Book: Рыбалка в море демонов



Майкл Ши

Рыбалка в море демонов

Предисловие Шага Марголда к повести «Рыбалка в море демонов»

Кайрнгем, откуда несчастливая звезда Ниффта и Барнара завела их прямиком в первичный подземный мир, настолько же однороден в этническом отношении, насколько другие два континента разнородны. Нельзя сказать, что расовое разнообразие отсутствует здесь совершенно. По периметру Шормутских Ворот – огромной бухты на его восточном побережье – обитают представители самых разных народностей. Но в основном континент заселен кайрнцами, народом скотоводов, выходцами с южной оконечности Люлюмии, что за морем Катастора.

Кайрнцы переселялись в Кайрнгем в два этапа, с интервалом примерно в четыреста лет. Обе волны переселенцев принял на себя юго-восточный берег континента, занятый почти исключительно роскошными пастбищами, что тянутся на триста лиг от линии прибоя до самых Иконных гор на востоке. Именно эта земля пологих холмов, перевитых лентами полноводных рек, и носит название Кайрнлоу Изначальный. Территория эта как нельзя лучше приспособлена для скотоводства. Кайрнцы, которые завладели ею с самого начала, ни за что не хотели делить ее со своими родичами, прибывшими позднее, да, собственно, им и не пришлось идти на такую жертву, ибо их собратья – более многочисленные и жадные – прогнали их с исконных земель на северо-западное нагорье, холодную, каменистую, засушливую часть континента, известную ныне как Поздний Кайрнлоу.

Кайн Газер находится в Позднем Кайрнлоу, неподалеку от гор Костяного Топора, северного отрога Иконного массива. Как и другие города этих мест – Белый Язык, Косая Балка, Подворье Бейла, – он вырос на месте бывшего скотного рынка на берегу реки, выстроенного на скорую руку специально для продавцов и покупателей, не расположенных задавать слишком много вопросов о происхождении и прежних владельцах стада. Так же как их соседи, жители Кайн Газера даже в нынешний период умеренного процветания сохраняют пристрастия и склонности основателей города: опустошительные набеги, скотокрадство, споры из-за границ пастбищ, кровная вражда процветают в поселениях Позднего Кайрнлоу и поныне, что вполне понятно. Травы в этих местах немного, зимы холодные, и здешним скотоводам, чтобы не дать своим животным умереть с голоду, приходится постоянно кочевать с одного пастбища на другое. Только исключительная неприспособленность этого края к каким-либо другим видам деятельности да еще, если можно так выразиться, культурное упрямство позднекайрнлосцев заставляют их придерживаться традиционного занятия. Несмотря на все их усилия, пятнистые круторогие и карликовые быки – вот единственные породы скота, которые им удается разводить здесь, да и то с относительным успехом, тогда как в Кайрнлоу Изначальном процветают и эти породы, и еще четыре других: гнуторогие паломино, кресторогие, титаноплоды и джабобо (о которых более подробно чуть позже). Но если бы одной только бедности и тяжелых условий жизни было недостаточно для того, чтобы превратить обитателей Позднего Кайрнлоу в скотокрадов, это сделало бы непроходящее чувство горечи, владеющее ими с момента утраты исконных земель. Разумеется, не стесняются они грабить и друг друга, однако не только самую богатую добычу, но и уважение сограждан во все времена приносили набеги на стада узурпаторов.

Один из аспектов исторического конфликта – а именно вопрос о джабобо – оказался судьбоносным для обеих кайрнлоских наций, ибо послужил косвенной причиной их рискованно частых контактов с королевствами демонов. Ошибка Уимфорта и последовавшее за ней похищение, которое и заставило Ниффта и Барнара предпринять опасную экспедицию, в высшей степени показательны для образа мыслей, превалирующего в Кайрнгеме, а посему причина возникновения последнего заслуживает более пристального внимания.

Джабобо процветают в Кайрнлоу Изначальном, как нигде в мире. Это крупные квазидвуногие животные, размеры которых в два раза превышают человеческие. Они чистоплотны (моются на манер кошек), у них короткие мордочки, маленькие ушки, и, не считая толстых хвостовых обрубков и массивных бедер, во всем остальном они мало отличаются от человека. Ценятся они из-за своего молока, а не из-за мяса, поэтому самцов обычно в стаде не больше, чем это абсолютно необходимо для поддержания численности поголовья. Самки обладают чрезвычайно хорошо развитыми молочными железами, которые, если так можно выразиться, в высшей степени приспособлены для непосредственного использования людьми. Чувство общности со своими питомцами, испытываемое пастухами этих стад, как вы можете себе вообразить, чрезвычайно высоко. Не хотелось бы заострять на этом внимание, однако нельзя не заметить, что культы джабобо – берущие начало в разнообразных ритуалах плодородия, неофициально практикуемых пастухами, – чрезвычайно распространены сегодня в Кайрнлоу Изначальном. Выделяются особые священные стада, а ритуалы, в которых они принимают участие, имеют, по сообщениям многих источников, возможно достоверным, как дионисийские, так и приапические черты. (Местные циники именуют эти стада «священными сералями».) Доходили ли до подобных крайностей предки нынешних обитателей Позднего Кайрнлоу, былые владельцы этого коровьего Эдема, вопрос спорный. Нынешние жители Кайрнлоу горячо отстаивают изначальную чистоту как самого культа, так и представлений, с которыми он связан, и, возможно, они правы. Но, во всяком случае, у них тоже были священные животные, потомки которых почитаются таковыми до сих пор и рассматриваются как религиозная собственность позднекайрнлосцев. Вот почему они считают практикуемые нынешними владельцами джабобо культы вопиющей профанацией древних верований, повседневно возобновляемым гнусным святотатством. И именно этот вопрос по сей день разжигает боль и ярость позднекайрнлосцев, вызванную потерей земель предков много веков назад. Именно в годы Первых Войн Джабобо они и начали, не удовлетворясь отмщением при помощи меча и огня, покупать магию в городах Шормута. Жители Кайрнлоу Изначального поспешили запастись оружием из того же сомнительного арсенала, и так было положено начало трехвековой магической перестрелке, которая не утихла окончательно до сих пор.

Не один наблюдатель обращал внимание на огромное количество находящихся в Кайрнгеме ворот, ведущих в подземный мир. Некоторые – к примеру Каменоломни Гиганта – сходны с Темным Путем в том, что их открыла человеческая небрежность, однако большинство из них возникали зловеще самопроизвольно, благодаря землетрясению, эрозии почвы, а то и удару молнии. Напрашивается очевидный вывод о том, что под континентом расположена зона повышенной демонической активности, вывод, не затрагивающий, однако, сути вопроса. Суть же заключается в том, что столетия безудержного и беспорядочного использования демонического могущества кайрнцами способствовали концентрации вечно готовой к нападению злой силы подземного мира в непосредственной близости от их страны. Народы Кайрнгема никогда не обладали никакой последовательной магической традицией, устной или письменной. Импульсивные и невежественные, они представляют широкое поле деятельности для всякого рода магов-недоучек, а то и просто недобросовестных торговцев заклинаниями, которые в больших количествах расплодились сейчас в городах Шормута. Такие «чародеишки» обладают, как правило, силами, достаточными для того, чтобы призвать демонов на помощь, но не настолько существенными, чтобы обеспечить полный контроль над опасными союзниками. В сущности, торная дорога, по которой демоны приходят в наземный мир, лежит через сердца людей; стремиться к обладанию разрушительным могуществом уже значит открывать ворота обитателям преисподней, из чего мы можем заключить, что сами основания континента Кайрнгем источены демоническими тропами и путями, как кусок гнилого дерева – червями, и все это по воле самих жителей, поддерживающих регулярные контакты с демонами.

Содержащая данный рассказ рукопись написана самим Ниффтом. Он говорил мне, что в данном случае его заставило взяться за перо чувство особой ответственности и желание воздать должное Гильдмирту, к которому он испытывает неизменное уважение и самую теплую привязанность. Пират, разумеется, тоже заслуживает отдельного комментария. Его родной город – Сордон-Хед, что на южном берегу Колодрии, – так же богат и одержим идеями об империи сейчас, как и триста лет тому назад, когда Пират осуществил там свою знаменитую аферу, чтобы финансировать путешествие в подземный мир. В сущности, хитрость, к которой прибег Гильдмирт, только доказывает, что он был истинным сыном своей родины как в коварстве, так и в предприимчивой жадности, ибо основой политики сордонитов всегда служил обман в сочетании с военной силой. Многие летописцы считают, что безжалостная двуличность обитателей этого морского города выше (или ниже) человеческих возможностей, и приводят в качестве доказательства легенду о том, что в жилах его основателей текла и демоническая кровь. Однако ничто, кроме опасной близости Водоворота Таарга – морских врат в подземный мир, проскользнув в которые Гильдмирт спасся от своих разъяренных сограждан, – не подтверждает справедливости данной точки зрения. Гораздо более вероятными представляются слухи о связях многих сордонитских семейств с грозными волшебниками Астригальской цепи, что к юго-западу от Великого Мелководья. Гильдмирт, по крайней мере, наверняка такие связи поддерживал, ибо представляется невероятным, чтобы он постиг искусство менять свое обличье где-либо в другом месте.

I

На заре нас растянули на дыбах. Механизм их довольно прост. Твои запястья и лодыжки прикрепляют ремнями к четырем углам вертикально стоящей рамы, и ты болтаешься посредине, как угодившая в паутину муха. Устройство обслуживают три палача. Двое вращают рукояти до тех пор, пока все твои конечности не выскочат из суставов. Тогда в дело вступает третий: огромными ножницами для подстригания живых изгородей он делает глубокие надрезы вокруг разошедшихся суставов. После этого рукоятки снова начинают крутиться, и так продолжается до тех пор, пока конечности не оторвутся от тела по линиям надреза. Палачи меняются несколько раз. Самым высоким классом считается, когда туловище отделяется от всех четырех конечностей одновременно. Воров в Кайн Газере не жалуют.

Дыбы стояли во дворе дома Повелителя Кнута города Кайн Газер. Размерами двор нисколько не уступал городской площади, поскольку Повелитель Кнута славился своим богатством. В этом смысле у них с городом было много общего, именно потому мы туда и пожаловали. Что же касается происхождения этого богатства, то всякий, у кого есть нос, мог о нем догадаться. Даже здесь, среди украшенных мозаикой стен, выложенных каменными плитками садовых дорожек, кедров в кадках и цветочных вазонов воздух представлял собой коктейль из утренней свежести и ароматов коровьего навоза и конской мочи. Источником запаха служили, возможно, многочисленные коррали и скотные дворы, окружающие город, а может, и сами горожане, что собрались поглазеть, как нас будут четвертовать.

Честно говоря, настроение у меня было препоганое. Я не видел никакого выхода из сложившейся ситуации. Приказ к началу казни будет отдан, как только первые лучи солнца ворвутся во двор, а восток уже рдел. На эшафот, где болтались мы, вскарабкался бейлиф. Развернув пергаментный свиток, он начал густым сочным голосом читать. Толпа притихла.

– Милосердный и могущественный лорд Камин, Повелитель Кнута города Кайн Газер, нижеследующим приговаривает северянина Ниффта, известного также под прозвищами Тощий Ниффт и Ниффт Проныра, и Барнара Чилита, называемого Барнар Бычья Спина и Барнар Рука-Молот. Лорд Камин судил так: вы оба – отъявленные разбойники, нераскаянные негодяи и подлые воры, которые вошли в город Кайн Газер и бродили по его округам, преследуя противозаконные цели; в момент ареста при вас были найдены орудия запрещенной магии; поэтому вы заслуживаете смерти. Вам предоставляется право последнего слова. Желаете что-нибудь сказать?

– Я хочу сказать три вещи, – отозвался я.

– Говори, – разрешил бейлиф.

– Во-первых, – выкрикнул я, – выражаю свое сожаление по поводу того, что мне довелось провести в этом городе всего лишь неделю. Будь этот срок немного побольше, я наградил бы всех мужчин Кайна такими рогами, что их коровы позавидовали бы. Увы, до сих пор мне удалось снабдить этим украшением не более дюжины из вас. Дело бы шло скорее, если бы от женщин Кайна не пахло скотным двором. Так же я был в состоянии обслуживать лишь двух-трех в день.

Пришедшим полюбоваться на казнь мои слова пришлись явно не по вкусу, хотя, признаться честно, особого волнения они не выказали. Правосудие в этих краях сурово, и местным жителям, надо полагать, не привыкать выслушивать предсмертные речи.

– Во-вторых, – продолжал я, – хочу поделиться со всеми вами уверенностью в том, что милосердный и могущественный лорд Камин – покрытый бородавками слюнявый кретин, чье огромное состояние – всего лишь игра случая, чей единственный талант заключается в способности энергично онанировать (любой рукой), и чьи родственники настолько похожи на жаб, что я просто диву даюсь, как они умудряются разговаривать друг с другом, сохраняя при этом серьезное выражение лица.

Это им понравилось больше. Тут и там в толпе раздались возгласы одобрения. Скотоводы – народ грубоватый, но законопослушный, хотя и не впадающий в трепет перед властями. Вообще-то, они симпатичные люди и вполне могут прийтись по нраву, правда при более благоприятных обстоятельствах.

– В-третьих, – закруглился я, – позвольте мне высказать искреннее восхищение Кайн Газером в целом. Никогда бы не поверил, что такой большой город можно построить фактически из ничего, из лошадиного навоза да коровьих лепешек!

Вот от этого многие просто взбесились. Жители Кайна отличаются чрезвычайно сильным патриотизмом. Признаюсь, я получил некое мрачное удовлетворение, задев их самое чувствительное место, пусть даже совсем чуть-чуть. Сомнительное, конечно, утешение для человека в моем положении, но я постарался выжать из него все возможное. Барнар заявил, что хочет сделать два последних замечания. Бейлиф дал ему разрешение. Мой друг выпустил мощную струю газов, после чего смачно плюнул бейлифу под ноги, так что тот отскочил в сторону, спасая сапоги. Край солнечного диска показался над оградой двора и швырнул лучи нам в лицо, точно копья. Бейлиф поднял руку. В ту же секунду большая двустворчатая дверь в особняке Камина на противоположной стороне двора распахнулась, и из нее выскочил герольд.

И тут я все понял. Было что-то невыносимо театральное в том, как герольд выбежал из особняка в самую последнюю минуту, крича:

– Стойте! Камин приказывает остановить казнь! Перед нами и в самом деле разыграли спектакль, и для кого же он был затеян, как не для нас с Барнаром? Камин хочет взвалить на нас какое-то поручение, трудное и опасное, а чтобы мы не вздумали отказаться, решил как следует запугать нас для начала.



II

Повелитель Кнута Камин был крупным краснолицым мужчиной. Театральные представления наверняка были его слабостью. Он сидел на стуле с высокой спинкой в приемной зале своего особняка; на нем было парчовое одеяние, шею его украшали несколько ожерелий из переплетенных золотых цепей. Их концы, лежавшие у него на плечах, напомнили мне воротник бойцового петуха, когда он не дерется. Так он и восседал, величественный и неприступный, пока в зале не набралось горожан достаточно, чтобы обеспечить внушительной процедуре его перемещения в вертикальное положение достойное количество зрителей. Тогда Камин, Повелитель Кнута города Кайн Газер, поднялся на ноги.

Когда впечатляющий спектакль подошел к концу и в зале после надлежащей паузы установилась полная тишина, Камин высоким, звонким голосом, чтобы хорошо было слышно всем присутствующим, обратился к нам с Барнаром, или, точнее, начал бросать в нас слова:

– Слушайте меня, чужестранцы! Ваша вина доказана, но вам сохранят жизнь. Это решение продиктовано отнюдь не стародевической сентиментальностью. Ваши преступные навыки и воровская смекалка необходимы для спасения жизни куда более достойной, чем обе ваши, вместе взятые. Готовы ли вы купить жизнь ценой собственной храбрости?

Да, говорил он красиво, ничего не скажешь! Я невольно задумался, а не достигло ли мое замечание, сделанное во дворе, его ушей в этом святилище? Но в конце концов решил, что скорее всего нет. Подручные редко бывают излишне откровенны с хозяином, столь очевидно влюбленным в самого себя. Придя к такому выводу, я отвесил ему безукоризненно изящный поклон, от которого загремели цепи у меня на ногах и руках.

– Что касается храбрости, Повелитель, то у нас ее не больше, чем необходимо простым недалеким смертным для того, чтобы свести концы с концами в этом мире. Ну а раз речь зашла о покупках, то, думаю, нелишне будет сначала поинтересоваться ценой, а потом уже отвечать «да» или «нет», что бы мы нам ни предлагали приобрести.

Как ни странно, мое вполне резонное замечание, похоже, застало Камина врасплох. Неужели он всерьез рассчитывал настолько запугать нас своей любительской постановкой, чтобы мы согласились на любое предложение, даже не спросив об условиях? Человек, уверенный, что смерть на дыбе – худшее из всех возможных испытаний, которые только могут существовать в мире, наверняка окажется ненадежным союзником в рискованном предприятии.

Нижняя челюсть Камина дрогнула и поползла вниз, когда он услышал мой ответ, а в глазах мелькнула тень страха, что он не сможет заручиться нашим согласием. Но он тут же опомнился и поспешил скрыть неуверенность под суровой гримасой.

– В подробности этой трагедии вас посвятит тот, чьи руки запятнаны виной за случившееся. Он и заплатит страшную цену, если… если кто-нибудь не спасет положение. А теперь отправляйтесь к Чарналу! Потом вас приведут на Совет и вы скажете, согласны или нет.

Пока нас вели по коридору к лестнице, Барнар шепнул мне:

– Он боялся, что мы откажемся. Работенка-то, видать, та еще, Ниффт.

Сомневаться в этом, похоже, не приходилось. Нас привели в боковое крыло особняка, где мы поднялись по лестнице на четвертый этаж и оказались у массивной двери под усиленной охраной: двое часовых внутри, двое снаружи. Войдя в нее, мы увидели сухопарого лысоватого человека, который, сидя за столом, пожирал завтрак. Не вставая, он кивнул нам. По всей видимости, именно его руки пятнала вина, хотя мы не заметили на них ничего, кроме масла и хлебных крошек. Они же густо усеивали и поверхность стола. Фигурой Чарнал сильно напоминал морковку: тело его сужалось от плеч вниз; ел он при этом за двоих. Довольно распространенный тип. Одет он был в дорогую, но крайне неопрятную и основательно поношенную тунику. Его клочковатая бородка и реденькие седые волосики на затылке торчали в разные стороны. Глаза у него были умные, но взгляд рассеянный. На меня он сразу же произвел впечатление человека, больше привыкшего к обществу книг, чем людей.

Старший из сопровождавших нас охранников велел Чарналу прекратить жевать.

– Уже заканчиваю! – торопливо откликнулся тот и закинул в рот остатки завтрака. Потом, облизываясь и отряхивая крошки с ладоней, поднялся на ноги.

Слабое утешение завтраком осталось позади, надо было возвращаться к собственному незавидному положению и к нам. Чарнал и впрямь пребывал в глубоком унынии, – это было видно по тому, как опустились его плечи, пока он обдумывал информацию, которую ему приказали сообщить нам.

Несмотря на это, он все-таки не забыл, что за утро мы пережили. Вытянув из-под стола табурет, он придвинул его ко мне, а Барнару указал на свою койку. Сам же, смахнув со стола последние следы трапезы, уселся на него, длинные его ноги почти доставали до пола. Сложив руки на коленях, он некоторое время мрачно смотрел на них. Затем поднял на нас глаза и заговорил:

– Ты – Ниффт Проныра из Кархман-Ра. А ты – Барнар Бычья Спина, Чилит. Меня зовут Чарнал, я из Дальней Корнувии. Вы – лучшие в своем ремесле, и в любом деле, что требует остроты ума и ловкости рук, являетесь признанными мастерами не только по обе стороны Агонского моря, но и в западных водах. Я же – посредственность в своей профессии, хотя она куда значительнее вашей. Я изучаю слова Силы. Я достаточно далеко заходил по тропам темного знания, чтобы понимать, что и как следует покупать у настоящих чародеев. Однако хватит о наших совместных возможностях, господа. Их с лихвой хватило бы для решения любой задачи, что под силу человеку. Но задача, которая стоит перед нами, превосходит человеческие силы.

Она невыполнима. И все же, признаюсь, передо мной забрезжила искра надежды. Способны ли вы в это поверить? Столь неискоренима человеческая глупость, столь…

– Прошу прощения, Повелитель Заклинаний Чарнал, – перебил его мой друг. – У тебя была возможность свыкнуться с обстоятельствами этого дела, но и мы в свою очередь тоже хотели бы пройти через потрясение первого знакомства с ними. Утро задалось изнурительное. Может быть, начнешь с простого изложения фактов?

Чарнал отвесил Барнару насмешливый поклон.

– Разумеется, ты прав. В конце концов, именно вам двоим придется вынести основную тяжесть этого предприятия. Моя жизнь зависит от вашего успеха, так что рискуем мы одинаково, но внизу окажетесь именно вы – ах, простите! Все дело вот в чем: надо вернуть человека, захваченного в плен демонами, из первичного подземного мира обратно в мир живых. Пленник – юноша по имени Уимфорт. Он – единственный сын Повелителя Кнута и мой прежний… наниматель. По счастливой случайности нам примерно известно его местонахождение. В этом нам повезло, но вот место, где он оказался, не самое удачное. Видите ли, Уимфорт вы звал боншаду. Она его и утащила. Боншады – это водные существа…

Чарнал продолжал смотреть на нас, удивленно вскинув брови. Барнар медленно кивнул:

– По-моему, я понял. Мальчик где-то на дне моря Демонов.

III

Чарнал показал нам миниатюрный портрет Уимфорта, принадлежавший его отцу. Сын Повелителя Кнута был красивым парнишкой лет шестнадцати. Высокомерный взгляд ясных глаз и дерзко вздернутый подбородок, подмеченные художником, вполне соответствовали истории, рассказанной Чарналом. Медальон кованого золота, куда был упрятан портрет, подтвердил нашу догадку о том, что градоначальник Кайн Газера без памяти любит своего сына и все ему прощает. Неудачливый знаток Слова упомянул об этом лишь вскользь, не решаясь высказываться более откровенно в присутствии людей Камина.

В последние три года Уимфорт получал от отца столь значительное содержание, что денег с лихвой хватило на довольно обширное знакомство с искусством Силы. Разумеется, настоящих глубин юнец так и не достиг, ибо истинное понимание оплачивается полновесной монетой усердного труда и долгих размышлений. Однако он нанял себе в помощь Чар-нала и под его руководством пролистал несколько трудов по магии. Кроме того, он вменял в обязанность наставнику доставать для него и другие книги, о которых он узнавал из разных источников. Большую часть этих по-настоящему серьезных работ Чарнал не стал бы рекомендовать вниманию столь легкомысленного молодого человека, как Уимфорт, однако каждый раз уступал желаниям своего ученика, правда лишь до тех пор, пока они соответствовали его принципам. В Корнувийской Академии, где его разыскали агенты Уимфорта, он не заработал бы и половины тех денег, что платил ему сын богатого скотопромышленника. И тем не менее академик регулярно доводил своего ученика до бешенства, наотрез отказываясь помочь в исследовании особенно опасных областей магического искусства.

После каждой такой стычки с учителем Уимфорт, как правило, отказывался от своих изначальных намерений. Никакого плана или программы обучения юноша, разумеется, не терпел, однако даже в результате своих поверхностных и несистематизированных занятий он понял, что между различными аспектами чародейства существуют множественные и весьма сложные взаимосвязи. Он был упрям. Чарнал давно догадался, что каждый раз, когда мальчик нехотя уступал его доводам, про себя он давал зарок во что бы то ни стало прийти к желанной цели другим путем. Пока же ему приходилось считаться с принципами своего наставника, ибо другого выхода у него не было.

Его дебютным выступлением стал компромисс, на который Чарнал вынужден был согласиться, отвергнув предварительно несколько куда более безумных проектов. Мальчику хотелось непременно поразить воображение и вызвать трепет в сердцах сограждан, и это ему удалось. Голова его была битком набита дешевой романтикой баллад о диком прошлом Кайн Газера, когда неистовые стада вихрем проносились по грязным улицам и скотным дворам города, и свое первое волшебство он намеревался посвятить той эпохе. И вот однажды ночью, в полнолуние, они с Чарналом отправились в ту часть города, где испокон веку забивали скот. Там начинающий маг нараспев произнес мощнейшее заклинание призывания духов мертвых. И они ответили на его зов, тысячами прянув из пропитанной кровью земли, – духи всех до единого животных, когда-либо расставшихся с жизнью на скотобойнях Кайн Газера и в его окрестностях. Покорные воле пробудивших их от сна чародеев, призрачные стада грохочущей лавиной хлынули на улицы города.

Всю ночь напролет бесплотные быки и коровы с горящими точно угли глазами метались по улицам, поднимая тучи пыли и сотрясая мостовые и стены домов топотом невидимых копыт. У мальчишки и впрямь были чародейские задатки. Народ повскакивал с постелей. Ничего не понимая спросонья, жители прилегающих к бойням беднейших кварталов кинулись вон из своих перенаселенных домов, в панике сбивая друг друга с ног. Несколько десятков человек были затоптаны насмерть обезумевшими от страха соседями или сломали себе шеи, свалившись с лестниц. Но, по мере того как шум нарастал, а ничего не происходило, страх сменялся любопытством, и люди, натянув на себя кое-какую одежонку, устремились на улицы посмотреть, что там делается. Камин отдал приказ снова зажечь уличное освещение и даже уговорил нескольких магнатов открыть свои винные погреба для публики. Началось импровизированное мрачноватое празднество: обрадованные дармовой выпивкой гуляки кучками собирались на перекрестках и площадях, а через них то и дело с резом проносились бестелесные стада. На рассвете орда призраков вернулась на бойню. Там животные одно за другим погрузились в свои могилы, повторив предсмертный крик перед тем как сгинуть в земле снова.

Успех опьянил юнца. Всякое подобие умеренности исчезло из его планов, он затевал одну безрассудную выходку за другой, ожесточенно пытаясь преодолеть сопротивление Чар-нала. Потом он вдруг прекратил борьбу и принялся выуживать у своего наставника рекомендации относительно книг, словарей и произношения различных языков. Ученый в общих чертах догадывался, в каком направлении движется его подопечный, но что именно тот задумал, ему и в голову не могло прийти. Как он и опасался, Уимфорт обрушил на головы сограждан следующее чудо также без предупреждения и при этом совершенно самостоятельно. И, разумеется, потерпел сокрушительное фиаско. Единственным ощутимым результатом его колдовства стало заражение всего западного пастбища травой-кровопийцей. Когда мы с Барнаром появились в городе, со времени неприятного инцидента минуло четыре месяца, но склон холма, украшенный выбеленными солнцем и ветром остовами животных, по-прежнему служил своего рода дорожным знаком для всех путешественников, приближавшихся к Кайн Газеру с запада.

Мальчишка получил официальный выговор от отца в присутствии всех членов городского Совета. Это было пощечиной общественному мнению. Большинство советников предпочло бы спустить с юнца штаны и выдрать его как следует. И все же Уимфорт счел себя смертельно оскорбленным. А в его возрасте люди придумывают весьма экстравагантные способы мщения за набитые их самолюбием синяки и шишки.

План, к которому обратился юноша, давно уже владел его воображением, и на этот раз он приложил по-настоящему целенаправленные усилия к его исполнению. К несчастью, Чарнал слишком поздно догадался, что задумал его ученик. А тот вознамерился раздобыть Эликсир Сазмазма из первичного подземного мира.

– Вы только представьте себе это, – с трепетом в голосе говорил Чарнал. – Упрямый зеленый юнец, обладающий мощью существа из третичного подземного мира! Да не позволит Всемогущий Случай никому и никогда вынести хотя бы каплю этого эликсира на поверхность… Но чтобы им завладел мальчишка? Воображение содрогается и отвращает свой взор от подобной перспективы!

Надо отдать ему должное, работал он куда усерднее, чем я полагал возможным. Терпеливо соединяя и расставляя по местам результаты своих самостоятельных изысканий, он выжал из меня несколько интонационных моделей верхнеархаического языка, а потом попросил «Тауматерджикон» Ундля Девятипалого. Только после того, как катастрофа свершилась, я сообразил, что работа Ундля включает подборку из кайрнской «Аквадемониады», а именно заклинания для призывания водных демонов, которые Ундль снабдил ключом в виде транслитерации на верхнеархаический.

Короче говоря, в один прекрасный день он призвал меня в наш кабинет, который находится в подвальном этаже этого дома, и заявил, что готов предоставить мне последний шанс разделить с ним славу. Иными словами, ему нужна была моя помощь в произнесении открытого им заклинания. Хорошо, что он признал это, но куда как плохо то, что в конце концов он решил действовать самостоятельно!

Он описал мне формулу перевоплощения, которая уже действовала внутри его тела и должна была позволить ему, проглотив эликсир, стать чем-то вроде сосуда для него. Это и в самом деле лучший способ удержать при себе нечто столь ценное, как эликсир, ибо его аура так мощна, что постоянно провоцирует других магов и волшебников на создание заклятий похищения. В своих дальнейших действиях мальчик полагался на широко распространенное мнение о том, что боншады являются уникальными морскими демонами, единственно способными достать эликсир, хотя он и лежит за пределами моря, а значит, и за пределами их сферы могущества. Я попытался воззвать к его разуму, задав простой вопрос, почему, по его мнению, никто и никогда не призывает боншад, хотя заклинаний для этого существует великое множество и найти их несложно. Да потому, что никому они не нужны. Никто, включая величайших магов, не может похвастаться плодотворным союзом с этими существами. Тут наш разговор достиг критической точки. Я потребовал, чтобы он вместе со мной отправился к отцу и рассказал ему о своих намерениях. Мальчишка, этот… щенок, бросил мне в лицо горсть парализующего порошка и превратил в беспомощного наблюдателя событий, последовавших друг за другом с молниеносной быстротой.

Он совершил ошибку, характерную для любителя: более или менее успешно справившись с заклятием призывания, он неправильно произнес заклятие власти, которое вплетается в формулу призыва. Дающие власть чары всегда оказываются самой сложной частью любой магической формулы. Говорят даже, будто многие существа не обращают внимания на мелкие погрешности в исполнении заклятий призыва, если чувствуют, что призывающий не властен подчинить их себе. Вот этими-то ошибками они никогда не пренебрегают. Мальчишка держался уверенно и говорил громко, и демон, которого он звал, пришел.

Искажение интонации, должно быть, слегка сбило его с пути, ибо он прошел сквозь стену. Кладка в подвале толстая, не меньше двенадцати футов шириной, но он прорвался сквозь камень со стремительностью кошки, выскакивающей из воды. Он весь состоял из волосков наподобие тех, что можно видеть на спине тарантула, и крючьев, чтобы удерживать добычу. На том месте, где у остальных существ находится голова, у него был букет из трех шипов, сплошь покрытых бусинками глаз. Когда он вывалился из стены, осыпая нас щебнем и штукатуркой, нижняя челюсть Уимфорта отвисла и закачалась, точно вывеска трактира на ветру.



Тут один из стражников вдруг поперхнулся и долго не мог прокашляться. Чарнал скромно опустил глаза и ждал. Потом как ни в чем не бывало продолжил:

– Мальчик не успел издать ни звука. Боншада скакнула к нему. Клянусь Трещиной, джентльмены, она передвигалась со скоростью… со скоростью невероятных размеров блохи. Она схватила мальчишку, закрутила его волчком, впилась своими шипами ему в спину, шею и голову и провалилась вместе с ним сквозь землю. Каменщики все еще заделывают развороченную боншадой стену, но на полу кабинета нет ни трещинки, ни царапинки.

IV

На мгновение стало тихо.

– Ты говорил о какой-то надежде, – напомнил я. Чарнал взглянул на меня. Слабая улыбка в уголках его губ показывала, что моя ирония не осталась незамеченной. Чародей сложил ладони и медленно потер их друг о друга.

– Звучит неправдоподобно, не так ли? Что касается дороги вниз, то вы, должно быть, слышали об адских вратах буквально у нас под боком, в неполных двенадцати лигах отсюда, над развалинами Западной Кузницы, у подножия Рудных Гор. Но, попав туда, вы останетесь без карты и без каких бы то ни было ориентиров, ибо никто не знает ни истинных размеров, ни расположения этого моря. И все же надежда у нас определенно есть, хотя и очень слабая.

При этих словах лицо его заметно просветлело, а тощее тело затрепетало, как мне показалось, от плохо скрываемого ликования ученого, сделавшего редчайшее открытие. Он окинул нас внимательным взглядом, очевидно прикидывая степень нашей искушенности в вопросах литературы.

– Не буду утомлять вас деталями, – продолжал он. – Но меня навело на мысль смутное воспоминание об одном персонаже по прозвищу Пират, который не то совершил подвиг, не то пропал без вести в этом самом море Демонов много лет тому назад.

– Так это же… – начал было Барнар, но Чарнал жестом попросил тишины.

– Терпение, дражайший мой вор, – легенды, я знаю, но к нашему случаю они имеют непосредственное отношение. К счастью, я самый искушенный маг из всех, кого Камин когда-либо нанимал к себе на службу, и посвящен во все тонкости несчастья, которое постигло его сына. Вот уже месяц Повелитель Кнута всячески поддерживает мои попытки найти приемлемое решение проблемы. И вот на прошлой неделе я разыскал стихотворение, написанное около сотни лет тому назад. Послушайте эти строки, господа.

Нагнувшись, он вытащил из-под стола, на котором сидел, сундучок, отпер его и вынул оттуда пергамент. То, что мы услышали потом, оказалось не более и не менее, чем искаженной версией третьего и четвертого катренов «Размышлений» Парпла. Впрочем, после упоминания о Пирате чего-то в этом роде мы и ждали. Когда он закончил, я повернулся к Барнару и спросил:

– Помнишь ли ты остальное, мой друг? Он ведь прочел нам середину этого стихотворения, не правда ли?

Иногда Барнара можно уговорить показать свою ученость. Вскоре после того, как мы начали работать вместе, я убедился, что он бегло говорит на трех языках, но даже для меня его познания в верхнеархаическом, нисколько не уступавшие моим собственным, долго еще оставались тайной. С тех пор мне доставляет особое удовольствие наблюдать замешательство и недоумение людей, впервые слышащих, как из уст этого неотесанного гиганта изливается поток древней мудрости.

Барнар вздернул бровь и слегка поклонился.

– «Размышления о демонах и людях», автор Куртус Парпл, – произнес он нараспев и начал декламировать:

О люди, много миллионов лет

Соседом вашим на земле род демонов нетленный.

И кто, скажите, может дать ответ,

Зачем им человека робкий дух и разум бренный.

Те, чьей рукою ход часам небесным дан,

За вечностью отсчитывающим вечность,

Разъяли мир на половины две, меж ними врата создав

Давно раскрыла их беспечность.

Что человек стремится к лишенным солнца долам,

Где Боль и Ужас жизни злосчастные пародии рождают,

Иль к моря Демонов зловонным берегам,

Или к глубинам, откуда груды злата искушают,

Что люди к этому стремятся

(как Пират Гильдмирт Сордонский, гордостью объятый),

Не диво. Чудо, что, страх презрев, летят,

Над зыбью моря парус распустив крылатый.

Но отчего, скажите, нижний мир сюда

Забрасывает невод раз за разом

И, душу в плен поймав, за гибелью ее

Следит неумолимым глазом?

Едва Барнар принялся декламировать, как Чарнал бросил гримасничать, схватил перо и принялся исправлять свой текст в соответствии с его версией. Теперь он сокрушенно глядел на нас.

– Не печалься, Чарнал, – подбодрил его я. – Никто не может знать всего. Труд Парпла в большом почете у нас, в Кархман-Ра. Более того, имя Гильдмирта фигурирует чуть ли не в каждой детской сказке.

– Не сомневаюсь, вам известно все, что я уже успел откопать, и больше, – ответил он. – И все же я не верю, что мой след ложный, как бы вы ни пытались убедить меня в том, что это всего лишь легенда.

– А я и не собираюсь этого делать, – возразил я. – Насколько я знаю, это одна из тех сказок, о которых говорят, что сами они ложь, да в них намек. Да и, в конце концов, предание не углубляется в подробности. Обычно Гильдмирта представляют королем авантюристов и мошенников. О его подвигах ходит много разных рассказов, один другого страннее, но относительно последнего приключения Пирата мнения совпадают. Он обманным путем выманил у горожан Сордон-Хеда – своего родного города – целое состояние и на эти деньги снарядил экспедицию к Мертвому морю. Оттуда он не вернулся. Однако некоторые источники утверждают, что он остался жив, хотя и томится в рабстве, подобно множеству более мелких душ, попавших в те же места.

Чарнал сразу же утешился.

– Великолепно! Это совпадает с моим дальнейшим открытием, кроме того, похоже, я все же могу сообщить вам кое-что новое. Не более чем три поколения тому назад на берега моря Демонов спустился человек и вернулся оттуда живым, более того, принес с собой сокровища, которые Гильдмирт достал для него из глубин. Мошенник из Сордон-Хеда и впрямь уцелел, господа. Он не только живет, но и свободно передвигается по водам Мертвого моря, и все же он вечный пленник подземного мира. Его удерживает внизу подтачивающая волю неисцелимая болезнь духа, которую он подхватил от какого-то прорвавшегося сквозь броню его хитроумных заклятий мелкого демона. Однако былое могущество не покинуло его и в заточении.

Барнар кивнул.

– Говорят, он может менять свое обличье и у него есть отдельная личина для каждой из пяти стихий – огня, льда, земли, воздуха и воды.

– Сейчас их у него гораздо больше пяти, – ответил Чарнал угрюмо. – Это я знаю наверняка. Источник информации – Шалла-хедрон, купец из Нижнего Адельфи. Он и есть тот человек, что спустился к берегам подземного моря и принес с собой часть хранящихся там сокровищ.

Чарнал показал нам тяжеленный, обернутый в кожу том, озаглавленный «Жизнь и воспоминания, а также многочисленные критические замечания Грана-Шалла, сына Шалла-хедрона из Нижнего Адельфи, рыбачившего в море Демонов и вернувшегося со сказочной добычей».

Ученый швырнул книгу на стол.

– Почти каждая строка здесь о нем – о сыне, непереносимом расслабленном слюнтяе, напыщенном и велеречивом. Но есть, среди всего прочего, и две страницы бесценной информации. Суть ее сводится к тому, что помощь Пирата можно купить. За какую цену, Шалла-хедрон не сообщает, или его отпрыск не помнит. Он лишь говорит, что «плата эта не обременительная и впоследствии не ощутимая».

– Ну вот, собственно, и все, – я ведь говорил, что надежда небольшая, не так ли? Но согласитесь, помощь такого союзника – это уже кое-что, если, конечно, вы его там найдете…

V

Мы еще долго беседовали, прежде чем сообщили нашим провожатым, что готовы дать ответ. Это был один из самых неприятных разговоров в моей жизни.

Похоже, путешествия в ад нам не избежать. Но ворот, ведущих туда, великое множество, и, по нашим сведениям, одна из них расположена как раз в Каньоне Торвааль, всего в сорока лигах от Темного Пути в Рудных Горах, по которому мы должны были спуститься вниз. В наши планы входило, оказавшись в аду, рвануть прямо к ближайшему выходу, а не полоскаться в море Демонов.

Но оказалось, что Чарнал вовсе не такой уж недоучка, каким прикидывался. Во всяком случае, Крючок Жизни Ундля Девятипалого был ему вполне по плечу. Это единственное заклинание, которое великий библиофил создал самостоятельно, чтобы заручиться верностью рабов, трудившихся в его архивах. Человек, наложивший на вас такое заклятие, становится полновластным владыкой вашей жизни и может в любую минуту вырвать у вас сердце, точно крючком. Заклятие позволяет также следить за вашими передвижениями. Видимость оно дает не очень отчетливую, но отличить яркий солнечный свет от мертвенно-бледного неба подземного мира вполне возможно.

Убитым голосом Чарнал сообщил, что для сохранения собственной жизни вынужден был воспользоваться этим крайним средством обретения контроля над нашими.

Это было унизительно! Разумеется, мы прибыли в этот город с намерением что-нибудь стащить, но, когда нас взяли, мы не успели провиниться ни в чем, кроме недельной разведки. Теперь нам стало ясно, что приказ подбросить в нашу комнату на постоялом дворе якобы ворованное барахло и устроить на нас ночную засаду исходил непосредственно от Камина. После нескольких безуспешных попыток найти мага, который при помощи одних только заклятий смог бы извлечь его сына из преисподней, Повелитель Кнута понял, что такого искусного волшебника просто не существует; более того, представители профессии, с которыми он вступал в контакт, объяснили ему, что общее отношение их гильдии к подобного рода происшествиям совершенно однозначное: любители поиграть в чародеев делают это на свой страх и риск. Нам с Барнаром отводилась роль булыжников, которые отчаявшийся воин, только что потерявший в бою меч и копье, поднимает с земли, чтобы запустить ими во врага. Помочь ему в беде мы, конечно, не могли, но Камин тем не менее ухватился за нас, потому что мы оказались под рукой и потому что больше у него все равно ничего не было. Ситуация сложилась весьма патетическая, но мои глаза, как ни странно, оставались сухими. Какое бесчестье! Подумать только, Ниффт Проныра и Барнар Рука-Молот попались в силки, как две тетерки, и теперь, связанные по рукам и ногам магическими заклятиями, должны отправиться в ад, чтобы голыми руками воевать с демонами! По дороге назад в зал заседаний Совета нам с Барнаром хватило пары слов, чтобы договориться о дальнейших действиях. Только золото Повелителя Кнута могло смягчить муки уязвленного самолюбия.

Когда нас ввели в зал, этот внушительный индивид был по-прежнему на ногах и приветствовал нас августейшей гримасой, от которой мы, очевидно, должны были съежиться, как от порыва северного ветра. У него были толстые щеки и маленькие колючие глазки, но хмуриться он тем не менее не умел. Его шея нависала над вышитым золотом воротником туники толстым жировым валиком и наводила на мысль об отрезанной свиной голове, лежащей на прилавке мясника.

Советники были в основном старше Камина, и их молчание говорило вовсе не о почтении перед главой Совета, но об их нейтральной позиции в этом деле. За неделю, проведенную в городе, мы повидали достаточно, чтобы понимать, что все они люди состоятельные. Камин, будучи сыном самого почитаемого за всю историю города Повелителя Кнута, вполне мог рассчитывать на необходимый минимум поддержки со стороны населения и пользовался, в рамках разумного, уважением магнатов. Однако позорить свое имя ради него они, безусловно, не пожелают, а кроме того, кое-кто из них: уже выражал недовольство по поводу перспективы пребывания на традиционно выборной должности трех поколений одного семейства. Прошлое Уимфорта и нынешняя переделка, в которую он попал, ставили его отца в щекотливое положение, и, судя по высокомерному тону, которого последний держался с нами, он прекрасно отдавал себе в этом отчет. Ему наверняка хотелось, чтобы все было сделано быстро и без лишних дискуссий, в ходе которых члены Совета могли бы снова напомнить, каким тяжким бременем легли выходки Уимфорта на городскую казну в последнее время. Камин планировал забить нам свое предложение в глотку, не дав и слова вставить в ответ, и тут же выпихнуть прямо в ад.

– Теперь вы знакомы с условиями, – произнес он. – Если приведете мальчика живым, ваш приговор будет отменен. Совет уже одобрил эту меру. Так каков ваш ответ: путешествие или смерть?

Я поклонился.

– Хочу заверить твое могущество, что в одном мы с Барнаром сходимся безоговорочно: когда ты вот эдак выпрямишься, да нахмуришь брови и начнешь свирепо посматривать, то вид у тебя – внушительнее не придумаешь. Скажу больше: от одного взгляда на тебя у людей поджилки дрожат. Но если ты думаешь, что мы с Барнаром готовы сначала топать через весь первичный подземный мир, а потом еще и полоскаться в тамошней чертовой лужице за простое «спасибо и до свидания», то можешь отправляться туда сам. Мы согласны идти, но только на наших собственных условиях, от которых мы ни на йоту не отступим. А если тебе они не по вкусу, что ж, можешь снова вздернуть нас на дыбу. Мы лучше умрем, чем запятнаем свою репутацию мошеннической сделкой, которую ты предлагаешь.

Камин был одним из тех людей, вся сила которых заключается в привычке к успеху. Настоящей твердости духа в нем не было. Немного наглости, и он, выпучив глаза и покраснев как рак, замер перед нами с открытым ртом, не зная, что сказать.

– Ах ты, наглец, собака шелудивая! – пропыхтел наконец он. – Ах ты, крысеныш помойный, посмотри, как зазнался. Да я тебя сейчас прикажу… Да я велю…

– О да, твое высокочтимое могущество, – отозвался я. – Прикажи. Ты же можешь приказать все что угодно. Оно и понятно, распоряжаться куда безопаснее, чем делать что-то самому. Но имей в виду. Один раз тебе удалось нас обмануть. На этом все. Мы спустимся вниз, и благодари свою счастливую звезду, что в твои сети попались мы, а не другие. Наша репутация не позволит нам отступить. Кроме того, мы не из тех, кто отказывается от вызова, даже если речь идет о таком риске, как этот. Но заплатить тебе придется ту цену, которую мы сами назначим, и учти, герои стоят дорого. Вот так-то, мордастый мешок дерьма, содомит толстопузый, прыщ на ровном месте.

Я все-таки не устоял перед искушением совместить приятное с полезным. Но церемониться с ним в любом случае было нельзя. Если бы я хоть на минуту дал ему почувствовать слабину, он снова вздернул бы нас на дыбу и под пытками вырвал согласие действовать по его плану.

Камин едва не задохнулся от возмущения. Советники сидели тихо, как мыши, всеми частями тела впитывая каждое слово, чтобы впоследствии посмаковать их с друзьями. Повелитель Кнута вспыхнул, точно сигнальный огонь, и метнул грозный взгляд в сторону стражников. Те нерешительно сделали шаг вперед, но глава Совета не мог заставить себя вымолвить ни слова.

Наступил решительный момент. Теперь Камин должен либо приказать нас казнить, либо поинтересоваться нашими условиями. Мы заранее знали, какой выбор он сделает. И все же ему потребовалось порядочно времени, чтобы проглотить предложенное мною угощение. Наконец ему это удалось, причем не без достоинства. Он опустился в кресло, посидел немного, не отрывая взгляда от пола, затем поднял на меня лишенное всякого выражения лицо и спросил:

– Каковы ваши условия?

– Я продиктую, пусть твой писец запишет, а ты потом заверишь пункт за пунктом своей личной подписью и скрепишь печатью, как полагается.

– Хорошо. Я подпишу, если… если сочту ваше предложение приемлемым.

И я принялся диктовать. Если мы выйдем из ворот Темного Пути живыми и приведем назад его сына, живого и невредимого, то Камин обязан будет дать нам по одной верховой лошади, полный комплект нового оружия на каждого, клятву, что не отправит за нами погоню, свободу Чарналу, который отправится с нами, и четырех вьючных животных.

Чарнал мне, в общем-то, нравился, однако руководствовался я главным образом желанием избавиться от Крючка Жизни, а также и других возможных чародейских ухищрений, которые он мог незаметно запустить в нас вместе с охранными заклинаниями, нашей единственной защитой в пути. Что до вьючных животных, то к их назначению я перешел, только покончив со всеми остальными подробностями. Это заняло некоторое время. Перо, поскрипывая, поспевало за мной. Наконец я дошел до главного.

– Кроме того, к спинам вьючных животных должны быть приторочены четыре седельные сумки, в которых, упакованные в мешки из самой крепкой кожи и поделенные на четыре равные части, должны лежать сорок пудов золота.

Камин, не отрывая взгляда от сложенных на коленях рук, ждал, когда я назову истинную цену. Услышав мои слова, он вздрогнул, но головы не поднял и не промолвил ни слова. Судя по тому, что мы о нем слышали, сумма вряд ли превышала одну треть его личного состояния, а на помощь из кармана муниципалитета надеяться ему явно не приходилось. Неплохо было бы, конечно, запросить две трети, но чрезмерная жадность наверняка навлечет на нас погоню, от которой мы, нагруженные тяжелой поклажей, не сможем уйти и останемся в дураках. Перо перестало скрипеть. Принесли воск и свечу. Камин по-прежнему не шевелился, и я уж подумал было, что воск застынет снова, прежде чем он на что-нибудь решится. Наконец, тяжело крякнув, он сорвал с пальца перстень с печаткой, окунул ее в воск и со всего размаха приложил к пергаменту, предварительно поставив на нем размашистую роспись по всей длине. После этого он уставился на меня ненавидящим взглядом, точно я был воплощением какой-то неведомой болезни, которая нежданно-негаданно навалилась на него невесть откуда. Желчь во мне взыграла, и я погрозил ему кулаком.

– Клянусь Черной Трещиной, Камин, – прорычал я. – Пойти бы тебе с нами. Тогда плата наверняка показалась бы слишком маленькой.

VI

Ведущие в подземный мир ворота, известные как Темный Путь, представляют собой ствол заброшенной шахты в Рудных горах, каменистом хребте, покрытом выпирающими из земли, точно кости, булыжниками, что протянулся на самой границе с пустыней. Мы добрались до него ветреным, насквозь промытым солнечным светом днем. Пока наши кони карабкались по крутым склонам, направляясь к вершине хребта, мы с Барнаром не отрывали глаз от бескрайнего голубого неба. Никто из провожатых не мог разделить владевшее нами в тот момент чувство. Вокруг нас ветер бормотал что-то, пробираясь меж голых камней пустынного края, – я всегда любил этот звук, полный грусти и тайны.

Мы уже приближались к вершине, как вдруг ехавший позади Чарнал ткнул меня в спину и молча указал на дно иссохшей долины внизу. Там, у самого подножия холмов, я увидел развалины какого-то города. В свое время он был довольно велик, но состоял из одних только деревянных строений. Уцелевшие местами стены, выбеленные солнцем и ветрами, ощетинившиеся остатками давно засохшей ежевики, приводили на память выцветшие от времени чешуйчатые панцири насекомых, болтающиеся в запыленной зимней паутине. В основном же определить, где раньше стояли дома, можно было лишь по полосам растительности, особенно буйно разросшейся там, где истлевшие бревна и доски удобрили скупую почву предгорий.

– Западная Кузница, – произнес он.

Одним словом удалось ему передать ощущение всей полноты кипевшей здесь некогда жизни: выстроенных на скорую руку таверн, полных шлюх и шулеров, горячих ночей исступленных плясок и легко вынимавшихся из ножен клинков. За двадцать лет город не успевает пустить корни, но зато может сделаться большим и многолюдным. А потом наступил день, когда здесь, высоко в горах, рудокопы углубили шахтовый ствол всего на один ярд больше, чем следовало. Пронзенная сердцевина горы содрогнулась, дала трещину и обрушилась в бездну, о существовании которой никто не подозревал. Тем, кто находился в то мгновение ближе к выходу, повезло: они смогли еще раз увидеть свет дня, прежде чем их настигли. Но вырвавшийся из подземелья ужас лавиной устремился в долину, на ничего не подозревающую Кузницу, жителей которой некому было предупредить. И тогда на улицах города раздались новые, неслыханные прежде песни, и многие плясали несколько ночей и дней подряд, не в силах вырваться из жестоких нечеловеческих объятий. Неослабевающим потоком изливались тьма и зло из сердца горы, пока один из Лиги Старейшин не узнал об этом и не устремился, оседлав крылатого раба, к Рудным Горам, чтобы залатать брешь между мирами.

Но вот мы приблизились к выходу из шахты. Один ее вид вызывал непреодолимое отвращение – резкая боль пронзила меня насквозь, будто каменный свод и впрямь коснулся на мгновение моего обнаженного глазного яблока. Темный Путь. Бездонная дыра, до краев заполненная мраком. Рот прокаженного, вечно изрыгающий безмолвную хулу в лицо небу. Мы с Барнаром спешились и подошли к порогу.

Там мы словно заглянули в какую-то петлю во времени, ибо внутри шахты все орудия рудокопов Западной Кузницы лежали абсолютно целые, без единого пятна ржавчины, точно и не сменилось три поколения с тех пор, как произошла катастрофа. Не веря своим глазам, мы оглянулись назад, в долину, где покоились, точно осколки обглоданных костей, останки города, а потом снова устремили взгляд внутрь шахтового ствола, на погруженные в безвременье подземного мира предметы, изготовленные человеческими руками. Пережив породивший их город, они стали немыми свидетелями искусства и изобретательности его мастеровых, последним памятником надеждам и жизнерадостности его обитателей.

Никогда раньше не приходилось мне слышать о методе разработки земных недр, хотя бы отдаленно напоминавшем этот. В Западной Кузнице жили превосходные кузнецы. Они изготовляли железные вагонетки для транспортировки руды, с железными же колесами, которые бежали по двум металлическим желобам, укрепленным на земле строго параллельно друг другу и соединенным поперечными деревянными перекладинами. Вагонетки передвигались при помощи толстых тросов, которые натягивались лебедками, – одна из них стояла прямо возле шахтового устья, на самом виду. С первого взгляда становилось ясно, какие чудовищные грузы ворочала некогда эта система, причем без малейшего сбоя или напряжения.

Но теперь все эти мерцающие во мраке стальные орудия застыли в молчании, проглоченные и навеки погребенные силами, в сравнении с которыми самые хитроумные человеческие изобретения и самые смелые предприятия все равно что песочные замки против разбушевавшихся океанских валов. Стоя у входа, мы остро, как никогда раньше, ощутили отчаянное безумие нашей попытки. Что такое все наше оружие против этих груд обездвиженного железа? У нас было два меча, два палаша, две пращи, два щита, два длинных и два коротких копья. Но это еще не все, нет, далеко не все! Кроме этого, Чарнал снабдил нас тремя заклятиями. Одно, Благословение Путника, ощущалось странной пустотой в горле и желудке. Пока оно действует, нам не захочется ни пить, ни есть. Второе именовалось Заговором Быстрой Крови. Впечатление было такое, будто мы приняли хорошую дозу веселящей травы. Мои мышцы стали упругими и напряженными, точно свора готовых к нападению крыс, а вены так вздулись, что мне все время казалось, будто вокруг моих рук обвились змеи. В ситуациях, где все будут решать выносливость и быстрота реакции, это нам, без сомнения, пригодится. Третьим заклятием был Крючок Жизни. От него слегка болело сердце – не все, а крохотный участок. Так иногда дают о себе знать шрамы от старых ран – плоть вспоминает пережитую когда-то боль. На этот раз в выигрыше были не мы, а наши похитители.

Ощущение полного одиночества охватило нас, должно быть, одновременно, ибо мы, не сговариваясь, обернулись.

Я чуть не расхохотался, увидев, на каком почтительном расстоянии от входа в шахтовый ствол остановились Камин, Чарнал и пятьдесят сопровождавших нас воинов. Мы и впрямь были совершенно одни. Солдаты, которым предстояло стоять в этих горах лагерем в ожидании нашего возвращения, в большинстве своем старались даже не смотреть в сторону черной дыры. Камин возвышался в седле, точно башня, пытаясь презрительной гримасой замаскировать владевшую им неловкость. Чарнал сидел нахохлившись, избегая глядеть нам в глаза.

Барнар горько усмехнулся.

– Что это вы такие скромные? – прокричал он. – Господа, не стойте же так далеко! Может быть, это проявление деликатности? Боитесь, что нарветесь на грубость, если подойдете поближе пожелать нам счастливого пути?

Чарнал немедленно спешился и виновато засеменил к нам, то и дело оступаясь на ходу. Он гораздо яснее остальных представлял, что ждет нас впереди, и потому, полагаю, испытывал к нам вполне искреннее сострадание, независимо от опасности, которая грозила ему самому. Приблизившись, он протянул правую руку, но вдруг, спохватившись, опустил ее и подал левую. На другой красовалось кольцо с выгравированными на нем магическими знаками, именно к нему были прикреплены невидимые нити трех заклятий, что связывали его с нами. Я не удержался от соблазна и бросил насмешливый взгляд на кольцо. Чародей пожал плечами и грустно улыбнулся, и я обнаружил, что мне тоже хочется улыбнуться ему в ответ.

– Все мы просто клоуны, Чарнал, – заметил я, – несмотря на нашу хваленую сообразительность. А ты веришь, что все это происходит на самом деле? Я имею в виду, что если все это не снится мне, то, может быть, снится тебе?

– А если так, – ввернул Барнар, – то, может, прервешься прямо сейчас? Зачем так усердствовать? Додумаешь весь сюжет до конца как-нибудь потом, за уютным завтраком.

– Ниффт, Барнар, вы же знаете, что вся эта идея… Я хочу сказать, что такой подход к проблеме не представлялся мне даже в самых моих бредовых… То есть, не учитывая того, что я знал, что вы в городе и кто вы вообще такие, я никогда не планировал…

Я хлопнул его по спине.

– Мир, добрый волшебник. – Эпитет вызвал у него сокрушенную улыбку. – Ты слишком хорошо представляешь, что значит спуститься в ад, для того чтобы нарочно изобрести такую штуку. Только заносчивый невежа наподобие Камина может всерьез носиться с такой идеей.

Чарнал кивнул, задумчиво вертя кольцо на правой руке.

– Должно быть, это смешно, – начал он, – может быть, даже жестоко, но я все думаю, что, возможно, если бы мальчишка был мне более симпатичен, то тогда все это не казалось бы такой пустой тратой… – И он умолк, напуганный собственными мыслями.

– Наших жизней, – негромко закончил Барнар. Чарнал снова кивнул, потом сердито встряхнул головой.

– Нет. Есть же Гильдмирт. Он там. В этих стихах что-то есть. Как только я прочел их впервые, то сразу почувствовал, что это правда, более того, я ощутил в них присутствие самого человека, недюжинной, полной жизненных сил личности, о чьих подвигах и приключениях ходили легенды. Я хочу сказать, что, сам не зная почему, испытываю прилив надежды каждый раз, когда вспоминаю о нем. Если бы вам только удалось добраться до него, найти его…

Собственные слова напомнили ему, насколько зыбка и невероятна вся затея. Плечи его поникли. Я стиснул руку волшебника, чтобы подбодрить его, и взглянул на Барнара. Тот кивнул. Подняв руку в прощальном жесте, я окликнул Камина:

– Итак, мы идем вниз, за твоим щенком, коровий король! Отправляйся домой да подумай на досуге о том, что если у тебя есть хотя бы крошечная надежда, то она связана с людьми, чью свободу ты украл и кого ты обманом заставил служить себе. Если такой расклад тебе по душе, надеюсь, ты насладишься им сполна.

Солдат с двумя зажженными факелами и целой связкой запасных подошел к нам. Приближаясь к шахте, он сделал знак, защищающий от зла, и старался не поднимать глаз от земли, чтобы даже случайно не увидеть места, куда нам предстояло отправиться.

Держа два смешных огонька перед собой, мы вступили на Темный Путь. Входя, мы ощутили легкое покалывание. Окружающая среда слегка сопротивлялась, точно вокруг нас был не воздух, а что-то липкое и маслянистое. Будучи людьми, ничего более неприятного мы не испытали. Океан боли, который неминуемо нахлынул бы на любого демона, попытайся тот преодолеть барьер заклинаний в обратном направлении, пощадил нас.

VII

Шахтовый ствол медленно, но неуклонно уходил вниз, то и дело выпуская отростки боковых штолен, но везде оставаясь узнаваемым благодаря тройной металлической колее, по которой некогда двигались вагонетки с рудой. Мы шагали через теплую рыжеватую мглу, окруженные неуловимым тошнотворно-пряным ароматом, который не только забивался в ноздри и попадал на язык, но и обжигал кожу, точно лихорадочное дыхание больного. Я мог бы поклясться, что темнота совершенно не пропускала свет наших факелов: он не рассеивался, а окружал нас двумя сверхъестественными сияющими пузырями, за пределами которых густой мрак подземелья вибрировал от присутствия невидимых существ. Между тем игра света и теней вокруг нас придавала заброшенному наследию рудокопов Западной Кузницы видимость возвращения к жизни, неверной и кратковременной. Вагонетки, застывшие под самыми невероятными углами, казалось, накренились в тщетной попытке вырвать колеса из трясины мрака, мечтая опять весело катиться по рельсам и поднимать на поверхность новые и новые порции руды. А в подсобных кузнях, вырубленных через определенные интервалы в боковых стенах ствола, брошенные молоты и опрокинутые наковальни беспокойно подергивались в упругих оковах тьмы, точно мы вторглись в их вековой сон и заставили грезить о безжалостных и надоедливых человеческих руках, не дававших им некогда ни минуты покоя. Надо всем этим нависла тишина, давящая, точно камень, который капли наших шагов подтачивали, но не могли сбросить совершенно. В то же время тишина была не совсем полной: ее переполняли непроизнесенные звуки – миллионы голосов, запертых в исполинской черной глотке и готовых в любое мгновение прорваться воплем.

Прошла вечность, состоявшая на самом деле из каких-нибудь двух часов. Как раз когда догорала вторая пара факелов, мы достигли широкой галереи. Раньше она служила маневровым парком: дюжины вагонеток все еще стояли среди паутины рельсов, некоторые из них были сцеплены друг с другом в ожидании очередного поезда, который так никогда и не прибыл. В этих вагонетках было кое-что необычное: они отличались по размеру. Кроме уже привычных, там были еще и такие, которые величиной превосходили их вдвое. Эти гиганты сгрудились у дальнего конца галереи, где шахтовый ствол, по которому мы шли, начинал новый спуск, причем под гораздо более крутым углом, чем прежде. Калибр рельсов соответствовал здесь масштабам вагонеток, значит, последние изготовлялись исключительно ради разработки именно этого отрезка шахты. В галерее гиганты сгружали жадно захваченную добычу в более удобные для транспортировки емкости, которые и вывозили ее на поверхность, к солнечному свету.

Это место нам описывали. Здесь главная жила нырнула круто вниз, одновременно утолщаясь и расширяясь до сказочных размеров. Не долго думая, инженеры Западной Кузницы во весь опор понеслись за ней в погоню.

Наступило время процветания. Город маршевым шагом двинулся через годы стабильного прогресса и надежных прибылей, раскинувшиеся перед ним, как теперь перед нами (если только нас не обманули) четыре мили циклопического подземного коридора, по которому мы без всяких помех и препятствий должны были добраться до следующего поворота шахтовой истории, совпавшего с поворотом, а точнее, вывихом главного ствола. Нам рассказывали, что он тянется еще примерно милю после разрыва, шарахаясь из стороны в сторону, и наконец обрывается над краем преисподней. Постояв немного в галерее, мы перешли на другую сторону и продолжили спуск.

Новый склон, еще более крутой, чем раньше, новый приступ гигантизма вагонеток и прочего оборудования, – в этой уже знакомой комбинации появилось что-то пугающее, ибо она показывала, какие умонастроения царили в городе тогда. Люди упивались успехом. Жила головоломными зигзагами уходила в глубину, и, судя по тому, как разработчики очертя голову кинулись за ней, сомнения, владевшие ими поначалу, развеялись и уступили место опасному возбуждению, а неконтролируемый рост шахтового оборудования выдавал усиливающуюся жажду обитателей Кузницы поскорее овладеть свалившимся на них богатством. Бедолаги! Знали бы они, что, спеша поживиться внутренностями горы, готовят лакомое угощение обитателям преисподней – самих себя.

Не успели мы одолеть и полумили подземного коридора за маневровым парком, как шпалы сделались очень скользкими. Барнар, не удержав равновесия, со всего размаха рухнул на землю, нечаянно погасив при этом факел. Пока он, бормоча проклятия на всех известных ему языках, поднимался на ноги, я прервал поток его красноречия вопросом:

– Посмотри-ка вперед. Там что, свет?

И действительно. Поначалу то, что мы видели, едва ли заслуживало названия света, – скорее то была какая-то водянистая бледность, пронизывающая вечный мрак. Но вскоре металлические колеи и стены ствола определенно начали высвобождаться из тьмы, маслянисто поблескивая, точно их покрывал лак цвета желчи. Барнар снова поскользнулся и упал, а следом за ним грохнулся и я, да так, что ни одно из его падений и в счет не шло по сравнению с моим. Особенно острую боль я испытал, когда вынужден был использовать собственный локоть в качестве тормоза, чтобы не улететь по осклизлым путям до самого дна шахты.

– Барнар, – выдавил я между двумя судорожными глотками воздуха, – за поворотом… наверняка станет еще круче… Придется нам взять… обыкновенный вонючий гребаный, язви его в душу, трос… и по нему спускаться…

Оказалось, это требует куда больше возни, чем я мог предположить. Хотя мы не сомневались, что по пути вниз найдем сколько угодно дополнительных кусков троса, пришлось насобирать, нарезать, связать воедино и аккуратно свернуть не менее двух миль бывшего шахтового каната, прежде чем мы смогли продолжать путь, так как ни малейшего представления о том, на какой глубине находится дно демонического мира и как мы туда попадем, у нас не было: вполне возможно, для этого сгодится и обычная веревка. Держась за страховочный трос, составленный частично из наших собственных запасов, частично из раздобытого поблизости, мы медленно и методично принялись спускаться в зловонную мглу, из которой, точно из дыма угасающего пожара, нам навстречу выступали все более и более отчетливо видимые железные колеи, деревянные опоры и поддерживающие кровлю поперечные перекладины. Четыре факела спустя – мы не выбрасывали даже огарки цепляясь за них, как за последнее напоминание о привычном земном мире, – мы достигли разрыва, или, как называл его Чарнал, провала – того места, где шахтовому стволу была нанесена смертельная рана. Отсюда начиналась последняя, заключительная фаза нашего пути, ибо здесь каменная горловина частично опускалась в преисподнюю, лишь каким-то чудом удержавшись от того, чтобы целиком не обрушиться вслед за сердцевиной горы на заселенные демонами долины. Каменная глыба, составлявшая часть архитектуры верхнего мира, все еще висела, хотя и криво, на своем прежнем месте. Изменения, произошедшие в результате этого перекоса внутри шахты, поражали. Казалось, мощная длань неведомого гиганта схватила туннель снаружи, стиснув его без пощады, точно горло врага, так что каменные стены внутри покрылись множеством трещин. Поддерживающие кровлю опоры, как ни странно, удержались, хотя и угрожающе накренились, а местами и раскололись. Колеи тоже сохранились, хотя изогнулись так, что рельсы напрочь отделились от шпал. Поднявшись на дыбы, металлические полосы тут же обрывались вместе со всем остальным коридором, почти вертикально уходя вниз. Вот когда настало время поблагодарить мою прозорливость, подсказавшую нам, что нужно захватить с собой страховочный трос, ибо последний отрезок пути то и дело уходил у нас из-под ног, превращаясь в шестидесяти, а то и семидесятиградусный склон, щедро покрытый слизью, которая, казалось, выделялась прямо из болезненного желтоватого света преисподней, затоплявшего теперь весь туннель.

Однако даже трудности опасного пути были немедленно забыты, как только мы увидели, что ожидает нас впереди, – точнее, когда мы наконец поняли, что видим перед собой на протяжении уже довольно длительного времени. Это было желтоватое пятно с неровными, точно обгрызенными краями, исчерканное множеством пересекающихся серых линий. Оно находилось прямо перед нами, загораживая остальной коридор. И вдруг мы осознали, что это пятно – не что иное, как клочок неба подземного мира в раме расщепленных стен туннеля. Для чего же тогда нужны пересекающие его полосы? Так мы и спускались, наощупь находя опору для ног и не отрывая глаз от загадочной картины, преграждавшей нам путь.

Мы подобрались довольно близко к обрыву, прежде чем нам удалось наконец понять пространственное расположение желтого пятна и загораживавшей его мешанины линий. Оказалось, что за пределами шахты, сразу под измочаленной линией обрыва, то есть прямо в небе преисподней, натянута неизвестно каким чудом держащаяся сеть.

И тут моего слуха достиг предупреждающий звук: одна короткая нота, еле слышное гудение, как будто пропела туго натянутая тетива. Через какую-то долю секунды – мне едва хватило времени на то, чтобы крепче сжать веревку, – я почувствовал сокрушительный удар сзади, под колени. Мои ноги тут же оторвались от земли, и я полетел навзничь, точно перевернутая кегля. Однако веревку я не выпустил; по правде говоря, мне показалось, что моя левая рука вот-вот вырвется из плечевого сустава, когда мое тело на мгновение воспарило над землей и вытянулось в воздухе во всю длину, точно трепещущее на ветру полотнище. Задолго до того, как физическая часть моего «я» соприкоснулась с землей, мой рассудок пришел к заключению, что именно этого следует избежать, а если последнее окажется невозможным, то надо как можно быстрее подняться на ноги, ибо чем дольше я буду мешкать в горизонтальном положении, тем больше риска быть сожранным какой-нибудь тварью, которая, очевидно, и расставила этот хитроумный капкан.

По счастью, веревка лишила ловушку задуманного эффекта. Полученный мною удар наверняка зашвырнул бы свободно двигающегося человека далеко вперед, прямо на край шахтового ствола, и оставил его там распростертым на скользком выступе над головокружительной бездной, затянутой паутиной. Уступая настырной решимости моего тела брякнуться о землю и отдавая таким образом должное силе тяготения, я инстинктивно не отрывал взгляда от этого источающего опасность места.

Искры посыпались у меня из глаз, но я продолжал пялиться в одну точку. И пока мое оглушенное падением тело барахталось на земле, пытаясь вновь подняться на ноги, пока перед глазами рассеивалась белесая мгла, из которой снова проступали очертания окружающих предметов, пока правая рука шарила в поисках оброненного копья, сквозь все микрочастицы беспощадно истекающего драгоценного времени, ушедшего на совершение этих действий, я упрямо следил за входом в шахту, стараясь не пропустить ни малейшего шевеления, которое неминуемо должно было там возникнуть. Машинально моя ладонь обхватила древко найденного копья. В ту же секунду, как по сигналу, скорпион величиной с боевую колесницу вскочил на край обрыва и, оглушительно гремя суставчатыми ногами, устремился к нам, неотвратимый, точно лавина. Мои собственные ноги все еще отказывались меня держать, но копье Барнара пропело у меня над ухом и до половины погрузилось в щель между блестящими черными пластинами, защищающими горло скорпионихи.

Разумеется, несшаяся к нам тварь не была настоящим скорпионом. Большинство демонов имеют нечто человеческое в своей натуре и потому обычно представляют собой гибриды наподобие того, что атаковал нас: гигантское чешуйчатое тело «украшала» голова старухи, плотоядно ухмылявшаяся нам из-под хитинового панциря. Нанесенный Барнаром удар заставил ее остановиться, то есть, я хочу сказать, на мгновение прервать свое движение. Она замерла, чуть согнув нисколько не потерявшие в проворстве ноги, точно изготовилась к прыжку. Огромная клешня медленно протянулась к горлу и аккуратным движением перекусила древко торчавшего из него копья. И хотя из глаз чудовища ручьями текли слезы, выражение безумного восторга не покидало обрюзгшего лица с отвислыми щеками, двойным подбородком и безвольным, утратившим четкость очертаний ртом. Лоб над подернутыми кровавой сеткой глазами избороздили глубокие морщины, точно у человека, который никак не может проснуться от кошмара. Челюсть ее отвисла, и изо рта, снабженного не зубами, а черными корявыми колючками, вывалился длинный красный язык. Протянувшись к раненому горлу, он несколько раз прошелся по нему, после чего скорпиониха булькающим шепотом поведала нам о своих дальнейших намерениях:

– Сначала я начисто слизну ваши лица. Медленно, постепенно, пока на их месте не останутся голые черепа. Потом я вас ужалю, и вы оцепенеете, а я вычерпаю ваши чресла и высосу мозги. А после этого я верну вам первоначальный вид и все начну сначала.

Я метнул копье, как только она замолчала. Почти небрежным, но точно рассчитанным движением ее клешни взметнулись в воздух и прикрыли лицо. Но, к несчастью для нее, я не в него целил. Когда скорпиониха присела, приготовившись к атаке, ее смертоносный хвост изящной дугой поднялся вверх, и моя мишень оказалась, таким образом, всего в нескольких футах над головой твари. Я не промахнулся. Пронзенная насквозь находившаяся на хвосте капсула с ядом выплеснула свое содержимое прямо на голову демону.

Ее агония напоминала извержение вулкана. Она подскочила на месте и ударилась о потолок шахты, точно морская волна, с размаху бросающаяся на каменистый берег. Клешни рвали пузырящуюся массу, из которой донесся оглушительный вой, а потом красными ручейками вытекли глаза. Мы стояли с мечами наготове, выжидая удобного момента, чтобы напасть на чудовище и покончить с ним. Однако до этого дело не дошло: яд, по-видимому, достиг какого-то жизненно важного органа. Скорпиониха поднялась на дыбы, судорожно сгибая и разгибая многочисленные конечности, потом грохнулась на спину и забилась в таких конвульсиях, что собственное движение увлекло ее вниз по склону, прямо к краю шахты, и тварь соскользнула в пропасть. Мы кинулись следом за ней и заглянули вниз, чтобы как следует разглядеть препятствия, которые преграждали путь в тюрьму, хранившую ключи от нашей свободы.

Устье туннеля выходило на громадный, исполосованный шрамами оползней и зазубренными скалистыми выступами утес, который тянулся вправо и влево, сколько хватало глаз. Обрыв высотой примерно в полмили отделял нас от заболоченной долины внизу. Весь каменистый склон был затянут толстым слоем грязной серой паутины, которая больше всего напоминала кишащий червями саван, ибо на поверхности этого изрядно потрепанного занавеса тут и там какие-то крупные многоногие твари или сидели, притаившись в засаде, или носились с непостижимой скоростью, доступной лишь муравьям в их карликовом царстве. Кое-где на полуистлевшем полотнище болтались бесформенные коконы, которые то и дело дергались, извиваясь, не в силах сорваться вниз. Несмотря на многочисленные слои паутины, нам все же удалось разглядеть, что внутри них находятся крылатые существа примерно в два человеческих роста каждое. Однако чаще всего демоны-скорпионы питались друг другом. Их каннибальские схватки кипели повсюду, не исключая и того места прямо у нас под ногами, где, зацепившись хвостом за паутину, висела наша недавняя противница, раздираемая на части острыми клешнями двух своих собратьев, которым она уже не могла оказать серьезного сопротивления.

Что до трясины внизу, то она, по всей видимости, представляла собой нечто вроде заводи, образованной излучиной реки, которая вытекала откуда-то из-под утеса далеко по правую руку от нас и делила простиравшуюся перед нами равнину на две части. На другом ее берегу, примерно в двух лигах от утеса, возвышался город с гигантскими башнями. Все его строения как одно покоились на поддерживаемых сваями платформах. Между титаническими сооружениями порхали многочисленные проворные крылатые существа, которые с разделявшего нас расстояния казались мелкими, как мухи над падалью.

Однако нашим вниманием почти безраздельно владел утес, по которому нам предстояло спуститься. Понятно было, что веревка тут не поможет. Хотя длины имевшегося у нас троса, без сомнения, хватило бы до самого низа, наш путь проходил бы в опасной близости от паутины, вздумай мы войти в подземное царство таким способом. Не прошло бы и десяти минут, как мы стали бы добычей одной из многоногих тварей. Размышляя над возникшей проблемой, мы обнаружили еще одну дополнительную неприятность: трясина, которую нам предстояло пересечь, как только мы окажемся внизу, была густо населена. Мы не могли и предположить, как выглядят ее обитатели, ибо они избегали показываться на поверхности. Но, судя по колебаниям заболоченной почвы и крупной ряби на воде, они были очень большие.

Мы присели отдохнуть. Уныние овладело нами, говорить не хотелось. Я нашел свое копье, которое, пронзив ядовитую железу на хвосте демона-скорпиона, благополучно упало на землю, почти не поврежденное едким содержимым, – древко слегка обуглилось, но железное дерево, из которого оно было вырезано, устояло перед отравой. Однако охватившая меня радость тут же улетучилась, и я выразил свою признательность судьбе лишь горькой улыбкой. Ведь, в сущности, У нас не было почти ничего, кроме собственных рук. Барнар энергично сплюнул в желтый воздух.

– Смахнуть бы всю эту грязь со стены, как прошлогоднюю паутину, – проворчал он.

– Жалко, метлу с собой не захватили, – вздохнул я. – Как думаешь, может, сбросить несколько крупных камней, чтобы слегка расчистить дорогу?

– Как по-твоему, сколько булыжников весом хотя бы с того демона мы одолеем?

Эта мысль уже приходила мне в голову. Я еще раз вздохнул. И тут меня осенило.

Выслушав меня, Барнар несколько мгновений не говорил ни слова.

– Знаешь, – произнес он наконец, – идея настолько дикая, что, может быть, и сработает. Я хочу сказать, что вряд ли в преисподнюю можно вползти на брюхе. Только попробуй, и неуверенность и страх выдадут тебя первому же мелкому демону, что попадется на пути. Паника притягивает невезение. Но вот если вломиться туда с шумом и треском, взять ворота штурмом… может, тогда удача и улыбнется наглецу.

И мы двинулись назад в шахту.

VIII

Много времени спустя – откуда мне знать сколько? – я отсчитал сто шагов от маневрового парка вниз по предпоследнему, самому крутому отрезку шахтового ствола, который вел к месту катастрофы. Найдя заранее сделанную отметку, я остановился и оглянулся на галерею. Пламя, вновь зажженное нами в кузнечных горнах и жаровнях, бросало зловещие отсветы на стены шахты, придавая подземелью вид еще более мрачный и сверхъестественный, чем обычно.

– Давай! – крикнул я. – Спускай ее сюда!

Мой голос словно пробудил ото сна установленную наверху лебедку, а ее скрежет словно воскресил могучую трудолюбивую душу шахты, давно покоящуюся в могиле. Да и мне, закопченному и с ног до головы покрытому угольной пылью, было не так уж трудно представить себя в роли какого-нибудь восставшего из небытия обитателя Кузницы, – по правде сказать, в то мгновение я находился так же далеко от мира людей, как если бы и впрямь был призраком.

Но когда, покорная моему зову, наспех сработанная колесница грохоча выкатилась из галереи и начала неспешно сползать вниз по склону, иллюзия исчезла. Никогда, даже в лучшие дни обреченного города, не видела шахта подобного перевозочного средства. Если не с первого, то по крайней мере со второго взгляда любому наблюдателю становилось ясно, что составлено оно из двух вагонеток-гигантов, однако всевозможные дополнения делали его похожим скорее на некое чудовищное оружие, а отнюдь не на часть шахтового оборудования. Да, собственно, оружием оно и являлось.

К вагонеткам мы приделали нечто вроде корабельного носа, – загнутый кверху, наподобие кривой сабли, он был выкован нами из найденных в кузне стальных полос и отточен, словно лезвие боевого топора. К боковым сторонам каждой вагонетки мы приспособили по длинному вытянутому крылу, – по форме они напоминали оперение стрелы и тоже были заточены. Наконец, обе вагонетки были снабжены парой широких крыльев покороче, подвижно крепившихся на штифтах, которые выступали из переднего края каждой из них. В настоящий момент они были сложены, точно крылья жука, но седок диковинного экипажа мог, по желанию, развести их в стороны и зафиксировать в горизонтальном положении при помощи находившейся внутри рукояти.

Как только это многократно увеличенное подобие копейного жала поравнялось со мной, я прокричал:

– Стой!

Барнар остановил лебедку и начал спускаться. Когда он подошел, я стоял, задумчиво уставившись вперед, туда, где шахтовый ствол окончательно скрывался в желтоватой мгле. Вид у меня, надо полагать, был совсем не радостный.

– Прогиб? – спросил он.

– Да, – отозвался я. Завершающий участок ствола явно долго не выдержит большого веса. Мы провели несколько часов, ползая здесь на карачках и всеми доступными нам способами вымеряя каждый дюйм покореженных рельсов, наконец нам не показалось, что они изогнуты как раз в том направлении и на такое количество градусов, как нам нужно. Учитывая скорость, с которой мы будем проноситься здесь, лучше бы наши расчеты оказались верными. Барнар печально кивнул, глядя туда же, куда и я, затем вздохнул.

– Н-да, – произнес он.

– Хорошо сказано, – отозвался я.

Мы направились к нашему экипажу. Я забрался в переднюю вагонетку, Барнар уселся в задней. Некоторое время ушло на то, чтобы устроиться на подушках из обрывков троса, которыми мы набили наш летательный аппарат, и проверить работу крыльев. Затем мы высунулись из своих вагонеток и посмотрели друг на друга. В одной руке Барнар сжимал меч.

– Ну что, старина Бык, – усмехнулся я. – Сожалею лишь о том, что не ты сидишь впереди. Я по-прежнему уверен, что нос должен быть тяжелее.

– Хвост. Но не переживай, Ниффт. В любом случае мы либо войдем в этот мир, как нож в масло, либо забуримся ему в задницу до самых печенок, так что и разницы не успеешь заметить.

– Это, пожалуй, верно. Да уж. Барнар, ты, конечно, отдаешь себе отчет в том, что все происходящее просто не может быть правдой?

– Я давно уже пришел к тому же утешительному заключению, дружище. Так что давай отчаливать – в конце концов, нереальное не может повредить по-настоящему.

Я кивнул. Барнар склонился над тросом, удерживавшим нас за корму, и полоснул по нему мечом.

Склон подхватил нас и понес. Массивная железная конструкция, казалось, скользила по ледяной горе, таким пугающе плавным было наше ускорение. Зловонный мрак туннеля хлынул нам навстречу, точно смрадное дыхание оголодавшего чудовища.

Постепенно грохот колес превратился в вой, а опоры шахтового ствола, хорошо различимые в вязком желтоватом свете преисподней, слились в одну сплошную стену, несмотря на то что на самом деле расстояние между ними было не менее тридцати футов.

Все, что можно было сделать в смысле контроля над нашим неуправляемым полетом, было уже сделано, когда Барнар перерубил канат. Нам оставалось лишь вовремя раскрыть лопасти крыльев на выходе из шахты. Однако теперь само предположение, что когда-нибудь нам доведется выполнить и эту задачу, казалось мне всего лишь причудливой фантазией, основанной на заблуждении, которое могло родиться лишь в больном мозгу безнадежного идиота. Да мы попросту никогда не достигнем устья туннеля! Откуда нам было знать, что наш самодельный снаряд наберет такую чудовищную скорость? Как только мы окажемся на прогибе, нас скорее всего швырнет о потолок, да так, что железо сольется с камнем в нерасторжимом объятии, а мы навеки останемся между ними. Наш экипаж и так уже несся по рельсам скачками, то и дело отрываясь от путей, выписывая невероятные петли в воздухе и приземляясь вновь. Неверный свет подземного мира, казалось, раскалился и вспыхнул ярким пламенем, пока мы со скоростью камня, пущенного из пращи, летели к его источнику. И тут впереди показался прогиб. Втянув голову в плечи, я поглубже зарылся в подушку из обрывков троса и, не удержавшись, прокричал Барнару «Прощай!», хотя и знал, что безумный визг колес все равно заглушит мой голос. Сразу после этого мое тело вместе с его железным гробом оторвалось от земли, зависло на мгновение в воздухе и устремилось вниз, описывая головокружительную спираль, – и все это за какую-то долю секунды. Еще половину мига я парил, потом колеса загрохотали снова. Мы с прежней скоростью неслись по рельсам.

