Book: Последняя аристократка



Шкатула Лариса

Последняя аристократка

ЛАРИСА ШКАТУЛА

ПОСЛЕДНЯЯ АРИСТОКРАТКА

Глава первая

- Что ты, Катюша, что ты!!!

Наташа Романова трясет за плечи подругу, которая захлебывается своим плачем, задыхается, не в силах вымолвить ни слова. Чем ей помочь? Небось даже валериановые капли она не сможет выпить, так вся дрожит. Вынуждена сцепить зубы, чтобы они не стучали друг о друга, как горох.

Остается только одно - Наташа уже протянула руку, чтобы наложить её на лоб подруги, успокоить своим, испытанным методом, но видит, как болезненно искривляется и мертвенно бледнеет её лицо.

- Господи, Катя, тебе нельзя так волноваться! Ребенок...

- Поздно! - хрипло шепчет та и теряет сознание. Карета "Скорой помощи" приезжает быстро. Романовы, у которых Катя Головина сейчас в гостях, живут в таком доме, куда медики предпочитают не опаздывать.

Они поселились в этой квартире ещё тогда, когда муж Наташи Александр работал в аппарате Троцкого, в Реввоенкомате. Саша погиб от руки белогвардейца, проникшего в группу военных, которых Лейба Давыдович Троцкий отправил на юг России. Там, по сведениям самого Романова, обладателем которых он невольно стал, на одном из кубанских подворий уходящими белогвардейцами был закопан клад. А в это время Россия так нуждалась в деньгах... Впрочем, когда в деньгах не было нужды?

Наташа предчувствовала, что поездка кончится для мужа трагически, но так и не смогла его отговорить. Саша словно нарочно пренебрегал всеми её советами и пытался доказать, что Наташины необычайные способности - умение врачевать любую боль, слышать какие-то там предостерегающие голоса, заглядывать в будущее - не что иное, как проявление чуждой христианину злой силы.

То есть вслух он говорить об этом стеснялся - бояться бесовских козней от любимой жены! - но требовал от неё навсегда забыть о своем даре, потому что хотел любить обычную женщину, а не ведьму, даже если она по ночам и не летает на метле. Наташа добросовестно старалась быть такой, какой хотел её видеть муж, однако для этого ей приходилось попросту ломать себя...

- Выкидыш, - сказал Наташе врач, когда она на следующий день навестила Катю в больнице. - Сильнейшее нервное потрясение... Что же вы, сударыня, не уберегли подругу? Ребенка вынашивать - дело ответственное.

- Скажите, это была девочка? - не удержалась она от вопроса.

- Мальчик, - вздохнул врач. - Головина носила мальчика.

Выходя замуж за Федора Головина, Катя Гапоненко посмеивалась:

- Надо же, второй брак, и опять на "г".

Федор слегка обиделся, а Наташа уточнила:

- С этим браком ты получила целых два "г".

- И какое же второе?

- Графиня. Графиня Головина.

- Перестань, Ната, - почти прошипел Федор и нервно оглянулся, хотя разговор происходил в его квартире и никто не мог их подслушать. - Разве в наше время можно шутить такими вещами?!

- Прости, - спохватилась Наташа, - что-то я и вправду разболталась...

Говорили они об этом десять лет назад. Сейчас Наташе и в голову не пришло бы пошутить подобным образом. Шел 1933 год. Слишком много было примеров вокруг - кто вовремя не остерегся, тот пропал... А, впрочем, берегись, не берегись... Как сказал сам вождь народов, лес рубят - щепки летят. А щепки в данном случае как раз они сами и есть. И летят почему-то только в северном направлении. В лагеря. И то при условии, если их не сочли особо опасными. В противном случае уничтожают и щепки...

Она не осуждала осторожности и даже перестраховки Головина ни тогда, ни теперь. Уже многие его друзья и соратники исчезли с лица земли, поплатились за свою фанатичную преданность революции. А если точнее, сочли себя равными вождю, поскольку они вместе стояли у её истоков и считали, что могут, как и Он, пользоваться плодами своей борьбы.

Выходит, фанатизм в любых проявлениях ничем хорошим не кончается. Человек, излишне увлеченный чем-то, теряет объективность, не замечает того, что в обычном состоянии непременно бросилось бы ему в глаза. Его инстинкт самосохранения притупляется. Фанатик-революционер считает, что в нынешнем тридцать третьем году, в отличие от года семнадцатого, ему нечего опасаться. А и в самом деле: власть народная, все для людей. И уже не думает, что это просто "власть", и, как в любые другие времена, всегда найдется тот, кто захочет прибрать её к рукам. И владеть ею единолично...

Старые большевики и теперь ещё действуют чересчур прямолинейно и не замечают, что на смену им постепенно приходят другие люди. Те, которые пользуются приемами, никакого отношения к порядочности и чести не имеющими, зато куда более испытанными... Воистину, посеющий ветер пожнет бурю.

Наташа так до конца и не поняла этого парадокса: завораживающей силы слова. Казалось бы, открой глаза и посмотри, сам все увидишь, но в обычной жизни зрячие люди там, где дело касалось политики, предпочитали закрывать глаза и пользоваться палочкой и собакой-поводырем, которые давала в их распоряжение умело расчитанная пропаганда...

Естественно, что Наташа Романова, урожденная княжна Ольга Лиговская, всегда была настороже. Все послереволюционные годы она подспудно ждала, что на улице её остановит чей-нибудь возглас:

- Оленька! Княжна Лиговская!

И её тут же поведут под белы ручки, как замаскировавшегося врага советской власти, во тьму, в страшные подвалы Лубянки, где пропадали без следа люди позначительней, чем простая циркачка.

Видно, и Головин, потомственный граф, ощущает нечто подобное, несмотря на огромные услуги, оказанные им НКВД. Его секретная лаборатория дала в руки тем, что сидят на Лубянке, мощное орудие подавления человеческой психики без применения пыток и вообще какого бы то ни было физического воздействия.

Правда, там пользовались услугами уникальной лаборатории в случаях особо важных и конфиденциальных, что называется, государственного значения, о которых сами ученые, и в их числе талантливейший начальник отдела Татьяна Поплавская, имели самое смутное представление. То есть они наивно полагали, что, исследуя возможности человеческого мозга, помогают совершенствованию личности советского человека будущего, который легко сможет достичь ныне недостижимого...

Больше других ученых знал сам Головин, а больше Головина - его заместитель по политической части, подполковник ГПУ Семен Френкель. В отличие от других работников НКВД, посещающих время от времени отделы лаборатории, проверяющих и надзирающих, он единственный разбирался в нейрофизиологии достаточно, чтобы держать работы ученых под своим контролем. Когда-то он был студентом самого Павлова.

Однако Френкель быстро понял, что через науку он многого не добьется. Кем стал теперь его великий учитель? Человеком, над которым весь наркомат внутренних дел откровенно посмеивается: подумать только, он обращается к правительству, к самому товарищу Сталину с требованиями - если ему и позволяют что-то требовать, то только потому, что он - Нобелевский лауреат! - прекратить в стране произвол и насилие. Да и все его петиции Сталину уже не показывают. Однажды вождь на вопрос очередного начальника НКВД, что делать со строптивым ученым, небрежно махнул рукою:

- Пусть пишет. Великим людям позволительно иметь слабости.

Френкель смог развернуться безо всяких опасений - кто из энкавэдэшных недоучек сумеет разобраться, чем занимается подвластный Политуправлению исследовательский центр?

Головин - номинально директор, но от Френкеля зависят и финансирование, и строительство, и вообще само существование секретной лаборатории, которая постепенно переросла в научно-исследовательский центр.

В центре изучается высшая нервная деятельность человека, но со специфическим уклоном: разрабатываются методики подавления человеческой индивидуальности, создания у отдельной личности психологии послушания правящей партии. В конечном итоге это означает абсолютную власть её вождя над всеми прочими.

А ученые верят, что благодаря им создаются предпосылки для воспитания человека будущего, совершенного, свободного от родимых пятен капитализма. Даже таких талантливых ученых, как Поплавская, удалось убедить в том, что на первом этапе построения коммунистического общества некоторое принуждение просто необходимо...

Френкель требовал от Головина писать отчеты в двух вариантах. Один ему и в его лице ГПУ с научными терминами и описанием опытов, а другой сокращенный и "максимально упрощенный".

- Чтобы и дураку было понятно, - уточнял замполит. И посмеивался. И поглядывал с хитрецой: мол, донесет на него Головин или сделает вид, что не понял его намека.

Но Федору и самому было интересно работать в этом направлении. И он, пожалуй, единственный, кто по-настоящему понимал, для чего правительству это нужно. Говорят же в народе о гипнотической силе взгляда вождя.

Но кто поневоле способствовал этому мнению? Идеология. А что такое идеология? Это как раз то самое воздействие на человеческую психику. Лучше всего оно замешивается на страхе. А сказки... Федор давно уже не розовощекий студент и кое в чем согласен с анархистами: государство всегда будет машиной подавления.

Подобными откровениями, впрочем, он не делился ни со своей правой рукой - заведующей отделом моделирования человеческой психики Татьяной Григорьевной Поплавской, ни даже с любимой женой Катюшей, которая лежала теперь в больнице по причине тяжелого нервного срыва.

Головин ещё не успел переговорить с женой о его причинах, но и на этом примере лишний раз убедился: много рассуждать вредно всем - и мужчинам, и женщинам. Женщинам особенно. У них такая хрупкая психика, такая тонкая, уязвимая, а в результате? Разве может в таком случае идти речь о здоровом потомстве?!

А знай правду Таня Поплавская, разве добилась бы она таких успехов в своих исследованиях? Год назад работу Головина и его лабораторию отметило правительство. Его самого наградили орденом Ленина, а Татьяну - орденом Трудового Красного Знамени.

Когда-то с ними начинал работать муж Тани и товарищ Головина Ян Поплавский. Ян - обладатель редкого дара магнетизма, мог бы тоже принести немало пользы их делу, но когда, проработав с Головиным всего год, он ушел на преподавательскую работу в мединститут, Федор с удивлением поймал себя на том, что невольно с облегчением вздохнул. И даже не потому, что они были бы как два медведя в одной берлоге, а скорее потому, что Поплавского не удалось бы держать в неведении, как его жену, хотя Татьяна Григорьевна и была женщиной незаурядной.

Может, кое в чем Ян был прав, Федор так до конца и не избавился от некоторого пренебрежения к простому народу, которое он успешно скрывал. Но он прекрасно видел все закулисные игры вождей, их свару, борьбу за власть и повторял фразу некого мудреца, что всякий народ заслуживает своего правителя.

Странно, что этого пренебрежения он не распространял ни на Катерину, ни на Яна, хотя оба были выходцами из крестьян.

"Они сумели подняться над своим классом, - объяснял Головин самому себе. - Каждый из них сам по себе незауряден, а Катерина, как теперь выясняется, настолько впечатлительна, настолько тонко организована, что можно подозревать в ней некий аристократизм, крестьянам не свойственный. Конечно, неплохо бы провести с нею в лаборатории парочку сеансов гипноза. Что бы в стране ни происходило, семьи Головиных это не должно коснуться!"

Вообще-то Федор считал, что с его близкими ничего плохого не должно случиться, так как он и его исследования слишком нужны новой власти. Но тут же память услужливо подсовывала ему примеры, как с толпой прочих-разных пропадали в безвестности многие талантливые ученые, и тогда Головина обдавало могильным холодом и мысль начинала отчаянно метаться: "Надо сделать так, чтобы ничего подобного со мной не произошло!.."

В первый же год семейной жизни у Головиных родился сын Всеволод. От предыдущего брака у Кати оставался сын Павел, а у бывшей жены Головина Матильды в Германии росло два сына от Федора. На этот раз Головины мечтали о девочке, но, выходит, опять бы не дождались...

Когда Наташа вошла в больничную палату, Федор сидел возле жены и держал её руку в своей. Катерина и вообще была очень белокожей, а сейчас выглядела вовсе бледной. И от того малоузнаваемой.

Федор так испугался случившегося с женой, что впервые за пять лет совместной работы обратился за помощью к Френкелю. Одного звонка Семена Израилевича хватило, чтобы с Головиной стали обращаться как с принцессой крови... или женой высокопоставленного чиновника. Она лежала в отдельной палате и имела квалифицированную сиделку, которую Головин на время своего посещения отослал прочь.

- Знала бы ты, как напугала меня моя хохлушечка, - пожаловался Федор Наталье, не выпуская руку жены. - Кажется, я поднял на ноги весь аппарат ОГПУ.

Конечно, он откровенно хвастался, и обе женщины это понимали, но согласно кивали головами, потому что обе считали: мужчины, как дети, и надо временами быть к ним снисходительными.

"Что же с нею такое случилось? - мысленно недоумевала Наташа. - Вряд ли её обидел Федор или сыновья... Да и не за утешением она приходила. Хотела выговориться. Что-то Катюша узнала такое, что стало для неё кошмаром. Уж не объявился ли Черный Паша?"

У них давно не было друг от друга секретов. Первый муж Катерины - в прошлом контрабандист по кличке Черный Паша - десять лет назад бежал в Австралию с женщиной, в которую влюбился, работая в тех самых органах, которые курировали теперь работу её второго мужа.

Он вел дело учительницы Светланы Крутько. Ее обвиняли чуть ли не в контрреволюционной агитации только за то, что она прочла своим ученикам невинное стихотворение Гумилева. Поэта казнили за контрреволюционную деятельность, а его стихи запретили.

Черный Паша Светлану спас и увез из России, но перед отъездом устроил все дело так, чтобы оставляемая им семья не пострадала: органы до сих пор не знали, что Дмитрий Гапоненко - Черный Паша, майор НКВД - жив, а не погиб при исполнении особо важного государственного задания. Вряд ли он стал бы рисковать и объявляться в стране, которая считала его геройски погибшим. Тогда в чем же причина Катиной болезни?

А Федор между тем с обожанием посмотрел на жену и признался Наташе:

- Скоро десять лет, как мы женаты, а я все ещё влюблен в нее, словно мальчишка... Ладно, раз врач сказал, что теперь здоровье Катюши вне опасности, я могу вернуться на работу. Дисциплина в нашем ведомстве сами знаете какая. Только на два часа в больницу и отпустили... Хорошо, Таня Поплавская сегодня дежурит, на неё лабораторию можно с чистым сердцем оставить.

Он поцеловал Катерину и заторопился к выходу.

- Эксперимент у них сегодня, - пояснила Катя. - Я уж гнала его - вижу, разрывается между мной и работой. Кстати ты пришла.

- А я, между прочим, все думала, отчего это с тобой случилось, уж не Федор ли всему виной?

- Что ты! Федя слишком аристократ, чтобы обидеть женщину. Он помешан на своем гипнотизме. Знаешь, я ему не сказала, в чем дело. Соврала, что расстроилась из-за соседки, которую арестовали. То есть я, наверное, черствая, но на самом деле меня её арест не слишком взволновал - мы не дружили. А взяли её за сущую глупость - привередливому покупателю она сказала: "Чтоб ты подавился этой колбасой!" Он оказался коммунистом, и ей присобачили антисоветсвую агитацию: пожелала смерти члену партии.

- Но тогда... не мальчишки ли набедокурили?

- Как можно! Севку от Жюля Верна не оторвать. Веришь, другие мальчишки читают, восхищаются, ну и все, а этот... Вчера показал мне чертеж дирижабля с мотором какой-то странной формы и стал доказывать, что у этих летательных аппаратов будущее...

Она замолчала и виновато улыбнулась.

- Увлеклась. Ты же знаешь, о своих детях я могу говорить часами. Ну а Пашка если где и пропадает, так известно наверняка - у Оленьки Романовой. Вот и все "огорчения", что могут доставить мне сыновья... Нет, Наташа, мое потрясение имеет совсем другие корни. И оно настолько велико, что я растерялась: как жить дальше? Иной раз гибель идеала обходится человеку дороже, чем гибель материальная...

- Катюша, ты говоришь загадками. Я впервые тебя не понимаю... Скажи хоть, ты оправилась от удара?

- Как сказал мудрец, и это пройдет! И хотя это ещё не прошло, но острота притупилась. Я чувствую себя лучше, а в душе будто выжженная пустыня... Приподними мне подушку, я попробую сесть. Всю спину отлежала.

- Кать, а тебе можно?

- Можно. И сама сядь. В ногах правды нет. Помнишь, ты говорила, что над страной будто черная туча нависла?.. Ну, в тот день, когда я сказала, какой пронзительной синевы над нами небо. Я ещё подивилась твоему сравнению, ведь сама ничего такого не чувствовала. Дурочка, я даже посмеялась над тобой.

- Ничего страшного, бывает.

- А я ведь считала себя недостойной чести жить в такой стране, как наша. В партию не хотела вступать, потому что ощущала свою вину перед ней. Вышла замуж за контрабандиста, разбойника, прожила с ним пять лет...

- Катюша, ты опять разволновалась.



- Подожди, дослушай. Ты предчувствовала, а, оказалось, мы давно уже живем под этой самой тучей. Вся наша страна - одна большая тюрьма!

- Тише, Катенька, тише, - Наташа успокаивающе погладила подругу по руке.

- Даже Алексей Максимович, даже он... Ты знаешь, кем он был для меня: величайшим писателем, сверхчеловеком!

- Ты говоришь о Горьком?

- О Горьком. Мой идеал. Борец. Буревестник!.. - Катерина с силой потерла лоб, будто стирая с него нечто грязное. - Вчера у нас из наркомата уволилась одна женщина. Тоже переводчица. Мы с ней были хорошими товарищами. Я думала, что знаю о ней все, а оказалось, что она со мной ничем сокровенным не делилась...

Катерина ненадолго замолчала.

- Я, конечно, знала, что она была женой врага народа, но потом, когда его арестовали, она подала на развод. Как бы принародно отреклась от него... Наши её жалели и не осуждали, мол, жена за мужа не отвечает. Каждая могла оказаться на её месте, не распознать в близком человеке врага ...

- А сколько они прожили вместе?

- Кажется, лет пять. Когда его арестовали, их дочери было четыре года.

- И все пять лет он так умело маскировался?

- Погоди, не перебивай. После разговора с нею у меня в мыслях такой разброд. Даже не знаю, почему она вдруг решилась мне это рассказать? Но она объяснила, что все время чувствовала вину передо мной. Ведь если не верить никому, как жить?

Катерина облизнула пересохшие губы.

- Оказывается, она никаким обвинениям в его адрес не поверила и уже соглашалась разделить с мужем все его невзгоды, как он ухитрился передать через верных людей приказ: публично от него отречься и немедленно подать на развод. Она две ночи проплакала, все не могла решиться - как так, взять и предать его! Наконец, ради дочки, сделала это...

Наташа заторопилась подать подруге стакан воды, сама чувствуя волнение от её рассказа.

- Катюш, может, потом поговорим?

- Пожалуйста, Наташа, потерпи ещё немного. Я ведь после услышанного и спать не могу. Всю ночь не спала, ворочалась... Так вот, эта женщина ценой мнимого предательства вроде все сохранила: хорошую квартиру, работу, а в душе, говорит, будто умерло что-то. Начальство её очень ценило, ведь она такой преданной делу партии оказалась. Никто даже подумать не мог, что она не только не отреклась, но и всячески поддерживала с ним связь. Везде, где могла, подрабатывала, чтобы ему посылку передать. А однажды - через знакомого из НКВД - смогла организовать встречу с ним. Телом за это заплатила, но, думаю, муж её простит...

Наташа вытерла платком крупные капли пота, выступившие на мраморном лбу Катерины.

- Слаба ты еще, Катя.

- Ничего, мне уже лучше. Эта женщина, моя подруга, вчера уехала к мужу, который накануне сбежал из лагеря...

- Как сбежал? Мне говорили, оттуда сбежать невозможно.

- Для того, у кого есть цель, нет ничего невозможного. Граф Монте-Кристо убежал из замка Иф.

- Но Монте-Кристо вымышленный персонаж!

- Кто знает наверняка, что Дюма придумал, а какой подлинный факт просто описал... На чем я остановилась?

- На том, что муж твоей приятельницы сбежал из лагеря.

- Да, ей передали, что побег удался и муж ждет её в условленном месте. Она сказала всем, что уезжает с дочкой к матери в Карелию. Мол, старушка совсем слаба. Тут, кстати, она душой не покривила.

- И это тебя так расстроило?

- Не только это... Скажи, Наташа, ты знала, что в нашей стране есть лагеря для детей?

- Пионерские? Конечно, есть.

- Нет, исправительные. Для детей двенадцати-пятнадцати лет.

- Что ты, такого не может быть!

Наташа передернулась. Это даже страшно себе представить.

- А моя подруга говорила, что есть. Она это видела своими глазами. И рассказывала, как однажды в один из таких лагерей приезжал Горький.

- И он не поинтересовался, что это за лагеря?

- Думаю, если и поинтересовался, ему популярно объяснили: здесь живут дети врагов народа, у которых нет родственников, или что-то ещё в таком же духе. Например, что эти дети, несмотря на возраст, уже успели показать опасные качества, привитые им родителями-негодяями. К тому же, Алексею Максимовичу показали этакую потемкинскую деревню двадцатого века. Но один храбрый мальчик четырнадцати лет решил рассказать пролетарскому писателю всю правду: и как дети мрут от голода, и как их гоняют на работы, и как издеваются. Горький слушал исповедь ребенка полтора часа. Чтобы потом написать в своих воспоминаниях о посещении этих мест про нелюдей-чекистов, что они "зоркие и неутомимые стражи революции".

- А что стало с мальчиком?

- Вот видишь, тебе, обычной женщине, пришел в голову вопрос, которым великий писатель не озаботился... А мальчика расстреляли.

- Не может быть! Ребенка?!

- Как оказалось, в нашей стране все может быть. Подруга рассказывала мне об этом, и мы обе с ней плакали. Она говорила, что не хочет в такой стране оставаться ни одной лишней минуты, а потом опять плакала: как она сможет жить на чужбине, вдали от родины.

- Катя, ты изводишь себя так, словно в этом есть и твоя вина.

- Наверное, есть. Если бы я не молчала, если бы Горький не молчал...

- Тогда бы нас всех давно не было в живых... Может, Алексей Максимович понял это одним из первых.

- И продолжает жить, как будто ничего не случилось?.. Неужели ты не понимаешь, у меня растут сыновья. Как я им объясню, что происходит в стране? Или они тоже будут делать вид, что все хорошо? Получается, что я воспитывала их неправильно. Хотела, чтобы они выросли хорошими людьми, но, оказывается, хороших уже ждут лагеря...

- Погоди, Катюша, не вали все в одну кучу. Кто тебе сказал, что в лагерях сидят только хорошие люди?

- А ты считаешь, у нас так много плохих, миллионы?

- И сведения о миллионах, я думаю, сильно преувеличены.

Катерина застонала, и Наташа спохватилась: кто её тянет за язык? Нашла предмет и место для спора!

- И ты отравлена, так же, как все мы, как я, как Федор... Кстати, ты считаешь его плохим человеком?

- Что ты, Кать, твоего Федора я люблю и уважаю...

- Вот видишь, а если бы власти знали о его дворянстве и графском титуле, остался бы он на свободе? И вообще в живых... Я рада, что мой ребенок погиб. Ведь его тоже могли бы расстрелять в четырнадцать лет!

Она без сил откинулась на подушку.

- Самое страшное: я не только ничего не рассказала Федору, но и почему-то уверена: он меня не поймет, и мои действия не одобрит. Как-то он повторил фразу отца народов, что лучше осудить десять невиновных, чем выпустить на свободу одного виновного. А если среди этих десяти окажемся мы с тобой или наши дети? Я когда это поняла... словно границу между собой и Федором провела. Как же мне с ним жить дальше?! Два чужих человека в одной семье, в одной постели... Что же это за планида такая, выходить замуж за мужчин, которые не могут быть мне духовно близкими?!

- Успокойся, успокойся, - Наташа гладила подругу по плечу, а мыслями уносилась далеко: Катя своим рассказом разбудила в ней то, от чего последние десять лет она безуспешно пыталась откреститься.

Теперь она брела по улице, еле передвигая ноги, и чувствовала на себе тяжесть, которая обрушилась на плечи Катерины. Неужели её рассуждения имеют под собой почву? "А ты-то сама! - напомнил её внутренний голос. - Живешь по чужим документам и ещё рассуждаешь, верить или не верить. Тогда иди в НКВД и признайся: никакая я не Наташа Соловьева, по мужу Романова, а княжна Ольга Лиговская, буржуйка недобитая. И что с тобой сделают? Правильно, ты боишься даже думать об этом. Надеялась, так и проживешь в чужой личине до глубокой старости? Просто до тебя у нынешней власти руки не дошли. Пока. И до твоей дочери, кстати..."

От страшного озарения - а ведь она могла бы и сама заглянуть в будущее, да боялась нарушить хрупкий покой, в котором жила до сих пор с дочерью - Наташа как будто перестала слышать звуки извне. Встречные обтекали её с двух сторон, точно валун посреди ручья. Теперь единственная мысль билась в голове: Оля, дочь, что будет с нею?! Наташа думала об этом так, будто её уже арестовали и приговорили к расстрелу, как врага народа. Еще ей ничего не угрожало, но где уверенность в том, что через месяц, через год у подъезда их дома не остановится черный "воронок" и тяжелые сапоги не прогрохочут к её двери?

Впервые в жизни Наташа испытывала подобный ужас. То есть она боялась и прежде, но за себя, и, оказывается, это страх совсем другого рода. Теперь же она боялась за дочь, которой - роковое совпадение! - недавно исполнилось четырнадцать лет.

"Дуреха! - с запоздалым сожалением подумала она. - Всего два года назад в Россию приезжал дядя - со всеми возможными предосторожностями, знал, что в стране творится - опять звал к себе в Швейцарию. Мол, он стал прихварывать, уже и завещение на неё написал. Попеняла дяде - ещё молодой, какое завещание, но уехать не согласилась. Оставить родину теперь, когда самое страшное уже позади..."

Оказывается, страшное впереди. И незаметно подползает со всех сторон, а она ничего не делает. Сидит и ждет, будто жертвенная овца. Испугалась? Еще бы не испугаться. Что может сделать она, слабая женщина, которая не имеет рядом даже крепкого мужского плеча? Ей не на кого опереться, некому пожаловаться. Никто не приободрит её, не скажет, что все это обычные женские штучки...

Но тут же опять вспомнила: у Кати есть вроде такое плечо, а тяжелую ношу она несет одна, задыхаясь и падая - слишком тяжел груз.

Раньше Наташа точно знала: безвыходных положений не бывает, что же стало с нею теперь? Она изменилась. Да, Ольга Лиговская незаметно для себя стала Натальей Соловьевой, безвестной сиротой, не просто влезла в её шкуру, а сумела эту шкуру к себе прирастить так, что уже, кажется, и не отдерешь.

Немудрено, что эта неинтересная женщина мало кому нравится... Она подумала так и улыбнулась: ещё немного, и можно будет рыдать над её несчастной судьбой...

Да и нравится ли самой Ольге это её приобретенное лицо? Не нравится. Может, поэтому целых десять лет после бегства из Аралхамада она живет безлико и бесцветно. Даже мужчины любимого у неё нет. Даже те любовники, которые за это время случались, воспринимались ею, как... как стакан воды, когда-то декларируемый Александрой Коллонтай, поклонницей свободной любви!

Если бы знал бедный дядя Николя, во что превратилась его любимая, такая чистая и романтичная племянница, не стал бы её звать к себе в Швейцарию.

Неужели каждый раз, чтобы она вышла из столбняка, который на неё нападает неизвестно почему, товарищу Романовой нужно сильнейшее потрясение, страх, ужас, боязнь неотвратимого? Для того чтобы курица-наседка превратилась в кого-нибудь побойчей.

Глава вторая

Когда десять лет назад Наташа Романова и Арнольд Аренский сумели сбежать из подземного города Аралхамада, погребенного впоследствии под гигантским оползнем, мнения обоих участников событий о том, стоит или не стоит оповещать о случившемся законные власти, разделились.

Наташа считала, что рассказывать про солнцепоклонников никому не стоит, потому что человеческая жадность не знает предела. На Урал кинутся тысячи искателей сокровищ, начнут копать вокруг и около, а поскольку подле Аралхамада до сих пор действует щит, люди будут гибнуть из-за собственной жадности. Но виной всему станет их с Аренским болтливость. И пусть уж все останется так, как есть. Идет своим чередом...

Арнольд же категорически с нею не соглашался, так как был воспитан своим духовным наставником в уверенности, что закон непременно надо чтить, если не хочешь иметь от него неприятности. Четыре года, проведенные Алькой среди поклонников культа Арала, не прошли для юноши бесследно: в сообществе, где царили мужчины, а женщины служили лишь для удовлетворения их желаний, принимать во внимание мнения слабого пола было не принято, потому и Аренский к советам Наташи не прислушался.

Еще по дороге в Москву - о том, чтобы ехать куда-то в другое место, вопрос даже не стоял - Арнольд Аренский решил, что нечего лезть со своим уставом в чужой монастырь. То, чему методически обучал его Саттар-ака, в новой жизни могло и не понадобиться, но это уж должны были решать те, кто правит страной.

Для начала Арнольд, как честный гражданин, обязан предложить государству свои услуги и знания, и пусть оно само решает, как ими распорядиться. Одно успокаивало: страна победившего пролетариата проповедовала атеизм, так что юноше не пришлось притворяться или принимать другую веру, как он делал это в Аралхамаде.

Но тогда Арнольд был четырнадцатилетним подростком, и Верховный маг служителей культа Арала по имени Саттар-ака проникся к юному пленнику особой симпатией... Другая вера была даже и не верой, а так, неким учением, основные постулаты которого нужно было исполнять посвященным.

Потому в первый же день приезда в Москву Аренский нанес визит не куда-нибудь, а в ближайшее отделение ОГПУ. Молодому лейтенанту, ведущему прием населения, он рассказал, что ему удалось бежать из подземного города сектантов, которые похитили его ещё в отрочестве и насильно удерживали у себя.

Арнольду все-таки пришлось погрешить против истины и не сказать о том, что из Аралхамада он бежал вместе с Наташей, но в остальном юноша старался быть честным, лишний раз убеждаясь, как это трудно.

Для визита в ОГПУ он взял с собой один цветной алмаз, а другой, покрупнее, отданный ему когда-то Аполлоном, оставил себе. Как и перстень с изумрудом, который подарил ему наставник Саттар-ака, когда Алька успешно одолел премудрости одного индийского учения... Если точнее, "Кама-сутры" трактата об эротической стороне любви между мужчиной и женщиной.

Арнольд не знал, что лейтенант ему попался, как говорится, из молодых да ранний. Он не только счел информацию крайне важной, но и решил до времени приберечь её для себя. То же случилось и с невиданных размеров и цвета алмазом, который принес с собой этот простофиля.

Он составил протокол со слов Аренского, но как бы по ошибке убрал из него упоминание об алмазе, оставив, впрочем, рассказ о неисчислимых богатствах солнцепоклонников - когда придет пора, лейтенант даст кому надо почитать этот документ. Опытному старшему товарищу, который не выбросит его из дела и за подобные сведения поможет получить вне очереди кубарь-другой в петлицу...

Для чего ещё могли бы пригодиться подобные сведения, у лейтенанта попросту не хватило фантазии. Ему было достаточно осознавать, что он владеет тайной, которая может поднять его к высотам, от которых захватывает дух, а может и сбросить на самое дно, если не лишить жизни...

Наташина боязнь не оправдалась. Аренского не только не арестовали, но наоборот, ещё помогли устроиться в новой жизни. Юноша получил направление в общежитие металлургического завода и даже талоны на питание в заводской столовой. Его только попросили никуда пока из Москвы не уезжать на тот случай, если начальству, которое проинформирует лейтенант, понадобятся какие-нибудь подробности.

А в том, что они рано или поздно понадобятся, лейтенант не сомневался. Конечно, лучше бы сразу показать "это" руководству. Он повертел в пальцах невиданный алмаз, но справедливо рассудил, что алмаза в таком случае ему не видать, как своих ушей.

Поэтому никому ничего о камне лейтенант не сказал, а упрятал его в собственноручно сооруженный тайник под одной из половиц в кабинете, правильно рассчитав, что у руководства ОГПУ не скоро возникнет мысль о производстве ремонта. Здесь камень будет сохранен надежнее, чем в банке, и, главное, всегда будет под рукой.

Подумать только, где-то лежат несметные сокровища, о которых никто не знает! То есть кое-кто знает, но при необходимости убрать этого "кого-то" лейтенанту достаточно было лишь шевельнуть пальцем.

Все эти россказни про какой-то там щит, конечно же, ерунда. Паренек не бежал от сектантов скорее всего из трусости: в то, что солнцепоклонники убивали беглецов, лейтенант поверил сразу. Только так и должны поступать люди, владеющие несметными сокровищами. Лейтенант и сам был бы не прочь пожить в таком подземном городке, где все к твоим услугам: и сокровища, и женщины, и жратва... За такое можно не только солнцу поклоняться, а и кикиморе болотной!

Иное дело, оползень. Если действительно на подземный город сползла гора, на раскопках придется повозиться, но конечная цель того стоит.

Можно построить неподалеку лагерь и свезти туда пару сотен зэков с тех же Соловков... Правда, это могло привести к огласке, но если оставить арестантов среди зимы без пищи и одежды, проблема разрешится сама собой. Кто станет разбираться? В лагерях мрут тысячами, новых привезут... Словом, планы у лейтенанта были наполеоновские и, надо сказать, не по чину, но человеку свойственно ошибаться.

Соседи Аренского по общежитию оказались в основном его ровесниками. Все они работали на металлургическом заводе, пили портвейн и лихо крутили из газет "козьи ножки", которые набивали купленной на базаре махоркой.

- Иди работать к нам, - звали они.

Но Альку такая работа не прельщала. За четыре года жизни в Аралхамаде он прикоснулся к мудрости древних и если теперь хотел чего-то, то лишь продолжать учиться, напитываться знаниями, как пересохшая земля влагой.



Правда, этот интерес к знаниям был небескорыстен. Арнольд считал: только они откроют ему дорогу в будущее. Или обеспечат подъем по общественной лестнице. То, что в Аралхамаде было очередной степенью посвящения, в обычной жизни означало почти то же самое: увеличение возможностей приобщиться к благам жизни, другой уровень этой самой жизни.

Можно многого добиться, например, на поприще полководца. Он видел восторженные взгляды женщин, адресованные мужчинам в военной форме. Особенно если эта форма украшалась правительственными наградами.

Но полководцем можно и не стать, а подниматься по общественной лестнице медленно, преодолевая ступеньку за ступенькой, звание за званием... Нет, нужно придумать кое-что получше. Если бы его товарищи по заводскому общежитию знали, о чем он мечтает, подняли бы его на смех. Ишь ты, благ ему захотелось! А ты повкалывай с утра до вечера на заводе, да на конвейере постой, пока в глазах рябить не начнет! Наверняка они бы так на его мечты отреагировали. Хорошо, что свои мысли можно скрывать...

Кроме Наташи Романовой, никого из знакомых у Аренского в Москве не было, а до поступления на рабфак оставалось три месяца, так что по поводу работы Алька вынужден был обратиться к ней. И согласился работать в цирке в составе бригады униформистов. Стать профессиональным циркачом он больше не хотел.

А Наташа по-прежнему работала в аттракционе воздушных акробатов, и каждый вечер Алька с замиранием сердца следил за её полетами под куполом цирка. Он не сразу признался себе, что так и не смог забыть той их единственной близости на сваленных наспех шубах в гардеробной Аралхамада.

Он добросовестно старался выполнить её условие: никогда и ни при каких обстоятельствах не пытаться опять склонить её к интимным отношениям. Но оказалось, что пообещать куда легче, чем сдержать данные обещания.

Он зачастил в дом к Наташе, понимая, что становится назойливым, докучливым, но ничего не мог с собой поделать.

Правда, его приходам радовалась маленькая Оля. И тайно влюбленная в него Аврора. В прошлом няня девочки, а теперь ставшая членом семьи, она продолжала опекать свою воспитанницу во всякую свободную минуту.

Аврора восторженно взирала снизу вверх на высокого юношу, втайне сожалея, что у них в трамвайном депо нет ни одного молодого человека, который мог бы сравниться статью с Арнольдом. Если бы он хоть разочек посмотрел на неё таким взглядом, каким смотрит на Наталью Сергеевну! А она словно бы ничего и не замечает!

Нежелание молодой женщины повторить близость Арнольд объяснял себе тем, что из-за спешки просто не успел показать Наташе, какой он великолепный любовник. Ему были открыты все тайны наслаждения, хотя только в теории, но она никак не хотела в этом удостовериться.

Арнольд предлагал даже узаконить их отношения. Разница в возрасте? Ну и что! Он пытался приводить Наташе примеры, когда партнеры в подобных браках были счастливы, но она только посмеивалась.

- Алька, глупый мальчишка, неужели вокруг мало красивых девушек? Ты внимательно посмотри. Если бы я была мужчиной, я бы меняла их, как перчатки... Глупость, конечно, говорю, но уж выбрать-то есть из чего. Возьми хотя бы нашу труппу...

Но Арнольд не хотел брать ни труппу, ни девушек-соседок, на которых ему указывала Наташа, ни кого-то другого вообще, кроме нее. Он уже и сам смеялся над собой и читал ей стихи Пушкина, которыми вдруг увлекся. Особенно из "Евгения Онегина":

- О люди! все похожи вы

На прародительницу Эву:

Что вам дано, то не влечет;

Вас непрестанно змий зовет

К себе, к таинственному древу;

Запретный плод вам подавай:

А без того вам рай не рай.

В глубине души он не терял надежды. Мужа у Наташи не было, любовника тоже. В крайнем случае, рано или поздно природа возьмет свое. Такая страстная женщина! Он помнил, как за её любовными схватками с неутомимым Адонисом следил весь Аралхамад. Первому любовнику солнцепоклонников она не уступала!.. Однако время шло, а Арнольд в своих попытках хоть чуть-чуть приблизиться к Наташе так и не преуспел.

Рабфак Аренский закончил экстерном. Правда, учителей порой смущали его оригинальные познания, почерпнутые в книгах-раритетах Аралхамада, к каким большинство советских преподавателей доступа не имело. Но признаваться в этом никто не хотел.

Столь же легко Арнольд поступил на юридический факультет Московского университета. И здесь Алька не раз вспоминал Саттара-ака, благодаря терпению которого в ленивой голове юноши имелись кое-какие знания.

А поскольку учеба давалась ему без особых усилий, у парня оставалось достаточно времени для развлечений.

Когда наконец Арнольд понял, что его многомесячные бдения подле Наташи ничем путным не кончатся, он решил уйти. То есть не оборвать знакомоство с Романовыми, по-прежнему быть для них добрым знакомым, но попробовать поискать ещё где-то свою единственную женщину, если Наташа уверяла его, что это не она.

Например, он стал усиленно интересоваться хорошенькими студентками, каждый раз словно доказывая Наташе, как глупо она поступила, отвергая его чувства. И вот на этом поприще он преуспел!

Никто из юношей-студентов не знал о чувственной стороне отношений между мужчинами и женщинами столько, сколько Арнольд Аренский.

Наиболее раскрепощенные студентки - в основном, подруги футуристов, которые считали, что стыд - пережиток прошлого, некий атавизм в человеческих отношениях и со временем отомрет - с удовольствием учились у него, на практике познавая основные положения индийских трактатов о любви.

Они шепотом рассказывали интересующимся о штуках, которые вытворял в постели начинающий юрист, отчего его слава Казановы росла, и было даже странно, что он ни разу не влип в историю вроде нежелательной беременности очередной подружки...

На Лубянку Аренского больше не вызывали. Он особенно и не задумывался, почему. Его голова была занята совсем другим.

Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. А именно случилось оно с тем самым лейтенантом НКВД, принявшим столь горячее участие в судьбе Аренского. Он попал под очередную чистку рядов ОГПУ. Уберечься от неё было невозможно, а поскольку руководство славной организации менялось часто, каждый вновь приходящий руководитель стремился убрать старые кадры, чтобы заменить их своими. Кажется, лейтенант даже не понял, за что его так наказали: лишили погон и отправили по этапу на Соловки. Как сказал один из его коллег, хорошо хоть не расстреляли.

Тайник лейтенанта остался нетронутым. Опальный офицер, оскорбленный в лучших чувствах, решил, что раз государство так бесцеремонно обращается со своими преданными гражданами, оно не заслуживает сокровищ, которыми лейтенант мог бы его одарить.

Если бы Наташа знала, на какой путь невольно толкнула Арнольда своим отказом, она бы, возможно, ещё подумала, стоит ли быть с ним такой жестокой. Но нынешний Арнольд никак не ассоциировался у неё с невысоким крепким подростком, который охотно обнажал в улыбке крепкие белые зубы между ними была щелочка, и его отец Василий Аренский шутил, что мальчишки с такими зубами - жуткие врунишки.

Тот мальчишка был скромен и деликатен и никак не походил на этого мощного самца, которого не остановила даже возможность погибнуть в рушащемся Аралхамаде. Она тогда немного испугалась его неистовства. Он словно носорог продирался сквозь заросли, круша и ломая молодые деревца то есть всевозможные моральные препятствия - они для него просто не существовали. Зов пола звучал для него куда громче всяких там принципов и условностей.

Она готова была аплодировать Верховному магу - Саттар-ака сотворил из скромного подростка нового человека, но это его творение было, как сказал бы Головин, неадекватным прежнему. Новый Аренский Наташу пугал так, как пугали всегда люди грубые и хамоватые. Она никогда не знала, как вести себя с ними. Отвечать тем же не могла, а не замечать их было невозможно

У неё не было своего места на земле, где она могла бы спрятаться от людей, которых ей не хотелось видеть. Была лишь небольшая квартира, откуда она должна была каждый день идти на работу, ехать в общественном транспорте и вздрагивать каждый раз, когда её грубо толкали или тискали. Не говоря уже о всяческих словесных перепалках, в которых окружающие так легко переходили на оскорбления...

Арнольд Аренский считал, что для близких отношений между ними достаточно лишь его желания, и если Наташа ему противится, то лишь потому, что не понимает своего счастья. А ещё он пребывал в убеждении: она просто побоялась разницы между ними в шесть лет и не знала, что четыре года в Аралхамаде дали ему больше, чем десять лет обычной жизни...

Конечно, такое объяснение было попросту примитивным, но Наташа дискуссий не хотела. Если ему так легче, она не станет его переубеждать.

Как бы то ни было, Алька с головой окунулся в институтские любовные приключения. Сначала студенты звали его Казановой, а потом дали прозвище Калигула. Мол, был такой император в Древнем Риме, который увлекался оргиями и творил на них всякие непотребства. Не то чтобы Аренский в своих похождениях был совсем уж белой вороной, но в целом студенты к "Кама-сутре" не тянулись. Более того, многие считали подобную гимнастику в постели извращением, потому и сравнивали Арнольда с похотливым императором.

- Оргии! - передразнивал остряков Арнольд. - Да с кем у нас их организовывать? Найдется в университете хоть один патриций?

Хорошо, в ту пору ОГПУ не слишком разбиралось в том, кто такие патриции, а то неосторожный студент мог бы и поплатиться за свои слова.

Правда, и откровенничал Аренский лишь со своим другом Рейно, чьим отцом был один из легендарных латышских стрелков. Отец ухитрился вовремя скончаться от полученных ран и не разделил судьбу многих своих товарищей, которые время от времени исчезали без следа в подвалах Лубянки. Они слишком много знали о том, как на самом деле творилась революция, и этими знаниями мешали романтизации образа революционеров.

Рейно вовсю пользовался льготами отца, даже имел повышенную стипендию. Возле Альки он крутился потому, что тот был знаком с самыми красивыми студентками, и рядом с ним невысокому, худощавому и бледному, невидному Рейно нет-нет да что-нибудь перепадало.

- Плебеи, - поддакивал он своему якобы кумиру. - Разве они умеют обращаться с девушками? На сено повалил, юбку задрал, вот и вся прелюдия. Сила есть - ума не надо.

Но откровения Арнольда, почерпнутые в тереме Аралхамада, он выслушивал внимательно и впоследствии не раз повторял, что новое - хорошо забытое старое.

Приобретенные знания помогли Рейно завлечь в свои матримониальные сети хорошенькую, но глуповатую дочь секретаря наркомата тяжелой промышленности. Ей так понравились любовные упражнения, что она захотела навсегда оставить Рейно при себе. Иными словами, выйти за него замуж.

На свадьбе, однако, молодая жена не сводила глаз вовсе не с жениха, а с его шафера, в качестве которого Рейно позвал Аренского. На фоне этого молодого гиганта её муж смотрелся совсем уж невзрачным, и молодая жена надеялась, что друг мужа станет часто бывать в их доме, и кто знает...

Рейно сделал для себя вывод, что впредь ни принимать Аренского в доме, ни ходить с ним в компании не стоит. Как говорится, береженого бог бережет. Ему вовсе не понравились авансы, которые его жена вовсю раздавала Арнольду.

Правда, до окончания университета предприимчивый латыш отирался возле Арнольда. Жена женой, а он ещё так молод.

- У нашего Калигулы есть свой Брут, - съехидничал кто-то из студентов.

- Темнота! - Рейно постучал себя по лбу. - Брут не с Калигулой дружил, а с Юлием Цезарем!

- Главное, не с кем дружил, а как их дружба кончилась.

- Ну и как? - благодушно поинтересовался Алька

- А так: Брут предал Цезаря.

- Фу, как грубо! - добродушно усмехнулся Арнольд; он не то чтобы презрительно относился к остальным своим однокурсникам, но считал их недалекими.

- Завистники! - усмехнулся Рейно и повлек Альку прочь.

Аренский закончил университет с отличием. Саттар-ака когда-то вбил в его голову тезис: уж если ты взялся за дело - а в то время для Альки речь шла о высшем образовании - ты должен довести его до конца. Причем, блестяще. В противном случае, не берись за него вовсе.

За месяц до окончания вуза Аренского пригласили в деканат и предложили поступать в аспирантуру. Такой талантливый студент будет её украшением. Он уже и вправду подумывал остаться в Москве, все ещё боясь потерять из виду Наташу, как вдруг все рухнуло.

Арнольд тогда не узнал, что донос на него написал не кто иной, как Рейно. Единственный, кого он считал настоящим другом. Когда-то Арнольд, естественно, рассказал ему все о себе. И о том, как погиб отец, и о матери, которая бросила его на отца в трехлетнем возрасте, а сама осталась в Англии, в лондонском цирке.

Аренский не мог бы объяснить и самому себе, почему умолчал об оставшемся у него цветном алмазе и перстне с изумрудом, который Арнольд никогда не надевал и вообще спрятал подальше от жадных глаз.

Ему казалось, что взглянет на них кто-то другой и отравится мечтой о несметных сокровищах, бросится их добывать, да и сгинет там. Он был уверен, что Аралхамад не отдаст пришлым свои богатства. До сих пор в самых страшных снах он видел своего старшего друга Батю, прибитого к стене огромным копьем из сработавшей на пути к сокровищам ловушки.

Арнольда чуть было не осудили как английского шпиона. Но тут, как сказал бы покойный Батя, сработал принцип: дуракам счастье.

Никогда органы политуправления не делали запросов за границу, чтобы осудить такую мелкую сошку, как студент. Но в случае с Аренским пришло кому-то в голову послать запрос в Лондон.

Оказалось, действительно мать Аренского работала когда-то в английском цирке, вышла замуж за тамошнего акробата, но шесть лет назад она сорвалась с трапеции и разбилась насмерть. Поклеп - что уголь, не обожжет, так замарает. Арнольду объявили строгий выговор с занесением в учетную карточку комсомольца за то, что он посмел обмануть своих товарищей. А именно: скрыл от них факт, что имел родственников за границей.

Вопрос об аспирантуре перед ним больше не стоял, потому что провинившегося послали по распределению в распоряжение наркомата внутренних дел. Справедливо рассудив: пусть скажет спасибо, что не по этапу!

Надо сказать, немалую роль в таком мягком приговоре сыграла положительная характеристика комитета комсомола университета, который отметил немалый вклад Аренского в спортивную жизнь вуза. А в то время спортивное движение стало охватывать страну. Старым заслуженным спортсменам ОГПУ не доверяло, следуя коммунистическому принципу: разрушить бывший мир насилья "до основанья". А заодно и вместе с этим миром устранить живших в нем людей, хоть чем-то в царское время отличившихся.

Аренский же принадлежал к молодому поколению и не успел ещё нанести новому строю вред своим обманом. Так что пусть послужит где-нибудь на Севере и подумает над своим поведением!

Глава третья

- Нет, молодой человек, в прежние времена гипноз в лечебных целях почти не использовался! - Поплавский доброжелательно посмотрел на студента, задавшего ему вопрос. - И мне приятно отметить вашу начитанность. Действительно, римский историк Страбон писал о случаях исцеления египтян во сне, в храме Серапсиса, и греческий историк Диодор Сикулос подтверждал это своими свидетельствами: египтяне верили, что богиня Изида лечит молящихся ей только во сне. Чувствуете разницу?

- Видимо, люди не знали о возможностях гипноза?

- Ошибаетесь, знали. Иное дело, что знали лишь посвященные, и те скрывали свои знания от большинства, ибо они давали власть над людьми, укрепляли их веру в сверхестественное, мистическое. Особенно гипноз практиковался при так называемых "чудесных исцелениях". В обстановке религиозного экстаза с помощью внушения у субъектов, предрасположенных к истерическим реакциям, устранялись такие функциональные нарушения, как глухота, слепота, потеря речи, разного рода параличи и многое другое.

- Ух ты! - выдохнула аудитория чуть ли не единым вздохом.

Лекции доцента кафедры нейрофизиологии Поплавского студенты старались не пропускать. Причем на них зачастую пробирались и студенты старших курсов, которые затевали дискуссии с преподавателем то о наследственной гипнабельности, то о физиологии условного рефлекса, то ещё о какой-нибудь интересующей их теме. Советская наука была ещё так молода и так жадно стремилась все узнать.

Не упускали случая поприсутствовать на лекции красавца-доцента и студентки, считавшие себя неотразимыми и пытающиеся вновь и вновь штурмовать твердыню, много лет считавшуюся неприступной. Ян Георгиевич упорно хранил верность своей жене, чем мог похвалиться далеко не каждый преподаватель.

Поплавскому было тридцать четыре года. Он не отличался особенно высоким ростом, но большие черные глаза в густых, загибающихся кверху ресницах придавали его лицу выражение некоей загадочности, а худощавая стройная фигура наводила на мысль о предках-аристократах. Никто точно не знал, но ходили слухи, что Поплавский - внебрачный сын польского графа...

Ян слухи не опровергал, только посмеивался.

На вопросы любопытных студенток, есть ли у Яна Георгиевича любимая женщина, он исправно отвечал:

- Есть. Это моя жена.

Жить с женой десять лет и не пытаться ей изменить! К тому же все знали, что и Татьяна Григорьевна Поплавская увлекается наукой - можно только посочувствовать, какая скукотища царит в этой семье! Наверняка она страшна, как смертный грех, или просто бесцветная. Какая-нибудь сушеная вобла в очках и с "гулей" на затылке. Никто не мог вообразить её писанной красавицей. Такие в науку не идут!

Знали бы они, как ошибаются! Из тоненькой, худосочной от недоедания девушки с мальчишеской после перенесенного тифа стрижкой Татьяна превратилась в красивую женщину с отличной фигурой и пышными темно-русыми волосами, которые на работе, конечно, она-таки закалывала на затылке. А вот очков ей уж точно не требовалось. Она могла видеть как угодно далеко не только с открытыми, но и с закрытыми глазами.

Рождение дочери Варвары ничуть Танину фигуру не испортило, разве что скруглило некоторую угловатость.

Поплавские некоторое время работали вместе в лаборатории Головина, ютившейся тогда в двух небольших комнатушках, и их до рабочего состояния доводили сами немногочисленные сотрудники.

Собираясь иногда вместе на праздники, и Головин, и Поплавские с ностальгией вспоминали то время, когда у них, кроме этих двух комнатушек, ещё ничего не было, а вместо денег они получали продуктовый паек.

Потом Ян перевелся на преподавательскую работу в медицинский институт, но порой сам вел прием особых больных, которых подбирал для него тесть, профессор Подорожанский. Собственно, он лишь считался тестем - Татьяна была его падчерицей, но общие взгляды на науку профессора и бывшего его студента, а теперь коллеги, делали их с Яном более близкими друг другу, чем если бы они были родственниками по крови.

Решение уйти из лаборатории Ян принял под влиянием своего сна, одного из тех, что снились ему редко, но обычно перед решающими событиями, случавшимися с ним. Его далекий предок, многочисленный "пра", говорил с ним о себе, показывая события из своей жизни, словно, предупреждал: учись на моих ошибках.

Причем вначале прадед не называл своего имени и выглядел намного старше Яна, а позднее в снах его навещал сверстник, разве что странно одетый. Странно, но не бедно.

Прадеда звали Сильвестром. Ян посмотрел в святцах. Имя означало в переводе - лесной, дикий. Кто же его так назвал? Выяснилось, он сам, ибо от рождения прозывался Феодором, но судьба заставила его не только пуститься в бега, но и сменить имя.

Значит, и раньше князьям несладко приходилось. Феодор Стародубский стал Сильвестром Астаховым. Фамилию взял по матери. Именно в её роду появлялись на свет люди, отмеченные особой печатью, - способностями, не каждому человеку свойственными, - склонные к ясновидению и умению излечивать недуги, даже ученым врачам неподвластные.

Его отец Георгий Поплавский погиб на службе в армии, так и не узнав, что у него родился сын. Жили они с матерью в нищете, на далеком прикарпатском хуторе, и, задавленная нуждой, его красавица-мать умерла рано, не успев поведать сыну о его корнях и предках.

Янек думал, что остался на земле один-одинешенек, без каких бы то ни было родственников, но судьба, по-видимому, сжалилась над ним. В огне революции и гражданской войны он встретил девушку, которая оказалась пусть его дальней, но родственницей. И, главное, что она сделала для Яна вернула ему его корни. Иными словами, рассказала Поплавскому его родословную, отчего он перестал чувствовать себя таким одиноким. Будто после их разговора духи умерших предков взяли над ним покровительство и порой в трудные минуты являлись ему, чтобы помочь или научить пользоваться даром, который достался ему в наследство, чтобы уже Ян передавал его своим детям и внукам...

Кто был его отец, как погиб, Ян думал, что уже не узнает никогда. Но мир велик и... тесен. Встретившаяся ему юная родственница княжна Ольга Лиговская рассказала, что Янек был не просто сыном безвестного солдата, но внуком князя, который отказался от сына, когда тот женился по любви на простой крестьянке. То есть матери Янека.

Его дед и бабка по материнской линии трагически погибли от рук разбойников, а их дочь была вынуждена прервать свое обучение в городской женской гимназии. Возлюбленный её не оставил, женился на черноокой Ганне и переехал на её хутор, но что он мог дать ей, сам нищий, лишенный отцом наследства.

По мнению крестьян, Ганна Поплавская слишком много о себе мнила. "Коровий князь" - издевались над Яном хуторские мальчишки. И он невольно стал подозревать, что рассказы матери о князе-отце всего лишь придуманная ею красивая сказка.

Но вот он встретил Ольгу, и та подтвердила:

- Да, Янек, твой отец был правнуком петербургской княжны Елизаветы Астаховой, которую твой прадед, польский шляхтич Поплавский, увез из-под венца...

Ян был благодарен Ольге. Не потому, что княжеские корни давали ему какое-то преимущество перед другими советскими людьми. Скорее, теперь они бы лишь навредили ему, но он мог с чистой совестью попросить прощения у своей покойной матери за то, что ставил под сомнение её рассказы.

Подумать только, возможно, где-то до сих пор жив его дед князь Данила Поплавский... Но лучше об этом не знать. Чтобы не подвергать опасности свою жизнь и жизни близких, не стоит Яну никогда об этом даже упоминать.

Перед его глазами был пример самой Ольги, которая много лет живет по чужим документам и помнит только она, да живущий в Швейцарии дядя Николай Астахов, что никакая она не Наталья Сергеевна Романова, в девичестве Соловьева, а Ольга Владимировна Лиговская...

А сон был таков. Ян увидел старорусский деревянный терем. Стояла темная летняя ночь, и его зрение во сне было особым, ночным. Он видел, как кошка, ясно и отчетливо.

Люди в тереме давно спали, виднелся лишь слабый свет висящих перед образами лампад. И в одном самом верхнем окошке горела свеча. Вот из того окошка и выбрались на крышу две фигуры: мужская и женская. Они остановились на краю крыши, и мужчина крепко привязал женщину к себе.

Даже издалека было видно, как напугана женщина. И как мужественно пыталась она преодолеть свой страх. Мужчина взял её за руку и шагнул вниз. Связывающая их веревка натянулась, женщина вскрикнула, но мужчина рванулся вверх движением пловца, гребущего короткими саженками, и они полетели.

- Нет, не может быть! - Ян проснулся среди ночи от собственного крика. - Люди не летают!

"Если ты и вправду так думаешь, зачем кричишь? - прозвучал в его голове насмешливый голос прадеда. - Откуда тогда сказки пошли про ведьм, что на помеле летают? А оттуда, что церковники не хотели, чтобы в душах верующих поселялись сомнения, будто летать могут только ангелы. И клеймили летающих, как могли. Вот народ и стал сочинять, что такие полеты - от лукавого. Мол, верующий не взлетит. А если летает, значит, либо ведьма, либо колдун, взявший на подмогу себе нечистую силу. Летать на Руси - всегда грехом было..."

- А как же у нас аэропланы летают?

Прадед на это ничего не ответил, видно, про аэроплан не знал. Сказал только:

- Летают немногие. Свою силу осознавшие. Тот, кто попытается пойти за ними, не будучи к этому готов, погибнет...

Ян не заметил, как опять погрузился в сон. И опять увидел тот же терем. Но уже не ночью, а рассветным утром. И женскую фигурку, осторожно ступившую на скат крыши. Вот она перекрестилась, раскинула руки, шагнула в пустоту, на мгновение рванулась вверх, но неумолимая сила земного притяжения бросила её вниз...

"Моя жена", - услышал он тоскливый голос прадеда, а потом увидел языки пламени, треск ломаемых ворот и крики разъяренной толпы: "Выходи, проклятый колдун!". И увидел убегающего в ночь Сильвестра Астахова.

Как понял Ян, пришедшие "жечь князя-колдуна" люди считали его виновным в смерти жены. Та, в отличие от мужа, пользовалась у местных жителей особой любовью и почитанием.

Сон, казалось бы, не имел никакого отношения к событиям, происходившим тогда в жизни Поплавского, но он отчего-то решил для себя: работать вместе с Татьяной им нельзя. Слишком легко их можно будет взять. То есть уничтожить сразу обоих. Кто мог бы это сделать, было неясно, но на всякий случай Ян приготовился. Может, у рода Астаховых планида такая: в бега ударяться, имена-фамилии менять...

С той поры прошло несколько лет, Ян уже успокоился, прадед давно ему не снился, жизнь шла по накатанной колее, как вдруг... Собственно, даже не вдруг, но отчего-то в последнее время он стал просыпаться с ощущением тревоги и никак не мог понять её причины.

У Татьяны на работе, судя по всему, дела обстояли нормально, правительство отметило её заслуги перед страной. Сам Ян был любим студентами и не конфликтовал с преподавателями... Дочь Варвара ещё слишком мала, чтобы опорочить себя каким-то аполитичным поступком... Никаких оснований для тревоги вроде не имелось...

Почему же из подсознания вылезло это слово - аполитичный? Значит, что-то неблагополучно в окружающей его жзини? Чего-то он недопонимает, во что-то не вписывается. У страны обнаружились новые враги, а он об этом не знает. Тревога не утихала, и вовсе не о судьбе страны волновалось его подсознание.

Ян так глубоко погрузился в свои мысли, что шел из университета по аллее парка, не замечая красоты осеннего, но ясного солнечного дня, синего неба, высокого и какого-то особенно прозрачного, а лишь машинально подбрасывал ногами желтые кленовые листья. Они падали вновь и словно шуршали: "Что-то будет, что-то будет..."

Немудрено, что поэтому он резко столкнулся с идущей навстречу женщиной, от неожиданности она уронила сумку, которую несла, и в сумке что-то, весело звякнуло, разбившись.

- Сметана! - огорченно произнесла женщина.

- Ольга! - с запоздалым узнаванием выкрикнул Ян.

- Вы ошиблись, - холодно сказала она. - Меня звать Наталья.

- Ошибся, вы правы, ошибся! - пролепетал он, не зная, как разрядить обстановку. - Перепутал, Наташа. Мы не виделись так давно, что и имя из головы вон...

Он быстро и незаметно огляделся. Никто на их встречу не обратил внимания, кроме двух старушек, сидящих на лавочке. Что подумали они, оставалось только предполагать. Может, посмеялись, что не только они плохо видят, но и молодым порой зрение изменяет. Или посудачили, что и во времена их юности молодые люди прибегали к разным хитростям, чтобы познакомиться с понравившимися женщинами...

Наташа Романова про себя подивилась: получается, вот такого она боялась пятнадцать лет? Воистину, как говаривал дядя Николя, у страха глаза велики. Никто не кинулся её хватать и арестовывать, а молодые люди, если подумать, вполне могут обознаться или забыть имя женщины, которую давно не видели.

- Хорошо, что мы встретились, я как раз о тебе думал, - обрадованно проговорил Ян и предупредил её возможный отказ. - Знаю, мы оба торопимся, но то, что я хочу тебе сказать, важно не только для меня. И об этом я могу говорить лишь с тобой - жену просто напрасно разволную. Пойдем-ка вон на ту дальнюю лавочку, подальше от чужих глаз, поговорим.

Наташа охотно согласилась. Наверное, и ей сейчас необходимо пообщаться с человеком как бы со стороны, но в то же время достаточно близким, чтобы его можно было не опасаться.

Они присели на лавочку, и Наташа вдруг заметила, что день на удивление теплый, словно осень давала им последнюю передышку: вот-вот зарядят дожди и на долгие дни серая слякоть затянет небо и землю...

Ян помолчал, собираясь с мыслями.

- В последнее время я постоянно живу с чувством тревоги. Можно сказать, ею заполнен воздух вокруг меня... Я ощутимо чувствую угрозу не только для себя, но и для своей семьи.

- Меня тоже это мучит, - призналась Наташа. - Отчего вдруг столько людей оказалось врагами народа? То вредители, то контрреволюционеры, то шпионы... Люди, которых я прежде знала как самых обычных, объявляются чуть ли не врагами нации. Причем они сами так этому удивляются, что я начинаю бояться попасть в их число. Больше всего, конечно, я переживаю за свою дочь Олю. С удовольствием отправила бы её к дяде в Швейцарию, да кто же её выпустит из страны?

- А я в качестве выхода надумал уговорить Таню рожать второго ребенка, да под этим предлогом отправить её куда-нибудь в деревню вместе с Варварой. К тому же Знахарю. Это мой однокурсник. Когда-то я получил от него письмо о жизни в деревне. Такое восторженное. Правда, с той поры прошло несколько лет, но я знаю Петьку: живет там же, он не из тех, кто сбегает от трудностей. И не из тех, кто переезжает с места на место. Наверняка он повторяет своей жене Зое что-нибудь вроде: на одном месте и камень мхом обрастает. А раз так, значит, у него все наладилось. В крайнем случае, чтобы не стеснять их с Зоей - у них наверняка уже куча ребятишек, - можно было бы снять какой-нибудь домик неподалеку. Все-таки в деревне всегда было поспокойнее.

Наташа опять вспомнила своего дядю - Николая Николаевича Астахова, которому, в отличие от нее, удалось эмигрировать в Швейцарию и уже обзавестись собственной клиникой. Дядя воспитывал её чуть ли не с рождения. Мать Наташи умерла при родах, а отец сгинул в отечественную войну 1914 года. Так вот дядя на слова Янека неприменно бы заметил: там хорошо, где нас нет.

Она, конечно, не знала наверняка, лучше теперь в деревне или хуже, но подумала, что Ян, как и она когда-то, надеется, будто от репрессий, которые идут по всей стране, можно куда-то спрятаться.

- Тебе-то что волноваться? - сказала она вслух. - С происхождением у тебя все в порядке...

- До тех пор, пока кто-то не заинтересуется, кто был мой отец.

- Не заинтересуются. Пришлось бы лезть в архивы, тратить время, а правосудие нынче скоропалительное... Скорее всего, наша с тобой тревога лишь гипертрофированное в несколько раз настроение всего общества... Но при том ты, кажется, боишься куда больше меня.

Она пошутила, но Ян согласно кивнул с самым серьезным видом.

- Это потому, что я больше тебя осведомлен о действительном положении дел. Уж если начали бояться члены правительства, значит, страх висит в воздухе, и ничего странного нет в том, что мы чувствуем его острее других...

- Янек, помнишь, как мы с тобой десять лет назад прошли сквозь щит Аралхамада?

- Конечно, как я могу забыть "такое"? Но почему ты вспомнила об этом именно сейчас?

- Тогда нам удалось то, что не удавалось никому в течение двухсот лет. Может, объединимся и теперь?

- Против кого? Против всей страны? Или только против правительства? Нет, вначале я сам хочу во всем как следует разобраться. Пока же у меня в голове какая-то мешанина из отдельных фактов, каждый из которых может, как говорит моя дочь, свихнуть мозги...

Наташа снисходительно улыбнулась.

- Не обижайся, Янек, но ты всего лишь обычный врач, а не политический деятель. Представляю, у тебя и так голова пухнет, а тут ещё я со своими вопросами да проблемами...

- Не скажи, - Ян с прищуром глянул на неё и передразнил. - Обычный врач! Ты хоть представляешь себе, чем я занимаюсь?

- Думаю, да, - Наташа подвигала плечами, будто проверяя, не появилась ли на них какая-нибудь ноша, пока она вот так бездельничает, сидя на лавочке. - Ты лечишь заболевания нервной системы или заболевания, связанные с нарушением функций нервной системы.

- Темнота! - притворно вздохнул Ян. - Ты как один мой коллега, который шутит, что все болезни от нервов и только две от удовольствия. Мол, потому у нас так много работы. Расскажи мне вот что: когда тебе тревожно, как ты воспринимаешь обстановку вокруг? В виде образов или каких-то неясных предчувствий?

- Так, словно вижу над страной сплошную черную тучу, - повторила Наташа то, о чем они говорили с Катериной. - И потом, анализирую отдельные, как считается, нетипичные случаи из жизни других людей...

- Нетипичные потому, что тебя пока это лично не коснулись? усмехнулся Ян. - Иными словами, тревога неосознанная, а я с некоторых пор для лечения своих пациентов начал применять гипноз и попутно стал узнавать такое... Словом, что лучше бы и не знать.

- Гипноз? - удивилась Наташа. - Я читала недавно статью нашего ученого-физиолога Павлова, популяризованную, конечно, для таких неспециалистов, как я, и по поводу гипноза там сказано, что он есть промежуточное состояние между сном и бодрствованием, что-то ещё про живое слово усыпляющего, но чтобы под гипнозом лечили... Впрочем, мне трудно судить, но однажды, в Аралхамаде...

- В том подземном городе, который погребла под собой сползшая на него гора?

- В том городе, из которого нам с Алькой единственным удалось вырваться живыми. Во многом благодаря тебе

- Насчет единственных... ты не можешь знать этого наверняка. Помнится, мы так быстро бежали оттуда, будто за нами черти гнались... Кстати, а у тебя никогда не возникало желания вернуться и посмотреть, что от этого города осталось? И осталось ли? Может, даже покопаться в развалинах. Кто знает, что там удалось бы найти. Вдруг гора сползла на ваш Аралхамад не прямо, а как-нибудь наискосок...

- Фантазер ты, Поплавский. Наш Аралхамад! Он никогда не был нашим. А ты увел разговор в сторону. Я все-таки хотела бы дослушать о гипнозе, тем более что и сама однажды, в том самом Аралхамаде, им воспользовалась и погрузила в сон человека, который в тот момент оч-чень мешал нашему с Алькой общему делу...

- Мало кто из гипнотизеров любит о гипнозе говорить. В умелых руках он может стать страшным оружием. Об этом далеко не каждый из простых смертных догадывается. Мне даже странно было, что гэпэу - организация, которую я никогда не считал средоточием умников, взяла под свое крыло лабораторию Головина по изучению паранормальных явлений человеческого мозга, существенно её расширила, да к тому же и засекретила. Впрочем, это теперь государственная тайна, и я тебе ничего не говорил.

- Бог с ними, с тайнами. Расскажи лучше, как работаешь ты?

- Недавно у меня на приеме был один человек. Оттуда, - Ян показал пальцем вверх. - Нервы никуда не годятся. Он никак не мог расслабиться, так что мне пришлось погрузить его в гипнотическое состояние. Я понял, что он смертельно напуган, потому что слишком много знает. Как говорит церковь, "во многих знаниях есть многия печали"...

- И многие знания не ограждают его от преследований? Те, о ком он знает, могут побояться разглашения...

- И потому просто организуют ему какой-нибудь несчастный случай вроде падения под трамвай.

- Ты вылечил этого человека?

- Немного успокоил. Избавил от мании преследования, но вряд ли в будущем ему это поможет... Представь, недавно он относил на подпись Молотову списки арестованных, которые подозреваются как враги народа. И знаешь, как тот развлекается? В этих списках против фамилий, которые ему чем-то не понравились, он ставил аббревиатуру ВМН. Что значит - высшая мера наказания. И этих людей сразу расстреливали.

Наташа почувствовала, как по её спине пробежал холодок.

- Скоро тебя самого придется лечить гипнозом, - тихо сказала она.

- И ты придешь на помощь, - пошутил Ян, - погрузишь меня в долгий оздоровляющий сон.

- Ты надеешься, что в селе людям живется спокойнее? - Наташа решила перевести разговор на другую тему, потому что ей самой стало невмоготу думать о таких страшных вещах.

- Очень надеюсь.

- То есть ты хочешь отправить туда свою семью, а сам останешься в городе?

Ян помедлил, как будто Наташа своим вопросом сбила его с толку.

- А что мне делать в деревне? - пожал он плечами. - Мне и преподавать надо, и лечить.

И слегка смутился: получалось, что он не столько думает о своих домашних, сколько о себе. Правда, Наташа его вполне поняла и потому пояснила:

- Я не о том... Как ты думаешь, долго это продлится?

- Думаю, долго, - уже понурился он, осознав вдруг безвыходность ситуации. - Что же это получается? И в своей стране мы не можем не опасаться за будущее своих близких?!

Глава четвертая

Распрощавшись с Яном, Наташа села в трамвай, который шел к её дому.

До встречи с Поплавским она собралась было зайти в Высший совет физкультуры, куда её приглашали на работу. Ей тридцать четыре года, летать под куполом - это удел молодых... Хотя, если честно, уходить из цирка было жалко.

"Начала с цирка, цирком и заканчиваю", - вдруг подумала она и тут же рассердилась на собственный пессимизм: что значит, заканчиваю? В свое время навыки, которые преподали ей бродячие цирковые артисты, ставшие потом её друзьями, помогли Наташе выжить, не умереть с голоду и дали в руки профессию, которой она могла гордиться.

Ее сиятельные предки вряд ли такое бы одобрили, но она живет в другое время и в другой стране, где быть цирковым артистом куда почетнее, чем княжной древнего рода, буржуйкой и эксплуататоршей...

Сказать "села" или "вошла" в трамвай про её езду можно было с большой натяжкой - отчего-то среди дня здесь оказалась уйма народу, так что ехала Наташа, стоя на подножке и держась рукой за поручень

У поворота путь трамваю преградила колонна солдат и, поудобнее устроившись на подножке, Наташа смогла посмотреть вокруг. Как раз напротив у обочины припарковалась большая открытая машина, водитель которой сосредоточенно копался в моторе. Стоящий рядом молодой человек в длинном кожаном пальто нервно барабанил пальцами по стеклу авто и с тревогой поглядывал на циферблат наручных часов. Он явно куда-то торопился.

Внезапно его лицо приняло решительное выражение; он что-то крикнул шоферу, который теперь оторвался от работы и кивал, слушая указания молодого человека. Тот махнул рукой и побежал к трамваю.

Трамвай уже трогался, так что бегущий в последний момент лихо прыгнул на подножку к Наташе и невольно крепко прижал её к впереди стоящим пассажирам.

- Осторожнее! - буркнула она, пытаясь разместиться поудобнее.

- Извините, - прямо в ухо сказал ей нежданный сосед, - но я ничего не могу поделать. То есть я с удовольствием раздвинул бы для вас жизненное пространство, но законы физики этого не позволяют.

На следующей остановке им пришлось временно сойти, чтобы выпустить выходящих из вагона пассажиров. Наташа почувствовала, что молодой человек украдкой оглядел её с ног до головы.

Она отчего-то разозлилась на него. И от того, что после встречи с Яном чувствовала себя не лучшим образом, а, значит, и выглядела соответственно. Разбившуюся в сумке сметану она так и не выбросила и, ко всему прочему, вынуждена была ещё и ухитряться её к себе не прижимать.

Ее сосед, конечно, этого знать не мог и не нашел ничего лучше, как попытаться завязать с Наташей разговор.

- Такие красивые женщины, как вы, не должны ездить на подножке, сказал он.

- Считаете, им лучше ходить пешком? - холодно осведомилась она.

- Лучше ездить в личном авто...

- Которое чаще ломается, чем ездит, - закончила за него Наташа, давая понять, что к дружеским беседам с посторонними людьми она не расположена.

Несмотря на то, что несколько человек из трамвая вышло, ни Наташе, ни её нежданному соседу не стало удобнее. Скорее наоборот, потому что в последний момент следом за ними протиснулся молоденький парнишка, который прижал её к поручню и вовсе уж бесцеремонно.

От возникшего неудобства, от раздражения ей было не до того, чтобы следить за своими карманами или сумочкой, в которой как раз лежала её месячная зарплата.

Поняла она, в чем дело, только почувствовав возню за спиной и услышав возглас попутчика в кожаном пальто:

- Попался, голубчик!

Сумочка её оказалось открытой, и вытащить заветный кошелек карманному воришке, видимо, не хватило одного мгновения.

Сосед по подножке крепко ухватил карманника за руку и тот, попытавшись спрыгнуть, так и не сумел высвободить руку из его крепкого захвата. Теперь он повис в воздухе на одной руке, смешно дрыгая ногами и шипя:

- Отпусти, гад! Отпусти, хуже будет!

- Интересно, он ещё и угрожает! Что же ты мне можешь делать?

- А вот что!

Она услышала приглушенный вскрик мужчины и, скосив глаз, увидела на его руке кровь. Руку он, однако, не разжал.

- Что случилось?

- Укусил, змееныш!

- Укусил?!

- Не зубами, конечно, бритвой полоснул.

Юный карманник, однако, не успокаивался. Увидев, что он пытается повторить маневр, Наташа перехватила его вторую руку, и теперь они с соседом словно тащили его за трамваем на буксире, только по воздуху.

Трамвай остановился, и они услышали трель свистка постового милиционера и его грозный оклик:

- Граждане, попрошу вас сойти!

Все трое ступили на тротуар, а карманник сразу обмяк в их руках. Он лишь попытался выбросить какую-то монету, но милиционер, по-особому изловчившись, поймал её у самой земли.

- Зачем же выбрасывать свой инструмент? - нарочито ласково осведомился он, перехватывая руку воришки у Наташиного нечаянного знакомого. - Мало того, что по карманам шаришь, ещё и на жизнь советских граждан покушаешься?

- Дяденька, отпустите, я больше не буду! - захныкал малолетний вор.

- Посидишь в тюрьме, понятное дело, не будешь.

- Ну вот, а я только собрался вам все объяснить, - улыбнулся мужчина в кожанке.

На Наташу же словно столбняк нашел - все произошло так быстро, что она могла сейчас лишь односложно отвечать на вопросы и не возражала, что инициативу общения взял на себя её сосед по подножке.

- Чего ж тут объяснять, эта личность нам известна, да ещё и на горячем попался. Плохи твои дела, Рюрик!

- Рюрик? - удивилась Наташа. - Что за странное имя?

- Странное, не странное, а он всем рассказывает, что его отец плавал на "Рюрике", вот его так и прозвали.

- Но, может, это правда?

- Откуда, - махнул рукой милиционер. - Беспризорный он. И родители неизвестны.

- Известны! Что ты понимаешь, мусор, известны! - закричал воришка и даже попытался лягнуть постового.

- Вот. Еще и сопротивление властям, - спокойно констатировал милиционер. - А вас, товарищи, попрошу пройти со мной. Протокольчик надо составить.

- Видите ли, товарищ сержант, я тороплюсь на заседание в Наркомфин, начал было Наташин спаситель.

- Справочку дадим, справочку! - заверил его сержант, одной рукой таща за собой вора, а другой слегка подталкивая их перед собой.

Молодого человека, как знала теперь Наташа, звали Борис Викторович Бессонов. Он родился в 1900 году и был на год моложе Наташи, что она отметила с некоторым сожалением.

"Сожалеет она! - ехидно хмыкнул внутренний голос. - Уж не рассматриваешь ли ты его как потенциального мужа, проехав с ним в трамвае две остановки! Ведь иначе тебе было бы все равно, сколько ему лет".

- Подумать только! - с восхищением сказал Борис, едва они вышли из участка. - Вы - воздушная гимнастка. Первый раз вижу живого акробата. Из цирка!

Она посмеялась про себя слову "живой", но внешне её лицо осталось бесстрастным. Еще подумает, что она с ним кокетничает!

- Вы опаздывали на заседание, - напомнила она.

- Но я же не могу раздвоиться и быть одновременно в двух местах! - он потешно развел руками. - Ведь я все ещё в участке, и выпустят меня из него не раньше, чем через полчаса!.

- Как это?

- Так. Я попросил сержанта указать в справке лишние полчаса.

- И он согласился?

- А почему бы и нет? Я честно признался, что хочу проводить вас домой. Или в милиции - не люди?

Борис произнес это с восточным акцентом, и Наташа, не выдержав, расхохоталась.

- Слава богу! - нарочито восторженно сказал он. - А то я уж бояться начал, что вы никогда не смеетесь.

- А если я живу так далеко, что вы в полчаса не уложитесь?

- Обижаете, - сказал он и произнес на память её адрес. - Вы же сообщали его сержанту, а я был весь внимание!

- И что вы ещё запомнили?

- Что вы - вдова и живете вдвоем с дочерью.

- Вы - опасный человек!

- Опасный. Но не для красивых и умных женщин.

- То, что я красивая, понятно, каждый видит, - пошутила Наташа, - но как вы определили, что я ещё и умная?

- Хотите услышать, так сказать, развернутый комплимент? Извольте. В необычной ситуации вы не растерялись...

- Это говорит вовсе не об уме. У меня профессия такая: не теряться в трудных ситуациях. Вот я по привычке и сконцентрировалась.

- Ладно. Как вы излагали сержанту случившееся: четко, спокойно, без лишних слов...

- Немногословность - вовсе не синоним ума. А если меня вообще всего на две фразы и хватает?

Борис опять рассмеялся.

- Если вы не умная, то самая очаровательная глупышка из всех, что я до сих пор встречал... Не подскажете ли, что это у меня?

Он помахал в воздухе рукой, которую Наташа ещё в участке успела перевязать своим носовым платком.

- А уж носовой платок тем более не имеет к моему уму никакого отношения. Женщины во все века заботились о раненых мужчинах.

Он расхохотался.

- С вами не соскучишься! Ну, хорошо, вы разбили меня по всем позициям! Считаете, дурочке такое удалось бы?

- Считаю, что ваш комплимент все-таки недостаточно аргументирован.

Наташа и сама не понимала, чего это она так упирается, доказывает, что он в ней ошибся. Во все века женщины ведут себя с понравившимися мужчинами совсем не так: они хотят понравиться! Или ей приятно слышать, как он доказывает ей её же собственную привлекательность? Ох, и кокетка вы, Романова, а прикидывались безразличной!

- А как вам такой аргумент: вы понравились мне с первого взгляда!.. Не надо, не говорите ничего. Вернее, скажите, что вас беспокоит? Вы на все мои шутки вроде отвечаете, а сами мыслями где-то далеко... Конечно, это не мое дело...

- Я думаю о мальчишке... о карманнике. Совсем ещё ребенок. А получит срок... Неужели и вы верите в то, что тюрьма может исправить человека? Мне кажется, скорее, озлобит, искорежит...

- А вы, дорогая, романтик!.. Конечно же, я не верю в тюрьму, как в метод исправления, но могу вас успокоить: наши партия и правительство считают уголовные элементы социально-близкими остальному, некриминальному, народу и не относятся к ним с той жестокостью, как, например, к шпионам или другим врагам народа. То есть социально-чуждым.

- Вы сказали, жестокостью?

Он внимательно посмотрел Наташе в глаза и медленно произнес:

- Я оговорился. Хотел сказать, с должной коммунистической жесткостью, как и нужно относиться к врагам.

Слова Бориса звучали по-газетному правильно, а глаза продолжали изучать её, словно он что-то важное в этот момент решал для себя.

- Боря, вы коммунист? - спросила она, чтобы прервать затянувшуюся паузу. Почему она это спросила, Наташа и сама не знала. Она ведь никогда не оценивала людей по их принадлежности к партии.

- Идейный, - кивнул он, - вступил в партию ещё в девятнадцать лет.

Она удивилась.

- Вы так подчеркнули это слово... Разве коммунисты бывают безыдейными?

- Наташа, вы - точь-в-точь мой друг Юрка Сокольский. Недавно он переехал в Москву - мы с ним с Украины - и все время изводит меня вопросами, до всего ему нужно докопаться, за каждое слово ответить... Идейный, иными словами, тот, кто поддерживает лишь идею коммунизма. Я ни в каких акциях, экспроприациях и прочих "циях" не участвовал. Разве что однажды, когда учился в высшем техническом училище, принял участие в одной акции. Тогда нам выдали винтовки и заставили три ночи дежурить на ткацкой фабрике. В рабочей среде начались волнения, и мы должны были их предотвратить. Правда, ничего этакого нам делать не пришлось...

Он поддержал Наташу за локоть, когда она вознамерилась перепрыгнуть через лужу, вытекающую из подворотни.

- Кстати, в юности это даже спасло мне жизнь: когда в мой родной город пришли петлюровцы, они меня не тронули, потому что местные жители за меня вступились - "он - идейный коммунист, никому ничего плохого не делал". - А другие коммунисты, выходит, делали?

- Наташа, вы коварная женщина. Мне надо тщательнее следить за своими словами. Но с вами я бы не хотел лукавить. Просто на такой вопрос трудно ответить однозначно. Точнее сказать, действовали по своим убеждениям. По своему разумению: отнимали, делили, карали. И по тому, как они относились к человеческой жизни, остальной народ, видимо, их и воспринимал...

- А как ещё к человеческой жизни можно относиться, если не как к божьему дару?

- Как к досадной помехе на вашем пути, например. Вы идете вперед стройными рядами, а тут кто-то в ногах путается.

- Какой кошмар! - вздрогнула Наташа.

- Вы чересчур впечатлительны. Студенты-медики на первых порах в анатомичке в обморок падают, а потом ничего, привыкают, даже удовольствие получают, разрезая человеческую плоть.

- Вы сказали, что поддерживали коммунистическую идею. В прошедшем времени.

- Все, сдаюсь! - нарочито застонал Борис. - С вами, как и с Юркой, надо держать ухо востро. А ведь на первый взгляд я бы такого не подумал... Кстати, с первого взгляда я вам не понравился, так? Мне даже показалось, что какое-то время я вас раздражал.

- Извините, если я вела себя столь несдержанно.

- Ничего, я не обиделся, - мягко сказал он. - Просто я подумал, что вы чем-то очень огорчены, а в таком случае человеку лучше не докучать...

В самом деле, она стала совсем несдержанной. Разве он обидел её хоть одним словом? До сих пор никто не говорил с Наташей так откровенно о вещах довольно щекотливых. Борису, кажется, она могла бы задать любой вопрос из тех, на которые сама не всегда знала ответ.

- Кстати, у мальчишки-карманника была при себе какая-то странная монета, истонченная. Она как называется - заточкой?

- Честно говоря, не знаю, как она называется у карманников. По-моему, заточкой они называют нож. Знаю лишь, что монету воры - их ещё называют щипачами - стачивают до остроты бритвы и зажимают между пальцами, когда режут карманы и сумки...

Нет, вовсе не такой вопрос хотела бы задать ему Наташа. Ей ведь совершенно безразлично, что за инструменты у карманников. А какой? Действительно ли она ему понравилась или он привык говорить женщинам комплименты? А ещё - есть ли у него возлюбленная? Она представила себе, как бы он удивился. Такие вопросики, и всего лишь после поездки на одной подножке!

- Ну вот, я и пришла.

Наташа остановилась у дома, в котором жила, и протянула Борису руку.

- Спасибо, что проводили.

- Пожалуйста, - он задержал её руку в своей. - Вам, наверное, трудно одной воспитывать дочь? Четырнадцать лет у подростков - самый трудный возраст. Особенно для девочки...

- У вас тоже есть дети?

- Нет, я полгода учительствовал в школе и старался побольше читать соответствующей литературы.

О чем он говорит? О какой-то литературе, о воспитании дочери. Наташа недоумевала: не для этого же он пошел её провожать.

- Мне, к сожалению, такую литературу читать было некогда, - тем не менее призналась она. - Думаете, без специальных знаний ребенка не воспитать?

- Нет, я так не думаю, потому что видел людей, которые, и обладая подобными знаниями, совершенно не умели воспитывать... Наверное, это очень здорово изо дня в день наблюдать, как растет маленький человечек, плоть от плоти твой, в которого ты вложил частичку своего сердца... Как много, если подумать, я упустил! А ведь мне тридцать три года! Христа в этом возрасте уже распяли...

Вот оно что! Выходит, Борис завидует, что у Наташи есть дочь, в то время как он до сих пор один. Но для этого ему как минимум надо вначале завести себе жену!

- Ничего, зато Илья Муромец в этом возрасте слез с печи и пошел защищать Русь.

- Спасибо, вы меня успокоили... Я смогу увидеть вас ещё раз?.. Мне нужно вернуть вам платок.

- Оставьте себе, я вам его дарю.

- Я не привык принимать подарки от женщин.

- Тогда просто выбросьте !

Наташа повернулась и быстро пошла к дому, словно боясь передумать и согласиться на встречу с ним, но, наверное, она слишком долго жила одна. Почти привыкла к своему женскому одиночеству, хотя и непонятно, почему так отчаянно за него цеплялась? Ведь и мужчины неплохие попадались и любили ее...

Теперь она чувствовала себя неуклюжей, неинтересной, отчего-то злилась на него, и до самого подъезда ощущала спиной его взгляд, но так и не обернулась. Продолжала печатать шаг, будто солдат на плацу. А ведь в Смольном институте в свое время учили её, как женщина должна ходить. Чтобы её походкой любовались. Чтобы ей вслед оглядывались. А теперь оказывается, что Наташа все забыла!

Бесшумно открыв ключом дверь, - спасибо Авроре, очередной её поклонник отладил в квартире все замки и смазал машинным маслом все петли, - Наташа увидела картину, которая повергла её в шок. Дочь Ольга, особа четырнадцати лет, стояла перед большим старинным трюмо, которое перешло Романовым по наследству от прежних жильцов, и на шее её сверкало бриллиантовое ожерелье, на голове такая же диадема; а теперь она пыталась застегнуть на руке подобный браслет. Иными словами, она достала бриллиантовый гарнитур из материнского тайника.

В свое время Наташа бежала с Арнольдом Аренским из Аралхамада в разгар прощального пира, организованного Всемогущим магом Саттаром-ака. Все женщины на торжестве сверкали бриллиантами, стоившими не одно состояние, и Наташа вынуждена была соответствовать: её любовник Адонис собственноручно надел на неё этот бриллиантовый гарнитур.

За стенами Аралхамада стояла зима, и в последний момент Алька накинул на неё шикарную песцовую шубу, которую впоследствии в трудные для семьи дни Наташа отнесла на барахолку.

Бриллиантовый же гарнитур она боялась кому-нибудь даже показывать. Откуда такие бесценные вещи у обычной циркачки? Она и соорудила тайник под тумбочкой трюмо, в который неведомо как проникла её доченька.

- Браво, - сказала Наташа, - хоть сейчас на бал во дворец. Золушка превращается в принцессу... И кто же позволил тебе это взять?!

Олька хотела что-то сказать, но так и застыла с открытым ртом. Вообще-то она была послушной девочкой, и никогда прежде Наташа не могла упрекнуть её в самовольстве. Как и в том, что дочь берет вещи без спроса. Наверняка, на тайник она наткнулась совершенно случайно.

Наташа бы не стала делать зверское лицо - подумаешь, девчонка нашла драгоценности! Это же не означает, что о них тут же узнает ещё кто-то. Но услужливая память подсказала случай - о нем повествовали слухи, но слишком уж правдоподобные - известная балерина Большого театра была расстреляна по ложному обвинению в шпионаже, потому что жене одного из членов правительства понравились её бриллиантовые серьги старинной работы.

Иметь драгоценности - означало иметь неприятности. Интеллигенция называла эту страсть власть предержащих "золотой лихорадкой". Словом, задним числом пришел страх, и дочь, как всегда, это почувствовала.

- Мама, чего ты испугалась? Никто ничего не видел... Скажи, а откуда у нас это?

Наташа посмотрела на Олю несколько растерянно, но потом подумала, что девочка уже достаточно выросла, чтобы получать ответы и на такие вопросы.

- Пользуясь правом старшинства, я все же хотела бы сначала ответить вопросом на вопрос: как ты нашла драгоценности?

- Мам, я не нарочно!... Я просто хотела повесить шапку на вешалку, а она зацепилась за гвоздь...

- То есть ты, как всегда, подбросила шапку вверх, вместо того чтобы аккуратно её повесить.

- Ну, да, я встала на тумбочку трюмо, хотела снять шапку, а тумбочка возьми и развались...

- Ты не ушиблась?

- Нет, у меня в этом твоем тайнике нога застряла. Мама, это бриллианты?

- Бриллианты.

- Откуда они у тебя?

- Из сокровищницы Аралхамада.

- Из того подземного города, в котором тебя держали в плену? восторженно ахнула Оля. - Но ты же их не украла, правда? Тогда чего тебе бояться, а тем более их прятать?

- Видишь ли, я решила, что не надо никому рассказывать про Аралхамад.

- Но там же остались такие сокровища, мама! Как бы они пригодились нашей стране! Даже если их разделить поровну между всеми... А кроме того, мы могли бы накормить африканских ребятишек, которые под игом капитализма умирают от голода...

"Как сказал бы мой дядя Николя, за что боролись, на то и напоролись!"

- Оля, я бы не хотела, чтобы наш с тобой спор вылился в ссору.

- Я бы тоже не хотела, мамочка!

- Как ты думаешь, я имею право на свою тайну?

- Думаю, имеешь.

Девочка сказала это неуверенно, чувствуя, что спрашивают её недаром, и ответом она сама себя может загнать в ловушку. Но она была ещё слишком мала, чтобы тягаться с матерью в дипломатических приемах.

- Тогда позволь мне самой решать, что делать с моей же тайной.

- Но мама...

- Обещаю, когда придет время, ты узнаешь, почему я так поступаю.

- Когда оно придет, это время, - уныло проговорила Ольга, снимая драгоценности.

- И тумбочку приведи в порядок. В следующий раз будешь знать, на что становиться!

- Да она же старая, как г... мамонта!

- Что ты сказала? - изумилась Наташа.

- Ничего, - пристыженно отреклась от собственных слов девчонка и пошла в кухню за молотком.

"Подумать только, в какой среде растет мой ребенок! - чуть ли не с паникой подумала Наташа и сама с собой пошутила: - А что ещё ждать от дочери княжны и контрабандиста?"

Глава пятая

Четыре года прошло с тех пор, как Арнольд Аренский в 1929 году после окончания университета получил направление на работу в ведомство Государственного управления лагерей. Это солидное учреждение имело свои кадры, поступавшие из школы НКВД.

Но в последнее время по причине резкого увеличения арестанского потока этих кадров постоянно не хватало, так что органы, ведающие исправительно-трудовыми учреждениями, пополняли ряды их администрации через комитеты комсомола. Те должны были объяснять своим рядовым членам важность предстоящей работы: надзор за трудовым перевоспитанием всяческих отщепенцев, мешающих честным людям страны Советов строить общество светлого будущего.

В комитете комсомола университета Аренскому и объяснили, что он очень провинился перед партией и народом, скрыв некоторые факты своей биографии, но, учитывая, что он не только хорошо учился, а и вел общественную работу, комсомол решил за него поручиться. Потому направляет его на самый трудный участок работы в надежде, что Аренский оправдает оказанное ему доверие.

В администрацию СЛОНа - Соловецких Лагерей Особого Назначения Арнольд попал не сразу. До того как стать офицером внутренних войск и получить два кубаря в петлицу, ему пришлось ещё полгода хлебать солдатскую похлебку, то есть доучиваться при училище НКВД.

Обучающимся при нем доставалось по полной программе, которая словно нарочно была устроена таким образом, чтобы обозлить, раздражить, превратить молодого человека в хищника, который потом мог с легким сердцем отыгрываться на других, в его унижениях неповинных.

Голодные курсанты, доведенные до умопомрачения каким-нибудь сержантом, который после отбоя или до подъема мог любого заставить ходить перед ним строевым шагом или при всех чистить сапоги, показавшиеся ему плохо начищенными, не имели права на протест. За пререкания строптивый тут же получал наряд вне очереди на чистку туалета или мытье кухонных котлов...

Арнольд не интересовался, как чувствовали себя другие выпускники, получив желанные кубики. Себя он ощущал молодым, засидевшимся в клетке тигром, которого наконец-то выпустили на свободу.

Он ещё на курсах усвоил, кто для молодой страны социально-чуждый, а кто социально-близкий. Насчет последних было все ясно, а вот по поводу первых... Дай бог бы все запомнить... Значит, АСА - антисоветская агитация; НПГГ - нелегальный переход государственной границы; КРД контрреволюционная деятельность; ПШ - подозрение в шпионаже; КРМ контрреволюционное мышление... Что ни говори, а врагов у советской власти не перечесть!

Причем, как объяснили ему преподаватели политграмоты, дело не в личной вине, а в социальной опасности.

И он понял. Его будущая деятельность впредь будет проходить под знаменем нужности, полезности её для страны победившего пролетариата.

Понимание легко далось ему ещё и оттого, что за время жизни в Аралхамаде он привык, находясь среди избранных, то есть посвященных служению богу Аралу, не обращать внимания на тех, кто внизу. Простых смертных. Не облеченных властью и оттого перед властью беспомощных. Потому он так легко влился в среду тех, кто обеспечивал надзор за исполнением приговоров, вынесенных народной юстицией.

Арнольд видел особую романтику в том, что теперь служит делу революции не где-нибудь, а в сложных условиях Севера, что не мешает ему добросовестно исполнять свой долг.

Впрочем, нет, не все у него было так гладко, не все ладилось. И для следующего кубаря - старшего лейтенанта - проколол он дырку вовсе не с чистой совестью. Тогда опасность нависла над ним домокловым мечом, но судьба опять сжалилась над Арнольдом, послав в трудную для него минуту старшего товарища, сумевшего найти выход из трудной ситуации.

Обошлось и на этот раз, ничего наружу не просочилось. Когда он бежал из Аралхамада, то рассказал обо всем, или почти обо всем, в ГПУ. Ему поверили. Простили. Иначе не дали бы учиться в лучшем вузе страны, а обозвали бы в документах какими-нибудь страшными буквами, вроде СВЭ социально-вредный элемент - и всю жизнь он прожил бы с клеймом. Если бы выжил...

Он попытался представить себя в одежке, какую носили многие заключенные - обычный мешок, в котором продраны три дырки: для головы и для рук. Не представлялось. Чтобы он, старший лейтенант внутренних войск... Нет, это не для него. Он ходит и будет ходить в форме с голубым кантом!

А сначала он здорово испугался. Например, в первый момент знакомства со своим непосредственным командиром - начальником информационно-следственной части.

Когда Аренский вошел в кабинет капитана, чтобы представиться по форме, его ждало потрясение. Начальник оторвал голову от бумаг, которыми был завален его стол, и Арнольд обмер: на него смотрел... Аполлон, его бывший товарищ из небольшой артели искателей сокровищ, попавших в плен к тем, у кого эти самые сокровища они собирались отобрать.

Один из их компании, Синбат, погиб в схватке со служителями культа Арала, а остальных трех взяли в плен.

Судьба пленников сложилась по-разному. Если четырнадцатилетнего Альку принял под свое крыло Всемогущий маг, старшего их артели Митрофана Батю перевели на общие работы, то Аполлон, убивший двух солнцепоколонников, ни сразу, ни впоследствии на снисхождение рассчитывать не мог, потому стал самым ничтожным рабом, каторжником на добыче алмазов.

Собственно, отойдя от потрясения, Арнольд подумал, что со своим несгибаемым характером, носорожьим упрямством Аполлон мог бы добиться куда большего, чем стать капитаном на Соловках.

Ведь из множества других пленников он единственный и в страшных норах Аралхамада не сдался, не опустил руки, а продолжал тренировать свое тело и тайком совершенствовать искусство метания ножей, вернее, теперь уже дротиков, которые он изготовил из кусков сталактита. И ждать подходящего момента для побега, даже в таком униженном положении заставив мальчишку-фаворита помогать себе, - раздобыть план выхода из подземного города, которым он в конце концов воспользовался.

Несмотря на прошедшие с момента их расставания шесть лет, Аполлон тоже узнал его сразу, хотя в первый момент постарался не подавать виду. Но это-то Арнольд умел - читать по глазам, по мимике лица, даже по движению бровей. Он прошел выучку у самого Саттара-ака, который стал Всемогущим магом не только благодаря знаниям всяческих наук, но и знанию человеческой природы, умению использовать её в своих целях.

Всемогущий учил:

- Тебе придется когда-нибудь людьми управлять, а до того люди тобой управлять станут. Учись их чувствовать. Понимать без слов.

И Арнольд понял: своего бывшего товарища он может не бояться. Пока.

Аполлон и в самом деле ему обрадовался. Он просто не привык выставлять напоказ свои чувства. Друзей здесь он не имел, но, как и всякая живая душа, в них нуждался, хотя и не признавался в этом даже самому себе. Но все же воскликнул глумливо:

- Посвященный Алимгафар! Рад тебя видеть! Сердечно рад!

- Товарищ капитан...

- Согласитесь, лейтенант, что наш мир тесен. От бывших дружков нельзя спрятаться и на Соловках!.. Ладно, ладно, не бойся, я на тебя зла не держу. Да и за что? Тогда тебе повезло, ты был надо мной. Теперь везет мне... Но я также помню, что остался жив только благодаря тебе. Ты ещё поймешь, что среди нашего брата не так уж много людей, которые помнят добро... Говорят, эти... аральцы все погибли? Старый шаман...

- Маг.

- Пусть маг. Так вот, старик это предвидел. Я случайно подслушал его разговор с надсмотрщиком. Спрашивал вроде невинное: не случалось ли трещин, не слышалось ли гула какого, обвала... А уж когда нам сверху бочонок вина спустили, тут и вовсе все на свои места стало. Говорят, вино было из лучших. Просто так, от нечего делать, не расщедрились бы. Я сам, правда, не пробовал. Не люблю, знаешь ли, отраву...

Он показал в улыбке мелкие острые зубы. Видимо, счел, что удачно пошутил.

- Кстати, а тебе как удалось бежать?

- Помогла одна женщина.

- Догадываюсь, кто. Та самая, которую эти безбожники боялись. А не она ли таки обрушила на сектантов эту гору? Батя говорил, подземные червяки предвидели именно такую погибель.

- Думаю, это все сказки. Слабая, хрупкая женщина...

- Да уж, слабая! Говорили, она все соки выжала... из их первого любовника!

Он жадно взглянул Арнольду в глаза, будто ожидая от него пикантных подробностей. Аполлон же не знал, что имя Наташи - нет, Ольги, Оленьки! было для Аренского таким же святым, как имя погибшего отца. Могли пройти годы, меняться правительства и идеи, но в его сердце всегда оставался уголок, куда он предпочитал не пускать посторонних.

Впрочем, и Аполлон был достаточно проницателен, чтобы не настаивать на продолжении щекотливой темы, а заговорил о том, что в настоящий момент волновало его куда больше.

- Мы с тобой люди друг дружкой проверенные, что важно для любой работы, а для нашей особенно. Через наши руки проходит такая информация, в которой важно не только отделить зерна от плевел...

На этом месте Арнольд от удивления даже открыл рот - откуда Аполлону знать такие слова? А тот продолжал, как ни в чем не бывало:

- Вот скажи, получив направление в такое на вид скромное подразделение, разве не испытал ты некоторого разочарования?

- Было дело, - кивнул Арнольд, припоминая между тем отблеск некоторого уважения в глазах чиновника, оформлявшего ему направление.

- Маленькая букашка больно кусает. Не все то золото, что блестит. Если бы ты знал, судьбы каких людей нам приходится держать в руках! И не только заключенных.

Он показал глазами наверх: мол, понимаешь, о ком я говорю?

Позднее, когда Арнольд ближе познакомился со своей новой работой, то как юрист изумился, а как человек, повидавший Аралхамад и то, что каторга делает с людьми, лишь пожал плечами: восемьдесят процентов заключенных доносили друг на друга.

- И все они сами предлагают свои услуги? - спросил он Аполлона.

- Как же, сами! - хмыкнул тот. - Хорошо, если четвертая часть от всех - добровольцы. С остальными приходится работать: тому пригрозил, этого лишним куском поманил. Это, брат, работа тонкая.

- Но кто-то же не поддается? - осторожно поинтересовался Арнольд.

- Встречаются, конечно, неисправимые, - сурово качнул головой Аполлон, но тут же в его глазах что-то зажглось. - Есть у нас один старик. Ленинградец, профессор. Старик не по годам, так-то ему всего шестой десяток. Вон староверов присылают - по документам восемьдесят лет, а сам ещё крепок, как дуб... Так вот старик этот ВАС...

Аполлон взглянул на своего лейтенанта - тот соображал, что означает аббревиатура - и напомнил:

- Вынашивание антисоветских настроений. Я сразу понял: такого не согнешь. Главное, самого от голода качает, а на кусок не идет. Он скорее язык себе откусит. А однажды я подсмотрел, как он утром, до подъема гимнастику делает. Веришь, как по сердцу наждаком! Хоть и враг народа, а какой человек! Думаю, как же ему помочь? Решил подкормить немножко. Стал брать у него уроки

- Уроки?! - вот откуда взялись "плевелы".

- А что, уроки! Ты у нас университет окончил, а у меня и двух классов не наберется. Хорошо Тонька-Ангел... чего ты уставился, проститутка такая была, читать-писать меня выучила... А без знаний так в капитанах и помрешь. Можно, конечно, какое-нибудь большое дело раскрутить, но все равно дальше майора малограмотного не пустят...

- Если хочешь, я тоже могу с тобой позаниматься. На рабфак поступишь, а там в училище...

- Ну, это потом, - пробормотал Аполлон, но больше к разговору о занятиях не возвращался.

Подумать только, это было четыре года назад! Арнольд прислал тогда Наташе восторженное письмо о своих впечатлениях от Соловков. Сумей прочитать его кто-нибудь из заключенных, решил бы, что новый лейтенант, мягко говоря, розовый идиот. Какими красками можно расписывать пламя костра в аду? Если ты, конечно, не один из чертей...

Аполлон посмеивался, что Аренский - из тех, кто смотрит, но не видит. А если и видит, то не принимает близко к сердцу, так что, в отличие от многих других, проживет сто лет, если, конечно, не окажется на месте своих теперешних подопечных. А от этого никто не застрахован. Люди говорят, что от сумы да от тюрьмы не зарекайся. На что Арнольд лишь огрызался:

- Типун тебе на язык.

Конечно, "ты" у них было только наедине, а при других только "товарищ капитан" и никакого панибратства. Аполлон был прав. Арнольд с самого начала от реальности как бы отключился - так учил его Саттар-ака. Называлось это медитацией, сосредоточением внимания на чем-то определенном. В его теперешнем случае - на работе.

- Если хочешь сохранить свой разум в целостности, умей сосредотачиваться на главном, и ты станешь недосягаем для других, тех, кто пытается тебя изменить в угоду своей цели.

Например, видя изо дня в день тысячи заключенных, Арнольд размышлял, почему они подчиняются всего трем-четырем десяткам охранников? Пусть даже те и с оружием. Ведь если всем навалиться... Кто-то наверняка погибнет, но остальные-то получат свободу. Разве не было в истории того же Спартака?

- Ну, юрист, ну, чудик! - развеселился Аполлон, с которым он как бы между прочим поделился своими мыслями. - А мы на что? У Спартака, про которого ты мне только что рассказал, стукачей не было. И подсадных уток они не знали. Понял теперь, для чего нужна наша служба? Да если хочешь знать, только на нас СЛОН и держится... Я тоже приведу тебе пример, но не из истории, а из природы... Видел, как паук развешивает свою паутину, а потом сидит и ждет? Каждая паутинка, как чуткое ухо. Чуть какая мошка её зацепит, паук тут как тут! А ты - Спартак!

Арнольд не хотел размышлять о судьбе заключенных. Иное дело думать о себе, о своей будущей жизни. Потому он спросил:

- А как у вас с женщинами?

- Можно сказать, никак. Зэчек брать - кожа да кости. Вольняшки - чуть посимпатичнее кикиморы, так к каждой уже чуть ли не очередь выстраивается... Но тебе, как корешу, могу сказать: к нам на остров проституток везут. Ох, среди них и красотки встречаются!

- Проститутки. И ты не боишься подцепить какую-нибудь дурную болезнь? Например, гусарский насморк.

- Это триппер, что ли? А медсанчасть на что? Сначала доктора их осмотрят, а потом уже и мы... поглядим!

Тот день Арнольд 1930 года запомнил надолго, потому что он вместил в себя событие не только неординарное, но и, по мнению Аренского, невероятное. А тем более что главным действующим лицом в нем оказался Аполлон, прежде ни в каких подобных слабостях незамеченный.

Арнольд вообще не подозревал, что у его аскета-товарища могут быть эти самые слабости...

Он как раз сидел за столом и занимался бумагами двух прибывших с разрывом в полчаса женских этапов, когда в кабинет заглянул старшина-надзиратель, по-лагерному, вертухай, и радостно сообщил:

- Товарищ лейтенант, бесплатное кино, воровки с проститутками дерутся!

- Так разнимите!

- А зачем? - невинно поинтересовался тот и, увидев зверское выражение лица Аренского, торопливо добавил: - Там товарищ капитан присутствуют, Аполлон Кузьмич...

Что же, в самом-то деле, Аполлон с бабами не может справиться?!

Аренский натянул щегольскую бекешу, которую подарил ему товарищ и начальник. Полушубок был надеванный, но Арнольд ни разу не задумался над тем, кому он мог принадлежать. Такая мысль просто не приходила ему в голову.

Посеянные когда-то Саттаром-ака семена, похоже, дали дружные всходы. Верховный маг мог бы гордиться своим питомцем, которого теперь не трогало сиюминутное. Он просматривал дела заключенных, почти каждое из которых основывалось на чьем-то доносе, и все больше приходил к выводу, что эти люди заслужили свою участь. Кто-то настучал на них, теперь они стучат на других... Когда-то в университете у него была одна подружка-филологиня. Она, смеясь, прочла ему двустишие кого-то из поэтов-иностранцев:

- Мой друг, смирению учитесь у овец.

- Боюсь, что стричь меня вы будете, отец!

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 590


home | my bookshelf | | Последняя аристократка |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу