разгоняясь торпеде в хвост. Рипли ловко ушла от двух ультразвуковых выстрелов, а я неотрывно смотрел на сонар, на экране которого сближались снаряд и цель.

Но все получилось не так, как мы ожидали. Торпеда неожиданно развернулась на месте и еще одним выстрелом ударила Рипли по жабрам. Скафандр дернулся, выпуская тучу крохотных пузырьков. Поразив цель, тварь описала дугу и ушла в глубину. У меня екнуло сердце.

— Спокойно! –услышал я синтезированный голос начальницы. — Ничего страшного. Торпеда у тебя на прицеле?

Ничего страшного! Я видел, как вместе с пузырями из-под жаберных крышек ее скафандра потянулись вихрики кровавых шлейфов. Но пришлось взять себя в руки.

“Да, на прицеле”.

— “Троечку” на симуляторе делал? “Конечно”, — знаком ответил я.

— А представь себе “пятерочку” по такому же принципу. Давай, пока она к тебе хвостом.

“А ты?”

— У меня прорва времени. Почти три минуты. Давай! Я быстро разметил пространство вокруг уходящей

торпеды пятью точками, расположенными как бы на лучах звезды. Пять гарпунов ушли во тьму морской бездны, создав колонну из белых трасс. Пустая кассета Щелкнула и отстегнулась.

— Ты зацепил эту тварь! — радостно воскликнул Пас. — Есть! Еще один гарпун! Прямое попадание!

Мне очень хотелось увидеть гибель “Барракуды” на экране прицела, но надо было выручать Рипли. С порванными жабрами и открытым катетером всплыть она не могла, а кислорода в ее крови надолго не хватит. Зацепив карабин за каркас и выхватив глубинный кинжал, я устремился на помощь начальнице. Цифры на шлеме показывали, что уже прошла почти минута.

Рипли не шевелилась, когда я приблизился, но не от потери сознания, а для экономии кислорода. Я осторожно рассек мышцы на спине ее умирающего скафандра и просунул пальцы в разрез. Нащупав хитиновую трубку стыковочного узла, я отсоединил кровеносную систему начальницы от аппарата и заставил сомкнуться устьице катетера.

Готово. Теперь при потере давления кровь оттуда не хлестнет. Водометы на полную мощность, черт с ней, с глюкозой. Серебристая поверхность моря приближалась стремительными толчками, наконец мы пробили ее, но, судя по цифрам хронометра, времени на всплытие ушло больше двух минут. Я очень боялся, что Рипли потеряет сознание и не сможет самостоятельно освободить легкие от “рассола”. Но, пробив кинжалом хитин ее шлема, я понял, что ошибался. Начальница открыла глаза, напряглась и выплеснула изо рта первую порцию жидкости. Закашлялась, изо рта и носа у нее вновь ударили струи. Но в конце концов она задышала и бодро хлопнула меня по плечу.

— С тобой можно охотиться, Копуха! — произнесла она.

Впервые новая кличка показалась мне замечательной.

От “Красотки” отчалил спасательный ботик и пошел в нашу сторону.

— Копуха! — вышел на связь Жаб. — Хорошо справился, “Барракуда” не простая мишень. Ладно, первый этап я тебе засчитал, посмотрим, как пройдет остальной экзамен.

От этих слов я немного оторопел. Понятно, что Жаб с чудиной, но не настолько же, чтобы после смертельной опасности как ни в чем не бывало продолжить экзамен!

— Рипли мы подберем, — добавил взводный. — А ты поработай на максимальное погружение. Медленно, осмотрительно, добираешься до глубины в тысячу метров. Задача ясна?

“Так точно”, — ответил я жестом и запустил перистальтику скафандра.

Водометы врубать не хотелось, надо дать отдохнуть скотинке, а то работа была на износ. На спине скафандра открылись два ротовых отверстия — “ГАДЖ” экономил бортовой запас глюкозы, поглощая планктон.

Глава 12 "1000 МЕТРОВ НИЖЕ УРОВНЯ МОРЯ"

Внизу поджидала тьма. Красноватые сумерки обволакивали меня, и я нарочно не включал фонарь, чтобы в полной мере ощутить погружение.

Это вам не сто метров! Зеленые блики приборов ползали под шлемом, как светлячки, монитор показывал почти трехсотметровую глубину. Тишина была полной. Казалась, это она давит на меня многотонным прессом, а не вода. Давление было чудовищным — если бы не поступающий прямо в кровь кислород, я бы погиб, как стиснутый удавом кролик. Кости ныли, кожа под скафандром занемела от недостатка крови, отогнанной Давлением в глубь тела. Сердце работало медленно, тяжело.

Триста метров. Зона сумерек глубины. День остался высоко над головой, пробиваясь сквозь воду призрачным красноватым свечением. Тревожное ощущение нарастало. Я знал, что оно рано или поздно подкрадется ко мне, а потом будет усиливаться до легкой паники. Так происходит со всеми. К этому просто надо привыкнуть.

“Как ты?” — появились на мониторе буквы.

Жаб решил не пугать тишину. Специально, гад! Мне бы сейчас очень помог человеческий голос.

“Норма”, — ответил я.

Говорить не хотелось, возникало желание раствориться в бесконечной глубине. Здесь верилось, что жизнь родилась в океане, что по человеческим жилам течет морская вода с кровяными тельцами.

“У тебя пульс замедлился! Не молчи! — буквы не собирались оставлять меня в покое. — Доложи глубину!”

“Триста двадцать метров”.

Как будто он сам не знал. Послать бы его подальше!

Тьма густела, но кровавая пелена перед глазами не меркла, а, наоборот, разгоралась. Я погружался во что-то живое, мягкое и горячее. В утробу. Роды наоборот. Зеленые буковки выглядели блеклыми и нелепыми в красном мареве. Они, как диковинные растения, ползли перед лицом слева направо, превращаясь в строчки. А те всплывали наверх. Одна за другой. Потом и они покраснели. Я подтянул колени к животу и сжался в комок. Никогда в жизни мне еще не было так хорошо.

— Барракуда тебя дери! — рявкнули мембраны голосом Жаба.

Я дернулся, из желудка поднялся большой тошнотворный ком и застрял на уровне кадыка.

— Какого дьявола ты умолк? Проморгайся, придурок! У тебя зрачки остановились!

Я хотел потереть лицо, но наткнулся на хитин шлема.

— Его глючит! — услышал я голос Рипли. — Может, поднять?

— И списать, — ответил Жаб. — Как непригодного к погружениям.

Меня засасывало в сток раковины. Я понимал, что это бред, но не видел ничего, кроме сливного отверстия и водоворота. У меня закружилась голова, вновь затошнило. Желудок задергался спазмами.

— Судороги, — вздохнула Рипли. — Включи ему внутреннюю перистальтику. Это от недостатка крови в периферийных сосудах.

Я ощутил сильные пальцы, они разминали меня, месили, как тесто. Тошнить перестало, но я превратился в огромный кусок глины на доске для лепки. Из меня хотели сделать кувшин! Я не выдержал и задергался в беззвучном смехе. Кувшин! А из остатков горшок! Ха! Горшок! Ночную вазу из глины!

— Уменьши уровень эндорфина, — прозвучал голос Рипли в шлеме. — А то он лопнет от смеха. Что ты видишь? Копуха! Что ты видишь?

“Горшок”, — сказал я жестами по слогам, поскольку специального знака для обозначения горшка в Языке Охотников не было.

— Сильно его прихватило, — хмуро произнес Жаб. — Судя по положению зрачков, не видит он ни фига.

Красное марево дрогнуло и начало извиваться. Это было похоже на языки пламени.

“Меня сейчас запекут”, — сообщил я наверх о своих наблюдениях.

— Тяжелый компрессионный психоз, — заметила Рипли.

Огонь полыхал, мельтешил, струился. Мне показалось, что среди языков пламени маячит фигура. Да, в печи танцевала женщина. Обнаженная. Я не видел ее лица, только очертания тела, но понял, что это Молчунья.

“Тебе не жарко там?” — спросил я у нее на языке жестов.

“Нет, — ответила она. — Здесь просто все красное. Правда красиво? ”

“Да”.

— Продышись, будет легче. — Это Рипли.

Я попытался сделать вдох, жаберные крышки задергались, прокачивая свежую воду. Красное свечение начало меркнуть, уступая место черному и зеленому.

— Приходит в себя, — сказал Жаб. — Все, худшее позади.

Я разглядел цифры на мониторе. Боги морские! Пятьсот шестьдесят метров. Полная темнота. Я словно вплавился в огромную базальтовую глыбу. Ощущение было именно таким — что я нахожусь внутри камня.

— У тебя слева на каркасе “светлячки” “ГОР-1”, — сообщила Рипли. — Пусти один, почувствуй пространство.

Я вынул короткую трубку и провернул пусковое кольцо. Руку дернуло отдачей, а через пару секунд впереди расцвел белый пылающий шар. Он висел неподвижно, освещая меня и шарахнувшиеся во тьму темные силуэты. Судя по показаниям сонара, вокруг меня плавала мелкая живность, но видел я ее плохо.

— Давай вниз, — приказал Жаб. — Глючить больше не будет. Организм приспособился к недостатку кислорода в поверхностных тканях. Тебе еще триста метров до дна.

Морское дно! Мне дико хотелось его увидеть.

— “Светлячки” не экономь, — добавила Рипли. — С ними на глубине веселее.

Ракета не собиралась гаснуть, но я запустил еще одну. Два пылающих шара были похожи на близкие звезды в пустоте космоса.

— Надо показать ему фейерверк, — сказал взводный. — Эй, Копуха! Эти “светлячки” догорят, новые не запускай. И глаза закрой. Будет тебе сюрприз. Закрой, говорю! Я же вижу твои зрачки!

Пришлось выполнить приказание. Но через веки я продолжал видеть яркий поток света. Через какое-то время он начал темнеть, и глубина вновь окутала меня тьмой. Тут же страх пробежал по коже холодными лапками. Я и раньше не терпел подземелий и темных комнат, но здесь, почти на километровой глубине, неприятное ощущение заметно усилилось.

— Открывай глаза! — приказал взводный.

Я поднял веки. Поначалу ни один квант света не долетал до моей сетчатки, но вдруг впереди полыхнула голубая искра, затем еще и еще. Они вспыхивали и тут же гасли, они окружали меня на разном удалении, они заполняли собой пространство. Точно звезды, живущие не больше секунды.

— Это глубинные рачки, — нарушила тишину Рипли. — Подманивают друг друга для спаривания.

Нам говорили о них на уроках по биологии, но одно дело знать, а совершенно другое — увидеть. Зрелище было поистине фантастическим. Правее сонар обнаружил более крупную цель. Я повернул голову и разглядел подрагивающее световое кольцо. Только чуть позже понял, что это медуза со светящейся окантовкой. Внутри кольца мерцал оранжевый крест.

— Зажигай ракету, — Жаб вывел меня из почти гипнотического состояния. — Увидишь дно.

Глубиномер показал восемьсот шестьдесят метров. Я запустил “ГОР-1”. Мерцающий мир поблек и пропал в руках рукотворного солнца. Подо мной было дно, я увидел его во всей его потрясающей красоте — гладкое, покрытое ровным слоем желтого ила. Редкие камни торчали из него, как из пыли на лунной поверхности.

— Работать на такой глубине сможешь? — спросила Рипли.

“Вполне”, — ответил я.

Над слоем ила прозмеилась какая-то неизвестная мне рыба без глаз. Начало темнеть, и я запустил еще одну ракету.

— Поглядим, как ты сможешь работать, — хмыкнул Жаб. — Слушай задачу, снайпер. Разведка доложила, что в данной акватории была замечена малая автономная торпеда “МАТ-26” в свободной охоте. Найди ее и прикончи. Время пошло.

Команда мне показалась глупой — ведь такие тварюки, как “МАТ”, в отличие от той же “Барракуды”, глубоко не ныряют. Их проще уничтожить с поверхности. Но приказ дан, и я должен его выполнить.

Для начала пришлось перенастроить сонар. В нормальном режиме он сканировал пространство метров на триста, зато с высокой точностью. Но сейчас мне такая точность была ни к чему, мне нужна была дальность, а точность прицел доведет, когда будет нужно. Однако режим глубокого сканирования тоже ничего не дал. Оставалось признать, что оборудование скафандра не было предназначено для подобных задач. Но у меня вызрела другая идея.

“Могу я воспользоваться данными акустика?” — спросил я.

— Наконец-то дошло! — отозвалась Рипли. — Медленно думаешь, Копуха! Без акустика на глубине километра вообще делать нечего. Хорошо, что ты понял это на собственной шкуре. Даю вам прямой канал.

— Пока я торпеду не слышу, — вышел в эфир Пас. –

Но будем искать. Ты только меня не торопи, ладно? Я еще не до конца разобрался с приборами.

“И уши хорошенько прочисти”, — я вспомнил историю с гравилетом и решил подколоть напарника.

Через минуту на моем сонаре появились характерные всплески — Пас кидал в воду крохотные бомбочки для волнового зондирования. Серьезная мера против такой крохотульки, как “МАТ-26”.

— Я ее засек! — вскоре доложил он. — Восемьдесят на север по полярным, удаление полторы тысячи.

“От меня?”

— Нет, от “Красотки”.

“Дай удаление от меня! Я стрелять должен, а не •арифметикой заниматься!”

Пас пересчитал и выдал мне необходимые цифры. Я сразу перегнал их в компьютер прицела, получив на экране пригодную для захвата контрастную точку.

— Карабин перезаряди, стрелок! — рявкнул Жаб. — Забыл, что всю кассету высадил в “Барракуду”?

Я мысленно выругался и загнал в обойму новую порцию гарпунов. Контрастное зеленое пятнышко ползло по координатной сетке прицела, пытаясь уйти от сканирующего луча, но “МАТ-26” слишком медлительна в сравнении с “Барракудой”. Ее задачей было подойти к кораблю и взорваться возле борта. У нее даже пушки ультразвуковой не было.

Я дождался удобной позиции и нажал на спуск. Гарпун с реактивным шипением ушел на боевую траекторию, а меня отдачей по пояс загнало в ил. Напуганные глубоководные черви дрожащими ленточками заметались вокруг меня, и тут же начала гаснуть ракета. Пока я доставал другую, наступила полная темнота, в которой время от времени вспыхивали искры рачков.

— Есть попадание! — выкрикнул Пас.

И тут же на сонаре дрогнула акустическая кривая, показывая далекий взрыв — раненая торпеда самоликвидировалась.

— Не очень точно, но эффективно, — без лишних эмоций заметил Жаб. — Все, давай наверх! Кстати, чего ты повис в темноте? “Светлячки” кончились?

“Нет”.

Запустив ракету, я ничего не увидел, кроме желтой пелены — воду после выстрела заволокло илом. Пришлось перевести сонар на нормальный режим, а то не очень приятно, когда в двух шагах ничего не видно. Но только я переключил его, как тут же завыл сигнал тревоги. Сердце у меня замерло, а когда вычислитель дал параметры цели, оно чуть не разорвалось от ужаса — прямым курсом на меня шла “Барракуда” на небольшой скорости.

Не в силах пошевелиться, я различил сначала силуэт жуткой твари, а затем и ее саму — жерло ультразвуковой пушки, диафрагмальную пасть и зрительную систему из четырех широко расставленных глаз. Раньше я представлял себе смерть иначе, но теперь понял, как она, сука, выглядит. В любой момент торпеда могла садануть меня ультразвуком, и тогда мне пришлось бы долго умирать на дне от удушья. Но я не стал этого ждать — вскинул карабин и в упор разрядил его в морду твари.

От избытка эмоций я на какое-то время отключился, проделав короткое, но увлекательное путешествие к центру Вселенной. Потеря сознания в глубине — отдельная песня, но скафандр на это рассчитан, загоняет больше кислорода в кровь, чтобы не так сильно глючило. В конце концов из забытья меня вывел крик Жаба. Он ревел, как возбужденный кашалот перед спариванием:

— Идиот! Барракуда тебя дери! Какого дьявола палишь по дохлятине?!

Честно говоря, я решил, что это продолжаются галлюцинации. Но Рипли окончательно вернула меня к реальности:

— Торпеда была дохлая! Это та, которую мы с тобой загнали!

“Какая же дохлая? Я видел, как она плыла!” — меня еще колотило от нервного напряжения.

— Опускалась на дно. А ты ее в упор! Нитрожир мог запросто сдетонировать от удара!

Я осмотрелся, но выстрелом так подняло ил, что свет от ракеты с трудом пробивался через желтую муть.

— Поднимайся, — приказал Жаб. — Усиливается ветер.

Глава 13 "ШТОРМ"

За два прошедших дня шторм так и не начался, циклон бушевал в районе Гибралтара, но мы двигались прямиком на него. Тучи тяжелой пеленой наползали с запада, закрыв собой низкое солнце. Было хмуро и ветрено, “Красотка” шла полным ходом, разрубая форштевнем растущие волны. Под руководством Рипли мы крепили на палубе броневик.

— Еще натяни! — подергав трос, крикнул я Пасу. — А передний чуть отдай, а то подвеска просела!

Сам я забил под колеса колодки и начал орудовать пневмодрелью, чтобы намертво прикрутить их к палубе. Капитан хмуро приглядывал за нашей работой, чтобы мы не просверлили лишних отверстий. Жаб обошел машину кругом, подергал тросы и, похоже, остался доволен.

— Идем по графику? — спросил он у капитана.

— Опережаем, — ответил тот по-русски. — Но мне хотелось бы знать, куда мы так спешим.

— Разве это входит в условия фрахта? — поднял

брови взводный. — Я же не пытаюсь узнать, что у тебя в трюмах! Ты имеешь достаточно информации — ровно в четыре по Гринвичу мы должны быть в океане, в точке с координатами тридцать пять градусов западной долготы и пятнадцать градусов северной широты.

— Но именно там обещают к утру эпицентр шторма! — еще больше нахмурился капитан. — Ты что, сводкой погоды руководствовался, когда выбирал координаты?

— Иди ты в жопу, — закрыл тему Жаб. — Мне надо там быть. Я тебе заплатил за это.

— Но стоимость корабля ты мне не оплатил!

— И не буду, на то есть страховка. Ты мог отказать мне во фрахте, если тебя не устраивала сумма. Но мы ударили по рукам, а это значит, что ты должен выполнить свою часть контракта. Я свою выполнил.

Капитан стиснул кулаки, развернулся и направился в рубку.

— Так, салаги! — оглядел нас командир. — Давайте в отсек! Мне надо поговорить с вами без чужих ушей. Рипли! Полезай к нам! — Дождавшись ее, Жаб огорошил нас заявлением: — Не доверяю я капитану. Он может выкинуть что-нибудь неожиданное. Так что приказываю всем держаться вместе, амфибию не покидать, отдыхать по очереди, с оружием не расставаться ни на миг.

Под его присмотром мы накинули на плечи заряженные “ЛКМГ-18” и втроем выбрались на броню. Жаб занял свое место в кабине.

— Что-то серьезное? — осторожно спросил я у Рипли.

— Скорее всего да. Не помню, чтобы Огурец хоть раз суетился попусту. Чутье у него, как у зверя.

Я и сам ощущал в воздухе напряжение, хотя никаких внятных признаков надвигающейся беды назвать бы не смог. Наверное, сказывалось приближение шторма ведь порой атмосферные явления странным образов влияют на психику. Пахнущий солью ветер крепчал, чайки восторженно кувыркались в затянутых тучами небесах, а на гребнях волн, словно отражения птиц,! перекатывались пенные барашки. За кормой оставался след более темной и беспокойной воды. Нетерпение стихий нарастало, и уже не оставалось сомнений, что вскоре произойдет сокрушительная развязка всего, что наплела судьба за последние дни, скручивая жизни Паса, Молчуньи, Рипли, Жаба и мою собственную в общий жгут грядущих событий. Я боялся этой развязки и ожидал ее с нетерпением, как опасную бурю, потому что за ней должно было открыться нечто новое, по-настоящему неизведанное, то, что и называется подводной охотой. Меня вдруг осенило, что настоящее крещение охотник может пройти только в купели океанских стихий. Это вне пределов человеческой власти — создать охотника. Его можно выучить, натренировать и даже использовать по назначению, но все это не суть важно. Последнее слово все равно останется за океаном. Он либо примет охотника, либо нет. Вот чем Рипли с Жабом так сильно отличались от Краба с Кустом! Они были не личным составом, не “стариками”, а единственными охотниками, которых я знал. Паса тоже крестила стихия, но то была стихия огня, а она не имеет отношения к океану. Станет ли он охотником после этого? Трудно сказать. Но обычным человеком он уже быть перестал. Вот так, в один день. Он заново родился в пламени взрывов и получил Алмазный Гарпун вместо метрики. Справедливо.

Теперь крещение ожидало меня, и я это чувствовал, как приближение шторма. Правда, через час стало ясно, что дело не только в погоде.

— Рипли! — Пас толкнул локтем начальницу.

— Что такое? — Она медленно подняла уставшие веки.

— Глянь на главную мачту!

Я посмотрел вверх и увидел двух моряков из команды, которые при помощи подвижных блоков тянули сквозь решетчатую ферму нечто массивное, надежно замотанное в брезент. Еще двое готовили крепления под эту штуковину, намереваясь установить ее прямо на мачте, на господствующей высоте.

— Локатор? — предположил я.

— В лучшем случае, — хмуро ответила Рипли.

— А в худшем?

Она не ответила, но, когда моряки потянули к кронштейнам гофрированные трубки гидравлического управления, я понял, что они там собрались поставить.

— Барракуда! — опередил меня Пас. — У них же пулемет!

— Так это его они прятали под плитами в трюме! — догадался я.

Выходило, что судьба закинула нас не на судно каких-то захудалых контрабандистов, а на корабль настоящих пиратов. И мы сами помогли им протащить через таможенный пост пулемет — вместо того чтобы обезвредить и сдать властям! Хотя и сейчас это еще не поздно сделать, пока “Красотка” не вышла на океанский простор. Я посмотрел на Рипли. Та хмуро молчала.

— Мы что, так и будем смотреть? — недоуменно спросил я.

Поняв неизбежность предстоящего крещения, я подсознательно хотел приблизить развязку.

— Да, — буркнула Рипли.

— Что значит “да”?! — мне было уже плевать и на то, что она старше, и на то, что опытнее. — Это пираты, мы должны отстранить капитана от управления и доставить судно в ближайший порт! Это наша работа, в конце концов!

Я обернулся к Пасу, но он меня не поддержал. Он очень изменился со времени своего крещения. Теперь мой приятель, хоть и салага, принадлежал скорее к клану Рипли, чем к моему.

— Не кричи! — оборвала меня начальница.

— Ты что, боишься? — Мной окончательно овладел гнев. — Не хочешь, чтобы пираты узнали, где их место?

Она мне врезала в челюсть с такой силой, что я провернулся в воздухе, прежде чем рухнуть на броню у ее ног. Во рту стало солоно, но зубы, кажется, остались на месте. В глазах поплыло.

— Достаточно или добавить? — поинтересовалась Рипли.

— Достаточно, — ответил я.

— Тогда закройся и помолчи. Здесь командует Огурец, и я шагу не ступлю без его приказа. К тому же со зрением у него все в порядке, не беспокойся.

— Но когда установят пулемет, нам будет труднее арестовать капитана!

— Что ты знаешь о трудностях, салажонок? — зло усмехнулась Рипли.

О таких трудностях, как пристрелянный пулемет, я не знал ничего, так что пришлось прикусить язык.

Через пару минут из кабины “Ксении” на палубу выбрался Жаб. В руке он держал тощую колоду пластиковых карточек серого цвета — каждая темнее другой. Взводный отошел метров на десять от амфибии, поднял руку с колодой и начал по одной доставать из нее карты.

— Что он делает? — удивился я.

— Пристреливает ракетомет по таблицам, — ответила Рипли.

Надо сказать, что с такой методой пристрелки я не был знаком. Манипуляции Жаба выглядели вполне мирными, а установленный механиками ракетомет покоился в нише корпуса. Видимо, Молчунья настраивала его не по штатному прицелу, а по своим хитрым приборам. Это меня впечатлило, и я решил больше не проявлять попусту инициативу. Тут умных, зорких и опытных явно хватало и без моих соплей.

Между тем моряки на мачте тоже времени зря не тратили. В отличие от Жаба они не скрытничали — привинтили пулемет на турели, подсоединили гидравлический привод и расчехлили конструкцию. Ствол оказался направлен точно на нас. Он был направлен на меня! Прямо мне в голову, барракуда его дери! Пас даже бровью не повел, а у меня по спине пробежало стадо ледяных мурашек.

— Ссышь, когда страшно? — покосилась на меня Рипли.

— Так точно! — сквозь зубы ответил я.

Пулемет дернулся. Я думал, инфаркт получу, но это оператор проверял привод. Пулемет имел два ствольных блока для снижения перегрева и очень модную “бесконечную” систему питания. Такая штуковина может резать, как автогеном, а может прижать огнем и уложить мордой в грязь на минуту, а то и на две. В общем, если бы Пас надумал выйти под такой огонь, то Алмазный Гарпун был бы вручен ему посмертно. Похоже, до него тоже дошла эта истина — он притих и перестал смахивать на кавалера высшей награды. Мне полегчало, а то не очень приятно чувствовать себя единственным засранцем среди неустрашимых героев.

Ветер крепчал. Капитан приказал морякам снять с мачт радиотехнические и навигационные средства. Попутно установили еще два пулемета — оба стволами на нас. Солнце село, подпалив тучи прямо по курсу, отчего наш курс некоторое время казался дорогой в адское пекло. Затем опустились сумерки.

Я зажмурился, когда нам в лица ударили тугие лучи дуговых прожекторов.

— Мы сейчас выглядим как персонажи стрелкового симулятора, — шепнул Пас.

— Хрен там, — невесело пошутил я. — На каком симуляторе ты видел такие удобные цели? Если только на симуляторе для пятилетних детей с дефектами зрения.

— Хватит уже обливаться словесным поносом! — прикрикнула на нас Рипли. — Мне тоже страшно, но я сижу и помалкиваю.

По лесенке загрохотали подошвы Жаба.

— Эй, охотники! — позвал он. — Что-то вы совсем приуныли. Вид у всех троих бледноватый.

— Загорать было некогда, — буркнула Рипли. — Что ты думаешь насчет пулеметов?

— Пулеметы — фигня. — Взводный уселся на броню перед нами и прикрыл рукой лицо от прожекторов. На нем была тяжелая перчатка для связи с Молчуньей. — На первой же минуте боя мы их подавим. Вот чего я на самом деле боюсь, так это сюрпризов. Так что всем надеть гарнитуры для связи. Это первое. Второе — акустика я от вас заберу.

— Хочешь слушать металл? — понимающе кивнула начальница.

— Да, чтобы по нас не влупили из-под палубы кумулятивным зарядом. Пойдем, Чистюля, будешь своими замечательными ушами прикрывать наши задницы.

Жаб увел Паса в кабину, и мы с Рипли остались одни.

“Хорошую работенку выхлопотал себе Пас, — подумал я не без зависти. — Ему теперь сидеть под броней, а мне с голой задницей под прицелом трех пулеметов”.

— Расслабься, — Рипли хлопнула меня по плечу. — Будешь думать только о пулеметах, крышу сорвет.

— А о чем еще можно думать? — насупился я, щурясь от света.

— Ну уж не знаю. Жрать не хочешь? — она достала из кармана штатный шоколадный батончик.

— Нет, спасибо.

— Не хочешь, как хочешь, — начальница развернула конфету и впилась в нее зубами. — Тогда рекомендую поспать, а через пару часов заступишь в дозор.

— Можно спуститься в отсек? — Я обрадовался, что хоть ненадолго прикроюсь броней.

— Щас! — фыркнула Рипли. — А меня тут пусть убивают? Здесь устраивайся и не бузи. Если что, я тебя толкну, только не ори спросонья, очень тебя прошу.

— Постараюсь.

Я вытащил из отсека два бушлата — на одном свернулся калачиком, как собака, другим прикрылся от ветра и слепящих прожекторов. Но сон не шел. Я думал о крещении, которое перло на меня из будущего со скоростью поезда. Сколько до него осталось? Час, два, три? Время протискивалось сквозь меня, как лаг — канат с узлами для измерения скорости, пространство набирало темп вместе с моим учащенным пульсом. Ветер позвякивал концами тросов по мачтам, и удары волн за бортом раздавались все чаще.

Так я промаялся два часа, пока Рипли не толкнула меня в бок.

— Подъем, охотник! — негромко сказала она. — Ты знаешь, что мы уже в океане?

— Как? — не поверил я собственным ушам.

Начальница сунула мне под нос циферблат хронометра, на котором высвечивались координаты глобальной локализации.

— Все, охотник, мы в Атлантике, — постучала она по стеклу. — Как ощущение?

— Под прицелом пулеметов не очень, — ответил я. — Жаль, что первая встреча с океаном проходит в таких условиях.

— Тогда тебе надо было мечтать не об охоте, а о билете на круизный лайнер.

Рипли была права, как всегда. Наверное, в детстве я мечтал стать охотником только из-за незнания других океанских профессий. Леська вон изучает в океане дельфинов и не думает о нацеленных на нее стволах. Почему я с ней не пошел? Работа океанского биолога казалась мне не очень мужской. А теперь я с ужасом понял, что не вполне мужчина для охотничьей жизни. Рипли больше подходит для этой роли, чем я. Даже Пас, хотя с таким заявлением меня бы в учебке на смех подняли.

— По пустякам прошу не будить, — устраиваясь под бушлатом, сказала Рипли.

Я поправил карабин на плече и подсел ближе к люку командирской кабины. Там, в отсветах приборов, виднелось бледное лицо Паса, он напряженно вслушивался в неведомые сигналы, прижимая ладонями чашки наушников. Иногда в поле моего зрения попадала рука Молчуньи в тяжелой перчатке стрелка. Все были заняты делом, все, кроме меня. Хотя нет, я в дозоре. Это тоже задача не из последних.

Я решил проявить максимум бдительности, но вглядываться в темноту не давали слепящие прожектора. По большому счету в моем дозоре не было никакого смысла, поскольку, начнись на палубе хоть венецианский карнавал, я бы это заметил только после запуска фейерверка. Я было совсем приуныл, но как раз в этот момент прожектора погасли, погрузив корабль во тьму. Как только перед моими глазами перестали плавать огненные круги, я различил на палубе человек десять из экипажа. Все были вооружены автоматическими ружьями, а двое кумулятивными гранатометами, пробивающими до полутора метров любой брони. Перед самой амфибией, закинув руки за спину, покачивался на носках капитан в белой фуражке.

— Доброй ночи, охотник, — насмешливо обратился он ко мне. — Не будешь ли ты любезен позвать своего командира?

Я опустил глаза на люк и увидел Жаба.

“Не дрейфь, — показал он жестами Языка Охотников. — Сними карабин и возьми на прицел эту падлу. Будешь целиться ему в морду все время, пока я буду с ним разговаривать”.

Я немедленно выполнил приказание, направив сверкающее острие гарпуна точно в лицо капитана. Это оказало большее действие, чем я ожидал — насмешка в глазах пирата сменилась явным беспокойством.

— Ты не понял? — осторожно переспросил капитан.

— Все я понял, — буркнул я, крепче вжимая приклад в плечо. — Сейчас командир выйдет, я ему доложил.

Беспокойство в глазах капитана сменилось страхом. Вот так и рождаются мифы об охотниках, которые якобы в бою общаются мыслями! Жаб высунулся из люка по пояс.

— У тебя проблемы? — поинтересовался он, оглядев стрелков.

— Нет, проблемы у тебя, — капитан попробовал вернуть себе снисходительный тон. — Я не пойду в обозначенную тобой точку. Там шторм, а я не собираюсь губить корабль. Готовь свою команду к высадке на плотах.

— Даже амфибию нам не оставишь? — иронично вздохнул взводный. — Жалость какая. Нет, ты не представляешь глубины моего горя! Честно.

Капитан стиснул губы, не зная, как реагировать на эту тираду.

— Быстро на палубу! — не очень уверенно рявкнул он.

— Сейчас, подожди, — Жаб с кряхтением выбрался из люка, поправляя перчатку связи на левой руке.

Рядом со мной зашевелилась Рипли, поднимая карабин.

“Как только я разберусь с капитаном, убейте гранатометчиков и прыгайте в отсек, — жестами отдал команду Жаб. — Копуха бьет правого, Рипли — левого”.

Он медленно спустился по лесенке на палубу и вразвалочку двинулся к капитану.

— Ну что, пиратская морда, — в голосе взводного появились змеиные нотки. — Хотел говорить с командиром охотников? Слушаю. Только будь краток.

У меня начали дрожать руки. Я вспомнил о пулеметах, но подумал, что вряд ли они начнут колотить, пока пираты окружают амфибию. Пожалуй, Жаб знал, что делал.

— Я приказываю тебе и твоей команде, — выговорил капитан, — сложить оружие и приготовиться к эвакуации с моего корабля на спасательном плотике. У меня три пулемета и три десятка обученных стрелков с ракетными ружьями. Вас только пятеро. Даже принимая на веру все россказни о сверхъестественных боевых навыках вашего брата, мы уничтожим вас в течение нескольких секунд. При этом возможны потери с моей стороны. Я хочу их избежать.

— Если бы ты хотел их избежать, — грустно вздохнул взводный, — ты бы сейчас разоружил свой детский сад и сверил курс с моими координатами. Но скорее всего, у тебя на это ума не хватит. А жаль.

— Ты вынуждаешь меня применить силу! — нервно выкрикнул капитан. .

Жаб отреагировал на этот крик не совсем адекватно — он вынул кинжал из ножен, схватил капитана за ворот и дважды вонзил клинок ему в печень. Тот завизжал, как раненая свинья, отскочил в сторону, но тут же рухнул на палубу. Взводного я сразу потерял из виду, к тому же над ухом рявкнул карабин Рипли, и мне пришлось тоже включиться в бой. Я поймал в прицел опешившего гранатометчика и всадил ему в лицо два сверкающих гарпуна. Они снесли ему голову, глубоко вонзившись в палубу за его спиной. Через секунду я уже прыгал в отсек, а из крыши, как черти из преисподней, выскочили пулеметы и новенький ракетомет. Шквал огня с амфибии молотил секунд двадцать.

— Дальше только врукопашную, — синтетическим голосом сообщила Молчунья через гарнитуры связи. — Я и так уже все разнесла.

— Вперед, охотники! — раздался в наушниках приказ взводного. — Кто сдрейфит, того сам пристрелю!

“Не получилось крещения, — с грустью подумал я. — Молчунья все сделала пулеметами, а нам осталось только повязать недобитых пиратов”.

Однако, выбравшись на броню, я понял, что работы по зачистке корабля несколько больше, чем ожидалось. Едва мы с Рипли соскочили на палубу, нас встретил дружный залп из ракетных ружей. Я начал стрелять не переставая и не целясь — так нас учили в учебке, называя эту тактику “прикрыться огнем”. Считается, что в стреляющего человека труднее попасть. Молчунья продолжала время от времени пускать в ход пулеметы, здорово поднимая мой боевой дух.

— А-а-а-а! — заорал я, разгоняясь по палубе вслед выпущенным гарпунам. — Морды пиратские!

Противник дрогнул и отступил в глубь искореженных надстроек.

— Не суйся, меня подожди! — крикнула Рипли в микрофон гарнитуры.

Я распластался под прикрытием рухнувшей на палубу мачты и принялся стрелять во все, что давало хоть какой-то намек на движение. Рядом со мной уткнулся стволами в палубу искореженный пулемет пиратов, совсем недавно наводивший на меня нечеловеческий ужас. Сейчас, после двух ракетных попаданий, он выглядел жалко, напоминая поникший член импотента. По надстройке в сторону мостика метнулась неясная тень, и я срезал ее двумя меткими выстрелами.

Вскоре рядом со мной тяжело задышала Рипли.

— Надо выкуривать остальных, — сказала она. — Но бродить по коридорам лично у меня нет охоты. Огурец! Прошу связи!

— Здесь я.

— Подкати нам рвотных гранат, а то до утра провозимся.

— Легко. Только помогите снять “Ксению” с колодок, я один упарился, честное слово!

Мы отступили к амфибии и помогли взводному освободить броневик. Иногда по нас постреливали, но Молчунья не давала врагу поднять голову — чуть что, заводила свои скорострелки. Вся палуба была покрыта сплошным ковром гильз, тускло блестевших в лучах уцелевшего прожектора. Трупов почти не было видно, только капитан и гранатометчики — остальных пулеметами разорвало в клочья.

“Это не бой, — думал я, выбивая из-под колеса последнюю колодку. — Это крещение кровью. Вопрос лишь в том, пройду я его до конца или меня вырвет от отвращения”.

“Красотку” сильно качало, видимо, некому было стоять у штурвала, причем с каждой минутой удары шторма казались все более угрожающими. Воздух ревел от ветра.

— Надо захватить рубку, — подняла голову Рипли. — Не годится дрейфовать при таком волнении.

— Долго не возись, — посмотрел на хронометр Жаб. — Вы мне скоро тут все понадобитесь. Введи координаты в ходовой компьютер и возвращайся. Дай руку. Начальница протянула ладонь, и взводный стилом написал на ней координаты.

— Давай, давай! Время!

Рипли подхватила карабин и скрылась в полутьме изрешеченных надстроек.

— Может, ей помочь? — повернулся я к Жабу.

— Не суетись. Давай, будем вытаскивать гранаты. Он распахнул дверь кабины и выволок на палубу

ящик “блевотронов”. Я сбил крышку ударом приклада и хотел было набрать их в карманы, но пришлось доставать еще один ящик.

— Утопим “Красотку” в блевотине! — хохотнул взводный, помогая мне вскрыть упаковку.

Мое крещение окончательно мне разонравилось. Какие-то не те стихии принимали в нем участие. Кровь и блевотина! Пасу с огнем повезло больше.

— Тревога! — синтетическим голосом предупредила Молчунья.

Я ничего не понял, но Жаб рывком отшвырнул меня от амфибии. Тут же взревел мотор, перекрывая шум шторма, броневик рванул с места и юзом крутанулся по палубе. На том месте, где он только что стоял, взметнулся огненно-дымный столб, я хотел вскочить, но меня сбило с ног ударной волной.

— Молодец, акустик! — кашляя от дыма, прохрипел взводный. — Золото, а не салага!

Но больше всего меня поразила Молчунья. Она направила амфибию к краю палубы, наскочила правыми колесами на ограждение борта и, когда машина накренилась, дала залп из ракетомета в то место, где прогремел взрыв. Под палубой громыхнуло, из многочисленных пробоин взметнулось пламя, а Жаб, видимо, для гарантии, закинул в дыру десяток рвотных гранат. Молчунья не спешила возвращать амфибию в горизонтальное положение, держа под прицелом всю палубу.

Я заметил, что “Красотку” уже не кидает штормом — она легла на курс и мощно режет волны форштевнем. Вскоре вернулась Рипли.

— Через три часа будем в указанной точке, — сообщила она. — Могу я узнать, зачем нам это нужно?

— Да, — ответил взводный. — Мне необходимо кое с кем выйти на связь.

— Я его знаю?

— Пока нет, но, как только попадем в Индийский океан, обещаю вас познакомить. Идет?

Рипли задумалась. На ее лице читалась неуверенность, и я понял, что не только мы с Пасом желаем обойтись без участия в сомнительных предприятиях. Вот только я не знал, что считается сомнительным, с точки зрения Рипли, и ради каких идеалов она согласилась бы снова вернуться на камбуз. Однако, если бы у нее вообще не было принципов, она бы сейчас не пытала Жаба.

— Добро, — кивнула бывшая кухарка. — Но ты мне сейчас пообещаешь одну важную вещь. Всего одну. Если же ты нарушишь свое обещание, я тебя убью, прокляну

и с радостью вернусь коком на свою базу. Или пойду под трибунал.

— Что я должен пообещать? — насторожился Жаб. Шторм ревел, сделав его вопрос едва слышным. До нас начали долетать соленые брызги.

— Обещай, что от твоих планов не пострадает ни одна сухопутная крыса. Ну!

— Ты чего завелась? — попробовал уклониться взводный.

— Обещай мне сейчас же!

Гигантская волна ударила “Красотку” в борт с такой силой, что я едва удержался на ногах. Что-то звонко покатилось по развороченной палубе.

— Хорошо, обещаю! — выкрикнул Жаб. — Довольна?

— Вполне. Что надо делать?

— Будем выкуривать из-под палубы остатки экипажа. Бери гранаты и Копуху. Ваш сектор от форштевня до мостика. А мы втроем справимся тут.

Шторм разгулялся. Он подхватил “Красотку” и взялся трепать ее, как стая акул треплет брошенную в воду лошадиную ногу. Уже через полчаса килевая качка заставила меня хвататься за стены, чтобы не рухнуть на палубу, все вокруг ходило ходуном, вызывая тошнотное ощущение. Рипли переживала шторм легче меня, но из стороны в сторону ее тоже кидало.

У носовой надстройки мы с ней попали под плотный ракетный обстрел. Пришлось залечь и пускать гарпуны в темноту, ничего не различая среди мечущихся теней. Одним из взрывов мне сильно обожгло руку, я психанул и разрядил в темноту всю кассету из карабина. Там затихли, не выдержав шквала огня.

— Поэкономил бы сталь, — буркнула Рипли.

— Идут они к дьяволу! — прошипел я, затягивая бинт на руке зубами.

Добравшись до двери надстройки, мы закинули внутрь несколько рвотных гранат. Терпения пиратов хватило минуты на две — они выползли, как тараканы, содрогаясь в рвотных спазмах. Оружия при них не было.

К моему удивлению, один из деморализованных матросов растолкал товарищей, перепрыгнул борт и скрылся в бушующих волнах. Я не успел его схватить, а Рипли не подумала мне помочь.

— Это его выбор, — сказала она мне. — Каждый человек имеет право на выбор. Ты знаешь, что касатки в неволе умеют останавливать сердце?

— Значит, он утопился, чтобы не сесть в тюрьму? — с ужасом понял я.

— А что тут удивительного, если он стал пиратом ради свободы?

Я был уверен, что пиратами становятся только ради наживы. Подумав секунду, я отцепил от переборки короб спасательного плота и швырнул его за борт. Взревел ревун, полыхнул маячок — плот надулся и принял рабочее положение. Вскоре звук и свет остались далеко за кормой.

— Глупо, — пожала плечами Рипли.

— Я тоже имею право на выбор, — заявил я, закидывая карабин на плечо.

Мы собрали пленных человек двадцать, Жаб с Пасом и Молчуньей немного больше. Всех заперли в помещении камбуза. Хронометр Рипли показал два часа, шторм крепчал, вызывая все большее беспокойство у Жаба. Волны разгулялись так, что иногда перехлестывали через борт. “Красотку” кидало, как на безумном аттракционе — она то взлетала вверх, угрожающе кренясь, то проваливалась в бездну, вызывая безотчетную панику. Пас позеленел и стоял на четвереньках у пробоины в палубе. Его непрерывно рвало. Меня тоже пару раз вывернуло наизнанку. Рипли поднялась в рубку, чтобы гнать корабль на ручном управлении — ходовой компьютер не был приспособлен к таким суровым условиям и вымотал нам все кишки. Броневик мы снова кое-как закрепили тросами, но Молчунья все равно сидела в кабине, не выпуская штурвала из рук.

Вскоре вернулась и Рипли — не выдержала качки на высоте рубки.

— Помру на фиг! — стонал на карачках наш кавалер Алмазного Гарпуна. — Точно помру!

Жаб дал ему каких-то таблеток. Не помогло. На самом деле взводного тоже прихватила морская болезнь, но он держался. Рипли побледнела и скрылась в десантном отсеке. А вот мне стремительно становилось легче — тошнота отступила, я о ней совершенно забыл, а соленые брызги несли из-за борта запах свежести и свободы. И чем больше крепчал шторм, чем сильнее ревел ветер в обломках мачты, тем больший восторг поднимался во мне. И я понял, что мое крещение началось только сейчас и это будет крещение штормом. Я готов был закричать от счастья и безудержного веселья.

— Дай мне хронометр! — попросил я Рипли, сунув голову в люк отсека. — Когда будем на месте, я вам сообщу.

— На тебя что, вообще качка не действует? — она протянула часы со страдальческим выражением на лице.

— Действует! — рассмеялся я. — Еще как действует!

Я направил единственный уцелевший прожектор за борт, обмотался тросом от лебедки и встал у самого края палубы, держась двумя руками за леер. Передо мной развернулось поистине грандиозное зрелище! Огромные черные волны катились вровень с бортом, иногда через прорехи в тучах показывалась луна, добавляя мистических красок в это великолепие. Пена бурлила на гребнях волн, срываясь при ударах о борт, я вымок насквозь, меня пронзал ветер, но все это мне не вредило, поскольку я стал частью стихии. Это действительно было крещение в купели воды и ветра. Океан меня принял. Я стал охотником.

— Эй! — хрипло выкрикнул Жаб из кабины. — Если тебя распирает, постой у штурвала! Нас разнесет на фиг, если не взять управление! Знаешь, как идти в шторм?

— Учили! — рассмеялся я. — Держу корабль точно ливентик, если волна короткая, и режу ее форштевнем. От длинных и особо крупных волн уваливаюсь градусов на пятнадцать. В это время ровняю курс по координатам.

— Валяй! Координаты назначения знаешь?

— Тридцать пять и пятнадцать! — вспомнил я надпись на ладони у Рипли. — Я доложу, когда будем на месте!

По дырявому от пуль трапу я забрался в рубку. Она была освещена шкалами навигационных приборов, а вперед били два дуговых прожектора. Деревянный штурвал бестолково крутился по воле бурного океана, я ухватил его и положил “Красотку” в положение ливентик — точно против ветра, чтобы резать волны форштевнем. Мощный силовой агрегат хорошо держал ход, так что никаких проблем с маневрированием у меня не было, зато был восторг от ощущения полной власти над кораблем.

До чего же непредсказуемая вещь — судьба! Ну разве мог я знать два дня назад, что выйду в океан за штурвалом пиратского судна? Это стало для меня компенсацией за долгий путь к мечте, за унижения в училище, за насмешки над выбритой головой и за ужас под брюхом броневика, когда нас обстреливал гравилет на заправке. Эту награду я бы не променял даже на Алмазный Гарпун, честное слово!

— Йох-оу! — выкрикнул я, не в силах сдержать эмоции. — Это мой корабль, барракуда меня дери!

Целых полтора часа я боролся с бушующим океаном, то выводя “Красотку” на гребень волны, то роняя ее в темную пучину между валами. Наконец хронометр просигналил точное соответствие координатам, и я поспешил вниз, доложить Жабу.

— Мы на месте! — крикнул я, приоткрыв дверь кабины.

Жаб был бледен, кожа у него под глазами обвисла и потемнела, образовав болезненные круги.

— Проклятье! — ругнулся он, пытаясь выбраться на палубу, но у него ничего не вышло. — Ящики. Копуха, ты должен это сделать.

— Что? — У меня забилось сердце.

— Ты должен выбросить ящики в океан.

— Как это выбросить?! — мне показалось, что я ослышался.

— Не знаю. Они тяжелые. Барракуда! Кто же мог знать, что меня скрутит в самый важный момент? Помоги мне, Копуха, я этого не забуду ни при каких обстоятельствах! Рипли мне помогла однажды, и я ее не забыл, вытянул с камбуза. У тебя тоже могут когда-нибудь возникнуть проблемы. Я их решу. Обещаю. Только помоги мне сейчас!

— Я должен выкинуть ящики за борт? Значит, там отходы?

— Нет! Отходы я мог бы выбросить где угодно, а ящики надо выгрузить именно здесь. Оба. Пожалуйста.

Секунду я взвешивал создавшуюся ситуацию. Что бы ни случилось, Жаб не скажет мне, что внутри, так что пытать его бесполезно. Зато я мог выполнить его просьбу и получить сильнейшего покровителя. Выглядело это очень заманчиво, и я согласился.

— Ключ! — протянул я руку.

— Что? — помотал головой Жаб.

— Мне нужен ключ от камбуза и от погрузочного люка.

Взводный передал мне оба ключа, я открыл отсек, затем перезарядил карабин и распахнул дверь камбуза.

— Мне нужно восемь человек! — крикнул я пленным, направив на дверной проем ствол с торчащим из него гарпуном. — Кто мне поможет, возьмет плотик и попытает счастья за бортом.

Затем пришлось повторить то же самое по-английски. Через минуту на палубу выбрались первые желающие. Набралось не восемь человек, а только шесть, но мне и этого было достаточно. За спиной последнего я запер дверь камбуза.

— В броневике лежат два ящика, — показал я острием гарпуна. — Как только оба окажутся за бортом, вы свободны.

Они взялись за работу под моим прицелом. Рипли даже не проснулась, так прижала ее морская болезнь. Пираты вшестером брали каждый ящик, в два приема дотаскивали до борта и швыряли в воду. Вскоре все было кончено.

— Можете брать плотик!

Их не надо было упрашивать. Моряки спешно обвязались веревкой, сняли с переборки короб и вместе с ним бросились за борт. Я услышал только отголосок сирены за кормой. “Красотка” шла полным ходом.

— Спасибо, Копуха! — прохрипел Жаб, выслушав мой доклад. — Пока я жив, можешь рассчитывать на мою помощь.

Я кивнул, захлопнул дверь командирской кабины и поспешил в рубку, к штурвалу. У меня было ощущение, что я стал обладателем волшебной лампы. Жаб даже чем-то похож был на джинна — лысый и страшный. Надо только проверить, как он выполняет желания.

О содержимом ящиков я старался не думать, но мысли помимо воли кружили вокруг этой темы. Моя память раз за разом прокручивала картинку с пиратами, швыряющими ящики в океан.

Часть вторая, Глава 1 "ПОПОЛНЕНИЕ"

Мы с Пасом лежали на нагретой крыше ангара и щурились от яркого солнца. Ветер Атлантики шумел карибскими пальмами и океанским прибоем, над головой вскрикивали чайки. До обеда оставался час с небольшим.

— Здесь можно превратиться в овощ, — вздохнул я и перевернулся на бок. — Год прошел, но ничего не меняется. А Рипли? Видел, как она сдала?

— Пьет она крепко, — нахмурился Пас. — Постоянно зависает в бунгало с Долговязым. Что ей не дает быть как все? На камбузе она боролась с обстоятельствами и надеялась на чудо, а здесь никто не запрещает ей уходить в глубину, просто тут в глубине делать нечего. Тишь, гладь да божья благодать. Райское место.

— Вот именно. Надо будет совершить какой-нибудь смертный грех, чтобы случайно не попасть в рай, — фыркнул я. — Такая вечность меня пугает.

— Что же тебе надо для счастья?

— Вести “Красотку” через штормовой океан. Тот день был счастливейшим в моей жизни. Мы со стихией были на равных.

— Ты говоришь как салага, а не как “дед”. “Дед” должен быть ленивым и толстым.

— А я никогда не хотел быть “дедом”, как Краб, Куст или Мичман. Я охотник, как Рипли или Жаб.

— Тогда это диагноз.

— А хоть бы и так.

Мы помолчали, слушая шелест прибоя.

— Можно взять катер, — предложил Пас. — Вытащить Рипли из бунгало и половить тунца. Это ее развлечет. Скорость. Борьба. Развлекуха в ее вкусе.

— Хрен ты что понимаешь в таких развлечениях, — отмахнулся я. — Не знаешь, когда салаг привезут?

— Обещали с утра, но у них катер сдох на третьем форпосте. Слушай, а вон то не они?

Я приподнялся на локте и посмотрел в океанскую даль. Там, в мареве расстояния, подрагивала белая точка патрульного катера.

— Они! — обрадовался я. — Больше некому!

— И что?

— Может, подготовим им встречу?

— Оно тебе надо?

Мне сложно было на это ответить. Я поднялся на ноги и прикрылся ладонью от солнца, пытаясь разглядеть приближающийся катер.

— Салаги, — донесся снизу уверенный голос. Перегнувшись через край крыши, я с удивлением

увидел Долговязого. Он тоже смотрел вдаль, прикрывшись ладонью от солнца. Судя по красным щекам, отставной охотник с утра заправился джином, но это как раз не было удивительным — джином он заправлялся каждое утро. Удивило меня то, что он выбрался из бунгало на свежий воздух.

— Салаги, — повторил он, подняв взгляд на меня. — Можно успеть подготовить им встречу.

— Какой смысл? — пожал плечами Пас, присев на корточки у самого края крыши.

— Вспомни, как вас встречали! — прищурился Долговязый.

— Ужас, — поежился Пас. — Я чуть не обосрался тогда от испуга.

— Зато на всю жизнь запомнилось! К тому же я еще вчера почти все приготовил.

— И акулу? — заинтересовался я.

— Как же без нее? Поймал вчера вечером.

— Ты же пил вчера вечером! — фыркнул Пас.

— Хороший джин ловле акул не мешает. Кстати, Чоп и Гром готовы помочь.

— Делать им нечего, — пожал Пас плечами.

— Это традиция, — сказал Долговязый и опустил взгляд.

— Тебе что, не хочется ощутить себя “дедом”? — решил я подзадорить приятеля.

— Ладно, традиция так традиция. — Пас отряхнул брюки и спустился с ангара по лесенке.

Я поспешил за ним — надо было все окончательно подготовить.

Как и обещал Жаб, салаги прибыли общим числом в десять голов. Вид у них был отменный — уши торчком, форма мешком, глаза дикие, рубашки заправлены. На вороте одного из вновь прибывших красовалась Кровавая Капля — видимо, как и мы с Пасом, он успел побывать в переделке по дороге из учебки в Атлантику. Молодняк сошел с катера и сгрудился на досках пирса, не представляя, что делать дальше. Патрульные за их спинами посмеивались, подавая нам жестами недвусмысленные знаки. Мы с Пасом не реагировали — морды кирпичом, походка вразвалочку, в каждом жесте лени больше, чем движения. Короче, мы давали “дедов” по полной программе. Настоящие “деды”, те, что прослужили не год, как мы, а по два и больше, в таких затеях уже не участвовали — наскучило. Даже Долговязый, все организовав, отправился обратно в бунгало. Зато Пас вошел во вкус и неплохо играл свою роль.

— Строиться в две шеренги! — негромко скомандовал он под рокот отходящего катера.

Салаги прекратили броуновское движение, изобразив некое подобие строя. В принципе ничего они встали, даже по росту. Но мне было все равно.

— Что это за стадо беременных обезьян? — поднял я одну бровь, как делал это наш заслуженный “дедушка” по прозвищу Мичман. — Брюхо втянуть! Грудь колесом! Вот так!

Салаги перестали дышать. Некоторые побагровели от усердия.

— Кто старший? — поднял я вторую бровь. — Шаг вперед.

Из строя шагнул тот самый, с Кровавой Каплей. Я взял его двумя пальцами за воротник, обнюхал награду и поинтересовался:

— За что награжден, охотник? И как тебя звать?

— Прозвище Омут, отмечен за стычку с браконьерами на первом форпосте! — отчеканил салага. — Уничтожил противника в рукопашной схватке!

— Круто, — насмешливо сказал я. — Дерешься, значит, хорошо?

Салага понял, что сболтнул лишнее, и умолк.

— Это мы проверим дополнительно и в других условиях, — подлил Пас масла в огонь. — Почему вас только десятеро?

— Так сформировали группу на третьем форпосте! — ответил Омут.

— Опять мало, — я со вздохом обернулся к Пасу. — Ты погляди! Учат их кое-как, а присылают всего по десять человек! На сколько хватило прошлого пополнения?

— На две недели, — поморщился Пас. — Эти вроде покрепче, может, недельки на три хватит.

Строй салаг дрогнул, на их лицах теперь читался откровенный испуг.

— Так, — я прошелся вдоль строя, по-отечески вглядываясь в лица бойцов. — Оружие, наркотики, порнография имеются?

— В отряде три глубинных кинжала, — доложил Омут.

— Это не оружие, — отмахнулся я. — Трофейные “стволы” есть? Порнографические изображения, в том числе на электронных носителях?

Я заметил, что толстячок во второй шеренге напрягся больше остальных.

— Кажется, в ваших рядах имеется онанист! — я направил указующий перст на подозрительного салагу. — Рюкзак и карманы к осмотру!

— Я сам отдам! — Голос у толстячка оказался гораздо более высоким, чем я ожидал. Он дрожащими руками достал из кармана пачку немецких стереоснимков и протянул мне. Я попеременно опустил обе брови, затем снова их поднял.

— Да, Омут, — я сунул снимки в карман. — Отряд у тебя не только малочисленный, но и вконец морально разложившийся. Пидорасов хоть нет?

— Кажется, нет, — бледнея, прошептал старший салага.

— Будем проверять, — кивнул я, снова прохаживаясь перед строем. — Ладно, сейчас я вам покажу территорию базы, затем будет обед, а после него я вами займусь вплотную. Вопросы есть?

— Нет! — рявкнул Омут.

— Тогда напра-во! За мной ша-гом марш! Первым аттракционом была акула, но Гром и Чоп,

которым я поручил выполнение этой части плана, никак не подавали условный сигнал. Мне пришлось поводить салаг по пальмовой роще, не очень удаляясь от кромки прибоя, затем остановить строй и пуститься в объяснение функционального назначения виднеющихся ангаров.

— В первом хранилище содержатся акустическое оборудование и спецсредства, — унылым тоном вещал я. — А также производственные мощности для проверки и текущего ремонта вышеуказанного оборудования.

Наконец от дальнего пирса донеслись душераздирающий вопль и лай легкого гарпунного карабина. Снова крик, на этот раз разборчивый — Чоп громко поминал барракуду, якорь, различные рыболовные снасти и их гипотетическое взаимодействие с человеческим организмом.

— Бегом марш! — скомандовал я салагам и рванул на крик.

У пирса картина маслом: Чоп весь в кровище, Гром с заряженным карабином в руках, на песке у кромки прибоя акула, из развороченной пасти которой торчит новенький говнодав.

— Вашу мать! — подбегая к акуле, заорал я на Грома. — Что тут случилось?

— Послали салагу взять пробу воды для химиков, — утирая лицо от крови, доложил Чоп. — Говорили щенку, не заходи далеко! Нет же, блин, надо было залезть в океан по самые уши!

— Ты что, не мог его из карабина прикрыть?

— Твою мать, Копуха! Я что, поссать не могу отойти? А когда вернулся, эта тварь ему уже башку по самые яйца откусила. Что делать?

— Сухари сушить! — зло рявкнул я. — Даст тебе командир звездюлей, и правильно сделает! Последнего салагу не уберег! Кого теперь на говно посылать? Сам вот и пойдешь на говно, это я тебе обещаю! Я-то уж точно на говно не пойду! И Чистюля на говно не пойдет! Да, Чистюля? Зачем вообще салагу надо было гнать в воду?

— Мне, что ли, лезть? — вздохнул Гром. — И так эти салаги охамели вконец! Что, не помнишь, как Микрон ногу засунул в гладильный станок, лишь бы попасть в госпиталь? Уроды! А нас за них дерут, как котят. Этот тоже, я уверен, сам полез в глубину. Думал, может, отхватит акула ногу, и все — комиссия. А она с головы начала. Погоди-ка! — Гром радостно заглянул мне за спину. — Это у тебя салаги, что ли?

— Ну, — неохотно ответил я.

— Дай одного! А то Пучеглазый мне яйца выкрутит, если я без пробы вернусь.

— Сам лезь в воду! — сурово ответил я. — Не будет тебе больше салаг. Три дня точно не будет. Потом, если останутся от погрузки, я тебе одного дам. Но беречь его будешь, как самого себя!

— Буду, буду! — подобострастно заверещал Гром.

— Акулу разделайте, не бросайте, — добавил Пас. — Хорошая еда.

Мы двинулись дальше — салаги позади меня шли на негнущихся ногах. Вообще сценарий с акулой убойный. Сколько ему лет? Ну, десять точно, с гарантией. А работает! При минимальном, между прочим, актерском мастерстве. С него всегда и начинают. А вторым блюдом дают погрузку.

Я провел салаг через пальмовую рощицу до топливного ангара. Там кипела работа — охотники перегружали с гравилета на кар водородные баллоны. Когда мы подошли ближе, цепь с борта сорвалась и баллоны рухнули на песок. Раздался сдавленный крик, но ребята как ни в чем не бывало закрепили цепь и продолжили погрузку. Я провел салаг так, чтобы они с нужного ракурса увидели, как из-под баллонов торчат дергающиеся ноги придавленного. Ни я, ни Пас не удостоили происшествие комментария, словно такое здесь было в порядке вещей, но строй салаг дрогнул. Они пихали друг друга локтями, затравленно перешептывались и косились в сторону груды упавших баллонов.

Мы еще побродили по острову с пополнением, но им было не до красот. Даже белоснежный мост до материка не очень их впечатлил — они думали только о своей пропащей судьбе. Наконец я довел их до штаба и передал посыльному.

— Обработаны, — шепнул я ему на ухо и подмигнул.

— Значит, на ужин суп из акульего плавника? — ухмыльнулся посыльный.

— Ага. Ты Рипли не видел?

— С утра в бунгало.

— Ладно. Тащи службу, охотник! Избавившись от салаг, мы с Пасом направились к камбузу — близилось время обеда. За ангаром я заметил Чопа, он отмывался от бутафорской крови, а Гром сидел на ящиках и курил канабис. Я не выдержал и направился в сторону злосчастного бунгало, Пас семенил позади меня. Проходя через пальмовую рощу, мы услышали мерное урчание двигателя.

— С футбольного поля звук, — прислушался Пас.

— Молчунья не сдается, — улыбнулся я и свернул с тропы.

Сбежав с небольшого уклона, мы увидели старый асфальтоукладчик, окутанный клубами выхлопного пара. Стояла эта техника здесь давно, наверняка с того самого дня, когда один из первых командиров базы приказал заасфальтировать вокруг поля беговую дорожку. Капот асфальтоукладчика был распахнут, из-под него виднелись упругие ягодицы и ноги Молчуньи.

Я подошел и тихонько шлепнул ее по заднице. Пас тактично отвернулся.

“Привет”, — жестом показала Молчунья, высунувшись из-под капота.

“Решила оживить динозавра? ” — Я дотянулся до ее щеки и вытер потек масла.

“А чего он тут стоит? Совсем заржавел. Хороший мотор, немецкий. Хочу попробовать зашлифовать коллектор и смастерить лепестковый клапан”.

“Зачем? ” — удивился я.

“Проверить, как это отразится на мощности. Если получится, можно и на „Ксюше“ провернуть такой фокус. А вы куда?”

“Хотим Рипли пригласить на рыбалку”.

“Меня возьмете? ”

“Спрашиваешь! Если ты готова променять мотор на нашу компанию”.

“В катере тоже есть мотор”, — рассмеялась она.

“Тогда ладно. Встретимся на обеде”.

Я махнул Пасу, мы добрались до пальмовой рощи и направились к расположенному на мысе бунгало. Когда-то мне казалось странным, что на острове с боевой базой разрешили устроить кабак. Но потом стало ясно, что никакой угрозы боеспособности заведение не представляет, поскольку цены хозяин установил запредельные. По праздникам, правда, тут закатывали мероприятия, но на частое употребление спиртсодержащих напитков средств хватало далеко не у всех. Рипли была исключением, она посещала бунгало почти каждый день. Где только деньги брала — непонятно. С Долговязым все ясно, у него огромная пенсия по инвалидности, а у нашей начальницы, кроме зарплаты, никаких доходов не должно быть. Однако по количеству выпитого она от него не отставала.

Мы с Пасом попрыгали по прибрежным камням и вскарабкались к ресторанчику. Над входом висела вывеска “Три сосны”, хотя до ближайших хвойных деревьев было больше тысячи миль. Наверное, хозяин сделал ставку на подавляющее русское большинство этой базы. Я первым зашел внутрь и сразу увидел Рипли. Она сидела за стойкой и пялилась в бурчащий приемник так, словно это был телевизор. Видимо, у нее перед глазами возникало некое изображение, навеянное текилой в стакане. Приемник рассказывал об Алексе Шнайдере — величайшем гитаристе эпохи. Долговязого вредно не было.

— Привет, — сказал я, усаживаясь рядом с Рипли.

— Что закажешь? — поинтересовался хозяин заведения.

— Томатный сок.

— С водкой?

— Нет, неразбавленный.

Хозяин фыркнул и исчез в подсобке. Пас тихонько устроился на соседнем стуле. Рипли не сводила взгляда с приемника, и я вдруг понял, что именно это устройство, а не выпивка, держало ее в кабаке. Целый год она каждый день приходила сюда слушать радио. Вдруг передадут новость, от которой все в жизни изменится — тайфун, землетрясение или война с какой-нибудь флибустьерской республикой. Это была ее единственная надежда. Я вспомнил, что и на камбузе у нее постоянно бубнило радио. У меня сжалось сердце.

— Привет, — не отрывая взгляда от приемника, поздоровалась Рипли. — Денежки завелись? Эй, Артур! Дай мне еще текилы! Денежки завелись, спрашиваю?

— Нет, соку захотелось, — соврал я. — Весенний недостаток витаминов.

— Сок — это да, — серьезно кивнула она, отхлебнув текилы. — Это жизнь.

— Еще мы хотели пригласить тебя на рыбалку, — добавил Пас. — Можно взять катер и пойти на тунца.

— На тунца хорошо, — вздохнула начальница. — Это почти охота. А что вообще на острове делается?

— Салаг привезли, — сдержанно сказал я.

— Акулу им хоть показали?

— Конечно. Мы с Чистюлей, Чоп и Гром. Было весело. Хотя без Долговязого ничего бы не вышло — это он акулу поймал.

Рипли ностальгически улыбнулась.

— Нам тоже акулу показывали.

“Ни фига себе! — подумал я. — Сколько же лет этой шутке?”

— Так что, пойдем на тунца? — Пас не дал разговору уйти в другое русло.

— Нет, — покачала головой Рипли. — Я лучше дождусь Долговязого.

— Зря ты так много пьешь, — сказал я напрямую.

— А вот это не твоих соплей дело, — отмахнулась она.

Артур принес мой сок и строго глянул на Паса.

— А мне, — тот потер руки, — яичницу с беконом. Из четырех яиц. Так, чтобы два желтка остались целыми, а два лопнули. Жарить на растительном масле. Двести граммов красного сухого вина, сандвич с тунцом и... Ну, не знаю, салатик какой-нибудь сделай.

Я чуть челюсть до пола не уронил. Рипли сощурилась и отставила свой стакан.

— Ты что, клад под водой нашел? — посмотрела она на Паса.

— Нет, — беспечно отмахнулся тот. — Просто перекусить перед обедом решил.

Хозяин сразу подал ему салат и вино. Я тихо обалдевал, прихлебывая сок из стакана. Рипли покосилась на свой стакан, но допивать текилу не стала.

— Артур! Счет! — стукнула она ладонью по стойке.

Глянув на монитор кассы, она достала из кармана пачку купюр, расплатилась и вышла на воздух.

— Ей не нужна рыбалка, — шепнул мне Пас. — Ей нужна охота. Подводная.

— Для такого вывода не надо иметь много ума, — буркнул я.

— Зато можно применить ум, чтобы как-то решить проблему.

— Ага. На яичницу ты потратил не все деньги, — съязвил я. — У тебя еще остались средства на найм браконьеров, чтобы они тут пошалили, специально для Рипли.

— Таких денег у меня нет, — серьезно ответил Пас. — Но зато у меня есть идея. Она возникла, когда мы показывали акулу салагам.

— Продолжай, — я заинтересованно поднял брови.

— Да ты уже понял, наверное. Можно спереть заспиртованную торпеду из музея и подкинуть ее рыбакам. Под видом ловли тунца. А? Объявят тревогу, и Рипли вволю наныряется с жидкостным аппаратом.

Идея показалась мне не лишенной здравого смысла. В здешний музей никто годами не ходит, так что пропажу мумифицированной торпеды никто не заметит. Точнее, заметят, но где-нибудь через месяц.

— Может, ты уже весь план продумал? — Я допил сок и отставил стакан.

— Конечно. Можно прямо сейчас спереть торпеду, пока все обедают. А завтра утром пойти на тунца. Ну, типа.

Я вспомнил, как мы в детстве пытались подманить охотников при помощи мины. Тогда ничего не вышло, но сейчас для успеха были все шансы.

— Так вот для чего ты заказал яичницу! — восхитился я самоотверженности друга. — Чтобы не идти на обед?

— Отчасти. Вообще-то я хотел немного встряхнуть начальницу, чтобы она хоть ненадолго отвлеклась от стакана.

— Тебе это удалось.

— Ты тоже ешь, не стесняйся. Я на двоих брал. Потом сочтемся, не дрейфь.

Яичница оказалась великолепной. Мы как раз заканчивали ее уплетать, когда в ресторанчик, шатаясь, вошел Долговязый.

— О, Чистюля! — обрадовался он, увидев Паса. — Нормально встретили молодняк?

— Нормально, — ответил я, потому что у приятеля рот был полон. — Спасибо, что помог.

— Традиция есть традиция, — отмахнулся отставник. — А я Чистюле письмо из штаба принес. Пусть пляшет.

Пас нахмурился и проглотил кусок.

— Ты чего? — толкнул я его локтем. Долговязый понял, что его новость не очень в тему,

положил кристалл с письмом на стойку и пропал за дверью.

— От матери? — понял я. Пас кивнул.

— Знаешь, каково чувствовать, что ничем не можешь помочь? — поднял он взгляд на меня.

Отвечать не хотелось. Кроме того, Пас прибеднялся. Если бы не пособие за Алмазный Гарпун, его мать давно бы ослепла, а гак она имела возможность получать приличное медицинское обслуживание. На операцию, правда, сумма нужна была значительно большая, но и пособия могло бы не быть, если бы Пас не вылез с голой задницей под ракетный обстрел. Так что, на мой взгляд, он зря стонал — его помощь семье была ощутимой.

— Не грузись, — посоветовал я.

— Ей стало хуже, когда она узнала про орден, — вздохнул Пас и смахнул кристаллик письма в карман. — Точнее, про то, за что мне его дали.

Мы вышли из ресторана на воздух. Океан шумел невысокими волнами, а чуть в стороне от пальмовой рощи наблюдалась предобеденная суета. Обед и ужин — это два ежедневных мероприятия, когда почти все охотники базы могут увидеть друг друга.

Дождавшись, когда весь личный состав скроется на камбузе, мы с Пасом со всех ног рванули на футбольное поле. Идея была проста — взять у Молчуньи резак по металлу. Не ногами же дверь в музей выбивать! Как мы и думали, Молчунья обед тоже проигнорировала. Техника всегда вызывала у нее больший интерес, чем почти все физиологические потребности. Иногда это меня злило, но сейчас было на руку.

“У тебя есть резак по металлу? ” — без предисловий спросил я у нее.

“Конечно. А на фиг он вам?” — удивилась водительница.

“Для доброго дела”, — расплывчато пояснил Пас.

“Хотите сказать, что мне знать не положено? ”

“Мы решили немного расшевелить Рипли, — мне не хотелось иметь тайн от подруги. — А то сопьется ведь. Жалко охотницу”.

Молчунья заглушила мотор и достала из ящика мобильный резак.

“Тогда вперед! — жестом показала она. — В чем ваш план?”

“Да мы сами справимся! — замахал руками Пас. — Потом тебя позовем”.

“Нет. Если вы надумали немного похулиганить, то я с вами. А то с ума можно сойти в этих райских условиях”.

“Ладно”, — я подхватил резак и зашагал к пальмовой роще.

“Что будем делать?” — запыхтел мне в затылок

Пас.

“Резать замок”.

“Нет, я о Молчунье. Плохо, что она увязалась за нами”.

“Не гнать же ее!”

“Чего вы шепчетесь? ” — обиделась водительница.

“Решаем, как все проделать”, — поспешил оправдаться я.

“Так у вас нет плана? ”

“Был, но мы думали, что справимся вдвоем. Теперь нас трое, и надо решить, как лучше использовать силы”.

“А в чем ваш план? ”

Нам пришлось остановиться посреди рощи и некоторое время махать руками, разъясняя Молчунье суть задуманной операции. Идея ей понравилась.

“Вы тащите торпеду, а я подгоню катер к музею”, — решила она.

“Только сделай вид, что испытываешь двигатель”, — посоветовал Пас.

“Я что, дурнее акулы? — обиделась Молчунья. — Сама не могу догадаться? ”

Мы разделились. Молчунья направилась к эллингу, а мы с Пасом продрались через густой кустарник к музею. Это был довольно большой ангар, когда-то ухоженный, но сейчас на нем виднелись застарелые потеки и пятна прохудившейся штукатурки, а застекленные окна были почти непрозрачными от толстого слоя пыли. Одному из первых местных командиров пришла в голову идея создать музей вражеской техники. Однако охотники эту технику знали вдоль и поперек, к тому же в гробу ее видели и любоваться на устрашающие морды торпед не желали. Музей тихо умер. Под крышей его жили летучие мыши местной породы, вокруг произрастали кусты и колючки, а внутри царило запустение. “Деды” пугали салаг россказнями о духе черного охотника, обитающего в стенах музея, но на это не велись даже самые прибабахнутые. На акулу велись, а на дух охотника — ни в какую.

— Барракуда! — ругнулся Пас, уколов руку о притаившийся в зарослях чертополох.

То, что на двери висела пластилиновая печать со шнурком, нас не остановило. Все запертые объекты на базе были защищены этим древним способом. Метод обхода подобной защиты был не менее древним и передавался от “дедов” к салагам из года в год.

— Огнетушитель тащи, — негромко сказал я Пасу.

— Сам бы сходил! Я укололся.

— Не умрешь. Давай по-честному — я срезаю замок, ты снимаешь печать.

Мой приятель вздохнул и поплелся к облупленному пожарному щиту, на котором висело несколько красных ведер с белыми надписями “ВЕДРО” на боках. Кроме того, там расположились два багра с соответствующими надписями, выкрашенный в красную краску лом без надписи и четыре углекислотных огнетушителя. Отцепив один из баллонов, Пас вернулся к двери. Он отвернул вентиль и выпустил из раструба шипящую тугую струю леденящего пара. Печать покрылась инеем и остекленела. Пас вынул из ножен глубинный кинжал и аккуратненько поддел острием отвердевший пластилиновый оттиск. Печать со щелчком выскочила из углубления и повисла на продетом в нее шнурке.

— Готово, — Пас сунул кинжал в ножны.

Я запустил резак и осторожно срезал головки заклепок, удерживающих замок. Всего десяток секунд понадобилось, чтобы освободить язычок, дверь скрипнула и открылась внутрь, выпустив наружу затхлый музейный воздух. Пас бросил огнетушитель в угол и вошел следом за мной в прохладную полутьму. Посреди главного зала виднелись стеклянные стеллажи с заспиртованной мелочью — донные капканы с зазубренными хитиновыми челюстями, личинки мин и торпед, образцы икры, “глушаки” и ультразвуковые ловушки. Чучела торпед стояли дальше. Некоторые были вплавлены в прозрачные термопластовые кубы, поэтому для нашей задумки не годились. Нам были нужны калибры побольше, потому что торпеды свыше ста килограммов боевого заряда в пластик не запечатывают, а мумифицируют в формалине. Главное было отыскать образец, не разрезанный для наглядности. Первой мне попалась хищница “ГАТ-120” в замечательном состоянии.

— Пойдет? — обернулся я к Пасу.

— Морда у нее какая-то невыразительная, — пожал он плечами.

— Какая бы у тебя была морда после мумификации? Рыбаки не будут вглядываться. У них от такого калибра начнется истерика, я тебя уверяю.

— Наверное. Надо как-то ее до катера дотащить.

— Она легкая, — я подошел к стеллажу и поднял чудовище за хвост. — Без нитрожира и внутренностей сорока килограммов не весит. Только надо бы ее хоть чем-то накрыть, а то прикинь, кто-то увидит, как мы ее тянем до берега.

— Глазам не поверят, — спокойно ответил Пас.

Может, и так, но все-таки я решил поискать брезент для сокрытия краденого. Миновав зал, я добрался до следующий комнаты, где была представлена экспозиция мин, но там ничего не нашлось, поэтому я решил осмотреть подсобку. В служебном помещении наверняка можно было отыскать что-нибудь вроде брезента. Однако, распахнув дверь, я был поражен тем, что увидел — в отличие от остального пространства музея, здесь были видны следы человеческой деятельности, причем весьма необычной. Первое, что меня ошеломило, это работающая криогенная камера — смотровое окно было покрыто инеем, а индикатор манипуляторов находился в положении паузы, словно кто-то проводил препарирование замороженного объекта совсем недавно, а сейчас просто вышел на обед. За это говорила и служебная дверь, выходящая из подсобки, — она выглядела не такой запущенной, как дверь центрального входа. Я протер рукавом смотровое окно и ахнул — на препарационных растяжках висел жидкостный аппарат со вскрытой жаберной полостью. К нему были подшиты белковые трубки, ведущие от двух газовых баллонов. Неизвестный хирург, кажется, неплохо знал свое дело — аппарат, несмотря на постороннее вмешательство в его организм, был жив, о чем говорили дрожащие полосы на нейрографе.

— Пас! — невольно выкрикнул я. — Давай сюда! Здесь такое!

Мой приятель ворвался в подсобку и тоже оторопел, заглянув в недра камеры.

— Кажется, кто-то хочет заставить жидкостный аппарат дышать воздухом из баллонов, — сказал он.

— И на кой черт? — удивился я. — Из воды он разве плохо берет кислород? Весь смысл глубинного аппарата в том, чтобы не дышать газовой смесью!

— Погоди, — Пас потер коротко стриженую макушку. — Может, кто-то хочет изолировать жаберную полость от внешней среды?

— Зачем?

— Чтобы обезопасить себя от ультразвуковых пушек, к примеру.

Самому мне эта мысль в голову не пришла. Рациональное зерно в ней было.

— Но тогда возникает проблема декомпрессии! — задумался я. — Чистый кислород под давлением в жаберную полость не впрыснешь, а любой газ из смеси растворится в крови и вскипит на всплытии.

— Не любой, — поправил меня Пас. — Водород, к примеру, выводится из тканей с большей скоростью, чем гелий или азот.

— Ага! Ты предлагаешь впрыскивать в жабры кислород с водородом? Гремучий газ? Да он рвануть может от чего угодно! Хоть от статического разряда! Кроме того, от кессонки ты все равно полностью не избавишься. Просто декомпрессионная таблица будет выглядеть дико.

— Она будет выглядеть круто, — мой товарищ снова заглянул в окошко. — Можно будет нырять почти на любые глубины, а всплывать с остановками через километр. Не так хорошо, как с обычным жидкостным аппаратом, зато можно не бояться ультразвуковых пушек. Кто-то придумал забавную схему. Надо только довести ее до ума.

— Думаешь, не доведена еще?

— Не знаю. Но, на мой взгляд, у аппарата незавершенный вид.

Пожалуй, он был прав.

— Интересно, кто здесь экспериментирует втихаря от всех? –сказал я.

— Это может быть кто угодно. Но вообще-то установить это несложно, достаточно понаблюдать за музеем пару дней.

— Ладно, — я вспомнил о том, зачем мы сюда вломились. — Может, понаблюдаем, но не сейчас.

Брезент мы так и не нашли, так что пришлось открепить “ГАТ-120” от постамента и, как бревно, вынести из ангара. Замок я поставил на место старым испытанным способом — перевернул заклепки неповрежденными головками наружу, а срезанные концы расклепал Ударами рукоятки кинжала. Получилось хлипко, но внешне пристойно. Кроме того, теперь в случае надобности дверь можно было открыть без всякого резака, просто подцепив и вытянув заклепки клинком ножа.

Пас прилепил на место подтаявшую пломбу, после чего мы вытащили торпеду на берег и уложили между камней. Смотрелась она, честно говоря, не очень устрашающе, отличаясь от живого чудовища так же, как вяленая вобла от только что пойманной.

— Думаешь, рыбаки клюнут? — Пас с сомнением осмотрел наш трофей.

— Клюнут, если придать идее завершенный вид. Надо закрепить торпеду у дна и нацеплять на нее водорослей, тогда под водой в полутьме ее от спящей не отличить. Испугаются рыбаки, можешь не сомневаться!

— Хотелось бы верить, — вздохнул Пас.

— Вообще-то идея спереть торпеду была твоя, — напомнил я.

— Я не думал, что она будет такая сушеная.

— Какая есть. Или хочешь вернуть это чучело обратно?

— Обратно не надо, — вздохнул Пас. Из-за мыса послышался рокот катера.

— Молчунья прибыла, — я залез на камень и помахал рукой. — Как будем грузить торпеду?

— Лучше ее не грузить, а закрепить под днищем.

Это была неплохая мысль с точки зрения маскировки, но сложная в плане воплощения в жизнь. Молчунья подогнала катер как можно ближе к берегу и показала на пальцах:

“Дальше мелко! Киль оцарапаю!”

— Придется лезть в море, — Пас со вздохом стянул рубашку и брюки.

Я последовал его примеру. По пояс в воде мы дотолкали торпеду до катера и притопили, насколько могли. Молчунья без знаков поняла нашу идею, быстро разделась до плавок и, подхватив капроновый шнур, поднырнула под днище. Там она возилась минуты полторы, затем вынырнула, чтобы продышаться.

“Там есть пригодные для крепления петли, — показала она, разбрызгивая с пальцев соленую воду. — Еще пару раз нырну, и все будет в норме”.

Еще минут пять нам пришлось держать торпеду притопленной, но постепенно, нырок за нырком, Молчунья закрепила ее надежно.

“Полезайте на катер”, — вынырнув, показала она.

Мы забрались с кормы и подали ей руки, помогая вскарабкаться на борт. Я уже год знал Молчунью взрослой, но не переставал удивляться ее раскрепощенному поведению — она не только имела обыкновение нырять в одних плавках, без майки, спокойно демонстрируя окружающим упругие груди, но и запросто могла, отвернувшись, избавиться от плавок, чтобы не носить мокрое. Она так и сделала — сначала показала нам спину, а затем, стянув плавки, продемонстрировала голые ягодицы. Пас ненадолго замер, не сводя с нее взгляда, пока Молчунья не натянула рубашку и брюки.

“У тебя, Чист, глаза когда-нибудь лопнут”, — съязвила она, пробираясь к штурвалу.

“Если ты вправе оголять при мне свою задницу, то я в таком же праве глазеть на нее”, — парировал Пас.

Молчунье приходилось показывать наши прозвища по слогам, поэтому она старалась их сократить. Так Чистюля превратился в Чиста, а я в Копа. Гром с Чопом не пострадали, они как были в один слог, так и остались. Кроме того, с нашей общей подачи Жаба почти все перестали звать Огурцом. Более короткое прозвище прижилось, превратившись в новый позывной командира. Надо сказать, что мы с Пасом к полученным от Рипли кличкам быстро привыкли и нередко звали друг друга именно так. На Копуху я давно перестал обижаться — на базе были прозвища и обиднее.

Молчунья запустила мотор и погнала катер к эллингу. Мне нравилось ходить по невысоким волнам на полной скорости — это возбуждало и радовало, заставляя сердце стучать быстрее. В такие минуты я вспоминал, что все мы охотники, а не какие-нибудь биологи на забытой богами станции в океане. Молчунье нравилась мощь и управляемость катера, Чистюля млел от морского ветра и солнца. Каждый из нас любил в скорости что-то свое, но все мы любили скорость. Может, так и должно быть в команде?

— Перестань пялиться на Молчунью, — сказал я Пасу, зная, что она нас не слышит.

— С чего бы? — напрягся Чистюля. — Думаешь, если она тебе иногда дает, то ты ее купил с потрохами?

Я знал, что это не так, но все равно во мне иногда закипала ревность. Дурацкое, надо сказать, чувство, но избавиться от него было выше моих сил. Конечно, нравы у моей подруги были более чем свободные. Время от времени, в ночной тишине у моря, она пыталась донести до меня свою философию.

“Секс — это такая же физиологическая потребность, как еда, например, — складывала она фразы на пальцах. — Никто ведь не осудит человека за то, что он не ест одни лишь овощи или одно лишь мясо. Так и в сексе — хочется разнообразия ощущений, а это невозможно без смены партнеров”.

“Значит, я для тебя один из партнеров?” — впадал я в обиду.

“Ты для меня дурачок неразумный, — улыбалась Молчунья. — Нас с тобой связывают чувства большие, чем примитивное влечение. Спать с тобой — это блаженство, но вместе с тем дикая потеря энергии. Мне же иногда хочется просто потрахаться, чтобы сбросить напряжение. С тобой так не получится, а с Чопом запросто. Он работает, как электровибратор — сплошная физика и никаких эмоциональных потерь”.

Иногда я был готов убить всех, с кем она так вот “сбрасывала напряжение”. Лично мне это казалось извращением, так же как и тяга Молчуньи демонстрировать свое тело. Но я ничего не мог с этим поделать.

За бортом катера шипела бурная пена из-под форштевня, Молчунья разогнала мотор до самых больших оборотов, пар из выхлопных труб бил тугими струями, оставляя позади пелену тумана.

“Для ловли тунца сгодится”. — Она повернулась к нам.

“Рипли не захотела с нами рыбачить”, — огорчил ее Пас.

“Я так и думала, — сказала Молчунья. — Но нам все равно идти. Надо же торпеду рыбакам подложить”.

Загнав катер в эллинг, мы договорились на завтра и разбежались — Молчунья торопилась покопаться в недрах асфальтоукладчика, а мы с Пасом никаких срочных дел не имели.

— Ты на меня обиделся? — спросил Пас, ступая по полосатому от теней песку. Пальмовые листья шумели над головами.

— Иди ты в жопу, — сказал я в сердцах. — Себя поставь на мое место!

— Мое место хуже твоего, — глухо произнес Пас. — Молчунья тебе хоть дает время от времени. А я могу только облизываться.

— Можно подумать, ты с Молчуньей не трахался! — вспылил я.

— Да что мне твоя Молчунья! — отвернулся он.

Я притих. Кажется, Пас готов был выложить мне свою сердечную тайну. Вообще-то ему действительно не везло — из шести женщин-охотниц, живущих на базе, ни одна не желала иметь с ним отношений. Почему — непонятно. Но меня интересовало даже не это, а то, кого он сам из них всех хотел. То, что не Молчунью, я уже понял. Рипли была для него старовата... Старовата? Я вспомнил ночь, когда мы впервые познакомились с кухаркой, вспомнил, как Пас ощупывал взглядом ее фигуру.

— Рипли?! — невольно вырвалось у меня.

— Только попробуй что-нибудь сказать по этому поводу, — хмуро ответил он.

Я прикусил язык. Яркий, светящийся от солнца песок скрипел у нас под подошвами.

— А она знает о том, что ты к ней испытываешь? — осторожно поинтересовался я после долгой паузы.

Пас покачал головой.

Ну и дела! Раньше я об этом не думал, но теперь меня одолело любопытство — а с кем вообще трахается Рипли? Единственный мужчина, с которым она могла бы сойтись и по возрасту, и по статусу, — Жаб. Но их отношения не выходили за рамки уставных между командиром и подчиненным. У них даже дружба не ладилась, если честно. В конце концов я пришел к выводу, что Рипли хватает джина или текилы. Печально, но скорее всего дело обстояло именно так — никто из мужиков ей не был нужен. Я не знал тонкостей женской физиологии, но где-то слышал, что женщина, как и мужчина, способна удовлетворять сексуальное желание самостоятельно, если в этом возникает необходимость. Молчунья как-то обмолвилась, что ей такой фокус не удается, но она знала девчонок, которые умели удовлетворять себя лишь прикосновением собственных рук.

— Ей никто не нужен, — уверенно заявил я.

— Я тоже так думаю, — вздохнул Пас. — Ладно, давай не будем об этом.

Не будем так не будем, я не настаивал. Но помимо воли в моей голове копошились мыслишки, переворачивая полученную информацию то так, то эдак. Получается, что в нашей команде все чокнутые, кроме меня. Молчунья трахается с кем попало, Пас — конкретный геронтофил, а Рипли сдвинулась на глубине. Жаб тоже не без чудины. Я только не знал, на чем именно он свихнулся. В памяти прочно засела фраза “Поганка М-8”, но мои осторожные расспросы ни на пядь не приблизили меня к цели — никто не знал, о чем идет речь. Вообще-то индексом “М” иногда обозначались донные платформы класса “Марина”, где цифра после дефиса обозначала число пусковых шахт под мембранами. Но о восьмишахтных “Маринах” каталог Вершинского знать не знал. У меня не было сомнений, что в Индийском океане прячется какая-то тварь, зацепившая нашего взводного за живое, но что это за штуковина, выяснить не удалось. На самом деле особой разницы и не было — важно было лишь то, что Жаб хотел перебраться отсюда поближе к Индии, но мы зависли тут намертво, от чего взводный озлобился сверх всякой меры.

Я вздрогнул, когда прямо на нас из-за кустов вышел Жаб. На миг мне показалось, что он вынырнул из моих мыслей, как дьявол из пустоты при упоминании его запретного имени. Командир и похож был на дьявола — лысый, пупырчатый, ни одного волоса на лице, словно их спалило адово пламя.

— Чего вы тут шляетесь? — с ходу накинулся он на нас. — Охренели совсем, опустились! В свиней превращаетесь! Когда последний раз занимались делом?

Пас опустил взгляд.

— Если акустик не занимается две недели, его можно списывать! — покраснел от злости Жаб. — А снайпер должен не вылезать из тира, отстреливая за год вагон гарпунов!

— Я три дня назад занимался на симуляторе, — поспешил оправдаться Пас.

— Три дня! Быстро в учебный класс! Увижу до вечера где-то еще, будешь вычерпывать говно из гальюна столовой ложкой!

Чистюлю как ветром сдуло, только кусты зашуршали, обозначая его траекторию.

— А ты в тир! — Жаб повернулся ко мне своими смотровыми щелями. — Послезавтра буду принимать норматив на полсотни метров. Если промахнешься хоть раз, сгниешь на камбузе. Забыл, как тебя прозвали Небритой Жопой? Махом верну все, как было! Доступно?

— Так точно! — вытянулся я по струнке.

— В тир!!! — взревел взводный, заставив меня сорваться с места.

Пробежав метров сто, я взмок от жары и, оглянувшись, перешел на шаг. Париться в душном тире мне совершенно не улыбалось, но перечить Жабу — ну его на фиг. Себе дороже. Пришлось спускаться в полутьму бывшего подземного хранилища, переделанного под закрытое стрельбище.

Кроме пожилого коменданта, внутри никого не было.

— Здравствуйте! — кивнул я ему.

— Привет, Копуха. Огурец пригнал?

— Ну да. По доброй воле в такую погоду кто станет стрельбой заниматься?

— Это точно. Что тебе выдать?

— Легкий карабин. Жаб пригрозил устроить зачет на пятьдесят метров.

Мы прошли в оружейку, я взял свой кое-как пристрелянный карабин и две кассеты с гарпунами.

— Вагон гарпунов, говорит, надо за год отстрелять, — пожаловался я коменданту.

— Дерьмо случается, — философски заметил он.

Я со вздохом отправился на огневой рубеж, а комендант в свою каморку, попивать чаек. Варил он его крепко-накрепко, до черноты, отчего цвет его лица приобрел желтовато-чайный оттенок. Такая жизнь казалась мне растительной, но ему нравилась. Я не знаю, повлиял ли вид коменданта на мое отношение к оружию, но за прошедший год оно изменилось с обожания на отвращение. Немалую роль в этом сыграл Жаб, заставляя меня по нескольку часов в день “работать над выстрелом”, то есть щелкать незаряженным карабином, вырабатывая спусковой рефлекс. Короче, когда у меня не было доступа к оружию, я его обожал, а теперь пресытился, и уважения к карабину во мне осталось не больше чем к лопате, которой иногда приходилось выбивать траву по периметру ангаров, чтобы предотвратить возгорание.

Огневой рубеж представлял собой ровный деревянный настил, на котором лежали один возле другого пыльные войлочные коврики. На стенах висели обучающие пособия по стрельбе для салаг и схемы устройства разных моделей оружия. У края настила, возле коврика, торчали стойки зрительных труб для корректировки стрельбы. Расстояние до мишеней — пятьдесят метров. Я бросил карабин на пол и поплелся к мишеням, чтобы сменить продырявленный пластик с человеческим силуэтом на новый.

Земляной настил над головой гасил все звуки, отчего шелест шагов бродил между стен, как в пустом съемочном павильоне. Сменив три мишени, чтобы не бегать каждые пятнадцать минут, я вернулся на огневой Рубеж и улегся на один из войлочных ковриков. Перед стрельбой полагалось хотя бы полчаса “поработать над выстрелом”, но это было скучнейшим занятием, так что я решил сачкануть. Пристегнув кассету, я послал несколько гарпунов один за другим и глянул в окуляр трубы. Выстрелы легли неважно — сегодня у меня совсем не было настроения. Кроме того, прицел немного уполз и средняя точка попадания ушла левее, чем нужно. Я задумался, прикидывая, на сколько щелчков сместить прицел, чтобы карабин бил по центру мишени. Была для этого какая-то формула, я ее даже записывал, но сейчас позабыл.

— Четыре щелчка вправо, — голос над ухом заставил меня вздрогнуть.

Повернувшись, я увидел Долговязого, лежавшего возле соседней трубы.

— Ты ходишь, как кошка! — буркнул я. — Заикой когда-нибудь сделаешь. Чего тебя сюда принесло? Ты же пьяный, комендант не даст тебе карабина.

— Класть я хотел на твоего коменданта, — заявил Долговязый. — Что он мне, начальство? Для меня только бухгалтер начальство, который мне пенсию выписывает. На остальных я срать хотел с мачты. Поправься, говорю, на четыре щелчка.

Я четырежды щелкнул барабаном прицела.

— И не пали бездумно, — добавил отставник. — Ты же не по пиратам колотишь, где чем чаще, тем лучше, а по мишеням.

— Ты что, учить стрельбе меня решил? — огрызнулся я. — Шел бы лучше отсюда, у меня зачет через три дня.

— Ты его не сдашь, — хохотнул Долговязый.

— Не твоего ума дело.

— Ну это уж не тебе решать. Знаешь, почему у тебя ничего не выходит? Потому что ты оружие разлюбил.

— Оно мне надоело, вот и все.

— Это ты так думаешь, — Долговязый перешел на шепот. — А дело в другом.

Странно, но у меня от этих слов холодок пробежал по спине.

— В чем же, по-твоему?

— В том, что ты стал бояться оружия, когда увидел, как оно убивает людей.

— Арабов, что ли? — скривился я.

— Ты можешь усмехаться сколько угодно, но я вижу, как ты целишься. Ты стрелял в мусульман и видел, как они падают. А потом, когда все кончилось, наверняка представлял, что происходит при попадании гарпуна в живот, или в печень, или в грудную кость...

— Заткнись! — прервал его я. — Ты ненормальный придурок. Среди охотников все психи, черт бы вас побрал!

Меня трясло мелкой дрожью. Я вспомнил, что именно так все и было, как он говорил.

— Ты теперь боишься попадать в цель, — заявил отставник. — Страх подсознательный, но именно он заставляет тебя увиливать от тренировок.

Я не знал, что на это ответить. Соглашаться с ним не хотелось, хотя бы из принципа, а перечить — не нашлось аргументов.

— Ты-то сам в стенку с пятидесяти метров сможешь попасть? — Мне хотелось его поддеть, поскольку я ощущал себя задетым за живое. Такая дурацкая маленькая месть. Чтоб не теребил мое подсознание.

— Я выпил немного, — сконфузился он. — А вообще-то неплохо стрелял, когда приходилось.

— Ну так показал бы класс!

— Сейчас не буду. Пил бы коньяк — другое дело. А от джина мозги набекрень.

— Трепло ты, — проворчал я.

Он помолчал, словно ожидая, когда прогоревшая

тема осядет в воздухе пеплом. Затем уставился на меня и произнес тоном циркового гипнотизера:

— Сила оружия не в убийстве. И не в убийстве его основная суть.

От неожиданности я немного опешил, но постарался взять себя в руки.

— В чем же тогда?

— В красоте.

Это меня окончательно выбило из колеи.

— Бред собачий! — Критическая оценка вещей постепенно возвращалась ко мне.

Глаза Долговязого сузились в щелочки.

— Дай мне гарпун, — он протянул руку.

Непослушными пальцами я вытащил гарпун из кассеты и положил в его взмокшую от жары и джина ладонь.

— Острие, — он поднес полированную сталь к глазам. — Бриться можно. Но ты ошибаешься, если думаешь, что инженеры проектировали эту штуку, чтобы максимально эффективно пробивать плоть. Нет! Эта форма, совершенная, как обводы музыкального инструмента, несет в себе идею полета. Полета в двух средах — газообразной и жидкой. Все в гарпуне подчинено достижению этой цели — длина, угол заточки, элемент оперения и шлифовка поверхности. Видишь эти волны на зеркальной поверхности? Для чего они, как ты думаешь?

— Не знаю, — признался я, ошарашенный таким напором эмоций.

— Они предназначены для срыва вихрей, образующихся при движении в среде на огромной скорости.

Я отложил карабин и внимательнее посмотрел на гарпун. Его форма, казавшаяся мне примитивной, теперь приковала мое внимание.

— Некрасивое не может хорошо выполнять свои

функции, — завершил свою мысль Долговязый. — Чем больше над вещью работали, чем больше в нее вложено труда, бессонных ночей и кропотливых расчетов, тем она получается красивее и тем лучше выполняет данное ей предназначение.

— Чем красивее гарпун, тем он лучше летает?

— Да. Тебе следует понять его красоту, а потом соединиться с ней.

— Как это?

— Запомни, что предназначение выстрела не в поражении цели и уж тем более не в разрушительной мощи. Оно в красоте и точности траектории полета. Выстрел — это отправление гарпуна в полет. В момент выстрела ты должен стать таким же красивым, иначе совершенство оружия и снаряда потеряет всяческий смысл. Красота полета стоит на трех китах — на красоте гарпуна, на красоте карабина и на красоте позы стрелка в момент выстрела. Если хоть один из элементов будет несовершенным — все зря. Ты умеешь танцевать?

— Терпеть не могу, — скривился я.

— В тебе нет тяги к прекрасному. Но и у танцора, и у стрелка, и у музыканта есть масса общего — владение телом. Красота исполнения каждого элемента движения. Я знаю, чему тебя учили инструкторы, что говорил Огурец и что написано в руководстве по стрелковому делу. Но там нет главного. Чтобы отлично стрелять, надо делать это красиво.

Долговязый шагнул ко мне, взял карабин и тут же преобразился. Передо мной стоял не подвыпивший инвалид, а некто мне незнакомый — волевой, собранный, с сияющим взглядом.

— Перед выстрелом нельзя смотреть на мишень, — Даже голос у Долговязого изменился, стал упругим и четким. — Только шесть секунд ты будешь смотреть на нее. Запомни. Не больше шести секунд!

— Почему? — осмелился спросить я.

— Глазной нерв омывается кровью, а кровь несет кислород. С момента прицеливания и до самого выстрела ты не будешь дышать, чтобы оружие не колыхалось. Так вот, зрительный нерв при недостатке кислорода теряет чувствительность, и через шесть секунд выстрел будет не таким точным. Поэтому не смотри на мишень, пока не начал прицеливаться, дай отдохнуть взгляду. Лучше смотреть на зеленое — этот цвет благоприятен для глаз. Дальше делаешь полный вдох и прижимаешь приклад к плечу. Полный вдох обязательно — это важно. Затем полувыдох. Это самое устойчивое положение тела. Не полный вдох, не полный выдох, а именно полувыдох. Твои мышцы сами займут верное положение. Затем ловишь мишень в прицел и очень плавно тянешь спуск. Плавно — это не значит медленно. Плавно — это значит без малейших рывков. Равномерно. Можно тянуть очень быстро, но плавно. Такая сноровка приходит при постоянной “работе над выстрелом”. Запомни, тянуть спуск больше шести секунд нельзя. Если не успел — отложи выстрел. Опусти карабин, отдышись и дай отдохнуть взгляду. Затем все сначала. В тире тебя никто не торопит, это не бой. Теперь смотри, как это выглядит на практике.

Долговязый глубоко вдохнул, чуть выдохнул, прицелился и почти сразу выстрелил, следом полетели еще два гарпуна. На все три выстрела ушло не больше шести секунд. На мой взгляд, все произошло слишком быстро. Я хотел посмотреть в трубу, но Долговязый меня остановил.

— Успеешь. Лучше послушай меня, — он вернул мне оружие. — Есть одно прямо-таки волшебное упражнение при “работе над выстрелом”.

Он достал из кармана обычный болт с шестигранной головкой и попросил меня поднять карабин. Как только ствол принял горизонтальное положение, Долговязый поставил болт на ровную площадку за мушкой.

— Не урони, — усмехнулся он. — Твоя задача состоит в том, чтобы не уронить этот болт, когда тянешь спусковой крючок. Вынимай кассету.

Я с интересом разрядил карабин. Болт был снова водружен мне на ствол, и я с большим трудом удерживал его от падения.

— Тяни за спуск.

Мне пришлось тянуть очень плавно, поскольку каждый рывок вызывал опасное подрагивание ствола. Когда щелкнул спусковой механизм, болт все же сорвался и стукнулся об пол.

— Тренироваться надо, — усмехнулся Долговязый.

— Да это невозможно! — вспылил я. — Что ты мне лапшу на уши вешаешь?

Он спокойно взял у меня карабин и с грациозностью балетного танцора упер приклад в плечо.

— Ставь болт, — выдохнул он.

Я поставил. Долговязый потянул спуск, и уже через секунду звякнуло спусковое устройство. Болт не шелохнулся, словно я намазал его клеем, прежде чем ставить. Мне трудно было поверить своим глазам, особенно когда Долговязый щелкнул еще дважды, а потом еще и еще. Только на десятом щелчке болт покачнулся и грохнулся на пол.

— Тебе бы тоже было неплохо этому научиться, — усмехнулся отставник, возвращая мне карабин. — Без этого пускать гарпуны в мишень совершенно бессмысленно. Только достигнув полного контроля над оружием в момент выстрела ты сможешь контролировать полет гарпуна. Это все.

Он повернулся и вышел, слегка пошатываясь под действием спиртовых паров. Я не выдержал и рванул к мишеням. Можно было посмотреть в трубу, но мне хотелось оценить попадания невооруженным глазом, без всякой оптики. Честно говоря, я не особенно удивился, когда увидел, что два гарпуна пробили отверстия в самом центре мишени, а третий чуть в стороне, образовав вершины скособоченного треугольника. Это было высшим классом стрельбы, который мне приходилось видеть, но я уже ожидал подобного результата. Потому что Долговязый стрелял красиво.

Я и раньше замечал, что всякий талант заразен. В детстве я долго наблюдал за незнакомой художницей, которая, установив этюдник на берегу океана, создавала красками новые, не существовавшие до нее миры. Она, словно не замечая меня, стояла у кромки прибоя, но рисовала совсем не прибой. Из ярких пятен, мазок за мазком, на полотне проявлялась выжженная солнцем пустыня, по которой бегут пауки выдранных ветром колючек. Казалось бы что? Пустыня ну и пустыня. Но главное было не в изображении, а в том ощущении, которое нес рисунок. Меня поразило то, что главного, о чем хотела сказать своей работой художница, на картине как раз и не было. Оно все осталось за кадром! Я видел только пустыню, но был уверен, что это не просто пустыня, а высохший океан. Об этом говорили трещины на красной земле и едва заметный в углу полотна обломок ракушки. Дальше начинала работать фантазия, и я представлял, что неподалеку медленно разрушается город, убитый распухшим Солнцем, а еще дальше чернеет крут спекшегося грунта на месте старта фотонного корабля. Он унес людей на поиски нового мира, и после долгих скитаний космические странники выбрали планету, сплошь покрытую океаном. Лишь по экватору ее опоясывает ожерелье райских коралловых островов.

И я понял, почему художница рисовала пустыню именно у кромки прибоя. Не пустыню она рисовала, а этот самый берег в столь отдаленном будущем, какое я даже представить себе не мог. В одном полотне она соединила три океана — теперешний, будущий и океан далекой планеты. Это была картина не про пустыню, а про все океаны, какие только есть во Вселенной.

Придя домой, я сразу взялся за цветные карандаши. Я хотел вложить в нарисованное больше, чем умещалось на альбомном листе, но у меня не получилось изобразить даже то, что я видел. Неродившееся творение во всех деталях стояло перед моим мысленным взором, но неумелые пальцы и дешевые карандаши не желали воспроизводить это великолепие на бумаге.

Примерно то же я ощутил и теперь, глядя в пустой дверной проем, в котором скрылся Долговязый. Мне страстно хотелось повторить то, что он сделал, или хотя бы приобщиться к той науке, которую он попытался мне преподать. Я думал было вставить кассету и начать стрелять, стрелять до отупения, до изнеможения, пока гарпуны не станут ложиться точно в цель. Но, вспомнив опыт со своим детским рисунком, я не мог решиться. И тут мой взгляд зацепился за болт, лежащий на полу. Может, я и с рисунком тогда поспешил? Может, надо было для начала рисовать линии и кружочки, над какими корпели чистюли в художественной студии?

Я поднял карабин и поставил болт на конец ствола. Надо хоть раз в жизни попробовать сделать что-то последовательно. Хотя нет, слово “надо” не очень подходило к моим ощущениям. Я желал это сделать. Сам. Хотелось пройти тем же путем, какой преодолел Долговязый, до совершенства. Мне вдруг показалось, что именно этот путь и определяет талант.

Час я щелкал спусковым механизмом, пытаясь работать пальцем и так, и эдак, но болт падал и падал, доводя меня порой до бешенства. Сначала я пытался уловить ритм покачивания и дернуть палец в момент наибольшей устойчивости болта — не помогало. Затем я попробовал дергать как можно быстрее, чтобы болт не успел свалиться. Напрасно. Под конец вспомнил все стрелковые наставления и попытался тянуть спуск плавно и медленно — тоже не вышло. Болт падал, словно его гравитационная масса перестала соответствовать инерционной.

В разгар тренировки я услышал громкие шаги за спиной. Это могла быть только Молчунья — звуки для нее не имели значения, поэтому она о них не думала и топала, как хотела.

“Ты занят?” — спросила она, заметив, что я обернулся.

“Уже нет”. — Я был доволен, что она меня оторвала, иначе я бы окончательно зациклился на этом болте.

“Пойдем на берег?”

Сердце у меня в груди сладко вздрогнуло и начало набирать обороты.

“Конечно”, — улыбнулся я.

Она подступила ко мне вплотную, поднялась на носки и коснулась языком мочки моего уха. Ощущение от прикосновения напоминало одновременно порыв урагана и удар молнии. Еще я почувствовал, какое жаркое у Молчуньи дыхание.

“Надо сдать карабин”, — шевельнул я пальцами.

“Да, — она отстранилась и потянула меня за руку. — Идем на воздух”.

Глава 2 "ГОРЕЧЬ"

Выбравшись из тира, мы с Молчуньей решили зайти на камбуз, а потом отправиться на дальний мыс, в дюны, где с гарантией можно спрятаться от посторонних взглядов. На ужине будет шумно и людно, а я уже подстроился к состоянию подруги — к состоянию приятной обволакивающей тишины. В этот вечер я мог обойтись без шумной компании, но заморить червячка все же требовалось, поэтому после короткого обсуждения мы зашли на камбуз и попросили хлебореза выдать нам бутерброды с остывшей жареной рыбой.

Я взял пакет, и мы с Молчуньей направились дальше. Звуки окружающего мира постепенно для меня остывали — за год отношений с Молчуньей я научился становиться глухим. Только в таком состоянии можно понять, что глухота не является ущербностью, а просто сдвигает восприятие мира. Становятся более значимыми другие вещи — цвет, объем, дуновение ветра. Более значимыми и оттого более яркими. Весь мир превращается из пыльной фанерной декорации в живой организм, в систему сложнейших взаимосвязей. Иногда, на прогулках с Молчуньей, я удивлялся, как мало полезной информации несет в себе звук. По сути, он лишь отвлекает, а вся польза от него — предупреждение об опасности. Но если бы мир был совершенен, если бы в нем не было никаких опасностей, я бы предпочел быть глухим.

На берег набегали невысокие волны, задавая ритм окружающему пространству, но одновременно с этим были у океана и другие ритмы — медленное колыхание, стробоскопическое мелькание солнечных бликов и циклопическое дыхание лунных приливов. Даже при беглом взгляде становилось понятно, что видимая масса воды существует не сама по себе, а лишь как результат интерференционного сложения всех этих ритмов. Может, так и весь мир? Может, все агрегатные состояния всех веществ — это не более чем сложения волн в неком едином поле? Рябь на многомерной поверхности вселенского океана? Мне показалось, что ученые слишком легко отказались от идеи мирового эфира.

Над нашими головами верхушки пальм шевелили листьями, переговариваясь на немом языке. Порой в этом мельтешении мне чудились знакомые знаки Языка Охотников. Они тоже подчинялись общему ритму.

“Пальмы поют на немом языке”, — шевельнул я пальцами перед глазами Молчуньи.

Она улыбнулась, скорее из вежливости, но я понял причину ее отстраненности и не обиделся. Объяснить ей значение слова “петь” было не легче, чем слепому от рождения объяснить, как в ночном небе выглядят звезды.

Западный мыс клином выдавался в океан на добрых полкилометра. Пальмы скоро кончились, и мы оказались в царстве высоких песчано-глинистых дюн, поросших лохматой травой. Ветер гладил их, словно уснувших собак, огромных и верных, как в сказке “Огниво”. Иногда ноги тонули в песке, отчего ощущение было, как от ходьбы по толстой пуховой перине.

Мыс кончался каменной челюстью — волны бросали себя на многорядные скалистые зубы, на лету превращаясь в вихрики белоснежной пены. Я скинул одежду и разложил ее на песке, придавив по углам камнями, чтобы не унесло ветром, а Молчунья развернула пакет и протянула мне бутерброд. Солнце клонилось к морю, в воздухе появлялись первые признаки золотистых крупинок, какие бывают перед закатом.

“Может, искупнемся сначала?” — я отложил кусок рыбы с хлебом.

Мне хотелось, чтобы Молчунья тоже разделась, я жаждал ласкать взглядом ее тело — для меня это было важно.

“Что-то не очень хочется лезть в воду, — призналась она. — Тебе не кажется, что океан сегодня немного странный?”

Ее ощущения были на несколько порядков тоньше моих, к тому же она приучила меня им доверять. Хотя, если честно, океан показался мне совершенно обычным.

“Что же в нем странного?”

“Иногда мне не хватает знаков, чтобы объяснить, — вздохнула она. — Но сейчас мне кажется, что в океане появилась странная сила, которой не было раньше”.

“Как это?”

“Трудно объяснить. К примеру, ты чувствуешь радиацию?”

“Нет, конечно. У людей нет органа для ее восприятия”.

“Никакого органа и не нужно. Когда мы сопровождали контейнер с радиоактивными отходами, я ощущала, как излучение повреждает клетки внутри меня. Что-то внутри меня изменялось, понимаешь?”

“Ты просто мнительная”.

“Нет. Это ведь несложно проверить. Так вот, сейчас от океана исходит очень похожее ощущение. Но не такое. Океан словно может не разрушить, а только изменить клетки. Может быть, даже в лучшую сторону, но я не хочу”.

“А я искупнусь”, — у меня не было желания все время идти на поводу у подруги.

“Только осторожнее. Я вчера с катера видела здоровенного хвостокола”.

Вот кого я точно не боялся, так это скатов. С предостережением же по поводу океана было не так все просто. На самом деле я верил Молчунье, но ничего не мог поделать с мужским самолюбием.

К моему облегчению, океан оказался точно таким,

как прежде — прохладным, но ласковым. Я опустил руку в набегающую волну, ополоснул лицо и прыгнул со скалы в воду. Вынырнув, я заметил, что Молчунья устроилась на камне возле кромки прибоя и глаз с меня не спускает. Похоже, ее заклинило, иногда такое бывало.

Наплававшись вдоволь, я протиснулся между скал и взобрался на камень к Молчунье.

“Пойдем, поедим”, — она шевельнула пальцами.

Идея была хорошей, потому что после заплыва аппетит у меня разыгрался не на шутку.

После еды Молчунья, раздевшись до плавок, легла на подстилку и подставила спину солнцу. Оно опустилось довольно низко, но все еще обжигало. Я лег рядом, прижавшись щекой к плечу подруги.

“От тебя пахнет полынью”, — показала она.

Я не хотел отвечать, потому что ощущал приближение ни с чем не сравнимого состояния, когда знаки немого языка уже не нужны. Иногда такое бывало, перед близостью или сразу после нее. Охваченные единой эмоцией, мы с Молчуньей понимали друг друга без языковых протезов, словно вливаясь друг в друга и становясь одним существом.

Кажется, она поняла мое состояние — ее ладонь легла мне на затылок и взъерошила короткую стрижку. Я подкрался губами к кромке волос за ее ухом и зажмурился от наслаждения, целуя жаркую, пропитанную солнцем кожу. Ветер был с нами третьим, но я не стеснялся его. Он волнами пробегал по нашим телам, ласкал их, словно огромный кот, которого можно чувствовать, но невозможно увидеть.

Молчунья напряглась, прижимая меня к себе, грудь ее стала вздыматься чаще. Я тоже разгорался, словно кувыркавшийся с нами ветер раздувал во мне пламя. Сдерживаться дальше не было сил, и я, стянув с подруги майку, пробежал губами по ее животу, поднимаясь выше и выше, до самой шеи. В голове закружилось, и мне казалось, что мы вдвоем парим в бескрайнем пространстве.

Я стащил с себя и с нее остатки одежды, и мы прижались друг к другу. Мы какое-то время играли, не давая губам соединиться, а потом, изнемогая от страсти, слились в поцелуе.

Казалось, остановить нас уже невозможно, как нельзя погасить раздуваемый ветром пожар, но, к моему удивлению, Молчунья вдруг решительно меня отстранила.

“Я не могу”, — она шевельнула пальцами и мотнула головой.

“Что случилось?”

“Не знаю. Ты горький”.

“Ты вбила себе в голову неизвестно что, — расстроившись, я сел на подстилке. — У тебя паранойя”.

“Нет. Ты жил на материке, а я на острове. Вокруг меня всегда был океан, и я знаю, как он меняется”.

“Но я здесь при чем?”

“Не надо было тебе купаться. Не сейчас, не сегодня”.

“Давно я не слышал подобного бреда”.

“Не злись. Я очень тебя хочу, но не могу с собой ничего поделать. Мне кажется, что океан тебя изменил. Совсем немного, но, если мы с тобой соединимся сегодня, произойдет что-то страшное”.

“У тебя кончились таблетки? — догадался я. — Ты боишься залететь?”

“Да”.

“Но не обязательно...”

Она сжала мои пальцы, не дав договорить.

“Не надо. Я так не хочу. Давай лучше завтра”.

Я готов был всерьез психануть и еле сдерживался. Молчунья оделась, и я последовал ее примеру, уже зная, что ничего не будет. Внезапно и оглушающе ринулись на меня звуки мира — добровольная глухота развеялась без следа, сделав окружающее привычным, пыльным и плоским. Ветер перестал быть живым существом, став обычным потоком воздуха. Он грохотал в ушах и разбивал море о камни. Чайки кричали над головой.

— Чертова дура! — сказал я вслух. — Маньячка хренова.

С ней и раньше такое бывало, но тогда она хоть не прикрывала свои отказы всякой мистикой. Это меня взбесило больше всего. Горький я ей! Ничего умнее не выдумала!

— Ну и иди к черту! — выкрикнул я, зная, что Молчунья меня все равно не услышит. — Уродка!

Психика у нее действительно была надломленной. То вспышки гнева ни с того ни с сего, то нытье без всякого повода. С одной стороны, все это понятно — физическая ущербность без следа не проходит, но с другой, почему я это должен терпеть?

Молчунья подошла ко мне сзади и потянула меня за локоть, привлекая внимание.

“Не обижайся”, — она умоляюще глянула мне в глаза.

“Не буду. Просто ты сама хотела, я же чувствовал”.

“Да. Но что-то случилось, и я теперь не могу. Хочу, но не могу. Так бывает. Если бы с тобой такое случилось, я бы не обиделась”.

Жар во мне остывал — медленно, неохотно, оставляя после себя настоящую, не придуманную горечь.

Глава 3 "ГЛУБИНА ШУТНИКОВ НЕ ЛЮБИТ"

Молчунья растолкала нас с Пасом еще до подъема. “Забыли, что мы идем на тунца? ” — шевельнула она пальцами перед моим лицом.

— Барракуда! — ругнулся я вслух. Пришлось одеваться и плестись в умывальник. “Я буду на катере”, — сообщила Молчунья.

В ее взгляде мне померещилась тень вины. Я стиснул зубы и отвернулся. Не трудно было догадаться, что это за вина. Гораздо труднее было выяснить, с кем после меня Молчунья была этой ночью. Парни об этом старались помалкивать, прекрасно понимая, что мое терпение на пределе и я могу опуститься до рукоприкладства. Это было бы идиотским решением, но все чаще оно казалось мне единственно верным.

— Чего ты такой хмурый с утра? — спросил Пас в умывальнике.

— Отвали, — сказал я.

Мы умылись и направились к эллингу. Молчунья уже расчехлила мотор и заканчивала закачивать в баки водород и кислород. Мы с Пасом забрались на борт. Малым ходом катер отчалил, переваливаясь через темно-синие волны, а я, устав от однообразных мыслей, решил взглянуть на мир более оптимистично. В конце концов, Молчунья действительно не была моей собственностью. Я улыбнулся сам себе и вдруг наткнулся взглядом на капроновый шнур, которым мы привязали торпеду. Нехорошее предчувствие закралось в мою душу, и я шагнул к борту, чтобы его проверить.

— Ты чего дергаешься? — повернулся ко мне Пас. Не отвечая, я потянул шнур, убеждаясь в том, что чрезмерный провис мне не померещился.

— Барракуда! — воскликнул мой приятель.

“Что случилось?” — заметила наше возбуждение Молчунья.

“Торпеда сорвалась!” — показал я, выбирая остатки провиса.

Мы сгрудились у борта и убедились в том, что наша вчерашняя добыча от нас ускользнула.

“Не надо было гонять!” — упрекнул Молчунью Пас.

Она не стала возражать, но неприятное напряжение все же повисло в воздухе. Ссориться не хотелось, поэтому я помахал руками, привлекая к себе внимание.

“Торпеда отвалилась вчера, — предположил я. — Когда мы гоняли. Значит, она либо всплыла и прибилась к берегу между музеем и эллингом, либо наполнилась водой и затонула неподалеку. Если мы найдем два газовых аппарата, то обследуем акваторию за пару часов и вытащим это чертово чучело”.

“Сначала надо обследовать берег”, — резонно заметил Пас.

Молчунья направила катер в сторону музея, чтобы начать осматривать камни оттуда. С некоторым злорадством я наблюдал, как она хмурится, осознавая свою вину. И плевать мне было, что думает она о потерянной из-за лихачества торпеде, а не о той вине, за которую должна была понести наказание, на мой взгляд.

На мелководье нам с Пасом пришлось раздеться и плюхнуться в воду — к самому берегу катер подойти не мог. Среди камней волны набили комья морской травы, так что беглого взгляда для поисков было мало. Пришлось ворошить эту пахнущую йодом липкую массу, из которой выпрыгивали рачки, разлетались мухи и мошкара. Солнце поднялось, пот начал заливать брови, и мы с приятелем тихо ругались, переходя от одного камня к другому.

— Надо было Молчунью заставить тут рыться, — буркнул я. — Она ведь гоняла, не мы.

— Зато мы могли плохо закрепить торпеду, вот она и оторвалась, — сказал Пас.

— Так Молчунья ее и крепила! — вспылил я. — Или у тебя память отшибло?

— Какая разница? — нахмурился Пас. — Ты же не собираешься заставить ее копаться в этом дерьме?

С каких это пор он начал ее защищать? Ну и денек! Я намочил волосы на макушке, чтобы хоть немного компенсировать усиливающийся зной, и продолжил рыться в куче подсохшей травы.

Так мы возились часа полтора, постепенно продвигаясь в сторону эллинга, но торпеду на берегу не нашли.

“Ничего нет!” — махнул я Молчунье семафорным сигналом.

“И что вы собираетесь делать? — просигналила она с борта катера. — Отбой?”

— Можно попросить два воздушных аппарата у Жаба, — без особой уверенности предложил Пас.

— Ты будешь просить? — съязвил я. — И как объяснишь, зачем они нам?

— Есть еще одно место, где можно взять.

— Ты имеешь в виду Долговязого? — догадался я.

В жилище отставника был небольшой склад старой, но вполне рабочей техники — списанной, а затем доведенной им до ума. Зачем он ее хранил, никто толком не знал, но скорее всего это было что-то вроде страсти коллекционирования. Некоторые даже поговаривали, что в подвале на леднике у него живет один из первых жидкостных аппаратов. В эту байку я лично не верил — хотя бы потому, что средний срок жизни аппарата — лет десять. Даже во льду.

— Да, у Долговязого может быть “воздушка”. Но тогда его придется посвятить в нашу затею, — вздохнул Пас.

— Шуточки он любит, — усмехнулся я, вспомнив, как отставник помогал нам подшутить над салагами. — Ладно, пойдем. Аппарат все равно больше взять негде.

Мы добрались до катера и влезли на борт. “Погнали к Долговязому, — показал я Молчунье. — У него может быть снаряжение для погружений”.

Жилище Долговязого находилось хоть и на острове, но за официальной границей базы. Там выдавался в море довольно большой змееподобный мысок, на котором расположился поселок из десятка сборных домиков. Кроме отставника, не пожелавшего переезжать на Большую землю, там жили местные, в том числе хозяин нашего ресторанчика с семьей. Мы пришвартовались у просоленного деревянного пирса и направились к знакомому домику. Ранний час давал нам возможность застать хозяина, поскольку ближе к полудню он перебирался в “Три сосны”.

Я постучал в дверь из тонкого пластика.

— И кого в такую рань барракуда за яйца приволокла? — донесся изнутри сонный голос.

— Это Копуха, — ответили.

Щелкнул замок, и из-за приоткрывшейся двери выглянул Долговязый в длинных цветастых трусах, очень модных сейчас по всему Американскому континенту. Меня поразило, что у него на груди росли волосы, как у зверя, и были они такими же седыми, как на его голове.

— Могли бы предупредить, что с вами дама, — скривился он. — Заходите.

Внутри оказалось сумрачно, но ожидаемой духоты не было — ветер свободно гулял по комнате, шурша тростниковыми занавесками. Стеллаж вдоль боковой стены был заставлен глубинными сувенирами, причем коллекция выглядела богаче той, что я видел в кабинете Жаба в учебке. Несколько снимков без рамочек запечатлели молодого Долговязого и нескольких незнакомых охотников в форме. Все здесь казалось бывшим, но источало не уныние, а тонкий запах настоящей романтики. В углу у окна темнела тумба с настоящим магнитным компасом, рядом покачивался гамак из брезента.

— Как твои тренировки? — спросил меня Долговязый.

— Так себе, — неохотно ответил я. — Мы к тебе по делу пришли.

— Вот как?

— У тебя есть “воздушка”? — сразу взял быка за рога Пас.

— Ого! — отставник придвинул к нам три табурета, а сам сел на четвертый. — Омаров хотите половить? С чего вы взяли, что у меня есть подобные штучки?

— Слухи, — я пожал плечами. — К тому же без аппарата ты не поймал бы акулу для салаг.

— Это называется логика! — Долговязый коротко хихикнул. — Ладно, колитесь, зачем вам надо под воду?

Надо было придумать отмазку заранее, но я надеялся на экспромт в зависимости от обстоятельств. А получилось, что вопрос застал меня врасплох. Зато Молчунья, следившая за разговором по нашим губам, неожиданно замахала руками.

“Я гоняла на катере и уронила компрессор за борт, — выручила нас она. — Надо найти”.

— Так это вы из рыцарских побуждений? — еще больше развеселился бывший охотник. — Ладно.

Он сдвинул вбок затертую циновку и открыл спрятанный под ней деревянный люк.

— Добро пожаловать в музей, — Долговязый театральным взмахом руки предложил нам спуститься вниз.

Там было еще более сумрачно, чем в комнате, теплые испарения от земли, несмотря на приличный размер подвала, делали воздух душным. От этого на лбу сразу выступили капельки пота. Зато здесь было на что посмотреть — три кассетных аппарата висели на специальных каркасах, а левее них желтел баллонами совсем древний акваланг, где газ выделялся не из порошка, а хранился под огромным давлением. Очень старая

и очень опасная штука. На стене сверкали сталью глубинные ножи, тесаки и кинжалы, абордажный палаш, скорее всего самодельный, кортик в покрытых бронзовой зеленью ножнах, а также разнокалиберные гарпуны. Чуть ниже, на полочке, были разложены саперные инструменты для хирургического разминирования, небольшие домкратики для обезвреживания донных капканов и прочая мелочь, спасающая жизни на глубине. Огромный свинцовый ботинок одиноко притулился в углу.

По другую сторону подвальчика стопкой стояли ящики с номерами. Некоторых номеров я не знал — устарели. Другие же лучше бы мне и не знать. Зачем, например, Долговязому понадобились малокалиберные глубинные бомбы? Обладание таким оружием являлось прямым нарушением глубинной конвенции, а сокрытие сведений о незаконном владении — преступлением. Так что номера я читать не стал. Ну их к дьяволу, честное слово.

— Радиосвязь в аппаратах не работает, — предупредил Долговязый. — Да она мне и без надобности. Долго собираетесь провозиться?

— Часа два, — ответил Пас.

— Тогда я дам вам по два картриджа на руки. — Он распахнул крышку верхнего ящика. — “Глубинных мозгов” у меня тоже нет. Могу дать глубиномер, если надо.

— Давай. — Я взял у него довольно большое устройство на потертом ремне с “липучкой”. — Что мы за это должны?

— На два пальца джина в каждый опустошенный картридж. Идет?

Я прикинул, получалось около половины бутылки.

“Потянем полбутылки джина?” — спросил я знаками, чтобы узнать мнение не только Паса, но и Молчуньи.

“Потянем”, — кивнула она.

— Тогда через три часа в ресторане, — кивнул Долговязый, почему-то избегая говорить на Языке Охотников. — Помочь вам с погрузкой? Эти старые аппараты тяжелее нынешних.

— Если это входит в плату, — съязвил я.

Честно говоря, я был уверен, что отставник откажется от вознаграждения. Полбутылки джина, конечно, не бог весть какая плата за два рабочих скафандра, но мне не нравилось, что затея Паса с торпедой приносит нашей компании все большие убытки.

— Входит, — хохотнул Долговязый, легко подхватывая аппарат. — Давайте наверх. Я буду подавать, а вы тяните.

Мы вытащили снаряжение и уложили его в катер.

— Постарайтесь не попасться начальству, — сказал на прощанье отставник. — А то и мне пистон вставят, и вам сантиметров по двадцать останется.

— Не накаркай, — нахмурился Пас.

Молчунья запустила мотор, и мы отошли от причала. Недоброе ощущение, преследовавшее меня с утра, не рассеялось с приобретением аппаратов, а только усилилось. Я хотел было сказать об этом друзьям, но удержался — на смех поднимут. Шутка с торпедой уже не представлялась мне забавной, как вчера, к тому же меня покинула уверенность, что рыбаки клюнут на муляж и поднимут панику. Но отступать было поздно — очень уж много мы уже наворотили, чтобы бросать затею на полдороге.

“Вдоль берега идти нежелательно, — повернулась к нам Молчунья. — Подозрительно это. Все знают, что мы собирались идти на тунца, а посмотрят — крутимся возле базы. Лучше вы нырнете и под водой двинетесь к берегу, а я отгоню катер подальше, чтобы не маячил у всех на виду”.

“Верно”, — кивнул я.

Молчунья врубила мотор на полную мощность, и наше суденышко помчалось, прыгая на волнах, к сияющему в солнечных лучах горизонту. Мы с Пасом лихорадочно собирались, чтобы нырнуть раньше, чем отойдем далеко от берега. Не хотелось зря тратить воздух из картриджей на долгое путешествие в зону предполагаемой пропажи торпеды. С незнакомыми аппаратами пришлось повозиться — устаревшие модели сильно отличались от того, с чем нам приходилось работать. Наконец мы вогнали картриджи в гнезда и не без труда облачились в грубый эластид скафандров.

— Тяжелый, барракуда его дери! — попрыгал возле кормы Пас.

— В воде будет легче, — заявил я.

Хотя и мне костюм показался ужасно неудобным, но другого все равно не было. Нацепив на левую руку допотопный глубиномер, я перевалился через борт и плюхнулся в воду. Действительно, стало легче — тело потеряло вес, обретя взамен возможность двигаться во всех трех измерениях почти без всяких усилий. Прозрачно-голубая стихия подхватила меня, и я завис в неподвижности на высоте полусотни метров над дном. Его не было видно, только писк устаревшего сонара позволял прикинуть расстояние до него по запаздыванию сигнала. С другого борта в океан рухнул Пас, окутанный пузырьками воздуха. Когда они рассеялись, подобно дыму, я помахал напарнику рукой.

“Надо было взять компас”, — показал он.

“Нет. У него активный протокол. Оператор маяка сразу поймет, что мы здесь что-то ищем. Сонар нам не даст заблудиться, к берегу глубина уменьшается”.

Двигаться без водомета было непривычно, но на тренировках в учебке нам приходилось пользоваться пластиковыми ластами, закрепленными на ногах, так что они не были нам в новинку. Пас пошел первым, я за ним. Глубину мы держали около пяти метров, чтобы не уходить в зону больших давлений и избежать кессонки при всплытии. Мы довольно быстро скользили в воде, сонар мерно попискивал, посылая сигналы в туманную пучину, простирающуюся внизу, а над головой сверкало ртутное зеркало поверхности моря, сквозь которую били прямые лучи солнца.

Это было мое первое погружение за последние полгода. Жаб оказался прав — база была спокойной, как заросшее ряской болото. Ни тревог, ни забытых мин, ни пиратов, ни браконьеров. Функции расквартированного на острове отряда охотников заключались лишь в ликвидации последствий тайфунов. Но за все наше пребывание в этих райских, по словам Паса, местах ни один ураган не удостоил нас своим посещением. Многим “дедам” такое положение вещей нравилось — ни забот, ни хлопот. А кому не нравилось, старались перевестись в другие места. Сделать это было непросто — нужен был оперативный повод, то есть надобность в том или ином специалисте в другой точке Мирового океана. Плохо лишь, что навыки специалистов на острове быстро утрачивались, и охотники превращались в почти бесполезный резерв, лежащий на крышах ангаров, покуривающий канабис и гоняющий салаг, чтоб служба медом не казалась.

Минут через десять мы увидели дно. Было оно здесь неровным, с глубокими трещинами, да и средняя глубина оказалась больше, чем мы ожидали, — метров двадцать.

“Часов нет”, — показал Пас на пальцах.

Это было проблемой. На такой глубине слишком долго находиться нельзя — азот из вдыхаемого воздуха быстро растворяется в крови, после чего при всплытии вскипает и закупоривает сосуды мозга. Кессонка. Надо либо нырять ненадолго, либо проходить сложный процесс декомпрессии, что без “водолазного мозга” тоже нелегкое дело. “Мозг” можно заменить часами и знанием декомпрессионной таблицы, но я ее последний раз видел на первом году учебки и забыл напрочь. Стало понятно, насколько мы расслабились на этой базе.

“Нырять нельзя, — ответил я. — Сдохнем на фиг”.

“И что делать? Молчунья подойдет на катере только через час, а выбраться на берег мы тоже не можем — за задницу возьмут с незаконными аппаратами”.

“Значит, будем висеть здесь, пока не дождемся Молчунью”, — подытожил я.

Дно казалось доступным — на первый взгляд расстояние в двадцать пять метров не таит в себе ни малейшей опасности. Но это было не так. Переговариваться не хотелось, и мы с Пасом парили на пятиметровой глубине, в двадцати метрах от дна. Внизу мельтешили пестрые стайки рыб, а морская трава на камнях напоминала густую звериную шерсть.

“У меня идея, — повернулся ко мне напарник. — Можно ведь вообще не задерживаться у дна, но в то же время все осмотреть”.

“Как? ” — заинтересовался я.

“Надо нырять по дуге. Сначала я достигаю дна, осматриваюсь и тут же всплываю, затем ты делаешь то же самое, но чуть дальше в сторону эллинга”.

“Пожалуй, в этом есть смысл”. — Мне надоело бестолково висеть в воде, к тому же во рту пересохло от обезвоженного порошкового воздуха.

Пас кивнул и стремительно ушел в глубину, скользнул вдоль дна всего метра четыре, затем так же быстро поднялся к поверхности. Я поспешил к нему.

“Норма”, — показал он поднятый палец.

Настала моя очередь. Я повторил его нырок, работая ластами изо всех сил. Дно приближалось, надвигалось на меня ковром бурой травы, тело стиснуло, словно тисками, а устаревшую маску вдавило в нос, расплющив его, как свиной пятачок. Я сглотнул, уравнивая давление внутри головы, но все равно ощущение было не из приятных. Скользнув вдоль дна и ничего не заметив, я устремился наверх.

“Так мы могли и без аппаратов нырять”, — шевельнул я пальцами.

“Это тебе только кажется. Без воздуха так ластами не помашешь”.

Пас нырнул, и мы продвинулись еще метров на семь в сторону эллинга. Когда же я достиг дна, мне показалось, что мы попусту тратим время — если торпеда затонула, то она не будет видна в зарослях травы и в щелях между камнями.

“Надо ощупывать водоросли”, — сообщил я напарнику.

Пас кивнул и применил мою новую методику. Затем и я ее опробовал, раздвигая руками траву у дна. Видно было все равно плохо, но, если бы здесь лежала “ГАТ-120”, мы бы ее наверняка заметили. Так мы добрались до самого эллинга, определяя время по расходу порошка в картриджах. Получалось, что мы проплавали полчаса, и сорок минут у нас еще было в запасе. При одинаковом количестве газовой смеси в старых аппаратах ее хватало на дольше — подача была не такой интенсивной, какую сейчас делают для комфорта.

Мы отплыли чуть подальше от берега и начали прочесывать новую полосу, на этот раз от эллинга до музея. Пас нырнул и пополз у самого дна, цепляясь за бурые стебли водорослей, но всплывать не стал, а замер возле расщелины.

“Неужели нашел?” — подумал я и тоже нырнул, чтобы узнать, чем он там занят.

Но достигнуть дна Пас мне не дал — он замотал ластами, поднимая муть, и замахал рукой, словно хотел отогнать меня, как назойливую муху. При этом он что-то показывал мне на пальцах, но я так обалдел, что не мог разобрать знаков. Только когда напарник перестал дергаться, я опустился чуть ниже и различил: “Я попался в донный капкан”.

Это было бредом собачьим, поскольку уж где-где, а вокруг базы каждая пядь дна была обследована со всей тщательностью. У меня мелькнула мысль, что Пас от нечего делать решил меня разыграть, хотя шуточка, надо сказать, на глубине показалась мне не очень уместной. В любом случае следовало спуститься чуть глубже, поскольку донные капканы врастают в камни и прыгать за ныряльщиками не умеют. Их назначение — прятаться в песке, иле, траве и хватать все, что в них попадает. Так что даже в двух метрах от дна мне ровным счетом ничего не грозило. Пас по-прежнему трепыхался, но я его образумил:

“Не дергайся. Дай посмотреть”.

Он затих, а я нырнул глубже и разглядел, что его левая рука действительно зажата в расщелине. Самого капкана видно не было, да оно и понятно — трава.

“Их здесь полно, — уже спокойнее показал Пас. — Посмотри”.

Я пригляделся внимательнее и оторопел — у корней колышущейся травы виднелись два готовых сомкнуться капкана с хитиновыми челюстями, а чуть дальше, на песчаной проплешине, притаились еще четыре. Такое ощущение, что кто-то нарочно сделал засев икры, причем сыпал густо, не жалел.

“Попробуй срезать его кинжалом”, — посоветовал я, чтобы убить в себе зародыш паники.

Свободной рукой Пас вынул нож и, морщась от боли, принялся ковырять панцирный башмак капкана. Под этим наростом прятался корень, так что, пока не разрушить хитин, до него не добраться.

“Одной рукой трудно”, — оставив попытки, показал напарник.

“Давай помогу”.

“Не вздумай. Попадешься. Лучше бы тебе отправиться за помощью. И побыстрее, а то ты и так уже долго на такой глубине”.

Я взглянул на глубиномер — двадцать семь метров. Еще кессонку схватить не хватало! Я понял, что без помощи точно не обойтись, нужна команда саперов, причем опытных. А это значит, что быстро вытащить Паса не выйдет, ему придется провести на глубине в тридцать метров не меньше часа. После этого без декомпрессии не обойтись. Порошка в картридже не хватит, а смена его под водой — нештатная ситуация. В общем, мы влипли по самое “не хочу”. Я представил, как отреагирует начальство базы на нашу выходку, и мне стало дурно. Настолько дурно, что я подумал об альтернативном варианте спасения напарника — без привлечения посторонних.

“Чего ты ждешь?” — забеспокоился Пас.

“Нам влетит по полной программе”, — ответил я.

“И что? Не будешь звать помощь? Картридж у меня не резиновый”.

“Давай я вскрою этот чертов капкан”.

“Только попробуй! Если застрянешь, тогда нам точно конец”.

Почему-то я вспомнил Краба, как он сидел на дне и задыхался, надеясь на помощь. Стало ясно, что шутки кончились. Я уже хотел начать неспешный, для безопасности, подъем, но тут до меня дошло, что я могу и не обернуться за оставшееся Пасу время. А прибывшая Молчунья не сразу сообразит что к чему и не сможет обеспечить Паса порошком для дыхания. Выход из ситуации был только один — отсоединить мой картридж и оставить его в качестве запасного товарищу.

“Я тебе оставлю свой воздух”, — сообщил я ему.

Не дожидаясь возражений, я продышался, перекрыл автомат дыхания, выбил из гнезда картридж и протянул его Пасу. Тот схватил баллончик, а я устремился вверх, чувствуя, как с падением давления меня распирает изнутри сжатым воздухом. Пришлось на полпути освободить легкие, иначе они грозили лопнуть от напряжения. Кажется, умеренную кессонку я все же успел подхватить — в голове зашумело, суставы заныли, а перед глазами поплыли алые пятна. Я пробил головой зеркальную поверхность воды и тут же рывком сорвал с лица маску. На меня напал кашель, я хватал воздух ртом, а глаза слезились, словно в них попала соленая пыль. Но времени на пустяки не было, и я направился к берегу.

Добравшись до камней, я несколько секунд отдохнул, восстанавливая дыхание, потом сорвал с себя аппарат и ласты. Сердце лупило по ребрам, как будто внутри что-то взрывалось через неравные промежутки времени. Я поднялся и, шатаясь, направился к ближайшему за эллингом строению — это было здание маяка. Но, преодолев половину пути, я сбавил шаг и решил подумать. Может, не стоит ломиться, как лосю через лес? Время у Паса есть, к тому же я оставил ему остатки своего порошка. Это давало возможность нам обоим уберечь свои задницы. Я знал, как это устроить. Особой уверенности в успехе не было, но я должен был попробовать. Решившись, я изменил направление и направился в кубрик.

— Ты чего без штанов? — удивленно встретил меня Чоп у входа.

— Купался, — соврал я. — Дай штаны и рубашку.

— А твои где?

— Если обойдешься без вопросов, с меня простава в “Трех соснах”.

— С этого и надо было начинать! — обрадовался Чоп, освобождаясь от формы.

Я влез в его брюки и бегом бросился к штабу, на ходу надевая рубашку. Посыльный у входа лениво щурился на солнце.

— Где Жаб? — спросил я у него.

— Был в рубке связи.

Я ворвался в дверь и зашлепал босыми ногами по лестнице. Радиорубка — первая дверь налево. Распахнув ее, я ворвался в нагретое приборами помещение и сразу увидел взводного. Он медленно отвел взгляд от экрана компьютера и устремил его на меня.

— Что случилось? — спросил он.

Мне показалось, что в его голосе послышалась не тревога, а некоторая надежда. Словно он устал ждать новостей, но точно знал, что они вот-вот его найдут.

— Где оператор? — огляделся я.

— Отпустил я его. Ну?

Мне пришлось начать издалека, иначе был риск, что Жаб убьет меня на месте.

— Однажды ночью мне была обещана помощь, — осторожно напомнил я. — Не та, какую может оказать командир подчиненному. Была ночь, шторм и сильная качка. А в “Ксении” лежали...

— Я помню, — прервал меня взводный, сузив глаза до смотровых щелочек.

— Сейчас мне нужна именно такая помощь. Пришлось вкратце рассказать ему о нашей затее и о

том, во что она вылилась.

— Идиоты! — Жаб хлопнул по столу. — Из охотников вылетали и за меньшие проступки! Год прослужили, а ума, как у морских ежей!

Я опустил взгляд и покорно выслушивал его вопли, зная, что яростные крики Жаба обычно не длятся долго.

Вот если бы он шипел, как змея, надо было бы срочно искать способы сохранить свою шкуру. А это так, мелочи — скоротечные эмоции первого порядка.

— Если узнает командир базы, — прорычал взводный.

— Вот мне и надо, чтобы никто ничего не узнал, — напомнил я о цели своего визита.

Жаб замолчал.

— Сколько, говоришь, там донных капканов?

— Дно усеяно.

— Не велики ли глаза у страха? Откуда им взяться в прилегающей к базе акватории?

— Не знаю. Знаю только, что времени у Чистюли не очень много.

— Ладно. Я тебе обещал помощь, и ты ее получишь. Заодно Долговязому хвост накручу, чтобы не устраивал пункт проката глубинной техники. Когда должна подойти Молчунья?

— С минуты на минуту, — прикинул я.

— Давай, дуй к ней. Грузись на катер и гоните к мысу, где живет Долговязый. Я буду там.

— А саперы?

— Сопли утри, щенок. Выполняй приказ!

Лимит времени для высказывания собственного мнения, видимо, был мной исчерпан, так что я поспешил покинуть рубку связи. Выскочив из штаба, я увидел катер — очень уж далеко. Беда заключалась еще и в том, что хоть на нем и была связь, но Молчунья, в силу немоты, не могла ею воспользоваться. Пришлось мне взобраться на самый большой прибрежный валун и прыгать на нем, махая руками, в надежде, что она увидит меня в бинокль.

К счастью, Молчунья действительно заметила мои знаки — наверное, не спускала глаз с места нашего возможного появления. Я увидел, как катер, описав небольшую дугу, на полной скорости двинулся к берегу. И хотя двигался он стремительно, я весь извелся, ожидая его приближения. В конце концов я сбросил одежду и кинулся в воду, чтобы поплыть навстречу.

Молчунья подобрала меня метрах в пятидесяти от берега.

“Что случилось?” — спросила она, как только я перевалился через борт.

“Чистюля попал в донный капкан, — ответил я, дрожа от холода, несмотря на палящее солнце. — Гони к Долговязому. Там Жаб, он все знает”.

Взревел мотор, и я едва удержался на палубе, мокрой от стекающей с меня воды.

Всю дорогу я представлял, как застрявший у дна Пас одной рукой пытается сменить опустевший картридж. Если бы у меня была возможность, я бы отдал часть собственной жизни катеру, только бы он двигался чуть быстрее. А еще лучше Пасу, чтобы он не задохнулся на дне.

Наконец мы достигли мыса. Жаб и Долговязый ждали нас на краю пирса, так что Молчунья швартоваться не стала — взводный и отставник просто запрыгнули на борт вместе со снаряжением. На животе у Долговязого висела сумка с саперными инструментами, а Жаб перекинул через плечо последнюю из незаконных “воздушек”. На бедре у него висел офицерский планшет с цветным монитором.

— Какие именно капканы там выросли? — спросил меня Долговязый.

— Не знаю. Никогда в них особо не разбирался.

— Сколько хоть челюстей?

— Две. Полукруглые и зазубренные.

— Понятно.

Мне показалось, что мой ответ Долговязого успокоил.

— Как далеко от берега? — повернулся ко мне Жаб.

— Метров шестьдесят.

— Хорошо. Мы займемся делом, а ты высадишься и попробуешь найти Рипли.

— Да я знаю, где она! — фыркнул я.

— Вот и хорошо, — взводный не обратил внимания на мою усмешку. — Быстрее управишься. Давай, и вместе с ней возвращайся на катер.

Прыгать мне пришлось на ходу, когда мы проходили недалеко от мыса с бунгало. Добравшись до берега, я выполз на камни, как первозверь, решивший сменить океан на сушу. Усталость ныла в мышцах тянущей болью, но я не стал отдыхать — мокрый, озябший, исцарапанный, я ввалился в ресторан.

Рипли мутно глянула в мою сторону, но, как только рассмотрела детали, взгляд ее изменился. Я бы сказал, что она протрезвела. Мигом.

— Что случилось? — она вскочила из-за стола и схватила меня за плечи, словно именно я должен был принести долгожданную весть.

— Чистюля попался в донный капкан!

— Без воздуха? — начальница так сжала пальцы, что я вздрогнул от боли.

— Нет, с “воздушкой”. — Я освободился из ее хватки и отступил на шаг. — Жаб приказал взять тебя и плыть к катеру. Он в шестидесяти метрах от берега.

— А капкан-то где?

— Там же. И не один. Такое ощущение, что кто-то нарочно засеял икру.

— Барракуда! — в глазах Рипли мелькнул живой огонек. — И Жаб там?

— Да. С Долговязым.

Она оттолкнула меня и первой покинула ресторанчик. Я выскочил следом, и мы помчались в сторону эллинга, за которым покачивался на волнах катер. Рипли на ходу сбросила рубашку, оставшись в майке, а у кромки прибоя выскользнула из брюк. Мы бросились в воду и поплыли к катеру. Просто поразительно, с какой легкостью она меня обогнала — не жалея сил, она шла баттерфляем, чем-то напоминая выпрыгивающую из воды касатку. Когда я взобрался на борт, она уже заканчивала помогать Долговязому влезть в допотопный скафандр.

— Есть еще аппарат? — возбужденно спросила она.

— Да, — еле справляясь с одышкой, ответил я. — Только без картриджа.

“Картриджей навалом”, — знаками показал Долговязый, сжимая зубами загубник.

Он плюхнулся в воду, а Рипли повернулась ко мне.

— Где аппарат?

— Я его бросил на берегу. Вон, маска блестит.

— Давай возьмем, — посмотрела она на Жаба.

Тот кивнул и подал знак Молчунье. Катер развернулся почти на месте, описал дугу и остановился так близко к камням, насколько позволяла глубина. Рипли прыгнула с борта, прошла под водой и вынырнула у самого берега. Она быстро облачилась в костюм, вогнала картридж в гнездо и черной тенью скользнула вдоль дна.

Молчунья без спешки вернула катер на исходную позицию, и почти сразу у кормы показалась голова Долговязого. Он выплюнул загубник и сказал, не снимая маску:

— Никогда не видел столько капканов! — Голос его звучал гнусаво из-за зажатого носа. — Ступить некуда! Надо расчистить хоть немного, иначе я не смогу работать.

— Надо оглядеться, — нахмурился Жаб, отсоединяя от планшета портативную видеокамеру. — Закрепи где-нибудь, я хочу посмотреть вблизи, как там все.

Долговязый взял камеру и пристроил зажим на край маски.

— Есть картинка? — спросил он.

— Норма, — ответил Жаб, глядя на монитор планшета.

Я не удержался и бросил взгляд через плечо командира. На экране виднелся наш катер и мы сами со стороны Долговязого. Мне захотелось махнуть рукой, но я удержался.

Долговязый нырнул, и картинка на экране сменилась — теперь видно было застрявшего Паса и кружащую рядом Рипли. Они быстро приближались по мере погружения Долговязого. Отставник описал круг, показывая нам обстановку. Иногда он нарочно молотил ластами, чтобы заставить колыхаться траву — тогда мы видели притаившиеся между бурыми стеблями капканы.

— Взорвать бы их к дьяволу, — шепнул Жаб.

Но пока Пас внизу, никто ничего взрывать не будет, это понятно.

— Поработаешь курьером, — взводный повернулся ко мне. — Твоя задача заключается в том, чтобы нырять как можно глубже и передавать мои донесения и ответы на них. Доступно?

— Так точно, — без особой радости ответил я.

— Тогда скажи Долговязому, чтобы начинал расчистку самостоятельно. Ему не впервой, пусть не ленится.

Я вздохнул, залез на край борта и прыгнул в воду, утянув с собой вихрик крохотных пузырьков. В несколько мощных гребков я углубился метров на семь, уши неприятно сдавило. Долговязый, завидев меня, устремился навстречу, и я уцепился за его пояс, чтобы не всплывать без усилий.

“Жаб дал добро на расчистку, — показал я свободной рукой. — Приказал справляться самому”.

Долговязый кивнул и изобразил: “Сбрось с катера пару картриджей. Чистюля сам не смог перезарядиться”.

Так я и думал! Без двух рук сменить картридж — дело немыслимое. Но как же надо было дышать, чтобы растянуть воздух на такое количество времени?! Меня словно ледяным течением окатило. Я разжал пальцы и поспешно заработал всем телом, поскольку легкие уже заныли от недостатка воздуха. Вынырнув, я отдышался и взобрался на борт.

— Нужно сбросить картриджи, — доложил я Жабу.

— Держи. — Он протянул мне две банки.

Я наклонился через борт, постучал по днищу, привлекая внимание, и опустил картриджи в воду. Они камнем ушли на дно. Едва они окончательно скрылись из виду, я поспешил к Жабу, чтобы не пропустить начало спасательной операции. Мне хотелось собственными глазами увидеть, как пропойца Долговязый будет справляться с донным капканом.

Изображение на планшете было очень четким — капкан крупным планом и зажатая в нем рука Паса. Затем Долговязый чуть отодвинулся, и мы увидели, как Рипли пытается сменить картридж у Паса. Она пробовала выбить пустую банку, но та уперлась и не желала покидать гнездо.

“Заклинило”, — показала Рипли.

Долговязый тоже предпринял попытку, но на мониторе уже было видно, что Пас, загоняя картридж, погнул иглу клапана. Это в современных аппаратах все подогнано с ювелирной точностью, а у этих старичков

надо учитывать люфты, перекосы и прочие довоенные недоработки. Короче, картридж заклинило.

— Барракуда! — прошипел Жаб, грохнув кулаком в переборку.

Рипли первой сообразила, что нужно делать — она выдернула у Паса загубник и сунула ему свой, задержав дыхание. Долговязый понял важность каждой минуты и начал обезвреживать ближайший капкан, освобождая себе небольшой рабочий участок. Его методика подтверждала верность изречения о простоте гениального — он достал из сумки телескопический тефлоновый щуп, ткнул им в чувствительные усы капкана, а когда тот захлопнулся, надел ему на челюсти специальную скобку, чтобы тварь не раскрыла их, когда поймет, что добыча ускользнула. Затем отставник осторожно потянул скользкий щуп из хитиновых челюстей, и в тот же миг изображение на мониторе пропало.

— Что за черт? — Жаб хлопнул по планшету, словно тот мог вновь заработать от оплеухи.

Молчунья испуганно округлила глаза и показала на пальцах всего один жест — “взрыв”. Странно, что она, глухая, различила то, чего не смогли услышать мы с Жабом. Возможно, ее чувствительность к вибрации корпуса катера оказалась больше нашей. Через секунду мы увидели поднявшуюся к поверхности гирлянду пузырей, но это только прибавило всеобщей растерянности — никто из нас не знал, что там могло взорваться и какой урон теперь ожидать от этого взрыва.

— Граммов десять в нитрожировом эквиваленте, — на глазок определил Жаб силу взрыва.

Для мины это была ничтожная мощность. Оставалось одно — капкан. Но о существовании взрывающихся капканов лично мне слышать не приходилось. Мы втроем бросились к борту и увидели человеческий силуэт, поднимающийся со дна. Судя по комплекции, это был Долговязый, и, судя по движениям рук, — живой.

Когда он вынырнул и поднял голову, из его разбитой маски хлынула вода вперемешку с кровью.

— Ничего не вижу! — выплюнув загубник, прохрипел отставник.

— Сюда! — выкрикнул я, протягивая ему руку. Мне страшно было подумать, что стало с Рипли и

Пасом. Но и не думать об этом я не мог — меня всего колотило от ужаса.

— Что там случилось? — спросил Жаб, когда мы с Молчуньей втянули Долговязого на борт.

— Капкан взорвался, когда я вытягивал из него щуп. В каталоге нет ничего подобного!

— Что с Чистюлей и Рипли?

— Откуда я знаю? Глушануло меня, да еще ничего не вижу, только пятна цветные.

— Глаза целы, — Жаб снял с него маску и осмотрел лицо. — Это компрессионный удар, порезы только на лбу. Успокойся.

— Да за себя я спокоен! — отмахнулся Долговязый. — Первый раз, что ли? Как там баба твоя и акустик? Не могу же я нырять к ним вслепую!

— Копуха, надевай его аппарат! — приказал мне взводный.

Трясущимися руками я помог Долговязому освободиться от скафандра и сам влез в поношенный эластид. Шлем надевать не стал — какой в нем прок без маски? Жаб сменил мне картридж и толкнул через борт. Вода приняла меня, я изо всех сил заработал ногами, стараясь как можно быстрее достичь дна. Без маски видно было неважно, но и такого обзора было достаточно, чтобы понять — Рипли и Пас живы. Все-таки к Долговязому взорвавшийся капкан был гораздо ближе, чем к ним.

“Норма, — показала Рипли. — Что с Долговязым?”

“Глаза прибило компрессией. Жаб уверен, что травма пустяковая, но сейчас Долговязый работать не может”.

“Никогда не встречала таких капканов, — начальница сунула загубник Пасу. — Они взрываются при любой попытке высвободиться. У Жаба есть план? ”

“ Сейчас узнаю ”.

“Живее. Нам трудно так дышать”.

“У Долговязого маска разбилась. Дайте одну из ваших”.

Рипли протянула свою, и я поспешно всплыл на поверхность.

— Что там? — с ходу спросил Жаб.

— Оба живы, — успокоил я его. — Капкан взорвался далеко от них. Рипли спрашивает, каков план по их спасению. Им трудно дышать через один аппарат.

— План, — прошипел Жаб. — Грохнуть бы вас с Чистюлей за подобные шуточки. План...

Долговязый терпеливо ждал, пока Молчунья перевяжет ему голову.

— Есть одна мысль, — перебил он взводного. — Разжимать челюсти, как оказалось, нельзя, да и попытка подрезать корень тоже скорее всего приведет к взрыву. Остается одно — впрыснуть в жабры капкана парализатор. За ненадобностью никто никогда не проворачивал такой фокус с капканами, поскольку они никогда не взрывались.

— А если у него выносные химические сенсоры, как у мин и торпед? — нахмурился Жаб. — Взорвется к дьяволу, если учует инородную химию. Зачем мне однорукий акустик?

— Выносных сенсоров там нет. Слишком компактный крепежный башмак у капкана. Сплошной хитин. Ну, и чуть-чуть нитрожира.

— Уверен?

— У меня есть теория на этот счет.

— Не заговаривай мне зубы! — прошипел Жаб. — Уверен ты или нет?

— Уверен, — не очень уверенно выдохнул Долговязый.

— Понятно. — Взводный повернулся ко мне. — Копуха, передай Рипли, что мне надо взять баллон с парализатором в штабе. Не паникуйте, я быстро. Давай.

Я надел маску и скользнул под воду. Катер взревел, устремившись к пирсам эллинга. Опустившись до дна, я передал Рипли все, что требовалось, затем осмотрел воронку, оставшуюся от взрыва капкана. Разрушения были незначительными — только песок разметало, но и этого бы хватило, чтобы оторвать по локоть зажатую в капкане руку. Я представил, что сейчас чувствует Пас.

“Давай я подышу с Чистюлей, а ты отдохни”, — предложил я Рипли.

“Не выйдет, — помотала она головой. — Я слишком долго на глубине и без декомпрессии всплыть не смогу. Тебе тоже здесь нельзя оставаться, иначе потеряешь мобильность и всем нам конец. Всплывай”.

Пришлось подчиниться. Я поднялся на поверхность и лег на спину, чтобы можно было выплюнуть загубник. Живой не порошковый воздух показался мне райским. Вот только голова трещала от частых погружений и всплытий.

Видно было, как возле пирса, всего в двухстах метрах от меня, покачивается в ожидании Жаба катер. Еще я заметил на берегу у пальмовой рощи отряд салаг под предводительством Омута — кто-то припахал их на уборку территории. Над головой пролетела стая белых, как облака, пеликанов. А Пас застрял на дне, с реальной перспективой остаться безруким калекой. Это несоответствие происходящего по разные стороны поверхности моря погрузило меня в состояние безотчетного страха — я вдруг понял, что моя работа никакая не героическая и никакой романтики в ней нет. Точнее, романтика как раз есть, потому что она всегда замешена на крови. Романтикой все это кажется при взгляде со стороны, когда смерть и увечья не выглядят настоящими, а являются лишь декорациями для подвигов. И подвиги тоже чаще всего кровавые — либо кишки врагу выпустить, либо самому лишиться здоровья, спасая других. Лежа на воде, я впервые задумался о какой-то невероятной, дремучей бессмысленности происходящего. А ведь некоторые люди занимаются совершенно другими вещами, без подвигов и без романтики — пишут картины, книги и музыку, водят автобусы и пассажирские гравилеты, изучают морских зверей, как Леся. И все они счастливы.

“Эта служба для дебилов, — с ужасом осознал я суть подводной охоты. — Для тех, кто не смог устроиться в созидательной деятельности. Для тех, чья жизнь ничего не стоит, потому что никому не нужна”.

Это была новая для меня мысль, почти откровение, пугающее, а потому навязчивое до прилипчивости.

“Для дебилов, — крутилось у меня в голове. — Для никчемных, пустых людей”.

И все же эта идея не показалась мне безупречной истиной, поскольку как минимум два человека не вписывались в эту теорию. Жаб и Рипли. Ни он, ни она не производили впечатление дебилов, в отличие от большинства “дедов”. Командир и начальница были настолько другими, словно руководствовались совершенно иными правилами подводной охоты. А может, и цели у них отличались от общепризнанных? Я ведь о них почти ничего не знал. Откуда у Рипли, к примеру, деньги на ежедневную выпивку? А у Долговязого? Жаб тоже не скрываясь швырялся взятками. Во мне возникла уверенность, что для них охота была чем-то другим, нежели для меня или Паса. Хотя и насчет Паса я не был уверен. Зачем он вообще пошел в охотники? Уж точно не по идейным соображениям, как я, не по зову детской мечты. Он боялся этой службы, он ее не любил — это было видно сразу. Но в то же время оставался на базе, несмотря на болезнь матери.

Странные это были минуты — я лежал на воде, и до меня доходило, что по прошествии года боевой службы я ничего не узнал об охотниках. Большинство было мне понятно, я сам к нему относился, но любопытство меня охватило в отношении тех, кто преследовал на этой охоте собственные цели. И еще мне захотелось войти в элиту. Я помнил, как принял крещение океаном, и верил, что этот путь для меня не заказан.

Со стороны штаба показалась фигура Жаба, он двигался легкой рысью без всяких усилий, как хороший спортсмен. Запрыгнув в катер, он махнул рукой, и Молчунья отчалила, направляясь ко мне.

— Как там? — перегнувшись через борт, спросил взводный.

— Дышат, — ответил я.

— Полезай сюда, будешь учиться саперному делу.

— Я?! — Я закашлялся, хлебнув от неожиданности воды.

— А кто? Долговязый почти ничего не видит и может не восстановиться до вечера. Полезай, говорю! Заварили кашу, вот вам ее и расхлебывать. Знаешь второе правило подводной охоты? Свое говно убирай сам! Понял? Сколько можно с вами цацкаться? Уже не салаги.

Мне нечего было ответить. Пришлось залезть в катер. Долговязый подсел ко мне и подтянул ближе сумку с саперными приспособлениями.

— Парализатор надо впрыснуть под башмак капкана, — с ходу начал он. — Там жабры. Через три секунды состав подействует, и можешь начинать работу. Запомни главное: парализатор — это не яд, он не убивает капкан, а лишь блокирует нервную систему. Это важный момент. Яд применять нельзя, поскольку мышца детонатора у всех тварей устроена одинаково — отпускает молоточек в случае гибели. Тогда взрыв. Поэтому нужно точно подобрать дозу, чтобы, с одной стороны, не убить капкан, а с другой — надежно обездвижить. Другой важный момент заключается в сроках. Парализатор действует в течение трех минут, а затем наступает релаксация и неминуемый взрыв. Тебе надо успеть.

— А как подобрать дозу? — От такого предисловия меня охватила самая настоящая паника.

— Сейчас объясню, — кивнул Долговязый. — Надо точно замерить расстояние между крайними зазубринами челюсти, прибавить к этому значению высоту от верхней кромки челюсти до верхней точки башмака и умножить это на окружность башмака. Все эти параметры связаны с живым весом капкана. Делишь полученную цифру на четыре и получаешь количество кубиков смеси на литр воды.

— Я не запомню! — в панике воскликнул я.

— Не дрейфь! — несмотря на проблемы с глазами, Долговязый ловко ухватил меня за пояс скафандра. — Но это еще не все. Объем воды под башмаком меньше литра. Формулу вычисления объема цилиндра помнишь?

— Нет!

— Что за слюнтяи попадают в охотники! Надо помножить основание цилиндра на высоту. Только не забудь, что вычислить надо внутренний объем, значит, площадь основания надо исчислять не из внешней окружности, а отнять от нее четыре сантиметра со скидкой на толщину хитина. Понятно?

Я был готов отказаться выполнять приказание и пойти под трибунал, но меня остудила мысль о том, что спасать приятеля больше было некому.

— Не дури ему голову, Долговязый! — рявкнул на него Жаб и протянул мне гарнитуру связи. — Ты, Копуха, не дрейфь. Долговязый будет на связи, ты все точно замеряешь, передашь ему цифры, а он тебе скажет, сколько смеси набрать в шприц.

— Как же я передам, если у меня загубник в зубах?

— Да успокойся же ты хоть немного! — Жаб закрепил мне на кромке маски новенькую камеру от планшета. — Отвечать будешь жестами, я увижу.

— Но я не знаю, как раздомкрачивать челюсти!

— Что там знать? — фыркнул отставник, вслепую роясь в сумке с инструментами. — Сначала крепишь к челюстям вот такие скобы. Размер подберешь на месте. Потом цепляешь к ним захваты домкрата и начинаешь работать насосом. Только не надломи хитин, крепи все надежно. Второго шанса не будет. Как только Чистюля сможет высвободить руку, снимаешь домкрат со скоб и сваливаешь вместе со всеми. Главное не спеши, а то надломишь челюсть, и тогда точно всем придется несладко.

— Как не спешить, если в запасе всего три минуты?

— А как надо на спуск карабина давить, чтобы болт со ствола не падал?

— Быстро и плавно, — вспомнил я.

— Вот именно. Справишься.

Я не стал говорить Долговязому, что болт у меня на тренировках по-прежнему падает. В общем, у меня не

было ни малейшей уверенности в том, что я справлюсь

со столь сложным саперным заданием. И все же, кроме меня, справляться с ним было некому, так что надо было стиснуть зубы и лезть в воду.

— Готов? — Жаб посмотрел мне в глаза. — Страшно?

— Так точно! Страшно.

— Значит, справишься.

— И не бери тяжелого в руки, а дурного в голову, — напоследок посоветовал Долговязый.

Я закрепил сумку с инструментами на животе и шагнул с борта.

— Как связь? Слышишь меня? — раздался в ушах голос Жаба.

“Норма”, — вытянул я вверх большой палец.

— Тогда валяй, охотник.

Я погружался, вовсю орудуя ластами.

“Долговязый еще не видит?” — встретила меня Рипли.

“Нет. Он объяснил мне, как разжать капкан”, — сообщил я.

“Это задача для сапера высокого уровня”, — забеспокоилась она.

“Жаб дал мне гарнитуру. Все будет делать Долговязый, я буду только его глазами”.

“И руками, — добавила Рипли. — Очень сложно разомкнуть домкратом челюсти, не сломав хитин. Я бы не взялась”.

“Но кто-то должен это сделать”.

Ее неуверенность странным образом придала уверенности мне самому — паника отступила, руки перестали дрожать, а разум, несмотря на головную боль, заработал довольно ясно. Я даже вспомнил формулу вычисления площади круга. Были бы у меня в школе такие стрессы, я был бы отличником. Хотя, как когда-то объяснила мне Леся, отличников не берут в охотники. Это было одно из правил поступления в учебку, какие необходимо было выполнять еще в школе.

Как бы там ни было, мне надо было начинать замеры. Достав лазерную рулетку, я быстро надиктовал нужные цифры Долговязому и стал ждать указаний.

— Набери в шприц три деления парализатора, — вышел на связь отставник. — И впрысни точно под башмак. Только будь осторожен, вводя иглу. Зацепишь живые ткани — рванет.

Я задал инъектору режим всасывания нужного количества жидкости из баллона и дождался, пока маслянистый состав доберется до третьей отметки.

— Давай! — подогнал меня Долговязый. — Запомни — быстро и плавно.

Боги морские, как дрожала игла, когда я подносил ее к крепежному башмаку капкана! Сжав зубы, я быстро и плавно ввел ее под хитин, готовый в любой момент получить в лицо шквал осколков. Если бы в тот момент кто-то рявкнул у меня над ухом, я бы получил инфаркт.

Инъектор бесшумно выплеснул в полость капкана свое содержимое, створки чуть дрогнули, сжимаясь еще сильнее, и замерли. Пас скривился от боли.

— Ну? — спросил Долговязый.

Я и забыл, что он ничего не видит на мониторе, что Жаб переводит ему мои жесты. Совершенно некстати вспомнилась детская песенка про уродов, ехавших на грузовике. Там слепой указывал дорогу, а безногий жал на тормоза.

— Я ввел жидкость.

— Створки дрогнули? -Да.

— Тогда у тебя три минуты.

Я прикинул размер и прочность челюсти, после чего

достал из сумки скобу и закрепил ее на хитиновой поверхности капкана. Оказалось, что это и впрямь непростая задача — края челюсти были такой формы, что скоба даже нужного размера держалась не очень уверенно.

— Поставь ее чуть наискось, — раздался в наушниках голос Жаба. — Будет больше площадь опоры.

Мне пришлось ослабить зажим и подровнять скобу. Наученный этим опытом, я взялся за крепление второго упора. Рука Паса, зажатая в мощных тисках, опухла и посинела, но он держался молодцом. Они с Рипли передавали друг другу загубник после нескольких вдохов, и это мельтешение перед лицом здорово мне мешало.

“Дышите чуть реже, — попросил я. — Мне и так тяжело”.

Вторая скоба никак не желала цепляться за скользкий хитин, в конце концов она спружинила и отлетела, закружившись в воде. Пришлось помахать руками перед камерой, привлекая внимание Долговязого.

— Твою мать, Копуха! — проревел он после того, как я знаками изложил суть проблемы. — Мозгов надо иметь хоть с жемчужину! Чтобы скоба не соскальзывала, надо посыпать крепежные элементы песком!

Действительно, мог бы и сам догадаться. С горстью песка скоба встала уверенно, но у меня все равно затряслись руки — времени оставалось в обрез.

— У тебя меньше полутора минут, — добавил нервозности Жаб.

Я установил домкратик и принялся спешно работать насосом. Челюсти поддались, но хитин от напряжения выгнулся дугой — того и гляди лопнет. Пришлось немного отпустить нажим и подождать, пока жилы растянутся и ослабнут. Такими вот порциями подкачек я и

продвигался, потея от того, что не очень хорошо представлял себе количество оставшегося времени.

— У тебя двадцать секунд! — подогнал меня взводный.

Я вздрогнул от раздавшегося в наушниках звука и выронил удлинитель насосного рычага. Он камнем погрузился на дно и скрылся в густой траве.

“Кинжал!” — показала мне Рипли на пальцах.

Я выхватил нож, вставил его в гнездо удлинителя и в несколько качков высвободил Пасу руку. Рипли сунула ему загубник и потянула подальше от капкана, который должен был взорваться с секунды на секунду. Я не так долго пробыл на дне, чтобы мне нельзя было всплыть, поэтому я не стал отходить с ними, а устремился наверх. Позади воду рвануло ударной волной, в голове полыхнула яркая вспышка боли.

После всплытия я еле успел выплюнуть загубник — меня стало рвать сначала содержимым желудка, потом желчью. Все же сказались нервозность и частые погружения. Жаб и Молчунья выволокли меня на палубу, стянули скафандр, начали растирать мою кожу. Я думал, что вскоре приду в себя, но болезненное состояние не ослабевало, а, наоборот, усиливалось. Меня тошнило, головная боль становилась невыносимой, болели все кости, все жилы, а легким по-прежнему не хватало воздуха.

— Нервный шок! — произнес у самого уха Жаб. — Надо не дать ему отключиться, а то сердце не выдержит!

Он принялся хлестать меня по щекам, но от этого мне стало лишь хуже. Я хотел отстраниться, закричать, но не мог. А он бил и бил меня, не жалея. Несмотря на столь радикальные меры, я продолжал проваливаться в небытие, удары ощущались все слабей и слабей. Боль тоже постепенно уходила, по коже пробежал легкий озноб, а сердце сбавило ритм и начало затормаживаться. Я понял, что умираю, причем идиотской смертью — от нервного шока, но справиться с собой у меня не хватало ни воли, ни сил.

— Пульс слабеет! — издалека донесся до меня выкрик Жаба.

Мне стало совсем хорошо, почти никаких ощущений. Кто же мог подумать, что смерть такая легкая и даже приятная штука? Я отдался ей, и она постепенно уводила меня все дальше от реального мира.

И вдруг я с недовольством ощутил, что кто-то копается у меня между ног, а через секунду острая боль пронзила мое бесчувственное тело и согнула его пополам. Я сделал глубокий вдох, затем выдох, но боль стала еще сильнее, и я заорал, распахнув глаза. Яркое солнце колом ударило мне в зрачки, но эта боль не могла сравниться с адской, чудовищной болью, поразившей меня. Я выпрыгнул из небытия и увидел, что Молчунья сквозь плавки схватила меня за мошонку и сжала кулак.

— А!!! — еще громче заорал я. — Отпусти!!!

Тень смерти испуганно отшатнулась. Это был не ее день. Но Молчунья моего крика, понятное дело, не слышала, поэтому мне пришлось собрать все силы в кулак и отпихнуть свою спасительницу. Жаб трясся от хохота, Долговязый, похоже, не понял, в чем дело, но хохот взводного заставил и его улыбнуться.

— Что такое? — спросил отставник.

— Молчунья... — давился хохотом Жаб. — Молчунья его из шока вытащила... За яйца!

Долговязый фыркнул, а я сидел, согнувшись в три погибели, и тихо их всех ненавидел. Жаб помахал рукой у меня перед носом.

— Сколько пальцев? — спросил он уже серьезней.

— Двадцать один, — я сплюнул за борт горькой слюной и, шатаясь, поднялся на ноги.

“Надевай аппарат, — взводный повернулся к Молчунье. — Будешь командовать декомпрессией и поднимать пострадавших на безопасную глубину”.

Водительница кивнула и принялась облачаться в костюм.

— Как у тебя с глазами? — спросил я у Долговязого.

— Свет от тьмы уже отличаю. Если завтра соберешься соревноваться со мной в стрельбе на бутылку джина, буду тебе признателен.

— Хвастун, — проворчал Жаб.

Молчунья натянула ласты, маску, сжала зубами загубник и соскользнула за борт, прихватив сумку с картриджами. Потянулось томительное ожидание, скрашенное лишь картинкой на мониторе, которую транслировала камера на маске Молчуньи. Главное, что все были живы, хотя рука Паса меня беспокоила — она по-прежнему выглядела опухшей, только изменила цвет с синего на бордовый.

Наконец декомпрессия была успешно завершена и команда Жаба в полном составе собралась на палубе катера. Рипли выглядела как обычно, а Пас дрожал и стучал зубами, потирая поврежденную руку. Молчунья вколола ему обезболивающее, но повязку посчитала излишней.

— Всем слушать меня, — обратился к нам Жаб, дублируя слова жестами Языка Охотников. — О том, что здесь было, не должен знать никто, иначе Копуху и Чиста выгонят из охотников. Травму руки будете объяснять хозяйственными причинами. О капканах я доложу сам.

— Откуда они здесь взялись? — нахмурился Долговязый. — Да еще не указанные в каталоге Вершинского? Тебе это не напоминает Шри-Ланку?

— Ты имеешь в виду внесение в каталог торпед класса “Скат”? Очень похоже. Который это уже случай?

— Четвертый, — сквозь зубы процедил отставник. — Все укладывается в твою теорию.

— Был один маньяк, — фыркнула Рипли. — Теперь стало двое. Ладно, искатели привидений, надо отсюда сматываться и докладывать об опасности. А то с нами со всеми проделают то же, что Молчунья проделала сегодня с Копухой.

— Тебе-то откуда знать? — простонал я. — Ты ведь была под водой!

Рипли кивнула в сторону валявшейся на пульте управления гарнитуры.

— Радио выключать надо, когда не хочешь, чтобы тебя слышали, — серьезно сказала она.

Катер взревел мотором и начал разгоняться вдоль берега, по направлению к мысу, на котором жил Долговязый.

Глава 4 "СТАРЫЙ ЛИСТОК БУМАГИ"

Нашим мы соврали, что Паса ударил хвостом ядовитый скат, когда мы ловили омаров. Это стало причиной насмешек, но мы посмеялись вместе со всеми, и ажиотаж быстро сошел на нет.

Я заметил, что за обедом мой товарищ не столько ел, сколько ковырял ложкой в тарелке, а вид у него был как у Шерлока Холмса на пороге раскрытия преступления.

— Что тебя так загрузило? — спросил я на выходе с камбуза.

— Да мелькнула у меня в голове одна догадка, — признался он. — Но вряд ли ее можно проверить.

— Ты хочешь, чтобы я умер от любопытства? — догадался я.

— Иди ты! Тут серьезное дело, а тебе лишь бы поскалиться.

— Ну так выкладывай!

— А ты не посчитаешь меня психом, если я у тебя спрошу кое-что?

— Не занимался ли я онанизмом в школе?

— Да нет! Осталась ли у тебя та бумажка? Ну, помнишь, с цифрами? Мы еще думали, что это бухгалтерские счета. Жаб ее бросил, а ты...

— Помню, конечно. — Пасу удалось меня удивить. — Но тебя-то что заставило о ней вспомнить?

— Процесс декомпрессии, — туманно ответил он.

— А подробнее можно?

— Когда мы с Рипли всплывали, Молчунья показывала нам на пальцах, на какой глубине следует остановиться и сколько ждать. Так вот, если написать это все на бумаге, то получились бы две колонки цифр. Причем в первой колонке цифры глубины постоянно уменьшались бы, а во второй увеличивалось бы время задержки.

Такая догадка заставила меня замереть на месте и вытаращиться на Паса.

— Ты думаешь, что год назад Жаб среди ночи ходил кругами и составлял таблицу декомпрессии? Да их же написано миллион! На кой нужна еще одна?

— Нужна, если речь идет о газовом аппарате принципиально нового типа.

Умел Пас выдавать информацию! Меня словно громом поразило.

— Думаешь, это Жаб в музее разделывает жидкостный аппарат на мясо?!

— Подозреваю, — спокойно ответил он. — Вот если бы у нас была та бумажка, можно было бы понять больше. Ты помнишь хоть несколько цифр?

— Нет.

Скорее всего листок, показавшийся нам бесполезным, навсегда был утерян, но мой мозг помимо воли приступил к решению неразрешимой задачи. В голове у меня пронесся шторм воспоминаний о нелегком быте салаги, о стирках, уборках, о смене формы. И я вспомнил!

— Листок у меня забрал Мичман, — сказал я. — Мы с ним работали на Северной Дальней, сидели в дозоре. У него не было бумаги, чтобы сделать “косяк”.

— Так он ее скурил? — вздохнул Пас.

— Не знаю. При мне — нет. Помнишь, на рыбацком сейнере заглох мотор и они дрейфовали? Это как раз было наше дежурство. Когда объявили тревогу, стало не до “косяков”.

Пас задумчиво почесал макушку.

— Слушай, а может, спросить у Мичмана? Вдруг он помнит, куда дел бумажку?

— Это вряд ли. Выкинул или скурил.

— Разве трудно спросить?

— Тебе надо, ты и спрашивай.

— А тебе не надо? Я призадумался.

— Ладно, пойдем.

Мичмана мы нашли за стадионом, на полосе препятствий. Там он занимался тем, к чему у него была не только природная склонность, но и настоящий талант — гонял салаг.

— Ракетный удар справа! — орал он, сидя на фанерной броне амфибии-муляжа. — Отделение! Приготовиться к рукопашной!

— Эй, Мичман! — оторвал я его от сражения. — Можно тебя на минутку?

— Блин, Копуха! Не видишь, я занят! Сейчас, блин, все брошу и буду с тобой фигней заниматься.

— Всего один вопрос!

— Ладно, валяй. — С броневика он слезать не стал, поэтому мне пришлось задрать голову и прикрыться ладонью от солнца.

— Помнишь, мы с тобой в дозоре стояли, когда рыбаки сели на мель?

— Ну?

— Ты у меня взял бумажку, “косяк” свернуть.

— И?

— Что с ней стало?

— С кем, блин, барракуда тебя дери?

— С бумажкой, — со вздохом ответил я. Мичман свесился с края крыши и вытаращился на меня.

— Ну, с Чистом понятно, его хвостокол в руку ужалил, а тебя что? В голову, да? Кстати, это правда, что Молчунья тебя за яйца с того света вытянула?

— Это правда. — От старшего по призыву что-то скрыть сложно, даже если ты уже сам стал “дедом”.

— И как?

— Что — как? — насупился я.

— Яйца.

— Нормально. Так ты помнишь, что стало с бумажкой?

— Ты, Копуха, сделай компресс холодный, — посоветовал Мичман. — И положи на голову. Будет легче. На кой дьявол тебе понадобилась бумажка полугодовой давности? Откуда я знаю, где она? Может, я ее скурил, может, жопу подтер. Валите отсюда, у меня нападение справа.

Пришлось свалить.

— Я же тебе говорил, голяк, — бурчал я на ходу. — Вечно ты меня выставляешь придурком.

Неожиданно до нас долетел голос Мичмана.

— Эй, Копуха! — крикнул он, встав во весь рост на крыше макета. — Я вспомнил!

— Что? — спросил я, сложив ладони рупором.

— Про бумажку. Я на ней записку оставил для Пучеглазого. Его не было на посту, и мне в лом было его ждать. Я написал, что буду в “Трех соснах”.

“Буду должен!” — подал я один из тех семафорных сигналов, которых не найти в каталоге.

“Сочтемся”, — ответил Мичман и снова уселся командовать битвой.

— Вот видишь! — победным тоном сказал Пас. — Пойдем к Пучеглазому, он сегодня на посту химнаблюдения.

Химпост располагался недалеко от вышки радиомаяка, так что нам пришлось пересечь почти весь остров. Проходя мимо эллинга, мы заметили катер с зеленой загогулиной на борту.

— Быстро прикатили биологи! — удивился Пас.

— Наверное, работали где-то рядом, — пожал я плечами. — Сейчас начнут изучать открытых нами монстров вдоль и поперек.

— Кстати, — задумчиво произнес приятель. — А ведь в каталоге Вершинского будет указано, что это мы с тобой первыми обнаружили капканы нового типа.

— Хрен там, — успокоил я его. — Скорее всего там будет стоять имя Жаба.

Наконец мы достигли приземистого домика, в котором располагался химпост. По случаю жары двери и окна были закрыты наглухо, а под решетчатыми кожухами на стене вращались вентиляторы кондиционеров. Я несколько раз гулко пнул металлическую обшивку двери, прекрасно зная, что Пучеглазый скорее всего напялил на голову виртуальный шлем и гоняет в “Ноль-ГУ” с дежурными по посту дальнего мониторинга.

— Кому тут, блин, не отдыхается после обеда? — донесся изнутри недовольный голос.

Камера наружного наблюдения зажужжала, и через секунду дверь уползла в сторону, впустив нас в комнату, заставленную химическим оборудованием.

— Привет! — махнул из-за компьютера Пучеглазый. — Чего вам надо? Самим делать нечего и других отрываете от работы.

Насчет работы он, похоже, не врал — игровой шлем притулился на самом краю стола, а на экране компьютера подергивались цветные змеи непонятных графиков.

— Отдохни немного, — посоветовал Пас. — А то глаза из орбит вылезают.

— Это у меня с рождения, — заявил химик. — Кстати, слышали, Жаб обнаружил новый вид донных капканов?

— А мы-то думаем, чего биологи крутятся возле берега! — Мне пришлось толкнуть Паса в плечо, чтобы он не сболтнул лишнего. — Что, совсем неизвестный вид?

— Мало того! — Пучеглазый понял, что нам ничего не известно, и оживился. — Эти твари взрываются, раскидывая в радиусе нескольких метров отравленные иглы!

— Да ну! — я состроил недоверчивое лицо.

— Вот вам и “ну”. За последние десять лет попадается четвертая тварь, не обозначенная в каталоге Вершинского.

Вот это действительно было интересно.

— Чистюля, ты что-нибудь слышал об этом? — я решил еще больше разговорить Пучеглазого.

— Нет, — подыграл мне Пас.

— Сразу видно, что недалеко ушли от салаг, — химик ослабил амортизатор кресла и вальяжно откинулся на спинку. — Десять лет назад у берегов Шри-Ланки в сети рыбаков попалась торпеда совершенно нового типа. Не цилиндрическая, как все известные, а плоская, будто камбала. Нитрожира в ней было совсем мало, около килограмма, зато во лбу имелся воронкообразный хрящ, позволяющий делать взрыв кумулятивным.

— Круто! — ляпнул я для поддержания разговора.

— Но не это самое главное. Фишка в том, что у этой торпеды, которую назвали “Скат”, в генетическом коде не было клейма фирмы изготовителя.

— Ты хочешь сказать, что ее сделали после войны? — удивился Пас.

— Никто не знает, — развел руками Пучеглазый. — Может, и так. Но в любом случае делали ее вопреки всяческим конвенциям, поскольку на брюхе у “Ската” нашли вполне рабочие органы размножения.

— Ни фига себе! — не удержался я. — Это что же будет, если торпеды сами станут плодиться?

— Ничего хорошего, — хмуро сказал Пас. — И много нашли этих “Скатов”?

— Тот был единственным.

— И то хорошо.

— Затем, — продолжил Пучеглазый, — у берегов Мадагаскара один из охотников попал под удар донной ультразвуковой пушки. Хорошо он был в газовом аппарате! Однако, когда начали исследовать место, никакой пушки на дне не нашли. Зато нашли знаете что?

— Не знаем, — терпеливо произнес Пас.

— Десять свежих икринок! Их собрали, вырастили и получили несколько ультразвуковых пушек. Не простых, между прочим. Эти твари, в отличие от уже известных, умели переплывать с места на место. Судя по всему, сделали их на той же фирме, что и “Скат”, потому что клейма в генетическом коде тоже не было. И наконец история с миной класса “Диана”. Это уже в Атлантике. Так что я не удивлюсь, если у жабовских капканов тоже найдутся органы размножения.

— И что ты на это скажешь как химик? — поинтересовался Пас.

— В домашних условиях биотех не создать, это точно, — уверенно заявил Пучеглазый. — Мне кажется, что завод по изготовлению этой дряни стоит где-нибудь в флибустьерской республике. В Полинезии быстрее всего, именно поэтому две из четырех находок попались в Индийском океане.

— Ну а смысл какой? — скривился я.

— А никакого, — отмахнулся Пучеглазый. — Это же пираты. Им лишь бы что-нибудь взорвать.

Аргумент был веский.

— Слушай, — вспомнил я о цели нашего с Пасом визита. — Ты находил записку Мичмана месяца три-четыре назад?

— Какую еще записку?

— На тетрадном листе. Там еще с другой стороны цифры были написаны. Мичман сообщал, что ждет тебя в кабаке.

— А, помню, было. Это Мичман тебе сказал?

— Да. Где сейчас эта бумажка?

— Не помню, — Пучеглазый пожал плечами. — А чего это вдруг она вам понадобилась? “Косяк” завернуть?

— Нет, у меня там были долги записаны, — сказал я. — Теперь не могу вспомнить, кому отдал, а кому должен.

— Хреново, — сочувственно вздохнул химик. — День сегодня такой, невезучий. У меня тоже все вкривь и вкось, никак не могу добиться повторяемости эксперимента.

— Кажется, на базе завелся неизвестный науке вирус, — усмехнулся Пас. — На всех напала страсть к экспериментам. Молчунья пытается переделать асфальтоукладчик в гравилет, Мичман ставит опыты по выживанию на салагах, а в музее...

Мне пришлось снова толкнуть его локтем.

— Что в музее? — рассеянно спросил Пучеглазый.

— Кто-то сушеную торпеду спер, — вывернулся я, не желая выдавать тайну расчлененного жидкостного аппарата.

— Да ну! — химик неохотно оторвался от изображения на мониторе. — Откуда такие слухи?

— Никакие это не слухи, — ответил я. — Мы с Чистюлей проходили мимо музея, смотрим — дверь приоткрыта. Залезли внутрь, а там один постамент пустой.

— Это ерунда, — отмахнулся Пучеглазый. — Там уже давно все на фиг разграблено, а замок кто только не выбивал.

— Зачем? — спросил Пас.

— Подзаработать, — химик снова глянул на монитор. — Хозяин кабака, Артур, иногда берет куски тварей на сувениры за неплохие деньги, а потом перепродает на материк. Так что не забивайте себе голову ерундой, к экспериментам это отношения не имеет. Тем более к моим.

— А ты над чем работаешь? — ради приличия поинтересовался я.

— Можно подумать, оно вам интересно, — отмахнулся Пучеглазый.

— А бумажку, значит, не помнишь, куда дел? — я на всякий случай еще раз попытал счастья.

— Нет.

— Ладно, — вздохнул Пас. — Тогда не будем тебя отрывать от работы.

Мы оставили Пучеглазого и забрались в глубь пальмовой рощицы, в самом центре которой валялась брошенная кем-то пластиковая канистра. Там же лежало бревно, специально положенное вместо лавочки, а возле него чернело кострище со скобами для приготовления морепродуктов. Место было хорошо тем, что, пока непрошеный соглядатай пробирался бы в сердце рощи, мы могли заметить вспугнутых им птиц и убраться оттуда. У нас не было ни малейшего желания встречаться с Жабом или с кем-то еще.

— Индийский океан, — произнес Пас, устраиваясь на бревне.

Мне был понятен ход его мыслей.

— Кажется, Жаб решил затеять большую охоту, — кивнул я. — На дичь, которой нет в каталоге Вершинского.

— И, судя по тому, какой аппарат он пробует сделать, ему с этой дичью уже приходилось встречаться.

— Только непонятно, как он собирается попасть в Индийский океан, — я пожал плечами. — Работы для охотников становится все меньше, так что разнарядку получить сложно. На что он надеется?

— На свои связи, — заявил Пас. — Вспомни, как год назад он обещал Рипли не задерживаться надолго в Атлантике? И как мы сдавали на допуск.

— Да, — я задумчиво потер переносицу. — Взятки и связи. Наверное.

Меня все сильнее охватывала тревога, да и Пас беспокоился не меньше моего.

— Я все думаю, что это может быть за дичь? — проговорил он. — Ведь Жаб один на нее охотиться не пойдет, мы в его команде.

— Рипли уже вроде бы поохотилась. Помнишь, они говорили о какой-то поганке?

— Помнить-то помню, а что толку? Это как с той “гадостью”. Слово есть, а что оно обозначает в контексте — неясно. Хотя, если честно, я был бы не прочь поохотиться на серьезную тварь.

Из уст Паса такое заявление прозвучало дико — он и охота казались мне понятиями совершенно несовместимыми.

— Деньги нужны, — заметив мое удивление, пояснил Пас. — Здесь платят копейки, а вот во время активной охоты...

— Прочел письмо от матери? — догадался я.

— Да. Врачи говорят, что сейчас самый благоприятный момент для проведения операции. Дальше будет хуже.

— Денег можно заработать не только во время охоты.

— Пока мне другие способы не приходят в голову, — признался Пас.

— Ты местами умный, а местами деревянный по пояс, — фыркнул я. — Пучеглазый ведь при тебе говорил, что Артур иногда берет у охотников фрагменты биотехов на сувениры.

— И что?

— Надо узнать, что нынче в ходу на материке, а там подумаем.

Не знаю, насколько Пасу понравилась моя идея, но взгляд его заметно посветлел.

— Пойдем, — он поднялся с бревна. — По-моему, это идея.

Мы покинули рощу и направились к ресторанчику. Катер биологов покачивался у пристани, но самих их видно не было — наверное, работа на месте обнаружения капканов закончилась и теперь командование базы выделило для исследований один из свободных ангаров. Я представил, как с наступлением вечера “деды” начнут нарезать вокруг прибывших девушек акульи круги. В том, что большинство биологов именно женского пола, не было ни малейших сомнений.

Добравшись до ресторанчика, я толкнул дверь и первым вошел в уютную прохладу помещения. Пас протиснулся следом. Внутри все было как обычно — хозяин, протирающий бокалы, работающий приемник, исторгающий бархатистые звуки музыки. Не было только Рипли и Долговязого. Хороший знак.

— Встряхнули мы нашу начальницу, — Пас потер опухшую руку.

— Да уж, — невесело ухмыльнулся я.

— Кстати, — сказал он, — я тебя так и не поблагодарил.

— Не грузись, сочтемся, — я легонько хлопнул его по плечу. — Что гласит первое правило подводной охоты? Сам погибай, но товарища выручай!

— Все равно спасибо.

— Заметано.

Отсутствие посетителей в ресторане было нам на руку — можно было поговорить с Артуром, не опасаясь случайных ушей. Для общения я выбрал английский. Мне, в общем-то, без разницы, а для хозяина он родной.

— Что закажете? — оторвал он взгляд от бокала.

— Мы хотели бы кое-что предложить, — ответил я. Услышав английский, Артур немного опешил — наши из принципа говорили с ним только по-русски.

— И что? — осторожно спросил он.

— Нельзя ли продать что-нибудь жителям материка?

— Что-то конкретное?

Я не знал, как перевести разговор в нужное русло. Сказать прямо я, честно говоря, побаивался, а ходить вокруг да около представлялось мне глупым до невозможности.

— Да, — ответил из-за моей спины Пас. — Я сейчас принесу, подождите.

Не сказав мне ни слова, он выскочил за дверь и исчез.

— За счет заведения, — сказал Артур по-русски и налил мне стакан газировки.

Газировка была колкой и очень приятной на вкус, два кубика льда плавали в ней, наводя на мысль о бриллиантах. Прошло минут пятнадцать, но Пас не возвращался, и я начал гадать, что же такое он задумал. Еще через пять минут порог ресторана переступил Гром.

— О, Копуха! — махнул он мне. — А тебя посыльный по штабу ищет. Вроде бы кто-то из биологов тебя спрашивал. Не по прозвищу, а по имени.

У меня екнуло сердце. Вообще-то нет, сказать “екнуло” — это ничего не сказать. Оно замерло, похолодело, а потом принялось скакать в груди, как дедов пес Джульбарс, когда его отпускали с цепи. Только один биолог во всем мире мог меня спрашивать — Леся.

Забыв, что жду Паса, плюнув на задуманную сделку и ни словом не обмолвившись с Громом, я выскочил из ресторанчика и рванул к штабу, спотыкаясь о прибрежные камни. Жара сразу покрыла мой лоб испариной, а рубашка прилипла к спине, но скорости я не сбавлял.

Посыльного у дверей штаба мой вид озадачил.

— Где она? — задыхаясь, спросил я. — Кто меня спрашивал?

— Отменная киска, — цокнул языком посыльный. — Только ты опоздал. Она тебя не нашла и сказала, что до вечера уходит в море, им там надо что-то исследовать. Но обещала вернуться в восемнадцать по солнцу, так что можешь готовить встречу.

Сердце начало сбавлять обороты. Выругавшись, я направился к кубрику в надежде отыскать там Паса, но столкнулся нос к носу с Молчуньей.

“Что за девка тебя по всему острову ищет?” — нахмурившись, поинтересовалась она.

“Откуда мне знать? — не моргнув, соврал я. — Может, от мамы какие-то вести”.

“Ладно. Ты сейчас чем занят?”

“Чистюлю ищу. Он хочет что-то продать хозяину ресторана, а что, я не знаю. И не знаю, где он”.

“Найдется. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Ты злишься на меня за вчерашнее? ”

“Злюсь. К тому же я не понял, что тебя так расстроило”.

“Я сама не знаю. Прости. Мне вдруг показалось, что океан излучает зловещую силу, что он изменил тебя и я сама изменюсь, если отдамся тебе”.

“Но ты же понимаешь, что это чушь? ”

“Я думала об этом, а потом решила спросить Пучеглазого”.

“О химическом составе воды?”

“Да, — кивнула Молчунья. — Но все анализы оказались в полной норме. Прости, я иногда слишком доверяю своим ощущениям”.

“Забыто”, –улыбнулся я.

“Давай сегодня смоемся на мыс пораньше? — Она приблизилась вплотную ко мне, излучая возбуждающее тепло. — Часов в шесть по солнцу”.

“Конечно, — я постарался не выдать охватившее меня смятение. — Заходи за мной в тир”.

“Жаб тебя загоняет”.

“Переживу”, — улыбнулся я.

“Тогда до вечера, — Молчунья послала мне воздушный поцелуй. — А то мне от Жаба тоже досталось. Вставил мне фитиль за эксперименты с асфальтоукладчиком, заставил расконсервировать „Ксению“ и погонять ее на рабочих режимах. А там конь не валялся. Тормоза

прокачивать, масло менять... Ладно. До вечера справлюсь”.

Она еще раз махнула кончиками пальцев и направилась в центр острова, где располагался автопарк базы.

В кубрике Паса не оказалось, хотя Чоп поклялся, что видел его вот-вот, наверное, минуты четыре назад. Я решил, что искать друг друга по всему острову не очень разумно, поэтому решил вернуться в ресторан и дождаться приятеля там. Так я и сделал, но в “Трех соснах” меня ждал сюрприз.

— Тебя Пучеглазый искал, — огорошил меня хозяин. — Только что ушел, не дождался. Записку тебе оставил.

Он протянул мне обрывок газеты, одной из тех, какие хранились под ресторанной стойкой для нужд любителей канабиса. На бумажке было криво написано:

“Вспомнил про записку от Мичмана. Я оставил ее в умывальнике старого химпоста, когда вычищал карманы. Если надо, возьми”.

Я поискал глазами утилизатор, чтобы бросить в него обрывок газеты, но зацепился глазами за фрагмент текста. Английские буквы складывались в заголовок “Живая вода”, после чего излагался следующий материал:

“Эта история произошла в конце XX века в одной из химических лабораторий. Однажды сотрудница уронила в сосуд с водой запаянную ампулу с сильнодействующим ядом. Желая скрыть свою оплошность, лаборантка не стала доставать ее сразу, а решила сделать это, когда все уйдут. Но сама забыла об этом. Таким образом ампула пролежала в воде несколько дней. После

того как она была обнаружена, ученые провели анализ воды, но никаких химических изменений выявлено не было. Но на всякий случай химики решили продолжить эксперимент и дать воду лабораторной крысе. Через несколько минут крыса была мертва.

Тогда одному из химиков пришла в голову идея отследить не химические, а макрофизические...”

На этом обрывок кончался. Текст вызвал у меня неопределенную тревогу.

— Можно мне посмотреть газету, от которой это было оторвано? — попросил я Артура.

— Пожалуйста. Если с возвратом, то бесплатно.

Я взял протянутые листы, нашел оборванное место и продолжил чтение.

“...информационные изменения. И действительно, оказалось, что молекулы воды, из-за их асимметрии, могут образовывать сложные макроструктуры, так называемые кластеры, чей вид зависит от химических, температурных, акустических и электромагнитных воздействий. Этот феномен назвали структурной памятью. Причем информационные оттиски веществ сохраняют и передают воде их свойства.

Дальнейшие исследования выявили еще более удивительные факты. Например, группе японских ученых удалось сделать снимки микрокристаллов льда, образовавшегося из крошечных водяных капель. Фотографии этих кристаллов со всей очевидностью доказывают, что не только инородные химические соединения влияют на создание макроструктур в воде, но изменяющими свойствами может обладать произнесенное над водой слово и даже мысль...”

— Что это за газета? — написанное показалось мне странным и не очень правдоподобным.

— Таблоид “Sun”, — усмехнулся хозяин. — Такие газеты были весьма популярны в конце двадцатого и в начале двадцать первого века. Изюминкой этих изданий является тщательное перемешивание правды и вымысла, чтобы дать возможность читателю самому выбрать, во что верить, а во что нет. Такая игра.

— По-моему, глупо, — я вернул газету. — Кто-то может подумать, что это серьезная статья.

— Никогда нельзя знать, что в таблоидах правда, а что нет.

Обрывок с запиской я скомкал и швырнул в утилизатор.

Наконец вернулся Пас.

— Где тебя носило? — поинтересовался я.

— Меня Жаб отловил, — вздохнул он. — Еле отбрехался.

Он подошел к стойке и посмотрел на хозяина.

— И где твой товар? — спросил тот.

Пас глянул на меня искоса, полез в карман и выложил перед ресторанщиком небольшой и довольно тяжелый предмет. Когда Пас убрал ладонь, я оторопел — на свету полыхнул продолговатый бриллиант Алмазного Гарпуна.

— Ты что... — шепнул я.

— Не твоего ума дело, — хмуро отрезал Пас. — Мой орден, что хочу, то и делаю.

— Тебя же вышибут из охотников и лишат всех льгот!

Пас не ответил, он пытался прочесть во взгляде Артура, возьмет тот товар или нет.

— Я ничего в этом не понимаю, — признался наконец хозяин. — Я мог бы отвезти камень на материк...

— Это исключено, — заявил Пас. — Но я готов встретиться здесь с покупателем.

— Нет. Такую покупку может сделать только криминальный ювелир, а он не поедет на базу охотников. Но я могу устроить вам прогулку на материк. Попрошу командира базы выделить двух охотников для погрузки продуктов.

— Я согласен! — ответил Пас и обернулся ко мне в поисках поддержки.

Что оставалось делать? Я кивнул.

— Тогда мне десять процентов от суммы сделки, — быстро сказал хозяин.

— Идет, — кивнул мой приятель и спрятал бриллиант в карман.

— Ждите здесь. Дверь я закрою, — засуетился Артур. — Можете налить себе чего захотите. Я быстро.

Он сбросил фартук и оставил нас в одиночестве за запертой дверью.

— Ты с ума сошел, — покачал я головой.

— Никто не узнает.

— Да на первом же построении...

— Ты не понимаешь! — сказал Пас. — Я продам ювелиру орден только в том случае, если он сделает мне копию. Никто ведь на построении не станет проверять камень на подлинность!

В этом был определенный резон.

— Все равно ты еще более сумасшедший, чем мне казалось, — вздохнул я. — Ты представляешь, сколько стоит эта цацка? Тот же ресторанщик по дороге на материк может запросто выпустить нам кишки и смотаться, обеспечив себе и потомкам безбедное существование.

— Но ты ведь едешь со мной! — улыбнулся Пас. — Кто сможет справиться с двумя охотниками-“дедами”?

Вопрос был скользким, и отвечать на него я не стал. Вместо этого я поделился с приятелем содержанием записки от Пучеглазого.

— Скорее всего бумажка как была в умывальнике, так и осталась, — предположил Пас. — В тот ангар почти никто не заходит. Надо будет при первой же возможности ее оттуда забрать.

Вскоре вернулся Артур.

— Командир дал добро, — сообщил он. — Вернуться мы должны до девятнадцати часов по солнцу, но скорее всего управимся быстрее. Я знаю, куда ехать и кого искать.

Фургон хозяина ждал нас у выезда на континентальный мост. Несмотря на габариты, машина выглядела новой, так что можно было рассчитывать на ее быстроходность.

— Полезайте, полезайте! — подогнал нас Артур, садясь за руль.

Мы забрались в фургон и устроились на каких-то баллонах, поскольку сидений в грузовом отделении не было. Зато в створках задней двери были окна, так что мы могли наслаждаться видом серого бетонного полотна, все быстрее убегающего вдаль вместе с островом. Наконец настал момент, когда земля окончательно скрылась из виду и мост свободной дугой повис между небом и океаном, возникая ниоткуда и сходясь в ничтожно малую точку, стиснутый законами перспективы.

Такая поездка напоминала скорее полет, а мост казался не совсем материальным, напоминая инверсионный след от турбин лайнера. Однообразный вид за окном убаюкивал, но мне было не до сна — пропавшая из поля зрения база навевала мысли о человеческой уязвимости. Иногда я искоса поглядывал на Артура, но он спокойно управлял машиной, изредка поглядывая на монитор заднего вида.

— Биологи, — негромко сказал Пас.

Я уловил направление его взгляда и увидел в темной синеве океана стрелку белоснежного катера. Скорее всего это были те самые биологи, которые работали у нас на базе. А если так, то на катере была Леся. У меня защемило сердце.

“Успеть бы вернуться к шести часам!” — с тревогой подумал я.

Но тут же бес шепнул мне в ухо: “Вообще бы вернуться, барракуда тебя дери!”

Я вновь посмотрел на водителя, и мне показалось, что он чаще стал поглядывать в монитор. С чего бы? Вперед бы лучше смотрел, а то на скорости немудрено и с моста нырнуть. Пас старался не показывать беспокойства, поскольку понимал, что идея с продажей бриллианта была его и ответственность за последствия, прежде всего моральные, тоже ляжет на его плечи.

Снова глянув на монитор, Артур напрягся и начал притормаживать.

— Что случилось? — спросил я.

Спрятанной за спиной рукой я показал Пасу: “Не зевай. Это может быть отвлекающим маневром”.

— Все нормально, — Артур улыбнулся в ответ. Краем глаза я заметил, что Пас поправил глубинный кинжал на ремне, чтобы было удобнее выхватить, если что. Машина остановилась у края моста, Артур обернулся к нам и произнес:

— Вам надо сменить одежду. Общаться придется с людьми не совсем честными, а они не любят охотников.

“Точнее, боятся их”, — вспомнил я пиратов с “Красотки”.

И хотя резон в словах ресторанщика был, мне не хотелось снимать форму. Может, и глупо считать одежду абсолютной защитой от неприятностей, но в какой-то мере темно-синий мундир хранил своего владельца, оказывая на противника психологическое воздействие. Отсутствие этого преимущества могло нам с Пасом дорого обойтись. Хотя, с другой стороны, не последуй мы совету Артура, покупатели с нами не стали бы даже разговаривать.

— Есть во что переодеться? — спросил я.

— Да. Вот штаны, шорты и две майки, — кивнул Артур, явно довольный моим легким согласием.

“Переодеваемся по очереди, — незаметно просигналил я Пасу. — А то натянешь майку, а он тебе ломиком по голове”.

Мы быстро переоделись и отдали форму ресторанщику, чтобы он спрятал ее под сиденье в кабине. Кинжалы снимать мы не стали, надев ремни на голое тело и засунув ножны под штаны. Было не очень удобно, но придавало уверенности. По большому счету я не очень-то беспокоился — вдвоем мы легко справились бы с одним мужиком, случись что, да и не с одним тоже. Мы уже не были теми салагами, что выехали из учебки в начале прошлого лета, так что с шестью противниками вдвоем точно бы справились.

— Готово! — окликнул я Артура, вылезшего из кабины подышать свежим воздухом.

Он в задумчивости уселся за руль и попробовал запустить двигатель, но тот лишь коротко проурчал нечто неразборчивое и невпопад тявкнул выхлопом. Ресторанщик ругнулся по-английски, нервно вдавливая пусковую кнопку. Мотор завыл, завибрировал, еще несколько раз кашлянул и заглох.

— Шит! Маза фака! — Артур шлепнул ладонью по рулю. — Кажется, биоклапан сдох.

— Машина новая, — усомнился я, жалея, что мы не взяли с собой Молчунью. Уж она точно устранила бы любую неисправность мотора.

— Новая! — ресторанщик распахнул дверь и сплюнул на бетон моста. — Машины бывают новые, старые и бразильские. Чтоб ее! Ее хоть из магазина возьми, все равно дрянь.

— И что мы будем делать? — бледнея, поинтересовался Пас.

Обычно он чуял беду раньше меня, но в такой ситуации и моей слоновьей чувствительности хватило.

— Ничего страшного, — вздохнул Артур. — Небольшая потеря времени. Вы погуляйте, а я позвоню в город племяннику, он привезет новый клапан.

Мы распахнули створки задней двери и выбрались из машины. Всюду, насколько хватал глаз, простирался океан, покрытый бликами солнца. Мост висел метрах в двухстах над водой, так что ветер здесь дул свежо, хлопая краями одежды.

Меня сразу напрягло, что Артур говорил с племянником не по-английски, а по-испански. Из его скороговорки я с трудом выхватывал лишь отдельные слова.

— Он может вызвать кого угодно, — негромко сказал Пас. — До материка отсюда чуть ближе, чем до острова, так что минут через тридцать здесь могут оказаться машины с вооруженными головорезами. А у нас два кинжала и ни одного карабина.

— Ты только не паникуй, — ответил я. — Может, действительно клапан заклинило.

— А если нет?

— Надо разработать план. Подожди, не кривись!

Даже если сюда явится целый грузовик с гангстерами, цель у них одна — твой алмаз. Мы сами им не нужны.

— И что?

— А то, что Артур па глупости выбрал идеальное место, чтобы обеспечить нашу безопасность.

— Я тормоз! — Пас хлопнул себя по лбу. — Если сюда явится банда, я могу сделать вид, что хочу бросить камушек в океан!

— Конечно. Только сам камушек кидать нельзя, иначе тебя вышибут из охотников за попытку продажи ордена. Надо его как-то замаскировать. Вот если бы у тебя была стекляшка...

— Стекляшки у меня нет. Хотя подожди! Есть идея. Он выхватил из штанов кинжал, шагнул к задней

двери фургона, с грохотом захлопнул ее, а затем молниеносным и почти незаметным движением ударил в стекло рукояткой ножа. Разнокалиберные осколки посыпались на бетон и в полутемный фургон.

Я едва успел поймать брошенный Пасом кинжал, как к месту происшествия подскочил перепуганный хозяин машины.

— Что такое? — схватился он за голову.

— Ветер, — виновато пожал плечами Пас. — Я не успел придержать дверь.

— Проклятье! То одно, то другое! Надо продавать эту машину, пока не поздно.

— Так что, приедет племянник? — решил я направить беседу в нужное русло.

— Да. По дороге купит клапан и минут через сорок будет здесь.

Когда Артур сел в кабину, Пас подобрал с бетона продолговатый осколок стекла и сунул его в карман. Я вернул ему кинжал, и мы забрались в фургон, потому что ветер выдувал все мозги. Время ползло медленно, как попавшая в патоку муха, тревога нарастала по мере томительного ожидания.

“Кажется, едет машина, — шевельнул пальцами мой товарищ. — Английский мотор с лепестковыми клапанами”.

Это он услышал сквозь свист ветра! Год обучения на акустика не пропал для него даром. Я вытянул шею и действительно разглядел черный “Ровер”-пикап, притормаживающий на нашей стороне моста. Артур выбрался из кабины и помахал рукой.

— Это Мигель с ребятами, — повернулся он к нам. И Мигель, и ребята были мордовороты что надо.

Общим числом пять человек, они выбрались из пикапа и оживленно замахали руками, приветствуя Артура.

— Из машины! — шепнул я Пасу. — У нас преимущество только снаружи.

Мы чуть ли не кубарем выкатились на бетон, готовые к любой пакости со стороны противника. Особенно неприятным мне показался тот факт, что у двоих “ребят” в руках имелись легкие ракетные ружья.

Артур с Мигелем обнялись, тараторя по-испански, остальные сгрудились возле машины и подозрительно поглядывали на нас.

— Ребята согласились нам помочь, — повернулся к нам ресторанщик. — Я им намекнул про сделку, и они нас прикроют в случае чего. Все же камушек ваш стоит столько, что может кому угодно вскружить голову. А ребята Мигеля местные, их в городе уважают и не станут с ними связываться без крайней необходимости.

Я не знал, верить этому или нет. В любом случае нельзя терять бдительность ни при каких обстоятельствах. Так или иначе, у нас не было выбора. Надо просто контролировать ситуацию, насколько это возможно. Мне понравилось, что Пас не вынимает руку из кармана, где у него лежал осколок стекла.

Мигель тем временем распахнул капот фургона и принялся копаться в моторе, время от времени ругаясь то по-английски, то по-испански. Минут через пять он закончил работу, махнул ребятам, чтобы садились в пикап, а сам взгромоздился на правое сиденье рядом с Артуром.

— По-русски Мигель не понимает, — пояснил ресторанщик, — так что вы не обижайтесь, если я буду переводить.

— Без проблем, — улыбнулся я.

Мы с Пасом снова устроились на баллонах, мотор завелся, и фургон под конвоем пикапа двинулся в сторону материка.

До города мы добрались в четырнадцать тридцать по солнцу. За год службы на базе ни я, ни Пас на материк не попадали ни разу, так что, несмотря на неусыпную бдительность, мы все же поглядывали на небоскребы незнакомого города с интересом. Съехав с моста, фургон протиснулся через сутолоку портовой части города, оставляя позади грохот механизмов, выкрики докеров и взбалмошных торговок, ругающихся велосипедистов и подозрительных парней, прячущих лица под полями сомбреро. Ближе к центру движение было организовано лучше. На регулирующие голографические панно водители, правда, внимания почти не обращали, зато свистки патрульных и взмахи полосатых жезлов организовывали череду автомобилей в некое подобие порядка.

Здесь было значительно жарче, чем на острове, и мы изрядно потели в духоте фургона. Клубы выхлопного пара десятков машин превращались в низкий туман, и я ужаснулся, представив, что было бы в таких городах, если бы автомобили работали на нефтепродуктах, как раньше.

Наконец мы миновали центр города с его небоскребами и круглыми пыльными площадями. До окраин было еще далеко, но кварталы становились все беднее и беднее, людей виднелось все меньше, а граффити на стенах выглядели все более неприличными.

— Я думал, что ювелир, способный заплатить за такой алмаз, должен жить где-то в центре, — поделился я с Артуром своими соображениями.

— За такой алмаз может заплатить только бандитская группировка. Так что не беспокойся, мы едем куда надо. Мигель знает.

Судя по всему, до войны и эпидемии город был значительно больше. Теперь же на многие километры окраин тянулись брошенные, нежилые и разрушающиеся здания. На тротуарах виднелись ржавые остовы древних автомобилей, а порой попадались даже незаделанные воронки от бомб. Конца этому пейзажу не было, и мне трудно было представить, как мог выглядеть город сто лет назад.

Вопреки всякой логике еще дальше от центра стали появляться признаки людской деятельности — то дым, то сохнущее на веревках белье, то подростки с собаками. Некоторые кварталы были расчищены бульдозерами, словно здесь готовилось место под застройку, а вместо некоторых уже возвышались роскошные трех— или четырехэтажные виллы.

— Подъезжаем, — сообщил Артур.

Он остановил фургон возле одного из подобных особняков, подогнав машину к самым воротам. Рядом приткнулся пикап с ребятами. На стене здания виднелись широкодиапазонные камеры наблюдения, а отсутствие окон, выходящих на улицу, позволяло использовать дом в качестве крепости.

Дверь рядом с воротами уползла в сторону, и к нам вышел хмурый латинос в подобии военной формы. На ремне у него болталась пластиковая кобура с торчащей из нее рукоятью древнего пистолета. Мигель выбрался из фургона и принялся договариваться с охранником по-испански, размахивая руками и все больше распаляясь. Охранник спокойно внимал, словно в этом и было его основное предназначение.

“Давай выйдем на улицу, — предложил Пас. — Если что, будет шанс смотаться”.

Я распахнул заднюю дверь и выбрался на растрескавшийся бетон, Пас спрыгнул следом. Мы заметили, что охранник поднес к губам браслет переговорника и что-то быстро наговаривает в микрофон. Через несколько секунд механизм ворот взвыл и утащил в стороны тяжелые створки.

— Pronto! Pronto! — махнул рукой охранник. Фургон с пикапом заехали внутрь, а мы прошли в

огромный двор пешком. Сразу за воротами располагалась бетонированная площадка для машин, все остальное пространство занимала лужайка с искусственными озерцами, ручьями, холмами и прочими изысками ландшафтного дизайна. За ней возвышалось основное здание особняка — с улицы мы его не увидели. Ворота встали на место, отгородив нас от остального города.

— Ювелир ждет, — Артур вылез из пикапа. — Мигель договорился, так что готовьтесь показывать свой товар.

Однако всей нашей команде пройти не дали. Охранник недвусмысленно показал пальцем на ресторанщика, на меня и на Паса, а остальным велел подождать. Он провел нас через главный вход, через зал первого этажа, перекрытый арками, затем по широкой мраморной лестнице и, наконец, по длинному коридору с бутафорскими факелами на стенах. Все вокруг, каждая деталь обстановки, носило печать излишества и безвкусицы, но я понял, что подобное отсутствие стиля как раз и является стилем, только очень своеобразным, подходящим лишь для субкультуры местных бандитов.

Охранник распахнул боковую дверь, и мы перешагнули порог кабинета, через широкие окна которого лились потоки дневного света. Хозяин, худощавый латинос с длинным крючковатым носом, встретил нас, не поднимаясь из плетеного кресла. Он лишь поднял обе руки в знак приветствия.

— Присаживайтесь, — сказал он на грубоватом английском и указал на диван. — Товар при вас?

— Да, — ответил я.

— И чей он?

Я молча кивнул на Паса.

— Тогда вы, насколько я понимаю, его адвокат?

— Да.

— А этот сеньор? — хозяин бросил взгляд на Артура.

— Торговый представитель, — прищурился ресторанщик. — И дядя Мигеля.

— А! Очень приятно. Меня можете называть сеньором Вега. А Мигель — очень надежный человек. Очень. Не правда ли?

— Вам виднее.

Мы присели на диван, стараясь не терять бдительности. Оказалось, что в таком положении невозможно оценивать мимику хозяина кабинета — его фигура выглядела темным силуэтом на фоне полыхающего солнцем окна.

— Могу я взглянуть одним глазом на камушек? — Сеньор Вега откинулся на спинку кресла.

Пока Пас доставал из кармана заработанное в бою сокровище, я пробежал взглядом по стенам кабинета. Даже беглый осмотр выявил несколько камер наблюдения, совмещенных со стволами мелкокалиберных пулеметов. Прикинув траектории полета пуль, я понял, что мертвая зона в кабинете только одна — кресло хозяина. Оптимизма это мне не прибавило.

— Какая примечательная побрякушка! — сеньор Вега принял из рук Паса орден. — Вы присаживайтесь, присаживайтесь. Откуда у вас это?

— Нам не хотелось бы выдавать свой источник, — попробовал умничать я.

— Знаете, молодой человек, — вздохнул сеньор Вега. — Порой мне тоже не хочется делать некоторые вещи, но обстоятельства вынуждают. Если бы вы принесли мне бриллиант из императорской короны, я был бы лояльнее. Но получить в руки орден Алмазного Гарпуна — это выходит за рамки моего жизненного опыта. То есть, признаюсь, мне не ясно, как обычный человек может его добыть. Выкупить мало кому по карману, а отобрать у охотника представляется мне и вовсе невероятным. Отсюда я могу сделать простой вывод — вы врете. А раз так, то мне следует выяснить, в чем именно заключается ложь. Если вы не против, конечно. У меня есть два предположения на этот счет. Первое заключается в том, что вы мне дали не орден, а подделку. Тогда непонятен мотив. Бриллиант настоящий, зачем же ему надо было придавать столь экзотическую форму? Второе предположение кажется диким, но тоже имеет право на существование. Вам каким-то образом удалось убить охотника, кавалера Алмазного Гарпуна. В этом случае мне надо знать, как вы это сделали — с помощью обмана или каким-то особым оружием. Это важный опыт, если вы понимаете, о чем я.

— Вы упустили из виду еще одно предположение, — Пас посмотрел хозяину кабинета в глаза. — Это мой собственный орден, и я желаю его продать.

В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь едва слышным лаем собак за неприступными стенами особняка.

— То есть, — сеньор Вега наконец овладел собой, — вы хотите сказать, что принадлежите к клану охотников?

— Да, — спокойно ответил Пас. — Мое прозвище Чистюля, а это Копуха. — Он кивнул в мою сторону.

— Но вы понимаете, что это очень легко проверить? — в голосе хозяина послышались нотки смятения.

— Мне безразлично, — холодно произнес мой товарищ. — Я хотел бы продолжить переговоры о продаже камня.

— Хорошо. — Сеньор Вега поднял руку и сделал несколько непонятных жестов. — Мы продолжим, как только я установлю подлинность ваших слов.

Несколько минут нам пришлось прождать в полном молчании, пока наконец в дверь не вошел охранник с небольшим приборчиком в руке.

— Ваше запястье, пожалуйста, — попросил хозяин кабинета.

Пас протянул руку, давая отсканировать вшитый под кожу микрочип.

— Н-да, — сеньор Вега озадаченно глянул на показания прибора. — Однако вы несколько не вписываетесь в тот образ охотника, который я себе рисовал. Может быть, и микрочип — подделка?

— А это? — осмелев, я поднялся с дивана, повернулся к хозяину кабинета спиной и поднял майку.

Наверное, если бы в воздухе материализовался дьявол в облаках серного дыма, это не произвело бы такого впечатления, как подрагивающий в моей пояснице катетер.

— Прочь! — сеньор Вега взмахом руки отослал охранника. — Это надо же! Два охотника у меня в кабинете. Без формы, но один из них кавалер Алмазного Гарпуна. Уму непостижимо! Так вы хотите нелегально продать свой орден?

— Совершенно верно, — кивнул Пас. — Но у меня есть одно условие. Вы должны не только оплатить стоимость камня, но и сделать для меня стеклянную копию.

— Ну, это как раз несложно. А вы представляете, сколько стоит алмаз такой огранки и такого размера?

— Нет. Но я держу в уме некую пороговую сумму, меньше которой взять не соглашусь.

— Никогда раньше мне не приходилось торговаться с охотником. Забавное ощущение. Комната утыкана моими же пулеметами, а я чувствую себя так, словно сам под прицелом. К тому же ваше предложение и впрямь выглядит довольно заманчивым. Давайте решим так. Я выдаю вам копию камня и полтора миллиона.

— Если наличными, то я согласен, — кивнул Пас. — Сколько уйдет на изготовление копии?

— Минуты, — заверил сеньор Вега. — У меня объемный лазерный плоттер.

Он снова вызвал охранника и перебросился с ним несколькими фразами по-испански.

— Я вас ненадолго покину, — с улыбкой повернулся к нам хозяин особняка. — Не более получаса. Мне надо распорядиться насчет денег и заказать копию камня. Музыка, напитки в вашем распоряжении.

Он спрятал алмаз в кулаке и вместе с охранником скрылся за дверью. Замок едва уловимо щелкнул, заблокировав нас в помещении.

— Что он говорил охраннику? — спросил я Артура.

— Приказал задействовать всех людей и всю систему безопасности для нашей охраны. В течение получаса он сделает экспертизу и примет окончательное решение.

— Так... — Я сел на диван.

— Не надо было отдавать ему камень, — нахмурился Пас. — Пусть бы принес деньги, а потом делал копию.

— Задним умом всегда лучше думается, — вздохнул я. — Что будем делать?

— Ждать, — пожал плечами Артур. — Ничего другого мы предпринять все равно не можем.

Я бросил взгляд на часы — они показывали четыре тридцать по солнцу. Пас подошел к окну и осмотрел лужайку.

— Мигеля с ребятами нет, — сообщил он. — И машин наших нет на площадке.

— Что за новости? — побледнел ресторанщик.

Он тоже бросился к окну, стремительно бледнея. На его смуглой коже это было особенно заметно.

— Зря я ввязался в эту историю! — взвизгнул он. — Это все из-за вас!

— Это все из-за твоей жадности, — не оборачиваясь, ответил Пас.

— Нет, это из-за моей честности! Я мог бы грохнуть вас обоих на мосту, и теперь мы с Мигелем...

— Сидели бы здесь без нас, — закончил за него мой приятель. — Вдвоем, под прицелом семи пулеметов. Или вы бы поехали продавать алмаз в другое место? Если тебя что-то и спасет сегодня, так это именно честность, поскольку в такой ситуации лучше оказаться с двумя охотниками, чем одному.

Видимо, такой расклад не приходил Артуру в голову. Он умолк и задумался, а я принялся прикидывать, как можно выйти из столь щекотливой ситуации. По большому счету у ювелира не было ни одного побудительного мотива для честной сделки. Камень у него, деньги тоже, Мигель с ребятами, даже если они до сих пор не блокированы, представляют собой слишком хлипкую силу, несмотря на два ракетных ружья. Сеньор

Вега имел на руках все козыри, да еще имел возможность по своему хотению изменять правила игры. В его распоряжении была охрана, высокие стены, камеры с пулеметами и, возможно, несколько легких боевых роботов. Наше несанкционированное бегство в такой ситуации было сложным, а по большому счету вообще невозможным. Не говоря уже об алмазе, которого при любых раскладах нам наверняка не видать. Не в нашу пользу была и цена бриллианта — существует ли в мире хоть один бандит, который откажется от таких денег, если почувствует, что это может сойти ему с рук? Скорее всего нет.

— Вообще-то мне уже приходилось иметь дело с этим ювелиром, — признался Артур. — Я ему кое-что продавал.

— Фрагменты биотехов, — кивнул я.

— Да, — ресторанщик опустил взгляд. — Он всегда вел честную игру.

— Там речь не шла о нескольких миллионах.

— Это правда, — окончательно скис Артур. Он уселся на диван и закрыл лицо руками.

— Может, как-нибудь припугнуть ювелира? — высказал я идею. — Например, сделать вид, что мы передаем донесение на базу. Артур, ты взял телефон с собой?

— Да, — он вытащил из кармана свой “Лотос”.

Я поднес трубку к уху, но вместо сигнала ожидания услышал лишь свист и треск.

— Помехи на частоте сателлита, — сообщил я, возвращая телефон ресторанщику.

— Похоже, от нас ничего не зависит, — спокойно произнес Пас, но сквозь напускное равнодушие я уловил в его голосе напряженные нотки.

— Если бы сеньор Вега хотел нас убить, давно бы уже сделал это, — пытался сам себя успокоить Артур. — Зачем тянуть?

— Он желает убедиться в подлинности алмаза, — ответил я. — Зачем убивать двух охотников, если это не принесет никакого дохода? Когда же он убедится, что ему не подсунули фальшивку, нам конец.

Притаившиеся в стенах пулеметы выразительно чернели стволами.

— Вообще-то он нас может и не убивать! — воодушевился Артур. — Я бы на его месте сделал копию, отдал бы ее нам и соврал, что алмаз не годится. И мы бы ушли, целые и невредимые.

Пас повернулся к нему всем телом и глянул так, как я смотрел на мишени через прицел карабина.

— Ты когда-нибудь стоял под шквальным ракетным огнем? — спросил он у ресторанщика. — Нет? Мне дали этот орден в качестве компенсации за пережитый страх. Я так считаю, понятно? В тот день я, наверное, израсходовал весь страх, отпущенный мне на всю жизнь. Так что без денег я отсюда не уйду.

— Ты сумасшедший, — побледнел Артур.

Ему никто не ответил, и мы несколько минут сидели в полной тишине, глядя в зрачки пулеметов. От неподвижности и подавленности мы впали в подобие транса, так что щелчок замка заставил нас вздрогнуть, как от выстрела. Обернувшись к двери, я увидел ювелира, входящего в кабинет. Следом за ним шагал охранник с металлическим кейсом в руке.

— Ваши деньги, — с улыбкой произнес ювелир, когда была поднята крышка кейса. — И копия камня. Осмотрите, пожалуйста.

У меня задрожали руки, когда я увидел столько купюр.

— Камень я воспроизвел из искусственного сапфира, — добавил сеньор Вега, когда Пас взялся пересчитывать пачки. — Невооруженным глазом отличить невозможно. К сожалению, у меня много дел и я вынужден откланяться. Фернандо вас проводит.

Он вышел, оставив нас наедине с охранником. Я не верил своим глазам, я по-прежнему ждал подвоха, но начинал понимать, что никакого подвоха не будет. Напряженные нервы стремительно расслаблялись, и я не смог удержаться от глуповатой улыбки.

— Все в порядке, — Пас захлопнул кейс. Охранник вывел нас тем же путем, каким и привел сюда — мы миновали коридор, лестницу, холл и вышли на залитую солнцем лужайку. Неприятный холодок все еще гулял у меня по спине, мне по-прежнему чудились направленные в затылок стволы, отчего хотелось все больше прибавлять шаг. Бескровное разрешение ситуации казалось мне чудом, и я спешил вырваться из владений ювелира, чтобы это так и осталось чудом.

Наверное, все чувствовали то же самое — никто не произнес ни слова, а ресторанщик даже не спросил, куда подевался Мигель с ребятами. Только когда за нами закрылась калитка, я смог немного перевести дух. И хотя ни фургона, ни пикапа поблизости не было, мы не сговариваясь решили отойти от ворот подальше и только там решить, как быть дальше. Кейс в руке моего товарища сверкал на солнце до неприличия вызывающе. Казалось, что все взгляды в округе прикованы к нам, хотя ни единого человека на улице я пока не заметил.

Отойдя от ворот ювелира метров на сто, Артур приосанился, повеселел и, достав из кармана телефон, вызвал Мигеля. Он что-то быстро говорил по-испански, и мы с Пасом не понимали ни слова, что здорово меня раздражало. Наконец ресторанщик сунул телефон в карман.

— Все нормально, — широко улыбнулся он. — Пока мы ждали деньги, Мигель отогнал фургон в ремонт. Там охладитель плохо работает, поэтому клапан и дохнет. Ремонт закончен, они подъедут минут через десять.

Честно говоря, мне не очень хотелось стоять в полуразрушенном квартале окраины с чемоданом денег. К тому же ситуация была до предела нервозной, а у меня в таком состоянии начинают рождаться недобрые мысли. Всего нескольких логических умозаключений мне хватило, чтобы понять, каким хитрецом оказался наш ресторанщик. Я понял, почему ребята Мигеля не выпотрошили нас на мосту, а довезли до ювелира — они нас использовали, переложив на наши плечи опасность продажи алмаза. Теперь же, когда у нас в руках не камень, который чрезвычайно сложно продать, а пачки купюр, как раз и следует остерегаться внезапного нападения.

Спрятав руку за спину так, чтобы Артур не увидел, я несколькими жестами передал товарищу свои предположения.

“Что будем делать? ” — спросил Пас.

У меня чаще забилось сердце. Я понял, что прямо сейчас следует принять решение, от которого, возможно, будет зависеть наша жизнь. И принять это решение мне было очень непросто.

“Вырубаем Артура и уходим, — показал я. — Путь до порта пешком будет безопаснее, чем с головорезами Мигеля”.

Пас посмотрел мне в глаза, словно пытаясь понять, верно ли я все просчитал, затем резко развернулся и шарахнул ресторанщика кейсом по голове. Тот рухнул на четвереньки, и мне пришлось добить его ударом локтя в затылок.

— Осторожнее! — остановил меня Пас. — Убьешь ведь!

— Так ему и надо, собаке!

— Но у тебя нет никаких доказательств его вины. Только предположения.

Это меня остудило.

— Хочешь дождаться доказательств? — хмуро уточнил я.

— Нет. Давай затащим его в развалины, и надо отсюда двигать.

Я усмехнулся и потащил бессознательного Артура в разрушенный дом. Пас не выпускал из рук чемодан, так что помощи от него было не много. Управившись с этим делом, мы скорым шагом миновали четыре квартала, а затем пошли спокойнее, чтобы привлекать к себе поменьше внимания. Ну, насколько это возможно, конечно, когда идешь в легкомысленной одежде с металлическим кейсом в руке.

Еще через два квартала до меня дошло, что мы вырвались невредимыми, да еще и с деньгами. Чистая победа!

— Офигеть можно, как мы провернули это дельце! — хлопнул я товарища по плечу. — А?

— Как в кино, — сдержанно согласился он. — Но, пока не доберемся до центра, не стоит расслабляться.

— Кстати, как ты собираешься распорядиться деньгами?

— Отправлю матери переводом из первого попавшегося банка.

— Это правильно. Ну а себе-то возьмешь хоть немного?

— Конечно. Возьмем на двоих пятьдесят тысяч. А? На базе нам этого хватит лет на десять, если питаться только в “Трех соснах”.

— Хватит. Только “Сосны” теперь скорее всего закроют.

— Может, и нет. Может, у Артура и не было никакого плана. На всякий случай надо отсчитать положенные ему десять процентов. Если что, передадим с извинениями.

— Главное, чтобы начальство на базе не застукало нас с деньгами.

— Спрячем в дюнах, это несложно, — отмахнулся Пас. — Все равно, кроме нас и Молчуньи, там никто не бывает.

Последняя фраза меня озадачила.

— Что значит “нас”? — удивился я. — И откуда ты вообще знаешь, где мы встречаемся?

Пас замялся, но я уже и сам догадался.

— Так это с тобой она трахается, кроме меня? — рявкнул я.

— Э! Погоди! — остудил меня приятель. — Не хватало нам сейчас прямо тут подраться. Давай устроим разборки на базе.

— Я от тебя такого не ожидал. И от Молчуньи не ожидал. Вот так и узнаешь интересные вещи о старых друзьях! Гадство, а я-то думаю, чего это ты меня постоянно успокаиваешь! Черт...

— Она может выбирать, кого хочет.

— Ну да! И ссать в уши насчет великой любви!

— Разве она говорила тебе, что любит? — искренне удивился Пас.

— Конечно!

— Мне тоже, — вздохнул он.

— Так она и тебе лапшу на уши вешала! А может, и не только тебе!

Следующий квартал мы преодолели в полном молчании. Пас хмуро шагал, покачивая кейсом, и старался на меня не смотреть.

— Слушай, — остановился я. — А давай на нее вместе забьем, а?

— Это было бы ей хорошим уроком.

— Ну. Заметано?

— И ты не будешь на меня злиться?

— Обещаю, — ответил я.

— Заметано! — кивнул Пас, и мы двинулись дальше.

Из дружеских мои чувства к нему превратились в братские. Наверное, двое мужчин, спавшие с одной женщиной, пусть и в разное время, становятся в каком-то смысле родственниками. Это была странная мысль, но она занозой засела в голове.

— Тихо! — Пас придержал меня за локоть и прислушался. — Это “Ровер” Мигеля! Быстро прячемся!

Спотыкаясь о камни, мы вломились в густой кустарник, росший в развалинах дома, и залегли. Уличная собака остановилась на тротуаре и потянула носом, проверяя, нет ли при нас съестного. Когда рев мотора приблизился, она шарахнулась в сторону и скрылась из виду. Через секунду пикап пронесся мимо, оставив в жарком воздухе клубы пыли и выхлопного пара. Кусты шевельнулись от ветра.

Мы еще полежали немного, пока рев не стих окончательно, затем выбрались из кустов, отряхнулись и продолжили путь к центру города. Какое-то время нам везло — не попадалась ни единая живая душа, но ближе к пяти по солнцу Пас напрягся.

— Что-то услышал?

— Сзади. Пятеро или шестеро. Мужчины. Один босой.

— У тебя дар акустика, — шепнул я, косясь через плечо. — Хорошо тебя натренировал Жаб.

Действительно, позади не спеша двигалась группа из пяти грязных и оборванных латиноамериканцев. Одежда троих состояла только из парусиновых брюк и соломенных шляп, один был в штанах и сомбреро, а последний в яркой бандане, майке и драных джинсах. Оружия у них в руках не было, и это меня немного успокоило — какими бы крутыми они ни были, против двух наших кинжалов им не выстоять ни при каких обстоятельствах. Вот если бы с ними было ружьецо, тогда нам было бы над чем поразмыслить.

— Безоружные, — успокоил я Паса.

Мы продолжили путь как ни в чем не бывало.

— Вообще-то Жаб тут ни при чем, — возобновил мой приятель прерванный разговор. — У меня с детства слух хороший.

— Не свисти, — отмахнулся я, вспомнив уловку с гравилетом.

— Нет, серьезно. У нас в школе проводили викторину “Отгадай по звуку”. Ну, давали послушать звук и просили определить, что его издало. Я всегда побеждал. Даже мог отличить хруст сырой моркови в зубах от хруста яблока.

— Мастак, — усмехнулся я.

— Ну. Мама думала, что я стану музыкантом. Скрипачом. У меня даже грамота осталась — “Лучшие уши школы”.

— Hey, boys! — донеслось до нас сзади на кривом английском. — Stop'n'fuckin!

Мы притормозили и медленно обернулись, навесив на лица улыбки от уха до уха. Латиносы немного опешили. Наверное, они ожидали увидеть в наших глазах испуг или в крайнем случае злобу, а вот что делать против улыбок, они не знали. Такого опыта у них не было.

Так мы простояли секунд десять — двое против пяти, причем двое с улыбочками, а пятеро с отвисшими челюстями.

— Sorry, — произнес парень в джинсах. — We find our friends, but make mistake. Sorry.

От такого английского мы прыснули смехом.

— Ok! — я помахал ребятам рукой.

Они заулыбались, закивали и поспешили скрыться за ближайшим углом.

— А теперь делаем ноги! — сказал я Пасу, стирая с лица улыбку. — Жмем на полную, иначе они соберут толпу и вломят нам за наши насмешечки!

— Думаешь? — с сомнением произнес он. — Кажется, они действительно ошиблись и перепугались не меньше нас.

— Не тормози! — я потянул его за рукав, и мы пустились по улице скорой кроссовой рысью.

Таким бегом нас почти год гоняли “деды” на базе, так что нам было не привыкать. Вот только тяжелый кейс мешал, бил об ноги, поэтому мы время от времени передавали его друг другу. Вскоре над полуразрушенными домами показалась мачта телевышки, и мы поняли, что вышли на финишную прямую. Пришлось поддать, несмотря на жару и капающий с лица пот. Сердце колотилось в груди быстро, но ровно, дыхание тоже пока не сдавало. Меня беспокоило лишь то, что до центра, а значит, и до полиции, оставалось километра четыре, так что опасность нападения все еще нельзя было сбрасывать со счетов. Бегом нас, конечно, догнать трудновато, тем более недокормленным и пропитым латиносам, но вот если в их распоряжении имеется небольшой грузовичок, а в грузовичке — обрезки водосточных труб, тогда нам придется туго. К тому же, учитывая местный уровень владения английским и наш собственный уровень владения испанским, договориться с нападающими будет сложно.

Словно вызванный из небытия моими мыслями, позади раздался рев неск