Я выпрямился и устремил взгляд вперед, но еще прежде, чем я успел осознать, что мы не сошли с рельсов, передо мной возникла затянутая паутиной пасть туннеля. Казалось, из нее вырывается ликующий вой, хотя на самом деле звук исходил от наших добела раскалившихся колес, которые, осыпая искрами все на своем пути, заставили эхо неистовствовать в каменном горле туннеля. Я снова откинулся назад. Когда вагонетка вылетела из ревущего коридора и ворвалась в оглушительное молчание подземного неба, я распахнул верхнюю пару крыльев.

Воздух вокруг нас застонал в предсмертной агонии. Несмотря на толщину и прочность паутины, мы прошли сквозь нее с неудержимой плавностью стрелы, срывающейся с тетивы. Попутно мы протаранили что-то живое, противно хлюпнувшее при соприкосновении с нашим снарядом, однако это нисколько не замедлило нашего полета. Через секунду на носу колесницы, прямо передо мной, безжизненно повисли несколько пар скорпионьих ног. Тут инерция разгона закончилась и мы начали падать. Я снова поднял голову.

Меня немедленно затошнило от страха: мы камнем летели вниз. Лопасти не смогли пронести нас даже ту ничтожную малость, на которую мы рассчитывали. Хотя груды мусора и мелких камней, скопившиеся за долгие века у подножия утеса, мы, по-видимому, благополучно минуем, услужливое воображение немедленно нарисовало яркую картину, как мы, точно колышек от палатки, с размаху погружаемся футов этак на тридцать в болотную жижу. И тут громадная ручища схватила нас за корму и удержала в воздухе.

По крайней мере, так мне показалось сначала. Оглянувшись, я увидел картину, которая, признаться, ничуть меня не удивила: в этом мире еще и не такое возможно. Более того, поняв, в чем дело, мы с Барнаром завопили от радости и замахали руками, точно пара безумцев, сбежавших из сумасшедшего дома.

За нами тянулось невероятных размеров полотнище спутанного шелка. В складках этого шлейфа бились несколько десятков адских созданий. Паутина то раздувалась на ветру, то опадала снова, при каждом движении стряхивая с себя многоногих тварей, которые камнем летели вниз, извиваясь при этом, точно пытались найти какую-нибудь точку опоры в маслянистом скользком воздухе.

Так, кренясь и раскачиваясь, мы приближались к земле и спорили, в какую точку смрадного болота скорее всего попадем, хотя разницы, в сущности, никакой не было. Топь во всех направлениях пересекали поросшие травой илистые отмели, поэтому добраться до противоположного берега можно было из любого места. К тому же вода повсюду выглядела одинаково угрожающе. Ее поверхность то и дело вспучивалась или шла крупной рябью, выдавая присутствие каких-то ужасающе крупных существ.

Тут наш летательный аппарат накренился особенно сильно, а скорость падения неожиданно возросла. Встречный поток воздуха скрутил наш шлейф жгутом, который оказывал гораздо меньшее сопротивление ветру. Мы начали падать совершенно отвесно. Мутные воды устремились нам навстречу. Не долетев какой-нибудь сотни футов до места нашего вероятного приземления, мы увидели громадную пиявку, – во всяком случае, ни на что другое это создание не походило. Вздыбив над болотной жижей шестидесятифутовую трубу своего тела, с которого ручьями стекала грязь, пиявка самозабвенно протягивала к небу обрамленную бахромой торчащих в разные стороны клыков дыру рта, точно жаждала поцелуя. В ту же секунду из мутной воды прянули и другие, сгрудившись вокруг места нашего предполагаемого приземления.

Одна из них торчала прямо там, куда мы неминуемо должны были врезаться через какую-нибудь долю секунды. Похоже, она следила за нами, хотя каким образом – не знаю, ибо глаз у нее не было. Ее зияющая пасть оказалась на одной линии с центральной осью нашего летательного аппарата. До последней секунды я так и не мог решить, проглотит она нас целиком или нет, но мы все-таки оказались ей не по зубам. Заостренный нос нашей колесницы вошел радостно приветствовавшему нас чудовищу прямо в пасть.

Возможно, эти штуковины одинаково реагировали на любой летающий объект потому, что просто никогда не встречались с чем-либо столь крупным, как мы, – точно не знаю. Однако, какова бы ни была причина, наша пиявка пала жертвой серьезного заблуждения. Одним махом мы рассекли ее пасть и первые шестнадцать футов тела надвое, после чего, завязнув в пузыристой мягкости туши, выдернули ее из болота всю целиком, точно чудовищный восьмидесятифутовый корень. Так мы и приземлились, волоча за собой бездыханную пиявку. Надо сказать, она значительно смягчила наше соприкосновение с землей. Не успел наш летательный аппарат окончательно замереть в грязи, как мы выкатились наружу, схватили оружие и понеслись к ближайшему пропитанному водой, что твоя губка, пригорку, откуда начиналась полузатопленная тропа к суше.

Удирая, мы слышали громкий плеск и надрывные, полные муки вопли за спиной. Пиявки окружили сеть с запутавшимися в ней многоногими демонами, которую мы растянули через все болото, и с удовольствием лакомились ее содержимым.

Мы продолжали нестись вперед, пока не достигли изрезанного оврагами участка, где можно было спрятаться и отдохнуть в относительной безопасности. Это был наш первый привал в подземном мире, куда не так просто попасть и где еще сложнее уцелеть. Наше рискованное предприятие началось довольно успешно: мы внутри и к тому же живы и свободны, что само по себе немалое достижение.

Но увы! Через какую мрачную и гнетущую местность предстояло нам пройти! В какой водоворот бесконечного попирания одних существ другими предстояло окунуться! Когти и зубы верхнего мира тоже изрядно обагрены кровью, кто спорит, но там бойня продолжается с перерывами, периоды вражды чередуются с периодами дружелюбного соседства, кровопролитие сменяется перемириями, отданными любви и Размножению. Под землей кипение аппетитов не ослабевает ни на миг. Пиявки еще только приступили к пиршеству, а из города, замеченного нами на противоположном берегу реки, появились целые эскадроны крылатых существ. Тела у них были как у людей, только покрыты чешуей и раза в три больше человеческих. Настроены они были, как выяснилось, весьма игриво. Двигаясь огромными колоннами и безупречно держа строй, они набросили на нескольких пиявок веревочные петли, напоминающие лассо, и выволокли их на сушу, где их собратья уже сложили целые груды хвороста. Громко чирикая, крылатые создания принялись жарить свою червеобразную добычу живьем. Но дело было не в еде. Пока пиявки корчились в огне, постепенно превращаясь в пепел, их палачи сгрудились над погребальными кострами своих жертв, жадно вдыхая жирный дым, столбами поднимавшийся в воздух. Выделяемая телами горящих пиявок субстанция вызывала у них своего рода опьянение. Вонь при этом стояла такая, что я молю всех богов, какие только ни есть на свете, впредь избавить мой нос от знакомства с чем-либо подобным.

Челюсти, без устали жующие и перемалывающие свою добычу. В наших глазах весь подземный мир с его неистребимой и непристойной живучестью слился в одно многоглавое бесформенное существо, вечно вгрызающееся в собственные кровоточащие внутренности ради утоления мучительного голода.

Мы знали, что если будем держаться берега реки, то рано или поздно выйдем к морю. Поскольку в преисподней никогда не бывает по-настоящему светло, то и ночь тоже наступает крайне редко. Просидев в укрытии неизвестно сколько времени – бессолнечный небесный свод не давал ровным счетом никакой возможности угадать, который час, – мы поднялись и направились к реке, стараясь слиться с окружающим пейзажем, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания.

IX

Мы нашли море Демонов. Мы добрались до него. Оказавшись на его берегу, мы почувствовали себя героями, точно всем подвигам подвиг совершили, хотя самое главное было еще впереди. Стоило нам немного погодя опамятоваться и сообразить, что теперь нужно как-то проникнуть в его глубины и исследовать их, как нас снова обуял ужас. Поэтому мы решили начать с переучета подручных средств.

Это нас сразу отрезвило. Мы тронулись в путь в камзолах и штанах из крепкой кожи и легких кольчугах, которые теперь были прожжены насквозь во многих местах, а в общем и целом имели вид старых занавесок, весь свой век прослуживших в доме, где полно кошек. На двоих у нас осталось одно копье с полурасплавленным наконечником. Меч Барнара потерял два фута своего клинка. Он сохранил обломок только потому, что в таком месте, как это, никогда не знаешь, какая мелочь может пригодиться. Зато у него был целый щит, тогда как мой давно уже покоился в виде искореженного куска железа под трупом убитого мной монстра. От нас самих остались кожа, кости, глубоко запавшие глаза и бороды, свидетельствовавшие о том, что мы уже не меньше месяца в пути. В мире, где ужас, боль и длительные периоды зловещего затишья сменяются в непредсказуемой последовательности, такая обыденная вещь, как рост волос, превратилась в единственный надежный способ подсчета времени.

Мы опустились на землю – точнее, рухнули, словно наши ноги, из которых мы выжали все, на что те были способны, отказались служить нам на веки вечные. В ту же секунду ощущение бесполезности сделанного придавило нас самой тяжелой ношей, которую когда-либо доводилось нести моей спине, ибо перед нами во всей своей ужасающей простоте встал вопрос: куда идти теперь – направо или налево? Конечно, мы и раньше знали, что рано или поздно настанет момент, когда придется на него ответить, но старались не вспоминать об этом до поры до времени, так как у нас не было ровным счетом никаких причин полагать, что одно направление предпочтительнее другого.

Да и существовало ли оно вообще, это верное направление? Все зависело от того, удалось ли Гильдмирту Пирату выжить на берегах подземного океана. Повернуть не в ту сторону означает, что нам придется неизвестно сколько топать вокруг этого водоема, а потом, поняв тщетность своих усилий, еще столько же возвращаться по собственным следам назад. Гибель Гильдмирта предвещала то же самое. А море Демонов между тем плескалось перед нами, заполняя собой все видимое пространство до самого горизонта, воплощенная неизменность преисподней.

Мы впервые ощутили его близость, еще бредя через покрытые соляной коркой дюны. Почувствовав резкий запах морской воды, мы наконец догадались, что шелест, доносившийся до нашего слуха на протяжении последних нескольких часов, есть не что иное, как дыхание могучей океанской груди. Дюны стали круче, но мы упорно продолжали карабкаться по ним, наступая на самые вершины, которые осыпались под нашими ногами, превращаясь в некое подобие лестниц. И вдруг перед нами раскинулось узкое плато из окаменевшей соли, о белые утесы которого неустанно бились волны подземного моря.

С первого взгляда трудно понять, что в нем внушает такой ужас. Звуки его завораживают своей музыкальностью, буйство красок восхищает и ошеломляет. Контраст между белыми соляными утесами и окаймляющей их подножия черной, точно обсидиан, галькой становится еще очевиднее всякий раз, когда накатившая волна облизывает ее нефритово-кремовым языком, заставляя камни блестеть, точно отполированные. Но камни – не единственное украшение берега. Сплошь и рядом его покрывают обломки пестрого морского мусора, переливающегося всеми цветами радуга в набегающих вприпрыжку волнах. Да и само море играет причудливой мозаикой света и тени, ибо в тяжком своде облаков, нависающих над волнами сколько хватает глаз, то и дело появляются разрывы, сквозь которые вниз немедленно устремляются потоки красноватого закатного золота. Тучи тоже постоянно меняют очертания, опускаясь на исчерна-зеленые волны туманными островами и призрачными зиккуратами, которые нет-нет да и вспыхнут изнутри таинственным синеватым светом. Необычности подземному морю добавляют ветра. До странности прихотливые, они взвихривают воду в неких подобиях небольших ураганов.

Многоцветье настолько восхищало, что лишь с большим опозданием приходила к наблюдателю мысль о каменном своде, повисшем над морем точно крышка. Однако, хотя прорывавшийся сквозь облачный покров свет и напоминал земные закаты, рано или поздно становилось ясно, что это всего лишь демоническая подделка – яркая, кричащая, лишенная полутонов, в которые окрашивает небосвод уходящий день. Это подземное свечение во всем его разнообразии оттенков служило нам небом уже которую неделю подряд – не настоящим, разумеется, не тем окном в сияющую прозрачную бес-конечность, которое распахивается над вашей головой в верхнем мире, а всего лишь пестро размалеванным каменным потолком, призванным разнообразить томительную монотонность преисподней. Океан на земле всегда кажется дном океана небесного. За это его и любят люди, потому и пускаются бороздить его во всех направлениях, увлекаемые вдаль зовом моря не меньше, чем жаждой наживы и познания. Но это закупоренное со всех сторон, точно в бутылке, водное пространство, несмотря на свои грандиозные размеры, наполняло человеческую душу не пьянящим чувством свободы, а черной безысходной тоской, которую, должно быть, испытывает узник, осужденный на пожизненное заключение в одиночной камере.

Долго мы сидели, не сводя глаз с открывавшегося перед нами вида. Мы собирались обсудить, что делать дальше, но постепенно отчаяние овладело нами настолько, что никто из нас уже не мог заставить себя произнести ни слова. Наконец Барнар тяжело вздохнул и лишенным всякого выражения голосом произнес:

– К черту все. Давай пойдем направо – может, повезет.

Так мы и сделали, втайне радуясь тому, что приняли наконец хоть какое-то решение, ибо, по правде говоря, сидеть на одном месте и ждать, пока что-нибудь произойдет, можно было целую вечность. Но теперь мы уже не сидели на берегу, а угрюмо плелись по нему, думая одну и ту же думу о том, что дом Гильдмирта находится в одном всем хорошо известном месте – нигде. И для того чтобы туда добраться, потребуется целая вечность, если, конечно, мы не кончимся раньше по дороге.

Хотя наш путь все время лежал по вершинам соляных утесов, пестрый морской мусор, устилавший каменистый берег внизу, неизменно привлекал наше внимание. То, что мы там наблюдали, вскоре развеяло владевшее нами глухое отчаяние, ибо, несмотря на то что мы до отупения привыкли к ужасам и жестокостям подземного мира, новые проявления Демонической активности все еще вызывали наше любопытство. Покрывавшая каменистый берег разнообразная путаница частично состояла из фрагментов низших форм морской фауны: мелкие коралловые веточки с сапфировыми, рубиновыми и изумрудными почками, вырванные с корнем морские анемоны в панцирях из чистейшего золота. Но все эти предметы, довольно заурядные сами по себе, свидетельствовали лишь о том, сколь причудлива плодовитость морских глубин. В не меньших количествах попадались, однако, и произведения искусства, плоды активного и явно недоброго ума: золотые чаши, украшенные сложным серебряным орнаментом, унизанные драгоценными камнями тиары, судя по их размеру и форме, явно не предназначенные для человеческих голов, куски мозаик с изображениями четкими и яркими, точно галлюцинации. В одном месте мы заметили даже обломки конструкции, скрепленной причудливыми петлями и сплошь утыканной шипами. В общем и целом она напоминала стул, но какие невероятные существа в каких невообразимых позах могли на нем помещаться, так и осталось для нас загадкой. Не раз и не два видели мы покачивающиеся в мелкой прибрежной воде боевые шлемы, в забралах которых просвечивали тройные отверстия для глаз. Все эти изделия хорошо развитых ремесел яснее слов говорили о скрытном характере моря и о неустанной деятельности его многочисленного, не нуждающегося в воздухе населения, в чьих злобных мозгах постоянно роятся миллионы коварных замыслов. Береговая жизнь разнообразием форм и проявлений не уступала безумному изобилию выброшенных на черную гальку морских сокровищ. Все образчики здешней фауны объединяло одно: в строении их тел обязательно присутствовали человеческие черты, иногда в столь большом количестве, что мы, глядя на них, затруднялись определить, то ли перед нами какой-то местный демонический гибрид, то ли изуродованный веками рабства человек. Если хотя бы половика из них были пленниками, то, воистину, род человеческий заплатил своим вечно жаждущим врагам огромную дань. Устилавшие берег бездушные драгоценности – безусловно, лишь малая толика того, что скрывали морские глубины, – и были наживкой в ловушке преисподней, ради которой большинство несчастных проникли сюда, скорее всего по глупости и невежеству воспользовавшись первыми попавшимися заклятиями. В наше время легко можно купить заклинание вызова любого демона, особенно в Кайрнгеме. Но вот подчинить его себе, а тем более отправить обратно можно лишь обладая могуществом, о котором самонадеянные дилетанты даже помыслить не могут, не говоря уже о том, чтобы приобрести за деньги.

Некоторые из виденных нами живых существ, очевидно, принадлежали как раз к последним: людской улов моря Демонов, добыча его злонамеренных и предприимчивых обитателей, этих ловцов душ человеческих. Так, многие гроты были устланы плотными коврами из жертв, в которых лишь черты лица, совершенно не изменившиеся, выдавали людей. Тела же, вывернутые наизнанку и искаженные до неузнаваемости, окружали их коронами из расходящихся в разные стороны червеобразных лучей. Они сильно походили на гигантские морские анемоны. Самое страшное, однако, заключалось в том, что души этих несчастных продолжали жить под неусыпным надзором обитавших в каждом гроте демонических садовников. Их обрюзгшие карминово-красные тела, по форме ничем не отличавшиеся от обычных морских звезд, покрывала короста бесчисленных глаз. Свои источающие слизь животы они волокли прямо по лицам полулюдей-полурастений, населявших подземные сады. Надо было видеть то выражение тоскливого ожидания и беспомощной ненависти, которое возникало на лице человекокуста, когда к нему в очередной раз приближался осклизлый мучитель.

Были там и другие представители человеческой породы: обнаженные, они лежали на прибрежных камнях вплотную один к другому, точно бурые водоросли, которые разгневанное северное море грудами извергает на берег в сезон штормов. Их ноги до самых бедер срослись в один мясистый стебель, на котором, подобно листьям, держались торсы, причудливо извиваясь и сплетаясь в бесконечных объятиях. В то время как соединенная плоть этих существ являла собой апофеоз неодолимого и неразборчивого плотского влечения, голоса их то и дело сливались в тяжкий стон или вопль уставшего от жизни человека, более уместный в больничной палате. Другие демоны, по виду огромные крабы, но обладающие, точно гермафродиты, двумя парами человеческих половых органов, деловито сновали вдоль похотливых зарослей, по-хозяйски время от времени что-то ощупывая или пощипывая.

Но как следовало понимать другую аллегорию подземного мира – огромных черепах, которые то и дело выползали на берег, чтобы отложить в черной гальке целые груды яиц? В следующую секунду из них вылуплялись полчища крохотных чешуйчатых гомункулов, человеческие лица которых отличались пугающим разнообразием и индивидуальностью выражения. Неоднократно становились мы свидетелями того, как они с кровожадностью каннибалов набрасывались на только что породившую их черепаху, обгладывали ее до костей, а потом, набившись в опустошенный ковчег ее панциря, отталкивались от берега и пускались в открытое море.

Не поймите меня превратно: я вовсе не хочу сказать, что сами воды этого моря были лишены каких-либо признаков жизни. Волны его в разных местах то и дело свивались причудливыми спиралями, а громоздящиеся друг на друга замки и башни из облаков и тумана, чьи основания касались поверхности воды, непредсказуемо меняли форму, пульсируя изнутри, точно населенные поднявшимися из морских глубин призраками. Однажды мы наблюдали схватку двух невидимых гигантов на расстоянии примерно полумили от берега. Волны то прогибались чуть ли не до самого дна, то зубчатыми стенами вставали едва ли не до самых небес, пока эти двое кружились среди них в губительном танце. У одного из них была пара не то лап, не то ног, каждая размером с хороший корабль, другой орудовал неисчислимым множеством когтистых щупальцев. Наконец что-то огромное рухнуло на поверхность воды, да так, что волны расступились на мгновение, открыв глубокую долину среди морской глади. Немного погодя, когда все затихло, воздух сгустился в некое подобие шва, из которого потекла шафранно-желтая жидкость; по-видимому, она была плотнее воды, так как долго лежала на поверхности, пуская в глубину спиралевидные корни.

Наблюдая зрелища, подобные этому, вслушиваясь в завораживающий гул моря, мы окончательно утратили всякое чувство времени, как будто превратились в обитателей волшебной страны вечного забвения и покоя. Коварство окружающего нас мира сильнее всего проявлялось именно в абсолютной и мгновенной постижимости всего происходившего. Со всех сторон неслись бессвязные вопли восторга; они сливались в хор, который возносил хвалу тупой Жестокости, торжествующей над беззащитной Жизнью. Легкость, с которой смысл этих песнопений доходил до нашего сознания, сама по себе уже была шагом на пути к безумию. Короче говоря, ноги мы переставляли медленно, зато перед глазами у нас с головокружительной скоростью мелькали видения чуждой жизни. Наверняка прошло немало дней, хотя и не могу сказать сколько, прежде чем Барнар обратил мое внимание на нечто такое, к чему давно уже приглядывался сам. Его голос разорвал внезапно навалившуюся тишину, которая сразу же показалась бесконечной.

– Не могу больше! Я просто должен задать тебе этот вопрос. – И он положил мне на плечо свою громадную лапу, изрядно загрубевшую и потрескавшуюся за последние недели. Другую он вытянул перед собой, указывая на что-то вдали, там, куда лежал наш путь. Двойная белая полоса соляных утесов и разбивающихся у их подножия пенистых волн змейкой убегала вперед, постепенно истаивая на горизонте. Глаза Барнара, которые многие, введенные в заблуждение округлостью его лица, ошибочно называют телячьими, тогда как на самом деле они живые и выразительные, были устремлены на меня. Вид у него был, можно без преувеличения сказать, затравленный. – Скажи мне, я и в самом деле вижу вон там, примерно в трех четвертях пути к горизонту, черноватую точку, которая может оказаться мысом?

Я ответил после долгого молчания, собственный голос показался мне чужим и далеким.

– Да, думаю, именно это ты и видишь.

Изгибы береговой линии растянули наш путь к видению почти до бесконечности. Мы были все еще довольно далеко от вожделенной точки, когда она приняла совершенно определенные очертания, превратившись, таким образом, в источник не только надежды, но и новых сил. То, что издалека казалось крупным береговым выступом, по мере приближения превратилось в маленький мыс, увенчанный скоплением построек, против которого полумесяц волнолома и повторяющие его дугу ряды свай, также поддерживающих здания, уходили в море, зеркально повторяя очертания берега. Обе кривые почти смыкались в неправильной формы кольцо, заключая в свои объятия широкую каплеобразную лагуну. Если этот примечательный элемент пейзажа и впрямь дело человеческих рук, то создатель его наверняка должен принадлежать к фигурам того же легендарного масштаба, что и Гильдмирт, однако других имен такого же класса ни мы, ни Чарнал назвать не могли. Постепенно мы начали укрепляться в уверенности – неожиданной для нас самих, – что встреча с человеком, на которого мы возлагали все наши надежды, все же состоится. Однако зигзаги береговой линии умножали часы нашего путешествия до бесконечности, и все это время чрезмерно яркая подземная имитация заката изливала на нас неизменный ржаво-красный свет сквозь разрывы в тяжелой пелене туч и тумана.

Всю дорогу мы буквально не сводили глаз со своей цели, однако, скорчившись в расселине соляного уступа так близко к морю, как только можно было подобраться, не рискуя целиком отдаться во власть чуждой стихии, мы снова принялись изучать притягивавшее нас место, на этот раз с более близкого расстояния. Более всего нас поразил мучительный контраст между изначальным великолепием и нынешним плачевным состоянием построек.

Ибо время или чья-то злая воля нанесли раскинувшемуся перед нами архитектурному чуду удар в самое сердце: полуостров, на котором оно стояло, разделила глубокая трещина, так что передняя его часть на несколько саженей осела в воду. Увенчивавшее выступ пирамидальное сооружение – которое, судя по его внушительным размерам, вполне могло быть особняком самого Гильдмирта, если, конечно, это и есть его место жительства, – частично затонуло вместе с ним, так что прилив игриво плескался в залах первого этажа. Редкие волны, прорвавшись через заграждение волнолома, радостно взбегали по украшенным лепниной косякам, перехлестывали внутрь дома через подоконники зияющих окон, с любопытством шарили по углам.

Однако все остальное – большая часть окружавших дом построек – сохранило вид на удивление внушительный. Пирс и ряды вбитых в морское дно свай, повторяя изгиб полуострова, служили опорой целой череде элегантных построек, ни одна из которых ни в чем не повторяла другую, причем все они вместе и каждая в отдельности не выглядели ни заброшенными, ни неухоженными. Какого великолепного презрения к законам и порядкам подземного мира исполнено это вторжение человеческого гения, безбоязненно шагнувшего в воды моря Демонов! Какое вопиющее нарушение правил игры, подвластной одному лишь злу вселенной! Только безумец мог отважиться швырнуть в лицо его водоплавающим обитателям такой недвусмысленный вызов, столь дерзко заявить о своих правах. Но все же половина особняка затонула. Разглядев это, мы перестали сомневаться в том, что нашли наконец Гильдмирта или, по крайней мере, его крепость, но все увиденное нами полностью совпадало с описаниями, встречавшимися в легендах. Если Пират, оказавшись в плену подземного мира, на самом деле пользуется в его пределах свободой передвижения, то общая внушительность его обиталища соответствует этому; если же, с другой стороны, верно то, что пленником здешнего мира он стал не по своей воле, то частичное разрушение особняка говорит об этом не менее ясно.

Однако кем все же надо быть, чтобы добровольно прийти в такое место, да еще и построить здесь дом? Эта мысль не давала нам покоя. А уж осознание того, что этот человек так долго выдерживал натиск подземного мира в одиночку, повергло нас в совершенное перед ним благоговение. Теперь он, разумеется, вынужден жить по законам, которые диктуют демоны, но все же он один совершил столь многое и так долго удерживал завоеванную территорию, что мы могли лишь посочувствовать ему в нынешнем несчастье.

– Вот это наглость! – пробормотал Барнар, пряча улыбку.

– И целых сто лет свободы и могущества до того, как он попался.

– Значит, ты согласен с легендой? Я кивнул.

– Я чувствую, что это правда. Если люди здесь и стареют, то происходит это куда медленнее, чем наверху.

– Да, это одинаково верно для всех, и свободных, и пленников, – согласился в свою очередь Барнар. – Должен признать, я тоже это чувствую. Какая-то усталость, что ли. Так что если предположить, что демоны в некотором смысле защищают своих пленников, то тогда он, может быть, и жив.

– Вот и я так думаю. В конце концов, должен же кто-то присматривать за этим зоопарком там внизу.

– Если только это зоопарк, а не захватчики, новые хозяева.

Замечание Барнара заставило меня насторожиться. Некоторое время мы продолжали вглядываться в воду между полуостровом и пирсом. Она была мелкой и совершенно прозрачной, так что хорошо просматривался затопленный лабиринт рифов, гротов и крутых откосов, который представляло собой Дно. И в каждой его ямке и уютном уголке сидело, скорчившись в неподвижности, или, напротив, беспокойно шевелилось какое-нибудь существо. Несмотря на то что общий вид дна лагуны напоминал головоломку, в нем явно прослеживалось наличие какого-то замысла, и я еще больше утвердился в мысли, что перед нами именно зверинец, а не произвольное собрание демонов-победителей.

– Слишком уж они разные, – заметил я. – Демоны не имеют привычки вступать в союзы. Какой-нибудь один вид мог бы, наверное, захватить это место, но не такая пестрая толпа. Все это куда больше напоминает коллекцию, собрание представителей разных видов демонической фауны.

И действительно, коллекцию редкостей более инфернального вида трудно даже вообразить. Таких тварей можно, пожалуй, увидеть лишь на ярмарке в балагане чудес, где за мелкую монетку всем желающим дают взглянуть сквозь Стекло Проницающего Зрения на каплю воды из лужи. По счастью, вид большинства из этих созданий почти совсем изгладился из моей памяти, но некоторых я, очевидно, не забуду никогда. Был там шарообразной формы взрыв игл и колючек, который запросто можно было бы принять за увеличенного в размерах морского ежа, если бы с каждого острия его панциря не свисал желтой каплей человеческий язык. Другой представлял собой кристально прозрачную сферу, испещренную прожилками вен, внутри которой было заключено целое созвездие измученных человеческих лиц. Еще один демон более всего походил на ползуна. Присматриваясь к нему, я сделал открытие, от которого у меня кровь застыла в жилах.

– Глянь-ка вон туда, – толкнул я Барнара, – на мол, ближе к выходу.

– Гром меня разрази. Это что, ползун?

– Похоже, брат-близнец того демона, который притаился в подводном гроте сразу под ним.

X

Приглядевшись как следует к демону на молу – точной копии того, что под водой, – мы поняли, чем они отличались от ползунов. У тех глаза черные, круглые и блестящие, точно драгоценные пуговицы, тогда как у схожих с ними демонов вся широкая приплюснутая голова покрыта россыпью человеческих глаз. Передние лапы – самая короткая пара, с ее помощью ползуны очищают и подносят ко рту добычу, – которые у них обыкновенно заканчиваются колючими клешнями у этих демонов имели вид человеческих рук, правда с когтями вместо ногтей. Их тела с головы до кончиков лап были светло-зеленые, с ярко-алыми прожилками, и светились. Оба демона, настороженно наблюдая друг за другом, беспрестанно шевелили напряженными, точно стальные пружины, конечностями. Их движения своей вкрадчивой быстротой в точности напоминали ползунов.

Затем чудовище на молу – оно казалось немного поменьше, чем другое, внизу, – взгромоздило волосатую луковицу своего тела на балюстраду и, покачиваясь из стороны в сторону, присело, готовясь к прыжку. В следующее мгновение оно взвилось в воздух. В его прыжке нам почудилось что-то чувственное: оно не камнем падало в воду, а как бы парило, широко расставив лапы и почти мечтательно прикрыв глаза. Его увеличенная копия встала на дыбы и, высунув из воды передние лапы, встретила натиск летуна бешеным контрударом.

Целое облако воздушных пузырьков скрыло от нас картину битвы. Когда все стихло и вода снова стала прозрачной, мы увидели, что нападающий одолел более крупного демона и теперь, взяв его передние конечности своими в замок, подталкивает его к поверхности. Передняя часть тела побежденного оторвалась от дна, задние лапы беспомощно скребли по песку в поисках точки опоры, страшные клыки понапрасну лязгали в пустоте. И тут из нижней части живота победителя вытянулся свернутый спиралью ярко-красный шнур, распрямился, коснулся какого-то отверстия в подбрюшье обездвиженного противника и скользнул внутрь его тела. Некоторое время не происходило ничего, только красный шнур пульсировал, перекачивая невообразимые субстанции из одного органа в другой. Затем связь прервалась, и шнур вернулся на прежнее место. Победитель отпустил странно обмякшего демона, развернулся и поплыл прямо к полузатопленному особняку. Мы обратили внимание, что, когда он проплывал над другими обитателями инфернального зверинца, все они, даже те, кто вдвое-втрое превосходил его размерами, съеживались и норовили забиться поглубже в свои гроты и расщелины. Ползун наддал, поджал лапы к животу и, поймав очередную волну, вкатился на ее гребне в распахнутое окно нижнего этажа.

Мы с Барнаром обменялись долгим взглядом. Каждый из нас ждал, пока другой скажет что-нибудь внятное.

– Он славился своим искусством менять обличья еще до путешествия сюда, – рискнул наконец мой друг. Я тут же предпринял ответный шаг.

– Да. И может быть, за это время он совершенно утратил человеческие черты.

Мы оба испытали некоторое облегчение, когда втайне точившая нас мысль обрела наконец форму. Но ненадолго. Минуту спустя Барнар без особой уверенности в голосе возразил:

– Но ведь говорил же Чарнал, что его влекло сюда в том числе любопытство исследователя, жажда познать различные формы жизни демонического океана.

– Познать, как же, – фыркнул я. Мы снова уставились на лагуну. Барнара передернуло.

– А давай его позовем, – предложил он, – прямо отсюда. Здесь мы формально все еще вне зоны влияния колдовских чар моря.

Я согласился. Барнар рупором приставил ладони ко рту и что было сил гаркнул:

– Гильдмирт! Пират! Гильдмирт из Сордон-Хеда! Двое людей из верхнего мира нуждаются в твоем гостеприимстве! – Его слова камнем скатились вниз и, ударившись о пустую наклонную террасу величественной руины, разбились на сотни осколков, которые рикошетом разлетелись во все стороны. Бесконечно странно было вот так сидеть и во весь голос звать кого-то в этом мире. Человеческий голос, человеческая речь – от этих орудий здесь не было никакого толку, и мы много недель подряд шли не произнося ни слова, немые воители, вступавшие в бой или спасавшиеся бегством от любого, кто вставал на пути. Поэтому, когда из распахнутых окон особняка донесся шум, который мог быть только откликом на призыв Барнара, у меня, признаюсь, мурашки побежали по коже. В помещениях первого этажа раздался плеск воды, и через окно, в котором минутами раньше скрылся демон-ползун, выплыл обнаженный человек.

Он был довольно приземист, но двигался стремительно, почти агрессивно. Резко развернувшись в воде, он ухватился за выступ обрамлявшего дверной проем барельефа и ловко, как обезьяна, вскинул свое тело на уровень второго этажа.

Там он уставился в небо, словно думал, что голос Барнара и в самом деле раздался сквозь разделяющий миры каменный потолок. Я взглянул на Барнара, взвешивая в руке копье. Он отдал мне свой щит, а я ему – меч. Так без единого слова мы решили, что будем придерживаться той же тактики, которая не раз выручала нас за последние несколько недель: я атакую врага, а он со своими полутора мечами прикрывает мой тыл. Мы выпрямились во весь рост и окликнули одинокую фигуру на террасе.

Он тут же обернулся на зов, и все наши сомнения относительно того, кто это, развеялись как дым: его глаза – как зрачки, так и окружающая их радужка – были сочного красного цвета, точно готовые лопнуть перезревшие сливы. «Кровавоглазый» – именно таким эпитетом наградили Гильдмирта два письменных источника, в которых говорилось о его жизни в демоническом плену. В остальном черты его лица были не слишком примечательны: полногубый рот, полускрытый кучерявой бородкой, светлые кудри обрамляют удлиненное, немного козлиное лицо. Росту он был невысокого, однако ступни, половой орган и ладони имел непропорционально большие. Его мускулистая грудь, живот и крепкие узловатые руки и ноги говорили о присущей стоявшему перед нами человеку необычайной энергии и жизнелюбии. Разглядев нас, он заулыбался. У нас же от его улыбки буквально зубы свело, ибо его зубы, крупные и крепкие, были сделаны из сверкающей стали.

Он рассмеялся.

– Вы настоящие? Спускайтесь сюда! Глазам своим не верю!

Мы сползли по утесу немного ниже и нашли выступ, с которого можно было перепрыгнуть на галерею третьего этажа. Гильдмирт стоял на втором. Не переставая улыбаться, он поманил нас к себе. Мы прыгнули. Когда мы подошли к перилам, он уже перебирался через них.

Мы с Барнаром, не сговариваясь, поприветствовали нашего нового знакомого глубоким поклоном: величие остается величием, где бы и в какой форме вы с ним ни повстречались. Сардонически улыбаясь, Пират ответил нам тем же.

– Неужели я заслуживаю подобных почестей? Если так, о и вы тоже, друзья мои, ибо, как я вижу, вы пришли сюда пешком. Вы – четвертый и пятый человек за последние сто с лишним лет, кому удалось это сделать. Поверьте, будь я еще в состоянии удивляться чему бы то ни было, челюсть моя отвисла бы до колен при виде вас.

На самом же деле его челюсть – тяжелая и мощная, под стать укорененным в ней зубам, – почти не двигалась, пока он говорил с нами.

– Знаете ли вы, что значит для меня ваш приход? – добавил он вдруг, словно в порыве неожиданно нахлынувшей откровенности.

– Что же? – любезно подыграл Барнар.

– Две яркие вспышки забвения. Ваши жизни – точно два огня, у которых я смогу немного отогреться, прежде чем снова вернусь ко всему этому. – И он сделал широкий жест рукой. – Я имею в виду плату, которую потребую с вас за любую службу. Если, конечно, вы пришли сюда не для того, чтобы просто пожать мне руку. Этой чести вы можете удостоиться абсолютно бесплатно.

Я пожал руку, которую он, насмешливо улыбаясь, протянул нам. Мне было не так-то легко отважиться на это, ибо мы до сих пор не решили, по какую сторону от им самим проведенной в дни полной свободы и исследовательского энтузиазма черты он находится: на стороне людей или на стороне демонов. Рукопожатие его было холодно, как целый месяц в ледниках Джаркелада, но никакого недоброжелательства, тайного или откровенного, в нем не ощущалось. Я произнес:

– Большая честь для меня. Я – Ниффт из Кархман-Ра, вор. То же и мой друг, Барнар Рука-Молот, он родом из Чилита.

Гильдмирт пожал руку Барнара.

– Ваши заслуги делают мне честь. Но я не ощущаю присутствия по-настоящему сильной колдовской защиты. Вам удалось многого добиться малыми средствами.

– Мы пришли сюда, – ответил мой друг, – чтобы выкупить свои жизни из заклада, вытащив из здешней лужи одного парнишку. Но всего, чем мы располагали с самого начала, едва хватило на дорогу, к тому же у нас нет ни удочки, ни крючка, ни лески.

Пират приветливо улыбнулся.

– По-моему, у вас нет вообще ничего, кроме решимости. Но плата, которую я потребую за услугу, всегда при вас. Учтите, я не обещаю, что смогу выполнить то, чего вы хотите, но сделаю все возможное, и если останусь жив, то от уплаты вам не уйти: вам придется открыть для меня сокровищницу ваших личных воспоминаний. Это не займет много времени, всего какое-то мгновение, зато после я буду знать всю вашу жизнь так же хорошо, как свою собственную, включая и такие мелочи, которым вы в бурном водовороте повседневных событий не придаете значения и потому быстро забываете. Для ревнителей тайны частной жизни это неприемлемая цена, для остальных – сущий пустяк. Для меня же чужие воспоминания – благословенный оазис интеллектуальной свободы в пустыне моего рабства. Итак, вас устраивают мои условия? – Мы согласно кивнули. – Хорошо. Кто же похитил парнишку, которого вы ищете?

– Боншада, – ответил я.

– Нелегкая работа. – Он задумчиво склонил голову. – Не так-то просто ее найти, еще сложнее убить. Но сделать можно. Для начала наведаемся в мою оружейную. Да, джентльмены, и не забывайте, пожалуйста, что ваша собственная жизнь и безопасность всецело зависят от меня, поэтому держитесь ко мне поближе. Вы уже стоите в пределах линии прилива, а следовательно, являетесь законной добычей любого обитателя мокрой половины ада.

Он сделал едва уловимый жест рукой. Из полузатопленного дверного проема двумя этажами ниже того места, где мы стояли, вынырнула утлая лодчонка, сделанная из костей какого-то животного и обтянутая, по-видимому, его же шкурой. Вслед за Гильдмиртом мы спустились вниз и погрузились в лодочку. Двигалась она совершенно самостоятельно, без какого-либо участия со стороны своих пассажиров, и мы, чтобы не встречаться взглядом с чудовищами, населявшими дно лагуны, неотрывно смотрели вперед, на пирс, к которому лежал наш путь.

– Гильдмирт, – неожиданно заговорил Барнар, – это ты плавал тут несколько минут тому назад?

Холодная улыбка змеей скользнула по губам Пирата, и он, не оглядываясь на нас, ответил:

– Плавал. Можно и так сказать, хотя что именно я тут делал помимо этого, вряд ли вам интересно знать. Однако я отвечу на ваш невысказанный вопрос, а уж поверите вы или нет – вам решать. Нет. Я не изменился. Я по-прежнему остаюсь человеком, и телом и душой.

Барнар кивнул. Мы задали бы ему еще не один вопрос, но решили прикусить пока языки. Нам стало стыдно за то, что мы посмели усомниться в человеке, находящемся в столь тяжелом положении; кроме того, мы обнаружили, что не можем не доверять ему. Но вот, точно сжалившись над нашим немым любопытством, он добавил:

– Поймите, никакие внешние обстоятельства не удерживают меня здесь. Моя собственная воля – вот что оказалось в плену, заразилось смертельно опасной болезнью. Я не могу покинуть этот мир потому, что некоторые мои аппетиты непомерно разрослись и стали сильнее меня самого. Только здесь могу я их удовлетворить, и то лишь отчасти. В бытность мою в Сордон-Хеде тамошние жители даже наградили меня чем-то вроде титула за одно из моих пристрастий. Смотритель музеев и библиотек – вот как они меня называли. Обо мне ходили анекдоты. Воровство – вот чем я прославился в свое время, но после махинации, которую я провернул в самом Сордон-Хеде, я стал по-настоящему знаменит. Правда, горожанам уже было не до шуток. Они так и не узнали, что я ограбил их именно ради Смотрителя. Мелкие периодические кражи вполне удовлетворили бы мою собственную алчность, – я никогда не был особенно нетерпелив. Но у Смотрителя была одна мечта, давно лелеемый тайный план, ради осуществления которого меньшей ставки не хватило бы. Чудаковатый старина Смотритель. Неужели больше трехсот лет минуло с тех пор, как он появился здесь? У него, как у настоящего зоографа, была страсть к любым формам жизни, бесконечно сложным, порой опасным, потрясающим в своем многообразии. А здешние моря, не в пример многим наземным, просто кишат ненайденными сокровищами. Это настоящая империя открытий, которая и не снилась ни одному ученому мужу, всю жизнь положившему на собирание коллекции редкостей в надежде на неумирающую благодарность потомков…

Он умолк. Лодочка причалила к лестнице, которая вела на пирс. Гильдмирт начал подниматься наверх, задумчивый, как привыкший к одиночеству человек. Мы молча последовали за ним.

Мы поднялись на пирс, по обе стороны которого возвышались впечатляющие сооружении – работа нашего хозяина. Они отражали универсальность его вкусов, так как представляли всевозможные вариации архитектурных стилей: от храмов школы Аристоса с их устремленными вверх сводами и строгой грации эфезионских публичных зданий с неизменным трехколонным портиком до тяжеловесных святилищ из нагроможденных друг на друга монолитов на джаркеладский манер. Целая энциклопедия традиций предстала перед нами, пока мы шагали по молу, и все же, несмотря на резкие различия, постройки так удачно сочетались друг с другом, что вся эта пестрая архитектурная мешанина даже радовала глаз. Мостовые, по которым мы шли, богатством и разнообразием не уступали домам. То и дело, бросив взгляд вниз, мы замечали у себя под ногами узорчатые плитки или роскошные мозаики такой дивной красоты, что глаза у нас начинали разбегаться и мы невольно замедляли шаг. Из немногословных комментариев Гильдмирта нам стало ясно, что в большинстве зданий хранятся произведения искусства, образчики разных форм жизни или книги и что их создатель до сих пор регулярно посещает их.

Да и вид у домов был какой угодно, но только не заброшенный: все они были в очень хорошем состоянии. Однако, приглядевшись повнимательней, я заметил, что все постройки до единой отмечены общим признаком упадка или, может быть, вандализма. В изгибах и завитках украшавших фасады бордюров, резьбы, лепных карнизов и узорчатых барельефов все еще сохранялись обрывки золотой фольги, которая во время оно, должно быть, покрывала их целиком. Поймав на себе пристальный взгляд Гильдмирта, я понял, что мое любопытство не укрылось от его внимания.

Вид у него был такой, что мне сразу расхотелось задавать вопросы, и так, сохраняя молчание, мы дошли наконец до оружейной. Суровое величие этого сооружения давно обратило на себя мое внимание – я принял его за святилище или мавзолей. Тем более приятно удивило меня его внутреннее убранство: все стены не разделенного перегородками помещения от пола до потолка были покрыты полками и крючками, на которых висели, лежали и стояли доспехи и вооружение самого разнообразного вида и предназначения. На потолке также не было ни единого дюйма свободного пространства: он весь был увешан лодками. Суденышки всех мыслимых и немыслимых форм и очертаний висели на цепях, которые при помощи подвижных колесиков крепились к утопленным в потолок балкам, сходившимся под острым углом к огромной полукруглой двери в той стене оружейной, что глядела прямо на море.

Пока мы глазели по сторонам, Гильдмирт нашел покрытые металлическими пластинами кожаные штаны, кольчужную рубаху и натянул все это на себя.

– Вооружайтесь, джентльмены, – покончив с одеванием, обратился он к нам, явно передразнивая дружелюбную манеру какого-нибудь компанейского трактирного слуги. – Как видите, у нас имеется все, что пожелаете, и с избытком. Экипируйтесь соответственно вашим вкусам. Кольчуги и латы вы найдете здесь и вон там, на тех крюках, рядом с копьями и гарпунами. Тут клинки разных видов, там шлемы, наголенники и прочее в том же духе, вот здесь дубинки, булавы, топоры – в общем, сами видите. Что до меня, то мне сегодня приглянулась вон та кираса.

Последнюю фразу он произнес с особенным выражением, и я, перебирая копья железного дерева, невольно проследил глазами за его движениями, когда он пошел к крючьям, на которых висели доспехи. Выбранная им кираса из ярко отшлифованной стали, покрытой золотой филигранью, была настоящим чудом оружейного искусства. Держа ее в руках, он подошел к полке с ножами, выбрал длинный тонкий кинжал с заостренным концом и начал отковыривать филигрань с грудной пластины.

Мы смотрели на него во все глаза, понимая, что именно этого он и хочет. Зажав в пальцах несколько золотых волокон, он сильно дернул и сорвал всю филигрань одним махом. Затем уронил кирасу на пол и, не сводя с нас глаз цвета свежей раны, принялся скатывать золотую паутину в клубок величиной с яблоко. Этот моток он поднес ко рту, не переставая смотреть на нас.

– Прошу прощения, но я как раз собирался перекусить, когда вы появились. Занятия зоологией всегда вызывают у меня жуткий голод. – С этими словами он широко раскрыл рот и погрузил свои мощные нечеловеческие зубы прямо в сердцевину золотого клубка.

Жадно кроша податливую массу стальными челюстями, кусок за куском он отправлял ее себе в желудок. Все это время мы наблюдали за ним, а он наблюдал за нами. Голодный блеск в его глазах соперничал с выражением глубокого отчаяния.

Покончив с едой, он некоторое время стоял перед нами, точно говоря: «Вот он я, и вот в чем заключается постыдная природа моего пленения». Мы хотели что-нибудь сказать, но не могли найти слов. Чуть заметно улыбнувшись, Пират кивнул, словно наше молчание его вполне удовлетворяло.

– Но я хочу, чтобы вы поняли, друзья мои… – как ни в чем не бывало продолжал он, точно наш разговор не прерывался ни на минуту, – я сам решил испортить собственную работу. Здешние моря предлагают богатейший выбор для удовлетворения аппетитов, подобных моему, но гордость требует, чтобы я уродовал дело рук своих. Всю эту красоту я создал в пору своего могущества, однако поводов для хвастовства более не существует. Позолоченные стены хороши для триумфаторов, а не для узников. Ну да ладно, продолжим. Берите все, что вам по нраву, но мне придется попросить вас захватить по шлему со сплошным забралом и пару тяжелых гарпунов. Кто-нибудь из вас умеет прилично обращаться с копьем?

Барнар, пряча усмешку, провел по губам ладонью. Я вынужден был заверить Гильдмирта, что работу гарпунщика, если до таковой дойдет дело во время нашей миссии, смело можно доверить мне.

– Тогда выбери два, какие тебе понравятся, – сказал он, – и если вы уже взяли все, что хотели, то можно отправляться в путь. Нам осталось лишь спустить на воду лодку да заглянуть ко мне за некоторыми необходимыми вещами.

В центре комнаты, посреди залежей оружия, которого хватило бы на целый легион, возвышалась платформа. Гильдмирт взобрался на нее и принялся поворачивать какие-то рукоятки. Колесики, через которые были переброшены удерживавшие лодки цепи, заскользили по желобам в потолке, и под музыку грохочущих цепей и скрежещущих лебедок подвешенная в воздухе армада качала свою причудливую кадриль.

В то время как Барнар раздумывал над боевыми топорами – его любимый вид оружия, – я перебирал гарпуны, пока не отобрал два, которые показались мне наиболее подходящими. Потом я решил примерить один из тех шлемов, что приказал нам надеть Гильдмирт. С виду он напоминал старинный шлем из Аристоса, забрало которого – бронзовая маска с узкими прорезями для глаз и вытянутой, как волчья пасть, нижней частью – полностью закрывало лицо. Как только я застегнул пряжку под подбородком, мои легкие окаменели. Невозможно было ни вдохнуть, ни выдохнуть. В панике я начал было расцарапывать застежку, как вдруг понял, что больше не нуждаюсь в воздухе, и, подождав несколько мгновений, убедился, что в голове у меня не мутится. Я спокойно снял шлем и крикнул Барнару:

– Клянусь Трещиной, Бык! Эти шлемы – они избавляют человека от необходимости дышать! Жизнь становится все легче и легче: есть не надо, пить не надо, спать не надо, а теперь еще и дышать не надо. Но почему-то уверенности мне это не прибавляет. Скорее наоборот, я все чаще и чаще начинаю сомневаться, а живу ли я вообще.

– Что до меня, – откликнулся мой спутник ворчливо, – то я хочу только одного: как можно скорее унести свою задницу из этого грязного, кишащего всякой дрянью подвала мироздания и никогда больше его не видеть. Судя по тому, насколько неотступно преследует меня эта мысль, я еще не умер. Утешение, конечно, не самое большое, но уж какое есть.

Пират расхохотался. Смех его невыносимо было слышать: это был какой-то дикий лай, эхом рассыпавшийся по оружейной, причем в каждом его отзвуке чудился вопль боли.

– Ах, как ты прав, дорогой мой Чилит. Всякий, кто оказывается здесь, постепенно теряет себя, начинает иначе думать и чувствовать, но до тех пор, пока потребность вырваться отсюда не покидает его, он жив и жива толика его прежнего «я». – Возможно, Гильдмирту показалось, что в его замечании прозвучало слишком много жалости к самому себе, потому что он тут же фыркнул, сплюнул на платформу и начал ожесточенно работать рычагами. Потом небрежно бросил: – Прошу садиться, джентльмены!

Мы приняли приглашение, хотя и не без колебаний: над платформой как раз проплывало вытянутое, словно веретено, боевое каноэ, сделанное из натянутой на ребристый костяк чешуйчатой шкуры. Носовой частью лодки служил мощный череп, длинные клыкастые челюсти которого с остервенением разрывали воздух; колючий хвост из высохших позвонков ходил из стороны в сторону, неутомимый, как метроном.

Но пока мы, достигли платформы, подозрительного вида каноэ благополучно ее миновало и остановилось сразу за ней, а Гильдмирт уже причаливал следующее суденышко. Трудно было поверить, что этот ничем не примечательный изящный одномачтовый шлюп с грациозно изогнутым аутригером на левом борту имеет отношение к причудливой флотилии Пирата. Мы шагнули в лодку. Голая палуба, настеленная двумя футами ниже планшира, да несколько скамей для гребцов – вот и все ее убранство. Ни каюты, ни парусов, ни даже руля не было и в помине. Гильдмирт передвинул несколько рычагов, отчего все лодки, преграждавшие нам путь к выходу, немедленно убрались на боковые пути, а потом взялся за вращающуюся рукоять. Как только он повернул ее немного, огромная стальная дверь, к которой стремились все потолочные балки, запела, и створки ее поползли в стороны, расстилая перед нами толстое синее покрывало, под которым гнездились кошмарные видения Гильдмиртовой подводной конюшни. Наконец Пират тоже прыгнул на палубу и знаком приказал нам занять места, предназначенные для гребцов, а сам сел на корму и положил руку на кольцо стальной чеки, которая скрепляла цепи нашей металлической люльки.

– Видишь вон ту проволоку, что свисает с потолка чуть правее носа? – обратился он ко мне. – Дотянись до нее и дерни как следует. Скажи, а тот парнишка, которого вы ищете, хотел раздобыть Эликсир Сазмазма?

Моя рука застыла на полпути к проволоке.

– Так ты его знаешь?

Гильдмирт рассмеялся и жестом напомнил мне о деле. Я потянул, шарнир, на котором мы висели, высвободился, и наша лодка начала опускаться.

– Просто повидал немало таких, как он, вот и все, – ответил на мой вопрос Гильдмирт. – Почти все, кого притаскивают сюда боншады, сами вызывают этих тварей в надежде заполучить Эликсир.

Чем ниже мы опускались, тем громче лязгала и грохотала провисающая цепь. Наконец наша лодка скользнула в дверной проем и оказалась на специальной укосине, которая, постепенно сближаясь с поверхностью излучины, тянулась примерно на шестьдесят футов над водой. Гильдмирт выдернул болт, на котором все это время покоилась его ладонь, только когда мы почти достигли самого конца стрелы. Обвивавшие корпус лодки цепи со звоном распались, и мы свободно скользнули в яркие, манящие, смертельно опасные воды.

XI

Чтобы добраться до особняка, нам пришлось поработать веслами.

– Наш парус, – объяснял Гильдмирт, – и есть одна из тех вещей, за которой мы должны заехать. Вы, конечно, не станете обижаться, что я не помогаю вам грести, когда поймете, на какую жертву я пошел ради вас.

– Всегда рады помочь, – буркнул я. – Ну так что же? Продолжай, пожалуйста. Что ты можешь сказать про Уимфорта?

– А кто такой Уимфорт?

– Мальчишка, которого мы ищем.

– Ах вот оно что. Да практически ничего, я знаю только, почему он здесь оказался. Видите ли, в «Карманный справочник чародея» Бальдера Ксолота вкралась ошибка. Именно она за сто двенадцать лет с момента первой публикации книги погубила множество людей, которые ничему не желают учиться, но покупают заклятия возами. Дело в том, что волхвам-недоучкам прекрасно известна репутация Ксолота как самого грамотного и надежного среди всех авторов, добывающих свой хлеб популяризацией слова Силы. Но, увы, он всего лишь смертный, и ничто человеческое ему не чуждо. Транскрибируя древнеархаический текст о Сазмазме, он сделал ошибку в прочтении слова «парн-штадха». Это один из редких вариантов более обычного «шт-парндха», слова столь близкого к верхнеархаическому «хешат па-харнда», что не надо знать древнеархаический, чтобы догадаться о его значении – «никто». Но Ксолот решил, что это ошибка переписчика, и перевел его как «парнштада», то есть «боншада». Подумать только, какой урожай горя и несчастий породило столь крохотное зернышко! Всего одно предложение. «И никто, – гласит оно, – не имеет власти извлечь его оттуда» – имеется в виду эликсир, – «где он находится ныне, и принести в мир солнечного света». Еще немного, джентльмены, и можно сушить весла.

Мы повиновались. Лодка, увлекаемая инерцией собственного движения, пересекла террасу и скользнула в затопленный дверной проем.

До сих пор мы могли лишь догадываться, какие страдания причиняет Гильдмирту пребывание в неволе. Но только увидев, в каких руинах он обитает, мы поняли, насколько сильно он пал духом. С первого взгляда ясно было, что зал, в котором мы оказались, в прошлом служил одновременно демонстрационной комнатой, где были выставлены достижения хозяина, и кабинетом, где он обдумывал новые проекты. В настоящее время он являлся продолжением лагуны, его грандиозные своды эхом откликались на неумолчный шепот волн, море захватило и подчинило себе все, что в нем было. Даже развешанные по стенам картины, несмотря на то что их украшенные резьбой рамы лишь слегка касались воды, давно превратились в настоящие колонии водорослей и ракушек. Цветной мох, точно проказа, пятнал изображенные на них фигуры; струпья ракушек покрывали их, водоросли уродовали лица. Все до единого полотна были посвящены ключевым событиям жизни Гильдмирта в подземном мире, нарисованным, надо отметить, с большим искусством. Именно его лицо – покрытое коростой, заросшее зеленой бородой или безобразно раздутое, как у утопленника, – смотрело на нас со всех сторон.

Однако большую часть убранства зала скрыла вода. Свет огромных фосфоресцирующих пузырей, свисающих с потолка, просачивался сквозь нее до самого пола, над которым мы скользили, не прилагая ни малейших усилий. Но, судя по тому, что открывалось нашим глазам, раньше, до того как море завладело домом, пешеходу все время приходилось лавировать между разнообразными предметами. Повсюду были установлены платформы и возвышения разной высоты. Некоторые из них служили подставками для целых таксидермических композиций, которые изображали демонов разных пород в их естественной среде обитания, создавая представление о том, чем они питаются, как сражаются, строят гнезда и тому подобное. Один особенно крупный помост был целиком заставлен моделями зданий. Многие из сооружений этого мини-мегаполиса, детища честолюбивых мечтаний Гильдмирта, мы узнали – они стояли на пирсе, исполненные в натуральную величину, – но большинству так и суждено было остаться микроскопической копией самих себя.

Но самая крупная платформа, расположенная почти в середине зала, свидетельствовала о еще более амбициозном проекте хозяина дома, нежели даже строительство города на берегу подземного моря. Всю ее целиком занимала вырезанная из камня карта поражавшей причудливым разнообразием местности: горы здесь соседствовали с глубокими провалами, конусы вулканов вздымались над иссеченными оврагами долинами. Огромная карта раскинулась как раз между нами и стоявшим в конце зала столом, крышка которого поднималась над поверхностью воды. Именно к нему, управляя вместо руля веслом, и направлял наш кораблик Гильдмирт. Мы невольно содрогнулись, проплывая над удивительным пейзажем, ибо быстро поняли, что именно он изображает: на противоположном его краю красовалась многократно уменьшенная, но во всем остальном практически неотличимая от оригинала копия особняка-пирамиды и пирса с его разномастными постройками. В том, что безукоризненно выполненная модель целиком ушла под воду, нам почудилось сознательное вмешательство злого начала, и даже в плеске игравших над нею волн мы уловили ноту мрачного торжества.

– Это модель морского дна? – спросил Барнар. Гильдмирт развернул лодку, и она ткнулась кормой в крышку стола.

– Да, точнее, его небольшого участка. Сейчас я налью вам вина, а потом покажу, откуда мы начнем свои поиски.

Крышка стола, на которую мы высадились, с легкостью могла бы не только принять человек сто, но еще и разместить их с относительным комфортом. Вода до нее не доходила, так как особняк кренился в сторону двери, и потому в дальнем от входа конце зала, большую часть которого занимал громадный камин, было совсем мелко. Если какая шальная волна и докатывалась до него, то у нее едва хватало сил перехлестнуть через каминную решетку. Горек был Пирату подземный плен, но некого было ему винить, кроме себя самого; и потому, точно в наказание за былую самонадеянность, он отказался от прежней роскоши и, подперев ножки стола кирпичами, чтобы выровнять его поверхность, разбил на ней что-то вроде лагеря, окружив себя лишь самыми необходимыми вещами. Все его имущество составляли кровать, шкаф наподобие буфета, письменный стол со стулом, чертежная доска, подставка для письменных принадлежностей да несколько книжных полок.

Много недель подряд во рту у нас не было ничего, кроме собственной слюны. Поэтому первый глоток вина из фляжки, предложенной Гильдмиртом, вызвал у нас что-то вроде болевого шока. Вино потоком лавы обожгло мои пересохшие рот и глотку. Но уже второй глоток принес чистое, беспримесное наслаждение. Все, на что только ни падал мой взор, сияло новым светом, точно вино промыло мои опаленные ужасом глаза. Уставившись на первый попавшийся предмет, я, как дурак, вякнул:

– Какие чудесные инструменты! И ты на всех играешь? Вся стена слева от камина была увешана музыкальными инструментами; их покрытые лаком деревянные корпуса, серебряные струны и бронзовые клавиши вдруг обрели в моих обновленных вином глазах очарование поистине магическое. Однако Пират бросил на эту коллекцию взгляд несколько странный, если не сказать иронический.

– Только на некоторых. Не все из них мои. Но допивайте же, друзья, не стесняйтесь, а я налью вам еще по одной, – уж я-то знаю, до чего приятен вкус вина после долгого воздержания. А пока вы наслаждаетесь напитком, я покажу вам место, куда мы направимся. Его хорошо видно с края стола. Ниффт, позволь на минутку гарпун.

Он подвел нас к береговой линии своего острова.

– Это не слишком далеко отсюда, – сказал он, погружая жало гарпуна в воду примерно на расстоянии половины длины всей карты от затонувшей копии особняка.

Мы с Барнаром, приканчивая вторую флягу вина, еще раз подивились точности исполнения крохотного пейзажа. Мы ощущали себя титанами, которые благодаря магии вот-вот уменьшатся в размерах и получат доступ в раскинувшееся перед ними карликовое королевство, где смогут вволю нарезвиться, перескакивая через горные хребты и переплывая варварской красоты заливы. Тем временем наконечник из полированной стали приблизился к группе вершин, высотой намного превосходящих окружающие, и завис над ними.

– Вершины вот этих четырех почти отвесных скал, – заговорил Гильдмирт, – возвышаются над водой. Там они образуют острова, у которых мы и бросим якорь. А вот полукруглое углубление вокруг основания четырехзубой горы. Единственное, чего не в силах передать моя карта, это его глубина. Называется это место Большая Черная Щель, и, по сути, измерить ее нельзя, ибо она ведет во вторичный подземный мир. Вдоль всего ее периметра постоянно наблюдается повышенная активность демонов. А вот здесь, поблизости, крупнейший ареал обитания боншад. Фактически, большего скопления этих существ мне нигде не доводилось видеть.

Мы осушили вторую фляжку. Обманчивый блеск и очарование, сообщенные вином всему нашему предприятию, настолько усилились, что мне даже показалось, будто я слышу далекие нежные звуки музыки.

– А где мы возьмем свет для поисков? – спросил практичный Барнар. Звуки не ослабевали, хотя по-прежнему оставались ненавязчивыми и мягкими. Их сила соответствовала масштабам того крошечного королевства, от которого я все еще не мог отвести глаз.

– Возле Щели света хоть отбавляй. Почти все участки морского дна, за редким исключением, испускают собственный фосфоресцирующий свет, наподобие гнилушек, но там… – впрочем, увидите сами. Собираться пора.

Гильдмирт вернул мне гарпун и отвернулся с необычайной резкостью, которая наверняка бы привлекла мое внимание, если бы еще раньше этого не сделала музыка – одно серебристое арпеджио, которое долетело откуда-то из внутренних комнат особняка, прорвавшись сквозь приглушенные жалобы волн, бесконечно колотившихся лохматыми головами о стены здания внутри и снаружи.

Гильдмирт спрыгнул со стола и зашлепал по мелководью к стене по другую сторону камина, напротив той, где красовались музыкальные инструменты. Из всякой всячины, покрывавшей укрепленные на ней полки, он выбрал что-то похожее на туго свернутую рыбачью сеть и перебросил ее на стол.

– Гильдмирт! – окликнул я его. – Ты слышишь музыку? Струны?

Пират повернулся к стене лицом и снял с нее чудовищных размеров меч, не менее девяти футов от рукоятки до острия. Его он тоже положил на стол, делая вид, что не слышал моего вопроса.

Теперь музыка звучала куда более отчетливо, ее мелодия пронзала бессвязное бормотание океана. Лютня… нет, гиамадка. Я даже начал различать отдельные аккорды, которые гроздьями повисали на ее жалобно звучащих струнах, набухая под ловкими пальцами музыканта. Мелодия усложнялась, с кажущейся бесцельностью забредая из одной тональности в другую, но ни на мгновение не теряя основной темы, пронзительно-печальной и страстной одновременно. Что это была за музыка! Каждый аккорд повергая меня в такое безмерное удивление, точно я внезапно обнаружил в собственной руке или ноге, которая уже давно не давала о себе знать, гноящуюся рану с торчащим из нее ржавым кинжалом. С неведомой доселе ясностью я вдруг осознал, что именно полное отсутствие музыки придавало особенную остроту непереносимому уродству подземного мира и что это мучило меня и терзало, как кровоточащая язва, хотя недостаток свободного времени до сих пор не позволял мне этого заметить.

Теперь мне стало понятно, что Гильдмирт тоже слышит музыку, но сознательно игнорирует и ее, и нас. Мы наблюдали за ним, изо всех сил стараясь сохранить бесстрастное выражение на лицах, чтобы он, чего доброго, не подумал, будто мы лезем не в свое дело. Тем временем Пират в третий раз подошел к стене и снял с нее лодочку, похожую на блюдце, такую крохотную, что в ней мог уместиться всего один человек, да и то стоя. Один ее край едва заметно расширялся в некое подобие кормы, противоположный конец столь же деликатно сужался, намекая на присутствие носа. В обоих бортах, ровно напротив друг друга, виднелись два совершенно одинаковых круглых отверстия. Приглядевшись повнимательнее, мы опознали в них глазницы, а в самой лодчонке определили верхушку чьего-то довольно крупного черепа, аккуратно отпиленную и обработанную. Опустив ее на воду, Гильдмирт распрямился и сделал руками такое движение, точно разгонял цыплят. Ялик, повинуясь его команде, бесшумно скользнул вокруг стола и ткнулся нашему шлюпу в корму.

Музыка звучала теперь очень отчетливо, и определить, откуда она исходит, не составляло труда: серебристый ручеек звуков вливался в зал через дверь по левую руку от стола. Гильдмирт, глядя мимо нас, снова ступил на свой остров. Он подобрал сверток, переброшенный туда ранее, шагнул к лодке и развернул его. Это и в самом деле оказалась сеть, которую он начал крепить к мачте. И тут сквозь распахнутую дверь в зал, точно крохотный, переполненный музыкой колик, вплыла шамадка: деревянный полированный корпус уверенно резал мелкую волну, серебряные струны звенели, как туго натянутые снасти.

Сначала нам показалось, что весь инструмент – и корпус, и гриф – опутан какими-то странными гирляндами, наподобие клочьев побуревших водорослей, которые море, прежде чем выбросить на берег, долго трепало по волнам. Но мы сразу же поняли свою ошибку: нелепые украшения только казались безжизненными, на самом же деле в них была сила и гибкость, и именно их неутомимые ласки исторгали из шамадки прозрачные созвучия. В этот момент вступил голос, чистое пронзительное сопрано, от которого одновременно сладко и холодно становилось на душе, точно от детского пения в церкви:

Кто из людей сравниться может

Богатством с другом сердца моего?

Мысль беспокойная его не гложет,

Узнают вдруг, где клад лежит его?

Ведь груды злата себя сами множат,

Насилия не опасаясь ничьего!

Пират продолжал крепить сеть к рее, его пальцы двигались споро, но глаза следили за их движениями словно издалека. Тем временем под непрекращающееся пение шамадка описала вокруг стола плавную дугу и причалила, наполняя воздух полифоническими трелями, к чему ее понуждали две обвившиеся вокруг нее змеи, которые, несмотря на производимое ими впечатление полной обескровленности, были крепкими и мускулистыми. Следом за инструментом по воде тащилось, то раздуваясь, то опадая на волнах, некое подобие шелковистой бахромы.

Но даже если корабли за кораблями

Придут без счета, вспенив моря гладь,

И мореходы станут жадными руками

Сокровищами трюмы набивать,

Убыток жалкий этот его ли в содроганье приведет?

О нет, потухшим взором на золото давно глядит,

И царские доходы не возбуждают больше аппетит

В том, кто своей могилой необозримые владения зовет.

Гильдмирт продолжал методически собираться: теперь он укреплял под планширом левого борта гигантский меч и прилагающийся к нему доспех. Глаза его, цвета свежей крови, по-прежнему неотрывно следили за каждым движением рук. В воде кто-то захихикал. Мы обернулись и увидели лицо неведомого менестреля.

За кормой инструмента, чуть прикрытый волнами, болтался, то раздуваясь, то опадая, дряблый кожистый мешок, постепенно суживающийся к вершине. На узком конце этого сгустка темно-багровой плоти, голой, как колено, и мягкой, как проколотый рыбий пузырь, торчала шишка с неправильной формы отверстием посередине. Оно было до краев заполнено студенистой массой ярко-желтого цвета, которая, не умещаясь в отведенной ей емкости, растекалась вокруг, образуя беспрестанно меняющие свои очертания лужицы и заливы. Судя по тому, что вязкую жидкость пронизывали бесчисленные черные поры, которые то сливались в крупные отверстия, то рассыпались на множество мелких осколков, расширяясь и сокращаясь, подобно зрачкам, это и был глаз чудовища. Эволюции черных звездчатых отверстий были так же причудливы и бесконечны, как и текучесть общих очертаний этого зрительного органа.

Был у твари и рот. Он располагался в нижней части мешка, там, где от него отходили два лохматых щупальца, и представлял собой раздутый цветок из множества пар губ, расходящихся концентрическими кругами. Все они шевелились одновременно, так что невозможно было различить, откуда именно исходит звук.

Хочешь не хочешь, приходилось называть это лицом, хотя желудок восставал против такого словоупотребления. Лицо это к тому же, несмотря на двусмысленность очертаний, отличалось отвратительной выразительностью: было в каждой новой комбинации зрачков что-то сардоническое и выжидательное. Но вот целый хор насмешливых улыбок пробежал по губам, как рябь по воде, и демон снова запел:

Кто равен прелестью дружочку моему?

Богат не только златом, но красою,

В разнообразьи форм не уступает никому

И, многоликий, всех затмит собою.

Гильдмирт, по-прежнему спокойный и уравновешенный, тупил в костяной ялик, покачивавшийся у борта нашего шлюпа. Лодочка понесла его к музыкальной стене, а он стоял сосредоточенный, точно ветеран-гладиатор в ближнем бою. Дуэль между ним и поющим демоном тянулась, верно, не один десяток лет, и в случае поражения его ждало безумие. Маленький циклоп продолжал песню, чувственно замедляя ритм и сладострастно растягивая слова:

Как звезды ярки у других глаза,

Чисты, как бриллианты, но всего их два.

Глаза дружка созвездьями горят,

И лиц скопления из них глядят.

Черты их дивно многосложны,

Словами описать их невозможно…

Но тут, как раз когда голос демона медом растекся по октаве, пронзительный визг рожка заглушил его слова: это Гильдмирт, выбрав после долгого раздумья инструмент, наяривал традиционную южноколодрианскую плясовую. Основная мелодия этого безудержно-энергичного произведения, еще более темпераментного, чем большинство вещей подобного рода, сопровождалась к тому же неотразимыми по своему нахальству и безупречной беглости исполнения фиоритурами. Пальцы Гильдмирта так и порхали с клапана на клапан, окрашивая залихватскую плясовую в сотни безответственно-легкомысленных оттенков. Пират настроил свой инструмент в той же тональности, что и демон, и частичное совпадение ритмических ударений при полной несовместимости фразировки создавало эффект чудовищной какофонии. От одной точки столкновения двух мелодий до другой отрывистые звуки плясовой стадом диких лошадей неслись по просторным, торжественно резонирующим коридорам песни демона, втаптывая слова в пыль. Подобно толпе не в меру развеселившихся плебеев, которые, попав во дворец, роняют по неуклюжести вазу-другую, отпускают соленые шуточки, громко смеются, поминутно сплевывают на пол и сморкаются в рукава, шокируя утонченных хозяев, гнусавые вопли рожка вторгались в экстравагантную музыкальную архитектуру шамадки, оскверняя ее своим присутствием.

Никто из дуэлянтов ни разу не запнулся, каждый безошибочно вел свою партию музыкального мезальянса. Гильдмирт, когда первая плясовая закончилась, тут же добавил к ней еще одну, и еще, да так ловко, что мы не успевали замечать перехода; пьесе демона тоже не видно было конца. Буйство сшибающихся и разлетающихся аккордов напоминало звон мечей в руках истинных мастеров фехтовального искусства; удары наносились с такой расточительной щедростью, что у меня кровь застыла в жилах при мысли о том, как нечеловечески долго может тянуться этот поединок, а мы с Барнаром так и будем ждать, пока Гильдмирт отобьется от грозящей ему опасности.

И вдруг все стихло. Сначала демон, а затем и Гильдмирт свернули со столбовой дороги основной мелодии на петляющую тропу импровизированного окончания и остановили бег пальцев по клапанам и струнам. На мгновение все замерли, прислушиваясь к шелесту волн, вновь безраздельно завладевшему залом. Скользкие, как тела улиток, щупальца, оплетавшие шамадку, начали распутываться, пока на ее лакированном корпусе не остался лежать лишь один отросток. Им демон надавил на инструмент, и тот, до краев наполнившись водой, утонул.

Потом демон вяло заколыхался на волнах. Его похожие на мокрые перья щупальца, вытянувшись вперед, к Гильдмирту, чуть заметно шевелились, точно поддразнивая. Наконец он приподнял верхушку своего мешка. Оптическое желе некоторое время разглядывало Пирата, пока его золотистая масса не начала оседать, ручейками вытекая из растрескавшейся глазницы. Это неспешное колыхание напоминало песочные часы. Бутончики зрачков начали во множестве прорастать из середины желе, пока не слились в пару блестящих черных стебельков, которые неотрывно глядели на человека, точно задались целью сию минуту свести его с ума. Улыбки и ухмылки кокетливого неудовольствия разошлись по складчатой поверхности рта, как круги от брошенного в пруд камня.

– Лапусик ты мой! – задудел демон. – До чего же ты у меня неаккуратный! Джентльмены! – Желе повернулось в нашу сторону, зрачки рассыпались, чтобы рассмотреть каждого из нас в отдельности. – Мой упрямый вишневоглазый цыпленок ну ни в какую не хочет убираться! Сколько раз я ему говорил: «Если уж решил где-то остаться, так приведи это место в порядок!» Он ведь человек значительный, или был когда-то таким. По крайней мере, так он мне сам говорил. Вот послушайте! Так как, ты говоришь, тебя зовут? – Точки зрачков снова слились воедино и прямо-таки вгрызлись в бесстрастное лицо Пирата.

– Я, о тягучий Спаалг, твой старый знакомец, Гильдмирт из Сордон-Хеда, что в южной Колодрии, прозываемый также Пиратом.

– Все еще Гильдмирт, и сегодня тоже? А как насчет завтра?

– Я тот, кем был всю жизнь и кем останусь до конца дней своих.

Спаалг оборвал ритуальную пикировку так же неожиданно, как и начал. Крутанувшись вокруг своей оси, так что щупальца плетьми взметнулись в воздух, он зигзагами рванул к карте, стремительный, точно петарда, и завис прямо над ее центром. Оттуда, обращаясь к нам с Барнаром, он возобновил свои капризные жалобы:

– Взять хотя бы эту непревзойденную карту, посмотрите, как небрежно он с ней обращается. Как, спрашивается, должны многочисленные гости и посетители знакомиться с ней? При настоящем положении дел только он сам, да и то лишь когда выплывает порезвиться в другом обличье, может ею пользоваться. Но ему-то в этом как раз и нет нужды. В те дни, когда его сжигало неутолимое любопытство, он исследовал морское дно так же досконально, как блоха из пословицы задницу забулдыги. Я уверен, что мой драгоценный дружочек провел, ползая и ковыляя на чужих ногах по этим холмам и долинам, – тут он лениво уронил кончик щупальца в воду и стал задумчиво обводить им бугорки и впадинки микроскопически воссозданного рельефа, – в общей сложности гораздо больше лет, чем какой-то Гильдмирт в том месте, которое он из чистого упрямства величает Сордон-Хедом. Однако подумайте… – его мечтательный голос стал глубоким, как звук изрядно послужившей валторны, а щупальце продолжало чертить замысловатые фигуры на поверхности пейзажа, – как бы ни звали того, кто создал эту карту, самодовольства ему было не занимать. Неужели он и в самом деле надеялся ее закончить? И полагал, что она влезет в эту комнату? Какая наивность! Какая ограниченность мышления! Разве в этом заключается подлинно научный подход? Настоящий исследователь должен встречаться с неизведанным лицом к лицу. Вот это в качестве толкования вечно меняющегося и непредсказуемого в своем разнообразии океанического текста есть не что иное, как обыкновенное надувательство, грубая подделка, предпринятая ради низведения бескрайнего Первичного моря до состояния уютной, милой сердцу этого жалкого гнома конечности, ибо его желудок оказался слишком слаб для предприятий более серьезного или трудного свойства. Да он и есть гном! Вы только поглядите, разве не был этот карликовый город его прежним обиталищем?

Тут Спаалг снова сделал резкий поворот и застыл, колыхаясь, точно поплавок, над микрополисом Гильдмирта. Когда я узнал, как он зовется, то поначалу не принял его всерьез, так как помнил, что он принадлежит к тем демонам, которые не охотятся на людей и потому не представляют непосредственной угрозы для человеческой жизни. Расхожее выражение «мракопуты, мягкотелы и веревочные спаалги», определяющее целый класс мелких демонов, тут же всплыло в моем сознании, подсказывая, что бояться нечего. Однако теперь, наблюдая, как этот бахромчатый слизняк – стремительный и грациозный, точно лужица пролитого в воду масла, которое внезапно отрастило мускулатуру, – протянул гибкое щупальце к игрушечной агоре и начал игриво обводить его кончиком каждую колонну крохотной галереи, высотой не превышавшей поставленный на ребро золотой корнийский полуниллинг, – наблюдая за ним, я вспомнил еще кое-что, касающееся этих демонов. Ундль Девятипалый в одном из своих трудов называет их червеобразными, что классифицирует их как паразитов, питающихся внутренностями живых существ. Ледяные мурашки волной прокатились по моей спине от затылка до поясницы. Гильдмирт выглядит таким плотным и крепким, таким основательным. Неужели эта пышущая здоровьем оболочка скрывает лабиринт червоточин, аккуратных маленьких дырочек, сквозь которые влияние Спаалга каким-то непостижимым образом распространяется по всему его телу? Спаалг все тем же тоном легкого презрения продолжал: – С другой стороны, в этом есть даже что-то трогательное! Этакая миниатюрная самонадеянность, микроскопическая торжественность! Властолюбивый к тому же, не гляди, что от горшка два вершка! Все будет вот так и вот этак, здесь, тут и вон там, – щупальце заскакало между игрушечными домами, упруго отталкиваясь от крыш, – именно в таком порядке и немедленно! Да разве мог такой гордец замахнуться ниже чем на империю? Он и не подозревал, какой бесконечный пир, да что там пир, какая оргия новизны раскрывается перед ним. Бедный малыш! Он все-таки влез за стол, а теперь вынужден, волей-неволей, и дальше набивать брюхо. Могу поклясться, его бока уже готовы лопнуть от избытка угощения. И уж конечно, после нескольких веков обжорства в этой абсолютно чуждой ему вселенной крошечный пузырек того «я», с которым он – так недолго – отождествлял себя, прежде чем попасть сюда, лопнул и теперь значит для него не больше, чем пустая фантазия. О ужас! Поглядите! Какой кошмар! Какое чудовищное повреждение!

Мешок его тела сложился в гармошку, глаз выпрыгнул из воды, зрачки стебельками светолюбивого растения протянулись к висевшей на противоположной стене картине, на которой масляными красками было запечатлено одно из прежних деяний Гильдмирта, в довольно помпезном, надо заметить, стиле.

– Что такое стряслось с моим дитяткой? – с отчаянным надрывом в голосе продолжал демон. – Его личико! Что за гадкая зараза посмела к нему привязаться?

И демон рванулся к картине. Разбросав щупальца по полотну, он бережно оглаживал его поверхность, в то время как тело его выгибалось дугой, давая единственному глазу возможность с сожалением обозреть разрушения, причиненные холсту временем и морскими организмами.

С тем же успехом он мог привязаться к любой другой картине, ибо каждая из них была исковеркана точно такими же наростами, пятнами и клочками разноцветного мха, как и эта. Сцена, над которой елейно охал Спаалг, изображала, по всей видимости, какую-то магическую церемонию подчинения целой своры скованных цепями демонов Гильдмирту. Огромная железная сеть, наподобие тех, которыми пользуются гладиаторы, накрыла обитателей подземного мира. Плотно стянутую горловину сетчатого мешка перехватывала еще и стальная цепь, свободный конец которой Пират для верности намотал себе вокруг запястья. Однако теперь нарисованный на картине сюжет было не так-то легко разглядеть, настолько буйно разрослась на холсте морская живность. Присмотревшись, я заметил в размещении плесени и ракушек явную избирательность, словно кто-то использовал первые попавшиеся под руку материалы, чтобы подкорректировать первичный смысл изображения. Гильдмирт придал своему лицу выражение сурового, но справедливого судьи, нахмуренные брови которого не предвещают преступившим закон ничего хорошего, в то время как попавшиеся в сеть демоны скорчились, точно в ожидании надвигающейся бури. Но теперь белые водоросли высветлили ему лоб и щеки, одновременно исказив их очертания, в то время как от рассеянной дымки редкого темного мха рот и глаза казались запавшими, а по горлу поползли черные трупные пятна. Масляная краска, которой были нарисованы руки, отсырела, покоробилась и начала отваливаться кусками, точно разлагающаяся плоть. Перед нами стоял уже не строгий судья, но напуганный собственной дерзостью обреченный. Рука, которую он властным жестом протягивал к столу, заваленному, видимо, всевозможными инструментами или книгами, теперь погружалась в долину, заполненную черными тенями, в которых лишь с большим трудом можно было угадать их изначальные очертания. Кисть нащупывавшей что-то руки тоже превратилась в руку призрака. Зато сковывавшая демонов сеть наполовину расползлась, да и сами они, благодаря едва заметным мазкам и заново положенным теням, казалось, по-хозяйски расправили члены и взирали на своего пленителя уже не со страхом, но со злобой. В отредактированном варианте картины цепь вокруг руки Гильдмирта выглядела скорее наручниками для него самого, чем оковами для кого-то другого.

– О мое сокровище, куколка моя! Кто же это тебя так? – продолжал расточать соболезнования Спаалг. Голос его был сладок, как мед, аж скулы сводило. Кончики двух бахромчатых выростов на щупальцах демона, едва заметно дрожа, сочувственно поглаживали обросшие мшистыми бакенбардами щеки Пирата.

Ярость пронзила меня, точно меч. Наблюдая, как Спаалг паразитирует на своей благородной добыче, смакует ее отчаяние, я очнулся от первого потрясения и осознал, что гнусный демон оскверняет не только душу Гильдмирта, но и мою собственную. Оглядевшись, я увидел множество лиц Пирата, измученно глядевших на меня со стен сквозь маски разрушения и упадка. Целая галерея исправленных и дополненных морем Демонов портретов Гильдмирта окружала нас хороводом глумливых усмешек. Когда-то он и впрямь был заносчив и высокомерен – об этом яснее всяких слов говорили сами размеры картин и их роскошные рамы. Но прямизна спины и несгибаемость плеч теперь, когда враги, окружив его со всех сторон, пытались сломить его дух, более чем искупала прежние грехи. На протяжении всей пытки он неотрывно смотрел чудовищу в единственный глаз, явно намереваясь стоически сносить все, что выпадет на его долю, до самой смерти или до освобождения.

Да! Надежда на освобождение все еще не покинула его, несмотря на бушевавший вокруг многовековой хоровод кошмаров, стремившийся стереть из его памяти тот крошечный отрезок независимого существования, который заключал в себе все, чем он был однажды и чем вознамерился оставаться до конца своих дней. Это было слишком. Чаша моего терпения переполнилась. Как только Спаалг заговорил опять, я рявкнул:

– Замолкни! – Среди моего нового снаряжения был боевой топор. Я выхватил его из-за пояса не для того, чтобы метнуть, скорее, просто повинуясь душевному порыву. – Ты, червяк пероногий, – прошипел я. – Неужели твоя головенка так мала, что ее окружности не хватает, чтобы вместить простую истину? Тело человека уничтожить легко, но его волю, то, что таят в себе сердце его и разум, убить еще труднее, чем призрака. Ибо мы и есть призраки. Верь мне, Пират. – И я повернулся, чтобы взглянуть в лицо бесстрастного пленника рухнувших амбиций. – Ты знаешь, что я говорю правду. Ты, влачащий бремя рабства в этом лишенном солнечного света мире, истосковавшийся по родине и пресытившийся этой клоакой вселенной, остаешься ничуть не менее настоящим человеком, чем любой, кто сейчас дышит вольным воздухом верхнего мира. Ибо кто мы все, как не облачка страстей и фантазий: дунь – и развеются без следа! Что такое человек в сущности своей, как не призрачное «хочу», запертое навечно в наспех сложенных постройках собственных несовершенных деяний, без конца скитающееся в лабиринтах осуществленного?

Пират не отвечал. Но устремленный на меня взгляд его широко распахнутых глаз цвета боли яснее слов говорил, как много знает он о том, что я пытался ему сказать, – так много, что я и не догадываюсь и, надеюсь, никогда не догадаюсь. И я вдруг почувствовал себя дураком, бессильным облегчить его страдания. Тут только я заметил, что, оказывается, на протяжении всей своей пламенной речи потрясал зажатым в руке топором, который и сейчас еще поднимал высоко в воздух. Спаалг скользко хихикнул и заметил:

– Именно благодаря мне он и живет так долго. Материал, из которого состоит человеческая память, недостаточно стоек, чтобы…

Желание запустить в него топором едва успело обрести осязаемую форму в моем сознании, а оружие уже со свистом резало воздух. Спаалг, сохраняя всегдашнее хладнокровие, камнем отвалился от полотна. Лезвие топора наполовину погрузилось в холст там, где за долю секунды до этого торчала голова демона, в то время как он аккуратно, без единого всплеска вошел в воду и вынырнул, улыбаясь. И тут же запел:

Я был, как вы, однажды,

И сердце имел, и лицо…

Пока он распевал, Гильдмирт протянул руку, и демон тут же выскочил из воды щупальцами кверху, как выдернутая из грядки репа. Однако это не мешало ему продолжать.

За глазами и между ушами я жил,

Все, что видел и слышал, копил

В потаенном местечке за ними…

Гильдмирт еще раз повел рукой, и демон, по-прежнему головой вниз, понесся по воздуху к двери, через которую мы попали в зал. Песня не прерывалась на всем протяжении его воздушного путешествия, ни в особняке, ни за его пределами, ни даже когда расстояние совершенно заглушило слова.

Но вдруг – вместо сердца одна пустота,

И, на что ни взгляну, вижу тьму лишь одну,

А в ушах, как вода, глухота…

– Что ты с ним сделал? – еле слышно спросил Барнар, не сводя глаз с точки, которая удалялась от нас на фоне облаков в обрамлении дверного проема.

– Зашвырнул в Фенкраккенову Мясорубку, часть берега, где приливы особенно высоки и опасны, беспрерывно дуют сильнейшие ветра и не переставая льют дожди. Это примерно в тысяче лиг отсюда. Завтра он вернется.

– Извини, что испортил картину, – произнес я, с трудом подбирая слова.

Тут только он взглянул на холст и слегка вздрогнул, точно и думать забыл о топоре, недавно просвистевшем в воздухе. Его плотно сжатые губы лишь слегка приоткрылись, точно не в силах улыбнуться по-настоящему, мелкие смешливые морщинки залегли вокруг глаз, которые были теперь не кроваво-красными, но густо-розовыми.

– Кто знает? – сказал он и пожал плечами. Отвернулся, подошел к буфету и стал складывать провизию в мешок. Недоумевая, я повернулся к Барнару. Но тот лишь ткнул в картину толстым пальцем, так что мне ничего не оставалось, кроме как посмотреть в указанном направлении.

И тут я увидел. В результате моего броска топор неожиданно удачно вписался в картину. Угол, под которым он вонзился в холст, был таков, что топор тоже казался нарисованным, особенно, если слегка прищуриться. Лезвие его рассекало цепь надвое как раз под запястьем Гильдмирта.

– Пусть так и будет, если есть какая-нибудь сила выше этого ада, – прошептал я Барнару тихонько, чтобы не мучить Пирата напрасными надеждами. Мой друг торжественно кивнул.

– Джентльмены, – окликнул нас проводник. – Прошу садиться. Если уж мне суждено взяться за это дело, то лучше начать немедленно, а то что-то на душе черно.

Мы забрались в лодку. Гильдмирт поднял парус, который немедленно вспучился и надулся, хотя в зале царило совершенное безветрие. Несмотря на то что Пират сидел на месте кормчего, шлюп соскользнул со стола и двинулся к двери без всякого его участия. Ялик, как собачка, покорно бежал за ним.

Взобравшись на гребень откатывающейся волны, мы покинули полузатопленный зал. Покрытый облаками каменный свод космоса, ставшего для Гильдмирта тюрьмой, показался нам свободой после той гробницы, что служила ему домом. Парус продолжал увлекать нас вперед, несмотря на встречный ветер, и мы заскользили над водяной тюрьмой, где томились пленники Гильдмирта, к воротам, запиравшим проход между окончанием мыса и пирсом. Внутри особняка мы считали немыслимым задавать Пирату какие-либо вопросы, чтобы не бередить и без того не заживающие раны, но здесь, на открытом воздухе, после того как нашему путешествию было положено такое бодрое начало, любопытство перестало казаться жестокостью. И вот, сидя на носу лодки, я заговорил, не оборачиваясь, однако, назад:

– Так значит, ты не можешь убить Спаалга, Пират?

– Нет. И не стал бы, даже если бы мог. Только он один может освободить меня.

– Кажется, где-то у Ундля говорится, что спаалги – червеобразные…

Барнар кинул на меня быстрый взгляд. Из сострадания к нашему проводнику он тоже не оборачивался. Так мы и стояли, следя за приближением ведущих к морю ворот, когда до нас донесся, точно издалека, нарочито спокойный голос Гильдмирта. Похоже было, будто он произносит какой-то заученный раз и навсегда текст, регулярное повторение которого сам вменил себе в обязанность.

– Спаалги нашли способ поражать оборотней недугом. Они откладывают свои личинки в тела крупных демонов, где те и лежат неподвижно до поры до времени. Человек или любое другое существо, пожелав сменить форму, должен войти внутрь тела представителя того вида, кем он хотел бы на некоторое время сделаться, просто чтобы привыкнуть. Если выбранный в качестве тренировочного экземпляр окажется зараженным личинками спаалга, то они могут перейти в тело вошедшего в него оборотня и воспользоваться им, как пожелают. Так, некоторые нервные окончания моего тела удлинены нервами спаалга как раз в тех местах, где наши страсти совпадают и потому взаимно усиливают друг друга. Поэтому, доведись мне покинуть этот мир сейчас, я сойду с ума, томимый жаждой изобилующего в нем золота, изнывая от тоски по утраченной магии и тысячам возможностей практиковаться в ней, пользуясь многочисленными обликами, доступными мне здесь. Тут я медленно умираю от истощения духа. Наверху неутолимый голод разорвет мой рассудок на части в считанные дни.

XII

Мы лежали посреди палубы, опираясь спинами о противоположные борта и вытянув ноги к мачте. Барнар сунул руку в стоявший рядом с ним мешок с провизией и достал оттуда еще один мех вина. Он улыбнулся, любовно взвесил его на ладони и фыркнул:

– Эликсир. Г-м. Единственный настоящий эликсир, который я знаю, находится здесь.

– Ну, может, ты и прав. Однако смесь, за которой охотился мальчишка, должно быть, сильная штука, раз перенесла его сюда раньше, чем он успел к ней хотя бы прикоснуться. – Шутка, хотя и моего собственного изготовления, порядком меня позабавила. Барнар только покачал головой.

– Что ж, может, и сильная. Зато мой эликсир по-настоящему чудодействен. Он переносит меня из этой дыры назад, на землю, ни на дюйм не сдвинув с места. – Отплатив мне той же монетой, Барнар расхохотался за двоих, но я все равно рассмеялся вместе с ним. – Истинная правда, о хитроумный Чилит, и твое чудо стоит того, чтобы его отведать. Передай. Спасибо.

– На здоровье. Однако позволь мне повторить: с этой минуты, как только речь зайдет об этой Сазмазмовой штуковине, не упоминай при мне слова «эликсир». Только то, чем мы с тобой наливаемся сейчас, по-настоящему заслуживает этого названия. Я все сказал. Передай-ка. Спасибо.

– Пожалуйста. Гром меня разрази, какое отличное послевкусие!

– М-м-м. Да. Почти такое же замечательное, как и вкус.

– Не говоря уже о букете. Передай.

– Конечно. Но если уж говорить по существу, то надо признать, что вино столь же великолепно, как и мысль Гильдмирта прихватить его с собой.

– В самую точку. И знаешь, раз уж зашла об этом речь, то вот только сейчас, когда выдалась возможность оценить события, так сказать, в перспективе, я понял, что мы с тобой находимся посреди самого что ни на есть замечательного подвига. Есть в нем какое-то благородство, изящество даже, как ни крути. Передай-ка.

– В общем-то, ты прав. Незадачливый парнишка похищен демонами, мучается в подземной темнице. А тут мы, два рисковых бесшабашных парня, топаем по его следу, и ничего-то у нас нет, кроме мечей да собственных мозгов, против всей мощи первичного подземного мира. Да, в этом есть свое великолепие. Передай.

Наступило блаженное молчание, во время которого мы наслаждались внезапно открывшимся нам великолепием нашего положения. Глазея по сторонам, я вдруг ощутил прилив вдохновения.

– Провалиться мне на этом месте, Барнар, а знаешь, что я подумал? Передай-ка. Спасибо…

– Что, Ниффт?

– Даже эта… эта сточная канава, этот гниющий труп океана прекрасен… по-своему прекрасен, разве нет?

– Да?.. Ну, в некотором роде, пожалуй…

Мы неуверенно скосили глаза на Гильдмирта, который уже несколько часов сидел на носу лодки, погрузившись в такую глубокую задумчивость, что мы на некоторое время вообще забыли о его существовании. Неизвестно, слышал он наши слова или нет, – во всяком случае, он ничем этого не выдал, – но его тяжелый взгляд был по-прежнему прикован к морской поверхности, изузоренной пенным орнаментом, цвет и очертания которого менялись быстрее, чем прихоти безумца. В некотором отдалении от нас, прямо по курсу, облачный покров снова обрушил на море дымящуюся стену тумана.

Барнар вздохнул. Я перебросил ему мех с вином, который он тут же и опорожнил. От ветра, непрестанно бушевавшего вокруг нашей лодки, то и дело меняя направление, у меня вдруг мороз прошел по коже, как будто кто-то провел по моей голой спине холодным лезвием ножа. Барнар едва успел протянуть руку и выкрикнуть предупреждение: «Берегись! Еще один ревун!» – как я уже услышал неумолимо настигавший нас громкий рев и обернулся.

На нас, извиваясь, точно змея, неслась огромная водяная башня. Еще секунда, и адский грохот циклоном обрушился на нашу палубу. Наши собственные мысли потонули в хоре тысячи голосов, которые, отчаянно вопя каждый о своем, сливались в один невнятный вой. На мгновение, показавшееся нам вечностью, мысли и даже ощущения покинули нас, вытесненные ураганом звука, который, тут же сменившись тишиной, оставил в наших головах обломки голосов, чьи острые края еще долго не давали нам покоя. Шквал сгинул неизвестно куда, так же как непонятно откуда перед этим вырвался, – должно быть, полетел дальше, сеять невнятную тревогу над морем.

Не буду тратить время на описание мощи пронесшегося через нас урагана, скажу лишь, что за какие-то две секунды мы полностью протрезвели. Всякое очарование, которое хорошее вино умудрилось придать подземному океану, разом исчезло, если вообще когда-нибудь было. Вода, на которую мы тупо глазели, пытаясь собраться с мыслями, выглядела точно так же, как и в самом начале: гнусная, кишащая неисчислимыми формами боли. На ее поверхности полосы, где злые волны царапали днище нашей лодки, словно когти и клыки невидимых чудовищ, перемежались с другими, в которых стоячая, как на болоте, вода лишь изредка покрывалась рябью от движений каких-то огромных существ в глубине. Эти участки сменяли друг друга как-то вдруг, без всякого перехода; только лениво качающиеся на волнах клочья пены, растянувшись на много миль, точно водяные галактики, отмечали границу между двумя зонами. В воздухе над ними кипела беспрестанная война каких-то крошечных существ, размерами не больше клопа; они сражались и умирали под боевые крики, похожие на стрекотание кузнечика. И повсюду на эту лихорадочно содрогающуюся, кишащую всевозможной нечистью морскую стихию сквозь подернутые кровавой пеленой разрывы в багрово-синих облаках лился, точно гной, демонический свет. Местами раздувшиеся до невозможности тучи начинали шелушиться, и тогда их частички опускались на воду, слипаясь в груды, напоминающие наросты ракушек на днище корабля. Наш путь лежал как раз среди таких облачных холмов. Гильдмирт еще раньше объяснил, что наш парус ловит не ветер, но другие течения – потоки подземных сил, незримо пронизывающие воздух преисподней, – и использует их согласно воле хозяина. Пират овладел этим методом путешествия в совершенстве, так что за всю дорогу наш кораблик ни разу не покинул прихотливо петляющего коридора спокойной воды. И все же при одном воспоминании о том, что сама атмосфера этого места заражена демоническими испарениями, я совсем пал духом.

Барнара, видимо, одолела такая же тоска, потому что он вдруг выпалил вопрос, от которого в другое время его удержало бы простое сострадание к нашему проводнику. Но сейчас ненавистное однообразие окружающего пейзажа взяло над ним верх, и он, не сдерживаясь более, спросил:

– И все-таки, что в нас есть такое, что заставляет их так жадно охотиться за нами, Пират? Не могут они, что ли, друг другом наесться?

Барнар немедленно пожалел о сказанном, в его взгляде, устремленном на Гильдмирта, ясно читалась мольба о прощении. Но все же и он, и я ждали ответа. Долгие болезненные размышления снова окрасили глаза Пирата в цвет свежей крови, но голос его был спокоен и даже мягок.

– Кто же больше страдает от их неутолимого голода, чем они сами, Барнар? От кого бы они ни произошли, их существование преследует одну-единственную цель: охоту для утоления голода. Вся их жизнь есть один нескончаемый, ничем не просветленный процесс добычи пищи.

(Слушая, я вдруг увидел, как по ближайшей к нам стене тумана пробежала щель, раздвинулась и за ней приоткрылся уходящий в зыбкую глубину кривой коридор.)

– И кто, кроме людей, обладает волей, намного превосходящей их телесную природу? Чье «я», воспарив мечтой к новым высотам, способно поспорить как с нынешними обстоятельствами, так и собственными прошлыми деяниями, а тем более бросить им прямой вызов?

(Крохотное, еле различимое нечто отчаянно рвалось вверх по кривому коридору – маленькое пятнышко, точка, еле видимая сквозь полупрозрачную дымку тумана.)

– Именно это уникальное стремление достичь того, что не предусмотрено природой, проливающее совершенно новый свет и придающее новый смысл бездушному, так называемой реальной жизни, и жаждут попробовать на зуб демоны. Каждый раз, когда демону удается подчинить себе человеческую волю, сломить ее, он как будто пробует редкий наркотик, дарящий ему несколько мгновений блаженного забытья, вызванного кратким прикосновением к невообразимо богатому и разнообразному миру человеческого опыта.

(Крошечный гомункул, голый, блестящий, точно от пота, несся по коридору вверх. Вот он достиг отверстия в стене тумана, вот высунул на поверхность руку, как вдруг из туннеля выскочила чешуйчатая лапа, ухватила человечка за пояс и уволокла назад, в глубину. Щель в тумане тут же захлопнулась, точно и не бывало.)

Чем дольше ступни моих ног чувствовали сквозь доски палубы, как мечется и тяжко дышит море, точно больной в горячечном бреду, тем сильнее не давал мне покоя вопрос, что же заставило Гильдмирта бросить вызов именно этому миру, помериться силами именно со здешней магией. Но я упорно держал язык за зубами до тех пор, пока мы не стали свидетелями одного из множества явлений, постоянно происходящих в глубине этого моря. До сих пор водная стихия лишь намекала о том, что происходит внутри нее, выбрасывая обломки, наводящие на мысль о кораблекрушении, да изредка взрываясь бурными, но скоропреходящими конфликтами. Теперь же перед нашими глазами возникло сооружение, состоявшее из трех виселиц, которые словно парили в воздухе на расстоянии примерно шестидесяти футов от поверхности воды. На них, с характерным для повешенных видом унылой праздности, болтались двое голых мужчин и одна женщина. Пока мы приближались, из воды выпрыгнула огромная крылатая тварь с квадратной пастью, формой напоминающей гроб, накренилась в полете и зацепила крылом ближайшую виселицу, отчего все три тотчас закачались, как маятники. На лету тварь упаковала в свой гроб один из трупов и резко дернула вверх, однако веревка, вопреки ожиданиям, не лопнула, а потянула рептилию назад с такой силой, что та шмякнулась спиной о воду, подняв тучи брызг. Зажатый в ее челюстях труп был вполне настоящим, но отличался необычайной тягучестью и эластичностью, так что, когда крылатый ящер попытался снова раскрыть пасть, продырявленное клыками тело мужчины растянулось до ширины семи или восьми футов. Под водой загрохотала тяжелая цепь, и виселицы плавно затонули, увлекая за собой рептилию, которая в конце концов тоже нырнула, но далеко не столь грациозно.

Когда эта сцена осталась у нас за кормой, я не удержался и выпалил:

– О благороднейший из пиратов, заклинаю тебя Черной Трещиной, всем, что оттуда выползает и что в ней исчезает бесследно, скажи, ну почему здесь! Почему именно это мрачное царство ты решил избрать местом для своих подвигов? При всем моем уважении, твой выбор кажется мне бредовой идеей, сути которой я никак не могу постичь.

Гильдмирт вдруг улыбнулся, чего не делал уже очень давно.

– Неужели и в самом деле не догадываешься? Может быть, тебе знакомы – интересно, читают ли еще наверху Квибла? – эти строки:

Для всех, кто хочет знать,

Откуда вышли и куда уйдут опять.

На этот раз Барнар сообразил быстрее меня и процитировал в ответ:

Наследуем ли мы им иль они нам?

Мы – дети их или отцы им?

– И у тебя есть ответ на этот вопрос, Пират?

Гильдмирт покачал головой.

– Не ответ. Мнение. Что касается неопровержимых доказательств или хоть сколько-нибудь ясных свидетельств…

Я тронул его за руку.

– Вон там, смотри, вода кипит.

Пират взял риф, и мы обогнули бурлящее место. Из него, как из котла, выскакивали, отчаянно пихая и толкая друг друга, какие-то фигуры. Прежде чем мы успели хоть что-нибудь разобрать, Гильдмирт заявил:

– Ну вот, кто-то напал на рощу сидельцев, наверное, большой Дандабулон. Дерущихся мы не увидим, только то, что от них осталось. Смотрите, смотрите! Видите?

Мы увидели. Кипение битвы постепенно смещалось в сторону от нашего курса, выброшенные на поверхность океана обломки начали дрейфовать в разных направлениях. Сначала нам показалось, что это всего лишь осколки гигантских веерообразных кораллов, красные, зеленые, угольно-черные. Потом мы разглядели, что к ним каким-то образом прикреплены части человеческих тел. То рука, то нога, а вот и половина человеческого тела от диафрагмы вверх; все они плыли медленно кружась, их кровь смешивалась с водой океана. Существо широко раскрыло рот, выдавил громкий, но совершенно нечленораздельный звук – последнюю каплю жизни, еще остававшуюся в нем, – и умер. Гильдмирт немного приподнял парус и направил нашу лодочку в обход места трагедии, откуда все шире расплывались по воде окровавленные останки.

– Человек! Живой! – воскликнул Барнар. – Вон там, глядите!

Это была женщина. Огромный веер, на котором она была распята, уцелел, и только теперь мы разглядели, что он вырастает из ее же плоти. Непомерно увеличенный спинной хребет женщины составлял его основание. Серые ниточки нервов и красно-синяя сетка сосудов, выходя из ее боков, прорастали коралл насквозь. Длинные черные волосы короной окружали голову, раскинувшись по волокнистому вееру, как виноградная лоза по стене. Два тонюсеньких нерва, которые вытягивались из сосков, и обильная растительность, покрывавшая низ живота, довершали ее оковы сверху и снизу. Обломок медленно кружился, волоча за собой вырванный корень. Увидев нас, женщина буквально впилась в наши лица взглядом. Когда-то она была очень красива. Мы повернулись к Гильдмирту. Он отрицательно покачал головой.

– Ее нельзя переделать и она не проживет долго. Либо ее сожрет дабулон, либо Хурдок, хозяин этого огорода, посадит ее опять.

Женщина произнесла:

– Путешественники. – Воздух обжег ей легкие, это чувствовалось по тому, как трудно она говорила. Она сделала глубокий вдох и продолжала: – Вы и в самом деле люди, или только кажетесь людьми? Не рабы? Плывете по собственной воле?

– Да, несчастная, – ответил я.

– Освободите меня! – закричала она. По сверкающей короне нервов и кровеносных сосудов, окружавших ее, пробежала дрожь, когда она повторила свой призыв: – Освободите меня!

Пират негромко сказал:

– Тебе уже нельзя вернуть прежний вид. Судя по тому, как твое тело срослось с кораллом, ты провела в рабстве долгие, долгие века.

– Мне ли не знать этого? – ответила женщина, улыбнулась, и слеза скользнула по ее виску. – Что нового наверху, путешественники?

Пират чуть слышно фыркнул.

– Что именно ты хотела бы знать, госпожа? – спросил я. Коралл продолжал медленно вращаться на воде, и вскоре мы снова оказались с ней лицом к лицу. Она, по-прежнему улыбаясь и плача, продолжала:

– Только одно хотела бы я знать, о худосочный чужеземец: правит ли еще Радак в Бидна-Метон? Все так же ли пропадают бесследно люди в темных подвалах, где он проводит свои тайные эксперименты?

– Радак, – повторил я за ней. Решетка ее нервов содрогнулась, словно звук ненавистного имени рикошетом ударился о нее. – Это имя, о прекраснейшая раба, давно стало пословицей. «Домом Радака» называют люди трактиры и постоялые дворы, пользующиеся дурной репутацией. Названия Бидна-Метон я никогда не слышал.

– Такой великий город… – пробормотала она. – А что стало с народом Агона, матери флотов, в столице которого мой отец был судовым маклером? Взошла ли вторая луна, которую предвещал пожар в небе?

– Несчастная, я не знаю земли под названием Агон. Есть такой океан, он лежит между континентами Колодрия и Люлюмия. Что до луны, прекрасная леди, то она по-прежнему одна, как и всегда, насколько мне известно.

– Моего мира больше нет, тощий путешественник. Так освободи же меня. Освободи!

Я хотел было заговорить, но тут Гильдмирт коснулся моей руки и глазами указал на один из наших гарпунов.

Это был короткий бросок – никогда в жизни не целился я тщательнее. Дождавшись, пока очередная волна подняла ее и повернула лицом от нас, я начал: «Дорогая госпожа…» – чтобы отвлечь ее внимание от предстоящего броска.

Я послал копье с большой оттяжкой, почти параллельно волнам, и оно вошло ей в левое подреберье, между третьим и четвертым ребрами, даже не оцарапав кость. Глаза женщины закатились, корона нервов пришла в движение, но умерла она не сразу. Ее рука поднялась и стала ласкать рукоятку гарпуна, и, только когда наша лодка поравнялась с ней и я, склонившись, вытащил гарпун, жизнь оставила ее.

Мы шли под наполовину спущенным парусом. Точнее, не шли, а умеренно сопротивлялись течению, которое толкало нас к показавшемуся впереди архипелагу. Но, не дойдя полумили до берега крупнейшего из пятерки островов, лодка словно зависла в воде, не сдвинувшись больше ни на шаг. Склонный к созерцанию человек – а именно такое впечатление производил в тот момент Гильдмирт – наверняка нашел бы немало поводов к размышлению в открывшейся нашему взору картине. Розетка из пяти островов, покрытая плотным ковром непрестанно шевелящейся зелени, воздух над которой являл собою сплошное кипение парящих и порхающих крылатых тварей, была окружена многочисленными рифами и цепями отвесных утесов; эти менее значительные отроги затонувших гор тоже кишели жизнью. Волны – как ни странно, они всегда приходили с разных сторон и через абсолютно непредсказуемые промежутки времени – с неизменной яростью бросались на скалы и разбивались, окружая зелень острова белым палисадом пены. Самые мощные буруны возникали над полумесяцем необычайно темной воды, который огибал острова по правую руку от нас. Его изгиб в точности повторял периметр архипелага, и каждый раз, когда поверхность туманной полосы вспучивалась и закипала, волнуемая невидимыми глубинными столкновениями, от нее в разные стороны расходились два вала, один из которых всегда устремлялся к островам, где взрывался брызгами пены.

– Полагаю, – прервал молчание наш проводник, – вы уже догадались, что это такое?

– Щель, – ответил Барнар негромко.

Гильдмирт, горько улыбаясь, кивнул.

– Большая Черная Щель. Обитающие здесь демоны стерегут ее в десять раз строже и атакуют в десять раз отчаяннее, чем те честолюбивые безумцы, которые пытаются прорваться сюда сквозь границу наземного мира.

– Потому что за ней, – пробормотал Барнар, – лежит третичный мир. Все глубже и глубже. Все больше и больше силы. Все страшнее зло.

И снова Гильдмирт кивнул.

– И так далее, до каких пор? Как, по-вашему, выглядит карта этого кошмарного мира? Такое впечатление, что в основании его лежит зло, которому нет названия. Неужели оно-то и есть желток яйца вселенной? А мы, люди, всего лишь запоздалый всход этого изначального зерна тьмы и ужаса? Его самое позднее, самое недолговечное, но одновременно и самое светлое и возвышенное порождение?

На его безрадостную, сверкнувшую, точно лезвие меча, усмешку я ответил улыбкой.

– Продолжай, загадай нам все загадки, которые у тебя накопились, и скажи, что ты сам обо всем этом думаешь.

Гильдмирт поднялся и подошел к правому борту, куда в начале нашего путешествия он спрятал огромный меч. Теперь он достал его, сел на одну из скамей, положил клинок себе на колени, развернул и почти ласкающим движением пробежал пальцами по его лезвию.

– Как вы могли догадаться, я придерживаюсь другой точки зрения, хотя и не могу похвастаться, что за триста лет непосредственного контакта с этой средой добыл неоспоримые доказательства. В сущности, моя теория столь же умозрительна, как и ваша. Знаете ли вы, как долго обитает на земле человек? Ни в одном языке мира нет слова для обозначения той вереницы столетии, что люди пашут землю и бороздят океаны, строят и разрушают города, сражаются и убивают, ищут, обретают и теряют вновь. За прошедшую вечность человечество овладело и затем снова утратило власть над мощнейшими силами, о которых мы не можем и мечтать. Человек проживал целые эпохи, ссыпая в житницу своего опыта запасы невиданных сокровищ, творя чудеса, и каждый раз низвергался во прах, погребая все свои труды под грудой собственных костей, а потом опять возрождался и начинал все с начала. И так происходило несчетное число раз.

Душа, дух – они не умирают. Яростное, неугасимое пламя продолжает гореть в веках. Великое Зло и Великое Добро дают равно нерастворимый осадок. Вот почему я придерживаюсь другой точки зрения. Не демоны наши предки, а мы – их. Вся алчность и похоть, все немыслимое богатство накопленных здесь кошмаров – не источник наших пороков, но их продолжение, точнее, они и есть сами человеческие грехи, доведенные до состояния предельного и устрашающего совершенства. Представьте себе человечество в виде огромной туши, поджаривающейся на вертеле над костром собственной нескончаемой жестокости, и тогда вам станет ясно, что все обитатели здешнего мира, равно как и всех остальных, более глубоких, есть не что иное, как капли жира, вытапливаемые из тела страждущего гиганта.

Наступившую вслед за этим долгую паузу прервал Барнар:

– А где же тогда те, кто творил Великое Добро? Где вторая половина человеческого осадка?

– Наконец-то! – вскричал Гильдмирт торжествующе. – Где же еще, как… – Он широким жестом вскинул вверх руку, но тут же осекся и устремил взгляд на простершееся над нашими головами дымное покрывало, сквозь которое тут и там прорывались полосы неестественного света. – Триста лет, – произнес он наконец, качая головой, – а я все еще никак не привыкну, что надо мной нет неба.

Немного подождав, я задал наводящий вопрос:

– Ты хочешь сказать, что они на небе, Пират?

– Среди звезд, Ниффт. Быть может, иные порождения человечества их и достигли. Быть может, в незапамятные времена все люди обитали там.

– Поневоле пожалеешь, что хотя бы некоторые из них не стались здесь, просто для равновесия, – проворчал Барнар.

– Но откуда нам знать, что их здесь нет? – воскликнул Гильдмирт с прежней горячностью – Наши величайшие маги, благороднейшие короли – кто может с уверенностью сказать, что питает их силы и возвышает над легионами порождений тьмы?

Мы молчали. Должно быть, мир, который он сохранил в воспоминаниях, казался ему невыразимо прекрасным по сравнению с застенком, где он был заперт ныне. На мой же взгляд, легионы порождений тьмы очень неплохо чувствовали себя наверху Гильдмирт поднялся.

– Так Сначала спускаемся вместе. Как только увидите мальчишку, дайте мне знать, и я подниму вас наверх, а сам нырну за боншадой Они всегда держат пучок нервов своего стада в зубах, и потому достаточно хотя бы слегка их ранить, не говоря уже о том, чтобы насильно разомкнуть челюсти, как они выпускают стадо из-под контроля Но, как только я разомкну боншаде челюсти, мне придется держать ее всеми четырьмя лапами, чтобы самому остаться в живых. Все, что я смогу сделать, это поднять ее на поверхность. Поэтому, когда мы с ней вынырнем и я разверну ее пастью к тебе, ты уже должен стоять в ялике с гарпуном: наготове. Управлять яликом несложно он подчиняется твоим мыслям Потренируйся, пока будете ожидать моего возвращения И помните для того обличья, которым я пользуюсь в открытом море боншада более чем сильный соперник. Если хотя бы на секунду ей удастся вырваться из моей хватки, я погиб.

Вся мощь этого моря сконцентрирована вокруг Щели, друзья мои, но при этом именно здесь гораздо безопаснее, чем в любом другом месте, так как демоны заняты исключительно границей между мирами Вы увидите, какую кипучую деятельность развили они у самого края бездны. Недавно лига особенно могучих демонов умудрилась вытащить что-то из Щели Все морское дно изнывает от страха и любопытства Но вас это не должно отвлекать. Боншады пасут свои стада в оврагах и лощинах, которыми изобилуют подводные склоны этих гор, так что мы все время будем находиться в непосредственной близости от зоны наиболее напряженной демонической активности, но вы не обращайте внимания на то, что будет происходить поблизости, а знайте себе разглядывайте лица. Работы вам хватит.

С этими словами Гильдмирт положил меч на дно, скинул с себя одежду и сиганул за борт. Вода вокруг лодки тут же вскипела, и через секунду из тучи пузырей высунулись громадные серебристые лапы. Мы быстренько натянули шлемы и обвешались всем оружием, которое было у нас при себе, исключая гарпуны. Голова гигантского ящера поднялась над волнами и легла на корму нашей лодки. Вслед за ней возникла когтистая перепончатая лапа и протянулась к мечу, который наконец-то пришел в соответствие с размерами своего владельца, ибо ящер был не менее тридцати футов длиной. Когда он заговорил, мы увидели огромный красный язык, трудно ворочавшийся промеж двух стальных пил, в которые превратились зубы Гильдмирта. Выплевывая сиплые, полураздавленные слова, искалеченные малоподвижным языком, он прошипел:

– Хватайтесь за мой ремень, ссславные воришшшки. Копья держите наизготовку. Посспешим! Ззза дело!

Мы обрушились в воду. Подплыть к гиганту оказалось очень страшно, хотя мы и знали, кто он такой. Еще страшнее стало, когда, просунув ладони под ремень, опоясывавший середину его тела, я почувствовал, как костяшки моих пальцев уперлись в чешую, крупную и твердую, точно булыжная мостовая. Но совсем невыносимо сделалось, когда ящер, точно ударом хлыста вспенив воду, начал уходить в глубину так стремительно, будто не плыл, а камнем падал с огромной высоты. Тут же перед нами распахнулся совсем другой мир, и я, против воли погружаясь в безудержное кипение его жизни, стал весь внимание и благоговейный ужас.

XIII

Каждый раз, бывая в Кархман-Ра, я выхожу с наступлением ночи на холмы, окружающие город. По ним бродят волки, а иногда прокрадывается и вампир, но открывающийся с высоты вид вполне оправдывает риск. Великий город, раскинувшийся в ночи, – он будит желания, разжигает честолюбие, заставляет мечтать о славе, которая может принадлежать всякому, в том числе и тебе, ибо труд и отвага способны наделить человека совершенствами, сияющими так же ярко, как миллионы городских огней, чей свет бросает вызов звездному небу.

Но здесь, в глубочайшей точке этого мира, который и сам находится глубоко под нашим миром, меня ослепил умопомрачительный блеск, необъятный, как тысячи городов. Затонувшее пламя яркими искрами и штрихами покрывало склоны подводных гор, огненными муравьями разбегалось по рифам, буграм и впадинам морского дна, устремляясь к краю непроницаемо-черной бездны, окруженной стеной огня.

Титаническое пламя развевалось, подобно знамени на ветру, только гораздо медленнее, словно придавленное толщей океана. Окаймляя весь периметр Черной Щели, оно изрыгало столбы жирного дыма, которые, как чернила из мешка огромной каракатицы, маскировали раскол, не позволяя оценить его истинную глубину. Морское дно на многие мили вокруг озарялось болезненным свечением; сонмы расцвечивающих глубины фосфоресцирующих огней мерцали сквозь его красноватую мглу.

Наиболее впечатляющие скопления этих огоньков можно было видеть поблизости от стены пламени, посреди их бивуаков частенько возвышались разнообразные механизмы для осады или нападения. Тут и там команды уродцев пытались сокрушить неподатливое огненное заграждение стенобитными орудиями или хотя бы перебросить через его вершину железную лапу подъемного крана.

Один из лагерей был настолько огромен, что по сравнению с ним остальные казались воистину карликовыми, – во всяком случае, так оно было, когда я спускался вниз. Правда, есть все основания полагать, что с тех пор многое переменилось. Но в то время, повторяю, он был настолько велик, что я без труда различил его очертания издалека, тогда как ближние укрепления, хотя и довольно крупные сами по себе, все еще оставались скоплением размытых расстоянием огней: у самой стены лежали два потрясающих воображение яйца, опутанные сетью лесов и окруженные циклопическими подъемными кранами.

Гильдмирт, обшаривая взглядом пространство, неумолимо увлекал нас за собой. Наподобие ястреба, парящего над грядой холмов, неслись мы над морским дном, в точности повторяя каждый его изгиб. Поначалу само движение было столь же ужасным, как и те отвратительные подробности морской жизни, которые оно открывало нашему взору. Скорость ящера потрясала, даже чудовищная плотность воды не способна была его задержать, но дух мой вопреки всему пребывал в угнетенном состоянии, как в кошмарном сне, когда леденящее незримое присутствие парализует волю, превращая ее в доносящийся издалека голос, который тщетно заклинает тело двигаться быстрее.

Первое, что мы смогли разглядеть в подробностях, когда снижение закончилось и траектория нашего движения начала повторять очертания морского дна, было целое поле восковых камер, напоминавшее гигантские соты. Сквозь стенки каждой такой камеры виднелись неясные расплывчатые силуэты мужчин и женщин. Они сидели, подтянув колени к груди, обхватив их руками, широко разинув глаза и рты. Трудившиеся в поле существа напоминали огромных грациозных ос. Двигаясь с подчеркнутым изяществом, точно танцоры, они то и дело останавливались, запускали в камеру жало и, содрогаясь всем телом, впрыскивали в нее черный многогранник. Только тут начал я замечать, что в камерах, помимо людей, находились и другие существа. Черные жирные членистоногие твари постепенно вгрызались в тела своих соседей, становясь все больше по мере того, как те хирели и увядали.

Мерцающие ручейки лавы окружали инфернальные ясли со всех сторон. Конус вулкана, поднимавшийся к поверхности по левую руку от нас, постоянно грозил уничтожением всему, что лежало между вершинами гор и черным провалом. На территории лавового лабиринта начиналась вторая зона демонической активности. Ее обитатели, паукообразные чудовища наподобие того, с которым еще совсем недавно схватился Гильдмирт, ловко орудуя мастерками, складывали стену из свежей курящейся лавы. Эти демоны пользуются людьми в целях скорее художественных, нежели гастрономических. Дымящийся крепостной вал еще не успевшей затвердеть лавы служил матрицей для барельефа из человеческих тел: живой материал в разных стадиях ампутации был зацементирован в беспрестанно шевелящуюся стену. Во внутренности страдальцев вживлялись трубки, соединявшие их через раскаленную кладку друг с другом таким образом, что они могли жить только благодаря общей сосудистой системе, питавшей их кипящей кровью. К счастью, наш проводник, безразличный ко всему, кроме конечной цели нашего путешествия, вскоре избавил нас от лицезрения этих мучений.

Но вдруг, когда последняя зона демонической активности уже осталась позади, он резко развернулся и устремился назад. Нам показалось, что впереди замаячило что-то очень похожее на боншаду, но как раз в это время наш ящер начал камнем падать вниз, явно нацелившись на громадный коралл, который рос прямо под нами. Тот угрожающе поднял ему навстречу свои мощные ветви, каждая с половину нынешнего Гильдмирта толщиной. Пират выхватил клинок – его движение было столь стремительным, что сталь, казалось, задымилась тысячей воздушных пузырьков, – и одним взмахом отсек два ближайших шершавых выроста. Один из них, конвульсивно корчась и извиваясь, пролетел мимо, вскользь задев мое плечо: мне показалось, будто меня на всем скаку толкнул боевой конь. Еще два могучих удара, и Гильдмирт обрил полип наголо. Среди окровавленных обрубков его ветвей обнаружились массивные пятислойные челюсти, сделанные из чистого золота и богато инкрустированные рубинами с яблоко величиной. Гильдмирт вогнал свой клинок в горло полипа, заставив его бессильно щелкать угрожающими клювами. Наконец челюсти распялились во всю ширь и застыли. Ящер броском вернул меч в ножны, налетел на полип и разорвал его на части.

Рубины он грыз с жадностью, торопливо кроша их своими железными челюстями, как карамель. Золотом он наслаждался дольше, всем телом трепеща от постыдного аппетита. Его стальные клыки терзали медово-желтый металл, чешуйчатая глотка пульсировала, проталкивая пищу. Покончив с трапезой, он снова выхватил меч, уперся задними лапами в дно, сильно оттолкнулся и пружиной перелетел через каменистый взлобок, на котором рос коралл. За ним мы увидели боншаду.

Громадная, она зависла над стадом обнаженных людей, которые, точно марионетки ниточками, были соединены с ней собственными кровеносными сосудами и нервами. Те выходили из их спинных хребтов и соединялись в один клубок, который косматый демон держал в обрамленной крючками пасти, расположенной в нижней части живота.

Стадо паслось – если это можно так назвать, – ползая под строгим надзором боншады по неровному дну, усеянному гигантскими анемонами, которые щетинились отростками, короткими и толстыми, как человеческие языки, и другими, длинными и тонкими, как усики вьющихся растений. Бледные, точно восковые куклы, люди с округлившимися от ужаса глазами ползали среди непрестанно щиплющих, колющих и хватающих их за разные части тела растений по полям, не способным породить ничего, кроме насилия и гнева, а боншада парила над ними, питаясь болью и стыдом, от которых вибрировали их нервы.

В стаде было человек тридцать. В свое время мы рассматривали миниатюрный портрет Уимфорта, пока не заболели глаза, поэтому теперь мы быстро убедились, что среди этой жалкой горстки дрожащих от гнусного унижения людей его нет. Гильдмирт скосил на меня правый глаз, а на Барнара – левый. Мы оба покачали головами. Его когтистые лапы тут же в клочья разорвали воду вокруг, набирая скорость, и мы понеслись дальше, навстречу новому отрезку морского дна, забирая вправо, где ковер из анемонов был всего гуще. Над ним, на равном расстоянии друг от друга, висели омерзительные волосатые пузыри – так выглядели боншады на расстоянии, – посасывая каждая свой клубок нервов.

Новый курс привел нас ближе к краю Черной Щели, чем прежний, и по пути к лугам боншад мы успели в подробностях разглядеть некоторые осадные механизмы, в особенности огромные краны, напоминавшие виселицы, которые стояли, перебросив свои горизонтальные стрелы через иззубренную вершину стены пламени. С их стальных рук свисали толстые цепи, снабженные мощными крючьями. Непомерной величины лебедки приводили в движение стрелы и регулировали длину цепей, то забрасывая их в преисподнюю, то возвращая назад. Огромные толпы людей, спотыкаясь от натуги, крутили вороты подъемных механизмов. Другие перевозили с места на место демонов-надсмотрщиков, здоровенных жаб, величиною с дом каждая. Они восседали, лениво развались, в обросших ракушками и сильно испорченных водой остовах галеонов, добыче разбушевавшегося моря. Сотни рабов волокли эти обломки того, что когда-то было кораблями, по морскому дну. Безглазые, с отросшими, как у мертвецов в гробу, волосами, с кожей, складками свисающей с костей, они шатались, точно пьяные, на каждом шагу зарывая ноги в песок.

Но скоро мы перестали обращать внимание на что бы то ни было, кроме самого крупного из всех сооружений, которое подходило вплотную к Щели немного дальше по ее периметру. Хотя до него оставалось не меньше мили, подробности уже можно было рассмотреть. Каждое из покрытых микроскопическими розоватыми гранями чудовищных яиц было размером с гору. По обе стороны от них росли холмы металлических решеток, которые, рассыпая фонтаны искр, сливались в некое подобие клетки, достаточно большой, чтобы вместить в себя гору. Тем временем под лесами, покрывавшими ближайшее из двух яиц, в его оказавшейся сравнительно тонкой скорлупе пробили дыру. Мы проносились достаточно близко, чтобы разглядеть часть его содержимого. Это была трехпалая когтистая лапа такой величины, что под ней запросто мог бы укрыться небольшой город. Тут Гильдмирт повернул в сторону и начал забирать вверх, чтобы обогнуть пастбища боншад.

Мы нашли мальчика в четвертом из встреченных нами стад. В первую же секунду жертва, на которую упал мой внимательный взгляд, вскинула голову в превосходящей всякое терпение муке, и я увидел лицо Уимфорта. Я потянул Гильдмирта за пояс и указал вниз. Он взглянул на Бар-нара, который подтвердил мое безмолвное сообщение кивком. Пират перевернулся в воде, прижал лапы к телу и рванулся наверх.

Каждая секунда этого молниеносного подъема запечатлелась в моей памяти мгновением совершенно самостоятельной, ни с чем не сравнимой радости. Вынырнув, мы обнаружили, что за время нашего подводного путешествия лодка успела продрейфовать половину пути вокруг островов. Теперь мы находились неподалеку от вершины вулкана, чью активность наблюдали на дне моря. Вокруг его невысокого дымного конуса кипела бурная деятельность. Гильдмирт снова положил голову на корму, и мы перебрались по его спине в лодку, где торопливо скинули шлемы, радуясь не столько воздуху – хотя после длительного погружения даже в этой спертой могильной атмосфере он казался сладким, – сколько вновь обретенной способности дышать.

– Тренируйссся ссс яликом! – напомнила мне гигантская ящерица, сверкнула чешуей и скрылась в глубине. Лодка заплясала на поднятых ею волнах.

Взяв оба гарпуна, я ступил в костяной ялик и мысленно приказал ему отнести меня на двадцать футов от правого борта лодки. Не успел я додумать приказание до конца, как суденышко так прытко сорвалось с места, что я полетел вверх тормашками и, лишь вцепившись в его борта руками и ногами, сумел-таки не свалиться в воду. Ржание Барнара сопровождало все мои последующие маневры, пока я не обнаружил, что для сохранения равновесия необходимо, чуть согнув колени, двигать задом, попеременно перенося центр тяжести вперед и назад.

– Смейся-смейся, – обратился я к нему, с нарастающей уверенностью проносясь мимо. – А между тем посмотри, что нам удалось сделать. Никто и надеяться не мог, что такое вообще возможно. Мы ведь нашли этого юного идиота, разнюхали его след в этом адском вареве и отыскали место, куда его занесло!

Но Барнар только закашлялся и замахал руками от смеха, а я почувствовал, что от такого непрекращающегося везения у меня голова идет кругом. Я совершил короткую прогулку к кратеру вулкана, посмотреть, как там идет осада. Целая уйма похожих на жаб демонов, явно родственников тех более крупных особей, которых команды ослепленных людей тянули по морскому дну, расположилась на склонах вулкана, ожесточенно вгрызаясь в породу заступами или загоняя в нее железные клинья тяжелыми молотами. Их натиск наталкивался на не менее отчаянное сопротивление обитателей котла кипящей магмы, который нападавшие явно хотели затопить и тем самым подчинить себе. Эти существа, чья дымящаяся огненная плоть постоянно меняла форму, обрушивали на осаждающих лавины жидкого пламени, стреляя им из катапульт. После каждого такого выстрела их противники дюжинами плюхались в воду тушить тлеющие шкуры. Пользуясь моментом, огненные демоны заливали лавой бреши, проделанные орудиями врага.

Тут я услышал крик Барнара и поспешил назад, к лодке. Неподалеку от нее по воде расплывалось молочно-белое пятно, точно бельмо на глазу у старого пса. Я метнулся туда, и меня тут же с головы до ног окатили брызги, поднятые Гильдмиртом и боншадой, которые вынырнули сцепившись, как две дерущиеся кошки.

Точнее, мне следовало сказать, Гильдмирт вынырнул, вися на боншаде, поскольку он, вцепившись всеми четырьмя лапами в ее спину и сомкнув челюсти на ее загривке, ударами мощного хвоста лишь задавал направление их совместному движению, тогда как она буквально волокла его на себе. На ее брюхе, обычно скрытом от глаз, но теперь бесцеремонно выставленном наружу ящером, который мертвой хваткой держал ее конечности, зияла обрамленная крючковатыми клыками пасть. Тело демона представляло собой такой упругий комок мускулов, что совсем нетрудно было вообразить, как, высвободив всего одну ногу, чудовище молниеносно сжимается, подобно тугой пружине, и стряхивает с себя отчаянно сопротивляющуюся рептилию. Освободившись, боншада первым делом вцепится ящеру в бок, и тут уж ему не поздоровится, – ее яростные толчки, заставлявшие их обоих кувыркаться по волнам, не оставляли в этом никакого сомнения.

Я начал набирать скорость, раскачивая ялик, подобно маятнику, между полем битвы и лодкой, с каждым разом сокращая расстояние между собой и сражающимися. Подобравшись к Пирату поближе, я понял, что он держится из последних сил: сухожилия на его лапах выпирали, как корни дуба из каменистой почвы, змеиная шея так напряглась, что чешуя на ней торчала во все стороны, точно вздыбленная ураганным ветром черепица. Я в последний раз отослал ялик как можно дальше назад, а затем резко кинул его вперед, разгоняясь для броска.

Могучим усилием ящер развернул боншаду брюхом ко мне. Я поднял гарпун и прицелился, согнув колени, чтобы смягчить толчки ялика, который то повисал между гребнями волн, то шмякался дном о воду. И тут я ясно увидел бросок, который мне предстояло совершить: точку, откуда я метну мое копье, и мгновение, когда я, оказавшись вместе с яликом на гребне очередной волны, пошлю его вперед, чтобы оно летело с ускорением, точно выброшенное из пращи. Моему внутреннему взору открылось даже, где должна находиться зубастая пасть, чтобы траектория полета копья оборвалась как раз в ее распяленном зеве. Душа моя воспарила на крыльях той интуитивной уверенности, которая обычно предшествует самым выдающимся свершениям.

Я отвел руку с копьем как можно дальше назад и тут же выбросил ее вперед, всем корпусом подавшись за ней. Разинутая пасть послушно скользнула на предугаданное мной место, и копье плавно погрузилось в нее, не задев ни одного из обрамляющих ее кривых клыков. Мощь броска, помноженная на ускорение волны, была такова, что древко прошило демона насквозь и оцарапало не успевшему вовремя увернуться Гильдмирту бок. Боншада плюхнулась на спину и еще целую минуту пенила волны, мечась по ним, как ошалевшая шумовка, пока до нее наконец не дошло, что ее убили, и она не опустилась, успокоившись, на дно.

Нам вместе с Пиратом предстояло последовать за ней, и мы принялись спешно натягивать шлемы и нацеплять мечи. Покинутое стадо с минуты на минуту могло стать бесплатным угощением для любого бродячего демона, почуявшего запах добычи. Новое погружение казалось погребением заживо: все мое существо сопротивлялось ему, и я лишь усилием воли не выпускал пояс Гильдмирта.

Мы достигли подводного луга как раз вовремя, чтобы отогнать многоротого звездообразного демона, у которого, несмотря на все его пасти, кишка оказалась тонка противостоять мечу гигантской ящерицы. Комок нервов все еще парил над стадом в том самом месте, где несколько мгновений назад находился демон-рабовладелец, и его бывшая собственность оставалась так же беспомощна, как если бы он все еще был там.

Ящер схватил комок спутанных волокон и принялся трясти и подбрасывать его в лапах, будто развязывал запутавшуюся веревку. Узел стал ослабевать. Мы помогали, высвобождая отделившиеся пряди. Чем ближе к концу, тем тоньше становилась работа. Нам пришлось то и дело описывать над пастбищем широкие круги, раскладывая разобранные волокна, которые мы переносили на поднятых кверху руках. И все время, пока мы трудились, стадо продолжало извиваться и корчиться в похотливых объятиях луга.

И вдруг, в то самое мгновение, когда узел окончательно распался на части, скользкая сеть вен и кровеносных сосудов молниеносно втянулась обратно в человеческие тела сквозь спинные хребты, которые тут же захлопнулись, как капканы. Тут-то и начались настоящие танцы, когда получившие свободу люди осознали, в каком ужасном месте они находятся. Не оглядываясь по сторонам, мы бросились к Уимфорту. Гильдмирт несколько раз рубанул мечом по удерживавшим мальчика штуковинам – рассеченные языки и перебитые щупальца немедленно выпустили добычу. Мы с Барнаром подхватили мальчика под руки, после чего я помог другу понадежнее пристроить его подмышкой, и мы, прижавшись к Пирату, стрелой взмыли наверх.

Когда мы втащили нашего находящегося в беспамятстве подопечного в лодку, Пирату понадобилось некоторое время на то, чтобы перевязать рану, пересекавшую всю левую часть груди: на его человеческом теле шрам казался куда больше, чем на громадном торсе ящера. Улыбнувшись с неожиданной сердечностью, он сказал:

– Отличный был бросок, Ниффт.

В умеренных выражениях я искренне ответил, что это и впрямь был лучший копейный удар из всех, что мне доводилось видеть за свою жизнь.

XIV

Почти всю обратную дорогу парнишка лежал на носу, отрешенно глядя на раскинувшийся сверху полог облаков да безучастно меняя позу, когда лодку подбрасывало на особенно высоком гребне. Мы накрыли его мешком для провизии вместо одеяла, а сами сидели, потягивая вино из последнего меха, который обнаружился на дне. Гильдмирт, вглядевшись в лицо мальчика, задумчиво произнес:

– Красивый парнишка. Есть у него шансы вырасти достойным человеком?

Барнар вздохнул и сплюнул за борт. Я устремил на мальчишку безрадостный взгляд. Мы с другом неоднократно обсуждали эту проблему и пришли к выводу, что венцом всех наших усилий будет возвращение подлунному миру если не истинного наказания, то, по крайней мере, и не благословения. Черты лица Уимфорта отличались той восхитительной соразмерностью, которой награждает порой молодых мальчиков юность. В более зрелом возрасте симметрия исчезает, уступая место искажениям и огрублениям, подчеркивающим фамильное сходство. Тяжеловатый контур щек уже и сейчас напоминал родителя.

– Боюсь, мой добрый Пират, что порадовать тебя мне нечем, – ответил я. – Прежде всего, он и сюда-то угодил исключительно потому, что жажда славы лишила его последних крох осторожности.

– Неосторожность в сочетании с честолюбием – в них слабость, но и сила юности.

Я кивнул.

– Есть у него воображение и смелость. Однако, как и следует ожидать, высокомерие воспитанного в богатстве юнца отнюдь не умеряется в нем способностью сочувствовать другим. Он сын Повелителя Кнута, я говорил тебе. Но, быть может, это… – я жестом показал на море, – и все, что ему еще предстоит испытать на обратном пути, убедит его в том, что в мире существуют не только его желания.

– Раз уж вам выпало на долю доставить его обратно, так позаботьтесь и о том, чтобы он утвердился в этом убеждении. Честолюбивые маги-дилетанты только усугубляют адский беспорядок, которого и без них достаточно на земле. Конечно, и я тоже был когда-то таким вот чародеем-любителем, покупавшим секреты магического искусства на рынке. Но, по крайней мере, приобретая заклинание, я нанимал еще и учителя, самого сведущего в области его значения и практического применения, и не бежал за новым, пока не овладевал основательно прежним и всем, что имело к нему хоть малейшее отношение. Не случалось мне и опробовать на своих ничего не подозревающих собратьях новое колдовство, до которого я еще не дорос.

Мне хотелось поподробнее расспросить его на эту тему.

– В легендах, которые люди рассказывают о тебе, Пират, часто упоминается, что многие из твоих… незаурядных поступков совершались именно с целью финансирования магических исследований.

Некоторое время Гильдмирт глядел на нас.

– Так, значит, и это тоже вошло в легенду? Тронут, что о моих мошенничествах вообще вспоминают. Передай мех. Спасибо. Да, это было дорогостоящее образование; заметьте, раньше я никогда не был жаден до золота как такового. Б сущности, все мои крупнейшие аферы имели своей причиной и следствием чисто исследовательский интерес.

– Насколько я понимаю, – вмешался в разговор Барнар, – перед самым прибытием сюда ты чрезвычайно прибыльно оставил в дураках жителей родного города?

Гильдмирт обвел безутешным взглядом подернутый тяжелыми облаками каменный свод наверху, прежде чем пуститься в воспоминания, явно служившие предметом его особой гордости. Потом отхлебнул еще вина и с удовлетворенным вздохом передал мне мех.

– На выручку с того предприятия приобретены вот эта лодка и парус. Безупречная работа. Сордон-Хед как раз готовился к очередной торговой войне. Наш главный соперник, Клостермайнская Лига Городов, только что потерял половину своих кораблей во время шторма, тогда как строительство нашего нового флота близилось к своему завершению. Внезапно наш Верховный Совет припомнил случай осквернения одного из окраинных святилищ Сордон-Хеда пьяным матросом из Клостермайна. Если я ничего не путаю, это произошло за несколько месяцев до шторма, имевшего катастрофические последствия для Лиги. Мы начали оказывать на нее дипломатическое давление, требуя снижения торговых пошлин и намекая на возможность войны, если наши притязания не будут удовлетворены. К этому моменту Верховный Совет окончательно дозрел до того, чтобы ухватиться за любую видимость гарантии успешного применения силы в погоне за прибылью.

Вот тут-то я и пришел к ним с предложением построить ударный флот из быстроходных боевых фрегатов, который даст нам непревзойденное тактическое преимущество: с его помощью мы будем проникать в гавани противника и уничтожать вражеские суда в доках, вместо того чтобы вверять себя милости судьбы, встречаясь с ними в открытом море. В городе хорошо знали о моих похождениях на стороне и даже слегка гордились ими, однако все домашние дела я держал в строгом секрете. Меня просто закидали золотом. Мечты об имперском могуществе и разграблении Клостермайна ослепили их настолько, что они прямо-таки навязали мне эти одиннадцать миллионов золотых ликторов.

Уимфорт вскрикнул хриплым чаячьим голосом и начал извиваться, словно по нему ползали муравьи, руки задвигались под импровизированным одеялом, стараясь стереть с кожи какое-то воспоминание. Барнар прижал к его лбу широченную ладонь. Глаза мальчика снова спокойно закрылись, точно мощная длань выдавила в небытие преследовавшие его кошмары.

– Вы только представьте себе, – продолжал Гильдмирт. – Я до сих пор не могу поверить, что и впрямь держал такие деньги в руках, хотя с тех пор мне доводилось видеть и вчетверо большие суммы, разбросанные на каком-нибудь гектаре морского дна. Нечего и говорить, что это колоссальное состояние я потратил ровно через две недели – вот на эту лодку. Это была покупка, к которой я готовился десять лет.

Видели бы вы верфи, которые я соорудил в Сордон-Хеде! Огромные, закрытые со всех сторон сооружения без единого окна: существовала опасность, что шпионы Клостермайна проникнут в тайну своей будущей плачевной судьбы, мы, разумеется, не могли идти на такой риск. В тех огромных пустых доках и в самом деле строился флот. Посредине возвышались корпуса фрегатов из кожи, бумаги и пробкового дерева. Пока моя команда трудилась над ними, я нанял еще одну команду, на этот раз музыкантов. Инструментами им служили молотки, пилы, сверла, заржавленные лебедки. В их партитуры вплетались громкие проклятия и хриплые крики докеров: «Конец ниже держи, вот так! Еще ниже, еще чуток, на волосок с задницы пониже, – стой! Кувалду тащи и гвозди на четверть дюйма, живее!» Советники, проходя мимо моих верфей, упивались этими звуками, которые для них были слаще музыки, и уходили с довольными улыбками на лицах.

Огромная толпа собралась в гавани посмотреть, как наши фрегаты-налетчики – так их к тому времени прозвали – сойдут на воду. Вдоль доков по обе стороны выстроилась живая стена зевак. Денек выдался славный: небо синело в вышине, точно лист шлифованной стали, дул веселый попутный ветерок. Для членов Совета на оконечности самого длинного пирса соорудили многоярусную трибуну. Планировалось, что, как только моя флотилия поравняется с ними, они подожгут огромную деревянную копию городской печати.

Я был на верфи. Суда уже стояли на стапелях, готовые в боевом порядке соскользнуть на воду. Их было шесть, и я с моей лодочкой пристроился между ними, надеясь, что в первые мгновения после спуска они прикроют меня своими корпусами. Я отодвинул засовы. Огромные двери распахнулись, и наша эскадра, точно стая откормленных лебедей, устремилась наружу.

Они и двигались как лебеди, по крайней мере поначалу. О, это были очень гордые господа, мои бумажные фрегаты, в первые минуты своей прогулки по морю. Из толпы послышались восхищенные ахи и охи. Но почти одновременно с ними стали долетать и другие возгласы: «Что это? Гляди, гляди!» Шестерка завертелась, тычась во все стороны, как кучка пьяниц, пришедших потанцевать на карнавале. Налетая друг на друга, они поворачивались кормой вперед и раскачивались, так что их мачты напоминали метрономы. Тут уже зашумели и советники. Печать полыхала вовсю, но оркестр споткнулся на середине такта. Налетевший ветерок согнал кораблики в центр гавани. И вот тут-то они начали набирать воду по-настоящему. То один размокший корпус, то другой расползался, как тесто под дождем. На берегу поднялся крик. Наконец первый из моих бумажных господ явно перебрал. Он затонул так быстро, что мачты ушли под воду стоймя, как морковка, которую снизу утащила крыса.

Я лежал вот здесь, на корме. Мне предстояло оказаться на сцене, если так можно выразиться, как только последний фрегат отправится на дно. Это была самая рискованная часть моего предприятия, ибо за те пять минут, которые потребовались им на то, чтобы затонуть, я едва не погиб от смеха. Так я и предстал перед своими согражданами, все мои попытки справиться с собой ни к чему не привели. Но когда толпу на берегу – как бы это получше выразиться? – накрыла волна понимания, я подполз к мачте и, держась за нее, кое-как поднялся на ноги. Настоящие корабли уже сушили якоря, намереваясь изловить предателя. Задыхаясь от смеха и не выпуская из объятий мачту, я выкрикнул: «Граждане!»

Мысль о них вызвала у меня новый приступ смеха. «Граждане! – каркнул я опять. – Я ничего не понимаю! Я… в ужасе! Я использовал… самую лучшую… бумагу!» Это предложение едва меня не прикончило. Головной корабль нашего флота был в какой-то сотне футов от меня, лучники строились на квартердеке. Я распустил парус. К тому времени я уже не был новичком в изучении демонических течений, а возле Сордон-Хеда они довольно сильны. Покидая гавань родного города, я с удовлетворением отметил, как толпа, которой пришлось заплатить огромные налоги за эту игру в кораблики, покинула доки и растеклась вдоль пирсов и как Совет в полном составе встревоженно повскакал на ноги.

Потребовалось немалое мастерство в управлении лодкой, чтобы идти достаточно медленно и позволить флоту следовать за собой. Полагаю, все дело было в тщеславии, хотя допускаю, что мною руководило и какое-то другое, менее субъективное побуждение. Во всяком случае, я хотел, чтобы люди знали, куда я направился, и были свидетелями моего спуска. Негоже уходить из мира себе подобных не попрощавшись, не дав никому знать, что вот ты, такой же, как они, отбываешь в другой мир. Я спустился через Водоворот Таарга, что у Желтых Рифов. Я не ожидал, что кто-нибудь из моих преследователей зайдет так далеко, но капитан головного судна оказался ревностным служакой и не сбавил вовремя ход. Их затянуло за мной следом. Моряков я, насколько то было возможно в ревущем урагане воды, перебил стрелами, но многие попали к демонам в плен, и я ничего не мог для них сделать. Бешено кружась, понеслись они вместе со мной через Черную Стремнину вниз, туда, где водоворот питает безымянную подземную реку, впадающую в море в нескольких тысячах лиг отсюда.

Голос Гильдмирта в какой-то момент, должно быть, стал частью той паутины сна, которая опутывала мозг Уимфорта, потому что, как только он перестал говорить, мальчик раскрыл глаза. Они были темные и большие, а не поросячьи, как у его отца, и на этот раз было заметно, что он видит проплывающие над ним облака. С помощью Барнара мальчик сел и посмотрел сначала на нас, потом на лодку, потом снова на нас. При виде его изумления все слова вылетели у меня из головы. С фактами его познакомил Барнар.

– Мы люди, Уимфорт, а не демоны. Вот этот человек помог нам выудить тебя из моря, спасти. Твой отец послал Ниффта и меня за тобой. А теперь мы возвращаемся назад, в мир людей.

События последних недель в изложении друга показались мне рассказом о ком-то другом, не о нас. Я взглянул на свои руки. Довольно приятные руки, но ничего особенного. Вспомнив все, что мы с Барнаром сделали до сих пор, даже не считая того, в чем нам помог Гильдмирт, я поразился.

Глаза Уимфорта безучастно темнели, точно два входа в туннель, куда Барнар послал свои слова. Не меньше минуты прошло, прежде чем в них зажглись ответные огоньки. Дыхание его участилось, лицо исказилось от страха, мальчик поднял руки и провел ладонями по щекам, словно желая убедиться, что это не сон. Затем дрожь прошла по его телу, и он оттаял. Слезы набухли в уголках глаз: они долго не приходили, зато теперь капали удивительно часто, как дождь. Барнар потрепал его по плечу.

– Нам предстоит нелегкий путь, Уимфорт, – сказал он, – но есть все шансы полагать, что мы справимся.

Мальчик смотрел то на него, то на меня. Дыхание его стало ровнее. Потом он взглянул на Гильдмирта, чьи багрово-красные глазницы пламенели среди ухмыляющихся развалин лица, подобно двум закатным солнцам.

– Ты и вправду свободен, сынок, – промолвил Пират. – Не буду даже пытаться подсчитать, сколько шансов было за то, что ты когда-нибудь вырвешься отсюда, цифры все равно не помогут тебе осознать, насколько ты оказался везучим. Большинство таких, как ты, остается здесь навсегда.

– Вы двое, – заговорил, точнее каркнул, Уимфорт – голосом это трудно было назвать. Он прокашлялся. – Вы двое. Мой отец послал вас сюда?

Первый взгляд на человека – половина пути к встрече с ним. Первый звук его голоса – вторая. Голос мне понравился: все еще юношески ломкий, но уже с чуть заметной мужской хрипотцой. Голос уверенного в себе человека, беззастенчиво высказывающего все, что думает. Надо полагать, разговаривая со слугами, в выборе выражений он не стеснялся, но зато наверняка был остер на язык и обладал богатым воображением. Он обвел море и небо удивленным взглядом.

– Сколько я пробыл здесь? – последовал вопрос. Барнар пожал плечами.

– Трудно сказать, сколько мы уже в пути. Может быть, два или три месяца.

– Три месяца! – повторил Уимфорт едва слышно. В тоне его звучала горечь – мы понимали, что в эту минуту он перебирает в памяти все пережитое за это время. Наконец он вздрогнул, потом еще раз, сильнее. Взглянул на нас. Нам показалось, что в его глазах мы заметили панику. – Это вы так долго шли сюда?

– Нет, – ответил я. – Дорога заняла около месяца, может, чуть больше, и еще примерно столько же ты пробыл здесь до того, как твой отец… смог заручиться нашей помощью.

– Отец послал вас… – эхом отозвался мальчик. Я забеспокоился: его взгляд становился все более напряженным. – Три месяца здесь! – простонал он. – Три месяца. И отец присылает вас. Сначала он ждет целых два месяца, а потом посылает пару бабуинов, которые еще два месяца топают сюда на своих двоих! – Голос его сорвался на визг столь же безумный, как и его арифметика. – Хороший чародей вытащил бы меня отсюда за день! Ах он, куча дерьма! Жадная, прижимистая куча дерьма! ТРИ МЕСЯЦА!!

XV

Уимфорт быстро приходил в себя. Бог мой, как завидна сопротивляемость юных! Уже через час вступить в полное владение собственным телом и душой после месяцев изощреннейшего насилия, творимого над ними боншадой! Но такова суть юности: твердо и несгибаемо верить в собственную погибель. Вскоре парнишка, которого описывал Чарнал, предстал перед нами во всей красе, со всеми своими амбициями, которые не только не испарились, но как будто даже усилились после столь мрачного поражения.

Мы соорудили ему временную одежку наподобие туники, прорезав дырки в мешке из-под провизии. Он натянул ее на себя в угрюмом молчании после того, как я обругал его идиотом и велел никогда больше не обзывать нас бабуинами. Впрочем, я постарался обойтись с ним помягче, помня, что он еще не совсем выздоровел. Пока он одевался, Гильдмирт, чтобы разрядить атмосферу, начал рассказывать ему о вкравшейся в предание ошибке, которая превратила стольких людей в рабов боншад, и убеждать его в том, что Эликсира Сазмазма нет не только в море, но и нигде поблизости, а также в том, что ни один из обитателей морского дна не может и надеяться на обладание чудодейственным средством, хотя, безусловно, любой демон первичного мира дорожил бы им, как величайшим сокровищем.

Уимфорт, горделиво выпрямив спину, сидел на гребной банке вполоборота к нам. Когда Пират закончил свою речь, паренек нахмурился и с сожалением покачал головой, глядя на волны, потом развернулся и удостоил нас следующим ответом:

– Так, значит, я идиот, да? Как вон тот говорит? Думаете, я настолько глуп, что совсем ничего не знаю об Эликсире? Разумеется, его нет в море. Его добывают при помощи боншад, которые, как всем известно, живут в море.

– Да уж кому об этом и знать, как не тебе, – ввернул я, раздраженный непробиваемостью мальчишки. Он не снизошел до того, чтобы заметить мое присутствие, а продолжал отчитывать Гильдмирта:

– К твоему сведению, дедушка, я прочел все, что только было написано по этому вопросу. Эликсир Сазмазма добывают в первичном мире, где гигант Сазмазм, демон из третичного мира, томится в плену. – Уимфорт усвоил скучающую манеру умного студента, без запинки выпаливающего авторитетный текст, который он выучил наизусть и которым, как ему кажется, овладел в совершенстве. – Если тебя интересуют подробности пленения гиганта, то тут все довольно просто. Сазмазм искал доступа в первичный мир, где он намеревался основать империю и жить, пожирая его изначальных обитателей, более мелких демонов. Он вступил в переговоры с Ванетка, величайшим колдуном Красного Тысячелетия, о котором говорят, что за сходную цену он впустил бы и демона из третичного мира в пространство, населенное людьми. Ванетка взял у Сазмазма задаток, сногсшибательную сумму, и надул демона. Воспользовавшись лазейкой в Заклинании Собирания Заново, оговоренного в их контракте, он перенес демона на два уровня вверх, как и было условлено, но вывернул его при этом наизнанку и перевоссоздал в причудливом и беспорядочном виде. Сазмазм продолжает жить в виде беспомощной груды органов, а его кровь пульсирует в венах, открытых всякому, кто осмелится потягаться с его вассалами из третичного мира, которые капля за каплей переносят его тело в породивший его мир. Работа эта длится многие века, и конца ей не видно.

Что-то шевельнулось в моей памяти. Слова мальчика вызвали к жизни какой-то образ, слишком неопределенный, чтобы понять, что это такое, и он неловким пауком промелькнул в моем мозгу. Пират рассмеялся.

– Великолепно. На две трети Хададд – почти дословный перевод, другая треть – свободный пересказ Спиния Старшего. Стандартный набор еще в мое время. Более того, все, что ты говорил, – абсолютная правда.

– За этот подвиг, – продолжал Уимфорт оскорбленным тоном неучтиво прерванного лектора, – Серая Лига наградила Ванетка почетным званием Великодушного и включила его жизнеописание в Архив Старейшин.

– Да будет тебе известно, внучек, что в лице Ванетка ты избрал для подражания самого неудачного героя прошлых веков. Он, конечно, был человек великий и колдун могущественный, но только седобородые старцы наподобие меня, которые в состоянии провести границу между его истинными победами и глупейшими ошибками, могут воздать ему по заслугам. Ванетка! Если уж говорить о причинах твоего обожания этого героя, то с таким же успехом ты мог бы выбрать какого-нибудь демона из этих глубин и поклоняться ему.

– Я никому не поклоняюсь, – вспылил мальчик, – а ты лучше попридержи язык.

Пират и впрямь замолчал. Сидя на корме, он протянул к юному наглецу руку, но тот за дальностью расстояния не обращал на это особого внимания до тех пор, пока рука Гильдмирта не растянулась до невероятных размеров, а на конце ее не появилась когтистая перепончатая лапа такой величины, что когда он положил ее мальчишке на голову, то половина его головы утонула в ней. Тут уже Уимфорт не смог скрыть охватившей его паники. Гильдмирт произнес:

– Твой отец не посылал меня за тобой, мальчик. Я тут живу и, может статься, буду жить всегда. За ломаный грош я могу взять тебя сейчас в охапку, прыгнуть на дно и сдать первой попавшейся боншаде. Так что не дергай меня за старую седую бороду, сынок. Все мое тело болит такими болями, которые ты никогда не научишься понимать, хоть всю жизнь учись. Я сильно не в духе, внучек, так что смотри, не распускай язык в моем присутствии.

Досада Гильдмирта была вполне понятна и извинительна. Слышать визг, поднятый мальчишкой из-за трехмесячного пребывания в аду, тому, кто без единого слова жалобы перенес приговор в три столетия, должно быть невообразимо тяжело, в особенности учитывая, что скандалист разнылся на пути к свободе. Однако он тут же пожалел о своей вспышке, вернул руке нормальный вид и куда более мягко продолжал:

– Пойми меня правильно, мальчик, я говорю так вовсе не потому, что хочу тебя оскорбить или унизить. Напротив, я восхищен твоей смелостью. И если я заставляю тебя выслушивать неприятные истины, то лишь потому, что хочу обогатить твое понимание жизненно необходимыми фактами, опираясь на которые ты сможешь продолжать путь к магической власти, о которой мечтаешь. Неужели ты думаешь, что я или мои друзья завидуем тому величию, которое ты избрал себе в будущий удел? Да с чего бы? Нам и своих дел хватает. Однако, поскольку случилось так, что я немного сведущ в данном вопросе, – опять же, свою информированность я рассматриваю как простое стечение обстоятельств долгой жизни, а отнюдь не как повод для тщеславия, – хочу тебе сказать, что ни один серьезный волшебник не станет связываться с Эликсиром Сазмазма, если, конечно, он не имеет в виду какую-нибудь узкоспециальную и с трудом представимую цель. Его мощь почти не поддается разумному контролю, с ней трудно совладать, а потому невозможно использовать по назначению. В то же время его привлекательность для всех без исключения демонов этого мира такова, что даже если допустить, что тебе удастся вырвать его у вассалов Сазмазма, то пронести его через преисподнюю в целости и сохранности просто невозможно. Мне говорили, что ты носишь в себе заклятие, которое позволяет впитать Эликсир прямо в собственное тело. Неужели ты не понимаешь, что превратиться в сосуд для транспортировки Эликсира Сазмазма здесь, в аду, есть самый верный и самый мучительный способ самоубийства? Первый же демон, которого ты встретишь на своем пути, насадит тебя на вертел, разведет под тобой костер и вытопит из тебя Эликсир так же просто, как рыбаки вытапливают ворвань из китовой туши.

Ты должен понять: Эликсир – сильнейший наркотик для всех обитателей этого мира. Он обостряет их чувственное и интеллектуальное восприятие до уровня просто-таки экстатического блаженства. Даже от ничтожно малой крупицы этого вещества они испытывают такое расширение духа, по сравнению с которым опьянение человеческой добычей – лишь жалкий отголосок.

Однако оставим это. Предположим, ты все-таки принес Эликсир наверх, в мир людей. Как и полагается, ты строишь вполне заурядные планы его использования – умеренные, милосердные, созидательные, – и все-таки его запах, если можно так выразиться, на тебе. В тот же день, когда ты вернешься домой, все величайшие волшебники мира будут знать, что Эликсир у тебя, а также кто ты такой и как тебя отыскать. Обрати внимание на мою формулировку, пожалуйста: все величайшие волшебники мира. В мое время среди них было немало настоящих хищников, бессовестных и жестоких. Конечно, тех, может быть, и нет уже в живых – а может, и есть, – но за прошедшие столетия подобных типов наверняка народилось немало. Ну а теперь мне остается лишь напомнить тебе о китовой туше.

Мальчик не сказал ничего, но, несомненно, лишь демонстрация силы, которая наглядно показала, что его наставник и сам маг не из последних, заставила его сдержаться. Все время, пока Пират говорил, мальчишка вертелся как на угольях, снедаемый желанием ляпнуть что-нибудь эдакое в ответ. Гильдмирт вздохнул, и мы втроем вернулись к меху с вином, в то время как лодка под незримым управлением хозяина продолжала нести нас к его дому.

Я сидел, глядя на море через арку колоннады. Пират, пристроившись за моей спиной, легко коснулся ладонью моего затылка. Мир исчез, растворившись в белесой пустоте. Но вот арка и морские волны за ней появились вновь. Голова немного кружилась, но и это почти сразу прошло. Я оглянулся и увидел, как проясняется затуманенный взгляд Гильдмирта. Когда он заговорил, челюсть его поначалу ворочалась вяло, как во сне.

– Ты хорошо пожил, Ниффт. Когда я снова останусь один, в моем распоряжении будет целый подаренный тобою мир.

Его глаза на мгновение сделались мечтательными, но он тут же прервал свои размышления короткой усмешкой и чуть слышным ругательством. Я почувствовал, что мое прошлое для него – как глоток свежего воздуха в этом застенке, и обрадовался. Настала очередь Барнара, и я убедился, что прикосновение Гильдмирта длится меньше минуты. И снова Пират откинулся назад, точно пробуя прошлое моего друга на вкус. Когда он наконец посмотрел на нас, мы ответили ему прямым откровенным взглядом, зная, что стесняться нам нечего, да и нет смысла. Гильдмирт улыбнулся и сказал:

– До чего же я устал от всего, что мне известно об этом мире, друзья мои. Как бы мне хотелось вновь погрузиться в изучение более разнообразного и преходящего языка, языка живых людей!

– Послушай, – перебил его Барнар, – мы тут с Ниффтом переговорили. Если есть какой-нибудь способ вытащить тебя отсюда, то мы готовы отложить возвращение и помочь тебе освободиться.

Гильдмирт снова улыбнулся и покачал головой. Тут Уимфорт напомнил нам о своем присутствии громким фырканьем. Прежде чем заняться нами, Пират дал ему кожаные штаны и легкую кольчугу из своих запасов. Одежда слегка висела на его юношески стройном теле, что и вызвало его раздражение, выдававшее привычку к неизменно безукоризненным нарядам, вполне естественную в отпрыске человека, столь гордого своим общественным положением, как знакомый нам Повелитель Кнута.

Фырканье оказалось только прелюдией. Весь обратный путь мальчишка явно разрабатывал новую стратегию и теперь намеревался обратиться к нам с увещеваниями, будто и впрямь считал нас такими же разумными существами, как и он сам, и признавал за нами право иметь собственную точку зрения на происходящее. Он плавно развел руками, точно приглашая нас к цивилизованной дискуссии, – очень дипломатичный жест, который и так неплохо ему давался, хотя еще несколько лет наблюдения за отцом, бесспорно, помогли бы ему довести это движение до совершенства, – и обратился к Пирату.

– Я убежден, что ты просто не отдаешь себе отчета во всех преимуществах экспедиции за Эликсиром. По всей вероятности, ты провел здесь довольно много времени, неплохо знаешь эти места и обладаешь определенными способностями, – так укажи же нам путь к Эликсиру! Ты ведь и сам достаточно откровенно намекал на то, какую ценность могло бы иметь это снадобье даже здесь, в мире демонов. Останется ли что-нибудь невозможное для его обладателя? И потом, каким бы впечатляющим ни было твое здешнее заведение, наверняка и ему чего-то не хватает! Наверняка есть что-то, чего ты жаждешь, но не можешь получить. Да и у кого есть все, что нужно ему для счастья?

Пират побледнел. Узлы смертоубийственных намерений затянулись у него на скулах. Но постепенно я увидел, как воля обуздала слепое бешенство, а кроваво-красные глаза засветились пониманием того, что ирония слов мальчика – чистая случайность, ибо Уимфорт ничего не знает об истинном положении нашего покровителя в подземном мире, да и, честно говоря, проявляет к этому на удивление мало интереса, несмотря на то что Гильдмирт совершенно очевидно обладает каким-то влиянием даже на само море. Пират тяжело перевел дух, словно освобождаясь от последних остатков гнева, посмотрел с минуту, мальчишке прямо в глаза и, хохотнув, заговорил:

– О юный Повелитель Кнута, воистину счастлив ты, имея таких сопровождающих. Если кто-нибудь и способен защитить тебя от пагубных последствий твоих же собственных заблуждений, так это они. Моли богов о том, чтобы ниспослали тебе разумения должным образом ценить их услуги и помогать им всеми доступными способами. Джентльмены, – тут он по очереди пожал нам руки, – я воздаю честь вашим достоинствам, с которыми лишь совсем недавно имел возможность познакомиться в полном объеме. Благодарю за ваше великодушное предложение оказать мне помощь. Да сопутствует вам удача. Надеюсь – ради вашего же блага, – что никогда не увижу вас больше, хотя симпатия к вам обоим заставляет меня желать обратного. За ту мелкую услугу, которую мне посчастливилось вам оказать, – (тут он метнул взгляд на Уимфорта) – я вознагражден сторицей.

Расставаться с Пиратом хотелось, как расставаться с оружием, – если бы мне пришлось снять с себя все имевшиеся в моем распоряжении орудия защиты, сложить их в кучу на песке, повернуться к ним спиной и уйти, я и то не чувствовал бы себя хуже. Вскарабкавшись на соляные утесы, мы обернулись и подняли руки в прощальном салюте. Он смотрел нам вслед, маленькая фигурка далеко внизу, но мне показалось, что я вижу, как он кивает в ответ. Потом он повернулся и скрылся в дверях особняка – думаю, ему не хотелось бередить себе душу, наблюдая, как наши силуэты постепенно растворяются в пространстве по мере того, как мы уходим от него все дальше и дальше вдоль извилистой гряды скал.

XVI

Когда мы впервые достигли морского берега, то приметили в качестве ориентира утес, далеко выдававшийся в воду. К нему мы теперь и направлялись. Мы понимали, что прямая дорога через сушу может сэкономить нам много миль пути, но это сомнительное удобство влекло за собой слишком серьезный риск. Маршрут, по которому мы шли раньше, оказался опасным, но преодолимым, и, насколько мы знали, в этом была его уникальность.

Естественно, Уимфорт немедленно начал заглядываться на всякие побрякушки, буквально устилавшие пляж, и требовать, чтобы мы остановились, спустились вниз и принесли ему ту или иную игрушку. Я говорю «естественно» потому, что, на мой взгляд, в совершенстве постиг суть его характера. Его не интересовали наши ответы, а именно: крайне опасно вновь пересекать границу зоны морского влияния в погоне за сокровищами, которые к тому же представляют собой не что иное, как наживку для охоты на людей и демонов. Ему и безделушки-то как таковые не нужны были; что ему было по-настоящему необходимо, так это беспрестанно погонять нас. Мы его бесили – не потому, что делали что-то не так, а просто по той причине, что мы были заурядными неповоротливыми наемниками, то есть попросту самими собой. Душа его жаждала появления волшебника верхом на золотом грифоне, который вырвал бы его из душных объятий моря незамедлительно (а не через три месяца, благодарю покорно), взял с собой на короткую увеселительную прогулку в поисках Эликсира Сазмазма, а потом так же быстро и безболезненно вернул домой, где молодого хозяина Уимфорта уже ждала бы горячая ванна.

Но, в конце концов, можно ли было требовать от мальчика чего-либо иного? С самого рождения его только тому и учили, как отдавать приказания людям, исполняющим его желания. Другой стороны жизни он попросту никогда не видел. А тут вдруг появляемся мы и заявляем, что ему придется целый месяц тащиться с нами по кишащим смертельными опасностями болотам и что никаких поисков Эликсира в пути не предвидится. Все, что мы могли ему предложить, – это унизительное спасение своей задницы в компании двух негодяев далеко не романтической наружности.

Выражение гнева и уязвленной гордости на юном лице всегда внушает сострадание. Шестнадцать лет вообще трудный возраст. В нем много симпатичных черт: непредвзятость мышления, уверенность в своей правоте. Но есть в нем, кроме того, еще и определенное высокомерие, сопутствующее, вероятно, всякому развитию, и, чтобы его извинить, приходится порой делать над собой усилие. Непредвзятости и предприимчивости Уимфорту было не занимать, но, находясь в его обществе, усилия приходилось над собой делать постоянно, притом титанические. Каждый раз, когда мы отвечали отказом на очередное его требование и понуждали шагать дальше, он принимался хлестать нас уничижительными эпитетами и насмешками.

Словесные взбучки были бессильны обуздать его хулиганские нападки. Наконец мы с Барнаром отошли в сторонку, чтобы посовещаться. У нас были веревки, которые положил в наш дорожный мешок Гильдмирт; ими-то мы и связали мальчишку по рукам и ногам – гуманно, но не слишком свободно, – а потом подвесили на копье, которое положили себе на плечи, и понесли, вроде того как охотники, убив в горах кабана, сносят его вниз, в долину. Через час он убедился, что мы вполне серьезно намерены привести свою угрозу в исполнение: или он перестает поносить нас на каждом шагу, или путешествует таким манером до самого дома. Уловка эта подействовала, но, увы, не надолго, а в перспективе оказалась ошибочной. Когда мы поставили мальчишку на землю, он, строго говоря, прекратил нас оскорблять, но вместо этого принялся, ни к кому не адресуясь, вслух расписывать казни и пытки, которым подвергнет нас по возвращении его отец, августейший Камин, Повелитель Кнута города Кайн Газер. Когда его фантазия истощалась, мальчику стоило лишь бросить взгляд на берег, чтобы увидеть там какую-нибудь золотую побрякушку, которую он немедленно начинал требовать у нас, а мы, разумеется, отказывали, и тогда мстительный монолог возобновлялся с новой силой.

Мало-помалу до него начала доходить вся сказочная уникальность окружающего пейзажа и его собственного в нем положения. Временами он умолкал, устремляя полный изумления взор то на морской горизонт, то на покрытый изобилием чудес пляж внизу. В такие мгновения в нем проглядывала незаурядная сила воли, мощное и безграничное честолюбие, которое приличествовало бы мужчине, но вынуждено было ютиться в сердце и уме совсем еще детском по своим возможностям и интересам. Видя это, мы начинали испытывать серьезное беспокойство.

Когда мы наконец добрались до утеса, Уимфорт, почуяв, что путешествию по берегу приходит конец, стал находить пляж еще более привлекательным, чем обычно. Я прямо-таки чувствовал, как он собирает всю волю в кулак, готовясь безапелляционно предъявить нам очередное требование, отказ выполнять которое даст ему формальный повод выразить открытое неповиновение. Тут-то ему на глаза и попались блестящие амфоры из полированной меди.

В это время мы находились над особенно роскошным отрезком пляжа. Утесы под нами сияли белизной. На гальке, окаймляющей вылощенную до блеска соляную стену, на обглоданных морем черных, словно кипящая смола, камнях лежала, колыхаемая приливом, стайка людей-рабов. Каждый из них был на самом деле двумя – женщиной и мужчиной, чьи тела сливались ниже пояса, образуя двухголовую безрукую и безногую сосиску. Как только накатывала очередная волна, обрубок тела изгибался наподобие подковы, поднимая обе головы, чтобы клочья пены не захлестывали лица. Камни по обе стороны от стада пестрели оставленными прибоем лужицами воды, дно которых густо, как грязь, устилали неслыханные драгоценности, при виде которых самое алчное воображение устыдилось бы своей бескрылой мелкости. Вот в этих-то лужах и лежали амфоры, побитые и помятые, словно побывавшие в кораблекрушении. Каждая из них была плотно закупорена пробкой, на которой отчетливо выделялась руна 5. Уимфорт застыл на месте, рот его начал медленно открываться. Моментально разозлившись, я заорал, не дав ему и слова вымолвить:

– Ну можно ли быть таким олухом, Уимфорт? Ты что думаешь, его тут в бутылки разливают и продают с этикетками, как духи в лавке у парфюмера?

– Да! – завизжал он в ответ. – А может, это добыча какого-нибудь демона! Может, он украл Эликсир и приготовил его для хранения в своем погребе!

Барнар застонал.

– Уимфорт! Неужели они лгали, когда говорили о твоей начитанности? Это может быть что угодно: руна «змея», например, или верхнеархаическая полупечать. Кто на свете может поручиться, что «Сазмазм» именно так передается в каллиграфии де…

– Смотрите! – в ужасе завопил вдруг Уимфорт. Заливаясь краской стыда, вынужден сообщить, что мы с Барнаром, точно два деревенских простофили, впервые попавшие на городскую ярмарку, проглотили нехитрую наживку и как один обернулись. Мальчишка, не теряя времени, тут же кинулся к утесам.

Скалы на этом участке берега были в основном отвесные, но как раз над амфорами стену пересекала глубокая вертикальная трещина. Уимфорт скользнул в нее и покатился вниз, увлекая за собой лавину соли. Он был уже на полпути к цели, когда я наконец сорвался с места и помчался за ним. На бегу я крикнул Барнару:

– Веревку! И тяни что есть мочи! – И я тоже спрыгнул в расщелину и понесся вслед за Уимфортом.

Мальчишка оказался вертким, как лисенок. Несколько раз он терял равновесие, и я, ей-богу, думал, что он сломает себе шею, но всякий раз он в последнее мгновение приземлялся точнехонько на ноги. Мне нечего было и надеяться его догнать, и я уже видел, как мы с ним схватываемся прямо на берегу, где до кромки прилива и всего, что в нем обитает, рукой подать, – именно этого мне больше всего хотелось избежать. Тем временем мальчишка приземлился среди скал и ринулся к амфорам. Я оттолкнулся от утеса и одним прыжком преодолел последние пятнадцать футов. Уимфорт уже тащил амфору из лужи, когда я увидел, как приливная волна вдруг вытянулась, точно кошачья лапа, и игриво обвилась вокруг его лодыжек. Он выволок сосуд на ровное место – кувшин был в половину его роста высотой, – схватил зазубренный камень и принялся сбивать им пробку.

Но я уже навалился на него сзади и схватил за плечи. Он руками и ногами вцепился в свое сокровище. Я, испытывая настоящий ужас перед морем, не стал отрывать мальчишку от амфоры, а поволок к утесам обоих. В нескольких местах неподалеку от берега вода уже пошла острыми складками, которые двигались не в ритме волн, а рывками, точно под ними копошились какие-то существа, беспорядочно, но неуклонно приближавшиеся к пляжу. Я бросил взгляд наверх. Барнар уже затянул на конце веревки свободную петлю и, стоя в самой горловине расщелины, раскручивал ее, готовясь к броску. Я кивнул ему и склонился над Уимфортом. Теперь мне предстояло заняться мальчишкой всерьез. Необходимо было ослабить его хватку и вырвать у него проклятую амфору, для чего надо было изо всей силы ударить его по плечу, чтобы его рука на мгновение онемела. Я уже предвкушал, как тресну его от души наотмашь, как вдруг он, должно быть угадав мое намерение, с неожиданной силой вывернулся из моих рук и повалился на бок, увлекая за собой амфору, из которой от толчка вылетела пробка.

Из нее вытек ручеек черной, остро пахнущей жидкости – но не только. Воздух вокруг немедленно пропитался парами, от которых сердце мое перевернулось, разум помутился и я внезапно ощутил себя кем-то совершенно другим. Даже небо над моей головой, хотя на вид осталось прежним, внутренне изменилось, превратившись во что-то беспредельно знакомое и привычное. Черно-белая галька стала единственным полом, по которому когда-либо ступали мои ноги. Да и ног у меня больше не было, их место заняли когти громадного хищного ящера. С языка моего готовы были сорваться неслыханные в подлунном мире проклятия. Распахнув крючковатый клюв, я обрушил их на своего заклятого врага.

Моим противником было крабоподобное существо, ростом достигавшее мне до пояса. Две капли жидкого пламени на тонких стебельках были его глазами, два опаляющих языка огня – клешнями. Мы сошлись в смертельной схватке, как и всегда, когда нашим дорогам случалось пересечься; так было заведено от сотворения мира и продолжалось вечность за вечностью. Он рвал мои ноги и грудь клешнями, я, вцепившись передними лапами в стебельки его глаз, поднял его в воздух и тряс изо всех сил.

Каждый раз, вспоминая ту битву, я словно вступаю в темный проход, обоими концами уходящий в бесконечность, коридор неистребимой памяти и угрюмой ненависти. В те мгновения все, что составляло прошлое того существа, было моим: его тело и его ощущения, его поступки и стремления – все это принадлежало мне, и я бился за них не на жизнь, а на смерть. Что-то скользнуло по моему торсу, я почувствовал рывок, потом мою шею и одну из передних лап что-то сдавило. Одновременно с этим произошло и кое-что еще. Набежавшая на берег волна изогнулась и оторвалась от камней, точно край ковра, приподнятый рукой ребенка. Какие-то веселые остроглазые создания с горящими как угли зрачками выкатились из-под пенистого одеяла волны на толстых циновках из перепутанных колец слизи и подмигнули нам. Я знал, кто они и чего им нужно, но был бессилен разорвать объятия, в которых сжимал заклятого врага.

И тут что-то оторвало меня от земли. Рывками я начал подниматься вверх, скользя вдоль утеса, и мой враг, которого я, не мог отпустить, поднимался вместе со мной. Остроглазые столпились на пляже. Мои пятки скользнули как раз над их умоляюще воздетыми щупальцами-веревками.

Где-то в процессе подъема я наконец стряхнул с себя ту тварь, которая завладела моим «я», но остервенение драки нас не покинуло. Поэтому, когда Барнар втянул нас на вершину скалы, ему пришлось спешно принимать меры, чтобы спасти мальчишке жизнь. Уимфорт, боровшийся отчаянно, как кошка, которую хотят утопить, самозабвенно лягал мои голени и скреб ногтями мое лицо, в то время как я целенаправленно его душил, пытаясь одновременно коленями прижать его руки к земле. Его лицо большущим фиолетовым баклажаном вздулось над моими кулаками, но он, кажется, даже не замечал, что его душат, ему нужна была моя жизнь, и все тут. Я в припадке безумия начал пытаться сложить его в несколько раз, чтобы затем одним ударом расплющить в лепешку. Синяков на моих ногах было больше, чем камней на целой миле городской мостовой, а руки маленький гаденыш уделал мне так, словно я мылся розовым кустом вместо мочалки. Уж и не знаю, как моему другу удалось нас растащить, но, к счастью, припадок бешенства у нас обоих прошел, едва лишь мы нас разняли.

Мальчишка, пошатываясь, сел и осторожно попытался протолкнуть воздух в свое изрядно помятое горло. При этом он сипел, как старые кузнечные мехи, у которых сопло наполовину затянуло ржавчиной. Я, хромая, расхаживал взад и вперед, пока кровь не отлила от моих многочисленных синяков и не вернулась обратно в вены. Неловко переступая с ноги на ногу, я только диву давался, как можно было позволить довести собственные голени до такого катастрофического состояния.

Барнар, убедившись, что мы пришли наконец в себя, присел отдохнуть после трудов праведных. Усевшись, он вдруг засмеялся. Стоило ему только начать, и остановить его не было никакой возможности. Он хохотал основательно, методично, через равные промежутки времени оглашая окрестности могучими голосовыми раскатами. Вскоре он до того обессилел, что откинулся на спину и продолжал лежа. Поначалу я не разделял его веселья.

– Ты только погляди на него, – огрызнулся я, – развалился тут, как свинья в навозе, и ржет себе.

Барнар, задыхаясь, произнес:

– Ты бы только… (Еще одна судорожная попытка вдохнуть.) Ты бы только посмотрел на себя!.. (Бульканье, раскат лошадиного гогота.) Вы были похожи на двух марионеток… кукловода которых хватил удар!.. Я вас чуть… не уронил!

Последняя мысль показалась ему до того забавной, что он закатился снова. Я присоединился к нему, отчасти чтобы позлить мальчишку, который, придя в себя, немедленно придал своему лицу выражение горечи и обиды.

– Вы, грязные, самодовольные ублюдки! – крикнул он нам.

Вообще-то это задумывалось как преамбула, но он вдруг умолк на полуслове, напоровшись на мысль о том, что мы только что избавили его от смертельных последствий очень глупой ошибки. Это, однако, не смягчило его отношения к нам. Как всякий испорченный ребенок, он еще больше возненавидел нас за то, что мы заставили его почувствовать свою вину. Случившееся ровным счетом ничему его не научило, во-первых, потому, что он с самого начала больше делал вид, будто не верит нашим словам насчет амфоры, а во-вторых, наш контроль над ним – что и было страшнее всего – оставался неизменным. Смерив нас долгим взглядом, он горько заметил:

– Вы по-прежнему не хотите признавать значение Эликсира! А между тем он стоит любого риска. Неужели вы не понимаете, что, принеси мы наверх хоть каплю, вы до конца дней своих будете жить в такой роскоши, которая вам в самых бредовых снах не привидится?

Мы с Барнаром обменялись многозначительными взглядами, а потом вместе уставились на мальчишку. Смеяться сразу расхотелось. Как все-таки печально, что юность не учится ничему даже на собственном опыте.

– Уимфорт, – промолвил наконец я, – сейчас я говорю со всей серьезностью, без тени обиды или недоброжелательства. Да предохранят тебя обитатели Черной Трещины, вплоть до самомалейших, от исполнения твоего желания. Клянусь тебе чем хочешь, мы всегда будем прилагать все усилия к тому, чтобы воспрепятствовать любым шагам, которые ты предпримешь в этом направлении. А теперь нам пора идти. Мы истосковались по солнцу, Барнар и я, по ветру и звездам. Наши души жаждут возобновления прерванного течения той жизни, которую подобает вести людям. И, не будь ты таким идиотом, твоя душа требовала бы того же.

XVII

Главная суть кошмара заключена не столько в самом переживании ужасов, сколько в ожидании их неотвратимого приближения. Вот и мы, повернув от берега моря в глубь континента, знали, что наше испытание вступает в самую страшную фазу.

Мы довольно хорошо представляли, что ждет нас впереди, и, разумеется, заранее разработали стратегию: изгнав из своих сердец все, кроме кровожадного намерения отвечать на каждый удар сторицей и получить оплеух меньше, чем нам досталось на пути к морю, вступили мы на этот путь. Как оказалось, одновременно мы вверглись в целую череду катастроф: каждая заранее продуманная встреча с врагом оборачивалась неожиданностью, в результате которой мы терпели ущерб куда больший, чем при первом нашем столкновении с тем же явлением. По какой же причине? Причина коротко звалась «Уимфорт», потенциальный правитель города Кайн Газер.

Описывать череду всех его безумных выходок у меня просто отказывается рука. Бедствия обрушивались на нас с такой беспощадной регулярностью, что часы, проведенные нами в лихорадочной борьбе, слились в моей памяти в бесконечную цепь Проклятия, которая словно приковала нас к Колесу Плача, вечно перемалывающему одни и те же вариации горя и страданий.

Мальчишка принялся за дело, не теряя времени. Единственными хищными обитателями соляных дюн были похожие на муравьиных львов существа с мощными челюстями. Но они хоронились в таких крупных воронках, что не заметить их было попросту невозможно, а следовательно, и нежелательной встречи можно было с легкостью избежать. Вскоре мы подошли к месту первого серьезного испытания. О приближении к нему рассказал нам черный жирный дым, стлавшийся над вершинами дюн, оставляя на них пятна копоти на много миль до границы порождавшего его пламени. Впрочем, рев огромного пожара мы услышали еще раньше. Пересеченная местность, через которую лежал наш путь, состояла преимущественно из плоти, демонической и человеческой. И ту и другую равно терзал огонь. Обезумевший, поминутно меняющий направление ветер раздувал языки пламени до небес, а потом срезал их под корень и разрывал в клочья вместе с питающим их мясом, так что все эти обрывки и ошметки постоянно носились в воздухе, как раскаленный снег. Живое топливо то и дело распадалось на части, и тогда ветер подхватывал фрагменты и нес их до тех пор, пока они не врезались во что-нибудь на своем пути и не прикипали к препятствию намертво. Гудение пламени пронизывали стоны и вопли миллионов голосов, которые во всей своей изначальной целостности горестным хоралом вздымались над искореженными, наполовину расплавленными телами.

Для преодоления этого отрезка пути нами была избранна следующая тактика: мы с Барнаром должны были бежать впереди, плечом к плечу, разбивая огненный ветер сомкнутыми щитами, а в нашем кильватере, с подветренной стороны, должен был следовать Уимфорт. Ветер крутился волчком, отчего мы то и дело сбивались с шага и спотыкались. Необходимо было все время бежать против ветра, прикрываясь щитами от клочьев горящей плоти. Последняя, когда попадала в нас, вцеплялась, в прямом смысле слова, пальцами, клешнями, а иногда и целыми конечностями в наши щиты, норовя выхватить их у нас из рук, и в тех местах, где она соприкасалась с нашими телами, кожа слезала лохмотьями.

Мы прошли уже значительную часть пути, успешно прикрывая своего подопечного от большей части урагана тлеющего мяса, когда обратной тягой ему в тыл занесло несколько искорок – сущие пустяки, такие поминутно жалили нас с головы до ног. Однако у Уимфорта они вызвали столь жгучее ощущение дискомфорта, что он вырвался из-под нашей защиты и в панике кинулся бежать в обратном направлении. В это время прямо ему навстречу устремился крупный кусок плоти – целый торс, который летел раскинув руки в стороны, точно желая заключить нашего храбреца в пламенные объятия. Мальчишка остановился как вкопанный, и тут Бар-нар повернулся и протянул свободную руку, чтобы одним рывком втащить его назад в укрытие. Но, прежде чем это произошло, Уимфорт резко пригнулся, уклоняясь от летящего трупа, и тот, проплыв над его головой, врезался моему другу прямехонько в грудь. Юнец, помня только свою собственную боль, которая стала куда сильнее, потому что теперь мы уже не могли его прикрывать, вцепился в мой щит и начал тянуть его на себя, пока я пытался отлепить пылающего кочевника от Барнаровой кольчуги, которая уже стала ярко-малиновой от жара. Наша кожа вместе с мясом отваливалась от костей в этой жуткой потасовке, в то время как потерявший голову мальчишка своими приставаниями мешал мне воспользоваться мечом вместо лома, чтобы оторвать от Барнара пламенеющий торс, не проткнув при этом его собственный. Когда боль и отчаяние достигли предела, я кулаком вышиб из Уимфорта дух и только тогда смог помочь другу освободиться. Затем перебросил оглушенного мальчишку через плечо, и мы понеслись.

Огненные поля уступили место плодовому саду приземистых деревьев с кожистыми листьями, на которых, точно вены, выступали прожилки. Ветви их были усыпаны сморщенными синими плодами, издававшими восхитительный аромат. Никакой мази у нас при себе не было, и ожоги под оружием и одеждой причиняли невыносимую боль. Без долгих церемоний мы запретили Уимфорту не только срывать плоды, но даже прикасаться к ним и, сказав только, что нам предстоит марш-бросок через эту местность, велели ему держаться в арьергарде, как и раньше, и не отставать.

Естественно, все пошло совсем не так, как мы планировали. В начале пути мы дали Уимфорту посох, которым он пользовался преимущественно для того, чтобы, выражая свое недовольство положением вещей, тыкать его концом во что попало. Вот и теперь он то и дело поддевал им то один занятный плод, то другой. Мы, правда, узнали об этом позже, когда один из плодов, не удержавшись от толчка, свалился с ветки. Тут и началось то, о чем мы, слишком измученные предыдущим испытанием, поленились предупредить мальчишку заранее. Вслед за первым плодом с того же дерева на землю попадали все остальные, а с ними и листья, ибо они были не чем иным, как крыльями маленьких упитанных чудовищ, тела которых прямо-таки раскололись на две половины, так широко раззявили они свои клыкастые пасти, окружив нас троих хищным прожорливым роем.

Именно на такой случай у нас уже был заготовлен гениальный по своей ясности план, который Барнар, обращаясь к Уимфорту, кратко сформулировал в следующих словах:

– Беги что есть духу!

Мы двое немедленно повернулись к мальчишке спиной и подали ему пример незамедлительного исполнения приказа, не очень, надо сказать, заботясь о том, следует он ему или нет. Впрочем, беспокоиться и нечего было: вскоре он уже обогнал нас, едва не сбив меня с ног при этом.

Клянусь Громом, ну и горазд же он был стрекача давать! Мальчишка – заявляю это без тени насмешки – был наделен всеми данными хорошего бегуна. Насколько хорошего, нам, к прискорбию моему вынужден сообщить, еще только предстояло узнать. Он был длинноног, и, хотя по-юношески хрупок, грудная клетка у него была широкая. Он несся впереди, как воплощение свалившейся на нас беды, пока мы мчались между низкорослых деревьев, чьи ветви прогибались под тяжестью дремлющих роев с клыками острыми, словно бритвенные лезвия. Даже просто пролетая мимо, они умудрялись вонзить в вас свои зубы и выгрызть дыру с астригальский двадцатигельдинговый золотой. Донимали они нас ужасно, хоть мы и отмахивались всю дорогу щитами, которые, отяжелев от налипших на них тел, плющившихся от удара, точно спелые фиги, замедляли наш бег. На близком расстоянии ненавистные твари издавали запах прели, к тому же, пикируя на нас сверху, они успевали ввинтить нам в уши какое-нибудь гнусное ругательство или уничижительную насмешку. Даже после того, как мы проредили их толпу столь основательно, что они перестали являться серьезной угрозой для жизни, каждое раздавленное тельце вызывало в нас радость, если не сказать мстительное удовольствие маньяков. Покинув плодовую рощу, мы скинули с себя оружие, встали спина к спине и продолжали методично лупить увязавшихся за нами упрямых мерзавцев, пока не перебили всех до одного. Так мы стояли – щеки, руки, голени сплошь в красных пятнах укусов, безумный блеск в глазах – и упивались процессом уничтожения. Уимфорт, за которым тоже увязалась стайка кровопийц, подбежал к нам и, подвывая, взмолился, чтобы мы перебили и его паразитов. Мы были настолько поглощены задачей, что исполнили его просьбу без слова возражения.

После этого мы нашли укрытие и пролежали в нем, восстанавливая силы, некоторое время. День или два прошло, прежде чем наши раны наконец подсохли, а самая острая боль притупилась настолько, что можно было продолжать путь. Перед выходом мы серьезно поговорили с Уимфортом. Наше укрытие находилось в лощине меж невысоких холмов, и я, указывая на открывавшуюся перед нами долину, спросил:

– Видишь, Уимфорт, вон там, впереди, почва становится заметно бледнее?

– Ну, вижу.

– Так вот, там начинается болото. Это такая трясина, она кишит мужчинами и женщинами, понятно? Людьми мужского и женского пола. Их там десятки тысяч, и все они… двигаются вместе. – Я умолк, чувствуя, что все это звучит недостаточно убедительно. – Слушай, Уимфорт, – отважился я, – не обижайся, но я должен спросить. Ты знаешь, откуда берутся дети?

Он наградил меня полным безграничного презрения взглядом, потом поднял глаза к светящейся мгле, заменявшей нам небо, точно призывая его в свидетели мучений, которые он претерпевает от рук кретинов. Необходимостью отвечать словами он пренебрег.

Я испытал облегчение. Он не знал. Или, по крайней мере, имел смутное представление. О мальчишке его возраста всегда трудно сказать, прошел он уже через этот опыт или нет, но его я, по-видимому, вычислил правильно: внутренне этот эксцентричный и честолюбивый юноша был настоящим маленьким ханжой – плоть притягивала его, но блудливым котом он не был, скорее, в акте плотской любви ему мерещился ущерб собственному достоинству. Я вручил ему дубинку, вырезанную из корня тернового куста.

– Вот именно этим, – продолжал я, – и заняты женщины, мужчины, юноши и девушки и всякие другие твари, собранные в этой трясине, этим и всевозможными вариантами этого. Опасность невелика, но лишь до тех пор, пока ты не позволишь втянуть себя в эту игру. Каждый, кто по-настоящему к этому стремится, вполне может проложить сквозь них дорогу, правда, в некоторых местах жарковато приходится. И помни, хорошо кажется только сверху, попадешь внутрь – разорвут на куски в считанные минуты. Как и прежде, скорость решает все. Не останавливайся, жми напролом и отбивайся, как сто чертей.

Кажется, вряд ли есть необходимость объяснять, что произошло потом. Не снижая скорости, мы буквально врезались в болото и понеслись, петляя между мшистых кочек и черных, подернутых ряской провалов, где небольшие кучки обнаженных людей мешались со всевозможными демонами в оргиастических комбинациях.

Бег наш не замедлился ни когда оргии сделались многолюднее, превратившись в потные холмы, которые громоздились по обе стороны тропы, ни даже когда жидкая грязь под нашими ногами буквально исчезла из виду под покровом сладострастно сплетенных тел. Стоны и бормотание, непрестанно издаваемые трясиной похоти, сливались в титаническую ораторию желания, которая взмывала над болотами под приглушенный аккомпанемент еще каких-то неразборчивых звуков. Мы углубились в самую сердцевину болота, настала пора браться за дубинки.

Проходя этим путем в первый раз, мы пожалели, что не захватили с собой кнутов, и, за неимением таковых, орудовали древками копий. В общем-то, самым подходящим в данной ситуации оружием послужили бы мечи, но воспользоваться ими было по-человечески невозможно. Даже на мужчин не хотелось поднимать дубинку, не говоря уже о женщинах. Каждый взмах вооруженной руки – а их был не один, а тысяча – давался мне ценой насилия над собственной плотью, которая хотела – нет, требовала – совершенно противоположного. Шлепая по изобилующему скрытыми опасностями мелководью кишащих тел и молотя, точно одержимый, по тянущимся ко мне со всех сторон умоляющим рукам и отчаянным пальцам, я чувствовал, что это, должно быть, и есть самое тяжкое испытание из всех, с которыми нам довелось столкнуться в аду. Терзая собственную душу, раздавал я удары направо и налево, и каждый болезненным эхом отдавался во мне самом.

В первые несколько минут этого мучительного погружения мы не сбавляли темпа. Затем парнишка, который шагал между нами, начал отставать. Расстояние между ним и мною становилось все больше, пока Барнар не подталкивал его в спину, так что тот вынужденно ускорял шаг. Но все же он с животным упорством продолжал переставлять ноги. В какой-то момент я оглянулся и увидел, как его взгляд стекленеет прямо у меня на глазах, впиваясь в груды сплетенных тел. Хлоп! Мальчишка остановился, уронил дубинку и нырнул в извивающуюся массу.

Когда последовавшая за этим очумелая возня достигла критической точки, я вдруг странным образом на мгновение выключился из происходящего и вспомнил, как в юности работал на траулере из Ахнука. Как-то раз мы вошли прямо в середину умопомрачительно богатого косяка рыбы. Наш жадина шкипер с пеной у рта, как припадочный, раз за разом забрасывал сети, торопясь вычерпать как можно больше до наступления темноты, пока вся палуба не оказалась погребена под толстым слоем рыбы. Половине команды пришлось взяться за багры, гарпуны, что под руку попало, и молотить рыбин по головам с такой скоростью, точно сам дьявол поднес каждому из нас пучок горячей пакли к заднице. И неудивительно, ведь нам попался косяк шадфиннов, здоровых, что твои собаки, и сопротивлявшихся, как стая диких кабанов. В тот показавшийся мне вечностью миг, когда я в угасающем свете заката выплясывал по скользкой от рыбьей чешуи и потрохов палубе, то и дело поднимавшейся и опускавшейся на волнах, и колошматил скачущих вокруг рыбин, точно одержимый священным безумием воин, мне довелось загодя пережить то, что я переживал сейчас.

Мальчишка, видно, не заметил того, что творилось под верхним слоем, и отчаянно отбивался от нас ногами, все глубже зарываясь в массу копошащихся тел. Мгновенно у него появились десятки союзников. В какой-то момент я испытал ужасную уверенность, что нам его уже не вытащить. Несмотря на то что все наше внимание было сосредоточено на его спасении, краем глаза мы успевали подмечать, что творилось в недрах скопления людей и демонов. Вот несколькими слоями глубже лобзающие уста вдруг оскаливались в злорадной усмешке и вонзали клыки в недавно ласкаемую плоть. Ладонь с большим пальцем и четырьмя кровоточащими обрубками беспомощно тыкалась в массивное бедро. Ребро трещало под могучим коленом. Оттуда, из глубины, неслась другая оратория, оратория ужаса, погребенная под гимном желания.

Уимфорт продолжал отбрыкиваться изо всех сил, недвусмысленно заявляя о своем нежелании вылезать. Мы, улучив мгновение, давали ему сдачи, стараясь шлепнуть так, чтобы у него онемели ноги. Он уже прошел первый уровень ласкающих рук и благоговейных губ, как вдруг резкая боль исказила его лицо, и он взвыл. Тут же он начал отбиваться, стремясь вырваться на поверхность, но его прежние союзники превратились в тюремщиков.

В отчаянии я схватился за меч. Одному я отсек руку, другому ногу. К счастью, этого хватило: судорога боли прошла по ликующей толпе, руки немедленно отпрянули, торсы отодвинулись. Это пошло на пользу не только Уимфорту, но и Барнару, вокруг шеи которого уже повисла пара пленников этого болота, один из которых ухитрился в последний момент начисто откусить моему другу левое ухо.

Должен заметить, что Уимфорт, встав на ноги и схватив свою дубинку, начал орудовать ею с энергией, которая позволила нам выбраться из опасного места быстрее, чем мы рассчитывали. Когда несколько минут спустя мы пристроились в безопасном местечке передохнуть и перевязать рану Барнара, то так расчувствовались, что готовы были за эту добровольную помощь простить мальчишке все его прежние пакости.

Но талантливый юноша умудрился в минуту растранжирить весь тот капитал нашего расположения, который накопил за последнее время. Он рассеянно глядел на нас, как вдруг его глаза сузились и радость приятного открытия озарила его черты. Он победно расхохотался, откровенно наслаждаясь потерями своих врагов, ибо, как я упоминал, несколькими годами ранее мне довелось при трагических обстоятельствах лишиться левого уха почти целиком.

– Ваши уши! – воскликнул Уимфорт и вновь засмеялся. – Теперь вы пара хоть куда!

XVIII

– Мы дали себе еще одну передышку, на этот раз короче прежней, дождались, пока рана на месте Барнарова уха покроется тоненькой розоватой корочкой и перестанет свербеть, и снова двинулись в путь.

Долго-предолго мы шли. Бесконечно. Мы шли, а Уимфорт ныл.

Мальчик, вне всяких сомнений, был истинным талантом, если не сказать гением, в искусстве жалобы. С неистощимой изобретательностью и абсолютным бесстыдством всякий отказ удовлетворить его любую, самую пустяковую просьбу он превращал в повод для недовольства.

Так мы и шли, а Уимфорт, поспевая за нами, еще и ныл, так что в конце концов самый звук его голоса, ударяющийся в уши неумолимо, как прибой, начал сводить меня с ума, с корнем вырывая жалкие росточки мыслей, которые еще пыталось породить мое поминутно разрушающееся сознание.

– СТОЙ! – заревел я. – Стой смирно, заткнись, сядь и слушай.

Уимфорт соскользнул с гладкого розового бугорка, с которого только что спустился я, и выполнил три из моих команд. Учитывая мерзостную сырость губчатой долины, по которой мы шли, я не стал настаивать на том, чтобы он сел. Я заговорил:

– Ну вот. Закрой рот и слушай, пока я не кончу. Во-первых, ты знаешь, что мы носим в себе Крючки Жизни, привязывающие нас к Чарналу, который, в свою очередь, находится во власти твоего отца. Во-вторых, ты присутствовал – хотя, может быть, и не слышал, поскольку речь шла не о тебе, – при нашем разговоре с Гильдмиртом, когда мы просили его вытащить крючки. Он отказался, ответив, что это примитивное по своей сути заклинание неразрывно связано с талисманом, на который сделан наговор, и поэтому, попытайся он освободить нас от крючков, не имея под рукой контролирующего кольца, пять шансов из десяти за то, что он выдернет их вместе с нашими сердцами. А вот и информация к размышлению. Некоторое время тому назад мы с Барнаром, пока ты не слышал, долго обсуждали один вопрос: а не стоит ли попробовать вернуться к Пирату и попросить его вытащить эти крючки, пусть даже с риском для жизни, чтобы потом вырваться отсюда на свободу без тебя в качестве довеска. Мы долго взвешивали возможности, которые дает нам этот вариант, Уимфорт. Ты понимаешь, что я хочу сказать? Учти, я говорю вполне серьезно.

Мы продолжили наш путь. Я знал, что угрюмое молчание, в которое повергло мальчишку мое красноречие, долго не продлится. Чувствовал я себя препротивно, враждебность к мальчишке заострилась еще сильнее, в то время как запас терпения значительно поиздержался, хотя я и понимал, что его поведение в последние дни ничем не отличается от обычного. Более того, территория, по которой мы шагали, вызывала мое глубокое неодобрение, несмотря на то что оказалась вполне безопасной и нетрудной для преодоления.

Я никак не мог уразуметь, что в этом месте такого, отчего волосы у меня на загривке все время стояли дыбом. Мы быстро сообразили, что бывали здесь и раньше, только не заходили так далеко вглубь, а теперь, не в силах в точности повторить свой прежний маршрут, забрели в самую сердцевину странной местности. С одной стороны, впереди нас поджидали неизведанные опасности, но с другой – до сих пор равнина, по которой мы брели, была вполне пригодна для выживания. Например, в этих влажных полях упругих розовых волокон легко можно было споткнуться и потерять равновесие, но о здешнюю почву, вздыбленную, сморщенную, взбаламученную, изрезанную бесчисленными канавками и бороздками, практически невозможно было удариться, такая она была мягкая и пузыристая. Видно было далеко, и никакая опасность ниоткуда не грозила. Местами из причудливых бархатистых бугров выступали осколки и целые небольшие площадки белого камня, глаже которого нам отродясь не приходилось видеть. На горизонте почва становилась все более ровной и светлой, кое-где сквозь нее начинала пробиваться чахлая растительность.

Когда мы достигли более светлого участка равнины, то обнаружили, что он резко отличается от розового. Прежде всего, он состоял из совершенно иного материала, жесткого и сухого, слегка пружинящего под ногой. Кроме того, почва здесь была почти совершенно гладкая, если не считать едва заметных бороздок, покрывавших всю поверхность повторяющимися узорами, подобными тем, что ветер рисует на нехоженом песке пустынь.

Что до покрывавших этот участок деревьев – сначала довольно невысоких и редких, – то они были совершенно безвредны, но тем не менее неизъяснимо отвратительны. Их субстанция – мокрые темно-лиловые завитки спутанных волокон – больше всего напоминала сырое мясо; толстые пучки закручивались и сплетались в упругие, точно резиновые, стволы, с которых свисали дряблые ветки. Полупрозрачные серебристые жгуты змеями опутывали древесные стволы, пронизывали их плоть, едва заметно пульсируя в такт ритмическому шевелению деревьев. Несмотря на полное безветрие, вся рощица двигалась, легкие судороги сжатий и расслаблений пробегали по мягким, податливым стволам и ветвям.

Почва начала подниматься. Деревья с каждым шагом становились все гуще и выше. Когда липкие ветви сомкнулись над нашими головами, уныние окончательно овладело мною.

– Слушай, – произнес Барнар. – Слышишь звук?

Я сердито тряхнул головой и ничего не ответил. На самом деле мое внимание давно уже привлек какой-то низкий гул, мощный, но в то же время рассеянный, словно доносившийся издалека. Подъем становился все круче. Петляя, прокладывали мы путь сквозь мясистые джунгли к тому, что снизу больше всего походило на горный хребет.

Как только мы ступили на его вершину, мне все сразу стало ясно, и прежде всего моя собственная непростительная тупость. Перед нами раскинулась глубокая, почти плоская долина, поросшая лесом, но совершенно другим, – то были волосы, черные и густые, как джунгли. У самого горизонта со дна долины вздымалась одинокая горная вершина небывалой высоты. Пик ее терялся в фосфоресцирующем мраке каменного небесного свода подземного мира, но ее ровные, сходящие на нет склоны ни с чем нельзя было перепутать. Всю гору от вершины до подножия пересекала мощная жила, вокруг которой, примерно на середине ее высоты, парили какие-то крылатые создания.

Эту-то гору мы и слышали; теперь ее гром безудержными раскатами заполнял косматую долину, вибрирующими ударами погребального набата отзываясь в мозгу. Звук был такой, будто с тысяч луков одновременно срывались стрелы. Барнар удивленно произнес:

– Мы его нашли – мы вошли в тело гиганта Сазмазма.

Я кивнул, не в силах оторвать глаз от представшего перед нами зрелища. Тут мы подпрыгнули, одновременно пораженные одной и той же мыслью, и обернулись назад. Уимфорта не было.

Хотя напасть на его след нам и не удалось, избранное им направление не вызывало ни малейшего сомнения. До тех пор пока он не достигнет открытой местности у подножия горы, самого, можно сказать, порога своих безумных мечтаний, нечего и надеяться его отыскать. Пытаться перехватить его в гуще покрывавшей грудную клетку великана спутанной шерсти бесполезно, более того, за то время, что мы будем пытаться отловить его там, мальчишка без помех доберется до охраняемой рабами Сазмазма территории, чем подвергнет себя – а заодно и нас – риску полного и немедленного уничтожения.

Так что мы спустились вниз и окунулись в джунгли жестких сальных волос, продираться сквозь которые было так трудно, что мы, учитывая наши совокупные силы, вновь обрели надежду оказаться на опушке этого леса раньше, чем туда доберется Уимфорт. Обильная растительность чрезвычайно ограничивала обзор. Поэтому, только добравшись до открытого пространства, мы обнаружили, что вышли на просеку, оставшуюся в этом лесу после какого-то сражения. Волосы на ней были сожжены, кожа обуглилась, груды обломков вперемешку с мертвыми телами валялись повсюду, а надо всем этим, устрашающая в своей близости, нависала вершина горы.

Некоторое время мы стояли молча, не в силах найти слова. Необходимо было отыскать какую-нибудь возвышенность, чтобы с нее обозреть весь этот хаос и найти в нем дорогу.

– Сдается мне, не мешало бы посмотреть, с чем мы имеем дело, – потухшим голосом начал Барнар. – А потом думать, куда его может понести.

Я кивнул. Снова настала тишина. Я промолвил:

– Если, конечно, у него есть какой-нибудь план и он не пытается просто прорваться наудачу.

Мы оба вздохнули. В настоящий момент скорость решала все, но на нас навалилась какая-то меланхолическая апатия. Неизбывное отчаяние переполняло наши и без того измученные сердца, препятствуя пробуждению в них боевого духа. Сил продолжать борьбу не было, и мы почти смирились с неизбежным поражением.

Угрюмо, не пытаясь скрыть отвращения, Барнар произнес:

– Похоже, более подходящей смотровой площадки нам не сыскать. – И он указал на волосатый труп чего-то вроде гигантского ленивца, лежавший поверх груды останков более мелких демонов, перемешанных с обломками их же колесниц. Неизвестно какими усилиями, но мы все же заставили себя подойти поближе.

– Да, – согласился я, – можно будет залезть вон на ту пику, которую он нацепил себе на лоб.

Похоже было, что животное скончалось среди, или точнее – поверх собственной кавалерии. Безглазые мартышки с изогнутыми, точно серпы, челюстями, служившие мертвому гиганту подстилкой, были погребены под обломками колесниц, увенчанных пиками, которые отличались от той, что красовалась на лбу чудовищными, лишь более скромными размерами. Однако слепые наездники казались небольшими лишь по сравнению со своим чудовищным союзником, ибо их экипажи длиной не уступали галеонам, а сами они, выпрямившись во весь рост, с легкостью могли бы снять своими серповидными челюстями корзину впередсмотрящего с верхушки мачты астригальского парусника.

Плоть гигантского ленивца смердела. Дохлые мухи, с годовалую телку величиной, утопали в этой трясине разложения. Мы полезли наверх, стараясь ступать на торчащие из вонючей шкуры позвонки.

– Трупные черви! – ярился Барнар, когда мы, обогнув ухо, выбрались на лысый бугор черепа. – Этот гнусный капризный идиот превратил нас в трупных червей!

Смерть настигла гиганта в тот самый момент, когда он лишь слегка склонил голову вперед, так что стальная пика у него на лбу вздымалась футов на сто вверх под углом примерно сорок пять градусов. Обхватив сверкающую иглу ногами, мы полезли по ней. Нам уже и так хорошо было видно все необходимое, но мы продолжали машинально карабкаться все дальше и выше, не в силах оторвать глаз от открывшейся картины.

Устрашающее величие чудовищной мышцы, по форме напоминавшей амфору для вина, наполненной крепчайшей выдержки жизненной силой гигантского демона, бесконечно пульсирующей под напором рвущегося на свободу содержимого, – на нее можно было глядеть всю жизнь и не наглядеться. Одна только могучая вена, обвивавшая сердце снаружи, внушала трепет. Объема крови, протекавшего через нее каждую секунду, с лихвой хватило бы на то, чтобы заполнить русло не одной большой реки.

С нашего наблюдательного пункта нам хорошо был виден процесс не только добычи содержимого голубой вены, но и появления на свет тех существ, которые этим занимались. Крепкая, похожая на стеклянную капсула одновременно запечатывала и открывала взгляду переплетение волокон ткани, на которой покоилось сердце. Вся эта потаенная, вечно живая часть тела демона буквально кишела личинками – остроконечными эллипсоидами, напоминавшими вырезанные из дерева саркофаги.

Там можно было разглядеть личинки на самых разных стадиях развития, от наполненных жидкостью пузырей, медленно поднимавшихся по мере своего роста к поверхности окружающей истерзанное сердце гиганта стеклянистой массы, до нетвердо держащихся на суставчатых ногах, вооруженных жалами монстров, которые, едва-едва прорвав защитную пленку, высвобождали еще мягкие и влажные крылья из родовой оболочки. Они встряхивались, расправляли и сушили крылья, взлетали и направлялись к артерии.

Примерно на середине ее перехватывали не менее десятка широких бронзовых хомутов, щетинившихся стальными клапанами. Именно к ним и стремились крылатые Собиратели. Там каждый из них по очереди погружал свой хвостовой шип в отверстие клапана и ждал, пока его собратья повернут задвижку, отмеривавшую каплю драгоценной крови Хозяина, которая попадала в луковичную железу на теле крылатого раба. Нередко случалось, что бурный поток сводил на нет предосторожности слуг. Задвижку заедало, и намертво соединенная с клапаном особь начинала отчаянно размахивать лапами, в то время как брюшко ее неуклонно раздувалось до тех пор, пока не раздавался взрыв и клапан не заслоняло на мгновение облачко красного тумана. Каждый раз, когда такое случалось, гигантские осы стремглав бросались к месту катастрофы и впитывали яркую жидкость прямо из воздуха, в то время как их товарищи поспешно возвращали задвижку на место. Вскоре – неизменно – возле нее появлялся очередной Собиратель, готовый к совокуплению.

Они появлялись лишь для того, чтобы напиться таким образом, а утолив жажду, тут же трогались в обратный путь. Сначала Собиратель с раздувшимся брюшком осторожно опускался на заваленную обломками плоть, служившую дном этого мира. Там он выбирал местечко почище и поближе к сердцу. Устроившись, он вонзал челюсти в кожу Хозяина и вгрызался в нее до тех пор, пока голова совершенно не исчезала из виду. Пока передняя часть его тела вставала таким образом на мертвый якорь, задняя начинала складываться – ноги и крылья прижимались вплотную к животу – и конвульсивно содрогаться. Затем тело раскалывалось по всей длине. Вот уже от него оставалась лишь пустая оболочка. Огромный лоснящийся червяк вытекал из скорлупы и устремлялся под землю, вслед за головой материнского насекомого. Ребристый бочонок его непотребного нового воплощения служил своеобразной цистерной, танкером на коротких ножках, предназначенным для транспортировки очередной крошечной капельки крови тирана назад, в его исконные владения. И хотя личинки прогрызали дорогу сквозь плоть гиганта с умопомрачительной быстротой, все же их веретенообразные тела некоторое время беззащитно торчали на поверхности. Эта мысль посетила нас обоих одновременно.

– Гм-м-м, – протянул Барнар. – Обрати внимание на тех, которые уже готовы спуститься: они как будто специально медлят, охраняя своих собратьев, дожидаются, пока те окончательно скроются под землей.

– Да. И все же на первый взгляд затея кажется вполне осуществимой. Если мальчишка это заметит, то наверняка решит, что лучшего момента для нападения не придумать.

Барнар кивнул без всякого интереса. Непрекращающееся действо захватило его целиком.

– Сколько труда, – размышлял он вслух. – Со времен Красного Тысячелетия, он говорил?

– Да.

– Скажи, когда ты был маленьким, тебе пели такую колыбельную? – К моему несказанному удивлению, он запел. Его надтреснутый бас передавал простую мелодию с поразительной нежностью.

Стойкая птичка, птичка-невеличка

Вновь и вновь садится на огромный пляж,

В клювик свой малый песчинку берет,

Прямиком через море ту песчинку несет

Туда, где растет над волнами земля,

Та земля, что веками будет стоять

Под солнца лучами, не зная зла,

Сплошь из песка, что принесла

В клювике птичка, терпеньем сильна.

Терпенью ее наградой – Страна.

Я невольно улыбнулся, услышав хорошо знакомые слова, которые распевал мой друг, пока мы с ним висели, обхватив руками и ногами пику на лбу громадного ленивца, сами больше похожие на ленивцев, чем на людей.

– А что будет, когда они соберут все? – спросил я. – Что произойдет, когда весь Эликсир будет возвращен в третичный мир? Дух Сазмазма, может, и уцелеет в его крови, но зачем ему нужна такая свобода, если он будет жить в гигантской ванне, запертый в подземелье океан бестелесной души?

– Я тоже задавал Гильдмирту этот вопрос. Он не знает ответа. Правда, до него доходили слухи, что рабы гиганта давно уже заняты изготовлением для него нового тела, из камня.

По моему телу прошла дрожь, точно оно пыталось стряхнуть с себя невесть откуда навалившийся ступор.

– Пошли, – обратился я к другу. – Надо попробовать. Конечно, никакого смысла в этой попытке нет, но сидеть сложа руки куда хуже.

Мы сползли по пике вниз и вновь пересекли кишащую паразитами мертвую тушу услужливого гиганта. Добравшись до когтей левой задней лапы, мы соскочили с них на землю, с облегчением оставив позади дурно пахнущие склоны. Затем мы побежали прямо к обнаженной горе, держа наготове копья и мечи: туши мертвых гигантов вокруг носили следы чьих-то зубов и когтей, поэтому мы подготовились к встрече с возможными трупоедами, которыми кишат обычно поля сражений. Вряд ли это было исключением. Так мы и трусили потихоньку прямо к заваленному коконами Собирателей полю, окружавшему гору грома, чьи звуки наполняли весь этот мир, более всего похожий на гигантский анатомический театр.

Мы уже почти достигли поля, как вдруг увидели труп, на который стоило обратить внимание. Это было тело вооруженного смертоносным жалом членистоногого гиганта, Собирателя. Перевернутая осадная башня, падая, вонзила острый конец расщепленного бревна в среднюю часть его тела, к которому крепились ноги и крылья. Бревно вошло Собирателю в бок, пришпилив его к земле. Из-за невероятной длины ног и крыльев он казался огромным, хотя на самом деле поджарое трехчастное тело демона было величиной всего лишь со средних размеров торговый корабль.

Подняв копья, мы подошли ближе и принялись тыкать в него, ища уязвимое место. Но он повсюду был эластичным, как кожа, и прочным, как сталь.

Наконец мы остановились прямо напротив его головы, уныло глядя в мертвые глаза. На какое-то мгновение мне показалось, что черные луны глазниц и окруженный колючками рот насмехаются над нашими миниатюрными размерами и навязчивой идеей карликов повредить его демоническому величию. Изнывая от тоски и унижения, я, не долго думая, нашел предлог выплеснуть свое дурное настроение, метнув копье в дохлую тварь.

– Видишь крестик из мускулов, или нервов, или что там у него, как раз между глазами и челюстями? Он будет моей мишенью.

Разбежавшись как следует, я послал копье к чужим планетам потухших глаз демона.

Мгновенная смерть пронеслась на расстоянии ладони от Барнара: именно столько оказалось между ним и аркой, которую чудовищное жало описало в воздухе. Молниеносно огромный труп сложился вдвое и крутанулся вокруг оси пронзившего его бревна. Его хвостовой шип рванулся вперед с такой силой, что, не встретив на своем пути никакого препятствия, на всю длину погрузился в грудную пластину, защищавшую передний сегмент тела демона. Я увидел древко своего копья, которое до половины вошло в единственное незащищенное место на теле гигантского насекомого и теперь покачивалось над судорожно трепыхавшимися колючками его рта.

Мы решили оставить мое копье там, где оно оказалось, боясь, что попытка извлечь его оттуда может вызвать новые конвульсии: на поле боя, устланном трупами в разных стадиях разложения и обломками осадных машин, копий было сколько угодно.

Немного погодя мы уже приближались к краю нашего укрытия из обломков сражения, внимательно оглядывая периметр источенного личинками поля. Не переставая обшаривать глазами границу двух территорий, в надежде заметить хоть какой-нибудь признак движения, который позволит нам перехватить Уимфорта раньше, чем он покинет укрытие, Барнар отрывисто и зло рассмеялся.

– Да будь он проклят, – сказал мой друг. – Либо он появится где-нибудь поблизости и мы его поймаем, либо нет. Я собираюсь сесть здесь и сидеть, посмотрим, каким из двух вариантов дело кончится. И к черту все остальное. По крайней мере, передохну, пока есть возможность.

Я похлопал его по плечу, но не смог сказать ничего утешительного. Сидеть мне не хотелось, и я слонялся вокруг, то и дело бросая апатичные взгляды в сторону границы. И вдруг примерно в четверти мили от нас через узкую просеку, разделявшую две груды обломков, кто-то прошмыгнул. Двигался он поспешно и юрко, как ящерица, перебегающая от укрытия к укрытию. Я уже бежал, пригнувшись и петляя между кучами хлама, к тому месту, стараясь держаться позади обломков.

Я скорее летел, чем бежал. Откуда у меня взялись на это силы, не знаю и никогда не узнаю. Промчавшись половину пути до просеки, я вновь увидел нашего подопечного: он прятался за последней кучей хлама, впереди было только чистое поле. Уимфорт пригнулся, весь подобравшись для решительного броска. В ту минуту он напоминал молодого льва на первой в своей жизни охоте: отсутствие необходимой ловкости в тех же пропорциях сочеталось в нем с уморительной серьезностью. Строго говоря, мальчик уже перестал быть мальчиком. Он был смешон до невозможности и в то же время совершенно серьезно приготовился убивать. Из различных обломков он смастерил себе орудие: на обломок семифутового копья привязал с одной стороны боевой топор, с другой – половину лезвия отличного меча, широкого, с острым точно бритва концом. Середину древка он, чтобы удобнее было держать, обмотал кожаным ремнем. Судя по конструкции этого оружия, бросок не входил в его планы. Скорее, он собирался вспороть что-то острым концом, а топор прицепил на всякий случай, если вдруг придется защищаться.

Наблюдая за ним, я ни на мгновение не прекращал неслышного бега, моля, чтобы он простоял на месте еще несколько секунд, которых мне хватило бы, чтобы перехватить его, прежде чем он выскочит на поле и привлечет к нам внимание крылатых сторожей Эликсира. Четырех секунд мне хватило бы вполне, но, разумеется, их-то у меня и не было. Он увидел меня и без тени колебания выпрыгнул на израненную, источенную личинками равнину перед горой. Мы понеслись по пружинящей под ногами мясистой почве, траектории его и моего движения стремились к пересечению в одной точке, в каких-то трехстах шагах от меня, где вовсю шел процесс превращения третичного монстра из летучего гиганта в червя.

Увы! Уимфорту до него было всего двести пятьдесят шагов. Гибель наша уже была предрешена, я это видел, хотя и не мог ничего поделать с безумной настойчивостью, с которой мои ноги продолжали нести меня вперед. Мальчик забыл обо всем на свете. Мчась во весь опор, он поднял режущий конец своего копья. Впереди вооруженный жалом гигант, паривший футах в пятистах над равниной, уже навел на нас безжалостные черные полушария своих глаз, описал в воздухе широкий круг и начал снижаться.

Огромная, наполненная кровью задняя часть, на которую нацелился Уимфорт, уже высвободилась из материнского кокона и наполовину зарылась в почву. Личинка тяжеловесно покачивалась в воздухе, деловито проедая себе путь. Мальчик с криком восторга со всего размаха опустил на нее острие меча.

Краем глаза я заметил, как рассыпалось на части его импровизированное оружие, а сам он, не в силах вовремя затормозить, налетел на личинку и, потеряв равновесие, упал, – все это можно было предвидеть. Мое внимание было поглощено пикировавшим на мальчишку Собирателем, которого я еще надеялся остановить. Вот он завис прямо над ним, жало вытянулось вперед и вверх, готовое нанести удар. Я метнул копье, изогнувшись в прыжке, чтобы придать броску максимальное ускорение и мощь. У меня чуть глаза не выскочили, с таким напряжением я толкнул древко. Падая, я почти лениво наблюдал, как мое копье вошло глубоко в намеченное место и крылатый гигант камнем рухнул вниз, в то время как тело его конвульсивно сжалось и хвостовое жало пробило переполненное драгоценной жидкостью брюхо.

Сгруппировавшись, я ударился о землю и тут же перекатился на ноги. Груз Собирателя черной рекой разлился в воздухе, сам он, кувыркаясь, летел навстречу гибели. Я уже мчался к мальчишке, споткнувшись лишь однажды, когда земля под ногами вздрогнула от падения тяжелого тела.

Жидкость, дождем хлынувшая из внутренностей Собирателя, промочила Уимфорта насквозь, но, когда я подбежал к нему, он уже почти высох. Не потому, что черная жижа стекла на землю, нет, она в него впиталась, проникнув в каждую пору его кожи, как вода проникает в сухой песок. Только волосы все еще оставались влажными, и потому, когда я схватил его за шиворот, чтобы поднять на ноги, моя левая рука коснулась вымокших кудрей, и кровь демона зашкворчала на моей ладони, как масло на сковородке.

Бросив мальчишку – он и так уже приходил в себя, – я заплясал вокруг него, тряся рукой, которую жгло, как огнем. Жидкость невозможно было стереть; но вскоре она сама собой высохла и превратилась в черный порошок, не вызывавший никаких ощущений. Его я просто сдул. Однако хочу засвидетельствовать, что результатом моего соприкосновения с Эликсиром стало противоестественное явление: с тех самых пор я могу то, чего не мог никогда раньше, – а именно одинаково хорошо пользоваться обеими руками, и если я все делаю в основном правой, то только в силу привычки.

Видя, что мальчик уже стоит на ногах, я схватил его за руку и поволок обратно, в лабиринт разлагающихся останков и обломков боевых машин. Он бежал резво и нисколько не сопротивлялся. Получив наконец то, к чему он так давно стремился, мальчишка думал теперь только об одном – как доставить драгоценную добычу домой в целости и сохранности – и потому готов был выполнять любые наши указания, которые могли этому поспособствовать. По меньшей мере два Собирателя уже направлялись к своему поверженному собрату, обшаривая взглядом землю в поисках врага. Я сказал Уимфорту, куда прятаться, и он тут же в точности исполнил мое распоряжение: нырнул под опрокинутую колесницу. Сам я распростерся на груде относительно антропоидной мертвечины и замер.

Нас не заметили: гиганты-жалоносцы патрулировали территорию целым отрядом, но, не зная, что именно следует искать, не догадались, по-видимому, что опасность может исходить от существ гораздо меньшего размера, нежели они сами. Да и в самом деле, часто ли киты погибают от блох? Как только вторая эскадрилья Собирателей довершила погребение нашей жертвы – то есть подобрала все до капли остатки Эликсира, – патрули убрались и вернулись на свои обычные места над кишащей личинками равниной.

Мы как раз собирались идти искать Барнара, когда он сам крадучись вышел на прогалину. С ним вместе мы повели нашего ставшего на удивление кротким подопечного подальше от неописуемого зрелища, которое представляла собой гора и окружающее ее пространство. Барнар видел все, что произошло, слова были не нужны. Забравшись поглубже в усеянные обломками недавних сражений джунгли, мы опустились на землю. Я принялся неспешно починять разорвавшийся ремешок сандалии. Мой друг полулежал, откинувшись на полуразбитый таран, и играл своим боевым топором, ставя его рукояткой на кончики вытянутых пальцев. Некоторое время он удерживал его в вертикальном положении, водя туда-сюда ладонью, потом ронял вперед так, что топор, перевернувшись в воздухе, вонзался в белую, точно недозрелый сыр, почву подземного мира, которой служила громадная шкура Сазмазма, жертвы коварного волшебника. Тогда он выдергивал топор, и все начиналось сначала.

Уимфорт некоторое время слонялся между кучами обломков, смакуя свой подвиг и наслаждаясь свершившимся переходом в пантеон героев. Он то напевал, то насвистывал, то принимался вполголоса разговаривать сам с собой, точно беззаботный ребенок, собирающий на пляже ракушки.

Но вскоре его начало прямо-таки пучить от восторга. В мечтах своих он уже вступил во владение всем, к чему давал доступ Эликсир, и сохранять спокойствие стало явно выше его сил. Он все яростнее тыкал найденной им в груде оружия булавой во что попало, бормотание его становилось все более и более лихорадочным. Откуда-то он достал замечательный образчик оружейного искусства – бронзовый щит с выгравированным на нем изображением земного колеса в окружении зодиакальных символов. Сначала я подумал, что он хочет взять его себе. Вместо этого он начал размеренно ударять по нему булавой. С каждым ударом из его груди вырывался ликующий крик, раз за разом все громче и громче. Вприскочку, словно демон, с гиканьем колотил он по щиту, пока отдельные удары не слились в беспрерывный гул, а искусная резьба не начала покрываться царапинами и шрамами. К тому времени, когда Барнар вырвал булаву у него из рук, он уже довел себя до состояния полного исступления. Ухмыляясь, невидящими глазами глядел он на нас, двоих из целой армии недоумков, которые смеялись над ним и ставили палки в колеса, мешая достижению великой цели. Но теперь-то мы убедились в его правоте, а вскоре такая же возможность представится и всем остальным.

– Ха! – заорал он. – Ха! Ну, кто теперь посмеется, а кто будет локти кусать, а? Как теперь будут обстоять дела? Я говорю о джабобо, друзья мои. Осмелятся ли теперь сопливые слизняки из Кайрнлоу Изначального оспаривать наше право на владение священными стадами предков? Хватит ли у них наглости указывать нам, кому принадлежат эти стада? Хватит ли у них нахальства теперь, когда я держу всю землю вот в этих десяти пальцах? Помяните мои слова, друзья мои: если я вернусь домой в Первый День Ярмарки, то уже на Второй День, когда они выйдут из своих домов и оглянутся кругом, пусть попробуют отыскать во всем Кайрнлоу Изначальном хоть одного джабобо, хоть одну травинку, хоть один грязный ручеек. Их владения превратятся в безводную пустыню. Ничего больше не будет. Да что это я, их и самих к утру не будет, ибо ночью их собственные мечи выскочат из висящих на стенах ножен и искромсают их на куски прямо в постелях, не пощадив ни старого, ни малого!

И так далее, и тому подобное. Хотя голос его вскоре утратил опасную громкость, выступление от этого не стало менее выразительным, и мы еще долго сидели, обмениваясь невыразимо тоскливыми взглядами под шквальным огнем его красноречия. Мы узнали о том, какое славное будущее ждет Кайн Газер, столицу края полноводных рек, привольных пастбищ и неисчислимых стад джабобо. Немало было сказано и о том, которые из младших братьев стольного града разделят, разумеется лишь частично, его судьбу, а кому придется искупать свои былые перед ним прегрешения чисткой отхожих мест и помоек. Затем на нас излился целый поток информации о том, какие города и народы со всего белого света когда-либо имели контакты с Поздним Кайрнлоу и каким образом их отношение к возлюбленной отчизне нашего героя должно было повлиять на их дальнейшую участь.

По мере того как на нас обрушивались все новые и новые сообщения, настроение наше становилось все мрачнее и мрачнее. Один и тот же невысказанный вопрос застыл в глазах у нас обоих, но ответа на него мы не находили.

XIX

Свобода! Заезженное, затасканное слово! Каким громким и пустым кажется оно до тех пор, пока какое-нибудь происшествие не напомнит нам о том, что это такое, и – о! каким ясным и определенным становится оно тогда, каким невыразимо приятным и всеобъемлющим! Однажды мне довелось идти к нему пешком, с каждым шагом все яснее постигая глубину и бесконечное разнообразие составляющих его смыслов. Я видел это слово воочию: оно имело вид крохотного ярко-синего лоскутка, к которому я шагал через каменную, вымощенную сталью темноту. Не в силах думать ни о чем другом, я смотрел на этот голубой клочок и бормотал, словно убеждая самого себя:

– Это – свобода.

Я продолжал шагать, и, по мере моего приближения к заветному слову, оно наполнялось жизнью. Вот на нем появилось крохотное черное пятнышко. Его форма подсказала мне, что это ястреб, а его размеры, по которым я смог определить, какое расстояние нас разделяет, напомнили мне о том, как глубока эта синева. Сердце сжалось у меня в груди при воспоминании об этой глубине.

– Это небо, – продолжая я втолковывать самому себе, прибавляя шагу. Выше ястреба, намного выше, парило легкое, полупрозрачное облачко. Расстояние между мной и свободой продолжало сокращаться. Далекие горы поднялись из-за нижней части обрамлявшей небо каменной рамы, затем и равнина покатилась на меня из-под них.

И вот наконец я стою на самом пороге свободы и гляжу ей прямо в лицо. Оно состоит из камня, песка и зеленых приземистых кустов, кряжистые серые горы, на вершинах которых никогда не тают сахарные шапки снега, обрамляют его. И надо всем этим – синева, такая глубокая и сочная, что кажется, будто она проникает в тебя, как холод, до самых костей. А между землей и небом – вольница ветров, заселенных сойками, воронами, ястребами и зябликами.

– Вор! Долговязый! Он вернулся!

Весь гарнизон поднялся на крик, как один человек, и загудел, точно пчелиный рой. Я кивнул. Все правильно, худой вор вернулся, и толстый вместе с ним. Кажется, я улыбнулся им короткой, идиотски бессмысленной улыбкой, прежде чем снова вернуться к созерцанию свободы. Я наблюдал, как стадо гнуторогов медленно переходит ручей в долине далеко под нами. Я прислушивался к негромкому шелесту, с которым ветер пробирался сквозь заросли гвоздь-травы, покрывавшие склон под входом в Темный Путь. И, глядя, на солнце, клонящееся к западу, к невесомому неводу перистых облаков, предвкушал, как светило забьется в нем красно-золотой рыбой через каких-нибудь полчаса. Отмечая все это, я вдруг с удивлением обнаружил, что солдаты верхами с Чарналом и Камином во главе собрались в нескольких ярдах от входа в туннель, причем у Повелителя Кнута такой вид, будто он уже давно дожидается моего внимания. Сознание необходимости общения с этим человеком заставило меня глубоко вздохнуть. Я сделал это без всякой задней мысли, но тут же сообразил, что отец, напряженно ждущий вестей о судьбе своего сына, наверняка истолкует мой вздох неправильно. Мне стало смешно.

– Мы привели твоего сына, Повелитель.

Вероятно, он твердо решил держать язык за зубами, пока я не произнесу первого слова, ибо теперь мышцы его лица расслабились, а губы слегка приоткрылись. Но молчания он не нарушил.

– Здравствуй, Чарнал, – улыбнулся я. – Как жизнь, дружище?

Он рассеянно глядел прямо мне в глаза, не переставая тереть левой рукой лысину, словно надеялся таким образом заставить свой мозг уверовать в реальность моего возвращения.

– Мы знали, что вы уже близко, – проговорил он, едва шевеля губами. – Крючки Жизни сообщили мне об этом. – Вдруг он просиял. – Разве я не предсказывал? Разве у меня не было предчувствия, что все сложится хорошо? Вы нашли Пирата из Сордон-Хеда?

– Да, мы его нашли, Чарнал. Это редкостный человек. Великий человек.

– Да. Я знал, что он был таким – что он такой.

– Покажите мне моего сына! – раздался гневный рев. Мы посмотрели на Камина. Его мясистое лицо пылало от злости. Он был уверен, что мы специально мучим его, – будто во всем свете не было ничего, что могло бы занимать нас больше, чем его личная проблема. До чего же он походил в этом на своего сына! Но этот, по крайней мере, беспокоился о ком-то другом, не о себе.

– Сейчас я его тебе покажу, – спокойно ответил я. – Но не более того. Когда из нас извлекут Крючки Жизни, а ты уберешь отсюда своих людей и доставишь сюда то, что нам причитается, получишь его, но не раньше. – С этими словами я повернулся к нему спиной и крикнул в ствол шахты: – Барнар! Давай его сюда! – Потом снова обратился к Камину: – Подойдите сюда, ты и Чарнал. Если боишься, возьми двух человек для охраны, но не больше.

Ненужность последнего замечания рассмешила меня самого. Камину пришлось пустить в ход самую суровую гримасу из своего репертуара, прежде чем капитан отряда и еще один солдат сдвинулись с места. Я провел их в пещеру и спиной почувствовал, как они напряглись, когда из недр шахты донесся нарастающий гул. Сделав несколько шагов вглубь, я знаком приказал остановиться. Молча мы наблюдали, как навстречу нам из глотки Темного Пути поднимается трепещущий огонек, – это шел Барнар с факелом. Постепенно мы смогли его разглядеть: факел он держал в одной руке, а другую положил на перекинутую через плечо веревку. За его спиной маячил расплывчатый силуэт вагонетки, которую он тянул по некрутому склону наверх.

Неподалеку от нас он остановился, обмотал веревку вокруг торчавшей из стены металлической балки и радостно помахал Чарналу рукой. Камину он сказал:

– Вот твой сын, Повелитель. – Держа факел над вагонеткой, он запустил в нее другую руку, приподнял связанного по рукам и ногам мальчика, которого мы удобно устроили на подушке из мотков троса, и посадил его. Теперь Камин мог ясно его видеть.

– Отец, – произнес мальчик. – Барнар вытащил меч.

– А вот и наша гарантия против любой подлости, которую ты замыслил. Обрати внимание, как туго натянута веревка. – И он прижал к ней клинок. – Склон здесь покатый, но длинный. Чуть что, и через секунду он уже будет лететь вниз. А там угол падения становится куда круче.

– Прежде всего, – обратился к Камину я, – Крючки Жизни. Здесь и сейчас.

Повелитель Кнута коротко кивнул Чарналу. Маг пошарил за пазухой, извлек оттуда клочок пергамента, прочел, беззвучно шевеля губами, и только потом положил ладонь мне на грудь и повторил заклинание вслух. Эти действия нисколько не уронили его в моих глазах. Вообще, во всем, что касается магии, я всегда предпочту честного работягу-педанта торопыге, который все делает на глазок. Сначала было ужасно больно, я даже подумал, что нас обманули. Но это крючок выходил из моего сердца, как проржавевший гвоздь из куска дерева, и то, что сначала показалось мне спазмом боли, на самом деле было трепетом облегчения. Когда Чарнал освободил от крючка и Барнара, мой друг взял у него кольцо власти и спрятал в карман.

Стоя у выхода из шахты, я показал Камину, где он должен поставить вьючных животных с заработанной нами платой и как далеко отвести солдат, прежде чем получит своего сына. Повелитель Кнута сверлил меня полным ненависти и презрения взглядом.

– Как хладнокровно вы, падальщики, распоряжаетесь жизнью беззащитного мальчика.

На мгновение я прямо-таки остолбенел от ярости. Слова, просившиеся на язык, вскипели в моей глотке и тут же умерли, ибо я понимал всю их бесполезность. Наконец я промолвил:

– Только одно скажу я тебе, о Повелитель Кнута, и ничего больше. Твоя плата за то, что мы сделали, – это не плата, а грабеж. Не подумай, что я придираюсь: мы сами запросили столько, сколько сможем унести, уходя от погони, если вдруг ты решишь вернуть свои денежки назад. Не надеюсь, что мои слова тебя в чем-то убедят, говорю это просто так, для твоего сведения: Барнар и я всегда будем считать, что ты и вся твоя родня в неоплатном долгу перед нами. А теперь давай поскорее избавим друг друга от взаимного присутствия, ибо, по правде говоря, меня от одного твоего вида тошнит.

Камин бесстрастно повернулся к нам спиной, потом вдруг остановился, словно что-то вспомнил, и, не оглядываясь, сделал презрительный жест в сторону Чарнала, точно велел ему убираться прочь. Маг подпрыгнул на месте, щелкнул каблуками в воздухе, а потом отвесил своему бывшему тюремщику торжественный поклон. Повелитель Кнута вышел на солнце – закатные лучи уже залили все вокруг пурпуром и золотом, – а мы трое, словно с того света, наблюдали из пещеры за тем, как, повинуясь его жестам, солдаты сворачивают лагерь и уходят.

Чарнал повернулся к нам.

– Я до сих пор не верю, что вы это сделали. И никогда не верил, что вам это удастся, разве только в моменты возбуждения, граничащего с безумием.

– В последнее время на нашу долю выпало изрядное количество возбуждения, граничащего с безумием, – ответил Барнар. – Мы тебе все расскажем по дороге к Шормутским Воротам.

Чарнал, улыбаясь, кивнул.

– Шормутские Ворота – это как раз то, что нужно. – Тут он повернулся к мальчику, словно впервые его заметил, и хотел было шагнуть к нему, но я его удержал.

– Лучше не надо, друг. Он в сильном шоке, как ты легко можешь вообразить.

Лицо мага омрачилось. Он серьезно покачал головой.

– Я думал об этом, когда представлял себе, что, может быть, вы его все-таки найдете. О том, что от него останется в психическом смысле после пребывания в таком плену. – Мы все трое уставились на мальчика, который, сидя в вагонетке, смотрел на нас темными испуганными глазами.

– Ну, что от него осталось, то мы и принесли, – прокомментировал Барнар. Ответ опечалил мага. Я был поражен, хотя великодушие волшебника никогда не вызывало у меня сомнений, – увидев в его глазах готовые пролиться слезы. Он выпрямился, прокашлялся, вздохнул и промокнул глаза краем рукава.

– Помню, однажды, – начал он, – меня посетило особенно отчетливое понимание сути натуры мальчика. В тот момент он как раз сидел и неохотно занимался каллиграфией верхнеархаического языка, переписывая раздобытое мною недавно заклинание. Он неоднократно говорил мне, что, имея на руках копию заклинания и представляя, как его читать, вполне доволен. Он просто не понимал, зачем нужно еще и уметь выводить все эти буковки.

И вот так, наблюдая за тем, как он, сгорбившись, копирует ненавистные закорючки и хмурится на свою собственную руку, я вдруг подумал: «Он до самоотверженности эгоистичен в своем честолюбии». А теперь, бедняжка, он и впрямь отвержен от самого себя.

Я стиснул плечо Чарнала.

– Не надо так переживать. Разум мальчика не пострадал, просто под давлением пережитого он временно как бы отстранен от происходящего.

Солнце зашло. Пока мы глядели из пасти Темного Пути на людей и животных, которые скорее плыли, чем шли в подернутой золотом лазури, нам казалось, что перед нами обрамленное камнем окно в необъятный океан света. Постепенно в их бесшумной толкотне начал проглядывать смысл: всадники исчезли, вместо них появились стреноженные животные, которые остановились у самого входа в пещеру. Трое из них были оседланы, к седельным лукам приторочены комплекты оружия, остальные несли только седельные мешки, порядком тяжелые, если судить по тому, как напряглись ноги животных.

Я кивнул Барнару. Он поднял мальчика из вагонетки, разрезал стягивавшие его веревки и поставил его между нами на пороге Темного Пути. Камин уже карабкался вверх по склону. Мы расступились и подтолкнули мальчика вперед.

Он сделал нерешительный шаг и поежился, точно хотел спрятаться от свежего воздуха, как будто его пронизывали вредные испарения.

– Отец, – произнес он при виде человека, который, раскинув руки, спешил к нему; голос его был до неестественности тонок, интонация неопределенно колебалась. – Я был с боншадой, отец. Я принадлежал ей. Я вдыхал воду и растворенный в ней черный дым.

Камин поравнялся с сыном и обхватил его за плечи. Как ни странно, взгляд мальчика был прикован не к нему, а к лунному диску, только что возникшему из-за горного хребта прямо напротив окровавленного участка горизонта, где совсем недавно умирало солнце. Отец, напуганный необъяснимым поведением сына, поспешил стиснуть его в объятиях.

Однако Повелитель Кнута отпрянул, едва успев обхватить мальчика руками. Тот стоял не шелохнувшись, но все его тело внезапно переменилось, выросло. Торс раздался вширь вдвое против прежнего, зато потерял целый дюйм в длину. Глаза стали больше, губы утонули в кучерявых зарослях рыжеватой бороды.

Камин неверными ногами сделал шаг назад; его расположившиеся в долине солдаты нерешительно потянулись за мечами, увидев, как Гильдмирт вытащит кинжал из ножен, болтавшихся на поясе Уимфорта, и распорол не дававшую ему вздохнуть тесную куртку мальчика снизу доверху. Затем он завел руку за спину и сделал два косых надреза на ткани, покрывавшей его плечи. После этого Пират перевел взгляд своих сливовых глаз на Камина, доброжелательно улыбнулся и сообщил:

– Не бойся. Я не причиню вреда никому из вас.

Камин ринулся на него, и солдаты подались за своим предводителем. Но Гильдмирт поднял правую руку, и они застыли на месте, даже лошади под ними, казалось, превратились в камень. Меч Камина, который тот, вырвав из ножен, как раз заносил для удара, выпал из окоченевших пальцев. Барнар и я двинулись к приготовленному для нас каравану и сделали Чарналу знак следовать за нами. Мы помогли чародею сесть в седло и забрались на своих лошадей сами.

Гильдмирт приблизился к Камину, на окостеневшем лице которого жили только глаза. Зато они горели прямо-таки испепеляющей ненавистью, казалось, еще мгновение, и он одним только взглядом расцарапает мерзкую физиономию, внезапно занявшую место дорогого ему лица.

– Я искренне сочувствую тебе, Повелитель Кнута. – Бешенство Камина утонуло в кровавых озерах его печальных глаз. – Твой сын и в самом деле был спасен, более того, он проделал половину пути назад. Но случай сделал его обладателем большого количества того, к чему он стремился с самого начала, а именно Эликсира Сазмазма. Сделай над собой усилие и поднимись хотя бы на мгновение над той страшной болью, которую ты испытываешь сейчас. Попытайся взглянуть на ситуацию со стороны и спроси себя: хотел бы ты отвечать за чуму, которая обрушилась бы на города смертных по всему миру? Решился бы ты на это, зная, что такова цена свободы бесконечно дорогого тебе человека, твоего сына? Совершил бы ты эту бессмысленную сделку, выпустив сына в мир, немедленно пришедший в упадок при его появлении? Дал бы ты волю горячо любимому сыну, зная, что его освобождение немедленно превратит весь мир в ревущий хаос?

Взгляд безутешного отца потерял на мгновение сосредоточенность, точно затуманенный нарисованной перед ним картиной. Потом его зрачки снова впились в лицо Гильдмирта, изучая его одновременно с ненавистью и удивлением. Казалось, он говорил: «Ты не мой сын. Ты украл его шанс на спасение. Ты здесь вместо него». Гильдмирт вздохнул и потрепал его по плечу, потом отвернулся и, снова обнаружив на небосводе луну, немедленно забыл о своем недавнем собеседнике.

Я тронул своего коня и подъехал к Камину, желая поговорить с ним с глазу на глаз. Вот что я сказал ему:

– Мне очень жаль, Повелитель Кнута, что так получилось. Мне и в самом деле искренне жаль. Мы вытащили его – только благодаря помощи Пирата, который оказал нам ее совершенно бескорыстно, – мы его вытащили и уже почти привели назад, к тебе. И тут, как назло, твой сын превратился в… Слушай. Если бы Уимфорт просто поселился в твоем городе, без малейшего намерения привести в исполнение свои судьбоносные планы, так вот, если бы он просто остался здесь всего на один день, обладая тем, чем обладает, то твой драгоценный Кайн Газер превратился бы под конец этого дня в дымящееся пепелище, черный шрам посреди обугленной пустыни. Таково зловещее могущество тех, кого добыча твоего сына немедленно привела бы к нему и ко всем, кто, на свою беду, оказался поблизости.

Я осекся, всматриваясь в глаза магната в надежде увидеть в них не только ненависть, но и признак здравого суждения. В это время Барнар пришпорил своего жеребца и, поднявшись на склон, нырнул вместе с ним в Темный Путь. Камин проследил за ним взглядом, то же сделал и я, и все остальные, за исключением Гильдмирта; вскоре все мы, и зачарованные, и свободные, одинаково внимательно созерцали вход в шахту.

Оттуда донесся скрежет. На пороге возник Барнар. Его жеребец, все жилы которого вздулись от напряжения, тащил за собой вагонетку. Мой друг направил животное вниз по склону. Как только вагонетка оказалась на самом краю, Барнар перерезал веревку, которой она крепилась к луке его седла, подтолкнул ее и резко ушел влево. Огромный стальной ящик закувыркался в воздухе и приземлился чуть выше нас на сверкающую гору извергнувшегося из него груза, целый холм варварского великолепия: это были произведения искусства подземного мира из золота и самоцветов, оружие в выложенных драгоценными камнями ножнах, доспехи и безделушки тончайшей демонической работы.

Я вздохнул, переживая несоответствие этого жеста положению, и снова нехотя встретился с Камином взглядом.

– Это все твое. Стоит раз в двадцать дороже того, что мы увозим с собой. Твоего биллиона нам вполне достаточно, к тому же его удобно транспортировать, за что тебе отдельное спасибо. Сына тебе это все равно не вернет, я знаю. Пусть тебя поддерживает мысль о том, что он, хотя и в плену, не терпит мучений. Он лежит в вице… винной бутылки в погребе одного мелкого демона, ведущего уединенный образ жизни. Этот затворник охраняет мальчика с фанатической заботливостью, можешь быть уверен. Если он от чего и страдает, так только от скуки, – не слишком много разнообразия выпадает на долю сосуда, содержащего самую драгоценную жидкость в коллекции хозяина. А между тем мальчик, хотя и утратил право вернуться в мир людей, помог вновь обрести свободу человеку в высшей степени достойному, который наверняка принесет людям пользы больше, чем вреда.

– Когда-нибудь, – пообещал Пират, – я верну его тебе, Повелитель Кнута. Но когда, прости, не могу пока сказать.

Обернувшись, чтобы произнести эти слова, Гильдмирт впервые оторвал взгляд от лунного диска, пленившего его с самого начала. Его щеки были мокры от слез. Красные глаза сделались ужасающе живыми и яркими, я даже не подозревал, что они могут быть такими, неуловимый покой был разлит во всем его теле.

– Мастер Чарнал, – продолжал он с легким поклоном, – друзья много о тебе рассказывали. Существует одна вакансия, на которую я в скором времени буду подыскивать человека, – а именно писца-подмастерья. Для этого требуется знание верхне и древнеархаического языков, а также пяти основных разновидностей Рунического письма. Быть может, ты окажешься столь нечестолюбив, что согласишься занять эту должность? Работать придется много, но и плата высока: как золотом, так и обширными наставлениями в главных магических практиках. Хватит ли у тебя духу, честный Чарнал, подвергнуть себя изнурительному и опасному труду, единственным вознаграждением за который будет возможность ходить среди облаков и по дну морскому с такой же легкостью, с какой ты ходишь по этим холмам?

– Да, Пират. И еще раз да.

– Тогда я скоро найду тебя в Шормутских Воротах. Этого золота тебе хватит, чтобы безбедно жить до моего появления. Тем временем самое лучшее, что ты можешь сделать, – это читать, что угодно и как угодно, не забывая, однако, что Девятипалый и бессмертный Пандектор никогда еще не подводили дотошного читателя.

Наконец Пират повернулся к нам с Барнаром.

– Ну, вот и настала пора прощаться, – начал он и, улыбаясь, поднял руку, точно для присяги. – Призываю в свидетели все силы, привязывающие людей к данным обетам, и объявляю своим спасителем присутствующего здесь Ниффта, называемого Пронырой (и совершенно справедливо, как подтвердит всякий, кому доводилось иметь дело с этим ловким и гибким, точно ласка, индивидом); с такой же благодарностью приветствую и вот этого чилитского громилу по имени Барнар, обладателя столь неограниченного запаса доброты и щедрости, что его можно сравнить с целой флягой… нет, цистерной, этого… эликсира. И да будет засвидетельствовано мое обещание, которое я торжественно им даю: никогда жизнь не будет мне дороже их спасения, в какой бы беде они ни оказались.

Затем он вновь повернулся к Камину и на мгновение остановился перед ним, точно желая что-то сказать, но слова замерли у него на языке, и он ограничился лишь невнятным бормотанием:

– Крепись. Вы снова сможете двигаться с рассветом.

Пират уходил вниз по каменистому склону. Вдруг на спине у него вырос горб, а ноги исхудали и сжались. Но он не упал, а распустил сквозь прорези в куртке два широких угольно-черных крыла, взмахнул ими и поднялся в ночной воздух. Его ноги – теперь уже когтистые лапы – прижались к оперенной груди. Он повернул к нам плешивую голову грифа и сипло крикнул что-то на прощание. Затем взмыл к луне и скоро исчез из виду, растворившись в ее серебряном сиянии, точно это и был его дом, откуда он так долго был изгнан.



home | my bookshelf | | Рыбалка в море демонов |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу