Book: Пещера у мёртвого моря



Штоль Генрих Александр

Пещера у мёртвого моря

Генрих Александр Штоль

ПЕЩЕРА У МЕРТВОГО МОРЯ

Сокращенный перевод с немецкого М. А. ТУЛОВОЙ

Новейшие открытия и публикации рукописей из района мертвого моря

Прошло семнадцать лет со времени случайной находки Мухаммеда Эд-Диба, и с тех пор во всем мире не прекращается поток исследований, посвященных новооткрытым рукописям. Среди этих работ, число которых приближается к шести тысячам, видное место занимают книги, написанные непосредственными участниками дешифровки рукописей и первыми их исследователями, такими, как Аллегро, Берроуз, Кросс, Милик, Ядин, Дюпон-Соммер, Бардтке и др. Написанные высококвалифицированными специалистами, эти книги счастливо сочетают строгую научность (что не исключает, разумеется, дискуссионности ряда их положений) с живостью изложения. И тем не менее они далеко не всегда доступны читателю, не имеющему подчас даже минимально необходимой подготовки в этой области.

А интерес к рукописям Мертвого моря пробудился огромный. Естественно, что запросы массового читателя стали удовлетворять популяризаторы-неспециалисты. К ним прежде всего относятся нью-йоркский журналист Эдмунд Вильсон, книга которого, вышедшая в 1955 г., вызвала много откликов и переведена на ряд языков, а также Генрих Штоль, немецкий журналист и популяризатор 1, автор книги "Пещера у Мертвого моря".

Явно следуя талантливому популяризатору К. Кераму, который дал своей широко известной книге "Боги, гробницы, ученые" подзаголовок "Роман археологии", Штоль назвал свою книгу "Романом о рукописях Мертвого моря". Здесь не место входить в обсуждение принципиальных вопросов научно-художественного жанра, родоначальником которого можно считать Поля де Крюи, автора всемирно известной и любимой миллионами читателей книги "Охотники за микробами". Такого рода произведения создавались выдающимися учеными и в других областях, например научно-популярная и научно-фантастическая книга по истории земли академика В. А. Обручева. Известны увлекательные книги для детей и юношества, написанные большими знатоками истории и культуры древней Греции и древнего Египта профессорами С. Я. Лурье и М. Э. Матье. Блистательным образцом научно-художественного жанра является обаятельная книга академика И. Ю. Крачковского "Среди арабских рукописей". Ираклий Андроников с блестящим мастерством страстно увлеченного "охотника за рукописями" вовлекает читателей в мир новых открытий. Достоинство этих произведений не только в их научной достоверности; на них лежит печать исследовательской работы их авторов, сочетавших в себе талант ученого и литератора.

Книга А. Штоля посвящена в основном истории открытий древних рукописей в пещерах Кумрана и археологических раскопок центрального строения кумранской общины - Хирбет-Кумрана. Несмотря на то что все участники этих открытий, за исключением проф. Э. Сукеника, еще живы, наука вряд ли будет когда-либо в состоянии установить достоверность деталей и последовательность событий, связанных с открытием кумранских рукописей. Избранная А. Штолем форма "романа" позволяет ему отказаться от общепринятых версий даже тогда, когда в этом, как кажется, нет особой необходимости, когда это логически и психологически не диктуется развитием "романа".

В конце концов для истории открытий кумранских рукописей совершенно безразлично, соответствует ли истине рассказ самого Мухаммеда, что он метнул камень в отверстие пещеры, надеясь спугнуть козу, если она забралась туда, или версия Штоля, что потерявшаяся коза была найдена Омаром, другом Мухаммеда, а Мухаммед вне связи с козой заинтересовался неведомой ему ранее пещерой. Можно возражать против произвольного изложения истории покупки свитков у митрополита Афанасия, поскольку история этой покупки засвидетельствована главным действующим лицом этой "операции" - профессором Ядином. Можно не соглашаться с рядом других вариантов, придуманных Штолем, отступившим от общеизвестных версий. Все это в большинстве случаев касается деталей, не изменяющих картины событий в целом и по существу. А в изображении этой картины у Штоля имеются и удачи. Живо нарисован образ злого гения кумранских находок - Кандо, убедительно показана его роль во всей этой истории. Автор воздает должное деятельности Ланкестера Хардинга, Юсуфа Саада и Ролана де Во. Их энергии и самоотверженности наука обязана спасением ценнейших рукописей. Несомненно оправдано включение Штолем в рамки рассказа о кумранских открытиях печальной повести о Шапира, теперь уже почти забытом неудачливом продавце древних рукописей, жившем в XIX в. Одним словом, читатель этой книги получит живое представление об одном из величайших открытий.

Однако никогда не следует упускать из виду, что это "роман" о рукописях Мертвого моря. Читатель не вправе обращаться к этой книге за справками, на которые можно положиться. Особенно это касается второй части, в которой излагается содержание документов и характеризуется община, их создавшая. Здесь нет ни возможности, ни надобности входить в подробное рассмотрение всех необоснованных утверждений автора. Приведем лишь отдельные примеры. Штоль несколько упрощенно и не на уровне современных знаний рассуждает о библейской археологии и ее открытиях. Не вполне правильно оценивается им и значение найденных библейских рукописей. Наличие различных вариантов текста объясняется, конечно, не "свободой писцов по отношению к традиции", а тем, что в то время сосуществовали различные версии, и это имеет огромное значение для изучения истории библейского текста и становления его канона.

Весьма поверхностно излагаются некоторые важные исторические события. Так, Маккавейские войны рассматриваются только как следствие религиозной политики Антиоха IV Эпифана и игнорируются коренные социально-политические причины, обусловившие возникновение и ход Маккавейского восстания, которое было одновременно и освободительной войной и социальной борьбой против внутренних и внешних угнетателей народных масс.

Особенно упрощенно излагаются проблемы возможных связей кумранской общины с раннехристианским движением, черты сходства и различия между ними. Подчас в духе сенсации приводятся весьма сомнительные черты сходства, в то время как о действительно интересных и важных совпадениях и о существенных различиях почти ничего не говорится.

Наконец, слишком мало внимания уделено жизни кумранской общины: ее организации и социальному строю, характеризующемуся общей собственностью, обязательным совместным трудом и коллективным бытом, разрывом с храмовым культом, введением своего собственного календаря и др.

За выяснением всех этих и многих других вопросов как решенных наукой, так и неясных пока еще читателю следует обратиться к специальной литературе.

Материалы, послужившие основой книги Г. Штоля, как правило, не моложе 1955 г. Представляется поэтому целесообразным информировать читателя, насколько это позволяет размер краткого предисловия, о некоторых новых публикациях документов и о новых открытиях хранилищ рукописей, которые не могли быть известны автору этой книги.

* * *

Начиная с 1958 г. продолжались как предварительные публикации отдельных документов2 из пещер 4-й и 11-й, так и официальные издания серии Discoveries in the Judaean Desert ("Открытия в Иудейской пустыне"). Из отдельных документов 4-й пещеры большой интерес представляют следующие.

В 1961-1962 гг. Лихтом и Аллегро независимо друг от друга были изданы дополнительные фрагменты комментария на Нахума (4Qp Nahum)3. Первый фрагмент этого документа был опубликован Аллегро в 1956 г.4 и сразу же привлек к себе всеобщее внимание и вызвал оживленную научную дискуссию. Среди кумранских рукописей этот документ занимает совершенно особое место: в нем, пока единственном из всех опубликованных материалов, названы имена двух сирийских царей: Антиоха и Деметрия (от последнего имени сохранилось только окончание: ...трий). Но ведь из исторических источников известно, что среди сирийских царей было девять Антиохов и три Деметрия, живших в III в. до н. э.- I в. н. э. Между тем от правильного отождествления упомянутых здесь Антиоха и Деметрия зависят и правильная датировка этого документа и определение времени, к которому относятся описываемые в нем события.

Да и сами события, о которых идет речь, ставят перед учеными немало трудных задач. Дело в том, что в комментарии, в полном соответствии с требованиями этого дотоле неизвестного литературного жанра, все события излагаются в аллегорическом, зашифрованном виде. В частности, в комментарии на Нахума описывается ожесточенная борьба двух общественных группировок, зашифрованных под названиями "Эфраим" и "Менашше".

Имеются основания полагать, что в этих отрывках речь идет об Антиохе IV Эпифане (175-164 гг. до и. э.) и Деметрии III Евкере (95-83 гг. до н. э.) и о боровшихся за власть "партиях" фарисеев ("Эфраим") и саддукеев ("Менашше"). В первом отрывке отражено возглавленное фарисеями массовое народное восстание (90-84 гг. до и. э.) против царя Александра Янная (103-76 гг. до н. э.), потопленное им в крови. В отрывках 2-4 излагаются события времени правления вдовы Янная Александры Саломеи (76-67 гг. до н. э.), приход к власти преследовавшихся при Яннае фарисеев, которые в свою очередь подвергли гонениям саддукеев - опору режима Янная5.

Фрагменты комментария на Нахума содержат чрезвычайно интересный материал, показывающий большую остроту борьбы общественных группировок в предхристианской Палестине и враждебные отношения кумранской общины к обоим господствовавшим тогда религиозно-политическим течениям. В то же время автор комментария высказывает надежду на переход рядовых членов общины Эфраима (по нашему мнению, фарисеев) на сторону кумранской общины.

Правильная интерпретация комментария на Нахума имеет большое значение для важнейшей из нерешенных проблем кумранистики - датировки кумранских текстов. Пока этот вопрос вращается в заколдованном кругу противоречий. Дело в том, что ни одна из найденных в Кумране рукописей не датирована. Совокупными результатами археологических, нумизматических и палеографических6 исследований установлено, что большинство найденных в пещерах рукописей написано или переписано в период II в. до н. э.- I в. н. э. (лишь немногие рукописи палеографически датируются более ранним временем) и спрятано в пещеры около 68 г. н. э. Время же создания (а не переписки) каждого из текстов внутри указанного двухсотлетнего периода остается неизвестным. Между тем установление точной даты создания каждого документа в отдельности и их последовательности во времени очень важно для понимания истории кумранской общины, эволюции ее социальных институтов и идеологических воззрений. Только отсутствием точных критериев для абсолютной датировки кумранских рукописей можно объяснить то, что важнейшие документы датируются различными учеными по-разному и часто диаметрально противоположным образом. Особенно наглядным примером являются многочисленные и взаимоисключающие датировки Устава и Дамасского документа - кардинально важных и определяющих текстов для понимания сущности кумранской общины и ее истории. Если предложенное выше истолкование комментария на Нахума правильно, датировка этого документа может оказать положительное влияние на решение хронологических загадок и других текстов.

Большой интерес представляют изданные Аллегро в 1956-1958 гг. собрания эсхатологических7 и мессианских8 текстов, называемые Florilegium9 и Testimonia10. "Флорилегиум", или "Антология",- это сборник цитат из разных библейских книг с соответствующими комментариями, имеющими яркую эсхатологическую окраску. Если в Уставе кумранской общины только намечается отказ от кровавых жертвоприношений, то во "Флорилегиуме" делается дальнейший шаг в этом направлении. Свершившийся разрыв с иерусалимским храмом и вызванный этим на первых порах отказ от жертвенного культа приводит кумранских идеологов к поискам "заменительных" средств искупления и к попыткам обоснования принципиального отказа от жертвоприношений животных. Центр тяжести переносится теперь в сферу морально-этических норм. На первый план выступает внутреннее очищение, самосовершенствование и исполнение всех законов бога как предварительное условие любого формально-обрядового искупления. Насколько можно судить, в "Храме человеческом" "Флорилегиума" вместо жертвоприношений животных должно "воскурять", или "кадить", богу добрыми делами, "деяниями Закона (Торы)". Практический отказ от храмовых жертвоприношений еще в период существования храма и попытки теоретического обоснования этого отказа имели принципиальное значение для дальнейшего процесса общественно-религиозного развития. Говоря словами Ф. Энгельса, это была первая "основополагающая идея христианства"11.

Весьма своеобразным документом является собрание мессианских текстов, названное издателем Testimonia ("Свидетельства"). В документе пять цитат (без комментариев): четыре - из книг Чисел и Второзакония, а пятая - из неизвестного ранее апокрифического12 сочинения "Псалмы Иисуса Навина". Любопытно, что фрагменты этого апокрифа найдены в той же 4-й пещере. К сожалению, они еще не опубликованы. Содержащиеся в отрывке из "Псалмов Иисуса Навина" намеки на исторические события не могут быть пока расшифрованы и отождествлены. Показателен, однако, сам факт объединения в одном документе цитат из канонизированного Священного писания и апокрифической литературы. Такая практика засвидетельствована в новозаветной литературе, где наряду с Ветхим заветом цитируется также апокрифическая кн. Еноха.

Каково могло быть назначение подобного сборника цитат? Издатель этого текста Аллегро обратил внимание на давно уже высказанное исследователями предположение, что среди ранних христиан в ходу были сборники цитат - "свидетельств", которыми пользовались авторы новозаветных произведений. Противники этой гипотезы ссылались на то, что до сих пор не обнаружен ни один из сборников такого рода. Может быть, теперь мы вправе предположить, что Testimonia и представляет собой один из таких сборников цитат. Любопытно, что две из приводимых здесь цитат - "свидетельств" использовались первыми христианами применительно к Иисусу. Так, например, в Деяниях апостолов, 3, 22-23 к Иисусу Христу применена цитата из Второзакония, XVIII, 18-19 (Testimonia, строки 5-8).

В 1961 г. Аллегро опубликовал составленный из 12 кусочков, сильно поврежденный фрагмент текста, который он считает отрывком из ессейских установлений "галахи" (4Q Ordinances)13. Несмотря на крайне фрагментарный характер документа, новый текст представляет интерес для изучения социального строя общины, в которой этот документ создан. Из сохранившихся строк видно, что здесь предписана благотворительность и предполагается частная собственность на сельскохозяйственные сооружения. В отличие от общеобязательного для древних иудеев закона о внесении ежегодного храмового налога в размере одного сикля в рассматриваемом документе предписывается вносить этот налог лишь один раз в жизни и в размере половины сикля. Это представляет интерес для изучения эволюции взаимоотношений секты, создавшей рукописи, с иерусалимским храмовым культом. Плачевное состояние дошедшего текста весьма затрудняет отчетливое его понимание. Одно во всяком случае ясно: отраженный здесь социальный строй роднит общину этого документа с общиной Дамасского документа, а не с общиной Устава. Это показывает, что найденные в кумранских пещерах рукописи отнюдь не были гомогенными (однородными), как, по-видимому, и общины, их создавшие. Различия, обнаруживаемые наряду с чертами сходства в воззрениях и социальном строе общин, в среде которых создавались найденные в Кумране рукописи, свидетельствуют об эволюции общественного движения II в. до и. э.- I в. н. э., именуемого ессейством, и о различных течениях внутри него. Кумранская община была ветвью этого движения и, может быть, также центром родственных ей общин, находившихся в различных местах страны.

Из рукописей 4-й пещеры в последние годы было опубликовано также несколько фрагментов недостаточно еще изученных сочинений литургического характера14. Особый интерес представляет публикация Страгнела. Фрагмент этого же сочинения был найден Ядином при раскопках крепости Масады в ноябре 1963 г. О раскопках Масады речь будет ниже. Сейчас нас интересует лишь один аспект сделанных там открытий. Как известно, Масада, которая с 66 г. н. э., т. е. с начала Иудейской войны, стала оплотом сикариев15, была разрушена римлянами весной 73 г. н. э. после трехлетней осады. Следовательно, находка среди развалин Масады рукописи кумранского происхождения является доказательством того, что эта рукопись была переписана во всяком случае до 70 г. н. э., т. е. до начала блокады и осады этой крепости римлянами. Это подтверждает также давно высказанную Роланом де Во гипотезу, что найденные в Кумране рукописи были спрятаны в пещерах до июня 68 г. н. э. Прочное установление terminus ad quem (т. е. даты, до которой рукописи были написаны и укрыты в пещерах) решает один из важных вопросов хронологии Кумрана.



Тексты Страгнела и Ядина в значительной мере способствуют также решению проблемы календаря кумранской общины. Так, в отрывке, найденном Ядином, говорится: "Песнь субботнего всесожжения, шестой субботы, дня девятого, месяца второго"16. В тексте Страгнела говорится о седьмой субботе, падающей на 16-е число второго месяца. Обе эти даты в точности совпадают с разработанной в кумрановедении таблицей кумранского календаря17.

Последним по времени изданием фрагментов 4-й пещеры является текст, опубликованный Джоном Аллегро летом 1964 г. под названием "Проделки распутной женщины"18. По своему языку текст выдержан в строгом библейском стиле и этим выгодно отличается от других кумранских рукописей. В кратком вводном замечании Аллегро высказал предположение, что образ распутной женщины использован здесь аллегорически в полемике против Рима, как это имеет место в "Откровении" Иоанна19. Нам представляется, однако, более вероятным, что это произведение полемически направлено против фарисеев. Образное сравнение распутной женщины с враждебной Кумрану группировкой (по нашему мнению, с фарисеями) уже встречалось в кумранских рукописях. В комментарии на Нахума мы читаем: "Из-за множества блудодеяний развратницы с приятной внешностью, искусной в чародействах, продающей народы блудом своим и [чара]ми своими - племена" (цитата из Нахума, III, 4). "Толкование [этого относится] к вводящим в заблуждение Эфраим, которые "своим ложным учением, языком обмана и устами коварства вводят в заблуждение многих" (4Qp Nahum, II, 7-8)20. Разумеется, изданный Аллегро новый текст станет предметом тщательного исследования.

Пройдет еще немало времени, пока ученые, работающие над рукописями 4-й пещеры, завершат свой гигантский труд по воссоединению многих тысяч фрагментов, дешифровке и изданию их. Кто знает, какие неожиданности таятся среди сотен и тысяч неопубликованных текстов? Поступающие время от времени случайные и скупые сведения позволяют надеяться на многое.

Приведем один характерный пример. В опубликованной в конце 1963 г. статье, посвященной развитию мессианских идей в Кумране, член международной комиссии ученых по изданию кумранских текстов Ж. Старки приводит несколько цитат (во французском переводе) из еще не опубликованных текстов о страдающем Мессии-искупителе21. Уже одни эти цитаты свидетельствуют о чрезвычайной важности этих документов. Так, в тексте, который Старки считает завещанием Иакова (предварительный сигл: 4QAhA), говорится, что "его мудрость будет велика, но ему предстоит страдать от противников" (пересказ Старки). Далее следуют краткие, но поразительные по содержанию цитаты: "Он совершит искупления за всех сынов его поколения, и он будет послан ко всем сынам его [...]"; "У них будут для него слова презрения, и они покроют его позором... он будет окружен обманом и насилием; в его дни народ будет заблуждаться и будут покинуты..."

В другом мессианском тексте, названном Старки 4QMess. ar., говорится: "...вместе с ним будет совет и благоразумие; он познает тайны человека, и его мудрость снизойдет на все народы; он будет знать тайны всех живущих, и все злоумышления против него прекратятся, и наказание (?) всех живущих будет велико... его замыслы... так как он избранник бога..." Совершенно очевидно, что эти отрывки после их опубликования будут иметь огромное значение для исследования мессианских черт идеологии кумранской общины, особенно в связи с идеологией нарождавшегося христианства.

Заметим, кстати, что эти отрывки заставляют снова вернуться к спорному в кумрановедении вопросу об "учителе праведности". Хотя нет прямых указаний на то, что в цитированных текстах речь идет об Учителе, мы уже сейчас, как кажется, вправе утверждать, что в среде, создавшей подобные представления о чудесном мессии-искупителе, не удивительно было бы и возникновение идеи о мессии - воскресшем учителе22.

Так в самых общих чертах обстоит дело с публикацией текстов самого крупного кумранского хранилища рукописей - 4-й пещеры.

Начались также работы над обнаруженными в 1956 г. рукописями из 11-й пещеры. В 11-й пещере, как и в первой, найдены полностью или частично сохранившиеся свитки. Среди них Книга Иезекииля, Псалмы и арамейский текст Книги Иова. Свиток Иезекииля дошел в особо плачевном состоянии. Под длительным воздействием влаги и бактерий пергамент превратился вначале в желатиновую массу, а затем, после высыхания, в сплошной затвердевший ком. Благодаря усилиям известного реставратора древностей, эксперта ЮНЕСКО проф. Плендерлейта, различными механическими и химическими способами удалось выделить несколько фрагментов. Проведенные У. Браунли исследования этих фрагментов23 подтвердили первоначальное предположение Дж. Страгнела, что этот свиток содержит текст Иезекииля. Палеографическое исследование этих фрагментов привело Браунли к выводу, что свиток написан между 35 и 25 гг. до н. э., а текстологический анализ обнаруживает полное сходство с дошедшим до нас традиционным масоретским текстом24. Таким образом, несмотря на плачевное состояние рукописи, ее все же удалось отождествить и датировать.

Значительно проще протекало развертывание свитков Псалмов и Книги Иова. В свитке Псалмов оказалось 44 псалма (от 93-го по 151-й). Две характерные особенности отличают этот сборник. Во-первых, порядок расположения псалмов в кумранском свитке резко расходится с расположением, принятым в каноне. Во-вторых, из 44 псалмов 7 оказались не включенными в свое время в канон. Среди 37 канонических псалмов находится также псалом 151, отсутствующий в еврейском каноне Ветхого завета и известный до сих пор только по греческому тексту Библии (Септуагинта). Таким образом, на языке оригинала найден тот самый текст, о котором в примечании к псалму 151 в синодальном переводе говорится: "У Евреев псалма сего нет".

Что касается семи новых, неканонических текстов, то примечательна судьба пяти из них. В 1887 г. У. Райт опубликовал обнаруженные незадолго до этого пять неканонических псалмов на сирийском языке. В 1930 г. Мартин Нот предположил, что сирийский текст является переводом с еврейского, и реконструировал еврейский оригинал трех сирийских псалмов. Это предположение блестяще подтвердилось, когда при развертывании кумранского свитка в нем оказались два псалма, текст которых в точности соответствует сделанному М. Нотом в 1930 г. переводу с сирийского! Из этого свитка до сих пор опубликованы три псалма25.

Пожалуй, наибольший интерес представляет развернутый в 1962 г. свиток Книги Иова на арамейском языке, о котором имеется пока лишь предварительное сообщение26. Вновь открытый свиток - выдающееся произведение религиозно-философской поэзии. Ван дер Плог считает его арамейским таргумом (переводом). Открытие нового текста книги Иова ставит перед учеными ряд важных языковых и историко-литературных проблем: язык оригинала и разъяснение множества темных мест в традиционном тексте, история, время и место создания книги, выделение ее первоначального ядра, подвергшегося впоследствии редакционной обработке с благочестивыми дополнениями, взаимоотношение этой книги с другими, обнаруженными в Кумране текстами27, и т. д.

Другие свитки 11-й пещеры - книга Левит, написанная палеоеврейским письмом персидской эпохи, апокриф "Описание Нового Иерусалима" на арамейском языке - еще не развернуты.

В 1962 г. вышли два полутома третьего тома официальной серии Discoveries in the Judaean Desert, где опубликованы тексты так называемых малых пещер28. Название это присвоено пещерам 2-3-й и 5-10-й из-за небольшого количества найденных там текстов, по большой части в весьма фрагментарном состоянии. Всего в "малых пещерах" оказалось 126 текстов, из них библейских - 42 и небиблейских - 84. Фрагменты библейских текстов, как правило, близки к масоретской редакции. Среди небиблейских текстов встречаются фрагменты апокрифических книг Юбилеев, Бытия, Описания Нового Иерусалима и неизвестных ранее апокрифов Моисея, Самуила, Давида; отрывки из Устава, Дамасского документа, Гимнов, сочинения, относящегося к календарю, комментария на Исайю и др.

Большой интерес представляет официальное издание загадочных Медных свитков из 3-й пещеры с обширным филологическим и топографическим исследованием Ж. Милика. Это издание сильно отличается от первого издания текста, осуществленного Аллегро29. По мнению Милика, Медные свитки - фольклорное сказание о сказочных сокровищах храма, созданное после 70 г. н. э. под влиянием мессианского умонастроения; по мнению Аллегро, Медные свитки представляют собой действительный реестр храмовых сокровищ, спрятанных зелотами в начале Иудейской войны (66-73 гг. н. э.). Несмотря на большой вклад Милика и Аллегро в изучение языка и топографических ориентиров Медных свитков, мы еще далеки от понимания характера и сущности этого странного и интригующего документа. Ко многим гипотезам относительно природы текста Медных свитков (опись сокровищ ессеев, фольклорное произведение, запись психически больного человека, апокриф, описание сокровищ первого храма, реестр спрятанных зелотами сокровищ второго храма и т. д.) в последние годы прибавилось предположение Лаперуза, что Медные свитки - произведение периода восстания Бар-Кохбы. Раскрытие секрета Медных свитков, по всей вероятности, дело не скорого будущего. Одно несомненно ясно: хотя этот документ найден в районе кумранских пещер, он не мог быть создан кумранской "общиной бедных".

Найденные в 1953 г. документы из Хирбет-Мирд (развалины монастыря св. Саввы) на сиро-палестинском, греческом и арабском языках, относящиеся к V- VIII вв., не публиковались, за исключением первой публикации Милика (1953 г.) и изданного Перро фрагмента из Деяний апостолов, X, 28-29 и 32-4130.

В 1961 г. были изданы два полутома второго тома серии Discoveries in the Judaean Desert, содержащие документы, обнаруженные в пещерах Вади-Мураббаат31. Всего там были найдены 173 фрагмента различной величины на коже, папирусе и черепках, написанных на пяти языках: еврейском, арамейском, греческом, латинском и арабском. В отличие от кумранских хранилищ в пещерах Вади-Мураббаат помимо текстов библейских и литературных оказались также документы хозяйственные, юридические, административные и бытовые. Выдающийся интерес представляют деловые документы I-II вв. н. э. на еврейском, арамейском и греческом языках: купчие на недвижимость, долговые расписки, бракоразводные документы32. Впервые подлинные документы освещают явления хозяйственной жизни и социально-экономических отношений в период между Иудейской войной (66-73 гг.) и восстанием Бар-Кохбы (132-135 гг.). Сенсационным было открытие первых документов, относящихся непосредственно к периоду восстания, и среди них подлинных писем руководителя восстания легендарного Бар-Кохбы33.

Находки в пещерах Вади-Мураббаат и начавшие поступать на рынок документы из "неустановленных мест нахождения" - продававшие эти документы бедуины не без основания не желали открывать местонахождение тайников - показали, как много ценного исторического материала еще таит в себе малоизученный археологами район Иудейской пустыни. В 1960 и 1961 гг. был найден еще один чрезвычайно ценный архив документов и раскрыт "адрес" рукописей из "неустановленных мест". Теперь изучение документов из Вади-Мураббаат тесно сплелось с исследованием этого новооткрытого архива. Обстоятельства его открытия и предварительные сообщения о содержании самих документов заслуживают того, чтобы вкратце о них сказать34.

Несмотря на разгром антиримского восстания 66-73 гг., вошедшего в историю под названием "Иудейская война" (так названо сочинение описавшего это восстание историка Иосифа Флавия, который был современником и участником войны), борьба народных масс не прекращалась. В 132 г. вспыхнуло еще более ожесточенное народное восстание против Рима. Оно вошло в историю под названием "восстание Бар-Кохбы", по имени его руководителя. Ни первоначальные успехи восставших, ни их более чем трехлетняя героическая борьба не могли спасти маленькую страну от разгрома превосходившими силами могущественной Римской империи. В 135 г. восстание было потоплено в крови.

Восстание Бар-Кохбы было одним из самых грандиозных восстаний в истории Римской империи II в. н. э. И в то же время оно наименее освещено историческими свидетельствами и материалами. Лишь скупые и скудные, выдержанные во враждебном духе и сделанные попутно замечания поздних авторов (римских историков и отцов церкви), сообщают нам о нем. Если не считать отдельных монет, выпущенных в ходе восстания, в распоряжении науки до сих пор не было ни одного современного восстанию подлинного документа, в котором нашли бы отражение социальная и административная политика восставших, конкретный ход восстания, образ его руководителя. Затерявшиеся у Диона Кассия (III в. н. э.) и св. Иеронима (IV в. н. э.) сообщения, что на последнем этапе восстания часть повстанцев нашла себе прибежище в горных пещерах, ускользнули от внимания археологов и историков. Казалось, молчание источников и туман неизвестности, в течение восемнадцати веков окутывавший восстание, навсегда поглотили живые образы его участников, реальную картину их повседневной жизни и героической борьбы.

Открытие в пещерах Вади-Мураббаат последнего прибежища повстанцев и документов, относящихся к периоду восстания, в том числе подлинных документов, исходящих от самого Бар-Кохбы, показало, что пещеры неизведанной Иудейской пустыни могут хранить еще немало ценнейших памятников периода восстания.

В 1960-1961 гг. комплексная археологическая экспедиция Иерусалимского университета, Департамента древностей и Израильского археологического общества произвела систематическое обследование и раскопки пещер на западном побережье Мертвого моря, в районе между Эйн-Геди (на севере) и Масадой (на юге). Всего было обследовано около 40 пещер. В четырех из них обнаружены особо ценные памятники материальной культуры и документы скрывавшихся там повстанцев. Были открыты и обследованы также римские сторожевые посты и лагерь римлян, установивших голодную блокаду скрывавшихся в пещерах людей.

Работа экспедиции протекала в необычайно трудных условиях. Доступ во многие пещеры, находящиеся в отвесных скалах над зияющей пропастью был сопряжен с большой опасностью. Все это усугублялось технической сложностью доставки в лагеря археологов и в пещеры археологического снаряжения, разнообразной техники (средств связи, электрических генераторов, компрессоров, миноискателей и т. д.), продовольствия, воды. Крайне тяжкими были условия работы в самих пещерах в атмосфере удушья, созданной тысячелетним слоем помета летучих мышей и экскрементов серн, при недостатке кислорода, в абсолютной темноте. Работу затрудняли также валявшиеся на полу огромные глыбы камня результат давних обвалов потолков пещер. В некоторых случаях требовались большие усилия для расчистки пола пещер от обвалов и сбрасывания камней в пропасть, разверзавшуюся у входа в пещеру. В некоторых пещерах свод у входов был настолько низким, что передвигаться можно было лишь ползком. К счастью, трудности вознаградились ценнейшими находками.

В пещерах этого района обнаружены памятники трех исторических периодов: энеолита, или медно-каменного века (IV тысячелетие до н. э.), Иудейского царства (VIII-VII вв. до н. э.) и римского владычества (I-II вв. н. э.). Мы уже говорили, что наиболее ценные находки были сделаны в четырех пещерах. В научной литературе за ними утвердились следующие наименования: Пещера бассейна, Пещера клада, Пещера ужасов, Пещера писем. Каждое из них отражает характер находок, определяющих "лицо" пещеры.

Пещера бассейна (в районе Нaхал-Давида) названа так благодаря обнаруженному в ней хорошо оштукатуренному искусственному бассейну объемом 12 куб. м. Дождевая вода поступала в него через частично сохранившийся вертикальный сток с приспособлением для отстоя воды. По-видимому, это сооружение было сделано заранее. Подготовленное таким образом убежище с запасом воды и пищи дало возможность некоторым из жителей Эйн-Геди, искавшим здесь спасения, отсидеться в самое тревожное время, а затем, когда опасность миновала, покинуть пещеру.

В Пещере клада (район Нaхал-Мишмaр) помимо памятников римского времени (в пещере нашли убежище участники Иудейской войны 66-73 гг., а затем и восстания Бар-Кохбы) обнаружен зарытый в землю большой и уникальный клад энеолитического периода - 429 предметов, среди которых много высокохудожественных изделий из меди, гематита, слоновой кости, камня. Тайна энеолитического клада еще не раскрыта.

Пещера ужасов, надежно блокированная римским сторожевым постом, получила это название потому, что в ней оказалось сорок скелетов людей. Скрывавшиеся здесь повстанцы Бар-Кохбы погибли, вероятнее всего, от жажды. Следы большого пожара свидетельствуют, возможно, о том, что оставшиеся в живых беглецы подожгли вещи, чтобы они не достались римлянам.



О памятниках материальной культуры, монетах и фрагментах рукописей, найденных в трех названных пещерах, имеются лишь предварительные сведения. Более подробно мы осведомлены о находках в четвертой пещере - Пещере писем (район Нaхал-Хeвер).

Само это название знаменитой теперь пещеры свидетельствует о наиболее важных находках, сделанных в ней. Помимо многочисленных памятников материальной культуры, монет, 26 скелетов в Пещере писем обнаружены 64 документа на еврейском, арамейском, набатейском и греческом языках. Среди документов - письма и распоряжения Бар-Кохбы, относящиеся к последнему этапу восстания. В этих документах на первый план выступает забота о продовольственном снабжении повстанческой армии и борьба с различными нарушениями установленного порядка. К сожалению, краткие и скупые распоряжения и записки, в свое время понятные корреспондентам, теперь уже неясны для нас. Но из них выступает облик волевого и немногословного руководителя, зорко следящего за всеми делами и не упускающего из виду даже дела на первый взгляд маловажные. Хозяйственные и юридические документы периода восстания наряду с аналогичными документами из пещер Вади-Мураббаат помогают представить себе контуры проведенной Бар-Кохбой аграрной реформы.

Среди документов Пещеры писем 35 составляют частный архив некой Бабаты. Бабата была родом из Набатеи, области в юго-восточной части Мертвого моря, потерявшей свою независимость и включенной в 106 г. н. э. в состав Римской империи в качестве "Провинции Аравия". Архив Бабаты и принадлежавшие ей вещи оказались в Пещере писем, вблизи Эйн-Геди, по всей вероятности потому, что Бабата была родственницей одного из руководителей Эйн-Геди, известного нам по переписке с Бар-Кохбой. По-видимому, надеясь на спасение, Бабата захватила с собой в пещеру наиболее ценные для нее документы и личные вещи.

Бабата - женщина явно демонического склада: об этом говорят захваченные ею с собой документы, отражающие крайне запутанные семейные и имущественные отношения. Среди них брачные контракты, дарственные записи, кадастровые декларации, контракты на куплю-продажу земель и товаров, расписки, жалобы, претензии, выписки из официальных актов и т. д. В документах Бабаты содержатся чрезвычайно ценные сведения о хозяйстве (нормы посева, урожайность, режим орошения) и социально-экономических, в особенности аграрных, отношениях Набатеи и Иудеи непосредственно перед началом восстания Бар-Кохбы. В полной мере все это прояснится после опубликования и изучения всех документов из Пещеры писем.

Иначе обстоит дело с обнаруженными в Пещере писем памятниками материальной культуры. Они исследованы и опубликованы в монументальном томе35, начинающем собой многотомную серию, посвященную находкам 1960-1961 гг. Это образцовое издание вещественных памятников Пещеры писем дает много ценнейших сведений о технике, хозяйстве, быте.

Находки в пещерах Вади-Мураббаат (1952) и раскопки Нaхал-Хeвер (1960-1961) озарили картину трагического финала восстания Бар-Кохбы светом подлинных документов и вещественных памятников. Еще через два года, в 1963 г., начались грандиозные раскопки Масады, снова вернувшие нас к эпилогу Иудейской войны 66-73 гг. н. э.

Масада - крепость на высокой скале в южной части западного побережья Мертвого моря. Крепость была основана во II в. до н. э. и завершена строительством при Ироде I (37 г. до и. э.- 4 г. н. э.), превратившем ее в неприступное убежище. Мощная стена длиной 1300 м с 37 башнями окружала крепостные сооружения. На вершине неприступного утеса был построен великолепный дворец Ирода, славившийся своими художественными украшениями. Обширные складочные помещения хранили большие запасы продовольствия и оружия на 10 000 человек. Часть земли осталась незастроенной и предназначалась для посевов на случай осады крепости. Подземные водопроводы и вырубленные в скале цистерны и водоемы обеспечивали непрерывное водоснабжение.

Вскоре после начала Иудейской войны Масада была захвачена сикариями, которые вместе с зелотами возглавили антиримское восстание. После падения Иерусалима в 70 г. н. э. Масада осталась последним крупным очагом сопротивления римлянам. Три года осадных работ, производившихся силами многих тысяч рабов, потребовались римлянам, пока они смогли приступить к штурму крепости. Когда падение крепости стало неминуемым, вождь сикариев Элеазар бен Яир призвал осажденных поджечь ее, сохранив нетронутыми лишь съестные припасы, и всем покончить с собой, убивая жен, детей и самих себя.

В речи, вложенной Флавием в уста вождя сикариев, Элеазара, говорится: "Пока эти руки еще свободны и умеют еще держать меч, пусть они сослужат нам прекрасную службу. Умрем, не испытав рабства врагов, как люди свободные, вместе с женами и детьми расстанемся с жизнью; ...нашим почетным саваном будет наша сохраненная свобода. Но прежде мы истребим огнем наши сокровища и всю крепость. Я знаю хорошо: римляне будут огорчены, когда они не овладеют нами и увидят себя обманутыми в надеждах на добычу. Только съестные припасы мы оставим в целости, ибо это будет свидетельствовать после нашей смерти, что не голод нас принудил, а что мы, как и решились с самого начала, предпочли смерть рабству"36.

Вняв призыву Элеазара, девятьсот шестьдесят осажденных подожгли крепость и покончили с собой. На утро следующего дня, ворвавшись через пробитую тараном брешь в пылавшую огнем Масаду, римляне увидели вымершую крепость. Подробности этого последнего героического акта борьбы им поведали оставшиеся в живых две женщины, укрывшиеся в подземелье с пятью детьми. Римлянам осталось лишь завершить разрушение крепости, под развалинами которой в течение 1890 лет хранились немые свидетели происшедшего.

В последние годы рассказ Флавия о Масаде подвергся проверке лопатой археологов. После ряда предварительных обследований и пробных раскопок в октябре 1963 г. под руководством проф. И. Ядина начались широко организованные и систематические раскопки Масады. Первый сезон раскопок, в которых принимали участие 250 человек, длился шесть с половиной месяцев (14. X. 1963 - 30. IV. 1964). О размере работ свидетельствуют хотя бы следующие данные. Добровольное участие в раскопках молодежи из 32 стран выразилось в количестве 35 000 отработанных человеко-дней. К 1 мая 1964 г. в Иерусалимский музей было перевезено около 30 т археологического материала (керамика, изделия из кожи, стекла, дерева, камня, металла), уложенного в 5000 мешков. Уже первые итоги археологических работ подтвердили правильность описания, оставленного Флавием, даже в отдельных его деталях.

Во время первого сезона раскопок в грудах щебня и мусора были обнаружены 2200 монет, в том числе 1400 монет времени восстания, и рукописные памятники. Среди них 200 острака, фрагменты деловых папирусов на греческом и латинском языках, оригинал рукописи Книги Бен-Сиры (гл. 11-44), свиток Псалмов, фрагменты Пятикнижия, отрывки апокрифического сочинения об Эсфири, сходного с канонической Книгой Эсфири. Особое значение имеет находка в Масаде рукописи кумранского происхождения. Как выше было отмечено, отрывок этой же рукописи, найденный в 4-й кумранской пещере, опубликован Дж. Страгнелом в 1960 г. Находка кумранских текстов в Масаде - оплоте сикариев - поднимает сложную историческую проблему о взаимоотношениях членов кумранской общины с зелотами и сикариями, особенно на последнем этапе Иудейской войны.

Второй сезон раскопок Масады начался в ноябре 1964 г. и закончился в апреле 1965 г. В настоящее время во дворце Ирода ведутся реставрационные работы. В 1966 г. он будет превращен в музей.

Так случайное открытие юноши-бедуина Мухаммеда эд-Диба вызвало не прекращающуюся доныне цепную реакцию новых открытий хранилищ древних рукописей: Кумран, Хирбет-Мирд, Вади-Мураббаат, Нахал-Хевер, Масада... Совсем недавно хорошо знакомые читателю Мухаммед и Кандо оказались причастны к новому открытию в пещерах вблизи Иерихона - архива самарийских папирусов IV в. до н. э.!

И снова старая и всегда волнующая дилемма: вымысел или истина? Как соотносятся истина и вымысел в "Романе о рукописях Мертвого моря"? Как это часто бывает, действительность гораздо богаче вымысла. Открытия следуют за открытиями, и "роман" о рукописях Мертвого моря далеко еще не окончен. Его завершат археологи, филологи, историки.

И. Д. Амусин

Часть I

Глава 1

Море, матовое и в то же время блестящее, напоминало ртуть. Его бледная голубизна отливала серебром в лучах солнца, медленно опускавшегося за горы Аль-Мирд. Двое мальчиков - Мухаммед эд-Диб и его приятель Омар - лежали в тени под скалой. Несмотря на тень и легкий ветер с моря, лица обоих пылали, но не от жары, а от возбуждения, наполнявшего их до краев. Мальчикам было вовсе не до коз, которых им поручили пасти. Но козы - животные не глупые - отлично управлялись сами. К тому же местность была хорошо знакома: палатки племени таамире не первый день стояли на краю Вади-Кумрана.

- А дальше что, Мухаммед? - торопил друга Омар, положив потные ладони на колено приятелю. Мухаммед молчал, растягивая удовольствие.

- И тогда сказал Аладин колдуну, своему дяде: "Что же мне делать, о дядя! Прикажи, я повинуюсь!" - "Мой мальчик,- ответил африканский колдун,- меня радует, что ты, наконец, решился. Возьмись за это железное кольцо и отвали камень". И Аладин сделал так, как повелел старик. С неожиданной легкостью он приподнял камень и отвалил его в сторону. Тут его глазам открылась пещера. У входа в нее начинались ступеньки, которые вели в темную бездну. С любопытством он подошел ближе, желая узнать тайну пещеры. Но вдруг им овладел страх - ведь там могли жить джины, злые духи, и on резко отдернул ногу, которую уже было поставил на верхнюю ступеньку.

Неожиданно Мухаммед прервал монотонный напев сказки и обычным голосом спросил:

- Табак принес? А то не буду рассказывать. Хорошо тебе слушать, а я должен напрягать язык и память. Понятно тебе?

- Конечно, Мухаммед,- с готовностью ответил Омар,- только у меня сегодня мало. Понимаешь, отец догадался и стал так прятать кисет с табаком, что я его никак не найду. Но не беспокойся, вечером я его разыщу, и завтра у нас табаку будет хоть завались. Возьми вот, что осталось. На одну сигарету еще хватит.

Мухаммед, недовольно поджав губы, взял табак, осторожно снял с него несколько шерстяных ниточек, быстро скрутил сигарету и закурил.

- А в пещере действительно жили джины? - допытывался Омар.

- Дай докурю, тогда узнаешь.

С видом маленького шейха Мухаммед развалился среди камней, выпуская сквозь вытянутые губы облачка голубого дыма.

- Проверь пока, Омар, на месте ли наши козы!

Покорный слушатель вскочил и стал быстро считать.

- Все здесь,- сообщил он, усаживаясь на место,- ну, рассказывай скорее, что случилось в пещере.

- "Не бойся, мальчик,- сказал колдун.- Спустись вниз по лестнице, в конце ее ты увидишь дверь, которая ведет во второе, гораздо большее подземелье, разделенное на три зала. В каждом из них, справа и слева, стоит по четыре медных кувшина, больших, как винные чаны. Они до краев полны серебром и золотом. Но не трогай их, Аладин, мой мальчик. И прежде чем войти в первый зал, подбери свой бурнус и запахнись в него поплотнее и только тогда иди через первый, второй и третий залы, но не приближайся к стенам и остерегайся даже коснуться их краем одежды, иначе ты умрешь. Поэтому я и велел тебе подобрать бурнус. В конце третьего зала ты снова увидишь дверь, а за ней будет сад, где растут финиковые пальмы, гранатовые и оливковые деревья. Пройди его, и в конце ты найдешь лестницу в пятьдесят ступеней. Поднявшись по ней, ты попадешь на террасу. Там в нише стоит горящая лампа. Подойди и возьми ее в руки, потуши, вынь фитиль и вылей жидкость наземь, а лампу спрячь под бурнус. Не бойся, он не испачкается: жидкость эта - не обычное масло, а лампа - волшебная. Если же тебе захочется плодов из сада, можешь рвать, сколько душе твоей угодно. Это не возбраняется. Вот, держи волшебное кольцо, оно защитит тебя от всякой беды. А теперь смело ступай вниз и принеси лампу. И тогда до конца наших дней у нас будет столько золота, сколько песка на морском берегу".

Аладин спустился в пещеру, и там было все так, как сказал колдун. Только сад разочаровал его: вместо фиг на ветвях росли смарагда и бирюза - это такие драгоценные камни, Омар, ужасно дорогие; вместо оливок - жемчуг, а вместо фиников - алмазы и рубины, это тоже драгоценные камни.

Аладин понимал в таких вещах не больше, чем ты, голова твоя баранья, и решил, что это разноцветные стеклышки. Забавляясь чудесным блеском, он наполнил ими карманы и шелковый пояс, подаренный ему колдуном. Затем он пустился в обратный путь и подойдя к лестнице, крикнул колдуну: "Милый дядя, протяни мне руку, чтобы я смог выбраться отсюда".- "Сейчас, мой мальчик,- ответил хитрый колдун,- только сначала дай мне лампу".

"Как же я могу дать лампу? - сказал Аладин.- Она надежно спрятана под странными плодами на дне кармана и пока подождет". Тут старик разозлился, ибо он вовсе не приходился портному Мустафе братом, а Аладину - дядей, а был настоящим африканским колдуном. Он бросил какой-то порошок в огонь, пробормотал что-то, и - бух! - камень, который лежал у пещеры, закрыл вход. Аладин остался в темноте и не мог выбраться из подземелья.

Мухаммед раскинул руки и потянулся всем телом, застонав от удовольствия.

- А дальше что, Мухаммед? - приставал Омар.

- Что значит дальше? Я с полудня мучаюсь, рассказываю, а ты, лентяй, лежишь рядом и ничего не делаешь. Впрочем, Омар, я сам не знаю, что дальше. Когда дядя Хасан - знаешь, у него верблюд с седой головой,- дошел до этого места, ему понадобилось поехать в Эль-Кудс37. Что было потом, он расскажет, только когда вернется, и то если у него все будет хорошо. А пока мне придется подождать, и тебе тоже. Хотя погоди, сказку об Али-Бабе и сорока разбойниках я знаю до конца. Слыхал такую?

- Давным-давно,- Омар недовольно щелкнул пальцами.- Мне рассказывала ее бабушка, когда я был маленьким. А ты и вправду не знаешь, что случилось с Аладином?

- Не знаю, Омар, и это так же верно, как то, что я лежу здесь.Вдруг он вскочил на ноги.- Клянусь Аллахом! Мы тут с тобой заболтались и не видим, что солнце скоро зайдет. Быстрей, Омар, собирай коз, и домой! Не то будет скандал, мне же вовсе не хочется и сегодня отведать отцовского ремня. Еще с позавчерашнего дня все болит.

Быстро и умело мальчики согнали коз в кучу. Но одной не хватало, конечно, молодой нахалки, предпочитавшей карабкаться по склонам в одиночестве.

Крики огласили пустынное безмолвие скал. Мухаммед упрекал Омара, что тот раньше плохо считал, а Омар обвинял Мухаммеда, что своими глупыми россказнями он отвлек его. Но до драки дело не дошло. Солнце стояло очень низко, и надо было немедля отыскать беглянку.

Мальчики побежали в разные стороны, с ловкостью коз взбираясь на отвесные скалы. Но козы и след простыл, и им пришлось карабкаться все выше по известнякам, розовевшим под лучами вечернего солнца. Наконец, Омар нашел козу. Она стояла на высоком голом утесе, боясь спуститься, и при виде своего спасителя жалобно заблеяла. Между тем Мухаммед тоже кое-что нашел, но совсем в ином роде. Когда он, мокрый от пота, остановился, чтобы перевести дух, его блуждающий взор упал на отверстие в скале. Оно было величиной с человеческую голову. "Пещера,мелькнуло у него в голове.- Подумаешь, редкость какая! В скалах Вади-Кумрана столько пещер, сколько дыр в прадедушкином бурнусе".

А все-таки это была необычная пещера! Все остальные пещеры мальчик знал, как свои пять пальцев, знали их и другие мальчики кочевого племени таамире, которые вот уже в течение многих недель что ни день бегали по побережью Мертвого моря. Им было известно, что пещеры эти пусты, как карманы нищего, что в них, к сожалению, к вящему сожалению, нет ничего, кроме летучих мышей и птичьего помета. Разве что пригоршня костей или черепков или непригодная каменная утварь "давно прошедших времен", как любили говорить отец и дед, с пренебрежением рассматривая "ценную" добычу и презрительно пожимая плечами.

Но эта пещера... А впрочем, есть ли вообще пещера за этой дырой? Если же есть, то никто не знает о ее существовании, никто, кроме Мухаммеда эд-Диба.

- Омар,- крикнул он вниз приятелю,- привяжи эту глупую козу, чтобы она опять не убежала, и иди сюда. Скорее!

Омар вскарабкался наверх.

- В чем дело, Мухаммед?

- Пещера! Гляди, пещера, о которой никто не знает. Знаешь, если...

- Если что, Мухаммед?

- Если там сокровища, как в пещере Аладина?

- Волшебная лампа?

- Да ну, зачем нам лампа. У нас есть керосин. Вот если бы медные сосуды с серебром и золотом! Мать рассказывала, что отец отца дедушки нашел однажды такую пещеру, а в ней был кожаный мешок с золотыми монетами времен султана Саладина. На эти деньги он купил себе целое стадо верблюдов и стал самым богатым человеком племени. А что бы ты сделал, если бы мы нашли клад?

Омар закинул голову, вытянул вперед толстые яркие губы и стал похож на рыбу, которая собирается схватить приманку. Затем он по-стариковски рассудительно произнес:

- Об этом я успею подумать, когда найду сокровище, Впрочем, сначала я купил бы целый центнер табаку и папиросной бумаги, потом собственную палатку, так что отец больше не посмел бы меня пальцем тронуть, несколько жен...

- Ты с ума сошел, Омар! Зачем тебе жены? Они все равно у тебя будут. Я так купил бы себе шикарный "Роллс-ройс" и поездил бы по свету, и новый ножик, а еще барашка, и ел бы его один, пока не объелся бы. Ну как, посмотрим пещеру? Может быть, там действительно клад.

Внизу истошно блеяли козы - приближалось время дойки, и молоко оттягивало набрякшее вымя к земле.

- Ах, да,- спохватился Мухаммед, возвращаясь с небес на землю,уж эти мне козы! Ну хорошо, клад, если он там, никуда не уйдет. Ведь никто, кроме нас, не знает про пещеру. Кроме того, заруби себе на носу: нашел ее я, и по справедливости тебе ничего не полагается. Но раз ты мой друг, я отдам тебе четвертую часть. Да что там четвертую часть - половину! Согласен?

- Согласен. Ну, теперь пошли, завтра посмотрим, что там.

- До завтра еще далеко,- Мухаммед поднял с земли камень величиной с кулак,- давай хоть узнаем, глубокая ли она.

Он бросил камень в отверстие и прислушался. Но вместо глухого эха, обычного для глубокой пещеры, что-то задребезжало, и летучая мышь, черная и слепая, вылетела наружу. Мальчики испуганно отпрянули от темного отверстия.

- Джин! - сдавленным голосом крикнул Омар.

- Глупости, летучая мышь,- возразил Мухаммед, но и его сердце билось подозрительно громко и часто. Над горами теперь остался лишь узкий край солнечного диска. Козы блеяли все громче и громче.

- Пойдем, Омар,- сказал Мухаммед и повернулся на пятках,- не миновать нам взбучки за то, что мы поздно придем. Подождем до завтра. Я ясно слышал, как там что-то разбилось. И ты тоже, да? А ведь ни один разумный человек не поставит в пещеру пустые горшки. В них что-то должно быть. Знаешь, дядя мне говорил, что гяуры платят тысячи за один алмаз. Представь себе, вдруг горшок полон драгоценных камней? Хорошо бы узнать, большие ли эти горшки? Противное солнце! Почему именно сейчас оно должно зайти? Пошли! А если дома нам достанется, не велика беда. Может быть, завтра же у нас попросят прощения.

Даже утро этого дня было необычно жарким для начала апреля. Черные и угрюмые, лепились по склону горы изодранные палатки, но в самой их ветхости было что-то очень почтенное; казалось, они ведут свое происхождение от тех времен, когда пророк еще ходил по земле, или - почему бы и нет - когда Авраам-Ибрагим и другие праотцы пришли на эту землю.

Когда Мухаммед и Омар гнали своих коз по узкой утоптанной тропе, ведущей от палаток к Вади-Кумрану, солнце уже поднялось над горами восточного побережья Мертвого моря, сделав неяркие краски пейзажа еще более блеклыми, чем обычно. Одна из гор в той стороне называлась Нэбо, теперь ее называют Эн-Нэба. Отсюда, как написано в Библии, Моисей смотрел на землю обетованную. Но вот широкая седловина горы исчезла в лучах утреннего солнца.

Коричнево-желтые или бледно-красные, где на них еще падала тень, стояли холмы, дикие и пустынные, удивительно похожие один на другой. На их склонах, где чахла невысокая трава уходящей весны, лежал зеленоватый отсвет, похожий на свежую плесень.

- Эй, Омар, гони коз дальше,- крикнул Мухаммед.- Сегодня мы снова пойдем на старое место, к пещере, даже если там почти не осталось травы.

Всю ночь, рассказывал по дороге Омар, ему снилась пещера. Горшок, полный рюбизы, видел он, а другой - полный буринов. Мухаммед, с утра мрачный и неразговорчивый, как скупец, которого жестоко огорчают предстоящие траты, не мог удержаться от смеха и нарушил угрюмое молчание.

- Дурак ты, Омар,- сказал он,- это называется бирюза и рубины.

- Пусть их называют как угодно,- возразил Омар, не теряясь,главное, чтобы они и в самом деле были в пещере. Знаешь, когда я вспоминаю этот звон, я все думаю, не спрятал ли там кто-нибудь оружие, мечи, например, или что-нибудь в этом роде?

- Не думаю. Кто же станет прятать оружие в пещере? Ведь оружием пользуются, поэтому его держат в палатке, у себя под рукой, а не где-то в отдалении. Дедушка говорит, что наше племя кочует в этих местах уже триста лет и, если бы кто-нибудь спрятал здесь оружие, он бы знал. Дедушка все знает. Он даже умеет читать и меня научил. Немного, конечно.

- А раньше, Мухаммед? До того, как сюда пришло наше племя? Когда неверные хотели завоевать страну?

- Отстань ты со своим оружием, Омар. Я - за драгоценные камни. И, конечно, звон вчера был от разбитого горшка. Вот увидишь, что я прав.

Тем временем они пришли на вчерашнее место. Козы черными пятнами рассыпались по склонам холма, а оба мальчика, даже не передохнув, вскарабкались наверх, к темному отверстию, которое, казалось, поджидало их. Мухаммед длинными тонкими пальцами первым ухватился за край скалы и подтянулся на руках. Сунув голову в отверстие, он ждал, пока глаза привыкнут к темноте, но руки и опиравшиеся на скалу ноги начали дрожать, и ему пришлось соскочить.

- Жаль,- сказал он, сердито закусив губу,- не успел все разглядеть. Но горшки, Омар, точно стоят там, такие узкие, длинные, как валики величиной с руку мужчины.

- А сколько их?

- Может быть, шесть, или десять, или двадцать. Разве так быстро сосчитаешь? Нагнись, Омар, я залезу тебе на плечи, потом ты станешь на цыпочки и тогда я смогу рассмотреть все как следует.

- Послушай, Мухаммед,- чуть помедлив, сказал Омар,- а вдруг в пещере действительно живут джины? Ведь через это отверстие человеку не выйти, разве что он умеет летать. Давай-ка уйдем, пока духи не разорвали нас.

- Если бы, малыш, в этой пещере жили джины,- возразил Мухаммед с видом умудренного жизнью старца,- они наказали бы нас еще вчера, когда я бросил туда камень. Хватит тебе болтать, лучше нагнись!

Омар нагнулся, Мухаммед вскочил приятелю на плечи, и когда они оба вытянулись во весь рост, Мухаммед смог просунуть голову в таинственную дыру.

- Кувшины, что я говорил! - воскликнул он торопливо и хрипло.Много. Есть разбитые. Действительно, как валики, с бедро толщиной, только горловина немного уже.

- А пещера большая? Дверь и лестница вниз там есть?

- Никаких дверей и никаких лестниц. Пещера маленькая и тянется с севера на юг, как море Лота38. Такой высоты, что мы оба поместились бы там, как стоим сейчас. В ширину чуть больше роста человека, а по длине в ней четыре или пять человек наверняка улеглись бы. Но не больше. Так, держись, я слезаю.

- Табак есть? - спросил он, вновь стоя на земле и утирая пот с лица. Омар, покраснев, протянул кисет.

- Так мало? - в голосе Мухаммеда слышалось разочарование.- А день еще только начался. У меня же совсем ничего.

- У меня тоже только-то и всего. Эка важность! Завтра мы отнесем шейху рюбизу и разбогатеем.

- Бирюзу!

- Ну да, бирюзу. Давай сейчас залезем и заберем ее.

- Ясно. Только сначала покурим. Курить лучше по половинке, тогда надолго хватит. И окурок не выбрасывай. Вот, возьми.

- А мы пролезем в эту дыру?

- Конечно, моя голова прошла свободно, значит, и туловище пройдет. Видишь, не так уж плохо, что мы еще маленькие.

- А как мы выберемся обратно?

- Я же тебе говорил, внутри отверстие не выше от земли, чем здесь. Подтянемся на руках. Ну, я полез. Ты за мной.

- Конечно, Мухаммед.

Вскоре они уже стояли в пещере, окутанные плотным облаком сухой едкой пыли, поднятой ими при прыжке, и кашляя и кряхтя, отплевывались. Затем мальчики робко обошли пещеру, ощупывая цилиндрические сосуды с крышками, напоминавшими миски для еды. Сосуды стояли вдоль стен, совсем как в пещере Аладина. Некоторые были разбиты кусками породы, отвалившимися от потолка, один или два - вчера камнем. Среди черепков не было ни золота, ни серебра, ни драгоценных камней величиной с инжир, ни даже таких маленьких, как финик или косточка оливы. Только пыль и бесформенные тряпки, которые мальчики с презрением поддевали, переворачивали и откидывали в сторону босыми ногами. Мухаммед молча указал на ближайший к нему целый сосуд. Омар, давно забывший о том, что его может утащить джин, нетерпеливо сорвал крышку и небрежно бросил ее на землю.

Одновременно, как будто стянутые упругим резиновым кольцом, обе головы склонились над отверстием. Ничего... Расцарапанные руки с грязными ладонями нырнули в глубину, которая, быть может, все еще скрывала тайну, ускользавшую от глаз в вечных сумерках пещеры. Снова ничего. Сосуд был пуст. Так пуст, как через час или, пожалуй, два будет пуст кисет Омара.

Еще один сосуд. Ничего. И еще один. То же самое. По спине Мухаммеда прошла дрожь, и если бы не сознание того, что он взрослый юноша, почти мужчина, из гордого племени таамире, он бы сел посреди пещеры и заплакал от разочарования. Хорошо еще, что Омар стоит рядом и испытывает то же самое. Нужно взять себя в руки и сделать вид, будто все в порядке. Придется как следует откашляться, сплюнуть и вытереть лицо.

- Вот так,- произнес Мухаммед.

- Вот так,- откликнулся Омар.

- Значит, следующий!

- Значит, следующий! - как эхо повторил Омар.

В следующем сосуде что-то было. Но ни жемчуг, ни драгоценные камни не заблестели в слабом свете пещеры. Протянутые руки схватили что-то легкое, волокнистое, дурно пахнущее. Найдутся ли во всем свете мальчики, которые побоятся коснуться чего-то незнакомого, манящего, волнующего? Таких нет ни в Бранденбургской области, ни в графстве Хертфордшир, ни в штате Иллинойс, ни на берегах Конго. А о подростках-бедуинах и говорить нечего.

- Сверток тряпья,- голос Мухаммеда был еле слышен, несмотря на резонанс пещеры.

- Еще один,- произнес Омар, запуская руку в сосуд.

- И еще один,- добавил Мухаммед, теперь была его очередь.

- Как это барахло воняет!

- Да, тухлыми яйцами.

- И еще смолой. И это все сокровища, Мухаммед? Мухаммед беспомощно пожал плечами. Он тоже представлял себе сокровища совсем, совсем иначе. Но что в том проку? Однако, разве одноглазый не король среди слепых, а заика среди немых? Разве вонючий сверток тряпья длиной в локоть не может считаться если не сокровищем, то хотя бы какой-то ценностью по сравнению с черепками и пустыми кувшинами? Джины пещеру не посещали, это было ясно. Только люди. А люди, когда бы они ни жили, позавчера или тысячу, или две тысячи лет назад, не стали бы прятать в таком уединенном, почти недоступном месте ничего не стоящие вещи. Конечно, нет! Значит, эти свертки чего-нибудь да стоят. Чего именно это можно будет разглядеть позднее. А впрочем, что за смысл оставаться дольше в затхлой духоте пещеры, где все или почти все было, казалось, разведано?

- Вылезай, Омар,- приказал Мухаммед,- я подам тебе свертки, и мы их рассмотрим.

Неудачливые кладоискатели, кряхтя, растянулись на песке возле пещеры и позволили себе выкурить пополам вторую сигарету. Время близилось к полудню, когда мальчики приступили к тщательному осмотру находок. С тугого свитка льняного полотна свисали трухлявые лохмотья. На свежем воздухе при ярком свете дня свертки пахли не лучше, чем в пещере. Трудно было представить, что из них могут появиться на свет неописуемые сокровища, какие нашел в пещере Аладин. Но в нашем странном мире нет ничего невозможного, это знали даже двенадцатилетние бедуины из племени таамире.

- Давай! - приказал Мухаммед себе самому и своему приятелю. Вытащив старый перочинный ножик со сломанной ручкой, он принялся разрезать ветхое полотнище там, где оно не сразу уступало его проворным пальцам и не превращалось при первом прикосновении в пыль, заставлявшую мальчиков чихать. Вдруг нож наткнулся на какой-то твердый предмет, ломкий, как старый воск или смола. Это от него исходил такой скверный запах.

Своим ножом, не особенно острым, Мухаммед соскоблил с него остатки полотна, и вот в его тонких, подвижных пальцах оказался свиток темно-коричневой, почти черной, и очень хрупкой кожи.

- Держи крепко, Омар!

Омар взялся за край свитка, а Мухаммед, шаг за шагом отступая, медленно его разворачивал. Может быть, внутри все-таки спрятано золото или драгоценные камни... Ничуть не бывало. Это был лишь кожаный свиток, такой длинный, что в палатке длиной в четыре с четвертью и даже в четыре с половиной человеческих роста он бы протянулся от стены до стены. И все же это была не простая кожа: с внутренней стороны свиток покрывали письмена.

- Хм,- произнес Мухаммед с видом превосходства,- посмотрим, что это значит.

Он ведь учился читать и даже умел немного писать. Но на сей раз он похвастал своими познаниями преждевременно: как он ни старался, ему не удалось разобрать, что было написано на этом ценном или не имевшем никакой ценности свитке. Начертанные на нем буквы совсем не походили на круглые ровные арабские письмена. Странные, никогда не виданные мальчиком прежде угловатые, квадратные знаки напоминали маленькие черные брусочки. Мальчики развернули другие свитки - результат был тот же.

И вот Мухаммед и Омар, предоставив коз самим себе, уселись среди разбросанных вокруг свитков, испещренных непонятными буквами. Мальчики торопливо курили, но даже табак не вносил ясности в их юные головы. Они собирались найти сокровище, а нашли старую исписанную кожу, с которой не знали что делать.

Омар откашлялся и взглянул на Мухаммеда. В его темных глазах стоял вопрос. И если бы Мухаммед перевел его на язык слов, он бы гласил: "Ничего не вышло, а, Мухаммед? Это какая-то дрянь, как ты думаешь? А как же полный мешок табаку? А мои жены? А твой "Роллс-ройс"?"

Нет, нет и еще раз нет! Признаться, что мучился из-за никому не нужного хлама,- этого самолюбие мальчика не позволит.

- Все-таки это сокровище! - произнес Мухаммед чуть громче, чем следовало.- Мой отец скажет, как сделать из него деньги. Понимаешь,быстро добавил он, ибо Омар молчал, а вопросительное выражение не сходило с его лица,- понимаешь, это же старинная вещь. К нам приезжает столько иностранцев в очках и тропических шлемах, с фотоаппаратами в блестящих кожаных футлярах, и все они ищут древности. Им, конечно, можно подсунуть эту штуку. К счастью, Аллах лишил их ума настолько, что они покупают все, что им предлагают, лишь бы это было старинным. А эта вещь, Омар, очень древняя. Конечно, сегодня вечером мы ничего не получим, и хорошо бы тебе поискать кисет твоего отца получше, чем вчера. Иначе завтра нам нечего будет курить, ведь мой отец, ты знаешь, слишком подозрителен. А теперь давай скатаем свитки обратно. Если не удастся, свяжем веревкой. Уж очень они хрупкие. Смотри, всюду валяются отломившиеся кусочки с этими смешными угловатыми буквами.

Он подул на землю, и легкие клочки, точно пух, разлетелись в разные стороны.

- Жаль,- глубоко вздохнул он.

- Чего жаль, Мухаммед?

- Что хотя бы в одном кувшине не было чего-нибудь существенного, чего же еще.

- Значит, ты признаешь, что...

- Что-о? Что это я признаю?! Уж не хочешь ли ты сказать...,- он сжал кулаки, и по лицу его было видно, что он готов броситься на приятеля.

- Нет, Мухаммед, нет,- заторопился Омар,- я хотел только... Значит, ты и вправду веришь, что наша находка чего-нибудь да стоит?

- Чего-нибудь? - Мухаммед гордо выпрямился.- Многого стоит, очень многого, Омар. Я же тебе сразу сказал, это сокровище.

- Вчера слишком поздно, сегодня слишком рано,- проворчал отец, когда Мухаммед эд-Диб вернулся домой. Прозвучала увесистая пощечина. Но ни один мускул на лице мальчика не дрогнул, он лишь сказал:

- Может быть, ты купишь мне часы, когда будешь в Бет-Лахме39?

У Юсуфа бен Алхаббала слова застряли в горле, и все его большое тело содрогнулось от смеха.

- Уж не воображаешь ли ты, что я Али-Баба и нашел пещеру сорока разбойников? Сезам, откройся, так? Часы! Прекрасно! А почему не верхового верблюда, Мухаммед, сын мой? Или автомобиль?

- Тоже неплохо, отец; от машины я определенно не откажусь. Но это мы еще обсудим.

- Ну-ка, признавайся, ты что, слишком долго сидел сегодня на солнце?

- Нет, зато я был в пещере, только не знаю, в какой, Аладина или Али-Бабы, и там я нашел клад. Смотри!

Он протянул отцу три свертка, которые положил у входа в палатку. Дрожащими руками Юсуф стал развертывать самый большой. Покрытый письменами свиток лег от одного края палатки до другого; значит, он имел семь и одну треть метра в длину при ширине около двадцати семи сантиметров. Но и Юсуф не мог прочитать написанного, не мог даже определить, где верх, где низ. Оба других свитка, много короче первого, были исписаны такими же таинственными знаками.

Мухаммед, дрожа как в лихорадке, переступал с ноги на ногу, в то время как отец его не спеша рассматривал свитки, отщипывал от них кусочки, нюхал и клал на язык. В конце концов мальчик не выдержал:

- Ведь это правда сокровище?

- Если Аллах этого захочет,- возразил Юсуф, пожав плечами.

Но когда он увидел, как лицо сына побледнело от безмерного разочарования, он обнял его и великодушно протянул свой кисет с табаком:

- Сядь, Мухаммед, покури. Ты уже не ребенок, мой мальчик, и я буду говорить с тобой серьезно. Время, Мухаммед, сейчас плохое, очень плохое. Ты так гордо сказал: "Сокровище!" Да, в доброе старое время эта редкая вещь была бы сокровищем. Тогда в Эль-Кудсе, в Бет-Лахме и даже здесь, на побережье Мертвого моря, было полно иностранцев, паломников и любопытных. Все они, и набожные христиане и неверующие туристы, с ума сходили по сувенирам, особенно по старинным. Тогда, скажу я тебе, мы делали хорошие дела.- Он вздохнул тяжело и сокрушенно.- В Эриха40 был у нас один человек, так он чеканил из бронзы, серебра и даже золота отличные древние монеты. Другой лепил из глины светильники, большей частью с непристойными изображениями, такие шли лучше всего. А одна фабрика в Саксонии, это очень далеко отсюда, за морем, у франков, ткала для нас ковры с превосходными потертыми местами и даже с проеденными молью дырами. Две другие фабрики поставляли кувшины и одежду, сплошь древние. Тогда мы хорошо жили, мой мальчик, иностранцы дрались из-за наших древностей и верили всему, что мы им рассказывали. Конечно, некоторым доставались и настоящие старинные вещи, ведь земля полна ими. Особенно много их было здесь, в пещерах над морем, и находили их пастухи вроде тебя. Но, я уже сказал, эти времена миновали. Теперь у нас идет война или что-то вроде этого между арабами и евреями, и мы, как при жизни моего деда, снова вынуждены продавать козий сыр и молоко в Бет-Лахм и немного заниматься контрабандой. Плохие времена, Мухаммед, сын мой, можешь поверить твоему отцу. Скрути-ка себе еще одну сигарету, мальчик, на это во всяком случае твоего сокровища хватит. Только не знаю, с какой стороны взяться за дело. Потолкую с шейхом. Он-то уж найдет способ, как сделать из твоей находки деньги. Но одно могу сказать уже сейчас: много получить не удастся, может быть, несколько фунтов. Все-таки это лучше, чем ничего. А больше в твоей пещере ничего не было?

- Нет,- Мухаммед эд-Диб старался придать своему голосу твердость, но это ему не вполне удалось, и несколько слезинок повисло на щеке.

- Там есть еще кувшины, но ни золота, ни драгоценных камней в них нет, одни свитки, такие же, как эти.

- Жаль, очень жаль. Все же, Мухаммед, если сможешь урвать время от коз - только прошу, не пренебрегай своими обязанностями,- ты и впредь не забывай о пещерах. Может быть, со временем найдешь получше этой. Вот так, а теперь иди спать, пора! И еще возьми себе табаку на завтра. Тогда не нужно будет красть его у меня, а, Мухаммед?

- Да, отец, большое спасибо.

Юсуф бен Алхаббал скатал свитки и спустя некоторое время вышел с одним из них из палатки.

Хотя таамире славились своей ловкостью и изворотливостью, Юсуфу не удалось выдать друзьям находку своего сына за сокровище, хотя бы и не очень значительное.

- Вполне возможно, что это древняя вещь,- рассудили они,- но древности сейчас не в цене. Кто знает, как долго это будет продолжаться. Во всяком случае, еще достаточно долго. Но можешь сохранить эту вещь до тех пор, пока рассудок не вернется к людям, и тогда богатые иностранцы выхватят ее у тебя из рук.

Но этот совет пришелся Юсуфу не по вкусу. Он считал, что синица в руках лучше, чем журавль в небе, и десять фунтов стерлингов в кармане полезнее, чем сто в то неопределенное время, о котором и мудрейший не может сказать, когда оно настанет.

Надежду, хотя и слабую, подал Ибрагим бен Али, который имел дело с кожей и шил для племени верблюжью упряжь и сандалии. Он полагал, что при всех условиях свитки можно разрезать. Правда, для новых изделий ветхая кожа была непригодна, но если использовать ее для починки? Однако очень скоро Ибрагим бен Али выкинул вон нарезанные полоски. Они не годились даже на заплаты. Стоило прошить их крепкой ниткой, как они расползались.

- Хлам - он хлам и есть,- заявил Ибрагим беи Али.- Забирай свои свитки обратно. Выбрось их, большего они не заслуживают.

Некоторое время Юсуф сокрушался, что подарил своему сыну табак и столько времени провел с ним и Омаром в пещере, где они в поисках сокровищ разбили остальные кувшины. В них оказалось всего-навсего четыре свитка (если считать каждый из трех найденных в одном сосуде обрывков за самостоятельный свиток, то шесть). Хотя Аллах и не любит проклятья, Юсуф на них не скупился. Ведь вот недоля: открыть пещеру, думать, что нашел сокровище, и потом убедиться, что на самом деле это никакое не сокровище, а только старый хлам, который никак нельзя реализовать.

Затем ход мыслей Юсуфа изменился. Он любил своего старшего, Мухаммеда, высокого и стройного юношу, который во всем рос настоящим сыном племени таамире. Его голос уже ломался, небольшой темный пушок на щеках говорил о том, что он становится мужчиной. Он снова и снова, скромно, но настойчиво, переводил разговор на свою пещеру и, вопреки всем разочарованиям и мнению мудрых старцев, гордился своей находкой, которая в его глазах была сокровищем и должна была им остаться.

Вздыхая и вспоминая темные, как ежевика, глаза Мухаммеда, Юсуф бен Алхаббал закатал свитки - их было семь или, если считать по-другому, девять - в новые (хотя тоже очень старые) тряпки. Он думал о том, удастся ли ему, если он в конце концов попадет в Бет-Лахм, навязать свои свитки торговцу контрабандой, доверенному лицу племени. Велик Аллах и неисповедимы пути его. Может быть, и удастся. Это было бы чудесно, и не только из-за маленькой прибыли, но еще больше из-за горящих надеждой глаз Мухаммеда эд-Диба.

Глава 2

Чтобы до жары поспеть в Бет-Лахм - как-никак около 20 километров - Юсуф бен Алхаббал еще до рассвета сел на своего осла. С ним ехал еще один бедуин, а рядом бежали двое подростков, не давая разбредаться козам. Это было не просто, так как животные очень устали.

Недавно несколько людей из племени таамире совершили набег на территорию восточной Иордании и "нашли" это стадо в двадцать голов. Во избежание докучных и нескромных расспросов таможенников на Иорданском мосту, восточнее Иерихона, они переправили стадо через реку на плотах. Теперь нужно было как можно скорее сбыть его. В такое трудное время хозяин коз еще мог чего доброго явиться их разыскивать к таамире.

Продать коз не составляло особого труда - черный рынок обладал огромным чревом. Правда, покупатель мог сильно сбавить цену - козы ведь были в плачевном состоянии, но и это следовало принять хладнокровно и с достоинством, ибо лучше получить мало, чем не получить ничего или чем держать у себя животных, оспариваемых по закону. Впрочем, у бедуинов были отличные связи: в течение многих лет они считались самыми лучшими и надежными поставщиками черных рынков Вифлеема и Иерусалима.

Все получилось как нельзя лучше. Торговец Баба-Абдулла купил молоко, сыр и шкуры по обычным ценам (сбывая потом товары перекупщику из Эль-Кудса, он ради простоты расчета накинул на них сто процентов). За коз же дал половину того, что они стоили, и все-таки чуточку больше, чем ожидали бедуины, а так как сначала он соглашался только на четверть цены и набавил ее лишь после долгих препирательств, таамире остались очень довольны.

В то время как мальчики бродили по городу, а второй бедуин пошел навестить знакомого, Юсуф задержался у Бабы-Абдуллы. За чашкой кофе они не торопясь толковали о погоде, о плохих временах, о перестрелке в священном городе, о том, что совсем не стало приезжих...

- Аллах, однако, не оставил своих детей. Одной рукой он отнял у них сделки с неверными, а другой даровал им всеобщую нужду, а с нею черный рынок.

- Все же,- вздохнул Баба-Абдулла,- без чужеземцев хуже.

Вот этих-то слов и ждал так терпеливо Юсуф. От чужеземцев было рукой подать до древностей, поддельных и настоящих, одинаково приносивших большие деньги. Через полчаса дело зашло так далеко, что уже можно было показать привезенные свитки. Юсуф взял с собой три свитка из тех, что были найдены первыми и имели наиболее приличный вид.

Баба-Абдулла сморщил нос и презрительно прищелкнул пальцами.

- Ну что ж,- сказал он,- может быть, это и в самом деле древность, и все-таки это ничего не стоит.

Сердце Юсуфа забилось от радости. Таков извечный закон торговли, и не только в Вифлееме и в пустыне: тот, кто хочет купить, сначала поносит товар. Но вскоре он понял, что равнодушие и пренебрежение вифлеемца были искренними.

- Слово тебе даю, Юсуф бен Алхаббал,- сказал Баба-Абдулла и положил чуть дрожащую руку на плечо гостя,- за такую вещь теперь ничего не получишь. Кстати, откуда она?

- Мухаммед, мой старший сын, нашел ее в пещере. Он, наверное, первый, кто попал в эту пещеру спустя столетия или тысячелетия. Это старинная вещь, Баба-Абдулла, купи ее и сохрани до тех пор, пока не придут лучшие времена, а вместе с ними и чужестранцы. Я много не прошу - двадцать фунтов за все три свитка. Поверь мне, деньги принесут хорошие проценты. Потом ты без труда сможешь получить по двадцать фунтов за каждый маленький свиток, а за большой и все пятьдесят.

Баба-Абдулла засмеялся, и Юсуф не понял над чем: то ли он слишком много просил, то ли проценты показались торговцу ничтожными.

- Нет,- сказал он,- это дело настолько выгодно, что я лучше предоставлю его тебе самому. Послушай, друг мой, ты знаешь законы?

- Некоторые знаю.

- А законы, касающиеся древностей?

- Нет.

- Вот видишь, а в них все дело. С тех пор как англичане отменили мандат, каждый, кто найдет старинную вещь, должен сообщить о ней в Департамент древностей той страны, где эта вещь найдена. Следовательно, тебе придется совершить небольшое путешествие в Амман, там сдать свои свитки и рассказать, где находится пещера.

- А что я за это получу?

- Ничего... Впрочем, может быть, тебя посадят за то, что ты без разрешения завладел свитками, а может, дадут пинка пониже спины и отпустят, кто знает. Во всяком случае, ты и ломаного гроша не получишь ни за находку, ни в возмещение расходов на поездку.

- Я оставлю тебе свитки за десять фунтов, Баба-Абдулла.

Торговец возбужденно взмахнул руками.

- Не возьму ни за что, даже если ты мне приплатишь десять фунтов,- завопил он и вдруг шепотом добавил:

- Думаешь, я позволю себя на этом поймать? Эти древности можно продать только чужестранцам, а так как их нет, мне придется хранить свитки у себя. А ты знаешь, Юсуф бен Алхаббал, новая метла хорошо метет, так и с новой властью. Кто знает, что придет в голову нашему эмиру,- ах теперь он называется королем, да хранит его Аллах! - если он заполучит эту страну к западу от Иордана? Кто знает, не ополчится ли он против черного рынка? И если он обнаружит твои древности... тогда я обеими ногами попаду в западню. Нет, Юсуф, мне по вкусу только верные и выгодные дела. Твое же дело ненадежное и к тому же неприбыльное. Хватит, и ни слова об этом больше, не то я начну волноваться, а это вредно для моей печени.

Они сидели молча, пуская кольца дыма, под тихий перезвон кофейных чашечек. Наконец, Юсуф встал и распрощался.

В раздумье брел он по улицам, ничего не видящими глазами скользя по выставленным товарам, останавливаясь, чтобы поглядеть на драки или собачьи свадьбы. Так он добрался до площади перед ратушей. Без автобусов с туристами площадь казалась очень большой и пустынной. Юсуф уселся в тени кривой пинии, размышляя, что ему делать.

Хорошо бы, конечно, сохранить находку до лучших времен. Король Абдулла, если и станет искать что-либо запретное в Бет-Лахме или в Эль-Кудсе, вряд ли заглянет в палатки таамире, а если и заглянет, то у племени семьсот палаток, и почти невероятно, что он попадет именно в ту, где спрятаны свитки. Да, это было бы лучше всего!

Юсуф вспомнил об исполненных надежды глазах сына. Эти глаза совсем не подходили волку41. Сегодня он, наверно, бросил коз на произвол судьбы и, дрожа от нетерпения, ждет отца, который обещал ему половину выручки. Разве мог отец, разве имел он право причинить мальчику такое разочарование? Сказать ему: твоя находка ни на что не годится и продать ее можно будет только через три, пять или десять лет, а сейчас это даже опасно...

Нет, так нельзя. Что же делать?

- Эй, Юсуф, ты что, грезишь наяву?

Одновременно чья-то рука опустилась на плечо Юсуфа. Он вздрогнул.

- Ты, Кандо. Нет я не грежу, просто задумался. Ты домой? Тогда я с тобой. Куплю у тебя кое-какие мелочи.

Халил Искандер Шахин, которого в Вифлееме называли просто Кандо, был владельцем маленькой лавчонки и обувной мастерской в старом городе. Обычно таамире делали у него закупки. Кандо был сириец и христианин, а кроме того, бывалый плут и, по-видимому, опытный скупщик краденого.

А что если попытать счастья у Кандо? Но сириец слушал вполуха то, что рассказывал Юсуф о свитках, и едва удостоил их беглого взгляда.

- Древности не пойдут,- сказал он.- Но это, кажется, кожа. И ее немало по нынешним трудным временам, когда даже приличной кожи не достанешь! Если только она еще достаточно прочная! Дело обстоит так: если твои свитки чего-нибудь стоят как древности, тогда они не годятся для починки сандалий. Если же они годны на подметки, тогда это не настоящие древности. Сложи их пока в угол. Сегодня мне не до них. Мы же не первый день знаем друг друга, Юсуф, оба мы порядочные люди. Оставь их у меня, вот тебе фунт стерлингов в задаток. Если я смогу использовать свитки как кожу, ты получишь еще два или три фунта, когда будешь снова в городе. Если же я продам их как древности, тогда, может, даже пять или десять фунтов. Больше ни в коем случае: как я уже сказал, древности сейчас не в цене.

Бедуин устало кивнул в знак согласия и спрятал деньги.

Один фунт стерлингов - сумма настолько ничтожная, что, пожалуй, нет смысла его делить. Пусть уж он целиком пойдет в пользу Мухаммеда, неудачливого счастливца, нашедшего эти злополучные свитки, которые никто не хочет купить. Поделиться можно будет потом, если удастся получить настоящую цену. Ах, да! Мальчик хотел часы, но часов за фунт не купишь. Тогда пусть он хоть получит удовольствие.

Юсуф проворно вытащил бумажку и протянул ее сирийцу.

- Дай-ка мне табаку на все деньги, хорошего табаку и хорошей бумаги.

В углу мелочной лавки Халила Искандера Шахина лежали и покрывались пылью свитки из кумранской пещеры. Торговец совершенно забыл о них, поглощенный множеством сомнительных сделок, которые отнимали все его время.

Лишь в один пренеприятный день, когда в поисках затерявшейся гири Кандо перевернул вверх дном свою лавку, свитки снова попались ему на глаза и вызвали чувство глубокого сожаления. Но жалко ему было вовсе не бедуина, с нетерпением ожидавшего продажи свитков и денег, а выданного авансом фунта стерлингов, который требовал прибыли.

Бережно, словно мать ребенка или садовник саженец плодового дерева, Кандо принес свитки в свое жилище, расположенное над лавкой, чтобы вечером, укрывшись от нескромных глаз, рассмотреть как следует.

Он обмерил свитки деревянным метром, служившим ему для отмеривания ситца, и выяснил, что длина большого свитка 7,34 метра, а ширина 27 сантиметров. Второй и третий свитки были значительно меньше: один имел 1,6 метра в длину, 13,7 сантиметра в ширину, другой, грубо сшитый из пяти кусков, 1,86 метра и 24 сантиметра. Итого это составляло (сириец торопливой рукой набросал цифры на грязном клочке бумаги) 2,6474 квадратных метра кожи.

Не бог весть что и далеко не так много, как казалось вначале. Но что еще хуже, кожа - особенно самого маленького свитка - была прескверного качества. Подметка из нее отвалится, прежде чем владелец сандалий успеет покинуть Вифлеем. А такие случаи, как известно, вредят репутации фирмы и побуждают клиентов обращаться к конкуренту.

Значит, эти свитки можно использовать лишь для починки обуви в наименее видных и уязвимых местах и аванс в целый фунт стерлингов был, собственно говоря, слишком велик. Ну, да об этом не стоит и думать! Его можно будет вернуть, набавив несколько пенни или филсов (если к тому времени новая валюта Трансиордании проникнет и сюда) на рис, чечевицу и другие продукты.

Итак, как кожа свитки никуда не годятся. Может, это темно-коричневое тряпье в дырах и пятнах все-таки древность и чего-нибудь да стоит?

Кандо вынул из комода лупу, развернул свитки, закрепив их концы стульями и коробками, опустился на колени и принялся рассматривать письмена.

На арабский не похоже, на сирийский тоже. Может быть, древнесирийский? Некоторое сходство, конечно, есть. Но если уж человек, слава Всевышнему, научился писать и читать, ученым от этого он еще не стал. Надо бы спросить кого-нибудь, но как бы не попасть впросак... Если вдруг выяснится, что свитки бедуинов из мнимой пещеры у Мертвого моря хотя и старые, но не древние, стыда не оберешься и уж обязательно тебя наградят презрительным прозвищем. Ведь, как известно, нет для людей ничего приятнее, чем судачить о промахах других. Отнюдь не безупречный, но все же уважаемый торговец не хотел, просто не мог этого допустить. Если же свитки в самом деле древние и стоят много дороже, чем кажется с первого взгляда, ты сразу окажешься нарушителем законов о древностях как английских властей, так и вновь появившегося на свет королевства Трансиордании. Этого тоже нельзя допустить.

Втянуть в это дело компаньона, а то - не приведи господь - даже двух или трех стоит только в том случае, если на них можно положиться, как на самого себя. Но всякий знает, что таких людей не много па нашей грешной земле.

Еще одно обстоятельство осложняло дело: если это старое тряпье окажется впоследствии ценным, оно явится достойным объектом сделки. Но тот, кто сумеет правильно определить возраст свитков, обязательно должен знать об их уникальности и продажной цене и не преминет навязаться в компаньоны, а если ты"на это не пойдешь, может выдать тебя с головой. И тут уж безразлично - мусульманин он, иудей или христианин, ибо люди всех вероисповеданий одинаковы в своих пороках.

Постой-ка... Служители церкви! Может быть, это единственно правильный путь. Вот кто будет молчать по долгу службы и совести! Они не корыстны, во всяком случае явно, и интересуются древностями, которые имеют отношение к их религии. Так как эти свитки, несомненно, древнесирийские (Кандо в своих рассуждениях превращал возможное в действительное), они представляют большой интерес для той церкви, которая старше, много старше Римской или Византийской и ведет свое происхождение по прямой линии от основанного апостолом Петром Антиохийского епископства. А вспомнил о ней Халил Искандер Шахин лишь потому, что сам принадлежал, не проявляя, впрочем, особого рвения, к западной сирийско-якобитской церкви. Ее центром и временной резиденцией патриарха был монастырь святого Марка в Иерусалиме. Кандо хорошо знал, где он расположен. Резиденция архиепископа Афанасия Иошуа Самуила, митрополита Иерусалима и Трансиордании, находилась между Яффскими воротами и мечетью Куббет эс-Сахра в ста или двухстах метрах от озера Хизкии, у подножия крепости Эль-Кале, на границе еврейского, христианского и армянского кварталов. Вот туда он пойдет и доверит архиепископу свое возможное сокровище. Завтра он не может. Послезавтра будет праздник и митрополит не захочет вести деловую беседу. Зато на третий день он внесет ясность в это неясное дело, возможно очень выгодное, а может быть, и ничего не стоящее.

Глава 3

Еще стояло лето 1947 года, когда сириец из Вифлеема оседлал своего ослика и отправился в Иерусалим. Политическое положение пока оставалось таким, что можно было отважиться на поездку, не рискуя сразу же попасть под пули.

После непродолжительного ожидания у запертых и тщательно охраняемых ворот монастыря святого Марка Халил Искандер Шахин, недоверчивый и испуганный, горбясь, поплелся вслед за братом-привратником по белым пустынным коридорам древнего здания, поворачивая то направо, то налево, то подымаясь на несколько ступеней вверх, то спускаясь вниз. Кандо уже начало казаться, что монастырь занял половину святого города, когда монах, наконец, остановился перед простой черной дверью, прислушался, склонив голову, и осторожно постучал.

Ответа Халил не услышал, но провожатый кивнул ему и, раскрыв дверь, жестом пригласил войти.

У окна, полузакрытого жалюзи, сидел митрополит. Если бы посетитель был сведущ в истории искусства, ему бы показалось, что один из древних ассирийских властителей с иссиня-черной бородой сошел с цветного каменного барельефа в музее и, переменив одежды, сменил вместе с ними царственную жестокость в лице на христианскую кротость. На Афанасии Иошуа Самуиле, сорокалетнем митрополите сирийско-якобитской церкви, было черное, ниспадающее складками одеяние с широкими рукавами и блестящей красно-коричневой каймой. Его величественную голову покрывала черная шелковая митра в форме луковицы, а на груди сверкал большой золотой крест, усыпанный рубинами, и на другой золотой цепи - изображение богоматери.

Халил согнулся у двери в низком поклоне. Если бы желания обладали волшебной силой, он немедленно очутился бы в своей лавке в Вифлееме. Никогда прежде, даже в самых подозрительных и щекотливых деловых ситуациях, он не испытывал столь неприятного чувства: колени его были словно из ваты и ею же, казалось, была набита голова. Действительно ли голос, доносившийся от окна, звучит так тихо, или это ему только кажется? Все же Халил явственно услышал:

- Ну, сын мой? Подойди ближе, не бойся, если я разрешаю. Ты известил меня, что хочешь сообщить мне наедине весьма важную вещь, даже тайну, которая касается нашей церкви. Так ли это?

- О да, святой отец! - Халил хрипел, будто непрерывно пил и курил трое суток подряд.

- Я слышал о тебе, Халил, но, к сожалению, мало хорошего. До сих пор тебя весьма мало заботили дела нашей церкви, не в пример твоим покойным родителям. И занимаешься ты не всегда тем, чем подобает богобоязненному человеку. Не так ли?

- О да, святой отец! - теперь голос Халила звучал так, словно ребенок царапал старую жестянку тупым ржавым гвоздем. Но у митрополита, по-видимому, был хороший слух, ибо он склонил голову, чтобы скрыть едва заметную усмешку в темных завитках бороды.

- Подойди ближе, сын мой,- продолжал он,- я тебе уже сказал это однажды, и мне бы не хотелось повторять в третий раз. Садись! - Он указал на маленький табурет у громоздкого письменного стола, где не было ничего, кроме распятия, чернильницы из нефрита, папки для бумаг, пепельницы и телефона.

Шахин присел на краешек табурета и от всей души порадовался, что не нужно более полагаться на устойчивость своих ног. Затем он осторожно повернулся в одну сторону, потом в другую, но ничего не изменилось. Яркий свет иерусалимского утра по-прежнему падал ему прямо в лицо, а митрополит оставался в тени.

- Рассказывай! - донеслось до Халила, и он невольно вспомнил притчу о Моисее, с которым вот так же говорил таинственный голос, звучавший из пламени тернового куста. И Кандо начал рассказывать, не очень внятно и не всегда последовательно, постоянно перебиваемый встречными вопросами.

Халилу казалось, что это продолжалось долго, чуть ли не целый день, на самом же деле не более получаса. Наконец выяснилось все, что могло выясниться в такой сложной и запутанной истории, Халил развязал свой узел и выложил на блестящий, как зеркало, стол ломкий светло-желтый свиток.

- Хорошо, сын мой! - произнес митрополит Афанасий после долгой и мучительной паузы.- Я выслушал все, что ты смог рассказать мне, ты не можешь упрекнуть меня в том, что я был нетерпелив или невнимателен. Теперь я проверю, действительно ли свиток является древним документом нашей церкви. После этого я извещу тебя, и мы решим, что делать дальше.

Он протянул руку к звонку под столом, но так и не нажал его. Халил, обретший внезапно дар ясновидения, поднял, как бы защищаясь, руку.

- Что еще, сын мой? - полуснисходительно, полунедовольно спросил митрополит.

- Святой отец,- с усилием произнес Халил,- вы же знаете, не легко ладить с бедуинами, а с таамире особенно. Если вы так хорошо осведомлены обо мне, то вам, конечно, и о них все известно. Эти свитки я не купил, я только взял их у таамире на комиссию. Они же басурмане, святой отец, как я оправдаюсь перед ними, как объясню, где свиток, когда они потребуют его от меня. Они разнесут мою лавку, а меня убьют, если не получат ни денег, ни залога. Смилуйтесь, святой отец! Подумайте о моих малых детях!

Митрополит Афанасий резко выпрямился, его голос зазвучал грозно, как эхо далекой бури над вершинами Эфраимского нагорья.

- А ты думаешь о своих детях, Халил? Почему Игнатиус, твой младший, уже три недели не был в школе? Видишь, я знаю о тебе и твоей жизни больше, чем ты предполагаешь. Такое равнодушие к выполнению религиозного долга больше терпеть нельзя, понятно? Впрочем,- голос снова превратился в нежный шелест, как в притче о слуге господнем Моисее,- я сразу понял, что ты принес древности, не лишенные ценности. Представляют ли они интерес для пашей церкви, будет видно позднее. Во всяком случае, они так или иначе найдут свою цену, скромную цену, Халил, дабы ты и твои друзья - басурмане не создавали себе на этот счет никаких иллюзий. Но ты ведь только посредник, комиссионер, так ты сказал?

- О да, святой отец,- ответил Халил и даже не заметил, что чуточку солгал.

- Хорошо. Получив от меня известие, ты сообщишь об этом бедуинам или бедуину и с ними или с ним придешь ко мне. Перепродажа приносит только неясность и досаду. Я хочу иметь дело непосредственно с таамире. Но чтобы ты все-таки имел какую-то гарантию и в доказательство, что я к тебе расположен и намерения у меня честные, я дам тебе записку к брату-казначею.- Митрополит раскрыл бювар и набросал на листке несколько строк.- Брат выдаст тебе двадцать четыре фунта стерлингов. Авансом, понятно, Халил? Не вздумай вкладывать эти деньги в твои грязные дела и транжирить их. Я и бедуины спросим с тебя отчета в них. А теперь ступай. Подожди во дворе. Ты получишь не только задаток, но и свиток обратно. За него ты в ответе предо мной, ясно? Ведь я уже за него заплатил. Я тебе его вышлю через полчаса посоветуюсь с отцами, понимающими толк в старине.

Митрополит позвонил, вошел монах и увел посетителя.

Митрополит Афанасий остался один. Почему он назвал сумму в двадцать четыре фунта, а не в десять или тридцать, он и сам не знал. Просто эта цифра первой пришла ему в голову. И пока он готовил себе кофе на маленькой итальянской спиртовке, а потом курил сигарету, его мучила мысль, не дал ли он слишком много.

Митрополит Афанасий не был ученым. Конечно, он получил необходимое образование, читал по-гречески и по-латыни, хорошо говорил по-французски и посредственно по-английски. Но во всем остальном он был только практиком, весьма опытным и очень ценным практиком, целиком поглощенным повседневными делами своей церкви. Не нужно забывать, что она принадлежала к древнейшим церквам христианского мира, была одной из пяти церквей, постоянно и по праву представленных в иерусалимском храме Гроба господня, что монастырь святого Марка находился на том самом месте святого города, где, согласно легенде, Иисус со своими апостолами был на тайной вечере.

Митрополит беспокойно шагал взад и вперед по своей просторной комнате. Поступил ли он умно или, напротив, безрассудно? Не опрометчиво ли было уверить Халила в том, что свитки старинные и чего-то стоят? Монастырские специалисты, о которых он говорил Халилу, существовали, к сожалению, только в его воображении и были, так сказать, дозволенной военной хитростью, чтобы продавец не подумал, что нашел глупца, которого можно околпачить. С другой стороны, монастырь славился великолепным собранием древнесирийских рукописей, для их изучения в Иерусалим приезжало множество ученых. Иной раз митрополит Афанасий разрешал доступ в библиотеку, но - подобно неизвестным ему хранителям Ватиканской библиотеки - не сразу и отнюдь не часто. И не один профессор в гневе сравнивал митрополита с драконом, стерегущим свое сокровище.

"А что если эти свитки увеличат унаследованные сокровища?" Митрополит Афанасий подошел к столу, оторвал от свитка уголок, положил его в пепельницу и поднес спичку.

Гм, запах, и достаточно противный, доказал тому, кто был практиком, и только практиком, не в одних церковных делах, что перед ним не пергамент. Глаза его не обманывают - это кожа. Но кожа, помнится, употреблялась для письма много раньше, чем пергамент и даже папирус.

Что до содержания, то этот вифлеемец (между прочим, совершенно безнравственный малый) что-то плел о древнесирийском языке, в котором, вероятно, понимает столько же, сколько он, митрополит, в ядерной физике. По совести говоря, и у самого митрополита Афанасия весьма смутное представление о древнесирийском. Все же надо взглянуть на внутреннюю сторону свитка... Митрополит развернул его и на один конец поставил пепельницу, а на другой положил молитвенник.

Нет, даже он, не будучи филологом, с первого взгляда понял: это ни в коем случае не древнесирийский. Квадратные буквы несомненно древнееврейские. Следовательно, о расширении монастырской библиотеки нечего и думать. Жаль, а может, это и к лучшему. Монастырь беден, очень беден, община, подвластная митрополиту, несмотря на его пышный титул, мала и убога. Двадцать лет тому назад, еще семинаристом, митрополит слышал о знаменитом Шлимане, который раскопал в Микенах и Трое памятники старины, стоившие миллионы, о золотой гробнице Тутанхамона, найденной лордом Карнервоном и Говардом Картером. Конечно, эта штука на столе не золото, а только старинная кожа. Но может быть, ее удастся превратить в золото для блага нищего монастыря и нищей якобитской церкви, к вящей славе господней! Да будет так!

Внезапно митрополитом овладел страх. Что если это всего лишь свиток Торы из разграбленной, разрушенной синагоги, каких сотни в святой земле? Тогда двадцать четыре фунта - баснословная цена, все равно что заплатить за килограмм фиг столько, сколько стоит центнер пшеницы.

Но нет, это невозможно! Свиток выглядит очень древним, уж на свое никогда не обманывавшее его чутье митрополит мог положиться. Прискорбно, что их не учили древнееврейскому... В этом отношении христианские церкви Европы обладали тем преимуществом, что требовали от своих теологов, даже низшего ранга, хотя бы скромных знаний языка Ветхого завета.

Еще оставалась возможность отказаться от сделки, когда придут бедуины; и в сане митрополита остаешься сирийцем, хорошо знакомым с хитростями и уловками торговли. Если не удастся вернуть все двадцать четыре фунта - ведь и Халил тоже сириец,- тогда разница превратится в плату за обучение церковного сановника, делающего первые шаги в торговле древностями или даже в археологии.

Митрополит вытер пот с обычно холодного лба. Он понял, что беспомощен. Придется довериться каким-нибудь надежным людям, чтобы узнать настоящую цену свитка.

Решившись, он нажал кнопку звонка и распорядился тотчас, без промедления, созвать капитул отцов и братьев монастыря. Когда последние собрались в зале, они с удивлением выслушали весьма странные ордонансы своего настоятеля.

Один получил приказание собрать сведения о кочевом племени таамире, другой - о топографии и геологии северо-западного побережья Мертвого моря, третий должен был ознакомиться с музеями, библиотеками и научными учреждениями города, четвертый - навести справки об авторитетных гебраистах любого вероисповедания. Всем им вменялось в обязанность в течение суток сообщить, какими личными, служебными и научными связями они располагают в городе и за его пределами.

Досточтимые отцы и братья покидали зал, недоуменно качая головами, но в полной уверенности, что их митрополит, человек исключительно умный и деловой, не давал бы таких странных поручений без особых на то причин.

А митрополит Афанасий Иошуа Самуил с умиротворенным сердцем прочитал свои вечерние молитвы и тотчас заснул без сновидений.

Он был уверен, что сделал все, что можно было сделать в такой запутанной ситуации.

Прошло несколько жарких недель, жарких в прямом и переносном смысле этого слова. Во-первых, термометр, как всегда в июне, показывал от тридцати до сорока градусов, во-вторых, именно в это время английские власти перед тем, как покинуть город, разделили Иерусалим на две части: арабскую и еврейскую. Иные места, особенно священные для той или другой веры, оказались в квартале противной стороны, и это вызвало кровопролитные стычки. Еврейский квартал священного города был объявлен на чрезвычайном положении.

Именно в это время Юсуф бен Алхаббал явился в Вифлеем, чтобы узнать у Кандо, как обстоят дела с его свитками.

- Хорошо, Юсуф, даже почти отлично,- ответил сириец и, понизив голос, продолжал: - Митрополит Афанасий, митрополит - это примерно то же, что ваш главный муфтий, заинтересовался свитками и хочет их купить. Он даже дал задаток - десять фунтов стерлингов (при этом сириец растроганно подумал, что он все-таки честный малый).

Обрадованный бедуин спрятал деньги в кушак и решил на самом деле купить Мухаммеду часы, маленькие блестящие ручные часы с браслетом.

- Но есть одно серьезное сомнение, очень серьезное,- добавил Кандо, нахмурившись и сморщив лоб.- Святой отец не совсем уверен, что древности, которые ты принес, настоящие. Он хочет точно знать, где находится пещера, чтобы все проверить на месте.

- Нет ничего проще. Правда, несколько недель назад мы покинули Вади-Кумран, где совсем не осталось корма для овец, и поставили палатки много южнее, около Рас-Фешхи. Но если твой муфтий от устья Иордана, как вы говорите, пойдет вдоль берега Бахр Лут42, которое вы называете Мертвым морем,- запомни хорошенько, Кандо, чтобы ты смог повторить ему, он дойдет до маленького вади и пересечет его; затем будет другой вади, побольше - это Вади-Дабр, и его пусть твой муфтий тоже пересечет. Тут он увидит еще один вади, тоже маленький, но больше первого, это Вади-Юфат-Забин, и пусть он, идя по краю его, перейдет через первый горный перевал, а не доходя до второго, повернет от вади на север и сделает, двигаясь все время вдоль перевала, тысячу или тысячу двести шагов - я ведь не знаю, какой длины ноги у твоего муфтия. Когда же по левую руку от себя он увидит в скале расщелину чуть больше человеческой головы, это и будет пещера. Но твой муфтий может избрать и иной путь. Если он пойдет по дороге, что ведет из Эль-Кудса в Эриха, который вы называете Иерихоном, и свернет с нее там, где дорога круто поворачивает на север, а потом вскарабкается восточнее Неби-Муса ко второму горному перевалу и пройдет вдоль него тысячу или тысячу двести шагов на юг,- тогда он также найдет пещеру.

У Кандо все смешалось в голове, и Юсуфу пришлось еще четыре раза повторить описание дороги, прежде чем сириец крепко-накрепко запомнил его. Только после этого они договорились, что в следующий понедельник вместе отправятся в Иерусалим, чтобы передать свитки митрополиту. Едва Юсуф вышел из лавки, Халил покрутил вертушку телефона и потребовал монастырь святого Марка, чтобы сообщить митрополиту о предстоящем визите.

В понедельник утром два человека испытывали муки ожидания: Халил и митрополит Афанасий. Халила тревожило отсутствие бедуина. Кто мог предположить, что старая черная коза с белым пятном на спине принесет козлят, да еще в такую пору года! Ее и держали-то из милости, только потому, что Мухаммед просил сохранить жизнь его любимице. И вот нежданно-негаданно она произвела на свет двух козлят сразу, но, отвыкнув, котилась с трудом и задержала Юсуфа на добрых четыре часа.

Митрополит тем временем, рассерженный и даже немного обиженный тем, что ни его земляк и единоверец, ни бедуин со свитками до сих пор не постучались в ворота монастыря, решил больше не ждать и пошел обедать. С досады он забыл предупредить привратника, кого ждал все утро, и сказать, когда вернется. Именно в это время (автор просит у читателей снисхождения за этот как будто маловероятный, но исторически точный факт) Халил, Юсуф, брат Юсуфа и еще один бедуин, на долю которого также досталась часть пещерной добычи (иной раз лучше действовать не в одиночку) , подошли к воротам монастыря святого Марка и потребовали, чтобы их впустили.

Гости не внушали доверия привратнику брату Булосу. Один из них, правда, был сириец и якобит, но остальные, люди грубые, плохо одетые и еще хуже выбритые,- бедуины. Что им нужно от его преосвященства в священных монастырских покоях? Тут пахнет замаскированным вымогательством, а то и чем похуже. Чего не может быть в это страшное время, когда все в городе идет вверх дном?

- Святой отец знает, что мы придем, он ждет нас,- молил Кандо.

- Так каждый может сказать,- проворчал привратник. Но чтобы не оплошать и не навлечь на себя попреков, он полюбопытствовал, что принесли посетители. Свитки пахли смолой и серой, и покрыты они были письменами не на священном языке сирийцев. Это отдавало мошенничеством. Все же привратник позвонил в приемную митрополита и выяснил, что тот ушел, не оставив распоряжений. В календаре также не было пометки о визите "бродяг и бандитов", как нелюбезно окрестил их про себя брат-привратник.

- Заклинаю тебя мощами святых апостолов и святого Игнатия Антиохийского,- чуть не плача, настаивал Халил.- Позови тогда хотя бы кого-нибудь из святых отцов!

Привратник, казалось, был глух и нем. Но как раз в это время через двор шел отец Бутрос. Полагая, что его внушительная внешность поможет без шума, а в эти дни шум был опасен для жизни, спровадить назойливых посетителей, привратник попросил его подойти.

Отец Бутрос приблизился и резко, но не без добродушия, спросил, чего желают пришельцы.

Между тем Юсуф совсем потерял терпение. Времени он потратил уже много, ему еще нужно было купить различные хозяйственные мелочи, а в Бет-Лахме их не найти.

- Твой муфтий просил нас прийти сюда,- сказал он сердито,- он хотел купить древности вашей неверной церкви, которые мы нашли. Вот они.- С этими словами Юсуф сунул руку в заплечный мешок и протянул священнику свиток. Ошеломленный Халил увидел, что этого свитка он не держал в руках.

Отец Бутрос развернул свиток, и так как он был не практиком, а ученым-теологом, то с первого же взгляда определил, что перед ним еврейские письмена. О странных ордонансах митрополита он совсем забыл, ведь с тех пор уже прошло несколько недель, а митрополит Афанасий никому и словом не обмолвился о своей тайне. Патер равнодушно выпустил из рук край свитка:

- Святому отцу нечего делать с этой гадостью. Если ты говоришь, что он велел тебе прийти, ты заблуждаешься или клевещешь. Это еврейские древности, они к нам не имеют отношения. Хочешь сбыть их, ступай в какую-нибудь синагогу.- И он подобрал сутану и ушел.

Халил тяжело вздохнул, когда перед его носом привратник захлопнул ворота. Сириец клялся Юсуфу и его брату, что это просто недоразумение, что оно обязательно выяснится, как только вернется святой отец. Но рассерженные бедуины, произнеся обычные в подобных случаях слова, направились по раскаленной солнцем площади к Суэкат-Алан, которую Халил привык называть улицей Давида.

Халил же в отчаянии остался у ворот монастыря и снова принялся стучать.

Тем временем бедуины расположились на отдых в тени Баб эль-Халиб, или Яффских ворот. Случай, нередко благосклонный к тем, кто его не ждет, свел их с седым умным купцом-евреем. Ему показалось, что у бедуинов какое-то дело - не то хотят что-то купить, не то продать. За спрос денег не берут, и он, зная, что хорошие сделки иногда совершаются самым необычным образом, поинтересовался, куда держат путь незнакомцы.

Те тотчас поняли, что перед ними еврей, и, вспомнив слова сирийского священника, рассказали ему, что в пещере, среди пустыни, нашли еврейские древности и не прочь их продать, если им хорошо заплатят. Старик насторожился. Они отошли в безлюдный из-за полуденного зноя закоулок у садовой стены армянского монастыря. Бедуины вытащили свои свитки и развернули один из них. Торговец посмотрел на буквы, прочел одну строчку, другую, пощупал кожу, понюхал ее... В самом деле, еврейские древности!

Как жаль, что у него деловое свидание и что им никак нельзя пренебречь! Синица в руках лучше соловья в лесу... Маленькое, но верное дело нельзя упускать ради, может быть, и крупного, но неопределенного. К тому же у него с собой очень мало денег.

- Гм, недурно, совсем недурно, сколько у вас таких свитков?

- Три,- Юсуф строго взглянул на своего брата.

- Ага, ну, скажем, тридцать фунтов.

- Ничего,- сказал Юсуф,- об этом стоит потолковать. Правда, я рассчитывал на пятьдесят, но, как говорится, мы могли бы сойтись в цене, если каждый немного уступит. Хватит у тебя денег?

- С собой нет, придется пойти ко мне. Но сейчас у меня нет ни минуты свободной, я и так уже опаздываю. Повторяю, я дам вам, не глядя, тридцать фунтов. Мы же порядочные люди, не правда ли? Приходите через два часа, т. е. когда часы пробьют четыре, в мою лавку. Яффа-роуд номер ... Вы умеете различать номера?

- Само собой,- с гордостью ответил Юсуф.- Мы придем. Жди нас и приготовь деньги, но немного больше, чем ты сказал.

Юсуф с удовольствием подумал, как обрадуется Мухаммед, когда отец вернется с такой суммой. Бедуины лениво побрели обратно к Яффским воротам и там столкнулись с Кандо, который разыскивал их и уже совсем отчаялся. Бедуины пожали плечами. Сделка была уже почти завершена, и они не видели оснований, почему бы им не утереть носа вифлеемцу.

Тридцать фунтов вместо жалких десяти или одиннадцати, если считать задаток! Услышав это, Халил побледнел, несмотря на жаркий день и перенесенные волнения. Но не будем к нему несправедливы: он изменился в лице не только потому, что от него уплывала хорошая сделка, не только потому, что боялся гнева митрополита, который неизбежно разразился бы, если бы тому не достались таинственные и, по-видимому, желанные свитки... Вовсе нет! Кандо взволновали главным образом события в городе, о которых он узнал, пока стоял у ворот монастыря, от проходивших мимо знакомых.

- Несчастные,- вскричал Халил,- хорошо, что я вас встретил. Бог или Аллах спас вас в последнюю минуту. Вы живете в пустыне и не знаете, что творится здесь, в Эль-Кудсе!

И он подробно, не жалея красок, поведал им о положении в городе.

- Пламя ненависти иудеев к сынам Аллаха разгорелось! Вас хотят заманить в западню, будут пытать и мучить, зарежут, убьют! Вы не знаете, что Яффа-роуд находится в еврейской части нового города и, как слепые, бросаетесь в западню, польстившись на приманку в тридцать фунтов, чтобы никогда больше не увидеть своих палаток, жен и детей. А потом, разве я не говорил тебе насчет законов о древностях, а, Юсуф?

Неисповедима воля случая, против которой бессильны людские старания. В эту самую минуту защелкали выстрелы, сухо залаял автомат у Дамасских ворот. И бедуины поверили всему, что им рассказывал Халил. Не сделав покупок, они вместе с сирийцем бежали из священного города, утратившего свою святость. По дороге в Вифлеем Кандо удалось уговорить бедуинов оставить ему все пять свитков43.

Но даже хитрец Халил не догадывался, что у третьего бедуина было с собой еще три свитка.

На следующее утро, во вторник, Халил Искандер Шахин снова отправился в Иерусалим. На этот раз ему удалось увидеть митрополита.

Конечно, прием был не очень любезным, и, когда сириец рассказал о торговце-еврее, на его голову низверглась буря гнева, которую тот принял так же униженно и покорно, как пашня принимает дождь, непогоду и град. Что он мог возразить?

Митрополит Афанасий не меньше гневался и на самого себя, однако и виду не показывал. Он не мог себе простить, что уступил человеческой слабости и пошел обедать, вместо того чтобы, хорошо зная ненадежность своих земляков и бедуинов, терпеть голод и ждать посетителей. К тому же предложение старика-еврея сильно укрепило его предчувствие, что он напал на след ценных памятников старины.

Снова была назначена встреча, и на этот раз она состоялась. Таамире, довольные, один - своим сыном, другой - племянником Мухаммедом эд-Дибом, довольные Кандо и муфтием-митрополитом, возвратились на своих осликах из Эль-Кудса в Рас-Фешху, увозя с собой двадцать четыре фунта стерлингов.

Митрополит Афанасий тоже был очень доволен, что смог, наконец, положить древние, по-видимому очень цепные, свитки в сейф монастыря святого Марка. Только Халил Искандер Шахин был недоволен. В присутствии бедуинов святой отец вычел из его гонорара выданный раньше задаток. Кандо вздохнул и дал себе слово в следующий раз быть умнее.

Третий бедуин, имени которого история не сохранила, по дешевке и без шума продал свои свитки мусульманскому шейху в Бет-Лахме.

Глава 4

Двое мужчин брели по тропинке. Иногда они останавливались и украдкой оглядывались но сторонам, словно опасаясь, что за ними кто-нибудь следит. Но ничего и никого не было видно, кроме хищной птицы, кружившей высоко над горами.

- Не топай, иди лучше на цыпочках,- скомандовал тем не менее вполголоса один из путников - Халил Искандер Шахин. Вторым был его приятель Георгий, испытанный компаньон по темным или, во всяком случае, не слишком светлым делам. Георгий проглотил проклятие. Ему казалось, что шуму от него не больше, чем от прошмыгнувшей мыши. Но при шестидесяти пяти килограммах веса уподобиться мыши не так-то просто... Они побрели дальше. Тысяча сто шагов, тысяча сто двадцать, тысяча сто сорок, тысяча сто восемьдесят.

- Стой, Георгий! Видишь, впереди над нами отверстие в скале?

Маленькие прищуренные глазки Георгия обшарили отвесную скалу.

- Нет, Кандо.

Тысяча сто девяносто, тысяча двести, тысяча двести десять, тысяча двести двадцать...

- Стой. А теперь что-нибудь видишь?

- Может быть, Кандо. Давай вскарабкаемся наверх, хотя я не совсем уверен.

- Ну хорошо, попытаемся.

Действительно, на высоте чуть больше человеческого роста находился вход в пещеру. Это отверстие уже не было величиной в человеческую голову, бедуины немного расширили его, так что сирийцы без особого труда протиснулись внутрь.

Когда их глаза привыкли к темноте, они увидели в пыли и мусоре среди многочисленных черепков несколько исписанных обрывков кожи, оторвавшихся то ли от проданных свитков, то ли от других неизвестных рукописей, которые уничтожило время или унес опередивший их кладоискатель. Пришельцы подобрали находки и спрятали в сумки. Обрывки были так незначительны, что вряд ли окупят далекую и трудную дорогу, если этот вид древностей не подскочит в цене. К счастью, это было возможно. Недаром митрополит Афанасий и незнакомый еврей-торговец с Яффа-роуд давали за свитки так много.

- Постой, у задней стены стоят еще кувшины. Скорее, Георгий, дай мне камень!

- Не бей, Кандо, не бей! Кто знает, может быть, найдется безумец, который заплатит и за кувшины!

- Таких, Георгий, нет, на это не рассчитывай; если бы на них были какие-нибудь фигуры или еще лучше - что-нибудь непристойное, ну тогда, куда ни шло... Но кувшины совсем без украшений, а значит, ничего не стоят. Лучше разбить их камнем, это быстрее и чище, чем копаться руками в гнилье.

Один за другим кувшины были разбиты44. Богатой добычи в них не нашлось, лишь несколько десятков обрывков кожи размером от одной до четырех ладоней, и всего-навсего один свиток, но и тот небольшой и в поврежденном состоянии.

Все же любая половина лучше, чем ничего. Почти довольные, сирийцы вылезли из пещеры.

Как взломщики, покидающие место своего ночного преступления, они воровато огляделись по сторонам и помчались вниз. Только там они отважились перейти на спокойный, размеренный шаг. Опасаясь, что за ними кто-нибудь следит, они время от времени поднимали то камень, то полузасохший стебелек и с деланным интересом рассматривали его.

В эти июльские дни 1947 года пещера Кумрана видела больше людей, чем за прошедшие девятнадцать столетий. Мухаммед эд-Диб и его друг Омар не раз проходили мимо. Юсуф бен Алхаббал освободил их от стада и послал на поиски других пещер в горы к северу от Хирбет-Кумрана.

- Вы карабкаетесь по горам не хуже коз,- напутствовал он мальчиков.- Принимайтесь за дело. Не жалейте трудов, не бойтесь царапин на теле и дыр на штанах. Царапины заживут, а дыры залатают, когда вы вернетесь. Еды вам хватит на неделю, и я надеюсь, что вы вернетесь не с пустыми мешками. Если находок будет много или вы не сможете их унести, не кидайте где попало, а спрячьте в определенном месте. Если сможете, завалите вход в пещеру камнями, только незаметно, чтобы издали не бросалось в глаза, что камни положены недавно. Неверные совсем не так глупы, как кажется. Полагаюсь на твой ясный ум, Мухаммед. Все, что я выведал в Эль-Кудсе, ты знаешь. Знаешь, что тебе попалось еще не сокровище, а лишь удачная находка. Но я не могу избавиться от предчувствия, что она еще станет сокровищем. Кроме того, где найдена одна ценность, могут оказаться и другие, ибо раз нашелся безумец, который спрятал свитки в почти неприступную пещеру, то он, вероятно, был не один. Ведь ничто так не заразительно, как безумие!

С тех пор мальчики лазили по окрестным скалам. Времени у них было сколько угодно, козы не мешали. Они искали пещеры и находили их чаще, чем им хотелось. Удовольствие и приключение превратились в труд, и к тому же тяжелый.

Не лучше чувствовали себя и монахи из монастыря святого Марка, посланные в пещеру митрополитом Афанасием. Им было поручено проверить сведения, не внушающие доверия (митрополит доверял бедуинам но больше, чем Халилу), и установить, существует ли вообще означенная пещера и нет ли в ней еще чего-нибудь ценного. Если есть, монахам следовало произвести тщательный отбор и принести свитки и другие подобные древности в монастырь.

В августе, в ту самую пору года, когда на раскаленной солнцем скале можно без труда изжарить яичницу, "экспедиция" отправилась в путь. Она состояла из Абуна Бутроса Соуми, его брата Георгия Исайи и араба Джабры. Последний выполнял в монастыре мелкие поручения и трудно сказать, заслуженно или нет - слыл знатоком северного побережья Мертвого моря. Благодаря этому, а быть может, несмотря на это, монахи сразу нашли пещеру. Почтенные мужи, не лишенные дородности, вряд ли смогли бы, как юные бедуины или ловкие вифлеемские торговцы, протиснуться в узкую дыру в скале, да к тому же это едва ли соответствовало их сану. После того как они взвесили все возможности, Джабре пришлось пробить еще одно отверстие в пещере, пониже прежнего. Теперь оба святых отца и их провожатый смогли если не проследовать в пещеру с таким же комфортом, как по улицам Иерусалима, то во всяком случае не без удобств вползти в нее. Они увидели то, что видели (а быть может, и своими руками сотворили) Мухаммед и Омар, Юсуф бен Алхаббал и вифлеемцы,- картину полного разгрома. Им удалось разглядеть ее лучше, чем их предшественникам, так как благодаря новому отверстию в пещере стало значительно светлее.

- Прекрасно,- произнес отец Георгий Исайя. Он как старший по званию принял на себя руководство экспедицией. - Ты, Джабра, останешься в пещере, и все, что здесь есть, будешь передавать моему брату, а он уже мне. Потом мы решим, что имеет ценность, а что нет. Впрочем, Джабра, черепки передавать не нужно, бросай их сразу у входа. Что же касается священных сосудов... Сколько их там, Бутрос?

- Четыре, брат.

- Один, самый красивый, мы возьмем с собою. Целые сосуды, Джабра, выставь в первую очередь. Прежде всего мы посмотрим, нет ли в них свитков.

Целых свитков, конечно, не было, только несколько довольно больших обрывков и лоскутьев полотна, в которое, подобно мумиям, были обернуты свитки. Самый большой лоскут монахи отложили в сторону, как вещественное доказательство для митрополита, остальные же пропутешествовали из рук в руки к выросшим у пещеры довольно большим кучам мусора, которые состояли в основном из черепков.

К концу дня монахи выполнили оба задания своего пастыря, хотя добыча, которую они могли унести, оказалась не так уж велика.

Ночь, жаркая, со светлыми звездами, поднялась из долин. Монахи и Джабра забрались в пещеру и расположились там на ночлег. Утомленные непривычным физическим трудом, они моментально заснули. Но едва миновал первый сон, как одного разбудил его собственный крик: ему показалось, что потолок пещеры обрушился и засыпал его. Второй проснулся от страшных стенаний соседа, сон третьего прервали приступы удушья.

- Тут не меньше пятидесяти градусов,- с трудом выдавил из себя Георгий Исайя и вылез из пещеры. Но и на воздухе было ненамного легче. Даже последняя остававшаяся дыня, теплая и невкусная, не освежило его. Забывшись в полусне, монахи ждали первой светлой полосы над Неби-Муса, чтобы отправиться домой. В этот день они собирались, не полагаясь на торопливые руки Джабры, более тщательно исследовать дно пещеры. Хотели поближе рассмотреть еще не выброшенные из пещеры черепки и уцелевшие сосуды, набросать план пещеры и зарисовать ее и, наконец, взять с собой самый большой и красивый сосуд. Но рассвет застал их обессилившими, да и дынь больше не было. Пошатываясь, они побрели по еле видимой тропке, протоптанной козами на склоне горы.

Всякий раз, когда им становилось чуть легче, все трое в сердцах проклинали жару и пещеру, потому что - в этом монахи не сомневались бывают такие ситуации, когда даже святым отцам разрешено ругаться.

Чаще других чертыхался Джабра: он проводил свои дни не в прохладных монастырских кельях, и его натруженным легким было особенно трудно дышать. Кроме того, он где-то обронил машинку для скручивания сигарет, а так как скручивать их пальцами он давно разучился, из рук его выходило нечто среднее между сосиской и кулечком. Эти уродцы плохо горели. С одной стороны они воспламенялись почти до самого рта, но с другой только чадили, причем табачные крошки все время попадали в рот. Ждать помощи было неоткуда: один из отцов был некурящим, а второй употреблял сигары, которые Джабра презирал. Да, это был отвратительный день, и обнадеживало лишь то, что когда-нибудь он должен был кончиться.

На вопросы, поставленные митрополитом Афанасием несколько недель назад, были найдены исчерпывающие ответы. Теперь митрополит знал все, что нужно. Единственный пункт, еще вызывавший у него сомнения, разъяснился с возвращением измученных посланцев. Их поход митрополит Афанасий совершенно чистосердечно, хотя и абсолютно неправильно, именовал "археологической экспедицией". Отныне происхождение приобретенных рукописей не вызывало сомнений, и тем самым была доказана их подлинность. "Правда, их возраст еще не установлен, но за этим дело не станет",- думал митрополит, забывая о непрекращавшейся днем и ночью стрельбе, о нападениях и убийствах, бушевавших в разделенном надвое городе.

В качестве авторитетных знатоков палестинских древностей митрополиту назвали патера Ролана де Во - профессора и директора Библейской археологической школы французских доминиканцев и Джеральда Ланкестера Хардинга - генерального директора Иорданского Департамента древностей. Но от своих посланцев митрополит узнал, что патер де Во находится во Франции, а мистер Хардинг, хотя из города не выезжал, совершенно недосягаем.

- То есть как - недосягаем? - сердито спросил митрополит.

- Ведь это трансиорданские власти, досточтимый отец,- пожал плечами монах,- они не хотят иметь с нами ничего общего.

- Какая чепуха! Мы же не иудеи, мой милый! Мистер Хардинг христианин, как и многие другие трансиорданские чиновники и служащие. Даже Глабб-паша, командир арабского легиона,- христианин, во всяком случае выдает себя за такового. Следовательно, нет причин отказывать нам, тем более что мы хотим только выяснить научный вопрос и просим совета мистера Хардинга. Что вы на это скажете?

Монах молчал, ему нечего было сказать.

- Досадно,- проворчал митрополит Афанасий.- Благодарю вас, можете идти.

Но прежде чем дверь закрылась, до монаха донесся вздох митрополита: "Приходится все самому делать!"

И вот митрополит Афанасий положил два свитка в свой потрепанный портфель и уселся в древнюю карету монастыря святого Марка. Сначала он направился в монастырь святого Стефана ордена французских доминиканцев на улице Наблус. Правда, патер де Во был за границей, но вряд ли в таком почтенном учреждении только один специалист по библейской археологии.

Митрополита ввели в большую комнату, из окон которой были видны вершины грота святого Иеремии. Весьма юный представитель ордена выслушал митрополита с исключительной любезностью и просмотрел свитки.

- Вам, преподобный отец,- извините, если я неправильно назвал ваш титул,- вероятно, не хуже, чем мне, известно, что древнейшая еврейская рукописная Библия - Кодекс Петрополитанус, датируемый 916 годом после Рождества Христова45.

Митрополит этого не знал, но счел излишним сообщать об этом.

- Так вот, тысяча с лишним лет - уже преклонный возраст. Но если я вас правильно понял, вы придерживаетесь необоснованного, смею сказать, мнения, что ваш свиток лишит упомянутый Кодекс пальмы первенства. Дорогой монсеньёр, простите, преподобный отец, я, к сожалению, не могу согласиться с вашими аргументами. По коже свитка видно, что она старая. Это бесспорно. Но насколько старая? Буквы выглядят древними. Несомненно. Но, как вы знаете, еврейский шрифт, с тех пор как приобрел квадратную форму, стал гораздо консервативнее других шрифтов. Он очень мало изменился за свою многовековую историю. Если судить по шрифту, вывеска еврейского адвоката в квартале Шааре Цедек могла бы происходить из времен царя Давида.

Митрополит этого не знал, и к тому же это было неверно.

- Кстати, в науке о древностях, как ни в одной другой, полным-полно фальсификаций. Вам известен Доссена, вы знаете Шапира, подвизавшегося в области рукописей.

Митрополит оба имени слышал впервые.

- Я, разумеется, ни на секунду не сомневаюсь, что вы чистосердечно верите в то, о чем говорите. Но доказательства? Пещера, скажете вы. Неужели вы думаете, что мало-мальски искусный фальсификатор не сможет так "причесать" пещеру, что любой опытный человек попадет впросак? Или вы полагаете, что он не сможет своевременно обеспечить себе алиби? Но, быть может, я не компетентен. К сожалению, наш директор путешествует, и аббата Милика тоже нет в Палестине. Прошу вас, потолкуйте еще с некоторыми из наших отцов. Боюсь, правда, вы напрасно потеряете время, вам скажут то же, что и я.

Так оно и было. Все, к кому попадал со своими свитками митрополит Афанасий, один за другим повторяли то же самое.

Справедливости ради историку следовало бы отметить, что ни один из них не взял на себя труда исследовать рукописи. Некоторые даже не давали митрополиту развернуть свитки и положить на стол. Известным оправданием для этих людей может служить только то, что они не были ни палеографами, ни библеистами. Каждый из них занимался своей областью: надписями, керамикой времен Ирода, древнееврейскими и римскими водопроводами, аккадскими и коптскими обрядами погребения и сожжения мертвых, раннехристианской церковной архитектурой и так далее.

Утверждение митрополита Афанасия, что его рукописи найдены в пещере у Мертвого моря и что им по меньшей мере две тысячи лет, казалось абсурдным и фантастичным, тем более, что исходило от человека, не имевшего имени в научном мире и - это чувствовалось, как только он раскрывал рот - лишенного научной подготовки.

Дело казалось безнадежным. Усталый и расстроенный, митрополит Афанасий уже собирался покинуть монастырь святого Стефана, когда вдруг его осенило, что он может повидаться еще с одним своим знакомым, преподававшим в Археологической школе арабский язык. Земляк архиепископа, отец Мармадьи до вступления в орден доминиканцев был священником сиро-униатской церкви в Ираке.

- Нет ничего проще,- сказал патер Мармадьи, выслушав митрополита.- Сейчас у нас гостит голландский патер Ван дер Плог. Он преподает Ветхий завет в Нимегенском университете и считается весьма опытным гебраистом.

- Ван дер Плог? - в раздумье повторил митрополит.- Знакомое имя. Не он ли лет пять тому назад опубликовал работу о древнесирийских монахах? И был здесь прошлой зимой?

- Тот самый,- улыбнулся патер.- Серьезный ученый, на него можно положиться.

- Хорошо,- воскликнул митрополит Афанасий,- он здесь?

- Сейчас нет. Уехал в небольшую экскурсию, но не сегодня-завтра должен вернуться.

- Спросите его, пожалуйста, сразу же, может ли он читать еврейские рукописи и судить об их возрасте. И немедля сообщите мне. Ладно?

Патер Мармадьи выполнил просьбу митрополита. Ван дер Плог ответил, что ему не приходилось заниматься рукописями. Только посмотрев их, он сможет сказать, в состоянии ли в них разобраться.

Между тем митрополит Афанасий уже побывал в Иерусалимском бюро Департамента древностей. Сейчас невозможно установить, в какой последовательности развивались события - и чиновники, и археологи, подобно всем смертным, не любят сознаваться в своих ошибках. Точно известно одно. Митрополит Афанасий - не какой-нибудь там турист или незначительный проситель, а духовное лицо в сане архиепископа - так же, как и его посланец, не смог проникнуть к мистеру Хардингу. Правда, Хардинг не всегда находился в Иерусалиме, его резиденцией была столица Трансиордании - Амман. Но те подчиненные мистера Хардинга, с которыми довелось беседовать митрополиту Афанасию, в один голос твердили то же, что и юный патер из библейской школы, хотя были далеко не так любезны. Про себя они, вероятно, думали: этот человек не иначе как спятил. Старше, чем Петрополитанус! - уже плохо. Бедуины, сосуды, свитки, спеленутые, как мумии, пещеры у Мертвого моря - черт знает что!

Едва митрополит ушел, щеголеватые молодые люди из трансиорданского Департамента древностей высказались без обиняков. Возможно, юные англосаксы были способными археологами, но ничего не понимали в библейской археологии - это твердо установленный факт - и знали древнееврейский не лучше митрополита Афанасия.

Именно поэтому, очевидно, митрополиту Афанасию так и не удалось встретиться с Джеральдом Ланкестером Хардингом. Вероятно, его подчиненные рассуждали так: мистер Хардинг - человек известный, отягощенный тысячей различных обязанностей, В настоящее время он занят еще больше, потому что Иорданское королевство значительно расширилось за счет Западной Иордании, богатой памятниками старины. Время деньги, это известно, но время мистера Хардинга не просто золото, а бриллианты. Наш долг - оберегать его от всяких пустяков.

В конце июля патер Мармадьи позвонил митрополиту и сообщил содержание разговора с профессором Ван дер Плогом. Митрополит тотчас пригласил Мармадьи и голландского патера, посетить монастырь и осмотреть свитки.

Гостей провели в приемную архиепископа. После обычного на Востоке обмена любезностями митрополит позвонил, и монах принес на подносе четыре свитка. (Пятый имел весьма непривлекательный вид, к краям его, густо обмазанным смолой, прилипли обрывки полотняной обшивки. Видимо, внутри свиток также был пропитан смолой, и его трудно было развернуть, не повредив.)

- Они были найдены в сосудах,- сказал митрополит Афанасий.

- Где? - поинтересовался патер Ван дер Плог. Архиепископ тонко усмехнулся:

- Им по меньшей мере две тысячи лет.

Патер тоже улыбнулся. Не потому, что митрополит не ответил на его вопрос... Нет! Голландцу показалось, в лучшем случае, странным определение возраста свитков. Но он был учтивый человек и, подавив усмешку, взял самый большой из свитков и с помощью отца Мармадьи развернул его.

Язык древнееврейский. Это не вызывало сомнений. Но письмо было таким необычным, что нечего было и думать прочитать его сразу. Водь патер Ван дер Плог не был палеографом. Однако он относительно быстро разобрал слово в одном месте, слово - в другом, целое предложение - в третьем... Тринадцать лет назад патер защищал в Риме докторскую диссертацию о тексте из книги пророка Исайи и благодаря этому счастливому обстоятельству быстро нашел знакомую цитату. Другая запомнившаяся ему строка должна была бы находиться через полтора столбца. Он развернул свиток и нашел ее. Третью и четвертую также. По всей вероятности перед ним полный текст книги пророка Исайи. О возрасте свитка он пока ничего определенного сказать не может. Хотя, подождите! В конце рукописей обычно имеется колофон - примечание о том, кем и когда была переписана рукопись.

- Давайте развернем свиток до конца,- попросил он.

Сказано - сделано. Но чем ближе была заключительная полоса, тем сильнее ломалась и рассыпалась под пальцами кожа. То в одном, то в другом месте целые кусочки отламывались и падали на ковер.

Патер украдкой взглянул на митрополита. Видит ли он, что происходит? Митрополит видел, но не произнес ни слова, не сделал ни одного движения, даже не поднял отломившиеся куски. Мысли с быстротой молнии проносились в голове патера. "Если свитку Исайи действительно две тысячи лет, каждый его квадратный миллиметр - огромная ценность, и собственник должен беречь ее как зеницу ока. И если иностранец, пусть даже без злого умысла, портит и обрывает не квадратный миллиметр, а сразу несколько квадратных сантиметров и роняет на пол, владелец должен был бы вскочить, закричать, схватить наглеца за горло, во всяком случае принять какие-то меры". Но ничего подобного не произошло. Митрополит Афанасий сидел и непроницаемо улыбался.

"Что это может означать? Что митрополит не имеет представления о ценности рукописи? Тогда он не стал бы утверждать, что ей две тысячи лет. Единственный логический вывод - митрополит сам не верит ни в ценность рукописи, ни в ее возраст. И хочет найти простака. Скорее всего - это относительно новый свиток из какой-нибудь синагоги. Но и в этом случае свиток с полным текстом Исайи не моя собственность и я не вправе его портить",- думал Ван дер Плог.

- Подождите,- сказал он тихо патеру Мармадьи - попытаемся посмотреть начало.

Начало было особенно хрупким, и голландский ученый так и не решился развернуть свиток до конца. Он обратился ко второму свитку. Ему показалось, что перед ним необычайная смесь библейских и не библейских текстов. (Несколько лет спустя он узнал, что держал в руках Комментарий на Хабаккука.) Третий и четвертый свитки, по-видимому, не содержали библейских текстов.

- Увы, ваше преподобие,- промолвил патер Ван дер Плог,- мне очень жаль, но я не могу сказать ничего определенного. Без сомнения, свитки очень интересны, но действительно ли они так стары, как вы утверждаете? Смею спросить: какие у вас есть доказательства?

Митрополит пожал плечами и усмехнулся.

- Видите ли, будь мы в Египте, я поверил бы вам с первого слова. Там на протяжении десятилетий появляются на свет все более древние рукописи, сохраненные песком пустыни. Напротив, в Палестине, с ее весьма неблагоприятными для древних рукописей климатом, еще не находили ничего подобного. Единственным исключением может быть Иудейская пустыня на северо-западном побережье Мертвого моря. Но там, как и сейчас, не могло существовать человеческое поселение.

Митрополит, улыбаясь, молчал.

- Признаюсь вам, преподобнейший отец, я было думал, что вам всучили фальшивку. Но эта мысль исчезла, едва появившись. Палеография не моя область, но подлинность этих рукописей кажется мне неоспоримой. Что же до определения возраста, я предлагаю следующее: в Еврейском университете есть несколько специалистов по еврейской палеографии, в первую очередь профессор Сукеник. Если хотите, я охотно буду вашим посредником.

- Нет, не хочу,- отрезал митрополит Афанасий.

(Им руководил не страх перед специалистами, как решил впоследствии Ван дер Плог, а всего лишь боязнь "конкуренции").

- Жаль. У меня есть приятель в Шокенской библиотеке, знаете, в этом известном хранилище древнееврейских рукописей. (Митрополит о нем понятия не имел).- Хотите, я вас с ним сведу?

- Нет,- ответил митрополит Афанасий. Но Ван дер Плог не сдавался:

- Сейчас в Иерусалиме находится один еврейский ученый из Амстердама, он, насколько мне известно, отлично разбирается в древнееврейских рукописях. Ну как насчет него?

Митрополит в задумчивости погасил сигарету о край пепельницы. "Амстердам,- подумал он,- Амстердам очень далеко отсюда. Этот человек, вероятно, не испортит мне дела".

- Об этом стоит поговорить,- задумчиво произнес он.- Приведите его как-нибудь ко мне.

- С удовольствием. И еще одно, преподобнейший отец: вы говорили, что ваши рукописи были найдены в сосудах? Патер де Во в отъезде, но в Археологической школе есть другие специалисты, занимающиеся керамикой. По форме, обжигу и виду глины они смогут определить, когда был сделан сосуд. Если они скажут, что сосуду две тысячи лет, то хотя это еще не доказательство, что хранившиеся в нем свитки так же стары (у меня дома есть прекрасная шкатулка из слоновой кости времен Каролингов, но лежат в ней в высшей степени современные деньги!), все же было бы больше оснований отнестись к делу серьезно.

- Хорошо,- ответил митрополит Афанасий,- в ближайшие дни я пришлю вам сосуд.

Визит был окончен. Посетителям так или иначе пора было уходить, если они рассчитывали поспеть к обеду. После обеда в узком кругу зашла беседа о том, что видел патер Ван дер Плог. Он услышал все то, что уже пришлось слышать митрополиту Афанасию в стенах археологической школы, только в более откровенной форме.

- Грубая, вульгарная фальшивка,- воскликнул один из ученых отцов.- В оправдание митрополита я могу только предположить, что он стал жертвой обмана. Еще ни одному археологу не удавалось найти ничего подобного. Здесь, в святой земле, и не слышали о таких находках! Вспомните, прошу вас, что митрополит наотрез отказался связаться с еврейскими учеными. Надувательство, мой милый, явное надувательство! Свитки никакой ценности не имеют!

- Подождем,- осторожно заметил патер Ван дер Плог.- Подождем, что скажет мой ученый амстердамский друг и ваши специалисты по керамике.

Но последние ничего не сказали, ибо им не суждено было увидеть сосуды.

Свидание с ученым мужем из Амстердама также не состоялось. Валюты у него было в обрез, времени и того меньше, он не мог позволить себе гоняться за химерой, утопией, а именно об этом, по его мнению, шла речь.

Расстроенный и рассерженный, митрополит Афанасий, однако, не пал духом. Девяносто девять человек из ста уже отказались бы разыгрывать Дон Кихота и сражаться с ветряными мельницами. Тем большее восхищение вызывает митрополит сирийско-якобитской церкви, который не сложил оружия, хотя и не был специалистом, не знал древнееврейского языка и ровно ничего не смыслил в библейской и любой другой археологии. Им двигало чувство своей правоты и уверенность, что его приобретение представляет ценность для церкви, а может быть, и для всего мира. Известную роль, разумеется, играли и деловые соображения - надежда выгодно перепродать легко доставшиеся древности.

Пятого сентября 1947 года, несмотря на жестокую жару, митрополит отправился к антиохийскому патриарху Игнатию Ефрему - главе сирийско-якобитской церкви. Патриарх, известный арабист и автор истории сирийской литературы на арабском языке, понимал в древнееврейском чуть больше, чем ничего.

- Любезный митрополит Афанасий,- сказал он, выслушав рассказ гостя и осмотрев свитки,- вы, откровенно говоря, увлеклись. Не огорчайтесь. Не вы первый, не вы последний. Всегда лучше сделать слишком много, чем слишком мало. Свиткам от силы триста лет. Конечно, это ценные документы, но ни в коем случае не столь древние, как вы предполагаете. Спишите 24 фунта на непредвиденные расходы и передайте свитки в библиотеку монастыря. Если среди студентов нашей семинарии появится гебраист, он сможет выкроить из них диссертацию. Ни на что другое эта вещь не годится.

- Впрочем, стойте, мне пришла блестящая мысль! Вы все равно разъезжаете в это беспокойное время. Что бы вы сказали насчет поездки в Бейрут? Там, как вы знаете (митрополит этого не знал), находится американский методистский университет, в котором, кажется, есть превосходный гебраист. Покажите ему ваше приобретение, и если мы все заблуждаемся, я буду искренне рад за вас. А теперь примите мое благословение, сын мой.

22 сентября митрополит Афанасий посетил американский университет в Бейруте, но разыскиваемый профессор проводил отпуск в Соединенных Штатах.

Сидя под высокими прохладными сводами монастыря св. Марка в Иерусалиме, митрополит ломал голову, как быть дальше. Он удивлялся самому себе. Никогда прежде не проявлял он такого невероятного упорства! Но он не мог иначе. Раз вступив на этот путь, он уже был не в силах остановиться.

Одному из монахов митрополит Афанасий поручил купить в ближайшей книжной лавке еврейскую грамматику, и вот в то время как продолжался ожесточенный спор за Иерусалим и за "святую землю" и не проходило часа, чтобы не раздавались выстрелы и не лилась кровь, митрополит в поте лица изучал древнееврейский язык, чтобы самому прочитать свитки и не зависеть исключительно от других.

В бюро Иорданского Департамента древностей митрополит Афанасий познакомился с симпатичным молодым сирийцем Стефаном Ханна. Стефан занимал незначительную должность и, конечно, не смел иметь собственное мнение, отличное от мнения его начальства, но он, по крайней мере, не потешался вместе со всеми над митрополитом и даже сочувствовал ему. В конце сентября Стефан привел к митрополиту своего друга-еврея из Нового города (бывает дружба, которая не считается с границами) Тобиаса Векслера, слывшего знатоком еврейских традиций и языка.

В келье митрополита на большом квадратном столе были разложены свитки из пещеры у Мертвого моря. Векслер осмотрел их, прочитал в одном месте слово, в другом - целое предложение.

- Это Исайя,- сказал он.- А это частично из Хабаккука. Это похоже на Тору и все же не Тора. Какие-то законоположения, может быть, апокриф.

- И? - требовательно спросил митрополит.

- Что "и"? Ничего, ваше преосвященство. Я по могу судить об этих текстах. Во всяком случае, это чистая фантазия, если вы думаете, что обладаете древними сокровищами. Если бы этим свиткам действительно было две тысячи лет, то ящика размером с этот стол, наполненного однофунтовыми банкнотами, не хватило бы, чтобы покрыть стоимость рукописей.

Митрополит от души засмеялся.

- Не будем говорить о деньгах, мой милый.- Тем не менее слова Векслера запали ему в душу.- Я по-прежнему утверждаю, что рукописи найдены в пещере у Мертвого моря, где не ступала нога человека. Это неоспоримый факт.

- Я не допускаю мысли, что вы хотите меня обмануть!- воскликнул Векслер.- Но вы сами, при всем вашем уме, попались на удочку! Уверяю вас, подобные сказки не захочет слушать ни один разумный человек. Пожалуйста, взгляните сюда,- дрожащими руками он развернул один из свитков и указал на его начало.- Видите, первая строка стерлась из-за частых прикосновений и ее исправили другими чернилами... А поправки на полях?! Они что-нибудь говорят вам? Ничего? Жаль. Вполне логично предположить, что община, которой принадлежали свитки, была бедной. Она не могла приобрести новые свитки и вынуждена была ограничиться тем, что дополняла старые. Теперь посмотрите сюда.

Векслер раскрыл второй свиток, побольше, а отложенный свиток со свистом свернулся.

- Это пророк Исайя, как я уже сказал. Но этот стих,- острый палец коснулся строки,- отклоняется от традиционного масоретского текста, незначительно, но все же отклоняется. Для меня это новое доказательство бедности общины, которая не могла обзавестись новыми полными рукописями и довольствовалась старыми. Насколько старыми, спросите вы. Не знаю, я не специалист по коже и письму. Возможно, им около двухсот лет, но не больше. Одно мне ясно: эти свитки были похищены во время антиеврейских эксцессов 1929 года из какой-нибудь бедной сельской синагоги.

- Ваши выводы не лишены последовательности,- заметил митрополит,но я вижу изъян в вашей логике, господин Векслер. Об одном свитке вы,вы, а не я! прошу это заметить,- сказали, что он содержит законоположения, которых нет в Ветхом завете, но лишь перекликаются с ним. Я недостаточно хорошо знаком с вашей верой и обычаями, но скажите, неужели возможно, чтобы в синагоге вместе с Торой и книгами пророков хранился, как равноценный, свиток, не принадлежащий к канону священного писания?

Тобиас Векслер покраснел, побледнел и снова покраснел.

- Нет, вообще, нет,- сказал он очень тихо.

- Вообще... А в частности? - митрополит Афанасий выпрямился и широко улыбнулся.

- В частности тоже нет. Этого, к сожалению, я не могу объяснить. Однако мое мнение непоколебимо.

- Мое также, господин Векслер. Благодарю за труд и ценную консультацию.

Векслер поклонился ниже, чем ему хотелось бы, и ушел.

Улыбка сбежала с лица митрополита. Сгорбившись, он встал и подошел к письменному столу.

- Собственно говоря,- пробормотал он, обращаясь к отражению в полированном столе своего великолепного, усыпанного драгоценными камнями креста,- мне бы следовало отступить. Одно разочарование за другим! Но какое-то чувство говорит мне, что они все ошибаются.

Глава 5

Как ни старался митрополит Афанасий показать свои свитки верному и понимающему в них толк человеку, это ему никак не удавалось. Почти чудо, что он тем не менее не потерял веры в их ценность, хотя на время отказался от дальнейших действий и сложил свитки в сейф.

Между тем наступил октябрь, и там, где всякие уловки и переговоры оказались бессильны, митрополиту помог случай. Монастырю принадлежал в Новом городе дом, в это время он сдавался в наем. Им заинтересовался врач-еврей и пришел в монастырь узнать об условиях аренды. Отец управляющий недвижимым имуществом отлучился, и врача провели к митрополиту. Врач так понравился ему, проявил себя таким знатоком древностей, что митрополит Афанасий решился рассказать о своих злоключениях со свитками.

- Я,- улыбнулся врач,- лечу болезни человеческой кожи и ничего не смыслю в древней коже. Но вот ректор Еврейского университета, профессор Магнус, мой хороший знакомый. Сегодня же созвонюсь с ним. Он пришлет настоящего специалиста. По-моему, следует торопиться, ибо кто знает, сколько времени еще сохранится связь между Старым и Новым городом. Кстати, вы предполагаете сохранить свитки или склонны их продать?

Митрополит с задумчивым видом покачал головой:

- Если выяснится - а это уже и сейчас почти не вызывает сомнений,- что старые рукописи не представляют интереса для нашей церкви, то, принимая во внимание наше затруднительное финансовое положение...

- Я вас вполне понимаю. Итак, положитесь на меня, я немедленно поговорю с ректором.

Врач сдержал обещание, и спустя несколько дней к митрополиту явились два сотрудника университетской библиотеки. С изумлением рассматривали они свитки, взволнованно переговариваясь, к сожалению, по-древнееврейски. Митрополит еще недостаточно хорошо знал язык, чтобы следить за быстрым диалогом.

С разрешения митрополита посетители сфотографировали некоторые строки большого свитка, затем с изысканной любезностью распрощались, обещав вернуться, как только проинформируют специалиста по древнееврейским текстам, имени которого они не назвали.

Несколькими часами позднее в монастыре появился еще один гость торговец древностями. Его также направил врач. Торговец посоветовал послать пробные куски свитков в самые большие антиквариаты Европы и Америки на комиссию.

Митрополит не согласился. Он опасался, что в разрезанном виде свитки могут утратить свою ценность. К тому же после экспертизы еврейского профессора они могут повыситься в цене. Но митрополит умолчал о своих соображениях.

Несколько дней он провел в нервном ожидании. Ни библиотекари, ни специалист, о котором они говорили, не появлялись. Объяснялось это тем, что специалист - профессор Сукеник был в отъезде.

Когда в конце ноября профессор вернулся в Иерусалим, он нашел у себя дома письмо от одного антиквара, сообщавшего, что он видел у мусульманского шейха в Вифлееме древние еврейские свитки, купленные им у бедуинов, или нечто подобное.

Бедуины утверждали, что нашли свитки в пещере у Мертвого моря. Это известие взволновало Сукеника. Наконец что-то интересное! Не просмотрев остальной почты, он кинулся звонить антиквару. Последний, к счастью, смог ему показать довольно большой лоскут кожи, полученный в заклад.

Какие древнееврейские документы были до того времени найдены?

В 1945 году сирийский торговец Кираз строил дом в квартале Тальпиот. Когда рыли фундамент, обнаружили оссуарии - каменные ящики с человеческими костями. Сукеник сам исследовал оссуарии, на которых были высечены имена покойных, и датировал их I в. до н. э.- I в. н. э. Кроме того, науке были известны папирус Нэш из Египта с текстом десяти заповедей - его датировка остается спорной - и несколько надписей.

И все. Со страстью первооткрывателя и в то же время трезво, точно и сдержанно, как настоящий ученый, профессор исследовал рукописный фрагмент. Он дрожал как тростник под напором морского ветра.

"Не смею высказать, что я думаю о рукописи, которую видел сегодня",- читаем мы в его дневнике.

Запись была сделана 29 ноября 1947 года, в тот самый день, когда Объединенные Нации санкционировали окончательный раздел Палестины на еврейское и арабское государства. Решение это могло означать лишь одно: холодной войной последних месяцев дело не ограничится. Отныне должна начаться война "горячая".

Как поступить профессору Сукенику? Как правоверный еврей, исследователь Ветхого завета, археолог, он должен немедленно отправиться в Вифлеем и установить связь с владельцем бесценных рукописей, которые могут совершить переворот в многовековых представлениях о становлении Ветхого завета или, по крайней мере, значительно изменить их. Во что бы то ни стало за любую цену он должен купить эти рукописи.

Но как в такое опасное время идти непосредственно в район военных действий? Сукеник посоветовался со своим сыном, не только гебраистом и археологом, но и майором еврейских партизанских войск.

- Вопрос весьма сложный,- ответил сын.- Как солдат, я безусловно против твоей поездки. Как археолог, я считаю, что ты должен поехать, хотя это и очень опасно. А как сын я говорю: ты мой отец, и я подчинюсь любому твоему решению.

Профессор Сукеник поехал в Вифлеем уже на следующий день, когда арабы попытались блокировать еврейскую часть Иерусалима. Они нарушили связь с Тель-Авивом и прервали железнодорожное сообщение, нападали на еврейские автобусы, переворачивали, взрывали и сжигали их. Несмотря на это, Сукенику удалось добраться до Вифлеема. В обычное время туда можно было доехать за пятнадцать - двадцать минут, а дойти прогулочным шагом за полтора часа, теперь же Сукенику пришлось полдня карабкаться по козьим тропам, пробираться через сады и оливковые рощи. Поездка оказалась удачной. Сукеник купил три полных свитка и большое количество фрагментов и цел и невредим вернулся со своими сокровищами в Иерусалим. Слух об этом быстро распространился в Вифлееме.

Халил Искандер Шахин, который не знал и не мог знать, что привел в движение целую лавину, бледнел и дрожал от страха - перед войной и перед законом. Слишком много людей были осведомлены о том, что у него есть рукописи! Один пакет с фрагментами он закопал в саду. Ведь ни один настоящий делец не продает весь товар сразу, особенно если последний покупатель даже не стал торговаться - верный знак, что цена может повыситься.

А в это время профессор Сукеник, совершенно забыв о тревогах войны, сидел в своем кабинете, расшифровывая рукописи. Его волнение росло с каждой строкой.

Итак, его предположение было совершенно правильным. Предстоял переворот в библейской науке, более того, он уже начался во время расшифровки. И произвели его довольно плохо сохранившийся текст пророка Исайи и несколько фрагментов. Два других свитка, по всей видимости, восполняли большой пробел в истории Израиля и его религиозной жизни. В одном из них рассказывалось о войне сынов Света против сынов Тьмы, во втором были псалмы и гимны, отсутствующие в псалтыри.

Когда работа Сукеника близилась к завершению, взволнованный и счастливый профессор решил сообщить всему миру о сенсационной находке.

В январе 1948 года иностранные журналисты получили приглашение на пресс-конференцию в еврейском агентстве печати: В такой-то день в 16.00 профессор Сукеник сделает важное сообщение о находке древнейших рукописей Библии.

- Этот человек не иначе как спятил,- прохрипел представитель Франс-пресс.

- Идиот,- подхватил журналист из херстовского Интернейшнл Ньюс Сервис.

- Хоть это и безумие, но в нем есть последовательность, как сказал старик Шекспир,- резюмировал корреспондент "Таймс".

Его коллега из "Манчестер гардиан" сухо добавил:

- Пусть он делает сообщение кому хочет, только не нам.

Мужи прессы единодушно решили, что, возможно, этот Сукеник и способный ученый, но не реалист. Типичный профессор, который не видит жизни за книгами и бумагами. Кроме господина Сукеника, все в Иерусалиме знали, что каждый день между тремя и пятью пополудни Арабский легион имеет обыкновение обстреливать Израильское агентство печати. Назначать пресс-конференцию там и в такое время было не только безумием, но и самоубийством.

"Профессоров,- рассуждали журналисты,- много, и если граната угодит этому чудаку Сукенику в лоб, найдется другой (профессор, разумеется, а не лоб). Но мы, журналисты мирового класса, мы незаменимы и остережемся рисковать жизнью. Мы преспокойно останемся дома. Допустим, что в агентстве печати и в самом деле разорвется бомба, не только арабская, но и научная, ну что ж, несколько третьестепенных репортеров, несмотря на опасность, несомненно пойдут туда и, если им удастся вернуться живыми, на следующий день передадут информацию".

Но вокруг Сукеника ходило множество слухов, и случилось так, что в назначенный час все журналисты были на месте. Пресс-конференция оказалась более многолюдной, чем любая другая.

Один американский журналист, которого контузило взрывом гранаты, прежде чем он успел войти в здание Израильского агентства печати, не разрешил увезти себя домой и потребовал, чтобы его внесли в зал заседаний, находившийся под угрозой обстрела.

Слушая профессора Сукеника, журналисты совершенно забыли о войне, которая бушевала за стенами зала.

- Исследования еще впереди,- говорил профессор Сукеник,- но уже сегодня я могу с уверенностью сказать, что находки из пещеры у Мертвого моря не просто древнейшие, но и первые в мире рукописи периода античности на древнееврейском языке. Они появились между II и I веками до нашего летосчисления и, следовательно, на тысячу лет старше, чем известные до сих пор полные рукописные тексты Библии. В числе находок есть свитки, созданные какой-то неизвестной нам еврейской религиозной общиной. Из них книга "Война сынов Света против сынов Тьмы" имеет, по-видимому...

Где-то совсем близко от зала заседаний с шумом разорвалась граната. Зазвенели осколки стекла, со стен посыпалась известка, от потолка отвалилось несколько кусков штукатурки.

Сукеник рассеянно поднял голову, с удовлетворением убедился, что стены и потолок еще целы, и, как ни в чем не бывало, продолжал:

- ...особое историческое значение. Я приведу вам несколько строк из первой главы этой книги.

"Сыны Леви и сыны Иуды и сыны Беньямина, изгнанные в пустыню, станут бороться с сынами Тьмы, всем своим воинством против их орд, когда сыны Света вернутся из пустыни народов, чтобы поселиться в пустыне Иерусалимской... Молнии засверкают во всех концах земли, сливаясь в светлое пламя, пока не минуют навеки времена Тьмы. Великолепие, и радость, и бесконечный день наступят для всех сынов Света. Сыны Света и сыны Тьмы будут бороться между собой во славу силы господней, в грохоте битвы и под воинственные клики, и это время бедствий для народа, избавляемого Богом".

На сегодня довольно. Я позволю себе в ближайшее время пригласить вас еще раз, чтобы рассказать о дальнейших результатах своей работы.

Трудно сказать, читал ли в то время газеты митрополит Афанасий Иошуа Самуил, скорее всего - нет, поэтому в феврале он мог еще ничего не знать о внезапно возникшей "конкуренции". А между тем именно тогда его усилия увенчались, наконец, конкретным результатом.

По-видимому, отец Бутрос указал митрополиту на учреждение, куда последний еще не обращался,- Американскую школу восточных исследований. 18 февраля 1948 года митрополит Афанасий и патер Бутрос отправились туда и показали свои свитки доктору Джону Треверу (директор школы Миллард Берроуз, профессор теологического факультета Йельского университета, как и многие другие действующие лица этой истории, находился в отъезде).

Тревер принялся рассматривать рукописи с тем большим интересом, что, собственно, приехал в Иерусалим с заданием найти подходящий материал, при помощи которого можно было бы создать широковещательную рекламу доброй старой Библии, забытой широкими кругами населения Соединенных Штатов Америки. К сожалению, рукописи не были его специальностью, и он не мог судить ни об их возрасте, ни об их ценности. Но Тревер читал газеты и, следовательно, знал о пресс-конференции Сукеника.

До сих пор он считал появившиеся в печати сообщения научной ошибкой или погоней за сенсацией. Но вот перед ним лежали свитки, может быть, не менее древние, чем свитки Сукеника: "Вот была бы находка!- взволнованно думал он.- Во всяком случае нужно попытаться закрепить ее за нами, то есть за Соединенными Штатами и нашим институтом!"

- Отлично, господин митрополит,- сказал Тревер с ласковой улыбкой,- я рад, что вы сразу попали по адресу. Конечно, я не вправе сейчас вести с вами переговоры. Профессор Берроуз, по-видимому, через несколько дней вернется из Ирака. Оставьте пока ваши свитки здесь. Тогда я смогу ознакомиться с ними поближе, да и в нашем бронированном сейфе они будут в большей безопасности, чем во время поездки по городу.

Митрополит, как бы защищаясь, поднял обе руки. Нет, нет, ни в коем случае, свитки должны находиться при нем, отдать их он не может! Пусть досточтимый доктор Тревер не беспокоится об опасности, которая грозит свиткам на улицах, он, митрополит, уповает на бога.

- М-да...- Тревер колебался. "Сказать, что ли, митрополиту, что он, Тревер, надеется на сейф, made in the United States of America46, больше, чем на провидение? Пожалуй, не стоит".

- Но как же нам исследовать вашу находку, если мы лишь минуту держали ее в руках? Поймите, это невозможно!

Приветливо улыбаясь, митрополит Афанасий предложил доктору Треверу сфотографировать любые места из свитков. Но увы! Доктор Тревер не был искушен в фотографии, а привлекать на помощь кого-нибудь из сотрудников Школы на этой ранней стадии переговоров было нежелательно. В конце концов доктор Тревер решил самым тщательным образом срисовать несколько строк из большого свитка. Это он мог сделать сам.

"Хорошо,- думал Тревер после ухода гостей, рассматривая листок с перерисованными буквами,- но как же определить возраст свитков, хотя бы приблизительно? Если бы я хоть что-нибудь смыслил в этой области археологии". Растерянно разглядывал он стеллажи с книгами, стоявшие вдоль стен, будто ждал, не придет ли помощь оттуда. Но книги молчали. Тревер выдвинул ящик стола, чтобы достать новую пачку сигарет "Лаки страйк", и тут ему на глаза попалось несколько черных коробочек. Это было то, что нужно: диапозитивы старых библейских текстов, оставшиеся от его предшественника! Взяв одну коробочку, Тревер отправился в аудиторию и вставил ленту в проекционный аппарат. Сначала шла древнееврейская рукопись, хранящаяся в Британском музее, на крае диапозитива белой тушью стояло "IX век". Тревер сравнил буквы на экране со своим рисунком. Даже ему, не специалисту, очертания букв на рисунке показались более древними.

Дальше... Ага - это папирус Нэш. До сих пор он считался самой древней еврейской рукописью и датировался I веком до н. э.

Здесь Тревер нашел ошеломляющее сходство со своей копией, но, будучи осторожным ученым, решил, что находится под впечатлением пресс-конференции Сукеника. Вдруг погас свет, что отныне должно было стать обычным явлением. Работает ли еще телефон?

Телефон работал. Тревер позвонил в монастырь святого Марка и попросил митрополита на следующий день приехать со свитками в институт. За это время, мол, нашелся фотограф, достойный доверия (на самом деле Тревер все же решил удостоить доверия одного из сотрудников Школы). Кроме того, ценность рукописей поднимется, если опубликовать их снимки (как оказалось впоследствии, это не соответствовало истине).

Уже давно наступил вечер, почти ночь. Тревер разбудил своего коллегу профессора Вильяма Браунли, рассказал ему в отрывистом, телеграфном стиле о невероятных событиях дня и потащил его, прямо в пижаме, в библиотеку.

Электричества все еще не было, и оба ученых при тусклом свете предусмотрительно запасенной керосиновой лампы просмотрели все книги, в которых шла речь о старых рукописях, папирусах, текстах и их толковании. Они все больше убеждались, что напали на след великого открытия.

- Странно лишь то,- доктор Браунли с удовольствием зевнул,- что, если верить сообщениям газет и твоей копии, рукописи Сукеника и митрополита очень схожи, а обнаружены они в разных местах. Газеты пишут, что свитки Сукеника найдены в пещере у Мертвого моря, причем ни один порядочный журналист, боясь вылететь из газеты, не отважился бы сочинить такую небылицу, достойную пера беллетриста. Митрополит же утверждает, что случайно натолкнулся на свитки в некаталогизированных фондах монастырской библиотеки. Я подозреваю, что рукописи происходят из одного источника. Кто же лжет - Сукеник или митрополит? Сукеник известный ученый, рукописи его собственные, вряд ли он станет скрывать истину. Митрополит не имеет имени в науке, ему нечего беречь. Но имеет ли митрополит право лгать и умеет ли он?

- Милый друг,- ответил Тревер,- у меня такое впечатление, что митрополит больше заинтересован в продаже рукописей, чем в их научной экспертизе. В этом случае его сан не имеет значения: для того, кто продает или покупает, все средства хороши, лишь бы повысить или, наоборот, сбить цену. Завтра он снова придет, и мы общими усилиями выпытаем у пего, откуда свитки. Лучше всего нагнать на него страху, чтобы с самого начала умерить его требования. Кстати, в литературе о папирусе Нэш часто встречается имя В. Олбрайта. Ты его случайно не знаешь?

- Лично нет. Но это известный палеограф, один из лучших наших специалистов. Сейчас он профессор университета Джона Гопкинса в Балтиморе.

- Отлично, пошлем ему фотографии и дождемся ответа, прежде чем предпринимать решительные шаги.

Несмотря на волнение, давала себя знать усталость. Ученые зажгли свечи от керосиновой лампы и отправились спать. Но странно! Сон не шел. Быть может, они и в самом деле сделали важное открытие... Эта мысль ни на минуту не покидала их.

На следующий день митрополит, который пришел в сопровождении патера Бутроса, сразу признался, откуда на самом деле происходят свитки. Тревер торжествовал. Сукеник считался неоспоримым авторитетом, следовательно, свитки были древнейшими библейскими рукописями, ценность которых невозможно было выразить в деньгах.

- Кстати, один щепетильный вопрос, господин митрополит,- начал Тревер запланированную атаку,- вам известно законодательство о древностях?

- А есть такое? В первый раз слышу.

- Тем хуже для вас, ибо незнание закона не может служить оправданием! Все памятники старины принадлежат государству, на территории которого они найдены. Утаивание их влечет за собой наказание - тюремное заключение сроком на несколько лет.

Митрополит побледнел. Конечно, за долгую историю сирийско-якобитской церкви не один патриарх, митрополит или епископ томился в темнице персидских царей или мусульманских султанов, но во имя веры, а не из-за действий, которые в миру считаются преступными. Какую мрачную перспективу нарисовал этот улыбающийся доктор Тревер!

- Ужасно! - вздохнул митрополит.- Я ничего не знал! Уверяю вас, что впредь буду самым добросовестным образом поддерживать контакт с Трансиорданским Департаментом древностей. Да я еще сегодня свяжусь с ним и подробно напишу обо всем мистеру Хардингу.

- Нет, нет, господин митрополит,- поспешно возразил Тревер,- это ни к чему. Никаких лишних признаний! Впредь - это пожалуйста... Если вам когда-нибудь удастся снова приобрести древности. А эти и найденные раньше мы бы предпочли не делать достоянием гласности. Вполне достаточно того, что вы сотрудничаете с нами, т. е. с Американской школой восточных исследований. Мы располагаем средствами и связями, чтобы защитить наших друзей. Что же еще я хотел сделать? Ах да, позвать фотографа.

- Пожалуйста.- Голос митрополита был еле слышен.

Пришел фотограф, большой свиток начали постепенно разворачивать. Он, по всей видимости, содержал текст пророка Исайи. Надо было сфотографировать пятьдесят четыре столбца. Это не делается по мановению руки, особенно когда каждый час гаснет электричество. День уже клонился к концу, когда большой свиток был наконец сфотографирован и настала очередь маленьких. Один из них склеился настолько прочно, что развернуть его оказалось невозможно, другой был сильно поврежден, и перед тем, как разворачивать, его пришлось с внешней стороны подклеить. Наступил вечер, а работа все еще не была закончена. Митрополит Афанасий проникся таким доверием к американцам, что, не задумываясь, оставил у них несфотографированный свиток и вместе с патером Бутросом возвратился в монастырь.

Через несколько дней митрополиту был нанесен немало удививший его визит. Сирийский торговец Кираз явился с поручением от известного профессора Еврейского университета Сукеника, который хотел бы посмотреть рукописи, принадлежащие митрополиту. Митрополит показал торговцу первые фотографии, но Кираз считал, что они слишком малы и не дают возможности судить о рукописях. Нельзя ли договориться о встрече, чтобы Сукеник смог взглянуть на оригиналы? Митрополит согласился и обещал вскоре назначить время.

Оставшись один, он впал в глубокое раздумье. Положение, по-видимому, гораздо серьезнее, чем он предполагал... Откуда этот сириец узнал о его свитках? И если знал он (и, по всей вероятности, еврейский профессор), то кто еще в курсе событий? Весьма возможно, что Трансиорданский департамент древностей рано или поздно разнюхает это дело и преподнесет ему судебный процесс. Он поспешно отправился к своим новым американским друзьям. Доктор Тревер выслушал его с озабоченным выражением лица.

- Крайне неприятное известие, господин митрополит,- сказал он,но не беспокойтесь. Еще сегодня я потяну за несколько ниточек, случайно оказавшихся в наших руках, дипломатично и незаметно наведу справки у трансиорданских властей. Как только я что-нибудь узнаю, немедленно дам вам знать. Положитесь на меня. Может быть, вам следовало бы покинуть страну, со своими сокровищами, разумеется? Но, как говорится, поспешишь - людей насмешишь. Мы обдумаем это вместе, в спокойной обстановке.

В монастыре митрополита ждало письмо от профессора Сукеника. Из-за беспорядков в городе оно запоздало и пришло уже после визита сирийца. Только несколько дней назад Сукеник встретился с сотрудниками университетской библиотеки и увидел сделанные ими снимки (почему это произошло так поздно, никто никогда не узнает, может быть, библиотекари тоже были в отъезде). Фотографии убедили Сукеника, что его свитки и свитки митрополита происходят из одного источника.

Боясь нажить себе врагов, митрополит решил никому не отказывать и передал сирийцу для Сукеника большой свиток и тот маленький, который можно было развернуть.

Ночью в нейтральном доме христианского объединения молодежи сириец встретился с Сукеником. Света не было, и Сукеник осмотрел свитки при помощи карманного фонаря. Это, конечно, не могло его удовлетворить, и, пустив в ход все свое красноречие, он уговорил Кираза на два дня оставить ему свитки.

Митрополит пережил немало неприятных минут, узнав об этом самоуправстве Кираза (но еще больше он огорчился несколько месяцев спустя, когда Сукеник опубликовал некоторые столбцы, переписанные им со свитка митрополита, и сопоставил их с текстом своего - меньшего и хуже сохранившегося - свитка Исайи). Митрополит даже не решался рассказать своим американским друзьям об исчезновении свитков. Но удивительное дело, даже в этом грешном Иерусалиме были еще порядочные люди: на третий день сириец возвратил митрополиту древности в целости и сохранности. Кроме того, он передал ему заманчивое предложение Сукеника. Профессор писал, что рукописи по праву принадлежат еврейскому народу, так как имеют исключительное значение для его истории. Поэтому он готов за разумную цену купить все приобретения митрополита, чтобы объединить разрозненные части находки.

Когда митрополит Афанасий читал эти строки, он готов был рвать на себе волосы, но, во-первых, это не соответствовало его сану, а во-вторых, все равно было поздно. События развивались так быстро, что изменить что-либо было не в его силах.

15 марта Тревер получил каблограмму от профессора Олбрайта: "Сердечно поздравляю с величайшим из сделанных в новое время открытием рукописей восклицательный знак не сомневаюсь что эти рукописи древнее папируса Нэш точка склоняюсь к датировке их первым веком до Рождества Христова во всяком случае около первого века точка что за поразительная находка восклицательный знак к счастью не может быть ни малейшего сомнения в подлинности рукописей точка еще раз сердечно поздравляю точка Олбрайт"..

Этого было достаточно, чтобы заключить с митрополитом формальный договор. Несколько позднее Тревер узнал, что 14 мая в полночь последние английские войска покинут страну. Тем самым закончится горячий период "холодной войны" и начнется ничем не сдерживаемая война между Трансиорданией и Израилем.

"На войне молчат не только музы, но и ученые",- сказал себе Тревер. В Американской школе предусмотрительно жгли компрометирующие документы и укладывали чемоданы. Было бы хорошо убраться на некоторое время в более безопасные районы земного шара. В такси, под вооруженной охраной (неизвестно какой национальности), доктор Тревер поспешил в монастырь святого Марка. К его радости митрополит вышел встречать его на лестницу.

- У меня для вас сюрприз,- произнес митрополит и вынул из бювара обрывок кожи, завернутый в шелковую бумагу. Доктор Тревер, ставший теперь специалистом, по формату рукописей, цвету кожи, шрифту, величине букв тотчас же узнал в нем фрагмент свитка с Комментарием на Книгу Хабаккука. Должно быть, это была правая сторона первой строки, отсутствие которой очень огорчало профессора Браунли.

Как ни велика была радость Тревера и как ни торопился он приказать своему спутнику сфотографировать новый фрагмент, он сумел взять себя в руки. Ведь сегодня дело шло о судьбе всех рукописей вместе взятых, а следовательно, и о судьбе их владельца.

- Мне сообщили из Соединенных Штатов, что наша сделка утверждена. Повторяю, вы разрешаете нам, то есть Американской школе восточных исследований, в течение трех лет опубликовать рукописи по выполненным нами фотографиям. Если мы не уложимся в срок, все права на публикацию переходят к вам. Вы получаете пятьдесят процентов чистой прибыли от публикаций.

Митрополит утвердительно кивнул головой. Увы, старая, как мир, игра! Пятьдесят процентов от миллионного объекта (вот он - ящик размером со стол, наполненный фунтовыми банкнотами, о котором когда-то, чуть ли не сто лет назад, говорил Тобиас Векслер!) - эти слова приятно поразили слух митрополита, он протянул руку к проекту договора и подписал его. И лишь много позднее митрополит понял, что публикация миллионного объекта еще не приносит миллиона. Один знающий человек объяснил ему, что тираж подобных книг ничтожен, что кроме нескольких сотен библиотек и институтов их никто не покупает. По всей вероятности, гораздо выгоднее было бы принять предложение Сукеника. Но отступать было поздно. Договор есть договор. Оставалась одна надежда, старательно поддерживаемая Тревером, что публикация фотографий повысит стоимость оригинала. (Митрополит Афанасий был, конечно, практиком, но не в области науки или коммерции, и некому было ему объяснить, что после опубликования рукописей интерес к оригиналу уменьшится и цена на него упадет.)

- Все ясно,- любезно проговорил митрополит.- Но к чему было подвергать себя опасности и ехать в такое тревожное время через весь город, когда вы могли сообщить все это по телефону, он как раз сейчас работает.

- Я сделал это не ради разговора, достопочтенный господин митрополит, а ради вас и вашей безопасности. Вам известно, что мандатные войска, наконец, уходят. Мы также покидаем Иерусалим, и, мне кажется, благоразумно было бы и вам последовать нашему примеру. Наше влияние на трансиорданские, а теперь иорданские власти, в данное время очень незначительно. Мы не можем дать никаких гарантий, что эти выскочки не станут проводить законы со всей строгостью. Тайна происхождения ваших рукописей, господин митрополит, известна многим и, следовательно, уже не тайна. Я настоятельно прошу вас подумать о своей безопасности!

- Только о моей, мистер Тревер? - не без иронии улыбнулся митрополит.

- И ваших драгоценных свитков, конечно! Митрополит Афанасий небрежно махнул рукой.

- Они пристроены самым лучшим образом. Как видите, я послушался ваших советов. Патер Бутрос (он взглянул на часы) - да, точно,- вот уже одиннадцать часов, как находится вместе со свитками у нашего патриарха в Хоме на Оронте.

- У меня точно камень с души свалился,- воскликнул Тревер, и это звучало даже искренне.

- Это меня радует,- ответил митрополит,- но вернемся к вашим любезным заботам о моей скромной особе. Вы дали мне понять, что у вас есть определенные планы?

- Конечно, господин митрополит, мы обо всем позаботились. Пока обстановка здесь не выяснится, вы будете пользоваться гостеприимством американского народа. Руководство школы предоставляет в ваше распоряжение дом в Хакензаке, в Нью-Джерси, неподалеку от Нью-Йорка. Время не ждет. Мы едем сегодня ночью. И если вы хотите, то, само собой разумеется, в вашем распоряжении место в одной из наших машин. Но багаж должен быть сведен к минимуму, с этим вам придется примириться.

- Благодарю вас, мистер Тревер, это очень любезно с. вашей стороны. Но я не могу принять ваше предложение. (У доктора Тревера на этот раз действительно камень свалился с души). Вы, конечно, правы, как это ни грустно, мне придется покинуть святой город, но сначала я последую за моими рукописями и направлюсь в Хом, чтобы получить указания патриарха. Если он сочтет, что мне с моими сокровищами следует уехать в Соединенные Штаты, весьма возможно, что я охотно воспользуюсь вашим гостеприимством.

- Мне очень жаль, господин митрополит, но я спешу. Итак, до свидания в Соединенных Штатах.

- До свидания, доктор Тревер.

Глава 6

Мухаммед эд-Диб и его друг Омар бродили среди известковых скал и мергелевых террас северо-западного побережья Бахр Лут, Мертвого моря. В наше время кочевники настолько цивилизовались, что читают газеты. Но большей частью все же они узнают новости так же, как их предки тысячу лет назад,- понаслышке. Известно, что газеты склонны к преувеличениям, но это ничто по сравнению с молвой, которая легко делает из мухи слона, а из снежинки - снежную лавину. И вот, вне себя от ярости, таамире узнали, что их находка, за которую они получили двадцать четыре фунта стерлингов (еще полгода назад они хвастались этой блестящей сделкой), была продана в Эль-Кудсе если не за миллионы, то, во всяком случае, за баснословную цепу. Впредь следует быть осторожнее и не навязывать древности первому встречному, а, все взвесив, выбрать самого заинтересованного покупателя и - что не менее важно - самый благоприятный момент, когда товар исчезнет с рынка. Кандо больше не был им конкурентом. Он дрожал от страха и боялся высунуть нос из своей лавчонки. К тому же он охотно довольствовался ролью посредника. Соперничества иностранных ученых также можно было не страшиться. Они либо покинули страну, опасаясь за свою драгоценную жизнь, либо отсиживались в погребах и убежищах и старались не показываться на улицах города, не говоря уже об Иудейской пустыне. Соседние племена пасли свои стада слишком далеко и не могли явиться помехой. Следовательно, племя таамире могло пользоваться монополией торговли древностями. Это преимущество нельзя было упускать, пока вокруг бушевала война и Иорданский департамент древностей был бессилен.

Конечно, поисками древностей занимались не только знакомые нам мальчики, но они считались как бы специалистами, так как нашли еще несколько некогда обитаемых пещер и запомнили их, надеясь на то время, когда конъюнктура улучшится.

Мальчики стали старше на год и возмужали. В своп тринадцать лет они заботливо ухаживали за нежным персиковым пушком, покрывавшим их щеки. Теперь, когда им случалось бывать в Бет-Лахме, они подолгу простаивали с сигаретой в зубах под кривой пинией, воображая себя мужчинами, которым принадлежит весь мир. Но отцы по-прежнему считали их мальчишками, да и сами они, когда их никто не видел, снова становились детьми.

- Ужасно,- произнес однажды Омар с серьезностью, комизма которой не замечал,- чего нам только не приходится делать, с тех пор как вместо нас коз стали пасти наши младшие братья. Только за что-нибудь возьмешься, глядишь - уже вечер! Беготня, разговоры, суета нескончаемая, ох, как надоело! Тебе тоже? Как хорошо было раньше, когда мы, бывало, валялись где-нибудь в тени и рассказывали друг другу разные истории. Кстати, Мухаммед, ты мне так и не досказал сказку об Аладине и его волшебной лампе. Знаешь что? Одиннадцати пещер на сегодня хватит.- Пошли отдохнем, и ты расскажешь мне, что случилось дальше.

Мухаммед склонил голову на плечо, посмотрел, прищурившись, на облака, которые тянулись по западному краю неба, подумал минуту-другую и начал свой рассказ.

В Палестине вовсю свирепствовала война47. Это была война гражданская, ибо, за исключением английских генералов и офицеров Арабского легиона, враждующие стороны были сынами одной земли и в течение многих веков как-то уживались друг с другом. Война эта была и религиозной, так как одна сторона исповедовала ислам, а вторая иудейскую веру. Она была также захватнической, потому что каждый из противников, ссылаясь на историю и множество фактов, требовал того, чем владел или на что претендовал другой.

Газеты всего мира сообщали о событиях в некогда священной стране, ныне утратившей свою святость, сначала под крупными заголовками на первых полосах, а затем в кратких телеграммах на третьей и четвертой страницах.

Но сообщение о пещере у Мертвого моря, где при самых невероятных обстоятельствах были найдены древнейшие в мире библейские рукописи, не осталось незамеченным. Правда, на первых порах ему радовались от души лишь журналисты и те немногие беспристрастные ученые, которые восхищаются каждым новым открытием, независимо от того, насколько оно соответствует их прежней концепции. Все остальные, pi прежде всего теологи, проявили крайнюю сдержанность.

Со времени эпохи Просвещения христианство делилось на два лагеря: либеральный и консервативный - сомневающихся и ортодоксов. Последние, согласно букве веры, считали, что если вести родословную их религии и Библии от возникновения христианства и Нового завета, то она насчитывает девятнадцать веков, а если от иудаизма и Ветхого завета, то три или четыре тысячи лет. Либеральные критики на это возражали, что Библия сложилась так поздно, что ее следует рассматривать не как достоверный источник, а лишь как собрание ортодоксальных суждений.

Возраст имеющихся рукописей доказывает,- утверждали они,- что Библия насчитывает только 10 или 15 веков и, следовательно, ни в коем случае не может отражать только факты и вероучения библейского времени, по содержит также массу позднейших догматических и иерархических дополнений.

Но вот со времени Ренессанса, особенно в XVIII и XIX вв., на сцену выступила археология. Изучая следы прошедших эпох, она сумела с помощью находок в земле доказать, что некоторые события, считавшиеся легендарными, например Троянская война, являются историческими фактами. Библейская археология таких успехов не добилась, и даже присказка "Библия все-таки права" не могла здесь помочь. Если археологи и геологи находили в междуречье Тигра и Евфрата следы наводнений, доказывавшие, что в ранний исторический период происходили подобные стихийные бедствия, то они никак не могли служить подтверждением библейского сказания о всемирном потопе или о Ноевом ковчеге. Чтобы доказать, что всемирный потоп и Ноев ковчег действительно были когда-то, требовалось найти самый ковчег или его остатки, а лучше всего надпись, сделанную Ноем или его современниками. Если на месте современного Иерихона (арабского Эриха) археологи раскопали развалины стен, то это вовсе еще не означает, что их сдуло своими трубами войско Иисуса Навина. Стены могли обрушиться в результате нередких в этих местах землетрясений. Если археологи доказали, что между Палестиной и Африкой существовали торговые связи, а в Аравии: нашли древние золотые копи, то этим доказано лишь существование торговых связей вообще, но совсем не обязательно между царем Соломоном и царицей Савской.

Но зачем углубляться в седую древность? Археология не доказала даже факта существования Иисуса из Назарета. Известно только, что римский прокуратор Понтий Пилат - личность историческая. Где судебные акты? Исчезли. А евангелисты и апостолы? Места, которые они называют, были и есть, но жили ли когда-нибудь названные ими люди, это другой вопрос.

Бесспорно одно, и здесь либеральные критики абсолютно правы: рукописи как Ветхого, так и Нового завета, считавшиеся (до 1947 г.) древнейшими, значительно моложе событий, о которых в них рассказывается. Например, Моисей, законодатель древнего Израиля, должен был жить при фараоне Рамзесе II, т. е. в середине XIII в. до н. э. (если он, как считают Эдуард Мейер48 и Хельшер49, не был легендарным героем, выдуманным священнослужителями из Кадеша). Следовательно, Пятикнижие - пять книг Моисея,- приписываемое ему и иудеями, и христианами, должно было бы быть создано в то же время. В действительности же это не так, причем дело не только в том, что Пятикнижие написано разными авторами, жившими в разное время. Какая из рукописей Пятикнижия считалась (до 1947 г.) древнейшей? Ленинградский кодекс 1008 г. н. э. Следом за ним древнейшими библейскими рукописями были Книги пророков (895 г. н. э.), Каирский кодекс из караимской синагоги в Каире и другая рукопись Книги пророков 916 г. н. э., также находящаяся в Ленинграде. Древнейшая полная рукопись Ветхого завета X в. недавно погибла в синагоге сефардитов в Алеппо во время пожара50. Следовательно, расхождение между предположительным и фактическим временем появления Пятикнижия составляет две тысячи лет. Такого расхождения не может признать наука!

С Новым заветом дело обстоит несколько благополучнее, хотя тоже достаточно плохо. Если Иисус из Назарета жил в нолевом или в 30 г. н. э., а его апостолы и евангелисты на одно поколение позднее, то все же остается разрыв приблизительно в 300 лет между их существованием и Синайским и Ватиканским кодексами. Оба кодекса относятся к IV в. н. э.

Поражает количество рукописей Нового завета (кстати, греческий перевод Ветхого завета - Септуагинта51 - значительно старше самой древней еврейской рукописи: она встречается уже в кодексах V в. н. э.). Имеется 170 рукописей всего Нового завета, 1900 - евангелий, 500 - деяний апостолов и 200 - апокалипсисов. Но когда и где количество может заменить качество, когда и где оно служило доказательством истинности?

Исследования последних веков уточнили хронологию. Кстати, самая древняя из найденных до сих пор книг обнаружена в гробнице египетского учителя, в Бусирисе. К сожалению, это всего лишь душещипательная драма популярного тогда греческого поэта Тимофея. И сама драма, и ее рукопись относятся к IV в. до н. э.52 Но между значительно более поздними евангелиями и предположительными датами появления их рукописей все еще существует значительный разрыв.

Таково было содержание критики либерального лагеря, которой до первых десятилетий нашего века ортодоксы могли противопоставить лишь веру и, возможно, требование не относиться к Библии строже, чем к Гомеру. Как показывают научные исследования, Гомера следует отнести к VIII в. до н. э., в то время как древнейшие рукописи его поэм на много веков моложе. Неужели к Библии следует подходить с иной меркой, чем к Гомеру?

Но не будем повторять избитые места и продолжим рассказ: разве каждый день не приносит таких находок, которые, если и не уничтожают разрыв между временем происхождения Библии и ее древнейшей рукописью, то во всяком случае значительно сокращают его! Именно в области библейских рукописей в последние десятилетня было сделано несколько неоспоримых археологических открытий.

В 1931 г. были найдены так называемые папирусы "Честер-Битти", относившиеся к III -II вв. до и. о., затем "фрагмент Фуада-Рейланда" отрывок греческого перевода Ветхого завета, написанный на рубеже II-I вв. до н. э. В 1935 г. был обнаружен фрагмент Евангелия от Иоанна времен правления императора Траяна (98-117 гг. и. э.). Если вслед за некоторыми христианскими геологами считать автором Евангелия от Иоанна не ученика Иисуса - сына Заведея, а пресвитера Иоанна из Эфеса, то получается полное совпадение во времени, ибо последний жил при императоре Траяне. Если же не принимать гипотезу о втором Иоанне, то и тогда разрыв во времени сводится до минимума.

И вот в начале 1948 г. весь мир облетело известие об открытии пещеры у Мертвого моря. Это было как гром среди ясного неба: текст пророка Исайи и другие библейские рукописи относились, по-видимому, ко II в. до н. э. и тем самым уменьшали разрыв во времени на тысячу лет.

Когда это известие дошло - сначала даже не из научных журналов, а из газет - до теологов, они, за небольшим исключением, не ощутили радости.

Если сообщение соответствовало истине, если действительно был найден древний текст Исайи и открыта неизвестная иудейская секта с ее собственной литературой, то это означало пересмотр всех или почти всех установившихся представлений.

Иудейские теологи рассуждали, по-видимому, следующим образом: с незапамятных времен наши священные тексты так же неколебимы, как Синай, хотя оригинал не сохранился. Если верить копиям, Новый завет христиан создавался на протяжении всего лишь семидесяти лет, а Ветхий завет - на протяжении примерно тысячи лет - от Пятикнижия до книги пророка Даниила, которая получила законченную форму только во II в. до н. э. Наш канон, т. е. окончательное установление определенного числа священных книг, совокупность законов, книг пророков и поучений, складывался гораздо дольше, чем канон христианского Нового завета, и принял свою окончательную форму спустя много лет после разрушения Иерусалима Титом - во II в. н. э. в Ямнии, куда бежал синедрион высший Совет.

Несмотря на этот длительный процесс, текст, унаследованный от отцов, считался древним и священным в каждой его букве. Масореты, жившие с VII по IX век н. э., которые дополнили квадратное письмо, состоявшее из одних согласных, штрихами и точками для обозначения гласных, до того времени только произносившихся, ревниво оберегали старый текст. Там, где они предполагали в тексте ошибки, они не осмеливались их исправлять, а самое большее скромно делали на полях пометки.

Античные авторы писали свои книги собственноручно и в одном экземпляре. Потом книготорговцы размножали рукопись, отдавая ее на переписку или диктуя сразу нескольким писцам. Любая современная секретарша на собственном опыте знает, что оба способа чреваты ошибками. Поэтому все тексты древности дошли до нас с более или менее значительными отклонениями, так называемыми вариантами, или разночтениями. Книгопечатание механизировало этот процесс, и опечатки в свою очередь еще больше увеличили количество разночтений. Поэтому исследователь античных текстов всегда старается найти архетип, первоначальную форму, идентичную авторскому оригиналу или, по крайней мере, незначительно от него отклоняющуюся.

Традиция евреев почти не знала этих забот. Предметом их особой гордости всегда было то, что все свитки священного писания точно совпадают между собой, где бы его ни читали или пели - в синагоге Каира или Люблина, Дублина или Нью-Йорка. Тора неизменно содержала 305 607 букв, остальные книги - 846 600. В Торе было 5845 стихов, в псалтыри - 2527, в книге пророка Исайи - 1291.

Теперь, когда были обнаружены свиток Исайи и другие библейские книги, которые датировались II в. до н. э. и, следовательно, были на 200-300 лет старше священного ямнийского текста, не возникнет ли опасность, что авторитет последнего будет поколеблен? Даже люди благочестивые могли бы теперь усомниться в божественном происхождении каждой буквы священного писания. Много раз на протяжении последних лет приходилось видеть, как находки археологов превращали в бессмыслицу традиционные знания, развеивали, как пыль, факты, считавшиеся достоверными. А теперь ученые, серьезные, авторитетные и даже глубоко верующие, как профессор Сукеник, узнали о пещере у Мертвого моря и объятые исследовательским рвением думали только о новом, позабыв о старой традиции, которая на протяжении двух тысяч лет была основой иудаизма во всем мире. Кто знает, может быть, над этой основой нависла смертельная угроза. Нет, эти свитки Мертвого моря действительно представляли страшную опасность.

Теологи христианских церквей рассуждали иначе. Поначалу им было все равно, каким вариантом окажется новый Исайя, их больше занимали другие свитки. Некоторые добросовестные журналисты переписывали отрывки из свитка "Война сынов Света против сынов Тьмы" и других рукописей, принадлежавших неизвестной религиозной общине, жившей, по-видимому, на берегу Мертвого моря со II в. до н. э. до I в. н. э., находили совпадения между учением этой иудейской секты и проповедями Иоанна Крестителя, а также учением и высказываниями Иисуса из Назарета и сообщали об этом своим изумленным читателям.

Ужас охватил христианских теологов. На протяжении девятнадцати веков сначала апостолы, в частности Павел, а затем отцы и учители церкви проповедовали единственность и исключительность христианства, а теперь это может оказаться благочестивым, но совершенно несостоятельным заблуждением. Неужели из-за этих свитков все учение, вся догма христианства будет обесценена и окажется всего лишь выросшим до гигантских размеров наследием анонимной еврейской секты?

Не отдавая себе в этом отчета, нехристианские и христианские критики, ортодоксальные иудеи и благочестивые христиане, не сговариваясь, горячо желали лишь одного: чтобы этих свитков никогда не находили; чтобы они оказались одной из многочисленных газетных уток, которые на протяжении нескольких дней или недель не сходят с газетных столбцов, крякая во все горло, чтобы затем так же быстро, как появились, исчезнуть; или чтобы изобретательные ученые доказали, что эти свитки - фальсификация, какой уже не раз с незапамятных времен оказывались найденные древности - как языческие, так и христианские,и чтобы они вошли в историю как Константинов дар53, письмо Пилата54 или другие некоторое время не вызывавшие сомнений фальсификации такого рода.

На теологическом факультете одного университета шел семинар по Ветхому завету. С заключительным словом выступил профессор - Джонсон, Хансен, Джованелли или Жанно - это не имеет значения, ибо он лицо вымышленное. Но иногда и воображаемое истинно, поэтому мы спокойно можем считать, что все сказанное на этом семинаре говорилось на самом деле.

- Господа,- начал профессор,- в реферате и содокладе нас информировали о находках в пещере у Мертвого моря. Мы выслушали критиков и критиков критиков, и слово "фальсификация" прозвучало не раз. Сейчас не время выносить окончательный приговор, так как пока еще (1948 г.) ни один из текстов в научной литературе не опубликован. Все же мы все, и ученые, и те, кто стремится ими стать, должны помнить, что фальсификация возможна.

За последние сто лет именно область библейских рукописей изобилует примерами такого рода. Так как вы слишком молоды, чтобы быть свидетелями шума, поднятого вокруг них в свое время, я коротко расскажу вам два случая. Они глубоко запали мне в память, ибо, хотя в мои студенческие годы были уже раскрыты, еще долго продолжали затуманивать юные головы. Оговорюсь, что я мог бы привести не два примера, а двадцать, так как пока существует род человеческий, будут существовать и фальсификаторы.

В первом случае речь идет о Синайском кодексе, рукописи Септуагинты V в., которую Константин фон Тишендорф55 в начале шестидесятых годов прошлого века нашел в монастыре на Синайском полуострове. Вскоре после этого, в сентябре 1862 г., английская газета "Гардиан" опубликовала торжественное заявление некого господина Симонида. Симонид утверждал, что в 1839 г. он по поручению своего дяди сфабриковал рукопись Библии, являвшуюся точнейшим подражанием древним образцам и что именно этой рукописью якобы и был хваленый Синайский кодекс Тишендорфа. Симонид и тогда уже был известен как фальсификатор рукописей, на удочку которого попался даже такой человек, как Диндорф56. Кстати, разоблачил Симонида как раз Тишендорф. Как правильно заметил мой лейпцигский коллега профессор Бардтке, курьезность заявления Симонида в том, что он не только поставил под сомнение подлинность Синайского кодекса, но и признался в совершенной им фальсификации.

Если в этом примере речь идет о фальсификации, которая собственно и не была фальсификацией, второй пример ведет нас в совершенно иную область, область настоящего мошенничества.

Главным действующим лицом этой истории был иерусалимский антиквар Шапира. В конце шестидесятых годов прошлого века ему удалось продать прусскому правительству за двадцать тысяч талеров несколько глиняных моавитских сосудов с надписями, которые были похожи на надпись моавитского царя Меши, найденную в 1863 г. Французский ученый Клермон-Ганно раскрыл обман и даже сумел найти гончаров, которые вылепили и обожгли эти сосуды "тысячелетней давности". Тем самым Шапира был основательно дискредитирован в научном мире.

Тем не менее, когда летом 1883 г. он появился в Лондоне с рукописью, которую хотел продать ни больше ни меньше как за миллион фунтов стерлингов, это произвело сенсацию. Он утверждал, что рукопись содержала части пятой книги Моисея и датировалась, по-видимому, 896 г. до н. э., почему именно 896, а не 902 или не 895 я, к сожалению, не могу вам сказать. Это было известно лишь самому господину Шапира. Несмотря на дурную славу антиквара, в Лондоне пришли в восторг, тем более что Шапира сообщил, что рукопись найдена в пещере у Вади-Моджеб.

Обратите внимание, господа: Вади-Моджеб (библейский Арнон) впадает в Мертвое море напротив Эйн-Годи, т. е. на расстоянии сорока километров от кумранской пещеры! Далее Шапира рассказал, что рукопись (как и рукописи Кумрана) была на коже, что ее тоже нашли бедуины и тоже случайно и что она даже - я цитирую дословно - была завернута в темное льняное полотно и набальзамирована, как египетская мумия! Шапира не сказал лишь, что рукопись нашли в сосуде, но, быть может, он просто забыл.

Лишь позднее ученый мир узнал предысторию лондонского предложения. Оказывается, Шапира уже в 1878 г. предлагал свиток известному немецкому профессору Шлоттману, но тот определил, что рукопись поддельная. В 1883 г. Шапира показал свиток знатоку Ветхого завета Герману Штраку в Берлине, который тоже отклонил свиток как фальшивку. В Лейпциге рукопись исследовали Гуте и Эдуард Мейер и в свою очередь решили, что имеют дело с подлогом. Шапира снова отправился в Берлин и предложил свиток на суд целого синклита специалистов: Лепсиуса, Эрмана, Дильмана и других. Приговор гласил: фальсификация. То, что Шапира после всех этих неудач привез свиток в Лондон, доказывает, с моей точки зрения, или что он был безумен не менее, чем бесстыден, или что он верил в подлинность рукописи. Бесспорно одно: Шапира не гнушался подделками (так, в 1870 г. он предложил якобы оригинал Септуагинты), но он же продал Британскому музею и Прусской государственной библиотеке несомненно подлинные и очень ценные рукописи. Следовательно, это сложный случай.

Но вернемся к свитку с текстом Второзакония. В прессе была сенсация, совсем, как сейчас. Газеты что ни день сообщали об успехах в исследовании рукописи, которое проводил выдающийся гебраист того времени - Гинсберг. Это продолжалось три недели, пока в Лондон, привлеченный газетной шумихой, не приехал Клермон-Ганно. Гинсберг хотел показать ему рукопись, Британский музей также был на это согласен, но Шапира протестовал, и так как Англия еще не купила свитка, потому что ждала заключения Гинсберга и других специалистов, французский ученый смог увидеть лишь два маленьких фрагмента, выставленных в Британском музее под стеклом. Он пришел к выводу: фальшивка, изготовленная на внешней стороне свитка Торы, которой при помощи химикатов придан древний вид. Будучи объективным, нельзя не задать себе вопроса, как французу удалось разглядеть сквозь стекло, что свиток подвергся химической обработке. Клермон-Ганно поднял шум в прессе, а тут еще берлинские и лейпцигские ученые сообщили, что еще ранее пришли к такому же выводу, что и он. Несколько месяцев спустя, в марте 1884 г., Шапира застрелился в номере роттердамского отеля. На этом дело Шапира закончилось, хотя многие люди с именем пытались восстановить его честь, в частности поляк Теодор Флиднер. Защитники Шапира ссылались на его ценные исследования по палеографии и библейской археологии.

Надеюсь, вы понимаете, почему я так подробно остановился на этом случае. Я хотел вам показать, во-первых, что, никакая осторожность не излишня, когда кругом слышишь о древних рукописях, а во-вторых, что рано или поздно каждая подделка вскрывается. На сегодня достаточно. Простите, вы что-то хотели сказать, господин доктор?

- Да, господни профессор. Заранее прошу вашего снисхождения, но я вынужден не согласиться с вами в одном существенном пункте. Вы знаете, что я прибыл сюда только в этом семестре, известно вам и то, что в послевоенные годы научные журналы доходят не так быстро, как раньше.

Дело в том, что, кажется, именно эти новые пещерные находки приведут к реабилитации Шапира. Профессор Мансур из Висконсинского университета и профессор Тайхер из Кембриджа твердо убеждены, что Шапира предлагал подлинный свиток. Они ищут эту рукопись, которая в каталоге английско-еврейской выставки 1887 г. значится как собственность некоего мистера Кверича из Лондона.

Они считают, что рукопись, до сих пор не опознанная, находится в каком-нибудь частном собрании или библиотеке и что она датируется не 896 годом, совершенно произвольно придуманным Шапира, а современна кумранским находкам. По их мнению, за это говорит не только географическая близость находок, но и обстоятельства, при которых они были обнаружены. Предположение, что современный фальсификатор, если бы такой и существовал, мог знать о давно забытом деле Шапира и подогнать свои новые свитки под этот образец, на девяносто девять процентов невероятно.

- М-да,- сказал ученый,- весьма вам благодарен, господин доктор, что вы в такой доброжелательной форме показали мне, что я не совсем прав. В течение трех четвертей века специалисты поносили бедного Шапира и перемывали его косточки, а теперь может случиться, что его с блеском оправдают. В этом, господа, вы видите блестящее подтверждение того, что каждый ученый вслед за Сократом может сказать: я знаю лишь, что я ничего не знаю. Мы никогда не сможем остановиться на какой-нибудь окончательной точке зрения, так как познание бесконечно и мы всегда остаемся учениками, даже когда учим других. И как ни больно сознавать, что ты заблуждался - это все же прекрасно, ибо доказывает, что наша наука не мертва. Все течет, все изменяется, господа, как справедливо заметил Гераклит.

Глава 7

Стоял ноябрь 1948 г., когда апрельский номер бюллетеня Американской школы восточных исследований попал в Иерусалим и очутился на столе Ланкестера Хардинга в Департаменте древностей Иордании.

Хардинг готов был рвать на себе волосы: прошло полтора года с тех пор, как была сделана сенсационная находка, а он только сегодня узнал о ней! Потеряно драгоценное время, большинство следов, которые вели в далекое прошлое, стерлись, пещера - а может быть, и пещеры опустошена бедуинами или другими расхитителями. "Повесить следовало этих парней!" - вопил Хардинг. Не бедуинов, конечно,- что они понимали в археологической науке и ее требованиях,- и не митрополита Афанасия,он также, вероятно, не предполагал, что для археолога, равно как для следователя уголовной полиции, необходимо, чтобы "место преступления" оставалось точно в таком виде, в каком оно было обнаружено,- но уж эти "братья" из Американской школы! Вот кто снова доказал, что их совесть ученых растяжима, как жевательная резинка! Сорвать добычу, это они умеют! Убраться, когда начинает пахнуть порохом, это они тоже могут, но не больше! Бандиты! Пираты от археологии! Хардинг нажал сразу все кнопки звонков у себя на столе.

Знал ли кто-нибудь об этих рукописях?

Конечно, некоторые знали о пресс-конференции Сукеника, но ведь там были совсем другие рукописи! Чепуха! Ну, да ладно, глупость, к сожалению, не наказуема, она от бога! Но ведь было официальное письмо американцев с кратким сообщением о рукописях, почему ему, Хардингу, не показали этого письма? Оно не представляет интереса? "Что представляет интерес, а что - нет, решаю я, и только я, имейте это в виду!" кричал Хардинг.

Были и такие, кто, запинаясь и заикаясь, рассказал о визите митрополита Афанасия. Это была уже не просто глупость! Это было преступное легкомыслие!

- Вон, идиоты, чтобы я вас больше никогда не видел! - кричал Хардинг.- Отправляйтесь в Американскую школу, которой вы по сути дела так помогли! Да, да, я понимаю, вы не знали, вы не хотели, но это вас не оправдывает. Вон! Все вон!

- Вы, мисс, останьтесь! Немедленно соедините меня с министерством в Аммане и, пока я буду разговаривать, срочно пришлите ко мне Саада, Юсуфа Саада, нового сотрудника секретариата!

Срочно разыщите его. Он, наверное, где-нибудь в хранилище музея! Каждая минута дорога. Да, и сообщите в отдел личного состава, что эти ослы, которые позволили митрополиту уйти, уволены! Совершенно серьезно! Разговор еще не заказан? Ах, да, прошу прощения, но теперь идите и закажите его наконец!

Хардинг носился, как одержимый, по своему кабинету, но мало-помалу его шаги становились медленнее, гнев стихал. Он размышлял.

"Ситуация чертовски трудная. С юридической точки зрения все как нельзя более понятно и просто. Пещера, где были обнаружены свитки, расположена на территории, принадлежавшей в период находки Трансиордании, а в настоящее время Иордании. Следовательно, по праву и свитки принадлежат Иордании, то есть новому Палестинскому археологическому музею.

Но существует еще юридическое различие между собственником и владельцем. Собственник свитков - Иордания, а владельцы - профессор Сукеник, подданный государства Израиль, все еще находящегося в состоянии войны с Иорданией, и митрополит сирийско-якобитской церкви Афанасий Иошуа Самуил, который: вместе с драгоценными рукописями покинул Иерусалим.

Можно, конечно, предпринять дипломатические шаги, но практическая польза от них будет такая же, как от 99,9 всех дипломатических шагов т. е. 0,0.

Значительно важнее, как всегда в жизни, вернуться к первоисточнику, найти пещеру, из которой извлекли на свет рукописи, разбуженные от тысячелетнего сна (Сукеник и Олбрайт безупречные эксперты и их датировка не вызывает сомнений). Кто знает, может быть, пещера, несмотря на то, что столько времени упущено, в состоянии ответить на интересующие археологию вопросы. А может быть, там есть еще другие свитки? И уж, конечно, там остались фрагменты, так как, по первым сообщениям, некоторые свитки были сильно повреждены. Да, пещеру нужно найти. Вот это настоящее дело для патера де Во, неутомимого проницательного археолога, историка и толкователя Библии из Французской археологической школы. И..."

Зазвонил телефон.

- Приветствую вас, Ваше превосходительство! Говорит Хардинг. Я только что напал на след невероятного свинства...

Министр обещал предпринять обычные дипломатические шаги.

Предвосхищая события, скажем, что, как и предполагал Хардинг, они не имели никакого результата. Между тем бедному митрополиту Афанасию так много наплели о фантастической ценности - а в его представлении ценность соответствовала продажной цене - его свитков, американские газеты называли такие астрономические цифры, что митрополит в интересах своей церкви и ее финансов счел за благо покинуть вверенную ему паству и просить подданства якобы свободнейшей в мире страны США, чтобы иметь возможность не только сохранить свои рукописи, но и продать их57. Итак, эти свитки были потеряны для Иордании, но не для науки. Как ни подозрительно выглядело поведение Американской школы восточных исследований, по крайней мере в глазах иорданского государственного чиновника, публикация рукописей последовала удивительно быстро и выполнена была настолько безупречно, что наука должна быть благодарна институту. Так же обстояло дело со свитками, которые приобрел профессор Сукеник, с его точки зрения, совершенно правомерно.

В тот же день Саад - энергичный молодой человек, преисполненный любви к своей родине и профессии - начал действовать. Прежде всего он связался с директором Американской школы профессором Селлерсом. Справедливости ради нужно сказать, что Селлерс был готов оказать любую поддержку. Он сам пошел с Саадом к монастырю святого Марка. Дорога к нему вела через Старый город, который все время находился под огнем израильской артиллерии и израильских снайперов, точно так же как Новый город простреливался арабскими снайперами и арабской артиллерией. Прогулка по городу была равносильна попытке к самоубийству, и участие в ней Селлерса должно быть внесено в актив Американской школы. Саадом же руководили патриотизм и научное рвение. Перебираясь от укрытия к укрытию, они добрались, наконец, до монастыря, который стоял как раз на границе между Старым и Новым городом и находился поэтому под огнем обеих воюющих сторон. К тому времени как Селлерс и Саад переступили порог монастыря, древнее прекрасное здание уже сильно пострадало (позднее убытки были оценены в тридцать тысяч фунтов стерлингов). Саад и Селлерс спросили отца Бутроса, но он был убит во время обстрела. Гостей принял в бомбоубежище его брат Георгий Исайя.

Конечно, конечно, он знает о рукописях, об этом было в газетах, но больше он ничего сказать не может, он простой неученый монах...

- О рукописях мы и сами знаем достаточно,- дипломатично ответил Саад,- именно потому, что о них писали газеты. Нас интересует совсем другое. Это вас митрополит Афанасий посылал исследовать пещеру?

Случайно Саад попал в самую точку.

- Да,- ответил Георгий Исайя, застигнутый врасплох. Ему тут же захотелось взять это слово назад. Он почувствовал, что проболтался, что ему нельзя было говорить "да", тем более чиновнику Иорданского музея. Но слово не воробей, вылетит - не поймаешь.

Саад дружески кивнул головой.

- Да, почтенный отец, как вы понимаете, нас интересует, где находится пещера. К сожалению, сами рукописи для нас потеряны. Ну что ж, об этом больше не стоит говорить, они, конечно, принесут большую материальную выгоду вашей церкви. Мы от всего сердца рады за вас. Но у науки ость свои непреложные заповеди: необходимо зарегистрировать место находки, исследовать его, опубликовать данные, ибо только так может быть подтверждена подлинность рукописей, только так они могут сохранить свою ценность.

Долго еще Саад уговаривал монаха. Но с таким же успехом он мог бы уговаривать стену. Георгий Исайя в отчаянии изворачивался, но оставался тверд и ни звуком не обмолвился о местонахождении пещеры. Селлерс также не добился успеха, хотя долго распространялся о дружественных отношениях его института с митрополитом Афанасием и, вопреки здравому смыслу, передавал ему приветы. Тогда Саад попытался говорить официально, как представитель правительства его величества короля Иордании Абдуллы. Патер молчал. Саад перешел к угрозам. Патер молчал.

- Ну, хорошо,- произнес он, наконец, и сложил руки на груди,если богу угодно, ведите меня в тюрьму. Но иначе я не могу. Архиепископ приказал мне молчать, и я буду молчать, даже если вы станете вверх ногами или наведете на меня пушки. Мне кажется, нам больше не о чем разговаривать.

Саад и Селлерс переглянулись. Случай был безнадежный, им ничего не оставалось, как попрощаться и уйти не солоно хлебавши. В этот момент по двору, едва передвигая ноги, проходил дряхлый монах. Лишь позднее они узнали, что это был патер Иосиф, слывший святым.

- Как хорошо, что мы вас встретили, достопочтенный отец! повинуясь внезапному вдохновению воскликнул Саад.- Мы тут как раз толкуем о пещере, где были найдены рукописи митрополита Афанасия, имеющие такое большое значение для христианства. Как жаль, что вы уже так стары! А то бы и вы, конечно, с удовольствием побывали в пещере, не правда ли? Но ведь такая трудная дорога! Жара, скалы, вы даже не можете себе представить!

Патер Иосиф улыбнулся так умиротворенно, как улыбаются только в 90 лет. Глаза у него были слабые, и он не заметил, что Георгий Исайя подмигнул и сделал ему знак молчать.

- Конечно, конечно, сын мой,- сказал патер Иосиф,- для меня это слишком далеко. Шутка ли - по Иерихонской дороге до развилки, где отходит тропа к Неби-Муса, а потом еще тысяча или тысяча двести шагов в гору! Слава богу, что по большим праздникам я могу еще посещать храм Гроба господня. А как бы мне хотелось пойти на рождество в Вифлеем! Уже пять лет как я там не был.

- Патер Иосиф,- воскликнул Георгий Исайя, видя, что его подмигивания и знаки не возымели никакого действия.- Господа торопятся, не мешайте же им уйти!

- Прошу меня извинить,- смиренно промолвил патер Иосиф.- Я не хотел вас задерживать. Но старому человеку так легко заболтаться.

Когда Селлерс и Саад, перебегая от укрытия к укрытию, возвращались обратно, они чувствовали себя почти счастливыми. Зацепка, пусть даже маленькая, все же лучше, чем ничего. Правда, район поисков оставался еще очень большим, так как по данным старого патера можно было лишь определить, в пределах какого квадратного километра находилась пещера. Саад знал, как много пещер в скалах над Мертвым морем, как трудно, почти невозможно, найти ту, которая нужна...

- Бакшиш,- сухо произнес Селлерс великое магическое слово Востока, собираясь выпрыгнуть из какого-то погребного люка. Иными словами, взятка. Это, бесспорно, самый удобный и легкий способ, но какую взятку дать монаху из монастыря святого Марка? Ему нужен бакшиш совершенно особого рода.

Переговоры тянулись неделями, пока, наконец, не завершились джентльменским соглашением: Георгий Исайя ведет двух сотрудников музея к пещере; за это он кроме высокого вознаграждения за услуги получает половину всех свитков и фрагментов, которые будут там обнаружены в результате планомерного, научного исследования. Теперь нужно было оформить сделку, и, чтобы придать ей официальный характер, Саад уговорил мэра арабской части Иерусалима и его помощников присутствовать при торжественном акте.

В назначенный день все явились в монастырь. Пили кофе, говорили о здоровье, в цветистых выражениях желали друг другу благополучия,одним словом, это были чисто восточные церемонии, продолжительность которых раздражала профессора Селлерса. После того как он опорожнил семь чашечек и уже отказался от надежды услышать хоть одно разумное слово, перешли, наконец, к делу. И тут патер, вспомнив свое старое обещание митрополиту, наотрез отказался указать пещеру. Драгоценное время снова было потеряно, и, возвращаясь домой, Саад живо представлял себе, что ему завтра утром скажет по телефону Хардинг (он опять вернулся в Амман).

"Хорошо еще,- сказал себе Саад с кривой улыбкой,- что между Иерусалимом и Амманом семьдесят километров. Телефонные провода выдержат приступ ярости средней силы, а произнесенное злое слово забывается быстрее, чем написанное".

Он расправил плечи и решительно направился в музей, который в это время занимал Арабский легион (на языке правительственных документов это называлось "охраной").

Часовой отдал честь. Едва взглянув на него, Саад на ходу поблагодарил. Но и мимолетного взгляда было достаточно, чтобы увидеть, что часовой - великолепный представитель рода человеческого, настоящий араб, сын пустыни, вероятно из Геджаза. Саад кивнул еще раз, теперь уже приветливее, и вошел в дом. Тут ему в голову пришла блестящая мысль. "Эти сыны пустыни,- сказал он себе,- умеют ориентироваться в пустыне, независимо от того, где она находится. У них соколиные глаза. Они на расстоянии заметят любую мелочь, которая меняет естественный вид пустыни. Они смогут найти пещеру даже по тем общим данным, которые сообщил патер Иосиф".

Саад тут же набрал номер телефона главнокомандующего иорданскими войсками генерал-майора Лэша, находившегося в Аммане.

Вместо по-военному лаконичного или не по-военному обстоятельного ответа на свое предложение удивленный Саад услышал сухой смех.

- Забавно,- донесся до него, наконец, голос генерала.- Дело в том, милый доктор, что мы тут все помешались на ваших свитках и ни о чем другом не говорим. Позавчера вечером, собравшись за бутылкой виски, мы, т. е. я сам, мой штаб и бельгийский наблюдатель из комиссии но перемирию полковник Липпенс, пришли к этой же мысли. Как раз сегодня я позвонил мистеру Хардингу и предложил ему то же, что и вы. Он согласился. По-моему, можно начать уже завтра. Сколько человек вам нужно? От легиона я направлю вам полковника Эштона, а из ваших людей полковника Аккаш эль-Зебна. Что вы сказали? Утром? Ну, великолепно. Место встречи - развилка дороги южнее Иерихона. Как, у вас нет автомобиля? Мы пришлем за вами джип. Всего хорошего, доктор!

В конце января 1949 г. "военно-археологическая" экспедиция отправилась в путь. После трехдневных поисков 1 февраля пещера была найдена. Телефон и радио пришли в действие, и точно через час Хардинг в Аммане уселся в машину и помчался к Мертвому морю.

Солдаты расположились на склоне горы, Эштон, Аккаш и Саад ждали у входа в пещеру. Эштон уже собственноручно измерил и зарисовал пещеру и окружающие скалы, Саад и Аккаш перебирали пеструю кучу глиняных черепков, полотняных лоскутьев и комков смолы, которая возвышалась у входа в пещеру печальным свидетельством деятельности археологов-любителей, которые не столько копали, сколько бесчинствовали. У Хардинга от возмущения и гнева на глазах выступили слезы. Об обычных методах археологических исследований нечего было и думать. Проследить слои не представлялось возможным - все было перемешано, перепутано, сдвинуто со своего места. Да и та ли это вообще пещера? Кучи мусора у ее входа говорили о том, что когда-то здесь были свитки. Но какие? Те ли, что стали теперь знаменитыми? Это нужно было выяснить.

- Будем искать,- глухо сказал Хардииг.- Мы будем копать, чтобы быть уверенными, что ничего не упустили, хотя ничего хорошего я не жду. Попросим патера де Во принять участие в раскопках. Он не только директор музея, но и вообще самый подходящий человек для такого дела. Полковник, вы можете поставить часового у пещеры, пока не прибудет наша экспедиция?

- Разумеется, мистер Хардинг,- ответил Эштон,- с условием, что он не понадобится вам на целую неделю. Конечно, мои люди чувствуют себя как шейхи, когда могут избавиться от войны, но вы знаете Глабб-пашу, он умеет быть на редкость несносным. Больше чем за несколько дней я не ручаюсь.

- Благодарю вас, этого более чем достаточно.

Но дело пошло не так споро, как ожидал Хардинг.

Люди и снаряжение были собраны довольно быстро. Но участникам экспедиции удавалось добраться лишь до дорожной развилки, а затем приходилось возвращаться. По данным метеорологии, в области Иерихона выпадает всего 118 мм осадков в год, но этот февраль, казалось, вопреки метеорологии, наверстывал все упущенное за последние сто лет. Дождь, а то и снег сделали козьи тропы совершенно непроходимыми для повозок с оборудованием.

Только спустя две недели, 15 февраля 1949 г., Хардинг, де Во, Саад и еще несколько человек добрались, наконец, до пещеры. Быстро были разбиты палатки, распределены задания и намечен план работ. Целый месяц они регистрировали, считали, классифицировали черепки, просеивали песок в пещере и у входа в нее, а вечерами, после окончания работы, ломали себе голову над разными проблемами.

Было найдено 600 фрагментов величиной от миллиметра - на них сохранились только части букв - до нескольких сантиметров - с отдельными словами и даже целыми предложениями. По количеству черепков можно было предположить, что в пещере находилось от сорока до пятидесяти сосудов двух типов: 65,7 сантиметра в высоту и 25 сантиметров в диаметре и меньшего размера - 47,5 сантиметра в высоту и 26,5 сантиметра в диаметре. По материалу, обжигу и т. д. все без исключения сосуды датировались периодом I в. до н. э.- I в. н. э. Кроме того, были найдены три глиняных светильника, причем два почти целых, все римского типа, и римский же котелок для варки пищи. И, наконец, курьез: машинка для свертывания папирос, очень дешевая, из жести и полоски коленкора, бывшая в употреблении. Находок было и мало, и много в одно и то же время. Они, во всяком случае, оставляли широкое поле для предположений.

- Начнем с сосудов,- сказал де Во.- Мы подсчитали, что их было от сорока до пятидесяти. Кроме того, из публикаций американцев известно, что свитки имели разную величину. Если предположить, что в большом сосуде помещалось шесть свитков, в маленьком четыре,- лучше преуменьшить, чем преувеличить,- то и тогда в пещере в общей сложности хранилось двести свитков. Господа,- он вскочил, сдвинул берет на затылок и взволнованно затопал своими короткими мускулистыми ногами, обнажив в улыбке мелкие, ослепительно белые зубы,- это же просто фантастично.

- Тем более, патер, что нам неизвестно, во всех ли сосудах были рукописи,- сухо бросил Хардинг.

Де Во громко рассмеялся.

- Вы правы, но для чего же было хранить пустые сосуды в таком глухом месте, для украшения пещеры, что ли? Вряд ли. Итак, предположим, что их было около двухсот, из них найдено семь или восемь, или девять, смотря по тому, как считать. Где же остальные? Похищены бедуинами? Но тогда они появились бы в продаже.

- Простите, что я вмешиваюсь,- сказал Саад,- и, если можно, начните сначала, чтобы я тоже мог следить за ходом ваших мыслей. Прежде всего мне хотелось бы узнать, зачем рукописи прятали в пещеру и почему они находились в сосудах?

- Итак, начнем с сосудов. Вы, надо полагать, знаете книгу пророка Иеремии, не правда ли? - большие карие глаза патера весело блеснули за толстыми стеклами очков.- Глава 32, стих 14. Когда пророк купил пашню в Анатоте, он велел своему другу и слуге Баруху положить купчую и ее копию в глиняный горшок, "чтобы они дольше сохранились". Очень интересные папирусы V в. до н. э., найденные при раскопках на Элефантине в 1906 г., также находились в глиняных сосудах. Об обычае хранить рукописи в сосудах упоминается уже в тексте времен Рамзеса III, т. е. около 1150 г. до н. э. Обычай этот продержался, по-видимому, очень долго, ибо подобным же образом хранились знаменитые коптские рукописи Хенобоскионской библиотеки в Египте. Так рукописи были защищены от влаги и разложения. В нашей пещере, скорее всего, были еще и крышки, скрепленные смолой. Может быть, химическое и микроскопическое исследование обнаружит их следы.

Теперь вернемся к пункту первому: почему рукописи прятали в пещере? Здесь могут быть различные предположения. Возможно, это была библиотека.

- Вы противоречите сами себе. Разве вы опечатываете ваши книги, прежде чем поставить их на полку? Консервация явно говорит не в пользу библиотеки, Ведь в таком запеленутом состоянии рукописями нельзя пользоваться!

- Совершенно верно, милый доктор. Я бы сказал то же самое, если бы вы дали мне закончить мысль. Итак, следующее предположение: архив. Третье, и наиболее вероятное: тайное хранилище. В опасное время община хотела сберечь свои книжные сокровища и избрала для этого пещеру в горах. Вспомните, как дорого стоили тогда книги! Один еврейский ученый подсчитал: цена полного комплекта Торы равнялась в то время стоимости 3-4 моргенов земли. Поэтому с рукописями обращались очень бережно, тем более, что они представляли для общины не только материальную, но и величайшую религиозную ценность.

- Да здравствует община! - воскликнул Хардинг.- Между прочим, патер, вы курите одну сигарету за другой, не следовало бы вам немного себя ограничить?

- В этом смысле я безнадежен! Не обращайте внимания на этот небольшой грешок, мне он на пользу. Итак, каково ваше мнение?

- Я думаю, что это гениза! Милый Саад, вы не знаете, что это такое, так как еще незнакомы с иудейскими обычаями. Благочестивые евреи почитают священным не только Ветхий завет как таковой, но и его материальный субстрат - самый текст, поэтому пришедшие в негодность экземпляры не выбрасывают, а складывают в генизу, хранилище под синагогой, а когда их собирается много, хоронят на кладбище. В этом одна из причин, почему сохранилось так мало рукописей Ветхого завета. Мне кажется, эта пещера могла быть генизой или местом захоронения священных книг.

- Но разве свитки похожи на бывшие в употреблении? - спросил Саад.- Большой свиток с текстом пророка Исайи в хорошем состоянии, да и другие скорее всего пострадали лишь позднее, когда в пещеру попали непосвященные.

- Кроме того,- вставил патер де Во,- гениза или захоронение предполагает относительную близость синагоги или общины. Здесь же, по-видимому, ближайший населенный пункт Иерихон, а до него, что ни говори, 12 километров!

А может, здесь был и другой населенный пункт, поближе, о котором мы еще просто не знаем? Но я иду на уступки: тайное хранилище и мне кажется более достоверной версией, эта почти неприступная пещера идеально подходит для такой цели.

- Кстати,- снова заговорил патер де Во,- я припоминаю еще один пример хранения рукописей в сосудах. Создатель Гексаплы Ориген Ориген, любезный Саад, жил со 185 до 254 г. н. э., а Гексапла - это критическое издание библейского текста, которое состоит из шести параллельных изводов Библии на разных языках,- да, так вот Ориген сообщает, что одна из использованных им еврейских рукописей была обнаружена вместе с другими еврейскими и греческими рукописями в кувшине, найденном в окрестностях Иерихона. Это сообщение подтверждается Епифанием из Саламина, который упоминает об аналогичной находке в районе Акциума. Позднее находку Оригена подтвердил Евсевий Кесарийский.

Саад вскочил и издал нечленораздельный вопль.

- Светильники! Котелок! История нашей пещеры начинает проясняться! Эти предметы заведомо римского происхождения и на два-три века моложе свитков. Их оставил ваш Ориген! Он, следовательно, был первым, кто производил здесь раскопки. И действовал он не так, как бедуины или люди митрополита Афанасия! Он ничего не разбил, а спокойно, при свете, прерываясь для еды, искал то, что ему было нужно, а отыскав, уносил. Остальное досталось бедуинам и через них - нам. Разве это не блестящая гипотеза?

- Даже слишком блестящая,- засмеялся патер.- К сожалению, слишком фантастично, но возможно. Возможно, но недоказуемо. Описание места находки Оригена в окрестностях Иерихона еще менее определенно, чем то, которое дал вам патер Иосиф. Кто знает, сколько сотен пещер имеется вокруг Иерихона? Все же но исключается, что наша пещера и есть та, которую упоминает Ориген. Но я бы тем не менее не стал писать об этом в отчете о наших изысканиях.

Теперь давайте займемся находкой более позднего времени. Приблизительно в 800 году н. э. несторианский патриарх Тимофей из Селевкии писал митрополиту Элама, что один араб, охотившийся вблизи Иерихона, обнаружил пещеру. У него пропала собака, как у наших таамире - коза. И он нашел ее в пещере, где было много книг. Ограбление пещер еще не стало тогда разновидностью коммерции, поэтому он сообщил о находке иерусалимским евреям, те явились и нашли свитки Ветхого завета и другие еврейские книги, в том числе 200 неизвестных псалмов Давида.

- Какое совпадение!- удивленно воскликнул Саад, в то время как патер задумчиво разминал сигарету.- Ветхий завет - свиток Исайи, другие еврейские книги - военный свиток Сукеника, псалмы небиблейскне гимны Сукеника. Я все больше склоняюсь к мнению, что свитки Сукеника происходят из нашей пещеры.

- Но ведь он их купил в Вифлееме!

- Ну и что ж! - воскликнул Хардинг.- Человек, проживающий в Вифлееме, выступил посредником между бедуинами и митрополитом. Я в этом не сомневаюсь, господа. А теперь хватит нам теоретизировать, как бы привлекательно это ни казалось. Я допускаю, что около Иерихона существует три различных пещеры с книгами: Оригена, охотника-араба и наша. Допускаю, что существует еще четвертая, пятая и шестая, которые мы в один прекрасный день можем найти. Но в моей голове не укладывается, что свитки Сукеника были найдены в четвертой, пятой или шестой пещере, а свитки митрополита Афанасия - в нашей, либо свитки Сукеника - в этой, а митрополита Афанасия - в другой. Нам необходимо прежде всего установить, происходят ли обе находки из нашей пещеры. Итак, наши задачи на ближайшее время:

Во-первых, доказать, что рукописи митрополита Афанасия, находящиеся сейчас в США, происходят из этой пещеры, если же нет, то выяснить, откуда.

Во-вторых, разыскать в Вифлееме посредника между бедуинами и митрополитом. Людей такого рода я хорошо изучил за годы службы. У вифлеемца безусловно еще имеется запасец фрагментов, которые он намерен сбыть при выгодной конъюнктуре.

В-третьих, найти мальчиков, которые первыми открыли пещеру, чтобы узнать, в каком состоянии она была. К тому же я убежден, что и бедуины не все свои находки превратили в деньги.

В-четвертых, произвести обследование всей местности на высоком уровне. Для этого еще будет время, но пункты первый, второй и третий не терпят отлагательства.

Милый Саад, это хотя и трудная, но благодарная задача для вас. Смотрите, со временем еще станете доктором пещерной науки. Да что там, выразимся более изящно - спелеологии!

Дружный смех нарушил молчание ночи.

Глава 8

- Слыхал новость, Мухаммед? - закричал Омар, с трудом переводя дыхание после быстрого бега.

- Смотря какую...

- Наша радиостанция из Аммана передавала, Ахмед бен Нуман собственными ушами слышал. Сирийский священник, ты же знаешь сирийского священника?

- Слышал о нем, если ты имеешь в виду того, который купил старые свитки.

- Конечно его, кого же еще! Ну-ка, что ты о нем знаешь?

- Он дал нам двадцать четыре фунта за рукописи, а потом сбежал к американцам и не хочет возвращать свитки, хотя король требует этого.

- И больше ты ничего не знаешь, Мухаммед? Тогда слушай. Он продает наши свитки и, как ты думаешь, за сколько?

- Даже не представляю. Может быть,- конечно, путешествие в Америку стоило недешево,- может быть, за сто фунтов? Нет? Еще больше? Ну, тогда за двести?

- Тоже нет, Мухаммед. Но давай сначала посчитаем. Английский фунт равняется иорданскому динару, да?

- Да.

- А американский доллар?

- Точно не знаю, но приблизительно половине или трети динара.

- Ха,- воскликнул Омар и запрыгал на одной ноге как безум-ный.Он хочет миллион долларов!

Мухаммед молчал, вид у него был такой, будто он с разбегу налетел на верблюда или ему на голову свалился камень.

- Миллион долларов,- произнес он тихо, хрипло, словно во сне, и покачал головой.- Это же триста или даже пятьсот тысяч динаров! А нам он дал двадцать четыре динара! Хорошо, что есть радио, и теперь мы знаем цену. Ну подожди, я это сразу расскажу отцу, и если Кандо снова придет...

- Мы его убьем.

- Глупости, Омар, совершенные глупости! Кандо нам еще пригодится, он знает людей, которые хотят купить свитки. Но теперь мы знаем цену, и если Кандо не согласится заплатить сколько надо, мы ему ничего не принесем из других пещер. Вот как теперь будет! Ты еще увидишь, как они все прибегут, чтобы купить старые свитки! Что я тебе говорил, Омар, два года назад? "Мы нашли сокровище",- сказал я тебе, а ты мне не верил, и отец не верил, и Кандо тоже, только сирийский священник поверил. Миллион долларов... Думал ли ты, Омар, что в пещере миллион долларов?

- Не-ет, кувшины там были и вонючие тряпки, это я сам видел.

- Да нет, не в той пещере, в другой, в которой Аладин нашел волшебную лампу. У нас теперь тоже есть волшебная лампа - наши головы. Нужно только немножко их потереть, а потом сказать: "Ага, есть такая пещера - шестьсот шагов на юго-восток от нашей первой,- пожалуйста, сэр, миллион долларов или я тебе ее не покажу. И еще есть пещера внизу, в Мураббаат. Пожалуйста, сэр, миллион долларов".

Заседание министерства в Аммане было очень бурным. Сначала министр предложил применить силу: окружить кордоном солдат весь район от Эриха до Рас-Фешхи; блокировать побережье Бахр Лут судами (заметим, кстати, что весь флот Иордании состоял из нескольких мотоботов) и, беспощадно прочесав местность, загнать всех таамире и других кочевников на грузовики и доставить в тюрьму. Вот уж тогда эти государственные преступники отдадут награбленные сокровища и выболтают все, что знают о сирийском бандите из Бет-Лахма и о других пещерах! А впредь им будет неповадно конкурировать с археологами правительства. Вот так! И стрелять надо побольше. В этом мерзком мире слишком мало стреляют!

Доктор Юсуф Саад, позабыв о почтении, которое питал к своему начальству, бесцеремонно наступал Хардингу на ногу, пока тот понимающе не подмигнул ему. Нет, нет, Саад не будет выходить из себя и рубить с плеча, надо же, наконец, научиться владеть собой. Он только хочет задать его превосходительству вопрос: случалось ли его превосходительству хоть раз побывать в районе Кумрана? Кроме того, он желал бы знать, есть ли у его превосходительства опыт облав на бедуинов? И еще, уверено ли его превосходительство, что солдаты не станут симпатизировать бедуинам, которых должны будут ловить? А известно ли его превосходительству, что именно от таамире ничего нельзя добиться силой и что они скорее дадут разрубить себя на куски, чем уступят насилию и выдадут свои тайны?

Все это и многое другое маленький доктор Саад высказал очень осторожно, очень дипломатично, не переставая улыбаться, и когда слуга в девятый раз подал кофе, Джеральд Ланкестер Хардинг получил от министерства все желаемые полномочия, которые разрешали ему не только производить поиски по собственному усмотрению, но и, не считаясь с расходами, покупать фрагменты свитков и оплачивать всякого рода информацию.

Естественно, поиски должны были снова начаться с монастыря святого Марка, так как молчаливый патер Георгий Исайя знал не только местонахождение пещеры, но и вифлеемского посредника. Хардинг лично сопровождал Саада в монастырь, чтобы придать визиту официальный характер. Если Селлерс возглавлял иностранный институт, то Хардинг являлся генеральным директором правительственного учреждения. Это должно было подействовать! В монастыре собеседники долго расспрашивали друг друга о самочувствии, желали здоровья и благополучия, пили кофе, курили, но когда речь зашла о главном, патер сразу утратил разговорчивость. Терять время дольше было бесцельно. Хардинг и Саад поднялись и медленно, очень медленно направились к воротам, надеясь снова встретить словоохотливого патера Иосифа.

Надежда их не обманула. У самых ворот он оживленно беседовал с молодой женщиной. Она, по-видимому, не добилась, чего хотела, так как, отойдя на несколько шагов, уселась на мостовую и сердито взглянула на монаха. Саад представил Хардинга и осведомился о пещере.

- Вы уже меня однажды спрашивали, сын мой, и я рассказал все, что мог, разве этого не достаточно?

- Нет, отец. По вашему описанию мы не можем ее найти.

- Очень жаль, но больше я ничего сделать не могу, потому что знаю о пещере только понаслышке.

- А торговца из Вифлеема, который приносил свитки, вы знаете?

Патер Иосиф не знал ни торговца, ни его имени. Измученные Саад и Хардинг отправились восвояси и свернули на улицу Давида, которая вела к музею.

Вдруг чья-то рука потянула Хардинга за рукав.

- Я не подаю,- недовольно пробормотал он, думая, что это нищий, но его дернули еще раз. Хардинг повернул голову и увидел женщину, которая разговаривала с патером у монастыря.

- Господин,- зашептала она,- это ты спрашивал старого абуну58 про пещеру, да? Я слышала. Ты, наверно, спрашивал про ту пещеру, в которой абуна Георгий Исайя искал древности?

Хардинг и Саад остановились, будто их ударило током.

- Да,- воскликнул Хардинг,- откуда ты знаешь про пещеру?

- Очень просто, господин, мой муж был там. Монахи взяли его с собой, чтобы он показывал дорогу и делал тяжелую работу. Они обещали ему хороший бакшиш, а потом дали только старую тряпку из тех, что нашли в пещере, и сказали, что она дороже чистого золота. Но кому нужна такая вещь, я вас спрашиваю! Мой муж уже всем ее предлагал, но ни один старьевщик не дает за нее и фила! II старый монах тоже не смог мне сказать, кто покупает такие вещи. Может быть, вы купите?

- Может быть,- быстро сказал Саад,- а какой величины тряпка?

- Примерно в твою ладонь, господин.

- Нужно посмотреть. Может быть, мы и купим ее, скажем, за пять динаров, а если она очень хорошая, то за семь или восемь. А где твой муж?

- Где ему быть, бездельнику! - запричитала женщина.- Сидит, наверное, в кафе.

Там, действительно, и нашли первого очевидца, побывавшего в пещере. Саад и Хардинг с большим трудом сдерживали себя, чтобы не выказать радости. Джабра - так звали этого человека - охотно пошел за обоими господами в музей, туда, где от аистовой башни старая городская стена круто поворачивает на запад. Они повели его прямо в большой подвал. Там еще в беспорядке лежали на длинных столах черепки и фрагменты рукописей - все, что они принесли из пещеры.

- Осмотри это все не спеша, Джабра,- приветливо сказал Саад,может быть, ты узнаешь какой-нибудь предмет, уже виденный раньше в пещере.

- Вряд ли,- возразил араб.- Все черепки похожи один на другой, и хоть у тебя целая куча исписанной кожи, это не то, что мы нашли, потому что ту кожу митрополит Афанасий сразу же спрятал под замок, а потом увез в Америку. Но хотя твое желание неразумно, я все же сделаю, как ты просишь.

Джабра встал и начал ходить вокруг столов. Иногда он брал в руки обрывок кожи, чтобы рассмотреть его поближе, а когда увидел один из светильников, сказал, что в пещере лежал такой же или очень похожий на этот. Вдруг глаза его сверкнули, он кинулся к столу, как орел на добычу, тонкими пальцами схватил маленькую старую машинку для скручивания папирос и закричал:

- Это моя, это моя! Где ты ее нашел, господин?

- В пещере, Джабра.

- Значит, я все-таки потерял ее в пещере, во время ночевки, а я-то думал, что обронил ее потом, когда мы карабкались по скалам.

Хардинг и Саад переглянулись. Они обрадовались в тысячу раз больше, чем их гость. Наконец-то они нашли точку опоры! Значит, пещера та самая, сомневаться не приходится. Теперь важно было не потерять доверия этого человека и не возбудить в нем подозрений.

Пошли в кабинет Хардинга. Курили отличный английский табак (Джабра, наконец, смог снова пользоваться милой его сердцу машинкой) и пили крепкое шотландское виски. Если Джабра знал пещеру, он знал, наверно, и того загадочного человека из Вифлеема, которому она была известна раньше, чем Джабре. Но о нем следовало заговорить невзначай, поэтому сначала речь зашла о фрагменте Джабры. Он, конечно, был у Джабры с собой, завернутый в бумагу. Фрагмент рукописи и десять новеньких хрустящих динаров переменили владельцев.

- Если ты, Джабра,- сказал Саад,- знаешь людей, у которых есть нечто похожее, приведи их к нам. Тогда как посредник ты получишь десять процентов.

Араб печально склонил голову. Он больше никого не знает, сказал он.

- Хотя... нет, никого!

- Ага,- подхватил Саад,- ты имеешь в виду того торговца из Бет-Лахма.

Джабра вздрогнул и, казалось, был готов сорваться со стула и бежать из комнаты.

- Никого я не знаю! - вопил он.- Никакого человека из Бет-Лахма я не знаю! Нет, не знаю, поистине нет! Это правда, господин, готов тебе поклясться!

Было ясно, что Джабра испытывал смертельный страх перед незнакомцем из Вифлеема. При помощи лести, угроз и обещаний детективам-любителям удалось узнать, что вифлеемец учинил в монастыре страшный скандал и пригрозил убить каждого, кто самовольно войдет в "его" пещеру и будет грабить "его" собственность, пусть это будет даже сам святой отец митрополит Афанасий. Быстро переглянувшись, Хардинг и Саад удвоили осторожность и в результате длинного, часто прерываемого разговора выпытали, наконец, имя вифлеемца - "Кандо".

- Мы представляем правительство короля, Джабра,- сказал Саад,того короля, чьим подданным является Кандо. В любой момент ты сможешь найти у нас убежище и защиту, если Кандо будет тебе угрожать. Но я этого не думаю. Во-первых, Кандо, наверно, ничего о тебе не знает, а во-вторых, он побоится пойти против правительства. Впрочем, я сам пойду к нему завтра утром и посмотрю, так ли он страшен, как ты говоришь.

Джабра в ужасе вскочил с места и сел снова только тогда, когда Саад самыми страшными клятвами поклялся не называть вифлеемцу имени Джабры. Только бакшиш в десять динаров успокоил его настолько, что он смог пуститься в обратный путь.

- Кажется, это будет нелегкое дело,- проворчал Хардииг и выпустил из своей трубки густое облако дыма.- Сможем ли мы отделаться только деньгами? Во всяком случае, есть лишь одна возможность связаться с этим Кандо.

- Я тоже так думаю, и, по-видимому, мы имеем в виду одно и то же. Вы сами ни в коем случае не должны участвовать в этой операции, слишком у вас европейский вид. Как я уже сказал Джабре, мне самому придется пойти в Вифлеем. Но предвижу, что с этим упрямым хитрецом не скоро поладишь и стоить это будет недешево.

- Ничего не поделаешь, милый Саад. Все мои полномочия я передаю вам. Если кто и может здесь чего-нибудь добиться, так это только вы. Счастье, что вы у меня работаете, Саад.

- Не торопитесь, господин генеральный директор,- ответил Саад, слегка улыбнувшись.

Ранним утром следующего дня Саад в сопровождении двух служителей музея отправился в Вифлеем. По дороге ехать было нельзя - она находилась в руках еврейских партизан, а трудный обходный путь ослы одолели только за несколько часов. Часы пробили полдень, когда Саад и его спутники прибыли к месту назначения.

Улицы Вифлеема по-прежнему были пустынны, и появление приезжих не могло остаться незамеченным и не стать предметом обсуждения. Уже это было плохо. Прием, оказанный Сааду у Кандо, которого на самом деле звали Халил Искандер Шахин, оказался и того хуже.

Кандо был не один - рядом с ним стоял пожилой коренастый человек. Узкая задняя дверь в полутемном подвале была приоткрыта, по-видимому, на случай отступления.

Как только глаза Саада привыкли к темноте, он понял, что его ждали. Следовательно, нечего было вести дипломатические переговоры, оставалось идти напролом и брать быка за рога. "Недурное сравнение,мелькнуло у него в голове.- Этот Кандо, несмотря на красный фес и голубую рубашку с короткими рукавами, удивительно напоминает быка, скорее всего мощной головой с массой волос и тяжелой нижней частью лица, покрытой густой растительностью".

- Рад познакомиться с вами, господин Шахин,- произнес Саад.- Я доктор Саад, первый секретарь Палестинского археологического музея, следовательно, вы можете считать меня чиновником правительства Иордании, а мой визит рассматривать как официальный. Впрочем, господин Шахин, нам всё известно, и не стоит играть со мною в прятки. Нас интересуют сведения о пещере, откуда преступный митрополит, бежавший из страны, и профессор Сукеник, также наш враг, незаконно изъяли ценные рукописи. Готовы ли вы, господин Шахин, добровольно дать нам требуемые объяснения и сведения?

- Может быть,- промычал сириец.

- Отлично, господин Шахин. Кроме того, советую вам добровольно отдать остатки рукописей, которыми вы незаконно владе...

Закончить мысль Сааду не удалось. С криком "Шпион, предатель!" пожилой мужчина ринулся на него, ухватил за ворот рубашки и изо всех сил толкнул к стене. Неожиданно он успокоился и отпустил Саада. Кандо успел прошмыгнуть в полуоткрытую дверь, и, следовательно, волноваться было не к чему.

Дрожащими руками Саад поправил галстук и пошел в предместье, где его с нетерпением ждали служители музея. Правильно ли он действовал? Может быть, он все напортил. И что делать дальше? Нужно ли ему немедленно покинуть город, если он дорожит жизнью? Или Кандо сам убежит с награбленным добром? Или никому не нужно бежать, и они могут стать в известной мере друзьями и союзниками? Трудно сказать. Во всяком случае, уповая на третью возможность, не следует забывать о первой и второй.

Наконец Саад принял решение, отослал своих провожатых в Иерусалим, а сам снял номер в маленьком убогом отеле, который все же казался лучше остальных.

Остаток дня и полночи он провел в раздумье и, только наметив план, заснул и проспал до полудня.

Встав, Саад с видом человека, ничем не занятого и приехавшего в город ради его достопримечательностей, отправился бродить по улицам, пока, наконец, не добрался до лавки Кандо. Кандо не было видно, вместо него в лавке находился субъект средних лет, не внушавший особого доверия. Он назвался Георгием. Из короткого, ничего не значащего разговора Саад вынес впечатление, что этот человек хорошо осведомлен о делах Кандо и цели визита Саада.

На следующий день Кандо был на месте. Они поговорили об отсутствии туристов, о плохих временах, о погоде. На третий день опять о погоде, об отсутствии туристов, о плохих временах. На четвертый - о плохих временах, о погоде, об отсутствии туристов и выпили несколько чашечек кофе. На пятый день пили мнимое бордо из тайных запасов Кандо. "Бордо" напоминало смесь чернил, уксуса и тухлой воды из цистерны и стоило баснословных денег. Теперь, пожалуй, можно было постепенно и при соблюдении величайшей осторожности (обеими сторонами, заметьте) переходить к главному. Теперь Саад мог день за днем, капля за каплей гомеопатическими дозами вводить свое лекарство Кандо и Георгию, который за это время был официально представлен как компаньон и сообщник. Сам же Саад был вынужден, преодолевая отвращение, влить в себя множество стаканов ужасного красного вина. Он чуть приврал, сказал как-то раз Саад подмигнув, и его признание было встречено благосклонно. Конечно, он государственный служащий и секретарь музея. Но, подозревая, что Кандо имеет какое-то отношение к пещере, и ничего не зная точно, он решил взять его на испуг. Ну и что же, это принесло хорошие результаты, вот теперь они так мило сидят рядом и ведут дружескую беседу. Надо надеяться, что Кандо еще не пытался вывезти свои сокровища из страны, как это сделал изменник из монастыря святого Марка. В самом деле нет? Тем лучше. Известно, что новая метла чисто метет и новое правительство весьма энергично. В девяноста девяти случаях из ста попытка окончилась бы провалом и стоила бы не только фрагмента рукописи, но и свободы, а то и больше, так как часовые сразу стреляют, а стреляют они метко. Вместо побега лучше подумать о благопристойной, аккуратной продаже. Правительству? Боже упаси, об этом он не сказал ни слова! Правительства или слишком скупы, или у них не бывает денег, или и то и другое вместе. Ха-ха-ха! Нет, у него как у сотрудника музея превосходные связи с иностранцами и научными учреждениями, а у них-то деньги есть. Они не так прижимисты и абсолютно надежны, потому что не боятся нарушить законы страны, гостеприимством которой пользуются. Что на это скажут господа? Он может в один момент найти им покупателя, легче им не заработать.

Кандо покачал головой и взглянул на Георгия. Георгий посмотрел на Кандо и тоже покачал головой. Затем Кандо и Георгий посмотрели на Саада, и все трое долго и от всего сердца смеялись, а Кандо пошел и принес новую бутылку, за свой счет. На этот раз в ней был напиток, достойный называться вином. И тут Кандо обещал своему новому другу Сааду, что он скоро навестит его в Иерусалиме, в музее.

Несколько недель спустя Кандо на самом деле появился в музее в почти новой и почти безупречно чистой голубой рубашке. Саад был доволен. В течение нескольких дней они обменивались визитами, говорили о погоде, о туристах, о временах, которые все еще не стали лучше, и о других пустяках, но только не о пещере и рукописях.

Наконец, когда Саад был близок к тому, чтобы отказаться от всякой надежды, Кандо, состроив загадочную мину, поманил его за деревья музейного парка, вытащил потрепанный бумажник и извлек из него кусок исписанной кожи шириной в четыре пальца. Саад внимательно рассмотрел его. Кожа была древняя, шрифт такой же, как на фрагментах, лежавших в подвале. Саад учтиво положил кусок обратно в бумажник.

- Ну да,- проронил он,- но это только один кусок, и к тому же маленький. Одного куска для сделки мало. Нужно побольше, и почему бы не сразу все, что у вас есть?

Кандо улыбнулся и попрощался, не сказав ни слова в ответ. Через несколько дней он снова пришел в музей и поинтересовался, кто же, собственно, будущий покупатель.

- Английский профессор,- наобум брякнул Саад.- Я уже говорил с ним, один фрагмент его не интересует. Сколько вы можете предложить? Приблизительно?

- О,- сказал Кандо и посмотрел вслед ласточке,- кое-что есть. Мы могли бы даже встретиться - английский профессор, вы и я. Я принесу все, что у меня есть, а английский профессор пусть принесет побольше денег. Где и когда мы встретимся?

Были назначены день, час и место действия - третьеразрядный отель в Иерихоне.

- Где мне взять английского профессора? - спросил Саад Хардинга.Я думал, что буду посредником, но если мы не хотим потерять доверие Кандо, нужно ему представить покупателя собственной персоной. Вы ни в коем случае не можете выступать в этой роли, вас слишком хорошо знают.

- Это не так сложно. В Аммане у меня есть ассистент англичанин, Ричмонд Браун,- большего англичанина, чем он, невозможно себе представить. К счастью, он выглядит немного старше своих лет.

- Хорошо, этот вопрос ясен. А как с деньгами? Хардинг получил из казначейства тысячу динаров банкнотами достоинством в один динар.

- Только но отдавайте все сразу,- предупредил он.- Восьмисот динаров вполне достаточно, кто знает, сколько фрагментов у этого мошенника. Я еще раз говорил об этом деле с министром. Больше фунта, т. е. динара, за каждый квадратный сантиметр свитка мы дать не можем. Но меньше мы тоже не можем предложить - газеты и радио так раструбили о миллионе митрополита, которого он, кстати, еще не получил, что цена в один фунт должна считаться нормальной. Столько платят и частные коллекционеры, а они, к сожалению, уже пронюхали об этом деле. Следовательно, торговаться особенно не стоит, надо спасти добычу Кандо для нас, а тем самым и для науки. Впрочем, я буду сопровождать вас и Брауна. Не доезжая Иерихона, я выйду и отправлюсь в Интерпалас-отель. Может случиться, что ваших полномочий будет недостаточно и появится необходимость поставить меня в известность, ведь ответственность перед правительством несу все-таки я, а не вы.

Точно в назначенный час Саад был в Иерихоне. Вблизи отеля, избранного местом встречи, ему то и дело попадались бравого вида молодые люди. Саад не мог отделаться от неприятного впечатления, что это преторианская гвардия Кандо. Слишком уж равнодушно они взирали по сторонам. Саад невольно попытался засунуть пакет с деньгами поглубже, но машина уже затормозила у подъезда, да и пакет был слишком велик. Хорошо еще, что те двести динаров, которые он собирался выторговать, лежали в нагрудном кармане пиджака и не так бросались в глаза.

- Держитесь как можно проще,- шепнул он молодому англичанину, выходя из автомобиля,- и сделайте вид, что не понимаете ни слова по-арабски.

- О yes, very nice 59,- прогудел Браун густым басом. Он твердо решил, чтобы не вызывать подозрений, употреблять только те английские слова, которые легко понять арабу или сирийцу.

Хозяин отеля (или человек, уполномоченный его изображать) ввел гостей в комнату на первом этаже, где уже сидели Кандо и Георгий спиной к запасному выходу - настежь открытому окну. Продавцов и покупателей разделял большой пустой стол.

После комичной своей торжественностью церемонии и представления "высоких договаривающихся сторон", как подумал Саад, он без обиняков спросил:

- Рукописи принесли?

- Да! - Кандо поднял голову и вопросительно посмотрел на "профессора" Брауна.

Саад кивнул, вытащил из кармана пачку банкнот, снял скреплявшую ее резинку и, словно опытный картежник, веером раскинул по столу. Кандо, не говоря ни слова, вынул из старенького портфеля и положил на другую сторону стола перевязанную грязным шнуром пачку исписанных лоскутков древней кожи, издававших запах плесени. (При этом Кандо еще раз выругал себя за то, что в свое время, поддавшись панике, закопал куски побольше у себя в саду. Тучная вифлеемская земля не обладала консервирующими свойствами каменистого грунта пещеры, и когда он попытался выкопать свое сокровище, то обнаружил лишь черную зловонную массу, растекавшуюся между пальцами.)

Георгий принялся считать деньги. Саад развязал шнурок на пачке фрагментов и протянул ее "профессору". "Профессор", который ничего не смыслил в библейской археологии, а тем более в древнееврейских рукописях, изображал этакое сочетание бизнесмена и ученого. Вооружившись линейкой с делениями, он начал измерять фрагменты, отмечая длину и ширину каждого.

Естественно, Брауну понадобилось больше времени, чем Георгию, но и полученный им результат превзошел все ожидания: тысяча двести пятьдесят квадратных сантиметров.

- Восемьсот фунтов,- твердо сказал Саад.

Кандо с сожалением покачал головой и начал собирать фрагменты. "Если я сразу дам ему тысячу, то он потребует тысячу пятьсот или по крайней мере тысячу двести пятьдесят",- подумал Саад и тоже стал собирать деньги. Каждый тянул время, и ждал, что другой пойдет на уступки, прервет молчание и заговорит. Никто этого не сделал, атмосфера оставалась накаленной. Все торжественно, продолжая хранить молчание, раскланялись, Саад и Браун покинули отель и поехали к Хардингу. Минуту подумав, тот сказал:

- Вы поступили правильно, Саад. Завтра Кандо явится в Иерусалим и согласится взять восемьсот динаров.

В одном он был прав: Кандо пришел. В другом ошибся: Кандо настойчиво требовал тысячу динаров. Саад делал вид, что раздумывает, ровно столько, сколько было возможно, чтобы не испортить сделку. Затем он объявил, что должен спросить профессора Брауна, и вышел в соседнюю комнату. Там, горя нетерпением, ждал исхода дела Хардинг.

- Конечно,- прошептал он,- дайте ему эту тысячу, ради бога.

Когда фрагменты, все 1250 квадратных сантиметров, были вручены Сааду, а Кандо пересчитал деньги, он поднял голову, взглянул Сааду прямо в глаза и спросил:

- Собственно говоря, почему мистер Хардинг остался вчера в другом отеле, а не пришел вместе с вами? И не забудьте передать привет малышу Брауну.

Саад опешил. "Остался в другом отеле... Не забудьте передать привет..." - значит, Кандо понял, что имел дело с подставным лицом.

- Этого я от вас не ожидал,- искренне произнес Саад.

- Неужели я, сирийский христианин, должен цитировать Коран вам, мусульманину? - промолвил Кандо.- "Неверные плетут сети, но никому из них не сравниться с Аллахом". Шутки в сторону, доктор Саад, мне очень приятно, что я заключил сделку с правительством, а не с подставным или подлинным иностранным профессором. Ему бы я не отдал свои свитки так дешево. Честный путь лучше всего.

Саад согласился, а когда Кандо еще назвал ему племя таамире и имена обоих мальчиков, которые нашли пещеру, он был почти готов дать господину Халилу Искандеру Шахину письменное свидетельство на официальном музейном бланке, что считает его самым честным мошенником, с каким ему когда-либо приходилось иметь дело.

Так же поступил бы и Джеральд Ланкестер Хардинг. Наконец-то Иордания добилась первых успехов! Правда, она не могла опираться ни на право традиций (как профессор Сукеник и правительство государства Израиль), ни на право первооткрывателя (на которое, в качестве опекунов митрополита Афанасия, претендовали американцы), но ведь земля, где были найдены рукописи, принадлежала Иордании! Хотя Иордания не имела еще ни одного целого свитка, у нее уже было 1250 квадратных сантиметров фрагментов, без которых остальные находки были неполными. А главное, у нее были умный генеральный директор Департамента древностей и ловкий, толковый секретарь музея, способные справедливости ради нарушить мертвую букву закона.

Между Хардингом и шейхом таамире начались переговоры о том, чтобы Мухаммед и Омар, многообещающие юноши, могущие также и впредь оказаться весьма полезными членами племени, приехали в Амман. На шейха подействовали не столько обещания гарантировать безопасность Мухаммеда и Омара, сколько настойчивые просьбы мальчиков.

В один прекрасный день на мосту через Иордан Мухаммеда и Омара поджидал джип. В новых белых рубашках и накидках они, гордясь и замирая от страха, в первый раз в жизни сели в машину. Это приключение было еще интереснее, чем спуск в темную зловонную пещеру, которой они были всем обязаны. И снова, но уже в последний раз, они стали детьми. Они были детьми и во время поездки, и в отеле, где ванна и, главное, душ вызвали бурю восторгов. (Причем последствия этого восторга в виде огромных луж на полу заставили коридорного презрительно отозваться о "диких туземцах" - сам он уже целых полгода работал в Аммане.) Они оставались детьми и на следующее утро, когда, проснувшись, увидели напротив отеля огромный амфитеатр. На его мраморных скамьях, розово-желтых под лучами утреннего солнца, так чудесно было играть в салки! Они сами здесь же изобрели эту игру, потому что ни в детстве, ни потом, когда жили в пустыне на берегу Бахр Лут, ничего похожего не знали.

Вдруг их окликнул незнакомый голос. Оглянувшись, они увидели высокого широкоплечего человека в белом костюме и пробковом шлеме на голове. Его звали мистер Хардинг, и был он могущественным шейхом целой страны, но при ближайшем знакомстве не только оказался совсем не строгим, но был похож на доброго дядюшку и даже умел рассказывать сказки, чудесные невероятные сказки, каких они никогда не слыхали. Только однажды в эти прекрасные дни он стал совершенно серьезен: когда водил мальчиков по музею и объяснял им, на что следует обращать внимание и как нужно себя вести, если они хотят стать его верными помощниками. А ведь они этого хотят?

"Да" прозвучало единодушно и слишком громко для тихого зала, где они стояли.

А потом он подарил каждому новенький сверкающий велосипед, потому что, к сожалению, был не в состоянии купить самолет, который они, собственно, хотели. Бедняга! У него не было волшебной лампы, которую достаточно потереть, чтобы вызвать услужливого джина. Это нетрудно было понять, поэтому мальчики согласились на велосипеды. Мистер Хардинг знал, что они не умеют ездить, что в скалах, где пасут своих коз таамире, и ездить-то негде, но какое это имело значение? Разве счастливым делает только полезное и необходимое, а не само по себе обладание желаемым? Никогда еще ни один таамире не имел велосипеда. Они были первыми обладателями велосипедов, но они же были и первыми, кто вошел в пещеру и нашел волшебную лампу.

Часть II

Глава 9

В Йельском университете в США, в Еврейском университете в Иерусалиме, в Иорданском палестинском музее день за днем, а то и ночь за ночью трудились специалисты: расшифровывали находки, объясняли их или, по крайней мере, пытались это сделать. Они старались из обрывков воссоздать целое, по рассыпанной мозаике составить себе представление о всей картине и, насколько это возможно, реконструировать ее.

Это был тяжелый, изнурительный труд, иногда у ученых голова шла кругом, и работа казалась безнадежной и напрасной. Они походили на людей, поднявшихся ночью на высокую гору и ждущих солнца, чтобы в его свете увидеть землю, скрытую до утра во мгле. Но вершину горы окутывали тяжелые тучи и туман, и, когда где-нибудь появлялся просвет, взорам людей открывалась лишь ничтожная часть ландшафта, а не весь он целиком. И они ждали, когда солнце поднимется выше и его яркие лучи пробьют толстый слой облаков. Настанет ли этот момент? Кто знает...

Прежде всего ученым следовало опровергнуть мнение тех, кто утверждал, что свитки - подделка. В археологии фальсификации не редкость, но еще чаще случается, что фальсификацией объявляют любую новую находку, в особенности, если она противоречит привычным представлениям или, напротив, целиком их подтверждает. В свое время фальсификацией считали троянские раскопки Шлимана и величайшие приобретения Виганда для Берлинского музея - богиню сидящую и богиню стоящую.

Какую цель преследуют люди, фабрикуя подделки? Большей частью они хотят нажиться, реже ими руководит честолюбие или стремление к "сенсации", в совершенно исключительных случаях фальсификатор ученый-шутник, которому доставляет тайное наслаждение водить за нос чрезмерно серьезную братию господ-профессоров.

Могли ли быть фальсификацией находки из пещеры у Мертвого моря? Было ли здесь налицо желание разбогатеть? Нет, если говорить о тех, кто обнаружил рукописи. Конечно, бедуины не подарили свою находку, но то, что они за нее выручили, составляло ничтожную часть ее цены. Корыстные соображения появились позднее, как говорится, у персонажей из второго акта - у митрополита Афанасия и Кандо.

Далее: кто мог бы сфабриковать такие гениальные подделки? Бедуины, конечно, не могли. Кандо и митрополит тоже. Не говоря уже о том, что у них не было для этого ни научной подготовки, ни технических условий, сфабриковать одновременно такое множество мелких и мельчайших фрагментов практически невозможно.

Честолюбие также следует исключить. Никто из людей, причастных к находке, не был излишне честолюбив. Ученые, расшифровавшие и опубликовавшие свитки, также не думали о том, чтобы прославить свое имя. Оба они и без того уже были знамениты. Работу над свитками, занявшую много лет, они считали своим научным долгом, своей почетной, хотя и трудной, миссией.

Существовала ли здесь возможность подделки ради сенсации? Конечно, нет! Всем, кто вначале был связан с рукописями, начиная от бедуинов и кончая почтенным архиепископом сирийско-якобитской церкви, пришлось обивать пороги, подобно лоточнику, торгующему шнурками и расческами. К тому же, как справедливо заметил Ганс Бардтке, настоящей сенсации здесь и не было. Найденные библейские тексты и рукописи неизвестной еврейской общины во многих отношениях представляли большую ценность, но сенсационного в них все же не было ничего.

Возможность шутки также следовало исключить по той простой причине, что подделка свитков и фрагментов потребовала бы гораздо больше времени, чем вся жизнь ученого-шутника.

Следовательно, психологических оснований для фальсификации не было. Теперь посмотрим, о чем свидетельствуют обстоятельства находки.

Во-первых, пещера. Ее подлинность не вызывает сомнений, и, что рукописи были найдены именно в ней, тоже доказано. Во-вторых, во всех подделках (или предполагаемых подделках) значительная роль обычно принадлежит таинственному незнакомцу. В деле Шапира им был бедуин, который, к сожалению, умер и, следовательно, не мог ничего рассказать. В случае с богинями Виганда невыясненными оставались личность продавца, место, время и обстоятельства находки. С кумранскими рукописями все обстояло иначе. Все действующие лица были живы, и каждое более или менее подробно рассказало о своем участии в находке. Все данные можно было проверить, и они были проверены самым тщательным образом.

Итак, о фальсификации не могло быть и речи. Возникал другой вопрос: сколько лет свиткам из пещеры? Здесь мнения сильно расходились. Ученые, первыми исследовавшие и опубликовавшие рукописи, датировали их концом II и началом I в. до н. э. с амплитудой колебаний в несколько десятилетий. Большинство же из тех, кто ознакомился с первыми публикациями, считали, что свитки значительно моложе.

Особенно энергично против древнего возраста свитков возражал профессор С. Цейтлин из Дропси-колледжа в Филадельфии.

В сердитом и резком "последнем слове" о рукописях (за которым в течение нескольких лет последовали еще 14 статей и одна книга, где это "последнее" слово варьировалось) он решительно заявил, что все свитки относятся к периоду средневековья и поэтому не имеют никакого значения для истории как иудаизма, так и происхождения христианства. В "доказательство" своей мысли Цейтлин сослался на то, что присущие свиткам языковые особенности письма, по данным науки, стали появляться лишь со II в. н. э. и что рукописи принадлежали средневековой секте караимов60. Но Цейтлин не мог привести доказательств, что в то время, о котором идет речь, на берегу Мертвого моря жили караимы. Что же касается его первого тезиса, то известно, что состояние покоя чуждо науке, что она всегда в движении, всегда доучивается и переучивается и что бесспорного, раз навсегда установившегося представления об определенной эпохе просто не может быть. К тому же до 1947 г. еврейские рукописи, датируемые первыми веками до нашей эры и нашей эры, почти не были известны, и именно кумранские находки могли служить свидетельством того, что особенности письма, относимые до тех пор лишь ко II в. н. э., на самом деле возникли значительно раньше.

Что могло сказать о возрасте рукописей само место находки пещера? Грабители - а к ним бесспорно следует отнести и обоих монахов монастыря святого Марка, потому что и они, как бедуины и Кандо с его помощником, желая лишь одного - найти значительные фрагменты и не зная даже самых элементарных методов археологических исследований, переворачивали все вверх дном,- грабители не оставили в пещере ничего, кроме осколков сосудов и лоскутов льняной ткани, в которую были завернуты свитки.

О чем свидетельствовали эти остатки? Крупнейшие специалисты по античной керамике в основном сказали то же, что уже в общих чертах отметили Хардинг и патер де Во время первого исследования пещеры. Часть черепков (те, что остались от сосудов, где хранились рукописи), относилась, по всей вероятности, к эллинистическому периоду, или к I в. н. э., то есть была на сто - двести лет моложе рукописей (пли некоторых из них). Ученые утверждали, что сосуды такой формы никогда ранее не встречались. Это позволяло сделать несколько рискованный вывод, что они были изготовлены специально для хранения данных рукописей. Значительно меньшая часть обломков керамики, светильник и остатки сосудов были более позднего происхождения и, безусловно, римского типа.

К сожалению, датировка керамики еще не определяла времени происхождения рукописей. Рукописи могли быть значительно старше керамики, могли быть современны ей и, наконец, могли появиться позднее, чем сосуды.

Писчий материал и форма рукописей тоже еще не позволяли сделать окончательное заключение о времени их происхождения. Известно, что свиток старше кодекса, т. е. современной формы книги, но ведь и Тора, которой продолжают пользоваться в современной синагоге, сохраняет форму свитка. Писчим материалом для рукописей в основном послужила кожа (то ли вследствие ее устойчивости, то ли в силу особой святости материала), но был найден ряд фрагментов и на папирусе. Некоторые свитки в особо уязвимых или потрескавшихся местах с обратной стороны были подклеены полосками папируса. Но из этого обстоятельства нельзя было сделать иного вывода, кроме того, что находки моложе VII в. до н. э., потому что папирус лишь с этого времени стал употребляться для письма. Но в том, что рукописи появились позднее VII в. до и. э., никто и не сомневался.

А что говорит о возрасте рукописей палеография, наука о форме письма, которая меняется на протяжении веков, а иногда от поколения к поколению? Прежде всего необходимо оговориться, что на коже буквы выглядят иначе, чем на камне или на бронзе, даже если они написаны одной и той же рукой. Следовательно, для сравнения нужно располагать еврейскими рукописями на коже или аналогичном материале. Но от времени, о котором идет речь, рукописей на коже не сохранилось. Есть папирус Нэш с текстом десяти заповедей и молитвой "Слушай, Израиль!", который один ученый отнес к 200 г. до и. э., а другой - к 100 г. н. э. Есть пергаментный фрагмент из Дура-Эвропос, датируемый, хотя отнюдь не всеми, III в. н. э. Кроме того, наука располагает арамейскими папирусами V в. до и. э., найденными на Элефантине, и надписью царя Уззии61, которую открыл профессор Сукеник. Внимательное сравнение кумранских рукописей с этими древними памятниками выявило, с одной стороны, их очевидное сходство, а с другой - их отличие от средневековых рукописей из генизы Каирской синагоги.

Была установлена и верхняя граница во времени. Отдельные рукописи и фрагменты написаны не обычным квадратным письмом, а курсивом, который не встречается позднее III в. н. э. Но к более определенным выводам так и не удалось прийти62.

Среди найденных свитков были не только библейские рукописи, но и обширная литература неизвестной религиозной общины. Ученые справедливо указывали, что любые теологические сочинения содержат столько откликов на события современности, что по ним можно приблизительно определить время создания книги. Нельзя ли этот метод применить к рукописям из пещеры? Можно, но это было бы очень долгое и сложное исследование, прежде всего потому, что рукописи публиковались в отрывках, и потребовались бы годы, если не десятилетия, пока они были бы опубликованы полностью.

Монеты, которые при раскопках служат основой для хронологии, в данном случае отсутствовали, а найденная в пещере машинка для свертывания сигарет была, к счастью, немедленно опознана как вещь, принадлежащая абсолютно живому Джабре, так что никто не мог употребить ее (или злоупотребить ею) для датировки рукописей.

Все же ученые сошлись па том, что большой свиток Исайи самый древний и относится ко II в. до н. э.; за ним следует свиток с Уставом, датируемый 100 г. до н. э., а затем Хабаккук - 25 г. до н. э.- 25 г. н. э.63

Тут на помощь теологам и филологам пришла химия. Доктор Плендерлейт в лаборатории Британского музея исследовал чернила, которыми были написаны рукописи. Он установил, что они представляют собой стойкое углеродистое соединение, которое не обесцвечивается и не бледнеет при чистке рукописи щеткой. Он же нашел средство для укрепления хрупких фрагментов и отбеливания сильно потемневшей кожи глицериновый раствор, делавший рукопись удобочитаемой.

Доктор Бартон из университета города Лидса подверг анализу кожу свитков, для чего ему, скрепя сердце, пожертвовали несколько неисписанных лоскутков. Он выяснил, что это кожа козлят и ягнят.

Госпожа Крауфут из Ширли-института в Манчестере исследовала льняную ткань, в которую были обернуты свитки. Она обнаружила на ней окрашенные индиго голубые декоративные полосы и проходящий но всему материалу рисунок в виде пересекающихся прямоугольников. Госпожа Крауфут определила, что куски были выкроены и сшиты специально для обертывания рукописей.

Кроме того, госпожа Крауфут сделала еще одно важное открытие: часть полотнищ ко времени укрытия свитков в пещере настолько износилась от долгого употребления, что практически стала непригодной. Объяснение этому было найдено в Талмуде. Он предписывает истрепавшиеся покровы священных книг, как и самые книги, сначала выносить из синагоги в генизу, а затем закапывать в землю.

В работу по датировке рукописей включились и физики. Они руководствовались физическим явлением, о котором мы расскажем словами Аллегро. "В верхних слоях земной атмосферы,- пишет он,- вследствие постоянной бомбардировки космическими лучами, из азота с атомным весом 14 выделяется нестабильный углерод, который вместо нормального атомного веса 12 имеет атомный вес 14". Известному чикагскому физику-атомщику В. Ф. Либби было передано для исследования 4 унции полотна из Кумранской пещеры, т. е. целых 113 граммов. В 1946 г. Либби доказал, что все живые организмы, как растительные, так и животные, поглощают радиоактивный углерод С-14 и, следовательно, содержат определенное его количество, "а именно одну триллионную часть грамма С-14 на каждый грамм С-12. Поступление C-14 прекращается после смерти организма, а содержащееся в нем количество С-14 подвергается медленному распаду, который происходит в неизменной пропорции. Период полураспада С-14 составляет 5500 лет, т. е. за это время грамм вещества превращается в полграмма, через следующие 5500 лет - в четверть грамма и т. д. Ясно, что, если точно измерить количество С-14 в органическом веществе, можно без труда вычислить время, когда прекратилось дыхание, т. е. поступление тяжелого углерода в организм (животного или растения). В лаборатории исследуемый объект сжигается до чистого углерода и полученный остаток измеряется при помощи чрезвычайно чувствительного детектора излучений, работающего по принципу счетчика Гейгера. Результат измерения выражается числом распадов С-14 в минуту и на один грамм углерода. Число распадов составляет для живущего ныне существа 15,3, для тела возраста 5508 лет - 7,65, для тела возраста 11 036 - 3,83 и т. д." Поскольку приходится иметь дело с ничтожно малыми величинами, не поддающимися абсолютно точному измерению, допускается предел погрешности плюс минус 200 лет64. Чтобы проверить правильность этих расчетов, были подвергнуты анализу объекты, время происхождения которых не вызывает сомнений. Так, при исследовании щепки от стропила дома периода первой египетской династии, правившей с 3100 по 2800 г. до н. э., детектор показал 2933 г. до н. э.

Итак, Либби исследовал остатки полотна, которые ему разрешено было уничтожить, и получил результат - 33-й год и. э. Тем самым было установлено, что лен, из которого спряли полотно, был убран в период от 168 г. до н. э. до 233 г. н. э. В пределах этого отрезка времени и раньше колебались предположения археологов всех направлений относительно возраста пещерных находок. Но какой ученый удовольствуется степенью точности в 400 лет? Едва заканчивалось одно исследование, как начиналось другое, и никто не сомневался в том, что когда-нибудь удастся получить точный результат.

В те годы мир интересовался не только обстоятельствами находки, но и самими рукописями. Ими, естественно, занимался главным образом узкий круг ученых.

Основной объект исследования - большой свиток с текстом пророка Исайи имел в длину 7,34 м и был сшит из 17 кусков хорошо сохранившейся кожи.

Текст был нанесен только на одной стороне - 53 колонками шириной от 16,3 до 8,8 см. (Различие в ширине обусловливалось лишь прихотями писцов и особенностями писчего материала).

Свиток в общем хорошо сохранился. Несмотря на то, что кожа была свернута и просмолена, она так высохла за две тысячи лет пребывания в пустыне, что в некоторых местах немного потрескалась по краям, прежде всего потому, что те, кто нашел свиток, развернули его неумело. Особенно пострадали начало и конец рукописи. Несколько трещин, возникших при пользовании свитком еще в древности, были сшиты или подклеены с обратной стороны.

Наверное, не один дилетант интересовался, выделены ли в кумранской рукописи стихи и главы. В ответ специалисты лишь сострадательно усмехались: они-то еще со студенческих лет знали, что стихи и главы возникли в Библии довольно поздно. На главы ее разделил в 1205 г. Стефан Ленгтон Кентерберийский, а на стихи в 1551 г.знаменитый парижский печатник Робертус Стефанус (он занимался этим делом в пути из Парижа в Лион, поэтому злые языки уже тогда твердили, что дорожные рытвины и норов коня Робертуса Стефануса повлияли на то, как Библия разделена на стихи).

Конечно, разделение текста по содержанию существовало и раньше, и все это знали, и тем не менее ученые были поражены, обнаружив его в найденном свитке Исайи. После каждого законченного по смыслу куска текста переписчик либо начинал с абзаца, либо делал отступ перед началом следующей строки, либо оставлял заметный промежуток внутри строки.

Если до сих пор речь шла о внешних качествах рукописей, то теперь можно было перейти к их содержанию, т. е. к самому тексту. Еще не прошло и десяти лет с тех нор, как в 1939 г. сэр Фредерик Джордж Кенион - директор и главный библиотекарь Британского музея, один из величайших палеографов и знатоков папирусов, писал: "Вряд ли мы когда-либо найдем рукописи и тексты на древнееврейском языке более раннего происхождения, чем масоретский текст". А теперь налицо была рукопись или даже несколько рукописей, которые были много старше.

Между учеными давно шел спор относительно подлинности масоретского текста, т. е. его идентичности утраченному архетипу. Теперь появилась возможность провести сравнение, и ею немедленно воспользовались. Результат ошеломил обе стороны: и тех, кто предполагал, что между оригиналом и масоретским текстом существует глубокое различие, и тех, кто, основываясь более на вере и догматизме, чем на данных науки, считал масоретский текст традиционным.

Текст свитка Исайи подтвердил масоретский текст, превзойдя самые смелые ожидания, хотя, разумеется, в свитке имелись всевозможные отклонения от масоретского текста - по подсчету Пауля Кале, около трех с половиной тысяч орфографических и около полутора тысяч смысловых, причем, по мнению Вильдбергера, три четверти последних представляли собой ухудшенный вариант по сравнению с масоретским текстом, и только одна четверть - улучшенный. Было ясно, что все отклонения были допущены для того, чтобы облегчить понимание текста65.

Четыре священнейших согласных, входивших в имя бога, которые мы имеем обыкновение передавать как Йахве, были заменены в свитке либо словом Адонай (господин), либо Элохим (бог), либо точками. Это доказывало, что уже тогда имя бога не смели произносить.

Второй свиток Исайи, находившийся во владении Еврейского университета, был опубликован не скоро. Свиток очень пострадал от времени и по существу представлял собой неполную сумму отдельных фрагментов. Профессор Сукеник придерживался той точки зрения, что свиток попал в пещеру уже совершенно изношенным, т. е. годным только для генизы. Большие участки свитка можно было прочитать только с помощью инфракрасной фотографии. По характеру письма этот свиток был несколько моложе первого, а по содержанию соответствовал масоретскому еще точнее, чем первый.

Свиток Хабаккука сначала также не принес ничего неожиданного. Он имел всего лишь метр шестьдесят в длину и от тринадцати до пятнадцати сантиметров в ширину, состоял из тринадцати колонок, написанных на коже, и был сильно поврежден. Помимо других причин в этом повинны черви, которые уничтожили часть свитка снизу до двенадцатой строки, с третьей по шестую колонку. Писец был настоящим каллиграфом. Он писал большими буквами, тщательно выводя их квадратные очертания, так что корректору лишь очень редко представлялась возможность вмешаться. Писец не заменял имя бога описанием или многоточием, а писал его (только одно это слово) палеоеврейским (финикийским) письмом, которым в то время уже давно не пользовались. Особенность свитка Хабаккука в том, что он содержал не только текст, но и комментарий к нему, выделенный лишь краткими вводными формулами.

Из библейских текстов (о небиблейских речь пойдет ниже) в пещере, кроме свитков, сохранились фрагменты, которые потребовали от ученых значительно больше труда, чем относительно хорошо сохранившиеся свитки. В подвале Иорданского палестинского музея был устроен "скроллери"66. Там, на столах, на десятках подставок, лежали под стеклом десятки фрагментов, иной раз таких маленьких, что каждый содержал лишь часть одной буквы.

С детских лет мы помним игру в кубики; на их сторонах изображены части картинки, которые нужно сложить воедино. Игра, которой предстояло заниматься ученым, была несравненно более трудной. Перед ними лежали тысячи фрагментов, и никто не знал, что из них нужно составить: отрывок из пророка, псалом, десять заповедей, еще неизвестные писания неизвестной религиозной общины, частное письмо, купчую или другую деловую бумагу.

Напомним, что древнееврейское письмо знало одни только согласные: дрвнврск псм сдржл дн сглсн. Эта фраза написана не на древнееврейском, а на чистом русском языке, но без гласных. Так как она стоит в контексте, читатель сможет относительно быстро ее расшифровать, но попробуйте понять ее вне нашего рассказа. Например, слово "дн" из нашего предложения может означать один, одни, дно, день, дано, дань, Дон, дюны. Теперь представим себе, что трудности чтения уже преодолены и ученому посчастливилось найти на фрагменте слово, которое легко поддается расшифровке, скажем "один" или "ты". Даже в этом случае поиски места в Библии, где находится это слово, равнозначны поискам крупицы золота в куче песка. Подобные слова общеупотребительны и встречаются всюду. Возьмем более редкие слова: "дом", "ангел", "жертва"... Просмотрев специальный лексикологический словарь и конкорданции67, можно определить, где употребляются эти слова. Например, слово "жертва" встречается в Ветхом завете сто восемьдесят восемь раз. К какому же из ста восьмидесяти восьми мест относится данный фрагмент? Решить это было возможно только в том случае, когда речь шла об очень редком, единственном в своем роде слове, но и тогда не окончательно, так как не было никакой уверенности, что фрагмент относится к известной книге Ветхого завета (и к тому же в масоретском варианте).

Можно было также воспользоваться услугами палеографии и разыскать куски, соответствующие один другому по технике написания и материалу. Этому, к сожалению, мешало то обстоятельство, что линии изгиба фрагментов совпадали редко, ибо отсутствовали куски, уничтоженные червями и грызунами.

Приходилось отталкиваться от чисто внешних признаков. На один стол, например, складывали фрагменты, которые подходили друг к другу по писчему материалу, цвету, степени сохранности. При этом ошибки не только не были исключены, а, напротив, являлись правилом. Или же измеряли форму и величину букв и отбирали фрагменты, сходные в этом отношении. И здесь было очень легко попасть впросак. Каждый из нас знает, что, скажем, букву "в" мы пишем то так, то эдак, что она получается то большей, то меньшей величины. Или же разыскивали фрагменты, написанные чернилами одного и того же цвета, с одинаковыми полями, грифлением линий, интервалами между словами...

После долгой, кропотливой работы ученые, наконец, отобрали то, что скорее всего или даже наверное подходило одно к другому. Теперь можно было измерить расстояние между строками и длину строк. А затем снова раскрыть конкорданцию и, если повезет, отыскать еще одно редкое слово, второе, третье, десятое... Так из пяти, двенадцати и даже более лоскутков составлялось предложение, соответствовавшее определенному месту Ветхого завета. Тогда можно было перевести дух, вытереть пот со лба и, выйдя в соседнюю комнату, в награду выкурить сигарету. И при этом радоваться так, как если бы в какой-нибудь неведомой пещере удалось найти целую рукопись.

Когда появились первые известия о рукописях из пещеры у Мертвого моря, многие ожидали сенсаций. Были такие журналисты и теологи, которые объявляли, что находки опровергают если не всю Библию, то известный текст Ветхого завета. Теперь, когда первые, основные рукописи были изданы, причем не только наборным способом, но и в виде факсимиле, каждый, кто знаком с еврейским языком и палеографией, мог слово за словом проверить достоверность текста. И тут от сенсации не осталось и следа, она растаяла, как масло на солнце. Конечно, в рукописях встречалось множество новых написаний и разночтений, но подобного рода разночтения существовали всегда, они лишь пополняют аппарат в изданиях, предназначенных для специалистов, которые, сопоставляя одни разночтения с другими, пытаются реконструировать первоначальную форму. Для непосвященного читателя Библии, поскольку дело касалось текста как такового, находки ничего не изменили. Не считая незначительных мелочей, текст Библии оставался прежним. С точки зрения истории религии имело значение только одно: неизвестные переписчики кумранских свитков сохраняли за собой определенную свободу по отношению к традиции, но отнюдь не потому, что располагали более достоверным "источником", чем масореты, иными словами, не потому, что пользовались рукописями, более близкими к утерянному ныне архетипу.

Нет, с точки зрения текста Библии пещерные находки сенсации не произвели. И все же это была сенсация: было найдено связующее звено первое, но, возможно, далеко не последнее - между существующей рукописной традицией, внушавшей сомнения своим юным возрастом, и древним оригиналом. Это звено, хотя и но для всех, но по крайней мере для некоторых книг Ветхого завета, заполняло лакуну в тысячу лет, до тех пор покрытую мраком.

Кто знает, может быть у Мертвого моря есть и другие пещеры, где ждут своего открытия другие рукописи. Наука о древностях всегда была наукой неожиданностей, и, вероятно, даже библейская археология не составляет исключения из этого правила.

Глава 10

Осенью 1951 года два бедуина из племени таамире явились в Эль-Кудс и пожелали видеть мистера Хардинга. В настоящем романе их, без сомнения, назвали бы Мухаммедом и Омаром, чтобы новые события у Мертвого моря можно было увязать с предыдущими. Но в этой книге нет ничего вымышленного, в ней лишь в форме романа изложены факты, поэтому автор вынужден признаться, что посетителей звали не Мухаммедом и Омаром, а иначе и что они были значительно старше, хотя и те двое к тому времени стали уже молодыми людьми. Хардинг находился в Аммане, а его полномочным представителем был доктор Саад. Бедуины представили ему доказательства новой находки: половину кожаной сандалии и кусок исписанной кожи величиной с ладонь. В таких сандалиях мог прийти в эту страну Авраам, такие же и в 1951 году носили таамире.

Вне времени сандалия была только по форме, по материальной же сущности она относилась к какому-нибудь периоду между Авраамом и современными таамире. Исписанная кожа - Саад уже успел приобрести кое-какие познания в древних рукописях - казалась далеко не такой древней, как первые находки, но все же примерно восемнадцать веков оставили свой след на ее поверхности.

- Откуда это? - спросил Саад.

- Из Вади-Мураббаат. Там не одна, а четыре пещеры и во всех разные древности.- Тут таамире смутились и замолчали.

Саад, сам внук бедуинов, сумел расположить к себе гостей, и они но без колебаний признались, что их соплеменники уже похозяйничали в пещерах.

- Им нужны деньги,- просто сказали таамире и пожали плечами, как бы в знак того, что понимают - без денег не обойтись.- Вот они все и попрятали у себя в палатках.

Саад понимающе кивнул.

- Это не беда,- заметил он вскользь, со страхом думая о скромном бюджете музея.- Главное, точно опишите, где находится пещера. Или давайте лучше встретимся в определенный день в условленном месте, а там видно будет.

Итак, они условились встретиться 22 января 1952 г. До тех пор вряд ли что-нибудь можно было предпринять - зима самое неподходящее время года для археологических раскопок на побережье Мертвого моря. Правда, и январь с его дождями но самый благоприятный месяц, а Мураббаат - один из недоступнейших уголков во всей Палестине. Но если Аллах захочет, дождь будет лить не так сильно, и тогда там можно будет работать. Иншалла68.

И действительно, в тот день, когда приехала группа исследователей - Хардинг с сотрудниками Иорданского департамента древностей и Палестинского музея, патер де Во из Библейской школы с помощниками и начальник вифлеемской полиции в сопровождении нескольких солдат,- с неба не упало ни капли.

Они проделали мучительный путь вдоль вади, который таамире называют Дарайе. Он начинается к востоку от Вифлеема и тянется на юго-восток до Мертвого моря. Это одно из самых глубоких ущелий в Палестине, местами его стены отвесны, как у каньона, а в устье вади достигает добрых двухсот пятидесяти метров глубины. Чтобы преодолеть тропу, имевшую в ширину от силы два с половиной метра (кое-где на ней можно было свернуть себе шею), потребовалось семь часов. А ведь еще нужно было доставить из Вифлеема инструменты, провиант и все необходимое! Нелегкая задача, особенно если возобновятся дожди и сделают дорогу скользкой и опасной.

Учитывая сводку погоды, экспедиция отправилась в путь не 22 января, как было договорено, а на день раньше. Когда она достигла своей цели и ее участники, спешившись с ослов и мулов, стали осматриваться, где бы разбить лагерь, патер в недоумении показал рукой вверх на скалы. Из темных отверстий пещер выбежали бедуины, старые и молодые, женщины и мужчины, и как стая вспугнутых ворон, бросились врассыпную. Без сомнения, это были нелегальные кладоискатели, спешившие воспользоваться последним днем перед прибытием археологов.

- Видите, как хорошо, что я здесь! - воскликнул начальник полиции.- А вы считали мое присутствие излишним! Вперед! Держи их!

Шестерых бедуинов поймали и отвезли в Вифлеем, где по приговору суда они в течение нескольких месяцев были вынуждены пользоваться гостеприимством государства. Что касается остальных, то, когда на следующий день человек тридцать явились к Хардингу, никто не мог доказать, что они были в числе грабителей. Пришлось сделать хорошую мину при плохой игре и нанять их на землекопные работы, тем более что с первого взгляда стало ясно, что рабочих рук потребуется много.

Пещер, как уже говорилось, было четыре, и все довольно большого размера. Три располагались в отвесной стене рядом друг с другом, четвертая находилась на двести пятьдесят метров восточнее.

Первая пещера, семидесяти метров в длину, семи в ширину и семи же в высоту, напоминала скорее туннель; остальные имели в среднем по пятьдесят метров в длину и по пяти в ширину и в высоту. Только одна из пещер, вторая, осталась, по-видимому, недоступной для грабителей. Ее свод обрушился и засыпал вход, так что даже щуплый ребенок не смог бы протиснуться в пещеру. Такие же обвалы произошли и в других пещерах, но, к сожалению, гораздо дальше от входа, поэтому ученым достались лишь жалкие крохи.

Потянулись тяжелые дни. Дождь не только затруднял доставку провианта, так что участникам экспедиции не раз приходилось ложиться спать на голодный желудок,- он размывал склон горы, и валуны с грохотом проносились между палатками. Как-то один из них пробил верх палатки и угодил прямо на постель, хозяин которой только что вышел. С тех пор этот человек спал в соседней пещере.

Рабочие, с удовольствием отрываясь от своего изнурительного труда, и сами кидали в пропасть камни, вынесенные из пещер, и следили за их падением, пока те не успокаивались глубоко внизу. Только тогда таамире возвращались в пещеру, с ног до головы покрытые тонкой бело-желтой пылью. Такая же пыль лежала на фрагментах из кумранских пещер. Здесь, в Мураббаат, она вывела из строя с трудом добытые шахтерские лампы, и это достижение техники вскоре пришлось сложить в палатку, заменявшую склад. С тех пор снова замигали чадные парафиновые свечи, которыми бедуины пользовались и раньше во время своих контрабандных поисков. Хотя все предприятие продолжалось не больше месяца, сопутствовавший ему запах парафина, пота и чеснока еще долго преследовал ученых, а в памяти их сохранялись воспоминания об опасностях, которым они подвергались. Не раз, пока вырубали камень, заграждавший вход в пещеру, остаток свода грозил упасть и погрести под собой все живое; не раз рабочий или ученый с громким криком исчезал в темной щели, неожиданно разверзшейся под его ногами; не раз приходилось волноваться за храбреца, которого на канате спускали в какую-нибудь расселину, чтобы определить ее глубину (часто это был Хассан Авад, старший среди бедуинов группы Хардинга). Но таков уж закон археологии: тот, кто идет по следам прошлого и хочет их разведать, рискует иногда жизнью, а иногда и репутацией ученого. Но не о всяком риске узнают потомки, ибо полученный результат не всегда оправдывает затраченные усилия.

Однако здесь, в Мураббаат, ученых ждала заслуженная награда, хотя и не та, какой можно было ожидать. Несмотря на то что кладоискатели обшарили три пещеры из четырех, в них еще сохранилось множество остатков прежних поселений. Древнейшие из них относились к каменному веку, следовательно, их возраст измерялся примерно шестью тысячами лет. Археологи нашли - в основном во второй пещере - ножи, серпы, наконечники для копий, скребки, утварь и кольцо из полированного красного известняка, костяные шилья и иглы и, что самое удивительное, деревянные предметы: палку, какой бедуины еще сегодня, шесть тысяч лет спустя, погоняют своих ослов, и топорище, причем даже с кожаным ремешком, которым к нему прикреплялся топор. Над этим поселением каменного века люди, жившие позднее, в период бронзы, оставили свои следы: иглы, миски, горшки, вывезенного из Египта скарабея69 и неповрежденную деревянную мотыгу периода средней бронзы, то есть приблизительно пятитысячелетней давности. Период железа был представлен в первой, второй и третьей пещерах. Но, видимо, более всего пещеры были заселены во времена Римской империи (перед первой пещерой находился даже небольшой римский бассейн, к которому вели тщательно вырубленные в скале ступени). Мелкие предметы, относящиеся к этому периоду, насчитывались сотнями: наконечники для стрел, гвозди, деревянные миски, гребни, ложки, стамеска, коса, мастерок, остатки сандалий и не менее двадцати монет, которые позволили отнести находки ко времени второго иудейского восстания 132-135 гг.

По сути дела ото все были мелочи, возможно, представлявшие большой интерес, так как они проливали некоторый свет на историю заселения области в доисторический и исторический периоды, но все-таки совсем не то, чего ждали ученые. Неужели бедуины похитили все письменные памятники?

К счастью, это было не так. Медленно, но верно наполнялась картонная коробка, предназначенная для острака - покрытых буквами глиняных черепков, которые когда-то служили самым дешевым писчим материалом. Среди них встречались памятные заметки, долговые расписки, а то и черепки с одной лишь подписью, большей частью на древнееврейском, несколько на греческом и один даже на латинском языке.

Вторая коробка, отведенная для рукописей на коже и папирусе, к концу исследования второй пещеры наполнилась почти до краев, но, к сожалению, не целыми свитками, а только жалкими остатками их; эта пещера кишела крысами, и они, видимо, считали рукописи идеальным строительным материалом для нор. Временами раскопки превращались в поиски крысиных нор, где, несомненно, должны были быть фрагменты. Иной раз у патера де Во вырывались в высшей степени нехристианские проклятия, а его обычно веселые глаза наполнялись слезами. Грызуны уничтожили огромную часть драгоценного археологического и палеографического материала. Кроме того, дно пещеры покрывал помет птиц и летучих мышей, гнездившихся там в течение двух тысячелетий. Бедуины долгие годы сбывали это естественное удобрение в Бет-Лахм, пока не напали на величайший джоб70 своего племени - торговлю рукописями, поэтому патер де Во, вероятно, был прав, когда в гневе воскликнул:

- Апельсиновые рощи Вифлеема удобрены бесценными древними рукописями, написанными предками нынешних владельцев садов!

То, что сохранилось, представляло собой обрывки брачных договоров, долговых расписок, военных документов и деловых бумаг, в основном относившихся ко II в. н. э., а также несколько довольно хорошо сохранившихся писем на папирусе, написанных на древнееврейском языке. В первом, адресованном "коменданту лагеря" Йешуа бен Галгола, управители Бет-Машко заявляли свои права на корову и уверяли, что пришли бы объясниться лично, "если бы язычники не подступили так близко". Другое, короткое и в середине изгрызанное крысами, было адресовано также Йешуа бен Галгола. Его упрекали в том, что он защищал галилеян, и грозили наложить оковы на его ноги71, если он и впредь будет так поступать. Подпись гласила - Симон Бар-Кохба72.

У ученых на миг захватило дыхание. Симон Бар-Кохба (или Бар-Козба)73 был не кто иной, как Мессия и Сын Звезды, руководитель второго иудейского восстания против римского владычества при императоре Адриане. Фраза из первого письма, в которой говорилось о приближении язычников, безусловно относилась к римлянам, пресловутому десятому легиону, который со времени покорения Иерусалима располагался в святой земле. Его знак Leg XF (Легио Децима Фретензис) стоял на двух из найденных монет. Эта пещера, без сомнения, являлась лагерем, крепостью повстанцев и была захвачена римлянами, потому что некоторые остатки свитков Торы носили явные следы насильственного уничтожения.

После крыс, птиц и бедуинов от библейских текстов сохранилось очень немногое: отрывки из первой, второй и пятой книг Моисея, начало свитка Исайи и четыре текста заповедей из Торы на густо исписанном ремне74 длиною восемнадцать сантиметров.

И все-таки это было не так уж мало. Находки позволяли опровергнуть распространенную точку зрения, будто уже во II в. н. э. древнееврейский стал мертвым языком. Они дали неоспоримые палеографические материалы на древнееврейском языке, написанные к тому же курсивом, который показался счастливым исследователям столь необычным, что они поначалу приняли его за тайнопись.

Но это еще не все. Был найден папирус-палимпсест75. Специалист, польский аббат Милик из Библейской школы, определил, что папирус много старше известных до сих пор древнейших надписей на остраконах из Лахиша. Он датировал папирус VIII в, до н. э. В связи с этим открывались широчайшие перспективы. Если воздух пустыни мог сохранить столь древние рукописи, относившиеся ко времени, от которого не осталось никаких иных письменных памятников, что же еще могли таить в себе пещеры у Мертвого моря?! Правда, содержание палимпсеста узнать не удалось, так как даже с помощью самых совершенных современных методов нельзя было разобрать ничего, кроме приветствия, но что из этого? Другие документы, лежащие в таком месте, которое недоступно крысам, мышам, а, может быть, и бедуинам, могли сохраниться лучше.

- Да, бедуины,- вздохнул Хардинг.- И счастье, и горе, что они есть. Теперь нам нужны деньги, деньги и еще раз деньги, чтобы выкупить у бедуинов все, что они утащили у нас из-под носа. Я думаю, патер, нам еще придется пойти по миру, чтобы вернуть Иордании то, что принадлежит ей от бога и по праву!

Раскопки в Мураббаат еще не были закончены, когда до исследователей донесся тревожный слух о том, что вблизи знаменитой кумранской пещеры найдена еще одна и что бедуины уже там и грабят ее.

Хардинг помчался в Вифлеем, вскочил в свой джип и поехал по направлению к 1-й пещере.

Подъехав к Хирбет-Кумрану, где в ноябре прошлого года он совместно с патером де Во начал археологические изыскания, которые собирался вскоре возобновить, так как они обещали неплохие результаты, он увидел над скалой в двухстах метрах к югу от 1-й пещеры облачко пыли. Значит, там шли раскопки, и, конечно, пиратские, грабительские. Это могло быть делом рук только таамире, тех, кто не был занят в Мураббаат.

Хардинг процедил сквозь зубы проклятие и осторожно развернулся, стараясь остаться незамеченным. Это ему удалось. Грабители знали, что ученые заняты в восемнадцати километрах оттуда, и даже не выставили сторожевого поста. Хардинг помчался обратно в Вифлеем и кинулся к начальнику полиции.

Четверых кладоискателей им удалось задержать, остальные бежали, захватив все, что было в пещере. Хардинг с одним из солдат остался ночевать в пещере. Наутро начальник полиции отправился в Мураббаат за патером де Во. Тот как стоял, так и приехал: в горных ботинках на толстой подошве, в теплых синих, гольфах, очень грязных шортах, в рубашке цвета хаки с короткими рукавами, берете, с неизменной сигаретой в левом углу рта.

Все вместе они обследовали пещеру, но, как и предполагали, почти безрезультатно. Горсть обрывков кожи, не более тридцати штук,- вот и вся добыча.

- Так дело не пойдет,- сказал Хардинг вечером, когда они, потные и смертельно усталые, сидели у костра, на котором разогревались две банки с консервами и кипел котелок с водой для чая.- Нам это обходится слишком дорого. Иордания - государство молодое и бедное, с очень скудным бюджетом. Доброй воли в Аммане хоть отбавляй, это вам известно, патер, но где взять деньги? Не воровать же нам?

Долго еще ученые обсуждали создавшееся положение, взвешивая все "за" и "против". Консервы были съедены, чай выпит. Костер догорел, но никто даже и не заметил этого. Наконец в общих чертах созрел план действий, вернее два плана (тогда как двадцать других, едва появившись на свет, были отвергнуты). Было решено, что Иорданский департамент древностей, музей, Французская и Американская библейские школы привлекут как можно больше специалистов и систематически обследуют весь район между Кумраном и Рас-Фешхой. Одновременно они обратятся ко всему миру и, воззвав к его совести, организуют сбор средств для выкупа похищенных рукописей. Конечно, не следует переоценивать мировую совесть и, впадая в идеализм, ждать слишком многого. Чтобы как можно быстрее собрать деньги, нужно обещать состоятельным жертвователям и богатым учреждениям, что они получат в собственность фрагменты пли целые свитки (разумеется, после их обработки и публикации).

Через неделю, в первой половине марта был обследован весь район Кумрана - приблизительно восьмикилометровая полоса вдоль побережья Мертвого моря.

Результат превзошел самые смелые ожидания: было обнаружено и нанесено на карту двести шестьдесят семь пещер. Двести тридцать из них оказались пустыми. Ничто не указывало на то, что здесь когда-либо бывали люди, за исключением относительно свежих следов, по которым руководители экспедиции смогли заключить, что таамире снова их опередили. В остальных тридцати семи пещерах черепки от старинных горшков и другие культурные остатки свидетельствовали о длительном пребывании людей, начиная с каменного века. Как и в 1-й пещере, которая после новых открытий стала именоваться по своему местоположению 14-й, в двадцати пяти пещерах из тридцати семи были обнаружены черепки, относившиеся к эллинистическому и римскому периодам, и почти во всех двадцати пяти - фрагменты рукописей.

При подведении итогов исследователи увидели, что богато вознаграждены за свой труд, всю тяжесть которого может себе представить только тот, кто сам участвовал в археологических раскопках или обладает богатым воображением. Пещеры были подвергнуты систематическому обследованию. Что это значит? А то, что участникам этой экспедиции приходилось труднее, чем любой другой, так как из-за недостатка времени они работали почти без передышки. Что значит "работать"? Это значит, что, согнувшись в три погибели, ученые, не доверяя ответственного дела землекопам, сами день-деньской при тридцати, сорока и даже пятидесяти градусах жары ворочали в пещерах камни; горсть за горстью они просеивали сквозь пальцы весь песок, всю пыль, пока не добирались до самой скалы, и вдобавок заносили каждую, даже ничтожную, находку в свои описи, точно отмечая место и слой почвы.

Теперь все, даже Хардинг и патер де Во понимали, что цена, которую запрашивали бедуины, за свои находки, по сути дела была справедливой. Но европейские и иорданские ученые выполнили эту работу бесплатно, сэкономив нищему государству колоссальные суммы. Их "добыча" составила более десяти тысяч фрагментов - и величиной с миллиметр, и довольно больших, и задала работу целому поколению ученых, может быть даже не одному. Но это в будущем, а пока речь идет о настоящем.

- Удивительно,- сказал как-то старый французский патер,- 1-я пещера, по-видимому, служила складом, а может быть библиотекой. Но как в этом нищем, заброшенном уголке земли могло оказаться двадцать пять библиотек, даже если допустить, что эта область была когда-то населена гуще, чем теперь,- это мне непонятно. Мы, конечно, не знаем, что успели похитить таамире из всех этих пещер. К сожалению, наверно, немало... И все же мне кажется, что в новых пещерах было значительно меньше рукописей, чем в первой.

Если судить по черепкам, здесь стояли такие же сосуды для хранения рукописей,- воскликнул патер де Во.- Где наш специалист по керамике?

- Я здесь,- отозвался молодой звонкий голос - Форма аналогичная. По моим предварительным подсчетам, во всех вновь открытых пещерах было, вероятно, семьдесят сосудов. Так как сорок находилось в одной пещере (из них двадцать шесть с крышками), то на каждую из остальных пещер приходится один-два сосуда, тогда как в 1-й пещере их было пятьдесят. Не всем вам известно, что найдены параллельные формы нашему до сих пор единственному в своем роде типу сосудов. Я говорю о двух сосудах, найденных при раскопках Депр эль-Медин в Египте в 1905 г., которые 40 лет простояли незамеченными в Египетском музее Турина. В них лежали, и в этом они также сходны с кумранскими находками, греческие и египетские папирусы. Кроме того, туринские экспонаты относятся ко II в. до н. э., точнее сказать, к периоду 171-104 гг. Все это, очевидно, подтверждает пашу прежнюю гипотезу, что сосуды изготовлялись специально для хранения рукописей.

- Следовательно, их откуда-то ввозили? Специалист по керамике покачал головой.

- Едва ли. Глина и обжиг туринских сосудов совершенно иные. Я считаю, что кумранские сосуды местного производства. Что же касается формы, возможно, какой-нибудь член секты, бывавший в Египте, вывез оттуда образец.

- Это не имеет значения,- сказал Хардинг.- Сейчас важнее установить, не использовались ли сосуды, помимо хранения рукописей, и для других целей. Мне кажется, некоторые из них предназначались всего лишь для хранения пищи. Вряд ли мы сможем это выяснить, пока не узнаем больше о хозяевах сосудов, которые, очевидно, жили в этих пещерах, хотя к этому времени пещерные люди древности уже давно вымерли, а новые пещерные люди - анахореты, отшельники нарождающегося христианства, еще не появились.

Громкие нечленораздельные возгласы, донесшиеся с севера, неожиданно прервали Хардинга. Он и его собеседники обернулись. К ним бежал доктор Рид, руководитель маленькой американской группы, и энергичными знаками предлагал следовать за ним. Забыв об усталости и натруженных мускулах, ученые вскочили на ноги.

- Захватите парафин,- крикнул Рид,- и побольше!

Рид привел их к 3-й пещере, зарегистрированной под номером 8. Она была расположена на северо-восточной окраине обследуемой местности и уже принесла экспедиции горькое разочарование. Свод пещеры обрушился непосредственно у входа, так что можно было рассчитывать, что бедуины не сумели сюда проникнуть. В этой пещере были найдены черепки от сорока кувшинов, но свитков в ней не оказалось. Не сохранилось ничего, кроме одного-единственного рукописного фрагмента. Позднее выяснилось, что это был фрагмент от комментария к Исайе. Неужели пещера была разграблена еще в древности? Или обрушившийся свод так изменил микроклимат пещеры, что бесследно исчезли многочисленные кожаные свитки? Или люди, приготовившие в пещере кувшины, чтобы спрятать в них драгоценные свитки, не успели их принести? Сплошные вопросы, на которые не было ответа. Разочарованные, археологи устроили привал. Только доктор Рид остался в пещере. Тогда-то он и сделал находку, которую следует назвать ценной в буквальном смысле этого слова.

Доктор Рид с торжеством показал на маленькую нишу, образованную у входа обрушившимися глыбами. Археологи не спешили их убрать, так как они не мешали входу в пещеру. За ними лежали два сильно окислившихся свитка, приблизительно тридцати сантиметров в длину. Один имел в диаметре 11 сантиметров, другой - 10. Это была медь, свернутая, как кожаный свиток.

- Ради бога, не трогайте,- закричал доктор Рид, когда Хардинг нагнулся, желая поднять один из свитков.- Они насквозь окислились и настолько хрупки, что когда я коснулся краев, чтобы измерить свиток, они сразу рассыпались. Развернуть их, к сожалению, пока тоже невозможно. Посмотрите,- он нажал кнопку карманного фонаря и направил яркий луч света на свитки,- с внутренней стороны они исписаны! Древнееврейскими буквами! Вот видна одна! А вот другая! То же самое на втором свитке. Видите швы? Сначала это был, наверно, один свиток, затем он распался по шву. Лягте на живот, мистер Хардинг, и возьмите лампу. Тогда вы сможете убедиться, что более толстый свиток также состоит из двух медных пластин, склепанных между собой.

- Надеюсь, их удастся развернуть. Может быть, вы, мистер Рид, нашли ключ ко всем тайнам, которые нас здесь окружают? Теперь зальем свитки парафином, чтобы их можно было перенести. Вы сказали, что уже измерили их?

- Да, ширина от двадцати девяти до тридцати сантиметров. В первом свитке - шесть с половиной витков, во втором - только два с четвертью, следовательно, в длину они оба имеют два метра сорок сантиметров. Последняя цифра весьма приблизительна, ибо я измерял свитки, не касаясь их.

- Что же за люди жили в пещерах? - продолжил вечером Хардинг прерванный разговор.- Мы не знаем. Когда они жили? Во II и I вв. до н. э. и в I в. н. э., в этом, по крайней мере, можно быть уверенным. Как они жили? Очевидно, так же примитивно, как пещерные люди и первые христианские отшельники, т. е. сводя свои потребности до минимума. Денег у них не было. Обратите внимание, в отличие от Мураббаат и всех других раскопок, мы не нашли здесь ни одной монеты. Кувшин, миска и, может быть, светильник, потому что, кроме двух с половиной светильников из 1-й пещеры, мы нашли еще несколько осколков, бесспорно оставшихся от светильников,- вот и все достояние обитателя Кумрана.

Зачем, спрашивается, при явном отречении от всего мирского, нужен такой предмет роскоши, как светильник? По-видимому неизвестные анахореты придавали большое значение духовной или, вернее, религиозной стороне жизни. Книги разделяли с ними их пещерное одиночество. Светильники являются очевидным доказательством того, что эти необычные люди читали даже по ночам.- А теперь главное: кто же были эти люди?

- Может быть, ессеи?

- Ессеи? Гм, об этом стоит серьезно подумать.

Глава 11

Хотя мы располагаем различными сведениями о ессеях, по сути дела мы знаем о них немного, потому что после них не осталось никаких письменных свидетельств исторического или поучительного характера. Эти памятники либо уничтожены ненавидевшими ессеев фарисеями, либо до сих пор не найдены. Все, что нам известно о ессеях, почерпнуто у трех авторов I в. н. э.: Филона Александрийского, Иосифа Флавия и Плиния Старшего.

Наиболее краткое сообщение принадлежит Плинию Старшему ("Естественная история", V, 17). В нем говорится: на западном побережье (Мертвого моря) в некотором отдалении от берега, где климат более благоприятный, живут ессеи, племя уединенное и удивительное. Они живут без женщин, отвергают любовь, не знают денег, и пальмы - их единственные соседи. Число их увеличивается за счет пришельцев, людей, утомленных мирской жизнью. Южнее их поселения находился некогда город Энгадда, по плодородию и пальмовым рощам уступавший только Иерусалиму. Теперь и он стал грудой развалин.

Это описание достаточно ясно говорит о том, что поселение ессеев находилось близко от места кумранских находок, ибо Энгадда Плиния это несомненно Эйн-Геди, город на западном побережье Мертвого моря, примерно в тридцати километрах к югу от Хирбет-Кумрана. Но ни у Филона, ни у Иосифа Флавия нет указаний на то, что ессеи жили только в одном месте.

Филон ("Quod omnis probus liber sit" - "О том, что каждый добродетельный - свободен") пишет, что ессеев насчитывается более четырех тысяч человек. Он особо подчеркивает, что они избегают городов, предпочитая сельские поселения, и занимаются земледелием и ремеслами. Они не копят ни золота, ни серебра, не покупают земельных угодий и добывают своим трудом только то, что необходимо для жизни. Отсутствие потребностей и довольство жизнью составляют их единственное достояние. Дальше Филон говорит: "У них вы не найдете ремесленника, изготавливающего луки, стрелы, кинжалы, шлемы, панцири, щиты, и вообще никого, делающего оружие, орудие или что бы то ни было, служащее для войны"76. Ненавидя рабов и рабство, все они свободны и взаимно оказывают друг другу услуги, как свободные люди. Они осуждают рабовладельца за несправедливость и гнусность, так как он оскверняет закон природы, по которому все люди от рождения равны и друг другу братья. В своей жизни они строго блюдут устав и пророков: празднуют субботу, читают священные книги и толкуют их. Они воспитаны в духе благочестия, святости, справедливости и порядка и живут по правилам триединой любви: любви к богу, любви к добродетели и любви к людям. Клятв они не дают, ибо считают их противными богу. Ни у кого из них нет собственного дома, и то, чем владеет один, принадлежит всем, и живут они товариществами. У них одно помещение для хранения припасов, из которых они приготовляют одинаковую для всех еду для общих трапез. Одежды они носят одинаковые и живут под одной крышей.

Иосиф Флавий ("Древности", XVIII,

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29

XML error: Invalid character at line 29


home | my bookshelf | | Пещера у мёртвого моря |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу