Book: Призрак Адора



Призрак Адора

ТОМ ШЕРВУД

ПРИЗРАК АДОРА

Купить книгу "Призрак Адора" Шервуд Том

ШЕНТИ

Есть твой дом на земле,

Есть в нём хлеб на столе,

Но тебя всё зовёт рокот моря.

Будто в синей дали,

Далеко от земли,

Тебя манят и радость и горе.

Крикнет птица в ночи,

Промелькнёт свет свечи,

Ты не спишь, ты покоя не знаешь.

Волны мчат никуда,

Но живёшь, лишь когда

Вздёрнешь парус и ветер поймаешь. 

Звёзды выставят путь,

Поплывёшь как-нибудь,

И не ступишь ты больше на сушу.

Будешьтрезв или пьян,

Заберёт океан

Твоё тело, а Бог – твою душу.

ПРОЛОГ

В полночь меня просто подбросило на кровати. Хотя не корабельный пожар, и не нападение пиратов, и не прикосновение пробежавшей по лицу мокрой трюмовой крысы швырнули меня в земную реальность, нет. Мучительный, душный полусон-полуявь провёл передо мной вереницу смуглых людей, мускулистых, худых, обнажённых по пояс, в атласных малиновых длинных штанах. Лица их были безжалостны. В руках – большие изогнутые ножи. Они шли в мою сторону – и вдруг рты их раскрылись в немых воплях, а глаза засверкали: они увидели меня! Я сделал отчаянную попытку бежать, но не сдвинулся с места, а стал как-то странно проваливаться. Ноженосцы подпрыгнули, наклонились, не переставая вопить, а перед глазами мелькнула тонкая детская рука, почему-то покрытая шерстью, цепко сжимающая золотой тусклый то ли пест, то ли жезл с кольцом из синих самоцветов. Метнулось и исчезло чьё-то, диким образом изуродованное лицо, с глазками нечеловечьими, маленькими и пустыми; а из отдалённой темноты вылетел, кувыркаясь, тяжёлый, изогнутый нож и через невероятно короткий миг рассёк воздух у самой моей груди.

Я успел проснуться и только поэтому не закричал.

ПРОЛОГ, ПОСТСКРИПТУМ

Сон отчётливо говорил мне: “Берегись!”. Но дурные предчувствия покинули меня без следа, едва только я ощутил под ногами благословенную землю Англии. И другие мысли, и другие чувства заполнили всё существо моё.

ГЛАВА 1. МЕТАЛЛИЧЕСКИЙ СКОРПИОН

После, в другие годы, я испытывал это чувство много раз: озноб восторга, незримый мучитель, возникающий в первые дни жизни на твёрдой земле после длительного болтания над бездной. Как только сходишь с корабля, мир, долгое время ограниченный бортами, увеличивается в сотни раз. Вот тут-то и впиваются в тебя острые иглы долгожданного удовольствия, и появляется этот озноб, и охватывает тебя всего, от макушки до пяток. Поэтому первые несколько дней после плавания матрос проводит как бы вполпьяна, даже без вина и рома. Быть может, именно по этой причине за несколько часов спускаются обычно деньги, которых другим хватает на годы, в друзья зовутся люди, от которых следовало бы держаться подальше, а страсть и обожание выплёскиваются на женщин, от которых сухопутные мужчины отворачиваются, кривя рот.

ПОЛ ВМЕСТО ПАЛУБЫ

После того как я, считавшийся пропавшим, законный владелец первого этажа нашего дома, объявил о своих правах, его без долгих раздумий поделили надвое: в левой половине, в мастерской, обосновались женщины, в правой, в выставочном зале – все остальные. И уж здесь-то, в зале, было на что взглянуть. Не поместившаяся у стен мебель, как в военном госпитале, громоздилась в совершенном беспорядке, причудливым лабиринтом. Некоторые матросы, конечно же, бросились в город, выбрав по своему вкусу гостиницы и таверны. Но многие, те, что выполняли работы с товарами на складах и такелажем на “Дукате”, расположились вместе со мной в этом вот “госпитале”. Сиденья и спинки изысканных кушеток и диванов скрылись под сброшенной грубой одеждой, сундуками, скарбом, ветошью, инструментами, оружием. Испаряли свою горелую кровь масляные лампы. Блестели там и тут медные части секстантов и компасов. Звенели монеты, гремели подбитые гвоздями башмаки. Гомон и смех, смешиваясь с табачным дымом, качались под потолком. Лоскуты, нитки, иглы, колбасные шкурки, бухты тонких канатов, фитили, шляпы, ружейные замки и пистолеты, выложенные для починки и чистки, вороха белья – как свежего, так и ношеного; накупленные без нужды безделушки, две клетки с птицами. Наконец, у самой двери неизвестно кем и для чего принесённое с “Дуката” пушечное ядро. Сухари, порох, пустые и полные бутылки; удары кресал, высекающих огонь для трубок, шутки, хохот, заунывные подвывания, считающие себя, без сомнения, матросскими песнями – шенти. Мы дома. Мы на земле.

За домом, в обширном и мрачноватом дворе, на четырёх массивных камнях утвердили плиту, под которой непрерывно горел огонь. Так же непрерывно колдовала здесь миссис Бигль: желающие покушать не переводились.

Мелькали лица. Мясник, угольщик, констебль, нищий, наладчик навигационных приборов, весёлая и нахальная девица (вон её!), трубочист, аптекарь. Появлялись и свои – Давид, Алис, Эвелин, Эдд, Корвин. И снова чужие – дегтярь, зеленщица, священник, набивающий себе цену чиновничишка из адмиралтейства, точильщик. Ну и конечно, поток шумных, всё время спешащих, хохочущих матросов. Орда захватила первый этаж, и качалась там, и гремела.

И напротив – затаились и умерли верхние этажи. Владелец их набрался сил прийти лишь на третий день, вечером.

Мы с Бэнсоном ужинали. Кое-что нужно было обговорить вдвоём, мы закрылись в бывшей моей комнатке с подоконником, ну и слегка закусывали. Отворилась дверь – неуверенно, робко. Сосед. Взъерошенный, бледный, губы и щёки дрожат. Он нерешительно замер в проёме, но за спиной его кто-то свистнул, что-то грохнуло, и он метнулся к нам, захлопнув поскорее дверь.

– Гунны! [1] – бормотал он в опасливом, осторожненьком гневе. – Берсерки! [2] Дикое племя, варвары!

По полу салона прокатилось пушечное ядро и с грохотом врезалось в дверь. Гость вздрогнул, втянул голову в плечи, упал на скамью. Бэнсон молча нарезал новых кусков ветчины, наломал сыр, налил пива, подал соседу. Тот двумя руками принял кружку, сделал глоточек. Да уж, не так пил он у нас пиво два года назад, не так. Тот был – властный хозяин, а этот – сиротка, запуганный и дрожащий.

Однако сироткой он оставался не долго, а лишь до тех пор, пока не выложил то, с чем пришёл. Для меня, скажу честно, это было бесценным подарком. И, когда он назвал цену, я готов был выложить денежки, не торгуясь, да ещё и прибавить, и ещё долго-долго благодарить. Сказав, что он не имеет средств, чтобы вернуть мне арендную плату за два года, сосед предложил просто учесть эту сумму, списав её при сделке. А сделка такая: он продаёт мне оставшиеся два этажа, а сам со всей семьёй уезжает на приобретенную не так давно ферму (не там ли мои денежки, а?). Я готов был уже лезть под кровать и доставать кошели, но вдруг вспомнил, за какую сумму мы с плотником купили первый этаж, и сопоставил с тем, сколько он просит сейчас. Тут же с искренним недоумением я его об этом спросил. И разразилось торжище! Мы кричали, брызгая слюной, стучали по столу, расплёскивая пиво, и с неподдельным возмущением негодовали. Он настаивал на аргументе, что приобретаются не просто второй и третий этажи, а весь дом, целиком, без соседей, и, конечно же, такое приобретение и должно стоить дороже. Я же с грозным изумлением вопрошал – вот если бы он продавал эти два этажа любому другому человеку, то брал бы сумму, как лишь за два этажа. Я – равный со всеми в этой стране покупатель, но лишь за то, что это я – мне предлагается цена более чем вдвое! Где логика? Где справедливость? Хозяин тут же выкрикивал, что да, продавать кому-то постороннему – обычная цена. Но если бы покупателем был владелец подвала и первого этажа (кто-то другой, а не Томас Лей), то и ему выставлялась бы цена более высокая, поскольку и он тогда становился бы обладателем всего особняка.

– Не стану, – устало заявил наконец я, – покупать два этажа по цене четырёх.

– Тогда нам придётся и дальше жить у вас над головой, – ответствовал он.

– Суд и взыскание арендной платы! – угрожал я.

– Залог фермы и выплата, – не боялся он.

А Бэнсон невозмутимо ел! Та-ак, ну ладно. Я поднял палец вверх и многозначительно проговорил:

– Но при всех судебных и прочих делах мои интересы будет представлять моё доверенное лицо. – Кивок в сторону Бэнсона. Тяжёлая, мерно жующая челюсть. Плечи, как два сундука. Крупная шишковатая голова. Кулачище в страшных шрамах. – Те, кто хоть когда-нибудь с ним спорили, больше не спорят. Поверьте. Ему не страшна полиция. Сегодня он здесь, завтра – в море…

Вдруг Бэнсон, добряк, молчун, застенчивый Носорог – взял тяжёлый и длинный нож, которым резал ветчину, вытянул его в сторону продавца и спокойненько, тихо сказал:

– Я таких ловкачей всегда на реях вешал. Сотнями!! – рявкнул вдруг он и шарахнул черенком ножа по столу, и привстал, и завис над нами.

Я сам подпрыгнул и вздрогнул. А Бэнсон сел, допил пиво, посмотрел в пустую кружку. Потом спросил меня снова негромко и равнодушно:

– А у нас сегодня человечьей крови нет? Нет? Эх, жалко… Пойти тогда, хоть свинью зарезать, что ли…

Встал, взял кружку, нож и вышел.

Я не мог дышать. Я стонал, икал, давился смехом. На глазах выступили слёзы. И я удачно нашёл, как объяснить эти слёзы:

– Вы не поверите, как я его жалею. Погиб, пропал человек. Мальчишкой попал в Африке в плен к людоедам, – и вот к чему привык! Бедняга…

Хозяин тоже икнул, судорожно хлебнул пива. С отчаянием проговорил:

– Цена двух этажей, но про арендный долг забываем.

– Завтра с бумагами у нотариуса, – закрепил я.

Он вышел, придерживаясь за стену. Я догнал его и, придерживая за локоток, проводил сквозь “берсерков” и “гуннов”. Ночью, мечтая о доме, плохо спал.

ТАЙНА БЕГЕМОТА

Как только мы выправили бумаги, сосед уехал. Быстро, в один день. Уж в помощниках и грузчиках недостатка не было! Я не верил себе, когда стоял возле дома, глядя вслед отъезжающим повозкам с чужим скарбом, сжимая в руке большую связку ключей, о которых не знал даже – который что отпирает. В голове стоял назойливый призрачный звон – аккомпанемент свалившемуся на меня счастью. Дом, особняк – и где! Почти в центре Бристоля! Свадебный подарок для Эвелин, и такой, какой не в состоянии сделать человек. Из тех, которые под силу лишь самой Судьбе. И страшно, и весело.

Вечером мы с Бэнсоном пребывали в уютнейшем в мире месте – на женском полуэтаже нашего дома. Что с того, что это всего лишь столярная мастерская! И верстаки, и сметённые в одну большую, с смолистым запахом, кучу стружки, и стоящие вприклон к стене гладко выструганные плахи – всё это никак не мешало новеньким занавесочкам, узорчатым тканым дорожкам, появившимся неизвестно откуда цветам в вазочках. За одним из столярных столов Мэри и в неизменных белых перчатках Уольтер неспешно пили чай. Алис уложила Бэнсона животом на пёструю вязаную дорожку и осторожно переступала босыми ножками по его спине, плечам, икрам. Время от времени удовольствие его доходило до какого-то тайного предела, и тогда над полом прокатывался могучий вздох – как будто в углу у нас лежал и пыхтел откормленный племенной бык.

Эвелин, моя объявленная невеста, стащила с моих ног башмаки и опустила мои ноющие, не знавшие в последние дни покоя ноги в большую дубовую лохань с горячей водой. Она, Гордая Королева, Солнце, Недосягаемый Ангел, присела, подобрав юбки, сбоку, взяла шарик белого мыла и принялась мыть и разминать мои ступни. Наверное, я никак не вхожу в образ мужественного, волевого мужчины (ещё не вырос, наверное), и радость и счастье такой громадной и сладкой волной поднялись в груди моей, что из глаз выкатились, как я ни сдерживался, жаркие слёзы. Эвелин в какой-то момент подняла вдруг лицо – и оно задрожало, и судорога сладостной боли промелькнула на нём. Она сидела, смотрела снизу на меня и тоже тихо плакала.

– Как я тебя люблю, – проговорил я одними губами.

– Как я тебя люблю, – так же немо ответила она, сжимая пальцами под водой мои ступни. По воде разбегались кружочки от упадающих в неё тяжёлых солёных капель.

Уже давно остыла вода, и почти растаяло мыло, а мы никак не могли прийти в себя. Помогла Алис. Долетел вдруг до нас её любопытный и настойчивый голосок.

– Ну Бэнсик, миленький, ну скажи, что вы с Томом скрываете!

Она стояла на коленях на его спине и, наклонившись к его щеке, жарко дышала, целовала, упрашивала.

– Ну скажи, про что вот ты говорил, что вы такое сделали? Или собираетесь? Это что-то большое? А не опасное? А я там есть?..

Бэнсон страдальчески кряхтел, отворачивался – и держался – было видно – из последних сил. А его рыженькая, с искорками в глазках подружка не отставала:

– Бэнсичко, скажи, скажи, негодяйко! Это страшная тайна, да? Ой, скажи-и! Ты тогда будешь не Носорог, Бэнсик. Ты тогда будешь Бегемот. Всё? Всё, скажешь?

– Что там за тайна, Бэнсон? – спросил я, тщательно вытерев перед этим глаза.

Он повернулся, виновато взглянул на меня и поднял вверх палец. Все посмотрели на потолок.

– Ловкач? – догадавшись, спросил я.

Он кивнул. Я сделал страшное лицо.

– Бэнсон! Как ты мог раскрыть такую тайну!

– Я только два словечка сказал, случайно…

– Сказал, сказал, – запрыгала на нём Алис. – Что вы все деньги на что-то истратили.

– Да? – вознегодовал я. – А не говорил, как он хвалился, что человечью кровь пил? Когда каких-то ловкачей на реях вешал? Сотнями? А?

– А-а-ай! – в восторге завизжала Алис. – Ну всё, Бэнсон, рассказывай!

А я повернулся к Эвелин.

– Мы и правда истратили почти все английские деньги, – сказал я ей. – Понимаю, что две свадьбы скоро, но… Теперь постараюсь быстро продать товары с “Дуката”.

– Зачем ты оправдываешься, Томас, – ласково упрекнула она меня. – Я давно уже знаю – так, как делаешь ты, – это так, как надо. Ты ведь купил что-то нужное?

Я на секунду смешался, не зная, как сказать – ведь предполагалось, что эту новость я преподнесу, соответствующим образом её приготовив. Да видно, нечего делать. Приходит срок – и без тебя вершится случай, ты же знай лишь поспевай по горячему следу. Я сокрушённо вздохнул, встал, выбрался из лохани с водой и, оставляя на полу и дорожках мокрые следы, прошагал к двери.

– Вставай, Бегемот, – сказал на ходу. – Пойдём уж, покажем эту страшную тайну.

И, распахнув дверь в коридор, крикнул:

– Вахта!

Расположенная напротив дверь выставочного зала приоткрылась, выпустив полосу света и клуб редеющего белого табачного дыма; в щель просунулась чья-то голова с жующим ртом.

– Пару вахтенных сюда, – сказал я.

Рот перестал жевать и исчез, дверь закрылась, обрезав свет, а я повернулся к радостно взволнованной компании. Бэнсон, виновато улыбаясь, сидел на полу, скрестив ноги, Алис рыженькой белкой устроилась на его плече, как на троне. Пряча улыбку, вытирала руки передником Эвелин, подобрались поближе старички Бигли.

– Где-то я видел большие подсвечники, а, Эвелин, Мэри? Давайте их сюда. О свечах сейчас распоряжусь…

Сказал, обернулся – и вот: двери распахнуты, дым радостно выбегает в коридор, а в освещённом проёме стоят двое, дальше – ещё десяток, все с оружием, лица напряжены и внимательны.

– Свечей две связки, – сказал я им с затаённой признательностью, – и три человека. Оружие оставить, воевать сегодня не будем…

Через минуту мы в сопровождении троих матросов с зажженными семисвечными канделябрами двинулись по покрытой прыгающими тенями лестнице на второй этаж. Я сам ступал здесь впервые, поэтому подолгу возился возле каждой двери, подбирая к ней ключ.

Чуть тронутые остатками вечерней зари, заляпанные косматым мечущимся светом свечей голые стены гулких пустых помещений. Длинные коридоры, комнаты, комнатки, каморки. Две разорённые, ограбленные ванные с торчащими из стен обрезками свинцовых труб. Хлам и мусор в углах. Куски ломаной мебели. Запах кислой капусты, жареной рыбы и пыли. На третьем этаже – комнаты поменьше, на втором – побольше, и одна из них – громадная обеденная зала, перегороженная для чего-то тонкими, кривыми, не достающими потолков дощатыми стенами. Я разглядел, наклонившись, что прибиты они не к полу, а к лежащим на нём деревянным брускам. Кивнул Бэнсону. Почти не напрягаясь, он по очереди отнял их, вместе с брусками, от пола и составил, словно громадные игральные карты, у дальней стены.

Да, зала. Да, громадная. Ярдов восемьдесят или девяносто квадратных, в темноте не разберёшь. Отсюда начинали обход, сюда и вернулись. Всё. Наполненное звуком гулких шагов и созерцанием пустых покинутых помещений путешествие завершилось.

– Том, а где жильцы?

– Мистер Том, а что вы купили? – одновременно спросили меня наши дамы.

– Вот это! – я широко раскинул руки в стороны.

– Что “это”? – озадаченно пискнула Алис, косясь на составленные Бэнсоном перегородки.

– Это! Вот всё э-то! – Не опуская рук, я повернулся вокруг себя; чуточку присев, подпрыгнул.

– О, Том, – изумлённо и тихо почти простонала Эвелин. – Ты купил весь дом?

– Весь, милая. С чердаком, двором и конюшней.

Ахнула моя невеста, с шумом выдохнули матросы, застонала и захлопала в ладоши Алис. Мистер Бигль воздел вверх руку в белой перчатке и покачал ею в знак восхищения. Алис снова увлекла всех в повторное путешествие, и все ушли, восторженно восклицая и капая воском на заваленный мусором пол. Мы двое остались в темноте. Эвелин подошла, подняла ко мне руки, прижалась, устроившись щекой на груди, и мы молча так простояли, стиснув друг друга, покачиваясь, пока не стали возвращаться ушедшие.



ЛЕОНАРД

Поднявшись на палубу, я немного поговорил с Энди.

– Баки хорошо проклёпаны? – спросил я его.

– До сих пор нигде не просочилось ни капли.

– Так они что же, залиты водой?

– Уже два дня. Перед отплытием, если понадобиться, поменяем воду на свежую.

Пластины стоят?

Конечно. Сам ставил, пред тем, как наполнить. Ночью возился, при свече. Никто не видел.

– Хорошо. Как Бариль? Справляется?

– Как боцман – незаменим. Мне с ним легко.

– Радостно слышать. Сколько матросов на борту?

– Чип, парусный мастер, я сам, смена из трёх часовых возле крюйт-камеры…

– Она уже заполнена порохом? – перебил я его.

– До верха. Оллиройс нашёл порох высокого качества и недорогой. Сам следил за погрузкой. Дверь замкнул, один ключ отдал мне, второй повесил на шею рядом с крестиком.

– Сейчас-то он где?

– Завёл с кем-то знакомство в оружейной палате адмиралтейства, не скупясь поит и угощает. Говорит, подобрался к чему-то очень нужному, какой-то новый вид пушек. Рассчитывает добыть один комплект для «Дуката».

– Хорошо, ладно. Оллиройс, надеюсь, знает, что делает.

– Так вот, шесть человек на борту постоянно, да дюжина сменных. Тех, что заняты корабельной работой.

– На смену, как обычно, приходится из трактиров вытаскивать?

Стоун многозначительно посмотрел на меня и с явным удовольствием сказал:

– Каждый второй день, за час до смены, на берегу выстраивается до двадцати человек, хотя шлюпу я посылаю за двенадцатью. Смена отплывает к кораблю, остальные с завистью смотрят им вслед, вздыхают, потом медленно расходятся.

– Сами рвутся сюда? Отчего ж такие чудеса? – Я недоверчиво посмотрел на него.

В ответ Энди тронул меня за рукав, кивнул приглашающее и повёл к носу «Дуката», на бак. Остановился чуть в стороне от фок-мачты и показал взглядом. За мачтой, привалившись спиной к её необъятному стволу, сидел парусный мастер и проворно метал иглой. Ноги его и вся палуба вокруг были залиты огненно-красным озером: искристыми волнами текли, пламенели куски и полосы красного шёлка.

– Шёлк, мистер Том, – тихо пояснил капитан, – который вы распорядились отдать команде после абордажа у Чагоса, идёт на рубахи. Особенно ценятся те места, которые пробиты пулями или покрыты пороховой копотью. Во всех тавернах, на всех рынках Бристоля сейчас самый дорогой предмет – такая вот рубаха. Теперь это отличительный знак матроса с «Дуката», предмет зависти и торга. Никто из команды, конечно, свою рубаху не продаст, но двое-трое, объединив обрезки, относят их к парусному мастеру, тот выкраивает из них лишнюю рубаху, и вот её-то и продают. Повторяю, деньги дают безумные. Кое-кто в подражание шьёт похожую из красной материи, но такого шёлка, мистер Том, который вы взяли в Мадрасе, здесь нет и не было. Поэтому подделку сразу распознают и осмеивают. И ещё. К каждому, на ком сейчас наша рубаха, пристаёт и что-то нашёптывает разный морской люд. Все мечтают попасть в команду «Дуката».

Мы тихо отошли.

– Я делаю вид, – доверительно сказал Энди, – будто не замечаю, чем он там занят, это ничего, мистер Том?

– Это вполне разумно, капитан. Это правильно. Хорошая ведь возможность – из всех желающих попасть в команду выбрать самых толковых. Жалею теперь, что не догадался оставить для себя кусок такого шёлка.

– Об этом не беспокойтесь, мистер Том, – многозначительно взглянув на меня, ответил Стоун.

Мы расстались. Я спустился в шлюпку и, задумавшись об Оллиройсовых пушках, не заметил, как шлюпка подошла к пристани.

Здесь стоял запыхавшийся, почему-то тепло одетый Бэнсон. Лицо его было покрыто крупными каплями пота. Я отослал шлюпку назад, посмотрел на него с удивлением, спросил:

– Где был? Откуда спешишь, что так взмок?

– У оружейника был, – тяжело дыша, сказал он. – Заказ мой выполнен…

– Какой заказ?

Он внимательно глянул влево-вправо, придвинулся на шаг, распахнул плащ и толстую матросскую куртку. Грудь его, от ключиц до пояса, закрывал мягкий коричневый кожаный пласт. На нём в искусно вделанных металлических кольцах и полускобах покоились странного вида пистолеты. Два ряда. Четыре слева, четыре справа. Стволы чуть вниз, сходятся к середине груди. Мерцают, отсвечивают блескучим чёрным лаком маленькие лёгкие рукояти. Бэнсон был похож на громадного жука с членистым хитиновым брюхом.

– Собрался на войну? – уважительно спросил я его.

Он кивнул, тут же отрицательно качнул головой, смешался и покраснел.

– С вами теперь буду, – глядя на меня в упор, непреклонно заявил он.

– Личный охранник, что ли? А для чего?

– Мадрас, – произнёс Бэнсон и взгляд его стал холодным и колким.

– Носорог, – зябко поёжившись, сказал я. – Не будем вспоминать о страшном. Дай-ка лучше взглянуть.

Он ловко выхватил из держалок и протянул мне пистолет. Вот так уродец! Очень короткий и толстый ствол, под мушкетную пулу. Маленькая рукоять вся скрывается в ладони. Никакого противовеса, никакого прицельного приспособления – оружие явно для ближнего боя. Предельно уменьшенный гладкий курок накрывает тускло поблёскивающий красным медный капсюль.

– Наш оружейник делал? – спросил я, возвращая пистолет. – как успел так быстро?

– День и ночь делал, – с гордостью ответил Бэнсон, – все прочие заказы отставил. Я рассказал ему, что это для вас.

– Про Мадрас рассказал?

– Первым делом.

– Ну хорошо. Пусть будет.

Мы зашагали по пристани.

– Поесть не мешало бы, – сообщил я. – Ты как?

Он молча кивнул, и мы зашли в ближайшую таверну.

Здесь произошло непредвиденное. Едва мы вошли внутрь, как вдруг сидящий за одним из столов человек в красном вскочил и вытянулся. Мгновение все смотрели на него и на нас, затем в глубине помещения вскочили и замерли ещё двое.

«Мои, с «Дуката», – понял я, с усилием подгоняя зрение со света на полумрак. По таверне прошёл рокот. Что ж, надо что-то делать.

– Томас Локк приветствует своих матросов и всех работников синей пашни! – негромко, но весомо произнёс я.

За столами завскакивали, раздались приветственные восклицания, кое-кто, шатаясь, полез ко мне с бутылкой и кружкой. Бэнсон качнулся вперёд, развёл руки в стороны, и после этого жеста народец прилепился к стене, а я прошёл дальше, туда, где уже видел, для нас проворно освобождали стол. Мы сели вдвоём. Трое в красных рубахах стояли рядом, без приглашения не садились. Появились на столе две чистые кружки, в них налили вина. Не обойдите матросского угощения, мистер Локк, – сказали рядом.

– Слава Богу, будем добры и здоровы, – ответил я, с благодарственным выражением лица поднимая кружку.

Но выпить ещё долго не мог, потому, что сначала мои матросы, а затем и все, кто был в таверне, потянулись стукнуться своими кружками с моей поднятой, а затем – так же уважительно – с кружкой Бэнсона.

– Вы пейте, мистер Локк, – снова произнёс тот же голос, – а покушать ещё не скоро будет.

– Хозяин таверны пришёл, так повар с ним ругается. За стеной, слышите?

– Кто же смеет ругаться с хозяином?

– Кто-кто, а Леонард посмеет. Бродяга, без документов, а повар отменный. Хозяин ухватился за него, заставляет работать лишь за еду да крышу над головой. Он ничего, работает, но когда хозяин заставляет его ловчить – умрёт, а на своём настоит.

– И правильно, – добавили ему, – Леонард нас всегда по человечески кормит, не ловчит и не подличает. Хозяин это считает разорительным, хотя с тех пор, как взял нового повара, – едоков здесь утроилось. А станут готовить так же скверно, как прежде – мы отсюда уйдём.

– Это – да! – горячо подхватил кто-то. – Солонины с червями мы в море накушались, так хоть на берегу брюхо побаловать!

Это я услышал уже за спиной, потому что встал и направился в поварской придел, и дальше – к темневшей в глубине его двери, из-за которой слышны были громкие голоса. Я уже поднял было руку, чтобы толкнуть дверь, но остановился и вслушался.

– Я потаж готовить не буду, – раскатывался твёрдый, басовитый голос.

– В море пойдёшь! В море пойдёшь! – визгливо, с ненавистью ответствовали ему. – В порту здесь всем скажу, что выгнал повара гадкого и нахального, здесь тебя к котлу никто не подпустит! Камбузным жеребцом пойдёшь плавать, сальной паклей!

– Потаж готовить не буду, – упрямо повторил бас.

Я опустил руку, вернулся. Подозвал одного из матросов, спросил:

– Что такое потаж?

– Свинячье пойло, мистер Том, – ответил он мне. – Берутся очистки, объедки, обглоданные кости, рыбьи головы, всё это копится несколько дней, потом запускается в котёл и приготовляется суп. Вот он-то потажем и величается.

«Вот значит, как», – подумал я, а вслух сказал:

– Леонард этот действительно хороший повар?

– Такого здесь не было никогда, мистер Локк.

– Давно он здесь?

– Скоро полгода.

– Откуда он?

– Издалека, из-за Дуная. Наверное, дальше Франции.

– Да нет, – поправили его. – из Запорожья он, с турками воевал. Что-то тянется за ним, вроде верёвочки вздёрнутой. Бежал вот аж до Англии.

Теперь я уже решительно прошёл к двери, распахнул её и шагнул внутрь. Мельком взглянул на хозяина. Неопрятный и рыхлый. Обычная портовая крыса. Обратился к высокому, крепкому парню моих, наверное, лет, с длинными, чёрными, свисающими усами и бритой налысо головой:

– Ты Леонард?

– Я – Леонард, – развернувшись, с достоинством ответил он и прибавил: – Сэр.

– Я – Томас Локк Лей, если тебе это что-нибудь говорит.

– Ничего не говорит, сэр.

– Ну до времени и нужды нет. Ты покорми нас, Леонард, в последний раз. Так, чтобы сытно и дорого. Двое нас, – добавил, выходя из затхлого помещения.

Через несколько минут он приблизился к нашему столу, притащив поднос с хорошими закусками. Взглянул на массивную фигуру Бэнсона, притащил ещё раз. Уставил стол. Сытно, обильно. По моей просьбе достал хорошего пива и принёс ещё одну кружку.

– Садись, – кивнул я ему на свободное место.

Он с достоинством сел. Открыто, по-мужски взял кусок ветчины, хлеб. Налил всем пива. Молча выпили, молча принялись жевать.

– Ты из какого народа, Леонард? – утолив первый голод, спросил я его.

– Запорожский казак, – неохотно, но честно сказал он.

– Английский откуда знаешь?

– Был коком на английском судне, два года.

– Поварскому делу где обучался?

– Нигде. От рождения желание и способность имею. Кашеварил в курене [3], хотя и был весьма молод.

– Есть отчего бегать по свету?

– Есть. Офицера убил. До смерти.

– Было за что?

– Значит, было. – Лицо его сделалось вдруг недобрым.

– ну и ладно. Ты не опасайся, мне говорить можно. А Леонард – ведь не совсем твоё имя? Мама-то тебя как звала?

– Левко.

Мы помолчали, занятые едой. Вдруг он спросил:

– А почему вы в последний раз кушаете?

– Не мы кушаем, Леонард. Это ты в последний раз здесь кормишь…

– Что это? Как это? – раздался вдруг визгливый, негодующий голос: хозяин подобрался к денежным гостям, да словечко услышал.

– Ты почему до сих пор не ушёл от этого господина? – не обращая внимания на хозяина, спросил я.

– Он мне деньги должен! – завопил человек. – Почти фунт! Он без документов, я его от полиции выручал! Пусть отрабатывает!

Леонард сник, опустил голову:

– Да, должен. Надо отработать…

– Нашёл бы хорошего купца, – послышался голос со стороны кучки матросов, – да и сел на корабль. Где бы он искал тебя с этим фунтом?

– Как это? – Леонард вскинул голову. – А совесть? Остаток жизни вором прожить?

– Так, хорошо, – я отодвинул от себя опустевшее блюдо. – Сбежать не можешь. Ну а принять помощь от доброго человека можешь?

Я достал и выложил на стол стоимость обеда и отдельно – ещё фунт.

– Вот уж не-ет! – снова влез хозяин. – Ваши деньги мне не нужны. Пока он должен – будет работать…

Бэнсон подцепил его локоть, подтянул к себе, сказал тихо:

– Тебя, думаешь, кто-то спрашивать станет?

Сгрёб монеты со стола, сунул их зануде в карман и легко оттолкнул.

– Да что же это! – зашипел тот, отскочив. – Полицию сюда! Где констебль?

Он было бросился к двери, но там его перехватили и шепнули что-то на ушко. Он встал, помотал головой, на дряблое лицо его полезла сладенькая улыбка.

– Где твои вещи? – спросил я Леонарда, вставая из-за стола.

– Кроме того, что на мне – ничего нет.

– Ну тем лучше. Идём.

Мы прошли мимо лучащегося счастьем хозяина, поспешно заворачивающего себя в широкий поварской фартук. Едва вышли за дверь, как он высунулся в окно и завопил на всю улицу:

– Эй, портовый люд, у кого голод, у кого жажда! Все сюда! У меня сегодня обедал Томас Локк, капитан «Дуката»!

– Вернёмся в гавань, – сказал я Бэнсону.

– «Дукат» – это что? – спросил Леонард. – Кажется, такая монета?

– Нет, это мой корабль. Новый, трёхмачтовый. Да сейчас придём – сам увидишь. Пойдёт с грузом в Индию и обратно. Порядки на нём – правильные. Матросов не бьют, потажем не кормят. Содержание человеческое. Одна беда – кока нет. Вернее, не было. Так что для нас обоих сегодня – счастливый день.

Леонард дёрнул себя за ус, потёр колючую голову, недоверчиво улыбнулся.

– Что касается камбузного хозяйства, – продолжил я. – Камбузов два. Большой, с двумя печами и, соответственно, двумя котлами – для команды. Маленький – офицерский. За ними – продовольственный склад. Всё камбузное оборудование и весь провиант – под началом одного лишь корабельного повара. Никто больше в эти помещения не входит. Да, и ещё – туда же выведен кран от баков с водой. А вот и «Дукат»! – воскликнул я, когда мы приблизились к краю пристани.

– Какой из них? – С детским почти любопытством, во все глаза Леонард рассматривал стоящие на рейде корабли.

– Вон от которого шлюпка отчаливает. Видишь? К нам идут.

– К нам? Откуда узнали-то?

– Марсовый всё время смотрит. Несомненно, нас ещё на подходе увидел.

– неужели каждый раз так? И никакого сигнала подавать не нужно?

– Да, так каждый раз. У меня хорошая команда. Сейчас тебя отвезут на борт. Там есть мистер Стоун. Это мой капитан. Скажи, что ты кок, послан Томом. Он даст тебе ключи от склада и камбуза. Всё осмотри, подсчитай и сам делай закупки. Стоун даст тебе деньги. Но то, что закупают для матросов на другие корабли – ты не бери. Мне не нужно мясо за пенс, но с червями. Если решишь, что работы для тебя много и тебе нужен провиантмейстер или баталер – сам подбери человека.

Подошла шлюпка. Наш новый кок хотел было уже спрыгнуть, но вдруг повернулся к Бэнсону и очень серьёзно сказал:

– Ты до странного сильный человек. Такие встречаются редко.

После этого он спрыгнул, шлюпка отошла, развернулась.

– Я – Бэнсон, – сказал сверху Носорог.

– А я – Леонард.

Как будто эти два непростых человека пожали друг другу руки.

РОГАТОЕ ЧУДИЩЕ

Пришёл день, когда я вдруг почувствовал, что громадное колесо дел и забот достаточно раскручено и может какое-то время катиться без меня. Теперь можно было отправиться в некое памятное место, которое так звало и манило меня. Место, уде в могучем, с толстыми стенами строении пылал багровый огонь, волнующий и прекрасный. Где были бочка с рыжей водой, клещи, молоты, наковальня. Мечта вновь увидеть всё это тем более полно охватила меня, что устроилось последнее заботившее меня дельце.

Однажды вечером, войдя в дом, я не услыхал за дверью салона привычного пчелиного гуда. Странно, но там стояла тишина. Как будто берсерки и гунны куда-то удалились, все разом. Я приоткрыл дверь. Нет, все здесь, и даже больше обычного! Молча мои матросы сидели и стояли в несколько кругов вокруг небольшой оттоманки, а на ней, поджав под себя одну ногу, сидел именователь острова Локк и что-то рассказывал голосом слабым, но ровным.

Шло время, я стоял вместе со всеми и внимательно слушал.

– Так заканчивается история Максрэтхауцеров, таинственных и ужасных, – произнёс наконец Генри.

Разом разбив тишину, матросы стали восклицать и хлопать в ладоши, а я, протиснувшись к оттоманке, крепко обнял своего драгоценного любителя книг.

На следующий день мы собрались в комнатке с подоконником: Нох, назначенный мной казначеем и хранивший здесь все наши деловые и торговые бумаги, два прежние владельца её – я и Генри, и, конечно же, близнецы. Мальчишки с жаром рассказывали, сколько постоялых дворов и книжных лавок они оббегали в славном городе Бристоле, и как выволокли, наконец, из одного книжного чуланчика недоумевающего, худого и бледного Генри.

Им-то я и поручил встретиться с кузнецом и подготовить визит. Вскочив на лошадей, Эдд и Корвин умчались. Они отвезли сообщение, сколько будет гостей, а кузнец определил день и время. И мы поехали.

Кузня и вся небольшая усадьба его (с огромной – чтобы издалека было видно – подковой над воротами) находились шагах в ста от проезжего тракта, и он прошёл эти сто шагов и встречал нас, стоя прямо посреди большой дороги. Сверху, с седла своей лошади, я увидел сначала точку вдали, а потом и неподвижную человеческую фигуру, и вот уже он сам. Стоит неподвижно, чуть расставив босые ноги на подстывшей осенней земле, заложив лопаты ладоней за кожаный опоясок фартука. Тот же тяжкий взгляд из-под диких кельтских бровей, опалённая вкруг борода, гранитная глыба груди. Он прошёл – к назначенному времени – эти сто шагов, выказав тем самым предельное, какое только возможно, уважение. Возраст мой позволял уже такие вещи понимать. Ярдов за двадцать я остановил лошадь, передал поводья Бэнсону и пошёл пешком.



Мы обнялись. Постояли молча, понимая, что нелёгкое братство наковальни и молота превращают год совместной работы в целую жизнь. Так же, не произнося слов, повернулись и пошли по узкому срединному накату колеи к дому и кузне. Шли, то и дело подбивая друг друга плечом, а за нашими спинами шагали тоже спешившиеся Бэнсон и Нох.

Ничего не изменилось на кузнечном дворе. Тот же скупой и выверенный порядок вещей. Всё отлаженное, надёжное, прочное. Вилы, коса, лопата – стоят у стены, вытянув вверх толстые гладкие черенки. Длинная кованная скоба с округлым рядком нанизанных на неё подков. Угольный ларь. Забор. Ворота. Посреди утоптанного до каменной твёрдости двора – та самая колода, спил ствола исполинского дуба. Пиво, окорок, соленья, зелень, сушёная рыба, ломти чёрного хлеба с втёртой в мякоть крупной сероватой солью, грибы, варёные яйца, различной толщины и цвета округлые цепи домашних колбас. Четыре бочонка вместо стульев. На одном из них – широкий, как лопата, недлинный окороковый нож. Тот самый. Ну что, старый знакомый. Здравствуй. Будет тебе сегодня над чем поработать.

Кузнец привязал лошадей, навесил им торбы с овсом, взял ковш, полил всем на руки воды из бочки и лишь после этого широким жестом махнул в сторону колоды. Чинно, не торопясь, расселись. Помолчали. Сидели, меняясь спокойными, вескими взглядами. Но вот кузнец перевёл взгляд на бочонок, глухо кашлянул, протянул руки. С шипением метнулось пиво в пузатые кружки. Вспухла и зашлёпала оземь белоснежная пена. Хорошее пиво, дорогое.

И вот разобрали кружки. Нох неосторожно сунул остренький нос в рассерженную пену, дёрнулся личиком в сторону и чихнул. Бэнсон расправил плечи и одним долгим движением заглотнул все две пинты. Не переводя дух, молодецки. Мы с кузнецом переглянулись, пряча улыбки: новички! Помедлили, склонившись, втянули сквозь пену по глотку – холодному, колючему, терпкому. Покатали во рту, осознавая крепость и вкус. И – разом, не торопясь, ровно до половины. Притаилось дыхание. Слёзка выступила. Хорошо!

Бэнсон потянулся было к колбасам, но я перехватил его руку и вложил в неё зубчик маринованного чеснока, хрусткий капустный солёный листок и картофелину – горячую, с солью. Он сложил всё это в рот, старательно разжевал – и вдруг расплылся в улыбке: как вкусно!

– Вот, а теперь уже – колбасу, – сказал я со знанием дела, – но лучше сначала окорок. Пока вкус не заглушён солёным и острым.

Двигались челюсти, кланялся нож, таял окорок. Сыпалась яичная скорлупа, пищала раздираемая капуста – крепкая, мокрая, звонко лопались оболочки колбас. Душистым травяным запахом пропитывали пальцы солёные, по осенней поре, грибы. Точили смешанный аромат уксус и масло.

– Ну вот, мастер, – сказал я, когда пришла первая усталость. – Вот это, если идти по старшинству, человек по имени Нох.

Не осиливший ещё и половины кружки, но уже пьяненький старичок привстал, важно склонил голову с тремя клоками белых волос два над ушами, один над теменем.

– Мы плыли вместе два года назад, – продолжил я, – потом вместе тонули, спасались, воевали, жгли уголь, ловили акул, пели и стреляли в пиратов. Теперь вместе торгуем. Он охотник, умелец по всяким капканам и ловушкам (кузнец уважительно кивнул) – смельчак, умница и мой казначей. Так. Ну а этот молчаливый громила – Бэнсон. Когда-то был толстым малоопытным матросом, потом изображал носорога и в него стреляли из детских луков. Потом он нырял со мной на дно океана и поднимал оттуда затопленные пушки – и с тех пор всё время рядом. Однажды в Индии, в порту, ночью мы попали в засаду. Нас было семеро заурядных работников моря. Противника – девять тренированных головорезов. Тогда Бэнсон, имея в руке лишь матросский сундучок, пробился сквозь их первый ряд и держал двоих фехтовальщиков семь или восемь минут, Бэн, покажи руку.

Носорог коротким движением выставил перед собой страшные шрамы. Кузнец изумлённо покачал головой, запустил пятерню в бороду. Сказал непонятно:

– Ладно, попробуем.

Не поясняя, что имелось в виду, наполнил всем кружки. Теперь пили уже не спеша, вприхлёб, отдавая законные почести грибам и колбасам.

Прошло полчаса. Опустели и эти кружки. Кузнец встал, навис над колодой, снова сказал непонятное «попробуем» и ушёл в дом. Из дома он вынес к нам большой треугольный футляр. «Морёный дуб» – определил я. – «Шпильки, клей, металлические уголки». Что в нём может лежать? По форме – как чехол для парадной адмиральской треуголки, но явно побольше.

Кузнец положил футляр на пустой бочонок, отщёлкнул замочки, откинул верх. Внутри лежало – я сначала не понял, что это такое – рогатое чудище. Длинное узкое тело, металлическое с деревом. На одном конце, поперёк – стальная дуга. Обуженные концы слегка оттянуты назад и соединены витой стальной ниткой толщиной с подковочный гвоздь. Спереди из-под дуги торчала скоба, очень похожая на стремя. Сопредельное с чудищем внутреннее пространство чехла занято углублениями, в которых покоились, поблёскивая, многочисленные и самой причудливой формы накладки, надставки, натяжные ключи и прочая мудрёная оснастка.

Кузнец, напрягая руку, потянул, и чудище полезло из чехла. Миг – и нашим глазам явился мощный боевой арбалет. Даже в громадных руках кузнеца он оставался собой – крупным, тяжёлым зверем. Кузнец между тем достал из футляра и присоединил к арбалету плечевой упор, прицельную раму, шестигранный ключ с длинной, кованной в виде волны рукоятью. Ключ щёлкнул в гнезде, ладонь повела, вращая, рукоять, и медленно поползла тетива, оттягивая назад концы длинной дуги. Доползла, гудя от напряжения, к защёлке, прошла над ней и, утопив пружину, встала. Выскочила из своего гнезда защёлка, преградила стальной нити путь назад. Рычаг крутнулся обратно. Тетива легла и вдавилась в стопор. Кузнец, с шумом выдохнув, поднял взведённый арбалет и отставил его в сторону, а в воздухе в это время прокатился ветерок – слабый, едва ощутимый, но на своём пути он столкнулся с этой растянутой рамой, и до моих ушей вдруг долетело шмелиное басовитое гуденье. Мурашки побежали по коже, как только я представил чудовищность напряжения, затаившегося в арбалете.

Кузнец прошёл в дальний угол двора, поднял и поставил в ряд четыре широкие деревянные плахи толщиной почти в фут каждая. Вернулся, поднял арбалет, положил в глубокий и узкий канал тяжёлый металлический болт. Именно болт, а не стрелу: толстый, короткий, с остриём впереди и тремя шёлковыми перьями сзади. Положил, вскинул арбалет, секунду помедлил и нажал на скобу. Зверь гукнул, дёрнулся, и одновременно с этим от дальнего края двора до нас долетел звук слитого в один тройного удара. Три ближние к нам плахи падали – но не вперёд, а в стороны, разваливаясь на две половины. Мы разом бросились к ним. Да, это впечатляет. Не всякий мушкет пробил бы пулей эти деревянные туши. А болт – вот он, торчит из четвёртой плахи, наполовину погрузившись в неё.

– Три пробивает всегда, – сообщил кузнец, – четвёртую – редко.

Он попробовал было вытащить болт, но тут же махнул рукой, отвернулся и стал устанавливать новые плахи взамен расколотых. Мы поняли, что событие на этом не заканчивается, и вернулись к столу.

– Попробуй-ка, Бэнсон, – проговорил кузнец, такую вот штуку.

Он повернул арбалет к земле, вдел носок ноги в скобу (да, всё-таки стремя), взялся, подложив кусок кожи, пальцами за тетиву, и потянул. Потянул, напрягся всем телом. Побагровело лицо. Задрожали бугры под кожей рук, скрипнули зубы… Тетива дошла до середины защёлки… Ахнул кузнец, уступил, отпустил руки вниз, за тетивой вслед. Поднял красное лицо, вздохнул, как всхлипнул.

– Владелец этого инструмента умер, – хрипло, не успев отдышаться, сказал он. – Мне оставил его на хранение. До известной поры. Попробуешь? – добавил он, обернувшись к Бэнсону.

Носорог подошёл, смущённо улыбаясь, потёр лоб ладонью, взял арбалет в руки. Кузнец сам повернул его к земле, помог вдеть носок ноги в «стремя», положил под тетиву клок кожи. Бэнсон присел, выдохнул, потянул тетиву к себе… На середине защёлки замер… – и отпустил руки. Скрипнула, ослабевая, надменная тетива. Шумно выдохнул кузнец.

– А можно я, – проговорил вдруг Бэнсон, – ногу поменяю. Я левша, мне с левой стороны удобнее.

– Конечно попробуй, – кивнул кузнец. – Я ведь не знал, что тебе с левой ноги легче.

Бэнсон посерьёзнел, переменил ногу. Присел, выдохнул. Взялся за тетиву – и одним плавным движением вытянул её за защёлку, так что она, мне показалось, даже взяла чуточку лишнего.

– А-а-а! – ликующе завопил пьяненький Нох. – О-о-о!

Кузнец, диковато улыбаясь, сел на бочонок. Бэнсон подошёл, протянул ему взведённый арбалет. Но кузнец не взял его, а, глядя в сторону, проговорил:

– За последние лет десять проезжали тут несколько сильных на вид людей. Никто из них натянуть тетиву руками не смог. А владелец оставил наказ – отдать арбалет тому, кто сможет. Теперь он твой.

Потом встал, вынул из футляра ещё один болт, протянул Бэнсону. Тот взял это болт, положил в жёлоб. Приник щекой к плечевому упору, замер и выстрелил. С треском расселись передние три плахи, покачнулась и медленно поникла треснувшая четвёртая.

– Надо же, – проговорил кузнец, – в самую середину положил. Признал тебя инструмент.

Он взял топор, сходил к плахам, принёс оба болта, подправил их острия напильником, бережно уложил в гнёзда футляра. Спросил Бэнсона:

– Тебе двадцать-то есть?

Тот кивнул.

– Какого народа?

– Шотландец.

(Я был горд за него.)

–Мальчишка-шотландец, – криво улыбнулся кузнец. – Пришёл и забрал. А я так привык к нему.

Посмотрел в сторону раскрытого футляра, вздохнул. Махнул рукой, повернулся к столу. Спросил:

– А сколько там ещё пива в бочонке?

Спросил, на мой взгляд, для того лишь, чтобы хоть что-то сказать. Потому что уж в пиве-то у нас недостатка не было.

ГЛАВА 2. ПРИЗРАКИ ПСОВ

Да, страшные псы продолжали свой бег. Мерно вздымались и опадали призрачные тяжёлые лапы – невесомо и медленно. Очень медленно – по меркам нашего человеческого времени, но ужасная сила их была не в скорости, нет, а в том достаточно известном проявлении Судьбы, имя которому – неотвратимость. Я был обречён.

УПРЯМЫЙ МЕРТВЕЦ

Умирающий теперь всё время был в сознании. Лишь ночью, да в некоторые часы дневного забытья слух и зрение уходили от него. Ни словом, ни жестом не выдавал он своего присутствия. Ему мучительно хотелось перевернуться, уменьшить злую боль в измученном теле, но он заставлял себя лежать неподвижно. Не открывая глаз, лежал и терпел. И внимательно слушал неопасливые разговоры.

Однажды ночью пришёл миг, когда он начал возвращать себе силы. Вечером он на слух довольно точно определил количество выпитого пиратами рома и, оценив силу и глубину носового посвиста и храпа, решился на маленький подвиг. Медленно-медленно он перетащил и положил левую ногу поверх правой и так же медленно вытянул через грудь левую руку. Потом одним долгим томительным движением перекатился на правый бок. Боль хлёсткой волной пронеслась по всему телу, сдавила глаза, прощёлкнула по суставам. Человек обильно и вязко вспотел. Но сознание удержал, не провалился в давящую ватную муть и, стиснув зубы, завершил подвиг: спихнул ноги с лежанки, упёрся локтем и сел. Посидел, дрожа от напряжения, полминутки и перетащил себя обратно – лёг на спину, лицом вверх. Полежал, окатываясь потом, и вдруг медленно, широко улыбнулся. В мерцающем лунном ночном полумраке блеснул и истаял зловещий оскал.

Бык и Тонна тихо и мирно коротали время. А человек в одну из ночей встал и вышел из хижины. После маленькой трудной прогулки он лежал и снова, невидимый в темноте, улыбался. Днём же он по-прежнему не открывал глаз, медленно глотал вливаемые в него бульон и подслащённую воду.

Когда Бык и Тонна, прикончив запасы, отправились к Мадагаскарским торговцам на своей старенькой шлюпке, человек устроил себе праздник. Голый, костлявый, с косматыми, завшивевшими волосами и бородой, он спустился, дрожа от слабости, к подножию островка, сполз в тёплую морскую воду и блаженно вытянулся. Подняться наверх ему уже не хватило сил, и он заночевал здесь же, на берегу.

Ещё через неделю, когда друзья вновь убрались с острова, их пациент взялся за дело по-настоящему. К тому времени он знал уже все их нехитрые тайны. Немного поработав лопатой и заступом, он выволок на свет и притащил к хижине два больших сундука. Сбив замки, он вывалил в общую кучу содержимое. Отбросив в сторону одежду и разные, более или менее ценные безделушки, он отделил оружие. Выбрал самый, на его взгляд, хорошо закалённый клинок и целый час оттачивал его на широком, тонкого зерна, бруске. После этого он отдыхал. Сидел, щурился на солнце, перетирал в пальцах отросшие косицы бороды, рассматривал вшей, копошащихся в их прядях. Отдохнув, он вынес из хижины горшок с остатками масла, густо намазал им лицо и голову. После этого доведённым до бритвенной остроты клинком он сбрил с себя все волосы. Вечером высек огня, собрал остатки еды и покушал.

Весь следующий день он гулял по лесочку, купался, валялся на горячем песке. Иногда, замерев и прижмурив глаза, он всматривался в какую-то одному ему видимую даль, грустно улыбался, трогал рукой свои круглые шрамы. Морской воздух, сухой и солёный, вкатывался в грудь, тёк по жилам, сушил и зализывал раны.

Через два дня, заметив появившуюся вдали точку шлюпки, он ещё раз побрился, вымылся горячей водой и натянул на себя самую лучшую и богатую, какая только нашлась в сундуках, одежду.

Поднявшиеся по тропинке друзья-пираты, не дойдя до хижины десятка шагов, остановились, поражённые, замерли. Смуглый, бритый, в роскошной одежде человек сидел у небольшого костерка и шевелил его кончиком шпаги. Он не успел произнести заготовленное приветствие. У тех, кому он собирался сказать доброе словцо, привычка и сноровка взяли своё: сбросив с плеч на землю корзины, они выхватили ножи, раздались чуть в стороны, пригнулись.

– И всё-таки я приветствую вас, джентльмены, – спокойно проговорил человек. – Тебя, Оливер. Тебя, Матиуш. Подходите, присаживайтесь у огонька.

Подчиняясь его невидимой силе, разбойники сделали несколько шагов, затем, словно опомнившись, остановились, растерянно переглянулись. Матиуш расслабил руку; кончик ножа дрогнул и опустился. Оливер, наоборот, перехватил свой поудобнее, мягкими, отработанными в частых схватках шажками потёк вперёд.

– Глупец, – спокойно произнёс человек. – Ты видишь, что одежда на мне – из ваших сундуков? Ты помнишь, что там было кое-что ещё?

С этими словами он извлёк засунутый сзади за пояс пистолет и умелым, коротким движением направил его точно в середину широкой груди Оливера. Тот, словно споткнувшись, врос в землю, замер в каких-то трёх шагах.

– Вот и хорошо, – миролюбиво продолжил человек. – Подходите, присаживайтесь…

Бык растерянно оглянулся на товарища, поднял обмякшую руку, озадаченно почесал кончиком ножа волосы под шляпой, а человек отвёл от его груди ствол, качнул им приглашающе в сторону костра, и Оливер, поймав опытным взглядом этот жест, коротко, без замаха, от головы, сильным вращением туловища метнул свой тяжёлый и длинный нож. Но не он один знал толк в этом блескучем, скруглённом движении плеча. В ответ на почти не видимый взмах руки человек лёгким рывком сдёрнул в сторону своё туловище и голову – ровно настолько, чтобы нож, обдав ухо волной воздуха, мелькнул и звякнул о камень стены за спиной.

– Нравится тебе твоя шляпа, Оливер? – на секунду скривившись от боли в лопнувшей кожице, стягивавшей едва заросшие шрамы, проговорил человек и, подняв руку, выстрелил.

Метнулся в лицо бросавшего плотный клуб дыма, но за миг до этого пуля сшибла с его головы самодельный меховой колпак с широкими мохнатыми полями. Бык побагровел, попятился, но через секунду повернулся к Тонне и заорал:

– Дай мне нож! Скорее, пока у него пистолет разряжен!

Он почти силой выхватил нож из руки товарища и вновь решительно и упрямо развернулся к противнику. Тот лишь покачал головой:

– Разве в сундуках был только один пистолет?

Новый ствол был уже оснащён взведённым курком и, как в первый раз, смотрел точно в грудь.

– Только что ты пытался убить меня, а я сохранил тебе жизнь, – без злости, негромко, но с какой-то смутительной силой в голосе проговорил странный человек. – Мы были бы квиты: когда-то ты спас мою жизнь у Чагоса, а я только что не взял твою. Но ты снова нападаешь, и это уже не входит в счёт. Поэтому сейчас я тебя убью. Что ты так побледнел? Смерть – это пустяк. Не предавайся волнению чрезмерно, в ушах зазвенит. А мне нужно, чтобы ты дослушал. Убью тебя сейчас, если ты не встанешь на колени и не дашь слово весь остаток своей жизни подчиняться мне и слушаться всегда и во всём. Клятва мне не нужна. Одно лишь твоё слово, этого будет достаточно. Вот так всё просто. Выбирай…

И человек переступил, развернул плечи в линию, поправил руку. Палец придавил скобу.

– Считать до трёх я не буду. Решай мгновенно.

Скоба сдвинулась с места.

– Э-эх, дьявол, – простонал Бык и ткнулся коленями в землю. – Даю слово, – торопливо проговорил он, – до конца моих дней подчиняться тебе, кто бы ты ни был…

– Стив моё имя, – сказал человек и кивнул Тонне: – Ты тоже.

Тонна тяжело опустился рядом с товарищем и повторил только что сказанное им. Стив подошёл, шпагой с закопчённым остриём коснулся плеча каждого и очень серьёзно сказал:

– Будь я король, вы сейчас посвящены были бы в рыцари. Но я всего лишь капитан, хотя и довольно живучий. Так что вы пока не рыцари, а моя личная армия. Встаньте и идите к костру.

Он повернулся к пиратам спиной, прошёл на своё место. Те, как во сне, медленно встали, подтащили к костру разбитые безнадёжно корзины. Устроились напротив, сидели, подавленно молчали.

– Откуда ты взялся здесь, капитан? – не выдержал Тонна. – Не по воде же пришёл?

– Конечно нет, – ответил Стив, подцепляя на кончик шпаги кусок выпавшего из корзины акульего мяса. – Я так думаю, что это вы привезли меня сюда.

– Мы-ы?!

– Ну да. Привезли, лечили, если только это можно назвать лечением, строили на мой счёт свои планы. Это же я валялся здесь, в хижине, столько дней и ночей.

Друзья переглянулись. Тонна медленно встал, заглянул в хижину.

– Его здесь нет, – взволнованно сказал он, повернувшись к Быку. – Пусто!

– То есть – меня нет, – уточнил Стив. – Да вы, я вижу, до сих пор ничего не поняли. Я просто умылся, побрился и переоделся. Ну и выздоровел, конечно. Может быть, мало теперь похож на вашего пленника, но всё-таки он – это я.

Стив обнажил грудь и показал пиратам свои пулевые шрамы.

– Вы тоже изменитесь, – пообещал он, садясь. – Вымоетесь, срежете с себя волосы – довольно блох кормить, выпарите одежду. Хижину пора вымыть и вычистить. Чтобы порядок был, понимаете? Вот так, а потом отправимся в путь.

– Куда это? – осторожненько спросил Тонна.

– Да, куда? – подхватил вопрос Оливер.

– Ну как же? – деланно удивился новоявленный капитан. – Ведь ты, Оливер, мечтал о сундуке с золотыми монетами? Вот за ним и отправимся.

– Ку-у-да? – заворожённо протянул Тонна.

– Куда поведёт нас маленький песчаный крабик. – Стив грустно улыбнулся, поднял к лицу руку со львом, добавил: – Знал бы, выжег бы краба вместо тебя.

Лев молча погрозил ему лапой с зажатым в ней нечётким, синевато-серым кинжалом.

МАЛЕНЬКИЙ ЕВНУХ

На Багдад опускался вечер. Стало синим и тёмным небо. И не только оно, а ещё и внешние стены дворца, цветные стёклышки в узких стрельчатых окнах, ковры, перекинутые через гребни дувалов, деревья, люди, тихие голоса – всё стало тёмным, и синим, и призрачным.

В привычный назначенный час явился Ашотик к спальне Хумима-паши и замер на своём обычном месте – низенький, толстый, ручки на животе, голова на мягкой белой шее вытянута вперёд и готова послать повелителю угодливый, трепетный взгляд. Вот только некому посылать взгляда. Целый час стоит Ашотик в длинном и узком коридоре, отделяющем спальню паши от большого приёмного зала, а повелителя всё нет. Какие дела держат его так долго? Что за тайны вершатся сейчас в заветном, с овальным потолком, кабинете? Железной занозой сидит в груди евнуха злая, досадливая боль – почему он сейчас не в своём бесценном местечке, в полуротонде, за коврами, у слухового окна!

А вечер, ах какой складывается странный. Что-то будет. Забыл повелитель про своих жён, не расспрашивает кизляра – кто сегодня всех милее в гареме, кого удостоить сладким часом. Нет повелителя! Чем таким занят? Время, время идёт… Вот уже зашевелилась рядом с несчастным евнухом ночная стража, или янычары крови, жуткая и прекрасная выдумка Хумима-паши. Дело давнее – как-то сумел вали развести янычар надвое, обособить. В одну сторону – старых, опытных, бывавших в боях, в другую – молодых, менее умелых, но более многочисленных. То эсамы – янычарские билеты для получения жалованья – в разные сроки выдаст, то само жалованье сделает неровным. Всё, конечно, быстро поправлялось, но зависть и недовольство у янычар выросли и окрепли. Теперь эту взаимную неприязнь, этого тихого зверя паша приручил и сделал гарантией безопасности своего ночного сна. Просто и мудро: ночная стража набирается из двенадцати человек. Шестеро – молодых, шестеро – старых. Выстраиваются друг против друга вдоль стен коридора, между ними опускается ажурная кованая решётка. Это сигнал: янычары вынимают ятаганы и впиваются взглядом в стоящего напротив, каждый в своего. Теперь они враги. Теперь каждый может нанести внезапный удар сквозь решётку. Если противник собран и напряжён – он легко отразит удар (всё-таки выпад сквозь металлическое кружево – это не удар в открытую грудь.) Но если несчастный задремал или чуточку оцепенел, стоя с открытыми глазами, то удар он пропустит. Тогда его кровь – смертный приговор ему и его товарищам по страже, всем шестерым. Одновременно это солидная денежная премия их противникам. Так они и стоят – три смены по три часа, и выходят после этого, шатаясь от усталости, с серыми, измученными лицами. Но зато кто из живых на земле сможет пройти сквозь таким вот образом неспящих стражей! Спокойно почивает Хумим-паша ночью, тихо и сладко.

А! Вот он, вот! Растворились двери (подобрались и крепче сжали рукояти ятаганов уже разделённые решёткой янычары), и на пороге показались Хумим-паша и человек с закрытым лицом. Ашотик едва не застонал. Он знал, кто этот человек. Сборщик базарных слухов и сплетен. О чём шла речь между ними? Никогда уже не подслушать…

– А, это ты! – весело произнёс Хумим-паша, увидев своего кизляр-агаса. – Ну-ка, верхнее “ля”, – приказал он.

Вот что отличает Ашотика от ему подобных во дворце. Любой другой на его месте помедлил бы секундочку, пока до него доходил бы смысл слов, обращённых к нему, и ещё секундочку – собираясь и приготавливаясь. Но не рыжий евнух, нет. Не успел ещё великий вали договорить слово “верхнее”, а Ашотик уже был готов, ждал только, какую именно ноту назовёт повелитель. И, услыхав ещё лишь начальное “ль…”, не дожидаясь завершающего “…я-а”, он резко вдохнул и запел. Хумим-паша ещё только договаривал это «…я-а», а он уже пел. Но пел не “ля” верхней октавы, нет. В частоте этого “ля” он тянул совершенно другой звук:

– У-у-у-у…

Тоненько-тоненько, чисто-чисто. И затем, в этом же тоне, новый звук:

– И-и-и-и…

Крохотная пауза, и он вновь пропел их, сложив в одно словцо:

– Ху-у-ми-и-м…

Негромко, нежно, задумчиво.

Прокатился звук голоса, стих, и зазвенела сама тишина. Замерли очарованные янычары. Сладко зажмурился Хумим-паша. Доволен! А кизляр метнул цепкий взгляд на визиря. (Увидеть бы твоё лицо!)

Истаяла пауза. Зашевелился вали, стряхивая с себя оцепенение. Осторожно выдохнули янычары.

– Может быть, посадить тебя на кол? – мечтательно спросил Ашотика Хумим-паша.

– Будет больно, о великий, – сообщил, как будто некую новость, посерьёзневший евнух.

– Так что же, – невозмутимо ответствовал вали. – Помучаешься немного, потом умрёшь – и всё кончится. Зато я буду уверен, что ни у кого на свете такого евнуха больше нет…

И опять ни мгновения не медлил кизляр. Неуловимым движением дёрнул он шёлковый шнурок на поясе, и широкие, синие, атласные шаровары упали к его ногам, накрыв красное золото туфель и обнажив живот со шрамом, с уродством.

– Я готов, повелитель, – покорно произнёс грустный евнух, а Хумим-паша засмеялся. Так засмеялся, что каждому стало ясно – пока жив великий вали, ни один волос не упадёт с головы толстенького рыжего евнуха.

– Сегодня мы не войдём к нашим жёнам, – сказал, отсмеявшись, паша. – А завтра веди сразу, в назначенный час. Кто всех милее сегодня?

– Зарина, – чуточку выждав, сообщил евнух.

– Какая она? – спросил, припоминая, с интересом вали.

– Большая, ленивая, белая,– принялся перечислять кизляр. Он помнил, как днём обошёлся с Зариной, и хотел возместить её переживания. Отчасти здесь был и расчёт: гарем должен знать, что он справедлив. – Волосы медного цвета, тяжёлые. – И, видя, что вали стоит, задумавшись, прибавил: – Есть и недостаток.

– Какой? – ожил Хумим-паша.

– Когда обидишь – отъявленно, дико ругается, – сделав страшное лицо, таинственно поведал хитрец.

Хумим-паша снова засмеялся.

– Мы разрешаем. Пусть завтра придёт Зарина. Мы будем её обижать!

Он знакомым движением мизинца отпустил кизляра, и Ашотик, натянув шаровары, собрался было прошествовать мимо ночной стражи, но вали бросил вдруг ему вслед:

– Да, маленький друг, забери к себе в гарем наш любимый кальян. Мы подозреваем, что его собираются похитить. И держи его там дня четыре.

Ашотик быстро повернулся, склонился в низком поклоне, очень низком, чтобы не увидел вали, как побледнели его красные щёчки. Багдадский вор, даже если половина из того, что о нём рассказывают, – правда, может проходить через стены. Страшное поручение, страшное.

Пришёл Ашотик в гарем, подозвал громадного, вдвое выше себя, чёрного евнуха-африканца, отправил за тяжёлым кальяном. Ничего, как-нибудь обойдётся. Не проходит же, в самом деле, багдадский вор сквозь стены! А уж иным способом ему в каменный придел гарема не проникнуть. Проскользнуть мимо Али – всё равно что пройти к паше сквозь его кровную стражу. Не беда! Четыре дня уж как-нибудь кальян можно сберечь, да и плутовская мыслишка мелькнула: развалиться ночью на подушках, да покурить, как паша, лениво поднося ко рту бесценный, с сапфирами, золотой длинный мундштук…

Успокоил себя Ашотик, отдал вечерние распоряжения чёрным евнухам, похлопал многозначительно Зарину по нежной щёчке (притих, зашептался гарем) и поспешил в тайное место, в нишу, за ковры. Даже кушать не стал!

И правильно. Послышался в кабинете звук прикрываемой плотно двери, и знакомый каркающий голос произнёс:

– О, великий…

Это же Аббас-ага!

– О, как вовремя поспешили мы сюда! – подражая паше, едва слышно прошептал Ашотик. – О, что-то будет!

– Мы откроем тайну тебе, о достойный Аббас-ага, – раздался голос вали. (Застыл, зажмурился евнух за своими коврами.) – Слушай. Эти два северных мальчика – не просто живой талисман. Это наша судьба на отмеренный нам Аллахом остаток жизни. Выслушай тайну, Аббас-ага, и проникнись трепетом, как будто не звуки слов раздаются здесь, а шаги самой вечности. Вот карта. (Шорох ткани и звон колец: отдёрнута штора на стене.) Вот наш Багдадский пашалык [4]. Он похож на скарабея [5], брошенного в муравейник. С одной стороны досаждают курды, которые никак не хотят понять, что они завоёваны, и должны либо смириться, либо умереть. Нет. Не хотят. То один, то другой ханы и беки поднимают местные племена на войну с Османской империей, Великой Портой. А вот другая сторона – проклятый Иран. Не может признать утрату Иракских земель и кусает нас зло и упрямо, особенно за эти вот два города – Неджеф и Кибелу. Они, как говорят, священные города у шиитов. Наш предшественик Хасан-паша пробовал всё: рубил их саблей, роднился с арабскими шейхами, раздавал чины и подарки, разжигал усобицы. И что он имел в результате? Вечные восстания племён, особенно мунтафиков. Мы бы отдали шиитам эти бедные, маленькие Неджеф и Кибелу, пусть подавятся, но что скажет султан?

Теперь, наконец, о султане. Мы исполнены надеждой, мы мечтаем, что он выполнит нашу просьбу: переведёт нас из беспокойного Багдадского пашалыка в другое место. Тихое, уютное и безмятежное. Приготовься, Аббас-ага, услышать тайну из тайн дум моих. Таким местом мы считаем Хиджаз. Великая Порта относится к этому пашалыку иначе, чем ко всем остальным завоёванным провинциям. Хиджаз не платит дани в казну. Напротив, паши Египта и Сирии обязаны отправлять туда дары для знати и духовенства. Они обязаны так же ссужать деньгами вождей хиджазских племён, через земли которых проходят пути паломников. А всё дело в том, что на территории Хиджаза находятся священные города ислама – Мекка и Медина. Господство над ними Османской империи – лишь для вида. Но это назывательное господство как бы даёт ей право на духовную власть над всеми правоверными мусульманами.

Да, наместник султана не имеет там силы. Он лишь его представитель при шерифе Хиджаза. Но зачем нам власть здесь, в Багдаде, думаем мы, если днём мы вынуждены подавлять чьё-либо восстание, а ночью гадать, как предотвратить новое! С Багдадской провинции мы собрали уже столько денег, что не истратить и за четыре жизни. Самое время воспылать страстью к религии и просить султана перевести нас в Хиджаз. Там нет реальной власти, но там спокойно. Не нужно отвечать за нежелание арабов и курдов быть рабами Великой Порты. Не придётся каждый день примерять шею к топору стамбульского палача. Трать денежки, ешь, спи, улыбайся в ответ на угодливые улыбки мекканского духовенства. А какими райскими цветами распускаются там ярмарки в сезон хадджа [6]! Как хорошо ездить по ним на лучшем в Хиджазе коне, сыпать золото, ловить восхищённые взгляды, покупать рабов и невольниц!

И вот здесь, почтенный Аббас-ага, мы разрешаем тебе задать нам вопрос. Догадайся, какого вопроса мы ожидаем.

– Да проститься мне моя дерзость, о великий, – послышалось хриплое почтительное карканье, – но я думаю, что вопрос здесь может быть только один: как султан назначит вашу милость наместником Хиджаза, если там уже есть наместник?

– Ты очень мудр, наш верный Аббас-ага. И мы думаем, что тот, кто может правильно поставить вопрос, сможет надёжно его и решить. Наместник Хиджаза в нужный момент должен, немного похворав, отправиться к Аллаху. Мы сообщим тебе, когда этот момент настанет. Но это в будущем. А пока – есть ещё один вопрос. Как сделать так, чтобы султан назначил наместником именно нас?

– Деньги могут многое, о великий.

– Правильно. Чтобы стать наместником Молдавии или Валахии, нужно пять или шесть миллионов пиастров. Хиджаз – не столь, на первый взгляд лакомый кусок. Он обойдётся миллиона в два-три. Деньги есть, но как их донести до султана, чтобы не остаться и без денег, и без головы?

– Не знаю, о великий, да проститься мне…

– Разумеется, ты не знаешь, – перебил его Хумим-паша. – Мы расскажем тебе. Сделать нужно малое. Нужно похитить и привезти сюда, в Багдад, этих близнецов. Затем старательно умножить легенды и слухи, уже окружившие их. Когда эти легенды дойдут до Стамбула, мы подарим близнецов матери султана, самой валидэ-султан. И вместе с тем передадим ей деньги для её сына и скромную просьбу – назначить нас наместником в осиротевший Хиджаз.

– Мудрость ваша несравненна, о великий!

– Несравненны и твои янычары, почтенный Аббас-ага. Они, конечно же, смогут привезти нам близнецов. И тогда все они отправятся с нами в спокойное, сытое, тихое место. А если не смогут – тоже отправятся: на первый же курдский или арабский мятеж.

– Мы привезём их, о великий, клянусь Аллахом! Я никому не поручу этого дела. Я сам отправлюсь в Бристоль…

На другом конце слуховника Ашотик откачнулся от стены, вытер липкий пот. Уехать из Багдада? В Хиджаз, где неизвестные, ненадёжные, неподкупленные им люди? Оставить дворец Аббасидов с найденными в нём четырьмя тайнами и собственной маленькой сокровищницей? Как бы не так, почтенный Аббас-ага. Где он, где – флакон с ядом, что привёз купец из Магриба? О, он у нас есть…

Однако Аббас-ага отправился в путь. Не успел остановить его Ашотик, оглушённый внезапной и страшной бедой. Обнаружилось утром, что мундштук от кальяна исчез. Исчез! Яд-то теперь очень полезно приберечь для себя. А может быть, сразу и выпить, а не мучиться в ожидании страшной смерти.

ОБОРОТНИ

Лето 1766 года, окрестности Люгра


Всадники недалеко отъехали от города. Они не спешили, словно не толкал их в спины ужас содеянного. Спокойно и мерно шагали непонукаемые лошади. Трудно сказать, что чувствовали и о чём думали монах с его страшной стражей. Они молчали. Но какой-то таинственной, невидимой ниточкой они были соединены друг с другом, и когда впереди, на границе леса и поля, сверкнула гладь маленькой речки, все четверо разом, даже не переглянувшись, свернули с дороги.

Сомкнулись над головами ветви деревьев, остались за спинами белесая, пыльная дорога, дрожащие в небе жаворонки, солнечный зной.

– Переждём жару, – сказал, ссаживаясь с лошади, монах.

– А рыбку половим? – вскинулся и заблестел синий, как речная вода, девичий радостный взгляд.

– Тебе, Адония, конечно, не столько рыбки хочется, сколько голышом поплавать, – добродушно уличил девочку монах.

– Это правда, патер, – с тихой радостью произнесла она. – Но и рыбка тоже будет, угостим вас горячей ухой. Если только Филипп неводок не забыл, – добавила она зловещим, с подвыванием, голосом, и повернулась к рыцарю, припустив строгости во взгляд.

– Филипп не забыл, – не смог не улыбнуться рыцарь, снимая со своего жеребца объёмные седельные сумы.

– Маленький! Скидай одёжку! – азартно крикнула девочка.

– Коней сначала искупайте, – наставительно указал Филипп. – Да отведите по течению вниз, если здесь ловить собираетесь.

Подростки увели горячих, тянущихся к воде лошадей. Монах, так и не откинувший капюшона, присел на большой круглый камень у самой воды. Рыцарь принёс и принялся разворачивать рядом недлинный мелкоячеистый невод.

– Что тревожит вас, патер? – негромко спросил он, в очередной раз взглянув на замершие в старческих пальцах чёрные чётки.

Монах повёл на его голос острым клином капюшона, прерывисто вздохнул.

– С Адонией на этот раз нужно быстрее, – непонятно проговорил он озабоченным голосом.

Непонятно, но рыцарь понял. Он кивнул и уверенно ответил:

– Сделаем быстро, как только возможно. – И, немного помолчав, добавил: – Барон болен? Может умереть?

– Это было бы не так страшно. Разве он единственный у Адонии барон? Их целая очередь в списке. Беспокоит другое.

Монах помолчал, как бы взвешивая слово, и проговорил:

– Регент.

– Ци? – искренне удивился Филипп. – Этот соловей-попрыгунчик? Смел и нахален, да. Но, по-моему, бестолков безнадёжно.

– Он и не заботил бы меня, – задумчиво поведал монах, – нисколько. Но с ним ушёл Глюзий. Единственный у меня боец, что не хуже тебя. А в чём-то даже и посильнее. Ты – бывший палач, потому от крови не бегаешь. Он же кровь любит по рождению своему, по странной причудливой прихоти. Глюзий, да ещё незаметный пролаза Вьюн – ох, как нужны они мне сейчас.

– Будет охота на крупного зверя, патер? – жадно блеснул глазом рыцарь и даже невод опустил.

– Сейчас скажу, – кивнул капюшоном монах и помолчал, поискал словечко. Наконец, с трудом выдавил: – Охота уже идёт.

Рыцарь изумлённо застыл, а монах продолжил, как ни в чём не бывало:

– Ещё мало что известно, Филипп, но из малого сего выходит, что зверь этот – я.

– То есть – мы? – после паузы, после короткого раздумья произнёс рыцарь.

– Как легко говорить с умным человеком, – под капюшоном у монаха угадалась улыбка. – Не то что с Регентом.

– Это приятно слышать, – ответил озадаченный рыцарь, – но, патер, возможно ли то, что вы говорите? Охота идёт на нас ?

– Скажи, сколько раз оказывалось правдой моё предчувствие? – вопросом на вопрос ответил монах.

– Всегда, – твёрдо сказал Филипп. – Неизменно.

– Так вот и теперь, пересекая старые следы свои, я почувствовал, что как бы наложился на них чужой и пугающий запах.

– Отряд? – быстро спросил подобравшийся и окинувший лес колким пронзительным взглядом Филипп.

– Нет, – покачал капюшоном монах. – Не отряд. Одиночка.

– Ну, это не страшно, – помягчел голос у рыцаря. Он незаметно убрал из-под одежды руку, ощупывавшую рукояти коротких ножей.

– Этого тебе не понять. Не потому, что не по разуму, а просто опыта нужного не имеешь. Одиночка – страшней во сто крат.

– Да, непонятно. Растолкуйте, патер.

– Если идёт по следу – значит, знает, за кем. А если знает, и всё-таки идёт – то, очевидно, странную силу имеет. Но все эти обнаруженные мной на старых местах моих и насторожившие меня слова и события я отнёс бы в список случайностей. Если бы не Регент. Его последние действия очень похожи на бегство.

– Но ведь если бы увидел опасность, то уж сообщить-то сумел бы?

– Надо знать Регента. Очень самолюбив, очень. Не сообщил бы ни мне, ни товарищам. Начал бы петлять, на себя лишь надеясь. Да вот он и не сообщил, потому и призрак спокойствия качался в воздухе так долго. Непозволительно долго. Сейчас Ци и погоня за ним, если только она за ним потянулась, ушли от Дании и от Португалии на юг, к Африке. И если только Регент не перестал терять людей (изумлённо вскинулся взгляд рыцаря; “именно, именно” – ответил ему кивок капюшона), – то от Магриба он бросится в Карибское море, в Новый Свет.

– В Америку?

– Там сейчас легче всего затеряться. Послал я туда смотрящих людей, и если только присутствие там Регента обнаружится, то всё предполагаемое мной – правда. Тогда надо будет на несколько лет уходить в подземелье.

– А если он станет прятаться не в Новом Свете, а где-нибудь ещё?

– Где же ещё – после потери троих людей, и каких людей! Не в Индии же, где любой европеец – как стекляшка под солнцем. Нет, это было бы слишком глупо.

Помолчали. Филипп шевелил невод, монах перебрасывал чётки. Послышались фырканье лошадей и весёлые негромкие голоса.

– Идут птенцы, – пробормотал монах. – Репей с можжевельником.

Показались, прошуршав ветвями, Малыш и Адония, в мокрой совершенно одежде и с мокрыми волосами.

– Напоили и вымыли, – блеснув зубами, широко улыбнулась девочка.

– Коней или себя? – рассмеялся, взглянув на них, рыцарь.

– Она первая толкнула, – быстро заявил Маленький.

– Ладно вам, дело не ждёт, – не дал рыцарь завестись спору. – Невод готов, рыба не даёт покоя, всё время про вас спрашивает.

Слова больше произнести не успели, а Адония, стащив с себя и разметав в стороны одежду и снаряжение, подхватила край невода и бросилась через речушку. Вспыхнуло и засверкало перед спутниками юное, выпуклое, медовое тело. Рыцарь с усилием отвёл глаза, негромко сказал монаху:

– Сколько смотрю – никак не могу привыкнуть…

– Неописуемо хороша, – так же тихо согласился с ним монах. – Лицо, правда, несколько простовато, но то и ценно. Чистое, правильное – и незаметное. Вот только эта синь в глазах…

– Да, но когда без одежды – лицо теряет значение совершенно, – вздохнул, отворачиваясь от реки, рыцарь. Усмехнулся многозначительно: – Бедный барон!

И, продолжая бормотать – “барон, барончишко, барончик”, – сбросил одежду, оставив на себе лишь пояс с ножами. Потом ушёл вверх по реке, вытянул из чащи громадных размеров сук и медленно стал возвращаться, что было сил колотя им по воде. Он далеко ещё не дошёл до невода, а вспугнутая им рыба уже ударила в ячею. Подростки, почувствовав несколько весомых толчков, принялись стремительно заворачивать невод в кошель, с недетской сноровкой и силой.

– Есть, есть! – радостно засмеялись они, выползая на берег и подтаскивая за собой перепутанный, с донным илом мокрый ячеистый ком. Малыш и Рыцарь, растягивая края сети, занялись бьющимся в ней живым серебром. Адония же, смыв со ступней песок, натянула свои длинные, мягкие, коричневые сапоги и, имея на себе из одежды эти лишь сапоги, с ремешками, со шпорами, принялась плясать на прибрежной гальке, раскинув руки, кружась, подняв к солнцу лицо. Она создала себе ритм из лёгкой какой-то песенки без слов и кружилась, перемежая такты песенки хрипловатым, вскрикивающим смехом, нарочно расширяя глаза и ловя ими, широко открытыми, при каждом повороте, бьющее в них солнце. Наконец, кружение свалило её. Она пала на четвереньки и минутку стояла, всматриваясь в расплывающиеся перед ней камешки. Восстановив способность к равновесию, она поднялась, всё ещё чуть покачиваясь, подошла к монаху, села на песок рядом с его камнем.

– Можно спросить, патер? – сказала почему-то охрипшим вдруг голосом.

– Спроси, дочь моя, – кивнул капюшоном монах.

– Я взрослая, патер? – часто дыша, продолжила она. И добавила, как бы напоминая: – Мне зимой уже было семнадцать.

– Понимаю, о чём ты, – снова кивнул монах.

– Да, патер, – быстро заговорила девочка. – Тайна настоящей взрослой жизни зовёт и манит меня. Когда я смотрю на Филиппа, – она бросила короткий указующий взгляд на мощный торс обнажённого рыцаря, – меня жжёт и кусает вот здесь: раскрытые ладони легли и прижались к сильному, плоскому животу. – Ведь я всё уже знаю. Книги в нашей библиотеке просветили меня. Вот, я – женщина, а есть ещё мужчины. И они не такие. Я вижу, что есть Филипп, и мне хочется схватить его и наполнить им глаза и ладони. Я могу сказать, что мне хотелось этого уже два года назад, когда я только начала эти танцы с мужьями. Ведь вы понимаете меня, патер?

– Не просто понимаю, Адония. Я давно уже об этом думаю. Думаю и жду, когда ты сама об этом заговоришь. Вот послушай. Я чувствую, что в ближайший год мы встретим необычного человека. Молодого, прекрасного. Сильного. И мы должны будем привязать к себе этого человека, ведь твой избранник должен быть одним из нас. Но сильного, отмеченного звездой мужчину приручить очень трудно. Хороший зверь обыкновенно бывает неукротим. Мы умело подведём тебя к нему, так, чтобы он всего лишь тебя увидел. И ты откроешь свою первую, свою сладкую охоту. Его факт твоего целомудрия изумит и привяжет. Очень прочно привяжет. Поверь мне, так было всегда. В некоторых вещах мужчины этого мира до смешного слабы. Думай всё время о нём, дочь моя, воображай его пред собой, рассматривай.

– И чем больше я буду о нём думать, тем скорее он придёт?

– Именно так, дочь моя.

– Так что же, люди могут желанием, мыслью создавать себе будущее? Это тоже закон?

– Один из законов. Часть обычной жизненной магии, которой пользуются лишь очень немногие, и то чаще всего вслепую…

Их перебили. Донёсся голос:

– Не посмотрите ли рыбку, патер? Какая глянется вам для ухи?

Монах спустил пыльные, в грубых сандалиях, ноги с камня, на котором сидел, встал, ободряюще прикоснулся рукой к мокрым, спутанным девичьим волосам, пошёл к сети с уловом.

Через десять минут на камнях уже горел бездымный, на сухих дровах, костёр; шипел над ним, испаряя капли с закопчённых боков, котелок. Несколько жирных рыбьих кусков опустили в него, остальную рыбу засолили, чтобы через час повесить на солнышке – вялить.

– Соль закончилась, – покачал головой Филипп.

– А я проскачу в Люгр? – охотно вскинулся Маленький. – Обернусь – уха ещё не остынет. А, патер? Зелень вот привяла, так на рынке прикуплю свежей. Да и гляну со стороны, как там у трактира дела.

Патер кивнул. Мальчик быстро оделся, взнуздал отдохнувшую лошадь, вывел её на дорогу и взялся в галоп. Поднялась и длинным хвостом потянулась за ним в сторону Люгра седая дорожная пыль.

ГЛАВА 3. РАЗРУБЛЕННЫЙ ПАНЦИРЬ

“Дукат” был полностью готов к торговому рейсу. В который раз проверили все крепления от киля до клотика, баки для воды, балласт, крюйт-камеру, трюмы. Были готовы также “Африка” и новый корабль Давида “Форт”. Задерживал отправление лишь Оллиройс, крепивший на “Дукате” какую-то купленную им пушечную причуду. Негодяй не сказал, что непредставимо много денег истратил на эту прихоть, пользуясь тем, что я велел Ноху средства на вооружение отпускать без ограничений.

Но дело шло к завершению. Были получены в адмиралтействе судовые бумаги, выправлены навигационные карты, проверены компасы. Корабли стояли в гавани, готовые к походу в Мадрас. Вот тут-то и настиг меня первый бешеный пёс.

СЛОМАННЫЙ КИНЖАЛ

День был – среда. Мы с Бэнсоном приехали в порт. На корабль не пошли (не было времени, уже вечерело), а вызвали на берег Энди Стоуна.

Мы вошли в ближайшую от причала маленькую таверну, сели за столик и повели неторопливый, обстоятельный разговор. Какие продукты заготовил Леонард, вся ли команда взята на борт, и особенно – какая с утра ожидается погода: назавтра было назначено отплытие. Это понятно. В пятницу начинать плавание нельзя, даже сумасшедший не выберет этот день для начала похода. Ждать до субботы – два дня потерять. Так что в четверг, завтра.

Мы едва обратили внимание на высокого, в новенькой форме полицейского, зашедшего в таверну пропустить стаканчик рома по причине заметного уже осеннего холода. Притихшие было с его появлением немногочисленные матросы через минуту снова горланили и пили, как ни в чём не бывало. Полицейский выпил ром и двинулся к выходу. Но, проходя мимо нашего столика, он вдруг незаметно уронил на него свёрнутый в толстый квадратик лист бумаги. Мои спутники примолкли. Я взял лист, развернул и прочёл вполголоса:

“Мистер Лей, немедленно уходите отсюда. Вам и вашей семье угрожает опасность. Если я буду стоять на углу – незаметно идите за мной, я передам вам один документ. Если меня там не будет – позаботьтесь о себе сами”.

И стоял ещё небольшой постскриптум: “Я не богат”.

– Бэн, сколько у нас денег с собой? – быстро спросил я.

– Достаточно, – ответил он, поправляя свой кожаный щит с пистолетами.

– Энди, – кивнув Бэнсону, продолжил я. – Не знаю, в чём тут дело, но отнесёмся к этому серьёзно. Сейчас вставайте и идите к шлюпке. Шатайтесь, будто вы пьяный матрос, но идите проворно. Если вас хотя бы попытаются задержать – стреляйте не раздумывая, наши недалеко, прибегут. Бэн, дай капитану один пистолет. Сядете в шлюпку – ждите полчаса. Если нас не будет – гребите на “Дукат”. Команде раздайте оружие. Отправьте шлюпку на “Форт”, там сейчас Давид, пусть знает о случившемся. Всё.

Стоун спрятал пистолет под плащом, надел шляпу и вышел.

– Жаль, что мы не дворяне, Бэн, – сказал я с досадой, нащупывая спрятанную на боку Крысу. – Будь у нас титул – нам можно было бы открыто носить оружие. Незаметно достань один пистолет и держись рядом.

Мы вышли в холодный вечерний туман. Далеко впереди, на углу, маячила фигура полицейского. Ещё дальше, уже почти невидимый за туманом, шёл пьяный. Я нервничал. Снова поддёрнул под плащом Крысу, подвёл рукоять к животу, двинулся в сторону полицейского. Когда мы подошли шагов на десять, он повернулся и уверенно зашагал в глубину портовых построек. Мы шли следом, стараясь не упускать из виду фигуру в чёрном высоком шлеме.

Заморосил дождь.

– Ты когда набивал заряды? – тихо спросил я.

– Меняю их каждое утро, – ответил Носорог. – Порох надёжный, мистер Том, не тревожьтесь.

Так двигались мы, стараясь не отстать от фигуры в тумане, минут пять или больше. Вошли в длинный кривой закоулок. Мусорные кучи, чёрные кирпичные стены без окон. Тупик.

Полицейский стоял, тревожно озираясь.

– Зачем такие предосторожности, констебль? – подойдя, спросил я его.

– А вот посмотрите сами, мистер Локк, – напряжённым голосом ответствовал он и протянул мне плотный серый конверт.

Запечатан. Я сломал печать, вытащил сложенный вчетверо лист, развернул, поднёс поближе к глазам. Бэнсон снял шляпу, сделал из неё навес над листом, чтобы моросящий дождь не размыл чернила, мы склонили головы, вглядываясь, а полицейский вдруг выхватил кинжал и что было силы ударил им Бэнсона в грудь. Да. С такой силой, что рукоять обломилась и лезвие длинным тусклым пером осталось торчать из плаща, приколов его к груди. В ту же секунду полицейский бросился бежать. Я, выхватывая Крысу, повернулся к Бэнсону:

– Жив?!

– Да ведь плащ, куртка, щит с пистолетами. Не просто же так он обломился. Хотя кожу – чувствую – проколол.

Обхватив шляпой, он с силой сжал и выдернул страшную занозу.

– Но каков гад-то, – зло выговорил я, вскидываясь в погоню.

А вот и нет. Гад сам шёл навстречу. В руке вместо сломанного кинжала – длинная шпага. За ним – ещё человек десять или больше.

– Ты почему амбала [7] не заколол? – послышался от них низкий, недобрый голос.

– Да у него на груди что-то было, – часто дыша, оправдывался ряженый полицейский. – Вот, видите, – кинжал обломился!

– Тебе деньги не за кинжал отсчитали, а за его труп. И взял ты двойную долю. Так что иди теперь первым, отработай.

Полицейский со шпагой, с ним ещё один – больше просто не помещалось в тесном закоулке – были уже шагах в шести.

– Мадрас в Бристоле, – недовольно и очень спокойно обронил вдруг Бэнсон, и я почувствовал в руке холод металла. Тяжёлый, твёрдый, скользкий под дождём металл вывел меня из странного оцепенения. Я вщёлкнул Крысу в зажим на боку и взял в руки пару нелепых, с короткими толстыми стволами пистолетов. Мы взвели курки и вытянули руки.

– Шпаги – на землю, полицейский – сюда! – скомандовал я и подумал, что эту фразу я где-то уже слышал.

Люди озадаченно замерли. Между нами – четыре шага дождя и тумана.

– Вот глупцы, – раздался всё тот же недобрый голос. – Не видите разве – дождь. У них порох на полках давно вымок. Просто пугают. Давайте, кончайте дело.

Двое прыгнули вперёд. Рука Бэнсона высовывалась дальше моей на целый фут, и в этой руке вдруг зло, оглушающе гавкнул короткоствольный уродец. Рыжая вспышка осветила тупик. Голова ближнего к нему человека взорвалась и разбрызгалась по лицам стоящих сзади. Меня же дёрнул какой-то бес. Я не хотел убивать метнувшегося ко мне полицейского – о многом хотелось спросить у него, о многом – и нажал на курок, быстро опустив пистолет стволом вниз, чтобы перебить ему ногу. И промахнулся. А кто мешал мне потренироваться и привыкнуть к пистолетам заранее? Кто?

“Пропал заряд!” – с отчаянием подумал я, отшатнувшись от мелькнувшей перед моим лицом шпаги, и разрядил второй пистолет прямо в форменную, с блестящими пуговицами, грудь.

Нет, не пропал заряд. Пуля из второго пистолета, пробив полицейского насквозь, свалила ещё одного, шедшего следом.

– Всё, теперь вперёд! – вновь скомандовал голос.

Но вперёд пошли не они. Послышался стук отброшенного пистолета и Бэнсон, сделав длинный прыжок, прогрохотал ещё раз; ещё один упал, Носорог, сделав два шага, снова выстрелил, ему ответил ужасающий вопль, крик боли, и тут же – новый выстрел. Тёмные силуэты качнулись и откатились назад, а Носорог спокойно вернулся. Не с пустыми руками: принёс две шпаги, взятые у упавших. Как же это, ведь только дворянам можно носить шпаги в Англии!

– Эх, топорик бы мне, – громким голосом, перекрикивая вопль раненого, проговорил Бэнсон, деловито подбирая к руке шпагу. И добавил, обращаясь ко мне: – Их там ещё ровно восемь, я рассмотрел.

– Восемь! Да шестеро, после шести выстрелов, лежат. Все – на нас двоих? Это что же такое? Зачем?

А раненый всё так же исходил нечеловеческим криком. Но кто-то приблизился к нему, наклонился, и крик, булькнув, затих.

– Доля каждого увеличилась, – сказал голос. – Вперёд, кончайте дело.

И вновь перед нами двое.

– Чему только жизнь не научит, – обронил ставший вдруг разговорчивым Бэнсон и, подхватив лишнюю шпагу на манер копья, запустил ею в противника.

Тот резко согнулся и избежал удара, но вот тот, кто стоял за его спиной, уклониться не успел. Схватившись за рукоять вошедшего в его грудь железа, он тихо сел, привалившись к мусорной куче. А пригнувшийся стал распрямляться, и смотрел он на Бэнсона, не на меня, и я – будь что будет! – метнул в него Крысу. Метнул, не успев даже понять, что я делаю, несильно и неумело. Но Крыса, хотя и в слабом полёте, своё взяла. Так и не выпрямившийся до конца человек схватился за разрезанную шею и бросился назад, сквозь своих. Те расступились, пропуская его, а я подхватил с земли шпагу полицейского и метнул ещё и её, но впустую – шпагу легко отбили – звякнуло в воздухе – потом она брякнула о стену, но пусть, мне лишь бы внимание отвлечь, чтобы подскочить и поднять Крысу.

– Минус двое, – произнёс вставший рядом Бэнсон.

– Да, – ответил я, смахивая пот, – может одумаются?

Но случилось иначе.

– Бисмиллях! – раздался вдруг странный возглас, и прыгнул к нам по-звериному гибкий человек с лицом, закрытым чёрной занавесью, в которой были проделаны два отверстия для глаз. В правой руке он держал громадный изогнутый нож. Широкий на конце, очень похожий на сарацинский меч. В левой – короткую клиновидную дагу. Он вскинул дагу к шее и перерезал шнур плаща; плащ слетел, открыв нагое смуглое туловище, и человек напал.

Худо нам пришлось. Худо. Короткое, очень широкое у основания, прочное лезвие даги брало на себя наши удары, гасило их, а массивный нож-меч, визжа, обрушивал чудовищной силы полукружья ударов.

– Не подставляй, – кричал я между этими ударами, – шпагу! Впрямую! Сломится!

– Помню! – проорал мне в ответ Бэнсон, с трудом уворачиваясь, – и не сумел: звонко лопнула шпага; секущий удар дошёл и вздел его грудь, отбросил; я остался один, и тотчас занавесчатолицый лёг на низко выброшенную ногу, вытянулся и достал моё бедро концом даги. Меч он держал в сторону Бэнсона, справа и сверху, хотя и сломал только что его оружие – действует заученно, не думает. Тренированный зверь.

Сквозь мою рассечённую кожу вплыла вдруг в меня противная, вяжущая слабость, и почувствовалось, какое у меня тёплое, беззащитное и болезненное тело. Я на минуту стал словно младенец. Вот так. Вот и всё…

– Э-эх, пропадём! – заорал я не своим голосом, почувствовав вдруг, как что-то изнутри подхватывает меня и несёт, и, перехватывая рука под руку длинную ребристую рукоять, заплескал Крысой, с отчаянным и радостным бешенством, отдавая последние силы.

Точно и твёрдо встречали каждый мой удар скрещенные меч и дага, и я знал, что сейчас ослабну, и тогда под мой слабый удар встанет один только короткий клинок, а освободившийся меч легко и умело взрежет мне брюхо.

Четыре удара я уронил в страшную силу, не знаю, как только он выдержал, а уже пятый был слабее – чуть-чуть, едва ощутимо, но и он, и я это почувствовали. Показалось вдруг, что понимающе улыбнулись мне два круглых прорезанных глаза. Ещё удар он переждёт, и…

Страшный грохот ударил мне в уши. Яркая вспышка осветила на миг чёрную маску, смуглое, пугающе мускулистое тело, широкие, атласные, малиновые штаны. Таким же алым цветом окрасилась грудь нападавшего – большой кусок вырвался из неё сбоку и разлетелся по щербатой кирпичной стене.

“Бэнсон! Седьмой пистолет!” – подумал я, остановившись в изнеможении. И не вовремя: выскочил из темноты справа узкий клинок и укусил меня в правое плечо. Всё, что я смог сделать, – это перехватить Крысу левой рукой, выставить её перед собой и попятиться. Снова дёрнулся клинок, но его вдруг подшибла уже знакомая короткая дага и тут же мелькнул едва различимый в тумане кривой изогнутый меч. Нападающий охнул и пал.

– Осталось четверо, мистер Том, – прогудел ободряюще Бэнсон, и в это время впереди, в самом начале тупика гавкнул родной, узнаваемый выстрел, и сразу же послышались тяжёлые и частые удары. Закоулок заполнили люди в красных рубахах.

– Одного оставьте, – выговорил я, стремительно слабея от боли в плече.

– Оставьте одного! – рявкнул Бэнсон.

Он перебросил меч и дагу в одну руку, а второй, схватив меня за шиворот, как котёнка, усадил на кучу мусора.

– Плечо – пустяк, мистер Том, – испуганно и торопливо говорил он, – это не грудь, и не живот, и не шея…

– Цел? – выпалил, подбежав, Стоун.

– Живого взяли? – скрипя от боли зубами, спросил я его.

– Есть, есть один живой. Вы-то как?

– Нога и плечо…

– И нога ещё?! – воскликнул Бэнсон, уже заматывающий чем-то рану на плече.

– Но там совсем пустяки. Больно только. Как вы здесь оказались?

– Так ведь выстрелы услышали, всё поняли, – ответил взволнованный Стоун. – Оставили в шлюпке двоих, остальные – сюда. Вот только закоулок этот не сразу нашли. Хорошо, набежал на нас один с разрезанной шеей, приставили ему нож к рёбрам – он нас быстро привёл. И сразу же умер. Кровью изошёл.

– Так, все сюда, – сказал я, приподнимаясь.

Бэнсон, Стоун и шестеро в красных рубахах окружили меня плотным кольцом.

– Бэн, возьми горсть золота и разбросай вокруг. Пусть полиция не ломает голову – из-за чего здесь война. Собери пистолеты. Кто-нибудь, помогите ему!

Три человека принялись ощупывать тела и землю вокруг них.

– Если найдёте какие-нибудь бумаги – всё забирайте! – крикнул я им.

– Мы оружие возьмём? – спросил меня Стоун.

– Да, – булькающим от боли голосом ответил я. – Здесь его много. Берите, чтобы у каждого было что-то в руке. Затем. Берите схваченного и вот этого, в маске. Почему-то лицо прятал. Обоих – на “Дукат”. Там будем выяснять, что происходит. Всю команду вооружить – и в трюм, чтобы на палубе никто не маячил. Мы с Бэнсоном сейчас в Бристоль, а завтра приедем. Энди, отправь с нами двоих. И возьмите себе плащи у этих, – я кивнул на лежащие среди мусорных куч изломанные тела. – Прикройте свои рубахи, ведь за милю видно, что вы с “Дуката”. Всё. За дело.

Я стоял, пересиливая тошноту и головокружение. Подошёл Бэнсон.

– Пистолеты нашли все.

– А бумаги?

– Ничего нет. Только это…

В ладонь мне лёг объёмный кошель. Я заглянул в него. Золото. Деньги за наши головы? Вот и ладно.

– Разбросайте, – отдал я кошель Стоуну.

Разлетаясь, зазвякали о стены монеты. Четверо положили убитого на плащ, понесли. Двое матросов и Бэнсон остались со мной.

– Что-то на душе неспокойно, – сообщил я им. – Давайте-ка домой, и как можно скорее. Лошадей хорошо бы достать…

Сначала я шёл сам, потом почувствовал, что меня почему-то несут. Очнулся в экипаже, когда мы уже мчались по мощёным улицам города.

ПОХИЩЕНИЕ

Мы подкатили к дому. Ох, видно не зря упомянул ряженый полицейский мою семью. Так и есть. Что-то случилось. Глубокая ночь, а во всех окнах – свет. А из мужчин в доме только Генри, Нох да мистер Бигль. Невелика армия, если учесть, какие волки взяли наш след.

Мы ввалились внутрь. Должно быть, с нами влетел и ощутимый запах беды, так как Эвелин, едва взглянув на нас, спросила:

– Вы уже знаете?

– Что именно знаем? – уточнил я, стараясь не морщиться.

– Похитили Эдда и Корвина! – выпалила заплаканная Алис.

– Когда? – быстро спросил я.

– Ещё днём! А вас всё нет и нет!

– И вот мы тут как тут, – попытался отшутиться я. – А ещё что-нибудь произошло?

– Нет, ничего больше.

– Хорошо. Сейчас все, кто есть в доме, – поднимайтесь на второй этаж, в залу. Всё обсудим. Вы, – я повернулся к приехавшим с нами двум матросам, – заприте дверь, погасите свет, снимите башмаки и тихо прогуливайтесь по всему первому этажу. Следите за окнами.

Они понимающе переглянулись, расторопно принялись запирать дверь и сбрасывать обувь. Остальные пошли наверх. Я едва мог переставлять ноги, и Бэнсон почти внёс меня, подцепив за пояс.

– Итак, – сказал я, как только мы уселись, – как это можно – похитить двух живых людей среди белого дня в Бристоле? Откуда это известно?

– Генри был с ними, он всё видел!

– Очень хорошо. Теперь послушайте меня, Алис, Эвелин. Мы с Бэнсоном ранены. Сейчас сбросим плащи – и вы не пугайтесь. Займитесь ранами, но только молча. Нох, почисти и заряди пистолеты, а ты, Генри, рассказывай. Всё по порядку. И подробно, это очень важно.

Осторожные, быстрые руки принялись снимать с меня одежду.

– Куда? – не замечая падающих с лица слёз, с мучением в голосе спросила Эвелин.

– В правое плечо и ногу. Ножом и шпагой. Неглубоко.

– А Бэнсон?

– Два раза в грудь.

Рядом начала тоненько плакать Алис. Эвелин, сама в слезах, быстро обняла её, поцеловала, потом встряхнула несильно и выговорила:

– Беги к Мэри, пусть греет воду. Принеси сюда тазы из ванной. Свечей побольше. И мой ящичек с травами. Беги, время дорого!

С горестным, отчаянным подвыванием Алис умчалась, а я посмотрел на обнажённый торс Носорога. Почти в середине груди у него чернел струпик ранки. Крохотный, но крови натекло много.

– Всё-таки полицейский? – спросил я его.

Он кивнул.

– А тот, в маске?

– Не достал, – покачал головой Бэнсон. – Вот только сбрую испортил, – он приподнял и показал мне рассечённый наискось, почти надвое, толстый кожаный нагрудник.

– Ну что, рассказывай, – повернулся я к Генри. – Что произошло?

– Мы гуляли днём, – торопливо заговорил он, – Корвин, Эдди и я. Зашли к бакалейщику, купили бритву: Корвин сказал, что скоро начнёт бриться. Зашли в пирожковую, купили по два пирожка. Там рядом оказалась книжная лавка, я зашёл, а они ждали меня на улице. Вот там их и схватили.

– А почему они не пошли с тобой в лавку?

– У них же руки были масляные. Книги трогать нельзя. Они же пирожки кушали.

– Так, что дальше?

– Я пошёл на них в окно посмотреть.

– Почему?

– Так карета подъехала! Большая карета, лошади топали, и вдруг всё стихло. Я и посмотрел, почему карета остановилась. Дверца открылась, и у Эдда что-то спросили. Он стал рукой показывать, вроде бы как проехать. И ещё к карете подошли двое высоких людей, тоже стали показывать. Вдруг из кареты высунулась рука, схватила Эдда и втащила внутрь. Легко, как котёнка. И тогда эти двое высоких схватили Корвина и забросили его туда же. Сами вскочили на запятки, дверца захлопнулась, и лошадей стали сильно хлестать кнутом. Лошади понесли. Я выбежал – на дороге пирожки лежат…

– Какая была карета?

– Большая, красная с серым. На окошках – красные занавески. Лошади чёрные. Очень быстро ускакали. Я бежал следом за ней сколько мог. Потом она свернула, а я тихо пошёл домой: очень в боку кололо.

– В какую сторону свернула?

– В порт, к гавани. А я пришёл сюда и сразу всё рассказал.

– Я сбегал в дом к Давиду, – сообщил заряжающий пистолеты Нох, – там мальчишек с утра никто не видел.

– Не кажется тебе, что это две стороны одного дела? – спросил я у Бэнсона.

– Карета и полицейский?

– Карета и полицейский.

– Что же, на нас напали, предполагая, что мы можем погнаться за теми, кто увёз Эдда и Корвина?

– Я думаю вот как. Мальчишек схватили, чтобы с Давида требовать выкуп. Он купец известный, а дети для него – дороже жизни. Но, чтобы помешать нам выследить и отнять близнецов, решили напасть внезапно, чтобы избавиться от погони. Это хорошо, это ладно. Раз выкуп – значит, мальчишек прячут где-то недалеко. Значит, мы их найдём.

Нас обмыли, перевязали раны. Оказался вдруг перед нами столик, а на нём – большая сковорода с чем-то шипящим, красным, огненным.

– Острое и горячее? – попытался я пошутить, подхватывая ложку левой рукой, и бросил больной взгляд на Эвелин.

Она лишь грустно покачала головой.

– А эти двое, вы их убили? – послышался любопытный голосок успокоившейся немного Алис.

– Какие двое? – непонимающе спросил Бэнсон.

– Ну напасть-то на вас – нужно два человека, а не один.

– Вот как раз один.

– О-ой?!

– Да. Но очень сильный.

– Как ты?

– О не-ет, ещё сильнее. Я в него семь раз стрелял, но он убежал всё-таки. А перед этим нам с Томом шкуры попортил.

– И убежал?

– Как молния, Алис. Как ветер. Так что мы никого даже не обидели.

– А я бы убила его! – сердито сжала кулачки Алис.

– Ешь скорее, Бэнсон, – кривясь, сказал я. – У меня что-то аппетита нет. Сейчас поедем в порт, нужно Давиду сообщить.

– Нет, – возразила вдруг Эвелин. – Сейчас вы будете спать. Я вам сонной травки дала выпить.

– Зачем? – возмутился я.

– Затем, – спокойно прозвучал ответ, – что человек, потерявший много крови, внезапно падает в обморок, и надолго. Ты хочешь случайно встретиться с этим вашим убежавшим и упасть в обморок? Так-то. Ешьте – и спать. В порт пошлите одного из матросов. Или обоих: в доме сейчас достаточно мужчин для охраны. Если нужно – пригласите констебля, заплатите ему, пусть сидит у дверей, никого не впускает.

– Нет уж, – махнул я здоровой рукой. – Хватит нам на сегодня констеблей. Давай чего-нибудь наскоро выпьем, Бэнсон, а то действительно что-то в сон клонит.

Через четверть часа я уже спал. Последнее, что я слышал перед сном, – звон убираемой посуды и тихий горестный шёпот: “Томас…”

Проснулся я оттого, что в плече у меня торчала раскалённая игла. Терпеть, конечно, можно, но всё-таки очень, очень больно. Эвелин, сидя рядом на стуле, спала, склонив голову ко мне на подушку. Я тихо, оберегая плечо, привстал, дотянулся и поцеловал жену в крылышко носа. Она, не открывая глаз, улыбнулась, подняла руку, на ощупь коснулась моего лица.

– Болит? – спросила она шёпотом.

– Если бы знала, Эвелин, как ты красива, – вместо ответа сказал я.

– Хочу, чтобы мне встретился ангел, – открывая глаза, прошептала она. – Я бы ему сказала: “Забери мою красоту, только пусть Томасу не будет больно”.

– Ангелы бескорыстны, милая. Да и красоту тебе отдавать незачем.

– Тебе разве не больно?

– Ну, если бы было – я бы уже пищал. Нет, совсем не больно.

– Ах ты милый мой маленький лгун. Я же всё вижу.

– Интересненько, что же ты видишь?

– Мне серый лекарь один секрет открыл. Когда человеку хорошо, у него зрачки большие, широкие. А если ему плохо, то наоборот. Вот я вижу сейчас, что твои зрачки – крохотные, как иголочки. И понимаю, как тебе тяжело. И это меня очень мучает. Ты ведь не полежишь денёк-другой? Ты ведь сегодня же встанешь?

– Что за рана у Бэнсона? – переменил я разговор. – Опасна?

– Нет. Там небольшой укол, только рваный, в четыре грани. Потому и крови насочилось много. Ему нельзя глубоко дышать – кожа на груди натянется и струпик лопнет. Нельзя бегать, смеяться, поднимать тяжёлое.

– Ладно. Будем ходить медленно и дышать осторожно. Попроси Ноха, пусть наймёт нам экипаж. Да не кэб, а какую-нибудь коляску с мягкими рессорами. Нужно ехать, искать Эдда и Корвина. Бэнсон встал?

– Давно поднялся. Они сидели с Нохом, зашивали его держалку для пистолетов.

– Мо-лод-цы.

Я попробовал встать и тут же забыл о плече. Страшная боль скрутила и дёрнула ногу. Вот так так, Томас. Как же человеку может быть так больно? Нельзя, чтобы Эвелин видела. Терпеть, надо терпеть, Томас!

Из-за боли я не помнил, как мы собрались, вышли из дома, как сели в карету и поехали в порт.

НЕПРЕДВИДЕННЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Коляска остановилась у края пристани. Я осторожно сошёл. Глянул на гавань – и сердце моё замерло. Замерло, став вдруг тяжёлой чугунной гирей, как и правое плечо. Бэнсон встал рядом, со свистом выдохнул сквозь зубы. “Дукат” с чёрным, обгоревшим бортом стоял, круто завалившись набок. Мачты склонились, как подпиленные деревья. Реи нависли над самой водой. С невидимой нам, наклонившейся палубы, скрытой обгоревшим бортом, поднимались струйки дыма и пара.

Сердце пустилось в толчки лишь тогда, когда я увидел, что из-за борта выворачивает и устремляется к нам наша шлюпка. Восемь человек гребцов, рулевой. Комплект полный. Да марсовый на мачте – увидел ведь нас, сообщил. Значит, люди целы. Что с кораблём?! Скоро, ох скоро узнаем. Мы молча смотрели. Рядом лениво прохаживались обычные в таких случаях зеваки.

Шлюпка подошла, и, пока гребцы её швартовали, Бариль, пробираясь к нам с кормы, испуганно причитал:

– Горе, беда, мистер Том! Ночью кто-то взорвал корабль! В дальнем борту дыра – лошадь проедет. Пожар-то мы к утру сбили, но на плаву едва держимся, воду помпами [8] качаем.

– Кто взорвал?! – захлёбываясь от боли и злости, выговорил я.

– Чужие люди ночью, мистер Том, незаметно на шлюпке подошли и влезли на палубу. Но мы не спали, мистер Том, мы сразу их взяли в кольцо, а они заряд взорвали, у них с собой порох был. Вместе с собой взорвали, вот дикари-то! Едемте скорее, мистер Том, мы не знаем, что делать!

Мы медленно спустились в шлюпку. Нас осторожно приняли и усадили: знают, похоже, что я ранен. Шлюпка отвалила от каменного мола и рванулась к “Дукату”.

– Из наших кто пострадал? – спросил я убитого горем боцмана.

– Только не бейте меня, мистер Том, – понизив голос, прогудел Бариль, и хитроватая ухмылка полезла на его лукавую рожу. – Всё это я кричал для толпы на берегу. Мистер Стоун приказал. А мы все живы, и корабль целёхонек.

– Как? А что это? – я ткнул пальцем в горелый, с сильным креном “Дукат”.

– Нападение, мистер Том, было настоящее. Из наших четверо ранены. Из гостей взять никого не удалось – бились, как бешеные. Пришлось порубить их всех, и все сейчас лежат на палубе, парусом прикрыты. Мистер Стоун распорядился, чтобы вам показать. А заряд-то, что они с собой привезли, мы в их же шлюпку спустили, завели за дальний борт, чтобы с берега не различили, да взорвали. Тут же облили корабельный-то борт смолой и подожгли. Ну как будто у нас пожар. А как только смола до дерева выгорела – потушили. Потом все пушки перетащили на одну сторону, и балласт, и груз в трюмах. Славный получился крен, а?

– Гад ты, Бариль.

– Но, мистер Том! Мистер Стоун сказал, чтобы горе было натуральным. Чтобы даже вы поверили. Он сказал, что на берегу обязательно будет кто-то из тех, кто ночью нападавших-то послал! Ну, чтобы узнать, как вышло дело. Мне велено кричать и плакать. И чтобы лицо было растерянное. Вот и всё, мистер Том, а я тут ни при чём вовсе. Не будете бить?

– Нет, Бариль. Я тебя по-другому накажу.

– О-ох! А как?

– Выпьешь две пинты рома и пойдёшь спать.

– Хо-о! – протянул кто-то из гребцов. – Мне бы такое наказание!

Бариль бросил в сторону голоса короткий, пристальный взгляд и ссёк его, как топором. Порядок на корабле, порядок.

И в самом деле. Несмотря на крен – всё на местах, палуба прибрана, паруса обтянуты. На баке – бугорчатый, в бурых кровавых пятнах брезент. Возле него, поджидая нас, стояли Давид и Энди Стоун. Мы подошли, поздоровались.

– Открывайте, – нетерпеливо сказал я.

– Ох ты-ы! – воскликнули разом я и Бэнсон, когда матросы проворно закатали брезент. Одиннадцать тел, среди них – мускулистый и смуглый, в атласных, залитых кровью штанах. Лицо закрыто занавесью с глазами-дырками. Не наш, точно, но вот и наш – с краю, и тот же наряд, и та же маска. Только в груди сбоку – огромная рана. Лежит чуть в стороне от прочих. Чёрная ткань маски обтягивает череп, топорщится на носу и подбородке.

Я кивнул матросам, они сдёрнули маски с лиц.

– Турки! – изумлённо вскричал Бариль.

Да, похоже. Коричневые, с горбатыми носами лица. Бритые головы.

– Как узнал? – спросил я боцмана.

– Да уж встречался. Три года в южных морях, кое-чего повидал.

– “Бисмиллях” – турецкое слово?

– Точно так. Только не совсем турецкое. Восточное. Общее.

– Что значит?

– Это они кричат – “во имя Аллаха”.

– Так. Значит, один бисмиллях повёл команду на нас с Бэнсоном. Второй – отправился взрывать “Дукат”. Значит, в карете был ещё и третий. И он, вероятно, до сих пор где-то здесь.

– В какой карете? – озадаченно спросил Давид.

– В которую среди белого дня на улице запихнули Эдда и Корвина и увезли в сторону порта.

– Когда? – спросил он, стремительно бледнея.

– Вчера днём. Но, по-моему, это ещё не самое страшное. Вот послушайте, братцы. Днём, выбрав подходящий момент, уверенно и быстро забрасывают мальчишек в карету. Увозят в сторону порта. Вечером четырнадцать человек нападают на нас с Бэнсоном, и снова чувствуется добротная подготовка. Кто-то очень желает несомненного, безупречного успеха в деле. И этот кто-то денег не жалеет. Затем. Ночью приплывают десять человек, чтобы взорвать “Дукат”. И, братцы, ради простой прогулки или пьяного развлечения такую команду никто собирать не стал бы. Я ещё расспрошу, как вам удалось их одолеть. Заряд у них был большой?

– Железный бочонок с порохом. Если бы ударило на палубе – пробило бы до самого киля. (Это Бариль.)

– Вот так. Следовательно, потопить или хотя бы вывести из строя нашу посудину им крайне важно. Почему? А вот почему, братцы. Этот кто-то увёз близнецов морем. И сделал всё возможное, чтобы не было погони. Очевидно, он знает, как мы проявили себя у Чагоса. Помните два галеона с пиратами? Ну вот. Знает, что у нас за команда и что за корабль . Вернее, знал, потому, что сейчас он уже далеко.

Все невольно бросили взгляд на море, в бескрайнюю даль, а я продолжил:

– Этот кто-то не учёл две маленькие мелочи. Во-первых, в таверне с нами сидел не какой-то приятель, а Стоун, и команда была предупреждена. Вторая мелочь – что после бойни в Мадрасе Бэнсон день и ночь носит на груди восемь маленьких страшных уродцев. Вот почему мы сейчас здесь стоим, а эти лежат. Лучше бы, конечно, чтобы всего этого не было, но ничего. И так хорошо. Теперь вот что. Давид, ты как, в себе? Соображать можешь?

Он, с усилием сглотнув, кивнул, подобрался.

– Так вот. Я предполагал вначале, что мальчишек увезли, чтобы взять с тебя выкуп. Но нет. Деньги им не нужны. Деньги они швыряют без счёта. Близнецов похитили потому, что некто, предположительно в Турции, решил заиметь именно их. Почему – это уже неважно. Мало ли прихотей у восточных владык. Теперь внимание. Давид, у тебя знакомства в адмиралтействе?

Он кивнул.

– Хорошо. Дело вот в чём. Если все свои дела они ведут столь же хватко и быстро, то корабль, на который привезли Эдда и Корвина, отплыл сразу же после похищения. То есть вчера. И нужные бумаги были выправлены в адмиралтействе в обход очередей и сроков, за большое денежное подношение. Поэтому. Нужно узнать, кто из чиновников выдавал в последние два-три дня такие бумаги. Я имею в виду неочередные, незаконные, за взятку. Сможешь выяснить?

Давид снова кивнул.

– Вот и славно. Может быть, удастся узнать подробнее, куда и за кем предстоит гнаться.

– Ты хочешь отправиться за ними, Томас? – дрогнувшим голосом спросил несчастный отец.

– А ты как думаешь? – хмыкнул я почти весело.

– Но ведь ты только что женился, и дом… И столярный цех…

– Эвелин, конечно, жаль. Но, видишь ли, Давид. Совести не может быть чуточку меньше или чуточку больше. Она либо есть, либо нет. У меня она есть.

Стоун одобрительно кивнул.

– Да, Энди, – обратился я к нему. – Это исключительно умный ход – изобразить крен и пожар. Очень может быть, что у них в порту есть ещё один корабль, своего рода прикрытие, с заданием – не пустить нас в погоню. Теперь он видит, что мы вот-вот потонем. Теперь он может оставить нас в покое и отправиться вслед за первым с известием о результате этой их ночной вылазки.

Я с какой-то образовавшейся во рту металлической горечью посмотрел на лежащий на палубе “результат”.

– Поэтому, – повернулся я к Давиду, – нужно узнать, какие корабли покинут гавань сегодня и завтра.

– Ты всё-таки идёшь за ними, Том? – всё ещё не веря, спросил мой стареющий друг.

– Иду, Давид. И думаю, что найду их.

– Возьми все мои деньги.

“Да”, – задумался я. – “После покупки дома денег почти не осталось. Деньги нужны. Но не все, а сколько понадобится”.

Мы постояли молча. Смешанное с отвращением любопытство притягивало взгляд к пачкающим палубу трупам.

– Как смогли положить их всех, заплатив лишь четырьмя ранеными? – поинтересовался я у Стоуна.

– Так ведь готовы были, мистер Том. Ждали чего-то подобного. Ночь, темно, они влезли все сразу. А мы их в сети взяли. Сбросили сверху сеть-то. Предложили сдаться, но какое там. Они стали сеть резать, да выпрыгивать. Рубились – как сумасшедшие. Пришлось всех положить. Нас-то на палубе было без малого сорок.

– Стреляли?

– Нет, стволов с собой у них не было. Рассчитывали подойти незаметно, заложить порох и так же тихо уйти. Сонный торговый корабль – добыча лёгкая. А ведь у нас в трюме-то, мистер Том, лежит пленный. Взяли одного живого-то!

– Вот кстати, давайте его сюда. Может, ещё что узнаем.

Потянулись долгие минуты. Чтобы как-то себя занять, я отдал Барилю распоряжение привязывать балласт к ногам трупов: скорее бы уже выбросить их за борт и отмыть палубу. Ничего они нам уже не расскажут, даже своеобразием оружия и одежды. Обычные работники разбоя, морские наёмники.

Наконец, привели пленного. Ну что, такой же вор и бандит. Жилистая шея, дикий взгляд, лицо в шрамах.

– Водили в клозет, – ответил на мой безмолвный вопрос Стоун, – потому так долго.

Я подошёл к мрачному, со связанными руками, бандиту.

– Мне нужно знать, – сказал я ему, – кто и когда вас нанимал, какая была плата и цель.

В ответ он оскалился, плюнул на палубу и бросил презрительно:

– Алле хагель!

Расхожее, старое, живущее много веков морское ругательство. Означает “разрази меня гром”.

– Хорошо, – спокойно произнёс я. – Бариль, прибавь его к их компании.

Боцман был чрезвычайно рад выполнить приказ. Возмущённый оскорблением, нанесённым палубе, он отвесил пленному такую страшную затрещину, что тот пролетел несколько шагов и свалился на сложенные в ряд трупы. В это время их, одного за другим, с привязанным к ногам балластом, подтаскивали к борту и, вспоров живот, сбрасывали вниз, в воду. Одного, второго, третьего. Вдруг цепко схватили лежащего на мёртвых телах пленника. К его ногам также прикрутили чугунную чушку, обнажили живот, и Бариль зловеще произнёс:

– Всё, приятель. Сейчас ты бросишь курить.

Наконец-то того проняло. Касание смерти неисповедимым образом меняет людей, в какой-то летучий, невидимый миг, безжалостно и безвозвратно. Разбойник побелел, из глаз выступили слёзы. Надувая жилы на шее, он закричал:

– Нельзя! Пусть меня судят! Без судьи нельзя!

– Давайте, ребята, тащите, – деловито и праздно, как будто речь шла о каком-то бревне, поторопил Бариль. – Только брюхо ему взрежьте не над палубой, и так придётся в две вахты отмывать.

Пленник выкатил обезумевшие глаза и, клацая зубами, стал судорожно цепляться связанными за спиной руками за мёртвые тела.

Вдруг раздался голос марсового:

– Вижу шлюпку! На мачте – Юнион Джек и вымпел адмиралтейства. Идёт к нам!

– Быстро! – приказал я. – Тех, кто остался, накрыть брезентом, вахтенные – по местам, остальные – вниз, на пушечную палубу!

Топот, шорох, всё стихло. Действительно, шлюпка движется к нам. Шестеро гребцов, на корме – очень юный, щёгольски разодетый чиновник.

– Эй, на “Дукате”! – закричал он срывающимся в фальцет тенорком. – Давайте трап!

Мы молча переглянулись. Пускать его сюда нельзя. Объясняться, что произошло, – значит задержаться в Бристоле ещё на месяц. Да и очень возможно, что этот визитёр уже получил свою порцию турецких денег за то, чтобы рассмотреть, каковы и насколько серьёзны повреждения на корабле. Нет уж, мистер. На палубу ты не ступишь. (Мне тут же пришло в голову, как себя с ним вести.)

Послышалось неумелое, полное бравады проклятие. Шлюпка обогнула корму “Дуката” и подошла со стороны крена, где борт был ниже.

– Трап давайте! – снова завопил голосок.

Хромая, я подошёл к борту, перегнулся.

– Чего распищался, шкерт? – сердито бросил вниз.

Юнец побагровел, задохнулся. Его гребцы попрятали широкие ухмылки. Каждый знает, что “шкертом” на корабле называется случающийся среди матросов придурок, “прислуга за всё”.

Минуту щёголь задыхался, тряс паричком, багровел, икал, выпучив глаза. Наконец, нашёлся:

– Я посланник адмиралтейства! Я выясняю, что здесь произошло!

– Ну и выясняй себе. Нас-то ты зачем беспокоишь?

– Немедленно спускайте трап! – едва не лопнул от вопля мальчишка.

– Да? – задумчиво посмотрел я на него. – А штаны тебе не спустить, сосунок?

Он кажется уже готов был заплакать, но вдруг нашёлся:

– Да он же пьян! Пьяный в команде! Кто таков, отвечай!

(Вот и хорошо. Пусть в адмиралтействе знают, что их посланника не пустили на корабль не по злой воле, а по причине временного пьяного безумия.)

– Тебе сколько лет? – вместо ответа спросил я. – Пятнадцать-то есть?

– Мне восемнадцать! – отчаянно закричал разряженный чиновничек.

– О, как восемнадцать лет назад твой папа был неосторожен!

– Негодяй! – завопил посланник. – Я заколю! – Он выхватил из посеребрённых ножен шпажку. – Я вызываю!

– Да? – удивился я. – А ты дворянин?

– Я знатный дворянин, мерзавец!

– О, какая хорошая фамилия!

(Честное слово, мне было жаль его. Но “Дукат” нужно было спасать.)

– На берег! – кричал плачущим голосом мой недруг. – Я вызываю!

– Ах ты, – посетовал я. – Не получится. Я-то не дворянин. Нельзя. Опозоришься.

– Где хозяин судна? Где документы? – страдал внизу гонец.

– Хозяин уплыл ещё вчера, – серьёзно ответил я. – А мы вот задержались. Ром попался хороший.

– А почему был пожар?

– Говорят тебе, ром, дурачок. Боцман выпил рома с порохом и пукнул. Вот и пожар. Ты сам-то что же, не пукаешь?

– Я арестовываю корабль! – завопил чиновничек.

– Дудки! – внезапно разозлился я. – Бумаги на “Дукат” получены в понедельник, так что нас здесь два дня уже нет!

– Я арестовываю вас!

– Хорошо, хорошо. Только шпажкой не маши, а то корабль потопишь!..

Вдруг случилось непредвиденное. Лежащий под брезентом, с балластом на ногах пленник, желая, очевидно, привлечь внимание тех, кто был в шлюпке, истошно закричал. В шлюпке вздрогнули и подняли головы.

– А-и-и-я-а! – пронёсся отчаянный вопль.

Проворно шмыгнул Бариль, ещё кто-то, зажали пленнику рот, а один из матросов вдруг пробежал с грохотом по палубе и с тем же “а-и-и-я-а!” – перегнулся через борт. Перегнулся и выплеснул из себя свой обед. Юнец в шлюпке с маху уселся на банку, выхватил судорожным движением белый кружевной платочек, зажал нос и рот. Быстро замахал рукой, и шлюпка пошла вокруг корабля, обратно, к берегу.

– Эй, шкерт! – закричал я ему вслед.– Так ты зачем приходил-то?

Он лишь втянул голову в плечи.

– Вот, одной бедой меньше, – сообщил я, поворачиваясь к своим. – Но “Дукат” нужно уводить из гавани. Сегодня же. Пусть барражирует [9] в акватории [10] Бристольского залива, а придёт время отплытия – подойдём к нему на “Форте” или на “Африке”. Теперь. Где этот крикун? Пугать, так уж пугать до конца. (А сам в это время быстро выхватил взглядом находчивого матроса. А, помню его. Готлиб Глаз. Так, ладно.)

Отпахнули брезент, замотали пленнику рот его же оторванным рукавом, потащили к борту. Я кивнул Барилю, и он, помогая тащить, как бы случайно сдвинул рукав с его лица. Тут же пленник хватил воздуху и завопил:

– Скажу, скажу-у! Уго Дак и Билли Плешивый меня позвали, а их турок нанял!

Я быстро хлопнул в ладоши, и дрожащего, с безумными глазами, бандита оттащили от борта.

– Один вопрос, – сказал я ему. – Ты жить хочешь?

Он затрясся сильнее, что-то промычал, кривя синие губы. Я был склонен рассматривать этот ответ как положительный, и продолжил:

– Тогда вот этим джентльменам, – я положил руки на плечи Давиду и Барилю, – расскажешь всё, что знаешь. Не захочешь – можешь прыгать за борт, держать не станем. (Я как бы невзначай бросил взгляд на привязанную к его ногам чугунную чушку.) – Тебя ведь сюда не звали.

Я поманил с собой Бэнсона и Стоуна и пошёл вниз, в каюты – встретиться с ранеными.

– Скажи, Энди, – осторожно ставя больную ногу на покосившийся трап, спросил я, – что это за причуда такая – вспарывать животы у трупов?

– Утопленник, мистер Том, через какое-то время начинает пухнуть и раздуваться, вроде бы как шар. И тогда он всплывает наверх, синий и страшный. Чтобы этого не было, его заранее и протыкают.

– Да, Энди, жизнь штука нелёгкая. Сколько же нужно было увидеть всплывших трупов, чтобы сообразить, что с ними следует делать!

С этими словами я вошёл в каюту, то самое помещение, которое, в ущерб пушечному хозяйству, было отдано команде. Метнулся короткий шёпот; кто-то, садясь, опустил с деревянной кровати костлявые жёлтые ноги.

– Не вставать! – потребовал я и подошёл ближе.

Всё-таки хорошо, что я распорядился сделать для команды такие вот узкие чуланчики без дверей. Ночью он – спальня, днём – столовая, цирюльня, портняжная мастерская и гардероб. Теперь вот он ещё и лечебница. Два ближних отсека заняты ранеными. Толстые соломенные тюфяки, белёный холст, привязанные верёвкой за два уголка подушки. На столиках стоят глиняные чашки, и от них поднимается пар. Время не обеденное, значит, Леонард греет котёл специально для них. Это хорошо. Это правильно.

– Серьёзных ран нет, – вполголоса сообщил Стоун. – Джек в ногу, Лис и Сэм Гарпун – в грудь, Рэндальф – в руку и голову.

– Значит, на берег никого отправлять не будем?

– Нет, мистер Том. Поправятся здесь. Да и они отчаянно против.

– Против?

– Отчаянно. Все, мистер Том, считают, что ни на одной посудине во всём свете нет такой заботы о команде, как на “Дукате”. Что за время фрахта видит моряк, мистер Том, кроме изнурительной, до кровавых мозолей, работы? Короткий сон, гнилую еду да девятихвостую кошку.

– А это ещё что такое?

– Специальная плётка для битья матросов, с девятью концами. Есть на любом корабле, и даже заносится в опись имущества, как ведро, багор или якорь. Так вот. Матросы привыкли, что на корабле они – не люди. Они полумашины, полуживотные. Скот, нанимаемый за гроши и подгоняемый пинками. А вот на “Дукате” они – люди. А комфорт и уют – это много значит для матроса. Это больше, чем роскошь. Нет, мистер Том, наш матрос покинет корабль только мёртвый. Да и то с большой неохотой.

И верно. Едва я только спросил у раненых, не желает ли кто сойти для лечения на берег, как услыхал испуганную, горячую просьбу разрешить им остаться на корабле. Я пожелал им быстрого выздоровления, предупредил, что ночью корабль уходит из гавани, и мы отправились дальше, во владения Леонарда.

Грузный, спокойный, с бритой до блеска головой кок отложил в сторону длинный разделочный нож и почтительно поприветствовал меня и Стоуна. Я видел, что они с Бэнсоном были рады встрече и хотели пожать друг другу руки, но не пожали – наше присутствие остановило их. Я почувствовал это и испытал неловкость: никак не привыкну быть важной персоной. Скрывая смущение, спросил, все ли запасы сделаны. В ответ он широким жестом пригласил меня пройти в глубину камбуза и дальше – в склад на деке и склад в трюме. Каждый лишний шаг для меня был страданием, и я не хотел идти с этой ненужной проверкой, хватило бы и его слова, но досадная растерянность помешала мне остановить его.

Он шёл со свечой впереди, и её слабый свет теснился в узком проходе между стенами из бочек, бочонков, корзин и ящиков. Янтарное мерцание пятнало кованые углы продуктовых сундуков, накидывало вуали из чёрных ромбиков на корзины, вызывая эти ромбики из углублений под перегибами ивовых прутьев. Громадные косые кресты теней толкал свет впереди себя, налетая на туго натянутые канаты и цепи. Да, на случай бури наш провиант был закреплён тщательно и надёжно.

Трогая эти цепи рукой, на ходу, Леонард что-то пояснял, но я не слышал его. Сквозь боль в моё сознание просочились воспоминания о том разбитом “Дукате”, который из мёртвого живота своего вынимал для меня такие же вот бочки и ящики. Вдруг до меня долетела негромкая фраза:

– И тогда у матросов не будет цинги, нужно только их заставить.

– Что заставить? – переспросил я.

– Так капусту же кушать квашеную, мистер Том, – продолжал втолковывать мне кок. – Они ведь считают её какой-то подозрительной гадостью.

– И что же, это хорошее средство против цинги?

– Лучшее из доступных.

– Хорошо. Захвати с собой в камбуз, попробуем.

Мы пошли назад тем же узким коридором. Пахло дубом, воском и окороком.

Леонард выставил на стол большую глиняную миску и отвесил в неё из бочонка мокрой желтеющей каши. Из другого бочонка он плеснул в кружки какого-то тоже жёлтого мутного зелья и сильно разбавил его водой. Ко всему этому он прибавил горку сухарей и застыл возле стола, скрестив на груди тяжёлые толстые руки.

– Вот это спасает от цинги? – недоверчиво спросил я, разглядывая изысканную отраву.

– Именно так, мистер Том, – уверенно и весомо проговорил кок.

– И сухари?

– И сухари, – убедительно продолжил он. – Острые и жёсткие крошки трут и давят дёсны. Те становятся крепкими и плотными. Не будет сухарей – уже через пару месяцев кое-кто из команды, вместо того, чтобы прыгать по вантам, будет лежать с распухшими ногами и вынимать изо рта зубы. Один за другим. Как семечки из подсолнуха.

– А это что?

– Вот это – лимонный сок. Это – капуста.

– И всё это нужно давать команде?

– И матросам давать, и самим есть. И тогда если в море у кого-то случится цинга, я выйду из камбуза, поднимусь на палубу и пешком отправлюсь домой.

– Ох и сводит же скулы, – проворчал я, отхлебнув из кружки.

– Очень кислый, – важно согласился со мной Леонард. – Но лекарство сладким не бывает.

Бэнсон и Стоун в это время дружно хрустели сухарями.

– Хорошие? – спросил я Носорога.

Он лишь блаженно зажмурился.

– Это кналлеры, – сказал довольный Леонард. – Запасся исключительно ими, хотя и дороговато.

– Немецкое слово? – спросил Стоун.

– Да, – кивнул кок головой. – По нашему – “трескуны”. Из ржаной муки. Самый любимый сорт у моряков. У “английских светлых”, что из пшеницы и кукурузы, совсем не тот вкус. “Хрустящие хлебцы” не очень-то уж хлебцы и уж совсем не хрустящие. Шведский круглый сухарь с дыркой посередине – очень твёрдый. Матросы называют его “точильный камень”. А трескуны – превосходная пища. Вот увидите, когда матросы будут делать “собачье пирожное”, я выдам им кналлеры – и они станут радоваться, как дети.

– Что за пирожное такое? – спросил я, всматриваясь в покачнувшийся вдруг перед глазами стол.

– Второе после пудинга лакомство на корабле. Толкутся сухари до крошек, добавляются сало, вода и сахар. Тут оно самое и есть.

Я почувствовал, что мне не просто тяжело, а что я стал терять силы. Мучительно потянуло лечь и не двигаться.

Мы поднялись на палубу. Здесь я заметил, что крен стал немного меньше, мёртвые тела исчезли, а между мачтами мечется, то и дело падая на колени, наш крикливый пленник и толкает перед собой тяжёлую каболковую швабру.

– Рассказал? – спросил я у Давида.

– Всё, что мог. Но только нового мало.

– А почему крен уменьшился? – поинтересовался я у Бариля.

– Вернули на место пушки левого борта, – доложил тот.

– Так быстро? Сколько же пушек на левом борту?

– Сколько и на правом. Пять.

– Что-о?! На “Дукате” всего десять пушек?!

– В бортовых портах – десять. Но есть ещё порт Оллиройса.

Боцман показал в сторону юта. Я посмотрел. На корме, на самой верхней надстройке, стоял невысокий, в рост человека, широкий шатёр. Круглый, как барабан, шагов семь или восемь в диаметре. Он занимал добрую треть юта; капитанский мостик сиротливо пристроился сбоку.

– Что это? – поражённый, спросил я.

– Никто не знает, – ответил мне Стоун. – Оллиройс строго, даже свирепо потребовал, чтобы ни одна живая душа не видела, что там внутри. Мне он шепнул лишь: “Там сидит страшный зверь”.

– Где он сейчас?

– В крюйт-камере, взвешивает порох.

Но беседовать с канониром уже не было сил. Кое-как я спустился в шлюпку и закрыл глаза.

ГЛАВА 4. ТАЙНА КАМИНА

Мы разделились. Давид помчался домой – переодеться, чтобы нанести несколько визитов знакомым и друзьям из адмиралтейства. Мы же с Бэнсоном и матросами прикатили домой. Прямо в прихожей я сбросил на пол Крысу и плащ, из последних сил доковылял до залы, лёг на тахту и прошептал склонившемуся надо мной милому лицу:

– Всё, Эвелин. Можешь меня лечить.

Прошептал – и отплыл в тёмную, вязкую пустоту.

ПОДГОТОВКА

Кажется, спал я долго. Очнулся в той же зале, раздетый, перевязанный, укрытый лёгким одеялом. Разбудили меня взволнованные голоса. Они старались быть тише и незаметнее, но эта их напряжённая скрытность вызвала как раз обратное действие. Я приподнял голову и слабо спросил:

– Что?..

Беседующие примолкли; устремились в сторону Эвелин пытливые робкие взгляды.

– Ладно уж, – вздохнула она. – Говорите, раз проснулся. Но только чтоб не вставал!

Поспешно кивая и успокаивающе поводя руками, ко мне приблизились Нох и Давид. За ними подтянулись остальные – высокий узколицый Робертсон, краснощёкий, с необъятной грудью и могучими руками Каталука, а также новичок в нашей компании – с выражением неловкости на круглом лице – Готлиб Глаз.

А я пожалел, что проснулся: раны встрепенулись, словно два зверя; с радостным воем вгрызлись в меня их кривые и острые зубы. Непослушным сознанием, шалея от боли, я принялся вникать в смысл взволнованных слов Давида и Ноха.

Новости действительно были волнующие, и азарт немедленных действий пьянил и покалывал всех. Всех, кроме меня. Одна только мысль – что сейчас нужно будет встать, одеться и ходить – доставляла мне новую боль. Стоило лишь подумать об этом, как с удвоенной силой вспыхивал огонь в проклятых ранах, и подкатывали слабость, отчаяние, тошнота. Я малодушно мечтал, чтобы кто-нибудь сказал: “оставим Тома в покое, сами справимся”, – но никто, никто этого не говорил. Более того, именно мне отводилась, с общего одобрения, главная роль в затеваемом действе. Но честное слово, проклятые звери так измучили меня, что я готов был заплакать! Кто бы мог подумать, что два неглубоких прокола могут принести человеку столько страданий. Как это не похоже на то, что я читал в книгах о боях и героях. На деле всё не так, совсем, совершенно не так. Или книги врут, или я не герой…

Вдруг очередное словечко задело меня. Я уловил, что вот именно сейчас вставать не придётся. Можно провести в постели ещё два дня : предприятие было назначено на понедельник. Два дня! Это меняло дело. Эдак-то ещё можно было жить.

– А-а… – голоса тут же смолкли. – А что нужно-то? – обретая способность мыслить, прохрипел я.

– Так мы же говорим, Томас, – пустился в пояснения Давид. – Мы нашли человека, который оформлял подозрительные бумаги. Только он один: сэр Коривль.

– Кто таков? – слабо спросил я.

– Очень важный чиновник в адмиралтействе. Сидит на денежном месте уже много лет. Большие знакомства и связи. Очень, очень непрост. Вот его-то и нужно заставить рассказать о тех, кто в день похищения близнецов сделал ему большое денежное подношение. Эти люди монет не жалели, а значит, и взятка сэру Коривлю была втрое, вчетверо, впятеро больше обычной платы за срочность.

– Пытать не умею, – решительно заявил я. – Везите лучше к кузнецу, у него и железо накалить можно.

– Никакого калёного железа, – покачал головой Давид. – Мы же не палачи. Коривль расскажет всё сам, в своём кабинете.

И мне был изложен план, от которого я пришёл в восхищение. Да, это была настоящая находка. План злой, умный и хлёсткий. Я даже пожалел, что его нужно отложить на целых два дня…

Но пролетели они незаметно.

Сколько же было сделано за это время! И сколько денег потратил Давид!

Моё очередное пробуждение произошло от чьих-то осторожных прикосновений. Открыв глаза, я увидел возле себя грустного, с характерным лицом человека. Он обмерял меня гибкой полосатой ленточкой – портняжным ярдом.

– О, еврей, – произнёс я сонным голосом.

– Именно еврей, ваша милость, – ответствовал грустный, с припухшими веками человек и повёл адамовым носом. – Так всегда и бывает: сначала видят еврея, потом видят мастера.

– Мастер – это хорошо, – сказал я в ответ. – Если только он не гробовщик.

– Мне сказали, что вы больной, – выпрямился и вскинул лохматые брови человек. – Но чтобы мне быть таким больным, когда имеется такая способность шутить!

Он снова взялся за ленту.

– Я – портной, ваша милость, и славный портной, смею вас заверить. Вот снимаю мерку с лежащего человека, но даже с неверною меркой я пошью вам такой мундир, что когда вы встанете, то поймёте, что ещё семьдесят лет о гробовщике можно не думать!

Я улыбнулся. Повёл глазами и вздрогнул. Посреди залы стояло багровое чудовище. Высокий, могучего сложения человек, облачённый в новенький красный офицерский мундир. Бэнсон? Да, но какой Бэнсон! Гвардеец! Знаменосец! Триумфатор!

– Это моя работа, – скромно пояснил перехвативший мой изумлённый взгляд портной. – А уж вам пошью – будет больно смотреть! И ещё семьдесят лет… Впрочем, я уже говорил.

Он вздохнул и уколол меня иглой.

– Эй! – вздрогнул я. – Ещё одной раны я не переживу!

– А ведь я это нарочно. Единственный раз, ваша милость. Такая примета. Чтобы мундир сидел как пришитый.

За окном остановилась карета. Бэнсон прошёл к двери и вернулся с шумной компанией. Озабоченные, но довольные – Давид, Готлиб, Нох… Но полно, уж Нох ли? Зловещего вида во всём чёрном старичок. Словно злой карлик из сказки. Чёрная бархатная шляпа. Дорогой, изысканный плащ с наплечной пелеринкой. Чёрные, с синей ниткой, чулки, остроносые туфли с серебряными пряжками. Персонаж из сна ребёнка, которому рассказали на ночь страшную историю. В руках он держал редкой красоты чёрную лаковую трость с серебряным наконечником и серебряной же головой волка вместо рукояти. Хищная, серовато-белая остренькая морда поблёскивала глазками из вклеенного чёрного камня.

– Потрясающий вид, – вымолвил я. – Сколько же денег всё это стоило?

– Это ещё пустяки, – махнул рукой Давид. – Вот что действительно денег стоило. – И показал кусочек солнца. Золотая звезда. Восьмилучевая, ослепительная, с плотным панцирем из бриллиантов.

– Это должно быть на груди, на камзоле, слева, – сообщил Давид портному. – И ещё вот это…

“Вот этим” оказались новенькие, моего размера, туфли с золотыми массивными пряжками.

Но и здесь череда моих изумлений не завершилась. Поднялись с первого этажа и вошли в залу два солдата английской армии, в алых мундирах, с мушкетами. Я не верил себе. Неузнаваемые, чужие – и всё же они: Робертсон и Готлиб Глаз. Да, дело готовится нешуточное. Набраться бы только сил к понедельнику. Что-то будет!

СУНДУК НА КРЮКЕ

Сил к понедельнику я набрался. Да и как было не поправиться, когда на манекене, стоящем рядом с кроватью, сияет расшитый золотом камзол и горят угольки бриллиантов! К тому же дом полон живой, осязаемой, затаившейся силы. Решительность и азарт, и непреклонная воля струились из слов, из шагов, из бряцанья оружием и запаха новенького дорогого сукна безупречно пошитых мундиров.

Я осторожно встал, умылся, позавтракал. Ничего, ноги держат. Плечо ноет, но не горит. Осторожно влез в свой изысканный наряд. Прихрамывая, немного прошёлся, прислушиваясь к ноге. И – сурово сдвинув брови, отнял у Ноха его трость. Он обиженно выпятил губку, но тут же растаял: Алис поднесла ему чашку горячего шоколада. Все немного посмеялись – и к месту: ослабло и развеялось напряжение.

Подошла ко мне Эвелин, протянула две белые горошины.

– Одну проглоти сейчас, вторую – если будет нестерпимо больно. А если можно будет терпеть – лучше потерпи. Это опий.

Вот и всё. Мы замолчали, переглянулись. Мягко ударили часы. Пора, джентльмены. За дело.

Самая трудная задача была – пройти как можно быстрее от входного портала адмиралтейства до кабинета сэра Коривля. Пройти так, чтобы ни одному из встретившихся нам людей не дать возможности обратиться к нам с вопросом, на который пришлось бы отвечать. Любая остановка или задержка грозила разоблачением. Следовало окружить себя некоей легендой, которая оградила бы наш маленький отряд от любых попыток нас остановить. Три головы – Ноха, Давида и Готлиба придумали такую легенду.

Мы подкатили к адмиралтейству в карете с королевским гербом на дверцах. Неслыханная наглость и авантюра, но стоящие в охране портала солдаты, вместо того, чтобы потребовать документы, вытянулись и вскинули мушкеты в позицию “парад”. Без суеты, но быстро, мы выстроились в линию. Впереди – массивный и грозный, облачённый в офицерский мундир Бэнсон, за ним – я и маленький Нох в глухих чёрных плащах, с лицами надменными и скучающими. За нами лёгкой, тренированной, солдатской походкой топали узколицый Робертсон и серьёзный, внимательный Готлиб Глаз. В алых военных мундирах, с мушкетами на плечах, в положении “поход”.

Бэнсон до последней чёрточки выучил нарисованный Давидом план адмиралтейства и быстро и решительно распахивал нужные двери, сворачивал в нужные коридоры. Встречающиеся на пути посетители и чиновники, едва поймав взглядом его крупную, стремительную фигуру, поспешно лепились к стенам, и мы с Нохом проносили свои высокомерные, с печатью власти лица уже в пустом и гулком пространстве. Мерный, в ногу, сплочённый шаг летел тревожным гулом впереди нас, и честное слово, наводил озноб и на меня самого. Или то было действие опия?

И вот распахнулись двери приёмной кабинета сэра Коривля. Слева обнаружился секретарь – молодой черноволосый юноша, привстающий из-за стола, заваленного кучками свёрнутых в трубки бумаг. Замерли на тяжёлых, резного дуба, стульях посетители – ходатаи и купцы. А прямо перед нами – ещё одно полотно двери, громадное, с инкрустацией. Отворяемая обычно робко и медленно, сейчас она рванулась, болезненно визгнув шарниром. Бэнсон не церемонился.

За дверью открылся громадный полутёмный кабинет. Широкий и длинный стол в глубине, за ним – силуэт человеческой фигуры со светлым пятном парика. Мы действовали, как будто пели песню. Бэнсон вошёл в кабинет, сделал два шага, развернулся боком и замер. Сзади Робертсон и Готлиб, встав у входной двери, скинули мушкеты к ноге. Вточенное в приклады железо наполнило грохотом почтенный мирок приёмной. Я медленно снял треуголку, перевернул, бросил в неё перчатки и, не поворачивая головы, отправил её секретарю. Цепкие, проворные руки приняли её. Я зевнул. Знал, знал, что человек в кабинете всё это видит сквозь распахнутую дверь, и тянул секундочку, давая разрастись его недоумению. Наконец, ощущая рядом подёргивание маленького, в чёрном плаще, Ноха, неторопливо шагнул.

Бэнсон быстро закрыл дверь за нашими спинами и снова замер, а мы отправились в поход к маячившему в глубине, возле затемнённых контуров громадного камина, столу сэра Коривля, широченному, с четырьмя тумбами, с зелёным, по всей столешнице, сукном.

Нох неслышно скользнул в сторонку, и тут у меня впервые что-то дрогнуло в груди. Как поступать дальше, какое слово произнести первым? Предо мной – проживший жизнь в три моих, кряжистый, хваткий чиновник. А я всего лишь ряженый юнец. Смутно мне, робко. Но в голове пронеслось: “Эдд и Корвин!” – и это спасло дело. Неторопливо, и твёрдо, и властно, как по палубе “Дуката”, я прошествовал к столу, зашёл сбоку, приблизился вплотную к недоумённо взирающему на меня человеку и кончиком трости сильно ткнул его в живот. Человек вскрикнул и побагровел. Я ткнул ещё раз, в пухлую грудь, покрытую кипенно-белым жабо, и кружева съёжились, взялись морщинками, увлеклись за серебряным кончиком трости, погрузившимся в недра всесильного и неприкосновенного сэра Коривля.

– Что?! Что?! – потрясённо воскликнул он и вскочил-таки с кресла.

Вычертив тростью в воздухе перед испуганным лицом какой-то замысловатый вензель, я заставил его, негодующего и растерянного, отступить к краю стола. Сам встал на его место, развернулся к столу лицом, распустил узел шнура у горла. Плащ упал на мою левую руку. Вспыхнуло и закричало золото мундира, засияла неподдельными бриллиантами звезда на груди. Небрежным махом выложив плащ на зелень стола, я мирно опустился в мягкое, ещё тёплое кресло. Не глядя в сторону сэра Коривля, я утвердил трость кончиком на лаковом, красного дерева, подлокотнике (серебряный волчий оскал замер сбоку над моей головой) и негромко заговорил:

– Когда человек, виновный в государственной измене, впервые видит лорда тайной полиции (я крутнул пальцами; волк развернул острую морду в сторону утробно икнувшего сэра Коривля), он ведёт себя как блудливый щенок. Да, щенок. Нахальный, трусливый и глупый.

Я сдвинул серебряный кончик с подлокотника, трость скользнула вниз, в руку; челюсть волка легла на указательный палец. Я повёл кистью, вытянул трость над столом и, направив её в пространство перед собой, брезгливо и вяло сказал:

– Стать здесь.

И всё рухнуло. Рассыпалось величие кабинета, пропал гигант, распоряжающийся доходом купцов, сникла надменная, вечная здесь тишина. Зашаркал, застучал каблуками туфель сэр Коривль, задышал с клёкотом и встал напротив, через стол от меня.

– Взятками никого не удивишь, – неторопливо продолжил я удачно найденным тоном. – Здесь в каждом кабинете берут и дают, так было и так будет. Деньги, понимаете ли, они как вода – имеют свойство растекаться. Это ладно. Это вздор. За этим бы лорд тайной полиции к вам не пожаловал.

Я сделал паузу. Поднеся руку к лицу, вперив озабоченный взгляд на свои отполированные ногти, тихо продолжил:

– Громадная партия фальшивых денег завезена в Лондон, Глостер, Бристоль и Оксфорд. Именно завезена, поскольку монеты, как выяснилось, французской чеканки. И так же от Лондона, через Рединг, и Оксфорд, и Глостер мы преследовали преступников, и здесь, в Бристоле, почти настигли их. Но три дня назад вы выдали им отъездные бумаги в обход всех инстанций, в обход даже таможенного реестра, и в вашей жадной душе даже не шевельнулось удивление – почему за нередкую, в общем-то, услугу вам заплатили впятеро больше, чем кто-либо до или после того.

Я отнял взгляд от ногтей, опустил руку, вскинул голову в сторону маленькой чёрной фигурки:

– Ведь так? Такие у нас сведения?

Нох скользнул, вытянул остренький носик, выдохнул:

– Именно так, милорд.

– Конечно, вы, сэр Коривль (он вздрогнул), не знали, что эти деньги – бросовые, подделка. Но вы непременно пустили бы их в траты, и они разошлись бы по стране, и ослабили бы казну короля нашего Георга, царствовать ему сто лет. Кроме того, выдав неоплаченные по уставу бумаги, вы помогли преступникам скрыться в непостижимо короткий срок – а именно в тот же день, когда они примчались в Бристоль.

Но, видимо, я переусердствовал. Да кто же знал, что всесильный чиновник адмиралтейства окажется столь слаб! Неожиданность произошла после того, как я показал рукой на Ноха и спросил:

– Как вы думаете, кто этот человек?

– Ко… Королевский палач, – прохрипел бьющийся в ознобе Коривль.

– Нет, – сказал я со вздохом. – Это не палач. Но всё возможно…

Сэр Коривль всхлипнул, дёрнул головой, покосился на одно колено и рухнул навзничь. Повинуясь какому-то наитию, я вскинул вверх раскрытую ладонь, и спутники мои замерли. Томительно потянулись мгновения. Прошло, наверное, не менее семи или восьми минут, пока сэр Коривль не начал приходить в себя. Он со стоном привстал, огляделся. Стыд и растерянность легли на его лицо, но тут же и недоумение – почему мы так спокойны, не треплем его по щекам, не поливаем водой. Я рассчитывал, что после обморока он будет окончательно сломлен и выложит всё, что знает. Однако не всегда получается так, как мы желаем. Сэр Коривль встал – нагнув голову, расставив толстые, в серых чулках, икры.

– Это не палач, – как ни в чём не бывало, продолжил я. – Это королевский казначей. С собой у него все инструменты – и весы, и кислота, чтобы на месте определить фальшивость денег. И вот ведь какая странность, сэр Коривль. Сейчас вам выгодно, чтобы монеты оказались фальшивыми. Тогда будет понятно, что вас обманули, и отвечать придётся лишь за чиновничьи грешки. Но если нет – то, значит, вы – соучастник бандитов, которым помогли скрыться от нас. Жена ваша, как нам известно, имеет два неприятных качества: болтлива и расточительна. Стало быть, дома вы денег не держите. Где в таком случае находится это пятикратное подношение?

Он ещё ниже опустил голову, прижал руки к груди.

– Клянусь, милорд, – пробасил он густым, срывающимся в хрип голосом. – Клянусь, я не совсем понимаю…

А сам исподволь, быстро сверкнул на меня глазом. Я понимающе, неторопливо кивнул, откинулся в кресле, улыбнулся. Снова немного подержал паузу и щёлкнул пальцами Бэнсону. Тот мгновенно переместился от двери к столу.

– Встаньте сзади, – я снова вытянул в сторону сэра Коривля трость, – и как только этот человек ещё раз посмеет не ответить на мой вопрос – ударьте его. Но чтобы не умер!

Бэнсон вытянулся, кивнул и неслышным чудовищем замер у сэра Коривля за спиной.

– Как назывался корабль, за документы которого вы получили плату?

(Бэнсон нежно выдохнул ему в макушку.)

– “Хаузен”!..

– Это что же, немецкое слово? – повернулся я к Ноху. – Что оно означает?

– Это слово означает “белуга”, милорд, – быстро и почтительно пояснил вошедший в роль старичок.

– Немец имел право стоять в гавани? – обратился я снова к сэру Коривлю.

– Да…

– Что он предъявил?

– Ганзийский патент.

– Вы регистрировали предъявление?

– Нет…

– Нет! – повторил я. – Нет. Разумеется, нет, а то как бы вы прибрали денежки. И действительно, они заплатили впятеро больше обычного?

– Вш… Вшестеро…

– И были довольны?

– Да.

– Деньги были новой чеканки?

– Да.

– Выплачены были здесь?

– Да.

– Они и сейчас здесь?

– Д… Да…

– Предъявите.

Всё. Это предел. Если он сейчас выложит деньги, то я вытяну из него всё, что он знает об этом “Хаузене”. Это приблизило бы нас к Эдду и Корвину больше, чем десять дней погони. Если не выложит…

Сэр Коривль икнул, шагнул медленно, но, что-то вспомнив, вздрогнул, приоглянулся – и быстро подскочил к столу. Дрожащими руками он вытянул самый нижний ящик и вынул из него толстую ручку-рычаг, конец которой загибался под прямым углом и имел шестигранное сечение. Этот шестигранник он вставил в невидимое отверстие в боку камина и принялся с усилием вращать ручку. В далёких каминных кишочках послышались клёкот колёсика, какой-то шелестящий скрип и звон (я понял, на что он был похож – на шум спускаемого корабельного якоря). А потом и увидел – опускается в зеве камина откуда-то сверху висящий на натянутой, словно струна, цепи сундук.

Клацнув углами, сундук встал на каминный под. Цепь ослабла, её кончик с двойным крюком свернулся с ручки набок и лёг на крышку сундука. Я кивнул Бэнсону. Он подошёл, отсоединил ручку от крюка, потянул. Сундук скрипнул, разворачиваясь, две его задние ножки оторвались было от пода, но снова, перетянув усилие Бэнсона, встали и клацнули о камень. Бэнсон удивлённо повёл шеей, занёс одну ногу в камин и, натужно задавив выдох, вытащил сундук из округлой каменной пасти. Опустив его возле стола, Носорог неслышно откочевал к двери.

– Содержимое – на стол, – без тени интереса в голосе сказал я и снова уставился на ногти.

Сэр Коривль щёлкнул ключиком, запыхтел, и я, вдруг утратив волю, притянулся взором к растущей на столе горе сокровищ. Уже были сдвинуты пресс-папье, переместились на пол чернильные приборы, бронзовая конторка перекочевала на стул, а гора всё росла, накрывая собой суконную зелень стола. Кошели, кисеты, кожаные мешочки с монетами, золотые и серебряные безделушки, табакерки – с камнями в крышечках и без них, перстни, кольца, медальоны, длинные, запечатанные с торцов сургучом бумажные колбаски, ровные поперечные полоски на которых указывали, что внутри завёрнуты столбики монет. Наконец – два ларца. Сэр Коривль как будто забылся. Он торжественно открыл ларцы и стал бережно выкладывать на стол коллекцию карманных часов – изумительной красоты, и изящества, и блеска. Каждый экземпляр был, как это принято сейчас называть, “брегюэтом”, по имени мастера-француза, придумавшего бой часовых мелодий. Сэр Коривль не ленился отщёлкнуть крышечку у каждого экземпляра, и хор то мелодичных, то бравурных, то печальных звонов заполнил громадную залу до самых дальних уголков.

Двумя длинными, в полстола, линиями вытянулись часы передо мной, тревожно топорща крышечки – то просто полированного золота, то с тончайшего письма фигурками по эмали, то с девизами, то с вензелями. Цепи их переплетались, как змеи.

– Где монеты с “Хаузена”? – с трудом оторвался я от сокровищ.

Спокойный, кряжистый, с отрешённым лицом, сэр Коривль поднял и отставил в сторону три кожаных, с витыми шёлковыми шнурами, кошеля. Проклятый дар коварной судьбы, отравленная добыча, погубившая своей заразой столько лет стяжаемое добро.

Нох с ухватками заправского казначея погрузился в эти кошели; я же встал, обошёл стол и указал хозяину кабинета на его кресло.

– Пишите! – не выдержав-таки роли скучающего лорда, с металлом в голосе скомандовал я ему.

Сэр Коривль покорно поднял и пристроил на уголке стола чернильный прибор, сел в кресло. Взял перо, бумагу, безучастно замер в ожидании.

– Пишите, сколько человек приходило к вам с “Хаузена”. Предельно подробно – кто как выглядел, как держался, во что был одет, какие слова говорил, проявлял ли какие-то странности. Если мы их поймаем – обещаю – палач будет калить железо не для вас.

Он вздрогнул, с усилием сглотнул, очернил перо и медленно повёл им по листу.

ЛУИС

Нох звенел монетами. Я отошёл к двери, шепнул Бэнсону:

– Спустись вниз, скажи Каталуке, чтобы отогнал карету куда-нибудь в переулок и прикрыл гербы. Чтобы лишних глаз не дразнили. Но ровно в 12 пусть будет перед входом. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Потом возвращайся сюда.

Вместе мы вышли в приёмную. Бэнсон быстро прошёл между неподвижными Готлибом и Робертсоном – но тут же ворвался обратно, едва не сокрушив закрывшуюся за ним дверь. Рванулся он, как я потом сообразил, на стук и грохот, раздавшийся в приёмной. Я сам был немного ошеломлён и не сразу понял, что произошло. А всё было просто. Я выступил из дверей полутёмного кабинета в светлое пространство, к секретарю, увидал закаменевших на своих тяжёлых стульях посетителей, из которых ни один не нашёл в себе дерзости пройти мимо двух грозных солдат и покинуть ставшую вдруг страшной приёмную; выступил – и тут же увидел хлестнувший по их лицам блескучий сине-красный огонь. Это звезда на моей груди, поймав бьющий в окна солнечный свет, вскипела игрой бриллиантов. И посетители, разбросав, после мига оцепенения, стулья, склонились в глубоких поклонах. Бэнсон яростным взглядом метнулся по мне, по секретарю, по склонённым спинам, мгновенно вернулся в себя и, успокоенный, вышел. Я же, без выражения на лице, тусклым голосом произнёс:

– Сэр Коривль возобновит приём ровно в 12 часов. До этого времени отвлекать его нецелесообразно.

С облегчением переводя дух, бесшумно и быстро посетители просочились между двух алых мундиров. Приёмная опустела. Я повернулся к секретарю. Очень молодой, явно моложе меня, черноволосый парень с тёмными, умными глазами. Широкий и толстый нос. Густые чёрные брови. Невысокий. В руках он всё ещё держал мою треуголку, а в лице его было что-то такое, что выдавало в нём редкую породу людей умных и сдержанных. Какой-то чёртик меня дёрнул, только вдруг я стал самим собой.

– Кофе сделаешь? – запросто, как ровне, сказал я ему.

– Три? – негромко спросил он.

Улыбнувшись, я отрицательно качнул головой. Он прижмурил глаз, вдумался во что-то своё и поправился:

– Семь?

“Ого!” – изумился я, поняв, что он включил Бэнсона, Робертсона и Готлиба, и сказал:

– Восемь.

Удивление, а за ним – признательность мелькнули в его глазах. Он бережно пристроил треуголку на вершине круглой, с венцом платяных крючочков, вешалки и шагнул к двери. Но вдруг остановился, повернулся ко мне и пояснил, кивнув куда-то за стену:

– Кипяток там…

– И не говори никому, – доверительно сказал я ему.

“Об этом можно было и не упоминать”, – проступило на его лице. Тем не менее он прижал руку к груди, поклонился и вышел.

– Сдаётся мне, что наша компания увеличится, – негромко сказал я, взглянув со значением.

– Присмотримся, – напряжённо и быстро кивнул узким лицом Робертсон, и так же понимающе кивнул Готлиб.

Образовалась в приёмной этакая пряная атмосфера, полная недомолвок, догадок и дружелюбия. Закрывали дверной проём две спины в алых мундирах, метались по стенам синие и алые искорки. Клубился аромат крепкого, хорошего сорта, кофе. Пришёл Бэнсон, принял короткий шепоток от Готлиба, уставился на позванивающего чашками и ложечками секретаря.

– Как звать? – спросил я.

– Луис.

– Семья – англо-испанская?

– Англо-чилийская. Я чилиец на четверть. Бабушка по материнской линии была чилийка.

– Как попал на это место? Родственные связи?

– Нет, способности.

– ?..

– Хорошая память. Могу долго не спать – и работать.

– И это ценит сэр Коривль?

– Думаю, это – не в первую очередь.

– А что же в первую?

– Легко переношу крики и оскорбления. Вообще, спокойно встречаю человеческие слабости.

– Что думаешь о нашей компании?

– Вы не служите королю. (Бэнсон подобрался.) Но и не разбойники. Вот вы, милорд, похожи на барона, но не барон, это точно. Эти люди вам, – он слегка поклонился в сторону Готлиба и Робертсона,– не солдаты, а скорее друзья. Вы давно и хорошо знаете друг друга. И вы не компания. Да, не компания, а некое воплощение, как говорили древние, чистой силы.

– Что значит чистой?

– Непритворной. И правильной. Вы, например, не используете её для того, чтобы возвышаться самим, унижая и притесняя других. Это странно. Все сильные люди этого мира поступают как раз наоборот. А в вас угадывается какой-то твёрдый этический кодекс.

– Тебе сколько лет, Луис?

– Девятнадцать.

– Дворянин?

– Джентри.

– Джентри. То есть сын уже не купчика или ростовщика, но ещё не дворянин. И, смею предположить, без образования. Как же тебе удаётся так чётко и ясно излагать мысли? Это наследственное? Свойство династии?

– Я много читаю.

– И этого достаточно?

– Наверное, присутствует ещё один нюанс. Я читаю, пишу, слушаю, а говорить приходится крайне редко. А ведь это роскошь – говорить с понимающим тебя. Это воодушевляет.

– Скажи, Луис, а сэр Коривль – он так же проницателен?

– О, нет! Хитёр – да, хотя теперь уже и этого нет. К тому же стал плохо видеть.

– Болезнь?

– Вроде того. Два золотых луидора на веках – и днём и ночью. Он даже чутьё на опасность потерял. А ведь от них сразу повеяло опасностью, от тех, что были три дня назад.

– Немцы! – я, не веря себе, уставился на его толстоносое лицо. – Корабль “Хаузен”!

– Да, “Хаузен”. Но только они такие же немцы, как сэр Коривль – африканец.

– А что в них было особенного?

– Да то же, что и в вас. Тень силы. Тоже настоящей, без кичливости, не напоказ. Думаю, их вела некая цель, идея. Или приказ.

– Кто они?

– Один немец – так себе, подставное лицо. Второй как будто перс, третий – голландец. Они заходили в кабинет и внесли деньги. Но был с ними ещё их раб – носильщик, пожилой турок. Молчаливый, печальный, в старых обносках. Вот он был страшным. С лицом унылым и покорным, он стоял вот здесь, в уголке (Луис указал рукой, и я тревожно взглянул. Ну что, пустой угол.) Стоял, не шевелился, пока те не вышли с готовыми бумагами. Подхватил их саквояжи и потащил. Но турок этот, как ни притворялся, а кое-какую оплошность допустил. Несущественно, какую именно, но я увидел – он у них главный. И не просто предводитель. Страшнее. Хозяин их жизней. Хотя наёмный немец об этом, кажется, и не подозревал.

– Мы идём по их следу, Луис, – я пристально взглянул ему в глаза.

– Уже понял, – тихо ответил он.

– Тогда, прошу тебя, сядь, возьми перо, бумагу и опиши их всех – внешность, одежду, манеры, походку, какие-то странности, редкие приметы. Достань из памяти всё, что только можно. Я отплачу.

– Не сомневаюсь. Но плата уже состоялась, и сердце моё говорит мне об этом.

– ?

– Тот редкий подарок и редкий миг. Восьмая чашечка кофе.

Он быстро сел за стол, и так же быстро замелькал над листом белый кончик пера.

Какое-то время стояла тишина. Её нарушал лишь шорох ложащихся на бумагу строк да едва слышимое поскрипывание при дыхании спрятанной на груди Бэнсона кожаной кобуры с пистолетами. Вдруг приоткрылась дверь кабинета, вышел Нох и сунул мне в руку едва на четверть исписанный лист.

– Это всё, что он вспомнил, – шепнул старичок мне на ухо и скользнул обратно в кабинет.

Я бегло прочитал, передал бумагу Бэнсону. В это время в кабинете раздался затейливый звон изысканных колокольцев: часы на столе сэра Коривля пробили одиннадцать тридцать.

– У нас ровно полчаса, – сказал я Бэнсону. Он кивнул, пряча бумагу, а я двинулся вслед за Нохом.

НОВЫЙ АГЕНТ

Сэр Коривль сидел в своём кресле. Лицо его было усталым и отрешённым. Однако, увидев меня, он вскочил, поклонился и встал сбоку стола. Деньги были аккуратно разобраны, в каждый мешочек и в каждый кошель были вставлены бумажки с написанной суммой. Часы, выстроившись в два ряда, топорщили свои откинутые крышечки. Я их машинально пересчитал. Сорок две! Судьба подмигивает мне! Точно сорок две золотые монеты в поясе капитана Стоуна.

Не без усилия оторвав взгляд от коллекции, я поднял глаза и увидел, что сэр Коривль умоляюще смотрит на раздувшегося от важности Ноха. Я вопросительно поднял брови и коротко спросил:

– Что такое?

Нох бочком подобрался ко мне и липким и сладеньким голосочком заворковал:

– По моему бедному разумению, милорд, сэр Коривль предложил выход из создавшейся ситуации, не лишённый, на мой взгляд, здравого смысла.

– И в чём этот его здравый смысл? – подозрительно спросил я.

– Он предлагает внести объявленную сумму, – старичок повёл ручкой над столом, – в королевскую казну в счёт покрытия расходов на борьбу с преступниками и негодяями. А фальшивые деньги, полученные от команды Хаузена, уничтожить, как будто их и не было.

– Ка-ак?! – грозно вскричал я. – Но они действительно фальшивые, вы убедились?

– Действительно, убедился, – врал вдохновенно старик.

– Так ведь на это есть твёрдый закон!

– Но и пополнение королевской казны, милорд… Такой суммой… И если учесть обстоятельства…

– Какой такой суммой?

Нох трепетной ручкой подал мне лист бумаги с написанной на нём цифрой.

– Двести семьдесят две тысячи семьсот пятнадцать фунтов стерлингов, – прочёл я вслух, и опешил, и онемел. Место в английском парламенте стоит три тысячи фунтов, а тут…

– И ещё около пятидесяти тысяч – золото и камни, и коллекция часов примерно на…

– Минутку! – остановил я его. Помолчал. Подумал. – А фальшивые – расплавить, как будто их и не было?

– Так, так, расплавить.

– Остальные деньги вы предлагаете поделить на две равные части – одну в королевскую казну, вторую – мне, то есть в бюджет тайной полиции?

Я нахально смотрел на него, и сэр Коривль с мольбой смотрел на него, а старый плут Нох недовольно смотрел на стол и кучу денег на нём.

– Да, – наконец промямлил он. – Тайная полиция половину может забрать себе.

– Тогда одно уточнение, – вкрадчиво сказал я.

– Что? Что? Какое? – вскинулся Нох встревоженным воробушком.

– Часы мы в общей сумме учитывать не будем.

– Кому же они… Тогда…

– Никому. Часы останутся здесь.

– Простите, милорд, я не совсем понимаю…

– Я объясню. Коллекция, а особенно такая вот редкая, имеет право на собственную жизнь. Вот, взгляните на неё. Ей всё равно, что у хозяина сердце преступника! – я грозно обернулся к растерянному сэру Коривлю, красному, недоумевающему. – Ей важно, чтобы в этом сердце нашлось по капле любви, заботы и восхищения. Тогда коллекция будет жить и восполняться. А если отнять этот предмет у заботливого и трепетного хозяина – его тут же разворуют, растащат, умрёт красота, и я – знайте вы, казначей, я не подниму на неё руку!

Тускло блестело золото. Раззявил немую пасть ограбленный камин. Мёртвой змеёй свисала цепь. Повисла тишина, пронзительнее и трагичнее которой не знал, наверное, этот кабинет.

– Не стану спорить с вами, милорд, – загробным полушёпотом проскрипел Нох, страдальчески заламывая руки.

– Вы слышите, сэр Коривль, – обратился я в другую сторону. – Поручаю предмет вашей страсти вашим дальнейшим заботам. – И, деланно равнодушно отворотясь от стола, своим прежним, усталым и безразличным голосом докончил: – Приберите часы. Они, как и ваша жизнь, остаются сегодня при вас.

Всей своей кряжистой тушей метнулся ко мне сэр Коривль (хорошо, что Бэнсон не видит, – подумал я), – схватил и поцеловал мою руку, и с глубокими и частыми поклонами стал пятиться назад, к столу.

Нох торопливо паковал монеты и золото.

– Сядьте! – сказал я разбитому, с сумасшедшей слезинкой в глазу, хозяину кабинета. – Возьмите новый лист бумаги, перо. Пишите.

– Что писать, милорд? – прошептал, зажав перо в толстых пальцах, сэр Коривль.

– Пишите следующее. Я, ваше полное имя, титул и чин, добровольно передаю сумму в триста двадцать две тысячи фунтов стерлингов представителю королевской тайной полиции, – тут я заметил, что кончик пера вильнул, замер – о, какое нетерпеливое ожидание! – и с внутренней усмешкой, голосом ровным и медленным продолжил: – Имя которого мне неизвестно, для включения в статью бюджета, расходующую средства на борьбу с фальшивомонетчиками. Написали? Далее. Прошу учесть величину моего взноса при рассмотрении моей просьбы о зачислении меня на службу в королевскую тайную полицию. Число, подпись.

– Без пяти двенадцать, – приоткрыв дверь, негромко сообщил Бэнсон.

Я сделал ему знак подождать и задумчиво обратился к сэру Коривлю, принимая от него подписанную бумагу:

– Разумеется, ваша просьба будет принята. Вот только как нам связываться с вами, чтобы не выставлять вас на обозрение лишним глазам?

Он смотрел на меня, приоткрыв рот, с растерянностью и недоумением.

– А вот, – продолжил я бессовестное действо, – ваш секретарь – он не очень болтлив? Нет? Вот и хорошо. Вот через него мы с вами и будем сообщаться. А устным паролем и паролем на любом письме к вам будет (я наклонился к столу и таинственно понизил голос) – слово “хаузен”.

Сэр Коривль вздрогнул и, клацнув зубами, захлопнул рот.

– Теперь вы оставайтесь здесь и, прошу вас, позаботьтесь о часах.

Убедившись, что взгляд и внимание его переместились на коллекцию, я подошёл к Бэнсону и сказал:

– Нужно быстро вынести в карету около трёхсот тысяч фунтов – в монетах и изделиях.

Бэнсону некогда было изумляться. Он кивнул и исчез. Я вышел в приёмную.

АННА-ЛУИЗА

Скажи, Луис, – спросил я, подойдя к окну. – У тебя есть мечта?

– О да, есть. Только это не мечта, а грёза.

– Вот как? В чём же разница?

– Мечта – достижима. Грёза – несбыточна.

– Любопытно, – я повернулся к нему. – У тебя есть мечта, но она несбыточна?

Он секунду помедлил, грустно улыбнулся и пояснил:

– Обычное, в общем-то, дело. Мечту зовут Анна-Луиза. Мы с детства, уже восемь лет, рядом. И хотели бы быть рядом всю жизнь. Но последние два года мы тратим силы на то, чтобы хоть как-то начать отвыкать друг от друга. Отец никогда не отдаст её за меня.

– Потому, что ты чилиец?

– Если бы. Он – разорившийся дворянин и мечтает поправить дела, выгодно пристроив её за богатого мужа. Он легко это сделает. Она непередаваемо мила. Она неземная.

– Потерявшийся ангел, – задумчиво проговорил я.

– Что?

– Так, это я кое-что вспомнил.

– Ну вот, а потом – я только джентри, а его дед был пэром Англии.

– Вот так значит, да?

Мелькнула во мне искристая мысль, но разговориться с ней я не успел, не дали. Тихий оклик, и шорох, и звяк – я оглянулся и увидел своих спутников. У их ног – шесть потёртых кожаных портфунтов [11].

– Робертсон, Готлиб. Возьмите мушкет на левое плечо, а в правую руку – портфунт. Бэнсон, выбери два полегче – нам с Луисом. Остальные – твои.

– Я еду с вами? – спросил Луис.

– Поедем, джентри. Мелькнула тут у меня одна мысль… Займёмся превращением. Такая хорошая возможность.

– Что превращать?

– Грёзу – в мечту. Или мечту – в реальность. И не смотри на меня дикими глазами. Сегодня – день роковых событий. Разве не чувствуешь?

Мы подняли ношу и двинулись в обратный путь по гулким, пустым коридорам. Нох пытался мне помогать, поддерживая сбоку мой портфунт, и смешно подпрыгивал, стараясь попасть в ритм шага.

Втиснувшись в карету, я вздохнул с таким облегчением, будто целый день махал молотом в кузне. Нох стащил было с себя парик, но я остановил его:

– Ещё не всё на сегодня. Побудь немного ещё казначеем.

Потом повернулся к Луису.

– Времени на разговоры и раздумья нет. Семья твоей девушки сейчас дома?

– Двенадцать часов. Ланч. Конечно, дома.

– Прекрасно. Отвези нас туда, останови за пару кварталов и ступай к ним в гости. Без всяких условностей, сделай вид торжественный и печальный, скажи, что пришёл попрощаться. Уезжаешь по делам государственной надобности на неизвестное время. Всё. Сумеешь? Сумей только это, а остальное – моя забота.

Нужно отдать Луису должное. Вот так следует поступать всегда: уж если верить человеку – то верить во всём, до конца. Он не стал выяснять, что я задумал, требовать гарантий и подсчитывать шансы. На секунду задумался, принял решение, а потом мне кивнул. Так кивнул, что этим сказано было всё. Затем полез головой в окошко и стал показывать Каталуке дорогу.

Он сошёл, предварительно показав нужный нам дом, и за те десять минут, что мы выжидали, я раскрыл спутникам свой план действий.

Карета подъехала и остановилась под окнами. Мелькнуло чьё-то изумлённое лицо, тут же исчезло, и на смену ему показались сразу несколько лиц – мужских и женских. Ещё бы, нечасто, наверное, увидишь королевский герб перед своим домом! Бэнсон вошёл в дом, прошёл в столовую, где за накрытым к ланчу столом сидела вся семья Анны-Луизы, молча осмотрел помещение и вышел, оставив двери открытыми. Едва он показался на пороге, как Готлиб и Робертсон, подхватив мушкеты, двинулись быстрым шагом. Войдя, они встали по обе стороны распахнутых дверей, сбросили мушкеты к ноге, и только после этого в столовую важно вошёл лорд тайной полиции.

Вошёл, невдалеке от двери встал, не снимая треуголки, окинул взглядом напряжённые, бледные лица. Луис сидит с краю, ближе всех ко мне. Дальше, наискосок и напротив – она. Она. Когда я позволил себе некоторым образом пошутить с Луисом, произнеся непонятное для него “потерявшийся ангел”, то сам не подозревал, насколько был прав. Лицо прекрасного человека. Вот это то слово. Не девочки, не ребёнка, не женщины. Человека. Как я тебя понимаю, Луис! Это – Друг. Настоящий, вечный, верный. Любимый на все времена. Такие лица встречаются иногда у наших английских женщин. Тот редкий тип, который помимо терпения и преданности несёт с собой чарующий мир красоты и уюта. Эвелин в юности. И волосы точно такие. Тяжёлые, тёмные. Нет, папаша. Я не позволю тебе выдать её за дворянчика с деньгами. Уж если сегодня бал небывалых чудес, то я на нём – церемониймейстер.

А папаша, сидевший во главе стола, приподнимался как раз со своего места, вслушиваясь в бормотание склонившегося к нему Бэнсона. Вот и хорошо. Есть возможность ещё раз взглянуть на ангела, не замечающего пока своей судьбы. Ну Луис, чилиец, пришелец! Как это получается, что на всей земле самые прекрасные из аристократок выбирают конкистадоров [12], пассионариев [13]? Огромные, карие, бархатные глаза. Скорбный рот. На щеках – две дорожки от слёз. Значит, Луис сообщил уже об отъезде. Может быть, поэтому его и пригласили к столу – раз уж неудобный друг дочери перестаёт быть опасным – почему бы не проявить снисходительность и доброту души напоследок! Как бы то ни было – а он за столом. Именно этого я и желал.

Тем временем её отец и Бэнсон появились из соседней комнаты, вынесли стул, поставили позади меня. Я кивнул, отправил треуголку в руки хозяина, снял и подал Бэнсону плащ. Непроизвольно охнул кто-то за столом: шевельнул восьмью щупальцами бриллиантовый осьминог. Потерпите, родные мои, судьба этих двух человечков стоит вашего страха.

Я утвердил трость между расставленных, с золотыми пряжками, туфель, дождался, когда Бэнсон проводит хозяина к его месту и кивнул:

– Представьте меня.

Бэнсон выпрямился, набрал в грудь воздуха и, вздёрнув подбородок, продекламировал:

– Лорд королевской тайной полиции.

За столом отчётливо послышался полувздох-полустон, звякнуло блюдце, и я поспешил заговорить.

– Разумеется, имя при такой должности не называется. Поэтому обращайтесь ко мне просто “милорд”.

И, поспешив одарить и ободрить женщин улыбкой, обратился к Луису:

– Что ж вы, молодой человек. Приходится разыскивать вас по всему городу. Беспокоить почтенных людей…

– О Луис, Луис! – с отчаянием прозвенел вдруг серебряный колокольчик. – Что же ты натворил?

Девушка встала со стула, прижала руки к груди, вонзила опалённый болью взгляд в моего случайного друга.

– Что это? – я изобразил озадаченность. – Молодой человек вам небезразличен, миледи?

Она не просто ответила. Она обошла стол, встала в двух шагах от меня и, зажимая бьющееся сердце, заговорила.

– Милорд… Умоляю вас, выслушайте меня, милорд!

(Ничего бы не пожалел я сейчас за возможность подать ей знак, за возможность уменьшить и развеять страдание влюблённой души. Но проклятая роль требовала равнодушия и покоя.)

– Мне было девять лет, когда я впервые увидела его. Наши родители были дружны, и мы виделись каждый день… Я звала его Лу, и он называл меня Лу… Он делал мне кораблики из скорлупок грецких орехов! Хотя нет, это не нужно… Послушайте, послушайте меня, милорд! Когда пришла пора становиться взрослой, я уже знала, что выбор супруга у меня крохотный: либо Лу, либо наш фамильный склеп. И он ко мне относится так же! Но мой милый отец… Мой отец – он считает, что лучший муж мне – это богатый дворянин. Для продолжения рода… И что-то там ещё… Мой прадед был пэром Англии! И отец… Он запретил нам видеться! А Лу… То есть Луис, он всё время хотел стать богатым, и прославиться, и получить титул… И конечно же, только поэтому он что-то натворил, верьте мне, милорд, он не преступник!

Что мог сказать я в этот миг? Как тяжело и страшно, оказывается, вершить чужие судьбы! Я встал и произнёс:

– Позвольте, миледи, вашу руку.

Стараясь не смотреть на её выкатившуюся стремительную слёзку, я подхватил тонкую, безвольную руку, положил её в сгиб своего локтя и двинулся к дальнему краю стола, к бледному, с бакенбардами, как у Уольтера Бигля, отцу. Мы приблизились, и он встал.

– У вас прекрасный отец, миледи, – твёрдо сказал я, отважно глядя ему в глаза. – Именно на таких мудрых и честных людях держится наша Англия! Вы ведь виг, если не ошибаюсь?

– До края ногтей! – с жаром воскликнул он, стремительно багровея.

Анна-Луиза покачнулась. Я сильно, намеренно сильно прижал её локоть к своему боку.

– Прекрасно! Возможно, что мы ещё поговорим с вами об этом. Ну а пока я бы хотел вспомнить о цели своего визита, а заодно развеять некоторую неопределённость.

Я отступил, оставив дочь с отцом, подошёл и положил руку на плечо Луиса.

– Этот человек – не просто служащий адмиралтейства. Он – лучший работник моего ведомства в Бристоле и, не побоюсь этого слова, достояние Англии.

Единый, изумлённый вздох за столом. А я неудобно переступил – и вдруг страшной болью прострелило в ноге. Я подошёл к окну, быстро достал и проглотил шарик опия. Повернулся и, собравшись с силами, изобразил что-то вроде улыбки. Сказал, обращаясь к бедной девушке:

– Сейчас вам лучше сесть, миледи.

И вот, она села – рядом с отцом, и тогда я продолжил:

– Вы никуда не едите, Луис. (Короткий, едва слышимый стон.) Вместо вас еду я. Сам. И одно это говорит о том, какую работу вы проделали!

Тут я не удержался. Я вытащил и потряс в воздухе исписанными листами – сообщением о людях с “Хаузена”.

– А что, – я замер с поднятой рукой, как будто внезапно о чём-то подумал. – Как человек Луис вас устраивает?

(Пристальный взгляд в сторону обладателя бакенбардов.)

– Безупречный молодой человек, – честно сказал отец Луизы.

– Так если бы у него были состояние и титул…

– Да, милорд, твёрдо ответил он, – я отдал бы за него дочь. Но интересы Англии и нашего рода…

– Интересы Англии представляю здесь я. И уж поверьте, кое в чём они совпадают с интересами вашего рода. Какое, по-вашему, состояние определяет богатого человека? Давайте попросту, без манер, у меня уже крайне мало времени.

– Без годового дохода? Одной суммой? – деловым тоном спросил он.

– Без годового дохода. Одной суммой.

– Пятнадцать тысяч фунтов.

Снова стон и коротенький всхлип.

– Не кажется ли вам, что это знак свыше? – торжественно произнёс я и кивнул Бэнсону, и порадовался, как я угадал.

Бэнсон достал из-за портупеи тяжёлый кожаный кошель и, подойдя, положил его на стол перед Луисом.

– Пятнадцать тысяч фунтов, – продолжил я. – Ваше жалованье, Луис, и премия вот за это (я снова потряс бумагами).

Надо отдать ему должное. Не изменившись в лице, он встал и с достоинством поклонился. Я шепнул на ухо Бэнсону, он быстро вышел. А я продолжил, отступая вслед за ним к двери:

– Служба, на которой сейчас находится Луис, требует, чтобы он был незаметен. Это значит, что ему нельзя иметь титул. Но как только она закончится – я имею в виду его сегодняшнее место, – Луис получит такой титул, какой сам выберет. Или купит вместе с понравившимся ему поместьем.

Я посмотрел на Луиса, на Анну-Луизу, и серьёзным тоном поправился:

– Вместе с понравившимся им поместьем. Сейчас принесут гарантию моих слов, а пока я должен извиниться за доставленное беспокойство и выразить сожаление, что заботы, связанные с интересами короля нашего Георга, не позволяют мне далее наслаждаться вашим добрым обществом. А вот и гарантии, – добавил я, увидев входящего Бэнсона.

Он подошёл к столу и рядом с первым кожаным мешочком поставил второй, немногим поменьше.

– Ввиду открывшихся только что обстоятельств. Лично от меня. Свадебный дар. Пять тысяч фунтов.

Вздох прокатился по столовой. Слетало с лиц и таяло оцепенение. Кто-то начал привставать за столом, а я качнулся к двери, кивнул – Робертсон и Готлиб быстро вышли. Рядом со мной скрипнул половицей Бэнсон. И тут я повернулся, поймал взгляд отца Анны-Луизы и, вытянув к нему трость, проговорил:

– Верьте мне. В вашем роду ещё будет пэр Англии.

И вышел из залы.

(Дописав эти строки, я подумал, что красиво было бы этим завершить эпизод. Но он, если быть до конца откровенным, ещё немного продлился.)

Мы вышли, и уже на улице меня догнал Луис. Я торопливо стал спрашивать – как всё вышло, не допустил ли я, на его взгляд, чего-то ненужного.

– Кто, кто вы такой? – вместо ответа проговорил он, дрожа так, что зубы его стучали. – Как ваше имя?

– Томас Локк Лей.

– А! – выкрикнул он. – Я же так мечтал встретить вас!

– Меня? – я не сдержал изумления.

– Томас Локк и его заговорённый “Дукат” – это же легенда в адмиралтействе!

– Ну вот, на нас смотрят в окна. Запоминай. – И я быстро назвал ему адрес. – Поедете с Луизой за свадебными покупками – загляните. Пару дней, думается, мы ещё будем в Бристоле.

Он крепко пожал мою руку и отошёл, проговорив:

– Томас Локк. Теперь можно верить, что всё это – правда.

ГЛАВА 5. КРОВАВАЯ БАШНЯ

Друзья в нашей жизни – не просто люди, заполняющие пространство и время. Они – если вы понимаете меня – и есть сама эта жизнь, её ткань, её кровь и дыхание. Я сделал все дела, хотя и дорогого мне это стоило, и готов был плыть за близнецами – мы теперь точно знали, куда.

Но оказалось, что дела я сделал не все. Медленно ползал во тьме за спиной ядовитый паук, крался, выкладываясь то влево, то вправо, приготавливая к удару свои смертоносные хелицеры [14]. И метнулся из тьмы в самый удобный момент – когда я считал, что опасности больше нет. Но надёжный, преданный друг заметил мелькнувшую тень и встретил ядовитого гостя железной иглой.

Я отплатил другу чёрной неблагодарностью: не взял его с собой, когда метнулся в погоню. Он простил меня за это.

ПОСЛЕДНИЙ НОЖЕНОСЕЦ

Буря чувств клокотала в моей груди. Прежде всего – потрясающее ощущение собственного успеха, – это сэр Коривль, адмиралтейство и “Хаузен”. Затем – внезапно свалившаяся на меня гора денег и золота: опять же сэр Коривль и его сундук. И, наконец, сладкий огонёк радости в самой серединочке сердца: понимание того, что я принёс счастье двум людям на этой земле, ослепительное и нежданное. Но под смесью удовольствия и восторга жгли меня две струи невидимого огня: притихшая, но всё же с тупым упрямством рвущая меня боль в ранах, и – предстоящая разлука с Эвелин.

Словно царь я восседал в громадном мягком кожаном кресле. (Это был мой домашний трон.) Голый по пояс, с белыми повязками на ранах. Вытянутая больная нога покоилась на вершине сваленных в кучу одеял и подушек. Здесь, на втором этаже, в бескрайней обеденной зале собрались люди, которым я мог доверять во всём и чьё присутствие в моей жизни было исполнено силы и смысла: Давид, Генри, Нох, кое-кто из матросов, Бэнсон с Алис, Эвелин, Бигли.

На полу поверх толстого индийского ковра растянули белый атласный паланкин, и на него высыпали всё содержимое ограбленного сундука. Тусклым, тяжёлым, неровным холмом лежало сокровище и вдавливалось в ковёр, собирая паланкин в морщинки и стрелочки, и невидимо, тихо дышало.

Взволнованный Робертсон, то и дело резким движением головы откидывающий назад длинные волосы, с воодушевлением рассказывал собравшимся о нашем визите в адмиралтейство. Важно прохаживающийся рядом Нох время от времени терял роль и, подпрыгивая чёрным воробушком, торопливо вставлял уточнения и замечания. Дамы ахали.

– Сколько-сколько подарили секретарю? – изумлённо спрашивал Генри.

– Двадцать тысяч! – кричал старенький скупердяй и, горестно заламывая руки, заглядывал всем в глаза, ища сочувствия и поддержки.

– А какие были часы? – сияла счастливыми глазками Алис.

– Роскошные! – подскакивал на сухоньких ножках Нох. – Всякие! Золотые! И камни, и вензели, и цепочки! И с музыкой все!

– И Томас оставил у Коривля всю эту коллекцию? – поинтересовался задумчиво Давид.

– Всю! Все сорок два предмета! – страдал старичок.

– Молодец! – вдруг весомо бросил Давид. – Как хорошо, что оставил.

– А? Что? Почему? – застыл ошеломлённо Нох.

– Деньги – согласен, деньги нужно было забрать, – неторопливо пояснил мой друг и покровитель. – Иначе было бы подозрительно. Чиновник тайной полиции, хоть он и лорд, не устоял бы перед таким соблазном. Ни за что. А вот коллекцию часов мог и оставить – очень эффектный жест, потому что благородный. Но мог и забрать…

– А! Вот! – воскликнул Нох, – вот! Можно же было забрать! Такая ценность!

– Последняя ценность. Если бы Коривль и её потерял, он повесился бы на цепи в своём камине. И тогда – нешуточное расследование. Куча опытных полицейских ищеек бросилась бы по вашим следам. А так – тихо. Молодец, Томас. Это был сильный поступок. Умный.

– Да, Том у нас молодец, – прощебетала Алис, прижимаясь к Бэнсону. – Правда? – подняла она к нему глаза.

Носорог, протиравший тряпочкой футляр с арбалетом, отставил его в сторону, посмотрел на Алис, важно кивнул. Эвелин подошла к креслу, грустно и ласково погладила меня по щеке, губам, перевязанному плечу. Голоса отдалились, отдалилась и боль. Стало тепло и сонно. Я прикрыл глаза. Хорошо…

А когда я их открыл, был уже вечер. Прохлада и сумрак наполнили комнату. По холмикам золота бегали какие-то красные паучки. Я удивлённо встряхнул головой, всмотрелся. Ах, вот оно что! Залу пытаются нагреть: мерцают поодаль три или четыре жаровни с углями. Смолистым дымком пахнет.

– Эй, кто-нибудь! – позвал я.

Двери тотчас приоткрылись, за ними умолк и тут же вернулся и вырос ропот многочисленных голосов. В залу, распахнув двери, пошли люди, и с ними вплыло множество зажжённых свечей.

– Мы всех покормили, – подойдя, сказала негромко Эвелин. – Тебе сюда принести или накрыть столик в спальне?

– В спальне. Буду одеваться в дорогу, заодно и покушаю. Скажи Каталуке, Робертсону и Готлибу, чтобы тоже были там. Разговор для них есть.

– Ты уедешь уже сегодня? – горестно прошептали любимые губы.

– Пора, Эвелин, – ответил я, стараясь не дрогнуть голосом.

А зала заполнилась. И вдруг заметил я, что обитателей дома прибавилось. Стояла поодаль юная пара – Луис и Анна-Луиза!

– О, здравствуйте! – приветливо и радостно, как старым знакомым, крикнул я им и тут же почувствовал стыд и неловкость: сижу полуодетый, в повязках. А какого короля-то из себя строил!

Девушка вскинула на Луиса бархатные, коричневые свои глаза (он улыбнулся ей) и быстро пошла ко мне. Милый, милый ребёнок. Зашла сбоку кресла и села прямо на пол, взметнув и выложив кругом синий колокол юбки. Взяла лежавшую на мягком кожаном подлокотнике кресла мою руку и прижалась к ней щекой. Замерла. Я растерянно поднял глаза. На ясных лицах окружавших нас людей светились добрые улыбки. Я осторожно перегнулся и поцеловал её в макушку, в волосы. Потом протянул свободную руку (левую) Луису, он подошёл и пожал её.

– Принесите принцессе какой-нибудь пуф! – стараясь быть весёлым, воскликнул я, а Луиса тихо спросил: – Что семья? Как там внук пэра?

Он в ответ повёл к потолку глазами с выражением недоверчивого восхищения. Принесли пуф, и Анна-Луиза присела на него, не выпуская, однако, моей руки из своих дрожащих ладошек.

– Эвелин! – позвал я. – Я передумал. Покушаю здесь. И вы, друзья, составьте мне компанию. Если нет горячего, то обойдёмся хлебом и окороком…

– Как же, нет у нас горячего! – недовольно проворчала миссис Бигль, скрываясь в соседней комнате.

Ушли вслед за ней и Алис с Эвелин, и Луис, и Генри. Внесли в залу ещё одну жаровню с лежащим на ней буканом, на который выложили полоски отварной свинины. И мясо немедленно принялось шипеть и ронять на угли сквозь решётку букана капли жира, которые с треском и чадом сгорали. Круглый стол был быстро заставлен плошками с хлебом, луком и зеленью, сгрудилась стайка бутылок с вином, поместились кувшины с водой, заправленной соком лимона. В ожидании жаркого я повернул голову к матросам и проговорил:

– Готлиб, Робертсон, Каталука. Вот в этом (я кивнул на валяющуюся на ковре кучу золота) есть ваше участие. Поэтому. Не знаю, насколько правильно, но уж как могу. Выделяю вам вашу долю. Нох!

(Он подбежал, поклонился. Ах, старый ты шут!)

– Отсчитай в три кошеля по две тысячи фунтов. Значит так, братцы. Сегодня – в поход. Судя по тому, что известно, – вернутся из него не все. А на эти деньги можно купить собственное жильё, землю. Можно жениться, открыть таверну или заняться торговлей. Так что из команды я вас отпускаю. Но только без обид! (Каталука нахмурился и сжал кулаки.) Говорю то, что сказать обязан. Деньги – ваши. Если решите пойти со мной, то они останутся здесь, на хранении. Эвелин позаботится. В кошель опустите записочку, как ими распорядиться, если ступить на землю нам больше не придётся. (Сильно, очень сильно сжали мою руку маленькие ладошки.) Да. С нами не шутят, и я не шучу. Теперь. Нох, отсчитай отдельно пятьдесят тысяч. Возьмём с собой – чтобы и в этом можно было потягаться с турками. Уж те-то денег не жалеют. Давид! Всё золото, что не в монетах, а в изделиях, увези из Бристоля, продай. Сам в море больше не ходи. На твоём попечении и твоей совести – этот вот дом и наши семьи. “Форт” и “Африку” не возьму – за “Дукатом” им не угнаться. Так что пусть остаются купцами. Теперь оставшиеся деньги. На три части. Одну возьми ты, Генри. Куда спрятать – знаешь. Храни. Вторую – на помощь больным и нищим или церкви. И третью – Эвелин. Всё. Теперь – поесть, да и собираться. Уходить ночью – лишних глаз не тревожить.

И тут Мэри Бигль уронила нож.

– Гость к нам идёт, – весело сказала Алис. – Что там, нож или вилка? Нож? Значит, мужчина.

Раздались какие-то возгласы, вопросики, уточнения, шутки, все потянулись к жаровне с буканом и столику, и никто не обратил внимания на то, что Бэнсон, как-то изменившись в лице, незаметно вышел из залы. Я увидел, но значения не придал.

– Простите, – послышался тихий и трепетный голос, я взглянул, мелькнула понятная нам обоим пауза, дважды всплеснули ресницы – густые, чёрные, длинные, – и после паузы – вызвавшее её словечко: – милорд , простите, если вам трудно двигать рукой… нельзя ли мне вас покормить?..

Рёв и грохот раздались внизу, на первом этаже. И тут же – гулкий звук выстрела. Затем ударила дверь, и по дорожной брусчатке рванулась взявшая в галоп лошадь.

Мы оцепенели. Но после секундного замешательства матросы, выхватывая клинки, бросились к дверям, – и замерли. Снизу, по лестнице, вверх летели звуки стремительных тяжких прыжков. Хрястнула дверь о стену, пронёсся, сбив на пол Робертсона и Готлиба, неузнаваемый Бэнсон. Воплощение тьмы и ярости. На правой стороне его лица, под глазом, топорщился клочьями белой кожи кровавый бугор с чёрным пузырём в центре. Бэнсон подскочил к футляру, рванул замки. Выхватив арбалет, он выдернул из гнезда один болт – и, развернувшись боком, прыгнул в окно! В окно, сквозь раму и стёкла!

Неведомая сила подняла меня с кресла и пронесла вслед за ним, через всю залу. Я перегнулся через подоконник. Под животом хрустнули осколки стекла. Бэнсон вогнал носок левой ноги в стремя упёртого в землю арбалета, на миг как-то задумчиво замер, вздохнул – и одним движением вытянул тетиву на боевой взвод. Бросил в жёлоб болт, вскинул руку с арбалетом – без плечевого упора, словно пистолет, – и нажал скобу. В один коротенький гук слились щелчок механизма и свист вспоровшей воздух тетивы. Из темноты улицы, сквозь грохот копыт далёкой уже лошади, донёсся короткий шлепок – как будто на покрытую тканью сковороду упала горошина. Лошадь замедлила бег, всхрапнула и встала. Бэнсон бросился к ней. Сверху я увидел, как распахивается дверь и вслед за ним бегут Каталука и Готлиб. А где Робертсон?

Я оглянулся. Робертсона поднимали с пола. Он, мотая головой, с трудом приходил в себя.

– Луис, Генри! – вскричал я, машинально смахивая прилипшие к покрывшейся испариной коже живота осколки стекла. – Охраняйте женщин! Нох, возьми ещё болт и свечу – и вниз, скорее!

У дверей стояла Эвелин. Не просто стояла. Она протягивала мне Крысу, – так, как надо, рукояткой вперёд, – так, чтобы можно было схватить на бегу, не глядя.

Подёрнулись болью нога и плечо. Проклятое тело! Неженка! Цепляясь за перила, я свалился по лестнице вниз. В холле, у дверей, – два мёртвых тела. Матросы, что охраняли дверь и первый этаж. У одного и у другого в спине под левой лопаткой – рукоятки вонзённых ножей. Рядом – о, Господи! – железный бочонок. Из запального отверстия торчит короткий фитиль. Рядом – зажжённая лампа.

– О, Господи! – произнёс потрясённый Нох, поднимая над головой свечу.

Распахнулась дверь. Ввалились Готлиб и Бэнсон. Внесли длинный, изогнутый нож. Втащили недвижимое, вялое тело. Чёрная маска. Атласные малиновые штаны. Края штанин стянуты верёвочками на щиколотках. Босые, жёлтые, в чёрных мозолях, ступни. Бэнсон швырнул тело на пол, наклонился, капая кровью, рванул плащ. Под ним оказался металлический кованый панцирь. В спине – круглое тёмное отверстие. Легко, как утопленного котёнка, Носорог перевалил труп на спину. Из груди, пробив изнутри панцирь, торчал вышедший наполовину болт.

– Алле хагель! – раздался рядом злой и отчаянный голос.

Робертсон. Стоит, смотрит. Что-то держит в руках. Вот поднял лицо, протянул Бэнсону его щит с пистолетами.

– Нет! – сказал я.– Только два. Остальные возьмите себе. Где Каталука?

– Повёл лошадь в конюшню. Сейчас придёт.

– Дождитесь его и обойдите весь дом. Особенно первый этаж. Стреляйте во всё, что шевелится. Люди на улице были? (Это уже к Бэнсону.)

– Ни-о-о, – промычал он разорванным ртом.

– Это чем? – вытянул я палец к ране.

– У-я.

– Пуля? – догадался я.

Он кивнул, в воздухе метнулась цепочка кровяных капель.

– Наверх.

Мы взяли два пистолета и потопали наверх. Вот так. Нормальные вроде бы люди, никому зла не делали. Почему же нас с таким упорством всё время пытаются убить?

Зала. Тишина. Напряжённые, белые лица.

– Бэнсон! – прозвенел в тишине сердитый и звонкий голос. – Ты снова попал в историю! Горе моё!

Алис перевела дух, медленно отняла от груди руки – и упала навзничь, всем телом. Гулко стукнула о паркет и мотнулась её голова. Все бросились к ней, Бэнсон подхватил её на руки, а она уже смотрела, дышала, плакала.

– Эвелин! Эвелин! – звала со стоном она. – Перевяжи его, скорее!

– Луис, Генри! – я сунул им пистолеты. – Встаньте у окон, только не высовывайтесь.

Эвелин и Нох усадили Бэнсона на стул, осмотрели.

– Он кричал, – сообщил Нох. – И пуля влетела в открытый рот. Вышла из щеки сбоку. Выбила два зуба. Чисто выбила, с корнями. Щёку зашьём, десна заживёт через пару дней. Воздух на море целебный.

– Нет .

Голос у меня был, наверное, какой-то не такой. Все испуганно на меня посмотрели.

– Никакого моря, Бэн! (Он с тревогой взглянул на меня.) Ты останешься здесь.

– О, э-т! – промычал он, вскакивая с кресла.

– Не спорь, прошу. Такая, видно, у тебя судьба. Помнишь, как на Локке? Другого выхода нет. Я оставляю на тебя дом и две наши семьи. Охраняй их. Спаси их. Больше некому, Бэн. И не думай, что это пустяк. Ты остаёшься один. Один, я даже Ноха заберу с собой. И едем немедленно. Чем быстрее я утоплю эту нечисть, тем больше гарантий, что все будут живы. Генри, скажи Каталуке, чтобы готовил экипаж. Эвелин, дай ему опия и зашей щёку. Я сам соберусь…

Вошли Готлиб и Робертсон.

– Что?

– Никого. Чисто.

– В бочонке порох?

– Порох. Вынесли в конюшню.

Бэнсон не давал даже перевязать себя. Он помогал мне влезать в походное снаряжение, подавал ремни, оружие и всё время молящими глазами ловил мой взгляд.

– С тобой я половину силы оставляю здесь, – говорил я ему. – Если что-то случится, я напишу тебе письмо. Не обращай внимания на то, что в нём: неизвестно, под чью диктовку оно может быть написано. Главное я постараюсь сообщить чёрточками, помнишь, ты учил нас на “Дукате”? Древнее ирландское письмо, огами? Вот так. Я должен знать, что если попаду в капкан – ты меня вытащишь…

Экипаж готов. Погрузили в него страшный бочонок, мёртвых матросов, мёртвого ноженосца.

– Мистер Уольтер, миссис Мэри. Не скучайте. Генри, помогай Бэнсону. Алис, Бэнсон. Я вас люблю. Луис, миледи. Дай вам Бог счастья. Жаль, что расстаёмся так скоро. До свидания, Давид. Эвелин. Жди меня.

Скрипнула, закрываясь, дверь. Лязгнул внутри засов. Застонал и завыл, и ударил в дверь кулаком Бэнсон. Я влез в карету.

– Со мной? – спросил стеснившихся на сиденье матросов.

– С вами, мистер Том.

– Решили?

– Решили.

– Что ж. Поехали. С Богом.

Каталука шевельнул вожжами. Карета дёрнулась и покатила.

Без происшествий миновали окраину города, домчались до Бристольского залива. В ночной темноте у берега покачиваются две шлюпки. Одна – моя, с “Дуката”, вторая – с “Африки”. Тишина, ни звука, хотя шлюпки полны гребцов.

Мы перенесли из кареты груз и разместились сами.

– Есть тут кто-нибудь больной? – спросил я у матросов.

– У Носатого, похоже, Чёрный Джек начинается.

– Что-что?

– Лихорадка, сэр.

– Хорошо. Носатый, слушай внимательно. Выбирайся из шлюпки, залазь в карету и ложись спать. Под кучерским сиденьем лежат сухари и бутылка рома. Утром сюда приедет Давид, хозяин “Африки”. Передашь ему карету. Сам, как вылечишься, пойдёшь к нему в команду. Даст Бог – свидимся. Всё.

Едва различимый в темноте, матрос послушно вскарабкался на мол, принял из рук Каталуки вожжи и фонарь. Каталука спустился в шлюпку. Вёсла пали на воду, в два рывка развернули шлюпку. Гребок, ещё гребок, – берег поплыл от нас вдаль. Вдруг послышался стремительный топот копыт. Через мгновение к берегу подлетел всадник. Спрыгнул на ходу, подбежал к краю, встал в свет фонаря. Высокая массивная фигура, широкая белая повязка на лице. Бэнсон!

– ,истер ,ом ,осьмите! – громко промычал он и взмахнул над головой каким-то большим тёмным предметом. Раскрутил, бросил. Но бросил так сильно, что предмет пролетел у нас над головами и тяжело упал в воду за носом шлюпки. Его нагрудный щит с пистолетами! Проклятье, какая досада! Кто-то попытался дотянуться веслом, но он мгновенно скрылся под чёрной водой. Бэнсон и сам увидел, что натворил. Он сел на камень мола и обхватил голову руками.

– Носатый! – привстав, прокричал я в сторону берега. – Садись с ним в карету и скачите домой! Немедленно! Бэнсон! Прости меня! Будем живы – увидимся…

Я плюхнулся на скамью и сильно закусил губу. Попытался проглотить горький и вязкий комок в горле.

– Ценную вещь утопили, – негромко произнёс Каталука. – Хорошую пошлину взял океан.

Я не смог ни согласиться, ни опровергнуть. Не было сил разомкнуть челюсти. Горький комок стоял в горле. Перед глазами, сквозь чёрную темноту, сквозь горячую, влажную плёнку качалась явственно видимая, подбрасываемая тяжёлыми волнами корма далёкого “Хаузена”.

Как в тумане прошла для меня эта ночь. Я был настолько измучен событиями последних дней, что смутно помню происходившее. В шлюпке кто-то долго бил кресалом по кремню, так долго, что призвал наконец на помощь витиеватые морские проклятия. Высекли огонь, запалили факел, прочертили с кормы огненную дугу. Из морской дали, из чёрного, слепого пространства донёсся глухой слабый звук, как будто кашлянул в ночи невидимый старикашка. Это был пушечный выстрел с моего “Дуката”.

Показались впереди бортовые огни. Шлюпка, подпрыгивая на волнах, прильнула к громадной чернеющей туше. Мы поднялись на палубу. Тотчас загрохотали по всему “Дукату” матросские башмаки, заскрипел такелаж, захлопали поднимаемые паруса. Стоун выложил корабль в невероятный, очень рискованный крен, круто, почти мгновенно развернул на нужный курс, и с каким-то птичьим клёкотом запели волны, разрезаемые корабельными скулами. Компасы дружно выставили свои магнитные острые пальцы, и мы понеслись сквозь чёрную ночь, словно лошадь, взявшая с места в галоп.

“Хаузен” опережал нас на пятеро суток.

ОБОРОТНИ

Маленький к вечеру не вернулся. Монах и его спутник быстро переменили место стоянки. Филипп, дождавшись ночной темноты, оседлал жеребца и неторопливо двинулся в сторону Люгра.

Мы все и всегда выполняем неназванные законы нашей жизни. За их выполнением не следят солдаты короля, потому что их и без того никто и никогда не нарушит. Вот один из них: с наступлением ночи все должны запереться в своих домах. Да. Человек, желающий увидеть утренний свет, не должен оставаться на ночь в пути или на улице. Там он – добыча зверей или разбойников. Если хочешь крова – найди его до наступления темноты. Потому что после – дверей тебе не откроют. Никогда и никто, даже если ты промокшая под холодным дождём девушка с жалобным голосом. Все хотят жить.

А в эту ночь обитатели Люгра с особенным старанием проверяли запоры – кошмар происшедшего в трактире леденил им сердца. И тем большее удивление вызвал у них медленно проезжающий по ночным улицам невидимый всадник. Хотя объяснение есть: это не отчаянная голова, – некто, имеющий доход на крови, выслеживающий лихих людей и делящий с палачом его страшную плату. И не безумный юнец, выполняющий жестокое условие неосторожного пари. Нет. Просто пьяный. Едет медленным шагом и развязным и пакостным голосом тянет свою пьяную песню. Вернее, лишь одну только строчку из песни:

– Ма-ленькая кру-жка и маленький гло-ток!

Словцо “маленький” он выкрикивал с особенным удовольствием.

В это время, в центре города, в караульной башне, в острожной комнате зашевелился и сел связанный человек. Сел, звякнул цепью, приковывавшей его ногу к стене. Кроме него в остроге находились ещё двое: взятый вечером на ярмарке хмельной буян, не усмирившийся даже с появлением стражников, и юный ярмарочный воришка. Вот его-то и подозвал к себе человек. Не по имени и не окликом. Пошевелив и облизав разбитые губы, он бросил негромкую фразу, одну, но такую, которая не могла не возыметь мгновенного действия:

– Денег хочешь?

– Я?! – вскинулся полусонный воришка.

– Много.

– У тебя же нет ничего! (возразил, но не утвердительно, а с надеждой, с желанием.) Тебе же карманы двадцать раз проверяли!

– Дурак. Ты знаешь, кто я? И за что меня взяли?

– Знаю. Ты двадцать человек зарезал.

– Точно дурак. Иди сюда и слушай.

Воришка поспешно подполз и сел рядом, чуть не раздавив заверещавшую в соломе крысу.

– Я могу на золото ворожить.

– Врёшь!

– Слушай. Мы все можем – и мой дед, и отец, и дядьки, и братья. Только мы всегда это держали в тайне. А я проболтался. Ты знаешь, кто у нас король?

– Георг.

– Да, Георг. Вот видишь. А говоришь, что я вру. Так вот, Георг узнал мою тайну и приказал солдатам пытать меня, пока не расскажу, как золото выкликают.

– Откуда выкликают?

– Ну, это все знают. Из ненайденных кладов.

– А как, расскажи!

– Да уж придётся. Повесят меня утром, а я не могу умереть, не передав кому-нибудь тайну. На том свете покоя не будет. Хоть это-то ты понимаешь?

Воришка судорожно закивал, забыв, что в темноте он почти неразличим.

– Ну ладно. Развяжи мне руки, буду тебя учить. Это недолго.

Новоявленный ученик вцепился зубами в верёвочный узел, и через минуту руки узника освободились. Какое-то время он посидел, терпеливо пережидая, когда исчезнет боль. Потёр ладони. Вздохнул. О, он умел прятать на себе разные вещи, даже такие, как тяжёлый нож с витой металлической рукоятью. Только нож он незаметно сбросил, когда понял, что стал добычей красных мундиров. Но золото у него оставалось.

– Патер Люпус – великий учитель, – прошептал он, достав монету.

– Кто это? – тут же спросил воришка.

– Так, один колдун, уже тысячу лет, как умер, – небрежно ответил человек и больно укусил себе язык.

Он вздохнул, покрутил монету в пальцах.

– Всё просто. Скажи только вслух: “Четверо здесь и двое на улице”.

– И что будет?

– И сверху посыплется золото. Говори, не медли.

– Четверо здесь и двое на улице! – проговорил дрожащим голосом ученик.

Спустя миг на каменном полу зазвенела упавшая золотая монета. Мальчишка метнулся на звук, схватил её и, подбежав к окну, подпрыгнул и схватился за решётку. Подтянувшись, он поместил руку с монетой в полосу лунного света.

– Золото! – клацая зубами, проговорил он.

– Маленькая кружка и маленький глоток! – послышалось вдалеке.

Пьяный всадник медленно ехал обратно.

– Одна монета? – равнодушно спросил узник.

– Одна! А сколько можно?

– Ну, можно и двадцать…

– А как, как?

– Вот дурачок. Да просто же. Подтянись к окошку и громко крикни на улицу то же самое.

– Про двоих и четверых?

– Ну да. Только громко, и только не перепутай.

– И посыплется двадцать монет?

– Ну ты же видел.

Ученик подпрыгнул, подтянулся к решётке и прокричал:

– Четверо здесь и двое на улице!

Спрыгнул, обернулся. Постоял. Деньги не падали.

– Нет золота! – осторожно сообщил он учителю.

– Тихо крикнул. Попробуй погромче.

Тот вернулся к решётке и завопил что было силы. За дверью послышались вдруг шаги, загремел ключ в скважине. Дверь с металлическим лязгом распахнулась, вошёл стражник с факелом.

– Кто кричит? – зло спросил он.

– Его крыса укусила, – быстро сообщил Маленький, спрятав руки за спину и кивая на воришку.

Стражник пнул несчастного сапогом, пошёл было к двери, но вернулся, пнул и Маленького, и спящего непробудно буяна. Вышел и запер дверь.

– Нет золота! – кривясь и потирая отбитое место, торопливо прошептал воришка.

– Конечно, нет. Его стражник спугнул. Теперь подожди немного и лучше вызывай по одной монетке, но тихо.

– А можно прямо сейчас?

– Пусть стража уснёт. Всё ведь отберут, если услышат.

– Хорошо…

Смолкнувший всадник приблизился к башне. Он слез с коня и тихо пошёл вперёд, вдоль круглой стены. Впереди проступил тронутый лунным светом контур сидящего человека. Стражник. Спит, привалившись к стене. Филипп подошёл, мягко, но плотно закрыл ладонью рот вздрогнувшего человека.

– Тихо, – сурово сказал он. – Я офицер, проверяю караулы. Как твоё имя?

– Джек…

– У башни вас должно быть двое. Как имя напарника?

– Билли.

– Ладно, Джек. Спи дальше.

Снова вдавилась в лицо ладонь, аккуратно и точно вошёл между рёбер кинжал. Придержав тело – чтобы не стукнуло – Филипп пошёл дальше, к двери.

– Кто идёт? – послышался окрик из темноты.

– Заткнись, Билли, – сдавленным голосом ответил убийца.

– Джек, ты? – неуверенно спросил человек и тут же охнул и захлебнулся.

Филипп потянул дверь. Открыта. Вошёл. Четверо стражников подняли сонные головы.

– Привет, – деловито сказал гость. – Сейчас я вас убью. Но убью честно. Вы можете защищаться.

Он взял стоящий в оружейном планшире мушкет с вставленным в ствол широким штыком – багинетом и, выписав вокруг себя стремительный, блескучий полукруг, вонзил багинет в грудь ближнего к нему солдата. Из оставшихся троих кто-то вскрикнул.

– Медленно соображаете, – сообщил им Филипп.

Солдаты вскочили. Двое дрожащими руками обнажили сабли, третий выхватил и поднял пистолет. Хрустнул курок, метнулась щепоть пороха на полку. Филипп одним рывком поднял наколотого на штык солдата, чуть отнёс его в сторону. Ударил пистолетный выстрел. Пуля вошла в мёртвую спину. Филипп дёрнул мушкет к себе. Багинет выскочил из ствола, упал нанизанный на него дважды убитый солдат, а призрачный гость взвёл курок и выстрелил. Свалился стражник, рядом упал его дымящийся пистолет. Гость аккуратно поставил мушкет у стены и обнажил тяжёлую шпагу. Легко сбив на сторону сабельный удар, сделал три коротких стремительных выпада – в лицо, в шею, в грудь. Повернулся к последнему. Безумные, оловянные глаза. Бессильные руки выронили саблю.

– Поживёшь ещё, – ободрил его Филипп. – Открывай, – он кивнул на острожную дверь. Поднял фонарь, посветил.

Трясущимися руками солдат открыл дверь и тут же упал внутрь, пробитый навылет тяжёлым клинком. Филипп взял у него ключи.

– Маленький! – позвал он.

– Прикован я, – послышался голос. – И здесь ещё двое.

Филипп бросил ключи воришке:

– Сними цепь.

Тот послушно бросился к замку, заскрежетал ключом.

– Это патер Люпус? – испуганно прошептал он.

Цепь упала с ноги. Тут же упал и воришка, пачкая кровью солому. Хмельной буян умер, так и не проснувшись.

Двое всадников на громадном вороном коне тихо ехали по ночным молчаливым улочкам.

– Что, – не спросил, а просто произнёс Филипп.

– Сын трактирщика. Лет шести. Сидел под стойкой. Всё видел. Нас всех описал. Я въехал в город – меня тут же узнали.

– Они живут в трактире?

– Да, в задних комнатах. Некоторые сдают…

Через полчаса по дороге от Люгра, всё на том же коне ехали уже трое всадников: двое известных и между ними – маленький белоголовый мальчик с завязанным ртом. Сзади, в городе, в двух местах поднимался к небу дым, пока ещё невидимый в темноте, пока ещё без огня: над трактиром и над сторожевой башней.

В предрассветном сумраке, у реки, на поляне шла неторопливая, спокойная беседа.

– Значит, всё про нас знают?

– Знают, как мы выглядим, патер.

– Эстафету с приметами послали?

– Нет. Маленького утром должен был допросить офицер, и только потом – эстафета.

– Ребёнка для чего взяли?

– Непростой мальчик-то, патер. Смерть и кровь перед глазами – а ведь даже не пошевелился. Отца убивают – а он сидит и молчит. Всё видит, всё помнит. Приметы наши назвал твёрдо. Вдруг пригодится? Хорошего пса можно вырастить.

– Следы, значит, сжёг, Филипп?

– Сжёг, патер.

– Следы сжёг. Эстафеты не было. У нас есть целый день, чтобы изменить внешность. Сейчас ещё раз меняем место привала. Потом Филипп одевается бедным дворянином, Адония – его женой, – длинное платье обязательно, Адония! Я – мелкий торговец, опекун или родственник…

Монах сделал долгую, очень долгую паузу.

– Маленький!

– Я здесь, патер!

– Ребёнка утопи. Потом нас догонишь. Всё. Место меняем.

Через минуту на прибрежной полянке остались лишь лошадь, подросток и маленький мальчик. Подросток медлил, сопел. Неторопливо разулся, подхватил покорного ребёнка подмышки, вошёл в воду. Постоял, поёживаясь от речной прохлады, сплюнул и, перехватив мальчика поперёк, швырнул его перед собой. И тут же наступил на бьющееся тельце ногой, прижимая его к каменистому дну. Держал, кривился, чувствуя, как под босой подошвой отчаянно бьются, скачут хрупкие косточки. И вдруг повернулся и бросился на берег.

– Какая у него судьба – так пусть и будет, – нервно шептал он сам себе. – А я и не ослушался патера, он всё равно сам утонет. Сам пусть утонет, а не я … А выплывет – так что же? Судьба!

Быстро забросил в седельную суму сапоги, вскочил на лошадь, поправил за поясом новый метательный нож с металлической рукояткой. Сунул босые ноги в стремена и отпустил поводья: в темноте следов не видно, а лошадь сама, по запаху, найдёт ушедший отряд. Ведь известно и проверено много раз – чутьё у лошади острее собачьего.

– А где Филипп? – спросил Маленький, когда догнал остальных.

– Спой песенку, – вместо ответа попросила подростка Адония.

– Какую? – охотно поинтересовался Маленький.

– Всё равно. Только негромко.

Подросток зажмурился, ломким голоском, старательно затянул:

… Моя Бэсси у ворот

Тихо плачет, меня ждёт,

Ой-ля, ой-ля-ля,

Моя Бэсси меня ждёт…

Допел песенку, открыл беспечальные глаза, пошлёпал лошадь по горячей шее. Адония поравнялась с ним, приблизилась к его лицу, как будто собиралась поцеловать, но он, встретив её взгляд, вдруг отшатнулся и похолодел. Она неторопливо и мягко потянула у него из-за пояса нож, вскинула в руке, опустила лезвием в свой сапог.

– Правильно, дочь моя, – кивнул капюшоном монах. – Человек, только что убивший ребёнка, петь не станет.

За спинами послышался топот тяжёлых копыт. Филипп догнал отряд, пустил жеребца шагом. Перед его животом, прижатый к луке седла покачивался мокрый человечек с завязанным ртом.

В гробовом, леденящем кровь, молчании проделали остаток пути.

Рассвело. Путники нашли укромное место, спешились. Адония развязала мешки, принялась выбрасывать на траву какую-то одежду. Монах достал ларец, отомкнул крышку, выложил на её плоскую изнанку стопку чистой, с вензелями, бумаги, приготовил какие-то печати, тушь, перо.

– Пойдём, – Филипп тронул Маленького за плечо. – Поработаем.

– Какая работа? – едва ворочая языком, произнёс подросток.

– У тебя – тяжёлая.

– Почему?

– Потому, что умирать всегда тяжело. Посмотрим, как справишься.

Отошли.

– Лошади чтобы кровь не почуяли, – пояснил Филипп. – Беспокоиться станут. – И добавил: – Вот здесь. Встань на колени.

Он потянул из ножен шпагу. Маленький молча опустился, встал на четвереньки.

– Нет, ну что ты. Это же топор сечёт сверху вниз. А у меня длинный клинок, его удобнее пустить сбоку. Так что ты стой на коленях, но прямо.

Подросток выпрямился, уронил руки вдоль тела.

– Страшно? – участливо поинтересовался у него Филипп.

Подросток кивнул. По лицу потекли слёзы. Клинок шпаги заведён далеко назад, за правое плечо, ноги расставлены, колени чуть согнуты. Упругий свист, выдох, начищенный конец острия сверкнул на солнце радостной искоркой. Удар – как шлепок. Набросав ногой песка на кровь и отсечённую голову, рыцарь вернулся к спутникам.

Монах уже был одет купцом средней руки. Адония – молодая замужняя женщина, в длинном и тёмном дорожном платье, в перчатках, с зонтиком. Она держала на руках ребёнка. Купец приблизился, раскрыл ребёнку рот, процарапал десну. Ребёнок заплакал. Купец полил на царапину какой-то жидкостью из фиала, аккуратно уложил вещи, поднялся в седло. Филипп почистил шпагу и быстро переоделся.

Встречаемое пением птиц поднималось солнце. По дороге от Люгра ехали четыре человека: муж с женой, пожилой торговец – отец кого-то из них, и ребёнок с коротко остриженными чёрными волосами. Если бы кто-то из встречных попытался с ребёнком заговорить, тот бы ничего не ответил. У него распухла щека, и он всё время плакал.

Серой пеленой оседала на путниках дорожная пыль.

ГЛАВА 6. ПУШЕЧНОЕ КОЛЕСО

Здесь, собственно, и начинаются основные события. Здесь начало истории о том, как мадагаскарские пираты построили собственное государство, “Дукат” получил огненный парус, а самым приятным собеседником стал для меня старый кот с плешивой головой и седыми ушами.

Если в моих рассказах что-то покажется вам неправдоподобным – смело сомневайтесь: это чудеса, собранные мной на окраинах мира. Я, видевший всё своими глазами, сам в некоторые вещи не очень-то верю.

ПАНТЕЛЕУС

Мы подвязались к хорошему ветру. Ровному, сильному. “Дукат” мчался, как молодой пинчер, впервые выпущенный на охоту и ещё не успевший устать. Очищенное от ракушек, гладкое днище, парусов – как у фрегата. Безупречная, редкостная команда. Летим, братцы, летим! Алле хагель!

Я не вставал с постели до самого побережья Северной Африки. Отлёживался, отъедался. Без меня опустили в океан убитых в моём доме матросов, турецкого ноженосца. Без меня прибрали заморское оружие. Я не вставал. Притихшая боль скулила где-то в закоулочках ран, и я осторожно говорил себе: “Она потеряла нас, Томас. Мы от неё спрятались…” А когда Бариль доложил о появившейся береговой линии Магриба, я встал – и не почувствовал боли. Раны отчаянно чесались – и ничего больше.

Ну что, Томас. Взял след – гони зверя. На берег! На берег!

Сошли несколькими группками. Стоун в сопровождении трёх матросов отправился отметить приход “Дуката” и заплатить портовые пошлины. Леонард и так же трое сопровождающих – за свежей водой и продуктами. Я, Нох, Готлиб и Робертсон двинулись прочёсывать порт в поисках следов “Хаузена”. (Хотели взять ещё Каталуку, да Нох чуть не оторвал мне рукав: “Тогда на берег сойдёт тринадцать!”)

Карманы сошедших на берег были до отказа набиты деньгами. (Нох, тщетно стараясь отцепить мою пятерню от своего плеча, бессильно стонал, глядя, как Стоун без какого-либо счёта выгребает монеты из кожаных портфунтов.) Но, во-первых, эти деньги были не из тех, которые стоило жалеть. А во-вторых, они составляли гарантию того, что мои люди справятся с любыми случайностями и сделают всё, что им поручено. Имея деньги, даже пират мог войти в порт и купить пушки и порох. Наличные решают всё.

Намеренно я не взял большой охраны: маленькому отряду легче затеряться. Больше того, когда Готлиб высказал вдруг странную просьбу обследовать порт в одиночку, я согласился не раздумывая. Неожиданную пользу мне приносят обычно мои безрассудные, необъяснимые поступки. Готлиб, предоставленный своему чутью и своей воле, мгновенно растворился в человеческом муравейнике. Сунул лишь Робертсону в руки недокуренную трубочку и исчез.

Моя же цель была проста: встречая английских или говорящих на английском моряков (такие встречи – вдали от родной земли – всегда сопровождаются проявлением радости, доходящей до исступления), щедро угощать и расспрашивать, – не видел ли кто двух белокожих близнецов или смуглых людей в малиновых турецких штанах, а главное – встречался ли кому-нибудь четырёхмачтовый немецкий купец “Хаузен”.

Неблагодарное занятие. Угощать – а значит, и пить! – пришлось изрядно. Мы все, включая и осторожного в таких делах Ноха, покачивались и тяжело дышали. Да ещё жара, понимаете ли, да и плотная одежда (она скрывала оружие). Расспросы пользы не принесли, а вечер неумолимо приближался. “Так можно и десять дней бродить наугад и расспрашивать вслепую!” – с отчаянием подумал я.

Мы сидели в тесной и тёмной таверне с плетёными стенами, обмазанными по низу глиной. Качался в воздухе радостный рёв очередной английской компании. И эти ничего не видели. Пусто. Но встать и сразу уйти – невозможно. Подозрительно. И снова налиты кружки! Проклятые соотечественники! Проклятые пьяницы!

Вдруг сквозь толпу ужом проскользнул взволнованный Готлиб.

– Мистер Том, – торопливо зашептал он мне на ухо. – Здесь на рынке есть человек, он продаёт какие-то мази и травы.

– Местный?

– Похоже, да.

– Ну и что же?

– А то же! Помните, в Мадрасе, после ночной схватки, вас серый лекарь смотрел?

(Я оцепенел. Холодок предчувствия удачи вошёл в моё сердце.)

– Он?!

– Нет, не он. Но лекарь, когда мы его везли в шлюпке, рассказывал Барилю, что за книгу, которую он везёт для мисс Эвелин, один его знакомый охотно отдал бы своего плешивого кота!

– И?!

– И этот продавец трав одет в серый дырявый плащ, а на плече у него сидит старый плешивый кот! Сидит и смотрит, честное слово!

Я вскочил. Сдвинул на сторону стол, рванулся к выходу, поправляя оружие. Готлиб и вся моя маленькая команда подхватилась следом. Проклятые пьяные братья! Собутыльники наши, решив, что мы спешим выручать кого-то своего из случившейся драки (а они уже были в той степени опьянения, когда матрос до колик в животе ищет драк), помчались за нами вслед. Готлиб летел, показывая путь, а за нами топал добрый десяток краснорожих детин с гримасами отваги и благородства на этих самых рожах. Я понял, что придётся терять людей. Осторожно покричав на ходу своим, качнулся в сторону и схватился за живот, махнув помощничкам рукой, – вперёд, английские герои, я чуточку запалился, сейчас догоню… Нох и Робертсон ушли сквозь толпу и увели ненужную помощь, а мы с Готлибом ввинтились в плотные и пёстрые рыночные водовороты.

– Вот! – выдохнул Готлиб, показывая на человека.

Но за ту секунду, пока мы бежали к нему (ты пьяный осёл, Томас, осёл и глупец!), пухлый маленький человек с ловкостью фокусника сметал концы платка с травами в узел, прижал кота к плечу и бросился прочь! А кто из нас на его месте не сделал бы то же самое?

Не зная имени, я не мог его окликнуть. Но как же, как называл его Бариль? Нет, не помню.

Я нёсся, как сумасшедший, и сквозь грохот молотов в голове и груди удивлялся, как он-то может бежать так долго и так быстро?

Мы вынеслись в какие-то пригородные кварталы, безлюдные, с высокими, нагромождёнными в затейливом беспорядке глинобитными стенами. Травник с котом ушёл-таки изрядно вперёд, а я к тому же вдруг почувствовал, как беспощадно закололо в боку. В голову хлынула муть и вынула из тела последние силы. В изнеможении я привалился к стене, грубо сунул в рот три пальца, надавил на корень языка и в два толчка выбросил из себя все последствия встреч со славными английскими моряками. Потом, рыча от бешенства, словно чугунные гири выбрасывая ноги, припустил в закоулки. Серого плаща не видно, но пыль, поднятая им, ещё висела в воздухе. Вдруг я добежал до места, где пыль исчезала! Зримо обрывалась в наддорожном пространстве смутная желтоватая пелеринка. Я в растерянности остановился. Сердце прыгало не у горла даже, а где-то в носу. Изо рта, и из глаз, и из носа текло. Я захлёбывался. Воздуху не хватало. Но полуслепыми глазами я торопливо шарил вокруг, разгадывая, куда мог скользнуть котовый носильщик.

– Зачем ты преследуешь меня, добрый человек? – прозвучал вдруг голос над головой.

Я поднял лицо. На гребне стены сидел серый плащ. Сурово смотрел на меня его кот. Высоко, не допрыгнуть. Как сам-то он там оказался? Я ещё не отдышался и не мог говорить. Руки вытянули из-за пояса Крысу и показали ему.

– Да? – сказал человек, и встал, и повернулся, и приготовился спрыгнуть по ту сторону стены!

И в голове моей мелькнуло вдруг то, что одно лишь могло его остановить. Я громко, не узнав своего голоса, прохрипел:

– Мастер Альба!

Человек посмотрел на меня изумлённо, замер, присел и, придержав кота, спрыгнул. Тревожно заглянул мне в глаза.

– Что с ним? – негромко спросил он. – Он ранен?

Бессильной рукой я вытер счастливую слёзку, закивал торопливо, давая понять, что сейчас расскажу. Мы сели на землю в узенькой улочке друг против друга, и я, сбиваясь и перескакивая, поведал ему своё горе.

Он дослушал до конца, не перебив и не переспросив меня ни разу. Встал. Сказал тихо:

– Всё, что ты мог бы узнать здесь, в Магрибе, ты будешь знать сегодняшней ночью. И ночью же готовься отплыть. Жаль только, что свежей воды набрать не успеете. (“Леонард успеет”, – подумал я с тайным удовольствием.) Если всё так, как я предполагаю, из порта вас не выпустят. Для начала затянут с бумагами. Думаю, за это заплачены большие деньги. И чтобы обойти судьбу, нужны ещё большие деньги. Попробую собрать. И ещё. Всех своих верни на корабль. Тот, кто останется с темнотой на берегу, – умрёт. Я подойду к “Дукату” на шлюпке со стороны моря.

Он замолк на мгновение, потом произнёс:

– Побегать придётся. Так что ты иди-ка к нему…

И кот прыгнул! Ударил меня вдруг в плечо тяжёлый и мягкий толчок, и я боковым видением схватил, что этот пёстрый – то ли бурый, то ли серый – плешивый кот с седыми ушами и человеческим взглядом, подбирая хвост в кольцо, устраивается на моём плече. Как ни в чём не бывало. А серый плащ повернулся и побежал. “За этот Травник Пантелеус отдал бы своего плешивого кота”, – вспомнил вдруг я!

– Пантелеус!..

Но закоулок был уже пуст.

С тяжёлым и тёплым котом на плече я добрёл до пристани. Вот покачивается шлюпка с “Дуката”. Я шагнул к ней, и вдруг вокруг меня выросло плотное кольцо людей. Нох, Каталука, Робертсон, ещё человек восемь матросов.

– Целы, мистер Том? – спросил кто-то.

– Всех нужно вернуть на корабль! – сообщил я вместо ответа. – И побыстрее, скоро будет темно!

– Всё уже известно, – раздался приглушённый бас Каталуки. – Серый человек был уже здесь. Ждём мистера Стоуна и Леонарда. Ещё четверо назначены бичкомерами: бродят по этому пляжу, высматривая вас. Теперь мы их отзовём…

Звук странного взрыва прервал его сообщение. Похож был на слабый пушечный выстрел. Все замерли и повернули головы в ту сторону, откуда прилетел звук. Примерно в полумиле от нас, на берегу, над портовым людским муравейником поднималось и пухло в воздухе яркое оранжевое облачко.

– Это Стоун! – выкрикнул Нох.

Что-то непонятное происходило возле меня – и без моей воли. Все, кто был рядом, рванулись в сторону облачка, на ходу вынимая оружие. Нох потянул меня за рукав в сторону шлюпки.

– Что за чёрт? – озадаченно и сердито выпалил я.

– Уже рассказываю, мистер Том, – заторопился мой старый приятель, – вы только садитесь в шлюпку-то! Вот так, хорошо. Оллиройс раздал нам сигнальные ядра – всем, кто сходил на берег.

– Что это?

– Я же рассказываю. Ядро. Сшито из куска паруса, помещается в кармане. Набито порохом с цветным порошком, уж не знаю каким. Да и никто не знает. Оллиройс сказал только, что у нас, мистер Том, то есть у меня – порошок синий. У Стоуна – рыжий. У Леонарда – коричневый. Если приключится какая неприятность, нужно поджечь торчащий из ядра пороховой фитиль и швырнуть вверх. И все, кто есть из наших на берегу, – прибегут и помогут.

– Кто придумал?

– Да кто же. Готлиб и Оллиройс. Неспроста Готлиб курил трубочку-то, и те, что с Леонардом – всё время курили, и Стоун тоже. Чтобы фитиль быстро поджечь при опасности.

– Почему мне не сказали?

– Как сказать-то? – выпучил на меня удивлённые глазки старик. – Вы из каюты не выходили. А Энди предупредил – если вас кто-нибудь побеспокоит – пойдёт обратно домой. Пешочком.

– Так это Энди сейчас сигналит?

– Похоже, что он. Только вы, мистер Том, не рвитесь из шлюпки-то. Если идёт охота – то она идёт на вас. Стоун им не очень-то нужен. Оставайтесь здесь, и у ребят будет меньше работы. Сядьте, не качайте шлюпку. Кота напугаете.

Стоун и вся компания появились через несколько минут. Быстро, сноровисто попрыгали в шлюпку. Стоун пробрался ко мне, сел рядом.

– Да, – сразу же заговорил он. – Ждали нас. Я почувствовал неладное ещё в портовой службе. Адмиралтейские людишки очень уж долго носили туда-сюда бумаги “Дуката”, да и завернули их обратно, попросив прийти завтра. Мы вышли на улицу – и вот тебе шестеро. Да задираться стали так неумело. Я Адамсу кивнул, он фитиль в трубку сунул, поджёг да и бросил ядро. На всякий случай. Перед нами ведь только шестеро стояли, а сколько было ещё поблизости – неизвестно. Мы клинками лишь пару минут позвенели, четверо против шестерых – легко и спокойно. А как наши примчались – мы всех шестерых и положили. Но аккуратно положили, мистер Том, никого не убили. Так что предъявить нам нечего. А у вас есть новости?

Шлюпка между тем быстро отвалила от пристани и двинулась на рейд, к “Дукату”.

– Новостей особенных нет. “Хаузен” я не нашёл. А почему мы уплыли? Кто из наших ещё на берегу?

– Все здесь. Даже четверо бичкомеров прибежали (я улыбнулся: “бичкомер” – буквально – “пляжный бродяга”, опустившийся моряк, по нескольку раз на неделе меняющий работу. Хуже бичкомера может быть только шкерт).

– А Леонард с водой и продуктами?

– К “Дукату” причалены две фелюги, мистер Том. Посмотрите. Значит, Леонард сейчас качает воду.

– Спасибо Господу, гора с плеч. Значит, на корабле – все, плюс один…

Честное слово, я всего лишь сказал и ещё только собирался представить нового пассажира, а он, старое чучело, переступил вдруг лапами и ткнулся носом мне в щёку.

– Да, приятель, – сказал я, почувствовав вдруг к коту какую-то странную нежность. – Я про тебя говорю.

Он негромко заворчал. На голове у него, между ушами и до бровей, забираясь на лоб, белело пятно. Словно выбритая тонзура монаха-доминиканца. Впоследствии у меня с Пантелеусом по этому поводу состоялся коротенький разговор, дословно следующий:

– Пантелеус, а вот его голова, она…

– Это не плешь. Седое пятно. Просто шерсть поседела.

– От старости?

– От ужаса. Он слишком многое видел.

БЕСЕДЫ С КОТОМ

Да, фелюги действительно были со свежими продуктами и водой. Невероятно, но Леонард за каких-то полдня закупил и привёз всё необходимое. И выгрузил! Мы ещё только подходили к борту, а первая фелюга, подняв свой косой четырёхугольный парус, уже отваливала от него. На её боку вдоль всего корпуса темнела влажная полоса: под грузом судно было глубоко погружено в воду, но вот груз убрали, судно поднялось из воды до своего обычного уровня. Это удивительно: груз из фелюги взяли так быстро, что влажная полоса не успела просохнуть! Молодец, Леонард. Ещё одной заботой меньше.

Мы поднялись на палубу, и первое, что мне бросилось в глаза, – это красные, измученные, покрытые потом лица стремительно бегающих матросов. Они вымётывались из трюма, подхватывали с борта груз и немедленно бросались обратно. Их никто не подгонял! Больше того, я увидел, что Бариль, грозный боцман, сам бегает в их муравьиной цепочке. Вот это матросы! Вот это люди! Какая надёжная, крепкая сила! Я удержаться не мог. Уронив у фальшборта оружие и верхнюю одежду, и ссадив туда же кота, сам бросился к куче бочонков, ящиков и корзин, схватил первое, что попалось под руку, и побежал в трюм. Само собою нашлось мне место в дружной стремительной веренице, и азарт тяжёлого сообщного дела мгновенно меня опьянил. Сбросив груз на руки полуголому, блестевшему от пота Леонарду, который метался во мраке трюма, как тролль в подземелье, я развернулся и побежал назад, и на бегу заметил спешащих навстречу, согнутых под грузом Робертсона, и Готлиба, и Каталуку. Пробежали Оллиройс, Адамс, Рэндальф, Сэм Гарпун, желтокожий китаец Лун Цяо, безбородый, с одутловатым лицом Кальвин. Даже Нох просеменил, прижимая к животу какой-то мешок, и даже Стоун, превратившийся в простого матроса, но не отстегнувший, однако, шпаги, бежал, пригнутый к трапу немаленьким весом бочонка. Невиданная, сумасшедшая на “Дукате” команда. Владелец фелюги, кое-чего повидавший на своём веку, пожилой, меченный шрамами араб, зажав в кулаке деньги, смотрел на нас, наверх, на палубу изумлёнными, выпученными, тёмными своими глазами. Наверное, никогда ещё в этом порту у него не забирали груз так быстро. Спасибо, почтенный. Многим в порту ты расскажешь сегодня о странном трёхмачтовом англичанине, бешеная команда которого даст фору [15] любому военному фрегату. А в ответ тебе кое-что добавят, будь уверен. Ты во сне будешь видеть этот корабль. Тебе ещё захочется бросить свою копеечную торговую жизнь и ступить к нам на палубу, чтобы мчаться к далёкой неведомой цели, чарующей и опасной, потребовавшей от всех нас такой вот силы и такого вот братства.

– Энди! – сказал я Стоуну в своей каюте, стаскивая с себя мокрую от пота одежду. – Мы на рейде, погода спокойная. Собери на палубе команду. Всю, до последнего человека. Редкая возможность пообщаться со всеми сразу.

Он по-военному отсалютовал и вышел. Но вскоре снова осторожно постучал в дверь. Принёс какой-то странный свёрток из белой голландской бумаги. Молча положил на кровать, молча удалился. Кот вскочил на кровать, подкрался, понюхал. Чихнул. Я развернул бумагу. В руки мне упал холодный огонь. Красного, ярко-красного шёлка рубаха с длинными рукавами и капюшоном. Абордажный привет Чагоса. Вот, значит, как. Спасибо, братцы.

Я надел рубаху и вышел наверх.

Палуба блестела, только что вымытая после погрузки. В лучах багрового закатного солнца светились её коричневые, с чёрной смолой в пазах, доски. Вдоль одной из этих чёрных, идеально прямых линий, у правого борта стояли не шевелясь, мои матросы. Словно огненные гномы, проросшие сквозь палубу снизу, из трюма. Длинные, до колен, красные рубахи, грубые матросские башмаки, дикие бороды. На стоящих по соседству на рейде кораблях смолкли музыка, шум, разговоры. Отчётливо видно, как матросы на них столпились вдоль фальшбортов. Молчат, смотрят. Я дошёл до середины строя. Стоун на фланге выхватил сверкнувшую шпагу, вскинул – и со свистом рассёк воздух, махнув сверху вниз.

– “Виват!” – грянул короткий, как мах его шпаги, рёв полусотни глоток.

В ту же секунду прогрохотали наши бортовые пушки, все десять. Борта окутались дымом. Чуточку выждав, чтобы рассеялся дым и ушёл звон из ушей, я приготовился было раскрыть рот, но Стоун снова поднял шпагу, – подобралась и вздохнула команда, – свист шпаги, – “Виват!”

И новый залп холостых пушечных зарядов. Когда же успели зарядить-то? Молодцы, ох, молодцы, злодеи! Ещё не рассеялся дым, а снизу прибежали и заняли свои места десяток матросов. Последним вскочил в строй и замер, застыл Оллиройс.

– Виват, братцы! – выкрикнул я. – Виват!

Строй стоял неподвижно. Проваливалось в море солнце. Едва ощутимо покачивалась палуба. Тихо поскрипывал такелаж.

– Мы уходим сегодня! Так что, братцы, на берег вам сойти не придётся.

Я перевёл дух.

– Всем нам приходилось не раз убегать от пиратов. Сегодня мы гонимся за ними! Но это не просто пираты. Наёмники, которые своё дело знают. Никого из нас не учили убивать специально. А их учили. Но все вы уже видели их. Они лежали вот здесь, на этой вот палубе. Столько же их легло в землю. Подумайте, кто-то за морем решил, что можно приплыть в Англию, похитить англичанина и сделать его рабом! Никогда этого не будет. Мы их найдём. Земля большая, но бежать им некуда. Поэтому. Забудьте на время об отдыхе. Вместо прогулки на берег – всем двойная порция рома. Дежурная вахта получит после смены. Леонард, сделаешь?

Даже он был в красном, ничем не отличался от остальных.

– Вы приказываете, мистер Том, я выполняю.

– Тогда всё. Оружие чистить, корабль к отходу готовить. И вот ещё. У кого есть какие-то соображения или вопросы – сообщите через боцмана. Я готов поговорить с каждым.

Уходя с палубы, я заметил, что у входа в ютовые помещения сидит, выставив по сторонам длинные белые усы, внимательный кот. Вдруг мне захотелось побыстрее с палубы его убрать, потому, что я ожидал, что сейчас матросы шумной ватагой ринутся к камбузу занимать очередь за ромом. И мне было бы немного стыдно перед котом за проявление этой простительной, в общем-то, слабости. Но как бы не так! Ни один человек даже не пошевелился. Я уже вошёл в каюту (придержал дверь, пропуская в неё усатого гостя), и только тогда послышался с палубы невнятный возглас – команда, после которой дружно загрохотали матросские башмаки.

Странное чувство теснило мне грудь и приводило в такое волнение, что я заговорил с котом.

– Знаешь, – сказал я ему, – я как будто ребёнок, который нашёл вдруг волшебную шкатулку со вселенскою силой. И это такая сила, что можно двигать горы и осушать моря. И сидит во мне чувство, что я для неё как будто и глупый, и маленький. Но поздно: крышка открыта, сила выскочила, прилипла к пальцам. Надо с ней что-то делать, а что – понять не могу. Ума не хватает. Тут же и страшно: что если натворишь такого, чему ужаснёшься и чего не исправишь… Понимаешь меня?

Кот дёрнул хвостом и моргнул.

– Вот, например, моя команда. Бывалые, взрослые люди. Я – вполне определённо ребёнок рядом с ними. А они стоят не шелохнувшись. Виват кричат… Неловко. Да если бы моя заслуга, а то ведь это Энди и Бариль команду-то муштровали, на манер военного корабля порядки. И мне, мальчишке, в руки: распоряжайся! Не в солдатики поиграть. Живыми жизнями распоряжаться. Неловко и страшно. Ты понимаешь?

Кот вдруг медленно встал, натопырил усы, подошёл по кровати ко мне и упёрся лбом в мою руку. (Я сидел.) И замер. Подхватив под брюхо, я поднял его на плечо, и он там так же замер, уткнувшись носом мне в щёку.

– Как хорошо, что ты меня понимаешь. Это так важно – иметь с кем поговорить. А у меня ведь и в первый раз так было, когда мы спаслись на острове: нужно было что-то отчаянное делать. Стрелять, угрожать. И у Чагоса, нас тогда два галеона на абордаж прихватили. Сколько человеческой крови пролито. Теперь вот эта беда – Эдд и Корвин, турки, наёмники. Стоун умнее меня. Бариль опытней. Готлиб находчивей. А командовать я должен. Когда же я эту шкатулочку-то открыл? Не помню…

Я задремал. А когда проснулся – была поздняя ночь. В дверь негромко стучали.

РАЗГОВОР С СЕРЫМ ГОСТЕМ

Прибыла шлюпка, сэр. К вам гость, – сообщил Бариль.

Я вскочил с кровати, поймал за лапу вильнувшего в воздухе, падающего на пол кота.

– Зови!

Повернувшись боком в дверях, вошёл в каюту Пантелеус. Пухленький, невысокий, в латаном сером балахоне.

– Ну и шуму наделал здесь ваш “Дукат”! – сказал он, протягивая ко мне руки.

Мы обменялись крепким рукопожатием. Бариль внёс ещё зажжённых свечей. Я ему шепнул, чтобы он позвал Стоуна и принёс что-нибудь от Леонарда. Мы с гостем сели за стол. Кот вскочил на свободный стул и устроился на его спинке, на уровне наших голов.

– То, что стреляли? Но ведь заряды были пустые, без ядер.

– Не только это. Ваша погрузка, построение команды на палубе – весь берег смотрел, подзорные трубы были нарасхват, поверьте. И то, сколько заплачено здешним чиновникам на случай вашего появления. И разбойная шайка, те шесть человек – самые отъявленные были головорезы из местных. И кое-какие слухи о корабле под названием “Дукат”, ползающие по тавернам, лавочкам и кофейням. Даже если бы я не знал о вас раньше, то и тогда решил бы, что такая слава – неспроста. Но я о вас и до этого кое-что знал. Вот только не подумал бы, что буду удирать во все лопатки от человека, с которым мечтал встретиться. Где вы научились так быстро бегать, мистер Черепичный Том?

– Да откуда же, мистер Пантелеус… Но как…

Мой собеседник вскинул руки кверху, отгородившись на миг от меня ладонями, и быстро проговорил:

– Очень, очень многое хотел бы узнать у вас. Как и вы, уверен, желаете расспросить меня кое о чём. Возможность для этого будет. Я решил отправиться с вами . А пока очень важно поговорить о делах. Для этого сейчас самое время. Я слышу звук торопливых шагов в коридоре. Это, наверное, спешит к нам локкский утопленник, мадрасский грузчик и английский капитан Энди Стоун?

– Доброй ночи, джентльмены, – проговорил Энди, входя в каюту.

За ним осторожно протиснулся Бариль, выставил на стол вино и закуски, зазвенел приборами. После короткого приветствия и знакомства Пантелеус заговорил:

– Я никогда не видел, чтобы кто-то так боялся погони и тратил столько денег и сил, выставляя заслоны, как эти турки. Не только в этом порту Магриба наняты злые люди для определённого вида работы в случае появления в гавани трёхмачтовика с названьем “Дукат”. Как я уже упоминал, о вас ползут страшные слухи. Небывалые вещи рассказывают, да. Например, что совсем недавно в Бристоле четырнадцать человек напали на двоих, предварительно заманив их в ловушку, и все четырнадцать – убиты. А эти двое бросились в погоню за тем, кто всё это устроил. Неудивительно, что и местным кровопускалам они оказались не по зубам. Простите, джентльмены, за моё многословие: это печать профессии. Неизменно приходится забалтывать больных, отвлекая их от страданий. Так вот. Корабль “Хаузен”, на котором посланник турецкого паши Аббас-ага везёт похищенных Эдда и Корвина Дёдли, вышел из нашего порта вчера вечером…

Вскочив, я грохнул кулаком по столу. Подпрыгнули бутылки, вздрогнул на спинке стула пытавшийся подрёмывать кот. (Я быстро погладил его.) Энди сорвал с головы треуголку и запустил её в угол каюты. Ни он, ни я от счастья не находили слов. Мы порывисто обнялись.

– Мы догнали их, Энди! – воскликнул я.

– Вам повезло, – добродушно посмеиваясь, продолжил Пантелеус. – Они попали в хорошую бурю и несколько дней здесь меняли мачту и правили такелаж. Деньги швыряли без счёта. Хотя отчего бы и не пошвырять – здесь они тратили свои деньги, а турецкие государственные золотые монеты настолько испорчены добавлением в них олова, что, говорят, фальшивомонетчики работают на пользу казны Великой Порты, так как в их монетах золота даже больше. Но бешеные суммы своё дело сделали. Бумаги вам должны были задержать, и каждого, кто появится на берегу в красной рубахе, – зарезать. Без отметки местного адмиралтейства из гавани вас не выпустят. Ведь как корабли выходят из порта? Платят пошлину за стоянку, получают отметку и в определённый час направляются к выходу, где предъявляют бумаги дежурящему в шлюпке офицеру. Он даёт отмашку на берег, в крепость, и корабль пропускают. А во всяком ином случае на выходе из гавани нарушителя встречает залп береговой батареи. Так что кое-кто уверен, что вы надёжно заперты здесь. Кое-кто – это француз “Ля Нэж”, по-нашему – “Снег”. Сорокапушечный барк. Кстати, чтоб вы знали, командует им полуголый турок в красных штанах и с длинным кривым ножом-ятаганом. Кроме того, из соседнего порта к нему в пару должен выйти корабль “Царь Молот”. Так называют в южных морях один вид акулы. В порт, где он стоит, уже мчится сквозь ночь хорошо оплаченная эстафета. “Царь Молот” ляжет в дрейф возле выхода из гавани, и только тогда вас выпустят из порта. И две серьёзно настроенные команды возьмут “Дукат” в клещи. А о настроении их известно, что они сами пойдут ко дну или взлетят на воздух, но к “Хаузену” вас не допустят. В связи с этим вот какая новость, джентльмены. Мы отплываем сейчас же. Я привёз с собой местного лоцмана, который сможет провести нас по фарватеру ночью, вслепую. Как только мы поднимем якорь и развернёмся, на берегу возле пушечной батареи ожидающие уже люди разведут огонь с плотным чёрным дымом – это чтобы “Дукат” не расстреляли, пользуясь светом луны. А “Ля Нэж” пусть себе ждёт до утра. Если ваш “Дукат” так быстр, как о нём рассказывают, то потрёпанный бурей “Хаузен” мы догоним ещё на подступах к Дакару, у западного побережья Африки. Да, джентльмены. Известно – и за эту известность сполна заплачено – что “Хаузен” идёт в Турцию не напрямик, через Средиземное море, а вокруг Африки, через Индийский океан. Вот так. Надеюсь, я ничего не упустил и изложил всё достаточно ясно. Командуйте, мистер Том Чёрный Жемчуг.

ПОГОНЯ

Таинственный лоцман, проведя полчаса за штурвалом “Дуката”, не проронил ни слова. Ночь была тёмной, и он, всматриваясь в смутные береговые линии из-под низко спадающего серого капюшона, почти на ощупь отыскал фарватер и вывел нас за пределы гавани. Потом спустился в ожидающую его шлюпку и даже не поднял руки на прощание.

Я стоял на палубе, вслушиваясь в затихающие всплески вёсел, и недавняя неуверенность и тревога снова вошли в моё сердце. Кто я такой? Почему я стал каким-то центром, вокруг которого вертится в бешеной пляске карусель из людей и событий? Ведь я обычное смертное существо, полное слабостей и несовершенств. А перед этим вот океаном – так просто ничтожество. Вот матросы бегают по палубе – все босые: кто-то распорядился снять обувь, чтобы не нарушить тишины. Если это сделал не я, значит, кто-то более умный, чем я? Команды на корабле отдаются шёпотом, и матросы старательно передают их тем, кто не мог расслышать. Умно и тщательно подготовлено бегство из гавани. Не мной подготовлено, и всё же я стою над этим вот всем! Грузчик в порту за всю свою жизнь зарабатывает столько, сколько я могу истратить за один день. За один час. А ведь я даже малого бочонка с места на место не переставил, чтобы заработать эти деньги. Почему эти деньги находятся у меня? Разве я царь? Разве я наследный принц? Я даже с Джонатаном не повидался. И Одноглазого не разыскал. И совсем, совсем не так попрощался с Эвелин, и самого нужного ей не сказал. Так что есть я? Кто я?

Вернувшись в каюту, я увидел, что на моей кровати, свернувшись калачиками, спят Пантелеус и кот. Мне, разумеется, найдётся, где лечь, но не усну я, нет, не усну. Что-то жжёт и кусает мне сердце.

Снова я вышел на палубу, снял сапоги, отыскал Бариля.

– Поставь меня на вахту, – сказал я ему.

– На вахту?

– На вахту.

– Вас, мистер Том?

– По-твоему, я не могу и вахты отстоять?

Он вытянулся, отсалютовал.

– Приказ слышал, выполняю. Назначаю вас марсовым на ближайшую вахту. – И, на секунду задумавшись, он добавил: – Но ближайшая – собака , мистер Том.

(Собака, или собачья вахта – самое трудное для человека время – между двенадцатью ночи и четырьмя часами утра.)

– Ставь на собаку.

– Очень хорошо. Через полчаса быть у фок-мачты!

– Слушаюсь, боцман.

– Матрос Том…

– Да, боцман?

– Ты сапоги-то надень. Гавань давно позади, теперь таиться нам не к чему…

Отработав вахту, я почти не устал и не очень-то успокоился, но всё-таки смог заснуть.

И опять разбудил меня стук в дверь – на этот раз тревожный и быстрый. Стоун вошёл, не скрывая напряжения в голосе, доложил:

– Корабль, мистер Том.

– Какой, где?

– Идёт вслед за нами, и идёт уже час.

– Именно за нами?

– Я пробовал уйти с курса, заложил два румба вправо. И он взял вправо точно на два румба.

– Название видно? – торопливо спрашивал я его, стараясь попасть рукою в рукав.

– Пока ещё нет. Далеко.

Почти выбежав на палубу, я взлетел по трапу на ют, задержав дыхание, поднял трубу. Всмотрелся. Да, корабль. Идёт под всеми парусами.

– Можно взглянуть? – спросил кто-то рядом.

Я опустил трубу, машинально передавая её на голос. Пантелеус. Взял, поднёс трубу к глазу.

– “Ля Нэж”, – сообщил он, не отрывая взгляда от преследующего нас корабля.

– Не видно ведь названия, – удивлённо возразил Стоун.

– Я-то его по контурам знаю. Вон, линия бортов, носовые надстройки. “Ля Нэж”, несомненно.

– Ну ладно, поглядим, какой это “Ля Нэж”, – сказал я и неожиданно зевнул. – Боцман у нас где?

– Я здесь, мистер Том, – раздалось у меня за спиной.

– Убрать паруса.

Сразу же мне ответили три человека.

– Есть убрать паруса! – выпалил Бариль.

– Ого! – откликнулся на неожиданность решения Стоун.

– Ваше спокойствие изумляет и веселит, – отреагировал Пантелеус – вероятнее всего, на мой зевок.

– Стало быть, они тоже вышли ночью, – вслух подумал я. – Стало быть, за “Дукатом” неотрывно следили. Выходит, и они кое на что способны.

– Но посмотрите! – воскликнул вдруг Стоун. – Они тоже ложатся в дрейф!

Вот так. Действительно, наш преследователь тоже сворачивал паруса, замедляя ход.

– Он чего-то боится.

– Или что-то затевает.

– А чего он может бояться?

– Ближнего пушечного боя, например. “Дукат”-то более вёрткий.

– Одно ясно – ему нужны именно мы.

– Ну хорошо, – решил я. – Идём, как и шли. А турок пусть думает, что ему делать.

Барк вцепился нам в хвост и маячил в фарватере, выжидая чего-то – уверенно и спокойно. Он твёрдо держал дистанцию, умело рыская и подворачивая паруса: ловил ветер. Было понятно, что при желании он сократит дистанцию до пушечного выстрела часов за шесть-семь. Хотя у него на бизань-мачте косое парусное вооружение, что по площади значительно уступает нашему прямому, но барк легче, да и идёт, понятно, без груза. Ладно. Будем делать своё дело, раз он не знает, что предпринять.

Ах, нет. Он знает.

– Парус прямо по курсу и слева! – прокричал вдруг марсовый с мачты.

Какие же вы молодцы, гончие псы, какие умницы. Один висел на хвосте, второй сидел на тропе в засаде. Сейчас возьмут в правильные, испытанные много раз клещи. Умело возьмут, обстоятельно. Можно не сомневаться. Безупречная работа.

– Шесть румбов вправо, – быстро сказал я.

– Верно, – кивнул головой Стоун. – Единственный выход.

“Дукат” круто взял вправо, в сторону Бразилии, прочь от африканского побережья. Мы уходили в открытый океан, а слева и справа за нами, образуя растянутый треугольник, выкладывались на наш след “Ля Нэж” и “Царь Молот”.

– Побегаем до темноты, – поразмыслил я вслух. – Если повезёт – ночь будет безлунная, до утра можно сделать три или четыре большие петли. Шанс оторваться есть, и шанс твёрдый.

Стоун снова кивнул.

– А в темноте мы можем и вплотную подкрасться, – добавил он. – Команда у нас редкостная, ни звука никто не услышит. Дадим залп в упор – и в сторону. А один на один тягаться с “Дукатом” в маневренности я бы не стал.

– Именно так, Энди. Ничего, простая работа. Потрудимся, братцы…

– Мистер Том, – прогудел вдруг за спиной Бариль. – Очень просится Оллиройс к вам на беседу.

– Давай, давай, – обрадовался я. – Молодец, Оллиройс, самое время. Он-то теперь, как ни крути, главный работник.

Я навёл подзорную трубу на медленно приближающихся загонщиков, но не успел ещё всмотреться – а Оллиройс уже пыхтит рядом, сопит чуть не в ухо.

– Какие соображения, канонир? – спросил я его, не отрываясь от окуляра.

– Этих двоих, мистер Том, могу потопить немедленно, – скромно заявил Оллиройс и шумно вздохнул.

– Не до шуток, канонир, – дружелюбно сказал я, притягиваемый видом сблизившихся кораблей. (Хорошо идут…)

– Я на службе, мистер Том, и я в ожидании боя. Никаких шуток.

– Ты в своём уме, Оллиройс? (Я опустил-таки трубу.) До них три пушечных выстрела!

– Три их пушечных выстрела. Их, но не наших.

– Тихо, тихо, джентльмены. Спокойно. Объясни!

– У меня здесь имеется кое-что, – блестя глазами, сообщил канонир, указывая на запахнутый плотно шатёр за нашими спинами.

– Ах, да. Ты же там на что-то ухлопал кучу моих денег. А я так к нему привык, что и не замечаю. Что там?

Оллиройс обернулся, щёлкнул пальцами:

– Адамс!

Прогрохотали башмаками по трапу двое матросов, раскинули возле шатра инструмент и стали сноровисто отдирать нижний край полога, прибитый гвоздями прямо к палубным доскам. В громадный рулон скатали полог, убрали каркас. Что это, что это такое?

Вся площадь верхней кормовой палубы усилена толстенного бруса паркетом и железными, на болтах, полосами. На паркете лежит огромное металлическое кольцо. На нём – в виде громадного креста – четыре длинных орудийных ствола. Заметно длиннее обычных. Синеватым отливом поблёскивает сталь. Четыре тяжёлые пушки уставились рылами на четыре стороны света, и запальными замками сходятся к центру этого невиданного колеса. Лежат в каких-то блестящих полозьях, с пружинами. Сверкают точёные рычаги, синеют тяжёлые и длинные прицельные рамы. Никогда ничего похожего не видал.

– Оллиройс, что это ?

Вместо ответа он влез в середину колеса, чем-то щёлкнул, нажал – и вся эта махина вдруг стала поворачиваться! Кольцо заскользило, вращаясь, на спрятанных под ним катках, и пушка, только что глядевшая назад, на “Ля Нэж” и “Царь Молот”, стала уходить в сторону, а на её место подплыла и встала другая, соседняя. Оллиройс наступил на какой-то рычаг, и всё замерло, остановилось.

– Капитан! – торжественно проговорил Оллиройс. – Ещё ни на одном военном корабле флота его королевского величества нет этих орудий. Их только что создали бристольские мастера и пока только повезли представлять в лондонское адмиралтейство. А у нас они есть.

Мы нерешительно подходили, лупились во все глаза на страшное и прекрасное чудо.

– Этих двоих могу потопить немедленно, – повторил Оллиройс.

– Ах ты, – только и мог выговорить я, – ах ты!..

– Мне нужно, – серьёзно добавил владелец и хранитель тайны, – чтобы на время мне отдали командование кораблём. То есть чтобы он мгновенно выполнял нужные мне маневры, я тогда ядра в одну точечку положу.

– И эти дамы смогут доплюнуть до них? – ошарашенно проговорил Бариль, дёрнув подбородком назад, за корму.

– Они бьют на три обычных пушечных выстрела, – серьёзно пояснил Оллиройс. – Соответственно, пороховой заряд больше, ну и остальное… В деле увидите. Могу паруса навылет пробить, могу ядра положить в корпус. Причём на такой дальности полёта они до того раскалятся, что превратятся в огненные шары. Три-четыре попадания – и их трюмы будут пылать. Обещаю.

– Стоун! – обернулся я к капитану. – Все команды канонира выполнять мгновенно. Оллиройс! Если ты такой точный. Один корабль потопить, на втором – снести мачты. Исполнив, вернуть командование капитану. Всё.

Я отошёл в сторону, дрожа от волнения, пробормотал: “Ну, посмотрим…”

– О-о-ойс! – завопил в своей крепостице канонир.

Тотчас к нему наверх выбежали человек двенадцать, протащили ядра (меньшего по сравнению с обычным размера), ершистые баны – шомполы на длинных, с насечками по дереву, рукоятках, пороховые стаканы. Приволокли громадную бочку и стали заполнять её водой с уксусом.

– Номера помним? – закричал Оллиройс. – По номерам разберись!

Метнулись по местам матросы, замерли возле бочки трое с водяными черпаками. Застыли в цепочке подносчики зарядов – “пороховые обезьяны”.

– Внимание, капитан! – ещё больше повысил голос Оллиройс. – Оверштаг!

Оп-ля! Я схватился за перила фальшборта: сейчас начнётся! Я-то знаю, как Стоун закладывает вираж!

Застонали матросы, защёлкали, натягиваясь, фалы, оглушительно всхлопнули паруса. “Дукат”, завалившись в сумасшедший крен, выполнил оверштаг – полный поворот на 180 градусов. Теперь мы шли носом к преследователям.

– Красный флаг на фок-мачту! – визжал Оллиройс. И, поймав взглядом рванувшийся вверх красный вымпел, скомандовал: – Передние левые – бей-бей!

Мягко ударили два холостых пушечных выстрела с нижней палубы.

Что он творит! Он приказывает нашим загонщикам – это немыслимо! – лечь в дрейф и убрать паруса!

Да, это впечатляет. Один из наших преследователей вильнул в сторону, чуточку рыскнул и тут же выправился – но поздно, все видели, что не уверен, что нервы дрогнули. Это тебе не купца грабить.

Но всё-таки двое шли, как шли.

– Внимание, капитан! Оверштаг!

Снова сумасшедший крен, да как быстро, – корабль крутнулся, как компасная стрелка – и опять мы к ним кормой. Оллиройсовы пушки – на самом высоком на “Дукате” месте: на кормовой палубе юта, на самой макушке квартердека. Наиудобнейший угол стрельбы. Мудро сработано, качественно. Длинное рыло той, что смотрела на загонщиков-псов, качнулось, двинулось – никакого зажжённого фитиля, только клацнул замок – тяжко ударил выстрел. Пушка дёрнулась назад, щёлкнула в стопор – и тут же две длинные, круглые, тугие пружины вернули её назад. Никакого отката на колёсиках, и не надо рвать жилы, подтаскивая пушку назад, к позиции выстрела!

Оллиройс наклонился, мягко и быстро окутанный дымом ствол уплыл влево, а на смену ему тут же приехал и встал новый, заряженный.

– О-о-ойс! – донеслось с мачты.

Я, вздрогнув, задрал голову.

– Ядро прошило паруса на корабле, который сзади по курсу слева! – прокричал диким голосом марсовый. – Навылет!

Оллиройс привстал, посмотрел вбок, отметил направление волны – и прокричал:

– Полрумба вправо!

“Дукат” чуточку, едва ощутимо, рыскнул и заметно взял на волне покоя. Выстрелившую пушку между тем двое с шомполом пробанили, прочистили ствол. Следующие двое замерли в ожидании, когда колесо снова прокрутится и эта пушка приедет к ним, – и держали уже наготове пороховой заряд. А двое следующих – ядро. Это как же нужно было думать, чтобы такое вот придумать?

– О-о-ойс! – снова прокричал канонир, и покатилась невиданная, злая работа.

Оглушительно бухала пушка, уплывала в сторону, её поливали водой с уксусом (она шипела, остывая), банили ствол, и тут же она отъезжала к пороховым обезьянам, а на её место прикатывалась только что выстрелившая. Как в чудовищном сне вертелась передо мной на юте “Дуката” огненная карусель.

Зачарованный страшной потехой, я поздно оторвал взгляд от своих канониров, а когда посмотрел в море – снова замер, но картина, меня схватившая, была тут уже иная. Левый корабль превратился в бесформенную серую кочку, накрытый упавшими обломками мачт со смятыми парусами. От носа и борта правого – вверх и в стороны летели осколки и ошмётки, он весь был окутан пылью и дымом. А на “Дукате” пушки били как бешеные (я уже ничего, кроме грохота, не слышал), – словно цепь мушкетных стрелков вела беглый огонь – каждые восемь секунд новый выстрел. Вдруг далёкий кораблик с сильной вспышкой разорвало пополам, и корму его откинуло в сторону; корма расселась на щепы и затонула, а нос, заваливаясь, начал гореть. Потом долетел и хлопок взрыва.

“Дукат” вдруг замолк. Лязгнув в последний раз тормозом, Оллиройс, широко разевая рот, но всё-таки едва слышно, прокричал:

– Работу закончил! Командование кораблём передаю капитану!

Энди Стоун подошёл, счастливыми, сияющими глазами посмотрел мне в лицо.

– Что прикажете дальше, мистер Том?

“Эх, взглянуть бы на турка”, – с тоской и азартом подумал я, но вслух прокричал:

– Возвращаемся на прежний курс! Время дорого. На юг, Энди! На юг! Цель – “Хаузен”!

И мы мчались на юг, выхватывая из розы ветров совпадающие с нашим курсом ветряные потоки. Стоун оказался из редкого числа тех капитанов, которые чутьём угадывают границы бурь, и корабль тогда летит, как безумный, имея в парусах рассвирепевший уже ветер, но который не успел ещё растолкать и вытянуть волны до такой величины, что они напоминают скорее перебегающие с места на место исполинские стены какого-нибудь средневекового города.

Иногда “Дукат” впутывался в вихри, от которых мачты пугающе скрипели, а такелаж гудел так, что уши закладывало. Матросы тем не менее быстрее обычного карабкались по вантам, не обращая внимания на то, что любой внезапный порыв ветра мог сдёрнуть их с верёвочных лестниц и швырнуть в океан. А отдыхающие на нижней деке не уставали восторженно напоминать друг другу, как их “Дукат” обошёлся с магрибскими псами.

ГЛАВА 7. ПИРАТСКАЯ ЧАША

У меня теперь было достаточно свободного времени, и я решил приступить к самому главному: расспросить, наконец, Пантелеуса о том, что это за Серые Братья, кто он сам, и, конечно же, кто такой Мастер Альба.

Сейчас я многое уже знаю об их тайне, и знания этого вполне достаточно для написания отдельной книги, но тогда, во время нашей погони, Пантелеус, состроив лицо одновременно и дурашливое и виноватое, сказал мне буквально следующее:

– Не нузно знать то, сто знать не нузно. Ведь ты согласен, Малысс?..

“ХАУЗЕН”

Мы догнали его в Мозамбикском проливе. Пробившись сквозь безумные бури у южной оконечности Африки, “Дукат” едва только подошёл к началу пролива, самой широкой его части, разделяющей Африку и остров Мадагаскар, и здесь марсовый с вершины мачты увидел в окуляре подзорной трубы крохотную чёрную мушку. Он прокричал сверху, что ему мерещится парус прямо по курсу. (Я не приукрашиваю своих воспоминаний. Что было, то было. Знаю, что ни на одном судне – я имею в виду британские суда – марсовый не мог допустить подобную вольность, но матрос “Дуката”, измучивший за время вахты глаза, имел полное право заявить “мне мерещится…” Я всегда считал, что люди, работающие у меня, должны делать своё дело без оглядки на страх наказания. Да, они должны быть вышколены, но никто не может отказывать им в праве оставаться при этом людьми.)

Бариль послал на марс свободного от вахты матроса, отдохнувшего, у которого ещё не “замылился” глаз. Тот, прильнув к окуляру, “прикачался” к волне, и через минуту подтвердил:

– Парус прямо по курсу!

– Вцепись в него! – заорал снизу Бариль. – Вцепись в него, Джек!

Да, сейчас всё узнаем. Если это пират, бесчисленное множество которых шныряют вокруг Мадагаскара в поисках крови и золота, то, увидев нас, его марсовый завизжит: “Вижу приз!” – и пират развернётся и пойдёт нам навстречу. А если это тот, кого мы гоним, то он попытается сбросить часть балласта, вздёрнуть все паруса и сбежать. И вилять будет, и кружить, соскакивая с курса. Тогда в него действительно нужно “вцепиться” – чтобы не потерять из виду до тех пор, пока не сократим дистанцию.

В напряжённом молчании мы стояли на носу корабля, у бушприта, и до слёз, до радужных бликов всматривались в чистый пока ещё горизонт. Стояли несколько часов подряд. Когда и я на горизонте увидел чёрную точку, то закрыл глаза и сжал пальцами веки, полагая, что дошёл до галлюцинаций.

– Джек! – прокричал в это время Бариль. – Флаг видишь?

– Флага не вижу! – ответил марсовый. – Ещё далеко!

– А сколько у него мачт – видишь?

Мы замерли. Ведь известно, что у “Хаузена” четыре мачты…

– Четыре! – доложили с марса.

Четыре. Я уверен, что это он. Конец приключениям.

Тем, кто не знает моря, спешу пояснить: спрятаться в нём очень трудно. Если вы преследуете рыбацкое судно – да, тут у вас сотни дорог; рыбак чаще всего утром и сам не знает, где будет вечером. Но если судно идёт от континента до континента, то его капитан весьма дорожит водой, продуктами и силами команды, а значит, следует по кратчайшим расстояниям. Они-то и носят название больших караванных путей. Только шторм может сбить вас с прямого пути, но в первый же спокойный день, в час наивысшего стояния солнца вы выносите на палубу секстант, компас, определяете своё положение и, учтя поправки, быстренько на этот путь возвращаетесь. Так что куда бы этому “Хаузену” деться, если он идёт, пользуясь тем же, что и весь остальной мир: секстантом и компасом. Земля-то большая, а бежать некуда.

– Бариль! – повернулся я к боцману. – Пусть парусный мастер быстро достанет чёрной и белой материи и сошьёт флаг с черепом и костями. Оллиройсовы пушки заставят их убрать паруса, и они попытаются откупиться от нас. Тогда мы сможем подойти на шлюпках и выхватить у них Малышей – но только как пираты . Если турок поймёт, что его догнал “Дукат” – он сделает мальчишек заложниками. Мы не сможем стрелять по “Хаузену”, пока они там.

Спустя час мы убрали Юнион-Джек и подняли Весёлого Роджера. И, как недавно “Ля Нэж”, упрямо шли в чужом фарватере. Ещё немного – и всё. И домой. И Эвелин, Бэнсон, Бигли, Давид… Конец ненужному приключению.

– Вижу флаг! – доложил марсовый. – Это купец из Дании!

Спокойствие, Томас. Пока это ни о чём не говорит. Долго ли немцу стать датчанином! Только флаг поменять. Мы вот тоже теперь джентльмены фортуны .

– Купец убирает флаг! Поднимает… Чёрный с белым… Весёлый Роджер!

Всё. Это турок. Правильное решение. Этот Роджер – приглашение поговорить по-свойски. Примут шлюпку, покажут, что в их трюмах ничего нет – и пойдут себе дальше.

– Красный вымпел на фок-мачту, двойной выстрел! – приказал я.

Они нас увидели – это хорошо. Теперь пусть ещё встанут.

Вымпел взлетел по фалу, ударили пушки. Ничего. Приз себе шёл, как шёл. Что ж, тоже мудро. “Если сможете догнать – будем разговаривать. А не сможете – стреляйте себе, переводите порох”.

Да, у него четыре мачты, парусов не в пример больше. Только сдаётся мне, что в своей охоте на близнецов турки кое-что упустили: в Бристоле они не кренговали корабль. Не очистили днище от ракушек. Разумеется, в первую очередь были более важные дела. А теперь вот при всех их поднятых парусах – мы их догоняем! И Оллиройс уже приготовил своё чёртово колесо.

Мы подошли уже на половину нашего выстрела. На “Хаузене” ударила пушка, неторопливо потекли к реям паруса. Ложатся в дрейф. Это радует. Встанем и мы.

– Рубахи не надевать! – приказал я всем, кто усаживался со мной в шлюпку. – Они не должны увидеть, что мы с “Дуката”. Во всяком случае – сразу. В остальном же – каждый знает, что делать. Вперёд, братцы!

Я сел на место гребца, взялся работать веслом. (В первую минуту мне лучше быть незаметным: турки могут знать меня в лицо.) Подошли к борту, нам сбросили две лестницы. Старательно вылепливая на лицах миролюбие – пока это всё-таки переговоры – поднялись на палубу. И вот здесь меня укололо нехорошее предчувствие. Вроде бы не с чего, всё так, как мы ожидали увидеть. Нормальные морские ребята, с оружием, в шрамах. Одеты как придурковатые обезьяны – цветисто, вычурно, с атрибутами роскоши на грязных, вонючих лохмотьях. Но что-то было в них не так. Прилетело предчувствие дрянного подарка от Госпожи нашей Фортуны. До боли, до щемящей тоски укололо моё сердце прикосновение её пакостного поцелуя. “Они ничего не знают”, – подумал вдруг. Действительно, это дети не наших морей. Необъяснимая метка принадлежности к иному, не нашему, временному, мирку охоты и бегства лежала на них, и с каждой секундой пугала меня всё больше и больше. “Хаузен” – тот. Команда – не та. И я кожей, кишками, скрутившимися в жёсткий болезненный ком почувствовал, что Эдда и Корвина на корабле нет. И не только это. Я ощутил – и это было знание, которое приходит вдруг ниоткуда, но подлинность которого несомненна – что я ещё очень нескоро смогу увидеться с Эвелин.

На миг я как будто вышел из своего тела и приподнялся над палубой. Мне сверху открылись две кучки человечьих голов, растянутых в линию, и две головы в середине: одна – Каталуки, вторая – их капитана. Шло нормальное разыгрывание ролей – кто кого могучей. Блистало неподвижное пока оружие, выпячивались груди, предельно спокойными и небрежными держались лица. Но слов я не слышал. Хотелось плакать, но внутри у меня всё застыло, сковалось какой-то вековой усталостью. Как будто иней лёг на мёрзлую землю.

«Всё, всё» – твердил я, возвращаясь в себя, кажется, даже вслух.

– Всё! – сказал я, выходя из ряда, и по тому, как осёкся и подался в сторону Каталука, стоявшие напротив нас поняли, что вышел человек, который имеет право большее, чем просто говорить.

– Сколько дней вы на этом корабле? – спросил я капитана пиратов.

– А что такое? – не вышел-таки тот из роли.

– Сколько дней вы на этом корабле?

– А ты, мальчик, у них кто…

– Сколько дней вы на этом корабле?

– …И почему ты об этом спрашиваешь?

Теперь мне нужно было его убить. Опять это знание ниоткуда. И я был готов, и он это понял, страх метнулся во взгляде. На секунду меня опередил голос Бариля:

– Тебя не об этом спрашивают, герой!

– Что?

– Тебя спрашивают – что ты сейчас будешь пить: морскую воду с порохом или одну только морскую воду.

Капитан сник, посерьёзнел.

– Насчёт одной только воды – это не шутка? – спросил он меня.

– Как я устал, знал бы ты только, – тихо выговорил я ему в лицо и, пройдя мимо, подошёл к мачте и сел, прислонившись к ней спиной.

– Да это мы решаем, чем вас поить – чистой водой или с порохом! – влез-таки он в привычную маску. – У нас на каждом борту тридцать пушек!

– Ты видел когда-нибудь, чем собачки какают? – негромко спросил я его с палубы.

– Что-что?!

– Видел, конечно. Так вот то же самое – твои пушки.

– О-о-у! – насмешливо протянул он, взглянул на своих, и его пираты заулыбались.

– Оу, оу. Сможешь ты сейчас достать мой корабль?

Он машинально взглянул, на летучий миг прищурился бывалый, намётанный глаз. Да, почти два пушечных выстрела. Перебрал какие-то свои мысли, и стал понемногу снимать маску.

– Ты что, придурка из меня делаешь? – с угрозой проговорил он. Пальцы невесомо тронули рукоять кривой сабли.

– А его из тебя и делать не надо. Глаз!

Готлиб вспорхнул на фальшборт, вытянулся во весь рост, раскинул в стороны руки. А тело пиратской кучи уже покачивалось и ворчало. Глаз постоял миг – и спрыгнул с фальшборта на палубу. Выстрела я не услышал. Просто ударило в воду ядро. В сорока ярдах от носа “Хаузена”. Только потом долетел звук выстрела. Мелькнули три секунды – недоумение ещё не сошло с потрясённых рож – ударило второе, с другой стороны, в сорока ярдах. И тут же – третье: за “Хаузеном”, перелетев через него . Где-то неуверенно, а где-то нервно щёлкнули раздвигаемые подзорные трубы.

– Но этого не может быть, – растерянно проговорил капитан пиратов.

– Так ты что будешь пить?! – голосом человека, у которого заканчивается терпение, воскликнул я.

Но ответил мне не он, а возглас из их компании:

– Алле хагель! Это “Дукат”! “Дукат”!

– Ну и что такое “Дукат”? – изо всех сил стараясь сохранить лицо, проговорил капитан.

И тут же, не обращая на него внимания, шагнули ко мне двое пиратов.

– Мы здесь второй день, – торопливо сказал один, – вчера мы этот приз на абордаж взяли…

Второй молча приблизился, встал на колено, положил рядом кривой острый тесак. Прижав руку к груди, проговорил:

– Бристольский Том! Прошу, возьми в свою команду…

– Иди, – просто и коротко откликнулся я. (А чего было думать?)

Он с шалым, счастливым лицом встал, подхватил тесак, тут же бросил его, подскочил и обнял кого-то из моих. Потом бросился к Каталуке и стал пытаться приподнять его над палубой. Тут же вокруг них сгрудились и свои, и чужие, стали орать, подбадривать. Весело и лихо кто-то перезвякнул монетами, метнулись ставки “за” и “против”. В смысле, поднимет или нет.

Капитану в это время что-то быстро шептали на ухо. Я отвлёкся, а он с медовым, рассчастливым лицом стоял уже возле меня и простирал в воздухе объятие.

– Что же ты сразу не сказал, что ты – Том Чёрный Жемчуг! Слыхал, слыхал про Чагос! Эй, кто там! Тащите кружки!

– Жалко, Леонард тебя не видит.

– Кто это?

– Мой кок. Я с ним при похожих обстоятельствах познакомился …

Брошено за борт ведро на верёвке, подняли морской воды, наполнили ею две большие кружки. Всыпали туда по горсти пороха, размешали. Подали одну мне, одну капитану. Я встал, взял кружку, вздохнул. Вот уж не думал, что придётся пить “мировую” пиратскую чашу…

– За неё! – воскликнул с пафосом капитан.

– За неё! – выдержал я ритуал.

(За неё – это за Фортуну, но вслух это имя не произносится: мы, дескать, из одной стаи и, в отличие от непосвящённых, без имён знаем, о ком идёт речь.)

Я честно выдул свою кружку. В животе ёкнуло.

– Алле хагель! – проорали пираты, выхватывая и воздевая вверх железо.

– Виват! – не менее дикими голосами проорали и мои спутники.

– Я гнался за этим кораблём от самого Бристоля, – сказал я капитану. – Мне нужно осмотреть его. Весь, от киля до клотика.

– Хоть распили его пополам! – широко повёл он рукой.

Я взглянул на своих. Готлиб и с ним ещё четверо неторопливо направились в чрево “Хаузена”. Пустое, ведь знаю уже, пустое чрево. Алле хагель.

За плечом кто-то негромко кашлянул. Я оглянулся. Тот, кто сообщил мне про абордаж. Да, его тоже нужно взять с собой. Здесь ему это рано или поздно припомнят. Не простят. Он ещё только открыл рот, а я ему уже ответил:

– Да.

Он всмотрелся в моё лицо – то ли это “да”, о котором он думает? Понял: то. Осклабился, шумно вздохнул. Пошёл к моим.

– Капитан Том! – выкрикнули вдруг от пиратов. – Меня тоже возьми в команду!

И повторилось:

– И меня! Меня тоже!

Я поднял руку. Голоса смолкли. Вперёд выскочил один, встал, растянул рот в ухмылке радостной и приветливой. Насколько мог, конечно.

– Тебя взять в команду?

– А? Да!

– Зачем?

– Что? А, так матросом буду! И работать, по морскому делу…

– А что ты можешь?

– А? Могу? Убивать!!

– Это я и сам могу. Ещё что?

Он молчал, таращил глаза.

– Ты вот, что можешь? – спросил я между тем следующего желающего сменить команду.

Тот тоже молчал. Я повысил голос:

– Готов послушать каждого, кто что-нибудь умеет, кроме как живых людей резать!

Молчали все.

– Тай умеет! – послышалось вдруг. – Только он по-английски не понимает! Чуть-чуть говорит на китайском.

– Что умеет?

– Без оружия драться! И бьёт любого, и двух, и трёх сразу. Было – и пятерых положил.

– Кто здесь Тай?

Вытолкнули вперёд человека. Не очень рослый, худой, коричневый. Глаза-щёлки. Оружия нет. Лицо спокойное.

– Поверю на слово. Скажите ему, кого он понимает. Если хочет – возьму его в команду.

И опередил возможное недовольство:

– Капитан! У тебя сколько людей на борту?

– Восемьдесят три.

– А троих отнять – будет восемьдесят?

– Да.

– Это хорошо. Делить легче.

– Что делить?

– Деньги.

– Деньги?

– У меня, джентльмены, небольшое дело в здешних местах. И мне не хочется, чтобы в округе быстро узнали, какие у меня пушки. Поэтому. Я хочу заплатить вам за ваше временное отсутствие здесь. Пойдёте в Кейптаун, погуляете недельку-другую.

– А сколько заплатить?

– Две тысячи английских фунтов. Золотом.

Ропот прошёл по толпе.

– О-о-о! – восторженно закричал кто-то.

– А сколько это будет в пиастрах?..

Тут же сообща высчитали. Раздались новые крики. Звякнули вскидываемые клинки. На палубу выкатили бочонок, выдрали, разломав, крышку. Вскинулся и поплыл жёсткий, царапающий аромат. Ямайский ром. Сейчас начнётся…

Адамс, побывавший в нашей шлюпке, поднял оттуда портфунт.

– Отсчитал? – негромко спросил я его.

– Отсчитал, ровно две.

– Подождите пить, джентльмены! Подождите минутку. Вы мне – работу, я – деньги на бочку.

– Бочку, бочку! – послышались крики.

Выкатили бочку, поставили на торец. Я высыпал золото.

– Две тысячи. Делите.

– А работа – погулять недельку в Кейптауне?

– Именно.

– В жизни такой работы не имел! Алле хагель!..

Появились Готлиб и его спутники. В пыли, в трухе, в угольных пятнах.

– Нет, – понуро сказал Глаз. – Но были.

– Я знаю. Идём на “Дукат”. Есть кого расспросить.

Молча мы двинулись к верёвочным лестницам.

– Друзья! – закричали нам в спины. – А выпить-то?!

– Да, друзья! – повернулся я к ним.– Если я встречу “Хаузен” к востоку от Кейптауна в ближайшие десять дней, то выпить вам больше не придётся. Алле хагель.

АККС, ГРИМАЛЬД И ТАЙ

Команда моя увеличилась на троих человек. Казна уменьшилась на две тысячи. В грубом представлении – я за две тысячи фунтов нанял троих, и сделка эта неравная, глупая. Но на самом деле эти деньги я заплатил за своё право не убивать команду пиратов. Да, они бандиты, отъявленные негодяи, но в той ситуации они не нападали на меня и не были застигнуты в момент убийств и разбоя. Так что не моим делом было – судить их в тот день, и души их продолжали свой путь в ожидании меры Судей небесных.

Да, я заставил их замолчать на время. И ещё и за это заплатил свои деньги. Но если бы те две тысячи я отдал бы только за трёх новобранцев, то и тогда не прогадал бы. Будущие события это покажут.

После того, как Пантелеус помог мне преодолеть последствия пиратской “мировой чаши”, я собрал в кают-компании Совет. Усевшись за длинным столом, мы угрюмо молчали. Энди Стоун, Готлиб, Нох, Бариль и я.

Нет близнецов. Что делать? Одна надежда – бывшие пираты, а ныне – новые члены команды – подскажут, где теперь их искать. Леонард привёл троих новобранцев: преобразившихся, неузнаваемых. Начисто сбриты косицы и бороды. Вымыты. Новая, чистая одежда.

– Были вши, – на мой безмолвный вопрос ответил Бариль. – Сожгли и волосы и одежду.

– Это прекрасно! – воскликнул Пантелеус. – Здоровье команды – это то, что ни за какие деньги не купишь…

Воскликнул, но, встретив общее молчание, спохватился, умолк.

– Покушаем, выпьем, – устало сказал я. – Знакомство и разговоры о деле – потом.

Леонард с помощником обильно уставил стол, удалился. Мы принялись за еду, смущая наших новых матросов тем, что пользуемся ножами и большими двузубыми вилками. Я заметил это, отложил приборы в сторону, взялся за мясо и хлеб руками. Трапеза шла неторопливо. Неторопливо наполняли бокалы, неспешно, в несколько приёмов, выпивали. Кто что хотел – ром, джин, вино, медовую брагу. “Дукат” со свёрнутыми парусами чуть покачивался на одном месте. Идти было некуда.

Поели. Достали трубки. Нох, сдвинув посуду, выставил на стол бочонок.

– Мистер Том угощает, – возгласил он, снимая крышку.

– Это случайно не… – осторожно спросил обритый налысо один из гостей.

– Да, – ответил я, – он самый. Большой капитанский коктейль.

Разом исчезли неловкость и напряжение. Весело и громко переговариваясь, мы по очереди тянулись к бочонку, набивали трубки. Закурили. Тугой, благоухающий дым пополз по широкой каюте. Блаженно улыбаясь, новые наши матросы слушали рассказ Ноха о происхождении содержимого этого бочонка. Тут я вдруг кое-что сообразил и шепнул Барилю. Он быстро вылез из-за стола, вышел и через какое-то время вернулся. Но пришёл не один.

– Ну конечно, – негромко сказал Стоун. – Лун Цяо. Как я сам не подумал?

Наш китаец подошёл, поклонившись, к столу. Лысый, с коричневым лицом Тай поднялся к нему навстречу.

– Ни хао! [16] – радостно произнёс Лун.

– Ни хао! – вежливо откликнулся Тай.

– Садись, Лун, – попросил я. – Переведи гостю всё, о чём мы здесь говорим. И, пожалуйста, будь одним из нас. Я имею в виду – покушай и выпей.

– Ё хао дю? [17] – просил Лун, берясь за бутылку с джином. На желтом лице его выбелилась широкая улыбка.

– Ё хао дю! – согласно кивнул Тай, отвечая такой же широкой улыбкой.

– Я – Гримальд, – докурив трубочку, сказал тот, кто сообщил мне о “Хаузене”, как только услыхал моё имя.

На белом, обритом его черепе выделялся ещё более белый шрам в виде косого креста.

– Это – Аккс, – продолжил он, показывая на сидящего рядом товарища. (Это был тот, кто первым попросился в команду.) – А это Тай. Он японец.

– Хорошо, понятно, – неторопливо произнёс я. Подумал, подыскивая наиболее мягкую форму вопроса. – А давно ли вы у пиратов?

– Вот! – торопливо закивав головой, воскликнул Гримальд. – Я всё жду, когда об этом можно будет рассказать. И у меня, и у Аккса, и вот Тай то же – у нас всё просто. Знакомое дело, когда пират захватывает приз, он предлагает кому-то из матросов пополнить его команду. Остальных затем убивают или оставляют без воды и пищи, что вовсе не лучше. Мы приняли решение – для вида перейти к ним и бежать при первом удобном случае. И вот – наши два корабля захватили “Хаузен”. Дорогих грузов на нём не нашли, так что делить было особенно нечего. Наши капитаны сделали нам предложение: желающие могут создать новую команду и работать отдельно, получив в своё распоряжение “Хаузен”. Но с условием, что тогда они отказываются от своей доли в разделе захваченного имущества и денег. И – как вы видели – желающих перейти на “свежий” корабль оказалось восемьдесят человек. Мы с Акксом рассчитывали со временем уговорить десяток-другой таких же, как мы, “пиратов поневоле”, захватить корабль и сдаться властям где-нибудь в английской фактории. Кто мог подумать, что во исполнение наших молитв море пошлёт нам Бристольского Тома!

– Хорошо, с этим понятно. А теперь расскажи нам обо всём, что произошло за два последние дня. Особенно подробно – куда увезли пленников с “Хаузена”.

Он понимающе кивнул, задумчиво провёл ладонью по бритой своей голове и, всматриваясь в пространство перед собой, начал говорить. Говорил, сбиваясь и перескакивая, но суть событий вставала перед нами простой и понятной.

Пиратский корабль увидел приз ранним утром. Торговый, четырёхмачтовый. Завидная добыча. На приказ лечь в дрейф “Хаузен” немедленно подчинился. Никакой подготовки к схватке на палубе не происходило. Пушечные порты закрыты, канониры не целятся. Решение капитана было очевидным: корабль не военный, сражаться бессмысленно. “Откупимся или договоримся”… Пираты обрадовались и повеселели. Если бы они знали, с кем предстоит иметь дело! Впрочем, они и узнали. Корабль пиратов подошёл уже совсем близко, и тогда с борта “Хаузена” прогремел залп из всех имеющихся орудий. Не открывая пушечных портов, сквозь них. Дьявольски рискованный поступок, так как остатки выбитых портов, конечно же, загорелись. Тут же, пока не рассеялся дым, коварный приз отвалил круто в сторону и пошёл, почти мгновенно подняв паруса. Дать ответный залп было нельзя: приз ушёл в сторону носа, в “слепое” для бортовых пушек пространство. Также нельзя было его и преследовать. Разбит румпель, проломлен в нескольких местах борт и сильно попорчен такелаж: пушки с верхней палубы “Хаузена” били цепным снарядом [18]. А “Хаузен” ушёл, и дыма над ним не заметили. Значит, огонь на бортах сумели залить. Не напрасно, выходит, они рисковали.

Исправив кое-как повреждения, пиратский корабль всё же поплёлся следом. Расчёт был, и расчёт оправдался: пираты работали в паре, и “Хаузен” как раз набежал на второго. Выбитые и обгоревшие пушечные порты весьма недвусмысленно говорили о его манере общаться, и второй пират не подходил близко, осторожничал. Он затребовал к себе шлюпку, и турок вынужден был отослать к нему делегацию. Время ушло, и тут-то его и застали.

Дело сладилось естественным образом, быстро. Капитаны поделили добычу. Но поделили странно. Старый турок пригласил их в каюту и, пошептавшись там какое-то время, капитаны забрали себе только двух мальчишек – из числа пленных. Всё остальное, и даже самое ценное – захваченный “Хаузен” – они отдали команде. А сами отправились в сторону Адора.

– Что такое Адор? – поинтересовался я.

– Это наш город на восточном берегу Мадагаскара.

– У пиратов есть город?

– Больше, чем город. Почти государство…

Стоун быстро прошёл в свою каюту и принёс оттуда несколько карт.

– Где? – едва не дрожа от нетерпения, спросил я.

Старательно, точно были поставлены отметки на контуре Мадагаскара. А затем с подробностями, обстоятельно потёк рассказ о неведомом, страшном и очень близком Адоре.

Эту бухту пираты обнаружили много сотен лет назад. Довольно узкий вход в неё преграждал путь штормовым волнам во время бурь, к тому же сразу за входом высился небольшой скалистый островок. Он имел пустую сердцевину, вроде больного зуба с громадным дуплом, и за много лет пираты заполнили её брошенными, разбитыми и просто старыми кораблями. Эта дыра внутри островка, а позднее и сам он стали носить коротенькое и точное название – “Яма”.

Так вот, большая глубокая бухта со спокойной в любую погоду водой. За песчаным пляжем на милю, кое-где на две – ровный, с лесом, с полянами, берег. Ограничивается высоченной стеной скал. Из скал, начинаясь небольшим водопадом, вытекает и делит надвое и берег и лес небольшая река. С чистой пресной водой. Неудивительно, что пираты стали приплывать сюда и отдыхать между своими разбойными походами. Затем стали селиться. Со временем вокруг речки вырос целый город.

За несколько веков здесь установились собственные законы, определился уклад, сложился своеобразный распорядок жизни. (Наверное, во время перехода в цивилизованное состояние поселением руководил некий англичанин, потому что “Адор” уж очень похож на английское “adore”, что значит “обожать”, “преклоняться”. Логика подсказывает, что не обошлось здесь без британца. Да и говорят-то все в основном на английском.)

Адор некоторым образом имел как бы два лица. Это бросалось в глаза любому, кто входил в бухту. Левая половина плоского прибрежного плато была застроена в хаотическом беспорядке. Вдоль “парада” – главной и единственной улицы – тянулись двухэтажные длинные каменные строения – ночлежные дома, с обязательным трактиром. Дальше до самого подножия скал лепились маленькие частные домики. В этих уродливых домах-крепостицах, с низкими дверями и крохотными узкими окнами редко кто был постоянным хозяином. Владельцы их довольно часто останавливали бег своей бессмысленной жизни на дне моря или на залитой кровью палубе чужого корабля. Если же такой владелец возвращался с богатой добычей или молодой пленницей, то ближайшей же ночью дом “брался на нож” жестокой и нетерпеливой шайкой – из своих же, и чаще всего к утру в воняющем потом и порохом доме воцарялся новый хозяин, атаман этой шайки. Больше ценились те дома, что стояли ближе к реке.

Любой ступивший на этот берег имел право безнаказанно убить или так же безнаказанно быть убитым. Опаснее всего было новичкам – тем, кто ещё не привык к подлым нравам пиратского племени и не составил себе нужную репутацию, удачно проведя пару-другую кровавых стычек. Внезапный удар ножом в спину и неспешное затем выворачивание карманов было обычной картиной даже при свете дня. Лишь некоторое количество более или менее надёжных приятелей да умелая работа клинком давали возможность жить в относительном спокойствии.

Приветствуя знакомого при встрече или просыпаясь утром, пираты восклицали:

– Оружие есть?!

В ответ следовало вскидывание подбородка вверх и выкрикивалось с демонстративной убеждённостью в превосходстве:

– Хо!

Эта половина плато – влево от реки – носила название Дикое Поле.

Другое дело – правая сторона.

Она действительно была оборотной стороной монеты. Начать хотя бы с того, что здесь вдоль берега высилась каменная дамба, мол – как в настоящих портовых городах. И если прибывшим в Дикое Поле нужно было ставить корабль на якорь, чтобы затем в шлюпках перевозить на берег груз и людей, то здесь глубина воды и инженерный расчёт позволяли кораблю швартоваться прямо к молу и выкладывать груз на ровную каменную пристань. Дальше к дамбе были пристроены верфи для починки и кренгования кораблей, ещё дальше шли складские доки и, наконец, широкая и ровная каменная набережная незаметно переходила в парад. Дома здесь были также двухэтажные, белого камня – но большие, просторные, с огромными окнами, с колоннами и лепными украшениями. Тут и там белели ротонды и балюстрады, и почти каждый дом украшали бюсты и статуи, на манер античных.

Эта половина носила название Город. Просто Город. Человек, ступивший на его улицы, мог иметь на себе любые украшения из драгоценных камней, мог бряцать пригоршнями золота в карманах, мог водить с собой прелестных, с открытыми лицами, женщин – здесь ему ничего не грозило. Даже если кто-то напивался до бесчувствия и спал на земле где-нибудь в закоулке, утром он мог убедиться, что из его карманов не пропало ни одной монетки. Город имел волшебный порядок.

Волшебство, однако, имело вполне реальную основу. Основатель и многолетний владелец Города, бывший пират Август по прозвищу Ловец, или Охотник, купил на невольничьем рынке большую партию рабов. Это были монахи из разорённого Тибетского монастыря. Однако поселил их Август в Городе не как рабов, вовсе нет. Тихие, незаметные, бритые наголо монахи были распределены по домам и кварталам, и получили собственное жильё, и недурное жалованье, а самое главное – помещение для временного монастыря и возможность исполнять свои негромкие ритуалы. В обязанность же их входило всего лишь наблюдать за порядком. Поразительную их особенность обнаружил и “купил” Август Охотник: никто из монахов никогда, ни при каких обстоятельствах не говорил неправды.

Имелась в Городе и корпорация силы, так называемый Легион. Команда отменно обученных и организованных бойцов под начальством бывшего японского самурая. При любых (очень редких, заметим) случаях драк, ссор или краж возникали, как из-под земли, бойцы Легиона и, выслушав одно короткое слово от кого-то из незаметных монахов, твёрдо и страшно наводили порядок. В разных случаях по-разному, но так, что у всех обитателей совершенно исчезала охота нарушать тишину или право собственности в Городе или его порту.

Никто не спрашивал прибывающих в город, откуда их богатство, и сколько они собираются здесь прожить. Потому, что любой ступающий на камни пристани отдавал одному из монахов входную плату. И вот здесь-то и кроется секрет порядка и благополучия: плата с одного человека составляла (я не поверил сначала) – десять тысяч пиастров. Швартовка корабля – двенадцать тысяч. Место на верфи – две тысячи в день.

И последний штрих: Город от Дикого Поля отделяет высокая каменная стена, возведённая вдоль реки – от отвесной скалы на окраине плато до причала. (Страшно вообразить, сколько труда скольких рабов положено в эту стену и мол, в причал и дома.)

В стене, напротив площади, служившей Дикому Полю рынком, имелись ворота – для торговли, прогулок любителей помахать клинком, поиграть в кости на деньги (в Городе такие игры были строго запрещены) и – выдворения провинившихся. Над воротами высилась башня, и на ней круглые сутки дежурила смена часовых.

На краю мола, у самого входа в бухту, на случай появления чужаков стояла ещё одна башня, на которой размещалось около сотни тяжёлых береговых пушек.

И ещё одна особенность была у этого поселения. Среди обитателей Дикого Поля имелась целая артель пиратов, так называемых “ленивых”, которые не работали в открытом океане, а были специалистами по нападению на те корабли, которые оказывались возле берега – в пределах видимости подзорной трубы. Неизменно на самом высоком дереве побережья сидел дежурный пират с этой трубой и определял на память – какое судно он видит сквозь толстые стёкла – своё, пиратское или чужое, так называемый “приз”.

Адорская бухта, вход в которую был прикрыт скалой-«Ямой», оставалась невидимой для проплывающих судов, и, когда вдруг наперерез к ним вылетали корабли с Весёлым Роджером на мачтах, то казалось, что они вышли прямо из берега.

Нет, на “Дукате” к Адору не подобраться.

РОКОВОЕ РЕШЕНИЕ

Вот таким было место, куда увезли близнецов и куда, следовательно, во что бы то ни стало нужно было попасть.

– Что будем делать? – спросил я у примолкнувших спутников.

– Надо подумать, – негромко произнёс Стоун, по новой набивающий выкуренную за время рассказа Гримальда трубку.

Мы отпустили новых матросов, и вместе с ними ушёл Бариль – выделить место в вахте и познакомить с командой.

– Адор очень близко, – я принялся размышлять вслух, взволнованно расхаживая по кают-компании. – Обстановка в нём, кажется, известна. Безусловно, Эдда и Корвина держат там в ожидании выкупа. И мы их отыщем и выкрадем. Да, выкрадем. Руки и головы у нас работают неплохо. А, джентльмены? Вопрос в том, как попасть в Адорскую бухту. Судя по тому, что известно, военные действия исключаются. Даже если Оллиройс издалека расстреляет батарею, останется население, которое раз в сто или двести превосходит нас по численности. Выходит, что действовать нужно хитро и тихо. Но как хитро? И как тихо?

– Нас могут туда привести сами пираты, – осторожно вымолвил Готлиб. – Если мы, скажем, сдадимся им в плен. Они нас туда привезут, чтобы продать на невольничьем рынке. А там, на месте, уже будет видно, что делать.

– Да, – с готовностью откликнулся Стоун. – Или нас, как только “захватят”, спустят за борт, а на “Дукате” отправятся в свой поход. Воды и продуктов у нас запас изрядный, днище чистое. Лакомый кусочек – “Дукат”-то!

Молчание. Вздохи. Скрип половиц.

– Болезнь, – вдруг негромко сказал Пантелеус.

– А? Что? – вскинулся Нох.

– Болезнь, – твёрдо повторил наш серый врач. – Пираты могут захватить наш корабль, но не станут входить на него, если команда будет больна какой-то заразой. Но корабль-то хорош! Тогда они заставят нас идти следом, приведут в Адорскую бухту и поставят на якорь. Как собственную добычу. И будут ждать – или мы умрём, или вылечимся. И так, и так – корабль остаётся у них. Завидный корабль, новенький, крепкий. А у меня есть секретные травки. Настойкой из них помазать лицо – и на коже появятся красные язвочки, и будут держаться дня два. Будет явная видимость заразной болезни. Потом – сами сойдут. Если потребуется – можно помазать ещё раз. Для человека это безвредно. Вот так. Простите, джентльмены, за многословие.

– А ведь прекрасная мысль, джентльмены! – замер я посреди каюты. – “Дукат”, как трофей, приведут в бухту. На первое время оставят нас в трюмах – мы ведь заразные. Ночью опустим на верёвках за борт десяток самых надёжных людей, оружие, деньги. Главное – поболтать на берегу с пьяными, разузнать, где та команда, что привезла мальчишек. На следующую ночь – сторожей придушить, мальчишек забрать, быстро вернуться на корабль – и в море. Будет погоня? Пусть будет! С удовольствием посмотрю на работу Оллиройса!

План был, бесспорно, хорош. Но все ли полезут в пасть к зверю? По моей просьбе Бариль собрал команду, и было принято единодушное решение: проникнуть в Адор, изобразив из себя захваченных в плен.

Мы неслись к восточному побережью Мадагаскара, старательно выглядывая какое-нибудь судно на горизонте. Оллиройс снял и спустил в трюм свои драгоценные пушки, а колесо с помощью досок превратил в простую круглую площадку. Пантелеус, Бариль и Нох выбрали тех, кто мог правдиво стонать и с мучением на лице передвигаться по палубе. Пираты не должны усомниться в том, что команда смертельно больна.

Они и не усомнились.

Я очень хорошо помню это событие. Разыгралось, как по нотам, взяла даже опаска – не слишком ли хорошо всё идёт? Пиратский корабль возвращался в своё логово, нагруженный и усталый. Каким же подарком для него было встретить у самого дома новенькое судно, владелец которого только что умер и сброшен в море, и шкипера взяла та же беда, и половину команды!

Поднявшиеся на палубу “Дуката” с опаской и испугом смотрели на наши багровые лица и слушали стоны. Они вытирали спинами перила фальшборта, переговаривались. Видя, что оставшиеся в живых сносно управляются с парусами, быстро спустились в шлюпку, велев идти за ними в фарватере.

Так мы вошли в бухту, бросили якорь. Здесь подстерегла нас небольшая неприятность: не все пираты побоялись заразной болезни. Несколько их остались на палубе “Дуката”. им привезли ром, закуски и наши новоявленные сторожа расположились на палубе. Нас же заставили спуститься вниз и наглухо закрыли все люки. Этой ночью мы не смогли попасть на берег, но всё было поправимо. Я верил, что выход бы мы нашли. Да мы почти и нашли его: подпилив засов, открыли один люк, и Готлиб, тихо, как кошка, выполз на палубу и помазал лица у двух спящих пиратов Пантелеусовой настойкой. Можно было держать пари, что больше они здесь не останутся, и мы сможем предпринять ночную вылазку на берег.

ГЛАВА 8. ПЛАНТАЦИЯ ЖАБЫ

Я лежал без сна, глядел в потолок своей каюты, грезил. Странное, пугающее ощущение овладевало мной понемногу. Вот они, Малыши – совсем рядом, и всё говорит о том, что скоро мы вместе с ними уйдём отсюда. И скоро дом, милый дом! Но мой странный, в бесконечность протянутый взгляд, гуляя по свету, возвращался ко мне и не приносил радости. Я слышал, как дома, в Бристоле, горько плакала Эвелин. Тихо падали слёзы моей юной жены, и в этих невесомых, придуманных звуках было обещание скорой беды.

РАБСТВО

Утром на палубе, над нашими головами послышались проклятия и вопли. Двух человек сбросили за борт, остальные спустились в шлюпку и ушли на берег. Очень хорошо. Теперь дождёмся ночи…

Не дождёмся. Очень скоро пришли новые шлюпки, и новые люди заговорили на палубе.

– Сколько их в трюме?

– Дьявол их знает! Кто туда сунется!

– Выводи всех, сажай в шлюпки, получай деньги. И чтобы без оружия.

– А кто обыскивать будет? “Красную рожу” подцепить никому не охота!

– Эти двое твои пусть и обыскивают. Им-то теперь уж всё равно.

– Верно. Сейчас их привезут…

С колотящимся сердцем собрал я своих друзей.

– Слышали?

– Слышали.

– Что будем делать?

– Порубим этих, и пушки на палубу…

– Не успеем. С берега расстреляют.

– Да и соседние корабли рядом. Решето из “Дуката” сделают.

– Даже если и не сделают. Начать бой – мальчишек не видать.

– Так что? Играем до конца? Пусть везут на берег? А нам не того ли надо?

– Да, правильно. Играем до конца. Мальчишек найдём – и ночью на “Дукат”.

– Оружие как прятать? Ведь обыскивать будут…

– Кое-что распределим… Попытаемся… Бариль!..

Быстро, стараясь не шуметь, шептали, готовились. В тесном и душном полумраке матросы пересказывали друг другу, как себя вести, натягивали и оправляли атласные, цвета беды рубахи. Но вот наверху загремело, раздались шаги. Откинулся люк, обрушился вниз квадратный столб света.

– Боцман у вас жив? – спросила проявившаяся неясным чёрным пятном в солнечном колодце голова.

– Есть боцман.

– Давай всех наверх! Чтобы все без оружия!

– Какое оружие! И без него рук не поднять.

Медленно, жмуря глаза на яркий свет дня, мы полезли наверх. Чужие люди на палубе. Блестят кромки обнажённых клинков, чёрными дырами глядят стволы пистолетов. Двое стоят с алебардами, небрежно подставив плечи под ухватистые, с потёртым лаком древки. Кое-кто пристроил сабли свои возле ног, воткнув их остриями прямо в доски палубы. Ничего-ничего, “Дукатик”. Эти уколы надо стерпеть. Дело, как видишь, заварилось серьёзное.

Да, серьёзное. Два человека в лёгкой, но явно богатой одежде стоят наверху, на юте. Один – капитан пиратской команды, взявшей нас в плен. Второй – незнакомый. Невысокий, с обширным туловищем. На широком, с массивными скулами лице – серая подкова длинного, безгубого рта. Рука в перстнях с крупными камнями – зелёным и красным – пощипывает подбородок. Смотрит, оценивает. Зверем повеяло от него. Опасностью. С этим надо сыграть отъявленно, себя не жалея. Сердцем чувствуется – проницателен и жесток.

Я с трудом заставил себя отвести взгляд от горящих на солнце камней. Две капельки пламени. Красный – зелёный. Убить – помиловать.

– Давай! – крикнул сверху пират.

Двое из его команды, с красными пятнами на лицах (не зря старался Готлиб!), нехотя подступили к нам. Первыми стояли Каталука и Бариль. Ну молодцы, ну злодеи! С какой послушностью дали себя обыскать, с какими стонами поднимали вверх руки! Очень важно, чтобы всем остальным они показали нужный пример. Ничего у них не нашли, да у них ничего и не было. Двое меченых болячками пиратов склонились к кучке нарезанных верёвочек, сноровисто стали вязать руки. “Хорошо, что вяжут не за спину”, – подумал я. – “Стало быть, всерьёз пока нас не воспринимают”. Каталуку и боцмана обвязали тем временем верёвкой под грудь, перетащили за борт, медленно спустили в шлюпку. Там их приняли, отвязали верёвки, вернули за следующей парой.

– Может, купишь у меня и корабль, Джо? – громко и весело спросил стоящий наверху пират.

– Нет, – разлепился после некоторой паузы длинный лягушечий рот.

– Хороший корабль, новый!

– Мне корабль ни к чему. Доволен будь, что людей беру.

– Доволен, Джо, доволен. Выручил ты меня. Честное слово, даже странно – зачем тебе мертвецы? Тем более по четыре пиастра за голову!

– Дурак ты, мой хороший. Дней десять они болеют? И до сих пор живы? Значит, неделю-другую ещё протянут. А больше и не надо. Больше на моих плантациях мало кто выдерживал…

– Эй, стой! – закричал вдруг пират. – А вон у них один здоровый! Его я дёшево не отдам!

Ах ты, чёрт. Это же он о Леонарде. Он не выходил из своего камбуза и лицо-то не мазал.

– Десять пиастров за здорового!

– Ни одного пиастра за здорового. Себе оставь.

– И оставлю. Крепкий малый. Августу продам, в камненосцы.

Обыскивали между тем умело. Но мы к тому и готовились. Вот идёт навьюченный одеждой и какими-то ремнями Оллиройс. Его разворачивают, как капустный кочан. Находят безделицу – табакерку, кольцо, кошелёк с небольшой суммой денег. Но находят! Довольны, забыли даже о своей “красной роже”. Следующий – Нох, полуголый, тщедушный – что там прятать! Его пропускают, почти не притронувшись, потому, что следом идёт Адамс, навьюченный, с сумкой. Ноха пропускают, а с ним (о, мы молодцы!) – проходят нож, бритва и подзорная труба. Дальше будет Готлиб, на нём спрятаны кисет с порохом и напильник. Моя очередь. Надеюсь на тот же фокус. Почти раздет – голая грудь под рубахой, искать у меня нечего. Всё внимание должно быть на идущего за мной Лиса – он держит под мышкой свёрнутый кусок паруса. А я должен проскользнуть, у меня к ноге с внутренней стороны привязана Крыса. Но нет. Тянет ко мне руки краснорожий, взгляд внимательный. Использую оговорённое на крайний случай средство: быстро разжёвываю спрятанные во рту какие-то Пантелеусовы листочки, выпускаю на губы коричневую пену. Тут же зажимаю руками рот, как будто сдерживаю толчки тошноты. С отчаянием и брезгливостью на лице отпрянул обыскивающий, набросил на меня верёвку. Скорее вниз меня, в шлюпку!

– Синьор Джованьолли! – послышалось вдруг с палубы.– Взгляните, этот на себе верёвку прячет!

Кто у меня с верёвкой? Не помню. Двое или трое. Жаль, одна верёвка пропала. На “Дукате”, на ютовой надстройке послышался смех, какой-то невнятный приказ. Очередного матроса спускают во вторую уже шлюпку – первая наполнена – а рядом с палубы, с борта выдвинулся вдруг конец запасной реи – а на ней – о Господи! – повешенный матрос. Мой матрос , кто, кто же это? – Я не верил себе, слёзы и желчь в горле, и в грудь как будто бревном ударили – не может такого быть! – это Кальвин. Друг Стоуна ещё по Мадрасу. Давясь коричневой пеной, смешанной с кровью из прокушенных губ, собрав все силы, я пережидал грохот огненных молотов, летающих перед глазами. Не может такого быть. Звери, звери. Прости меня, Кальвин. Кто мог подумать!..

– Последний, синьор Джованьолли!

– Ну вот и порядок. Давай денежки, Джо!

Лихорадочно дрожа, я, словно безумный, почему-то твердил, повторял:

– Давай денежки, Джо! Давай денежки, Джо!

Вдруг чьи-то руки, стянутые верёвкой, на миг легли на мои запястья, с силой сдавили. Стоун. В глаза не смотрит. Охранники рядом. Шепчет:

– Тихо, Томас. Тихо. Ты – капитан…

Шлюпки пошли к берегу. Охранники сидели на вёслах, клинки в ножнах. Гребли. Как ни в чём не бывало, запели. Я поднял голову. Посмотрел. Мои матросы, как ни странно, не выглядели напуганными или даже растерянными. Глаза только сузились – спокойно, понимающе . На лицах – терпеливое выжидание.

На берегу нас ещё раз связали – по парам. Охранники с равнодушными лицами выстроились сбоку редкой цепочкой. Передний взмахнул рукой. Процессия медленно двинулась по кромке берега. Я брёл в середине. Ноги вязли в горячем песке. Очень неудобно было нести перед собой связанные руки. Проплывало мимо Дикое Поле, то и дело подходили поглазеть на нас местные обитатели. Встречали знакомых, выкрикивали:

– Оружие есть?

– Хо!

– А почему они все в красном?

– Какой-то заразой больны. Правило видно такое – красное носить, чтобы все издали видели.

– Большая компания. Может, пару человек прибрать к рукам?

– Заразные же!

– Чёрт с ним. Нам гальюн нужно вычистить. Потом утопим.

– Не лупи глаза. Их купил Джо Жаба.

– Оу?! Тогда пойдём-ка отсюда…

…– Оружие есть?

ДЖОВАНЬОЛЛИ, ХОСЭ И СОБАКИ

Открытое пространство миновали быстро. Остались позади одинокие каменные дома – всё плоше и бедней по мере удаления от реки. Затем прошли парусиновые палатки, хибары из хвороста, обмазанного глиной. Начался лес. Мы долго карабкались по крутой тропинке, выбитой в скале, прежде чем поднялись наверх, на плато. Здесь Джо и ещё кто-то сели на поджидавших их лошадей. Ехали позади. Молчали. Густые заросли трав и кустарников окружили нас со всех сторон. Передние шли, раздвигая эти заросли грудью. Чуть поднималась пыль над тропинкой.

Передо мной бодренько вышагивал Пантелеус. На плече неизменный внимательный кот, очень похожий на старое чучело.

Шли долго, без еды, без привалов. Очень хотелось пить. Уже подкрадывался вечер, когда вдруг явственно потянуло дымом. И чадом горелого мяса. И ещё чем-то знакомым, сразу насторожившим меня. Чей это запах?

Мы вышли на большую, отвоёванную у джунглей поляну. Длинный, в полукруг, ряд хижин, на земле кольцо закопчённых камней: очаг. Безлюдно. Единственный вышел к нам человек. Мало нам бед на сегодняшний день! В тоскливом предчувствии сжалось сердце. Почти и не человек. Могучий волосатый торс на коротких кривых ногах. Чудовищные узлы мышц на руках и на икрах. Приплюснутый нос. Слепленные в один толстый вал массивные надбровные дуги. Маленькие острые глазки. Самое отвратительное – то, что на дикой горилловой роже чёрной щетиной топорщатся тщательно подбритые, почти щёгольские усики и бородка.

– Свежее мясо, Хосэ, – сказал сверху, с лошади, Джованьолли.

– Сюда все! – натужно кашлянув, прохрипела горилла.

Наше нестройное стадо переместилось, повинуясь его вытянутой руке. Охранники, не больше десятка, быстро сняли с нас верёвки.

– Этого посмотри, – вытянул Джо свои перстни в сторону одного из матросов.

Рядом со мной шевельнулся Пантелеус.

– Острый глаз, – прошептал он. – Да, парень плох. У него Чёрный Джек, лихорадка. Еле стоит.

Действительно, когда Хосэ выволок матроса из строя, тот едва не упал. Его била заметная дрожь. А меня вдруг укусила догадка – чем же это ещё пахнет.

– Собаки! – сказал я самому себе.

– Да, – полушёпотом откликнулся Пантелеус. – И совсем близко. Но почему молчат?

Один из охранников тем временем бросил в очаг сухих веток и толстый смолистый сук. Затрещал и взметнулся огонь. Кто-то с грохотом опустил на колодезный круг очага железную, из толстых прутьев решётку.

“Букан-то им зачем?” – мимолётно подумал я.

А Хосэ тем временем принёс огромный и ржавый, но с блестящей, наточенной кромкой тесак, подошёл к шатающемуся матросу и одним ленивым движением снёс ему голову. Команда моя вздрогнула и замерла. Замер и я. Вдруг кто-то рванулся вперёд, качнулись за ним остальные, послышался рядом злобный, отчаянный хрип. А я вдруг почувствовал, что не такой глупец этот Джо, чтобы подобного не предвидеть. Он этого-то и ждёт. Тут всё подстроено!! И кровь матросов моих сейчас хлынет на эту поляну.

– О-о-ойс! – закричал я что было силы.

И команду остановил.

– Назад! – гавкнул, обливаясь выскочившим в миг горячим и липким потом. – Боцман, строй!

Что-то несомненно поняв, Бариль, Стоун, Готлиб, Каталука, тычками и яростным шёпотом, в несколько секунд поставили на поляне две ровные шеренги. Таиться не было смысла. Я вышел вперёд, в сторону лошади, опустился на колено, осторожно, делая вид, что не совсем здоров, старательно и незаметно укладывая внутри штанины по ноге Крысу, встал на второе. “Вот за это – молодцы”, – подумал облегчённо, услыхав, как за спиной все также опускаются на колени. – “Просто, братцы, вы ещё не почувствовали, в какое место попали. Тут будет отчаянно…”

– Это интересно, – подал лошадь ко мне Джо. – Ты что же, у них капитан?

– Точно так, мистер Джованьолли. Я – их капитан.

– Зачем остановил? Вас же почти семь десятков. Моих людей – десять.

– В моей жизни есть правила, синьор Джованьолли. Обязательные.

– Ещё раз интересно. И какие же?

– Главное: власть сильнейшего должна быть непререкаема. Потом следующее: имущество должно быть сохранено и умножено. Я только что не допустил, чтобы вы потеряли двести сорок пиастров. Хотя это и не моё имущество. Теперь.

– А как бы я их потерял?

– Ваши десять охранников держат мушкеты. Если они заряжены картечью, то залп положил бы ровно половину из нас. Затем. Моё обоняние чувствует близкий запах собак. И если они не лают, то это безупречно тренированные собаки. Они остановили бы уцелевших. Потом тесаки вашей охраны – против усталых, с голыми руками, матросов. Денег жалко. Ведь это только на первый взгляд двести сорок пиастров. Если за две недели труда мы не заработали бы для вас в десять раз больше – зачем тогда было нас покупать?

– Хосэ! – повернулся к горилле Джо. – А я тебя уже пять лет не могу научить рассуждать подобным образом!

Хосе подобострастно кивнул, подобрался к лежащему телу и, несильно взмахивая тесаком, отсёк у него руки и ноги до колен. Потом стал бросать их на раскалённый букан. Меня затошнило.

– А что ты сказал про власть сильнейшего?

– Она должна быть непререкаема, – продавив вниз ком горькой слюны, повторил я.

– Хорошо. И если я прикажу тебе отдать Хосэ кого-то ещё из твоей команды?

(Держись, держись Томас. Только так ты сможешь спасти остальных.)

– Я отдам Хосэ ещё кого-то.

– Отдай.

Я медленно оглянулся на своих матросов, но ничего не увидел. «Кого отдавать-то? Только себя.» Почернело в глазах. Вдруг я полууслышал, полуугадал, что кто-то из них встал и, твёрдо ступая, подошёл к Хосэ. Я разглядел его в блике мелькнувшего тесака. Каталука! Ох, нет. Проклята будь жизнь на этой земле, если она такова.

– Прекрасно. Давно я не был так доволен. Как тебя зовут?

– Том.

– Признаюсь тебе, Том. Я действительно хотел потренировать людей и собак. Пусть даже и за двести сорок пиастров. Не такая уж большая плата за развлечение. К тому же больные – плохие работники.

– Завтра будут здоровы все.

– Это как же?

– В команде есть лекарь. Он говорит, что в пути видел растения, с помощью которых можно вылечить эту болезнь. Если мистер Джованьолли позволит ему собрать нужные травы – завтра все будут здоровы.

– Кто здесь лекарь?

Пантелеус вышел, встал на колени рядом со мной.

– С трудом верится, с трудом. Ну а если он не вылечит вас?

– Тогда я съем его печень. Сырой. На этом вот месте.

– Интересно. Пусть лечит!

Хосэ между тем снял с букана куски опалённого мяса, порубил, сбросал их, ещё сочащиеся кровью, в корзину.

– Кажется, я встретил хорошего человека. Вставай, Том! Веди свою команду в хижину. Лечитесь и отдыхайте. До завтра!

Стоун и Готлиб, подняв, уводили матросов. Мы с Пантелеусом брели последними. Сзади послышался короткий свист. Мы оглянулись. Из зарослей выметнулась стая крупных белых собак. Десятка полтора. Слюнявились их широкие, хваткие, нежные, розовые пасти. Сели в рядок, дрожа, как мой матрос в лихорадке. Хосе подтащил корзину и стал бросать им куски. Собаки ловили их в воздухе и исчезали в зарослях. Быстро и молча. Сколько же их нужно было тренировать! Жестокая, злая работа.

ИСКАЛЕЧЕННЫЙ КАРЛИК

Потрясённая, безмолвная команда разместилась внутри указанной хижины. В тесный круг слепились раздавленные, растерянные, в красном одеянии прокажённых вчерашние моряки. Все молчали. Страшная жертва тяжким грузом легла в наши души.

Думаю, что мы не были командой в тот миг. Каждый был сам по себе. Перед глазами каждого стояла смерть – но не матроса с лихорадкой, и не Каталуки, а своя собственная смерть. Очень близкая. Быстрая. Воображение услужливо являло тысячи её уродливых, ужасающих форм. И если откровенно, ему не было нужды что-то преувеличивать или приукрашивать. Здесь преисподняя. Здесь живая могила. Закона нет, всё, всё возможно. Воздух показался вдруг таким вязким, что не дышать им, а впору пить, как воду.

В хижине, вдоль плетёных решётчатых стен на твёрдой земле лежали циновки. Но никто из нас не садился. Все молча и тихо стояли.

– Кто считает, что вполне держит себя в руках! – низким и хриплым голосом нарушил я тишину (и голоса своего не узнал). – По одному человеку к каждой стене. Смотрите в щели, запоминайте всё, как и что здесь устроено. Сколько у них оружия, что делают и главное – где содержатся собаки. Затем. Все, кто сумел что-то утаить от обыска – в дальний угол. У кого есть какие-то мысли – тоже туда. Остальным – лечь на циновки и набираться сил. Всё.

Я прошёл в дальний угол хижины, вокруг стеснились около десяти человек. Так, что у нас есть? Две верёвки. Подзорная труба. Точильный брусок. Напильник. Бритва. Тонкое, гибкое полотно пилы. Шесть кисетов с порохом. Кисет с кресалом, огнивом и трутом. Маленький компас. Свеча.

– Готлиб! Возьми ещё кого-нибудь, осторожно выплетите из стены пару лиановых палок. Разрежьте на куски длиной в локоть, заострите. Шеи у собак, мне думается, не из камня. Робертсон! Ты самый высокий, посади кого-нибудь на плечи, пусть с подзорной трубой осмотрит окрестности…

– Джованьолли садится на лошадь! – раздался вдруг сдавленный возглас от стены. – И с ним ещё пятеро. На лошадей навьючивают груз. Уезжают!

Я приник к щели. Действительно, мерным, спокойным шагом ушли в стену зарослей лошади. Скрылся маленький отряд, сомкнулись ветви деревьев. Хосэ, провожавший их, вошёл в бревенчатый дом, поднятый на невысокие сваи – от змей, что ли?

Всё замерло. За моей спиной с мирным, домашним, таким знакомым звуком шуршала пилка, скоблили дерево ножи.

– Ягара! – послышался вдруг недовольный возглас.

– Что там? – обернулся я, чутко уловив недовольство.

Тай, японец. Отнял у Оллиройса кусок круглой, высохшей до звонкой твёрдости лианы.

– Он говорит, что так острить плохо, – быстро сообщил Лун Цяо. – Он хочет показать, как надо.

– Интересно, – проговорил я и тут же со злостью, с досадой сплюнул: теперь это уже словечко Джо Жабы. – Дайте ему нож. Пусть покажет. Нох, Готлиб, посмотрите.

– Ах ты, чёрт! – воскликнул вдруг Оллиройс.

– Ну что тут? – я подошёл посмотреть.

Вот так уловки мастера. Тай забраковал пику, заточенную в круглое остриё, под конус. Сам же изострил палку диковинно. Один бок – прямой и плоский. Второй – тоже плоский, внаклон к нему. Ну конечно! Бритвенная заточка! Одна сторона прямая и только вторая – наклонная грань. Угол в два раза острее, чем если бы обе грани сходились, как в заточке обычного ножа. Но это ещё не всё. Остались необработанными другие две стороны. И здесь Тай поступил так же: один бок – плоский прямой, второй – плоский наклонный. Вышла четырёхгранная игла в фут примерно длиной. Ещё полфута – на рукоять. Здесь Тай вырезал два ряда глубоких поперечных насечек. Не выскользнет такая рукоять из ладони, даже если будет скользкой от крови. А японец тем временем взял пику, сработанную Оллиройсом, присел и что было силы ударил ею в землю. Мы не успели ничего понять, а он с такой же силой вонзил рядом свою иглу. Вытянул обе. Показал. Да, убедительно. Гранёная пика вошла вчетверо глубже, чем круглая.

– Ягара! – снова сказал мастер. – И показал на себе – при ударе в живот выйдет насквозь.

– Я слыхал, – с серьёзным лицом взял иглу в руки Нох, – у древних японцев, у самураев, были заточенные особым образом деревяшки, в бою – не хуже ножа. Ягары. А вот вижу впервые.

– Ши, самурай. Ши, ягара, – закивал неулыбчивый Тай.

– Как по-китайски молодец, умелый человек? – спросил я Луна.

– Хао янг тэ,– быстро ответил он.

– Хао янг тэ! – торжественно сказал я Таю и с силой сжал ему руку.

Через полчаса у нас было два десятка ягар. Больше стены разбирать нельзя: дыры были бы заметны.

– Вышел Хосэ! С ним какой-то карлик! – Взволнованно сообщил наблюдатель.

– Идут сюда! Карлик тащит бадейку, наверно, с водой! Тяжёлую!

– Стружки замести, быстро! Всем лечь! Изредка постанывать! Готлиб, бросишь мне, если крикну! – я быстро отвязал от ноги Крысу, сунул ему за спину. Сам присел у входа.

В хижине быстро и негромко шуршали – разбирали ножи, ягары, сметали под циновки стружки. За стеной послышались близкие шаги. Маленький человек, вполовину моего роста, втащил бадейку в хижину.

– Вода! Пить! – гнусавым голосом сказал он.

Ужасно. У человека отсутствуют уши и нос, ноздри круглыми дырами смотрят с лица. Прохрипел низкий голос:

– Ты Том.

Я поднял лицо. Горилла стоит, расставив лапы в коротких полотняных штанах, голову склонил к плечу.

– Да. Можно я не буду вставать. Очень слаб.

– Сиди. Мне-то что. Я тебя завтра убью. Хотел сегодня. Но посмотрю, как ты сначала съешь у лекаря печень. Книги есть?

– То есть какие книги? – опешил я.

– Обычные книги. На латыни или испанском. Читать люблю.

– Нет, книг нет. Ничего нет. Синьор Джованьолли приказал всех обыскать и всё забрал, даже носовые платки.

– Ты удивлён. Ты только что думал – я похож на большую обезьяну. Но вот я спрашиваю книги. Так кто я теперь, по-твоему?

– Две вещи, – я вместо ответа слабо поднял вверх палец. – Я очень хочу осмотреться и понять, что это за место, куда я попал. Второе – я очень не хочу чем-нибудь тебя рассердить. Это понятно?

Он помолчал, поковырял в носу, повозил босой ногой в пыли перед собой.

– Лекаря сейчас отведут в лес, за травами. Чтобы собаки не слопали. Хотя и зря, нет сомнений. Как можно вылечить травами? Чушь. Но дон Джо приказал, ладно. А ты слишком непростой человек, чтобы оставлять тебя в живых. Твоя изворотливость настораживает, хотя она и ничуть не поможет тебе найти выход, просто потому, что выхода в сложившейся ситуации нет. И знаешь, как я тебя убью? Я съем тебя заживо.

Он сонно вздохнул, медленно, лениво моргнул плоскими веками, повернулся и пошёл в дом на сваях.

– Это была не шутка, бедный человек, – заставил меня вздрогнуть гнусавый голос. – Он отгрыз и съел мои уши, и нос, и пальцы на левой руке. И тебя он будет есть не разрезая, одними зубами. Несколько дней. Когда ты ещё не совсем умрёшь, он расколет голову и съест мозг. Я уже много видел, привык, но всё равно нехорошо, нехорошо. Хуже может быть, только если он купит и привезёт женщину. Он всегда покупает очень красивых и благородных женщин – дон Джо щедр к нему, и пираты давно уже специально для него подбирают пленниц. А выхода отсюда точно нет. Многие убеждались. Ой, многие. Пейте пока. Поесть принесу, когда Тамба приведёт своих с плантации.

И карлик уковылял.

– Слыхали? – с трудом разлепив губы, спросил я спутников.

– Я долго живу, – прогудел невдалеке Бариль. – Кое-что повидал в этой жизни. Но представить не мог, что где-то на земле есть такое место. Это дьяволово. Это уже не человечье.

– Не должно быть таких мест на земле, – сказал я, вставая. – Сколько у нас ещё безоружных?

Но мой вопрос остался без ответа.

– Идут двое с мушкетами! Сюда!

– Это за тобой, Пантелеус. Если что – крикни… Хотя ничего не случится. Дон Джо приказал!..

Действительно, двое охранников повели Пантелеуса в лес. Нох развинтил подзорную трубу и, пользуясь самой толстой её частью, как стаканом, разделил воду. Я выпил. Вода холодная, вкусная. Откуда? Ладно. Даст Бог, узнаем. Хотя с меня довольно и того, что уже известно. Лучше бы такого не знать никогда. Никому. Ни за что.

ТАМБА И АРИ

Какое-то время я, можно сказать, спал. Валялся на циновке в тёмном, тревожном беспамятстве. Проснулся от шума. Где-то неподалёку раздавались окрики и топот множества ног. И вот на вытоптанный круг перед хижинами вышла вереница чернокожих людей. Много, человек сто. Большая часть их сразу скрылась в хижинах. Лишь несколько остались в кругу, и среди них – высокий, могучего сложения африканец – лиловый до черноты.

– Эфиоп, – сказал негромко подошедший к двери Нох.

– Ты о нём? – я показал на чернокожего человека.

– Ну да. Такой цвет кожи только у них. Только этот почему-то ещё и полосатый.

Действительно, человек был расчерчен тонкими полосками, красно-розовыми, словно охрой. И тут же перед нами раскрылся секрет этого узора. Эфиоп подошёл к вкопанному невдалеке от очага столбу, обнял его руками и замер. Возле группки людей появился Хосэ. В руке у него была длинная витая плеть. Он взял у одного из стоящих какие-то бумаги, посмотрел. Кивнул, подошёл к столбу. Несколько раз вскинул перед собой плеть, вывешивая её в воздухе, примерился – и умело и жёстко выложил на чёрное тело подряд четыре удара. Отошёл, взглянул снова в бумагу, вернулся и ударил ещё раз. Африканец отошёл от столба, а его место занял новый человек.

– Тамба долго не выдержит, – раздался рядом со мной гнусавый голос.

Я вздрогнул. Безносый карлик стоял рядом, смотрел на страшную картину, грустно кивал.

– За что их бьют? – спросил я его.

– Люди рубят тростник, – шмелиным негромким голосом стал он мне пояснять. – Все работают по двое: один рубит, второй относит. Сделали сколько надо – вечером кушать и спать. Сделали меньше, чем надо – вечером бить, кушать и спать.

– Он же сильный, почему он не делает сколько надо ?

– Его бьют за Ари.

– За Ари?

– За Ари. Это его невеста. Дон Джови купил их вместе. Его послал на тростник, а её отдал Хосэ. Хосэ узнал, кто они друг для друга, и придумал плохую игру. Он Ари послал на тростник, а Тамбе разрешил принимать вместо неё наказание. Ари молодая, красивая. Сильная. Как кошка. Как чёрная кошка. Она тростника бы много носила, но Хосэ всё время ставит её к больному или слабому рубщику, у них не выходит сколько надо, и Хосэ бьёт Тамбу вечером. Ждёт, когда тот измучается и не примет на себя её ударов, пустит её к столбу. Самое страшное – когда Тамба не может терпеть и кричит, Ари это слышит и очень сильно, очень сильно мучается. Ари лежит в хижине и тоже кричит. И Тамба это знает и терпит изо всех сил, но когда вчерашние раны обожжены за день солнцем, а вечером их снова раздирает плеть – он кричит. Кричит, не может. И так сегодня уже девятый день. Долго не выдержит.

– Долго и не придётся, – жутким голосом сказал рядом Энди Стоун.

Я обнял его рукой за плечи, кивнул.

– Ты не первый, кто на Хосэ скалит зубы, белый человек, – грустно сообщил заметивший это карлик. – Хосэ очень ждёт, что ты нарушишь порядок . Тогда дон Джови простит ему всё, что бы он с тобой ни сделал.

– Как тебя зовут, бедный мой друг? – спросил я у карлика.

– Здесь меня все зовут Длинный Нос. Это из-за носа. И рука…

Он взмахнул изуродованной, с отнятыми пальцами кистью.

– А как твоё настоящее имя?

– Его больше нет. Хосэ съел и его. Я теперь всегда, до смерти буду Длинный Нос…

Вдруг послышался страшный, отчаянный крик. Хосе ударом кулака сбил какого-то человека на землю, схватил его за ногу и поволок в сторону очага.

– Тех, кто больше не может работать, Хосе отдаёт собакам, – спокойно произнёс карлик.

Я, закусив губу, отвернулся.

ИДЕИ И ПЛАНЫ

На ужин каждому досталось по куску солонины, миске маисовой [19] похлёбки и лепёшке пресного хлеба. Вот только мисок у нас, конечно же, не было. Нох своим “стаканом” вычерпал и раздал жидкость из похлёбки, а то, что осталось на дне принесённой карликом бадейки, разложили каждому на лепёшку. Не густо за целый день, не густо. А силы завтра, по моим расчётам, нам понадобятся.

Вернулся Пантелеус. Приволок громадную охапку растений.

– Наконец-то, – радостно сказал я ему. – У некоторых из наших лица совсем уже чистые. Плохо, если кто-то заметит, что болезнь проходит сама собой.

– Сколько же здесь сильных трав, – не слушая меня, зашептал Пантелеус. – Но очень много незнакомых. Очень. Мадагаскар – неоткрытая кладовая.

Пока Нох кормил его, я поведал о том, что только что удалось узнать. Затем радостно взволнованный травник устроился со своим сокровищем у входа, где было ещё светло. По моей просьбе карлик принёс две глиняные миски, пест и горшочек. Пантелеус взялся за составление лекарств.

– Можно ли мне, – спросил я безносого друга, – сходить, например, в другую хижину?

– Можно, – махнул он рукой. – Между хижинами ходить можно. Нельзя заходить в лес – сразу набросятся собаки. Ты, конечно, закричишь, и прибегут охранники. Тогда всем лучше спрятаться в хижину поглубже, потому, что Хосэ тогда безумный. Убивает всех, кого застанет снаружи. Он не любит, когда кто-то пытается бежать.

– А охранники всегда где-то рядом?

– За домом Хосэ у них тоже дом, и тоже на сваях.

– От змей?

– На Мадагаскаре нет змей, нет хищных животных. Так поставили на столбы – на всякий случай. Дождь вот когда идёт – пол затапливает.

– А сколько здесь охранников?

– На нашей плантации – двадцать два. На средней – двадцать. На дальней, где дворец дона Джови – тридцать или больше. И везде собаки, везде. Всего их пятьдесят в лесу, и на дальней плантации в специальном месте собаки со щенками.

– А сколько у дона рабов?

– Чёрных людей вот здесь было сто восемь, с вами теперь – сто семьдесят. Потом на средней сто и на дальней сто. Дон Джови всё рассчитывает, всё. Будет людей больше – быстро тростник вырубят. Будет меньше – не успеют переработать.

– Зачем же столько тростника каждый день?

– Дон Джови из него делает ром. Ром! И в бочках возит в Адор, пираты его покупают много-много. Дон Джови очень поэтому богат. Он и Хосэ хорошо платит, и охранникам. А они все – из тех, кто в большом мире висельных дел натворил. Их всех палач ждёт. Поэтому здесь им хорошо.

Через полчаса Нох смастерил какую-то желтоватую мазь, пошептал мне о её свойствах и принялся толочь какие-то корешки и грибочки. Я же позвал Готлиба, Ноха, мы взяли мазь, свечу и пошли в хижину Тамбы.

Он лежал на своей циновке на животе, без звука, неподвижно. Казалось, он даже не дышал, но когда я тронул его за плечо – быстро поднял голову, посмотрел. В неровном свете свечи ярко блеснули белки его глаз. Я увидел, что они покрыты сеткой кровяных ниточек. Да, плохо дело. Я с ним заговорил, и говорить пришлось, как и всё последнее время, на тарабарской смеси английских, персидских и латинских слов.

– Я – капитан Том из Англии, – сказал я ему.

– Я – раб Тамба из Африки, – с явным трудом ответил он.

– Мне рассказал про тебя маленький человек, называющий себя Длинный Нос.

– Мне тоже. Ты понравился дону Джови. И не понравился Хосэ.

– Так же, как и ты. Но молчи, слушай. Вытерпи ещё день или два. Потом мне будет нужна твоя помощь. Ты ведь главный среди своих людей. Будет война. Сейчас твои раны помажут лекарством. Это хорошие травы. Уйдёт боль. Закроется кровь. Наверное, я позову сюда Ари. (Он вздрогнул.) Лежи и молчи. Я уже знаю, что, пока она тебе невеста, вы не можете быть ночью в одной хижине. Но нельзя отнимать у неё право вылечить тебя. Её руки сделают лекарство вдвое сильней. А это вылечит раны и на её сердце. Ты согласен?

Он, помедлив, кивнул. Я в свою очередь кивнул Ноху, и спустя какое-то время к циновке с Тамбой неслышно скользнула чернокожая девушка. С прекрасным, гибким и сильным телом, с детским, ясным лицом и с болью в глазах. Я как мог рассказал ей о том, как действует мазь, попрощался с новым знакомцем и вышел.

Ночью почти не спал, дрожал, как в лихорадке. Перед глазами стоял Каталука. Мой спутник – силач, с чистым и мощным басом – и огромной душой. Друг, ценой своей жизни избавивший меня от жуткого, невозможного, страшного выбора. Я хотел плакать – и не мог. Лежал, стучал зубами.

Утром послышался злой и протяжный крик: охранник поднимал рабов на работу. Моя команда вместе со всеми вышла на широкий утоптанный круг.

– Что за дьявольские чудеса! – раздался вдруг хриплый рёв.

Хосэ. Ходит, смотрит в лица матросов, обнажив в недовольном оскале крупные зубы.

– Все здоровы, – громко проговорил я. – Лекарь нашёл нужные травы. Готовы работать. Дон Джованьолли будет доволен.

– Алим! – прорычал Хосэ в сторону охраны. – Привези на плантацию ещё тридцать мачете!

Но вдруг досада на его лице сменилась зловещей улыбкой.

– Алим! Поставь этого с Ари, – радостно приказал он, указывая на Ноха.

Понятное дело. Старичок маленький, хилый. И половины не нарубит. Много должен получить Тамба ударов сегодня вечером, много.

Ноха выбрал. Это хорошо. Не знает ещё, что Нох-то только на вид старичок. Второй раз оступился неистовый зверь. Это обнадёживает. Всё хорошо идёт, Томас, всё хорошо.

После быстрого завтрака мы выстроились в линию и побрели по широкой и ровной тропе. (Сколько же ног прошли здесь, чтобы пробить её среди джунглей!)

Вот и плантация. Острится срезанными пеньками тростника часть огромной поляны. Зелёной стеной стоит свежий тростник. Всходит солнце. Нас разбили на пары, первым дали мачете, вторым показали, куда относить стебли. Разъехались в стороны на сытых, гладких лошадях пятеро охранников с мушкетами. Молча пронеслись и рассыпались в зарослях бодрые, белые псы. Пошла работа.

Часа через два я вдруг увидел – едут вдоль цепочки взмахивающих большими ножами людей сам дон Джованьолли, с ним Хосэ и ещё кто-то. Бросив мачете, я рванулся, отыскивая Бариля, нашёл, схватил кусок жёсткой лианы и, успев прошептать: “Терпи, боцман!”– принялся что есть силы хлестать его по спине.

Приближался сбоку наш чудовищный властелин, удивлённо смотрели на меня двое его сопровождающих, мерно взмахивали мачете мои надёжные, мои родные, в красных, цвета крови, рубахах, матросы, а я бешено, со всей силы хлестал Бариля палкой и бормотал:

– Терпи, боцман, терпи, терпи!..

Бариль упал. Я выпрямился, сделал вид, что сейчас только заметил хозяина, и бросился к нему. Не добежав до лошади нескольких шагов, встал, поклонился.

– Интересно! – воскликнул радостно дон. – Вылечил всех?

– Всех, синьор Джованьолли.

– За ночь?

– И за вечер, синьор Джованьолли.

Он перегнулся через луку седла, посмотрел на меня, на поднявшегося и громко простонавшего Бариля. Спросил подозрительно:

– А ради чего ты так стараешься?

– Я хочу, чтобы вы назначили меня управляющим здесь, как Хосэ.

– Разве мне будет от этого польза?

– Будет, синьор Джованьолли. И немаленькая. Я хочу вам сказать, что при правильной организации работ можно увеличить количество собираемого тростника ровно вдвое. Я хочу, чтобы вы позволили мне это доказать. Завтра же. Я хочу, чтобы вы получали вдвое больше рома при тех же затратах. И чтобы ваш доход, синьор Джованьолли, увеличился также вдвое.

– Это меня не интересует, – равнодушно обронил он и тронул поводья.

– Это не интересовало вас, пока не появился здесь я!

– Вот как? – сказал он и попридержал двинувшуюся лошадь. Ну, хорошо. Выкладывай, что ты придумал.

– Вы считаете, что количество пиратов в Адоре неизменно, – старательно принялся я объяснять. – Стало быть, постоянно и количество их желудков. И количество рома, выпиваемого ими, давно вами, синьор Джованьолли, определено. Поэтому, если увеличить сбор тростника, а с ним и производство рома вдвое – его некуда будет девать.

– Так-так. Но ты всё же предлагаешь сбор тростника увеличить. Говори – почему.

– Мой лекарь – а он, как вы смогли убедиться, толк в травах знает, сообщил мне, что видел здесь растения, добавка которых в ром сделает его более крепким, и пряным, и ароматным. Бархатным! Такого рома нужно будет делать половину от всего количества, и продавать его уже не для питья.

– А для чего же?

– Для торговли.

– Что-о? Пираты будут торговать ?

– Пираты не будут. А вот Август будет. Качественный ром ценится втрое, а то и вчетверо дороже обычного. Август считать умеет. Заплатив вам за него пиастр, он выручит на нём два.

Дон Жаба молчал, играя перстнями. Я осторожно продолжил:

– Будет разумно, если вы дадите мне задание расчистить, отвоевать у джунглей новую плантацию, высадить тростник и заняться производством бархатного рома. Мы сделаем замечательный ром, алле хагель, или я съем собственную печень. Он будет знаменит во всех южных морях! Мы его назовём “Ром Джови”.

– Завтра, – дон вытянул палец с красным огнём в сторону Хосэ, – отдай всех под начало Тому. Всех, и негров. Сделай всё, что бы он ни сказал. Сам можешь съездить в Адор. Вечером, если сбор тростника окажется больше обычного вдвое, познакомь с ним собак, дай лошадь, мушкет и объяви остальным, что он – мой человек, и не просто охранник, а управляющий.

Уже отъезжая, он обернулся и спросил:

– И, Том, ты уверен, что при прежних затратах мой доход увеличится вдвое?

И вот тут я допустил ошибку, которая могла перечеркнуть всё достигнутое и даже стоить мне жизни: демонстрируя предельную искренность, я увлёкся и проявил излишнюю откровенность.

– Думаю, что не вдвое. Вчетверо или впятеро в первый же год.

– Хо-о! И это как же?

– Эта мысль не для всех.

Он подъехал ко мне, наклонился.

– Август повезёт продавать ром, – тихо заговорил я. – Мы незаметно выясним – куда. Потом станем возить туда ром сами. И не он будет зарабатывать два пиастра на пиастре, а мы будем иметь четыре пиастра на пиастре. Для этого хорошо бы вам завтра купить мой корабль. Во-первых, капитану он не нужен – я слышал, он сам предлагал. Во-вторых, все знают, что корабль был заразный. Продаст за гроши. Вчетверо, синьор Джованьолли, в первый же год. Вчетверо!

Джованьолли выпрямился, со счастливой улыбкой оглядел плантацию. Сказал твёрдо:

– Завтра соберёшь тростника вдвое больше. Тогда будешь управляющим. Не соберёшь – отдам тебя Хосе. Пусть сожрёт. Теперь ты мне не очень-то нужен. Теперь все твои мысли я знаю. А нужен мне лишь лекарь. – И добавил, повернувшись к своей обезьяне: – Хосэ, отправь лекаря в лагерь, пусть отдохнёт, а завтра начнёт собирать травы.

– Приятно иметь с вами дело, синьор Джованьолли! – воскликнул я, изобразив на лице восхищенье и кланяясь.

Страшная компания повернула лошадей и потрусила обратно. Я стёр с лица едкий пот. Мне бы только стать управляющим и попасть в дом, где спят охранники и где стоят их мушкеты. Два дня. Мне нужно всего лишь два дня. А потом вы узнаете, умеют ли англичане работать железом.

БЕГУЩАЯ ОБЕЗЬЯНА

На самом краю огромной поляны, на границе плантации и лесных зарослей, стоял примитивный станок для определения дневной нормы тростника. На стёсанном в треугольный клин пне лежало бревно. На одном конце укреплён большой плоский камень, на втором – дощатая площадка с бортиками. Весы. Стебли тростника укладывались на площадку до тех пор, пока она, опускаясь до земли, не перетягивала камень. За день пара работающих людей должна была сдать человеку, ведущему учёт, сорок таких вязанок. Если норма не выполнялась, то вечером Хосэ отсчитывал недостающее количество вязанок соответствующим количеством ударов плетью. В полдень тем парам, кто успел сдать половину нормы – двадцать вязанок, – выдавалась кружка воды. Слабым же доставался длинный рабочий день под жгучим, безжалостным солнцем. Редко какой человек выдерживал больше двух недель. Непригодных к работе людей дон Джови быстро заменял новыми – дешёвых рабов Адорские пираты поставляли исправно.

В этот вечер селение затаилось в ожидании беды. Ароматом беды был пропитан сам горячий вечерний воздух. Покалывали кожу невидимые, пляшущие в воздухе иголки, и заставляли тела сжиматься, и сводили с ума. Хосэ был воплощением дикой ярости, немой, сжатой как пружина, готовой в любую секунду рвануться и взвиться неистовым зверем. Хосе выбирал чью-то смерть.

Ари и Нох сдали сорок две вязанки тростника. Стоящий возле своего плёточного столба Хосэ с тупым недоумением смотрел в записи работ прошедшего дня. Он не верил, что сухонький старикашка свалил тростника на сорок две вязанки, хотя не верить он не привык, да и не имел оснований: учёт работы на плантации вёл купленный Жабой у Августа один из тибетских монахов, один из тех самых тайных стражей Города, которые никогда, ни при каких обстоятельствах не говорят неправду. Теперь эти вот записи говорили о том, что Тамба сегодня не получит очередную порцию пыток, да и завтра, с кем бы Ари не встала в пару, им нужно будет сдать всего тридцать восемь вязанок. Нарушить это правило было нельзя. Оно было установлено самим Жабой. Поэтому Хосэ напоминал начинённую молниями чёрную тучу, медленно наползающую и закрывающую небо.

– Кто сдал эти вот тридцать семь? – тихим и от того невыносимо зловещим голосом проговорил Хосэ, указывая в строку.

От кучки рабов отделился молодой юноша – африканец. С потерянным, виноватым взглядом, нетвёрдо ступая, он приблизился к мучителю. Лицо его было перекошено большой опухолью на щеке.

– Где ещё три? – тихо и вкрадчиво продолжил Хосэ. – Почему плохо работал?

Юноша подался вперёд. Вся его фигура и взволнованное выражение больного лица говорили о его жгучем желании объяснить, оправдаться.

– Зуб, – поспешно проговорил он, поднимая руку с выставленным пальцем, чтобы указать на распухшую щёку.

Но ни сомкнуть губ, ни донести палец до щеки он не успел. Хосэ прянул и, схватив, с громким щелчком сломал этот палец. Юноша, корчась от боли, упал перед ним на спину, а Хосэ наступил босыми, массивными ступнями на его шею и лоб, всунул пятерню в раскрытый в немом крике рот и, замерев на мгновение, выдрал из черепа нижнюю челюсть. С хрустом и треском, начисто. Мотнулись в воздухе струйки крови, клочки кожи и сухожилий. Зверь распрямился и точным, коротким движением бросил челюсть в огонь очага. Затем подхватил с земли бьющееся кровавое тело и, быстро ступив несколько шагов, швырнул его в стену зарослей. Тотчас в том месте послышались стремительные прыжки, движение, хруст. Собаки были не приучены лаять, но, раздирая добычу, они не могли не рычать, и их басовитый, приглушенный рёв, смешиваясь с булькающим, затухающим стоном жертвы, окатил нас осязаемой, плотной волной.

– Кто был с ним в паре? – повернулся к оцепеневшим людям Хосэ.

– Нет! – с перекошенным от ужаса лицом маленькая чернокожая женщина метнулась в середину толпы.

Хосэ неторопливо направился к ней.

– Нет, – сказал я голосом отрешённым и хриплым и встал у него на пути.

– А-а, – радостно протянул Хосэ и, пригнувшись, заулыбался.

Холод соткался у меня между лопаток и покатился вниз по хребту. Предельным усилием воли я заставил себя выглядеть равнодушным. Сказал спокойно:

– Больше ты никого не убьёшь. Хотя мне и приятно видеть, до какой степени ты меня боишься.

– Я? Тебя? – опешил Хосэ.

– Конечно. Завтра я должен сдать тростника вдвое больше обычного. Тогда стану управляющим. Ты же отнимаешь у меня людей, чтобы я не смог сделать этого. Расчёт верный, но подлый, трусливый. Ведь открыто убить меня ты не можешь.

– Ах, не могу-у? – с нескрываемой злобой и в то же время вызывающе, дразняще протянул он.

– Конечно. Какой бы ты ни был управляющий, дон Джови не простит тебе трёхкратной потери прибыли.

– Да новый ром будешь делать не ты! Новый ром будет делать лекарь!

– Новый ром не будет делать лекарь, – раздался вдруг спокойный и уверенный голос.

Пантелеус подошёл и встал рядом со мной.

– Не будет? – на роже его снова выразилось тупое непонимание.

– Если умрёт здесь ещё кто-нибудь, то умрёт и лекарь, – заверил зверя Пантелеус. – Лекарь в заросли прыгнет. К собакам. А дон Джови узнает, что всё это из-за того, что Хосэ стал плохим управляющим.

Длинная, невыносимо длинная минута тянулась в молчании. Потом Хосэ резко развернулся и с протяжным рычанием бросился в свой дом на сваях. Спустя миг он вновь вырос в дверях, спрыгнул на землю и бросился к проёму в стене зарослей, к началу дороги, ведущей в Адор. На бегу он споткнулся, и когда на секунду опёрся о землю сжатым кулаком, то склонённой фигурой на кривоватых согнутых лапах, с длинной, вытянутой, волосатой рукой он стал невыразимо похож на гигантскую обезьяну. Прошёл ещё миг, и только пыль, повисшая в густом, вечернем, нагретом воздухе напоминала о том, что только что здесь пронеслось, спеша по своим ужасным делам, ужасное существо.

КОРИЧНЕВЫЕ КОРЕШКИ

Помчался в Адор, – послышался рядом с нами знакомый уже гугнивый голос. – А в дом-то он забегал за деньгами.

– Ночь будет пьянствовать? – понемногу выходя из оцепенения, предположил я.

– Э, нет, капитан Том. Хосэ вцепился в тебя крепко. Он умеет очень быстро увидеть и понять слабое место в душе человека, вот как в Тамбе – увидел его чувство к Ари. Ему не просто нужно замучить и убить человека. Ему нужно убить и замучить его через это вот слабое место.

– Так ты что же, думаешь, что он у меня…

– Конечно. Он увидел, что ты не переносишь страдания другого человека. Теперь он купит в Адоре ребёнка или лучше двух, привезёт их сюда и станет медленно и страшно убивать.

– Ребёнка? – холодный пот выступил у меня на лбу.

– А когда он умрёт, Хосэ привезёт ещё и ещё. Пока ты жив, ты каждую ночь будешь засыпать под ужасные тоненькие крики. Так здесь уже было. Рано или поздно, чтобы избавить детей от мучений, ты убьёшь сам себя.

Я принялся размышлять вслух.

– Завтра к вечеру он вернётся. Дон Джови приедет узнать, сколько мы нарубили тростника. Назначит меня управляющим. Потом охранники покажут меня собакам как своего, и я ночью пойду в лес и сколько смогу – перережу их. Белые, их увидеть легко. А утром поднимем всех людей, всех. Если же Хосэ привезёт ребёнка, мне придётся под любым предлогом уйти из лагеря: без меня он его мучить не станет. Если только действительно он всё это будет готовить именно для меня.

– А как быть с охотниками? – поинтересовался Длинный Нос. – Сильные, сытые, очень умеют убивать. И будут стрелять. Невозможно ничего сделать. Такое уже было.

– Ладно. Времени, чтобы что-то придумать, у нас достаточно. Сейчас скажи-ка, где хранятся запасы еды и воды?

– У Хосэ в доме, где же ещё.

– Под замком?

– Какие замки, – грустно улыбнулся карлик. – Кто посмеет войти в дом Хосэ, кто?

– Я.

– Что ты задумал, Том? – спросил меня Стоун.

– Завтра предстоит большая работа. Поэтому сегодня я буду кормить людей. И дам воды вдоволь. Очень хорошо, что Хосэ нет.

– Охотники есть.

– Да, есть. Поэтому. Стоун, позови Бариля, Оллиройса, Тамбу. Кое-что обсудим. Если война начнётся прямо сейчас, то главное – не дать охранникам убежать в лес. Оттуда они, под защитой собак, нас легко перестреляют.

Быстро и тихо были сделаны необходимые приготовления. Отобраны наиболее надёжные люди, скрылось в складках одежды оружие. Я вошёл в дом.

Первое, что меня поразило – это громадных размеров, роскошная, под шёлковым балдахином, кровать. Затем – книги, разложенные на стоящих вдоль стен пюпитрах. Все раскрыты. Не удержавшись, я перелистнул страницы ближайшей – и чихнул. Пыль! Очевидно, Хосе держал их раскрытыми для собственного тщеславия. Но это потом, потом. Где кладовая? А вот и она: за кроватью – дверца в пристройку. Широкие и длинные, вдоль стен, полки. Корзины, тюки, ящики. Свет едва проникал сюда, но даже этого слабого полумрака мне было достаточно, чтобы увидеть нечто очень важное: два стоящих в углу стволами вверх мушкета. Сейчас, конечно, их трогать нельзя, но знать то, что они вот здесь стоят, – очень важно.

Я выбрал большое количество хороших продуктов и сказал Длинному Носу, чтобы завтрак он сегодня приготовил обильный и сытный. И здесь напряжение снова охватило меня. Ко мне приближался, повесив мушкет за спину, один из охранников. Я перехватил несколько быстрых взглядов. Ну что ж, мы уже ко всему готовы.

– Давай, Алим! – подбодрил его криком кто-то из товарищей.

– Ты что это здесь хозяйничаешь, алле хагель! – недобрым голосом произнёс подошедший. – Не слишком ли спешишь стать управляющим?

– Что-то не так? – излучая искренний интерес и глуповатость, поинтересовался я.

– Для чего это ты кормишь этих чёрных свиней?

– Это не я. Так приказал дон Джови. Извини, если тебя это обидело. Впрочем, как только дон приедет, я сообщу ему, что ты недоволен его распоряжением. Алле хагель.

Облачко озадаченности наползло на его лицо. Сплюнув под ноги, он повернул назад. Охранники, собравшись в кружок, набивали табаком трубки, переговаривались.

– Очень хорошо, – выждав минутку, негромко сказал я Готлибу. – Пока они отвлечены, возьми десяток ребят и принесите все мачете с плантации. Посмотри, чтобы у каждого в руках было хоть какое-то оружие – на случай, если собаки выйдут на тропу.

– Будем точить? – смекнул он.

– Именно. С острым мачете можно сделать не две, а даже три нормы.

– Но ведь подносчики не будут успевать!

– Об этом уже подумал. Охранники завтра не у дел, мы как бы предоставлены сами себе. Я заберу у них лошадей.

– Нет, невозможно. Не отдадут.

– А я тут один секрет разузнал. Вот, кажется, скажи я им, что дон Джови велел зарезать друг друга, – так ведь возьмутся всерьёз за ножи. А он при ком-то из них приказал Хосэ дать мне всё, что потребую. Будут у нас лошади, будут. И мачете всю ночь точить будем. Никто и слова не скажет. Потому, что точить станем не таясь, открыто. Так что несите-ка их сюда, несите.

Самые важные распоряжения сделаны. Люди ушли по тропе, и тишина в той стороне говорит о том, что пока всё идёт хорошо. В лагере оживлённые разговоры и даже, как в это ни трудно поверить, смех. Длинный Нос кормил рабов небывалым ужином.

– Кажется, появилась свободная минутка, Томас? – проговорил кто-то рядом.

Пантелеус. Капли пота прочертили грязные дорожки на его покрытом пылью лице. Но глаза спокойные и даже довольные. Вот только кот, прятавшийся под одеждой у него на животе, а теперь показавший круглую плешивую башку свою в открытом клине ворота, имел вид тревожный и хмурый.

– Что, друг, – спросил я его. – В невесёлое приключение мы притащили тебя, верно?

Он быстро дёрнул кошачьим своим языком. Мелькнул, выказывая почти по-человечески осознанную опасность, его розовый кончик.

– Есть у нас дельце к тебе, – негромко сообщил лекарь, приминая ладонью на кошачьей голове встопорщенные острые уши. – Зайдём-ка в хижину. Пошептаться нужно.

Мы вошли в плотный, пропахший потом, кровью и настоявшимся человеческим страданием полумрак. Когда глаза привыкли и стали различать предметы, я увидел в углу большую охапку веточек, листьев и трав.

– Делаю вид, что начал собирать травы для нового рома, – приглушённо сказал Пантелеус. – Много нашёл хороших и сильных трав. Но главное – вот.

Он придвинулся ко мне, поднёс, оглядываясь, сжатый кулак к груди и раскрыл ладонь. На ней лежало несколько коротких коричневых палочек.

– Что это, – проникаясь его почтительным и осторожным к этим палочкам отношением, спросил я.

– Синявка, или Весёлая Габриэла, – ответил травник и непроизвольно передёрнул плечами.

– Красивое имя.

– Да, и сама трава-то очень красива. Когда цветёт – на синеватых её лепестках ярко горит по три алых пятнышка. Два – чуть вытянутые по вертикали, словно распахнутые в диком веселье сумасшедшие глазки. Под ними – пятно побольше, треугольное. Острым клинышком книзу, верхняя линия чуть вогнута. В точности растянутый в неудержимом смехе девичий ротик. Древние знахари, оставляя след её в своих рукописях, так и называли: Девочка Габи. Некоторые – Василисковая Габриэла. Ну и потом у разных народов были для неё разные имена: Ка-Туй, Карандора, Аспидка, Бирильца, Алые Глазки. Встречается исключительно редко, и многие врачеватели, занимающиеся травами, склонны считать её легендой, вымыслом. А вот мой учитель, встретившись с Габи, был так потрясён тем, что всё рассказанное про неё – правда, и, описывая то невероятное действие, которое оказывает на живой организм вытяжка из её корешков, называл саму траву не иначе, как Девочка Смерть.

– И как она нам… – начал было спрашивать я, уже прикасаясь к тревожной и сладкой догадке, какую именно пользу может нам принести это хохочущее алое девичье личико.

– Собаки, – совсем уже шёпотом произнёс Пантелеус. – За ночь я сделаю вытяжку. Останется только незаметно влить её в воду перед тем, как Хосэ будет поить собак.

– И что будет? – спросил я, почему-то вздрогнув.

– Человек умирает от неё минут через десять. Собака – через пять. Мышонок – мгновенно. Всё быстро и молча. Сдавленное горло, пена изо рта, выпученные глаза. Так, во всяком случае, нарисовано в древних рукописных травниках.

– А сколько нужно вытяжки, чтобы свалить всех собак? Для Хосэ останется?

– В сердце моём впечатана клятва. Никогда не использовать силу трав во вред человеку, какой бы он ни был. И как бы к тому ни принуждали обстоятельства. Но Хосэ – он не человек. Он зверь. Сделаю и для Хосэ.

ГЛАВА 9. ВОССТАНИЕ

Многие не спали в ту ночь. Непрерывно визжал единственный наш точильный брусок. Изготавливалась из прочного дерева навеска на лошадиную упряжь – для перевозки тростника. Хлопотала Ари, накладывая на раны Тамбы целебную травяную мазь. Скрипел корешками, растирая их в горшке, Пантелеус. И шуршали, шуршали в чёрных невидимых зарослях голодные белые псы.

ПЛЕННИЦА ЛЮДОЕДА

Длинному Носу было приказано утром никого не будить. Я очень хотел, чтобы люди поспали лишний час и набрались бы сил: день предстоял нешуточный. Не вышло. Бедные рабы сами, повинуясь страшной привычке, в известный всем час стали просыпаться и выходить из хижин. Их хорошо покормили.

– Тамба, – сказал я взволнованному африканцу, – сообщи своим, что сегодня нужно работать не жалея себя. Один день. Если сделаем две обычные нормы – вечером меня назначат управляющим. Я возьму на себя сторожей и мушкеты. Ещё один человек позаботится о собаках. Тогда, если захочешь, – уводи всех в Адор. А захочешь – пойдёшь с нами: моя команда отправится в глубь острова, искать дона Джови.

– Мы спрячем женщин в лесу, – горячо заговорил он, сверкая глазами. – А все мои мужчины встанут рядом с тобой. Мы тоже пойдём искать дона Джови!

На плантации рабы сгрудились в молчаливую, пёструю кучу. Поодаль стояли монах-учётчик с пером и бумагой, Длинный Нос и пара любопытствующих сторожей.

– Кто чувствует в себе силы работать с мачете – разбирайте ножи! – громко сказал я. – Носить вязанки сегодня не придётся. Тростник будем возить на лошадях. Ножи наточены, работать будет легко. И ещё. Сейчас сюда привезут бочку с водой. Любой человек в любое время может остановить работу, подойти и напиться. Все понимают меня? Сделаем две нормы – будем жить. За дело, братцы!

И полыхнула вдоль кромки несрубленного тростника отчаянная, злая работа. Ясным, весёлым огнём горели жемчужного цвета глаза на чёрных, радостных лицах. Стремительно взлетали блестящие полоски наточенных лезвий над пригнутыми головами. С шипеньем и шорохом падал тростник. Медленно двинулись лошади. На закреплённые между ними жерди стали грузить зелёные сочные стебли. Не будут считать сегодня, кто сколько сделал. Все вязанки – в общее число, для общей цели.

Работали люди. Холодной железной лапой сдавило мне сердце отчаяние: не подведу ли я их, не отправлю ли в страшные лапы Хосэ? Если бы можно было кому-то поведать, как тяжело мне было в тот миг, как тревожно, как жутко… Я сам, выставив и отследив новую систему работы, отвязал примотанную к ноге Крысу и встал в общий ряд. Давай-ка, Сью, потрудимся на некровной работе.

И я забыл о времени. Пот ел глаза. Гудела спина. Как будто в пустом воздухе, не встречая стеблей, порхал зелёный клинок, и ребристая рукоять даже в мокрой ладони сидела удобно и прочно.

Остановил меня крик. Я выпрямился, оглянулся. Возле весов стоял растерянный учётчик-монах. Бежали ко мне, бросив лошадей, Бариль и Стоун.

– Что? – прохрипел я, сбивая с лица пот.

– Две! – орал боцман, кривя обрамлённый рыжей всклокоченной бородою рот. – Две нормы, всё на сегодня, конец!

– Как так? – не поверил я. – А который час?

– Три часа ещё до конца работы, мистер Том! Можно и две с половиной нормы давать с такой командой, можно!

– Собери всех, – устало попросил я Стоуна, почистив и спрятав Крысу. – Пойдём в лагерь. Мачете оставить здесь. Теперь нужно очень осторожно. Веселье с лиц убрать. Идти медленно. Хосэ, наверное, уже вернулся. Так что очень осторожно, очень!

Да. Хосэ был в лагере. Он ждал меня. Ужас вошёл в моё сердце, и слабость подшибла колени. Он ждал меня. Он купил для меня страшный подарок.

Перед хижиной его стоял круглый, красного дерева, стол. Рядом с ним в землю был вкопан толстый шест, на вершине которого восьминогим пауком растянулся громадный парусиновый зонт. В его тени, на плетёном бело-коричневом клетчатом стуле сидела женщина. Бедная пленница, жертва морского разбоя, взятая, очевидно, при абордаже и привезённая в Адор – на радость Хосе и тому пирату, которому зверь, надо думать, заплатил не скупясь. В роскошном, изысканном платье, с нетронутыми украшениями, с лицом тонким и благородным. Да, черты его были таинственны и прекрасны и явно отличались от лиц белых женщин Англии или Европы. Где же эта страна, в которой живут подобные леди? Наверное, не узнать: судя по лицу и по платью, она не могла говорить на каком-либо из европейских языков. Дочь прекрасного и неведомого народа.

Аристократизм и достоинство окружали её, словно солнечный свет. Он был во всём – в манере держать спину и руки, в посадке головы, в полуопущенных веках. И в хрупкой белизне запястий, и в странном абрисе отмеченных скул, и в скорбной линии гордого рта.

Бесовская проницательность цивилизованной обезьяны выпила женщину без остаточка, проникла в самые закоулки сердца и чувств и принесла своему страшному господину знание – как породить в пленнице не только дикую боль, но и чёрный, невиданный ужас. Хосэ бегал вокруг неё, словно раб. Он кланялся, виновато и угодливо улыбался, вставал на колено. Он как мог превозносил и укреплял в ней ощущение её достоинства. Мучитель и каннибал [20] желал сначала напиться тем ужасом, который бедная леди должна была явить ему при неотвратимом его превращении в зверя, в тот момент, когда она уже достаточно привыкла бы к виду его зависимости и покорства. Раздавить, расплескать по затоптанной, пыльной поляне её тонкую, женскую гордость и только потом уж добраться до мучений, до крови, и хруста, и воплей.

Всё это я понял мгновенно, лишь только ступил на поляну. Хосэ посмотрел на меня, и взгляд его торжествующе прокричал, что он видит моё состояние. Да, я просто оцепенел тогда. На меня, словно при убийстве Клаусом духа Нгоро-Нгоро, пала вязкая вата, невидимая, плотная. Шорох морского прибоя назойливо качался в ушах, хотя до моря был целый дневной переход. Остановились и не пожелали идти дальше нечувствуемые ноги. Я был оглушён и раздавлен и не мог этого скрыть, хотя знал, что доставляю этим Хосе неописуемую, жгучую радость.

Я был проколот страхом и болью за эту женщину, как если бы был проколот страхом и болью за свою Эвелин. В первые минуты я ничего не мог делать и соображать, и в эти минуты та вязкая вата сдавила меня и понесла над поляной, распоряжаясь мной по своему усмотрению. В точности как во время визита на захваченный “Хаузен”, глаза мои поднялись над происходящим и смотрели на всё – и на меня самого – с невысокого верху.

Я медленно приблизился к столу, остановился подле женщины. Не знаю, зачем. Проклятая обезьяна мгновенно выхватила из хижины ещё один стул и добавила его к имеющемуся, и я сел на этот стул, и по блеску лакейских придурковатых глаз его понял, что всё идёт даже лучше, чем он предполагал.

Хосэ притащил и поставил на стол бутылку вина, бокалы. Блюдо с фруктами, сушёное мясо (о, знать бы ещё, что это за мясо?!), воду для омовения рук. Ни я, ни она к еде не притронулись. Леди лишь раз взглянула на меня, и проклятый, жалящий огонёчек прожёг меня до костей – огонёчек надежды. Без сомнения, она знала, что может ожидать её, купленную за безумную цену, прелестную, гордую вещь, золотую рабыню. Знала, и именно сила гордости её помогала ей быть готовой ко всему. Смерть смывает и позор и страдания. У страдавшей души нет препятствий на пути к Всевышнему Богу, и у высоких людей знание этого помогает принять случающееся зло спокойно и отрешённо. Но вот появился усталый, грязный от пота и пыли, с потерянным лицом человек, и по какому-то одному ей заметному движению в воздухе она угадывает в нём возможного спасителя, и надежда рвётся из глаз отчаянным огонёчком, и в мгновение делает её саму безвольной и слабой. Хосэ даже простонал от хлынувшей в горло волны удовольствия – неземным, нечеловеческим звуком, как будто бы взлаял.

Но вот до меня стали доноситься звуки слов и другого людского присутствия. Я услышал размеренную, тихую суету моих матросов и понял, что команда всё видит и готова на всё. “Завтра? – думал я. – Дон Джови назначит меня управляющим только завтра, и я что-то смогу предпринять только завтра? А сегодня Хосэ станет делать то, что задумал? А как я смогу дожить до этого завтра?”

– Алим! – завопил вдруг Хосэ. – Собак сегодня поить будем раньше! Подозреваю, что я буду сейчас немножечко занят!

С мушкетами, с саблями на поясах, крепкие, сытые охранники расхохотались. Я осознал, что смеялись они и раньше, что Хосэ давно уже делится с ними чудовищной, грязной забавой. Зная, что женщина не понимает ни слова из того, что он ей говорит, он с угодливым, деланно добрым лицом изрекал перед ней непристойности и, громко расписывая вслух, что он с нею сейчас будет делать, спрашивал, согласна ли она, и с выраженьем вопроса на коричневом, с чёрной бородкой, лице, наклонялся, заглядывал в её полуопущенные веки. Бедная женщина, понимая, что угодливый человек о чём-то вежливо спрашивает, не могла не отвечать – в силу заученных светских манер, и непроизвольно, едва заметно кивала ему в ответ на очередной вопрос. От ликованья охранники плакали. Смеяться они уже устали и лишь слабо постанывали. Потеха шла к завершению.

– Алим! Собак напоить – и за дело…

Тут он посмотрел, – и я тоже взглянул и увидел, – как Пантелеус, с глиняной чашкой в руках, склонился над собачьим котлом. Отгребая с поверхности воды налетевшие мусор, листочки и ветки, он незаметно споласкивал чашку, и вот зачерпнул в неё немного, и как будто приготовился пить. Хохот и крик остановили его, и он застыл, удивлённый. Хосэ, с видом если не лакея, то уж человека, знающего своё место, невесомо, едва прикоснувшись, тронул женщину за краешек платья, приглашая её посмотреть на придурка, который пьёт воду из котла для собак. Тут же, чтобы было понятно, он свистнул, и псы, взявшись в тяжёлые скачки, сквозь плотные заросли выметнулись, услыхав разрешение, на поляну, и заплясали у котла, и принялись жадно лакать. Обставлено было так, будто звероподобный слуга в меру лакейского своего старания пытается неприкосновенную госпожу развеселить, – а почему бы и нет, если выпал такой случай? И женщина, негодуя на грубую насмешку над оплошавшим человеком, всё же из вежливости, чуть заметно и трудно, с оттенком если не благодарности, то понимания, улыбнулась. Снова от предельного удовольствия всхлипнул-взлаял Хосэ. Пришёл, пришёл его час. Целиком приготовил он себя к глумлению и растаптыванию её гордости. Неестественно расширившимися от невыразимого удовольствия глазами он посмотрел мне в глаза и как будто нечаянно положил свою страшную лапу на её вздрогнувшее, точёное, хрупко вдруг обозначившееся под складками платья, плечо.

– Читал ли ты Шекспира, капитан? – дыша часто и тяжело, – он не сводил с меня глаз. – Помнишь ли это…

(Он переместил свою лапу, как будто в предельном увлечении, в забытьи, осязаемо тронув тонкую шею, на другое её плечо, всё ещё делая вид уважения и почитания, и хороших манер, – растягивал удовольствие, – а женщина под этим его прикосновением сидела, закаменев, лишь дрогнули и опустились ниже полуприкрытые её веки, да лицо под глазами и сбоку, у щёк, пометилось жгучим румянцем.)

– Помнишь ли это:

“Зверь самый дикий

Жалостлив порой.

Я жалости не знаю.

Я не зверь”.

Так же, не отрывая от него глаз, медленно, хрипло, я произнёс:

“Но человек,

Но гордый человек, что облечён

Минутным, кратковременным величьем,

И так в себе уверен, что не помнит,

Что хрупок, как стекло,

Он перед небом

Кривляется, как злая обезьяна,

И так, что плачут ангелы над ним”.

Он растянул почти до ушей выбритую ниточку усов, обнажил крупные, крепкие зубы.

– О-о, чи-тал…

Послышался резкий свист: Алим загонял напившихся собак обратно в заросли. Спешил. Уже готова была, и уже начиналась потеха, и собаки мешали её наблюдать.

– Как ты говоришь? Минутным? Кратковременным величьем?

Он медленным, предназначенным для всех жадных глаз, движением обхватил хрупкий, тонкий и нежный подбородок пленницы своей коричневой лапой, вздел лицо её вверх, навстречу своему взгляду и, вонзив зрачки теперь уже в её стремительно расширяющиеся от страшного предчувствия, но всё ещё паническим, отчаянным усилием сохраняющие гордость и достоинство глаза, ласково, нежно сказал:

– Я – злая обезьяна…

– Ублюдок. – Я выговорил это отчётливо, решительно, зло.

Он перевёл медленный, с поволокою, взгляд на меня. Лицо его было вдохновенно. Да, всё шло даже лучше, чем он ожидал.

– Ублюдок и зверь. Спрячь свои руки, или я выброшу их твоим же собакам!

Сладко, с блеснувшей на губах слюной, улыбаясь, он медленно наклонился и прижался к вздрогнувшей женщине колкой щекой.

– Ты что же, не читал письмо дона Джови? – вдруг спокойным и тихим, и искренне удивлённым голосом спросил я его. И дальше, всё повышая и повышая голос, так, что он долетал, мне кажется, до самых отдалённых краёв поляны: – Оно лежит в твоей (я проорал грубое ругательство) хижине, на твоей (снова отъявленная, площадная брань) книге! Он при мне написал, что ты должен слушаться любого моего приказания, во всём абсолютно, даже ползать на брюхе и жрать навоз, если я прикажу тебе ползать на брюхе и жрать этот навоз! А если ты раскроешь свою поганую пасть и скажешь против хоть слово – иди же, иди, почитай, что тогда с тобой сделают!

Невыносимая повисла секунда. Он качнулся и сжался, как от удара, и это было похоже на то его состояние бессильной ярости, в котором он вчера бросился в хижину за деньгами, чтобы купить в Адоре этот вот страшный подарок. Да, дон Джованьолли был высший здесь, непререкаемый властелин, и само имя его было сильнее всего и всех на этих кровавых тростниковых плантациях. Хосэ бросился к дому на сваях.

Он влетел внутрь, и слышно было, как он, яростно хрипя, разбрасывает, ударяя о стены, какие-то вещи, и топает по половицам, и треплет книги, вытрясая из них несуществующее письмо. Я подчёркнуто медленно встал, повернул на мгновение в сторону охранников лицо с печатью надменного удовольствия и пошёл вслед за Хосэ, к проклятому дому. Идти старался спокойно и важно, как в своё время когда-то в кабинете сэра Коривля. Всходя по ступеням, незаметно вытянул Крысу. Толкнул осторожно полуоткрытую дверь и, словно в студёную полынью, словно в пропасть, шагнул внутрь.

Он замер. Он увидел меня в светлом проёме, замер и мгновенно всё понял. Чудовищным, длинным прыжком он перелетел от дальней стены до дверного проёма, и я понимал, что, как только мы окажемся на расстоянии вытянутой руки, он разорвёт мне мышцы, и расплющит голову, и разотрёт в осколочки кости. Всё, что я сумел сделать, – это вскинуть и, крепко уперевшись, выставить перед собой Сью. Хрип, толчок. Страшный удар тяжёлого тела швырнул и впечатал меня в дверную оборку. Крысу выбило из руки, а Хосэ остановился, развернулся и замер. Я медленно приходил в себя, машинально посасывая быстро скапливающуюся во рту кровь и перекатывая на языке её горячую и солёную вязкость. Свет прояснялся в моих глазах, а Хосэ стоял у стены и – странное дело – не нападал. Прошло ещё какое-то время, и я увидел, что из левой половины груди его, из плиты грудной мышцы, торчит знакомая ребристая рукоять. Осторожно подступив, я вытер руки, медленно, надёжно замкнул на ней пальцы и, уперевшись ногой в его волосатый живот, резко дёрнул. Хосэ сник, привалился к стене и остался стоять. Крыса с круглою гардой и почерневшим от его крови клинком качнулась в моих руках. От лезвия её шёл отчётливый пар.

БОЙ

Пошатываясь, я вышел из хижины. В грудь и лицо мне ударило множество пристальных взглядов. В томительном ожидании застыли мои матросы, чернокожие рабы, охранники. Я заметил, что у большинства охранников мушкеты – в руках, и лишь у двоих или троих они остались висеть за плечами. Нужно было немедленно как-то устранить напряжение, которое достигло своего предельного пика: мига безмолвия. Эта секунда тишины должна была меня напугать, да она и напугала, но одна её особенность, отмеченная не только обыденным слухом, но, как показалось мне тогда, схваченная всею поверхностью кожи, придала мне уверенность и принесла ощущение радостной силы: тишина была полной . Не слышалось в зарослях собачьего дыхания. Смолкли движения, шорохи. Лес молчал, и хорошо, что пока только я ощутил и отметил необычное это молчание. Или уже не только я? Мушкеты в руках…

Резким напором языка я вытолкнул изо рта вязкую рубиновую струю. Вытянув в сторону своих людей окровавленную Крысу, я громко и зло прокричал:

– Почему не готовитесь к прибытию дона Джови?!

(Женщина вздрогнула. Несколько африканцев упали на колени. Стоявший впереди всех Алим переступил, заметно расслабившись, мушкет в его руках чуть опустился.)

– Пантелеус! – продолжал орать я. – Ты готов показать дону Джови свою работу?

Травник с хорошо разыгранным испугом бросился в хижину. Не ожидавший этого кот свалился с его плеча, вспушив хвост, развернулся и в два прыжка достал знакомую спину. Вцепившись в балахон когтями, он сноровисто полез на привычное место, к плечу хозяина, и вместе они скрылись в сумраке хижины. Я облегчённо вздохнул, заметив, что туда же осторожно и быстро направились Стоун, Бариль и Готлиб. Тихий, короткий оклик, и вот уже и Тамба, и Робертсон, и ещё трое чернокожих мужчин перемещаются к тёмному входу.

Неторопливо сойдя со ступеней, я, как ни в чём не бывало, приблизился к столу, сел и с грохотом швырнул крашенный чёрною кровью клинок между вином и мясом. Пленница снова вздрогнула и побледнела. Это заставило всхохотнуть кого-то из стражей. Напряжение отступало. Я взял бутылку, зубами вытянул пробку, выплюнул её в сторону и, запрокинув голову, заливая солёный вкус крови во рту, выглотал почти всё содержимое. Потом пристально взглянул пленнице в наполненные слезою глаза. Взял из вазы круглый плод авокадо, подержал в воздухе перед собой.

– Это – жизнь.

И опустил плод на стол между нами. Потом взял кусок сушёного мяса, так же подержал немного и положил на широкий, с подсыхающей кровью, клинок.

– Это – смерть.

Потом медленно, со значением, сбросил мясо на землю, Крысу укрыл на коленях, а плод приподнял и протянул к её руке. Она осторожно приняла его, и в глазах у неё я прочёл понимание.

А у дальнего края поляны, почти невидимые за толпою рабов, собрались десяток моих матросов и десятка два чернокожих мужчин вместе с Тамбой. Слаженно, локоть к локтю, они подошли к зарослям и скрылись за их зелёной стеной. Исчезли, как будто и не было. Я допил вино, стал что-то жевать. Я ждал. И вот напряжённое ухо уловило движение и шорох в лесу. Шорох катился, медленно, незаметно охватывая всё за кромкой поляны. Я оглянулся. В пёстрой толпе несчастных невольников угадалось ядро из людей – Робертсон, Готлиб и ещё человек двадцать крепких матросов. По некоторым неуловимым приметам я понял, что в рукавах у них скрыто оружие. Жаль только, что из оружия у них – лишь ножи да ягары.

Вдруг на противоположной стороне поляны, за спинами у охранников, послышались треск, голоса, и на свет из зарослей вывалились ушедшие – и Бариль, и Стоун, и Тамба, и Пантелеус с котом. Они вытаскивали на поляну белых безжизненных псов. Безвольно повисшие лапы, заляпанные белою пеной клыки. Несколько африканцев, взмахнув в воздухе дохлыми псами, швырнули их прямо в охранников. “Жаль, что Готлиб не с ними!” – пронеслась у меня, сквозь страх и отчаяние, запоздалая, колкая мысль. – “Нельзя раньше времени, нет!”.

Поздно. Охранники слаженно вздели мушкеты, прохрустели курки.

– Падай! – что было сил завопил я, вскакивая, и ухватил краем глаза, что стражи спокойно, заученно разделились надвое, и половина качнула стволами назад, в нашу сторону.

Не переставая вопить, я рванулся, опрокидывая стол, резким взмахом руки сшиб пленницу со стула и вместе с нею упал, больно ударившись о твёрдую пыльную землю. Грохнули выстрелы. Им тотчас ответили страшные крики. Картечь! Как, как можно полными мушкетными зарядами картечи бить в безоружных? В беспомощных? В женщин? Нет, злые стрелки, псы дона Джови, вам жить нельзя.

Пока мои люди поднимались с земли, пока рассеивался сине-белый пороховой дым, стражи проворно и слаженно отступили и скрылись в своей толстостенной, на сваях, хижине. Захлопнулась дверь, глухо клацнул засов. Спешно разбегались и прятались люди, вопили раненые, вопили и женщины – от страха; что-то орали Бариль и Стоун. За запертыми дверями хижины со звоном и дребезжанием звякали шомполы: там набивали заряды.

– О-о-ойс! – закричал я, вскакивая и поднимая вверх Крысу, но тотчас упал: просунулись в щели стволы, прогремел новый залп. Очень быстро заряжают, очень.

– Женщин и раненых – в хижину! – прокричал я, едва провизжала надо мною картечь. – Команда – к дальнему краю! – я махнул рукой в сторону тропы, ведущей на плантацию: туда свинец не долетит, между хижиной стражей и этим вот краем поляны – бревенчатый домик Хосэ. – И не бегите через открытое место! В лес, назад, возвращайтесь по лесу!..

Новый залп. Новые крики. Метнулся сквозь дым, прямо к хижине, Готлиб, подставил под дверь, подперев её, толстую палку, прыжками умчался в заросли.

– Эй, стрелки! – прокричал я, прячась за домом Хосэ. – Бросайте мушкеты и выходите! Обещаю вам честный суд по законам ближайшего государства!

В ответ снова прицельно ударили выстрелы. Безмозглые куклы! Стреляют одновременно. Теперь вот заряжают тоже все разом. Благодарю за спасительную минутку! Я помог женщине встать и, не выпуская её руки, бросился в безопасное место, за стены дома Хосэ. Здесь встал, поднял Крысу над головой. Тут же сгрудились рядом человек сорок.

– Пантелеус и Ари! – громко, отрывисто заговорил я. – Займитесь ранеными. Готлиб, Оллиройс! Осторожно – в дом Хосэ, там в кладовой – два мушкета. Приготовьте к работе. Тамба! Прикажи кому-нибудь из своих успокоить женщин. Робертсон, Бариль! Посчитайте, сколько имеется хороших клинков, раздайте самым умелым. Стоун! Отбери десяток людей, пусть быстро носят с той стороны, где нет окон, и сваливают под хижиной стражников сухие сучья и ветки. Пусть гады сгорят! И быстро, быстро! Скоро прибудет дон Джови с охраной!

Дружно затопали ноги. Яростный шёпот, и хрип, и сопение. Заплескалась работа.

Вопли женщин умолкли, лишь протяжно кричали раненые.

Заросли наполнились шумом и голосами. То и дело чернокожие люди выбегали на поляну, швыряли в сторону стреляющей хижины сучья и камни и, падая, крутясь, ускользая от выстрелов, возвращались обратно. Зачем? Вот одного зацепила картечь, упал, закусив толстую коричневую губу, задохнулся – но ни звука не издал, уполз, уполз в заросли, второй точно так же…

Но вот у хижины сбоку и всё пространство под ней уже забито сухим деревом.

– Огня! – пьяно и дико проорал я, и выбежавший откуда-то чёрный человек с факелом в руках метнулся к хижине.

– Тамба! – резко выкрикнул я.

Он застыл, как споткнулся, посмотрел в мою сторону. Нет, это мой грех, пусть на мне и останется.

– Дай! – коротко сказал я.

Он протянул мне факел. Я перехватил поудобнее древко и, выбрав паузу между шелестящими, рвущими воздух полосами свинца, прыгнул к дровам. Сунул факел меж свай и упал, завертелся волчком на пыльной земле, откатываясь в безопасное место.

Стреляющие, глотавшие, без сомнения, собственный мушкетный дым, не сразу сообразили, что происходит. А когда поняли, послышался вдруг удар в припёртую дверь, – привет вам, ребятки, от Готлиба, – и после пронёсся над поляной длинный, звериный, отчаянный вой. Поздно. Не только дым пластался по бревенчатым стенам, но уже и огонь запустил снизу вверх свои рыжие страшные руки.

– Сог… ласны! На… суд! – донеслось из пылающей хижины, и в окно выбросили три мушкета. Но уже нельзя потушить. Огненный шар вспух, взревел, не пускает. Поздно. Прими, Господи, их кровавые души, а вы примите смерть по делам своим. Поздно.

ВОЗДУХ СВОБОДЫ

Смерч гудел и свивался над хижиной. Все, кто мог, собрались на поляне, распалённые, потные. Вдруг кто-то припал к вкопанному в землю котлу с водой.

– Назад! Нельзя! Отрава! – прохрипел я (сорвал голос, мог только хрипеть), подбежал, оттолкнул несчастного, успевшего-таки сделать несколько глотков.

Оттолкнул, поднял котёл, опрокинул.

– И вообще, пошли все прочь! У них там порох внутри! Бариль, гони всех!

Да, вовремя. Едва отошли от огня, как гулкий взрыв разметал по поляне горящее дерево. Теперь пришла иная забота – усмирять огонь, тушить, чтоб не наделал беды. Рвотный ком ворочался в горле – ужасающе едко несло чадом горелого мяса. Что, что мы здесь делаем? О, проклятое место!

Оллиройс и ещё четверо с ним сбились отдельною кучкой, осматривали мушкеты, опробовали курковые замки, крепили кремни. В кладовой нашлись и свинец, и порох. Вот только свинец не такой, какой надо бы: мелкие круглые градины, картечь. Понятно, самое надёжное средство против большого количества безоружных людей. Для серьёзного боя, тем более в лесу, не годится. Здесь нужны мушкетные пули… Будут пули! Готлиб и Оллиройс выволокли котёл, подвесили над огнём. Высыпали в него картечь, расплавили. Жидкий свинец вылили в канавки на земле (Нох постарался по старой памяти), залили водой, чтоб остыл, вынули, взялись рубить на одинаковые куски. Над костром тем временем установили сковороду, раскалили её почти до красна. На её малиновую поверхность роняли кусок свинца и, прижав его плоским камнем, катали. Катали до тех пор, пока он не делался круглым. Тут же Готлиб, остудив тяжёлый свинцовый орех водой, брался обтачивать его напильником. Но насечки напильника быстро забивались свинцом, и он тогда не точил, а скользил, словно мыло. Готлиб быстро совал его в огонь, держал минуту и, выдернув, сбивал с него крохотные, жидкие, блескучие шарики. В воду горячий напильник, в воду – и снова можно точить. Одна, две, четыре, десяток – ложились рядом с мушкетами массивные, круглые, тяжкие пули. Подожди, Джованьолли. Будешь ты нас помнить.

И в хижину я сунул пьяный и праздный свой нос. Четырнадцать раненых, не так уж и много. И раны не страшные. Картечные укусы редко смертельны, они лишь вышибают человека на время, только при выстреле в упор приводя к неминуемой смерти. Пантелеус всовывал в рот несчастным какую-то траву и приказывал быстро жевать. Они и жевали, и, как только на губах их выступала желтоватая пена, а глаза закатывались, лекарь грозно орал, помощницы плескали на раны какой-то горячей жидкостью, и кончиками двух острых ножей он влезал в раны и, прищемив, вынимал и отбрасывал в сторону окровавленные тусклые горошины. Затем стягивал края разрезов и ран, сшивал их тонкой нитью, и, когда человек возвращался в себя, ему успокаивающе говорили – всё позади, всё, всё позади, теперь боль уйдёт, нужно лишь полежать немного…

С удивлением я обнаружил, что помощниц у Пантелеуса две: чёрная, гибкая Ари и недавняя пленница людоеда. Стремительны и точны были движения её белых, тонких рук, и Пантелеус дарил ей одобрительные слова чаще, чем Ари.

Двое лишь умерли: один африканец, мужчина, которому картечина вошла в череп сквозь глаз, и тот несчастный, который напился из котла для собак.

– Бариль! – прохрипел я, о чём-то вдруг вспомнив.

Он подбежал.

– Пойдём, – сказал я ему. – И нужны ещё двое, посильней.

Тамба и Стоун присоединились к нам, и мы выволокли тело Хосэ из домика и, разбежавшись, бросили его в горящие останки уничтоженной хижины. Вытолкнув вверх сноп искр, он скрылся за стеной взметнувшегося красного пламени. Канул в небытиё, ушёл в огонь, – и хорошо, что в огонь, – никогда, никогда пусть не является больше на этой земле. Алле хагель.

Сердце моё утихло, и буйство азарта и смерти перестало клокотать в моей голове. Я глубоко вздохнул, встал, осмотрелся. На поляне качалась и ревела толпа людей, обезумевших от выстрелов, крови и вольного воздуха. Босые ноги взбивали душную жёлтую пыль. Трещала и рушилась догорающая хижина. Слышались удары и крики возле дома Хосэ: рабы обнаружили и стали вскрывать бочки с водой. Воду не столько пили, сколько проливали под ноги, и мгновенно пыль и земля в этом месте превратились в налипающую на ступни грязь. В кладовой слышалась возня – кто-то добрался до запасов еды.

А солнце клонилось к закату.

Что ж, дело, как видно, ещё не кончено. Я подошёл к Оллиройсу, взглядом попросил у него мушкет и, подкинув ствол в небо, выстрелил. Упала вдруг тишина. Все застыли на миг, повернув в мою сторону лица.

– Боцман, строй! – насколько позволяло севшее горло, проорал я на всю поляну.

Мои матросы, не дожидаясь команд подскочившего Бариля, привычно и быстро подбегали, занимали места вплотную друг к другу, словно всё ещё стояли на тесной палубе корабля.

– Тамба! – серьёзным тоном скомандовал я. – Своих пристраивай рядом! Всех, кроме женщин и раненых!..

Спустя минуту все, и матросы, и чернокожие африканцы, были построены в два длинных ряда. Отвернувшись и выплюнув кровь, я подошёл к строю.

– Дело дрянь, джентльмены! – негромко проговорил я, и тишина на поляне стала звенящей. – Сегодня мы страшно устали, потом всем пришлось воевать, а теперь мы ещё опьянели от свободы и совсем потеряли головы. Бросились жрать и пить и почти превратились в безумное стадо. А именно сейчас быть безумным опасно: вот-вот прибудет сюда добряк Джованьолли, а с ним его личная охрана и, может быть, новые собаки. Поэтому. Нужно приготовиться и схватить дона так, чтобы никто из его свиты не скрылся и не предупредил тех охранников, которые сейчас на дальних плантациях. Если они соберутся вместе и выступят против нас, зная, с чем имеют дело – нам будет горько. Их меньше, но они прекрасно вооружены. Кроме того, единственное, что они умеют и могут делать, – это убивать. И эту свою работу они очень любят.

Я перевёл дух. Строй стоял неподвижно. Тамба и ещё кто-то переводили мои слова тем, кто не понимал английского. Даже раненые в хижине у Пантелеуса притихли.

– Поэтому, – продолжил я, уже медленней, чтобы африканцы успели понять. – На случай, если придётся воевать в зарослях – против стражников и их собак, нужно сейчас разделиться на кучки по четыре человека. Война – это такое время, когда рядом должен быть только тот человек, которому не просто доверяешь, но и которого понимаешь, как самого себя. Так что пусть все посмотрят друг на друга и сами, без чьих-то распоряжений, составят такие четвёрки. Да, четвёрки. Двое или трое – уязвимы, если нападёт хотя бы пара собак, в то время, когда нужно будет отбиваться ещё и от стражника. Пятеро – уже не смогут держаться вместе в густых зарослях, и следить друг за другом труднее. Так что по четверо, братцы, по четверо. Но это потом. Сейчас – внимание все! Стоун! Займёшься водой. Одну бочку – в хижину к раненым, и забыть про неё. Остальным выдать ровно по кружке. Неизвестно, откуда они привозят воду. Воду будем беречь. Бариль! На тебе – кладовая. Варить ужин некогда, так что собери всё готовое, чтобы быстро поесть, и выдай всем понемногу. Готлиб! Бери десяток людей, одну лошадь и быстро – на плантацию, за мачете. У нас больше половины – безоружны. Оллиройс! Твоя пятёрка с мушкетами пусть продолжает отливать пули. Тамба! Убери с поляны всех женщин, отправь их в вашу хижину. Потом распредели своих на четвёрки и проследи, чтобы у каждой было хоть какое-нибудь оружие. Хотя, я думаю, мачете хватит на всех. Закончишь – отправь людей, пусть соберут всех дохлых собак – и в огонь их, иначе завтра же здесь будет невыносимая вонь. Так, и если у кого-то будут соображения или вопросы – сразу ко мне. Всё, братцы. За дело!

ПРЕДАТЕЛЬ

Снова заметались по поляне люди, но теперь уже в молчаливой, осмысленной суете. Напоминание о личной охране дона Джови и об уцелевших на других плантациях собаках отрезвило всех. Жуя на ходу и вытирая мокрые рты, пробежали те, кого вызвал Готлиб. Пошли за мачете. Успели бы только, солнце уходит к закату. Быстро образовывались четвёрки; люди находили друг друга по одному только пристальному взгляду, глаза в глаза. Сходились, обменивались короткими хлопками по плечам.

Вдруг меня кто-то окликнул. А, мои новенькие: Аккс, Гримальд и Тай. Они остановились возле меня, зачем-то притащив с собой дохлого пса.

– Посмотрите, мистер Том, – проговорил Аккс и приподнял пса за лапы, а Тай сильным круговым махом вонзил в открытый, вытянутый белый бок длинный шип деревянной ягары.

Шип вошёл легко, как в песок. Тай выдернул ставшую тёмной занозу из-под безжизненной лапы, показал глубину прокола: почти целый фут.

– Ловко! – изумился я. Поднял голову. Вокруг собралась изрядная кучка людей. Смотрели, молчали.

– Делать так всем! – я вытянул руку в сторону неподвижного белого пса.

Гул стоял над поляной, и слышался треск горящего дерева, и всё так же клубился в воздухе чад горящего мяса, едкий и тошнотворный.

Я отправился к бочкам, напился (Стоун выдавал по две большие кружки, – воды было много), смыл с себя пыль и кровь. Прошёл в хижину к раненым. Пантелеус сидел уже без дела. Лечение закончилось, все пострадавшие спали.

– Сонная травка, – пояснил лекарь, перебирая палёную шерсть на боку у кота.

– Хорошо, – кивнул я и вдруг встретил взгляд таинственной пленницы.

Она сделала шажок вперёд, медленно, с невыразимой грацией присела, склонив лицо, потом подняла его – гордое, тонкое, и вернулась к незначительным своим женским заботам. Спокойная, неторопкая, с ясным светом, струящимся из глаз. Как будто и не было корабельной резни, плена, рабства и крови.

– Где же живут такие вот женщины, откуда она? – даже не надеясь на ответ, выговорил я негромко.

– Русская дворянка, – вдруг так же негромко откликнулся Пантелеус. – Из Московии, судя по языку. Только вот речи московитов не знаю, расспросить не смогу…

“Леонард-то, мой кок, оставшийся на “Дукате”, он ведь тоже оттуда”, – пронеслось у меня в голове, и уже хотел было я сообщить вслух об этом, но послышались топот, сопение, крик.

– Капитан! – кричал Готлиб. – Где капитан?

Охватываясь недобрым предчувствием, как ознобом, я выпрыгнул на пропитанную закатным, предсумеречным светом поляну.

– Что?!

(Крыса звенькнула, зацепившись остриём о кромку двери.)

– Идут! Большой отряд, и с ними дон Джови! Все с оружием! И собаки! Десятка два или три!

– Где?

– Ярдов двести отсюда!

– Так что же, – начиная понимать беду, похолодел я, – до плантации вы не дошли?

– Не дошли. Все мачете остались там, на плантации. Так что оружия нет. И ещё…

– Что?! Что ещё?

– Они всё про нас знают.

– Откуда?!

– С ними наш местный приятель. Безносый карлик.

Я со злостью плюнул и, выбежав на середину поляны, закричал:

– Тамба! Всех раненых и всех женщин – в домик Хосэ, быстро! (Стены толстые, картечь не пробьёт, и двери – собаки туда не заскочат. А вот в хижину – смогут, и это страшно представить.) Бочку с водой им туда! Двух людей понадёжней! Места присесть не будет, так что пусть стоят, пусть теснятся. И чтобы мол-ча-ли! Оллиройс! По одному мушкету в любую четвёрку, и отведи эти четвёрки на дальний край поляны – бей в любого, кто на открытое место сунется! Остальные – в заросли! В первую линию – те, у кого есть оружие. Во вторую – те, кто с пустыми руками. Пока время есть, делайте хоть дубины! И в каждой четвёрке выбрать главного! Он командует и он за всё отвечает! Бегом!

Не прошло и пяти минут, а раненых уже перетащили в дом, и вбежали по невысокому крыльцу туда женщины, и Бариль и Стоун, и ещё кто-то, сдавили их, втащив и поставив у дверей толстую бочку с водой, и двери заперли. Все бросились в лес.

Проскочив границу зарослей, я оглянулся. Тай со мной, Пантелеус и Робертсон. Крыса, нож, примотанный к палке, две ягары.

“Бедный добрый мой Бэнсон! – с горечью подумал я. – Как бы нам сейчас пригодился твой щит с пистолетами!”

Вопли. Рык, и тут же – предсмертный визг пса. Оглушающий залп. Это наши!

– Спустить собак с поводков! – послышался заглушённый зарослями голос Джо Жабы.

А в голосе – я отчётливо уловил – напряжение и опаска. Не ждали они, что у нас тоже будут мушкеты. На собак только и надеются. И ещё они совсем не знают, что потеряли своего главного союзника: наш страх перед псами. Моих людей не охватывает больше сковывающий движения ужас, потому что они только что видели целую гору собачьих трупов.

Шорох и треск! Метнулось к нам белое, гибкое тело. Вперёд прянул Тай и, как будто учил, принял удар клыков на левую руку, а правой – длиннейшим, из-за самой спины, идеально округлым, чудовищной силы ударом вогнал ягару под лапу собаки. Выдернул. Вылетел из гранёного прокола столбик крови. Тай присел, сдирая страшную пасть с закушенной руки.

Тут же, почти вслед за собакой продрался сквозь ветви бородатый и крепкий охранник, вскинул длинный мушкет – Тай подпрыгнул и в момент выстрела подбил ствол ногой – картечь прокатилась поверху, ушла в крону дерева, а охранник бросил дымящийся мушкет под ноги и выхватил из-за пояса широкий абордажный тесак.

Слева выбежал, треща сучьями, ещё один, и я пустил в косой удар Крысу. Он вскинул тесак для защиты, но зелёного лезвия не остановил. Есть у меня уже опыт, и такой, что ни за какие деньги не купишь. Его пальцы вывернулись, не удержав рукоятку, и его же тесак тупой кромкой ударил в лицо, послышался хруст, а Крыса дальше пошла, на челюсть и горло. Точность и злость – родители лучших в схватке ударов. Мой противник опрокинулся навзничь, скрылся в переплетеньи ветвей.

Развернувшись к Таю, я увидел, что он, не вставая на ноги, отползает, продирается в зарослях и тащит за собой повисшего на прокушенной руке мёртвого пса. Робертсон торопливо возится, доставая и вытягивая из-под ног дымящийся длинный мушкет. В этот момент Пантелеус ножом, примотанным к палке, держал бородатого на дистанции, а на плече у него прыгал и грозно орал взъерошенный кот.

Я не успел им помочь. С шумом раздвинулись ветви, вытянулось в прыжке стремительное, белое, ловкое тело, и клыкастая пасть нависла над Робертсоном. Он упал на спину, успев выставить перед собой добытый-таки мушкет, и пасть, клацнув, сомкнулась на железном стволе. Я бросился к ним. Свист Крысы, удар! Вот она в деле – бритвенная заточка! Собачья голова осталась висеть на мушкете, а отсечённое тело, бросая из шеи кровавый фонтан, скрылось в зарослях под ногами.

Вдруг сзади послышался крик:

– Братцы! В сторону!

И Пантелеус, и я мгновенно узнали голос Оллиройса и, не раздумывая и доли секунды, отпрыгнули. Охранник, решив, что мы отступаем, со злорадной ухмылкой качнулся вперёд, и тут сзади нас грохнул выстрел. Мушкетная пуля, почти в упор. Нападавший не просто упал, а отлетел, словно сбитый громадным невидимым кулаком.

Мы обернулись. Оллиройс и с ним ещё трое. Робертсон подскочил к канониру. Понимая друг друга без слов, они стремительно перевернули мушкеты стволами к себе, зазвякали шомполами, забивая заряды. Пантелеус и я бросились к Таю. Голыми пальцами влезли в собачью мёртвую пасть, разъяли её страшный капкан. Лекарь быстро перевязал прокушенную руку, и Тай, прорезав сбоку в рубахе дыру, сунул эту руку в неё, прижав к животу. Пристроил ягару за поясом и, наклонившись, взял у убитого широкий и острый тесак. Спокойно, как будто не чувствовал боли. На жёлтом, бесстрастном лице его была написана готовность к работе.

Мушкеты заряжены. Оллиройс, как величайшую драгоценность, выкатил на ладонь три крупные, в насечках, со следами напильника пули, протянул Робертсону. Он бережно опустил их в карман штанов и поспешил к простреленному охраннику, чтобы забрать у него порох.

– Расходимся на десять шагов, – сказал я Оллиройсу.

Он понимающе кивнул и увёл свой отряд в стену зарослей.

Оружие теперь было у всех. Мы выстроились редкой цепочкой и медленно двинулись в ту сторону, откуда пришли охранники и собаки.

Шевелился, стонал и гремел почти невидимый уже в сумерках лес. Сходились случайные кучки, взрывались короткие схватки. Грохотали время от времени мушкеты, и то тут, то там сквозь отчаянные вскрики людей раздавалось предсмертное, полное боли, визжание псов. Всё реже и реже, и вот прекратилось совсем!

– Дон Джови! – пронеслось вдруг где-то рядом, отчаянно, с дрожью. – Собак больше нет! Всех собак перебили!

– Все стражи! Отходим! – в той же стороне, недалеко, ответствовал ему голос нашего людоеда.

Я вздрогнул и что есть силы метнулся туда. Достать, достать проклятого паука, найти его в зарослях, пока не уполз! Мчались, если продирание сквозь высокие и густые кусты можно назвать этим словом, все, кто был рядом со мной. Набежали на троих охранников, и оказалось тут же – на четверых, не успевших даже поднять тесаки – два выстрела – двое упали, двоих взяли со всех сторон и закружили в страшной, последней их пляске, всеклись в пять клинков. Не прошла даже четверть минуты. А впереди – крик, конский топот. Джо Жаба уходит! Я бросился следом – и тут же мне преподали урок: опасно в серьёзной игре зарываться. Шумным был путь мой в последнюю пару минут, и меня уже ждали. Стук копыт поманил, мы выбежали на крохотную опушку – и с двух сторон ударило громом. Раскалённые угольки впились слева в плечо и в щёку, и в грудь. Влетела свинцовая горошина в рот, выщелкнув зуб, и выплюнул я и зуб, и её, и вспомнил Бэнсона ещё раз – каково ему-то было, с пистолетной пулей?

Странное дело, упал. Казалось бы – не смертельны раны, и укусы-то слабые, и силы все – в теле, а вот упал. Что-то сшибло иное, невидимое, кроме свинца.

Упал рядом Оллиройс, кто-то подхватил его мушкет, выстрел, выстрел – в две стороны, в качающиеся ветки, в убегающий звук – и вопль, и падение тела. Славно бьют мушкетные пули.

Подбежал Пантелеус, быстро меня осмотрел.

– Легко отделались, мистер Том. Но всё же картечины нужно извлечь как можно быстрее.

А в лес, как ни странно, пришла тишина. Она лишь изредка нарушалась голосами матросов.

– Похоже, что всё, – булькая розовыми пузырями, сказал я Пантелеусу. – Давайте-ка все на поляну.

Серый лекарь приник ко мне сбоку, поддел снизу плечом мою руку. Поддерживать меня, как бессильного? Я готов был уже возмутиться, но споткнулся и едва не упал. Охнул от боли – и пошёл, послушно и молча.

ИМПЕРИЯ ДЖОВАНЬОЛЛИ

Понемногу все выходили из леса.

Взяли от дотлевающей хижины углей и разложили костры. Наскоро обламывали ветви с широкими листьями, сбрасывали у костров и укладывали на них раненых. Их было много. Больше сорока. В основном – с рваными ранами – следами собачьих клыков. Больше десятка убитых.

– Сколько наших осталось в лесу? – стараясь не потревожить пробитую щёку, спросил я у Бариля.

Он с недоумением пожал плечами. В самом деле, откуда можно знать?

– Всех – в строй. Всех пересчитать. Делать факелы. Идти в лес. Вынести наших. Могут быть живые.

Бариль понимающе закивал, забегал, и вот вереница огненных точек потянулась в чернеющий лес. Хорошо, что были разбиты по четвёркам – каждый знал, где остался товарищ. Вынесли всех. И своих, и солдат Джованьолли. Их было двадцать два тела. У нас – сорок шесть раненых, девятнадцать убитых. Но нас оставалось почти сто человек, и мушкетов – двенадцать, и тридцать клинков. У дона Джови – всего-то человек пятнадцать-восемнадцать, не больше. Хотя два десятка опытных, хватких бойцов как раз стоят сотни мирных людей, взявшихся за оружие лишь по воле отчаяния. Силы равны.

Натащили и набросали в уголья хижины дров, сложили мёртвые тела охранников. Снова потянуло привычным уже чадом.

Принесли умирающего безносого карлика, в страшных, глубоких ранах. Я подошёл, склонился.

– Бедный, несчастный уродец. Как же тебя искалечила жизнь…

– Это… Собаки… – прошептал он. – Меня Джови зарезал… а ведь я ему… помог… помог… собаки почуяли кровь… Вцепились… А ведь знали меня… Теперь я умру.

– Тебя не сожгут, – сжав его хилую руку, сказал я ему. – Если умрёшь – похороним вместе с нашими, как человека.

Он закрыл глаза. Наверное, не понял.

– И этого – с нашими? – нехорошим голосом сказал Бариль.

Я ничего не ответил. Говорить было больно. Только кивнул. Остановил его, пошедшего было куда-то, подозвал Стоуна, Готлиба. Приблизился Тамба.

– Здесь останутся: я, Пантелеус и раненые. Дайте немного оружия. Остальные – берите факелы, сейчас в поход. На дальний участок. Стоун командует. Джови. Добить. Иначе за ночь уйдёт.

– Факелы не брать! – начал распоряжаться назначенный мной Стоун. – Ночь лунная, света вдоволь. А с факелами мы – как мишени…

(Это так, это правильно. Здесь я не сообразил. Энди прав. Но даже если бы был не прав – моё дело – молчок: теперь он командует и он отвечает.)

– …Тамба! Если кто-то из твоих знает дорогу к дворцу дона Джови – ставь первым, пусть ведёт. Только рубаху дай ему белую. Вашу чёрную кожу в двух шагах не видно. О-о-ойс! Джентльмены! Готовы трудиться? Тогда потрудимся, братцы!

Ушли. Растворились. А позади у них – бессонная ночь, потом тяжелейший, неистовый день, в который нарубили две нормы сахарного тростника, а потом – битва в зарослях, стражники, псы и мушкеты. И ещё они держатся на ногах, и отправились в ночь на новую злую работу. А я остался. И тошно, и стыдно, и пакостно мне. Хотя все видят, что по пояс в крови, и уже не боец я, и не командир, но всё равно – они ищут смерть в чёрном поле, а я вот сижу у костра…

– Съешь вот этой вот травки, Томас!

(Я вздрогнул от неожиданности.)

– Зачем?

– Уйдёшь ненадолго в приятный и призрачный мир. Мне нужно вырезать из тебя картечины, так, чтобы ты не почувствовал боли.

– А, это когда изо рта – пена и глаза закатываются?

– Ну да. Что здесь такого? Боли не будет, и я спокойно заделаю раны. За лицо не волнуйся, сошьём так, что останется только полоска…

– Не надо травы. Так вырезай.

(Пена, глаза. Как бы не так! Вот ведь, бывшая пленница уже подошла, и приготовилась помогать, и смотрит на меня.)

– Так вырезай!

– Ну-ну, хорошо. Терпи, если хочешь. Тем более что они там не глубоко…

Он осторожно, сквозь вздувшиеся на коже бугры, нащупал картечины (я скрипнул зубами), принял из её рук и облил чем-то нож.

– Кричи! – потребовал он.

Я посмотрел с изумлением.

– Выкрикни. Воздух из лёгких сгони. И терпеть приготовься – на секунду, не больше!

Я крикнул.

– Не так! Громко и резко!

Вот вам, громко и резко…

И едва только истаял выдох – с капустным хрустом клюнул в грудь нож, я задохнулся – ещё, ещё закричать, – но нет, воздух выдохнут, я нем и убит, боль длинным когтем прошла до глазниц, в самый череп. Хлынула кровь, а Пантелеус ребром ладони надавил и повёл – и с кровью вытолкнулся чёрный свинцовый шарик. Ах, какая же лёгкость пришла после боли! Но всё это ударило в затылок, словно дубиной, и я не вскричал, а нарочито громко расхохотался.

– Вот и славно, смеёмся, смеёмся, – пыхтел Пантелеус и вдруг, взявши руку, ткнул нож и в неё!

Но здесь уж полегче, терпеть уже можно. Только слабость пришла. Обжёг раны терпкий, горячий настой, и всё онемело, и как шили раны – я уж не помнил. Зашили и щёку, и вместо бинтов налепили клейкой мази какой-то, и лекарь – злодей, напевая, подкрался к следующему, а помощница его, с тем же гордым лицом, присела в реверансе, а я, шатаясь, навёл последний штрих на ночную, написанную огнём и болью картину: протянул ей руку. Как на светском приёме, не раздумывая, она дала мне свою – движением безупречного этикета, и я поцеловал её, тронув запёкшимися, в крови, сухими губами. Она снова присела, и взгляд, и улыбка! Да, ради такого вот света, исходящего от женщины, стоит и жить и терпеть. Алле хагель!

Проснулся я поздно. Лагерь гудел, словно улей. Рядом с циновкой, на какой я лежал, сидели Стоун, Бариль и Тамба. Я приподнял чугунную, с распухшей щекою голову, посмотрел.

– Не взыщи, капитан, – устало, тоскливо выговорил Энди. – Дон Джови ушёл.

– Остальные? – спросил я, едва ворочая деревянным языком.

– Остальных положили всех. Двадцать девять. Питомник с собаками вырубили начисто, даже щенков. Ромоварню не тронули. Цел и дворец. Там сейчас Пантелеус, нашёл в кабинете у дона бумаги, читает.

– Джови… в лесу?

– Нет. Мчался до самого моря. Один за другим его стражники оставались в заслонах и бились насмерть. Верные псы. Последний пал возле самой воды. Там была у них спрятана шлюпка. На ней он уплыл. Один, без оружия, ночью. По-моему, ранен.

– Уплыл не в Адор?

– Очень возможно.

– За “Дукатом” следить!

– Уже сделано. Готлиб Глаз с подзорной трубой сидит на скале над Адором, с ним двое ещё, с лошадьми.

– Хорошо. Наших… сколько?

– Ночью убито ещё восемнадцать. Из них шестеро – из команды. Раненых – тридцать. Всё кончено. Всё.

Мяукнул за стенкою хижины кот. Пантелеус! Вошёл, присел рядом на корточки, осмотрел зашитые раны. Кот, будто старичок, медленно слез, вниз хвостом, цепляясь когтями за балахон. Подошёл ко мне, ткнулся носом в ладонь, заурчал.

– Оставьте-ка нас, – попросил Пантелеус.

Все вышли.

– Почитай! – лекарь сунул мне в руку бумагу.

Написано на латыни. С трудом я стал разбирать. Он помогал мне, переводил в трудных местах на английский. Я себя ощущал вполне сносно, но всё же едва нашёл силы, чтобы дочитать до конца. Что это, жуткий, немыслимый розыгрыш? А если не так, то люди, всерьёз обсуждающие подобное, должны быть безумны. И речь не об ущербности рассудка, нет. Скорее, о безумье души.

ПИСЬМО ДОНУ ДЖОВИ

Британия. Монастырь “Девять звёзд”.


Здравствуй, сын мой. Получил твои первые деньги. Изрядно. Ты нашёл хорошее место и торговлю придумал удачную. Ручеёк твой – не самый последний из тех, что текут к нам сюда, в подземелье. Я доволен.

С письмом привезут тебе пару собак. Послушных и умных. И свирепых – настолько, насколько это возможно. Человек, что везёт их, про всё тебе скажет. Жаль только, что белые: как над породой ни бились, а цвет устоял. Но постараемся вырастить чёрных. Через два года пришлю ещё пару – скрестишь, для обновления крови.

Ты спрашиваешь – достаточно ли ты заплатил за секрет бессмертия. Считаю – достаточно, и открываю его.

Он не сложен. Ты должен в каждый свой день лишать жизни одного человека. И отнимать эту жизнь как можно мучительней. Тогда с большей надёжностью чужие жизни будут присоединяться к тебе. Старайся выбирать людей молодых и здоровых.

И ещё одно правило. Научись находить удовольствие в каждом миге чужого мучения. Это легко.

Посылаю тебе книгу “Молот Ведьм”. Великая Инквизиция сделала за тебя много находок в работе над извлечением из человека страданий. Там есть чертежи хороших машин. Но многое давно устарело. Эффективнее, как правило, то, что придумываешь сам.

Homo homini lupus est.[21].


Старайся. P.L.

ГЛАВА 10. БОЧОНОК С СЕКРЕТОМ

Безумье души. А рассудок сильный и ясный. Если бы я знал, что такое на свете возможно, я не стал бы рождаться. Да пусть бы они делились такими вот мыслями только друг с другом, не выходя из своих монастырских подвалов. Но ведь они живут в нашем мире! И я видел, что они делают с миром. Чего только стоил один лишь Хосэ…

ПРИЗРАК АДОРА

Дом Джованьолли оказался действительно дворцом. Сложенный из белого камня двухэтажный палас с балюстрадой, колоннами и ухоженным двориком. Дорого отдал бы Джо Жаба, чтобы мысль о ночном походе не возникла в моей голове! Он бежал в спешке, оставив бумаги в своём кабинете и подвал, полный сокровищ. Картины, посуда, изделия мастеров, самоцветы, алмазы – и золото, золото, золото – во всех видах: слитки, монеты, ковка, литьё, филигрань. Пантелеус собирал какие-то бумаги, а я набрал денег – для команды и дальнейших расходов. Остальное же, всё, что там оставалось, поручил заботам Тамбы. Попросил его отыскать укромное место в горах и всё туда перенести. На случай, если сбежавший хозяин вернётся за сокровищами со своими страшными друзьями из монастыря “Девять звёзд”.

Я пообещал чернокожему другу, что, как только верну свой корабль, заберу всех его людей и высажу на южном побережье Африки. Пусть возвращаются в родные места или куда захотят: каждый будет наделён хорошей суммой из кладовой дона Джови.

Всех раненых перенесли во дворец. Сюда же собрали продукты и бочки для воды, хотя они-то нужны были лишь на плантациях: возле дворца протекал широкий и чистый ручей. Вода холодная, вкусная. А вот некоторые помещения, прежде чем разместить в паласе раненых и женщин, пришлось чистить, и на работу эту я позвал далеко не всех. О том, что мы здесь обнаружили, я не скажу. Ни за что. Это должно остаться неведомым, и тот, кто прочитает мои воспоминания, должен спать спокойно, не мучаясь видениями призрачных чудищ.

Мысли мои бегут вперёд, вперёд, к Леонарду и Готлибу, и перо в руке дрожит, спеша рассказать об одном из самых невероятных приключений “Дуката”, но позвольте ещё немного задержаться на этих проклятых плантациях. Эпизод маленький, скорый, но продолжение впоследствии получивший заметное, и поэтому умолчать о нём я не в праве.

Пока бывшие рабы преодолевали путь до дворца, я стоял и в раздумье осматривал одно небольшое помещение. Оно было на первом этаже, и в той его части, которая была обращена во дворик, на солнечную сторону, совсем почти не было стены. То есть можно было встать с дивана и выйти из дома – мраморные плиты пола ровно переходили в заросший травою грунт. Бариль и Робертсон по моей просьбе кое-что вынесли, а кое-что внесли. Во дворе разложили костёр и на нём в громадном золочёном котле нагрели воду. На столике сложили несколько штук белого полотна, ароматные масла, мыло. Проём в стене завесили плотной портьерой бирюзового шёлка, с пурпурными и синими клетками. Сквозь него ударило солнце, и в комнатке соткался цветной, таинственный полумрак. Когда я привёл сюда вчерашнюю золотую рабыню, тут уже были два серебряных чана с водой – горячей и холодной. Я поклонился, прощаясь, и совсем было уже повернулся идти, но она задержала меня жестом трепетным и тревожным. Я встал. Она отвернулась, распустила ленту на шее, открыла ворот и сняла, разъяв защёлку, на тонкой цепочке чеканный серебряный крест. Когда она с этим крестом подошла ко мне, в глазах её бился, как птица, рубиновый огонь. Его отблеск, как мне показалось, лёг и на крест. Не католический. Странной, невиданной формы. На округлых его, утолщённых оконечностях мерцали красные капли агатов. Или не агатов? Не знаю. Я не ювелир. Я только видел плывущие ко мне красные камни. Она соединила края цепочки на моей шее, на шаг отступила. Мы ничего не могли сказать друг другу, нас рознил язык. Мы смотрели друг другу в глаза. Чувства наши были в тот миг из иных, из высоких. Я встал на колено, принял в ладонь и поцеловал её руку. Встал, поклонился и вышел, чуть отодвинув край тяжёлого шёлка.

(Всё. Теперь мы с вами шагаем по роковой и памятной нам тропе в сторону Адора.)

Подо мной была рыжая лошадь. Ещё на одной лошади ехал раненый Оллиройс, и две были навьючены какой-то поклажей, которую забрал из лесного дворца хозяйственный Бариль.

Убавилось моих матросов. Сейчас их было со мной пятьдесят пять человек. Шли и двое африканцев, – они должны были увести назад лошадей. Оружие я поделил поровну с оставшимся на плантациях Тамбой.

Вечерело, когда мы дошли до места, где тропа устремлялась вниз, к бухте Адора. Скользнув из зелёной стены, нас встретил один из матросов.

– Готлиба позвать? – спросил он негромко.

– Да, конечно, – устало ответил я, отпуская лошадь.

Матрос взялся за край невидимой в листве верёвки и дважды сильно потянул.

– Сейчас слезет с дерева, – сообщил он.

Через несколько минут появился и Готлиб.

– Так, – деловито заговорил он, как только приблизился. – “Дукат” в гавани. На нём неотлучно находятся десять пиратов. Палуба в образцовом порядке, думается, корабль готовят к продаже. Леонарда я предупредил, ночью он нас ждёт.

– То есть как предупредил? Днём ведь на корабль попасть невозможно!

– Да просто всё. Он вышел на палубу, а я стеклом подзорной трубы поймал солнечный зайчик и блеснул ему в лицо. Он замер, всмотрелся. Тогда я пустил зайчик ровно восемь раз. Потом повторил, и тогда он быстро подошёл к корабельному колоколу и тронул его рукой. Чтобы показать, что он меня понял.

– А что понял-то?

– Что восемь моих зайчиков – это восемь ударов колокола. Время одной корабельной вахты. Он сообразил, что сверкает ему кто-то из команды. Сбегал в трюм, вынес ведро на верёвке. Ушёл на бак и там опустил его за борт, как бы набирая воды. Но сразу ведро не поднял, а привязал верёвку и важно так походил по палубе. Понятно, что в этом месте ночью он спустит канат.

– Молодцы, братцы! Молодцы…

А братцы просто повалились в траву, кто где стоял, и лежали, и не шевелились. Бариль распоряжался сноровисто и умело. Не разводя огня, он раздал всем сухой провиант и воду, а сам, как будто устал меньше всех, завозился вместе с Готлибом, сооружая лёгкие плотики. Ну конечно, а то как же доставить на корабль раненых, груз и оружие?

Сумерки сгущались, и мы осторожно начали спуск по тропе. Вдоль всей цепочки людей протянули верёвку, и, если кто-то в темноте оступался, он цеплялся за неё, и те, кто был перед ним и позади, удерживали его от падения вниз.

Была уже тёмная ночь, когда мы достигли долины. Бариль и ещё с ним пяток человек разделись, привязали ножи и, тихо войдя в воду, поплыли. Прошёл, наверное, час, и вот впереди, на палубе невидимого корабля появился зажжённый фонарь. Он качнулся, мигнул восемь раз и пропал. Тотчас все, кто лежал, затаившись, на окраине Дикого Поля, двинулись к кромке воды.

Плыли медленно, стараясь не шуметь. Очень осторожно огибали чёрные туши неподвижных пиратских судов. С борта “Дуката” были спущены две верёвочные лестницы. Пока мне помогали подняться, я скрипел зубами от боли.

Ночь. Фонари в кают-компании на квартердеке. Окна плотно завешены, чтобы с берега не увидели свет. На столе – гора нарезанного хлеба и котёл с горячим супом. Леонард орудует черпаком, поглядывает на наши свежие раны, но молчит.

– Что с провиантом? – спросил я его.

– Запасы целы, даже пополнено изрядно, – повернулся он ко мне. – Корабль кому-то продан, новый владелец готовит к походу. А вот воды почти нет. Слили из баков воду и только лишь завтра собирались заливать свежую.

– Где те, что “Дукат” сторожили?

– Готлиб увёл их в трюм. Отнял оружие, связал. Не ожидали они, даже не сопротивлялись.

– Ладно. Пойдём посмотрим.

В трюме лежали мертвецки пьяные десять пиратов. Рядом сидел усталый Готлиб.

– Как же это они? – изумлённо спросил Леонард.

– Никак не желали пить, – смеясь, сказал Готлиб. – Но я пообещал, что тому, кто не выпьет три пинты рома, я сбрею бороду и усы. А для пирата – нет страшнее позора. Выпили. Теперь, если их везти на берег, они ничего не почувствуют. И не вспомнят. Я подумал – убить их нельзя, они нам пока ничего не сделали. С собой брать нельзя тоже. Так что на берег. Всё равно ведь за водой придётся идти…

Как же мы все устали тогда! У многих матросов легли круги под глазами. Я сам, войдя в каюту, взглянул на себя в зеркало – и испугался. Мертвец. Быстрее побриться и вымыться! Что я и сделал, хотя и трудно было – одной-то рукой. Потом лёг и попытался заснуть.

А матросы работали. Спустили вниз шлюпки, загрузили пустыми бочками. Пьяных пиратов туда же. И – в устье реки, за пресной водой.

Нет, не судьба мне выспаться в эту ночь и хоть немного набраться сил. Раздался грохот шагов на палубе, застонал, поднимая якорь со дна, корабельный шпиль. Всхлопнул один, другой, третий парус.

– Мистер Том! – тревожно бросил, приоткрыв дверь, Бариль. – Заметили нас с берега. Отправили следом шлюпку, всё раскрылось. Воды мы успели набрать, но бежать надо, бежать! Здесь десятка два пиратских кораблей, и уже на некоторых людей поднимают, и мы работаем, не таясь. Хорошо – туман предутренний лёг, может, скроемся. Нам бы часа три лишь побегать, пока Оллиройс свои пушки поставит.

Боцман ещё что-то бормотал, а я торопливо, кривясь от боли, одевался. Обуваться не стал, босой выбежал на палубу. Матросы рывками, со стоном, надувая жилы на шеях, проворачивали якорный шпиль. Их было мало – большая часть команды поднимала паруса, и шпилевые упирались, что было сил. Казалось, что я слышу, как хрустят их суставы. Клочья тумана висели вокруг, но уже и рассеивались: утро. На соседних кораблях – суета и шум. Крики. Ударила холостым зарядом пушка, и тут же другая – с другого боку. Слышно было, как спускают шлюпки, бряцает оружие. Успеть бы выскользнуть из гавани! В открытом-то море за “Дукатом” ещё погоняться!

А корабль наш отчётливо взял ветра, дрогнул, разворачиваясь, медленно пошёл от берега. Крики усилились. Из пушек бить не будут: туман, можно в своих попасть. А вот на абордаж возьмут, если только не оторвёмся…

Мы разгонялись, расталкивая клочья тумана, почти вслепую ложась на выход к морю. Пиратские суда не видны, но шум, долетающий с них, говорил, что они совсем рядом. Давай-давай-давай! Выигрываем минут пять или шесть, разогнаться бы, не дать им приблизиться, ветерок-то какой слабый!…

Счастье, что слабый. Вырос вдруг перед носом тёмный расплывчатый силуэт, захрипел отчаянно Бариль, бросил яростной бранью на паруса всех, всех, а Стоун, также поняв, в чём дело, рванул штурвал влево, вправо, с предельной нагрузкой перебрасывая руль – только бы замедлить ход корабля… Не успеть. Со скрипом и скрежетом въехали мы в чужую корму. Всё. Конец.

Но въехали как-то странно! Не затрещал, разламываясь, нос “Дуката”. Не загрохотали, срываясь с мест, пушки. Вместо этого легко и плавно разрезался, будто был сделан из картона и щепок, этот чужой, подвернувшийся нам в тумане, корабль. Так мы и развалили его вдоль почти весь, и медленно, плавно остановились.

– Ти-хо! – яростным полушёпотом проорал Бариль, что-то смекнувший, и мигом замолкли все наши матросы.

– Берег! – сообщил боцман, вытягивая палец вперёд.

Да. Впереди сквозь туман явно проглядывал бок массивной скалы. “Дукат” не дошёл до неё какого-то десятка ярдов. Спас его этот странный корабль. Но о! Что за причуды? Туман уходил, и слева, и справа стали обнажаться бока молчаливых, пустых кораблей. Прошло полчаса, и картина открылась.

Яма! Полый внутри островок, перекрывающий самую середину выхода из гавани. Корабельное кладбище Адора! Как прошли мы вслепую сквозь узенькие воротца, единственные в его каменной скорлупе?! Как мы въехали точно в корму трухлявого, древнего судна, которое, рассыпаясь, сослужило великую службу – не допустило нас до скалы?! Ну, братцы, Судьба! Этак не только матросы, – я сам поверю, и признаю, и стану бешено спорить, что “Дукат” – корабль заговорённый…

– Готлиб! – прошептал я, маня его рукой. – Бери трубу – и на берег. Поднимись на вершину скалы, – тут не высоко, – осмотри и море, и гавань.

Он исчез, а когда вернулся, сияя, доложил:

– Шесть кораблей собрались в погоню. Вышли за кромку тумана, а гнаться-то не за кем: пусто! Чистая вода до самого горизонта. “Дукат” или поднялся в небо, или лёг на дно, или ушёл за горизонт. За каких-то десять минут!

Будем надеяться, что они не подумают, будто в темноте и тумане можно пройти между скал в таком месте, куда и светлым-то днём входить страшно! Я дрожал от волненья и радости. Обернулся, окинул команду сияющим взглядом. Поживём ещё, братцы. Поживём!

Корабли пиратов возвращались. Долетали с их палуб громкие, явственно различимые голоса:

– Говорили ему, что тот самый “Дукат”! За дешёвой ценою погнался! Видели, как он исчез? Это призрак! Призрак!

СЛЕДЫ БЛИЗНЕЦОВ

Ясное-ясное вставало над островом утро. Свет, неподвижность и тишина. Как будто только что грохотала яростная гроза, но вот настала минута и утихли и ветер, и гром. Да, грозу пережили ужасную. Сколько жизней наших она унесла! А теперь вот – свет, тишина. Хотя тело моё и разламывалось от боли и усталости, но рассудок говорил, что всё, всё. Пришло время отдыха и покоя. И я провалился в этот покой, как в могилу.

Я спал двое суток. И, пока капитан-судовладелец отдыхал, все неизбежные хлопоты и заботы взял на себя капитан-навигатор. Энди распорядился выставить вахту из двух человек: один – на скале, второй – на корабле, здесь, на палубе. Остальных же отправил спать. Вот так, и, когда я выплыл из забытья, команда была уже в полной силе. Матросы сытые, бодрые. Что-то уже делают: негромко поёт пила, шуршит рубанок. Пантелеус подступил было к моим ранам, но я попросил подождать немного: взволнованно шевельнулось в груди сердце бывшего корабельного чипа. Скорей посмотреть, кто этот плотник, что за работу правит?

Я быстро умылся и вышел наверх. Ну конечно же, Бариль! Выбрал удобный склон у скалы, расчистил – и сооружает стапель, маленькую корабельную верфь. Длинный, закреплённый одним концом на берегу, помост из толстых, надёжных брёвен. Во время прилива он скроется под водой, и “Дукат” подплывёт и встанет над ним. В отлив же вода отступит, и корабль ляжет на этот помост, обнажит своё днище. Тогда все матросы облепят, как муравьи, это днище и станут кренговать: сдирать прилипшие к дереву ракушки. Эти проклятые ракушки, накапливаясь и нарастая на днище, очень тормозят ход судна. А ведь у “Дуката” одно из лучших качеств – его скорость.

Вот ведь, я сплю – а дело идёт.

– Позвольте приветствовать вас, мистер Том!

Стоун. Как офицер с военного корабля: свеж, чист, безупречен. В парике, в треуголке, со шпагой.

– Здравствуй, Энди.

– Я подумал, мистер Том, что, пока будем искать Эдда и Корвина, пройдёт, может быть, несколько дней. За это время вполне можно успеть откренговать корабль. В гавани всё спокойно…

– Скажи, Энди, – перебил я его. – Ведь я не дворянин и моложе тебя ровно вдвое. Почему ты относишься ко мне с таким почтением?

– Не хотел бы даже думать об этом, мистер Том. С меня достаточно знать, что так надо.

– Мы ведь давно уже знаем друг друга. Но ни разу не поговорили. Как ты жил в Мадрасе? Почему ты подарил мне свой письменный стол? Откуда, наконец, у тебя взялась моя Крыса? Вот видишь, я уже говорю “моя Крыса”…

– Спасём близнецов, мистер Том, дождёмся хорошей погоды и поговорим. Отчего ж не поговорить, если есть желание?

– Когда кренговать начнёте?

– Сегодня вечером.

– С Богом!

Добрался-таки до меня Пантелеус.

– Как раны, Томас?

– Болят, но чуть-чуть. Очень чешутся.

– Вот это прекрасно. Чешутся – значит, заживают. Через недельку сниму швы. Главное – щека чисто взялась. Останется только полосочка белая. А зуб жалко. Одно хорошо – травы на Мадагаскаре сильные. Ни у кого из раненых нет воспаленья, заметь!

Я потрогал изнутри языком дырку между зубами. Напухли на десне скользкие бугорки, но уже не болит. А зуб действительно жалко.

Вернувшись в каюту и проглотив что-то принесённое Леонардом, я засел с Готлибом, Пантелеусом и Стоуном, чтобы обдумать дальнейшие действия.

Решение пришло к вечеру. Прибыли в гавань два пиратских корабля, бросили якорь. Шлюпки пошли не в Город, а в Дикое Поле. Сразу видно – с добычей. Долетели до нас звуки смеха и музыки. Так, теперь всё Дикое Поле знает, что ночью вновь прибывшие будут гулять. Поэтому, нужно поярче одеться, вооружиться, подплыть на шлюпке – и изображать пьяных. На берег пусть идёт Готлиб. Отберёт лучших бойцов, человек десять-пятнадцать. Возьмёт с собой сигнальные пороховые Оллиройсовы заряды, – чтобы позвать на помощь в случае чего.

А помощь будет! Оллиройс, набрав помощников, уже установил на палубе квартердека свои страшные пушки. Ну и, конечно, Готлиб возьмёт с собой достаточно денег, чтобы покупать “друзей” и развязывать им языки.

А теперь, кстати, о деньгах. Весь мир, все люди страдают от их недостатка! Все хотят их больше и больше. И только у меня они – как чугунный балласт в корабельном трюме. Имею в виду не только хороший доход от столярной своей мастерской, а ещё золото из сундука сэра Коривля, не забрать которое, не вызвав подозрения, я не мог, и золото из подвала Джо Жабы, которое тоже нужно было забрать, чтобы вырвать у паука его ядовитое жало. А теперь ещё вот…

Это “вот” я обнаружил случайно. Человек, завладевший “Дукатом”, считал его уже навсегда своим. Своей он счёл и мою каюту. Я убедился в этом, заглянув в поисках башмака под кровать. Там стояло несколько сундуков. Не моих, это точно. У меня под кроватью ничего не было. Вытащив их на середину каюты, я кликнул Ноха, и мы, повозившись, отомкнули замки. Загадочным образом липнет ко мне золото! Драгоценные украшения в сундуках, и посуда, и камни, и дорогое оружие. И монеты, монеты, монеты – самого разного возраста и чеканки. Кстати, судя по некоторой одежде, и оружию, и монетам, я понял, что эти сокровища – не кровавая добыча моего новоявленного совладельца. Нет, это явно найденный им старый пиратский клад. Интересно, что чувствует его хозяин после бегства “Дуката”? Столько добра было в руках – и вдруг всё исчезло. Что думать? Ожесточившись, взяться снова за грабежи и убийства или же почувствовать и понять внимательный взгляд высших сил – и, бросив всё, поспешить в монастырь, отмолить и спасти свою душу? Да, хотелось бы знать, как он поступит. (Я вспомнил Одноглазого из Бристоля.)

Ночь прошла в тревожном и трепетном ожидании. Слышно было сначала, как пьяно орут и хохочут в шлюпке ушедшие с Готлибом. Скрылись, исчезли на берегу. Мне было тревожно: Готлиб, рассматривая в трубу Дикое Поле, подметил странную вещь – пираты имели при себе только клинковое вооружение, а порохового не было ни у кого. Так что он тоже оставил на корабле мушкет и пистолеты.

Но всё обошлось. Под утро послышалось тихое поскрипывание уключин, и вот шлюпка, и Готлиб, и вся его небольшая команда скользнули в широкий круг корабельного кладбища.

На стол в моей каюте выставили свечи, закуски, немного вина. Готлиб ел и рассказывал.

– Точно, Малышей привезли сюда. Но. Здесь сейчас только один. Вот в чём дело. “Хаузен” захватили два капитана. Они поделили добычу, и близнецов – в том числе. Один, поддавшись на уговоры старого турка, повёз своего сразу в Багдад. Второй поосторожничал, решил посмотреть, – правда ли товарищ его получит безумную сумму монет и вернётся. Устроился он хорошо: купил право проживания для себя и мальчишки у Августа, в Городе. Оттуда Малыша не украдёшь. И он сам не сбежит: Легион и монахи никогда ещё подобного не допускали. Вот так. В Город попасть – очень просто, нужны только деньги. А вот чтобы забрать Малыша, – нужно обращаться за помощью к человеку, который один лишь сможет помочь.

– К Августу.

– Именно. Два варианта: или откупиться, – денег Джованьолли не очень-то жалко, – или уговорить. Умолить, упросить. Больше никак. Его Город – неприступнее всех крепостей. Упросить – ещё ладно. Вот как встретиться с ним – это нужно подумать.

И мы стали думать.

ПРИВРАТНИКИ

Оказалось, что, даже имея деньги, попасть в Город не так-то уж просто. Корабль мы прятали, так что подойти и пришвартоваться к пристани не на чем. Оставалось другое: прибыть в Дикое Поле, дождаться, когда возле ворот в стене, на громадной и круглой арене откроется рынок, и внести деньги за право войти в Город. Сложность была в том, что двум и даже трём чужакам, – а я и Готлиб с Нохом именно таковыми и являлись, – дожить до утра в Диком Поле было бы затруднительно. Если же брать с собой охрану, – то где ей потом быть до наступления темноты, – ведь днём невозможно открыто, на шлюпке, у всех на виду, вернуться на корабельное кладбище, в Яму.

Но, как совершенно справедливо заметил однажды Аббас-ага, деньги могут многое. Ближайшей же ночью Готлиб нашёл и купил пустующий маленький домик. В очень удачном месте: недалеко от реки и от ворот. Следующей ночью мы, скрыв под одеждой мешочки с золотом, пробрались в этот домик и отсиделись в нём до утра. А как только послышались крики рабов, гонимых на рынок на продажу, мы вышли и молча двинулись в том же направлении.

Опасно, очень опасно было для нас находиться среди пиратов. Каким-то странным образом на лицах у них проступила печать готовности убивать и грабить. На наших же лицах такой печати не было, а значит, вместо неё горела ясная надпись: “чужаки”. Спасало лишь то, что лица мы имели решительные и бывалые, и твёрдо сжимали рукояти клинков, и на пару приветствий незнакомых разбойников – “оружие есть?” – мы уверенно вскидывали вверх подбородки и отрывисто лаяли: “хо!”.

Добрались до ворот, сказали щуплому, с грустным лицом монаху, что трое хотят войти в Город.

– Тридцать тысяч дукатов.

– Имеем.

– Прошу…

Кивнув напоследок Барилю с его отборным десятком матросов, Нох, Готлиб и я потянулись за провожатым. Уходя, я ещё раз оглянулся. Боцман с деловым видом набирал в продуктовых рядах еды и вина. До темноты теперь им придётся сидеть в тесном и душном домишке. Шлюпка за ними придёт только ночью.

Или стена была столь толстой, или к ней был пристроен каменный придел, – но только, пройдя ворота, мы не попали внутрь Города, а остановились в гулком, с высокими потолками и рядом окошек под потолком, просторном зале. Здесь стоял широкий и длинный стол, весы, пухлые книги. У книг – чернильницы, перья. Пара монахов, четверо стражей. Внимательные, молчаливые. Вот они, воины Легиона.

– Английский знаете? – устало проговорил сидящий за столом.

Мы кивнули.

– Деньги сюда!

Хорошо, хорошо. Высыпали на стол деньги, монах стал считать. Несколько монет отложил, всмотрелся, провёл палочкой с кислотой. Взвесил на тонком, блестящем безмене. Нет, всё-таки золото. Принял, ссыпал в объёмный мешок. Застрочил что-то в наполовину исписанной торговой книге. Второй подошёл, взял мешок и, пройдя к центру зала, на что-то наступил. У ноги его разверзся вдруг лаз! Квадратный, фута в полтора, освещённый снизу люк. Прицепив к крючку на верёвке мешок с нашим золотом, он опустил его вниз. Глубоко. Там его отцепили, и монах проворно выбрал верёвку наверх.

– Рабы среди вас есть?

– Что? Нет. Мы вольные люди.

– Хорошо. Записываю вас как вольных людей.

– А если бы был раб? – вдруг спросил прищурившийся Готлиб.

– Его записали бы как имущество.

– А если бы он захотел убежать?

– Невозможно. Здесь на шею рабу наклёпывают железный ошейник с надписью – кто он, откуда, чья собственность. Никуда б он не делся от своего господина. Мы не напрасно берём высокую плату. Мы обеспечиваем сохранность имущества. Оружие есть?

– Хо, – сказал я и показал Крысу.

– Всё, что есть из оружия, – на стол. Всё вернут, как только вы захотите нас покинуть. Если в Городе при вас обнаружат хоть нож, выведут за ворота и не пустят больше никогда. И – без возврата денег. Это понятно?

Мы переглянулись.

– Да. Это понятно.

– Если хотите сдать деньги или другие ценности – сдавайте. Всё будет сохранено и возвращено вам вместе с оружием.

– Деньги и ценности есть, но мы, наверное, оставим их при себе. Вдруг срочно понадобятся!

– В доме, где вы поселитесь, есть домовой. Он отвечает за все условия вашего пребывания. Понадобятся деньги – скажите ему только слово. Он сам вам всё принесёт.

– И ничего не пропадёт по дороге?

– За двадцать с лишним лет такого ещё не бывало.

– А домовой нам сможет готовить?

– За отдельную плату.

– А где покупают еду?

– Рынок есть здесь. Рынок есть за воротами. Цены примерно те же. Но здесь – безопасней.

– А какое нам отведут помещение?

– Какое и всем. Две комнаты, нужный чулан. Там ванна, водопровод. Ватерклозет.

– Для каждого?!

– Что удивляетесь? Мы здесь не просто отбираем деньги. Если, кстати, помещение покажется маленьким, – можно прибавить ещё.

– За отдельную плату?

– Ну да, разумеется.

– А можно увидеть Августа?

Монах положил перо, посмотрел. Помолчал.

– За те девять лет, что я здесь служу, я Властелина не видел ни разу.

Опустил глаза, взял перо.

– Так. Томас Локк Лей. Щека пробита. Теперь – кто вы?

– Готлиб по прозвищу “Глаз”.

– Готлиб Глаз. Шрамы есть? Покажите…

– А я – человек, именуемый Нох.

– Не воспримите, как обиду, но вы похожи на чёртика из табакерки. Или на часовщика.

– Никаких обид. Я и есть – и то, и другое.

– Всего хорошего, джентльмены. Брат Глабр проводит вас. Выбирайте любые комнаты из свободных.

– Всего хорошего, добрые люди. Лёгкого вам дня.

Обернувшись, я увидел, что наше оружие, связанное в охапку, и наш денежный мешок исчезают в мерцающем зеве квадратного люка. Крыса Сью, древний зелёный клинок, скрылся от моего взора. Притёршийся к руке, верный, надёжный и преданный друг, принявший на себя предназначенную мне пулю, а потом прыгнувший на шею загонщику, а потом – убивший Хосэ, – он был у меня отнят, он исчезал в чужом, незнакомом мне подземелье, и ощущение пустоты и беспомощности охватило меня в тот самый миг, когда я, отвернувшись, шагнул в неведомый мир, живущий по странным законам, и тонкая, липкая паутиночка страха пала на моё сердце, страха, который может ощутить любой человек, если будет внезапно обезоружен в опасной ситуации, пала – и сердце вздрогнуло, как от боли. Я шагнул, окунаясь, как в воду, в угрозу, и только лишь мысль о том, что нами предусмотрено ещё кое-что, делала этот страх преодолимым. Эта мысль была знанием того, что через час-другой по нашему следу придёт ещё человек, боец-одиночка, и заплатит за себя, как за одиночку, и поселится в Городе, так, что никто не будет знать, что мы, лишённые оружия, и он – одно целое. Забегая вперёд, скажу, что так и было: пришёл к воротам человек, молча выложил перед монахом деньги, и брат Глабр повёл его выбирать жилище, и никто не посчитал оружием четыре странные острые палочки, висящие на шнурке на его смуглой и жилистой шее. Они были расписаны выжженными на дереве непонятными знаками. Пёстрая коричневая пелеринка покрывала эти смертоносные иглы, которые даже искушённые в делах жизни и небытия монахи приняли за амулет.

ШКАТУЛКА С СЕКРЕТОМ

Мы шли по сонному Городу, по брусчатке парада, покрытой утренними тенями. Спали дома, – очевидно, живущие в них привыкли вставать поздно, и только владельцы – или работники – местных трактиров медленно копошились, разводя огонь под буканами и котлами.

Мне нужно было определить, угадать, в каком месте мог выбрать себе жильё небогатый пират, держащий в заложниках подростка, за которого он рассчитывал получить особенный выкуп. Наверное, подальше от лишних глаз, а следовательно, и от ворот. Подальше! И ноги несли меня по параду, а потом по проулкам, наугад, пока мы не упёрлись в тупик.

– Здесь, – сказал я провожатому. – Мы желаем жить здесь.

Он согласно кивнул и, указывая на значки, нанесённые на двери домов, стал объяснять, какие этажи и комнаты свободны. Мы поднялись и заняли три комнатки на втором этаже домика, стоящего в торце тупика: из их окон просматривался весь длинный, вымощенный каменными плитками проулок и стоящие вдоль него одинаковые дома. Очень удобное место.

– Не самое удобное место, добрые господа, – вежливо сообщил нам маленький, с покрытым круглыми тёмными шрамиками лицом домовой. – Дом стоит выше уровня водяной трубы, поэтому здесь, чтобы набрать воды, нужно вручную качать водяной насос – он один на весь верхний этаж.

– Но зато – здесь тихо, – заметил я.

– Да, – грустно вздохнул мастер дома. – Сегодня – вы единственные жильцы…

Мы хотели поскорее уединиться и обсудить дальнейшие действия, но человек с пёстрым лицом задержал нас:

– Если к вам, добрые господа, придут нежеланные гости, – сказал он, – дайте мне знать об этом.

– Вы что же, выпроводите их, – с нескрываемой иронией вставил Нох, окидывая взглядом тщедушную, похожую на его собственную, фигурку мастера дома.

– Я – нет, – улыбнулся тот. – Но я вскину над нашей крышей тревожный флажок, и через минуту здесь будут воины Легиона. И уж они-то обеспечат покой, за который вы заплатили.

– Вы полезете на крышу? – не унимался Нох.

– Вовсе нет. Я сделаю это, не вставая со своего места. Но вот как я это сделаю – уже секрет. Не спрашивайте.

– Хорошо, хорошо, – поспешно сказал Готлиб. – А не секрет, есть ли в Городе кузня, слесарня и вообще ремесленные люди?

– Да, есть мастеровые цеха. Их несколько в Городе. Как только наткнётесь на домик, в котором железная дверь – смело входите: тут такой цех и есть. Ошибиться нельзя: там будет и звон молотов, и запах кузнечного угля. Вот, и будет что надобно – скажите мне. Я всё время внизу, у дверей.

Он ушёл, а мы, собравшись в одной комнатке, стеснились у окна, выходящего в проулок, выложили на подоконник табачок, трубочки и не спеша закурили. Заструился дым большого капитанского коктейля, ароматный, тягучий. Его сине-розовые клубы, смешиваясь и вращаясь, перетекали, вываливались за окно. Потрескивали, сгорая, в жерлицах трубок табачные крошки. Где-то под полом скребла мышь.

– Ну что же, – негромко сказал я. – Давайте определим, что нам известно об Августе.

– Незаурядный человек, – заговорил так же негромко Готлиб, – который создал своего рода приют для удачливых пиратов. За громадную, по меркам непиратского мира, плату они получают здесь полный пансион, комфорт и безопасность. Человек-невидимка, обитающий в собственном дворце, отделённом от остального Города двойной стеной. По слухам, выходит иногда в простой одежде и, неузнаваемый, гуляет по своей империи. Увлекается собиранием шкатулок с секретом, головоломками и разными затейливыми редкостями. Некоторые пираты Адора заработали неплохие деньги, привозя ему с захваченных кораблей такие предметы.

– Подожди, Глаз, – перебил я. – Выходит, они всё-таки встречались с ним?

– Вот это интересно. Кое-кого он приглашал во дворец, но во время беседы или оставался в тени, или был в маске. И те, кто рассказывал потом о визите, говорили, что проходил он в громадной зале с камином, в которой стоял длиннющий стол со всей этой коллекцией редкостей.

– Как такие пираты ему сообщали о себе?

– Проще простого. Являлись к воротам и передавали стражнику принесённое. Его впускали в тот зал, с люком, и он там ожидал, пока предмет отнесут Властелину. Если тот был заинтересован – происходил торг. Чаще всего здесь же, у люка, из которого доставали деньги для расчёта. Но некоторых Август приглашал к себе.

– Таким образом, – подытожил я, – выход у нас один. Нужно самим сделать предмет с загадкой, и такой, чтобы разгадать её было трудно. Только тогда Август предложит встречу, на которой можно будет высказать нашу просьбу о Малыше.

Тут мы примолкли и, быстро взглянув друг на друга, улыбнулись: в соседний дом брат Глабр привёл нового жильца – невысокого, с отрешённым лицом, японца. Мы условились, что Тай не станет расспрашивать монахов о нашей троице, а только попросит отвести его туда, “где спокойно и тихо”. Конечно, он нас заметил в окне, но вида не подал. Теперь Тай был рядом.

– Что ж, – радостным голосом выговорил я, сильно сжимая в руках горячую трубку. – Всё, как предполагали. Нох гуляет по Городу, смотрит и слушает. Тай наблюдает за всеми, кто будет появляться возле нас, определяя среди них Джованьолли или людей от него. А нам с Готлибом нужно придумать и изготовить для Властелина шкатулку с секретом. Но сначала покушаем, братцы.

Легко было сказать – “придумать”! Изготовить-то ладно, умелых рук много на свете. Гораздо больше, чем светлых умов. Прошли три дня и две или три бессонные ночи, пока мы не наткнулись на идею и облик вещицы, секрет которой был так же прост, как и необычаен. Тайна его заключалась не в скрытом рычажке или кнопочке, какие обычно делаются в шкатулках. Я изготовил невысокий металлический цилиндр, состоящий из двух половинок. Когда одна своим краешком входила в другую, её прочно схватывали четыре защёлки. И открыть этот хитрый бочонок можно было, только нажав на эти четыре защёлки, нажав одновременно и нажав изнутри . Для этой цели внутри был помещён тяжёлый железный шар. Взяв цилиндр в руки, его нужно было сильно раскрутить, так, чтобы шар внутри летал бы столь быстро, чтобы одновременно коснулся бы всех защёлок. Тогда половинки можно было разъять. Искать же тайные рычажки или кнопочки можно было бесконечно: в бочонке их просто не было.

Вернувшись домой, мы вручили маленькому приветливому домовому тяжёлый, в круглом картонном чехле, бочонок и попросили передать его Августу, в таинственный недоступный дворец.

– Здесь, на футляре, всё написано, – сказал я угодливому человечку. – Кому это, что это и от кого.

Потом поднялись в комнаты, быстро умылись, ещё быстрее поели и завалились спать.

ГЛАВА 11. ОШЕЙНИК И МЕЧ

Теперь нам оставалось только ждать. Два дня мы провели в сладком и безмятежном безделье. Кушали, спали, играли в шахматы. Мне казалось, – что вот, наконец-то, пришли спокойные и мирные времена. Всё, всё хорошо. Можно выспаться на белом белье, отмыться тёплой водой – и пресной водой, не морской, в которой совсем не мылится мыло, отпустить сжатое в порыве и ожесточении сердце. Но – не судьба. Примчались нежданные, и закрутились бешеным вихрем события, о которых и помыслить-то было нельзя.

Нет, не зря плакала Эвелин.

РОНИН

Это был короткий, на полминуты, визит.

– Легат, – голосом если не тревожным, то исполненным значительности, шепнул мне домовой, когда в проулке появился и зашагал к нашему дому человек при оружии.

– Сам? Начальник Легиона Города?

– Он. И похоже, что к нам.

Да, к нам. Вошёл, поморгал узкими глазками, преодолевая неизбежные неудобства резкого перехода от солнечного яркого света в полумрак помещения. Постоял, положив руку на длинную, прямую рукоять странного, короткого и тонкого меча, – и вскинул, уставил вдруг прямо в меня взгляд чёрных, поблёскивающих глаз. Действительно, японец. Не соврали разносчики слухов. На Тая похож.

– Случилось мне передать, – на сносном английском заговорил гость, – свёрток для Властелина. На свёртке было написано, что податель его – Томас Локк Лей, британец, капитан и владелец корабля под названьем “Дукат”.

– Томас Локк – это я.

Его маленькие тёмные глазки изумлённо уставились на меня. На лице появилась – нет, не улыбка, а скорее просто оскал. Обнажились чуть скошенные вперёд крупные жёлтые зубы. Выражение лица приняло оттенок брезгливости и досады.

– Лживая свинья.

– Что-что-о?

– Болтливая, нахальная свинья. И даже не свинья ещё. Поросёнок. Да ты бы хоть бороду отрастил!

Он вздохнул.

– А я так надеялся встретить самого Локка. Отложил столько дел. Пришёл сюда. Сам…

Повернулся и шагнул к выходу. И на выходе, не поворачивая головы, бросил ещё одну фразу:

– Много теперь самозванцев, называющих себя Локками.

Он прошёл сквозь дрожащий дверной проём, наполненный слепящим солнечным маревом и, резко выбрасывая кривоватые ножки, зашагал по переулку прочь, а от стен домов, как будто выйдя из камня, отделились несколько молчаливых и тёмных, при оружии, людей и поспешно и тихо двинулись следом, оставаясь на почтительном расстоянии.

– Что это за чучело? – бросил я, вскипая.

– А ведь это похвала тебе, Томас, – перебил меня, явно спеша утешить, Нох. – Слух о тебе бежит быстрее тебя!

– Поди к чёрту, Нох, – с досадой бросил я в ответ. – Я не ребёнок, чтобы меня успокаивать!

(С мольбой обращаюсь ко всем, кто сейчас эти строки читает. Будьте терпимы и бережны с теми, кто вам близок и дорог! Очень легко обидеть человека. Особенно – любящего вас, а потому – безответного. Конечно, можно себя обманывать тем, что минута размолвки пройдёт, и вы, успокоившись, найдёте слова и поступки, которые помогут восстановить добрые отношения. Мираж! Случается, – рок наносит внезапный удар и отнимает близкого вам человека. И вы с ужасом вдруг осознаёте, что просить прощения – не у кого.)

Нешуточно разозлил меня кривоногий наш гость. Я повернулся и зашагал по жёлтой крашеной лестнице наверх. Ступени жалобно закричали под шагами нервными и тяжёлыми.

– Я выколочу трубки, Томас! – добрым, приветливым голосом прокричал вслед мне старик.

Он хорошо понимал, что через минуту мне станет стыдно за неуместную грубость, и я отправлюсь искать пути к извинению, и этой вот теплотой в голосе сообщал мне, что не нужно никаких извинений, что в сердце его нет обиды. А я, точно, уже досадовал на себя, припоминая, как вот так же напрасно наорал на бедного Оллиройса при абордаже у Чагоса, и как непросто было придумать потом тот вечер на вершине скалы, приведший нас к примирению. К тому подлинному примирению, что не на словах, а в душе. И я точно знал, что сейчас поднимется наверх, неся выколоченные трубочки, Нох, и я немедленно попрошу у него прощения.

(Настойчиво мелькало тогда в мыслях моих это слово – “прощение”. Но я и помыслить не мог, что через миг оно обернётся прощанием . Навис рок над нами и соткал уже паутину непредвиденных, страшных событий.)

Наверху, у раскрытого окна стоял Тай. Он был у нас, в наших комнатах! Тай ладонью слегка постукивал по подоконнику. Лицо его было невозмутимо, но тот, кто хоть немного его знал, увидев это постукивание, сказал бы, что Тай просто выведен из себя.

– Ронин! – коротко выкрикнул он, увидев меня, и указал вслед уходящему Легату.

– Как ты здесь оказался? – изумлённо спросил я его.

Он помолчал, соображая, что означает моя вопросительная интонация, потом показал рукой.

– По крышам – и через окно?

Он кивнул. Поднялись по лестнице Готлиб и Нох, и наш странный японец, с выражением крайней брезгливости на лице, сообщил и для них:

– Ронин!

В течение нескольких минут Тай, с трудом подбирая непривычные, неродные ему английские и китайские слова, а также с помощью жестов рассказывал нам, что так его возмутило. Мы уяснили себе, что “ронин” – это самурай, потерявший своего господина.

Всю жизнь самурай служит господину, не имея ни дома, ни жены, ни детей. Он занимается лишь войной и подготовкой к войне. Он должен уметь растворяться в воздухе, проходить сквозь стены, взлетать выше деревьев – для того лишь, чтобы убить любого человека в любую минуту – если на то будет воля господина. А если господин умрёт – то самурай, чтобы не стать “ронином”, должен совершить свой последний, самый тяжёлый, и страшный, и немыслимый подвиг: сделать “сепуку”. То есть – взрезать собственный живот своим самурайским мечом – “катаной”. Тот, кто не сделал этого, смалодушничал, скрылся, остался жить – тот достоин самого низкого презрения. Омерзительней для самурая не может быть ничего.

Мы переглянулись: “ничего себе правило!”, но Тай продолжал о чём-то настойчиво говорить. Я замер, вытянув шею. Краем глаза заметил рядом в точно такой же позе Готлиба, – словно гончего пса, сделавшего “стойку” перед добычей. Тай говорил о светловолосом подростке пятнадцати лет, в ошейнике раба, гуляющем в сопровождении хозяина по ближайшему перекрёстку. Хозяин держал в руках конец длинной цепочки, прикованной вторым концом к ошейнику. Собственность, сохранность которой гарантирует Легион.

– Алле хагель!

Мы слетели вниз по застонавшим ступеням и бросились за нашим японцем к перекрёстку.

На перекрёстке было небольшое “вольное место”. Питейное заведение, из дверей которого доносились звон кружек и хохот, напротив – ряд торговых прилавков. Прилавки защищены от палящего солнца сплошным длинным навесом. А вот площадка для хранения “имущества” тех, кто отправился выпить стаканчик-другой, крыши не имела. На площадке, открытые полуденным палящим лучам, стояли пять или шесть рабов. Стояли вытянувшись, словно солдаты в строю, потому что от железного обруча на шее каждого тянулись вверх, к бревенчатому помосту, длинные тонкие цепи. Там, на помосте, сидел, скрестив ноги и прикрыв бритую голову небольшим четырёхугольным зонтом, неподвижный монах. Из массивного круглого бока бревна торчали небольшие кривые крючки. И на эти крючки были нанизаны цепи. Мы только ещё подходили к площадке с ужасным “имуществом”, и я не совсем понимал, что здесь такое. Всё разъяснил опередивший нас рослый, в дорогом одеянии, пират. Сопровождаемый ещё одним монахом, он подошёл к площадке, ткнул пальцем в живот одного из рабов. Несчастный отшатнулся, и тотчас звякнула и дёрнула его голову вверх до предела натянутая цепь. Пират захохотал. Монах, стоявший рядом с ним, что-то крикнул тому, кто был наверху. Тот отставил свой зонт, наклонился и снял с одного из крюков кончик цепи. Бросил его вниз. Пират подхватил его на лету, намотал на кулак и быстро зашагал вдоль по улице. Раб, с явным трудом передвигающий затёкшие ноги, с поспешностью двинулся следом.

Вдруг Готлиб спокойным, но каким-то довольным и даже радостным голосом проговорил:

– Хитро придумано. Надел вверху цепь на крючок – и гуляй. И никаких замков не нужно. Здравствуй, Эдди.

Я всмотрелся, всё ещё не понимая, и увидел. Ближний к нам раб-подросток был Эдд. Он поднял на нас равнодушные, замутнённые болью глаза.

– Готлиб! – я скрипнул зубами. – Принеси воды.

Он кивнул, бросился к дверям питейного заведения, а я подошёл, взял с двух сторон Эдда за плечи и, задрав голову вверх, крикнул:

– Сними цепь, сторож!

Мне тут же ответили. Но не сверху, с помоста. А возник вдруг рядом спокойный и грустный монах. Он сказал:

– Невозможно снять цепь, добрые люди. Это не ваше имущество.

– Мы знаем. Его увезли с целью получить выкуп. Мы сейчас же заплатим. Любую сумму. Снимите цепь. Или хотя бы ослабьте.

– Нельзя без хозяина.

– Так разыщи, приведи!

– Нельзя. Хозяин сам придёт, когда пожелает.

– Приведи! – я с тихим бешенством впился взглядом в его зрачки.

Так взглянул, что монаха даже качнуло. Но тут уже стало не до него. Прибежал Готлиб, принёс кружку с водой. Поднёс её Эдду ко рту. Бедный Малыш судорожно сделал глоток, но больше пролил: подтянутый кверху ошейник мешал двигать челюстью.

– Готлиб! – сказал я торопливо. – Мы когда бочонок сделали, ты инструменты сунул в карман. Напильник с собой?

Он сунул руку в карман, вытащил и протянул мне напильник. Придерживая металлический обруч левой рукой, я принялся точить соединявшую его края клёпку. Вдруг цепкие пальцы легли мне на локоть. Я повернул голову к монаху и тихо сказал:

– Убери руки. Не видишь – работаю!

И тут же забыл про него, потому что Малыш вдруг прохрипел:

– То-ом?..

– Молчи, Эдди. Не шевели головой. Потерпи ещё полминутки.

Клёпку я спилил, оставалось лишь развести концы ошейника.

– Томас! – тревожно выкрикнул Нох.

Одновременно с ним вскрикнул Готлиб. Я обернулся. Двое, в одинаковой тёмной одежде. В руках – то ли даги, то ли кинжалы. Длинные, острые. Готлиб, стремительно оборачивающийся к ним лицом, показал мне спину. Рубаха рассечена – на шее и между лопаток. Кровь торопливо выбирается из разреза. Тут же в поле взгляда попался монах.

– Эти люди берут не своё! – выкрикнул он, указующе вытянув палец.

– Стойте! – крикнул я что есть силы. – Я Томас Локк Лей! Сообщите Августу! Живо!

Но они, вскинув клинки над плечами, бросились к нам.

Такого я ещё не видел. Прыгнул навстречу к ним Тай, дёрнулся, уходя от ударов, подпрыгнул, как чёртик на ниточке. Нападавшие отлетели назад. Оба упали.

– Обойдёмся без крови! – вновь крикнул я. – Августу передайте!

(А сам расцепил-таки края ошейника.) Подскочил Нох, вылил полкружки воды Эдду на голову, остаток дал выпить.

– Давай, Эдди, давай, – приговаривал он, – приходи-ка в себя, бежать, видно, придётся…

А двое вскочили и, оценив противника, пошли на Тая с двух сторон. Он же не повернул к ним головы – ни влево, ни вправо. Смотрел прямо перед собой. Сдёрнул с шеи ягаровое ожерелье. Нападавшие прыгнули. Со звоном встретились их клинки в том точно месте, где за секунду до этого стоял маленький безоружный японец. А ещё через секунду Тай подходил уже к нам, протягивая мне и Готлибу острые даги-кинжалы. Их владельцы лежали, скорчившись, на земле.

И вдруг – как прорвало. Крики, команды. Соткались, словно из воздуха, человек пять или шесть. Двое – со шпагами. Вот это скверно. Перебросив клинок в левую руку, я схватил свисающую, с распиленным ошейником, цепь, дёрнул её, как будто кнутом взмахнул. Пошла, шелестя, волна по цепи и, добежав до крюка, сняла нанизанное на него звёнышко. Цепь пала вниз. Тай мгновенно выхватил её у меня из руки и, раскрутив над собой до гудящего свиста, прыгнул вперёд. Вернулся к нам без цепи, но со шпагой. Бровь и плечо – рассечены. А там, за его спиной, лежат ещё двое.

Готлиб, я, Тай и Малыш – медленно пятились, отходя к стене крайнего дома. Нох бросился в сторону и смешался с толпой набежавших зевак. Молодец. Снял с нас половину заботы.

В груди кольнуло нехорошо: примчались ещё полдесятка легионеров. Но нападать не решались. Просто держали нас, выстроившись в полукольцо. Я снова крикнул:

– Властелину известно! Я Томас Локк Лей!

– Всем известно .

Он сразу показался мне зловещим, этот раздавшийся голос. Ещё и потому, что нападавшие вдруг расступились и встали поодаль. Посверкивая обнажённым клинком катаны, ко мне приближался Легат. Вот так же в лицо мне сверкали бликами солнца с отточенных лезвий пираты на галеоне.

– Щенок-самозванец.

Я поудобней перехватил рукоять непривычного, чужого клинка. Почудилось, что где-то недалеко, в сухом и тёмном подвале, среди остального оружия, тревожно, томительно шевельнулась Крыса.

– Ронин, – раздался вдруг негромкий, со странным произношением, голос.

Тай. Вышел вперёд. Ужас лёг на щёки Легата. Он задрожал.

– Ронин.

Лицо Тая выражало презрение. Тяжкий, мучительный стыд проявился на лице нападавшего, оно покрылось вдруг искорками пота. Он отошёл, почти отскочил, упал на колено, закрыл лицо руками.

– Ронин.

Вдруг Легат медленно, задумчиво поднял лицо, и теперь на нём было странное выражение неземного покоя. Снова взгляд – взгляд. Тай почему-то кивнул. Легат, не вставая с колен, распустил пояс, положил перед собой небольшой блестящий кинжал, – Тай снова кивнул. Вокруг все молчали. Легат медленно стал наматывать на лезвие острого самурайского меча свой белый шёлковый пояс. Обмотал треть клинка, посредине. Обнажил мускулистый, плоский, жёлтый живот. Взял клинок, сцепив руки на шёлке. Белый недомотанный лоскут, свисая с клинка, длинной лентой так и остался лежать на плоских нагретых камнях. Потом Легат взглянул в небо. И вдруг – вонзил остриё в свой живот! Слева, наискосок. Мгновенно и страшно побледнел. На лбу его обильно выступил пот. А он, до предела расширив глаза, руками со вздувшимися венами повёл катаной поперёк живота. Клинок, рассекая плоть, выдавливался из тела наружу, и сквозь хлынувшую кровь было видно, как, цепляясь за его кованую, с полировкой, поверхность, вытягиваются вслед, наружу, желтоватые жировые прослойки. Белый шёлк стал рубиново-красным. Из раскрытого рта показался язык, и Легат с хрустом прокусил его насквозь.

Тай шагнул, поднял с земли короткий кинжал. Придержал левой рукой дрожащий, испачканный слюной и кровью подбородок, взглянул Легату в глаза и коротким толчком погрузил кинжал в его шею. Легат тихо лёг.

– Й-ах-ха-а! – завизжал вдруг кто-то из его легионеров.

(Вот это очень важно. Если упустишь секундочку, ту, что держит общее напряжение на самом пике заоблачной невидимой высоты, секундочку, что переносит это напряжение через какую-то высшую точку, не позволяя ему переплавиться в действие, как найдётся крикун, конечно, безмозглый и, как правило, трус, и оборвёт эту секундочку. И долго потом придётся жалеть, что секундочкой этой распорядился не ты.)

– Й-ах-ха-а! – и бросил в Тая издали коротким ножом.

Наверное, можно было уже договориться , но теперь они, вскинутые увиденным, и этим вот криком, бросились все. Тай, легко увернувшись от брошенного ножа, взмахнул в воздухе кровавой катаной с порхающим на ней красно-белым вымпелом, ещё, ещё. Трое упали.

– Хватит трупов! – орал я на пределе голоса. – Августу сообщите! – а сам отбивал и наносил удары и очень старался не открывать прерывисто дышавшего за моей спиной Эдда.

– Том! Надо пробиться к воротам! – прокричал Готлиб.

Но в сторону ворот мы прошли десяток шагов, не больше. Прибежали новые, теперь их было человек тринадцать или пятнадцать. Мы прилипли спинами к стене, выставили редкие иглы клинков. Четверо. У Эдда в руке – предназначавшийся Таю короткий зазубренный нож. Нох, молодец, где-то спрятался, в бойню не влип.

Тай, выйдя чуть вперёд, очень медленно и аккуратно сматывал с катаны окровавленный, изрезанный шёлк. За поясом сзади у него был тот самый кинжал. Когда успел-то?

Ну вот, перевели дух. Ладно, не в первый раз приходится тереть спиною камень стены, есть опыт, есть.

– Готлиб, – сказал я негромко. – По-моему, всё. Другого выхода нет.

Он понимающе кивнул. Сказал Эдду:

– Выручай, сынок. Пока есть возможность. Мы подбросим тебя на стену, ты встань наверху, лицом к гавани. Замри. И разведи руки в стороны. И стой, сколько сможешь. Потом, потом узнаешь, зачем. Давай, пока нас Тай прикрывает…

Взяв Эдда за пояс и ноги, мы подбросили его вверх, и он вцепился в край стены, и я, подхватив Готлиба, приподнял его, и он вытолкнул мальчишку повыше. Охнув от боли в незаживших как следует ранах, я уронил Готлиба – но порядок, Эдд встал на стене и руки раскинул. Теперь всё зависит от того, какой сейчас марсовый на верхнем краешке Ямы…

Хорошие марсовые оказались на вахте. Смотрели в сторону Города, как было приказано, и подзорных труб ни на секунду от глаза не отнимали, по очереди передавая вахту друг другу. Попробуйте-ка так вот, целых восемь склянок, четыре часа!

Охранники Города бросились всё-таки, да к чёрту вас, эта работа нам хорошо знакома, лёгкой добычи не ждите, – а в воздухе вдруг с характерным, назойливым воем прогудело ядро и, врезавшись в кладку городской стены, с оглушительным грохотом лопнуло. И тут же, с двухсекундными паузами – ещё три. Молодец, ох, молодец Оллиройс. Вслепую, на ощупь, через скалу корабельного кладбища – положил ядра не на крыши домов, где люди, а в стену. Прокатилась по улицам паника, но не принесла нам облегчения: добавился к легионерам ещё десяток. Со всего Города они сбегаются, что ли? Но это даже и к лучшему. Когда слишком много бойцов – они только мешают друг другу.

Я вертел клинком. Работа знакома, жаль только, что не Крыса в руке… И вдруг дрогнули и рассеялись ряды нападавших. Огненным вихрем ворвались на улочку люди в красных рубахах. Разметали легионеров, дошли до нас, встали. Бариль с командой… Откуда? Откуда?!

– Ворота прошли легко, мистер Том, нас не ждали, – забасил боцман. – А вот обратно – пробиваться придётся. Вы целы?

– Мы – да, спасибо Таю… Ну, готовы?

Ох, нет. Навалились, да плотно так, мы едва успели друг к другу под левые руки пристроиться. Хорошо, что матросы красные рубахи надели, – отчётливо видно, где свои, где чужие.

И снова грохот ядер.

– Достаточно трупов! Пусть кто-нибудь Августу скажет!..

Проклятые ослы. Тупые, упрямые. Их уж больше десятка лежит, а всё лезут. Жирком заплыли при сытой-то жизни. А у нас каждый день – война. Мы привычны.

Вдруг откатились назад, далеко. Убрали, попрятали оружие. Что, ядра подействовали?

– Или непонятно просил человек, чтобы Августу передали? – послышался негромкий, размеренный голос.

Негромкий, но народ съёжился, затих. Некто, в грубой одежде, без возраста, среднего роста. На Клауса чем-то похож!

– Кто кровь первым пролил?

Готлиб шагнул, повернулся к нему взрезанной, в бурых потёках, спиной.

– Вот первая кровь.

– Это так, Властелин, – утвердительно проговорил кто-то из неприметных монахов.

– Значит, вину за убитых снимаю…

Снова серия ядер.

– Эдди! Довольно! Прыгай сюда! Бариль, поддержи его.

Эдд спрыгнул.

– Что же, этот вот крест – это знак? – озадаченно проговорил Август. – Человек в виде креста. Бьют пушечные ядра. С гавани. Но ни один корабль в гавани не стреляет!

– Именно так, Властелин, – подтвердил кто-то. – Ни одного дымка от пушечного выстрела!

– Что происходит?

– Я Томас Локк Лей. Это бьёт мой “Дукат”. Он в гавани, только… Невидим.

– Невидим ?!

– Да, а человек с руками, раскинутыми крестом – это сигнал. Всё просто.

Август взялся рукой за подбородок.

– Да, слыхал. Захватил кто-то с Дикого Поля тот самый “Дукат”. Потом донесли мне, что там был англичанин Томас Локк Лей. Уничтожил империю Джованьолли. Освободил рабов. Вернул корабль. А при погоне – стал вдруг невидим. Невероятно. Невозможно поверить! Но – очевидно.

– Да секрет, в общем, прост, – сказал я.

Запросто сказал, как при обычной беседе. Стоя в крови, среди трупов, тяжёлого дыхания, напряжённых рук с точёным железом. Улыбнулся.

– Вот, кстати, о секрете. (Август отпустил подбородок.) Томас Локк здесь. Об этом говорит череда событий. И посылочка мне от него. С секретом. Я не смог разгадать. А ты, юноша, называющий себя его именем, сможешь?

– Наверное, Август. Уж если кто-то сумел закрыть, то он же и открыть сможет. Скажи, чтобы принесли бочонок.

Властелин недоверчиво посмотрел, кивнул куда-то вбок. Монах побежал. Мои люди, успокаиваясь, прикрыли железо полами рубах.

– Если ты – Томас Локк, обещаю защиту и покровительство. А из-за чего бойня?

– Мой! Мой раб! – захрипел вывернувшийся вдруг из-за спин легионеров человек в пиратском одеянии, дорогом и безвкусном. На одном глазу его чернела косая полоса повязки. – Я хозяин мальчишки! Они хотели отнять!

– Это так?

– Это так, – подтвердил нелгущий монах.

– Нет! Это не так! Я хотел и готов был выкупить его. И сказал об этом монаху! Мой денежный мешок здесь, в подвале! Но прежде всего я должен был снять с него ошейник. Мальчишка был подвешен, как окорок в коптильне, и очень страдал. Это понятно?

– Это понятно. Зачем кровь пролили?

– Похоже, Легат сошёл с ума, – поспешно проговорил кто-то из монахов. – Он сам себя зарезал. При всех.

– Вот уж чего не предполагал…

А в это время Бариль, придвинувшись ко мне, задавленным шёпотом прогудел:

– Так что, мистер Том, здесь, кажется, всё в порядке. Можно нам отлучиться? Дельце у нас есть.

Я кивнул. Команда в шёлковых красных рубахах проворно и слаженно потекла к воротам. Август движением руки рассеял своих. Я, Эдд, Готлиб и Тай прошли к прилавку с фруктами, сели на скамьи и бочонки. Рядом сел Август, ещё кто-то. Сидели, молчали. Смотрели, как охранники Города уносили с собой ещё тёплые трупы.

– Сколько ты хочешь за мальчика? – спросил, не оборачиваясь, Август у хозяина Эдда.

Пират вытаращил единственный глаз, выпуклый, в красных прожилках. Вместо второго глаза на его чёрной повязке был вышит белый череп с костями.

– Турок обещал сто тысяч пиастров!

– Сто тысяч, – проговорил задумчиво Август. – Это круто. Пузо не лопнет?

– Чего это лопнет-то, если дают? И за второго обещано столько же. Может, они драгоценные, близнецы-то. Может, они королевские дети!

Прибежал ещё монах, принёс наш мешок с золотом и оружие. Трепетной рукой я схватил было Крысу, но тут же равнодушно отложил в сторону – медленно, напоказ.

– Это тот человек, кто записался как Томас Локк Лей, – сообщил, взглянув мне в лицо, монах.

Август кивнул, а я, наклонившись, развязал мешок и высыпал содержимое прямо на землю. Монеты, камни, золотые изделия. Из того, пиратского сундука, с кладом.

– На сколько здесь? – спросил Август монаха.

Тот стал считать монеты и оценивать вещи.

– Я знаю! – завопил вдруг пират. – Эту добычу я знаю! Мы же с Джеком Лукавым взяли тот клад и поделили! Это его доля, она была на новом его корабле, на “Дукате”!.. То есть на вашем корабле, – осторожно поправился он, встретив мой взгляд.

– На восемьдесят две тысячи пиастров, – сообщил нелгущий монах.

– Добавь из моих восемнадцать, – сказал Август. – И отдай этому, пусть будет доволен. Всё. Ребёнок теперь не его.

– Спасибо, – порывисто вздохнул я. – Верну завтра утром.

– Нет. Подарок.

– Принять не могу…

– Эти уж мне англичане! Как с вами сложно! Что ни англичанин – то просто король шведский! Ну, прими, как плату за беспокойство!

– И так не могу. В беспокойстве сам виноват. Надо было отдать деньги, потом уж клёпку пилить…

– Принёс! – выпалил подбежавший легионер.

В руках у него был мой бочонок. Я протянул руку, взял.

– Всё просто. В-в-вот… так! – и я разъял его на две половинки.

Глаза хозяина Города горели неподдельным огнём восхищения. Он вертел бочонок в руках, всматривался в устройство.

– Собственно, я и делал-то его для того, чтобы встретиться с тобой и просить помочь мне с мальчишкой…

– Властелин! – перебил меня подбежавший монах. – За стенами люди в красных рубахах рассеяли рынок. Они вырезали целый торговый ряд, человек тридцать!

Я вскочил, глянул тревожно. Август встал, протянул мне руку.

– Томас Локк Лей! Здесь ты всегда найдёшь приют и защиту. Без денег. Монахи запомнят тебя. Жаль, что в Диком Поле – не мои законы. Там справляйся уж сам.

Я пожал ему руку, сказал:

– Завтра я попрошу у тебя приюта для другого человека. На время. Это женщина.

– До свидания, Томас.

– До свидания, Август.

И мы поспешили к воротам.

ДИКОЕ ПОЛЕ

Ещё год назад в смертельной ситуации сердце моё прыгало бы где-то у горла. Сейчас же оно билось в груди, в надлежащем ему месте. Билось ровно и мощно.

За какую-то минуту наша компания домчалась до ворот. Компания маленькая, но безупречная. Как сбитая в ком тугая, сжатая сила. Как пушечное ядро.

Видел я кровь, и привык уже к крови, но то, что открылось за воротами, меня потрясло. Чуть больше десятка людей в красных рубахах бродили среди кучи трупов, человек в тридцать или сорок и, изредка наклоняясь, добивали раненых. Они вырубили целый ряд торговцев табаком. Весь остальной рынок цепенел в жутком молчании. Застыли торговые ряды – и оружейные, и одёжные, и ромовые, и рыбные, и мясные. Стояли неподвижно под своими цепями приведённые на продажу рабы. Стояли рядом их временные владельцы. Несколько сотен бывалых пиратов смотрели на кучку безумцев и ничего не предпринимали, ничего.

– Бариль! – ошеломленно выговорил я. – Что это здесь?

Боцман с бледным и мертвым лицом шагнул ко мне, протянул руку, подбросил в ладони недлинный изогнутый нож.

– Это их, – малопонятно сказал он и отбросил нож в сторону трупов.

– Так что же? – поинтересовался я, успокаивая дыхание.

– Нох принес его в своей спине. Это ведь он сообщил нам, что в городе вас обложили. Когда там все улеглось, мы и вернулись по этому дельцу. Хозяин ножа не очень и прятался. Мы разрубили его. А потом положили всех, кто за него заступился.

– Нох? Но за что?! Нох – беспомощный старичок!

– Ни за что. Просто гад решил показать свою ловкость в метании ножей. Нох бежал со всех ног. Он спешил нас предупредить. Он был удачной мишенью.

– Что с ним?!

– Мистер Том… Нох умер. Сразу, едва только сообщил нам про вас. Он в доме лежит.

Не помня себя, я бросился к дому.

Верный мой, старый мой, преданный друг лежал у окна на длинном дощатом столе. Маленький, строгий, похолодевший. Никакой Пантелеус ему бы уже не помог.

Я вернулся к двери, присел на пороге. Сел и хрипло завыл. Я гладил зелёное лезвие Крысы, выл и плакал без слез.

Мимо меня в дом и обратно пробирались красные немые рубахи.

Все ждали ночи. Только в ночной темноте нам было возможно уйти на корабль. А до тех пор мы должны были ждать и быть готовыми к тому, что пираты опомнятся и нанесут нам визит.

Визиты случились, но только не те, каких я ожидал.

Принеслись звуки шагов, потом показались идущие. Шесть человек, с оружием, крепкие. В дорогой и крикливой одежде. Впереди – женщина… Женщина?! Невысокого роста, очень изящная, в высоких ботфортах и с распущенными огненными, густыми, длинными волосами. Сильная, тонкая талия туго стянута алым широким поясом. Поверх него – ещё кожаный поясок со шпагой. Шпага мужская, тяжёлая.

Подошла, встала напротив.

– Ты Томас Локк Лей?

Я поднял на неё больные глаза. Промолчал.

– Здравствуй. Я – Гэри Холлиуэлл.

– Ты что же, бретонка?

Вдруг один из пришедших с ней, громадный, косматый пират рванулся ко мне, хватаясь за рукоять тесака:

– Встань! Встань, когда говоришь с ней!!

…Тут же замер. В лицо и в грудь ему ударил многократный свист-скрежет: за моей спиной, в домике, вылетели из ножен клинки. Женщина шагнула к нему. Он не вынимал тесака, очевидно, надеялся только поселить в моём сердце испуг своим порывом и яростью. Она положила руку ему на плечо.

– Помнишь, Габс, – звонко и зло выговорила она, – как ты метался вот здесь, по проулкам, спасаясь от Хосэ? Помнишь? И как ты хрипел, задыхаясь от ужаса? А человек, от надуманной невежливости которого ты пытаешься меня защитить, насадил его на свой клинок за четыре секунды. Ровно столько длилась их схватка, наверху, у Джо Жабы. Уйди с глаз. Я пришла не для ссор.

Громадный пират скрипнул зубами, покраснел так, что стал почти чёрным. Попятился.

– Это – Габс Одинокий, – продолжила она скорым говорком, обращаясь теперь уже снова ко мне. – Эти вот – Пинки Мертвец, Джон Королевский Хвост, Мясник Пого, Илион Грог.

Она вздохнула. Вытянула руку в сторону гавани.

– А я – Гэри Холлиуэлл. Ты видишь эти два корабля? С цветными флажками на клотиках? Джон Перебей Нос отдаёт их мне в обмен на приятную ночь. Здесь считают – я дорого стою. И это действительно так. Но вот пришла сюда, чтобы в ночь эту позвать тебя. Бесплатно. Ты слышишь, как за моей спиной скрипят зубами? Ни у кого из них нет даже полкорабля, и никто не может равняться с Джоном. Но они ходят за мной больше года, пожираемые призрачной сладкой надеждой. Они предлагают какие-то деньги, и жизни, и подвиги, а я плюю на их подношения, как и на эти вот два корабля, хотя два корабля – цена безумная, дикая. А с тобою я буду без всяких даров.

– Извини, Гэри. Нет.

– О, Том! Ты не понял! Я не собираюсь тебя никуда заманивать. Вышли своих людей за порог, я войду к тебе в дом. Здесь. Сейчас.

– Нет, Гэри. Нет. В доме лежит мой друг. Он только что умер. Мне не до любви.

– О, я скорблю с тобой вместе, Том! Но тогда тем более впусти меня! Кто ещё может утешить в миг удара судьбы, если не женщина?

– Даже если бы было и так. Есть ещё одно, то, что меня не отпустит. Я женат.

– Же-нат? Ты всерьёз видишь в этом причину? По-твоему, это причина, чтобы отказывать женщине, когда ей в спину уставлена тысяча глаз?!

– Я дам тебе кров и защиту. Но не любовь.

– Ты… Ты заставил меня растеряться. Кто ты? Откуда ты?

– Я англичанин.

Нас снова прервали.

– Ангел мой, Гэри, ты не с тем говоришь. Ведь этот юнец не сказал тебе, что он – Локк.

– Габс. Только что Легат в Городе поплатился распоротым животом за то, что не поверил, что перед ним Томас Локк. Том Чёрный Жемчуг. Владелец “Дуката”, корабля-призрака.

Она шагнула вперёд, пяткой ботфорта с коротенькой шпорой подбила на сторону шпагу и, пока та взмывала в воздух, быстро присела, широко разведя колени. Присела, замерла, не качнулась. Поразительная способность держать равновесие. Да, это боец. Настоящий боец. И какая грация!

– Том, – сказала она другим, больным и задумчивым голосом. – Том. Как там Англия? – И заглянула мне снизу в глаза.

Глаза у неё были – синие-синие. Осколочки тёплых южных морей. Округлое лицо её было солнечным.

– Откуда ты, Гэри?

– Неважно. Не узнавай мою тайну, мне спокойнее будет жить. Да и какая разница, – что за город мне грезится, – Оксфорд, Бристоль или Глостер…

– Понимаю.

– Что ты понимаешь, мальчишка? Злой негодяй, отвергший меня?

– Понимаю, что страх твой – не о себе. Он скорее о тех, кто остался…

– Молчи! – выкрикнула она и вскочила. – Молчи… Здешним ушам догадки твои ни к чему.

Она резко развернулась, пробежала два шага, крутнулась обратно, сделав шпорой царапинку на земле.

– Том. Попрощайся со мной, перед тем, как уйти.

И помчалась быстрыми, злыми шагами. Длинные шпажные ножны бились у неё за спиной, словно хвост скорпиона. Умелое, острое жало. Так же поспешно умчалась за ней её свита. Пара взглядов, оставленных мне, была красноречива.

Я так и сидел, и молчал, и думал – то о ней, то о Нохе. Недолго.

Новый визит произошёл почти сразу. Теперь их было побольше – человек семь или восемь.

– Я – Лукавый Джек, – с напряжением выговорил их предводитель.

(Если кому-то приведётся иметь дело с лихими людьми, – знайте: трусливые – самые опасные. Осторожный, готовый на всё негодяй – нехороший противник.)

– Я – Томас Локк Лей. Здравствуй, Джек. Что это тебя дрожь колотит? Не трясись. Я думаю, смертей на сегодня довольно.

– Ты угнал мой корабль! “Дукат”!

– Никогда он не был твоим.

– Мне продал его владелец, Эйб Флюгер!

– Почему ты решил, что Флюгер – владелец?

– Он его захватил!

– Ну а ты чего хочешь, Джек?

– Отдай хотя бы моё золото! Я перевёз на этот чёртов “Дукат” всё золото, что у меня было!

– Ты ошибаешься, Джек. Это моё золото.

– К-как?!

– Я его захватил.

Он стоял, сверкая глазами. Но трусил, это было видно. Хотя не следовало полагать, что все пришедшие с ним пираты – неумны или трусливы. Была в его компании пара людей из тех, что серьёзны. Таким нужна лишь команда, и тогда они не станут смотреть, сколько клинков имеет противник. Пойдут на всё, и на смерть. Идти на смерть некоторые люди вполне умеют.

– Джек! – бросил негромко один из таких. – Здесь что-нибудь будет?

– Будет, Слон, будет! Но не сейчас. Днём нас видно, проклятый “Дукат” нас ядрами расстреляет. А вот ночью будет. Точите железо!

Лукавый трус Джек дёрнул плечом и зашагал по проулку, где только что звенела шпорами Гэри. И он обернулся на нервном шагу, и тоже оставил последнюю фразу:

– А может, – и не ночью! Пойду к Джону Перебей Носу, возьмём десять шлюпок и прочешем всю гавань сетями! Найдём твой невидимый чёртов “Дукат” и сожжём его! Вот тогда и вернёмся…

– Слон! – воскликнул вдруг я. – Даю тебе час. Можешь прийти и без всяких вопросов присоединиться к команде. Мне люди нужны.

Он был понятлив и твёрд.

– Что надо делать?

– Работать клинком. Нас ждёт трудный поход. К туркам. Если выживешь – получишь изрядную долю. Такую, что сможешь открыть таверну, взять в жёны красивую женщину – и вскоре увидеть собственных детей. Или вернуться в Адор, пропить эти деньги и дальше убивать и мучить мирных торговцев.

Он улыбнулся, похлопал себя по широкой груди.

– А ты дашь мне красную рубаху?

– Если заслужишь. Мои матросы носят их после абордажа у Чагоса.

– Слыхал, слыхал! – он перестал скалиться и шагнул ко мне.

– Слон! – прокричал ему в спину Джек. – Что ты делаешь?

– Экономлю себе целый час! – не оборачиваясь, бросил он.

Компания отошла, и только тогда, издали, донёсся последний приветливый возглас:

– Сдохнешь теперь вместе с ними!

Не успели мои матросы с новоявленным братом присмотреться друг к другу, принюхаться, как снова площадка перед домом заполнилась людьми. Десятка два или три, и кто-то ещё, – было слышно, – стоял за углом. Это было уже посерьёзнее. Но и быстрее. Человек в золочёном камзоле и шляпе, и с золочёным оружием, – но босой, встал поодаль, отставил грязную ногу. Выплюнул табачную жвачку. Икнул.

– Оружие есть?

– А то ты не знаешь.

– Я – Джон Перебей Нос!

– А я – Том Вырви Глаз.

– Говорю же, – подкрался к его плечу только что ушедший Лукавый, – сети взять, и корабль его сжечь! А отсюда никуда он не денется, нас здесь больше тыщи!

Джон повернулся к своим:

– Точите железо!

И ушёл. И ушли остальные.

– Слон! – сказал я, вставая. – Мне посоветовали мушкеты в Дикое Поле не брать. Это правильно?

– Да, это так. И пистолеты тоже. Было когда-то давно – споры решали пулями. Только тут тесно, а пуля бьёт далеко. Много страдало случайных людей. Поэтому был принят закон: пороховое оружие оставлять на кораблях. А если кто-то позволял себе выстрелить на берегу – все бросали свои дела и не возвращались к ним, пока не вздёргивали стрелка повыше.

– Очень хорошо. Готлиб! Строимся в ряд, берём Ноха и идём к скале, к тропе, на плантации. Старика надо похоронить в земле. Вместе с нашими. Потом. Нужно забрать бывших рабов, доставить в Африку, как обещали. Ну а главное – надо топать отсюда. Что-то уж много людей на нас точит железо. Не стал бы нам этот дом мышеловкой. Нас боятся, пока мы окружены магией совершённого в Городе и на рынке. Но вот надолго ли это – не знаю. Поэтому. Закуриваем трубочки, – чтобы зажечь фитили сигнальных зарядов в случае нападения, берём Ноха – и неспешно идём. Бариль! Замочек на дверь: всё же собственность команды «Дуката». Вдруг пригодится ещё.

ГЛАВА 12. ОГНЕННЫЙ ВЕТЕР

Хозяйственный Бариль старательно запер дверь, и дом остался нас ждать. Забегая вперёд, скажу, что в него никто не пытался проникнуть, а так же оспорить его принадлежность команде “Дуката”. То, что произошло в ближайшие несколько дней, настолько потрясло пиратов, что в дом бы никто не зашёл, даже если бы не было замка на двери, а внутри бы лежали сокровища.

ХОХОТ В ТУМАНЕ

Светлым солнечным днём, на виду у пиратов наша маленькая команда прошествовала к началу тропы, ведущей в бывшую империю Джованьолли. Шли напряжённо: воздух был пропитан угрозой. Мало того, что идти приходилось вдоль двух рядов пиратов, многие из которых передвинули наточенное железо с бедра на живот, приготовив его в дело. Следом за нами пылила орда человек в пятьдесят, не меньше. А из наших пятнадцати двое были заняты телом Ноха, и ещё двое незаметно для него самого прикрывали Эдда. Но напряжение пока не выплёскивалось в действие. Хотя чувствовалось, – отправься мы в этот поход через час-другой, – быть стычкам. Вовремя убрались, вовремя.

Поднявшись на гребень скалы, я оглянулся. Нет, немало есть отважных голов у пиратов. По гавани медленно двигались две шлюпки, растянув между собой длинную полосу рыболовной сети. Ищут “Дукат”! Право, как дети.

Прыгнул вперёд и в кратчайший, невидимый миг выхватил оружие Слон: из стен зарослей вышли чернокожие воины Тамбы.

– Молодец, Слон! – громко выкрикнул я, пресекая возможное веселье и насмешки. – Быстро двигаешься. Но это свои.

У африканцев были с собой две лошади. На одной немедленно умчался в лагерь вестовой, на вторую положили Ноха.

– Редкий зверь в Адоре, – сообщил мне Слон, шмякнув лошадь пятернёй по горячему влажному крупу. – И дорогой.

– Лошадь – дорогое животное?

– Очень. Корабли их не привозят. Слишком много воды выпивают. Даже если везут на заказ – как только команда сочтёт, что воды мало – лошадь идёт на мясо. У нас их всего три, и две из них – у Гэри. У Августа пара. А у Джо Жабы, говорят, целых полдюжины…

Были лошади у Джо Жабы. Много чего у него было. Жаль, что жизнь его пока ещё при нём. Много злого приходится ждать.

Я оставил Готлиба у начала тропы: ночью он должен добраться до Ямы и подготовить корабль к нашему возвращению.

А вернулись мы очень быстро. Забот было немного: похоронить Ноха да забрать с собой бывшую пленницу, дочь далёкой, снежной страны. Тамба же озадачил меня решительным отказом вернуться домой. Из его длинных и сбивчивых объяснений я понял, что его и всех, кто был с ним, не просто захватили пираты, занятые продажей рабов. За бочонок вина и лоскут красного шёлка их продал тем самым пиратам вождь их племени, и никто не может поручиться за то, что он не продаст их ещё раз, случись им вернуться. Тамба и его люди обратились ко мне с просьбой разрешить им остаться в империи Джо Жабы. Они хотели остаться здесь навсегда. Часть плантаций предполагалось отвести под маис и фасоль, а пока продолжить изготавливать тростниковый ром и обменивать его на продукты в Адоре. Меня поразило то, что у забитых, затравленных, несчастных людей не возникло и мысли продавать понемногу ценности из сокровищ Джованьолли и тем жить. Нет, они желали трудиться и питать себя лишь трудом своих рук.

Для меня это упрощало дело. Можно было не плыть к Африке. Можно было сразу отправляться за Корвином. Аравийское море, затем – Персидский залив и потом – вверх по Тигру, в Багдад.

Итак, мы похоронили Ноха – вместе с теми, кого отняли у нас недавние схватки, – прихватили сундучок золота и – все бумаги Джо Жабы. Основную же кучу сокровищ я поручил Тамбе надёжно спрятать в горах и хранить, – до тех пор, пока на пути моём не встретится кто-нибудь, кто мне подскажет, что с ними делать.

Дела наши были завершены. Оставалось лишь отвезти спасённую женщину в Город, чтобы поручить её заботам Августа. Я приготовил мешочек с золотом и для неё – сумму достаточную, чтобы она смогла выбраться из Адора и доплыть до земель Большого мира в том случае, если этот самый Большой мир не позволит мне вернуться за ней. Поход на Багдад – судьба тёмная.

Ночью, – опять ночью, – мы спустились с плато, сели в шлюпку и, прокравшись меж безмолвных разбойничьих кораблей по спящей гавани, вошли в устье реки. Я высадил на пиратский берег Слона – для дела, известного мне и ему. Матросы, подгоняемые свирепым шёпотом Бариля, принялись заполнять пресной водой погруженные в шлюпку пустые бочки, а наша дама и сопровождающие её капитан “Дуката”, Готлиб и Тай поднялись по каменным ступеням к воротам. В знакомом уже зале нас ждал сонный, но радостно улыбающийся Властелин: нет, не дремлет его ночная стража!

Мы не долго прощались: ложился туман. Нужно было успеть под его спасительным покровом добраться до корабельного кладбища. Но Август не отпустил нас так просто. Монахи и воины Легиона проворно погрузили к нам трёх забитых свиней и целый ряд корзин со свежей зеленью и фруктами. За это стоило быть благодарным: команда давно уже не видела хорошей пищи.

А перед тем наша шлюпка пристала к берегу Дикого Поля, и в неё забрались запыхавшийся Слон, и с ним – ещё трое кряжистых, крепких пиратов. Он их представил:

– Клетчатый Сэм, Илион Грог и Точило. Ручаюсь за всех головой.

– Илион Грог? – переспросил я, припоминая. – Поклонник маленькой Гэри?

– С вашего позволения, сэр, – почтительно ответил он, – да, был таким. Пока вы не показали мне, с какой лёгкостью можно ею пренебречь.

– Но, Илион, – я поднял вверх палец и трагично, и многозначительно проговорил: – Если быть честным, то не с такой уж и лёгкостью…

Это была ошибка. Все, находящиеся в шлюпке, дали вдруг вдоль по сонной гавани такого хохоту, что на ближайшем к нам темнеющем корабле спешно стали зажигать бортовые огни. Стонал, обхватив голову руками, скорчившийся у весла Готлиб. Выпучив глаза и раззявив пасть, тряс бородой Точило. Бариль, испуганно взмахивающий руками, повелевая молчать, не мог вымолвить ни слова, а только икал, задыхаясь. В разинутые в диком хохоте рты втягивались и пропадали там синие нити тумана. Конечно же, очень скоро заставили себя замолчать, но ещё долго плыли, то хрюкая в сгиб локтя, то закусывая губы.

Шлюпка, загруженная продуктами, бочками и людьми, глубоко сидела в воде, и проход в стене Ямы искали весьма осторожно, так как любое столкновение со скалой могло её потопить. Тут я опять засмеялся: впереди послышался слабый крик перепёлки. Да, Стоун послал на проход людей, и нас ждут, но здесь, в тропиках, подавать сигнал криком птицы, живущей в Англии, – это нужно придумать!

Но вот наконец и оно – наше дарованное океаном и Небом убежище. У новых матросов от суеверного страха перекосило лица, когда мимо нас чёрными призраками стали двигаться силуэты мёртвых судов. Вдруг на одном – небольшой огонёк: фонарь проблеснул в окошечке квартердека. “Дукат”! Мы поднялись на палубу – и здесь уже замер и я. Немыми и тёмными истуканами замерли две шеренги людей. Вскинутое и неподвижно застывшее, и бледно горящее в подкрашенном луною тумане оружие. Стоун, в полном параде, с обнажённою шпагой, – но босиком! – невесомо пронёс себя вдоль строя и отчеканил отчётливым шёпотом:

– Мистер Том! Жили без происшествий! Матросы здоровы!

Ах, как мне хотелось броситься и обнять его, и воскликнуть: “Здравствуй, друг!” Но со мной были новые люди, чужие, вчерашние пираты, и для них нужно было сохранить магию порядка и власти. Я просто отсалютовал ему, а потом, стараясь тихо ступать, пошёл по родной палубе, пожимая руки всем остальным. Лишь шептал, кривя губы:

– Здравствуйте, братцы… Адамс. Лис. Леонард. Оллиройс. Сэм Гарпун. Рэндальф. Робертсон… Здравствуйте все.

КРАШЕННЫЙ КЛИВЕР

Дело сработано наполовину. Эдд-то на корабле, а вот Корвин – в каком-то Багдаде. Что ж, до Аравии отсюда – рукой подать. Придём и туда. Тем более что из таких переделок выбрались, каких больше никогда уж не будет. Вот только дождёмся вечера. Можно, конечно, выйти из Ямы и утром. Выйти, вильнуть по проходу, соединяющему гавань Адора с открытым океаном. Нас, конечно, увидят и метнутся в погоню, но, пока станут крутить шпили, поднимая тяжёлые якоря, мы уже подставим под ветер все свои паруса. С другой стороны, зачем дразнить ос в их осином гнезде? Зачем без нужды злить без того уже разозлённых пиратов, признанных мастеров погони и абордажа? День переждём. Выйдем под вечер. Ночью погони у них не получится. Погасим все бортовые огни – и просто исчезнем. Неприятно, конечно, сидеть лишний день перед самым их носом. Но не зря говорил Тимур Тамерлан [22]: “Храбрость – это терпение в опасной ситуации”. Я поделился всеми этими соображениями с друзьями, и мы согласно решили: ещё день потерпим.

После полудня, истомлённый тягостным ожиданием, я перебрался на берег и влез на вершину скалы, к марсовым – караульным. Здесь лежали, укрывшись за камнем, Тай, Готлиб и Слон. Две подзорные трубы, два стеклянных, внимательных глаза, ни на миг не отрываясь, ощупывали гавань и город. Я притаился рядом с ними. Жестом попросил трубу. Стал осматривать пиратскую бухту и город. Всё обыденно, всё понятно. Удобное местечко устроили себе страшные люди. Отсюда уходят убивать и грабить, сюда возвращаются веселиться и пьянствовать. Жрут, пьют, день за днём жизнь проводят.

Всё, что появлялось перед взглядом моим, было уже знакомо. Вот гавань, где пираты прячут свои корабли. Вот Дикое Поле. Парад, дома, переулки. Изрядное количество пиратов плещется в прибрежной воде: купаются, моют одежду. Ещё больше их просто прогуливается вдоль кромки прибоя. Я перебросил трубу направо. Так, это Город. Разделяющая Город и Поле небольшая река. Четыре корабли стоят у пристани Августа. Копошится гостевой и портовый люд…

А это что? На высокой, отвесной стене причала, уцепившись пальцами за его верхнюю кромку, над тёмной водою висит человек. Рядом, возле самых его рук, замерших на краешке камня, стоит кучка людей. Молча стоят, смотрят.

– Кто это висит? – спросил я вполголоса.

– Урмуль, – также негромко ответил мне Слон. – Занятный парень. Руки у него – как из железа. Камень, например, бросает так, что никто никогда дальше него ещё не бросил. Хотя много раз устраивали пари. Вот как сейчас. Как только находится новичок, так его поддразнивают, заманивают – и он заключает пари, что Урмуль не сможет провисеть на отвесной стене четыре склянки, или полвахты.

– Целых два часа?! – изумился я. – Но ведь невозможно!

– Вот и новички так считают. Поэтому деньги на пари ставят не задумываясь. Но он висит, ему это просто.

– А откуда такое странное имя?

– Он с детства не говорит. Может кричать только “Ур! Ур!” – когда сердится. А когда доволен, то произносит что-то вроде “Мль… Мль”. Ничего и придумывать не надо. “Урмуль” – и всё.

Я хотел ещё расспросить, но случилось вдруг то, что заставило нас замолчать. И не только замолчать, но и кубарем слететь со скалы, и затаиться в каютах: по гавани шла небольшая пиратская шлюпка. Шла на быстрых вёслах, и узенький, длинный, клиновидный след за её кормой совершенно точно указывал, что направляется она к нам.

Через минуту “Дукат” стоял такой же мёртвый, как и все окружившие его корабельные останки. Команда разбежалась по указанным Барилем местам и замерла, и затихла. Мы со Стоуном внимательно разглядывали гостей сквозь окошки кают квартердека. Нет, ищут явно не нас. Прошли разлом в скале, зарыскали, выбирая, где бы пристать к берегу. Нашли свободный клочок, подплыли. Со скрежетом втянули на камни нос шлюпки. Я шёпотом отдал распоряжение, и Готлиб, извиваясь бесшумно и гибко, как ящерица, исчез за обломками соседнего корабля.

– А что у нас “Дукат”? – торопливо спрашивал я у Энди. – Дно очистили?

– Очистили полностью. Наново просмолили и выгладили.

– А на корме как?

– Пушки готовы, все четыре. И проверены. Недавно же по Городу били.

– Значит, если придётся убегать – у нас всё готово?

– Всё. Но, наверное, убегать не придётся. Дождёмся темноты и тихо уйдём. Ветерок вот достаточно плотный, а к ночи должен ещё усилиться…

Вернулся Готлиб. Вскарабкался по канату на палубу, пробежал босиком к нам в каюты.

– Обычные пираты, – сообщил он. – Забрались, как им кажется, в укромное место. Они здесь деньги делят. Считают монеты, ругаются, пьют.

– Сколько кораблей в гавани?

– У Дикого Поля – два десятка. У причала Города – четыре.

– Да, уходить надо тихо. Если не успеем прошмыгнуть из гавани в открытый океан – они набросятся на “Дукат”, как кошки на мышь. Им не нужно будет даже поднимать якоря, расстреляют в упор, пока будем проходить мимо них. Не помогут и Оллиройсовы пушки. Надо затихнуть и ждать, когда уберутся незваные гости.

Солнце садилось, и на воду от скал легли тени. Тихий и томный предсумеречный час. Лёгкий тянул ветерок от нагретого за день острова. Были слышны крики расположившихся невдалеке пиратов, слышался запах жареного. Они что же, разложили костёр? Здесь дерево, которое сохло много лет, оно словно порох!

Подошёл почтительный Бариль, я справился, как ведёт себя четвёрка наших новых матросов и всё ли готово к отплытию. Оказалось, что Клетчатый Сэм молился и плакал: ночью, когда он увидел, в какое место попал – то решил, что “Дукат” прячется на дне гавани, среди утопленных кораблей. И боялся, что воздуха здесь, под водой, на всех не хватит.

К отплытию всё было готово. Как только придёт темнота, спустим на воду шлюпки, на канатах оттянем “Дукат” от берега. Поставим паруса – и на волю. Вот только бы эти гости поделили бы скорей своё золото и убрались…

Подошёл Пантелеус.

– Болят раны, Том?

– Нет, совсем не болят.

Кот, озабоченно засопев, перелез с его плеча на моё, шершавым, царапучим языком лизнул шрам на щеке.

– Здорово, дружок, – сказал я ему. – Как же это Джованьолли твоих когтей избежал?

Кот заворчал недовольно.

– Мистер Том! – заглянул в каюту Бариль. – Уходят!

Да, уходят. Довольными, пьяными голосами затянули песню. Прошли сквозь разлом, зашлёпали вёслами по воде гавани. Скрылись. Ну вот, можно собираться и нам.

– Бариль! Шлюпки на воду! Сбросить с кормы два каната! “Дукат” от берега оттащить, паруса приготовить!

– А не рано, мистер Том? – поосторожничал боцман. – Ещё целый час будет светло, как бы не заметили.

– Да мы в гавань и не сунемся до темноты. Просто не терпится. Начнём понемногу!

Придерживая бьющуюся на боку Крысу, я в возбуждении ходил взад-вперёд по палубе. Скорее, скорее!

Матросы были рады, как дети. По очереди они исчезали с палубы и выбегали наверх, одетые в свои красные абордажные рубахи. Уходим, уходим!

Ах, какое же счастье, что успели снять шлюпки! Да ведь будь дерево не настолько сухим, мы бы беду-то заметили раньше. А так – приглушённые, тревожные возгласы раздались лишь тогда, когда к небу уже поднялись прозрачно-рыжие столбы пламени. Дыма не было совершенно, настолько высохло дерево. Страшный след оставили пятеро пьяных гостей.

– Гребите, братцы! – уже не таясь, завопил я. – Гребите!

Матросы, спустившие к тому времени шлюпки, подняли головы – и всё увидели. С грохотом вбросив вёсла в уключины, они рванули первый широкий гребок. Канаты натянулись, “Дукат” дрогнул, едва заметно отдалился от берега. А огонь нёсся к нам бешеными прыжками. Ужасающе быстро.

– Вёдра за борт! – заревел Бариль. – Лейте на палубу воду! Мочите такелаж!

Бездымный, огненный вихрь зацепил-таки нос корабля. Резко запахло разогретой смолой, а огонь перепрыгнул через бак и бушприт и с воем накинулся на соседний иссохший скелет. Матросы, закрывая рукавами лица, втягивали вёдра с водой на палубу и выплёскивали в сторону бака. Вода пузырилась и шипела, растекаясь по палубе. Но – ушли, ушли, ушли! Срывая жилы, вытянули нас гребцы на середину внутреннего озера Ямы, успели. Едва шевеля омертвевшими руками, подвели шлюпки к борту, приготовили их к подъёму.

– Поднять паруса! – орал боцман, не дожидаясь, пока втащат на палубу шлюпки. – Все, кто живой, – на мачты! На мачты!

– Если не успеем выскочить отсюда до того, как огонь охватит всё кладбище – сгорим, – спокойно сказал стоявший рядом Пантелеус. Он сунул мне в руки кота, взъерошенного, с красными отблесками в тревожных глазёнках, и вместе с матросами бросился по вантам наверх, к парусам.

Стоун уже скрипел штурвалом, пытаясь развернуть корабль носом к выходу из западни. Оделась парусами фок-мачта, начали разворачиваться белые полотна на грот-мачте и на бизани. Маловато у нас людей для такого корабля, маловато! Мне бы не четверых новых, а человек сорок! Подняли паруса, но огненный ветер ударил в них спереди, от пылающих у самого выхода кораблей, и подтолкнул нас назад, в глубину острова. Как раз туда, где огонь, дорвавшись до основного скопления своей хорошо приготовленной пищи, уже ревел и причмокивал. И уже оттуда, с другой стороны, клубы раскалённого воздуха ударили в паруса, и “Дукат” взял этого страшного ветра, и рванулся вперёд, так, что поднял носом волну до бушприта. А впереди – стена прозрачного огня, в которой с трудом можно рассмотреть смазанные, расплывшиеся, дрожащие контуры выхода. И “Дукат” нёсся, как бешеный, прямо в этот разлом, в который попасть на такой скорости – всё равно, что нитку в ушко иглы вдеть не глядя, с размаху. Притормозить бы!! Но огненного ветра взяли полные паруса, не остановишь. Блестящими чёрными пузырями вздулась смола в пазах между досками палубы. От страшной жары вспухала кожа на руках и на лицах, трещали и скручивались волосы. Люди бежали с палубы вниз, в трюмы. Убегая с котом в квартердек, я успел подумать – “они все горят, или это пока ещё их рубахи?”

На неслыханной скорости вынеслись мы в прохладный простор гавани. Матросы, щёлкая подошвами по расплавившейся смоле, побежали обратно – по вахтовым местам. А берег полон пиратов! Можно различить даже лица, все застыли и смотрят! Стоун с обожжёнными, покрытыми белыми пузырями лицом и руками стоял у штурвала. Мой капитан совершил подвиг. Он не выпустил штурвала из рук, потому что если бы на такой скорости “Дукат” хоть краешком борта зацепил о скалу – его распороло бы до самой кормы.

Ну, спасены? О, горе! О, ужас! Над головою гудело. Я взглянул вверх. Парусов у нас больше не было! Вместо них колыхались огненные, ровные, в размер парусов, квадраты. Парусина нагрелась и вспыхнула одновременно. На глазах у всего Адора – и Города, и Дикого Поля – нёсся, как с неба упавший, “Дукат”. По гавани, между онемевшими пиратскими судами, к берегу мчался, замедляя ход, корабль с огненными парусами. Ни один человек на берегу не вскрикнул и не пошевелился. Так в полном молчании мы и остановились. Голые мачты, голые реи. Дымятся кое-где смоляные канаты. А пираты молчат, и на берегу, и на палубах кораблей, молчат и не двигаются!

Нет, теперь уж я не дам какому-нибудь крикуну обрушить секундочку.

– Бариль! Строй!

Не таясь, с грохотом, щёлкая прилипающей к башмакам смолой, пронеслась по палубе команда, выстроилась. Замерли красные рубахи. Шёлк редкостный, шёлк – сам как огонь.

– Песню! Крикнет птица в ночи! Только припев! Самыми низкими голосами!

Боцман мгновенно всё понял. Сбита кучка людей, взмах руки – и над Адором вдруг взлетел и поплыл чудовищный, тяжкий, ниже низкого, припев нашей шенти:

– О-о-о-ох…

От этих голосов лопались когда-то у нас стёкла в фонаре. Когда ещё был Каталука…

– О-о-о-ох…

– Готлиб! Леонард пусть поёт, его голос здесь нужен. А ты – быстро на камбуз, котёл сюда, живо! И парус, из запасных, только маленький, кливер!

Готлиб схватил кое-кого ещё из команды, скрылся внизу. Я посмотрел в сторону Ямы. Если не знаешь, что там, внутри, бушует огонь – ничего не заметишь! Иссушённое дерево сгорает без дыма, над накрываемой сумерками вершиной скалы – лишь прозрачное струистое марево.

Притащили котёл, ещё не зная зачем, вынесли новенький кливер.

– У нас нет красной краски! – сказал я тем, кто был рядом. – А если мы поднимем белые паруса – то превратимся в обычный корабль с обычными парусами. Нет, парус должен быть красным. Тогда те, что смотрят на нас, опомнятся не скоро. Ветерок от берега, уйдём из бухты на одном только кливере. Медленно, но уйдём. Только кливер должен быть красным! Он должен продолжать гореть!

С этими словами я бросил узкий, треугольный кливер в котёл, взял Крысу и, вытянув левую руку над котлом, прочертил её лезвием по запястью. Стоял, роняя кровь на белую парусину, а умница Готлиб, подскочив, уже закатывал свой рукав, тут меня взяли за руку – Пантелеус! – отнял Крысу, принялся делать надрезы сам, аккуратно и точно.

– Простыни! – бросил наш лекарь кому-то, и вот уже принесли на палубу простыни, и Пантелеус стал отрывать длинные полосы и туго заматывать покрытые кровью запястья.

Последними встали в круг поющие, по очереди присоединились к безумному действу. Бариль, разевая в хриплом рёве рот, ворочал палкой в котле, прокрашивая равномерно плотную парусину.

– Довольно! – дрожа от напряжения, стуча зубами, выговорил я. – Кливер – к бушприту!

Выволокли из котла тяжёлое, скользкое тело влажного, липкого паруса, унесли его на нос, растянули над бушпритом. Он тут же взял ветра, нос дрогнул и стал разворачиваться к выходу из гавани. Стоун едва слышно скрипел рулевым колесом. Садящееся солнце уронило свои уже неслепящие лучи, и они, пройдя сквозь крашенный кровью кливер, заставили его загореться зловещим рубиновым цветом. На берегу теперь кто-то вскрикнул. Я оглянулся. Несколько пиратов упали на колени, трясли бородами, молились. Узкий, косой, треугольный наш, маленький кливер старался, тащил – и “Дукат” явно, отчётливо шёл мимо пиратских судов, прочь от берега.

А я обезумел.

– Нехорошо уйти, не выполнив просьбу женщины, – сказал я вслух и бросился на квартердек.

Поднявшись на самый верх, я встал на фальшборт и, вытянувшись во весь рост, закричал:

– Гэри! Гэри Холлиуэлл!

На берегу, отделившись от общей толпы, прянула в нашу сторону невысокая, с рыжими волосами, фигурка. Вскидывая ноги в сапогах со шпорами, вбежала в воду, вошла по пояс.

– Прощай, Том! – донёсся высокий отчаянный голос.

– Прощай, Гэри!

Мы миновали последний пиратский корабль. Я спрыгнул с фальшборта. Повернулся в сторону палубы.

– Оллиройс! К пушкам! Пороховые обезьяны! В крюйт-камеру! Несите заряды! Бариль! Все, кто живой, – в трюм! Запасной такелаж – наверх! И – поднять паруса!

Да, мы уже на выходе из гавани. Теперь уже можно. Теперь, даже если опомнятся, – пусть догоняют. Пока будут крутить шпили, поднимая свои якоря – паруса мы заменим. А с полными парусами “Дукат” не догнать. Всё. Прощай, Адор, горестный город. Прощайте, Гэри, Август, Тамба и Ари, домик, бочонок, прощай Легион, и вы, нелгущие в этой жизни монахи. Пого Мясник, Габс Одинокий и Пинки Мертвец. Джон Перебей Нос, тоже прощай; Лукавый Джек и те, кто бродил в поисках “Дуката” с рыболовною сетью. Товарищи наши, лёгшие в землю на страшном плато, оставайтесь с миром, мы помним о вас. Прощай, Каталука. И Нох. Мы помним о вас.

Мы уходим.

ГЛАВА 13. МОСКОВИТЫ

Дукат” вошёл в проём между скалистой окраиной бухты и Ямой, и здесь ветер пропал. Пурпурный наш кливер бессильно обвис и даже не шевелился. Но из трюмов наверх уже подняты запасные паруса и разложены по палубе, соответственно нашитым на углах деревянным биркам: фор-бом-брамсель, грот-трюмсель, крюйс-бом-брамсель, а на носу и корме – бом-кливер и контр-бизань. Самые верхние, а значит, и самые сложные в установке паруса подняты, “Дукат” радостно вздрогнул, взял ход. А на палубе уже ждут своей очереди фок, грот и бизань.

У штурвала стоял, словно вросший ногами в палубу, Стоун. Пантелеус осторожно снимал со штурвала его страшные, с пузырями ожогов руки. Снял, медленно повёл вниз, на палубу. Стоун шёл, как слепой: лоб и щёки его также затекли пузырями, и глаза превратились в щёлочки, в складки.

– Бариль! – позвал я пробегающего мимо озабоченного боцмана. Он остановился. – Нужно поговорить с командой, Бариль. Думается, есть на борту человек, заслуживший Большой капитанский коктейль.

СПАСИТЕЛЬНЫЙ КРЕСТ

До Басры дошли без происшествий. Бросили якорь в гавани, в обозначенных водах английской фактории. Отсюда оставалось совсем немного: вверх по Тигру, до Багдада, а там как-то суметь захватить, выманить, выкрасть Корвина.

Идти в Багдад решили небольшим, человек в двадцать, отрядом, и на чужом судне, за плату. “Дукат” же предполагалось оставить здесь, в морской гавани, а чтобы оправдать длительность стоянки, в адмиралтейство фактории сделали запрос о выделении для торгового англичанина из Бристоля военного сопровождения до Мадраса. Очень боимся, видите ли, Малабарских пиратов. Разумеется, чиновники станут затягивать решение вопроса, путать бумаги, а “Дукат” всё это время будет стоять в спокойных, охраняемых водах и ждать нашего возвращения.

Пока выправляли торговый патент в английскую факторию в Багдаде, сняли комнату в таверне здесь, в Басре. Стосковались, понятное дело, по твёрдой земле. Сидели в своей комнатке, наверху, на втором этаже, обсуждали дальнейшие планы. Обсуждали осторожно, вполголоса. Но всё равно – не стоило бы…

Вечером спустились вниз, покушать и выпить. С трудом нашли свободный столик. Уселись вчетвером – я, Готлиб, не совсем ещё залечивший ожоги Стоун и Робертсон. Рядом – большая компания крепких, бородатых матросов в незнакомой одежде. Не англичане, точно. Но степенные, аккуратные. Настроены явно не воинственно. Можно поужинать, применяя для трапезы обе руки, а не так, как если бы рядом гуляла буйная кучка пьяных матросов – одну руку поднося ко рту, а вторую опустив на рукояти оружия. Мы так и ужинали – с удовольствием, спокойно. Вполне приличная в этой фактории кухня. Пудинг – не хуже, чем у миссис Бигль. После трапезы было самое приятное: дождавшись, когда маленький, юркий бой унесёт пустые тарелки и увлажнит сомнительно чистой тряпкой столешницы, мы выложили из карманов трубки. С коричневым, в треснувших корках, лицом, Стоун торжественно снял кожаный шнур с горла туго набитого кисета. Влетели в дрогнувшие ноздри тонкие, невидимые иголочки тяжёлого аромата. Свежие, ещё влажные волокна Большого капитанского коктейля, связавшиеся в пряди и вервия. Правильно набить трубочку – это надо уметь. И потом – как только затлеет табак, нужно примять, придавить вниз образовавшийся пепел. Тогда малиновый тлеющий диск, медленно опускающийся вниз по столбику сгорающего табаку, будет жить очень долго. Правильно набитая трубка не погаснет, даже если её отложить на время, скажем, посещения клозета. Очень просто – уходишь попрощаться с пивом, возвращаешься минут через десять, берёшь лежащую на столе трубку, кажется – уже остывшую, без дыма, – и куришь.

От свечи прикуривать нельзя. Свеча – предмет Божий. А табак – он всё же от беса. Готлиб, достав незаметно клинок, отслоил от угла столешницы щепку и уже ею, взяв огня у свечи, мы зажгли трубки. Всклубился тягучий, небывалого вкуса дым. Соседи заворочали лицами в нашу сторону, одобрительно, а то и вовсе с несдерживаемым восхищением оценили букет.

Мы сидели тихие, довольные, сытые. Затаённо-восторженные. Да, нападать на человека удобнее всего, когда он именно в таком состоянии. Как откормленная, сонная свинка. Они точно знали, кого им искать, и ясно видели цель. Ещё не вернулась на место после удара о стену протараненная трактирная дверь, а ворвавшиеся уже вскинули тускло блеснувшее в свете свечных огоньков и подпотолочных фонарей оружие. Бег передних не оставлял сомнения: это про нас. Но опыт последних событий разбросал нас в стороны раньше, чем мы успели что-то подумать. Я успел только сунуть в карман горячую трубку, а Крыса знакомо и весело влетела в ладонь. На берегу мы обязаны были ходить без оружия и вместо привычных всем шпаг под одеждой прятали абордажные тесаки, широкие и кривые.

Первые трое нападавших от растерянности не сумели даже положить достаточно сильный удар – настолько встретили их чётко и зло. Быстрого убийства не получилось, и они откачнулись назад, к остальным.

Вот линия, восемь человек. Молодые щенки, неопытные, но с азартом. Лишь один – бывалый боец, мягко ушёл назад и движением этим поднял прядь волос у виска, которая обнажила розовый шрам отрезанного уха. Каторжник. Он опытным взглядом схватил одну деталь, остальными не понятую, и изменился в лице. Даже пот выступил на его дублёной ветрами и солнцем коже. Он увидел, как мы распорядились столом, за которым секунду назад восседали. Любая четвёрка матросов перед лицом втрое превосходящего противника машинально отгородились бы от него столом, как барьером и, оставаясь за ним на некоторой дистанции, отбивала бы удары – в ожидании лучшей судьбы. Но мы знали, что удача в таких случаях на стороне нападающих: их больше . Разобравшись на пары, они выдали бы в работу одновременные сдвоенные удары. Один из них, на втором, третьем, пятом выпаде обязательно нашёл бы дорожку к телу противника. Мы же стол отбросили. Отшвырнули далеко в сторону, избегая соблазна убежать под его призрачную, коварную защиту. Это сказало безухому, что мы из тех мясников, которые хорошо натасканы, и тренированные наши удары не оставили в том никаких сомнений. Это сказало ему, что мы не боимся близких дистанций и будем не только защищаться, но и нападать. Нет стола! Мы можем и будем двигаться. Вот мы и двигались.

Частыми прыжками, попарно. Я и Готлиб – прыжок вперёд, удар в круговой поперечный мах и тут же назад, а мимо пролетали уже Стоун и Робертсон, с таким же широким, круговым ударом – и снова мы, но уже с острым, колющим выпадом. Здесь главное – запутать противника, приучить его к тому, что колющий выпад идёт через два удара на третий, и внезапно сменить ритм, так, что противник, машинально поднявший клинки для защиты от падающего сверху клинка, получает вдруг его в открытый живот.

Дело шло, и трое нападавших уже лежали, мешая остальным вовремя остановить в твёрдом упоре ногу. Но их оставалось ещё девятеро, и стоит им разобраться надвое, для того, чтобы одна группа, поработав в бешеном темпе, отскакивала бы назад, на отдых, уступая место свежим, с незабитой рукой, – и мы долго не простоим. Дело шло, из соседей никто не вмешивался: негласный закон. Не знаешь, кто и зачем – сиди и не дёргайся. Должна была, вообще-то, прибежать служба охраны фактории, но нападавшие наверняка знали, что “красные мундиры” вмешаются лишь тогда, когда всё закончится, чтобы в лучшем случае – повязать уцелевших, а в худшем – пересчитать трупы. От них эта вот стая, отработав своё, легко могла бы уйти. Да она легко бы и ушла, даже оставив лежать пятерых или больше. Но один из ударов рассёк на мне рубаху, она легла краем на кисть, и, чтобы не запутаться в ней, я быстро сорвал и отбросил назад белые голландские клочья.

Вдруг послышался пронзительный крик. Не знаю, что произошло, но только наши соседи, могучие, с бородами, иностранцы, ловко перевернули свой стол, и ещё посуда с него, звеня, разлеталась по полу трактира, а они уже вырвали, выломали тяжёлые дубовые ножки. И с хрипом, с единым дыханием, пустили эти тёмные, ребристые брусья по головам напавших на нас. Странные соседи, с правильным, как при рубке деревьев, выдохом, в два мига смели нападавших, уверенно и бесстрашно, даже не пытаясь уклоняться от мелькающего оружия.

Два мига, и вот – все девятеро лежат. Двое пытались бежать, но достали и их.

– Ты кого-нибудь знаешь? – взахлёб бросая в лёгкие воздух, спросил я у Стоуна.

– Впервые вижу… Что-то странное… происходит…

Да, странное. Расступились спасители, и быстрым шагом, с выражением муки на сильном красивом лице подошёл к нам один из них.

– Власта! – проговорил он голосом тихим и страшным.

– Я – англичанин. Томас Локк Лей.

– Власта! – повторил он, одной рукой до белизны в косточках пальцев стиснув ножку стола, а второй потянувшись к моему горлу.

Готлиб и Стоун мягко шагнули, рука капитана перехватила тянущуюся ко мне кисть, а с другого боку выглянул и нацелился снизу-вперёд клинок абордажного тесака. Бородатые тоже сделали шаг.

– Леди?!

Я понял. Я всё понял, я угадал и, радостно, с болезненным облегчением улыбаясь, приподнял висящий на шее дарованный, с рубиновыми камнями, серебряный крест. Подкрался, шмыгнул к нам какой-то мальчик, не турок, но в турецких атласных штанах, с умными глазками.

– Вы – англичанин? – спросил он, довольно внятно.

– Я – да.

– Этот человек – из Московии, сэр. Где царь был моряком и плотником, царь Пётр, слыхали? Московия. Он ищет сестру. Её захватили с их кораблём, он её ищет, он богатый и сильный. Я служу у него. А у вас на шее – её фамильный крест.

Он что-то быстро сказал подошедшему, тот рванул ворот и вытянул на свет точно такой же, с пурпурными огоньками, серебряный крест.

– А ведь я не спросил у неё даже имя! – с грустью и теплотой проговорил я, улыбнувшись. – Скажи ему. Этот крест мне подарен хозяйкой. Она в безопасности. Но за ней нужно плыть. Я дам карту. Только сейчас нужно быстро уйти – мне нельзя долго быть в Басре, а расследование нас задержит. Так что ходу, братцы. На корабле договорим. Ходу!

Пока мальчик переводил, я, заметив перемену в лице стоящего напротив, протянул руку, сказал дружелюбно:

– Том.

Он крепко пожал её, откликнулся:

– Ярослав.

Убрал за спину свои обгоревшие пальцы Стоун, спрятал Готлиб клинок. Я, от пережитого слегка очумевший, достал из кармана трубку и продолжил курить. Кто-то из бородачей одобрительно засмеялся.

Надо было бы нам, надо бы захватить с собой кого-то из оставшихся в живых, ведь кто-то ещё шевелился. Не было рядом Пантелеуса, или просто человека с невозмущённым рассудком. Некому было подсказать, что немедленно нужно найти след того, кто им заплатил, – и заплатил немало, судя по тому, что безухий бледнел, но стоял! Но слишком много навалилось всего, да и некогда было. Мы быстро покинули таверну, сторожко оглядываясь в ожидании красных мундиров. Объясняй им, почему мы носим оружие! Но нет, повезло. Под ладонью спасительной темноты мы добрались до “Дуката”.

УПРЯМЫЙ МЕРТВЕЦ

Ему нужно было их чем-то кормить, этих двух человек, – его войско. Нужны были деньги. Нужна была сила. Иначе – как завершить задуманное, то, что не даёт испытывать радости ни от еды, ни от сна? Он нашёл эти деньги. Заработок постоянный, надёжный и жуткий.

Ума много не надо: путь из океана в большой мир лежит через ближайший цивилизованный порт. Своего рода это был подвиг: на маленькой шлюпке, под ветхим, залатанным парусом они прошли вдоль всего восточного побережья Африки до Аравийского полуострова. Прячась и от купцов, и от военных кораблей, и от пиратов, миновали Оманский, а затем Персидский заливы. Англоязычные, они осели в английской фактории в Басре. Продав кое-что из вещей, сняли две крохотные комнатки на третьем этаже. Обязательно две: капитан и команда должны жить отдельно. Вот здесь-то случай прыгнул сам ему в руки.

Была душная ночь. За стеной похрапывали Бык и Тонна. Ему ж не спалось. Сложив, по обыкновению своему, на груди руки, он стоял у тёмного окна, смотрел на простирающуюся под ним крышу построек второго этажа. Луна окрасила рыжую черепицу в зелёно-коричневый цвет. Он не замечал этой метаморфозы. Он был в смятении. Деньги закончились. Что завтра скажет его голодное войско? А ведь тратиться нужно не только на еду. Друзья его пираты, и он для этого мира – пират. Откуда у них могут быть документы? Так что при первом же любопытстве любого офицера или чиновника – единственный выход – откупиться. Но где, где взять деньги?

Изнемогая от мучающей его мысли, Стив зябко передёрнул плечами, оглянулся на тёмный квадрат пахнущей кошками каморки. Гробом, склепом показалась она ему. Ему, привыкшему за многие годы к бескрайним морским просторам. Бессильно выругавшись злым, тихим шёпотом, он вылез в окно и сел на коричневые плиты черепицы. Сел, помолчал. И тут до него донёсся звук. Стив его не спутал бы ни с чем: это был звон падающих друг на дружку монет. Он быстро лёг, вытянулся, прижал ухо к черепице. Да, оттуда. И голоса, негромкие, но отчётливые. Быстро достав нож, он острым кончиком расковырял смесь глины, извести и песка, поддел и осторожно вытянул из-под краёв соседних плоский черепичный щиток. Как будто в шаге от него послышался голос:

– Что это сыплется сверху?

Всё пропало? Но нет. Изострившийся, напряжённый ночным бдением ум мгновенно сказал ему, что нужно делать. Стив лёг щекою на край квадратного отверстия и нежно, по-мартовски, мяукнул. Внизу засмеялись. Качнулся свет свечей в канделябре. Выждав немного, он глянул вниз. Сквозь нечастую, из тонких брусьев, решётку, протянувшуюся вместо сплошного дощатого потолка (владелец корчмы экономил на всём), были видны парики трёх человек, сидящих за круглым столом. Стол был завален золотом и бумагой. Купцы.

Из разговора Стив понял, что они на паях предпринимают какое-то большое торговое дело, здесь, в Басре. Вскоре, оставив деньги и получив расписки с третьего, двое ушли. На четвереньках, тихо, как кот, Стив бросился к окну и метнулся внутрь. Выскользнув в коридор, он влетел в соседнюю комнатку и, схватив за косицы, рывком посадил спящих в кроватях.

– Тихо! – вполголоса, властно проговорил он. – Есть работа. Немедленно. Не обувайтесь. Возьмите ножи. Сейчас из таверны выйдут двое, в париках, в камзолах из бархата. Пойдут в сторону гавани, на корабль. В ближайшем переулке их нужно догнать и зарезать. Из карманов ничего не брать. Вернуться – как и уходили, в окно, через крышу второго этажа, по верёвке.

Через миг две массивные, но ловкие, тёмные фигуры скользнули вниз, вдоль стены, по верёвке, которую придерживал, стараясь на раздавить черепицу, третий. Втянув наверх верёвку, он лёг на живот и подполз к маленькому проёму в крыше. Затих. Смотрел вниз, пока там не погасили свечу.

Скоро внизу тихо свистнули. Стив, развернувшись на животе, подполз к краю, выглянул. Сбросил верёвку.

В комнате, завесив окно, зажгли лампу, принялись чистить ножи.

– Сработано? – спросил Стив.

– Сделали, капитан, – оскалился довольный Тонна.

– У убитых что-нибудь взяли?

Бык быстро качнул головой, Тонна тоже, но сначала остро взглянул на товарища, а потом, после собственного отрицательного ответа, опустил глаза вниз.

– Очень хорошо, – выговорил Стив и вдруг что есть силы двинул Быка по зубам.

Тяжкий удар был так резок, что пират не откинулся навзничь, а рухнул вперёд, на колени. Дождавшись, когда он придёт в себя и, перебирая руками по краю стола, сядет на стул, Стив сел напротив. Спросил:

– Много хоть взял?

Нетвёрдой рукой Бык вытянул из кармана перстень. Один только перстень, но какой! Красного золота, с огромным топазом розового цвета.

– Да, изделие редкое, – задумчиво произнёс Стив, вертя драгоценную вещицу в трепетных пальцах, – можно голову потерять, можно. Потом мягко добавил: – Матиуш! Зарежь его. – И как бы невзначай положил вторую ладонь на рукоять пистолета.

Тонна двинулся к другу, неуверенно доставая отчищенный только что нож.

– А ты, Оливер, посиди тихо. Нам шум ни к чему.

Бык выплюнул кровь, покорно кивнул. Капитан улыбнулся.

– Ладно, Матиуш. Зарежешь его в другой раз. Как только ещё раз соврёт. Теперь же вот что…

И он быстро прошептал им несколько слов.

Дальше всё было просто. Стив спустился к владельцу таверны, тихонечко стукнул в дверь. Через пару минут он уже вёл сонного, запуганного хозяина наверх, на второй этаж.

– Пока помолчим,– втолковывал он ему,– может быть, мне послышалось. Но если о том, чтобы зарезать, были не просто слова, то я за скромную плату вынесу и спрячу тела. Надёжно спрячу, на дне гавани. Тебе разве нужна встреча с королевским прокурором?

Трактирщик отчаянно замотал головой, дрожащей рукою поднося к скважине ключ, маленький, но массивный. Стив отнял ключ, сам тихо вставил и провернул.

– Если там всё в порядке, – прошептал он на ухо, – мы просто уйдём. А если убийство – то ты уж мне заплати…

Вошли. Комната залита лунным светом. Камзол на спинке высокого стула. Туфли с пряжками у кровати. На ней кто-то храпит. В воздухе – запах свечей, пудры и табака.

– Извини, уважаемый, – шёпотом сказал Стив. – Разговор, точно, был, а вот трупов-то – нет. Но, наверное, это и к лучшему? А?

Тихо ступая, двинулись к выходу. Стив, придерживая хозяина за локоть, другой рукой произвёл движение, ради которого и затеял всю эту историю: схватил со стола коротенький, толстый, поблёскивающий в лунной дорожке ключ. Хозяин запер дверь своим, запасным ключом, облегчённо вздохнул.

– Почтенные вроде купцы-то, – озадаченно поделился с ночным гостем. – Неужели об убийстве говорили?

– О, да, и громко. А то что бы я вас разбудил? Вы, пожалуйста, не говорите никому, что я хотел скрыть убийство и тела спрятать. Ведь хорошо, что так всё закончилось, верно?

Проводив хозяина до его спальни, Стив быстро вернулся к себе. Поставив одного пирата караулить на лестнице, а второго – на крышу, он неслышно отпер дверь в комнату на втором этаже, где только что побывал. Ободренный громким храпом, подкрался к кровати и вынул, приподняв над полом, сундук. Затем из кармана чужого камзола вынул белый, с шёлковой кромкой, платок (не зря, ох не зря он смотрел вниз до тех пор, пока там не погасли свечи!), осторожно его развернул и достал ещё один ключик, поменьше. “Пиннь!” – нежно пропела пружинка в замке сундука. Стив замер. Храп не стихал. И вот – невесомо откинута крышка и из чернеющих недр изъяты три толстых кисета. Крышку на место, “пиннь!”, сундук – под кровать. Затем Стив вернул ключ в платок, но не только ключ: лёг туда же бесценный, с камнем цвета глаз кошки, изысканный перстень. Хорошо, что Бык ослушался его приказания – ничего не брать у убитых. Очень уместную вещь умыкнул. Как всё удачно!

Запер дверь изнутри. Ключ от двери – на место, на стол. Кисеты – за пазуху, пояс потуже. Окно распахнул, ухватился за верёвку, влез, с помощью верного Тонны, наверх. Через минуту был дома. Позвал с лестницы Оливера. Поставил лампу на стол, ещё пару свечей. И – высыпал золото.

– Считайте!

Пираты, не веря себе, онемели. Никогда, даже после самых удачных призов не видели они перед собой столько денег. О, Стив – это капитан!!

Рано утром ушли из таверны. Деньги могут многое, прав был визирь Аббас, глава Хумимовых янычар. К обеду, уплатив невеликую мзду, Стив получил заверенные в адмиралтействе фактории документы, что он является провиантмейстером военного английского фрегата, который вчера только вышел из порта и отправился в Англию. Он имел двух помощников, – английских моряков Матиуша и Оливера, которые оставлены ему в помощь для засолки продуктов. Вот так. Можно жить. Алле хагель!

А в таверне произошло то, что и ожидалось. Суетились помощник факториального прокурора, пара солдат, ещё человека четыре. Убийство! Убийство! Расписки в карманах зарезанных привели точно по адресу. Сонный купец ничего не отрицал. Он был готов предъявить деньги, вытащил из-под кровати сундук, полез за ключом. Платок развернулся, но там, кроме ключа – ещё что-то, что заставило простонать одного из присутствующих:

– Его перстень! Его! Узнаю!

Да. Перстень убитого. И даже ещё пятнышко крови не стёрлось внутри. А деньги? Где деньги? Нет денег? Вот и мотив преступления. Стража. Взять.

И покатилась у Стива прекрасная жизнь. Вечером пришёл к владельцу таверны. Сел, не спросясь. Сказал грозно:

– Так значит всё-таки убили? Зачем же ты мне голову морочил?

– Я… я клянусь… – лепетал испуганный до смерти трактирщик.

– Ах, клянёшься?! Почему, если ты не виновен, не сказал, что я предупреждал тебя? Что водил туда ночью? Или ты соучастник?..

Ушёл, оставив хозяина замолкшего, полумёртвого от страха, с разинутым ртом. Вернулся наверх. Через полчаса в дверь постучали.

– Вот, – трактирщик дрожащими руками выложил на стол невеликую сумму.

– Это мне? Чтоб молчал? Значит, так. Деньги ты забери. А комнату, в которой жил арестованный, сдашь тому, кто по виду будет очень богат. Я поклялся, что разыщу среди этих купчишек убийцу. Я за ними буду следить. Ты всё понял? Иди и помни, что я спас тебя от тюрьмы и от смерти.

За комнатки больше не платили, жили бесплатно. Купив за гроши в гавани маленькую прогулочную лодчонку, Стив привёз её к таверне и поднял на крышу, бросив вверх дном. Понятная вещь, ветхая лодка. Починить – руки не доходят, выбросить – жалко. Разбив корму, привязал лодку к стене. Теперь, даже если жильцы заселялись днём, он, змеёй выползая в окно, влезал сквозь разбитую корму внутрь и, тихо радуясь, нежился в тёплом и тесном полумраке, смотрел вниз и слушал . Здесь у него был матрац, бутылка вина, сушёная рыба. Выбирал только очень богатых – чтобы не слишком часто находили в ночных переулках ограбленные тела. Но потом купили повозку и лодку, и ручей денег возрос: вытаскивали убитых в окно, увозили в гавань и там, вспоров живот, опускали к крабам, на дно.

Неизвестно, сколько бы так продолжалось. Только вдруг однажды он сквозь черепичный проём услыхал:

– Ты, Томас, Бариля возьмёшь в Багдад, или на “Дукате” оставишь?…

ГЛАВА 14. ПИСЬМА «ОГАМИ»

У Ярослава оказались прекрасные карты южных морей – древние, шестнадцатого века, с рисунками Питера Брейгеля-старшего. Стоун тщательно выставил ему курс и координаты Адора. Я рассказал ему всё, что могло оказаться полезным. Написал письмо к Августу. И, конечно же, оставил свой адрес в Бристоле.

Мой случайный спаситель сделал мне два подарка. Он отправил ко мне в услужение, – и поручил уже моим заботам, – маленького Пинту, – мальчика, за пару лет турецкого плена выучившего язык и сносно переводившего. То, что к Багдаду нас сопроводит теперь человек, знающий местные обычаи и имеющий янычарский билет “эсам”, – это было прекрасно. Ну а второй подарок он мне вручил, когда я снял с шеи и протянул ему его фамильный крест. Он сделал замену: небольшой, в четверть ладони, медальон с выпуклой эмалью. Эта цветная картинка изображала гномика в красной рубахе, танцующего на фоне зелёной травы, синего неба и жёлтого солнца. По единодушному мнению всех видевших медальон, гномик был очень похож на меня. Тут мелькнула и уколола меня лёгкая тень неясной вины. Я обратился к Ярославу со странною просьбой: передать в Адоре этот медальон в подарок от Томаса Лея капитану пиратов по имени Гэри Холлиуэлл. И подтвердил, встретив его удивлённый взгляд: это женщина.

ПЛЕННИКИ-ГОСТИ

На нанятой, длинной, с двумя рядами полуголых гребцов фелюге мы двинулись вверх по Тигру, в Багдад. Нагруженные оружием и золотом, с отчётливым ощущением последнего в нашем отчаянном путешествии похода. Нас было двадцать. Двадцать первым был кот.

Эдда и Бариля я оставил на корабле, в распоряжении Стоуна. Со мной были Готлиб, Тай с трофейной катаной, Робертсон, Пинта, Слон и Точило. И, если не считать Пантелеуса, ещё двенадцать человек матросов, из проверенных и надёжных.

Нам не задавали лишних вопросов, – мало ли европейцев добирается в английскую факторию в Багдаде. Бумаги у нас были в порядке, на случай пренебрежения к бумагам имелось золото. Там, где не хватило бы золота – имелись пули и шпаги. Мы были готовы ко всему.

Ко всему, но только не к этому!

Багдад был как на ладони – прекрасный и древний, и залитый солнцем город. До буйков, обозначивших воды фактории, оставалось почти ничего, как вдруг гребцы на нашей фелюге перестали грести и подняли вёсла. Как-то незаметно, среди снующих вокруг лодчонок образовались четыре посудины, взявшие нашу фелюгу в кольцо. Деловито и молча люди на них сцепили наши борта крюками и потащили к берегу. В лодках стояли и сидели вооружённые кремнёвыми ружьями турки, человек двести. А на берегу, в прямых военных шпалерах – ещё около тысячи. И три широкозевные пушки – зарбзены.

– Что будем делать? – негромко спросил Готлиб.

– Подождём, – ответил я. – Это, как видишь, не совсем нападение. Скорее – жест устрашения. Им что-то надо. И, кажется, именно от нас.

– Но как они узнали?..

– Самому интересно.

Среди янычар, стоящих, на манер македонской фаланги, ровными рядами, полуголых, со вскинутыми на плечи ятаганами, медленно кружились на месте несколько всадников. Прекрасные кони, камни и золото на сверкающей сбруе. Копья с цветными хвостами, какие-то флаги.

– Не может быть! – проговорил оказавшийся вдруг рядышком Пинта.

– Что такое? – быстро спросил я.

– Великий вали. Наместник Багдада. Хумим-паша. Его, его флаг.

– Та-ак. Готлиб! Взгляни-ка. Вон, рядом с вали, человек. По описанию – видишь, кто?

– Аббас-ага? Да, похоже. Тогда ясно. Эти люди дело знают, ещё в Бристоле было понятно. Следить за нами от самого Адора они не могли. А, судя по встрече, всё о нас знают. Откуда?

– Вот сейчас и выясним.

Маленькая наша, неуклюжая флотилия притиснулась к берегу. Немедленно в воду попрыгали янычары с лодок, уложили мостки с нашего борта на землю.

– Готлиб, строй, – сказал я негромко, едва мы сошли.

Быстро и слаженно за моей спиной встали две шеренги. Оружие, на манер встречающих – к плечам. Замерли. Я шагнул вперёд. Слева – травник с котом, справа – маленький Пинта.

– Здравствуй, Томас Локк Лей, – проговорил всадник на белом, потрясающей красоты коне.

Это было понятно. Это можно было и не переводить.

– Приветствую тебя, Хумим-паша, великий вали великого города. Здравствуй и ты, почтенный Аббас-ага.

С достоинством поклонился. Пинта быстро, звонким голосом перевёл.

– Интересно, – перегнулся через луку седла Хумим-паша, – кто про кого больше знает, – я про тебя или ты про меня?

– Мне нужен английский мальчик, который сейчас у тебя.

– Я знаю. А мне нужен английский мальчик, который сейчас – у тебя.

– Именно потому, что вопрос этот силой решить никто не сможет, нам и устроена такая встреча?

– Томас Локк Лей! Ты и твои люди – мои гости. Да, не решить этот вопрос силой, хоть дважды я вас убей. А решить надо. Может, договоримся? – он снова наклонился вперёд, и мучение, и почти мольба мелькнули на его умном и хищном лице.

Привстав в стременах, он махнул рукой, и янычарские ясаулы, протяжно прокричав, повернули колонны и двинулись к стенам недалёкого города походным размеренным шагом. Так же слаженно повернулись и двинулись мы. В гости так в гости.

Мне помнится, так же жадно я всматривался во всё, что попадалось по дороге, в день нашего прибытия в Мадрас, несколько лет назад. И тогда эту всю цветистую сказочность заморского города я вынужден был рассматривать мельком, на ходу. До чего же тороплива и суетна моя судьба. Какая жалость.

Путешествие длилось без малого час. О, этот странный Восток, мир намёков и недомолвок! Если судить по тому, что нам оставили оружие и другое имущество – да, мы были гостями. Но вот другое ясно дало нам понять, что на самом деле – мы пленники. Протопав по пыльным, пустым переулкам, образованным высоченными стенами из древнего камня, все вошли во дворец. Несколько арок, лестничных маршей и площадей. И вот – дверца в стене, куда пригласили лишь нас. Двадцать человек и тревожный, насупленный кот вошли в эту дверь. Было, конечно же, было отчего насупиться. Две узкие толстые створки из цельного, хорошо прокованного железа. Проход под аркой. Слева и справа – проёмы в стене и маленькие помещеньица – для караульных. Старые, когда-то внешние стены дворца. За длинным арочным сводом – дворик – квадрат, шагов двадцать на двадцать. И всё те же высоченные стены, на кромки которых можно смотреть лишь придерживая шляпу. Вверху – ровный квадрат синего неба. Здесь, внизу – полумрак. В середине дворика – круглый бассейн, с бортиком такой высоты, что можно присесть, и глубиной в рост Пинты. Наполнен водой. С толстыми каменными стенками вечная водяная бочка. И то хорошо.

Бесшумно провернулись на смазанных шарнирах и металлически лязгнули створки двери. Я оглянулся. Всё. Мы в капкане.

– Попробуй воду, – сказал я Пантелеусу, – нет ли какого подвоха.

А сам с Готлибом быстро осмотрел караульные помещения. Две дыры в каменном полу одного из них и понятный запах не оставили сомнений в его предназначении. Во втором – железная скоба в стене для факела, да каменный лежак по всему периметру. Прохлада и сумрак. Да, когда-то здесь был вход в башню. Потом дворец вырос, в проходе поставили новую стену, превратив его в дворик. Отличная комната для серьёзных гостей. Что ж, будем располагаться.

Вдруг во дворе что-то глухо ударило. Связка ковров! Сброшена со стены, и следом за ней – тюк одеял. Я запрокинул вверх голову, крикнул фигуркам на стенах:

– Передайте Хумиму-паше мою благодарность!

Юркий, худенький Пинта звонким своим голоском прокричал то же самое на турецком. Нам ответили.

– Хумим-паша позволяет тебе передать твою благодарность лично! – крикнули со стены, и вниз, раскатываясь, полетела верёвочная лестница с круглыми деревянными ступенями-перекладинами.

Да, что-то уж очень не терпится великому вали. Что за ценность для него Эдд и Корвин? Ладно. Сейчас, может быть, и узнаем. Я отстегнул Крысу, вынул два пистолета, передал всё Готлибу.

– Пантелеус и Пинта – со мной, – сказал и двинулся вверх по круглым, надёжно обвязанным перекладинам.

ДВОЙНЫЕ ПИСЬМА

За гребнем стены, на широкой площадке проворные люди заканчивали приготавливать залу. Каменный пол вымели и смочили водой, раскатали ковры. Выложили атласными горками подушки, растянули спокойно-зелёного цвета шатёр. Пришёл Хумим-паша и царственным жестом пригласил меня под изумрудную тень полога, к блюдам с фруктами и кувшинам с вином.

Расположились напротив. За его спиной склонились и замерли человека четыре, в том числе и Аббас-ага. За моей – Пинта и Пантелеус с котом.

– Этот мальчик – твой тарджуман? – спросил через одного из стоящих за ним людей Хумим-паша, после того, как я что-то взял с блюда.

– Мой тарджуман, о великий вали, – ответил я, поняв, что тарджуман – это переводчик. – Конечно, он не очень хорошо знает турецкий и уж совсем не блестяще – английский, но переводит понятно.

– А этот вот небольшой человек, у которого на плече сидит животное с недовольною мордой, – это, конечно, твой визирь.

Не знаю, почему и зачем, но только я вдруг созоровал:

– Не совсем визирь. Это человек, внутри которого сидит джинн.

Хумим-паша не сдерживаясь рассмеялся.

– Джи-инн? – сквозь смех выговаривал он, оглядываясь на своего переводчика. – Всесильный волшебник из арабских сказок?

– Ну, конечно, не такой уж всесильный. Но он лечит болезни и прыгает в небо.

– Прыгает в небо?

– Да, прыгает и летает.

– И это можно увидеть?

– Он может делать это только раз в год.

– Что ж, хорошо. Но прими мою просьбу, Томас из Англии. Позови меня, когда он вдруг решит полетать. Конечно, смешно и забавно, но тебя окружают такие события, что начнёшь поневоле верить всему.

Надув важно щёки, я обещал.

Мы отобедали. Паше принесли кальян, я достал свою трубку.

– Даю тебе слово, – заговорил он наконец о деле, – мальчиков увезли не для рабства. Они мне очень, очень нужны. И даже не мне… Но это не главное. А главное – то, что жизнь их должна протекать в роскоши, довольстве и поклонении. Что их ожидало в твоей холодной стране? Ремесленный труд, ну, или торговый, серость и прозябание. Здесь они будут как принцы. Я не могу тебе много открыть, но доказать только что сказанное я сумею. Ты сам можешь спросить у Корвина, как с ним обращались.

– Корвин здесь? – как можно равнодушнее спросил я.

Вали хлопнул в ладоши, послышался стук, скрежет ключа, в недалёкой стене отворилась дверь и из неё, склонившись под низкой притолокой, вышел Корвин. Он щурился на яркий солнечный свет, не видел меня. Одет был в роскошные, дорогие одежды. На поясе висел небольшой, с драгоценными камнями на рукоятке, кинжал. Лицо загорелое, сытое. Да, это он.

Я не вскочил, а, сдерживаясь изо всей силы, медленно встал.

– Ох ты, То-ом!

– Здравствуй, Корвин.

Мы обнялись. Подрос, возмужал. Красавец.

– Как ты здесь? Где все, где отец, где Эдди?

– Всё хорошо, дорогой. Отец дома, в Бристоле. Я на “Дукате” гнался за вами до самого Мадагаскара.

– Там нас схватили пираты!

– Я знаю. Эдда я у них отнял. Он сейчас уже где-нибудь у Западной Африки, Бариль везёт его домой. А я с друзьями пришёл за тобой. Конечно, если захочешь вернуться.

– Том, я очень хочу домой. Только ведь не отпустят. Не отпустят, я знаю. Нельзя и надеяться. А где Бэнсон, где Нох?

– Бэнсона я оставил в Бристоле. Он ранен. И – кто-то должен был дом защищать. Нох спас меня в Адоре, сам же погиб. Мы похоронили его на Мадагаскаре, его и ещё нескольких наших.

– О, проклятье! И всё это из-за нас?!

– Нет, что ты, Корвин. Просто судьба.

Мы помолчали немного.

– Пора! – вали хлопнул в ладоши.

– Том, попросись со мной в шахматы поиграть, – шепнул, уходя, Малыш.

“Здесь, значит, в шахматы играют”, – подумал я. – “Хорошо”.

– Будет разумно, Том из Бристоля, если мы договоримся, – с какой-то даже дрожью в голосе заговорил Хумим-паша, когда я вернулся под полог шатра. – Иначе я во второй, в третий раз пошлю людей за другим близнецом. Будут новые смерти. Зачем?

– Что предлагает великий вали?

– Ты напишешь письмо. Немедленно. Его отвезут в Стамбул, а там – через Средиземное море, вдоль севера Африки – туда, где твой “Дукат” может зайти в порт за водой. Такое же письмо я направлю прямо в Бристоль, к твоему Бэнсону. Ты должен убедить всех, чтобы Эдда привезли ко мне. Им я обещаю роскошную жизнь, полную почёта и наслаждений. Тебе – сундук, наполненный золотой посудой и оружием. И, конечно же, жизнь и свободу.

– Мой “Дукат”, о великий вали, стоит в английской фактории в Басре. Эдда везёт в Бристоль другой корабль. “Хаузен”.

– Это ведь твой корабль, Аббас-ага, – зловещим голосом, тихо, чуть повернув голову, проговорил изменившийся в лице вали. И снова обратился ко мне: – Но как тебе это удалось, юный наш капитан?

– Аллах помог, великий вали.

– Ты хочешь сказать, что Аллах помогает неверным?!

– Иногда. Так же, как иногда он не помогает и правоверным. – Я бросил короткий взгляд на упавшего на колени, с бледным лицом, Аббаса.

– Нет, мой дорогой англичанин. Яснее ясного, что Аллах – на стороне наших с тобой близнецов. Здесь и разгадка всему. О, как много слухов идёт об их чудесах! О, как мы этому рады!..

Он сделал знак, и рядом со мной, справа, невесомо поставили низенький круглый столик, чёрный, лаковый, с прекрасно выписанным под лаком красно-золотым драконом. На столик, закрывая свитый в кольца змеиный хвост, растопыренные когтистые лапы, пучеглазую, с обнажёнными иглами клыков морду, опустились листы бумаги, чернильница на подставке, стянутый шёлковой ниткой пучок цветных перьев. Павлиньи, что ли? Однако, как торопится Хумим-паша, как спешит! Хорошо бы в его торопливости отыскать какую-нибудь выгодную для себя слабость.

Я повернулся к столику. Подвинул к себе бумагу (хорошая, плотная и гладкая рисовая бумага. Редкая. Дорогая), смотал нитку. Очернилил перо. Задумался, замер. И – стал писать. Но не слова и не буквы. Проведя поперёк листа длинную тонкую линию, я принялся зачёркивать её вертикальными штришками, то наклонными, то прямыми.

– Это чей же язык? – тревожно вытянул шею Хумим-паша. – Я не знаю такого.

– Это не язык, великий вали. И даже не письмо. Это счёт, торговая запись. Цифры здесь заменены чёрточками. Среди бристольских купцов – обычное дело. Чтобы никто из соперников, случись ему этот счёт увидеть, не узнал бы чужих секретов и планов. (Я врал уверенно, вдохновенно, со спокойным и даже чуть скорбным лицом.) Я трезво оцениваю положение, великий вали, и отношусь к нему со всею серьёзностью. Поэтому. Письмо пишу в подлинном виде. Все верные и близкие мне люди знают, что на обратной стороне моего письма обязательно должен быть такой вот торговый счёт. А если его не будет – то как бы не угадывалась в почерке моя рука – письмо в глазах моих людей будет чужое. Я, видишь ли, кое о чём думал, отправляясь в погоню.

– Это мне известно. Мой Аббас-ага, имея преимущество в деньгах и внезапности, потерял три корабля и троих лучших своих янычар…

Сидящие напротив, оставив меня в покое, повели тихие разговоры довольным, отрывистым полушёпотом. Я же быстро набросал текст.

“Любимые мои, здравствуйте. Имели морское сражение с кораблями “Царь Молот” и “Нэж”. (Дата и место.) Оллиройс их потопил. Пираты в южном море захватили “Хаузен”, разделили мальчишек. В пиратском городе Адор, что на Мадагаскаре, я отнял Эдда. Он на “Дукате”, в английской фактории в Басре. Корвин в Багдаде, у виновника всех бед, наместника султана, зовут которого Хумим-паша. Только что виделся с Малышом. Довольный и сытый. Я здесь в плену, со мной моих – двадцать. Обращение человеческое. Паша требует в обмен на жизнь, свободу и золото привезти к нему Эдда. Думаю, что сумею выкрасть Корвина и сбежать. Нох, Каталука, Кальвин и ещё шестеро наших погибли. Помолитесь за них. Эвелин, целую и обнимаю. Скоро увидимся. Томас”. (Дата и место.)

Подписался в правом нижнем углу, отчеркнув наискосок угол, как в обычном счёте, где указывается итоговая сумма.

Отложив лист с влажными строками, я подвинул поближе второй и повторил на нём только что написанное. Затем взял подсохший, первый, перевернул и обычным английским письмом вывел:

“Сэру Барилю, моему капитану, на корабль “Хаузен”, в порт Банжул, в Гамбии. Оставайтесь в Банжуле. К вам приедет посольство от нашего друга, наместника Султана в Багдаде, Хумима-паши. Передайте посланникам Эдда, но назад их не отпускайте. Дождитесь моего прибытия. Томас Локк Лей”.

На втором листе написал чуть иначе:

“Сэру Бэнсону, моему доверенному, в Бристоль. Немедленно отправьте Эдда в порт Банжул, на западе Африки, в Гамбии. Передайте его посольству, которое прибудет от нашего друга, наместника Султана в Багдаде, Хумима-паши. Но не отпускайте их. Дождитесь моего прибытия. Томас Локк Лей”.

Почтительный, со спрятанными за поклонами глазками человек передал письма паше. Его тарджуман негромко и быстро стал переводить. Аббас-ага вдруг вскричал что-то (Пинта тут же приник к моему уху):

– Как это не отпускайте? Англичанин хочет уехать, когда близнеца у нас ещё не будет? Он в своём уме? Он думает, что мы согласимся?

– Мы согласимся, – с понимающей улыбкой взглянув на Пинту, ответствовал вали. – Если англичанин доставит близнеца к нам во дворец, то не лучше ли будет избавиться от него, забросав сверху камнями или уморив голодом, вместо того, чтобы отпускать его с сундуком, полным золота? Если же мы отпустим его в Банджул, то только лишь с сильным сопровождением. Чтобы он, поднявшись на свой корабль, сам отправил бы мальчика с нами. Слово он не нарушит – моих янычар будет там слишком много. Слово и я не нарушу – слишком дорог мне этот малыш, чтобы затевать при нём бессмысленное сражение, тем более что известно – при нападении на англичанина ему помогает Аллах.

(Он остро взглянул на меня, и я, давая понять, что согласен, кивнул головой).

– Да, Аллах, – продолжил вали, обращаясь к Аббасу. – Это ведь ты донёс мне, что несколько дней назад случилось в таверне. А? Двенадцать человек напали на четверых, и напали внезапно. Вот эти четверо, здесь. А где нападавшие? А сколько было с Хуссейном людей, когда он заманил англичанина и сэра Бэнсона ночью в тупик?

– Пять или шесть, о великий, – каркнул Аббас.

– Тринадцать, – негромко поправил я его.

– С Хуссейном – четырнадцать, – повернулся к Аббасу Хумим. – И где теперь Хуссейн? – спросил вали, теперь уже у меня.

– Его больше нет, – коротко бросил я и машинально опустил ладонь на шрам на бедре.

– А где Сулейман и Хасан? – с гримасою муки на крючконосом лице, как будто забывшись, выкрикнул Аббас-ага.

– Один пришёл ночью в мой дом. Второй пришёл ночью на мой корабль. Их больше нет. И если ты, нападающий из-за угла, спросишь меня, где “Царь Молот” и “Нэж”, твои корабли и их команды, – ты услышишь всё то же. Их больше нет. Я не лгу.

– Он не лжёт, – задумчиво сказал Хумим-паша. – Малыша вокруг Африки везёт не “Дукат”. “Дукат” действительно стоит в фактории в Басре, англичанин держит ладони раскрытыми. И я приветствую его разум, который помог ему пересилить и огонь родства, и ледяной холод долга.

Пинта окончил свой быстрый шёпот, и я, изображая благодарность, отвесил поклон.

– Но, великий, – забормотал осторожно Аббас, – почему он считает, что его могут забросать камнями или убить голодом? Ведь великий вали даёт ему своё слово!

– Он образован, Аббас, хоть и молод. Он много читал. Наверное, читал и Коран. Судя по его письмам, он знает, чего стоит клятва, данная неверному.

(Я снова кивнул – поклонился.)

– Отправить самой надёжной почтой! – негромко, но с тяжким, пронзительным взглядом произнёс Хумим-паша, передавая письма в руки одного из своей свиты.

Я старался не смотреть на них, старательно сохраняя на лице спокойствие и безучастность. Ушли, улетели мои приветы родным, да ещё под охраной, и охраной надёжной! Очень хорошо. Можно теперь успокоиться и поразмыслить, как же отсюда выбраться.

Можно ли? Нет. Не утомилась ещё злая судьба моя, не ослаб её глумливый и буйный хохот. Вылетающие ниоткуда пёстрые лики внезапных событий продолжали мелькать передо мной в безумной, стремительной пляске. А я уже так устал…

СВЯЗАННЫЙ ЛЕВ

Подкатился к вали, беспрестанно отвешивая поклоны, кто-то в чалме и роскошных одеждах. Он шепнул ему на ухо короткое слово, и паша, расплывшись в улыбке, громко сказал:

– Это кстати!

Кланяющийся убежал. Паша толстыми, в перстнях, пальцами поднял с подноса кусочек лукума, отправил в рот, помазанный медовой улыбкой. Сполоснул рот водой, потянулся к кальяну. На лице – ожидание какой-то потехи, какой-то забавы. Чего-то весёлого ожидал паша. Это было видно и по склоненным лицам тех, кто стоял за его спиной, пухлым устам с ухмылками, глазкам с прищуром. Да, мне это было видно. И так же мне было понятно, что веселье это – не очень-то для меня.

Вернулся тот, с поклонами, вышел из Корвиновой низенькой двери, а следом за ним выбрался, склонившись под притолокой, человек в европейской одежде. Вышел, выпрямился. Встал. Увидел меня.

Он не изменился ничуть. Холёная, острая, чёрным клином, бородка. Коричневые, мускулистые руки. Карие глаза, блескучие, твёрдые. Нет, но как же это возможно?!

Привалившись на локоть, паша, с нескрываемым наслаждением на лице, заговорил (и, конечно же, заговорил переводчик):

– Хорошая работа, уважаемый Стив. Вот он, Томас Локк Лей, у нас в гостях.

Стив с явным усилием перевёл взгляд с меня на Хумима.

– Разве вы его не убьёте? – хриплым голосом спросил он вали.

– Для чего же, уважаемый Стив? Мы не понимаем…

– Но ведь… Я думал… Затрачены такие усилия… не для того разве, чтобы убить?

– О, мы в отчаянии! – почти завопил счастливый Хумим-паша. – Неужели мы дали вам повод так думать? Нет, Томас Локк Лей и все его люди – здесь только в гостях!

– Но я не для того вам его выдал! – повысил голос пират и сверкнул в блеске солнца глазами. – Я полагал, что этот наглый юнец будет повешен, а люди его – проданы на невольничьем рынке. Вы бы с прибытком вернули выплаченные мне деньги!

– Кстати, о деньгах, – уходя от ответа, сделал озабоченное лицо Хумим-паша. – Я ведь должен вам заплатить остаток. Золото сейчас принесут. Ну а вы, уважаемый Стив, присаживайтесь к нам, поешьте и выпейте. Мы-то вина не пьём, Коран запрещает. А вы угощайтесь.

Тяжело далась Стиву эта минута. Как будто прикованный к гире, он сделал шаг, другой. Было видно, что он скорее уморил бы себя голодом, чем сел за один стол со мной. Но и оскорбить Хумима отказом не смел!

Мучительные гримасы плясали на его загорелом лице, и сдержать пират их не мог. И напротив, с радостью и наслаждением впитывал взглядом эту картину вали. О, этот играть людьми любит.

Стив сел, пряча глаза. Напряжённой рукой вытер лоб.

– Вот вам и деньги, – тихим, счастливым голосом прокаркал Хумим.

Кланяющийся, в чалме, человек выложил перед Стивом золото, – не в кошеле, а на шёлковом плате, чтобы всем было видно, и заботливо растянул концы ткани в стороны, медленно, аккуратно.

– Деньги я не возьму, – побагровев выдавил Стив.

– Но как же? – участливо, с озабоченностью, с лукавой тревогой во взгляде изумился вали. – Работа-то сделана!

– Деньги мне не нужны! – вскинул голову Стив, и голос его зазвенел: – Отдайте мне Тома!

– Но, уважаемый Стив, – всплеснул паша руками (метнули яркие огоньки его перстни) – договор был именно о деньгах. Теперь вы говорите, что вместо денег вам нужен мой гость. Но половину-то вы уже получили!

– Я всё верну!

– Ах, ах. Но как же? Ведь деньги – это было ваше условие!

– Дьявол! Я передумал!!

– Ах, вот оно что! – протянул паша, состраивая озабоченную физиономию. – Но скажите, уважаемый Стив, как по-вашему, у договаривающихся сторон – равные права или, быть может, вы считаете, что ваша воля – по сравнению с моей – главнее?

– Нет, – ответил пират, тяжело ворочая языком. – Равные.

– Так что же, если вы позволяете себе передумать, то значит ли это, что могу передумать и я? Будет ли это справедливым и правильным?

Ответ, безусловно, был очевидным.

– Да, – помедлив, кивнул головой Стив, не понимая ещё, в какую ловушку себя загоняет. – Да, можете передумать. Да, справедливо.

– Прекрасно! – с облегчением откинулся паша на подушки. – Вот дело сделано. Я должен вам деньги. Но я передумал.

Он хлопнул в ладоши. Подбежал к нему кто-то, сложил перед грудью ладони, склонился. Блеснул на чалме полумесяц. А за спину к Стиву прошли, неслышно ступая по нагретому камню мягкими войлочными туфлями, три янычара. Мускулистые, в шрамах. В атласных штанах.

– Я передумал, – сладко прижмурившись, повторил Хумим-паша. – Посадите-ка уважаемого Стива на кол.

Словно барсы прыгнули янычары. Двое цепко схватили Стива за руки (взмахнул отчаянно лев своим серым кинжалом), завернули их за спину, вздев повыше, к лопаткам. На кисти набросили верёвочку с готовой петлёй, а свободный конец намотали на шею. На шее вздулись рубцы. Мышцы лица под коричневой кожей отчаянно трепетали.

– Кол пусть принесут поострее, – заботливо выговорил вали, – да поставьте его в тени, чтобы уважаемый Стив подольше был с нами!

Шёпот Пинты, жарко бьющий мне в ухо, срывался от ужаса.

– О великий вали, – произнёс я тихо, а Стива уже оттащили к стене и сноровисто раздевали. Его голый живот била крупная дрожь. – О великий вали. Я хочу предложить вам торговую сделку.

Янычар, умело взмахивая ятаганом, острил длинный кол. Кол гудел, когда железо коротко стукало в дерево. Слюна у меня во рту стала вязкой. Невозможно нормальному человеку оставаться безучастным, когда при нём готовятся предать кого-то мучительной смерти. Пусть даже этот кто-то – твой личный враг. Даже тем более – если он твой личный враг! Можно убить врага в честном бою. Но молчаливо соглашаться с мучительной казнью – это всё равно что самому в ней участвовать! Я не палач.

– Вы что-то хотите продать? – всё ещё улыбаясь, перевёл вали взгляд на меня.

– Нет. Купить.

– Что купить, уважаемый Том?

– Купить его жизнь. (Кивок в сторону помертвевшего Стива.)

– Да?! А какая цена?

– Предложенный вами, великий вали, сундук золота. Я отказываюсь от него.

Всё замерло на вершине стены, на каменной, нагретой солнцем, неширокой площадке. Сдвинул брови Хумим, застыли, изумлённо вскинув глаза, помощники и визири. Даже янычары недоверчиво поворотили носатые лица в сторону переведшего мои слова тарджумана.

– Это всерьёз? – перестав улыбаться, поинтересовался вали.

– Безусловно.

И опять длинная пауза.

– Легко! – вдруг каркнул Аббас, – легко отказываться от золота, которого пока ещё нет!

– Да, – задумчиво молвил паша, – у него ещё золота нет. Но у него есть близнец. Значит, его предложенье весомо. Хотя и безумно.

Он послал взмах ладонью своим янычарам.

– Отдайте его нашему гостю…

– Он мне не нужен, – быстро сказал я.

– То есть как?

– Этот человек мне не нужен, – царапая нёбо пошершавевшим языком, повторил я. – Пусть ему только сохранят жизнь.

– Не понимаю, – словно выискивая подвох, не мигая, смотрел на меня вали. – Он вас предал. Взял деньги за это. Хотел вашей смерти…

– А я его – не хочу. Я считаю, что убить человека можно только в бою. Убивать беззащитного – недопустимо. Тем более – мучить. И потом, о великий вали, смерть начинает посматривать на того, кто сам без нужды призывает её на других. А это ненужные взгляды. Поверьте.

– Да, не зря тебе помогает Аллах, милостивый, милосердный, – выговорил после тягостного молчания паша. – Что ж, пусть будет так. Отпустите его (кивок янычарам). Выведите за ворота!

Стиву распутали руки. Швырнули в лицо одежду.

– Так, сегодня веселья не будет, – поскучневшим взглядом Хумим проводил уходящего Стива. – На сегодня и с вами прощаюсь, уважаемый Том.

Вали встал, раздражённо толкнул метнувшегося поддержать его визиря.

– Позовите Ашотика! – бросил он, уходя.

Мы спустились по длинной верёвочной лестнице. Во рту моём была горечь. Хотелось лечь и уснуть.

ГЛАВА 15. ТАЙНЫЙ ХОД

Да, лечь и уснуть. Но не дали. Раскрасневшийся после цеплянья за перекладины Пинта очень тихо сказал:

– Мистер Том, я тут увидел…

– Что такое, малыш?

Сверху, с вершины стены, я смотрел вниз. И смотрел на колодец. Солнце уже отошло, но половина дна в колодце была всё ещё освещена. И там, на дне, я увидел рисунок. Как будто знакомый. Понимаете, выложен камешками более тёмными, чем все остальные. А вблизи – ничего ведь не видно. Посмотрим ещё как-нибудь, только сверху? ..

ТАИНСТВЕННЫЙ ЗНАК

Наверное, верхнюю кромку колодца мы истёрли до блеска своими животами. Пинта, Пантелеус, Готлиб и я. Мы ощупали пальцами каждый дюйм древней каменной кладки. Перевешиваясь вниз головами внутрь колодца, мы до боли в глазах всматривались в недалёкое дно. Шкурой чувствовали присутствие тайны. Это необъяснимо. Подобное переживает, наверное, только охотник за кладами, когда в яме, копаемой им, к аромату влажной земли примешивается запах гниющего дерева, и из-под клюва заступа выскакивает не земляной, и не каменный, а металлический звук. Это может свести с ума.

– Что скажешь? – спросил я Готлиба на следующий день.

– Колодец древний, – задумчиво начал он рассуждать. (Пантелеус и Пинта сопели рядом, приклонив головы. Навострил свои уши и кот.) – Глубина – локтя три с половиной. Где-то пять или шесть – в поперечнике. И это скорее бочка, воду в которую наливают, а не колодец, где вода поднимается из земли. Кладка из камня, очень редкая, не на известковом растворе. Камни обточены и даже отшлифованы так, что между ними не вошла бы и самая тоненькая игла. Чтобы вода не уходила, между камнями – плёнка раствора, наверное, клея из рыбьей чешуи и яичного желтка. Так. Дно выложено одинаковыми квадратными камешками. Я дотягивался до них с ножом. Не то что выковырять, даже пошевелить не сумел. Очевидно, это длинные каменные столбики, поставленные вертикально. Если они в момент укладки смазывались таким вот раствором – то вода будет держаться хоть тысячу лет. Да вот она и держится. Хороший способ, ещё древние египтяне открыли. Так. Думаю, можно было изобразить с их помощью некий знак, следовало лишь нужные из них зашлифовать под другим углом, незаметным ни на взгляд, ни на ощупь. Да, тогда увидеть этот знак можно лишь сверху, и то на короткий час, когда солнце встаёт над колодцем и просвечивает его до самого дна.

– Молодец, Готлиб, – восхищённо вздохнул Пантелеус. – Совершенно нечего добавить.

– А ты, Пинта, – обратился я к мальчику, – откуда ты знаешь древние знаки? И вообще, кто ты такой?

– Всё просто, мистер Том. Не знаю, зачем и куда – мои родители плыли на корабле. Корабль шёл, наверное, в Индию. Турки напали и захватили корабль. Кто уцелел – тех продали на рынке. А меня, тогда совсем ещё маленького, определили в янычары, в “новое войско”. Я сумел не забыть свой язык и усвоить турецкий. Мне нравилось говорить об одном и том же по-разному. Ещё я дружил с маленьким янычаром, слова которого были совсем ни на что не похожи. Из любопытства я выучил и их. А не так давно встретил в порту компанию людей, разговор которых вдруг мне оказался понятен. Дальше – опять просто. Их главный выкупил меня у моего ясаула, так, что я сохранил и эсам – билет для получения жалованья, и одежду. Ну а остальное вы знаете.

– И ты не помнишь своей фамилии и то, кем были твои родители?

– Раньше помнил. Теперь уже нет. В этом и смысл турецкого “нового войска”.

– Ладно, это пока отложим. А знаки?

– Был в порту сумасшедший старик. Называл себя “франкмасоном”. Или “вольным каменщиком”. У него были странные книги, с загадками и ритуалами. Написаны от руки, на английском. Я приносил ему рыбу и, пока он её готовил и ел, я мог их читать. И то, что успел прочитать – всё запомнил.

– И тебе показалось, что знак, который проступил со дна колодца, ты уже видел?

– Да, видел! Потому и тревожусь. Очень хочется вспомнить.

Ожидание было мучительным. Когда же, когда можно будет подняться наверх, – и именно в полдень?

Томиться пришлось недолго.

Мы вычерпали из колодца почти всю воду, и расторопные, снующие по гребню стены, как матросы по вантам, янычары взялись его наполнять. Со стены выдвинулся и навис над нами широкий коробчатый жёлоб. Едва слышно донёсся до нас стук дерева – должно быть, бочки с водой – и вдруг, слетая с края жёлоба, выгнувшись длинной, хрустальной струёй, хлынул поток. Хлынул – и упал точно в середину колодца. Облако тончайшей водяной пыли поднялось вверх, заполняя изморосью квадратное пространство двора, и вдруг весь он пронизался кусочками радуг. Волшебные цветные полоски переплетались, дрожали, висели в сумраке двора, спускаясь сверху причудливыми слоями. Небывалая, чарующая картина. Вся моя команда высыпала во двор и замерла. Грубые, приученные к тяжкому труду и не приученные видеть красоту матросы стояли, онемев, задрав кверху головы. Шелестел и искрился временный водопад. Шелестело частое наше дыхание. Сказка.

– Нигде на свете подобного нет, уважаемый Том! – перевёл Пинта долетевший со стены выкрик.

Хумим-паша? Он. Слетела вниз лестница. Я оглянулся на Пантелеуса, Пинту. Полезли наверх. Но вали здесь уже не было. Стоял, улыбаясь во весь рот, Корвин, рядом – шахматный столик. Мы обнялись.

– Я упросил вали, он позволил поиграть с тобой в шахматы, Том, – радостно сообщил он. – Вали упрямился, предлагал играть с ним, но я заявил, что с ним я всегда проигрываю. Он сделался довольный, и разрешил!

Разговаривать было опасно. Рядом стоял с безучастным лицом старичок, моргал слепенькими глазками, но слушал, хитрая лиса, слушал! Конечно же, тарджуман.

Мы сели, скрестив ноги, за низкий столик, разобрали фигуры. Сделав пару ходов, я мигнул Пантелеусу. Он задумался, потом, улыбнувшись, сказал что-то Пинте. Тот подкрался к старичку, отвесил дюжину поклонов и стал читать ему какие-то стихи на турецком. Мы молчали, и тарджуман терпел, делал вид, что ему приятно. Корвин принялся тихо, задумчиво напевать. Известная песенка —

Моя Бэсси у ворот

Тихо плачет, меня ждёт.

Ой-ля, ой-ля-ля,

Моя Бэсси меня ждёт…

Я делал ходы, подтягивал, так же тихо, задумчиво. Но вот, когда старик стал важно поправлять какую-то Пинтову строчку, Корвин спел:

Ночью подойди к стене,

В ней откроется окно.

Ой-ля, ой ля-ля,

Мне советуют бежать…

Вот так. Понятного мало, но главное я ухватил.

Вдруг Пантелеус тронул меня за плечо.

– Разомни косточки, – сказал он, показав взглядом на край стены.

Я встал, потянулся. Подошёл к краю. Солнце в зените. Дно колодца – дрожащее зеркало. Действительно, знак. Ошибиться нельзя, отчётливый контур. Пришёл янычар, жестом показал, что Корвину пора возвращаться. Поспешив закончить партию, мы вернулись во дворик. Здесь, быстро уединившись, мы повернулись друг к другу. Выкрикнули одновременно:

– Яйцо!

– Яйцо с чертой!

– Разрезанное яйцо!

Сомнений быть не могло. Мы видели одно и то же: овал, рассечённый посередине плавным зигзагом. Один конец овала заострён, как носик яйца, второй – круглый. Подошедший Готлиб озадаченно смотрел на нас, как на сумасшедших.

– Знак Кара-Тун, – взволнованно произнёс Пинта.

– Каратун? И что это значит?

– Знак, говорящий, что рядом есть тайная дверь, или люк, или подземный ход. Одним концом он показывает – в какой стороне находится дверь или ход. Я читал, что сегодня спорят, какой конец является указателем. Одни владельцы древних рукописей считают, что острый, или “направление птичьего клюва”. Другие – что круглый, или “направление летящей капли”.

– В нашем случае острая половинка обращена в сторону ворот и чуточку вбок, – торопливо сказал я. – Там комната караульных, там можно поискать. А вот другая – в сторону новой стены, которой перегородили дворик лет сто или двести назад. В этом случае тайная дверь от нас отсечена. Что будем делать?

– Надеяться на “клюв”, – сказал, поглаживая кота, Пантелеус. – Осмотрим комнату, что другое-то остаётся?

Колодец был полон свежей воды. Матросы пили, ополаскивали лица и шеи, стирали рубахи. Мы бросились в комнату караульных, вышвырнули из неё ковры, одеяла, сняли и вынесли тяжёлые каменные скамьи. Вымели пыль. Ничего. Хоть здесь и полумрак, но точно – совсем ничего. Каморка шагов пять на восемь. Две неглубокие вертикальные ниши – в них упирались изголовья каменных плит – лежаков. Зажгли свечу, принялись тщательно осматривать стены, пол, потолок. Ни-че-го. Стучали, вслушивались, ковыряли ножами щели между камней. Пусто.

– Подождите, – сказал Готлиб. – Если есть ход, то где он должен быть расположен? Эта стена отделяет каморку от проёма ворот. Можете обойти и посмотреть на неё с другой стороны. Обычная стена. Вот эта – обращена внутрь, во дворик, а та – во внешнее пространство, что за воротами. А вот за этой, – он показал на ниши, – неизвестно что. В эту сторону на сотни ярдов – камень и камень. Если и есть ход – он только в ней.

Поднесли к нишам свечу, ещё раз, дюйм за дюймом осмотрели, ощупали. Пусто. Сели, вытерли потные лица. В глаза друг другу старались не глядеть. Тысячу лет здесь этот Кара-Тун. За это время сто раз могли разрушить старые стены и возвести новые. Проклятый, коварный дворец Аббасидов.

– Готлиб! – влетела вдруг в мою голову мысль. – Посмотри-ка на ниши, одну и вторую!

Он повозился ещё четверть часа.

– Старая, прочная кладка, – повернулся, наконец, он ко мне. – Возможно, что стоит уже десять веков. Но…

– Но! – выкрикнул я и вытянул палец.

– Но! – подхватил он и с силой шлёпнул себя по лбу.

– Что? Что? – подскочили Пинта и Пантелеус.

В дверном проёме, закрывая и без того слабый свет, показались головы любопытных, что-то спросили.

– Тай! – выскочил я из каморки. – Построй, братец, команду! Потренируй их для сабельного боя. Заняты мы, заняты!

Вот и славно. Топот во дворике, звяк железа, команды.

– Итак! – дрожа от волнения, вернулся я к друзьям.

Готлиб почти шёпотом произнёс:

– Одна ниша – обычные крупные камни, положенные на раствор. А вторая – вторая без швов! Целиковая каменная плита!

– А что это значит? – озадаченно спросил Пинта.

– Совершенно непонятно, – ответил я. – Но что-то да значит. Ищем!

Напрасно. Через час толчков и простукиваний сели на пол, подпёрли стены мокрыми спинами. Ну а почему мы решили, что это должно что-то значить? Просто большой кусок скалы, обточили, поставили.

– Аб-басиды, – с интонацией ругательства выговорил Готлиб. Немного подумал. – А может, её стоит почистить? Вдруг покажется какой-нибудь рисуночек-каратуночек…

“Напрасно всё”, – устало подумал я. “Знаки, тайны. Вечные игрушки для вечных детей”…

– Оп-ля! – вдруг выдохнул Готлиб, перестав скоблить плиту острой кромкой ножа.

Мы вскочили.

– Что? Что?

Да. Есть. Внизу, почти у самого пола, в плите обнаружилось круглое, толщиной с моё запястье, отверстие. Идеально круглое. Сверлёное. Готлиб торопливо выковыривал из него серую, древнюю глину с песком. Глубокое. Нож уже не достаёт, в ход пошёл пистолетный шомпол. Звяк. Всё. Конец. Дальше, в самой глубине – снова камень. Не поддаётся.

– О, какая хорошая дверца, – зло сказал я. – Мышка пролезет легко. Молодцы Аббасиды…

Готлиб вдруг повернул ко мне счастливое, испачканное пылью лицо.

– Это не дверца, – сказал он, прерывисто, с хрипом, дыша. – Это… Ключ.

– Ты что-то нашёл?

– Вернее, не сам ключ. Братцы, это замочная скважина. Умру я здесь, если это не так. А ключ, как я понимаю, ещё надо добыть.

– То есть что-то, что вставляется туда? – вытянул я к отверстию палец.

– Иначе не может быть, – твёрдо ответил он мне.

Я бросился к нашим вещам, зарылся в них, как голодная крыса. Нашёл и принёс большой кремнёвый пистолет. Готлиб схватил его, вставил ствол в отверстие.

– Идеально.

– А что теперь? – подал голос Пантелеус.

Тянуть вверх или в стороны, – проговорил Готлиб и взялся за рукоять. Скрипнуло! Сдвинулась рукоять вверх, но не просто вверх, а и в сторону, и сама дырка ушла влево-вверх. Тянул, стонал Готлиб, и – я видел! – погнулся ствол, но уходила скважина в сторону, уходила, и вот громадный, выточенный в круг камень прошуршал с той стороны ниши, откатился, и открылся чёрный проём. Пахнуло вековой могильной прохладой.

– Ход.

Быстро собрали необходимое: оружие, факелы, свечи, верёвки. Готлиб и я, запалив фитили, протиснулись в щель. Я оцарапал не совсем ещё зажившее плечо, зашипел.

– Не мог ещё откатить? – шёпотом упрекнул Готлиба Пантелеус.

– И так хорошо, – торопливо, в радостном волнении откликнулся я, – и так хорошо.

Ступени, коридорчики, повороты. Каменный свод. Шли долго. Никаких ответвлений. Одиночный, причудливый путь.

И тупик. Хорошо! Точно такой круглый камень в каменном жёлобе. Только скважина здесь не забита смесью песка и глины, открыта, чернеет. Да и от кого прятать здесь-то, внутри? Пожертвуем ещё одним пистолетом…

Два азартных, неосмотрительных человека. Как дети. Почему не дождались ночи? Налегли, откатили жернов. В лицо мне ударил неясный свет дня, шум – и запах. Несомненный запах отхожего места. Какой-то сумеречный портал, закоулок. Я сделал шаг, второй, третий. Готлиб стоял в проёме с оружием наготове. Я прокрался к углу, выглянул. Город! Базар! Крикливые, цветные лоскуты торговых рядов. Пыль, шатры, водоносы. Рёв ишака. Десяток шагов – и вот крайний ряд. И от него ко мне идёт, хватаясь спереди за полу, человек. Конечно же, это место, в которое входят по нужде. Гениально! Вышел из подземного хода – и смешался с толпой. Откуда появился? Понятно откуда. Нет вопросов. Ходил по нужде. Спасенье! Спасенье!

Я рванулся назад, вскочил в тёмный проём, мы налегли на рычаг, возвращая дверь-жернов на место. Ещё светит огарок свечи. Лучась улыбкой, дрожа, как в лихорадке, спросил Готлиба:

– Всё понял?

– Понял. Это базар.

Хорошо жить тому, кто любит читать старинные книги.

НОЧНОЕ СВИДАНИЕ

С наступлением темноты я, разувшись, принялся сновать по квадрату вдоль стен двора. Шуршал, словно мышь. Лишило меня покоя словечко, выхваченное из песенки Корвина. Бежать. Кто это советует бежать? Что за нежданный помощник? Не ловушка ли здесь какая? Пусть даже и так, мне бы лишь выманить Малыша во дворик. Бежать-то теперь очень даже возможно.

Конечно, я ожидал каких-то не совсем обычных событий, но предвидеть подобного, воля ваша, совершенно не мог. Окликнул вдруг меня, снующего по периметру двора, сверху негромкий голос, даже как будто бы женский. Отсвет луны и тусклые лучи света от мерцающей возле ворот свечки позволяли глазам хоть немного, но видеть. Я поднял лицо. Что за причуды! На высоте в два моих роста, в тёмной стене, ещё более чёрный виднелся провал. Окно? Или дверь? Но откуда? За несколько дней я привык к тому, что это – могучие, толстые стены. И вдруг – в одной из них появляется люк, и в нём сидит, свесив ноги наружу, маленький человек. Человек! Говорит что-то голосом женским, приятным. Я сбегал к своим, растолкал задремавшего Пинту, он стал переводить.

– Я хочу, – негромко, напевно выговаривал голос, – чтобы вы получили свободу. Чтобы вы убрались из Багдада, быстро и далеко. А главное – чтобы вы забрали с собой вашего мальчика. Он мне очень мешает. Хотел я его отравить, но паша, негодяй, поручил именно мне охранять его и заботиться. А я на колу сидеть не желаю. Конечно, я бы мог впустить вас в этот вот никому неведомый лаз, но ход от него ведёт внутрь дворца, к винному складу и к библиотеке. А вам нужно в город, наружу. Пока я не знаю, что делать. Но то, что вы здесь, – очень удачно. Есть на кого указать, если мальчик исчезнет.

– Простите, уважаемый, – приглушив голос, ответствовал я, – но кто вы такой? И почему вы хотите помочь?

– Да зачем тебе знать, глупый пришелец! Всё, что тебе нужно, – это быть готовым сбежать, как только я придумаю, как.

– Ничего не надо придумывать, уважаемый, – осторожно выговорил я, радуясь, что моя глупая шутка о прыгающем Пантелеусе идёт нам на пользу. – У нас есть джинн, который отсюда нас всех унесёт. Нужно только, чтобы Корвин был с нами. Вот если бы вы могли его к нам привести!

– Джинн? Вместо того, чтобы думать о том, как бежать, вы хотите посмеяться?

– Конечно же нет. Но на свете есть много вещей, которые на первый взгляд кажутся невозможными. Я вот и думать не мог, что в стене вдруг откроется дверь, на порожке которой будет сидеть человек. Однако же вы существуете! Точно так же и мой маленький джинн. Значит, вот что. Как он отсюда всех нас унесёт – это наша забота. Вы только Корвина приведите во дворик.

– Могу хоть сейчас…

– О, нет, нет! Ночью мой джинн не летает. Это нужно делать обязательно днём. Ну и как отвести от себя вину за эту пропажу – тоже ваша забота. Это годится?

– Я подумаю, – сказал женский голос, и фигурка встала на ножки, и попятилась, исчезая в чёрном провале. – Скажите только, вашему джинну нужны верёвки, заступы или деньги?

– Нет, уважаемый, нет. Джинну нужен лишь Корвин.

– Ладно, Томас Локк Лей. Попробую в твоего джинна поверить.

Он скрылся, исчез, а сверху раздался негромкий каменный скрежет, из чёрной дыры выдвинулась и встала вровень с другими серая каменная плита. Пропал проём, как будто и не было. Осталась лишь ровная, гладкая, много раз мною виденная стена. Кому же всё это нужно? Зачем? Алле хагель!

БЕГУЩИЕ ЗА СВИНЬЁЙ

Утром я собрал команду. Полностью, без утайки, рассказал о том, как обстоят дела. И отправил повеселевших, бодрых матросов заниматься тренировочной схваткой. Тай с неистощимой изобретательностью выстраивал всё новые и новые позиции и гонял матросов до третьего пота. (Когда-то, в самый первый раз, наши новые рекруты были недовольны. Слон и Точило заявили, что они своё ремесло знают до тонкостей. Но маленький японец предложил каждому одиночную схватку, и когда разбойнички несколько раз, пересиливая боль и стыд, поднялись с земли, они молча встали в строй и занимались на совесть.)

В караульной каморке собрались наши умные головы, и стремительно стал появляться на свет надёжный, изысканный план.

Пинта был нагружен деньгами, твёрдо выучил то, что должен сделать, и мы зашагали к дальнему краю подземного хода. Здесь осторожно, по миллиметру, откатили круглую дверь, осмотрели сквозь щёлочку закоулок, вслушались. Всё, никого. Навалились на круг, открыли проход. Пинта выскочил и, будто только что справил нужду, зашагал к торговым рядам. Мы вернули камень назад, но не до конца, а оставили незаметную щель. Так, чтобы голос услышать. Оставив Готлиба сторожить, я вернулся во двор. Вдруг паша меня пожелает увидеть. Нельзя рисковать.

Уже начинало темнеть, когда пришли Готлиб и усталый, чумазый, но с довольной мордашкою Пинта.

– Сделал всё? – нетерпеливо спросил я его.

Маленький янычар принялся загибать пальцы:

– Стоуну отправил письмо на “Дукат”. Два комплекта турецкой одежды купил. От рынка до гавани несколько раз прошёл и запомнил все переулки, могу нарисовать. Узнал, где можно купить живую свинью.

– Молодец, Каратун! – схватил я его в объятия. – Умница!

Потом сказал Готлибу:

– Выбери себе кого-нибудь из команды. Утром пойдёте в город.

– Илион Грог пусть со мною пойдёт, – сказал мой товарищ.

Я удивился, но спорить не стал. Значит, увидел Глаз что-то такое в этом новичке, что для меня прошло незаметным. Ладно, присмотримся.

Ночью не спал. Ходил по двору, ждал голоса со стены. Но никто не пришёл.

Утром Пинта, Готлиб и Илион незаметно ушли. У дальнего выхода остались караулить Адамс и Лис. Я не находил себе места. Мало, как мало времени! Что, если странный помощник, или помощница – приведёт Малыша вот сейчас? Днём, как я и просил! А если вообще не приведёт? Думай, Том, думай.

А начало плана был простым. Я встал в ряд матросов, нападающих и отбивающих удары. Крысу не вынимал, взял какую-то саблю. Работал, пыхтел. Мягко качался стоящий напротив, с блескучей катаною, Тай.

– Оп! – негромко крикнули мне из-под портала.

Это значит, что стража наверху подошла к краю стены и смотрит на нас. Я взглянул в угольно-чёрные узкие глазки. Кивнул. Страшный удар вышиб из рук моих саблю, я ударился в стену, упал, завопил. Все бросились ко мне, сгрудились. Пантелеус приволок белой ткани, стал заматывать правые руку и ногу. Я громко стонал и ругался. Тай хватался за голову, бегал по дворику с видом виноватым и удручённым. Наконец, я встал на ноги, поддерживаемый с двух сторон, уковылял в караулку, к воротам, в тень под порталом. Там мы затихли, и, взглянув друг на друга, негромко, радостно рассмеялись. Теперь там, наверху, несомненно, передали, кому следует, что у меня повреждены рука и нога. (Так что влезть к ним по лестнице я не смогу.)

Вечером Готлиб сообщил, что куплены ишак и повозка, что в повозке закрыта большая свинья и что у причала стоит быстроходная лодка, в которой оружие, порох и трое надёжных матросов из английской фактории. Вот, всё готово у нас. Мы успели. Мы молодцы.

Корвин пришёл в самый удобный момент, на следующий день, ровно в полдень.

– Том! – крикнул он вниз. – А меня охраняет сегодня великий визирь!

Действительно, рядом с ним стоял кто-то высокий, в роскошных одеждах. Приветливо кивал головой в огромной чалме.

– Поднимайся! – кричал наш Малыш. – Хумим-паша разрешил сыграть с тобой в шахматы!

Упала лестница.

– Не могу! – прокричал я в ответ. – Не долезу! – и показал на руку и ногу. – Спустись лучше ты!

Очень тревожный момент. Наверху совещались. И вот Корвин присел, вцепился в лестницу. Стал быстро спускаться. На плече у него висела сума, в которую – было видно – уложили доску и фигуры. Колкая, жаркая дрожь прошла у меня по телу.

– Готовимся, братцы, – негромко проговорил я.

Братцы засуетились. Вытащили во двор и расстелили в круг ковры, одеяла. На них побросали оружие, деньги. В середине круга Готлиб сложил все наши пороховые, с цветным порошком, сигнальные заряды. От них тонкой полоской стал сыпать порох – между камнями, чтобы горелый след нас не выдал. Полоску утянул под портал, приготовил свечу и фитиль. Корвин спустился. Обнявшись, мы отошли в тень, к самым воротам.

– Здесь говорить нельзя, – шёпотом сообщил мне Малыш. – С той стороны, за дверью, круглые сутки сидит тарджуман. Каждые полчаса докладывает страже – что слышит. Ашотик предупредил.

Не было времени выяснять, кто это такой. Я в упор смотрел на Готлиба. Если будем делать так, как задумали, то стоит нам только уйти в туннель, как тарджуман поднимет тревогу, услышав, что здесь – тишина. Проклятый Хумим. Какой внимательный, гостеприимный хозяин. Но что же, что делать?

– Быстро! – прошипел я Готлибу, поймав нужную мысль. – Бегом! На базар! Купить медный поднос и горшочек гороха.

Глаз просиял:

– Сухого гороха!

– Именно!

Он, Пинта и Адамс умчались в туннель. Я сбросил ненужные белые тряпки. Привязал под одеждою Крысу. Тянулись минуты. Как тяжело было ждать! Вернулись, задыхаясь, в поту, мои люди. Принесли и поднос, и глиняный кувшин с жёлтым горохом. В кувшин тут же налили воды и пристроили его высоко вверху у ворот, а под ним положили поднос. Пора!

Первая группа, – Адамс и Тай впереди, – канула в чернеющий ход. За ними исчезли все остальные. Два десятка человек – отряд невеликий. Сверху, разбухая от воды, стали выталкиваться из кувшина и падать на гулкий поднос горошины. Эти звуки скажут сторожу, что здесь кто-то есть. Пора, пора. Готлиб поставил свечу, поправил огонь. Вокруг свечи обвязал фитиль. Когда воск истает до нужного уровня, огонь непременно фитиль подожжёт. А с ним – и пороховую дорожку. Обнявшись, Глаз с Корвином прошли к колодцу, попили воды. Дворик пустой – но это понятно: все наблюдают за шахматной партией. Но присутствие здесь всех – несомненно: на разбросанных одеялах сверкает оружие, поблёскивают монеты.

Всё. Прощай, старый дворец, колыбель Аббасидов.

– Когда загорится? Успеем? – на бегу, в тоннеле, спросил я у Готлиба.

– Я посчитал. Загорится, когда будем уже там, за дворцом. Главное – выйти незаметно и собраться возле свиньи .

Вышли. У входа в нужник сидели, спустив штаны, трое матросов. Махали руками на желающих пройти:

– Пошли назад, чёртово племя! Не видите – занято! Сейчас уйдём, потерпите.

Кое-как закатили, задвинули камень. Матросы, оглянувшись, встали, подтянули штаны. Изобразив облегчение на лицах, прошли, скрылись в рядах. Вышли и мы, и быстро скрылись в гудящей толпе. Готлиб уверенно шёл впереди. В ветхой, турецкой одежде шагал рядом Корвин, прятал лицо. Толчея, крики, запах еды. Прошли рынок насквозь. Что ж, вот и наши. Делают вид, что желают что-то купить. Вот ишак, вот повозка. Пора!

Увидев нас, Пинта прыгнул в повозку, разбросал одеяла и войлок, под которыми в ящике орала голодная, не кормленная со вчерашнего дня, громадная белая свинья. Она неуверенно высунула из ящика башку, а кто-то уже бросил на повозку мостки, и Пинта подхватил в руку ведёрко с маисовой кашей, и свинья, почуяв её сытный запах, бросилась за ведёрком, едва не упав на мостках. Пинта бежал со всех ног, и с оглушительным визгом мчалась за ним свинья. С криками и сумасшедшим хохотом устремилась за ними моя команда. Только так, только так безоружный отряд европейцев мог беспрепятственно пройти к гавани, минуя патрульные отряды городских янычар. Теперь они сами, вместо того, чтобы выяснять, кто мы такие, присоединялись к безумному нашему бегу, прогоняя из города это нечистое, согласно Корану, животное.

Порт. Гавань. Мы притормозили. Пинта, свинья и огромная вереница бегущих людей промчались мимо. Последние сами не знали, зачем бегут, и кричали друг другу:

– Что там? А что там?

А спереди им отвечали:

– Шайтан! Шайтан!

Влезли в фелюгу. Трое дюжих матросов, оттолкнув нас от берега, взмахнули руками. Готлиб, Слон и Точило мгновенно вздёрнули косой бермудский парус, остальные матросы взялись за вёсла. В Басру! Вниз по течению, да ещё под парусом, с вёслами – фелюга летела, как птица. Вдруг Готлиб тронул меня за рукав. Я взглянул на него, потом – на покидаемый город. Над дворцом Аббасидов поднималось высокое облако из клубов разноцветного дыма.

Джинн улетел.

У окраины города мы причалили к берегу, подобрали Пинту. “Рано радоваться, рано”, – говорил я себе. Да, ещё нужно проплыть по Тигру, вниз, до залива. Всё может случиться.

Но нет, обошлось. На “Дукате” нас заметили, едва только фелюга вынеслась в воды залива. Видно было, что вертится шпиль, поднимается якорь. На ходу мы причалили к борту, нам сбросили трап.

– Чёрт тебя побери, Том! – орал совсем не сдерживающий себя Стоун. – Это невозможно, невозможно! Как ты сумел?!

– Корвин!..

– Эдд!..

– Бариль!..

– Готлиб!..

– Тай!..

– Мистер Том!..

Оллиройс суетливо гнал вниз матросов, поднимал наверх пушки. Бегло хлопали паруса.

– Документы в порядке?

– В абсолютном! Курс – домой, мистер Том?

– Домой, капитан. Но сначала – на Локк.

ЭПИЛОГ

Вот скоро и Англия. Я сидел в квартердеке, в любимой каюте, один. Сидел, пил лёгкое пиво. Позади было расставание с Пантелеусом и грустным, безмолвным котом, там, в Магрибе. Позади была встреча с островитянами, Даниэлем и Клаусом.

Шумела вода за бортом. Крыса висела на стене над кроватью. В ящике стола лежал жемчуг стоимостью примерно в шесть новеньких кораблей. Под кроватью в сундуках было золото. Я – скромно говоря – обеспеченный человек. Вернуться в Бристоль, снять башмаки, прогуляться по травке. И жить спокойно.

Жить спокойно! Тогда я не знал ещё, что всех, входящих в мой дом в Бристоле и всех выходящих из него, тайно рассматривают в подзорную трубу и тщательно вносят в реестр. Что Бэнсон, получивший моё письмо и в одиночку отправившийся меня выручать, с разбитой головой лёг в лесу. Единственно, что тогда меня занимало – одна неотступная мысль: «Что за люди эти Серые братья? И главное – кто такой наш мадрасский спаситель, ночной крысолов, убийца-монах, мастер Альба?»


конец второй книги

Примечания

1

Гунны – древний кочевой народ, воинственный и жестокий.

2

Берсерк – арабское название барса.

3

Курень – военный отряд у казаков-московитов.

4

Пашалык – область.

5

Скарабей – большой жук.

6

Хаддж – паломничество.

7

Амбал – крупного телосложения грузчик (просторечное.)

8

Помпа – водяной насос.

9

Барраж – челночное движение почти на одном месте.

10

Акватория – водный участок, принадлежащий городу или порту.

11

Портфунт – кошель (баул) для перевозки больших сумм денег.

12

Конкистадоры (испанск.) – завоеватели. В частности те, кто захватывал земли Мексики и Америки в 16м веке.

13

Пассионарий – от латинского passio (страсть) – странствующий рыцарь, одержимый какой-либо мечтой.

14

Хелицеры – острые шипы, ротовые клешни

15

Фора – изначальная уступка того, кто сильней, в какой-либо игре или состязании.

16

Добрый день.

17

Давай выпьем.

18

Цепной снаряд – два ядра, скованные между собой. При выстреле в сторону чужого корабля – тросы, реи, фалы – весь такелаж, попадающий между стремительно летящими ядрами, – начисто сносится цепью.

19

Маис – кукуруза.

20

Каннибал – людоед.

21

Человек человеку – волк (лат.)

22

Самаркандский эмир. В 14 веке разгромил Золотую орду.


Купить книгу "Призрак Адора" Шервуд Том

home | my bookshelf | | Призрак Адора |     цвет текста