Book: Цена счастья



Цена счастья

Джорджетт Хейер

Цена счастья

Глава 1

В библиотеке Милверли-Парка расположились две дамы. Старшая из них, двадцатипятилетняя красавица с рыжими тициановскими волосами, устроилась в проеме выходившего в парк окна. Младшая же, судя по чепцу и обилию черного крепа — вдова, сидела за столом, и рядом с ней лежал молитвенник. Недавно она красивым, полным благоговения голосом читала заупокойную молитву, но теперь молитвенник был закрыт, и тишина нарушалась лишь отрывочными фразами женщин и тиканьем часов на камине.

Библиотека, находившаяся на цокольном этаже особняка, представляла собой величественное помещение, отмеченное печатью мрачной элегантности. Книжные полки с причудливой резьбой и потолок, украшенный позолотой и росписью, упоминались в каждом путеводителе по Глостерширу. До недавнего времени библиотеку использовал почти исключительно для своих нужд покойный граф Спенборо. Слабый аромат сигар все еще чувствовался здесь, и вдова то и дело останавливала взгляд своих голубых глаз на огромном столе красного дерева, как будто ожидала увидеть сидящего за ним графа. В ее облике сквозила тихая печаль, и на очаровательном лице застыло недоуменное выражение, словно она пока с трудом осознавала свою неожиданную потерю.

Потеря эта действительно была внезапной. Никто, а тем более сам граф, не мог предположить, что пышущий здоровьем пятидесятилетний мужчина может умереть от такого пустяка, как простуда, подхваченная во время рыбной ловли на реке Уай. Никакие уговоры не заставили графа серьезно отнестись к легкому недомоганию — и он провел с удочкой еще один день. Затем вернулся в Милверли, где раздраженно обрывал разговоры о своем здоровье, однако скоро был уже настолько плох, что жена, не обращая внимания на его протесты, немедленно послала за доктором. У графа обнаружилось сильнейшее двустороннее воспаление легких, и через неделю он умер, оставив безутешных вдову и дочь, а племянник, на пятнадцать лет его моложе, унаследовал графский титул. У графа не было сыновей, и считалось, что именно это обстоятельство стало причиной его неожиданной женитьбы тремя годами раньше на хорошенькой девушке, не достигшей еще и двадцати лет. Только наиболее снисходительные из его друзей сочли этот брак приличным. Ни великолепное телосложение, ни красивое лицо не могли скрыть того факта, что граф был старше отца невесты, так как дату его рождения можно было прочесть в «Книге пэров», а его дочь уже четыре года была хозяйкой в доме. Неравный брак не привел к появлению наследника, и люди, осуждавшие большинство эксцентричных выходок Спенборо, назвали это Божьей карой, а сестра графа, леди Тереза Иглшэм, прозрачно намекнула, что это послужит Серене уроком. Девица, успевшая к двадцати одному году отказаться от компаньонки, отвергнуть два выгодных брачных предложения и расторгнуть помолвку с самым блестящим женихом, рассуждала леди Тереза, получила по заслугам, когда отец привел в дом молодую невесту. И все понапрасну, как она и предсказывала с самого начала!

Видимо, подобная мысль промелькнула и у вдовы, потому что она печально проговорила:

— Если бы я исполнила свой долг! Эта мысль давно меня беспокоила, а сейчас просто угнетает!

Ее падчерица, которая сидела, подперев рукой подбородок и разглядывая тронутые осенней позолотой деревья в парке, повернула голову и бодро произнесла:

— Вздор!

— Твоя тетя Тереза…

— Слава Богу, что неприязнь ко мне избавила нас от ее присутствия, — перебила Серена.

— О, не говори так! Если бы не недомогание…

— Да она никогда в жизни ничем не болела! Дядя Иглшэм, бедняга, не мог даже придумать ее отсутствию объяснения поправдоподобнее.

— Возможно, она не приехала, потому что я ей не нравлюсь, — обескураженно произнесла вдова.

— Ничего подобного! Не говори глупостей, Фанни! Как будто ты можешь кому-то не нравиться! Что касается меня, я чрезвычайно благодарна ей за то, что она осталась в Сассексе. У нас с ней всегда бывали стычки, и хотя своим величественным спокойствием тетя Тереза напоминает готический собор, признаюсь, ей пришлось немало вытерпеть, когда я проводила в ее доме мой первый сезон. Бедняжка! Она нашла двух великолепных претендентов на мою руку и сердце, а мне не понравился ни один из них. Я восстановила свою репутацию, по глупости согласившись обручиться с Айво Ротерхэмом, и окончательно уронила себя в глазах всех, когда положила конец этому самому отвратительному эпизоду в моей жизни!

— Как это, наверно, было трудно. За месяц до свадьбы!

— Ничуть! Мы просто поссорились сильнее обычного, и я почувствовала облегчение от разрыва с ним. Ну согласись, что отвергнуть этого противного маркиза было ужасно приятно.

— Я бы никогда не отважилась. Он так высокомерен и груб, что я в его присутствии всегда теряюсь, как бы ни старалась собраться с мыслями.

— Омерзительная личность!

— Перестань, Серена! Ты ведь не всегда была о нем такого мнения?

Падчерица с любопытством взглянула на нее:

— Один из твоих романтических приступов? Дурочка! Я обручилась с Айво, потому что подумала: а неплохо бы стать маркизой! Потому что это был выбор папы. Потому что я знала Айво целую вечность. Потому что… О, для этого было множество веских причин. По крайней мере, они казались вескими, пока я не обнаружила, что Айво невыносим.

— Вообще-то меня не удивляет, что ты не смогла полюбить его. Но, Серена, неужели тебе никогда не встречался… не встречался человек, к которому ты испытывала бы симпатию? — изумилась Фанни.

— О, да! Ну как, я расту в твоих глазах? — засмеялась молодая женщина. — В девятнадцать лет я вообразила, что без памяти влюблена. Он бы тебе понравился. Такой красавец, с обворожительными манерами, но, увы, без состояния, и папа не одобрил мой выбор. Я проплакала, кажется, целую неделю, но сейчас, за давностью лет, не могу припомнить точно.

— Ты надо мной смеешься, — укоризненно сказала Фанни.

— Нет, клянусь! Он мне очень нравился, но последние шесть лет я ни разу его не видела. И как это ни печально, но папа был прав, когда уверял меня, что я быстро забуду о своем увлечении.

По лицу вдовы было видно, что она считает это обстоятельство действительно печальным.

— А кто это был, Серена? Если ты, конечно, не против назвать мне его имя?

— Ну что ты! Его звали Гектор Киркби.

— И ты никогда больше с ним не встречалась?

— Никогда. Он был военным, и его полку совсем некстати приказали отправляться в Португалию.

— Но теперь, когда война закончилась…

— Фанни, ты неисправима! — с добродушным изумлением воскликнула Серена. — Теперь, когда война закончилась, я уже не наивная девчонка, а Гектор, если он жив, — а я надеюсь, что жив, — скорее всего, женился, стал примерным отцом семейства и вряд ли даже сможет припомнить, как меня зовут.

— О, нет! Ты ведь не забыла его.

— Верно, не забыла, — призналась Серена, — но, говоря по правде, я годами о нем не вспоминала, вплоть до сегодняшнего дня. Боюсь, я все-таки совершенно бесчувственная.

Фанни, которая видела, как Серена флиртовала с несколькими выгодными поклонниками, а потом отвергла их, была склонна поверить, что так оно и есть. Но при взгляде на это красивое личико с прелестным, упрямо сжатым ртом и блестящими глазами, сверкавшими из-под густых ресниц, никто не мог бы подумать, что его обладательница бесчувственна. И правда, подумала Фанни, никому бы и в голову не пришло наградить подобным эпитетом такое жизнелюбивое и страстное создание, как Серена. Она была своевольной, упрямой, порой ужасающе неженственной, эксцентричной, как ее отец, вспыльчивой, импульсивной, необузданной и не заботилась о внешних приличиях. Но помимо этих и множества других недостатков, Серена обладала удивительной добротой, великодушием и благородством, делавшими девушку любимицей всех, кто служил в доме ее отца.

— Почему ты так на меня смотришь? Ты меня смущаешь!

Выведенная из задумчивости звуками ее низкого мелодичного голоса, Фанни вздрогнула и покраснела.

— Разве это возможно? — произнесла она. — Извини, я немного задумалась. О, Серена, ты была ко мне так добра!

— Боже милосердный! — Ненакрашенные брови Серены взлетели вверх, а в ее сияющих зеленых глазах появилась легкая насмешка. — Бедненькая! Эти воспоминания навели тебя на печальные мысли. Или все дело в моем кузене Хартли? Ну, тогда тебя можно понять.

— Я так перед тобой виновата — ведь я разрушила все твои надежды на то, что он не станет наследником.

— Чепуха! Никаких надежд у меня не было, уверяю! Я благодарна тебе за то, что ты не подарила мне сводного брата, который годился бы мне в сыновья. В каком дурацком положении я бы оказалась! Подумать страшно!

— Ты слишком великодушна! — Фанни, всхлипнув, закрыла лицо платком с черной каймой. — А твой отец! Он никогда не упрекал меня, но я знала: ему была неприятна даже мысль о том, что Хартли станет его наследником.

— Фанни, дорогая, не плачь, умоляю! В любой момент сюда могут заявиться мои дяди, твой отец и мистер Перротт, не говоря уже о Хартли. Конечно, было бы нежелательно, чтобы он стал папиным наследником, но в конце концов это не так уж и важно. Если тебе известно о каких-то его недостатках, что ж, ты знаешь больше, чем я.

— Твой отец сказал, что относился бы к Хартли более благосклонно, если бы у того был хоть какой-то недостаток, — меланхолично ответила Фанни.

Эти слова рассмешили Серену.

— Верно подмечено! Хартли добродетелен и смертельно скучен. Уверена, в роде Карлоу таких еще не было. Но ведь отец многие годы знал об этом, и, если бы данное обстоятельство его серьезно беспокоило, он бы женился снова задолго до того, как ты окончила школу. И ты большая дурочка, если считаешь, что он женился на тебе, только чтобы получить наследника… О Боже, когда же кончится эта попойка? Кареты вернулись с кладбища уже час назад!

— Серена! Это не попойка, — возразила Фанни. — Как ты можешь так говорить?

— Обычай устраивать пирушку над останками усопшего у любого разумного человека может вызвать одно лишь отвращение.

— Но ведь там подают только холодные закуски! — воскликнула вдова.

Дверь открылась, и появился дворецкий, сообщивший, что поминки закончились, экипажи поданы и мистер Перротт — поверенный покойного милорда — желает засвидетельствовать миледи свое почтение и просит узнать, удобно ли ей сейчас принять его. Обратившись к Серене, он словоохотливо добавил, что народу на похоронах собралось очень много и некоторым не особо знатным людям даже не удалось попасть внутрь церкви. Судя по всему, этот факт доставлял ему явное удовольствие. Фанни заверила дворецкого, что она готова принять мистера Перротта, и тот удалился.

Минуты тянулись одна за другой.

— Не понимаю, почему всему этому придают такое значение? — робко спросила Фанни. — Конечно, завещание нужно огласить. Но как бы мне хотелось, чтобы это закончилось поскорее!

— А по-моему, это грандиозный спектакль. Такая шумиха! Такие глупые формальности! А между тем для них нет никаких особых поводов. Единственные люди, которым хотелось бы прочесть завещание, — это те, кому отец оставил небольшие суммы. Но как раз они-то и не приглашены. В завещании не может быть никаких сюрпризов ни для тебя, ни для меня, ни для моего кузена.

— Ну конечно, это все моя глупость и страх рассердить отца! Из его слов я поняла, что они с мамой хотят, чтобы я вернулась к ним домой, в Хартленд. Он говорил так, словно это уже решено. Но я ничего не ответила, потому что не было времени. А может, потому, что не хватило духа возразить ему, — добавила Фанни с грустной улыбкой.

— А сама бы ты чего хотела?

— Если мой долг — вернуться домой, я вернусь, — нерешительно проговорила вдова.

— Это не ответ! В Хартленде твои желания ничего не будут значить. Здесь же все совсем наоборот.

— Да, конечно. — Глаза Фанни наполнились слезами. — Именно поэтому я спрашиваю себя: может быть, моя убежденность в том, что в первую очередь я обязана исполнить свой долг по отношению к тебе, а не к моему отцу, объясняется лишь моим эгоизмом и своеволием?

— Если тебе станет легче от сознания, что ты выполняешь свой долг, то могу заверить, что целиком завишу от тебя, мамуля! — сказала Серена чопорным тоном, однако в глазах ее плясали веселые искорки. — Что со мной станет, если ты не возьмешь меня под свою опеку? Предупреждаю, что я не буду жить ни с тетей Терезой, ни с тетей Сьюзен. Мне даже не стоит заводить свой дом, если какая-нибудь уважаемая дама не составит мне компанию. А это означает, что ко мне будет приставлена Флоренс! Семейства Карлоу и Доррингтонов единодушно решат, что этим несчастным созданием можно пожертвовать.

Фанни улыбнулась, но проговорила вполне серьезно:

— Я не могу взять тебя под опеку, но вот твоей компаньонкой буду с удовольствием. Хоть я и глупа, тем не менее мне кажется, это устроит тебя больше, чем необходимость жить с леди Терезой или даже леди Доррингтон. И если, милая Серена, моя идея нравится тебе, значит, без сомнения, понравилась бы и твоему отцу — ведь тебя он любил больше всех на свете…

— Нет, Фанни! — Серена протянула к ней руку.

— …И это не удивительно — ведь ты так на него похожа. Поэтому я уже приняла решение. Я только надеюсь, что отец не прикажет мне возвращаться домой — страшно боюсь его ослушаться!

— Не прикажет — он-то, в отличие от тебя, должен понимать, что ты теперь не мисс Клейпол, а леди Спенборо. Более того… — Серена запнулась, однако, встретив вопрошающий взгляд Фанни, продолжила с откровенной прямотой: — Извини, но я убеждена, что ни он, ни леди Клейпол не будут настаивать на твоем возвращении. С таким многочисленным семейством и твоей все еще незамужней старшей сестрой — о нет, это было бы для них не слишком удобно.

— Ну конечно. — Озабоченность исчезла с лица вдовы. — Я уверена, Агнессе в особенности не понравился бы мой приезд.

Им пришлось прервать разговор — двери снова распахнулись, и несколько мужчин в траурных костюмах вошли в комнату.

Процессию возглавлял самый старший по возрасту и, несомненно, самый импозантный из них. Лорд Доррингтон, носивший корсет, из-за которого его несколько раз принимали за герцога Йоркского, был братом первой жены лорда Спенборо. Так как он был чрезвычайно высокого мнения о себе и обожал вмешиваться в чужие дела, на сегодняшнем сборище он присвоил себе роль распорядителя. Тяжело ступая, лорд Доррингтон вошел в комнату. Его корсет при этом слегка поскрипывал, а массивный подбородок колыхался над узлом галстука. Он поклонился вдове, произнес сиплым голосом несколько слов соболезнования и тут же принялся усаживать всех по разным углам.

— Я бы хотел, чтобы наш милейший мистер Перротт сел за стол. Серена, дорогая, думаю, тебе и леди Спенборо будет удобно на диване. Спенборо, присаживайтесь там. Вы, мой дорогой Иглшэм, вместе с сэром Уильямом будете сидеть здесь. А Ротерхэма я бы пригласил сесть в это высокое кресло.

Так как этой речи внимал только мистер Иглшэм, его единственного она и привела в раздражение. Из-за того, что старшинство было уже установлено, он вошел в библиотеку вслед за лордом Доррингтоном. В отличие от дородного лорда, Иглшэм был худощав, с замученным выражением лица, что было — как острили его недоброжелатели — вполне естественно для супруга леди Карлоу. Женатый на сестре покойного, он считал, что имеет большее, нежели лорд Доррингтон, право на руководство ходом событий, но не знал, как взять власть в свои руки. Поэтому был вынужден довольствоваться тем, что направился к креслу, стоявшему в противоположном углу от того, на которое ему указал Доррингтон, бормоча при этом нелестные слова в адрес претенциозных хлыщей, которые лезут куда не следует. Удовольствие от этих высказываний испытывал лишь он сам, потому что все остальные просто не могли их расслышать.

Главное действующее лицо появилось в комнате последним. Маркиз Ротерхэм пропустил поверенного вперед со словами: «Проходите, старина, проходите!» — и вошел в библиотеку вслед за ним.

Появление Ротерхэма разрядило обстановку. Леди Серена, не отличавшаяся стремлением блюсти приличия, недоверчиво уставилась на маркиза и воскликнула:

— А ты-то что здесь делаешь, хотела бы я знать?

— Я тоже, — парировал его светлость. — Из нас бы вышла прекрасная пара, Серена! У нас так много общего.

Фанни, уже привыкшая к подобным пикировкам, бросила на девушку умоляющий взгляд. Мистер Иглшэм издал смешок. Сэр Уильям Клейпол выглядел ошеломленным. Мистера Перротта, который в свое время составлял их брачный договор, видимо, поразила глухота, а лорд Доррингтон, чуя возможность для дальнейших интриг, произнес повелительным тоном:

— Полноте! Мы не должны забывать, какое печальное событие собрало сегодня нас вместе. Безусловно, вынужденное присутствие здесь Ротерхэма вызывает некоторую неловкость. Когда я узнал от старины Перротта…

— Неловкость? — вскричала Серена. Ее щеки запылали, а в глазах засверкал огонь. — Уверяю вас, сэр, лично я не испытываю никакой неловкости! Может, Ротерхэм? Я только поражена его вмешательством в дела, касающиеся только членов нашей семьи.



— Нет, я не ощущаю неловкости, — ответил маркиз, — мне лишь невыносимо скучно.

Несколько человек с тревогой уставились на Серену, но она не принадлежала к числу тех людей, кого ответный удар приводит в негодование. Слова Ротерхэма, похоже, не усилили, а смягчили ее гнев. Молодая женщина через силу улыбнулась и спросила более сдержанно:

— Но что же тогда заставило тебя прийти?

Мистер Перротт, раскладывавший на столе свои документы, усмехнулся:

— Должен сообщить, ваша светлость, что покойный граф назначил милорда Ротерхэма одним из своих душеприказчиков.

Это заявление было для Серены неприятной неожиданностью — она широко раскрыла глаза и перевела взгляд, в котором смешались сомнение и отвращение, с Ротерхэма на адвоката.

— Мне следовало об этом догадаться. — Она повернулась к оконному проему.

— Какая жалость, что не догадался! — съязвил Ротерхэм. — Тогда я был бы предупрежден вовремя и отказался бы от этой обязанности, для которой трудно найти более неподходящего человека.

Серена не удостоила его ответом и отвернулась, снова устремив взгляд на пейзаж за окном. Но ее кузена, еще не освоившегося со своим новым положением, дернула нелегкая пуститься в морализаторство.

— Такое поведение неприлично. Серена, — заговорил он с осуждающим видом. — Теперь, когда недавнее прискорбное событие сделало меня главой семейства, я говорю об этом открыто. Не представляю себе, что подумает лорд Ротерхэм о твоих манерах.

И тут же две пары глаз уставились на него: в одних было удивление, смешанное с гневом, в других — злая насмешка.

— Да уж вам трудно такое представить! — бросил Ротерхэм.

— Что касается меня, — сварливо заговорил Доррингтон, — я считаю этот поступок моего бедного брата странным, весьма странным! Я бы предположил, что он повел себя… впрочем, так же, как всегда! Эксцентрично! Другого слова я не могу найти.

Иглшэм, и без того чрезвычайно раздраженный, тут же указал его светлости на весьма отдаленное родство того с покойным графом. Есть и другие люди, имеющие гораздо больше прав на то, чтобы быть душеприказчиками графа, заявил он. При этих словах румяные щеки лорда Доррингтона угрожающе побагровели, так что Спенборо поспешил заметить, что какова бы ни была реакция других людей, лично его вполне устраивает назначение лорда Ротерхэма.

— Как мило с вашей стороны! — бросил через плечо маркиз и подошел к Фанни, нервно переминавшейся около своего кресла.

— В чем дело? Почему вы не садитесь? — спросил он в своей обычной грубоватой манере. — Уверен, вы так же, как и любой из нас, ждете не дождетесь, пока все это закончится.

— О, да! Спасибо вам! — еле слышно вымолвила вдова. Она мельком взглянула на него, села в кресло и нерешительно продолжила: — Мне жаль, если вам не нравится происходящее. Боюсь, все это так хлопотно для вас.

— Вовсе нет. Перротт, без сомнения, позаботился обо всем. — Он помешкал и добавил еще более резким тоном: — Я должен бы разразиться соболезнованиями в ваш адрес. Простите меня, если сможете. Вежливое лицемерие не по моей части, к тому же, думаю, вы и не хотите изображать из себя безутешную вдову.

Фанни почувствовала себя раздавленной. А Ротерхэм подошел к окну, у которого сидела Серена. Воспользовавшись тем, что сэр Уильям Клейпол в этот момент отвлек внимание дочери, девушка обратилась к Ротерхэму:

— Поверь, она испытывает неподдельную скорбь.

— Исключительно из чувства долга.

— Она была искренне привязана к моему отцу.

— Допускаю. Однако Фанни очень скоро оправится. И она будет нечестна по отношению к самой себе, если не почувствует облегчения от того, что эти неестественные отношения окончились. — Он посмотрел на нее из-под густых черных бровей, и в этом взгляде сверкнула насмешка. — Да-да, ты согласна со мной, только не хочешь этого признать. Если от меня ждут речей с выражениями соболезнования, я скорее адресую их тебе. Для тебя, Серена, это действительно большая потеря.

Его голос и выражение лица не смягчились, но она знала Ротерхэма достаточно хорошо, чтобы поверить в искренность его слов.

— Спасибо. Надеюсь, буду чувствовать себя сносно после того, как… немного привыкну.

— Да, если только не совершишь какой-нибудь глупости. Хотя мне до них нет никакого дела. Не бросай на меня свои убийственные взгляды! Меня они не трогают.

— В такой день ты мог бы, по крайней мере, избавить меня от своих насмешек, — бросила она негодующе.

— Ну зачем же? Перебранка со мной помешает тебе впасть в еще большую меланхолию.

Серена не снизошла до ответа и снова отвернулась к окну. А он, равнодушный к ее пренебрежению и гневу, уселся в свое кресло и с сардонической улыбкой принялся разглядывать собравшихся.

Из шести мужчин, находившихся в комнате, он менее всего походил на человека убитого горем. Наглухо застегнутый черный костюм дисгармонировал с небрежно, как обычно, повязанным галстуком, а манере держаться не хватало торжественности, присущей остальным. Внешность не выдавала его возраста — вообще-то Ротерхэму было около сорока лет. Среднего роста, крепко сложенный, с широкими плечами, могучей грудью и мускулистыми бедрами, которым явно не шли модные в это время обтягивающие панталоны, он редко носил такую одежду, обычно его видели в высоких сапогах и бриджах. Костюмы хорошо сидели на нем, но были скроены так, чтобы он мог одеть их без посторонней помощи, и, за исключением массивного золотого кольца с печаткой, он не носил никаких украшений. Маркиз не отличался обаянием, манеры его были слишком грубы, он успел приобрести множество врагов — как и друзей — и, если бы судьба не одарила его знатностью, титулом и состоянием, он был бы просто изгнан из высшего общества. Но эти магические свойства принадлежали ему и действовали в том мире, где он вращался, словно талисманы. Негодуя по поводу его галстуков и странных манер, нельзя было их не принимать — лорд все-таки!

Ротерхэм не был красавцем, но его внешность производила неизгладимое впечатление. Из-под прямых, почти сросшихся бровей мрачно блестят глаза. Волосы цвета воронова крыла. Черты смуглого лица резкие, кончики бровей слегка поднимаются кверху, подбородок разделен надвое, а между впалых щек выдается крупный нос. Единственное, чем мог гордиться маркиз, это его руки — сильные и красивые. Любой светский щеголь лез бы из кожи вон, чтобы продемонстрировать всем такие руки, но лорд Ротерхэм прятал их в карманах.

Так как лорд Доррингтон и мистер Иглшэм не изъявляли желания завершить свой желчный диалог, а вежливые попытки лорда Спенборо вернуть их к теме разговора не имели успеха, лорд Ротерхэм вмешался сам.

— Вы что, собираетесь спорить целый день, — спросил он насмешливо, — или мы заслушаем завещание?

Оба джентльмена воззрились на него; мистер Перротт, воспользовавшись внезапной тишиной, развернул бумагу и торжественным тоном провозгласил, что этот документ является последней волей и завещанием Джорджа Генри Вернона Карлоу, пятого графа Спенборо.

Как и предсказывала Серена, оно не представляло особого интереса для собравшихся. Ни Ротерхэм, ни Доррингтон не притязали на наследство. Сэр Уильям Клейпол знал, что его дочери обеспечена вдовья доля. А как только мистер Иглшэм убедился в том, что различные подарки, обещанные его жене, были ей завещаны, он также потерял интерес к оглашению и занялся обдумыванием тех колкостей, которые он скажет лорду Доррингтону.

Серена сидела, отвернувшись от всех, и смотрела в окно. Потрясение ее было столь велико, что сначала она не испытывала ничего, кроме скорби, вызванной потерей отца. Но с прибытием его преемника ужас ее нынешнего положения стал доходить до девушки. Милверли, в течение двадцати пяти лет служивший Серене домом, больше ей не принадлежал. Она, бывшая хозяйка этого дома, отныне станет посещать его только в качестве гостьи. Серену нельзя было назвать сентиментальной, и при жизни отца она не испытывала глубокой привязанности к этому месту, воспринимая его как нечто само собой разумеющееся, как воплощение долга и традиций. И только теперь, когда Милверли ускользал от нее, девушка ощутила двойную потерю.

Серена приуныла. Попытавшись взять себя в руки, она не смогла сосредоточить внимание на поверенном, монотонно зачитывавшем длинный список небольших подарков и употреблявшем массу непонятных юридических терминов. Все эти дары были известны ей, многие из них отец обсуждал с дочерью. Серена знала, из чего складывается доля Фанни и какие поместья составят ее долю, — здесь не могло быть неожиданностей, и ничто не в состоянии было отвлечь ее от грустных мыслей.

Но она ошибалась. Мистер Перротт умолк и откашлялся. Через мгновение он возобновил чтение еще более невыразительным скрипучим голосом. Слова «…все мои поместья в Хернсли и Айбшоу» донеслись до Серены, и она поняла, что адвокат дошел до той части завещания, которая касалась ее лично. Следующие слова заставили девушку вздрогнуть.

— «…отдаются в распоряжение Айво Спенсеру Бэррэсфорду, благороднейшему маркизу Ротерхэму…»

— Что? — задохнулась Серена.

— «…которому вверяется попечительство над моей дочерью, Сереной Мэри, — мистер Перротт слегка повысил голос, — с тем, чтобы на протяжении ее девичества он обеспечивал мою дочь такими суммами денег на мелкие расходы, какими она привыкла располагать до сих пор. После же ее замужества, при условии, что оное заслужит одобрение маркиза, она получит эти имения в свое полное распоряжение».

Установилось изумленное молчание. Фанни выглядела обескураженной, а Серена была просто потрясена. Внезапно тишина была нарушена — благороднейший маркиз Ротерхэм разразился хохотом.

Глава 2

Серена вскочила с места.

— Да что он, с ума сошел?! — вскричала она. — Ротерхэм должен разрешить мне… Ротерхэм должен одобрить мой брак! О, какой позор, какая подлость!

Она задохнулась от гнева и заметалась по комнате, еле переводя дыхание и ударяя сжатым кулачком по ладони другой руки. Когда ее дядя Доррингтон попытался остановить Серену, она в ярости оттолкнула его.

— Умоляю тебя, Серена! Успокойся, милое дитя. Я понимаю твои чувства, но постарайся взять себя в руки, — уговаривал он ее. — Клянусь, это выходит за всякие рамки — назначать опекуна не из членов семьи! Я ведь тебе не чужой. Я твой дядя и больше других подхожу для этой роли. Боже милосердный, я с трудом сдерживаюсь!

— Несомненно, эксцентричность графа зашла слишком далеко, — заметил Иглшэм. — Его решение просто неприлично. Уверен, Тереза будет против.

— Она вызовет шок у любого разумного человека, — объявил Спенборо. — Мой дорогой кузен, любой поймет ваши чувства. Ваше негодование справедливо и естественно, однако мы можем найти выход из создавшегося положения. Полагаю, эта странная статья завещания может быть аннулирована — Перротт посоветует нам, что делать. — Он взглянул на поверенного, который, однако, молчал, и в молчании этом чувствовалось неодобрение. — Что ж, давайте подождем! В любом случае завещание не может быть обязательным для Ротерхэма. Он вправе отказаться от подобного опекунства.

— Это он! — сорвалось с губ Серены. Она резко повернулась и налетела на маркиза, гибкая, будто дикая кошка, и такая же опасная. — Твоя затея, да?

— О Боже, конечно же, нет! — ответил тот возмущенно. — Ничего себе обвинение!

— Как он мог? Как? — воскликнула молодая женщина. — Да еще без твоего ведома и согласия! Нет! Не могу поверить!

— Когда ты перестанешь рвать и метать, то, возможно, поверишь. Твой отец очень хотел, чтобы мы поженились, и таким путем стремился привести нас к алтарю. Однако ничего не выйдет.

— Да уж! — Глаза и щеки Серены пылали гневом. — Так меня к алтарю не затащишь.

— Меня тоже, — резко ответил маркиз. — Дурочка ненормальная, неужели ты вообразила, что я пойду на такое ради женитьбы? Ошибаешься, моя девочка, поверь мне.

— Тогда избавь меня от этой невыносимой ситуации. Быть обязанной просить твоего согласия… Нет, нужно что-то сделать. Это вполне возможно. Я не могу пользоваться своим состоянием… Деньги на мелкие расходы — Боже, как мог папа так со мной обойтись? Ты передашь опекунство моему кузену? Ты ведь сделаешь это?

— Нет, черт побери! Даже если бы мог, не сделал бы, только для того, чтобы избавиться от опекунства! Ты заставишь его согласиться на твой брак с первым попавшимся мотом, который сделает тебе предложение. Со мной же это не пройдет, так что придется тебе примириться с волей отца, Серена.

Она отпрянула от маркиза и снова нервно зашагала по комнате. Слезы катились у нее по щекам. Фанни подошла и взяла ее за руку.

— Серена! Милая моя Серена! — умоляюще произнесла она.

Молодая женщина выпрямилась, сглатывая слезы:

— Фанни, не прикасайся ко мне! Я сейчас не в себе! — Она бесцеремонно оттолкнула вдову.

Подошедший сзади Ротерхэм схватил Серену за запястья и крепко сжал их.

— Ты здесь достаточно поучала нас! — гневно произнес он. — Тебе бы следовало вести себя приличнее. Нет, ты не ударишь меня и не выцарапаешь мне глаза. Угомонись, Серена, и лучше задумайся о том, как ты сейчас выглядишь.

Повисла тишина. Фанни, вконец расстроенная, стояла вся дрожа. Разъяренная Серена отвела взгляд от смуглого лица Ротерхэма и посмотрела на вдову. Глаза ее потухли, и тяжелый вздох вырвался из ее груди:

— О, Фанни, прости меня. Я ведь не причинила тебе боль?

— Нет, нет, что ты! — воскликнула та. Машинально Серена стала растирать запястья, которые Ротерхэм только сейчас отпустил. Оглядев комнату, она издала почти истеричный смешок:

— Прошу прощения за то, что вела себя столь дурно и смутила вас. Умоляю, простите меня! Ротерхэм, я должна переговорить с тобой до твоего отъезда из Милверли. Не смог бы ты прийти ко мне в маленькую гостиную?

— Хоть сейчас.

— О, нет. У меня нервы еще не в порядке. Ты должен дать мне время успокоиться, если только меня снова кто-нибудь не спровоцирует на приступ неприличной ярости.

Она поспешно вышла из комнаты, остановив двинувшуюся было за ней Фанни легким движением руки и отрицательно покачав головой.

Уход Серены развязал языки всем ее родственникам. Мистер Иглшэм выразил глубокое сожаление по поводу возникшей ситуации и стал пересказывать суждения своей жены на этот счет. Фанни горячо защищала Серену. Доррингтон считал, что конфликт был спровоцирован вызывающим поведением Ротерхэма, а Спенборо подтвердил свою решимость аннулировать последнюю статью завещания. Это привело к возобновлению спора. Доррингтон, соглашаясь, что статья должна быть отменена, в то же время был недоволен тем, как Спенборо перехватил у него инициативу. А мистер Иглшэм вообще был против любых планов Доррингтона. Даже Клейпола втянули в этот спор, и ему пришлось, хоть и с неохотой, выразить свое мнение. Только мистер Перротт, с ледяным спокойствием ожидавший окончания дискуссии, все обращения к себе встречал с уклончивой сдержанностью. Ротерхэм, прислонившийся к дверному косяку, стоял со скрещенными на груди руками и, похоже, считал себя зрителем фарса — скучного и в то же время немного развлекавшего его. Однако скоро он потерял терпение и бесцеремонно положил конец спорам, оборвав разглагольствования Доррингтона:

— Никто из вас не отменит статью, и это не касается никого из вас, так что прекратите делать из самих себя посмешище.

— Сэр, вы нас оскорбляете! — кипя от злости, выпалил мистер Иглшэм. — Говорю вам это без стеснения.

— А почему вы должны стесняться? Я же не стесняюсь сказать вам, что вы болван. Полагаю, вы считаете ее тетку наиболее подходящим человеком для того, чтобы контролировать состояние Серены и ее поведение. Но у вас будет весьма плачевный вид, если вам удастся навязать леди Терезе эти обязанности, — она задаст вам такую трепку, что не приведи Господь!

Лорд Доррингтон оглушительно захохотал, правда, тут же закашлялся и стал задыхаться. Уязвленный мистер Иглшэм раскрыл рот, чтобы нанести ответный удар, но как только суровая правда, прозвучавшая в словах Ротерхэма, стала доходить до него, тут же снова закрыл рот и продолжал кипеть молча. Секунду-другую маркиз разглядывал его с сардонической усмешкой, потом кивнул поверенному:

— Вы можете дочитать до конца сей уникальный документ?

Мистер Перротт поклонился и вновь водрузил на нос очки. В завещании больше не было никаких неожиданностей, и оно было дослушано до конца без замечаний. Только в самом конце Ротерхэм подошел к столу, протянув повелительно руку. Перротт вложил в нее документ, маркиз взял плотные листки бумаги и в напряженной тишине внимательно перечитал злосчастную статью завещания. Потом швырнул их на стол и со словами «Чушь собачья!» вышел из комнаты.

Его уход послужил сигналом к окончанию церемонии. Адвокат, отвергнув вежливое предложение Фанни переночевать у нее в доме, откланялся первым. Вслед за ним библиотеку покинул новоиспеченный граф, который хотел получить от Перротта информацию по некоторым вопросам. Почти сразу после этого ушли мистер Иглшэм, собравшийся провести ночь со своими друзьями в Глостере, и лорд Доррингтон, предусмотрительно заказавший ужин на одной из своих любимых почтовых станций и не желавший, чтобы он остыл. Вскоре Фанни осталась наедине с отцом, который вместе со Спенборо решил дождаться утра в Милверли.



С бьющимся сердцем она ожидала его первых слов, но они относились не к ее делам, а к Серене.

— Какое щекотливое дело! — проговорил сэр Уильям. — Очень непонятное. Странный человек этот Спенборо.

Дочь робко согласилась с ним.

— Конечно, раздражение твоей падчерицы понятно, — продолжал он, — но я бы не хотел увидеть свою дочь в таком возбужденном состоянии.

— О, папа, не обращай внимания. Вообще-то она очень хорошая. Но все это произошло в такое время, когда она убита горем, но так прекрасно держится… Да еще эти печальные обстоятельства — ее прошлые отношения с Ротерхэмом… он вел себя сегодня совсем не по-джентльменски! Мы должны простить Серену. Она такая хорошая!

— Ты меня удивляешь. Твоя мать совсем не склонна считать ее такой. У нее странные манеры. Эти знатные леди полагают, что могут вести себя, как им заблагорассудится. Уверен, она, как гласит пословица, не постесняется надеть подвязку на людях.

— Нет-нет! Ты несправедлив к ней, папа! Серена — необычная девушка, это верно, но ты вспомни — дорогой Спенборо относился к ней скорее как к сыну, чем к дочери.

— Ох! Как плохо, когда девушка теряет мать! Ей ведь тогда было не больше двенадцати лет? Ну что ж, ты права, дорогая, мы должны учитывать это обстоятельство. Меня оно очень волнует, особенно сейчас, когда так хотелось бы, чтобы твоя мать была с тобой рядом.

Фанни была настолько поражена, что отец посчитался с ее мнением, что смогла лишь невнятно выразить свое согласие с ним.

— Как жаль, что твоя мать сейчас готовится к родам — ведь ее присутствие утешило бы тебя.

— О, да! Я хочу сказать, что… Как хорошо, что она отпустила тебя ко мне, папа.

— Иначе и не могло быть. У нее никогда не было подобных капризов. Кроме того, ты знаешь, что десятые роды — совсем не то, что первые. Они протекают гораздо легче. Однако она будет огорчена, когда я не смогу ее обрадовать хорошими новостями относительно тебя. Нет, я-то не особенно надеялся на это. После трех лет брака ждать было уже нечего. Вот во всех отношениях печальное обстоятельство.

Фанни опустила голову и покраснела; увидев это, отец поспешил добавить:

— Конечно, мне хотелось бы, чтобы все было наоборот, но я не хочу упрекать тебя, дорогая. Думаю, Спенборо это тоже очень угнетало.

Дочь ответила таким сдавленным голоском, что ему удалось расслышать лишь слова «всегда такой понимающий».

— Рад слышать это. Согласись, не очень-то, приятно сознавать, что твое наследство должно перейти в руки какого-то пустельги кузена. Он ведь не Бог весть что, этот новый граф, не так ли? Но я виню твоего мужа в той же степени, что и тебя. Какое легкомыслие — схватить воспаление легких тогда, когда вопрос с наследником не решен! Никогда не видел такого неразумного поведения! — В его голосе звучало негодование, но, вспомнив, с кем разговаривает, отец Фанни тут же попросил у нее прощения. — Конечно, бессмысленно сейчас останавливаться на этом вопросе. Что касается тебя, то здесь есть о чем сожалеть. Твой титул будет всегда вызывать уважение, однако, если бы у вас был сын, твое влияние усилилось бы, а будущее было бы обеспечено. Сейчас же все сложилось иначе. Фанни, у тебя есть какие-нибудь планы на будущее?

Она собралась с силами и ответила достаточно твердо:

— Да, папа. Я намерена переехать вместе с милой Сереной во Вдовий дом.

— С леди Сереной? — изумился отец.

— Я убеждена, что лорд Спенборо одобрил бы мое решение. Ее нельзя оставлять сейчас одну.

— Полагаю, об этом не может быть и речи. В конце концов, у нее есть дядя и эта тетка, которая воспитала ее. Да и Спенборо с женой, как он сказал мне утром, надеются, что Серена останется с ними в этом доме. Признаюсь, мне это показалось весьма великодушным с его стороны; лично я поостерегся бы брать в свою семью такое неуправляемое создание.

— Хартли и Джейн — то есть лорд и леди Спенборо — сама доброта. И Серена это понимает. Но она также знает, что из этого ничего не получится. Папа, поверь, пожалуйста, что мой долг — заботиться о ней.

— Ты позаботишься о Серене? — засмеялся отец. — Хотелось бы мне посмотреть на это!

Фанни покраснела, но продолжила:

— На самом-то деле это она заботится обо мне, но я ее мачеха и самый подходящий человек для того, чтобы быть ее компаньонкой, сэр.

Он задумался и с явной неохотой согласился с дочерью:

— Об этом стоило бы подумать. Но в твоем возрасте… Не знаю, что скажет твоя мать. Кроме того, молодую леди с ее огромным состоянием очень скоро кто-нибудь подхватит, а если еще учитывать ее нрав и все такое прочее…

— У нее слишком ясный ум, чтобы просто увлечься кем-нибудь. Не думаю, что Серена скоро выйдет замуж, папа.

— Совершенно верно! Ни о чем подобном и думать нельзя, по крайней мере, год. Ты, конечно, станешь соблюдать глубокий траур. Мама склоняется к мысли, что на это время тебе лучше вернуться в Хартленд, потому что как бы ни хотелось тебе утвердиться в звании вдовствующей графини, нельзя отрицать, что ты слишком молода, чтобы жить одной. Мы с ней предполагали, что когда твой траур кончится и ты подумаешь, разумеется, о том, чтобы завести свое собственное хозяйство, то сможешь забрать к себе одну из твоих сестер. Но не будем забегать вперед. К тому же я не собираюсь навязывать тебе свою волю. Нужно поговорить и о твоих планах. Ты привыкла быть хозяйкой большого дома, и тебе вряд ли понравится снова жить на старый лад в Хартленде. Думаю, ты заговорила об этом, чтобы сразу все поставить на свои места. Иными словами, считаешь ли ты, что тебе будет удобно с леди Сереной?

— О, да! Очень удобно!

— Что ж, мне это никогда не приходило в голову. Надеюсь только, что она не угодит в какую-нибудь переделку. А если это все-таки случится, виноватой окажешься ты! У леди Серены весьма неровный характер — это стало очевидно, когда весь город сплетничал о ее разрыве с Ротерхэмом. Ты еще в школе училась, но я-то прекрасно помню, какой шум тогда поднялся. Кажется, уже были разосланы приглашения на свадьбу…

— Да, папа, все вышло очень неловко, однако я уважаю Серену за то, что она решилась отступить, пока не стало совсем поздно. Лорд Спенборо хотел, чтобы этот брак состоялся, но, по моему убеждению, они совершенно не подходили друг для друга. Отцу Серены нравился Ротерхэм, потому что тот такой великолепный спортсмен и прекрасно умеет охотиться с собаками, и его невозможно было убедить, что маркиз будет ужасно грубым и невыносимым мужем. Он бы сделал Серену несчастной. Отталкивающий человек, который просто обожает дразнить ее. Ты бы послушал, как он с ней разговаривает, какие вещи он безо всякого стеснения говорит ей!

— Я также слышал, как она разговаривает с ним. Очень неприличным тоном! Скажу тебе прямо, Фанни: в ее дерзких манерах есть что-то весьма неприятное. Она позволяет себе вольности, которые я бы не стерпел ни от одной из моих дочерей.

— Она ведь знает Ротерхэма с детства — и всегда держалась с ним запросто. Если она иногда срывалась и горячилась, в этом только его вина, именно маркиз провоцировал ее! Что же касается характера, то я просто уверена, что у него характер гораздо хуже, чем у нее.

— Ясно, что ты симпатизируешь ей, — снисходительно произнес сэр Уильям. — Не хотел бы я сейчас находиться на месте Ротерхэма. Ему еще повезет, если он уедет отсюда с непоцарапанной физиономией!..

Однако, когда маркиз вошел в малую гостиную, Серена уже полностью взяла себя в руки.

— Ну что? — осведомился он, закрыв за собой дверь. — Меня будут умолять о чем-нибудь? Или станут оскорблять?

Молодая женщина закусила губу.

— На тебя, думаю, не подействует ни то ни другое.

— Верно. Но я к твоим услугам, если ты хочешь продолжать перебранку.

— Я полна решимости этого не делать.

Он улыбнулся:

— От этой решимости скоро не останется и следа. Чего ты хочешь, Серена?

— Хочу, чтобы ты сел… Айво, что нам делать?

— Ничего.

— Но ты не можешь принять условия завещания!

— Почему это?

— Господи, тебе достаточно задуматься хотя бы на минуту, чтобы понять, как невыносимо это все будет! Невыносимо для нас обоих.

— Я понимаю, почему ты считаешь это невыносимым. Но почему я должен думать так, как ты?

— Ты не хочешь разумного решения, поэтому стараешься спровоцировать меня. Неужели ты сомневаешься, что через неделю об этой истории будет говорить весь город? Уж мой дядюшка Доррингтон позаботится! Все будут судачить о нас и смеяться над нами.

— Это что-то новенькое, Серена! — восхищенно воскликнул Ротерхэм. — Тебя же никогда не заботило то, что говорят о тебе другие.

Она зарумянилась и отвела взгляд.

— Ты ошибаешься. В любом случае будет ужасно, если все примутся следить за нами.

— Пусть себе следят. К тому времени, когда ты снимешь черные перчатки, им это надоест. А меня подобные вещи вообще не волнуют.

— Что же, мне терпеть их сплетни и домыслы?

— Послушай, Серена, последний десяток лет я без конца давал им пищу для пересудов. Обо мне сочинены потрясающие истории.

Она поглядела на маркиза с отчаянием:

— Мне слишком хорошо знаком этот юмор, поэтому понимаю, что продолжать разговор бессмысленно, Притворяясь, что не понимаешь моих слов, ты просто хочешь надуть меня!

— Да нет, я не притворяюсь. Я действительно не очень хорошо тебя понимаю, но считаю, что ты преувеличиваешь проблему. Нет ничего особенного в том, что именно я назначен твоим опекуном. Все знают, что я был одним из ближайших друзей твоего отца, и никто не удивился, когда он выбрал на эту роль меня, а не старого тупицу Доррингтона или этого вертопраха, за которого вышла замуж твоя тетя.

— Это было бы так, если бы не наша несчастная помолвка, — откровенно призналась Серена. — Вот что делает ситуацию невыносимой! Поэтому замысел папы просто ужасен!

— Можешь утешаться тем, что не ты, а я стану посмешищем толпы, — мрачно заметил Ротерхэм.

— Как ты можешь так говорить? Уверяю тебя, я не хочу ставить тебя в такое положение.

— Можешь не беспокоиться. Я привык к таким ситуациям.

— Какой же ты противный! — воскликнула она, стараясь подавить свою ярость.

— О, вот это уже больше похоже на тебя, — сказал маркиз любезным тоном, — я знал, что скоро увижу прежнюю Серену.

Усилием воли молодая женщина сдержала себя, что не ускользнуло от Ротерхэма. Она крепко сжала руки на коленях и прикусила нижнюю губу.

— Осторожно, Серена! Если ты не дашь выхода своей злости, у тебя может случиться припадок.

Чувствительная к насмешкам, она просто задохнулась от гнева. В глазах сверкнул вызов, однако чувство юмора возобладало и Серена расхохоталась:

— Признайся, по крайней мере, Айво, что ты способен разозлить даже святого.

— Никогда не имел с ними дело. Уж ты-то точно не святая.

— Увы, — вздохнула она. — Но хватит! Не дразни меня, Айво, прошу тебя. Неужели никак нельзя отменить эту злосчастную статью?

— Я такой возможности не вижу. Однако я не юрист. Посоветуйся с поверенным твоего отца. Но предупреждаю — когда твои дяди обратились к нему, он не сказал им ничего обнадеживающего. Полагаю, что статью можно было бы отменить в случае моего отказа от опекунства. Но я этого не сделаю.

— А что, если ты будешь действовать не так, как предписывает завещание?

— И этого я не сделаю. Если я откажусь, ты не получишь свою часть наследства. А ведь тебе нужна она, не так ли?

— Конечно! Отец давал мне двести пятьдесят фунтов в год на мелкие расходы, и этого было вполне достаточно, пока он был жив. Но как, черт побери, я могу существовать на эти деньги сейчас?

— Не пытайся обмануть меня, девочка! Тебе ведь перешло состояние твоей матери.

— Да, десять тысяч фунтов, вложенные в процентные бумаги! Весь мой доход от них составит меньше семисот фунтов. Айво, папа столько тратил на одних моих верховых лошадей.

— О, даже больше! Он отдал тысячу гиней за ту чубарую кобылу, на которой ты так хорошо ездила прошлым летом. Но в этом году ты едва ли будешь выезжать на охоту.

— В этом году? Нет! Но неужели я должна прожить в бедности всю свою жизнь? А если я останусь старой девой? Предусмотрен ли в завещании подобный случай?

— Нет, не предусмотрен. Я специально изучил весь документ, чтобы в этом убедиться. Чертовски непродуманное завещание. Но, предполагаю, отец твой не опасался, что такое может случиться.

— Определенно, он сделал все возможное, чтобы навязать мне брак с первым мужчиной, который соблаговолит сделать мне предложение, — с горечью заметила Серена.

— Ты кое о чем забыла, любовь моя!

Она посмотрела на него подозрительно:

— Нет, не забыла. Необходимо твое согласие на мой брак.

— Вот именно! Но не волнуйся, я не буду злоупотреблять своими правами.

— Ты сделаешь все, чтобы досадить мне.

— Что ж, тогда у тебя появится хороший повод подать на меня в суд, и тогда ты, без всякого сомнения, сможешь оспорить завещание. А пока позволь мне дать один совет: если не хочешь дать окружающим повод для сплетен, постарайся, общаясь со мной, по крайней мере выглядеть любезной. Не знаю, как это ты могла выставить себя на посмешище перед всеми этими дураками! Наедине со мной ругай меня сколько влезет, однако на людях старайся вести себя так, чтобы люди подумали, будто ты довольна этим завещанием и считаешь его вполне естественным и приемлемым.

Серена была вынуждена признать разумность этого совета.

— А как же быть со всем остальным?.. Как я буду жить? Смогу ли я содержать себя на такую незначительную сумму, Айво?

— Ты смогла бы прожить и на гораздо меньшую сумму. Но, зная тебя, могу сказать, что тебе не хватит этих денег. Однако к чему весь этот разговор о собственном содержании? Ты ведь не собираешься вести собственное хозяйство? У твоего отца были совсем иные намерения.

— Нет, не собираюсь. Ну а если захочу, тебе меня не остановить! По крайней мере, мне не нужно будет спрашивать у тебя это идиотское разрешение, ведь собственное хозяйство — это не брак.

— Да, ты права. Но если ты решишься на подобное безрассудство, твои долги очень скоро подскажут, как глупо пренебрегать моим советом, — парировал Ротерхэм.

Серену распирало от гнева, но она промолчала.

— Итак, что ты собираешься делать?

— Я останусь с леди Спенборо, — холодно ответила она, но, увидев, что маркиз нахмурился, удивленно подняла брови. — У тебя имеются возражения?

— Нет, никаких. В любом случае ты не будешь чувствовать стесненности, пока живешь под ее крышей, кроме того, она так хорошо обеспечена, что сможет содержать и тебя. Но… здесь?

— Нет, во Вдовьем доме. Вижу, ты не в восторге? Тогда потрудись вразумительно объяснить, что тебе не нравится.

— Дело не в том, нравится мне или нет. Я просто не одобряю твоих планов. И если ты снова безо всякой причины полезешь в драку, я надеру тебе уши так, как никто до сих пор не драл, а жаль, — грозно сказал Ротерхэм. — Живи где хочешь! Мне все равно. Желаешь еще что-нибудь добавить?

— Нет, не желаю. И буду счастлива, если мне до конца моих дней не придется больше разговаривать с тобой. И нет ничего… ничего более отвратительного, оскорбительного и неджентльменского, чем зрелище мужчины, покидающего комнату, когда с ним разговаривают!

Ротерхэм в этот момент открывал дверь, однако при словах Серены расхохотался и снова захлопнул ее.

— Очень хорошо! Но предупреждаю — я отплачу тебе тем же самым.

— Знаю это без тебя! Если ты согласен, отчего же так кипятишься?

— Возможно, по привычке. Но уверяю тебя, я сделал это непреднамеренно. Просто подумал, что тебе лучше уехать отсюда. Пребывание во Вдовьем доме будет для тебя неприятным, поверь мне.

— О, прошу прощения! — вырвалось у Серены. — Я не могла и предположить, что у тебя были исключительно добрые намерения.

— Неплохой удар, — отреагировал он.

— Нет-нет! Я не хотела пикироваться с тобой. Я говорила вообще — не обращай внимания. Знаю, что оставаться здесь будет нелегко. Но думаю, мне необходимо перебороть в себе подобную чувствительность. К тому же, как ты знаешь, мой кузен не очень подходит для своей новой роли.

— Могу себе представить!

— Он по-своему хороший человек и хочет все делать как должно. Но хотя Хартли всегда был законным наследником, он не был воспитан так, чтобы стать настоящим преемником папы. Думаю, он не ожидал, что дело обернется таким образом. Именно по этой причине и еще потому, что папа не любил его, Хартли никогда не вводили в курс здешних дел. И, сказать по правде, он пока совсем не готов для этой роли.

— Какое отношение это имеет к предмету нашего разговора?

— Разве ты не видишь? Живя рядом, я смогу помочь ему, поднатаскать немного и убедиться, что все у него идет как следует.

— Боже мой! Серена, клянусь, ты поступишь опрометчиво, если предпримешь что-либо подобное.

— Нет, Айво, ты ошибаешься. Хартли сам меня об этом попросил. Он надеется, что я останусь в Милверли и введу его в курс дела. Разумеется, я отказалась, однако меня его просьба очень тронула. И ничуть не сомневаюсь, что смогу быть для Хартли полезной даже в том случае, если стану жить вместе с Фанни во Вдовьем доме.

— Я тоже не сомневаюсь. — Ротерхэм усмехнулся язвительно. — Если твоему кузену нужны какие-то сведения, он может получить их и от посредника твоего отца.

— Конечно. Но хотя мистер Морли и прекрасный человек, он не был воспитан здесь, в отличие от меня. Все это не является частью его самого. Ох, я выражаюсь так бессвязно, но ты должен понять, что я хочу сказать.

— Я понимаю. Именно это я и имел в виду, когда посоветовал тебе уехать отсюда.

Глава 3

Фанни и Серена хотели после похорон уехать из большого дома как можно быстрее. Но прошло еще несколько недель, прежде чем они обосновались во Вдовьем доме. В этом красивом старинном особняке, стоявшем на краю парка недалеко от маленького городка Куэнбери, когда-то жила вдовая старшая тетка Серены. Пятнадцать месяцев назад она умерла, и теперь в доме оставался только старый слуга, так как различные планы его заселения, выдвигавшиеся то одним, то другим дальним родственником, в силу каких-то причин терпели неудачу. Как выяснилось, чтобы сделать дом обитаемым, необходимы были некоторые переделки и ремонт.

Серена распорядилась тут же начать ремонтные работы, забыв о своем изменившемся статусе в Милверли. Кузен застал ее в развороченной гостиной разговаривающей с плотником, и, когда они ехали верхом обратно в Милверли, Хартли ошеломил девушку следующим замечанием: «Я рад, что ты отдала распоряжения Стейнсу. Если бы я вчера не был так занят, то приказал бы ему самому явиться к нам и сделать все, что тебе от него потребуется». Серена почувствовала, будто ей дали пощечину. — Извини меня, — с трудом проговорила она. И хотя кузен очень мягко заверил Серену, что ей совсем не нужно извиняться, она была подавлена, понимая, что совершила ошибку, которая, скорее всего, вызовет у него неудовольствие. Серена попыталась загладить неловкость, Хартли сказал, что прекрасно ее понимает, повторил, что она всегда может считать Милверли своим домом, и распрощался, выразив желание ускорить подготовку к ее отъезду.

Но даже если бы во Вдовьем доме все было готово для немедленного переселения. Серена вряд ли смогла бы сейчас покинуть Милверли. Упаковка ее и Фанни личных вещей оказалась делом более трудным и долгим, чем им казалось. Сразу же возникло множество непредвиденных трудностей, и кроме того, Хартли постоянно обращался к ней за советами и информацией. Серена не могла не пожалеть кузена — он был стеснительным и нерешительным человеком, скорее трудолюбивым, нежели способным, к тому же перемена в его положении просто потрясла Хартли.

Возможность стать преемником графа всегда казалась ему весьма призрачной, а так как и сам граф разделял это мнение, Хартли ни разу не дали шанс ознакомиться со всеми деталями управления таким большим поместьем. До этого он обитал в более скромном имении, довольствуясь тихой спокойной жизнью со своей женой и семейством. Сейчас же уже несколько недель он чувствовал, как на него обрушился груз проблем, связанных с наследством, титулом и землями. В присутствии Серены он ощущал себя ничтожеством, и это было неприятное чувство. Но на самом деле Хартли был благодарен ей и знал, что без нее оказался бы в гораздо худшем положении, так как кузина всегда могла растолковать ему значение всяких таинственных слов, изрекаемых управляющими и посредниками, — сам он еще не привык чувствовать себя с этими людьми свободно. Хартли знал, что все они внимательно наблюдают за ним, думая, что молодой граф обладает знаниями, каковых на самом деле у него не было. Он опасался, что, признавшись хотя бы раз в своем невежестве, уронит себя в их глазах, и поэтому надеялся, что Серена объяснит ему все. А та считала, что кузену станет легче, если рядом с ним будет его жена, — судя по многочисленным оценкам, у Джейн более сильный характер, чем у мужа.

Но новая графиня не собиралась приезжать в Милверли, пока не будет продан их лондонский дом. Похоже, она была очень занята, и почти ежедневно муж получал от Джейн письма, в которых она спрашивала, следует ли ей продать какие-то предметы мебели или же отправить в Милверли; что, на его взгляд, она должна сделать с новым ландо; стоит ли нанять карету агентства «Пикфорд», чтобы перевезти тяжелые ящики. Писала она и о многих других проблемах того же плана.

Поэтому Серена решила, что ей самой придется провести несколько дней в Лондоне. Нельзя было доверить подготовку дома в Гросвенор-сквер для нового владельца исключительно слугам. Фанни, которую всегда утомляли путешествия, уклонилась от поездки. И Серена, согласившаяся выполнить все ее поручения, выехала в нанятой по такому поводу почтовой карете, сопровождаемая только служанкой. Для нее это было в новинку, так как раньше она всегда путешествовала или в обществе отца, или под присмотром почтового курьера. Но это ее не пугало. Скорее молодая женщина находила забавным самой расплачиваться на почтовых станциях, где она ночевала, самой нанимать лошадей и форейторов, самой заказывать для себя ужин. Но леди Тереза, у которой Серена гостила, была шокирована сверх меры. Она не осмелилась даже предположить, что сказал бы об этом отец Серены. Наконец, объяснив поведение племянницы ее разрывом с Ротерхэмом, леди Тереза с явным удовольствием вспомнила свою собственную юность, когда она не могла даже прогуляться по парку в Милверли без сопровождения лакея.

В сложившихся обстоятельствах посещение дома на Гросвенор-сквер вызвало у Серены грустное чувство, и кроме того, ей было неприятно узнать, что леди Спенборо уже обшарила весь особняк снизу доверху. Серена была поражена, когда домоправитель по секрету сообщил ей эту новость, — ей просто не верилось, что такое поведение возможно. Никто не отрицал, что ее светлость имеет полное право на посещение дома, но осмотр был проведен настолько бестактно, что произвел отталкивающее впечатление, от которого трудно было избавиться. Сама графиня нанесла утренний визит леди Терезе в ее доме на Парк-стрит специально для того, чтобы объяснить Серене, что ей просто необходимо было срочно посетить графский особняк на Гросвенор-сквер. Ее в высшей степени дипломатичная речь начиналась словами;

«Осмелюсь предположить, что вы были немного удивлены…» Серена простила ее, однако не забыла этот инцидент и была солидарна со своей теткой, когда та позднее назвала поведение графини возмутительным и наносящим ей урон в глазах общества. Но ее поступок не был для леди Терезы неожиданным, так как она никогда не любила Джейн, с самого начала распознав под ее пресной вежливостью желание замаскировать свою примитивность, что вызвало у леди Терезы пренебрежение к молодой женщине. Джейн и одевалась плохо, и не обладала хорошими манерами, и слишком баловала своих детей.

Только в ноябре Фанни и Серена наконец поселились во Вдовьем доме. Прибытие в Милверли леди Спенборо и ее жизнерадостного семейства сопровождалось огромной шумихой, и двум женщинам пришлось выдержать такое количество булавочных уколов, что Серена с готовностью согласилась с Фанни, когда, принявшись за свой первый ужин в новом жилище, та воскликнула: «Как же здесь хорошо и удобно!» Измученная напряжением последних недель, девушка поверила, что сможет быть счастлива в новой обстановке, и с надеждой смотрела в будущее. Ощущение тесноты, думалось ей, пройдет, когда она привыкнет жить в небольших комнатах, ей даже будет забавно общаться с соседями, которых раньше она принимала лишь по праздничным дням. Серена была уверена, что здесь ей будет чем заняться и чем заинтересовать себя.

Ох уж эти радостные надежды! Ей предстояли испытания гораздо большие, нежели она думала. Она предвидела, что будет тяжело переживать смерть отца, однако не могла и подумать, что придется тосковать по вещам, еще год назад казавшимся ей такими скучными. В том мире, где она жила раньше, зимнюю скуку разгоняли поездками: то на неделю в Бадминтон, то в Уобарне, — псовой охотой, бесчисленными приемами. Теперь этому пришел конец — она и не думала, что ей будет так их не хватать. Серена вспоминала, как не раз яростно противилась тому, чтобы пригласить кого-нибудь погостить в Милверли. Но это мало помогало — она была воспитана именно для такой жизни, и забыть о ней было нелегко. Она испытывала боль и тогда, когда переступала порог родного дома в Милверли.

Вторжение кузена с семьей в этот дом казалось ей событием не менее страшным, чем захват Рима готами. Молодая женщина понимала, что подобное к нему отношение неразумно, и долгое время даже от Фанни скрывала острую неприязнь, охватывавшую ее всякий раз, когда новые хозяева нарушали какую-либо банальную, но освященную временем традицию. «Мы думаем» или «Мы предпочитаем» — эти слова очень часто слетали с языка Джейн, и произносились они с таким спокойным самодовольством, которое само по себе воспринималось как оскорбление. Что же касается Хартли, она просто заставляла себя поддерживать отношения с человеком, столь недостойным быть преемником ее отца.

Серена допускала, что ее кузен стремится делать все как следует, и отдавала себе отчет в трудностях, с которыми он сталкивался. Но когда Хартли откровенно признался, что не создан для верховой езды, и провозгласил, что хочет продать скаковых лошадей своего предшественника, Серена была потрясена так, словно тот объявил себя последователем Магомета. Она не успокоилась даже тогда, когда Хартли заявил о своем желании заняться охотой, — неумение держаться в седле, по ее меркам, не делало ему чести.

Фанни видела, как злилась Серена, и сочувствовала ей, однако не могла разделить эмоций девушки. Перемены в собственной жизни вполне устраивали молодую вдову. Ей никогда не было уютно в Милверли, а Вдовий дом сразу понравился. Столовая, в которой могло поместиться не больше шести человек, прелестная гостиная и уютный будуар для завтрака были ей гораздо больше по душе, нежели анфилада полудюжины огромных салонов. Она была только рада, когда, вместо бесконечных гулких коридоров, увидела здесь два холла, расположенных один над другим. Фанни нравилось советоваться с домоправительницей о том, какой салат готовить к баранине, как лучше сохранить в желе яблоки сорта «пепин». Нравилось проводить утро в кладовой или разглядывать постельное белье. В этом Серена была ей не помощница. Она просто ничего не смыслила в подобных вещах. Для нее было естественным повелевать — молодая женщина великолепно управляла хозяйством отца и с наслаждением утирала нос пожилым леди, которые находили ее слишком юной для подобных занятий. Но ее представление о домашних делах сводилось к тому, чтобы вызвать к себе домоправительницу или лакея и дать им общие указания. Если бы хоть раз на стол был подан плохой ужин, Серена тотчас же позаботилась бы о том, чтобы подобное больше не повторялось. Однако составить меню этого ужина ей было бы так же трудно, как самостоятельно сварить яйцо или застелить постель.

В свое время Фанни с удовольствием передала в руки Серены бразды правления в Милверли. Теперь Серена с радостью предоставила мачехе заниматься домашними делами во Вдовьем доме. Молодая вдова наслаждалась тем, что может выполнять эти обязанности, и находила много интересного в таком небольшом пространстве. В Милверли все было не так — чем более пышные приемы устраивались там, тем больше они пугали Фанни. По натуре она была скромницей, причем не очень понятливой. Вдобавок она вышла замуж почти сразу же после окончания школы, так что просто не успела много узнать о мире, в котором жил ее муж, и совсем уж ничего не ведала об обитателях этого мира. Доброта и скромность помогали ей во многих испытаниях. Но только сама Фанни знала, какого труда ей стоило в течение всех этих месяцев после свадьбы участвовать в беседах, где так небрежно упоминались события, о которых она и понятия не имела, или люди, с которыми она никогда не встречалась. Зато ее вполне устраивало, когда к ней в гости приезжала из Гренджа миссис Эйлшэм или Джейн рассказывала забавные истории о своих детях. Серена же находила все это крайне скучным и с трудом подавляла зевоту во время подобных бесед.

Обитательницы Милверли, хотя и были знакомы со многими дворянами, живущими по соседству, никогда не завязывали с ними тесных отношений. Пропасть между Милверли и более скромными поместьями была слишком глубока, чтобы они могли приезжать друг к другу в гости. Да, пятый граф Спенборо был любезен со своими соседями, а Серена неукоснительно соблюдала правила вежливости. Но считалось, что ужин или вечерний прием в Милверли не требовал ответного приглашения. В дни охоты, когда его светлость забирался слишком далеко от своего поместья, он частенько перекусывал в доме какого-нибудь знакомого охотника. Иногда графа сопровождала Серена, оба они бывали забрызганы грязью по самые уши, и, по общему признанию, не было гостей более непритязательных и общительных, чем отец и дочь. Однако после того, как вас проведут по парадной лестнице особняка в Милверли, передавая от одного лакея к другому, после того, как вы, пройдя несколько залов, попадете в большую гостиную, где вас примет юная леди Спенборо, а потом усядетесь в столовой за стол, где вас ждет, по словам лорда, «обычный скромный ужин», вы поймете, что не много найдется дам благородного происхождения, которые бы решились без внутреннего содрогания пригласить хозяев Милверли к себе в дом.

Когда Фанни и Серена обосновались во Вдовьем доме, многие окрестные дворяне почувствовали себя неуверенно и, за исключением некоторых совсем уж бесцеремонных личностей, выжидали, как обе женщины поведут себя по отношению к соседям, прежде чем навязывать им свое общество, — ведь это могло и не понравиться вдове и ее падчерице.

— А в результате, — сказала однажды Серена, прекрасно понимая, что именно беспокоит наиболее деликатных их соседей, — мы с тобой, дорогая Фанни, оказались в обществе семейства Айбсли и этой жуткой Лейлхэм! Должна сказать, что сегодня утром я столкнулась в Куэнбери с миссис Оррелл и открыто обвинила ее в пренебрежении к нам. Так вот, она в своей обычной бесстрастной манере сообщила мне с какой-то нехорошей усмешкой, что старая леди Оррелл посоветовала ей не торопиться присылать нам приглашение, потому что это поставит ее на один уровень с леди Лейлхэм. Можешь себе представить, как я взорвалась!

— Но ты сказала ей, как мы будем рады принять ее у себя?

— Конечно, сказала. Но ты будешь потрясена, Фанни! Мы с ней вдоволь посплетничали и пришли к выводу, что леди Лейлхэм — абсолютная плебейка. Не злись на меня! Я знаю, как тебе нравится ее общество.

— Ну, Серена… Ты же знаешь… Что я могу поделать? Сэр Уолтер Лейлхэм был другом твоего дорогого отца, и поэтому мы не можем оттолкнуть ее. Не могу понять, как он на ней женился!

— О, он был разорен. А у нее было огромное состояние, а может, она была богатой наследницей или что-то в этом роде. Мне жаль ее дочерей: леди Лейлхэм полностью подчинила их себе и, будь уверена, считает, что они найдут себе блестящих мужей. С Эмили у нее этот номер может пройти, не спорю. Но ей не удастся всучить свою веснушчатую дочку кому-нибудь породовитее, чем простой баронет.

— Серена, как ты можешь? — запротестовала Фанни.

— Конечно, я не смогла бы…

— Пожалуйста, будь серьезной. Думаю, Энн через год-два станет такой же, как ее сестра Эмили. А Эмили ведь очень хорошенькая, правда ведь? Я только надеюсь, что эту девочку не заставят делать то, что ей не по душе.

— Вот что я тебе скажу, Фанни: не удивлюсь, если окажется, что леди Лейлхэм подлизывается к тебе с одной-единственной целью — она надеется, что ты возьмешь Эмили под свое покровительство.

— О, ты ошибаешься! Кроме того, в этом нет необходимости. Она, похоже, знает всех в округе и появляется везде, где только можно.

— Используя титул Лейлхэмов! Но она проницательна, насколько это для нее возможно, и прекрасно понимает, что ее только терпят. Людей такого сорта приглашают на светские рауты, но никогда не зовут на ужин с друзьями.

Фанни признала правоту Серены, однако добавила:

— Все же ее манеры совсем не вульгарны, и нельзя сказать, что она угодничает.

— Ну, в ее манерах есть какая-то утомительная официальность, присущая тем, кто не осмеливается выпрямиться из-за боязни оказаться не на высоте, а ее пресмыкательство — наихудший вид этого древнего искусства. Клянусь, но по мне уж лучше подхалимство, чем эта нелепая демонстрация своей значимости. «Мы с вами, дорогая леди Спенборо…», «Как мы с вами знаем, леди Серена, знатные дамы смеются…». Тьфу!

— Да, это ужасно. Нелепо. Но мне нравится Эмили. А тебе? Она такая жизнерадостная девушка, с такими естественными, искренними манерами!

— Ее слишком легко подавить. Стоит посмотреть на ее виноватый вид, когда мать, словно василиск, осуждающе взирает на дочь. Я допускаю, что Эмили естественна и красива. Но если ты обнаружила в ней больше мозгов, чем может уместиться в твоем наперстке, значит, ты обладаешь просто необыкновенной проницательностью, моя дорогая.

— Ты такая умная, Серена! — наивно воскликнула Фанни.

— Я? — изумилась молодая женщина.

— О да! Все так говорят, и это правда.

— Фанни, дорогая, о чем ты? Я не претендую ни на что, кроме простого здравого смысла.

— Нет, у тебя есть нечто гораздо большее! У тебя острый ум, и ты всегда знаешь, что сказать людям. Помнишь, супруги Каслри останавливались у нас в прошлом году? Я была просто в восторге от того, как умно ты повела с ними разговор! А сама я не могла придумать ничего, кроме нескольких пустых фраз.

— О Боже, какая чепуха! Уверяю тебя, это не что иное, как привычный трюк. Ты забываешь, как долго я вращалась в свете. Вот достигнешь моего возраста и будешь вести себя точно так же.

— Нет, никогда мне это не удастся, — покачала головой Фанни, — я так же глупа, как Эмили Лейлхэм… И я уверена, что часто просто раздражаю тебя.

— До сих пор — ни разу! — объявила Серена, слегка покраснев, но шутливым тоном. — Господи, да если у меня появится новый поклонник, я постараюсь, чтобы ты не попалась ему на глаза. А то на твоем фоне я покажусь ему синим чулком. И тогда прощайте мои надежды на респектабельный брак!

Фанни расхохоталась, потом обе умолкли. Однако Серена с изумлением поняла, что ее мачеха говорила правду. Да, она любила эту милую женщину, но порой ее действительно раздражало простодушие Фанни и частенько хотелось общества кого-нибудь другого, равного ей по уму.

Серене также было непросто привыкнуть к тому, что она считала бездельем, и еще труднее было отказаться от охоты. Ей все равно рано или поздно пришлось бы это сделать, так как она находилась в глубоком трауре, но если бы Фанни разделяла с ней страсть к верховой езде, они могли бы хоть иногда проехаться вместе верхом. Но та была весьма нервной наездницей, готовой скакать рядом с Сереной по ровным дорожкам иноходью и впадавшей в панику при одной мысли о том, что придется преодолеть малюсенькое препятствие. Хартли же рассматривал лошадей лишь как средство передвижения из одного места в другое.

Своих охотничьих лошадей Серена решила отослать в Таттерсолс. У себя она оставила лишь резвую чистокровную кобылку, которую можно было поставить в конюшню при Вдовьем доме. Эта конюшня была построена так, что здесь могли разместиться не более шести лошадей, и, хотя Хартли вежливо попросил Серену продолжать считать конюшню в Милверли своей, гордость не позволяла девушке быть обязанной новому графу. Фанни, знавшая, какую боль это причиняет падчерице, была потрясена ее решением. Однако Серена, не желавшая, чтобы ее рану бередили или даже просто замечали, небрежно бросила: «А, ерунда! Какой смысл держать лошадей, если я все равно не буду на них ездить? Я не смогу позволить себе кормить их досыта, а кузен Хартли вовсе не обязан делать это за меня».

Незадолго до Рождества их посетил лорд Ротерхэм. Одно из его поместий, Клейкросс-Эбби, в отличие от расположенного в другом конце Англии родового гнезда Ротерхэмов, находилось милях в десяти от Куэнбери. Оно было небольшим, и маркизу нравилось жить там. Он приехал верхом в один из дождливых сумрачных дней. Ротерхэма ввели в гостиную, где Серена сидела в одиночестве, занятая вязанием бахромы, что она, правда, делала не очень умело.

— Бог мой. Серена! — воскликнул маркиз, переступая через порог.

Никогда раньше она не была так рада видеть его. Забыв о размолвке, Серена с восторгом встретила того, кто в этот момент олицетворял для нее потерянный мир.

— Ротерхэм! — воскликнула она, вскакивая и протягивая навстречу ему руки. — Какой приятный сюрприз!

— Бедная девочка, тебе, наверное, здесь очень тоскливо.

— Посмотри, чем я занимаюсь, — засмеялась Серена. — Мне скучно до слез, уверяю тебя. Я заказала в Лондоне новые книги, рассчитывая, что они развлекут меня, по крайней мере, в течение месяца, но неосмотрительно проглотила в один присест «Гая Мэннеринга». Ты читал его? Мне он понравился больше, чем «Уэверли». Теперь мне осталось прочитать «Семейную жизнь пастора» — ужасно нудное чтиво! Еще — «Историю Новой Англии», для которой у меня не хватает чувства юмора, и скучнейшую «Жизнь Наполеона» в стихах — как это тебе понравится! И еще, можешь себе представить, «Исследование ренты»! Фанни так и не удалось научить меня сносно вязать на пяльцах, поэтому я с отчаяния вяжу бахрому. Но хватит об этом! Сядь и расскажи мне, что происходит в мире.

— Мне ничего не известно. Ты, должно быть, сама знаешь, что Веллингтон и Каслри одолели старого Блюхера. Что же касается остального, то единственные сплетни, дошедшие до меня, заключаются в том, что сэр Хадсон Лой приглядел себе красивую вдовушку, а принцесса Уэльская разъезжает по Италии в великолепном экипаже, запряженном пони кремового цвета. Наверное, репетирует свое появление в Астли. А теперь расскажи мне, как твои дела.

— Терпимо. Что привело тебя в Глостершир? Намерен провести Рождество в Клейкроссе?

— Да, вынужденное жертвоприношение на алтарь долга. Моя сестра приезжает туда завтра вместе со всеми своими чадами — я даже не знаю точно, сколько их. А кузина Корделия, ошибочно полагая, что я жажду увидеть моих воспитанников, в четверг доставит туда мне весь свой выводок.

— Какой аншлаг! Думаю, тебе не следовало приглашать их в Делфорд.

— Да я и не приглашал. Августа известила меня, что мне будет приятно увидеть их всех. А что касается того, чтобы забрать на этот год старшего отпрыска Корделии в Лейсостершир, то нет — благодарю покорно! Я слишком уважаю своих лошадей и не хочу, чтобы Джерард у меня в гостях сломал шею.

Серена помрачнела и произнесла сурово:

— Жаль, что ты не можешь относиться к мальчику с большей добротой.

— Смог бы, если бы у его матери не было этой доброты в избытке, — холодно отозвался Ротерхэм.

— Думаю, доброта тебе вообще не присуща. У тебя нет ни терпения, ни угрызений совести, Айво.

— В твоих устах, дорогая Серена, подобная критика звучит весьма странно.

Она покраснела:

— По крайней мере, я надеюсь, что угрызения совести мне не чужды.

— Я тоже на это надеюсь, хотя пока не замечал.

Ее глаза сверкнули, она хотела нанести ответный удар, но сдержалась и после секундного замешательства сказала:

— Прошу прощения! Ты напомнил мне — и весьма кстати, — что твое поведение по отношению к воспитанникам меня не касается.

— Хорошо сказано! — с одобрением произнес маркиз. — Ты положила меня на обе лопатки, и я не стану делать даже попытки подняться. Ты вольна порицать мое поведение по отношению к моим воспитанникам сколько тебе угодно. Но зачем тратить на меня эти язвительные замечания? Корделия обязательно нанесет тебе визит и с восторгом выслушает твое мнение на мой счет — оно ведь совпадает с ее точкой зрения.

— Неужели мы не можем пробыть вместе хотя бы десять минут без ссор? — воскликнула Серена. В этот миг в комнату вошла Фанни.

— Думаю, прошло больше десяти минут, так что мы оба можем поздравить себя с явным достижением. — Ротерхэм поднялся и поцеловал руку Фанни. — Как поживаете? Не нужно смущаться, я заехал всего лишь засвидетельствовать вам свое почтение и уже слишком задержался. Надеюсь, у вас все хорошо?

Фанни никогда не знала, как отвечать на подобные речи. Она зарделась и пробормотала, что она так рада… что надеется видеть его за ужином… что они не ожидали…

— Спасибо, но я не смогу остаться. У меня нет никакого дела к Спенборо, и я заехал к вам просто по пути в Милверли.

— Не нужно срывать злость на бедной Фанни! — возмутилась Серена.

— Но мне же чужды угрызения совести! — бросил в ответ маркиз. — Леди Спенборо, моя сестра решила провести Рождество в Клейкроссе и поручила мне узнать, принимаете ли вы гостей?

— О да! Будем рады видеть у себя леди Силчестер! Пожалуйста, заверьте ее… Как это мило с ее стороны!..

Ротерхэм поклонился и распрощался с ними. Фанни с облегчением вздохнула:

— Как я рада! Миссис Стоув сказала, что палтус нужно выбросить, и необходимость готовить на скорую руку ужин для лорда Ротерхэма приводила меня в отчаяние. Ну и вид у него был! Что это вывело его из себя?

— Ты еще спрашиваешь. Разумеется, я!

— Серена, милая, ты не должна была этого делать.

— Я и не собиралась ссориться. Только сказала ему кое-что резкое. Сказала правду, но не думала, что мои слова заденут его за живое. Жаль, конечно, но, думаю, если бы мы не поссорились из-за этого, то обязательно повздорили бы из-за чего-нибудь другого.

— Неужели? Теперь он, наверное, не приедет к нам снова? — с надеждой произнесла Фанни.

Глава 4

Но надежды Фанни оказались тщетными. Два дня спустя Серена, вернувшись во Вдовий дом после прогулки в парке, обнаружила во дворе перед конюшней странный экипаж. Она едва успела заметить знакомый герб на дверце кареты, как из конюшни показался Ротерхэм и, коротко поздоровавшись с ней, бросил:

— У твоей кобылы низкий зад.

— Глупости! — отозвалась Серена.

— Я никогда не говорю глупостей о лошадях.

Она засмеялась, откинув с рыжих волос капюшон:

— Я поспорила сама с собой, что хоть раз в жизни не стану препираться с тобой. Поэтому согласимся, что у моей кобылы слишком низкий зад, слабые поджилки и, скорее всего, шпат.

На его лице мелькнула тень улыбки.

— Где ты гуляла? — спросил маркиз более мягким тоном. — Я подумал, что сегодня слишком грязно, чтобы соблазнить тебя на какую-либо прогулку, за исключением охоты.

Она подавила вздох:

— Не говори мне об охоте! Кажется, все наши местные охотники сегодня в Норманшолте, и, думаю, им легко взять след. А почему ты не с ними?

— Августа приказала мне сопровождать ее сюда.

— Мне тебя жаль. Где она сейчас — с Фанни? Надо зайти в дом.

Вместе с девушкой он направился к особняку. Длинный подол белого шерстяного пальто для верховой езды при ходьбе хлопал его по лодыжкам.

— Твои лошади все еще в конюшне Милверли? — полюбопытствовал Ротерхэм. Серена замешкалась с ответом:

— Они могли бы там стоять, но…

— Так где же они?

— Я их продала, — небрежно бросила она. Маркиз был поражен:

— Продала? Как тебя понимать? Что, твой кузен не дал им места в своей конюшне?

— Что ты! Он не возражал, однако с моей стороны было бы большой глупостью держать полдюжины лошадей, которыми я не пользуюсь, и кормить их. А так как Джейн не ездит верхом, я и решила, что лучше всего избавиться от них. Кроме того, мы ведь согласились — ты не забыл, — что в нынешних обстоятельствах я просто не могу позволить себе расходы на стольких лошадей.

Ротерхэм был весьма раздосадован.

— Не неси вздор! — грубо заметил он. — Какого черта ты не обратилась ко мне? Если тебе нужны были деньги, ты могла их получить.

— Из твоего кармана, Айво?

— Чушь! Ты богатая женщина.

Серена была удивлена и тронута одновременно:

— Айво, дорогой, мы оба прекрасно знаем, что не в твоей власти идти против завещания. Я не такая легкомысленная, как ты полагаешь. Мы с Перроттом давным-давно все обсудили.

— Позволь мне напомнить, что твоя независимость просто неприлична. Консультироваться с Перроттом? В этом не было никакой нужды.

Серена улыбнулась:

— Именно благодаря тебе я пришла к такому решению. Спасибо за участие, Айво, но ты не должен содержать меня.

— Да кто говорит о содержании! Если я и ссужу тебе немного денег, то будь уверена — прослежу, как ты их потратишь. И потребую возврата в положенный срок.

— Папа всегда предупреждал меня, чтобы я не попадалась в лапы кредиторов, — парировала она с улыбкой. — Нет-нет! Покончим с этим! Не считай меня неблагодарной. Меня не волнует, если я даже задолжаю всему миру. А что до моих лошадей… Расставаться с ними было больно, но с этим покончено, и, уверяю тебя, я больше не ропщу. А теперь, пожалуйста, пойди и скажи леди Силчестер, что я сейчас встречусь с ней. Не хочу показываться перед ней такой грязнулей.

Молодая женщина исчезла в глубине дома. Маркиз, помрачнев, последовал за ней, швырнул пальто и шляпу на стул и вошел в гостиную, где уже сидели его сестра и Фанни.

Когда в комнате появилась Серена, вместо костюма для прогулок на ней уже было узкое платье из черного крепа с высоким воротником, украшенное лишь небольшой рюшкой гофрированного батиста. Темное платье оттеняло белизну ее кожи. Если Фанни в траурной одежде казалась невесомой, то Серена со своими развевающимися локонами была просто ослепительной.

Леди Силчестер, выглядевшая почтенной матроной, хотя была всего на пару лет старше своего брата, уставилась на девушку:

— Серена! Клянусь, ты никогда не выглядела так чудесно!

— Это следует понимать как похвалу или как порицание? — поинтересовался Ротерхэм.

— О, не стоит смотреть на меня с таким неодобрением. Серена прекрасно знает, что я всегда говорю то, что думаю. Как твои дела, Серена? Я рада, что тебе и леди Спенборо здесь хорошо. Хотя мне показалось, что вам немного тесновато. Как поживают в Милверли твой кузен и его супруга? Думаю, мне следует нанести им визит. Кажется, с женой Хартли я еще не встречалась. Леди Тереза предупредила меня, что в ней нет ничего особенного, тем не менее, я не хочу показаться невежливой.

— Вы же знаете, дорогая леди Силчестер, как строго судит моя тетя… Уверяю вас, Джейн очень доброжелательный человек.

— Что ж, рада это слышать от тебя. В противном случае вам было бы трудно жить в такой близости от нее. Нет, я не имею в виду, что это совсем уж ужасно, каким бы человеком она ни была. Ладно, не стану распространяться на эту тему. Но поверь — я очень тепло отношусь к тебе, Серена.

— Спасибо.

— Все вышло так глупо! — продолжала гостья. — Так нелепо и необдуманно! Не могу понять, что задумал Спенборо. Меня уже сто раз спрашивали, не собираетесь ли вы с Ротерхэмом помириться. О, не бойся! Я сказала им всем, что об этом не может быть и речи. Но люди бывают так назойливы…

— Вот именно! — вставил маркиз.

— Намекаешь, что я назойлива? — невозмутимо осведомилась его сестра. — И нечего испепелять меня взглядом! Я знаю Серену очень хорошо, и мне не нужно разводить с ней всякие церемонии.

— Ну, конечно, вы знаете меня хорошо, — улыбнулась Серена. — Вы должны опровергнуть все эти сплетни, в них нет ни слова правды.

— О, то же самое говорил мне и Ротерхэм. Я рада, что это всего лишь сплетни. Нет, не потому, что ты не нравишься мне, дорогая. Просто из этого ничего бы не вышло. У тебя слишком сильный характер для моего брата. Как раз несколько минут назад мы с леди Спенборо сошлись в том, что ему подойдет только скромная серая мышка.

— Я так благодарен вам обеим! — воскликнул маркиз.

— О, нет! — торопливо сказала Фанни, зардевшись от смущения, — Я так не говорила… То есть это говорила леди Силчестер…

К счастью, ее сбивчивые объяснения были прерваны появлением слуги. Фанни поспешила подняться:

— Леди Силчестер, вы позавтракаете вместе с нами? Может, мы перейдем в столовую?

Когда бесцеремонную гостью вывели из гостиной, Серена от души расхохоталась:

— Я бы обиделась на мышку!

— Я тоже, — грустно улыбнулся Ротерхэм. — Августа просто несносна.

Они тоже направились в столовую, где на столе стояло холодное мясо и фрукты. Но не успели все усесться, как на улице раздался скрип колес. Через несколько минут дворецкий известил Фанни, что леди и мисс Лейлхэм ожидают ее в гостиной. Вдова была вынуждена извиниться перед гостями. Ее удивило, что Либстер, обычно такой надежный, на этот раз не выпроводил гостей, и, когда тот закрыл за ней дверь, мягко пожурила дворецкого. Но оказалось, что он пытался сделать все возможное, чтобы выдворить незваных посетителей, убеждая их, что миледи сейчас очень занята. Те сумели уломать дворецкого — леди Лейлхэм попросила передать, что она задержит миледи не более чем на минуту. С замиранием сердца Фанни вышла в гостиную.

Все произошло так, как она и предвидела. Леди Лейлхэм, привлекательная, модно одетая женщина, с хорошими манерами и изрядной самоуверенностью, отнюдь не намеревалась ограничиться кратким визитом. Она поднялась навстречу хозяйке дома со множеством извинений и протестующих восклицаний, Она ведь обещала еще две недели назад передать домоправительнице леди Спенборо рецепт маринования груш. О, ей даже представить трудно, что могла леди Спенборо подумать о ней. «Не знаю, почему это вылетело у меня из головы… Мне кажется, вы хотели получить рецепт сразу же, и я сейчас просто сгораю от стыда. Я привезла его с собой, но считала своим долгом сначала объясниться с вами».

Фанни не могла припомнить, что когда-либо выражала желание узнать, как маринуют груши, однако приняла рецепт, вежливо поблагодарив леди Лейлхэм.

— Я сама не люблю людей, которые сначала дают обещания, а потом нарушают их. Но я не должна вас задерживать. Я поняла, что у вас гости. Кажется, я видела в вашем дворе карету Ротерхэма?

Фанни ничего не оставалось, как согласиться с ней и пригласить обеих женщин в столовую. Немного поупиравшись для вида, леди Лейлхэм позволила себя уговорить. Фанни была уверена, что именно в этом и состояла цель ее приезда.

Апломб леди Лейлхэм превзошел все мыслимые границы. Фанни даже не пришлось представлять ее.

— Я ведь знакома с леди Силчестер. Как вы поживаете? Кажется, последний раз мы встречались с вами на балу у Ормсби? Там была такая давка, не так ли? А, лорд Ротерхэм! О, не беспокойтесь, умоляю вас. Ужасно так бессовестно нарушать ваш завтрак, но леди Спенборо очень настаивала на этом! Сказать по правде, очень кстати, что я застала вас здесь, так как мне давно нужно было переговорит с вами.

— Да неужели? — В его голосе звучало подчеркнутое удивление.

— Да, да! Дело в том, что мой старший сын сообщил, что Джерард Монксли — его лучший друг, и они оба проведут Рождество у вас. Я должна устроить для этих легкомысленных молодых людей небольшой прием. Мне бы так хотелось, чтобы миссис Монксли привезла на него своих дочерей, но не знаю, как это сделать — ведь я не имею чести быть знакомой с ней. Может быть, вы поможете мне, лорд Ротерхэм?

Он учтиво объяснил, что не может решать за свою кузину. Леди Силчестер в связи с этим добавила:

— Девочки хотят поехать на бал в Куэнбери. Не знаю, понравится ли Корделии Монксли, если ее Сьюзен и Маргарет отправятся туда. Своей Каролине я бы такого точно не позволила. А что вы думаете об этой затее. Серена? Вы бы сами посоветовали девочкам ехать в Куэнбери?

Серена, усадившая Эмили Лейлхэм в кресло между собой и Ротерхэмом, заметила, как в огромных кротких глазах молодой девушки сверкнула искра надежды, и усмехнулась:

— Сама я никогда не посещала балы в Куэнбери. Но думаю, что это вполне безопасная затея.

— Там будет смертельно скучно, — объявил Ротерхэм. — Вы не встретите там ни одного своего знакомого, и если, разумеется, вы не испытываете желания выслушивать льстивые речи окружающих, то вам лучше остаться дома.

— Ты слишком суров, — многозначительно произнесла Серена.

— Я согласна с братом, — заявила леди Силчестер, — однако теперь, когда девочки вбили себе в голову эту идею, я просто не знаю, что делать. Какая жалость, что они не смогут танцевать в Клейкроссе, но все равно там на них троих были бы только Элфин и Джерард, и это не решило бы проблему. Конечно, если в Куэнбери не будет вальсов и кадрилей, Силчестер не станет возражать против того, чтобы и Каролина отправилась туда. В конце концов, там будет Элфин, и, если общество окажется слишком разношерстным, ему придется самому танцевать с сестрой.

— Что доставит им обоим редкое удовольствие, — саркастически заметил маркиз.

Сдавленный смешок заставил его взглянуть на прелестное личико рядом с собой. На него был устремлен взгляд, в котором смешались озорство и осуждение.

— Простите, — испуганно прошептала Эмили.

— Ради Бога! Мне нравится, когда мое остроумие находит должный отклик. Вы тоже собираетесь ехать на этот бал?

— Не знаю. Я надеюсь. Но я еще не совсем представлена в свете, и, вероятно, мама не разрешит мне.

— Что значит «не совсем»?

— Не допрашивай ее! — сказала Серена, сознавая, что она и сама не знает, как отвечать на подобный вопрос. — Она должна быть официально представлена. Скоро это случится, Эмили?

— Весной. Мама даст по этому поводу бал! — почтительно ответила Эмили. — Вообще-то все устроит бабушка, — наивно добавила она, — но сама она на него не приедет. Такая жалость!

Ротерхэм выглядел озадаченным. Но прежде чем он попытался разгадать смысл последней фразы, а именно это, как опасалась Серена, он и собирался сделать — его вниманием завладела леди Лейлхэм, сидевшая слева.

— Что скажете, лорд Ротерхэм? Мы с вашей сестрой обнаружили, что разделяем одни и те же принципы. Кажется, мне в голову пришла удачная идея, как отговорить наших ветреных молодых людей от поездки на бал. Вы согласны с тем, что, если мы устроим небольшой «семейный» вечер, это решит проблему?

— Конечно — ответил Ротерхэм.

Она была удовлетворена этим лаконичным ответом и тут же принялась обрабатывать леди Силчестер.

Снова повернувшись к Эмили, маркиз увидел ее горевшее возбуждением лицо и сияющие глаза.

— О, благодарю вас! — выдохнула она.

— Вам так нравятся балы?

— Да. То есть я не знаю. Я еще ни разу не была ни на одном балу.

— Ну да, еще «не совсем» выехали в свет. Вы живете в Куэнбери?

— Нет, в Черрифилд-Плейс. Вы не знаете это место? Сегодня утром вы проезжали мимо него.

— Разве?

— Да, и мама узнала, что это вы, по гербу на карете. Мы выходили из ворот, чтобы прогуляться по деревне, но мама сказала, что теперь мы поедем сюда, потому что она собиралась передать леди Спенборо какой-то рецепт.

— Весьма разумное решение.

Эмили смешалась и, напуганная ироничной ноткой в голосе маркиза, замолчала.

— Надеюсь, тебе понравится на балу, — немного неуверенным тоном произнесла Серена, — и у тебя будет очень много кавалеров.

— И только избранного круга! — вмешался Ротерхэм, встретившись с ней глазами.

Серена ответила ему мрачным взглядом, опасаясь, что маркиз произнесет что-нибудь неприличное, а его простодушная соседка поймет истинный смысл слов. Ротерхэм ответил ей нарочито отсутствующим взглядом, хорошо знакомым Серене. Но, к счастью, леди Лейлхэм, достигнув своей цели, посчитала, что сейчас лучшей тактикой для нее будет удалиться. Была вызвана ее карета, и она увела дочь с собой, довольная успехом своей утренней вылазки.

— Я никогда не встречалась с этой женщиной, но чувствую, что она плебейка, — заметила спокойно леди Силчестер. — И я не хотела бы, чтобы впредь она называла меня «моя дорогая Августа».

— Ты сама сглупила, упомянув бал в Куэнбери Вот и получила по заслугам, — отозвался ее брат.

— Ты совершенно прав. Теперь мне придется послать туда Каролину с Корделией.

— Уверена, она знала, что вы здесь, и именно поэтому заявилась сюда, — объявила разволновавшаяся Фанни.

— Конечно знала! — сказала Серена, и глаза ее озорно блеснули. — Эта глупая девочка выдала ее секрет самым невинным образом. Не понимаю, как мне удалось не расхохотаться, хорошо еще, что мамочка ее не слышала.

— Миленькая девчушка, — заметила леди Силчестер. — Пока она теряется в обществе, но, думаю, это скоро пройдет. Смуглые девушки сейчас в моде. Будьте уверены, эта Лейлхэм запросит за нее самую высокую цену. Говорят, ее муженек совсем на мели.

А мне не терпится узнать, — проговорил Ротерхэм, — почему бабушка Эмили не появится на балу, который сама же и устраивает.

— Я боялась, что ты спросишь ее об этом, — сказала Серена.

— Я спрошу об этом на балу в Куэнбери, где тебя не будет и ничто не испортит мне удовольствия.

— Но ведь ты туда не поедешь! — воскликнула Серена.

— Обязательно поеду.

— Обожаешь лесть? — поддразнила она его.

— Да нет, просто хочу еще раз послушать наивный лепет мисс Лейлхэм.

— Она не станет разговаривать с тобой. Ты напугал ее до смерти.

— Ее можно приручить.

— Нет-нет! С твоей стороны это было бы нечестно! Кроме того, ты ведь можешь заронить надежду в сердце ее мамочки.

— Я буду неотразим. Появлюсь там в сопровождении племянницы и моих воспитанников. И тогда ты услышишь, что я и вполовину не так плох, как считалось ранее.

Серена засмеялась, но не поверила в серьезность его слов. Тем не менее миссис Монксли, приехавшая из Клейкросса накануне Рождества, сообщила, что бал точно состоится: «Признаюсь, я подумала, из этого ничего не выйдет, и предупредила девочек. Представьте же мое изумление, когда Ротерхэм сказал, что, на его взгляд, в этом нет ничего страшного. Сьюзен уже готова была разрыдаться, и я ждала, что он начнет ей выговаривать, но он вел себя чрезвычайно дружелюбно».

Миссис Монксли была вдовой военного, оставившего ее с шестью детьми и состоянием, которое его родственники считали вполне достаточным, а сама она находила не соответствующим своему положению. Это была чрезвычайно добродушная женщина, к несчастью не обладавшая здравым смыслом и поэтому неспособная выучить азы экономии. Неумелое ведение хозяйства повлекло за собой финансовые неурядицы, доводившие ее до отчаяния и бесившие Ротерхэма. Маркиз являлся кузеном ее мужа и вдобавок к этому был назначен опекуном и самой миссис Монксли, и ее детей. Та никак не могла взять в голову, отчего это ее бедный супруг остановил свой выбор на нем, и не переставала по этому поводу сокрушаться. Невозможно было найти кандидатуру более неприемлемую для нее!

Ротерхэм бесчувственный человек, с таким необузданным характером, и он совсем не привязан к детям своего кузена, так что неизвестно еще, знает ли он их в лицо. Он раздает указания повелительным тоном и совершенно не считается с ее желаниями. Сам-то он обладает огромным состоянием и поэтому не понимает, с какими трудностями приходится сталкиваться тем, кто пытается вести мало-мальски сносную жизнь на жалкие подачки. Он считает, что она должна лучше вести дела. И именно он настоял, чтобы отослать Джерарда в школу, хотя дорогой доктор Райд объявил, что бедный мальчик слишком слаб физически, чтобы выжить в суровых условиях Итона. Ему было бы все равно, уверяла миссис Монксли, даже если бы Джерард умер там. Но на удивление всем тот выжил. Чарли, конечно, всегда был крепким ребенком, и за него мать не боялась. Но сейчас Ротерхэм говорит, что настало время и бедному Тому присоединиться к своему брату. Она пыталась, но так и не смогла убедить его, что для нее безумно дорого обучать двоих сыновей в Итоне. Ее кошелек то и дело подвергался опустошению, и плата за обучение, уверяла она, еще только малая часть всех расходов. Теперь о девочках. Если не считать его заявления о том, что ему непонятно, почему Сьюзен должна быть представлена в свете, и унижения, которому он подверг Маргарет, когда объявил ей, что будет разговаривать с ней только после того, как она прекратит хихикать, обращаясь к нему, он вообще не обращал внимания на них. А о существовании малышки Лиззи он, скорее всего, просто забыл — он никогда не мог вспомнить ее имени.

Дамы из семейства Карлоу, слушая речи миссис Монксли, сочувствовали ей и соглашались, что ей очень трудно, при этом Фанни вела себя более искренно, чем Серена. Серена же чувствовала, что поведение Ротерхэма было в какой-то мере оправдано. Да, соглашалась она, Ротерхэм не делал скидку на трудности, испытываемые женщиной, которая осталась с шестью детьми на руках. Но, как и он, Серена не выносила глупости, а миссис Монксли была так глупа! Однако девушка признавала, что он недобр к Джерарду, к которому относился с пренебрежением, и совсем уж равнодушен к младшим членам семьи. Леди Силчестер разделяла это мнение, но находила оправдание для Ротерхэма — ведь джентльменам всегда не нравится, когда к ним пристают дети, и что нельзя ожидать от такого заядлого спортсмена, как Ротерхэм, любви к Джерарду, у которого нет ни тяги к спорту, ни храбрости и который к тому же очень плохо сидит на лошади. Но даже она не могла отрицать, что ее брат не сказал также ни слова одобрения, когда крепыш Чарли, приехав единственный раз в Делфорд, проявил себя настоящим храбрецом и совершил массу сумасбродных поступков, начиная от попыток оседлать самых необъезженных лошадей своего опекуна и кончая падением с крыши конюшни и переломом ключицы. Чарли еще повезло, что он сломал только ключицу, сказал Ротерхэм и предупредил, что ему придется гораздо хуже, если он снова попытается влезть на жеребца.

— Поэтому Августа ошибается, считая, что Ротерхэм относился бы к Джерарду лучше, если бы мальчик был немного посмелее, — пожаловалась миссис Монксли. — Я уверена: нет мальчика более отчаянного, чем Чарли, он вечно попадает в какую-нибудь переделку, и его не волнует, что о нем говорят, но это тоже не нравится Ротерхэму! Я очень боюсь, леди Серена, что он разозлит Ротерхэма, пока мы живем в Клейкроссе. Он может, не задумываясь, обрушиться на бедного мальчика, что — как я уже сказала ему, я совершенно не одобряю. Вчера этот противный управляющий поднял страшный шум из-за того, что Чарли всадил заряд дроби ему в ногу. Я уж решила, что все потеряно. Как будто это не был просто несчастный случай! Конечно, ребенку не следовало брать ружье без разрешения. Но ведь, в конце концов, этот человек был только слегка ранен! Маркиз пригрозил Чарли, что проучит его, и я почувствовала, что у меня начинается один из моих спазмов. Хорошо, что Августа сказала Ротерхэму, что с его стороны было очень неосмотрительно оставлять незапертой дверь комнаты, где хранится оружие, когда в доме живет такой бесенок. К тому же ему ведь не хочется, чтобы у меня началась истерика? В общем, все закончилось миром, за что я весьма благодарна Августе.

Даже Фанни не могла не посмеяться этой забавной истории, хотя, в отличие от Серены, не смогла оценить стратегическую мудрость леди Силчестер. Неужели, подумала она, миссис Монксли осмелится предоставить Чарли самому себе, пока сама она гостит во Вдовьем доме? Но та не осмелилась. Она привезла бесенка с собой, правда, не желая доставлять беспокойство Фанни, заставила старшего сына следить за ним.

Карета доставила их в Черрифилд-Плейс. Джерард Монксли и Эдгар Лейлхэм учились вместе в Кембридже на одном курсе и в одном колледже. Миссис Монксли надеялась, что леди Лейлхэм не будет возражать против того, что она отправила Чарли вместе со старшим братом. Серена же была уверена, что у леди Лейлхэм не вызовет возражений ни одно обстоятельство, которое могло бы укрепить ее отношения с Клейкроссом.

Они больше не виделись с обитателями Клейкросса до того вечера, когда состоялся бал в Куэнбери. В середине вечера Ротерхэм, к их изумлению, появился у них дома. Увидев его атласные бриджи и шелковые чулки, Серена воскликнула:

— Так ты все-таки был на балу!

— Был, и до сих пор сижу там за картами — по крайней мере, Корделия уверена в этом.

Серена удивленно вскинула брови:

— Что, птичка не идет в руки?

— Вовсе нет. Но птичка очень запугана и до смерти замучена правилами приличия. Я танцевал с ней первые два танца, и все, чего я добился от нее, это «О, лорд Ротерхэм!» и «О да, лорд Ротерхэм!». И только однажды она выдавила из себя: «Совершенно верно, лорд Ротерхэм!» Тогда я решился сказать ей, что она затмевает всех местных красавиц, на что услышал в ответ: «Как вы можете, лорд Ротерхэм?» Я не вытянул из нее ни одной естественной фразы и уехал попрощаться с тобой и леди Спенборо. Мои гости завтра отбывают, я тоже должен быть к концу недели в Лондоне.

— Господи, Айво, не хочешь ли ты сказать, что Эмили была единственной девушкой, которую ты удостоил приглашением на танец? Ты не пригласил ни свою племянницу, ни Сьюзен, ни Маргарет? — вскричала потрясенная Серена.

— Так же, как и я, они не поблагодарили бы тебя за такое предложение.

— Но это предосудительно! Это просто неприлично! — горячилась Серена. — Именно такое поведение настраивает людей против тебя. Было бы плохо, если бы ты танцевал с дамами только своего круга. Тогда бы все подумали, что ты непозволительно высокомерен. Но выделить лишь одну девушку, и то не твоего круга! Айво, это чрезвычайно оскорбительно и, кроме того, жестоко по отношению к Эмили.

— Ни в коей мере, — криво усмехнулся Ротерхэм. — Уверяю тебя, ее мать совсем так не думает.

— Это еще хуже! Ты же отлично знаешь, что такое ее мать. Ее тщеславие не имеет границ. Поверь, сейчас ты пробудил в ней самые смелые надежды и превратил это несчастное дитя в объект зависти и пересудов. И все — ради простой забавы! Нет, Фанни, я не замолчу. Вся эта история очень неприятна. Ты можешь спорить со мной, Ротерхэм, но все это противно. Я могу назвать тебе дюжину девушек на нынешнем балу, достойных твоего внимания в той же степени, что и Эмили Лейлхэм. Но нет! Ты изображал из себя великого человека, снизошедшего до того, чтобы осчастливить своим присутствием деревенский бал, и позабавившегося тем, какой переполох вызвало его присутствие там. Мне больно так думать о тебе, но это правда.

— А тебе и не надо ничего думать! — взвился маркиз, щеки у него побелели, тонкие губы нервно задергались.

— Я уверена, что сейчас в тебе говорит неразумное высокомерие, но это не делает тебе чести, Ротерхэм Если уж ты отправился на публичный бал, то должен был вести себя учтиво по отношению ко всем. Ты мог бы не танцевать вообще, так как единственной твоей целью было развлечь своих юных гостей. Но выбрать ради простой прихоти одну девушку, — причем самую красивую! — а потом удалиться, словно ты считаешь себя выше всех остальных! Айво, ну как же ты мог так поступить? Ты оскорбил всех!

— Спасибо. У тебя, я вижу, склонность к высокой драме. Ты явно ожидаешь от меня, что я вернусь туда для того, чтобы две-три девицы имели исключительную честь — если ты действительно считаешь это честью, — потанцевать со мной.

— Именно так в подобной ситуации повел бы себя мой отец, потому что он был настоящим джентльменом! — Рыдания подступили у нее к горлу. — Я была о тебе лучшего мнения.

— Наплевать мне на твое мнение! — отрезал Ротерхэм. — Леди Спенборо, есть ли у вас ко мне какие-нибудь поручения в Лондоне? Я был бы счастлив выполнить их.

— Нет, спасибо! — робко ответила Фанни.

— Тогда позвольте откланяться. Ваш покорный слуга, мадам. — Он любезно поклонился, бросив испепеляющий взгляд на Серену, и вышел.

— О Господи! — воскликнула Фанни, прижимая ладони к вискам. — Мне ужасно плохо! Серена, мы ведь даже не предложили ему рюмку наливки!

Глава 5

Вряд ли стоит надеяться, думала Серена, что соседские дамы избавят ее от описания святочного бала, и с ужасом представляла себе, как ей придется выслушивать язвительные замечания по поводу манер маркиза или уловок леди Лейлхэм. Но ее спасла погода. За неделю беспрерывных дождей все дороги превратились в непролазное месиво, и таким образом нанесение утренних визитов сделалось невозможным. Посетители не тревожили женщин во Вдовьем доме, только Спенборо приехал к ним однажды к вечеру, чтобы объявить о том, что Джейн благополучно родила сына.

Спенборо был идеальным любящим отцом, и восторг, вызванный рождением четвертого сына, был таким же, как при рождении первенца. Фанни и Серена сказали все, что от них ожидалось, и преуспели в этом настолько, что он почувствовал к ним сильное расположение и признался, что благодаря этому счастливому событию он испытал огромное облегчение.

— Вы же знаете, все эти потрясения, вызванные печальной кончиной моего кузена, и хлопоты, связанные с домом и переездом детей в Милверли, были для меня тяжелым испытанием. И кто знает, что могло бы случиться? Но Джейн просто бесподобна!

Фанни и Серена снова принялись его поздравлять; и Хартли просиял:

— Очень любезно с вашей стороны! Я знал, что вы обрадуетесь, и решил, что вы будете первыми, кто узнает об этом событии. Мы хотим наречь сына Фрэнсисом и надеемся, что вы, леди Спенборо, согласитесь стать одной из особ, которые возьмут над ним попечительство.

Порозовев от смущения, Фанни сказала, что она будет счастлива, а Серена, заметив, что ее мачеха на самом деле тронута, решила про себя простить Джейн за то, что та превратила южную лужайку в обыкновенный цветник, и даже предложила Хартли отужинать у них во Вдовьем доме. Того не надо было уговаривать, поэтому они распорядились расседлать его лошадей и приготовить ужин.

Хартли уселся в высокое кресло около камина и рассказал им за несколькими стаканами шерри о том, что сказал доктор о состоянии его жены, и о том, как акушерка восхищалась ее мужеством, и о тех забавных вещах, которые наговорили старшие дети, когда узнали, что Господь послал им братика.

Прошло еще немало времени, прежде чем эта тема была исчерпана. Наконец Хартли уже нечего было рассказывать, и тогда он заметил, что не должен больше утомлять хозяек дома, похвалил кухарку Фанни за прекрасную приправу к оленине и вдруг произнес:

— Ротерхэм все-таки привез своих гостей на святочный бал. Когда доктор Клифф мне об этом сообщил, я просто не поверил, но, похоже, это правда. На следующий день я виделся с Орреллом, и он все подтвердил. Странный шаг с его стороны, не правда ли?

— Он решил развлечь молодых людей, — спокойно сказала Фанни.

— А-а-а, я так и понял. Конечно, в этом нет ничего предосудительного, однако не ожидал, что Ротерхэм так уронит свое достоинство. Я не очень хорошо с ним знаком, но он всегда казался мне заносчивым — один из этих гордецов, которым на всех наплевать! Хотя Оррелл уверяет, что на балу тот вел себя учтиво и дружелюбно. Эта Лейлхэм была рада до смерти, что тот танцевал с ее дочерью и больше ни на кого не обращал внимания, а сразу же после этого отправился к карточному столику. «Вы бы только посмотрели на лица других мамаш!» — сказал мне Оррелл. Правда, к чаю Ротерхэм вернулся в зал, потанцевал со своей кузиной, а потом пригласил какую-то девушку, у которой не было партнера. Все решили, что с его стороны это очень мило, а Лейлхэм даже слегка приуныла. Этот рейнский крем превосходен, леди Спенборо. Какой прекрасный ужин! Я скажу Джейн, что у нас в Милверли так не готовят.

Фанни невольно покосилась на Серену, чтобы убедиться, разделяет ли та ее изумление. Но увидела на лице девушки одно лишь одобрение.

Когда Спенборо уехал, она решилась спросить, не удивилась ли Серена поведению Ротерхэма, и получила отрицательный ответ.

— Правда не удивилась? А я с трудом поверила своим ушам. Я и не знала, что маркиз так дорожит твоим мнением.

— Нет, что ты. Кто бы ни сделал ему выговор, результат был бы таким же. Когда Ротерхэм вытворяет подобные вещи, это происходит не от осознанного ощущения собственной значимости или презрения к людям более низкого положения, а от какой-то небрежной высокомерности. Я ему об этом уже не раз говорила. Маркиз имел несчастье потерять отца, когда еще учился в школе, — как мне кажется, это был весьма уважаемый человек. Папа говорил, что все люди трепетали перед ним, потому что он был настоящий аристократ. Но гордость не позволяла ему пренебрежительно обращаться с людьми, а, наоборот, побуждала обходиться с ними с неизменной любезностью. Нам он казался очень важным, потому что даже в те времена, когда папа был молод, его считали старомодным. Но леди Ротерхэм была несносной гордячкой! Ты не знала ее. Уверяю тебя, ее просто раздувало от самонадеянности и сознания собственного величия, что было совершенно невыносимо. Она воспитала в троих своих детях, и в особенности в Айво, такое чувство превосходства над другими, что они считали возможным вести себя как им вздумается — ведь поведение Бэрфордов нельзя даже обсуждать! Ну а что касается чувств других людей, то она их просто не замечала.

Эгоизм леди Ротерхэм был тоже беспределен. Все обязаны были уступать ее капризам. Понятно, почему Айво вырос таким заносчивым, удивительно лишь, что его высокомерие неосознанно, оно не проистекает, как в случае с его матерью, от самонадеянности. Его никогда не учили думать о чем-либо другом, кроме собственного удовольствия, но характер у Айво был неплохой, и он не стремился оскорблять чувства других людей. Все объясняется его невниманием к окружающим. Если удается внушить ему, что он ведет себя плохо, он тут же пожалеет об этом.

— О, Серена! Мне казалось, он готов убить тебя за то, что ты осмелилась осудить его неджентльменское поведение.

— Нет-нет, ты ошибаешься, Фанни! — усмехнулась она. — Айво хотел убить не меня, а себя. Ну, может, и меня тоже, но в первую очередь себя. Он знал, что я была права, и именно это задело его гордость и заставило изменить поведение.

— Ты так считаешь? — В голосе Фанни прозвучало сомнение.

— Уверена. Не думай, что он сразу решил исправиться, потому что я плохо отозвалась о нем. Он сделал это потому, что сам осознал свою неправоту. Айво унаследовал от матери ее недостатки, но в основе своей он больше все-таки сын своего отца, чем ее. Папа всегда говорил, что, несмотря на материнское воспитание, безудержную лесть и всю ерунду, которая окружала Ротерхэма в то время, когда он был слишком юн, чтобы почувствовать никчемность всего этого, повзрослев, он перестал обращать внимание на такие вещи, как роскошь и высокое положение, и невзлюбил именно тех, кто пресмыкался перед ним. Ты никогда не увидишь, чтобы Айво проводил время с отвратительными подхалимами, которые виляют перед ним хвостом, и тем самым ублажал их тщеславие. К таким людям он испытывает только презрение. А брат его совершенно другой человек. Капитан лорд Тэлбот Бэррэсфорд — в великолепных серебряных гусарских кружевах! — искренне считал, что оказал честь своему полку тем, что вступил в него. Меня всегда интересовало, как он умудрялся сохранять свое драгоценное достоинство, когда ему приходилось жить в какой-нибудь испанской лачуге. О, я не должна так говорить о нем! Он геройски погиб на поле боя. И хотя о смерти его не сильно скорбели, полагаю, его память достойна уважения. Говорят, Августа в юности очень напоминала его. Но ей посчастливилось выйти замуж за Силчестера — человека разумного. И к тому времени, когда я выросла и познакомилась с ней, Августа уже была такой, какой ты ее знаешь — с тем же, как у Айво, равнодушием и пренебрежением к тому, что люди могут о ней подумать. Я не хочу сказать, что Августа не знает себе цену, но она принимает пересуды как должное и вряд ли задумывается над ними.

— Ты права. Сначала она напугала меня своей резкой манерой разговаривать. Но я всегда считала Августу хорошим человеком и не сомневалась, что у нее добрая душа.

Серена улыбнулась:

— Ни у кого из Бэррэсфордов нет того, что люди обычно называют душевностью. Уверена, что ты считаешь Ротерхэма бессердечным эгоистом, но я бы сказала, что у Айво неистовый характер. Конечно, он тяжелый человек. Я бы не стала искать у него сочувствия, но верю, что он добр.

— Возможно, когда вы были обручены, он и был таким, но…

— Нет, когда он вообразил, что влюблен в меня, он вовсе не был добр. Об этом не могло быть и речи, — со смехом прервала вдову Серена. — А вот сейчас, когда он выполняет обязанности моего опекуна, то стремится быть даже более добросердечным, чем мне хотелось бы.

— Что ты имеешь в виду? Ты ведь сама заподозрила, что завещание было составлено по его наущению.

— Да, когда была вне себя от ярости, — призналась Серена. — Конечно, вскоре я поняла, что не права. Боюсь, папа сделал ставку на это опекунство. Он так старался устроить наш брак, что сама мысль о разрыве была ему невыносима.

— Я знаю, вы были прекрасной парой, но неужели твоего отца это так волновало? Не похоже на него.

— Думаю, все-таки немножко волновало. Хотя дело в том, что папе просто нравился Ротерхэм, и он был убежден, что мы подходим друг другу, потому что Айво — честный человек. К тому же в нас обоих не было вздорности. Ты ведь знаешь, каким упрямым становился папа, если какая-нибудь идея застревала у него в голове. Он никак не мог понять, что Айво так же, как и я, был рад выпутаться из этой истории. Никогда не поверю, что они вдвоем придумали этот злосчастный план, чтобы Айво смог снова заполучить меня. Когда я поостыла, то поняла, конечно, что папа не допустил бы, чтобы у Ротерхэма появилась возможность отомстить мне.

— Отомстить?

Серена в задумчивости наморщила нос:

— Да, Ротерхэму несвойственно великодушие. И разумеется, я нанесла удар по его самолюбию когда расторгла помолвку. Поэтому, услышав папино завещание, я подумала… О, даже не знаю, что я подумала! Я была так зла, что вообще не могла ни о чем думать. Уже потом мне пришло в голову, что Айво не откажется от опекунства, ибо хочет наказать меня за ту старую выходку, используя полномочия, данные ему завещанием. Признаюсь, я решила, что он будет доволен, когда узнает, что мне пришлось продать лошадей. Однако я ошибалась! Он был раздосадован и пытался внушить мне, что сможет увеличить мое содержание. Но я еще раньше обсудила этот вопрос с Перроттом и узнала, что подобное невозможно, — и это разозлило Ротерхэма еще больше! Конечно, он давал бы мне больше денег и никогда не сказал бы, что платит из собственного кармана — ведь это может выглядеть неприлично! Но согласись — с его стороны это было очень великодушно.

— Может, он испытывает к тебе привязанность? — предположила Фанни.

— Да, когда его неприязнь ко мне не так сильна. Я и не сомневалась в этом, — холодно отозвалась Серена. — Подобную привязанность обычно испытываешь к старому знакомому, с которым тебя связывают общие вкусы и мысли. Однако сейчас, как мне кажется, неприязнь взяла верх. Но все может измениться.

Они ничего не слышали о Ротерхэме до конца января. Погода стояла сумрачная и дождливая, один серый день сменялся другим, таким же мрачным и гнетущим. Фанни сильно простудилась и никак не могла оправиться от последствий простуды. Она чувствовала слабость, жаловалась на боли в суставах, кроме того, ей казалось, что дни тянутся слишком долго. Новизна ощущений, вызванная тем, что она стала хозяйкой собственного дома, стерлась, и монотонность жизни начала ее раздражать. Небольшое разнообразие вносили лишь редкие посещения соседей, с которыми у нее не было ничего общего. А единственным развлечением стала игра с Сереной в крикет или триктрак или визиты в графский дом, где она играла с детьми Джейн. Графиня всегда была рада видеть вдову, и та весело проводила время с детишками. Но вскоре в их отношениях появилась трещина, и визиты Фанни стали более редкими. Дело было в том, что ей всегда приходилось выслушивать, как Джейн жалуется на Серену. И она не знала, как заставить Джейн замолчать. «Мне бы хотелось, чтобы вы намекнули Серене…» — эти слова всегда удручали Фанни.

Не то чтобы Джейн недооценивала осиротевшую дочь графа Спенборо, или не была к ней искренне привязана, или не сочувствовала ей. «Ни один человек, — уверяла Джейн вдову с видом полной непогрешимости, так раздражавшим Серену, — не может сомневаться в том, что я хочу быть полезной своей кузине, никто не может лучше, чем я, понять, как страдает Серена, но!..»

Фанни, хоть и мягкая по натуре, все же кинулась бы защищать девушку, не осознавай она, что Джейн часто бывает права. Хартли почувствовал гораздо большую уверенность в себе и, естественно, все меньше зависел от своей кузины. Не советуясь с ней, новый граф вводил новые правила. А так как он был склонен к самомнению, то старался — причем довольно неумело, как считала Фанни, — произвести впечатление, что все его нововведения гораздо лучше всего того, что делал его предшественник. Вдова попыталась убедить Серену, что Хартли не стремится проявить неуважение к памяти ее отца, но миротворческие усилия Фанни привели лишь к тому, что молодая женщина обрушила свой гнев на нее. Серена, которую так же, как и Фанни, бесила их монотонная жизнь, нашла выход накопившейся в ней энергии — она стала разъезжать по Милверли, примечать изменения (разумеется, неприемлемые для нее), выискивать всевозможные упущения, болтала со слугами или — как это она делала раньше — обсуждала с управляющим необходимые, по ее мнению, меры. Поэтому десятки раз за неделю она сталкивалась с кузеном нос к носу. К тому же Серена чаще всего была права, и если Хартли, в противоположность покойному графу, не отличавшийся общительностью, не вызывал особых симпатий у дворни, то девушку, унаследовавшую от отца доброжелательность к людям, любили все.

Серену, обладавшую более сильным характером, чем Фанни, не сломили испытания, выпавшие на ее долю. Она попыталась побороть скуку, с головой погрузившись в заботы о Милверли, что вызвало у ее кузена тревогу. Если бы Серене удалось найти человека близкого себе по духу, с которым можно было бы свободно общаться, она бы угомонилась. Но, похоже, такого человека поблизости не было. Девушку начала выводить из себя Фанни, и то, что ей приходилось сдерживать свое раздражение, еще более усиливало его. Бывали дни, когда Серене казалось, что они с Фанни говорят на разных языках и что она сейчас предпочла бы жить со своей теткой, а не с мачехой.

Конечно, случись это, она бы встречала в штыки любое мнение леди Терезы, но у Фанни вообще не было никаких мнений. Когда леди Тереза, отличавшаяся точностью и красотой слога, написала, что леди Уолдгрейв умирает от водянки, Фанни проявила интерес и принялась обсуждать эту печальную новость с большим жаром, чем, по мнению Серены, требовалось. Но когда вышеупомянутая леди сообщила племяннице, что все кричат о сокращении расходов и что всем известно, что оппозиция собирается предпринять атаку на подоходный налог, от которого нация страдает уже десять лет, при этом некоторые говорят, что будет предложено наполовину сократить нынешний налог, составлявший два шиллинга на фунт, Фанни выдавила из себя лишь невнятное «Ох!». Что касается спасения Лавальета тремя британскими подданными, что, на взгляд леди Терезы, сейчас было единственной стоящей внимания темой, Фанни посчитала, что это прекрасная новость, но так и не смогла понять более широких аспектов данного события.

Серене уже начало приходить в голову, что сейчас она будет рада увидеть даже Ротерхэма в его самом задиристом настроении, и как раз в это время ей принесли письмо от него. В нем маркиз в самой учтивой форме извещал ее, что завещание наконец подтверждено официально и что он нанесет визит во Вдовий дом где-то на следующей неделе, когда заедет в Клейкросс. Он намеревается объяснить ей, какие меры были приняты для того, чтобы она смогла получать содержание в нужное для нее время. Засим он остается искренне ее Ротерхэмом и прочее, и прочее.

— О Боже, он все еще сердится! — воскликнула Серена, со злостью швырнув письмо в камин. — И что он имеет в виду, когда хладнокровно объявляет, что заедет к нам где-то на следующей неделе? Если он заявится, не удосужившись узнать, когда нам будет удобно принять его, Либстер скажет, что нас нет дома. Я не собираюсь терпеть его высокомерные замашки!

Фанни встревожилась, однако, к счастью для нее, обстоятельства сложились так, что этот план не был осуществлен. Ротерхэм приехал из Клейкросса в своем экипаже и остановился у ворот Вдовьего дома как раз в тот момент, когда Серена верхом на кобыле приблизилась к воротам с противоположной стороны. Маркиз придержал лошадей и подождал, пока она не подъедет поближе. Серена выглядела великолепно в строгой черной касторовой шляпе мужского покроя с высокой тульей и твердыми загнутыми полями. Но выражение ее лица предвещало бурю. Заметив это, Ротерхэм сказал:

— Доброе утро, Серена! Кто же этот несчастный, который навлек на себя твое неудовольствие?

— Мой кузен, — отрывисто бросила молодая женщина. — Ему давно пора понять, что некоторые обычаи существуют в Милверли уже столько лет, что не ему их пересматривать.

— Мне жаль его!

Ее пылающие глаза, внимательно оглядывавшие пару хорошо подобранных гнедых, запряженных в его экипаж, остановились на лице маркиза и сузились.

— Разве леди Спенборо ожидает тебя? Она не говорила мне об этом, да и я не получала от тебя письма за исключением той записки, в которой ты написал, что заедешь в Клейкросс.

— Ты и не могла получить это письмо, так как я его не писал.

— С твоей стороны было бы уместно сначала узнать, сможем ли мы принять тебя.

— Прими мои извинения! Мне как-то не пришло в голову, что ты так скоро окунешься в вихрь развлечений.

— Конечно, это не так. Но…

— Не волнуйся! Я не займу у тебя много времени.

— Надеюсь. Но боюсь, что тебе придется задержаться здесь дольше, чем хотелось бы. Я должна переодеться, прежде чем смогу уделить тебе внимание. Ты найдешь леди Спенборо в гостиной.

Она пришпорила лошадь и въехала в ворота. Ротерхэм неспешно последовал за ней и уже через несколько минут пожимал руку Фанни. Та пробормотала, что надо позвать Серену, однако маркиз прервал вдову:

— Я встретил ее у ворот, и она была вне себя от ярости. Не завидую вам.

— Я очень привязана к Серене, лорд Ротерхэм, — с достоинством сказала Фанни.

— И посему отвергаете мое сочувствие?

— Думаю, вы не знаете — и никогда не знали — ее истинную натуру! — ответила Фанни, трепеща от собственной смелости.

— О, я отлично знаю ее достоинства! Она не пропадет, даже если полностью обанкротится.

На это Фанни не решилась ответить. После короткого молчания он спросил с резкостью, всегда пугавшей ее:

— Она что, на ножах со Спенборо?

Вдова замешкалась с ответом. Ротерхэм взял со стола книгу и принялся лениво ее перелистывать. Потом поднял голову и посмотрел на Фанни испытующе:

— Я жду ответа.

Она была немного встревожена его настойчивым взглядом и повелительной интонацией.

— Серена воспринимает все очень близко к сердцу. Лорд Спенборо хочет вести дела как следует, только не всегда… не всегда знает, как сказать ей, что он собирается сделать, так чтобы при этом не обидеть ее.

— Могу себе представить! Спенборо — тупица, имевший несчастье стать наследником превосходного лендлорда.

— Действительно, он осознает это. И еще — боюсь, и также чувствует, что его люди любят его меньше, чем Серену.

— Это было неизбежно. Я еще в самом начале предложил ей уехать отсюда.

— Возможно, ей и следовало так поступить, — грустно согласилась Фанни. — Иногда ей кажется, что он пренебрегает идеями ее отца. Но я-то уверена, что него и в помине нет таких мыслей.

— Какое благородство для человека, которого в Уилверли терпели только из милости! Но, думаю, не нужно, чтобы Серена вбила это себе в голову.

— О, нет! Да она и сама не скажет ничего подобного ни ему, ни кому-либо другому, даже мне! Серена очень лояльна по отношению к Хартли. Даже если на не одобряет какой-нибудь его поступок и… если кто-нибудь из наших слуг ей об этом рассказывает… вернее, я хотела сказать — кто-нибудь из его слуг.

— Ага, в этом-то все и дело! И не надо говорить мне, что она их не поощряет. Я знаю Серену!

— Возможно, — задумчиво сказала Фанни, — со временем она привыкнет к подобному положению дел.

— Да никогда она к этому не привыкнет! — резко ответил Ротерхэм. — А как у вас, леди Спенборо, складываются отношения с Хартли и с его женой?

— Уверяю вас, они оба всегда очень добры и вежливы со мной.

— Так, значит, это вам придется утихомиривать страсти? Вы не преуспеете в этом. И повторяю — я вам не завидую!

Вдова промолчала, не зная, как ей занять такого гостя, и надеясь в душе, что Серена вот-вот войдет в комнату. Она не могла придумать иной темы для разговора и после неловкой паузы наконец произнесла:

— Может быть, мне стоит послать кого-нибудь за Сереной? Боюсь, что-то задержало ее, или… или…

Ротерхэм рассмеялся:

— Не делайте этого, прошу вас. Я уже угодил в ее черный список за то, что не удосужился получить разрешение навестить вас сегодня. И пал еще ниже, когда уверил Серену, что мое дело отнимет у нее не более нескольких минут. Это, думаю, навело ее на мысль, что я тороплюсь, и она тут же предупредила, что мне придется подождать, пока она не снимет костюм для верховой езды. Хотите, поспорим на любую сумму, сколько ей для этого потребуется времени? Готов спорить, что раньше, чем через полчаса, она не появится.

— О Боже! — воскликнула Фанни. Казалось, эта ситуация скорее смущает, нежели забавляет ее. — Умоляю вас, не ссорьтесь опять!

— А вот этого я обещать не могу. Вам здесь, наверное, ужасно тоскливо?

Она нервно вздрогнула, удивленная этим неожиданным вопросом.

— О!.. Нет, нет! Может, иногда… погода такая холодная. А когда наступит весна, мы займемся садом. Знаете, он такой запущенный.

Маркиз похвалил Фанни за подснежники, выращенные ею здесь, заметив, что они куда лучше, чем подснежники в Клейкроссе. Эта тема ее вдохновила, и двадцать минут они провели, мирно обсуждая ботанические проблемы. Появился дворецкий и объявил, что завтрак для миледи готов. Вдова поручила ему сходить к леди Серене, а сама проводила Ротерхэма в столовую.

Он продолжал дружелюбно беседовать с ней. Фанни понимала, что редко видела его в таком хорошем расположении духа, и была поражена этим, так как ей казалось, что столь долгое отсутствие Серены могло вывести маркиза из себя. Когда наконец молодая жена стремительно влетела в комнату, Фанни с замиранием сердца ждала, что он сейчас взорвется. Но лорд Ротерхэм поднялся и, пододвинув Серене стул, тоном искреннего удивления осведомился:

— Уже пришла? А я-то думал, ты появишься не скоро. Могла не торопиться — в этом не было никакой необходимости.

Фанни достаточно было одного взгляда на лицо девушки, чтобы понять, что та вот-вот вскипит. Она вздрогнула, но через секунду Серена расхохоталась:

— Чудовище! Ну ладно. Если ты не намерен ссориться, пусть так оно и будет! Что нового в Лондоне? — Остальная часть визита прошла без особых происшествий — даже мило, подумалось Фанни. Серена была оживлена, Ротерхэм — разговорчив, однако не произнес ничего, что могло бы ее спровоцировать. Они мирно расстались, и Фанни, почувствовавшая, визит маркиза поднял девушке настроение, даже жалела, что теперь он заедет к ним очень не скоро. Ротерхэм возвращался в Лондон к открытию сессии парламента и, скорее всего, не собирался в ближайшее время снова приезжать в Глостершир. Обе женщины снова погрузились в монотонное существование, нарушавшееся лишь частыми визитами леди Лейлхэм. Серена для нее уже давно была пределом почтительного восхищения, хотя и не подозревала об этом. Еще учась в школе, Эмили иногда мельком видела ее, едущую верхом вместе с отцом, и думала себя, что ни одна девушка не может быть такой же красивой и ослепительной. Она поклонялась ей издалека, сочиняла удивительные истории, в которых спасала свою богиню от самых невероятных бед, однако никогда — даже в самых дерзких своих мечтаниях — не могла Эмили представить, что когда-нибудь будет дружить с ней. Но Серена, которую искренность девочки забавляла, предложила снова навестить их во Вдовьем доме. Эмили не надо было уговаривать, и с тех пор она всегда находила какой-нибудь повод, чтобы приехать сюда.

Но к концу февраля и это небольшое развлечение окончилось, так как Лейлхэмы вернулись в Лондон. Леди Лейлхэм не могла вынести более трех месяцев деревенской жизни. Только школьники остались в Глостершире, в доме в лучшей части города, снятом лордом Уолтером на этот сезон. «Специально для моих выездов!» — с гордостью объявила Эмили.

— Твой папа очень добр к тебе, — улыбнулась Серена.

— О да. И бабушка тоже, конечно. Как бы мне хотелось, чтобы она увидела меня в бальном платье!

— Как я понимаю, твоя бабушка живет не в Лондоне?

— Нет, она живет в Бате. И я ее очень люблю! — воскликнула Эмили странно вызывающим тоном.

В марте Фанни начала страдать от невралгии. Джейн приехала навестить ее, но этот визит был подпорчен ее снисходительно-благосклонным видом, создававшим впечатление, будто знатная дама снизошла до своих захудалых родственников. У Джейн появились чванливые манеры, к тому же у нее хватило глупости выговорить Серене, что ей неуместно разъезжать верхом по всей округе в сопровождении только одного слуги:

— Спенборо это не понравилось. Я сказала ему, что при случае намекну тебе об этом.

— А теперь намекни ему от моего имени, — взвилась Серена, — что я не дочка адвоката на выданье!

Это была лишь одна из многочисленных стычек. Между двумя домами ощущалась тревожная напряженность, часто возникали ссоры. Серена все чаще срывалась, несколько раз она оборвала Фанни. Наконец однажды в дождливый день она обнаружила вдову тихо всхлипывающей у камина в своей спальне.

— Фанни, милая, в чем дело? — встревожилась Серена.

— Нет-нет, все хорошо, — шмыгнула та носом, пряча лицо. — Пожалуйста, не надо… Я не хотела… просто мне немного грустно.

Серена опустилась перед ней на колени и бережно взяла руки Фанни в свои ладони.

— На тебя это не похоже. Уверена, должна быть какая-то веская причина. Фанни, не потому ли ты плачешь, что я рассердилась на тебя?

— Нет, конечно. Я не хотела сердить тебя. Просто такая глупая!

Серене стало очень стыдно, и она принялась утешать Фанни, поглаживая ее по спине, чтобы та поскорее успокоилась.

— Я просто отвратительна! Обрушиться на тебя просто потому, что меня взбесил Хартли! Конечно, ты вправе сердиться на меня.

Фанни вытерла слезы:

— Это глупо с моей стороны. Я ведь знаю, как тяжело тебе выносить кузена Хартли. Да и Джейн стала такой заносчивой. Даже я это чувствую. А каково тебе наблюдать, как она ведет себя, будто прожила в Милверли всю свою жизнь! Ротерхэм говорил мне однажды, что тебе не следует оставаться здесь. И он совершенно прав.

— Много он понимает! — презрительно бросила Серена.

— Нет, он на самом деле прав, Серена. Я же вижу, как все это тебя раздражает, и небезосновательно. Как бы мне хотелось, чтобы мы обе уехали отсюда!

— Но… — Серена внезапно осеклась. — Господи, ну какие же мы с тобой дурочки! Действительно, а почему бы, черт возьми, нам отсюда не уехать? Здесь уже с Рождества стало невозможно жить! Тебе нездоровится, я постоянно раздражаюсь, а все дело, оказывается, в том, что жизнь здесь смертельно скучна. Решено — мы отсюда уезжаем!

— Но мы не можем уехать, — испугалась Фанни. — Во всяком случае, не в Лондон. Мы ведь обе в трауре. Я знаю, мама скажет, что мне ехать не следует.

— Да не поедем мы в Лондон. Можно отправиться в Бат.

Фанни изумленно распахнула глаза:

— В Бат?

— Да, именно в Бат! И даже твоя мама не сочтет это неприличным, потому что ты отправишься туда на воды по совету доктора Клиффа. Мы снимем там дом на шесть месяцев. Да, на балы мы, конечно, ездить не сможем, но, по крайней мере, там будут библиотеки и курортная галерея, и…

— Серена! — ахнула восхищенно Фанни. Та расхохоталась:

— Так мы едем?

— О да, Серена! Ты представляешь — Милсом-стрит, магазины, дилижанс из Лондона, Сидней-Гарденс!..

— И помимо наших собственных физиономий новые лица вокруг!

— Конечно! Какой чудесный план! А где, — Фанни вмиг забыла обо всех своих печалях, — ты хочешь снять дом? И что мы для этого должны сделать?

Глава 6

Переезд в Бат был делом решенным. Теперь оставалось только выбрать, где они будут там жить — в меблированных комнатах или снимут целый дом. Фанни, неискушенная в таких вопросах, провела бы несколько недель в нерешительности. Но не Серена. Именно она занялась всеми переговорами, именно она решила, что лучше всего им подойдет. Фанни оставалось лишь соглашаться. Если бы ее спросили, что предпочитает она сама, вдова бы ответила, что сделает все, что сочтет нужным дочь ее покойного супруга. А та, заметив, что глупо содержать течение нескольких месяцев пятерых домашних слуг, которым нечего будет делать, отвергла идею меблированных комнат и послала Либстера в Бат посмотреть дома, рекомендованные агентом по недвижимости.

Дело завершилось тем, что Фанни подписала контракт о полугодовой аренде дома в Лаура-Плейс, который Либстер описал как самый пристойный из всех осмотренных им зданий. К середине марта вся мебель во Вдовьем доме была укрыта холщовыми чехлами, и Стенборо, который изо всех своих сил пытался помочь дамам в таком утомительном деле, как переезд и даже одолжил им для перевозки слуг и багажа огромный старинный дорожный экипаж покойного графа, наконец-то издал вздох облегчения, к которому, правда, примешивалось чувство вины.

Так как Милверли находился всего в двадцати пяти милях от Бата, дамы отправились туда в ландо. Фанни, поддерживая себя в дороге нюхательной соью, заявила, что чувствует себя лучше, чем когда-либо. И по прибытии в Лаура-Плейс не улеглась тут же в постель с головной болью, а смогла осмотреть свое жилище и, более того, переодеться к ужину и обсудить с Сереной волнующую новость, содержавшуюся в письме леди Терезы, уже ожидавшем их здесь, — принцесса Шарлотта обручилась с Леопольдом Сакс-Кобургским!

Именно такие новости больше всего волновали Фанни. Ничто не могло быть таким интересным, как скорая свадьба престолонаследницы. Принцесса уже наделала шуму тем, что разорвала помолвку с принцем Оранским, поэтому новый брачный проект дал пищу для еще больших пересудов. Фанни не знала наследницу престола, которая вела уединенный образ жизни. Однако принца Леопольда она встречала в 1814 году во время оказавшихся преждевременными празднований по случаю заключения мира, она была уверена, что принц присутствовал на пышном рауте, устроенном в Спенборо-Хаус для многих знатных иностранцев. Разве Серена не помнит красивого молодого человека в свите великой герцогини? Вдова была убеждена, что он был просто очарователен, и неудивительно, что принцесса предпочла принцу Оранскому именно его. Разве Серена не согласна, что это будет брак по любви?

— Именно об этом пишет моя тетя, — сказала та. — Кажется, этот выбор был сделан не принцем-регентом, а это было бы лучше. История, конечно, романтическая, — хотя, по моему мнению, молодой человек немного скучноват, — но Сакс-Кобург — не велико приобретение для такой наследницы! Да он еще и младший сын в семье!

Однако Фанни стала убеждать Серену, что в этом есть преимущество, потому что принц без княжества согласится жить в Англии, тогда как принц Оранский мог бы настоять на том, чтобы принцесса Шарлотта часть года жила в его владениях. Что же касается того, что Леопольд скучен, то, по мнению Фанни, Серена была излишне строга к нему. Самой же Фанни нравились его величественные манеры, серьезный задумчивый вид, в то время как молодой принц Оранский, судя по впечатлению от ее единственной встречи с ним, был самым обычным болтуном. А какое у него невыразительное лицо и фигура!

Теперь каждый день Фанни начинала с того, что внимательно читала в газетах и журналах все подробности о карьере принца Леопольда и о его многочисленных достоинствах. Она мало что могла сообщить по поводу дерзкой атаки Броуэма на принца-регента, имевшей ужасные последствия для его партии, но зато ей было что сказать об убогом герцогстве, дарованном принцу Леопольду, и она тщательнейшим образом изучила все семь статей брачного соглашения.

В Бате было много библиотек, считавшихся самыми приятными местами отдыха. Большинство из них предоставляли своим читателям все свежие английские и французские публикации, ежемесячные обозрения, другие журналы, все лондонские, а также несколько французских газет. Фанни посещала библиотеку Даффилдс на Милсом-стрит и библиотеку «Мейлер и сыновья», удобно примыкавшую к курортной галерее, где она каждое утро старательно пила минеральную воду, заявляя, что она чрезвычайно полезна для ее здоровья. Серена с серьезным видом соглашалась с ней, однако про себя думала, что оркестр, игравший в галерее, магазины на фешенебельных улицах и бесконечный поток новых лиц оказывали на молодую вдову еще более целительное действие.

За исключением одной-двух пожилых дам, знавших первую жену графа Спенборо, и леди Клейпол, у них не было знакомых в этом городе. Теперь Бат уже не являлся роскошным курортом, хотя и оставался процветающим аристократическим местом, куда съезжались на воды. Самой знатной персоной здесь была мадам д'Арбле, жившая в Бате всю зиму. Однажды Фанни стояла рядом с ней у прилавка с лентами в магазинчике на Гей-стрит, что произвело на нее огромное впечатление. Знаменитая писательница купила всего лишь метр самой обычной черной шелковой ленты, и никто, уверяла потом Фанни, не смог бы предположить по ее манерам или внешности, что эта женщина способна на что-нибудь экстраординарное. Фанни не осмелилась заговорить с ней.

— Ты же знаешь, Серена, что «Эвелина» — одна из самых любимых моих книг, и ни к одному джентльмену я не испытывала и десятой доли того чувства, которое ощущала по отношению к лорду Орвилу!

— Жаль, что ты не сказала ей об этом. Уверена, она была бы очень польщена.

— Да, конечно, только я подумала, что ей обязательно захочется поговорить со мной о ее последней книге, — наивно предположила Фанни. — Помнишь того писателя, который однажды ужинал с нами и был просто оскорблен, когда твой дорогой папа похвалил его первую книгу и ни слова не сказал об остальных? И я не смогла бы говорить с мисс Берни о ее «Страннике», потому что этот роман оказался таким скучным, что я не одолела даже первого тома.

Как только они приехали в Бат, Серена записала их имена в книге посетителей двух светских клубов, именуемых Нижними и Новыми залами. Фанни засомневалась, правильно ли они поступают, однако искушенная в таких делах Серена сказала:

— Поверь мне, дорогая, иначе нельзя. В таком месте, как Бат, не стоит совсем уж пренебрегать светскими церемониями. Мы, конечно, не будем ходить на балы или даже в карточные клубы, но думаю, что после шестимесячного траура мы можем при желании посетить концерт.

Фанни сдалась и скоро обнаружила, что мистер Гайнетт из Нижних залов и мистер Кинг из Новых проявляют к ней явное расположение. Оба они не замедлили нанести знатным дамам в Лаура-Плейс визит вежливости и соперничали друг с другом в учтивости. Визиты были бы нанесены и в том случае, если бы вдовствующая графиня была стара, как миссис Пьоцци, старейшина Бата, но тогда эти джентльмены вряд ли посчитали бы своим непременным долгом осыпать ее вниманием и усердно извещать о всех новостях светской жизни в Бате. Конечно, любая вдовствующая графиня заслуживает уважения, но эта — трогательно юная, ангельски лучезарная, с такими мягкими скромными манерами — несомненно, заслуживала поклонения.

— Фанни, — воскликнула однажды Серена, которую забавляли частые визиты соперничавших друг с другом джентльменов, — если бы в природе существовали миссис Кинг или миссис Гайнетт, — а я надеюсь, что их не существует, — мне страшно представить, какую бурю ты бы вызвала в их душах!

— Я? — изумилась Фанни. — Что ты имеешь в виду?

Серена рассмеялась:

— Сколько раз эти неутомимые джентльмены были в Лаура-Плейс? Клянусь, я потеряла счет их визитам! То мистер Кинг приезжает, чтобы пообещать тебе отдельную ложу, если ты посетишь какую-то лекцию в Новых залах, то мистер Гайнетт считает, что тебе необходимо знать, в какую конюшню поместят твоих ездовых лошадей. Потом был случай, когда…

— Серена! Замолчи! — Фанни покраснела. — Я вижу, что они оба очень добры ко мне, но…

— Чересчур добры! И так внимательны! Когда во вторник мистер Гайнетт выбежал из галереи, чтобы принести тебе стул только потому, что упало несколько дождевых капель, я подумала, что это не мне, а тебе требуется компаньонка, чтобы оберегать тебя.

— Я знаю, что ты шутишь. Но, пожалуйста, не делай этого, — сокрушенно сказала Фанни. — Это было бы неприлично и с моей, и с их стороны. Ах, все это чепуха! Они просто считают своим долгом сделать все, что в их силах, чтобы любой гость чувствовал себя в Бате как дома. — Страшная мысль пришла ей в голову. Она устремила на Серену невинные голубые глаза и ахнула испуганно: — Послушай! А я не выгляжу легкомысленной?

— Нет-нет, — успокоила ее та, — просто трогательной. — Она почувствовала, что Фанни серьезно встревожилась, и добавила: — Глупышка! Я ведь только поддразнивала тебя.

— Если бы оказалось, что своим поведением я невольно поощряю какого-нибудь джентльмена оказывать мне недозволенные знаки внимания, это было бы ужасно, и мое пребывание в Бате было бы испорчено.

Серена попыталась успокоить Фанни, подумав уже не в первый раз, что вряд ли разумно разговаривать с ней таким шутливым тоном. Фанни по натуре своей была серьезной, и ее скорее пугало, нежели забавляло общение с более веселыми людьми. Несомненно, ее юная беспомощность в сочетании с хрупкой красотой пробудила рыцарские чувства в обоих джентльменах, уже достигших средних лет, однако Серена поостереглась говорить ей об этом. Ни один, даже самый суровый критик не мог упрекнуть Фанни в кокетстве, и Серена ни за что на свете не лишила бы ее удовольствия жить в Бате.

А Фанни действительно нравилась ее теперешняя жизнь. Нравилось смотреть на витрины, слушать оркестр в курортной галерее, гулять в погожие дни по Сидней-Гарденс, замечать любое новое лицо, размышлять о том, какие отношения связывают постоянных посетителей галереи. Она была уверена, что человек, всегда носивший розовый цветок в петлице, — брат, а не муж толстой женщины в желтом парике. «Они так похожи друг на друга, не правда ли, Серена? А ты заметила шляпку с зелеными перьями на той странной женщине, которая так старомодно одевается? Я видела эту шляпку в витрине у модистки на прошлой неделе, она стоила безумно дорого!»

Серена всегда отвечала утвердительно, но если бы ей пришлось говорить правду, она сказала бы, что вообще не заметила никакой толстухи в желтом парике или странной дамы со шляпкой. Дело было в том, что праздная жизнь в Бате не устраивала Серену так же, как и жизнь во Вдовьем доме. Боль, вызванная потерей того, кто был для нее больше товарищем, чем отцом, смешивалась с беспокойством, с жаждой чего-то того, что ей трудно было определить. И все это находило единственный выход в поездках верхом по окрестностям Бата. Так как улицы городка были круты, кареты здесь использовались нечасто, и вместо них дам на балы и концерты доставляли в портшезах носильщики. Фанни всерьез подумывала о том, чтобы отослать домой свое ландо, и не могла понять, что заставляет Серену каждое утро уезжать из Бата верхом сторону окружающих город холмов в сопровождении преданного, но строгого слуги Фоббинга. Она знала, что в девушке таится огромный запас необузданной энергии, но не догадывалась, что самые длительные поездки Серены всегда совпадали с прибытием в Лаура-Плейс писем от пунктуальной леди Терезы. И уж совсем не подозревала Фанни, что письма эти, наполненные скучными и утомительными политическими новостями, заставляли Серену чувствовать, что она утратила связь с миром.

Фанни же была счастлива избавиться от лондонских званых вечеров, на которых только и говорили, что о правительственном кризисе или о победе над оппозицией. Она никак не могла найти ничего интересного в новости о том, что Гренвиль поссорился со сторонниками Фокса после речи, произнесенной Роуэмом. Судьбы всех этих тори и вигов имели для нее гораздо меньшее значение, чем страх, что матушка может прислать сюда в Бат ее сестру Агнессу, чтобы составить им с Сереной компанию. Эти опасения серьезно нарушали душевный покой Фанни, пока не стало ясно, что тревога леди Клейпол за благополучие своей вдовствующей дочери была не настолько велика, чтобы побудить ее саму приехать в Бат или послать сюда свою вторую дочь, уже вышедшую из брачного возраста. Леди Клейпол, у которой была и третья дочь, стремившаяся вырваться из школы, не ставила намерения устроить приличное замужество для Агнессы. Она уже не рассчитывала обеспечить ей блестящую партию, однако намекнула в письме со множеством зачеркнутых фраз, что надеется заполучить весьма достойного жениха со значительным состоянием. Прочитав письмо, Фанни вздохнула, хотя и обрадовалась тому, что будет избавлена от общества Агнессы. Ей было бы очень неуютно со своей старшей и вдобавок завистливой сестрой, которая недостаток красоты восполняла знаниями и которой можно было доверить надзор над младшей сестрой.

Фанни явно предпочитала общество своей падчерицы, как бы недоверчиво ни относилась ее мама к «дорогой Серене». Мама не одобряла поведение Серены. Она говорила, что та ведет себя так, будто именно ей поручено охранять домашние устои, что она имеет преувеличенное представление о собственном положении в свете и в то же время пренебрегает им. Мама видела, как Серена водит дружбу с весьма сомнительными личностями, как будто положение дочери графа Спенборо освобождает ее от необходимости вести себя осмотрительно (что является обязательным для любой незамужней женщины). Мама искренне надеялась, что Серена не втянет Фанни в какую-нибудь историю, и в конце письма заклинала свою дочь не забывать о своем нынешнем положении и о том, каким уважением должна пользоваться вдова графа.

Фанни ответила на это послание тут же. Но даже когда она уверяла леди Клейпол, что та неверно судит о дорогой Серене, чувство вины заставило ее дрогнуть и сделать кляксу. Что-то подсказывало Фанни, что мама совсем не одобрит одно недавнее знакомство Серены. Действительно, невозможно было отрицать, что она водила дружбу с одной очень вульгарной личностью. Знакомство это завязалось в галерее, и произошло все весьма странно. Несколько раз их внимание привлекла пожилая женщина небольшого роста, с необъятной талией. В одежде она старалась придерживаться моды своей юности — что было, вероятно, разумно, — однако не была достаточно мудрой, чтобы избегать ярких цветов. У женщины было веселое волевое лицо с тремя массивными подбородками, обрамленное неестественно черными густыми вьющимися волосами. Она обычно небрежно убирала их под чепцы, над которыми громоздились роскошные шляпы. Серена уверяла, что насчитала на одном из этих произведений шляпного искусства пять страусиных перьев, гроздь винограда, пару вишенок, три большие розы и две розочки поменьше.

Из мистера Кинга они вытянули сведения, что помянутая леди была вдовой то ли богатого коммерсанта из Бристоля, то ли крупного судовладельца, — мистер Кинг не мог сказать точно. Безусловно, она очень хорошая женщина в своем роде, но (ее светлость конечно же согласится) совершенно не подходящая к такому аристократическому месту, как Бат. Но, к сожалению, она местная жительница, однако сам он был лишь любезен с ней, и только. Баснословно богата, но лично он с прискорбием отмечает упадок в обществе и счастлив, что может припомнить времена, когда вульгарное богатство еще не давало миссис Флур права общаться на равных с миледи Спенборо.

Возможно, именно эта речь мистера Кинга, которую Серена выслушала, возмущенно пожав плечами, заставила ее посмотреть более дружелюбно на миссис Флур. Вдова коммерсанта регулярно посещала галерею. Частенько, когда она не была занята тем, что приветствовала своих знакомых и болтала с ними весело и бесцеремонно, ее взгляд останавливался на Серене, и она разглядывала ее одобрительно, что слегка смущало девушку. Серена, сознававшая, что за ней постоянно наблюдают, наконец отреагировала на это. Она слегка подняла брови и удивилась, когда старая дама кивнула ей и приветливо улыбнулась. Пораженная, Серена двинулась к ней.

— Прошу прощения, мадам, но мне показалось, что вы хотите поговорить со мной.

— В точку, мэм, — ответила миссис Флур. — Вообще-то я не была уверена, что ваша светлость снизойдет до беседы со мной. Но я тут за вами понаблюдала, мэм, и могу сказать: хоть вы и знатного рода, а добрая и вроде не такая гордячка, чтобы задирать нос перед простыми смертными.

— Надеюсь, вы правы! — засмеялась Серена. Миссис Флур ткнула пальцем в ребро мужчину, с робким видом сидевшего рядом с ней.

— Эй, Том Рэмфорд, что это у тебя с мозгами? Встань-ка и уступи место леди Серене!

Совершенно смешавшись, тот поспешно повиновался приказу. Оборвав его извинения, миссис Флур мягко, но решительно произнесла:

— Все, хватит! Исчезни отсюда!

— Бедняга, — заметила Серена, усевшись. — Вы очень суровы, мадам. А как вы узнали мое имя?

— Да кто его не знает, милочка? А вот вы, могу поспорить, меня не знаете.

— И проиграете, мадам. Вы — миссис Флур, жительница Бата.

Старая дама захохотала, при этом все ее подбородки заколыхались в такт смеху.

— Точно! Наверняка у кого-нибудь спросили — что это за старая мымра вырядилась в платье с кринолинами?

— Да, я спрашивала о вас. Но вовсе не описывала вас таким образом, — возразила Серена.

— Да хоть и таким — я бы на вас зла не держала. Но вы увидите пугало куда страшнее, если я напялю одно из этих ваших новомодных платьев — с талией под мышками и с юбкой, прямой, как свечка. Вам, мэм, с вашей прелестной стройной фигурой это все подходит.

Но знаете, как буду в нем я выглядеть? Как мешок с мукой, перевязанный веревкой! Ага, я вас рассмешила и теперь вижу что мне о ваших глазах не наврали. Я-то подумала вначале, что все это девчачьи бредни, когда мне сказали, что ваши глаза умеют улыбаться.

— Господи, кто же, мадам, мог сказать вам такую странную вещь? — воскликнула Серена, слегка покраснев.

— Ага! Небось заинтересовались, почему мне приспичило познакомиться с вами. Видите ли, у меня есть внучка, которая просто бредит вашей милостью, а вы были к ней так добры!

— Внучка? — переспросила Серена, выпрямившись на стуле. — Вы хотите сказать, что… Не может быть! Ну, конечно, леди Лейлхэм… Мне только что пришло в голову — она ведь в девичестве мисс Себден?

— Точно, — добродушно согласилась миссис Флур. — Себден был моим первым мужем и отцом Сьюки. У меня было двое неплохих мужей, и я пережила их обоих, чем Сьюки похвастаться не может, как бы она ни важничала.

— Боже милосердный! — воскликнула Серена. Ей так захотелось, чтобы Ротерхэм оказался сейчас здесь, вместе с ней, и повеселился от души (что он непременно сделал бы). — Я так рада познакомиться с вами, миссис Флур, потому что испытываю искреннюю симпатию к малышке Эмили Лейлхэм. Знаете, она пожалела нас и часто приезжала, чтобы развеять нашу скуку в эту зиму. Леди Спенборо и я очень скучали, когда она уехала в Лондон.

Миссис Флур растрогалась:

— Вы говорите так, мэм, просто потому, что у вас доброе сердце. Слов нет, я обожаю Эмму, но я ведь не дурочка и могу понять, кто кого пожалел. Сьюки — она всегда была для меня Сьюки и останется ею, что бы она ни говорила, — отослала Эмму на Новый год ко мне, и девчонка все время твердила: «Леди Серена сказала это, леди Серена сказала то!» Будь я знатной дамой, меня от этого наверняка хватил бы удар! Но я, слава Богу, не из них, и никогда не буду.

— Вот беда-то! — улыбнулась Серена. — Меня удивляет, что после этого вам еще захотелось со мной познакомиться. Думаю, вы знаете, что в раннем детстве Эмили считала меня отважной женщиной, потому что я обычно охотилась вместе со своим отцом и многие мои поступки казались ей весьма романтичными. Теперь же, когда ваша внучка узнала меня получше, надеюсь, она так не считает. Боюсь, что юным девушкам не стоит мне подражать.

— Прошу прощения, но тут, милочка, вы не правы! — многозначительно произнесла миссис Флур. — Вы сделали для Эммы очень много хорошего, я не преувеличиваю. Малышка очень добросердечная и удивительно хорошенькая, но у нее нет ни на грош здравого смысла. К тому же Эмма растет меж двух огней — между Сьюки и этой девицей с аристократическими замашками, которая называет себя гувернанткой и с виду настоящая сушеная селедка в юбке. Обе они могут загубить бедное дитя своими поучениями. Но Эмма обожает вашу светлость, и у нее хватило ума увидеть разницу между вашими манерами и ужимками, на которые ее натаскивали мать и эта мисс Проул. Проул? Высечь бы ее как следует! «Бабушка, — сказала мне. Эмма, — леди Серена всегда такая спокойная, и она вежлива со своими слугами так же, как со всякими герцогами или маркизами; и я стану вести себя точно как она, потому что она прибыла сюда еще с Завоевателем и она знатная дама». Теперь я это вижу собственными глазами, хотя ума не приложу, при чем здесь этот Завоеватель? — заключила миссис Флур.

— Ну уж конечно, с Завоевателем! — залилась смехом Серена — Честное слово, мэм, мне до него нет никакого дела. У знатных людей свои причуды, у нас — свои. И что может быть хорошо для высокородных дам, совсем не подходит дочери простого пастора. Я знаю только, что Эмме лучше подражать манерам дочери графа, чем повадкам своей матери. Я ей так и сказала.

— На самом деле ей не нужно копировать ничье поведение. У нее самой очень приятные, спокойные манеры.

— Я тоже так думаю, — просияла старая дама. — Но не мне об этом судить, хоть я и вышла замуж за джентльмена. Да-да! Мистер Себден был из знатной семьи и женился на мне наперекор своим именитым родственникам! Кто сейчас по мне скажет, что когда-то я была ого-го! Да-да! Какие у меня были поклонники! Только мне пришелся по сердцу бедняга Джордж. Мой папаша не одобрял мой выбор — на его взгляд, Джордж был чересчур мягок и изнежен. Но Джордж не мог мне ни в чем отказать, мы все-таки поженились и жили очень счастливо. Конечно, в своей семье он стал чужим, но его это не волновало, так же как и то, что я так и не сделалась светской дамой. Но вы знаете — когда мой отец помер, оставив мне все свое состояние, Себдены начали обхаживать меня, чего и следовало ожидать и чему, впрочем, я была рада из-за Сьюки. Да, я думала, что моя девочка заслуживала всего самого лучшего — ведь она была такая хорошенькая и манерами пошла вся в отца. Ох! Я часто думаю теперь, что ее брат, став взрослым, не стал бы презирать свою мать, которая столько денег истратила на то, чтобы он учился в дорогой школе.

Она еще раз глубоко вздохнула, что побудило Серену тут же произнести сочувственно:

— А я и не знала, что у вас был сын, которого вы потеряли. Мне так жаль!

— Да вообще-то у меня его не было. Но иногда мне так тошно, будто он и взаправду умер, потому что я уверена — он бы вырос хорошим и любящим мальчиком. Дело в том, что мне очень хотелось иметь сына. Но Господь одарил нас лишь одним ребенком. Да, у нас была только Сьюки, и она имела все, что только можно купить за деньги. Она училась в привилегированной школе в Лондоне и завела там прекрасных друзей. Поэтому, когда Джордж умер и старый Себден сказал, что дочку пора вывозить в свет, я согласилась, и она тут же обручилась с сэром Уолтером Лейлхэмом. Между нами говоря, я никогда не считала его таким уж ценным приобретением, хотя должна сказать, что сама тогда не знала, во что он мне обойдется. Я не сержусь на него, он, конечно, картежник и пьет многовато, однако этот джентльмен не чурается своей тещи, и, если бы не Сьюки, я бы жила в его доме и мне бы там были рады.

Пораженная этой откровенностью, Серена не знала, что и сказать.

— Думаю, сэр Уолтер всем нравится. Они с моим отцом вместе учились в Итоне, а потом в Оксфорде, — наконец произнесла она.

— Да ну? Что ж, неплохо, когда человек принадлежит к высшему обществу, но еще лучше, если при этом у него есть и мозги, уж извините за дерзость. Зачем он сделал предложение Сьюки? Ведь знал, что, будь он даже герцогом, все равно в доме верховодила бы она. И он никогда не мог поставить на нужную лошадь — типичный простофиля! Но хватит! Я не должна была всего этого говорить и больше ничего не скажу. За исключением того, что в вашей светлости мне нравится не только то, что вы были добры к Эмме. Более того, в душе я знаю, что, если вы живете по соседству со Сьюки, все то, что я сказала о ней, для вас не новость, потому что я уверена — ее ужимки не обманут даже новорожденного младенца.

— Уверяю вас, мадам, леди Лейлхэм принята повсюду.

— Мне это известно, милочка. Ох и смеялась же я над этим, потому что хотя — спору нет — моя дочка попала в высший свет благодаря сэру Уолтеру, но удерживается она там только благодаря мне.

На эту откровенность Серена ответила откровенностью:

— Не сомневаюсь, мадам. Даже если бы и не догадалась об этом из того, что рассказывала мне Эмили, общеизвестно — сэр Уолтер женился, как говорится, на деньгах.

Миссис Флур хихикнула:

— Чистая правда, клянусь! Если бы этот бедняга не проигрывал деньги так часто и если бы он и Сьюки не боялись перечить мне из страха, что я лишу их наследства, не говоря уж о деньгах на выезд Эммы в свет, будьте уверены — мне бы не разрешили видеть ни их самих, ни моих внуков. Так что, может быть, все к лучшему. Сьюки вполне устроило то, что я когда-то вышла замуж за Неда Флура, потому что так никто не узнает, что я ее мать, пока я сама об этом не объявлю. А я этого не сделаю. И потом, мистер Флур был очень щедрый человек. Детей у него не было, и он оставил мне все свои деньги — все, до последнего пенни — без всяких условий. Поэтому, когда я не в духе, то объявляю Сьюки, что хотела бы навестить ее в чудном лондонском доме. Видели бы вы, сколько предлогов она тут же изобретает, чтобы отделаться от меня! Причем ей даже в голову не приходит, что я говорю об этом только для того, чтобы ее поддразнить. Лично меня, в отличие от дочки, никогда не тянуло в высшее общество. И ее пристрастие — моих рук дело, потому что именно я послала ее в эту лучшую школу. Но ей не стоит трястись — я просто подсмеиваюсь над ней, но не хочу смущать ни ее, ни Эмму.

— Я уверена, мадам, что, по крайней мере, вашу внучку вы не смущаете. Она говорит о вас с такой любовью!

— У нее золотое сердечко. Все равно для нее не будет ничего хорошего, если я стану трещать на каждом углу, что я ее бабушка. Поэтому прошу вас не упоминать о нашем родстве. Я слишком разболталась, но вы из тех, кому можно доверять — это уж точно!

— Спасибо. Если хотите, я никому не стану об этом говорить, кроме леди Спенборо. Ей вы тоже можете доверять.

— Бедняжка! — заметила миссис Флур. — У нее такое прелестное личико. У меня просто сердце разрывается, когда вижу ее в трауре — такую юную, почти ребенка. Но довольно! Вон, генерал прощается с ней, и сейчас леди Спенборо станет искать вас. Вам лучше уйти, мэм, а то, боюсь, она решит, что вам не подобает сидеть и болтать со мной.

— Вы ошибаетесь, — спокойно ответила Серена, делая знак Фанни. — Если позволите, я познакомлю вас с ней, мадам. — Она улыбнулась подошедшей к ним Фанни и сказала: — Фанни, я хочу представить тебе миссис Флур, бабушку Эмили Лейлхэм.

Наверняка Фанни удивилась, услышав это. Но она была слишком хорошо воспитана, чтобы выдать свои истинные чувства, и лишь любезно поклонилась, протянув миссис Флур руку, которую та, с трудом поднявшись на ноги, добродушно потрясла. При этом старая дама заметила, что она польщена и хотела бы, чтобы в этот момент ее видела Сьюки.

— Однако это, считай, исключено. Если вы когда-нибудь окажетесь на Бофорт-сквер, — я там живу — то вас ждет самый радушный прием. Но если вы не сможете приехать ко мне, я не обижусь.

— Спасибо. Нам бы очень хотелось посетить вас, — ответила Серена.

— Вы очень добры, — пробормотала Фанни.

Миссис Флур просияла:

— Тогда я скажу вам, мои дорогие, что вам нужно будет сделать. Пошлите ко мне своего лакея с сообщением, что вы собираетесь меня навестить. И если у меня в это время будут гости, я отошлю их. Во-первых, потому, что вам сейчас не следует посещать всякие шумные сборища, а во-вторых, мои друзья не совсем в вашем духе, впрочем, так же, как и я сама. И единственная разница между ними и мной в том, что я не заору вам с другого конца улицы и не стану нести о вас всякую околесицу по всему Бату. А кое-кто из них, уверена, на это способен. — С этими словами она снова пожала им обеим руки, перекрестила Серену и, переваливаясь с боку на бок, удалилась.

— Серена! — ахнула Фанни. — Какое странное создание!

— Она просто восхитительна, уверяю тебя!

— Но, Серена, она ужасно вульгарна! Неужели ты всерьез думаешь о том, чтобы нанести ей визит?

— Конечно. И буду о тебе весьма невысокого мнения, если ты не поедешь вместе со мной.

— Но, дорогая, неужели ты полагаешь, что твой отец разрешил бы тебе это? — робко спросила Фанни.

Эти слова рассмешили Серену.

— Фанни, милая, ты очень хорошо знаешь, что, папа никогда не вмешивался в мои дела, а себя считал слишком знатным, чтобы общаться со всеми остальными людьми.

— Нет-нет, я вовсе не хотела сказать… Просто мне кажется, все вокруг станут говорить, что мне не следует поощрять твои знакомства с вульгарными личностями. В особенности это относится к твоей тете Терезе. Хотя не знаю, как, на ее взгляд, я могу помешать тебе делать то, что тебе нравится, если даже ей самой это не под силу! — в отчаянии воскликнула молодая вдова.

Глава 7

Серена и Фанни нанесли визит миссис Флур, хотя и без предварительных маневров, предложенных старой дамой. Она встретила обеих женщин в высшей степени радушно и искренне, и Фанни была вынуждена признать, что хозяйка дома, при всей ее вульгарности, не лишена чувства юмора и уж точно не склонна к лести. Миссис Флур вежливо отклонила предложение нанести ответный визит, заметив, что одно дело — приехать на Бофорт-сквер, когда их милостям захочется, и другое — принимать ее в Лаура-Плейс, что, скорее всего, заставит всех их знакомых подивиться, что за приятельниц они заводят. Так как именно эта мысль особенно тревожила Фанни, она густо покраснела и, заикаясь, возразила что-то невразумительное. Но хозяйка дома добродушно сказала, что Фанни не следует краснеть, так как факты остаются фактами и их не проигнорируешь. И в любом случае она стала такой грузной, что с трудом может дойти до галереи и обратно. «Что же касается портшеза, честное слово, я его никогда не нанимаю — боюсь, вдруг носильщики грохнут меня на землю, вот уж была бы незадача», — добавила миссис Флур.

Серена расхохоталась:

— Хорошо, мадам, пусть будет так, как вы пожелаете. Но поверьте, мы были бы счастливы видеть вас в Лаура-Плейс.

Этими словами молодая женщина заслужила одобрительный взгляд другого гостя — молодого джентльмена лет тридцати, сидевшего у миссис Флур, когда объявили об их приезде. Из того, что его не отослали из гостиной, можно было сделать вывод, что миссис Флур посчитала его достойным встречи с ее именитыми гостьями. Она представила его как Неда Горинга — сына делового партнера ее покойного супруга, который приехал из Бристоля засвидетельствовать ей почтение. Скоро выяснилось, что грозная старая леди унаследовала, помимо двух состояний, еще солидную долю мыловаренного завода своего отца и верфи мужа. Мистер Горинг, младший партнер ее последнего мужа, явно относился к ней с уважением и симпатией. И когда Серена в ходе разговора сказала что-то о том, как ей нравится хозяйка, тот ответил прямо: «Все, кто знают миссис Флур, любят ее! Я не знаю никого, кто обладал бы более добрым сердцем или более трезвым умом».

Серена прониклась к нему симпатией. Она слишком хорошо знала свет, чтобы понять, как много людей одного с Горингом положения, достигнув с помощью образования более высокого места в обществе, чем мечталось их отцам, сочли бы нужным извиниться за дружбу с такой вульгарной личностью, как миссис Флур. Старая леди была погружена в беседу с Фанни, и Серена увела мистера Горинга из комнаты. Очень скоро ей удалось узнать, что тот учился в Регби и Кембридже. Молодой человек понравился девушке еще больше, когда, отвечая на ее вопрос, сказал:

— Да, я хорошо знаком с Джорджем Эллингтоном. Но когда я занялся отцовским бизнесом, наши пути разошлись. Джордж превосходный малый! Как он живет сейчас?

— На широкую ногу!

Горинг рассмеялся:

— Я всегда говорил, что он станет франтом на Бонд-стрит. В ответ он отпускал едкие шуточки о дегте — это единственный товар в моем деле, о котором он знал, — и редко какая ссора не заканчивалась для одного из нас подбитым глазом!

В этот момент Фанни встала, чтобы попрощаться, и вечер закончился. Серена пожала руку своему новому знакомому и выразила надежду, что они скоро встретятся вновь. По дороге к Лаура-Плейс она сказала Фанни:

— Мне понравился этот молодой человек. А тебе? В его манерах есть что-то особенно приятное, какая-то непринужденность и прямота. Я почувствовала в нем истинную мужественность, которой так не хватает в наш век бездельников и самодовольных фатов.

Фанни же была смертельно напугана; еженедельное письмо к матери далось ей с трудом, и в нем совсем не упоминался визит на Бофорт-сквер.

Однако мистера Горинга они больше не видели. Дружба Серены с миссис Флур продолжалась, но в более спокойной форме, и свелась в конце концов к редким визитам и частым встречам в галерее, когда они перекидывались парой слов, а иногда просто вежливо здоровались.

Еще одним событием, нарушившим однообразие жизни в Бате, стал неожиданный визит Ротерхэма. Фанни и Серена, вернувшиеся как-то в солнечный апрельский день после часовой прогулки в Сидней-Гарденс, были извещены о том, что их светлость ждет уже более двадцати минут. Фанни отправилась в свою комнату снять шляпку и мантилью, а Серена проследовала прямо в гостиную.

— Вот это да! Какой сюрприз! Что привело тебя в Бат, Ротерхэм? — воскликнула она.

Тот стоял перед небольшим камином, просматривая газету, но, увидев Серену, отложил ее в сторону и пожал девушке руку. Лицо его было злым, и он отвечал язвительным тоном:

— Буду признателен тебе, Серена, если в следующий раз ты соизволишь сообщить мне о том, что собираешься менять место жительства. Я узнал об этом лишь благодаря чистой случайности.

— Бог мой, а почему я обязана это делать? Полагаю, мне не нужно спрашивать у тебя разрешения поехать в Бат.

— Естественно. Слава Богу, я не обязан контролировать твои перемещения. Ты вольна делать все, что угодно. Но так как я твой опекун, ты можешь избавить меня от лишних хлопот, а себя — от неудобств, если сообщишь, когда ты собираешься договориться о новых условиях твоего содержания. Думаю, тебя вряд ли устроит, если придется посылать за деньгами в Глостершир.

— Конечно, не устроит, — согласилась Серена. — С моей стороны было глупо забыть об этом.

— Да, очень легкомысленно.

— Но дело в том, что сейчас у меня достаточно денег, и поэтому этот вопрос просто вылетел у меня из головы. Какое счастье, что ты мне напомнил! Я должна написать мистеру Перротту, чтобы он все устроил, а то, не дай Бог, я обанкрочусь.

— Он забирает большую часть твоего дохода, так что не исключено.

— Что, бедненький, в городе больше не с кем затеять ссору? — участливо поинтересовалась Серена.

— Я не затеваю ссору. Может, тебе это покажется странным, но я редко ссорюсь с кем-нибудь, кроме тебя.

— Только потому, что у большинства просто не хватает духу принять твой вызов, — улыбнулась она.

— Ну и портрет!

— Очень похожий на оригинал! — насмешливо парировала она.

Ротерхэм покачал головой:

— Я докажу тебе, что ты не права, — на этот раз я не стану с тобой ссориться.

— Как хочешь. Так как, ты изменишь порядок выдачи денег?

— Уже изменил. Вот мои распоряжения. — Он протянул ей лист бумаги.

— Спасибо, ты очень добр. Прости за то, что доставила тебе беспокойство. Неужели ради этого ты проделал такой путь?

— У меня были дела в Клейкроссе, — коротко ответил он. — Кажется, ты хорошо здесь устроилась. Как у тебя дела?

— Неплохо. Сбежать из Милверли для меня само по себе было счастьем.

Ротерхэм кивнул, однако не стал развивать эту тему и внимательно вглядевшись в ее лицо, спросил:

— Как твое здоровье? Ты выглядишь немного усталой.

— Просто мне не идет черный цвет. Думаю, уже можно смягчить траур — я заказала себе чудесное серое платье.

— Ты не права.

— Почему? Потому что наполовину отменила траур?

— Нет, потому что считаешь, будто черный цвет тебе не к лицу. Ты уверена, что Бат тебе полезен?

— Ну конечно. Умоляю тебя, Ротерхэм, не внушай Фанни, что я выгляжу изможденной. Я действительно чувствую себя неважно, но Бат приведет меня в норму. — Она взглянула на него и добавила, с трудом подбирая слова: — Я еще не научилась жить без папы. Ты ведь знаешь, я не люблю говорить о том, что меня больше всего волнует. А выставлять свое горе напоказ, на мой взгляд, самое отвратительное занятие. Давай не будем об этом.

— Понимаю, здесь не надо слов. Между прочим, твоя тетка передала тебе кучу посланий. Мы встречались с ней пару дней назад на вечере у Айрби. Как же она тебя любит, Серена, особенно когда вас разделяет добрая сотня миль!

Она рассмеялась:

— Совершенно верно. Передай ей, что я тоже ее люблю и жду от нее писем с последними сплетнями. А где ты остановился, Айво? Долго намереваешься здесь пробыть?

— Остановился в Йорк-Хауе. Завтра возвращаюсь домой.

— Как жаль! Ты должен по крайней мере отужинать с нами. Предупреждаю, мы ужинаем рано.

Он заколебался:

— Не могу же я сидеть с вами за столом в костюме для верховой езды. А другой одежды я не захватил.

— Ага, так ты все-таки хотел поссориться со мной! — поддразнила она его. — Фанни простит тебе твои ботфорты, а со мной можешь не церемониться. — Она повернулась к вошедшей в комнату Фанни. — Представляешь, Ротерхэм такой щепетильный, что не может отужинать с нами в жокейском наряде. Убеди его остаться, Фанни, а я пока приведу себя в порядок.

Когда Серена вернулась в гостиную, она обнаружила, что Фанни и Ротерхэм пришли к полному взаимопониманию. Маркиз охотно пересказал вдове все последние новости о подготовке к королевской свадьбе. Обычно он редко поощрял подобное женское любопытство, и Серена поняла, что сейчас Ротерхэм решительно настроен быть дружелюбным. И в самом деле, на протяжении всего вечера он с удовольствием сплетничал вместе с Фанни, ничем не выдавая своего пренебрежения к этому занятию, и развлекал Серену язвительным описанием того, что он назвал «переполохом в курятнике вигов». Маркиз доставил удовольствие обеим дамам, и, если его двусмысленные замечания, приводившие в восторг Серену, были непонятны Фанни или если речь заходила о приезде мистера Коннинга из Лиссабона, вдова бралась за свои пяльцы и радовалась тому, что у Серены сегодня приподнятое настроение. Такие фразы, как «весьма удобно снаряжать целый фрегат ради прихотей одного человека!» или «этому нет прецедентов», невольно напоминали Фанни о скучнейших вечерах в Милверли или на Гросвенор-сквер, где ей приходилось напрягать все свои силы, чтобы понять подобные беседы. Теперь это было не обязательно, и она благодарила судьбу за такой подарок.

Но вскоре разговор снова привлек ее внимание, потому что перешел с деспотического поведения какого-то Фердинанда на более интересную тему. Ротерхэм спросил у Серены, кто сейчас приезжает в Бат.

— Дорогой Айво! В начале лондонского сезона? Да никто, кроме старых нерях.

Фанни было запротестовала, что Серена чересчур сурова, однако та засмеялась и покачала головой:

— Генерал Крик, старая леди Скин, миссис Пьоцци, мадам д'Арбле со своей свитой, миссис Холройд, миссис Фрэнсез, мисс Боудлер… Мне продолжать?

— Да нет, достаточно. Я-то надеялся, что вы здесь нашли себе более интересную компанию.

— Так оно и есть, — улыбнулась молодая женщина.

— Не нравится мне твоя улыбка, — сухо заметил Ротерхэм. — И кто же это?

— Когда-нибудь скажу. А сейчас я смыкаю свои уста, — с наигранной торжественностью провозгласила она.

— Значит, ты уверена, что я не одобрю твой выбор.

— Может быть. Хотя, скорее всего, одобришь. Да и в любом случае это не твое дело! — Она озорно взглянула на Фанни и добавила: — Я нахожу это знакомство интересным.

— А леди Спенборо тоже так считает?

— У Фанни такие высокие идеалы! Кроме того, она ведь моя мачеха и поэтому считает своим долгом присматривать за мной.

— Перестань, Серена…

— Не завидую ей. Я не удовлетворю твое любопытство и не раскрою тайну. Но мне бы хотелось знать, зачем ты здесь.

— Пожалуйста. Здесь нет никакой тайны, и я могу без опаски все тебе рассказать, правда, считаю, что сейчас это вряд ли стоит делать.

Он посмотрел на Серену, нахмурившись, и ничего не сказал. Та перевела разговор, и эта тема снова всплыла, только когда Ротерхэм стал прощаться. Серена выбежала из комнаты, чтобы принести письмо, которое маркиз должен был послать по почте за свой счет, и он обратился к Фанни:

— Не позволяйте ей ввязаться в какую-нибудь историю. Конечно, вы не в силах остановить ее — я знаю, как она упряма.

— Вы ошибаетесь! — уверила Ротерхэма Фанни. Тот посмотрел на нее недоверчиво, но не успел ничего сказать, так как в этот миг появилась Серена.

— Вот письмо. — Она положила конверт на письменный стол и открыла крышку чернильницы. — Кузина Флоренс будет благодарна тебе за то, что ты сэкономил ей по меньшей мере шесть пенсов.

Ротерхэм взял перо, которое молодая женщина протянула ему, и окунул его в чернила.

— Может быть, я заберу его с собой в Лондон и опущу там в почтовый ящик?

— Как угодно. Но мне бы хотелось, чтобы ты подольше погостил в Бате.

— Зачем? Чтобы познакомиться с твоим инкогнито? — спросил он, написав на уголке письма свое имя. Серена рассмеялась:

— Нет. Хотя мне и хочется представить тебя этому незнакомцу. Да и просто покататься с тобой верхом. Ты никогда не считал, что ограда слишком высока для меня, и не просил меня быть поосторожней.

— Думаю, в седле ты сама способна о себе позаботиться.

— Вот это похвала!

Ротерхэм улыбнулся:

— Я никогда не отрицал, что ты прекрасная наездница, Серена. И мне бы хотелось остаться, однако это невозможно. Проклятый бал висит над моей головой.

— Какой такой бал?

— А разве я тебе не говорил? Меня смогли убедить, что мой долг — предоставить Ротерхэм-Хаус в распоряжение Корделии, чтобы она с наибольшей помпезностью смогла вывезти в свет то ли Сару, то ли Сьюзен, или как там ее зовут. Сначала меня не поколебали ее стенания. Но когда к жалобам Корделии прибавились колкие тирады Августы, я сдался и готов был устроить десяток балов, только чтобы эта парочка умолкла.

— Боже мой! Клянусь, это удивительно добрый поступок с твоей стороны, Айво! — изумилась Серена.

— Я тоже так считаю.

С этими словами Ротерхэм откланялся, и женщины принялись восхищенно обсуждать этот новый и неожиданный поворот событий. Фанни сказала, что никогда бы не поверила в способность маркиза так много сделать для своих несчастных воспитанниц, а Серена заявила:

— Конечно, я и представить себе не могла, что он устроит бал для Сьюзен. Хотя иногда я подозреваю, что Ротерхэм делает для них гораздо больше, чем говорит об этом вслух.

— Сомневаюсь. Откуда ты это взяла?

— Мне это пришло в голову, когда миссис Монксли пожаловалась, что он настоял на том, чтобы отослать мальчиков учиться в Итон, потому что именно там получил образование их отец. Ротерхэм ни за что не заставил бы ее сделать это, пока не заверил, что сам будет платить за их обучение. Ты только представь, во что это ему обойдется! Трое сыновей, Фанни! Да еще Джерард в Кембридже! Я убеждена, что миссис Монксли не смогла бы осилить такие расходы, даже если бы у нее были способности к правильному ведению хозяйства. А их у этой дамы нет.

Ошеломленная Фанни произнесла лишь невнятное «да…».

— Хотя это не так уж и замечательно, — усмехнулась Серена. — Вряд ли тебе стоит — а я вижу, ты уже собираешься, — менять о нем мнение. Ротерхэм настолько богат, что смог бы заплатить за обучение дюжины ребятишек и не заметить этого. А вот я действительно заблуждалась относительно него. И поняла это, когда увидела, что он в какой-то мере добр к своим подопечным.

— Если маркиз устраивает большой бал для Сьюзен, это означает, что он исключительно добр! — с жаром воскликнула Фанни.

За исключением нескольких официальных сообщений в лондонских газетах, они ничего не узнали о предстоящем бале, пока не пришло очередное письмо от леди Терезы. Та взяла с собой на бал свою третью дочь, но, кажется, осталась не слишком довольна, несмотря на множество комплиментов, полученных по поводу красоты Клариссы, которую беспрерывно приглашали на танец. Если леди Тереза и испытала какое-то удовлетворение от бала, оно было испорчено зрелищем Корделии Монксли, стоявшей на парадной лестнице в страшном красно-коричневом платье и принимавшей гостей. Леди Тереза никак не могла избавиться от мысли, что там вполне могла бы стоять Серена (разумеется, не в таком наряде), если бы не ее каприз. Более того, если бы дочь графа Спенборо была хозяйкой этого вечера, можно было надеяться, что общество подобралось бы более изысканное. Леди Тереза была просто не в состоянии понять, что побудило Ротерхэма дать карт-бланш Корделии Монксли, а в том, что это его рук дело, не приходилось сомневаться. Если бы кто-нибудь сказал ей, что она доживет до того дня, когда «эта Лейлхэм» вторгнется в Ротерхэм-Хаус (эти слова были подчеркнуты жирной чертой), она расхохоталась бы ему в лицо. Однако это произошло! И если бы Серена увидела, как «эта Лейлхэм» просто навязывала всем приемлемым холостякам свою малышку дочь и к тому же приставала к каждому знатному гостю, присутствовавшему на балу, она бы наконец пожалела о собственной капризности, упрямстве и беспечности.

— Ну и ну! — прокомментировала Серена, наслаждаясь этим страстным посланием. — Интересно, что бы сказала по этому поводу миссис Флур? Что до меня, то я не могу не восхищаться стратегическими талантами «этой Лейлхэм». Ворваться в крепость Ротерхэмов — это на самом деле нечто! Как же, должно быть, разъярилась наша леди Силчестер! Действительно жаль, что меня там не было.

На следующее утро при встрече в галерее миссис Флур выразилась в этом же духе:

— Подумать только, моя внучка присутствовала на таком балу! А я читала все сообщения и знаю, что подобного еще никогда не было! Боже, Сьюки, наверное, лопается от гордости, и я ее понимаю. Говорите что хотите, но она умеет добиваться своего, моя Сьюки! А Эмма удостоилась чести танцевать с лордами и другими знатными людьми и все такое! Поверьте мне, Сьюки уже приглядела какого-нибудь лорда для моей Эммы. И если это приятный и красивый молодой человек, она, надеюсь, его заполучит.

— Я тоже так думаю, мадам, — засмеялась Серена.

— Но я не доверяю ей. Она жестокая, тщеславная женщина. Попомните мои слова, милочка: если какой-нибудь герцог — стоящий одной ногой в могиле, косоглазый и беззубый — сделает предложение нашей малышке, Сьюки заставит ее стать его женой.

— Да нет, не может быть, — возразила Серена.

— Верно. Этого быть не может. Потому что тогда в дело вмешаюсь я!

— Правильно. Но я не думаю, что описанный вами герцог вообще существует в действительности.

— Для него было бы лучше, если бы он не существовал! — сурово изрекла миссис Флур.

Серена оставила ее в мрачных раздумьях и отправилась поменять книгу в библиотеку Даффилдс на Милсом-стрит. Выходя из библиотеки на улицу, она чуть не столкнулась на пороге с высоким мужчиной, который тут же отпрянул, воскликнув: «Прошу прощения!»

Молодая женщина мельком бросила на него взгляд и услышала, как тот изумленно ахнул. Она, не веря своим глазам, застыла, вглядываясь в лицо, которое, как ей казалось, она давным-давно забыла.

— Серена… — произнес мужчина дрогнувшим голосом. — Серена…

Ей почудилось, будто шесть с половиной лет мгновенно куда-то исчезли. Серена протянула к нему руку и с трудом проговорила:

— Не может быть! Гектор!

Глава 8

Гектор был бледен, а Серена порозовела. Они стояли, держась за руки и не отрывая глаз друг от друга. Оба были не в состоянии произнести хоть слово, пока чей-то раздраженный оклик: «Проходите, сэр! Проходите!» — не вернул их к действительности. Майор Киркби отпустил руку девушки, которую крепко держал в своей руке, и посторонился, смущенно извинившись перед нетерпеливым горожанином, которому они преграждали путь.

Словно очнувшись от наваждения, Серена воскликнула:

— Сколько лет прошло! Ты ничуть не изменился! Хотя нет, изменился — раньше у тебя не было этих крошечных морщинок в уголках глаз. И щеки были не такие впалые. Но клянусь, ты красив так же, как прежде, мой милый Гектор.

Ее шутливый тон заставил молодого человека улыбнуться, хотя сам он был совершенно серьезен.

— А ты даже красивее, чем я мог себе представить. Ах, Серена, Серена! Прости меня, я не понимаю, что говорю и где нахожусь.

Она неуверенно засмеялась, пытаясь повернуть разговор в безопасное русло:

— Вы находитесь на Милсом-стрит, сэр, загораживая вход в великолепную библиотеку Даффилдс. И позвольте мне вам сообщить, что джентльмен с военной выправкой, окаменевший со шляпой в руке, — это зрелище, достойное внимания! Может, мы все-таки покинем столь оживленное место?

Он испуганно огляделся, покраснел, потом рассмеялся и нахлобучил касторовую шляпу с высокой тульей на свою белокурую голову.

— Ну конечно! Бог мой, я просто ошеломлен… Могу я проводить тебя? Ты со служанкой? Или с лакеем?

— Нет, я одна. Если не возражаешь, я возьму тебя под руку. Но разве ты не собирался зайти в библиотеку?

— Нет… Да! Что значит — одна? Как это вышло? Ну да, конечно…

— Дорогой Гектор, в мой следующий день рождения, который наступит совсем скоро, мне исполнится двадцать шесть лет, — ответила Серена, взяв его под руку и легко отводя от входа в библиотеку. — Разве в прошлом я никогда не выходила из дома без лакея? Ну, может быть, и не выходила, потому что за мной следила моя тетя Тереза. У нее такие архаичные взгляды! Сколько же лет прошло! Мне тогда еще не было девятнадцати, а ты страшно гордился своим первым полковым мундиром. И в какие заоблачные высоты ты теперь поднялся? Как мне тебя называть?

Свободной рукой он сжал ее ладонь в перчатке, невесомо лежавшую на сгибе его левой руки.

— Называй как хочешь. Имя Гектор в твоих устах звучит божественно. Я и не ожидал услышать его от тебя снова. Что же касается высот — я всего лишь майор.

— Тоже звучит прекрасно, уверяю тебя. Ты здесь в отпуске? Почему не в форме?

— Я подал в отставку в конце прошлого года. Ты, наверное, не знаешь — мой старший брат уже три года как умер. Я вступил в наследство, когда Наполеон сбежал с Эльбы. И если бы не это обстоятельство, то я бы вышел в отставку еще два года назад.

— Я об этом не знала, прости меня.

— Откуда же тебе было знать? — просто ответил он. — Я и не мечтал о том, что займу какое-нибудь место в твоих воспоминаниях.

Серена была поражена, осознав сейчас, что действительно редко вспоминала о Гекторе, и ответила смущенно:

— Я тоже не думала, что ты все помнишь — после стольких лет…

— Ты всегда жила в моих мыслях. Твое лицо и улыбающиеся глаза сопровождали меня во всех кампаниях.

— Ты так романтичен! — воскликнула Серена, напуганная и одновременно тронутая его пылкостью.

— Но это правда! Не могу описать, как я страдал, когда прочитал о твоей помолвке с лордом Ротерхэмом.

— Ты видел это объявление?

— Да. — Гектор печально улыбнулся. — Когда мне попадались лондонские газеты, я всегда искал в светской хронике твое имя. Странно, правда? Газету «Морнинг пост», в которой говорилось о твоей помолвке, мне прислала сестра. Она знала о нашем с тобой знакомстве и подумала, что мне будет интересно узнать о твоей судьбе. Она и не догадывалась, какую бурю чувств вызвало во мне это сообщение. Я был готов к тому, что ты выйдешь замуж за другого, и перенес бы все с большим самообладанием, если бы это был не Ротерхэм.

Серена взглянула на него удивленно:

— Он так тебе не нравится? Я думала, что ты его вообще не знаешь.

— Это верно, я встречал маркиза лишь трижды. — Гектор умолк, и она заметила, как он твердо сжал красиво очерченные губы. Потом заговорил вновь: — Я всегда был убежден, что нас разлучил именно он.

Молодая женщина вздрогнула:

— Нет! Все было совсем не так! Как он мог это сделать?

— Ротерхэм использовал свое влияние на твоего отца. С самого начала я знал, Серена, что он мой враг.

— Да нет же! Вспомни, ты был тогда так молод. Просто его неприятные манеры, резкость и мрачность заставили тебя поверить в то, что ты ему не понравился. А мой отец не дал бы разрешения на наш с тобой брак из светских соображений. К тому же он считал нас слишком юными. И… думаю, именно тогда он задумал выдать меня за Ротерхэма.

— Если бы твой отец не позволил лорду Ротерхэму убедить себя в том, что мы не подходим друг другу, он не стал бы так упрямиться. Ведь он так любил тебя, что не пожертвовал бы твоим счастьем ради светских амбиций.

— Возможно… Но я ни за что не соглашусь, что Айво внушил папе эту мысль. Господи, зачем ему это нужно было, Гектор?

— Я узнал ответ на этот вопрос, когда прочитал сообщение о вашей помолвке.

— Чепуха! Это случилось тремя годами позже. А в то время, когда мы расстались, у Айво не было и мысли жениться на мне. — Серена покраснела и добавила: — Знаешь, я ведь бросила его.

— Я узнал и об этом. Для тебя это, наверное, был сильный удар — я же испытал невыразимое облегчение. В тот момент я понял, что твое сердце осталось свободным, что эта помолвка была устроена твоим отцом по хладнокровному расчету.

На мгновение Серена задумалась:

— Даже не знаю, как тебе ответить. Папе очень хотелось, чтобы этот брак состоялся. Он способствовал ему, но не более того. Никто не принуждал, не давил на меня. Гектор, мне жаль, если тебя это огорчает, но будет еще хуже, если я обману тебя. Мне очень хотелось выйти замуж, я вообразила, что влюблена в Айво. Ну вот — я призналась тебе, и теперь ты знаешь, что в отличие от тебя я не была постоянна.

— Именно это я всегда и любил в тебе, — растроганно произнес Гектор, — твою честность, бесстрашный взгляд и подкупающую прямоту! Но ты не любила этого Ротерхэма!

— Нет, наша помолвка была похожа на краткую и ожесточенную военную кампанию. Конечно, я вела себя шокирующе, но поверь, маркиз был так же рад избавиться от меня, как я — от него.

Гектор опять сжал ее руку:

— Не могу в это поверить. В то, что ты была рада отделаться от Ротерхэма, — верю! Ведь с его характером, таким властным и заносчивым…

— Да, конечно. Но ведь и у меня характер отвратительный, ты же знаешь, — грустно призналась она.

Гектор усмехнулся:

— Это ты так думаешь. Только ты ошибаешься, Серена.

— Боюсь, ты меня не знаешь.

— Не знаю? Если ты иногда и срывалась, значит, тебя на это провоцировали.

— Я тоже так думала, — озорная усмешка сверкнула в глазах Женщины, — каждый раз, когда я проигрывала. Это один из вопросов, о которых мы с Ротерхэмом всегда спорим.

— Мне просто невыносима мысль о том, что ты — пусть даже короткое время — находилась в подчинении у этого тирана.

Серена не смогла сдержать смех:

— Хотелось бы мне, чтобы он услышал твои слова. Айво счел бы величайшей несправедливостью то, что ты не сочувствуешь его страданиям.

— Охотно верю. Ты встречаешься с ним сейчас?

— Довольно часто. Мы не отдалились друг от друга и остаемся хорошими друзьями, за исключением тех моментов, когда мы заклятые враги. Вообще-то он мой опекун.

— Опекун? — Гектор был ошарашен. — Я знал, как сильно был привязан к нему лорд Спенборо, но поставить тебя в такое неловкое положение… Прости, я не должен так с тобой разговаривать.

— Ошибаешься — я не нахожу это положение неловким. Конечно, когда я об этом узнала, то вышла из себя, и тому были причины. Но это дело прошлое! Что же до наших встреч с Айво, то, как и прежде, никто из нас не чувствует никакого смущения. Все почему-то убеждены, что в присутствии Ротерхэма я должна заливаться румянцем. Но либо это абсолютная чушь, либо я — бесчувственное существо. Зачем мне смущаться человека, которого я знаю всю свою жизнь? А после смерти отца я порой чувствую, что он как бы связывает меня с… — Серена умолкла. — Ну ладно, хватит обо мне! Расскажи теперь о себе. Мне не терпится узнать о всех твоих подвигах в Испании.

— Не думаю, что мне когда-нибудь наскучит слушать о тебе. Со мной же ничего особенного не происходило. До сегодняшнего дня! Когда я тебя увидел, мне показалось, будто этих шести лет вовсе не было.

— Перестань! Мне тоже так показалось, но это ошибка. С нами обоими очень многое произошло.

— Нет, только с тобой. Я знаю, какой трагедией стала для тебя смерть отца. Однако написать тебе в тот момент было бы с моей стороны самонадеянностью. О, если бы у меня было право утешить тебя!

Слова сочувствия, как всегда, смутили Серену.

— Спасибо. Потрясение действительно было огромным. И я еще долго буду ощущать чувство потери. Но не думай, что оно придавило меня или лишило бодрости духа. У меня все хорошо.

— Твое неукротимое мужество мне известно.

Ей захотелось прервать Гектора. Но Серена сдержалась из боязни сделать этому человеку больно и просто пошла рядом с ним с опущенным взором, а тот продолжал говорить о ее отце. Серена не сомневалась, что Гектор понимает всю глубину ее горя и вполне искренне разделяет ее чувства. Он говорил очень, проникновенно и с неподдельной нежностью, Но почему-то ей захотелось, чтобы он поскорее замолчал.

Похоже, Гектор это понял.

— Тебе больно об этом говорить, — произнес он, — поэтому я больше не буду трогать эту тему. Ты знаешь, что я чувствую, и не могу выразить это словами.

— Да, я… Ты очень, очень добр ко мне. Я так рада, что именно сегодня утром решила пойти в библиотеку. Ты долго пробудешь в Бате?

— Я приехал только вчера, чтобы навестить мать. Торопиться мне некуда, и я думаю пожить у нее несколько недель. Она переехала сюда после смерти моего отца. Здешний климат ей подходит, да и ванны идут на пользу. Мама — полный инвалид и поэтому редко выбирается из дому или… Но ты тоже живешь здесь, Серена?

— Всего несколько месяцев. Я здесь с мачехой.

— Ах да! Я знал, что лорд Спенборо женился во второй раз, и боялся, что это заставит тебя страдать.

— Нет, что ты!

— Так ты живешь здесь вместе с леди Спенборо? Мачеха нравится тебе? Она к тебе добра? — спросил он озабоченно.

— Очень.

— Рад слышать. Я боялся, что будет наоборот. В твоем возрасте заполучить мачеху не очень-то приятно. Слишком часто мачехи стараются подмять под себя детей от предыдущего брака. Но если она испытывает к тебе искренние материнские чувства, могу поверить, что ты рада этому браку. Ее покровительство, вероятно, утешает тебя.

В глазах Серены промелькнула смешинка, но она ответила с притворной скромностью:

— О, весьма! Я очень хочу представить ей тебя. Надеюсь, ты не найдешь ее слишком грозной.

— Ты разрешишь мне навестить тебя? — с надеждой спросил он. — А мачеха не будет возражать?

— Уверена, она примет тебя благосклонно.

— В самом слове «вдова» есть что-то давящее. Начинаешь представлять создание, способное напугать самого отъявленного смельчака. Если она носит тюрбан, я затрясусь от страха, потому что это напомнит мне мою двоюродную бабку, которой я так боялся в детстве. И когда же я смогу нанести вам визит? Где, кстати, вы живете?

— В Лаура-Плейс. — Серена огляделась вокруг и расхохоталась. — Боже милосердный, ты знаешь, куда мы с тобой зашли? Если зрение меня не обманывает, мы добрались почти до самого конца Грейт-Палтени-стрит. Если я, по крайней мере, вела тебя в верном направлении, значит, у меня сработал инстинкт. Не помню даже, когда мы пересекли мост.

— И я не помню, — признался Гектор. — Шел как во сне. Как мне хочется, чтобы мы оказались на другом конце города, тогда не пришлось бы расстаться с тобой так скоро. Знаешь, я боюсь проснуться и понять, что ты только сон.

— Майор Киркби, мне начинает казаться, что вы превращаетесь в законченного ловеласа!

— Кто, я? Смеешься? Да я никогда в жизни не был ловеласом.

— Бог мой, ты хочешь сказать, что в Испании нет ни одной красавицы, которая оплакивала бы твой отъезд?

Он затряс головой:

— Ни одной, клянусь честью!

— А я и не подозревала, что жизнь в Испании так скучна.

— Я не встречал ни одной испанки, которую счел бы красавицей, — простодушно ответил Гектор.

Они повернули назад и снова подошли к Лаура-Плейс. Майор Киркби довел Серену до дома и постоял у двери, держа ее руку в своей.

— Когда я могу навестить тебя?

— Когда захочешь, — улыбнулась в ответ она. Гектор крепко сжал ее кисть, потом склонился и поцеловал руку. Наконец он выпустил пальцы Серены из своей ладони и быстро зашагал прочь, словно боялся, что не выдержит и обернется.

Через минуту Фанни встретила Серену, издав вздох облегчения.

— Я так рада, что ты наконец пришла. Я боялась, что произошло несчастье, — так долго тебя не было! Бог мой, что случилось? Ты выглядишь так, словно на тебя с небес свалилось наследство.

— Не наследство! — Глаза молодой женщины ярко сверкали, на губах порхала улыбка. — Лучше, чем наследство, да еще так неожиданно! Я встретила… своего старого знакомого.

— Да нет, тогда бы ты так не выглядела. Пожалуйста, дорогая, будь посерьезнее.

— Не могу, извини меня. Фанни, ты давно не ощущала себя девочкой, только что выехавшей в свет? Клянусь, это восхитительнейшее ощущение! Я сказала ему, что он может нас посетить. Умоляю, постарайся быть к этому человеку подобрее. Представляю его лицо, когда он тебя увидит, — он воображает тебя в тюрбане, Фанни!

Ее мачеха уронила платок.

— Он… — Лицо ее внезапно оживилось. — О нет, Серена, не хочешь ли ты сказать, что снова встретила того молодого человека — единственного мужчину, которого ты когда-то любила?

— Я так тебе говорила? Да, это он.

— О, Серена! — восторженно вздохнула Фанни. — Как я рада! Это так романтично! По крайней мере… Но он еще не женат?

— Конечно, нет. Хотя я забыла спросить его, но нисколько не сомневаюсь в этом. Интересно, когда он сочтет приличным навестить нас? Надеюсь, не придется ждать очень долго.

Долго ждать ей не пришлось. Майор Киркби нанес визит вежливости на следующий же день. Он прибыл в Лаура-Плейс после ужасной грозы. Либстер снял с него промокшее пальто и шляпу, послал мальчика-слугу принести кусок кожи, чтобы вычистить красивые ботфорты майора, и принялся с чрезвычайным интересом разглядывать раннего гостя, которого не остановила ненастная погода. Дворецкого предупредили, что ее светлость ожидает майора Киркби, однако он и представить не мог, что этот необычный визитер окажется тем самым неизвестным майором. Если бы Либстер удосужился накануне поразмышлять, кто такой этот майор, то мысленно представил бы себе типичного жителя Бата средних лет. Однако когда он открыл двери высокому, красивому, опрятно одетому джентльмену не старше тридцати лет, то испытал сильное потрясение и мгновенно сделал абсолютно верные выводы. И пока мальчик вытирал грязь с щегольских сапог, а майор поправлял на себе накрахмаленный шейный платок, Либстер окинул его быстрым взглядом знатока и за несколько секунд успел убедиться, что длиннополое голубое пальто пошито из прекрасной ткани первоклассным портным, что у майора отличный жилет и что он умеет модно завязывать шейный платок. У гостя были широкие плечи, и узкие панталоны хорошо сидели на ладных ногах. Лицо мистера Киркби — не такой уж важный, по мнению дворецкого, объект — удостоилось лишь мимолетного взгляда, однако Либстер с одобрением успел заметить, что черты его были правильными и вид майор имел представительный.

Он повел гостя по лестнице в гостиную. Тот последовал за стариком, даже не подозревая, какие мысли вызвала его внешность у многоопытного дворецкого. Дверь быстро отворилась, имя его было объявлено, и Гектор вошел в элегантно обставленную комнату, единственным обитателем которой оказалась изящная хрупкая дама в черном, сидевшая за письменным столом.

Застигнутая врасплох Фанни быстро подняла взгляд, все еще продолжая держать в руке перо. Майор замер на пороге, уставившись на нее. Глазам его представилось очаровательное зрелище — огромные добрые голубые глаза, рот, тронутый застенчивой улыбкой, золотые локоны, выбившиеся из-под кружевного чепца, удивительное ощущение юности и уязвимости. У Гектора мелькнула мысль, что он по ошибке попал не в тот дом. Майор смущенно пробормотал:

— Прошу прощения! Я подумал… я пришел… Наверное, я ошибся адресом. Но я спросил вашего дворецкого, сможет ли леди Спенборо… И он проводил меня наверх…

Фанни положила перо, встала и подошла к нему, покраснев от смущения.

— Я — леди Спенборо, — сказала она, засмеявшись. — Как вы поживаете?

Майор взял протянутую руку и непроизвольно воскликнул:

— Вдовствующая леди Спенборо? Но вы ведь не можете быть… — Он сконфуженно умолк, потом сам засмеялся: — Простите меня. Я представлял себе совсем другую женщину.

— В тюрбане. Серена мне говорила. Нехорошо с ее стороны иронизировать над вами, майор Киркби. Садитесь, прошу вас. Серена вот-вот спустится вниз. Она попала под этот ужасный дождь, промокла до нитки и должна переменить одежду.

— Гулять в такую погоду? Надеюсь, она не простудилась? Это было очень неблагоразумно.

— Нет, она никогда не простужается, — безмятежно ответила Фанни. — Серена всегда ездила с отцом верхом в любую погоду. Она прекрасная наездница, причем совершенно бесстрашная!

— Охотно верю, хотя сам никогда не видел ее в седле. Наша… наше знакомство состоялось в Лондоне. Вы с ней теперь живете здесь? Ах, нет! Она сказала мне, что вы приехали сюда на время.

— Да, после смерти лорда Спенборо мы обе жили в Милверли, в моем Вдовьем доме.

— Стало быть, ей не нужно было покидать свой дом? Я помню, она была к нему так привязана. — Он тепло улыбнулся вдове. — Когда я прочитал о смерти лорда Спенборо, то испугался, что Серена будет вынуждена жить с женщиной… с кем-то, кто ей не подходит… Уверен, с вами, мадам, она счастлива.

— О да! То есть это я очень счастлива! — простодушно ответила Фанни. — Она так добра ко мне. Просто не знаю, как бы я жила без нее.

В этот момент в гостиную вошла Серена. Ее рыжие локоны были еще влажными. Затворив за собой дверь, она озорно произнесла:

— Какое несчастье, что вы, сэр, явились, когда меня не было здесь, чтобы представить вас моей мачехе. Надеюсь, она не напугала вас?

Гектор вскочил, кинулся ей навстречу, взял ее руку и на мгновение задержал в своей.

— Нет, несчастье в том, что вам пришлось пригласить меня в гости! — парировал он, улыбаясь и глядя на нее с таким восторгом, что у Серены замерло сердце и румянец залил щеки.

— Но я просто не могла сопротивляться. Теперь ты понял, что она испытывает ко мне поистине материнские чувства?

— Серена! Ты никогда так обо мне не говорила! — с возмущением воскликнула Фанни.

— А это не я сказала. На это очень надеется майор Киркби.

Гектор подвел Серену к креслу рядом с камином. Когда она села, он положил ей за спину подушку, и молодая женщина поблагодарила его.

— Ты знаешь, что волосы у тебя все еще мокрые? — спросил майор.

— У огня они быстро высохнут.

— Ты всегда так безрассудна? Пожалуйста, будь осторожной.

Серена улыбнулась:

— А что, я кажусь тебе беспомощным инвалидом? Хорошо еще, что ты не видел меня, когда я только вошла в дом, — я промокла насквозь.

— Тогда на самом деле хорошо, что я этого не видел. Я очень беспокоюсь за тебя.

— Фанни подтвердит, что я никогда не болею. А у тебя случается насморк каждый раз, когда ты попадаешь под дождь?

— Нет, конечно. Иначе я бы не выжил в Португалии. Но это совсем другое дело — ты ведь не солдат.

Серена поняла, что Гектора не так-то легко убедить в том, что у нее крепкое здоровье, и была этим немного удивлена. Конечно, приятно было, что о ней так заботятся, поэтому она умолкла, предоставив майору возможность рассказать о его приключениях на континенте. Киркби пробыл у них полчаса, а потом в соответствии с этикетом встал, чтобы откланяться. Фанни пожала ему руку и сказала своим мелодичным мягким голосом:

— Вы знаете, что мы не можем развлечь вас, майор, как следует. Но если вам не покажется скучным скромно отужинать вместе с нами в один из вечеров, мы будем рады видеть вас у себя.

— Скучным? Я был бы просто счастлив! Я на самом деле могу прийти?

Они договорились о встрече, и Гектор поцеловал руку Фанни.

— Спасибо вам, — произнес он многозначительно и подмигнул.

Вдова издала смешок и тут же постаралась принять серьезный вид.

Майор Киркби повернулся к Серене:

— Думаю, тебе чрезвычайно повезло с мачехой. Может быть, мы встретимся завтра в галерее? Ты там бываешь?

— Очень часто. Наблюдаю, как Фанни морщась, героически пьет воду из источника.

— Тогда до завтра! — Он сжал ее руку и вышел.

Серена взглянула на Фанни почти смущенно:

— Ну что?

— О, Серена, какой он милый! Ты не рассказала мне о нем и половины. Никогда не видела таких добрых глаз. К тому же он так любит тебя!

— Он меня не знает.

— Что ты говоришь!

— Думаешь, знает? Я так боюсь… Видишь ли, он считает, что я… О, Гектор приписывает мне множество прекрасных качеств, которых у меня вовсе нет. Он не имеет представления о моем несносном характере, моем упрямстве или…

— Серена, ты просто дурочка! — Фанни обняла ее. — Да ведь он любит тебя! Он будет заботиться о тебе, ценить тебя и считать, что ты заслуживаешь всего самого лучшего. Он — тот самый человек, который сделает тебя счастливой.

— Фанни, Фанни! — запротестовала Серена. — Он еще даже не сделал мне предложения.

— Какая ты смешная! Да майор глаз не может от тебя оторвать! Он сделает предложение еще до конца этой недели.

Глава 9

Но Фанни постигло разочарование. Гектор появился снова только через десять дней, да и то по ее настоянию. Несомненно, он был по уши влюблен в Серену. Майор вел себя как человек, ослепленный ярким солнцем, и был настолько отрешен от окружающего мира, что его мать встревожилась и не знала, что и думать. То она была убеждена, что сын больше не любит ее, то в следующую минуту ей казалось, что его беспокойство и рассеянность вызваны душевным расстройством. И так как из-за слабого здоровья миссис Киркби уклонялась от светского общения и единственным местом, куда она выбиралась из своего дома в Ленсдаун-Кресент, были ванны Эбби, эта дама не могла знать истинного положения вещей. В светских кругах Бата ее могли бы просветить на этот счет. Хотя майор еще сохранил остаток здравого смысла и не появлялся в Лаура-Плейс слишком часто, ему просто не приходило в голову, что высокий красивый молодой человек, каждое утро поджидавший мисс Серену Спенборо в галерее, неизбежно привлечет к себе внимание. Тамошних завсегдатаев изрядно забавляло это зрелище. Один джентльмен даже признался, что отныне у него появилась привычка сверять свои часы с появлением майора в галерее. А старый генерал Хенди, который сам всякий раз, шаркая подагрическими ногами, устремлялся к Фанни, возмущенно заявил, что никогда не видел такого помешанного типа, и всерьез собирался сказать тому, какое посмешище он из себя делает. Когда же майор подходил к Серене, генерал бросал на него испепеляющие взгляды. Но Гектор не видел вокруг никого, кроме нее, и эти недвусмысленные намеки от старшего по званию остались незамеченными. Генерал Хенди был не единственным, кто не одобрял его поведения. Ревнители традиций тоже враждебно наблюдали за этим романом. Некоторые утверждали, что леди Серене не подобает поощрять чьи-либо ухаживания в то время, когда она носит траур по отцу. Другие считали, что такой союз будет шокирующе неравным.

Если бы майор не был так поглощен своими чувствами, он бы заметил эти взгляды — любопытствующие, удивленные, осуждающие — и понял, что его богиня стала в Бате предметом пересудов, что привело бы его в ужас. А Серена же над пересудами только смеялась. Фанни не догадывалась, что происходит, до тех пор, пока миссис Флур не поразила ее словами:

— Экого славного ухажера, мэм, подцепила ваша падчерица! Боже мой, да за ним понаблюдаешь — и в театр ходить не надо. Каждое утро он как штык в галерее и, если леди Серена там, мигом к ней и на остальных ноль внимания, а если ее нет, свесит голову, как побитый пес, и уходит.

Фанни была обескуражена:

— О, как я могла быть такой глупой! Никогда не думала, что люди заметят… будут говорить о леди Серене…

— Господи, мэм, да кого волнуют сплетни? — утешила ее миссис Флур. — И что плохого в том, если кто-то приударит за красивой девушкой? А нравится людям говорить об этом — пусть себе судачат.

Серена была такого же мнения:

— Фанни, дорогая, не изводи себя! Свет начал перемывать мне косточки уже тогда, когда я ездила в Лондоне на фаэтоне с высокими козлами. Мне тогда было восемнадцать, и папа плевать хотел на негодующие крики моих строгих критиков. А когда я решила, что больше не нуждаюсь в дуэнье, все в ужасе заламывали руки. И, наконец, когда я оставила Ротерхэма, меня объявили «неисправимой». Добавь к этому все остальные мои пороки, и ты поймешь, что я давала людям столько поводов для злословия, что если бы меня волновало их шушуканье, я бы давно ушла в монастырь. Более того, разве моя тетка не предупреждала тебя, что я законченная кокетка?

— Ах, Серена, не говори так!

— Но это правда, — откровенно сказала она. — Ты сама часто обвиняла меня в том, что я играю чьими-нибудь чувствами.

— Нет, никогда! Я лишь говорила, что ты обладаешь такой жизненной силой и красотой, что… что мужчины не могут не влюбляться в тебя. А ты так равнодушна к своей красоте, что не совсем понимаешь это.

— Дурочка ты, Фанни, — сурово бросила Серена. — Все я понимаю. Если привлекательный мужчина считает меня красивой… увы, таких мужчин не так уж и много! Да и мои рыжие волосы совсем меня не красят. Поэтому, если такой мужчина восхищается мною, как же мне не вознаградить его легким изящным флиртом?

— Как ты можешь так говорить? Не могу поверить, что ты просто флиртуешь с майором Киркби… О нет, Серена, ты не можешь…

— Ты права. Такой подвиг мне не по силам. Он ведь не способен на флирт.

— Серена, будь серьезной! — в отчаянии воскликнула Фанни.

— Не могу. Не мучай меня своими вопросами, Фанни, и не читай нравоучений. Может, я и сошла с ума — иногда я боюсь, что так оно и есть, — но я либо добьюсь своего, либо проиграю. А что касается всех остальных, они могут убираться ко всем чертям!

Из этого разговора Фанни сделала вывод, что Серена влюблена в майора так же сильно, как и он в нее. Вдове хотелось, чтобы Гектор поскорее сделал предложение, и она никак не могла уразуметь, почему он медлит. Фанни уже начала подумывать, нет ли каких-либо препятствий для брака, как вдруг, к ее удивлению, в один прекрасный день майор вошел в гостиную в Лаура-Плейс и, схватив ее за руку, выпалил:

— Я надеялся застать вас дома. Знаю, что Серена ушла, мне необходимо поговорить именно с вами. Вы ее опекунша, самый подходящий человек, с которым я могу посоветоваться. Вы знаете ее… И, думаю, осознаете, какого рода чувства… Леди Спенборо, радость, охватившая меня, когда я увидел ее снова, услышал ее голос, коснулся ее руки, заставила меня забыть обо всем на свете. Я позволил себе… — Он замолчал, пытаясь взять себя в руки, и сделал несколько кругов по комнате.

Охваченная тревогой Фанни напомнила:

— Вы позволили себе, майор Киркби…

— Забыться в иллюзии счастья. В иллюзии воплощения моей давней мечты.

— Ах, сэр, ну почему же в иллюзии?

Он повернулся и подошел к камину:

— А разве нет? Леди Спенборо, я задаю себе этот вопрос снова и снова. Я убеждаю себя, что мечта может стать реальностью, однако не могу заглушить сомнения… колебания, которые предостерегают меня, что это невозможно.

Его возбуждение и сильное волнение, под властью которых он явно находился, в сочетании с нахмуренным видом вызвали у Фанни живейшее участие. По натуре она была робкой и всегда вела себя застенчиво со всеми, кто не был ей хорошо знаком. Но в этом случае она отбросила стеснительность.

— Сядьте, пожалуйста, и расскажите мне, что вас беспокоит, — попросила она со своей прелестной улыбкой. — Вы знаете, я несообразительна и что-то не могу вас понять.

Он бросил на нее благодарный взгляд:

— Вы так добры! Я говорю бессвязно. Леди Спенборо, я пришел узнать у вас, не будет ли слишком самонадеянным с моей стороны попросить Серену выйти за меня замуж.

Она изумленно раскрыла глаза:

— Самонадеянным? Но почему?

— А вы так не считаете? Подумайте хорошенько. Вы, наверное, знаете, что мое чувство к Серене зародилось давно. Я впервые увидел ее почти семь лет назад, и с тех пор мои чувства оставались неизменными. Она появилась тогда передо мной как небесное создание, спустившееся на землю для того, чтобы все остальные женщины выглядели простушками. Я не мог забыть ее красоту, изящество, ее мелодичный голос. Они оставались со мной всегда, они заполняли собой мои мечты. — Майор остановился, густо покраснел и выдавил из себя смешок. — Я опять говорю, как дурак.

— О, нет-нет! Не надо так думать! Продолжайте, пожалуйста.

Он уставился на свои руки, стиснутые между колен:

— Когда-то я имел безрассудство замахнуться на слишком большую высоту.

— Вы не должны так говорить, — мягко прервала она его.

— А я тогда так и не думал. Я был очень молод, положение в обществе и богатство казались мне ничем в сравнении с теми чувствами, которые — как я верил — соединяли нас. Я не мог простить тех, кто до сегодняшнего дня разлучил нас. Теперь же, когда сокровище, казавшееся мне недоступным, может стать моим, я, как человек чести, начинаю понимать силу тех доводов, которые были выдвинуты против меня семь лет назад.

Фанни снова прервала его:

— Простите, но семь лет назад Серена только начала выезжать в свет, а вы были младшим сыном без каких-либо перспектив на будущее. Теперь она сама себе хозяйка, а вы уже не юноша, только что поступивший на военную службу и, как однажды сказала мне Серена, любующийся своей первой полковой формой. В то время, если бы ей разрешили выйти за вас замуж, она должна была бы последовать за вами. Сегодня все иначе, не так ли?

Он внимательно посмотрел на нее:

— Я унаследовал имение, о котором и не мечтал, правда, оно не слишком большое. Ей оно может показаться крошечным. Хозяйство принесет мне скорее некоторый достаток, нежели огромные доходы. Дом, в который я привезу Серену, не может даже сравниться с Милверли, хотя о нем говорят, что он достаточно просторный. Я никогда не был в Милверли, но видел подобные имения. В одной или двух таких усадьбах я даже жил и знаю, что в сравнении с такими роскошными особняками мое скромное жилище может просто затеряться. Я, конечно, могу себе позволить снять на сезон дом в Лондоне, однако это будет далеко не Спенборо-Хаус.

— Неужели вы полагаете, что такие соображения имеют вес в глазах Серены?

— О нет! У нее слишком возвышенный ум и благородная натура. Если она отдаст кому-нибудь свое сердце, то будет готова жить в сельской хижине. Но эти соображения много значат для меня. Иначе нельзя, и они тем более важны, поскольку она посмеется над ними.

— Не понимаю, что еще нужно женщине сверх того, что вы можете ей предложить, — задумчиво проговорила Фанни.

— Вы на самом деле так думаете, леди Спенборо? Вы не считаете, что с моей стороны будет ошибкой сделать предложение Серене?

— Разумеется, нет! Конечно, вряд ли Серену устроит хижина, — сказала Фанни, которая просто не могла представить свою падчерицу в подобной обстановке, — потому что она не любит ощущать себя зажатой со всех сторон. Кроме того, в хижине вы не сможете держать слуг, а без них, майор Киркби, Серене никак не обойтись, как бы ей этого ни хотелось.

Он не смог сдержать улыбки:

— Думаю, вы правы.

— Знаете, — объяснила Фанни, — у Серены всегда была так много слуг, что ей не приходилось заниматься домашними делами. Но, надеюсь, у вас есть хорошая домоправительница?

— Конечно! Ей не придется подметать пол, готовить ужин или указывать непосредственно служанкам, что им следует делать. Обычно распоряжения слугам отдавала моя мать, но с тех пор, как она поселилась в Бате, всеми этими делами занимается миссис Харбери, и она может продолжать все это, если Серена захочет.

— Полагаю, захочет, — согласилась Фанни, сразу же вспомнив, как равнодушно относилась Серена к домашним делам во Вдовьем доме. — Странная вещь! Она никогда в жизни не ухаживала за лошадьми и не чистила стойло, однако может управиться с конюшней гораздо лучше, чем с домом.

Эти слова снова пробудили в майоре сомнения.

— А ее привычка охотиться? Сможет ли Серена отказаться от нее? Даже если бы я позволил ей рисковать своей шеей, есть ведь и другая проблема: мой дом в Кенте, а для охоты это плохое место. Серена назвала бы его никудышным. Там есть несколько свор гончих, но сам я никогда не отличался приверженностью к охоте. Я мог бы стать охотником, однако сомневаюсь, что… Серена однажды сказала мне, что не знает ничего равного Коттесмору.

— Да, они с отцом каждый год ездили к лорду Лонсдейлу в Лоутер-Холл. Но большей частью они охотились с собаками герцога Бофорта. Думаю, там тоже очень хорошие охотничьи угодья, хотя сама я никогда не охотилась. — Она улыбнулась, услышав, что майор издал нечто похожее на стон. — Не унывайте, мистер Киркби! Нужно быть полным убожеством, чтобы, выходя замуж, принимать во внимание подобные соображения.

— Я знаю, что она этого не сделает. Но мне бы хотелось, чтобы у Серены было все, что она только пожелает.

— Ну, уж если ей очень захочется, то все можно устроить. Вы можете купить дом в одном из центральных графств или…

— Купить-то смогу, но содержать дюжину первоклассных охотничьих собак вряд ли будет мне по силам.

— Но ведь у Серены есть свое состояние, и достаточно большое.

Майор вскочил и снова зашагал по комнате.

— Ну вот, я так и знал! Как бы я хотел, чтобы все было по-другому! Вы ведь меня понимаете, леди Спенборо? Я бы скорее предпочел, чтобы у Серены не было ни гроша, чем ощущать такое неравенство между нами. А оно, боюсь, существует.

— Понимаю, — участливо проговорила Фанни, — такие чувства делают вам честь. Но, поверьте мне, было бы неправильно и просто глупо позволить подобным сомнениям помешать вашему счастью.

Он подошел к ней и поднес ее руку к губам:

— Не знаю, как и благодарить вас! Вашего согласия мне достаточно. Вы знаете Серену, любите ее, И вы советуете мне действовать.

— О да, однако я ее не опекаю. Она сама себе хозяйка. По крайней мере… — Фанни остановилась, внезапно пораженная какой-то неприятной мыслью. — Я забыла! О Господи!

— У нее есть опекун? Кто-то, к кому я должен обратиться, прежде чем делать предложение?

— Нет-нет! Только ее состояние странным образом оговорено, и возможно… Но мне не следует говорить о ее делах.

Он слегка сжал ее руку:

— И не говорите! Надеюсь, оно так оговорено, что я не смогу дотронуться до него, даже если бы и захотел. Но мне необходимо идти. Не знаю, как благодарить вас за понимание, за доброту. — Он взглянул на Фанни лукаво. — Теперь слово «вдова» не напугает меня.

Она засмеялась и покраснела. Майор опять поцеловал руку Фанни и повернулся, чтобы уйти, как вдруг дверь отворилась и в комнату вошла Серена, одетая в дорожный костюм.

— Мне показалось, что я узнала модную шляпу, лежащую на столе в холле, — заметила она, снимая перчатки. — Как дела, Гектор? — Она перевела взгляд с него на Фанни и улыбнулась еще шире. — Что это вы тут замышляете? У вас обоих явно виноватый вид.

— Ничего не замышляем. — Майор помог девушке снять мантилью. — Ты застала дома свою странную знакомую — миссис Флур, кажется? Думаю, она была весьма польщена твоим визитом.

— А я думаю, что ты так же, как Фанни, задираешь нос, и так же, как она, недолюбливаешь миссис Флур.

— Да, я считаю, что тебе не стоит дружить с ней, — признался майор.

— Вздор! Я застала ее дома, и это я была благодарна ей за теплый прием, который она мне оказала. Фанни, хотела бы я быть сейчас в Лондоне, чтобы своими глазами видеть триумф этой Лейлхэм!

— Ты хочешь сказать, что она уже нашла для бедной малышки Эмили блестящего жениха?

— Еще нет, но, по ее словам, хоть завтра к ее услугам будет целая дюжина самых достойных женихов, из чего следует, что она нацелилась на крупную дичь. Как и миссис Флур, которая все еще держит в уме косоглазого герцога. Я отношусь к этому скептически, но очевидно, что бал у Ротерхэма сотворил чудо. Он помог ей отворить некоторые двери. Однако я бы многое отдала, чтобы узнать, какую тактику избрала эта женщина, чтобы вломиться в другие двери, и какую покровительницу она одурачила на сей раз, чтобы та расплатилась за нее в Альмаксе. Нет, ею нельзя не восхищаться!

— Отвратительная женщина! — воскликнула Фанни. — Мне жаль Эмили.

— Чепуха! Она выступит в полном блеске и насладится великолепным сезоном.

— Но о ком вы говорите? — поинтересовался майор.

— О дочери миссис Флур — она не такая предприимчивая, как ее мать, но такая же грозная.

— Она просто мерзкая интриганка! — вскричала Фанни с необычной для нее резкостью. — Извините меня. Я должна поговорить с Либстером. Совсем забыла ему кое о чем сказать. Нет, дорогая, не останавливай меня.

— Господи, что это с тобой?.. — Серена умолкла, потому что дверь за Фанни уже закрылась.

— Серена!

Она обернулась, пораженная умоляющей интонацией в голосе майора. Одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы понять причину необычного поведения Фанни. Молодая женщина затаила дыхание и почувствовала какую-то непонятную робость.

Гектор подошел к ней и сжал ее руки:

— Мы ничего не замышляли, Серена. Но так как леди Спенборо в некотором роде твоя опекунша, я пришел спросить у нее, могу ли попросить тебя выйти за меня замуж.

— Ой, Гектор, какой же ты глупый! — воскликнула Серена, и в ее голосе слезы смешались со смехом. — Что может сказать бедняжка Фанни? Она разрешила тебе сделать мне предложение? Должна ли я спросить у нее теперь, что мне следует ответить?

— Дело не в этом! Но я осознаю сейчас — и так ясно, как никогда раньше, — какая пропасть лежит между нами.

Она освободила руку из ладоней Гектора и прижала палец к его губам:

— Не говори так! Я запрещаю тебе! Не смей даже думать, что ты недостоин меня! Если бы ты только знал… Но ты ничего не знаешь, мой бедный Гектор, увы, не знаешь. Это я недостойна тебя. Ты и понятия не имеешь, какой противной я могу быть, какой своевольной, упрямой, сварливой!

Он обнял ее и воскликнул охрипшим голосом:

— Это ты не должна говорить подобные вещи! Моя богиня, моя королева!

— О, нет, нет, нет.

Гектор поднял голову и улыбнулся ей немного плутовато:

— Тебе не нравится, когда я так тебя называю? Что ж, я сделаю все, чтобы угодить тебе. Но ты не можешь запретить мне считать тебя своей богиней. Ведь ты была ею все эти семь лет.

— Хорошо, только богине это может не понравиться. Ты же видишь, что я совсем не дотягиваю до уровня небожительницы. Но я честна, достаточно честна, чтобы сказать тебе прямо: ты не должен меня боготворить.

Он лишь рассмеялся в ответ и снова поцеловал ее. Теперь Серена уже не протестовала — ведь она была настоящей женщиной, и ее не могло не тронуть такое поклонение и очевидное постоянство. Хотя и то и другое могло относиться к вымышленному идеалу.

Уже через минуту майор принялся говорить Серене то, что до этого пытался объяснить Фанни. Он так возбужденно излагал свои соображения, особенно по поводу разницы в их положении и состоянии, что та прервала его, и удивление в ее голосе было смешано с нетерпением:

— Что за чепуха, мой дорогой Гектор! Почему ты придаешь такое значение положению? Ты дворянин, я, надеюсь, тоже дворянка. Что же касается состояния, то бедность нам не грозит.

Выражение его лица изменилось.

— Как бы я хотел, чтобы у тебя не было никакого состояния!

Он не рассчитывал, что Серена поймет его. Так и случилось. В ее кругу девушка с небольшим приданым была предметом всеобщего сочувствия. Даже замужество по любви опиралось на брачный контракт, и уж если кто-то претендовал на руку бесприданницы, то он действительно должен был быть богачом, свихнувшимся от любви. Поэтому Серена искренне удивилась и озадаченно переспросила:

— Хотел бы, чтобы у меня не было состояния?

— Да. Я предпочел бы, чтобы ты была нищей, чем такой богатой, что мое состояние по сравнению с твоим кажется просто жалким.

В глазах молодой женщины сверкнула смешинка.

— Какой же ты глупый! Боишься, что тебя примут за искателя богатых невест? Вбить себе в голову такую нелепую мысль! Нет, Гектор, это непозволительная глупость!

— Не думаю, что это меня очень волнует, хотя люди станут говорить именно так. Но я обязан содержать свою жену, а не жить на ее деньги. Серена, ты должна понять меня.

Ей все это казалось нелепой патетикой, но она лишь спросила:

— Семь лет назад ты думал так же?

— Семь лет назад, — ответил он серьезно, — твой отец был жив, и твое состояние не принадлежало тебе одной. Если я и думал что-то по этому поводу — а ты должна помнить, что в то время я был просто зеленым юнцом, — наверное, я предполагал, что лорд Спенборо, если бы одобрил наш брак, выделил бы тебе сумму, сравнимую с моим состоянием…

— Или оставил бы меня без гроша? — шутливо спросила она.

— Вот именно, — вполне серьезно согласился майор.

Она почувствовала, что Гектор не шутит, но все же не сдержала улыбки:

— Должна же я чувствовать какую-то независимость. А теперь и ее у меня отбирают. Готов ты взять меня с моими жалкими семьюстами фунтами в год, мой смешной искатель богатых невест? Предупреждаю: это все, на что ты можешь рассчитывать.

— Ты не шутишь? — спросил он, просветлев лицом. — Леди Спенборо говорила что-то о каких-то странных условиях наследства. Но не больше того! Расскажи мне поподробнее.

— Хорошо. Но если ты собираешься воспринять это как замечательную новость, мы можем поссориться. Более постыдной вещи я не видела! Мой милый, но совершенно сбитый с толку папа оставил Ротерхэму все мое состояние, за исключением того, что досталось мне от матери, и назначил его моим опекуном с тем условием, что он станет выдавать мне на личные расходы ровно столько денег, сколько я получала раньше. И так будет до тех пор, пока я не выйду замуж — обрати внимание — с согласия и одобрения его светлости! В случае, если я выйду замуж без его августейшего соизволения, я могу проститься со своим наследством.

Майор был так потрясен услышанным, что первая его реакция была точно такой же, как у нее:

— Что? Ты должна получить согласие Ротерхэма? Боже мой, никогда я не слышал ничего более безнравственного!

— Именно, — с готовностью согласилась Серена. — Теперь ты поймешь, почему меня охватил приступ ярости, когда был зачитан этот пункт завещания.

— Да, неудивительно. Выбрать из всех этого Ротерхэма! Прости, но бестактность этого условия… Впрочем, я не должен обсуждать эту тему.

— Отвратительно, не правда ли? Я полностью разделяю твое мнение.

Он сидел молча, твердо сжав губы, потом какая-то мысль пришла ему в голову, и он спросил с облегчением в голосе:

— Значит, если он не даст тебе согласия, у тебя не будет денег даже на покупку одежды и… всяких там безделушек?

— Совершенно верно. Но не стоит произносить это таким тоном, будто ты очень рад этому.

— Но я на самом деле рад.

— Ну а я — нет! — резко бросила она в ответ.

— Серена, ты можешь распоряжаться всем, что я имею, как тебе заблагорассудится.

Молодая женщина была тронута, но здравый смысл, который в ней был очень силен, возобладал.

— Я благодарна тебе, но что, если мне заблагорассудится потратить все, что ты имеешь, «на одежду и всякие безделушки»? Конечно, твои слова звучат очень мило, но из этого ничего не выйдет! И кроме того, сама мысль о том, что Айво станет распоряжаться моим кошельком до самой своей смерти, а может, до моей, приводит меня в бешенство. Но он не сделает этого. Теперь, подумав хорошенько, я понимаю, что он и не в состоянии это сделать. Айво сам сказал мне однажды, что если он откажется дать мне согласие без всяких на то оснований, я смогу просто лишить его опекунства. Гектор, немедленно прекрати напускать на себя разочарованный вид, иначе, предупреждаю, тебе придется иметь дело с моим характером!

Майор улыбнулся, но сказал убежденно:

— Никогда Ротерхэм не согласится на наш с тобой брак.

— Посмотрим!

— И ничто — ничто! — не заставит меня упрашивать его! — В голосе Киркби звучала сдержанная ярость.

— Тебе и не придется просить. По крайней мере, это в папином завещании оговорено не было. Я сама извещу Айво о моей помолвке. Но это случится только осенью, когда я сниму траур.

— Осенью? — Он выглядел подавленным, но тотчас взял себя в руки. — Ты права. Мои собственные чувства… Конечно, неприлично объявлять о нашей помолвке, пока ты носишь черные перчатки.

Серена взяла его за руку:

— Согласна с тобой, Гектор, Вообще-то я не придаю особого значения всяким светским условностям, но в этом случае… все сочтут себя оскорбленными. Будем считать, что мы помолвлены тайно, но люди узнают об этом только в октябре.

Он поднес ее руку к губам:

— Ты мой единственный судья, и твои желания — для меня закон, моя королева.

Глава 10

Серена и Гектор, ни на секунду не задумавшись о том, к каким неизбежным выводам могут прийти корыстные умы, посвятили в свой секрет лишь двух женщин. Одной из них была Фанни, другой — миссис Киркби. Майору не терпелось представить свою избранницу матери, а поскольку Серене не хотелось выглядеть непочтительной, уже через несколько дней можно было видеть, как она, в сопровождении своего красивого поклонника, поднимается по холму к Ленсдаун-Кресент.

Если бы организация этой экспедиции была поручена майору, Серену несли бы в портшезе. Он был глубоко убежден, что ни одна женщина не способна на такое физическое усилие, и потому его просто потрясла сама мысль о том, что Серена решится на столь утомительную прогулку. Однако та думала иначе.

— Ты что, собираешься втиснуть меня в портшез в такой солнечный майский день? Да ни за что на свете! — решительно заявила она.

— Тогда, может, отправишься в своей карете, а то моя мать так редко выходит из дома, что не сочла нужным держать в Бате собственный экипаж. Или мне стоит…

— Дорогой мой Гектор, — перебила она его, — ты же не думаешь всерьез, что я запрягу своих лошадей или лошадь твоей матери, чтобы они надорвались на этом крутом холме?

— Поэтому я и предложил нанять портшез. Боюсь, ты устанешь.

— Наоборот, я буду в восторге от прогулки. Ведь здесь, в Бате, я чувствую себя как стреноженная лошадь. Скажи мне только, в каком точно направлении нужно идти, и я появлюсь в доме миссис Киркби вовремя, причем не надо готовить нюхательную соль, чтобы после этого подъема привести меня в чувство.

Он улыбнулся:

— Ну конечно, я зайду за тобой.

— Это было бы очень мило, но тебе не стоит утруждаться только потому, что ты опасаешься за мою безопасность в этом чрезвычайно респектабельном городке.

— Меня тревожит не твоя безопасность, а то, что ты не возьмешь с собой служанку. Мне так не хочется, чтобы ты шла одна.

— Ты будешь удивлен, узнав, как хорошо я могу позаботиться о себе. Я уже давно забыла, что я юная леди. Кроме того, с тех пор, как ты был в Англии последний раз, времена изменились. В Лондоне я могу доставить тебе удовольствие и взять с собой служанку, хотя, скорее всего, предпочту ехать в собственном экипаже. Но в Бате в этом нет никакой необходимости.

— И тем не менее я надеюсь, что ты позволишь мне сопровождать тебя.

— Буду рада твоему обществу, — ответила Серена, не желая больше спорить и надеясь, что со временем она избавится от подобной опеки, которую находила слишком утомительной.

Когда они направились в Ленсдаун-Кресент, молодая женщина зашагала так размашисто, что майору пришлось отказаться от мысли, что рядом с ним находится слабое создание. Серена сохранила мужскую походку, приобретенную в годы юности, когда, к неудовольствию большинства родственников, ее воспитывали не как девочку, а скорее как мальчика. Поэтому она никак не могла приноровить свой шаг к робкой походке Фанни. Прогулки с ней всегда казались Серене пустой тратой времени. И сейчас ей доставляло истинное удовольствие снова шагать рядом с мужчиной. Она не взяла майора под руку, а поспешила впереди него вверх по холму. Когда ей пришлось придержать шляпу, чтобы ее не унес ветер, Серена восторженно воскликнула:

— Как же здесь чудесно! Здесь можно дышать! Мне очень хотелось снять дом в Кэмден-Плейс или Роял-Кресент, но Либстер не счел дома, которые там предлагались внаем, подходящими.

— Я сам люблю высоту, — признал майор Киркби, — но, несомненно, Лаура-Плейс — более удобное место.

— О да! И Фанни не понравилось бы жить здесь, на холме, — весело согласилась она.

Через несколько минут Серена уже знакомилась со своей будущей свекровью.

Миссис Киркби — болезненная женщина со скромным и застенчивым характером — совершенно потерялась в присутствии своей гостьи. Уже с самого начала она была возбуждена мыслью о том, что ее единственный оставшийся в живых сын помолвлен со знатной леди, чьи бесчисленные «подвиги» были известны даже ей. Неутомимая читательница светской хроники в журналах, она могла бы порассказать Гектору, сколько званых вечеров почтила своим присутствием дочь графа Спенборо, какого цвета был ее потрясающий фаэтон, сколько раз ее видели в Гайд-парке верхом на сером жеребце с длинным хвостом, какие платья были на ней в различных салонах, в чьем обществе она посетила ипподром в Донкастере и множество иных интересных вещей.

Миссис Киркби была наслышана и о склонности леди Серены к вальсам и кадрилям. Что же касается предыдущей помолвки своей гостьи, так скандально разорванной той за несколько дней до свадьбы, то мать Гектора удивлялась этому, сокрушенно качала головой и судачила о произошедшем со всеми своими знакомыми. И поэтому известие о том, что ее сын собрался соединить свою судьбу с женщиной, которой явно не подходил тихий домик в Кенте, было для миссис Киркби сильным потрясением, она не смогла удержаться и спросила сына дрожащим голосом:

«Гектор, не слишком ли она легкомысленна?» На что тот ответил, сияя: «Она — ангел!»

Но миссис Киркби не считала, что его избранница походит на ангела. На ее взгляд, ангелы были существами небесными, а в гостье не было ничего неземного. Серена была высокая, модная, красивая молодая женщина, пышущая здоровьем и полная такой жизненной силы, что, проведя всего полчаса в ее обществе, бедная миссис Киркби почувствовала головную боль, сердцебиение и нервные спазмы. Как она сама потом рассказывала слабым голосом своей пожилой компаньонке, леди Серена не была громогласна, наоборот, голос у нее был очень мелодичный. Не была она и слишком разговорчива, самоуверенна или суетлива — ни в коей мере. Признаться, миссис Киркби не смогла обнаружить в этой женщине никаких недостатков. В уныние ее привели именно достоинства леди Серены. «Любой заметит, — говорила она, то и дело поднося к носу флакончик с нюхательной солью, — что эта леди вращалась только в высшем обществе; в ее манерах видны воспитанность и непринужденность, которые показывают, что она принимала в своем доме самых разных людей, от членов королевской семьи до простолюдинов. Ее поведение в отношении меня было просто безукоризненным. Уж не знаю, чем это я заслужила такую невестку!»

К счастью, майор был слишком ослеплен красотой своей богини, чтобы заметить недостаток энтузиазма в поведении своей матери. Ему казалось, что Серена внесла свет в комнату, где не было солнца, и мысль, что свет этот кому-то может показаться слишком ярким, не приходила ему в голову, — так велика была его убежденность, что любой при взгляде на Серену будет ею очарован, и его поглощенность ею была так сильна, что он принял за чистую монету покорные ответы матери на нетерпеливые вопросы, которыми Гектор засыпал ее потом.

Видела ли, она когда-нибудь такую удивительную красоту? — Нет, не видела.

А какое у нее выражение, какой цвет лица! — О да, действительно.

А эти глаза! Он был уверен, что они очаровали мать. Такие выразительные, изменчивые, а какой изгиб век, создающий впечатление, будто ее глаза улыбаются! — Да, это правда, удивительные глаза.

Он может поклясться, что ей понравились манеры леди Серены — такие безупречные, непринужденные, такие изысканные и в то же время спокойные! — Да, очень верно сказано.

А это изящество, сквозящее в каждом ее движении? — Да, она очень грациозна.

Он и не знает, как это все произошло, — ведь мисс Спенборо никогда не навязывает кому-либо свое общество, — но когда она вошла в комнату, то, казалось, заполнила собой все пространство. Ведь мать, наверное, ощутила это? — Конечно, ощутила.

Она ведь не подумает, что ее сын фантазирует, когда считает, что в этих блестящих глазах есть какое-то колдовство? Эти глаза просто околдовывают всех, на кого посмотрят. — Безусловно! — Миссис Киркби именно так и показалось, призналась та упавшим голосом.

Поэтому Гектор с чистым сердцем заявил Серене, что мать от нее без ума. И увлечение майора было так велико, что он нашел вполне естественным, когда миссис Киркби впоследствии сказала с сочувствием внимавшей ей мисс Мертли, что леди Серена «просто околдовала» ее сына.

Когда Гектор не был так возбужден, в его душу все-таки закрадывались некоторые сомнения в том, что его мать одобряет все поступки его избранницы. И сам не сознавая этого, он был рад, что уединение, в котором жила миссис Киркби, не давало ей возможности услышать о каких-либо причудах Серены. Хотя его мать и происходила из дворянского рода, она никогда не вращалась в высших кругах общества и, вероятно, просто не могла понять, что модель поведения, принятая там, была менее строгой, нежели та, к которой она привыкла.

Знатные аристократки позволяли себе куда большие вольности, чем это было принято в среде мелких дворян. Их манеры были более свободными, они выражали свои чувства на языке, который шокировал приверженцев старых традиций. Защищенные своим происхождением и положением, они мало заботились о внешних приличиях и гораздо меньше, чем неродовитые дворяне, обращали внимание на условности. Когда майор впервые увидел Серену, он был поражен тем, как заметно отличались отношения, существовавшие между ней и старшими, от отношений, принятых в его семье. Его не особенно удивляло, что девушка держится на равных со своим любящим отцом, однако раскованная манера, в которой она беседовала со своей грозной теткой, не переставала изумлять Гектора. Леди Тереза Иглшэм была весьма церемонной дамой и без колебаний критиковала неприличное, на ее взгляд, поведение своей племянницы. Тем не менее она была не прочь посплетничать с ней, как со своей ровесницей. Семь лет назад юный Гектор не мог и вообразить себе, что какая-нибудь из его теток сообщит его сестре, что леди М. беременна и что остряки заключают пари насчет отцовства будущего младенца. Майор Киркби — теперь уже не зеленый юнец — искренне верил, что Серена в будущем не будет ублажать этих чопорных старых дев выдержками из откровенных писем леди Терезы. Он даже удержался и не пересказал матери очень забавную историю, которую поведала леди Тереза своей племяннице о королевской свадьбе. «Рассказывают, — писала леди Тереза, — что церемония прошла хорошо, за исключением заминки в конце, когда принцессе Шарлотте пришлось полчаса ожидать в карете, пока Леопольд разыскивал свое пальто, которое в конце концов никто так и не смог найти. Принц-регент, до сей поры пребывавший в благодушии, услышав о причине задержки, взорвался и закричал: „Черт бы побрал это его пальто!“ Кстати, сейчас все считают, что у него нет водянки…»

Нет, решительно эта история не для ушей миссис Киркби — такой же поклонницы королевской семьи, как Фанни.

Не сообщил майор своей матери и о том, что ее будущая невестка во время их загородных поездок верхом никогда не брала особой компаньонки. Миссис Киркби была бы потрясена, узнав об этом, да и сам он сомневался в пристойности подобных путешествий. Но Серена посмеялась над ним, обвинив в том, что Гектор боится кумушек в Бате, и он подавил свои сомнения. Майор наслаждался поездками с ней наедине, но мучился от того, что был бессилен обуздать ее безрассудную отвагу. Серена терпеть не могла, когда кто-то трогал уздечку ее коня. Он понял это, когда однажды инстинктивно схватил поводья, чтобы удержать ее взметнувшуюся на дыбы кобылу. Белое от ярости лицо Серены испугало его. Глаза сверкали гневом, и она злобно прошипела сквозь стиснутые зубы:

«Убери руку!» Критический миг миновал, он отпустил уздечку. Серена удержала лошадь и мягко сказала:

«Никогда так больше не делай, Гектор. Я все понимаю, но когда я не смогу справиться с моими лошадьми, я продам их и займусь плетением кружев».

Майор считал безрассудством то, что она берет верхом препятствия. Но как только он попытался протестовать, она ответила: «Не бойся! Я никогда не осаживаю свою лошадь. Последний раз такое случилось, когда мне было двенадцать лет, и папа хлестнул меня охотничьим хлыстом по плечам. Это было эффективное лекарство!»

— Может, ты подскажешь мне другой способ остановить твою бешеную скачку? — спросил он печально.

— Его просто не существует, — засмеялась она в ответ.

Гектора стали преследовать кошмарные видения — он представлял себе, как она лежит со сломанной шеей рядом с какой-нибудь оградой. Вдобавок и Фанни сказала ему с доверчивой улыбкой:

— Я рада, что вы сопровождаете Серену в ее поездках верхом, майор Киркби. Знаю, она прекрасная наездница. Но я никогда не бываю спокойна, когда рядом с ней только Фоббинг, потому что Серена из тех, кого охотники называют профессиональными наездниками. А Фоббинг был ее слугой с детских лет, и она никогда не станет слушать его.

— Если бы я мог на нее повлиять! — вырвалось у майора. — Но, леди Спенборо, она же и меня не станет слушать. Когда я умолял ее подумать о том, в каком положении я окажусь, если лошадь сбросит ее в моем присутствии. Серена лишь засмеялась и посоветовала мне отъехать от нее подальше, как только она свалится на землю, и божиться потом, что меня и близко не было!

— О Господи, — вздохнула вдова. Она видела, что майор и в самом деле встревожен, поэтому успокоила его: — Не обращайте внимания. Думаю, мы оба слишком переживаем. Знаете, лорд Спенборо всегда говорил мне, что за нее не стоит беспокоиться. Сам он, например, никогда не волновался. А если ему казалось, что дочь излишне безрассудна, он порой ругал ее, но не думаю, что лорд Спенборо был когда-нибудь встревожен по-настоящему.

— Но я, мадам, не могу не тревожиться.

— Конечно, я понимаю. Хотя, думаю, Серена нисколько бы не огорчилась, если бы вы не переживали за нее так уж сильно, — задумчиво произнесла Фанни.

В эту прекрасную майскую пору Серену все чаще раздражала размеренная жизнь, которую ей приходилось вести. В прежние годы в это время она бы уже была в центре лондонского сезона, появляясь за день в десятках мест. Правда, сама Серена не хотела находиться сейчас в столице и, будь она там, уклонялась бы от балов и завтраков. Но в Бате ее неукротимая энергия просто не находила выхода. Фанни довольствовалась посещениями галереи в будние дни и часовни Святой Лауры по воскресеньям, а прогулку по людным улицам находила достаточным физическим упражнением. Серена же с трудом выносила однообразный ритм своей жизни и ощущала себя в этом небольшом городке как в клетке. Объявив, что в Бате в жаркую погоду стало душно, она послала в Милверли за своим фаэтоном и приказала майору сопровождать ее в поездке по извозчичьим дворам Бата, чтобы нанять для фаэтона пару лошадей.

Гектор был рад помочь, сочувствуя ее желанию вырваться за пределы тесного города и понимая, что путешествие в громоздком ландо со степенным кучером Фанни может вызвать лишь скуку. Он надеялся, что поездка в небольшом уютном экипаже станет для обеих женщин неплохим развлечением. Правда, так он считал, пока не увидел сам фаэтон. Карета, прибывшая в Бат, не была тем безопасным и удобным средством передвижения, которое он ожидал увидеть. Серена забыла упомянуть, что ее фаэтон был с высокими козлами. И когда майор увидел хрупкий кузов, нависавший над передней осью не менее чем в пяти футах от земли, он испуганно воскликнул:

— Но ты ведь не собираешься сама им править?

— Конечно собираюсь! Как бы мне хотелось иметь сейчас тех лошадей, что были у меня прежде. Пару моих прекрасных серых рысаков!

— Серена, дорогая! Прошу тебя, не делай этого. Я знаю, что ты прекрасно управляешься с лошадьми, однако это очень ненадежный экипаж.

— Он был бы ненадежным, если бы я не была прекрасным кучером.

— Даже первоклассные возницы иногда переворачивают такие фаэтоны.

— Несомненно, — озорно согласилась девушка. — Их прелесть и состоит в том, что ими трудно управлять.

— Да, но… Любовь моя, конечно, только ты можешь судить, что тебе подобает делать. Однако править такой опасной каретой… Разве дамы так поступают?

— Никогда! На подобное решаются только самые лихие женщины.

— Не надо шутить по этому поводу. Может быть в Гайд-парке… Но здесь, в Бате! Ты просто не подумала. О тебе станет судачить весь город.

Она удивленно взглянула на Гектора:

— Неужели? Да, скорее всего! Мало ли о чем могут сплетничать люди! Но ты не можешь… конечно, не можешь ожидать от меня, что я буду обращать внимание на то, что им вздумается обо мне говорить?

Он замолчал, обнаружив про себя, что действительно ожидал от нее именно этого. Через секунду Серена произнесла миролюбиво:

— Ты ведь поедешь вместе со мной и посмотришь, можно ли мне доверить управлять этим фаэтоном? Я должна попробовать новых лошадей. На первый взгляд мне показалось, что у них нет никакого желания понести меня.

— И без этого Бату будет на что поглазеть! Уж ты постараешься, — ответил он обиженным тоном и отошел от нее.

И хорошо, что отошел. Глаза Серены сверкнули гневом, и ему пришлось бы сейчас на себе испытать ее вспыльчивый нрав. Заботу майора о своей безопасности она еще могла бы понять и даже смириться с ней, хотя это и раздражало вольнолюбивый дух Серены. Но критику своего поведения она не потерпела бы от Гектора, так же, как и от своего кузена Хартли. Девушка едва не произнесла свою гневную отповедь, когда он сделал несколько шагов в сторону от нее. Она с изумлением поняла, что собиралась сказать майору: каковы бы ни были правила поведения, принятые у женщин его круга, она — дочь лорда Спенборо и ей абсолютно наплевать, что подобные женщины могут подумать о ней.

Было бесполезно ожидать от Серены, что она сочтет себя неправой в данном случае. Ее беспечный отец, сам славившийся своей эксцентричностью, благосклонно смотрел на рискованные выходки дочери и порой даже поощрял их. Когда граф увидел, как она впервые свалилась с лошади, он велел Серене не падать духом, а позднее обучил ее управляться с самыми горячими лошадьми в своих конюшнях. Этот неустойчивый фаэтон был построен для нее по распоряжению графа, и говорить плохо об экипаже означало плохо отзываться о самом лорде Спенборо.



— Ты можешь делать все, что угодно, моя девочка, — говаривал покойный граф, — не будь только неженкой.

Когда мистер Киркби ушел. Серена излила свой гнев Фанни.

— Это невыносимо! — объявила она, шагая взад-вперед по гостиной в своем верховом костюме мужского покроя. — Я должна ходить на задних лапках перед кучкой здешних жеманниц и зануд! Если Гектор думает, что после замужества я буду плясать под его дудку, то ему лучше поскорее понять, что этого он не дождется! Майор Киркби еще будет указывать женщине из рода Карлоу, что ее поведение предосудительно!

— Но, дорогая, он не мог так сказать! — робко возразила Фанни.

— Но он имел в виду именно это. Неужели он думает, что моя репутация столь неустойчива, что езда в таком экипаже может разрушить ее?

— Ты же знаешь, что он так не думает. Не сердись на меня, Серена, но не только кучка кумушек в Бате считает, что подобное было бы легкомыслием с твоей стороны. — Серена устремила на вдову горящий взгляд, и Фанни торопливо добавила: — Нет-нет, все это, конечно, чепуха. Тебе не нужно обращать на нее внимание. Однако я убеждена, что ни один мужчина не потерпит, когда его жену считают легкомысленной.

— То, что одобрял папа, не должно оскорблять Гектора.

— Я уверена, что это и не обижает его. Успокойся, Серена. Вспомни, разве то, что нравилось твоему папе, не оскорбляло частенько его сестру? — Фанни заметила, как легкая улыбка коснулась губ и гневных глаз девушки, осмелела и заговорила вновь: — То, что он разрешал тебе, возможно, и было правильно — иначе и быть не может. Но папа ведь совсем не был похож на других людей…

— Ну, разумеется. Эксцентричный лорд Спенборо, так ведь его прозвали?

— Думаешь, его сердило, когда он это слышал? — спросила Фанни, испугавшись, что обидела Серену.

— Наоборот. Ему это нравилось. Любой, кому придет в голову заявить, что я так же эксцентрична, как мой отец, может сделать это — я не возражаю. Так же, как и моего отца, меня не волнует светская молва. Эти пресные, банальные провинциалы приклеивают ярлык любому, кому нет дела до их скучных наставлений. Поверь мне, дорогая Фанни, я делаю то, что делаю, только потому, что хочу этого, а не для того, чтобы угождать мнению света.

— Я знаю.

— Да ты-то знаешь, а вот Гектор, похоже, нет! — выпалила Серена. — Его лицо, тон, которым он разговаривал, и его последние слова… Это невыносимо! Клянусь, мне удивительно не везет на поклонников. Сначала Ротерхэм…

— Серена! — вскричала Фанни, покраснев. — Как ты можешь говорить о Ротерхэме и майоре Киркби в одном тоне?

— Ну, по крайней мере, Ротерхэм никогда не поучал меня по поводу всяких условностей, — раздраженно ответила девушка. — Ему тоже плевать на внешние приличия.

— Это его не красит. Я знаю: когда ты выходишь из себя, то можешь увлечься и говорить необдуманно. Однако сравнивать их двоих — это немыслимо, разве нет? Один — высокомерный, с ужасным характером, тиран, с такими резкими манерами, что они граничат с невежливостью; а другой — добрый, заботящийся о твоем благополучии, так глубоко тебя любящий… Прости меня, Серена, но твои слова потрясли меня.

— Я тебя понимаю. Их действительно нельзя сравнивать. Ты знаешь, какого я мнения о Ротерхэме. Но надо отдать этому дьяволу должное и признать наличие у него хотя бы одной добродетели. Боюсь, правда, что ты не считаешь это добродетелью. Но не будем спорить на сей счет. Мой злосчастный экипаж ждет меня. И если мы не хотим поссориться, нам сейчас нужно расстаться, моя дорогая.

Серена ушла, все еще полыхая гневом. Это обстоятельство побудило ее слугу, находившегося на особом положении, заметить, что в таком состоянии ей не следовало бы править даже своими знаменитыми рысаками.

— Придержи-ка язык, Фоббинг! — гневно оборвала она его.

Но тот не обратил на это внимания, так же как в свое время не обращал внимания на вспышки ярости семилетней девчонки. Он разразился сердитым монологом, порицая и ее упрямство, и несносный нрав, припомнил множество позорных, на его взгляд, случаев, описывая в самых красочных тонах, что он сказал когда-то его светлости и что его светлость сказал ему в ответ, и обрисовал себя как совершенно забитого и запуганного раба. Последнее рассмешило бы Серену, прислушайся та хоть на секунду к ворчанию старика.

Она была отходчивой, и к тому времени, когда она выяснила качества нанятых лошадей, гнев ее испарился, уступив место раскаянию. Правота слов Фанни дошла до Серены. Она снова увидела лицо майора, расстроенное и в то же время обиженное, вспомнила его давнюю преданность ей и непроизвольно воскликнула:

— Ох, какая же я дрянь!

— Этого я никогда не говорил и не буду, — откликнулся старый слуга, пораженный ее словами. — А вот что я скажу — и обратите внимание, его светлость тоже всегда это вам твердил, — управлять парой горячих лошадей в то время, когда вас охватил один из ваших приступов…

— Ты все еще ругаешь меня? — прервала она Фоббинга. — Ну, если этих одров ты считаешь горячими лошадьми, тогда они мне просто не нужны.

— Нет, миледи. Для вас не было бы большой разницы, будь они спокойными лошадьми или норовистыми скакунами, — отозвался слуга сурово.

— Ошибаешься, разница была бы, и очень большая, — вздохнула Серена. — А вот интересно, у кого теперь мои рысаки?

— К чему сейчас эти приступы ностальгии? — пробурчал старик. — Да если бы вы правили даже парой загнанных кляч, то все равно затмили бы на дороге любую леди, поверьте мне. Подумайте лучше о том, чтобы повернуть назад, если не хотите опоздать, — из этих лошадок, миледи, вы вряд ли выжмете шестнадцать миль в час.

— Да, надо возвращаться, — согласилась она. Фоббинг умолк, и Серена теперь могла предаться своим не очень приятным размышлениям. К тому времени, когда они вернулись в Лаура-Плейс, девушка довела себя до состояния сильнейшего раскаяния, которое требовало немедленного выражения. Даже не остановившись, чтобы снять шляпку или пальто для верховой езды, она бросилась в гостиную позади столовой, стащила перчатки и швырнула их через плечо дворецкому.

— Немедленно пришлите ко мне Томаса, я хочу отправить письмо в Ленсдаун-Кресент.

Она запечатывала пылкое и второпях написанное письмо с извинениями, когда кто-то постучал во входную дверь. Через какое-то время послышался голос майора Киркби, говорившего слуге:

— Не нужно объявлять о моем приходе.

Серена вскочила с места. Гектор вошел в комнату бледный и возбужденный, закрыл за собой дверь и сдавленным голосом, выдававшим обуревавшие его чувства, произнес ее имя.

— Гектор, а я как раз писала письмо тебе!

Он побледнел еще больше:

— Писала мне? Серена, умоляю, выслушай меня!

Девушка двинулась к нему, в раскаянии повторяя:

— Я вела себя отвратительно и гнусно. Пожалуйста, прости меня.

— Простить тебя? Я должен простить тебя? Серена, дорогая, это я пришел просить тебя о прощении. Я был настолько самонадеян, что обсуждал твои поступки.

— Нет-нет, это я обошлась с тобой просто чудовищно! Тебе не нужно просить у меня прощения. Если хочешь, чтобы я не ездила в своем фаэтоне в Бате, я не буду. Вот! Теперь я прощена?

Однако оказалось, что это его совсем не устраивало. Раскаяние Гектора, вызванное тем, что он посмел возражать своей богине, утихло, только когда она обещала ему поступать всегда так, как ей заблагорассудится. Серена попыталась шуткой вывести майора из состояния преувеличенного самоуничижения, но не смогла вызвать у него ответной улыбки. Размолвка закончилась тем, что Гектор начал страстно целовать руки Серены и обещал на следующий же день поехать с ней кататься в фаэтоне.

Глава 11

Помирившийся со своей богиней майор не удовлетворился тем, что снова возвел ее на установленный им же самим пьедестал, — восторженная натура Гектора желала быть убежденной в том, что она и не покидала этого пьедестала.

Для него было невыносимо расстаться со своими романтическими представлениями, и потому, как только гнев майора утих — а случилось это очень быстро, — он принялся доказывать самому себе, что не она, а он был виноват в случившемся. Женщина его мечты просто не могла ошибаться. То, что показалось ему упрямством, на самом деле было целеустремленностью; пренебрежение Серены к условностям проистекало от возвышенности ума; легкомыслие, поражавшее его раньше, было всего лишь светской маской, скрывавшей глубину мысли. Даже нетерпимость и злость, которую майор пару раз замечал в глазах Серены, можно было простить — ведь ни то ни другое не являлось ее недостатком. Первое просто было признаком нервного расстройства, вызванного смертью отца; второе спровоцировал он сам своим недопустимым вмешательством.

Конечно, не все различия между мечтой и реальностью могли найти объяснение. Характеру майора Киркби было присуще чувство ответственности; превосходный полковой офицер, отличный командир, он всегда заботился о своих солдатах и помогал младшим офицерам, искавшим у него совета, как преодолеть трудности, возникающие у молодых джентльменов сразу после окончания учебы. У него в крови было желание выслушать и защитить, и майор был просто обескуражен, обнаружив, что та, которую он жаждал оберегать, опекать и защищать, не проявила никакого желания опереться на него и излить ему все свои горести. Серена не только не искала чьей-либо опеки, но и была склонна навязывать свою волю окружающим. Как и Гектор, Серена привыкла командовать и, еще в раннем детстве оставшись без матери, приобрела огромную независимость.

Эта независимость в сочетании с глубоко укоренившейся в Серене сдержанностью делала для нее неприемлемой саму мысль о возможности излить свои печали другому человеку. А чтобы скрыть свои чувства, она вела себя крайне легкомысленно; любая попытка проявления к ней сочувствия заставляла девушку сжиматься и укрываться за щитом добродушной насмешки. Она даже гордилась тем, что может самостоятельно позаботиться о себе и не нуждается в чьей-либо защите. И когда кто-то предлагал ей свои услуги, чаще всего в ответ он слышал: «Благодарю вас! Вы чрезвычайно добры ко мне, однако я предпочитаю заниматься такими делами сама».

Этого майор просто не знал. Фанни, понимавшая его беспокойство, попыталась объяснить Гектору, что такое Серена.

— У нее очень развитый ум, мистер Киркби, — мягко начала она. — Такой же развитый, как и ее тело, а оно действительно сильное. Меня всегда изумляло, что она никогда не устает от того, что делает, а я наоборот.

Но Серену ничто не может утомить! Таким же был и лорд Спенборо. После тяжелого дня охоты они оба не ощущали ничего, кроме сонливости и ужасного голода. А в Лондоне я часто поражалась, как это они умудряются не уставать после всех шумных вечеров и прогулок. — Фанни виновато улыбнулась. — Не знаю, в чем тут дело, но если я должна устроить званый завтрак и вдобавок вечером отправиться на бал, потом мне обязательно надо целый день отдыхать.

Похоже, ее слова не удивили Гектора.

— А с Сереной, значит, все по-другому?

— О да! Она никогда не отдыхает днем. Вот почему ее так раздражает эта вялая и скучная здешняя жизнь. В Лондоне она бы обязательно покаталась верхом в Гайд-парке перед завтраком. А потом, возможно, сделала бы какие-нибудь покупки. После этого, как правило, мы либо сами устраивали завтраки, либо отправлялись с ней на завтрак к одному из бесчисленных знакомых лорда Спенборо. Затем наносили визиты или ехали на скачки, на пикник, а то и еще куда-нибудь. А вечерами нас ждал ужин, поездка в театр и три-четыре бала напоследок.

— И вы так жили? — спросил майор с изумлением.

— О нет! Знаете, я не могла выдерживать такой темп жизни. Я очень старалась привыкнуть к нему, потому что это был мой долг — сопровождать Серену. Но когда она увидела, как я устаю и как часто страдаю от головных болей, то объявила, что не станет таскать меня с собой и отцу не разрешит. Вы не представляете, майор Киркби, как она добра ко мне! Она — мой лучший друг! — Ее глаза наполнились слезами.

Майор слегка сжал руку Фанни.

— В этом я не сомневаюсь, — заметил он растроганно.

— У нее золотое сердце. Вы будете поражены, узнав, как Серена заботится обо мне, как терпеливо ко мне относится.

— Меня это не удивляет, — улыбнулся Гектор. — Не могу представить, что кто-то может потерять терпение, общаясь с вами.

— Да что вы! Моя мама и сестра часто выходили из себя, потому что в нашей семье я самая глупая. Кроме того, я стесняюсь незнакомых людей, не очень люблю ездить на вечера и вообще часто веду себя бестолково. Но Серена, которая умеет все, никогда не сердилась на меня. Не знаю, что бы я без нее делала, майор Киркби.

Он с легкостью мог представить, что жизнь в огромном особняке Спенборо была трудной и непонятной для такого ребенка, каким была Фанни, когда вышла замуж.

— Вам было так плохо? — сочувственно спросил Гектор.

— Если бы не Серена, я бы просто не вынесла такой жизни! — вырвалось у Фанни. Она густо покраснела и торопливо продолжила: — Я хочу сказать… Развлекать стольких людей… Разговаривать с ними всеми… быть хозяйкой такого огромного дома! А политические разговоры! Это было самое ужасное, ведь я абсолютно ничего не смыслю в политике. И если бы Серена не предупреждала меня заранее, о чем пойдет речь за ужином, я бы просто не знала, что делать. К тому же все эти люди из высшего общества друг с другом в родстве, поэтому всегда можно попасть впросак.

Майор не удержался от смеха:

— Понимаю-понимаю!

— Но Серена всегда объясняла мне, кто есть кто, поэтому я не испытывала трудностей. И она сама заправляла всем. Всегда это делала. — Фанни умолкла, потом вновь заговорила, но уже менее уверенным тоном: — Вы, наверное, иногда находите ее чересчур властной или слишком уверенной в себе. Но это потому, что она всегда распоряжалась во владениях отца, была хозяйкой дома, Он доверял ей ведение таких дел, о которых незамужняя женщина, как правило, ничего не знает.

— Да, — мрачно произнес мистер Киркби, — должно быть, граф был странным человеком, если… — Он прервал себя на полуслове. — Прошу прощения, я не должен был говорить этого вам.

— Верно, я тоже не считаю лорда Спенборо обыкновенным человеком, — согласилась Фанни. — Граф был добродушным, беспечным и очень добрым. И немудрено, что его все любили. Он был так же добр ко мне, как и Серена.

— О да, разумеется… То есть я уверен, что так оно и было, — проговорил, явно озадаченный, Гектор не совсем уверенным тоном.

Вдова снова принялась за шитье. Она и не подозревала, что ее последние слова заставили майора подумать, что ее замужество было не очень счастливым. Догадайся Фанни о том впечатлении, которое произвел на майора ее рассказ о жизни Серены и о ее характере, она была бы потрясена. В ее словах очень ясно прозвучало то, о чем Гектор уже начал догадываться сам. И теперь со все возрастающим волнением он задавал себе вопрос: а будет ли Серена когда-нибудь довольна той жизнью, которую он хотел ей предложить?

Но когда майор Киркби сказал обо этом своей богине, та только удивилась:

— Что за нелепые мысли, дорогой Гектор? Поверь, у меня будет чем заняться в Кенте.

Сообщение в «Курьере» побудило Серену однажды поинтересоваться у него, не думает ли Гектор о том, чтобы баллотироваться в парламент? Он заверил ее, что не думает. Но девушка уже не слышала его — она вовсю обсуждала этот вопрос, строила планы, рисовала его будущую карьеру и подсчитывала, что это может принести ей.

— Но мне это совсем не нравится! — прервал майор Серену, смущенно засмеявшись. И когда понял, что та, по всей видимости, ничуть не огорчилась, вздохнул с облегчением. До этого у Гектора было ощущение, что его хотят заставить поступать так, как ей угодно.

— Так ты не хочешь? Правда? Тогда, конечно, не надо баллотироваться, — весело воскликнула Серена.

Когда она рассказывала о своей жизни в то время, когда майор служил на материке, ему часто вспоминались слова Фанни о том, что Серена, похоже, была в родстве со всем миром. «Какой-то мой пятиюродный брат», — отозвалась она о ком-то, и Гектору показалось, что вся Англия населена ее кузенами. Однажды он поддразнил ее на этот счет, но та ответила вполне серьезно:

— Да, и это ужасно утомительно. Нужно не забывать поздравлять их всех с юбилеями, приглашать на ужины, хотя некоторые из них, уверяю тебя, просто ужасные создания. Я познакомлю тебя с кузеном Спином — Фанни расскажет, как она сидела с разинутым ртом, когда увидела его в первый раз за дружеским ужином. Кузен приехал пьяный и осознавал это, потому что попросил у нее прощения, рассказав по большому секрету, что он любитель приложиться к бутылочке, — о чем свет был наслышан! — но никогда не может прилично надраться, когда миледи дома. Поэтому он твердо решил наверстать упущенное, пока та отсутствует.

— Отвратительный человечек! — Фанни передернула плечами. — Но, Серена, побойся Бога! Как будто у тебя нет родственников более пристойных, чем этот Спин.

— Верно. Гектор, если Спин не приведет тебя в ужас, то мы с тобой можем съездить в Османсторп, — весело отозвалась Серена. — Ты любишь всякие церемонии, радость моя? Там его светлость живет словно принц, а так как он по натуре человек угрюмый и считает себя чрезвычайно важной персоной, за ужином разговор идет исключительно о том, о чем он пожелает. Лакей, правда, предупредит тебя заранее, какую тему лорд желает обсуждать в данный вечер.

— Серена! — запротестовала Фанни. — Не слушайте ее, мистер Киркби. Конечно, в Османсторпе все очень формально и скучно, однако не так уж плохо.

— Даже если бы это было вполовину так плохо, я бы лучше познакомился с кузеном Спином, — ответил майор. — Но неужели мы должны посетить всех твоих родственников, Серена?

— Конечно нет, — сказала она быстро. — Прикажи мне держаться от всех них подальше — и ты будешь удивлен, увидев, с какой готовностью я подчинюсь твоему приказу. Мне плевать, если я никогда больше не увижу большинство из них.

Гектор рассмеялся, хотя в глубине души у него затаилось опасение, что все эти люди, скверные и тусклые, были неотъемлемой частью той единственной жизни, которую Серена понимала и в которой, вероятно, была счастлива. Однажды он приехал в Лаура-Плейс, ожидая увидеть ее раздраженной из-за дождя, шедшего беспрерывно с самого утра. Но когда он обнаружил, что Серена упивается каким-то скандальным романом, в нем укрепилось убеждение, что спокойное существование, которое он готовил для них обоих, никогда не удовлетворит ее.

Девушка протянула ему руку и одарила очаровательнейшей улыбкой, правда, тут же выпалила:

— Я не скажу тебе ни слова, радость моя. Смотри, я читаю самую увлекательную книгу на свете. Ты видел ее? Большинство персонажей здесь легко узнаваемы, а остальных можно без труда вычислить. Давно я так не смеялась!

Он взял в руки книжицу с золотым обрезом:

— Что это? «Гленарвон» — анонимного автора? Неужели это такая превосходная книга?

— Бог мой, конечно же нет! Это нелепая мешанина всяких глупостей. Но я могу предсказать, что она выдержит десяток изданий, потому что никто из нас не удержится от искушения обнаружить в ней себя или своих знакомых. Ты представляешь? Ее автор — леди Каролина Лэм. Она изобразила здесь всех Лэмов и леди Холленд — последнюю она описала очень точно, судя по тому, что я о ней слышала. Но папе не нравилась эта компания, и я никогда не была в Холленд-Хаус. И леди Оксфорд, и леди Джерси, и бедный мистер Роджер, которого она называет желтой гиеной. Думаю, это несправедливо, как ты считаешь? Гленарвон — это конечно же Байрон. И вся книга задумана как своеобразная месть ему за то, что он порвал с ней.

— Бог мой! — воскликнул майор. — Она, вероятно, сумасшедшая — сотворить такое!

— Думаю, она, бедняжка, и в самом деле безумна, потому что влюбилась по уши в этого Байрона. Я же настолько отстала от моды, что сразу почувствовала к нему отвращение. Как она могла терпеть его невыносимое тщеславие, его потуги казаться значительным? Не знаю! Хотя, полагаю, человека, способного выносить этот жуткий смех Лэма, уже ничем не запугаешь. Но мне очень жаль Уильяма Лэма даже с его смехом. Если правда, что он защищает свою жену, я его искренне уважаю. Думаю, она хотела изобразить мужа в хорошем свете, но от некоторых вещей, которые она пишет о нем, его может передернуть. Она посчитала своим долгом облагодетельствовать мир описанием своего медового месяца — таким пикантным, что бедняжка Фанни краснела до слез. Оно может быть неприятным Уильяму Лэму, но это не повредит ему, потому что леди Лэм рисует себя в образе Каланты — невинного ребенка, ослепленного светом, совершенно неискушенного и слепо верящего в добродетель всех встретившихся ей людей. Недурно для девушки, выросшей в Девоншир-Хаус.

— Это звучит, по меньшей мере, не поучительно, — заметил майор. — Тебе нравится такое чтиво?

— Самая ужасная книга, которую можно себе представить, — вмешалась Фанни. — Я только раскланивалась с лордом Байроном пару раз, но убеждена, что он не убивал никакого несчастного младенца. Что же касается Клары Сент-Эверард, которая следовала повсюду за Гленарвоном, переодевшись слугой, если она реальное лицо и действительно совершила такой неприличный поступок, то, думаю, очень хорошо, что она упала вместе с лошадью со скалы в море, хотя мне ужасно жаль бедную лошадь.

— Заметь! — произнесла Серена, которую слова Фанни очень позабавили. — «Это самая ужасная книга». Но она прочитала все три тома!

— Только потому, что ты без конца спрашивала меня, не скрывается ли за леди Августой леди Каир — хотя я уверена, что ничего об этом не знаю, — и так хохотала, что мне поневоле пришлось читать дальше, чтобы понять, что тебя там так насмешило.

Майор, который перелистывал книгу, с отвращением положил ее на стол.

— Полагаю, ты зря потратила деньги, Серена.

— Я ничего не тратила. Эту книгу прислал мне по почте Ротерхэм. И я за это ему очень благодарна. Он пишет, что в Лондоне все только о ней и говорят, чему я охотно верю.

— Ее прислал Ротерхэм? — воскликнул майор, неприятно пораженный этой новостью.

— Да. А почему бы и нет? О, ты сердишься, потому что он прислал мне письмо? — пошутила Серена. — Не стоит! Даже самый ревнивый влюбленный — а я надеюсь, что ты не из таких, — не может придраться к одному-единственному листку бумаги. Айво совершенно не умеет писать письма — вот все, что он нацарапал мне: «Дорогая Серена, на тот случай, если эта книга еще не попалась тебе на глаза, я посылаю тебе ее. Это недавняя попытка леди К. Лэм изобличить свет, в чем она весьма преуспела. Все говорят только об этом романе. Семейство Лэм надеялось наконец избавиться от нее, однако У. Лэм твердо защищает свою жену.



Кстати, если последнее письмо Гленарвона в этой уникальной исповеди является копией с оригинала, ты должна согласиться, что меня превзошли в невежливости. Я подумываю о том, чтобы приехать в Клейкросс, и могу появиться в Бате на следующей неделе. Искренне твой Ротерхэм». Согласись, в этом послании нет ничего, что могло бы тебя рассердить. — Серена бросила письмо на стол. — Пожалуй, мне не хотелось бы, чтобы Ротерхэм приехал в Бат. Он ведь обязательно раскроет наш секрет, дорогой. И если он будет не в духе, излишне и говорить, что этот человек может навредить нам. Но я попытаюсь обмануть его.

— А я бы предпочел, чтобы ты не делала этого. Я бы лично посвятил маркиза в наши планы, хотя бы для того, чтобы иметь право сказать, что я не очень благодарен ему за книгу, которую ты характеризуешь как «довольно пикантную».

— Боже мой, если у тебя такое настроение, я уж точно обману его, — воскликнула она. — Как ты можешь быть таким глупым, Гектор? Ты считаешь меня невинной Калантой? Ротерхэм знает меня получше.

— Что? — вскричал майор.

— Нет, нет, пожалуйста, — заговорила умоляюще Фанни, — Майор Киркби, вы неправильно поняли. Серена, дорогая, ну что ты говоришь! Твоя живость иногда заводит тебя чересчур далеко.

— Вполне вероятно. Но было бы неплохо, если бы Гектор научился не извращать то, что я говорю! — отрезала раскрасневшаяся Серена.

— Прости меня, моя королева, — торопливо пробормотал он. — Я не хотел… Боже милосердный, как я мог… Если бы ты не была невинной Калантой, как ты выразилась, — ладно уж, не сердись на меня — то почувствовала бы так же остро, как и я, неприличность такого подарка. Выбрось эту книгу и забудем об этом! Ведь тебе не может понравиться, когда клевещут на твоих друзей.

— Нет, это невозможно, — объявила Серена, разрываясь между раздражением и удивлением. — Моих друзей? Ты имеешь в виду эту компанию из Мельбурн-Хаус? Ты что, считаешь меня вигом? О, я никогда не была так оскорблена, как сейчас. Не знаю, что мне делать с тобой!

Шутливый ответ мог бы восстановить согласие. Однако чувство приличия, сильно развитое в майоре, было так оскорблено, что он не мог перебороть себя. Он говорил чрезвычайно серьезно, пытаясь заставить Серену понять его чувства. Но та, вконец потеряв терпение, обвинила его в ханжестве, и только появление Либстера, принесшего письма с почты, предотвратило бурную ссору. Серена оборвала разговор и заметила холодно:

— Если уж моя тетка написала мне, значит, мы узнаем сейчас, женился ли лорд Пулетт на леди Смит Бергес, или же это были только сплетни. Боже милосердный, да здесь не меньше семи писем. — Она протянула некоторые из них Фанни и стала разглядывать надписи на своих конвертах. Тут в глазах ее блеснула усмешка, и девушка вызывающе взглянула на мистера Киркби.

— Догадываюсь, о чем мне пишут. Я даже могу не вскрывать сургуч, пока ты не уйдешь. Однако, надеюсь, ты не станешь возражать, если я посмотрю, что хочет сообщить мне тетка. Видимо, очень много — я рада, что она сама уплатила почтовый сбор, а то я была бы просто разорена!

Майор не ответил и с недовольным видом отошел к окну. Внезапно Серена расхохоталась:

— Гектор, ты совсем расстроился. Не будь таким суровым. Ну не забавно ли? Тетка пишет, что посылает мне «Гленарвона». Она говорит, что я буду без ума от этой книги.

Это было уже слишком. Поневоле майор Киркби тоже рассмеялся. Девушка с улыбкой протянула ему руку, и он поцеловал ее, прошептав:

— Прости меня.

Она сжала его пальцы:

— Чепуха! Это такая мелочь! Давай посмотрим, о чем пишет тетушка. Ага! «Леди Купер выглядит изможденной и испуганной — я не удивлена и не собираюсь проливать слезы по этому поводу. Уверена, она была врагом леди Каролины Лэм с самого начала, и считаю, что за всеми этими улыбками и показным добродушием скрывается фальшивая и злобная женщина». О, моя тетушка была так добра, что послала мне разъяснение. Фанни, она думает, что в леди Морганет изображена не только леди Бесборо, но и герцогиня Девонширская. Что ж, если автор включает в роман своего мужа, то почему бы не включить в него и маму с теткой, даже если эта тетка мертва и не может ничего возразить…

Серена пробежала глазами все письмо до конца, хихикнула, потом собрала мелко исписанные листки и отложила их в сторону.

— Остальное — просто городские сплетни, и они могут подождать. Гектор, где находится Стэнтондрю? Мне сказали, что я обязательно должна посетить его. Там есть какие-то развалины храма друидов или что-то в этом роде. Если я буду смирно сидеть в ландо рядом с Фанни, ты поедешь с нами?

Он с готовностью согласился, пообещав разузнать, где именно находится это место, и вскоре попрощался с ними.

После его ухода Серена заметила:

— Я не стала дочитывать письмо, пока Гектор был здесь, потому что он незнаком с людьми, о которых пишет тетка, и наверняка ему бы это наскучило. Откуда только он набрался таких старомодных представлений? От своей матери, полагаю. Она — само воплощение провинциальной респектабельности. Бедная женщина! Мне жаль ее, хотя сама она жалеет себя еще больше. Для миссис Киркби это будет, наверное, мука — терпеть рядом с собой такое ветреное создание, как я.

Фанни, чье нежное сердце трепетало при мысли о трудностях, которые предстояло испытать майору, сказала:

— Серена, ты на самом деле вела себя неподобающе. Я думаю, что в этом случае чувства мистера Киркби делают ему честь.

— Да? — удивилась девушка. — А мне показалось, что он весь напичкан какими-то средневековыми воззрениями. Но Бог с ним! Тетушка пишет об удивительных достижениях этой Лейлхэм. Или правильнее назвать их поражениями? Ты только послушай!

Она снова взяла письмо леди Терезы и начала громко читать:

«Сейчас в свете невозможно избежать встречи с этой Лейлхэм, она просто вездесуща. Ты бы получила удовольствие, если бы наблюдала комедию, разыгранную ею на прошлой неделе на вечере у миссис Эгертон. Это кошмарное Создание было там со своей дочерью — которая, по моему мнению, не так хороша, чтобы называться настоящей красавицей, — и осталось недовольно вечером. Когда вошел герцог Девонширский, она постаралась попасться ему на глаза, заявила, что познакомилась с ним на танцевальном вечере у Салмсбери, и обрушила на него поток глупых любезностей. Но он, как ты догадываешься, не расслышал ни слова, удостоил ее лишь поклоном и какими-то незначащими фразами и удалился. Ей не оставалось ничего другого, как вцепиться в простого маркиза Ротерхэма, который был настолько учтив, что постоял с ней минут десять и обратил внимание на мисс Лейлхэм. Затем его вниманием завладела миссис Мартиндейл, и Создание быстро покатилось вниз по социальной лестнице — еще бы, ведь там не было ни одного графа, а к единственному виконту, лорду Каслри, Лейлхэм и не пыталась подобраться — дело было безнадежное. В обществе кучки жалких баронов, к тому же поголовно женатых, она почувствовала себя эсквайршей, после чего удалилась — думаю, совершенно безутешная. Кстати, Корделия Монксли была вне себя от ярости, когда Создание бросило ее, потому что, по ее словам, она была нужна Созданию только затем, чтобы достать приглашения на бал к Ротерхэму. Но я подозреваю, причина кроется глубже — господин Джерард на пасхальных каникулах влюбился без памяти. Причина вполне серьезная. Родство с Корделией не удовлетворило бы амбиции Создания, да и Корделии оно тоже не нужно, если у нее хватит ума понять это…»

Серена оторвалась от письма:

— Фанни, ты должна признать, что моя тетка при всех ее недостатках все-таки великолепно пишет. Я бы все отдала, чтобы присутствовать на том вечере! Знаешь, если бы эта Лейлхэм написала миссис Флур и похвасталась своей дружбой с графом Девонширским, сомневаюсь, смогла бы она заставить старую леди поверить в это. Потому что, хотя герцог и глух, как тетерев, он все же не косоглаз и не древний старец. И я уж совсем не собираюсь убеждать ее, что Создание может также попытаться обложить одного из герцогов — членов королевской семьи или Ротерхэма. Это было бы слишком недобро с моей стороны. Она убеждена, что на свете не существует мужчины, который бы не влюбился в ее Эмили с первого взгляда. Интересно было бы посмотреть, как Ротерхэм попадется в сети! И поделом ему — не надо было ездить на тот бал в Куэнбери!

Фанни рассеянно согласилась с ней. Серена положила письмо на стол:

— Как бы сделать так, чтобы Айво не приезжал к нам? Хотя мне было бы жаль — в пресном Бате его язвительность пришлась бы как нельзя кстати. Но при нынешнем настроении Гектора его визит совсем нежелателен. Я должна буду придумать такой надуманный предлог, чтобы Айво взбесился! — Серена вышла, не заметив осуждающего взгляда Фанни.

Не посвящая вдову в свои дела, она написала Ротерхэму, через несколько дней получила от него короткую записку, с удивлением прочитала ее и сообщила Фанни:

— Что ж, я своего добилась. Ротерхэм не приедет.

Фанни была почти уверена, что Серену это известие разочаровало. Записка была порвана, и девушка сменила тему разговора. Фанни же почувствовала огромное облегчение. Если бы Ротерхэму не понравился выбор Серены — а она опасалась, что именно так оно и случится, — то Айво не постеснялся бы обойтись с майором с унизительным высокомерием. Воображение Фанни рисовало эту ужасную сцену, и она чувствовала, что готова встать между маркизом и его жертвой. Теперь она была счастлива, что отпала необходимость в этом героическом поступке, однако не знала, что судьба уготовила ей иное испытание, — ее отец прибыл в Бат без приглашения и даже не предупредив дочь о своем приезде.

Сэра Клейпола провели в гостиную в Лаура-Плейс именно в тот момент, когда, к несчастью, майор сидел там с Фанни, Она не была встревожена появлением отца, но, безусловно, удивилась и вскочила с места с возгласом: «Папа!»

Мистер Клейпол ласково обнял ее, но выражение лица его было суровое, и во взгляде, брошенном на майора, проскользнуло явное неудовольствие.

— Папа, я не думала, что увижу тебя здесь! Что-нибудь случилось дома? С мамой? С сестрами?

— Все абсолютно здоровы. Просто я гостил несколько дней в Челтенхэме у своего друга Эбберли. И раз уж выбрался на запад, решил проверить, как у тебя дела.

— Я так благодарна тебе! У меня все в порядке, уверяю тебя. О, я должна представить тебе майора Киркби. Это мой отец — сэр Уильям Клейпол.

Гектор поклонился. Сэр Уильям холодно кивнул ему и отрывисто спросил: «Как поживаете?»

Фанни продолжала стойко держаться:

— Папа, майор провел несколько лет в Европе. Представь себе, ему кажется, что он однажды встретил кузена Гарри, когда тот был в Лиссабоне…

— Правда? Вполне вероятно. Вы в отпуске, сэр?

— Нет, сэр, я оставил службу в армии. — Эта информация, похоже, не понравилась сэру Уильяму. Он произнес только: «А!» — и повернулся к дочери, чтобы узнать, как ей нравится жить в Лаура-Плейс. Фанни огорчило явное нерасположение отца к ее гостю, и она не решалась взглянуть на майора, чтобы понять, был ли тот так оскорблен, как ей думалось. Но бросив на него взгляд, увидела в глазах Гектора только грустную улыбку и такое понимание, что сразу успокоилась и в то же время смутилась. А майор через несколько минут вспомнил, что у него назначена встреча, и откланялся.

Прощаясь с Фанни, он негромко сказал:

— Будет лучше, если завтра я не поеду кататься верхом с Сереной.

После ухода мистера Киркби ее ждал разговор с отцом, который тут же оборвал ее расспросы о других членах семьи:

— Фанни, как же так? Я полагал, что вся эта история — вымысел. Но вот я приезжаю и вижу, что этот тип сидит здесь с тобой…

— Вся история? — переспросила дочь. — Ради Бога, какая история?

— А вот какая! История о том, что какой-то нищий офицер волочится за тобой и делает тебя посмешищем в глазах всего города.

— Но это неправда!

— Хорошо, хорошо. Пусть он больше не служит в армии, но это только отговорка, — раздраженно проворчал отец.

— Он не волочится за мной!

Спокойное достоинство, прозвучавшее в ее голосе, похоже, поразило сэра Уильяма. В этот миг его дочь на самом деле выглядела знатной дамой. Он смягчил тон:

— Что ж, я доволен, что получил от тебя заверения на этот счет. Но я не ожидал увидеть тебя наедине с молодым мужчиной.

— Папа, кажется, ты забыл о моем положении. Я уже не девочка. И если мое вдовство…

— Дело в том, моя дорогая, что твое вдовство не защитит тебя! — резко прервал он Фанни. — Конечно, будь ты постарше… Но ты же почти ребенок, к тому же слишком красива, чтобы твой вдовий чепец оградил тебя от ухаживаний. Я знал, что так случится уже в тот момент, когда ты объявила о поездке в Бат.

— Умоляю, скажи мне, у кого хватило наглости сочинять эти истории обо мне?

— Я услышал все от старого идиота Доррингтона и не спрашивал, кто сообщил ему об этом. Думаю, у него есть друзья в Бате. Я задал ему хорошую трепку и дал понять, что совсем не восторгаюсь подобной манерой шутить.

— Серена права! — воскликнула Фанни, прижимая ладони к горящим щекам. — Не существует на свете людей более отвратительных, чем сплетники Бата! Как это тебе еще не сообщили, что за мной волочится генерал Хенди!

— А он что, тоже здесь? Что ж, генерал всегда питал склонность к хорошеньким женщинам, однако, что касается ухаживаний за тобой — Бог мой, Фанни, да ему уже за шестьдесят! Совсем другое дело, когда тебя завлекают всякие молодые выскочки вроде этого майора Киркби. Ладно, не надо кипятиться, ничего страшного не произошло, все еще можно исправить. Я сказал твоей матери, что если ты и была неосторожна, то только по неопытности. Все дело в том, что тебе не следует жить здесь с такой компаньонкой, как леди Серена. Мы сейчас должны решить, что нужно сделать.

Растерянная Фанни произнесла, заикаясь:

— Папа, ты ошибаешься. Майор Киркби приходит сюда не ко мне.

Лорд Уильям присвистнул:

— Уж не хочешь ли ты сказать, что предмет его ухаживаний — леди Серена?

Фанни кивнула.

— Так это правда? Ни я, ни мама не могли этому поверить. Я думал, что юная леди слишком заносчива, чтобы поощрять полное ничтожество. Но тогда она немыслимая кокетка!

— Нет-нет! — еле слышно пробормотала Фанни.

— Не буду спорить. Однако хочу предупредить тебя, Фанни. Если она попадет в какую-нибудь историю, виноватой в этом будешь ты.

— А эту историю кто тебе рассказал? — робко поинтересовалась дочь.

— Миссис Холрайд написала об этом твоей тетке Шарлотте, а та сообщила маме. Она сказала, что какой-то майор Киркби безвылазно торчит в Лаура-Плейс и носится по всей округе с леди Сереной. Это звучало слишком неправдоподобно, и мы с мамой не поверили в такие выдумки.

Фанни без сил опустилась в кресло и закрыла лицо руками:

— Я была так неосмотрительна! Я не должна была разрешать… Мне следовало сопровождать их.

Сэр Уильям посмотрел на нее с ужасом:

— Ты хочешь сказать, что все это правда? Клянусь, Фанни…

— Это не то, что ты думаешь, папа. Ты не должен никому рассказывать о том, что я тебе скажу, — Серена не хочет, чтобы кто-нибудь знал об этом, пока она в трауре. Они с майором помолвлены.

— Что? — вскричал лорд Уильям. — Леди Серена помолвлена с майором Киркби?

— Да, — проговорила Фанни и неизвестно почему расплакалась.

Глава 12

Сэр Уильям сказал лишь: «Успокойся, успокойся, тебе не о чем плакать». Его не очень-то взволновали внезапные слезы дочери. На взгляд лорда Клейпола, женщины всегда плакали по причинам, неизвестным сильному полу. Но его поразила новость, которую Фанни сообщила ему. Сначала сэр Уильям был склонен отнестись к этой новости так же неодобрительно, как и к известию о помолвке собственной дочери, если бы таковая произошла. Однако Фанни, быстро вытерев слезы, смогла переубедить отца. На него не произвела большого впечатления трогательная история семилетней любви, рассказанная дочерью.

— Все это красивые слова, — отмахнулся сэр Уильям. — Возможно, его чувства и в самом деле были столь романтичны, хотя я в этом сильно сомневаюсь. Майор мог думать, что ему не нравятся другие женщины, но вот что я скажу — если за семь лет он не нашел никакой пташки, которая бы утешила его, значит, этот Киркби обыкновенный простофиля. Нет, дорогая дочка, что-то здесь не так! Что касается леди Серены, то привязанность к нему не помешала ведь ей обручиться с Ротерхэмом. Однако тот факт, что ваш майор получил наследство, меняет суть дела. Правда, это не значит, что семейство Карлоу отнесется благосклонно к выбору Серены. Но это уже не мое дело!

Фанни чувствовала себя виноватой в том, что создала у отца впечатление, будто Гектор обладает огромным имением и солидным состоянием. Теперь она искренне надеялась, что он не будет чересчур дотошно расспрашивать ее на сей счет. Он действительно спросил, в какой части страны находится поместье майора, но своевременное появление Либстера с вином и стаканами на большом серебряном подносе дало ей возможность ответить короткой фразой: «В Кенте, папа». Внимание сэра Уильяма было отвлечено, он наполнил свой стакан шерри, приятно удивился его качеству и в течение нескольких минут интересовался больше тем, где оно было куплено, а не размерами и местоположением имения Киркби.

Обсудив с отцом своей хозяйки достоинства таких вин, как «Бристольское молоко», «Олорозо» и «Манзакилья», Либстер удалился. Сэр Уильям снова наполнил свой стакан, но теперь он уже ощущал расположение ко всему свету. Он похвалил дворецкого дочери и утомил Фанни воспоминаниями о том, как во времена его молодости все пили «Горную малагу», сколько он платил за бочку ее в восьмидесятые годы и что в нынешние годы всеобщего упадка это вино мало кому предлагают.

Наконец он затронул тему помолвки Серены. Чем больше лорд Клейпол размышлял об этой идее, тем больше она ему нравилась — ведь если бы Серена вышла замуж к концу года, Агнесса могла бы приехать к Фанни и погостить у нее подольше.

— Это в том случае, если твоя сестра сама не выйдет замуж в этом сезоне. И хотя мама делает для этого все возможное, скажу тебе, дочка, без утайки: я не очень-то надеюсь на успех. Агнесса совсем не привлекает мужчин. Жаль, что ты не можешь передать ей хоть частичку твоей красоты! Правда, на мой взгляд, красота женщины не в лице, а в уме. И обходительный разговор может помочь Агнессе заполучить респектабельного мужа лучше, чем целый бушель клубники, намазанной на ее физиономию. Твоя мать полна решимости улучшить цвет лица Агнессы — говорят, ягоды клубники делают чудеса! Надеюсь, они помогут ей, хотя пока, мне кажется, это просто перевод хорошего продукта. А вот Питти — совсем другое дело. Девочка похожа на тебя, когда ты была в ее возрасте, и, как считает мама, легко выскочит замуж.

Сэр Уильям продолжал высказываться в этом духе еще несколько минут. Он был так доволен своим планом подкинуть Фанни дурнушку сестру, что даже не заметил у дочери очевидное отсутствие энтузиазма на этот счет. За третьим стаканом шерри отец снова вернулся к помолвке Серены, на этот раз он предупредил дочь, чтобы та не позволяла майору Киркби быть слишком настойчивым в своих ухаживаниях.

— Не надо давать повода для сплетен, если помолвка не будет оглашена до осени. Ставлю десять к одному: до ее семьи дойдет, что какой-то мужчина увивается за леди Сереной. На твоем месте, Фанни, я бы разрешил людям наносить вам визиты, — прошло ведь больше полугода со дня смерти Спенборо. И хотя я не хочу, чтобы ты сняла траур или выезжала в свет, думаю, не будет ничего предосудительного, если вы станете принимать в своем доме — очень скромно, конечно! — избранный круг людей. Ты можешь устроить ужин или пригласить их поиграть в карты. Без сомнения, в Бате есть немало джентльменов, которые были бы не прочь поухаживать за твоей падчерицей, так как она красавица, да к тому же еще и богатая наследница. Полагаю, не стоит опасаться того, что Ротерхэм будет вставлять палки в колеса.

— Мы не знаем, как он отнесется к этому, папа. Но не в его власти помешать женитьбе.

— Не в его власти? Власть кошелька — достаточная власть.

— Только не для Серены и майора Киркби.

— Ну и дураки! Впрочем, это не мое дело. Меня беспокоит лишь то, чтобы о них больше не сплетничали, и потому я вовлекаю тебя в это предприятие. Хорошо бы, если этого молодого человека можно было удалить из Бата. Но, думаю, он на это не пойдет. Неплохо было бы также сделать его визиты сюда менее заметными. А этого можно достичь, разрешив и другим людям посещать вас.

— Я согласна, если ты считаешь это необходимым, — покорно откликнулась Фанни. — Наверное, было бы неплохо, если бы я стала понемногу выезжать из дома. Как раз об этом я разговаривала с мистером Киркби, когда ты появился. Знаешь, здесь с нами очень любезны и все время просят меня и Серену посетить лекции или концерты. Скоро состоится концерт в Нижних залах, который я бы хотела послушать. Мистер Гайнетт рассказал мне о нем вчера и пообещал, что если мы пойдем на него, он обеспечит нам места в закрытой ложе. Ты считаешь, мы с Сереной сможем пойти туда? Майор Киркби думает, что это вполне прилично, но даже если бы он так не считал, я не вижу в этом ничего предосудительного.

— Совершенно ничего предосудительного! — заверил дочь сэр Уильям. — Концерты — это же не балы! Уж если ваш майор хочет сопровождать вас, прихватите с собой еще несколько джентльменов. Вы, наверное, знакомы с кем-нибудь?

— О да, — неуверенно проговорила Фанни.

— Ты можешь пригласить старину Хенди! — добродушно рассмеялся отец.

— Да, разумеется. Только мне кажется, что ему совсем не нравится мистер Киркби.

— Генерал ревнует к майору, это точно! Думает, что ему перебежит дорогу красивый и честный молодой человек! — развеселился сэр Уильям, явно забывший о недавней нелестной характеристике, которую сам дал Гектору.

Если Фанни и сомневалась, что план ее отца будет осуществлен, она ни словом не обмолвилась об этом. Ее больше волновало, как Серена воспримет новость о том, что ее секрет раскрыт. Однако та, вернувшись домой посвежевшей после того, как прошагала семь миль в обществе такого же энергичного своего знакомого, приняла это очень хорошо и только попросила Фанни убедить отца не рассказывать о ее помолвке никому, кроме своей жены.

К ужину она сошла вниз в платье сизовато-серого цвета с черными лентами и выглядела такой красивой, что сэр Уильям был очарован ею. Зная, что это понравится Фанни, Серена изо всех сил старалась развлечь его и преуспела в этом настолько, что когда отец Фанни взялся за канделябр, чтобы отправиться спать, то заявил, что никогда в жизни не проводил более приятного вечера. В его собственном доме никто не радовал лорда Клейпола ни оживленной беседой, ни просьбами вспомнить анекдоты его юности. Вообще-то ему не понравилось бы, если бы какая-нибудь из дочерей разговаривала на манер Серены, и, конечно, сэр Уильям никогда не стал бы играть с дочерьми в пикет на грошовый выигрыш — проиграл бы он или выиграл, результат для него не имел значения.

Отец Фанни был так доволен проведенным вечером, что решил остаться в Бате еще на одну ночь. Он заявил дочери, что не будет вреда, если майора Киркби увидят в его обществе, поэтому он отправится с обеими леди в галерею и на прогулку. Фанни не была уверена, что появление ее отца в обществе майора рассеет подозрения сплетниц в галерее. Но так как она привыкла считать мнение других людей более надежным, нежели свое собственное, и все еще относилась к отцу с большим почтением, то не стала возражать ему. Было еще неизвестно, явится ли Гектор в галерею, — в последнее время майор не часто появлялся там, потому что более привычными для него стали ежедневные верховые прогулки вдвоем с Сереной.

Однако тот, желая узнать у Фанни, как долго пробудет ее отец в Бате, явился-таки в галерею и был ошарашен, когда сэр Уильям крепко пожал ему руку и приветствовал его так, будто перед ним стоял его любимый племянник. Как показалось Фанни, отец вел себя вполне сносно. Он обнаружил в галерее несколько своих старых знакомых и каждому из них сумел внушить, что майор Киркби — старый верный друг сэра Уильяма — по его личной просьбе уделяет внимание леди Серене и ее падчерице.

Гектор быстро подхватил эту игру, и этим настолько понравился лорду Клейполу, что он начал уже считать майора весьма неплохим человеком и пригласил его отужинать с ним вечерком на Лаура-Плейс и сыграть потом два-три роббера в вист. Фанни — посредственный игрок в карты — и не подумала возражать, ибо была рада тому, что убедила Серену не знакомить отца с миссис Флур.

За ужином сэр Уильям продолжать выражать свое одобрение майору и повару Фанни, при этом особую его похвалу заслужили испанские оладьи с яблоками. Портвейн был также неплох, и отец Фанни уселся за карточный столик в отличном расположении духа. Оно, впрочем, продлилось недолго, потому что в партнеры ему досталась дочь. И если он был самым искусным игроком из всех четверых, Фанни абсолютно не умела играть.

После первого роббера она почти плакала — так язвительно критиковал отец все ее оплошности. Но, к счастью, во втором роббере ее партнером оказался майор. Когда Фанни с нервным смешком заметила, что его можно пожалеть, Гектор лишь ободряюще улыбнулся. После этого она собралась с духом и в результате заиграла гораздо лучше. Сэр Уильям продолжал указывать на ее ошибки, но так как сейчас они были ему на руку, тон его был снисходительным и не очень пугал Фанни. Майор же постоянно подбадривал ее всяческими одобрительными репликами, находил убедительное объяснение ее оплошностям, а когда игра закончилась их поражением, произнес:

— Леди Спенборо, а не бросить ли нам вызов этим первоклассным игрокам? Давайте-ка возьмем у них реванш!

Вдова с готовностью согласилась и, так как Серена была более опытным игроком, сэр Уильям тоже не стал протестовать. Серена была так благодарна Гектору за то, что тот защищал Фанни от наскоков отца, что даже позволила при расставании поцеловать себя в губы, что делала крайне редко. При этом она растроганно заметила:

— Вы самый добрый на свете человек, Гектор. Спасибо вам!

На следующее утро сэр Уильям уехал в Лондон. Его дочь старалась следовать его наставлениям. Серена, к своему собственному удивлению, одобрила их. Поэтому один весьма почтенный и соответственно очень скучный джентльмен из числа их знакомых был приглашен сопровождать обеих женщин на концерт, а Фанни написала вежливые записки нескольким людям, пригласив их на небольшие вечерние приемы. Жизнь стала более разнообразной, ее оживляли утренние визиты и редкие званые ужины. Женщины совершили несколько поездок по историческим местам в окрестностях Бата. И если теперь майор ехал верхом позади их ландо, его сопровождали другие джентльмены.

В Бате не представляло труда найти четвертого партнера для вечерних приемов, единственная трудность заключалась в том, чтобы решить, кто следующий должен удостоиться приглашения. Все неженатые джентльмены, которые неделями ломали себе голову в попытках познакомиться с самой красивой женщиной города, прослышав, что обе леди принимают визитеров, теперь рыскали по Бату в поисках общего знакомого, который мог бы наконец-то представить их леди Серене. Один или два из них увлеклись Фанни, однако они оказались в меньшинстве — число воздыхателей ее падчерицы было неизмеримо больше, и все они вели себя так пылко и страстно, что Фанни даже испугалась, как бы это не огорчило майора Киркби. Но того, похоже, только забавляло все это, и, когда кто-нибудь из поклонников ухитрялся увести Серену от мачехи, чтобы показать красивый пейзаж или провести ее на самый верх разрушенной башни, Гектор даже не пытался следовать за ними, а шел рядом с Фанни, ничем не выдавая своей досады.

Фанни, не способная на легкий флирт, в котором ее падчерица была непревзойденным экспертом, была огорчена и пыталась протестовать. Но Серена лишь смеялась в ответ и говорила, что следует совету сэра Уильяма.

— Кумушки в Бате теперь скажут, что я не привязана ни к кому и ужасно ветрена! — заметила она.

Фанни оставалось только надеяться, что майор не разделяет это мнение. Однажды, когда Серена стала явно поощрять ухаживания молодого мистера Нантвича, вдова сказала Гектору, что в его избраннице очень много живости.

— В ее окружении, — добавила Фанни, стараясь придать своему голосу беспечность, — такая… такая живость вполне естественна. Но обычно это не означает отсутствие тонкости или… или непостоянство.

Майор покосился на ее встревоженное лицо с легкой улыбкой.

— Я не ревную, уверяю вас, — произнес он.

— Нет, разумеется. Я убеждена, что вам незачем ревновать.

Гектор посмотрел на Серену и ее поклонника.

— Если все эти романтические обожатели тешат себя мыслью, что у нее есть иные намерения, помимо желания развлечь себя небольшим флиртом, тогда они просто дураки, — негромко проговорил он. — Не скрою, мне это ее занятие не нравится, хотя в нем и нет особого вреда, когда женщина так искушена в нем, как она.

Фанни показалось, что она уловила нотку сдержанности в его голосе, и пробормотала что-то о веселом нраве и открытости девушки. Гектор согласился. А ей пришла в голову мысль добавить, что, одаряя своей благосклонностью нескольких мужчин, Серена водит за нос тех, кто подозревает ее в привязанности к одному человеку.

— Леди Спенборо, вы пытаетесь обмануть меня, или она обманывает вас? Она прекрасно проводит время. Не стоит так уж волноваться! Не хотите ли прогуляться по лесу? Могу я предложить вам руку?

Фанни понимала, что ее долг — сопровождать свою падчерицу. Но, так как в этом случае майор был бы вынужден снова услышать — несмотря на то, что он изо всех сил храбрился, — слова, которые могли ранить его чувства, Фанни уступила своему тайному желанию. Для нее ничто не могло быть более приятным, чем прогулка с майором Киркби!

Он замедлил свой шаг, чтобы приспособиться к ее походке, заботливо переводил вдову через малейшие препятствия, предупреждал ее о мокрых местах и все время выбирал для нее тропинку поровнее. Они беседовали очень тепло, и вскоре Фанни забыла о своей застенчивости, а Гектор нашел в ней такого доброжелательного слушателя, что через какое-то время уже посвятил вдову почти во все детали своей военной карьеры. В ответ Фанни рассказала все о своем доме и семье, в том числе о том, как она боится, что ее сестру Агнессу пришлют жить вместе с ней. Майор Киркби понял, какие чувства леди Спенборо испытывала по этому поводу, и, хотя она неизменно говорила о своей матери с уважением и ни разу не упомянула о своем браке, ему не потребовалось много времени, чтобы понять, почему она приняла предложение человека, годившегося ей в отцы. Однако эти свои догадки он оставил при себе.

Ничто не нарушало гармонии этих летних дней до того июньского утра, когда Фанни, открыв единственную интересовавшую ее страницу «Морнинг пост», обнаружила потрясающую новость. Она только что прочла Серене сообщение о болезни принцессы Шарлотты и собиралась обсудить с той вероятную причину этого недомогания, как вдруг ее взгляд наткнулся на другую заметку. Фанни ахнула и невольно вскрикнула:

— Боже милосердный! Нет, это невозможно!

— Что там такое? — поинтересовалась Серена, расставлявшая розы в вазе.

— Ротерхэм! — с трудом выговорила Фанни.

— Ротерхэм? — резко обернулась Серена. — Что с ним случилось? — встревоженно спросила она. — Он что, тоже заболел? Фанни, он не умер?

— Нет… Нет… Он помолвлен.

— Помолвлен!

— Да. Невероятно! С Эмили Лейлхэм!

— Это неправда!

— Вероятно, правда, раз это здесь напечатано. Твое удивление понятно. Бедный ребенок! О, какая же отвратительная, гнусная женщина эта Лейлхэм! «Была достигнута договоренность, — написано здесь, и я знаю, кто устроил это, — о браке между Айво Спенсером Бэррэсфордом, маркизом Ротерхэмом, и Эмили Мери, старшей дочерью сэра Уильяма Лейлхэма Барта». Видишь, здесь не может быть ошибки. Господи, никогда еще я не была так огорчена!

Фанни оторвала взгляд от газеты и взглянула на Серену, оцепенело застывшую посреди комнаты с двумя розами в руке. Щеки у той побелели, а в глазах читался ужас.

— Что я наделала! — странным охрипшим голосом произнесла Серена. — О Боже, что же я наделала!

— Дорогая, но ты ни в чем не виновата. Он встретил эту девочку в моем доме, а не в твоем. Я и собственной-то вины не чувствую, потому что, видит Бог, не приглашала леди Лейлхэм к себе в тот роковой день. А судя по тому, что мы знаем о тех ужасных методах, с помощью которых она пробивалась в высший свет, Ротерхэм мог встретить ее дочь где угодно, не только у меня в доме. Хотя, конечно, в другом месте не было бы такой обстановки — все мы в тот день сидели за одним столом и беседовали без всяких условностей. Если б я знала, к чему это приведет, то лучше предпочла бы быть невежливой с леди Лейлхэм, чем пустить ее в столовую. — Фанни заметила, что Серена уставилась на нее неподвижным отсутствующим взглядом, а по ее пальцу струится кровь. — Ты уколола руку шипами! Осторожно, не запачкай платье, дорогая.

Ее слова, похоже, привели девушку в чувство. Она вздрогнула и посмотрела на руку, потом разжала пальцы, сжимавшие колючие стебли роз. Положила цветы на стол и спокойно произнесла:

— Да, уколола. Как глупо. Пожалуйста, Фанни, займись цветами. Я пойду вымою руки.

Серена быстрым шагом вышла из комнаты и какое-то время отсутствовала. Вернувшись, она сказала, что ей пришлось сшивать разорванные складки на оборке платья. Фанни, знавшая, что та в жизни не сделала ни единого стежка иголкой, могла бы удивиться такому невиданному происшествию, не будь она поглощена известием о помолвке Ротерхэма. Поэтому она лишь произнесла рассеянно:

— Как некстати! Ты что, отослала свою горничную? Знаешь, чем больше я размышляю об этом, тем больше укрепляюсь в мысли, что леди Лейлхэм задумала это уже в тот день, когда ворвалась к нам.

— Вполне вероятно. Она способна на многое, — беспечным голосом сказала Серена.

— Никогда бы не подумала, что такая девушка, как Эмили, может занять его воображение.

— Никогда нельзя предугадать, что может привлечь мужчину.

— Да, верно. Но она ведь такая же глупенькая, как и я, а мне казалось, что он просто презирает глупых женщин. Вспомни, с каким сарказмом и пренебрежением разговаривает Ротерхэм, когда кто-нибудь, на его взгляд, несет вздор. Его, похоже, забавляли наивные вещи, которые она изрекала, хотя тогда я решила, что он просто поддразнивает девочку, причем не очень добро.

— Я тоже так полагала, но кажется, мы обе ошибались.

— Получается, что так! А тут еще этот бал в Куэнбери! Вот почему он повез на него своих воспитанников. Хотя тон, каким Ротерхэм говорил об Эмили в тот вечер, когда вы поссорились из-за того, что он танцевал только с ней… Как же он мог так себя вести, если чувствовал к ней хоть малейшую симпатию? Помнишь, он еще рассказывал нам, как не мог вытянуть из малышки ничего, кроме «да» и «нет»? Как, не добившись от нее ни одной естественной фразы, был вынужден уйти?

— Очень хорошо помню. Помню и свои слова, сказанные в тот вечер. Я и сейчас считаю, что ее поведение могло уязвить Айво, и то, что начиналось как простая забава, переросло в серьезное увлечение. Ведь до сих пор, уверена, все ходили перед ним на цыпочках. Я восхищаюсь Эмили, однако не думаю, что она способна укротить противного маркиза.

— О, Серена, я уверена, что она и не помышляет об этом! Он ведь ей не нравился. Более того, девочка просто боялась Ротерхэма! Вот почему эта новость кажется мне такой ужасной.

— Ну, если он любит Эмили, то ей нечего бояться. — В голосе Серены чувствовалось напряжение.

— Если любит… Нет, я не могу в это поверить.

— Ты можешь во многое не верить, но это уж вещь неоспоримая. Ничто другое не могло заставить Айво сделать ей предложение. У Эмили нет ни знатности, ни состояния — одно только хорошенькое личико и простодушие котенка.

— Тогда он просто увлечен ею, а это хуже всего — ведь скоро Ротерхэм излечится от своего увлечения, тогда она быстро ему надоест и от этого будет только мучиться.

— Ты рисуешь ее будущее в довольно мрачных тонах.

— Да, потому что знаю, какой жестокий у него характер и как он бесчувственен. Я уж не говорю о его самонадеянности и заносчивости. К тому же я знаю, что девочку втянула в это дело ее отвратительная мать.

Серена пожала плечами:

— А ты-то что так кипятишься? В конце концов, это тебя не касается.

— Правильно, не касается. Но если бы ты знала, что это значит, когда молодую девушку вынуждают выйти замуж за человека вдвое старше ее, ты бы… — Фанни замолчала, смутившись от собственных слов. Щеки у нее запылали, она была явно напугана и поспешно произнесла: — Извини меня! Я совсем не хотела… Я бы ни за что на свете… Не понимаю, как это сорвалось у меня с языка.

— Тебе совсем не нужно извиняться. Ваш брак с отцом всегда казался мне чудовищным, и я искренне жалела тебя.

— Нет, не говори так! Твой папа… Не существовало человека более доброго и внимательного, чем он. Ты не должна думать, что я хотела сравнить его с Ротерхэмом.

— Я и не думаю. Ну же, Фанни, не плачь. Все это грустно, но ты не должна из-за этого расстраиваться. Какое нам дело до проблем Эмили?

Вдова вытерла слезы:

— Ну как ты можешь быть такой бесчувственной! Эту помолвку следует предотвратить.

— Предотвратить? Это невозможно. Выбрось эту мысль из головы, Фанни. Помолвка объявлена, и все должно следовать своим чередом.

Девушка говорила так сурово, что Фанни испугалась.

— Но, Серена! Ты-то в свое время думала иначе! — вырвалось у нее.

— Да, думала. И именно поэтому помолвка не должна быть разорвана. И не будет разорвана — об этом уж позаботится эта Лейлхэм. — Серена помолчала мгновение, а потом продолжила: — Что ж, мне нужно успеть послать ему мои поздравления. И лучше сделать это немедленно.

— Серена, мне, наверное, тоже следует их поздравить. Но прости, ничто на свете не заставит меня поздравлять ее или его с событием, о котором я глубоко сожалею! — с необычной для нее горячностью воскликнула Фанни.

Но ее падчерица уже уселась за письменный стол.

— В этом нет необходимости, — сказала она, не поворачивая головы. — Я напишу от твоего имени все, что требуется в подобных случаях.

— Вот уж не надо!

Ее раздражительное замечание осталось без ответа, но через некоторое время Серена сказала:

— В конце концов, для меня все складывается вполне удачно. Лучшего момента для объявления, которое мне нужно сделать, просто не найти. Ротерхэм, пожалуй, будет слишком поглощен своими проблемами, чтобы придраться к моей помолвке.

— Верно! — немного оживилась Фанни. Воцарилось долгое молчание, нарушаемое лишь скрипом пера. Вдова, сидевшая у окна, подперев рукой подбородок, погрузилась в свои невеселые мысли. Вдруг ее внимание привлекло старое ландо, появившееся внизу как раз под окном. Она вскрикнула:

— Серена, это миссис Флур! Наверное, явилась, чтобы сообщить тебе новости. Боже милосердный, ну и вид у нее в этой шляпе! Ой, дорогая, ее высаживает из кареты какой-то джентльмен, сейчас это ландо опрокинется под ее весом! Поторопись, Серена. Может, мне приказать Либстеру объявить ей, что мы обе уехали?

— Нет, конечно. Зачем? — Серена стряхнула с письма песок и открыла маленький ящичек, в котором Фанни хранила сургуч.

— Ох, я просто не знаю… Лучше бы она сюда не приезжала. Ума не приложу, что мне ей говорить.

— Ерунда! Ты скажешь все, что нужно.

— Может быть, она не сможет забраться сюда по лестнице? — нервно хихикнула Фанни.

Но миссис Флур оказалась способной на такой подвиг, хотя у нее ушло на это много времени. С помощью перил и сильной руки мистера Горинга она вскарабкалась наверх — запыхавшаяся, но торжествующая — и остановилась перевести дыхание. Увидев, что Либстер готов распахнуть двери в гостиную, она остановила его, просто вцепившись тому в рукав. Оскорбленный дворецкий высокомерно на нее взглянул и ледяным тоном произнес: «Мадам?»

— Уф! — с натугой выдохнула миссис Флур. — Погоди! Ты запихиваешь меня внутрь, как селедку в бочку.

— Одну минуточку, если не возражаете, — вмешался мистер Горинг, которого ничуть не смутили ни странное поведение его старой знакомой, ни явное негодование дворецкого. Он забрал веер из рук миссис Флур, раскрыл и стал быстро махать им перед ее лицом.

— Спасибо, Нед, — тут же отреагировала она. — Господи, жара просто убийственная!

Сделав вывод, что теперь гостья готова к встрече с его хозяйкой, Либстер открыл двери и объявил тоном человека, вынужденного воздерживаться от комментариев:

— Миссис Флур и мистер Горинг, миледи!

Фанни пошла к ним навстречу, протянув руку:

— Как поживаете? Рада, что вы навестили меня, мадам. Не присядете ли? Либстер, пожалуйста, принесите вина.

Дворецкий с достоинством поклонился и направился к двери. Но так как походка у него была степенная, ему удалось услышать слова миссис Флур:

— Моя милая красоточка! Ваш дворецкий из кожи вон лез, пытаясь убедить меня, что вас нет дома. Я не осуждаю его за это. Я так и сказала ему: «Сударь, не беспокойтесь! Ее светлость сразу же меня примет, уж поверьте мне!» Он поверил. И вот я здесь. Я привезла с собой мистера Горинга на тот случай, если меня хватит тепловой удар, — такое со мной уже случалось, как раз посреди Южного парада. Все так переполошились, будто в город цирк приехал! Нед, поклонись леди Спенборо!

Мистер Горинг, который в это время пожимал руку Серене, явно не обиделся на этот повелительный тон и тут же повернулся, чтобы поздороваться с хозяйкой дома. Фанни вежливо приветствовала его, но не успела протянуть ему руку, так как миссис Флур завладела ее вниманием:

— Если вы видели утреннюю газету, мэм, тогда вам должно быть понятно, почему я здесь.

— Разумеется. Очень… очень интересная новость, мадам. Уверена, она вас чрезвычайно обрадовала.

— Что ж, — ответила миссис Флур, — слов нет, выйти замуж за маркиза приятно — они ведь под ногами не валяются. И было бы странно, если б я не раздулась от удовольствия настолько, что вот-вот корсет лопнет! Если жених нравится Эмме, я рада, что он маркиз. Если не нравится — то будь он хоть сто раз маркизом, я все равно стану говорить, что моей внучке будет лучше с простым человеком, который придется ей по душе.

— Мы должны предположить, что он ей нравится, — улыбнулась Серена.

— Прошу прощения, милочка, но мы не должны предполагать ничего такого, — возразила миссис Флур. — Вы, Серена, мою дочь знаете. Уверена, что и ее светлость тоже знает. Меньше всего ее волнует, что там по душе или не по душе бедной малышке Эмме. И это сущая правда, хотя мне и тошно говорить такое о своей собственной плоти и крови.

Фанни не знала, как реагировать на эту откровенную речь. К счастью, именно в этот миг в комнату вошел Либстер, и она предложила гостям освежающие напитки, уклонившись тем самым от ответа.

— Вы, мадам, разумеется, получили от них письмо? — спросила Серена.

— Да. Сьюки написала мне, но Эмма не из тех, кто любит писать письма. Даже если бы она и черкнула мне пару строк, я бы не узнала из них больше, чем знаю сейчас, потому что Проул заставила ее вызубрить набор посланий из «Полного руководства по написанию писем» и запретила употреблять любые другие пособия. Ну а Сьюки, естественно, на седьмом небе от радости! Вообще-то можно подумать, что моя дочь сама втюрилась в бесценного маркиза — она так расхваливает его, что, если бы даже половина написанного ею оказалась правдой, я бы решила, что этот Ротерхэм — ангел небесный. А так как Нед, который оказался рядом, когда Роджер принес газету, смог рассказать мне, что маркиз — прославленный охотник, я и подумала, что мне следует приехать прямо к вам, леди Серена. «Попомни мои слова, — сказала я, — ее светлость знает об этом типе все!» И не стесняйтесь говорить в присутствии Неда, дорогая. Считайте, что он вроде как мой сын. Правда, к сожалению, это не так. Более того, Нед хорошо знаком с Эммой — проводил с нею много времени, пока малышка жила у меня. Он ходил с нами на балы, в театры и всякие другие места…

Серена взглянула на Горинга, однако по выражению его лица ничего нельзя было понять.

— Да, лорд Ротерхэм хорошо известен в спортивном мире, — сказала Фанни бесцветным голосом.

Мистер Горинг, созерцавший вино в своем стакане, поднял голову и пристально посмотрел на нее.

— Начнем с того, что мне не очень-то по душе, что я о нем услышала, — с сомнением в голосе произнесла миссис Флур. — Если маркиз — наездник, значит, обязательно играет на скачках. А у меня на шее уже есть один игрок, и второго такого не надо.

Фанни так ошеломило предположение миссис Флур, что Ротерхэм сядет ей на шею, что она просто оторопела. Серена же только рассмеялась добродушно:

— Не волнуйтесь, мадам. У лорда Ротерхэма огромное состояние, и он больше привержен боксу и охоте, нежели азартным играм.

— Приятно слышать, дорогуша. Конечно, мне не нравится бокс — вульгарное занятие, и, по-моему, маркизу негоже заниматься таким спортом. И тем не менее Нед говорит, что этот бокс нынче в моде у знатных кавалеров, ну а потом не станет же Ротерхэм водить Эмму в залы для бокса. Хотя, если он считает, что заставит мою внучку ездить с ним на охоту, это тоже напрасно! Малышка ведь до смерти перепугается.

— Надеюсь, мадам, маркиз знает о том, что… что она не разделяет этих его увлечений.

— Если нет, то обязательно узнает при первом же случае, когда увидит, сколько слез она прольет оттого, что кошка поймала мышонка, — ответила миссис Флур. Она бросила сверлящий взгляд на Серену. — Итак, рассказывайте, милочка! Сколько ему лет?

— Тридцать восемь, — спокойно ответила девушка.

— Тридцать восемь! Боже, да он же больше чем на двадцать лет ее старше! — ужаснулась бабушка Эммы.

— Верно. Но по крайней мере он не косоглаз, — слегка улыбнулась Серена.

— А если не косоглаз, то почему, хотелось бы мне знать, его никто не подцепил много лет назад? — язвительно спросила миссис Флур. — У него с головой-то все в порядке?

— Еще как в порядке! У маркиза великолепный ум, и он не страдает от каких-либо недугов.

— Это уже лучше. — Пожилая леди вздохнула облегченно. — Красавчик?

— Я бы скорее назвала его внешность запоминающейся. Хотя он определенно не красавец.

— Вы хорошо его знаете, милочка?

Фанни с опаской покосилась на Серену. А та после секундного замешательства ответила:

— Очень хорошо. Я знаю маркиза всю свою жизнь.

— Вот! Что я тебе говорила? — обернулась миссис Флур к своему спутнику. — Я знала, к кому мне обратиться! А теперь, мэм, будьте так добры, а я ведь знаю, что вы добрая душа, — ответьте-ка мне вот на какой вопрос: этот человек сможет стать хорошим мужем моей Эмме?

— Я надеюсь, мадам. Он может дать ей… высокое положение в обществе, богатство…

— Да это я и сама знаю, — помрачнела миссис Флур. — Я вас спрашиваю не об этом, дорогуша.

Понимая, что сейчас не только миссис Флур, но и мистер Горинг пристально смотрит на нее, Серена воскликнула умоляюще:

— Дорогая мадам, пожалуйста, не расспрашивайте меня. Вы, вероятно, не знаете, что когда-то я сама была помолвлена с лордом Ротерхэмом.

Взгляд мистера Горинга сделался еще более напряженным, а миссис Флур от изумления едва не выронила стакан с вином.

— Вы? — ахнула она. — Боже всемогущий! Вот это да! Об этом-то Сьюки не сочла нужным мне сообщить. Если, конечно, она сама знает.

— Сообщения о нашей помолвке, а затем о разрыве были напечатаны во всех газетах, мадам, — покраснев, ответила Серена.

— Ну, разумеется. Это урок мне — нужно читать матримониальную хронику. Хотя, говоря откровенно, я к этому не приучена. Что ж, прошу прощения, милочка. Но если бы я даже и знала об этом, то все равно поинтересовалась вашим мнением об этом джентльмене, правда, тогда сделала бы это с глазу на глаз. И уж точно — не в присутствии Неда Горинга. Надеюсь, вы верите мне?

— Я не понимаю, почему мое присутствие имеет такое значение? — вмешался вдруг ее спутник. — Если хотите, я уйду. Но, независимо от того, уйду я или останусь, не задавайте, пожалуйста, ее светлости больше никаких вопросов!

— Спасибо вам! — улыбнулась ему Серена. — Но ведь вполне естественно, что миссис Флур захотела бы узнать, почему я разорвала свою помолвку с маркизом. Хотя причина, по которой я это сделала, ни в коей мере не помешает ему стать идеальным мужем для другой женщины. Правда заключается в том, что мы обнаружили, что совсем не подходим друг другу, У нас удивительно схожие характеры. В сущности, каждый из нас очень властен по натуре, и нрав у нас обоих отнюдь не покладистый. Но женщина с более мягким, чем у меня, характером не сможет провоцировать Ротерхэма так, как я, и будет вполне довольна браком с ним.

— Да, у моей девочки как раз такой нрав, — ответила миссис Флур. — Конечно, мужчина и должен быть хозяином в своем доме. Я не имею ничего против этого, но до тех пор, пока он не лезет в дела, которые его не касаются. И если я обнаружу, что этот маркиз не понимает разницы между хозяином и тираном, я не дам Эмме ни единого пенса. И посмотрим тогда, что скажут он и Сьюки!

— Боюсь, мадам, что вопрос о состоянии вашей внучки не волнует лорда Ротерхэма.

— Ах, вот как! Что ж, если Эмму выдают замуж против ее воли, то я отправлюсь в Лондон и расскажу его светлости, кто я такая и что собираюсь сделать. А собираюсь я снять дом в лучшей части города и поселиться там как его бабушка. И тогда посмотрим, станет ли волновать это маркиза или нет! — торжествующим тоном провозгласила старая леди.

Глава 13

Письмо от леди Терезы пришло сразу же после публикации о помолвке в «Газетт». Тетушка не заплатила за его отправку, и Серене пришлось самой уплатить почтовый сбор за то, чтобы прочитать две страницы сплошных стенаний и обвинений. Даже родная сестра Ротерхэма не так остро переживала его новую помолвку, а леди Тереза восприняла ее как личное оскорбление и во всем обвиняла племянницу.

Что касается леди Лейлхэм, то слова были бессильны описать бесстыдную вульгарность ее поведения. С того самого момента, как «Создание» привезла свою дочь в город, она не упускала возможности навязать ее Ротерхэму — но кто мог предположить, что человек его возраста способен увлечься смазливой внешностью и наивностью? Леди Тереза пророчила катастрофу всем, кто был вовлечен в эту затею, и надеялась, что, когда Серена будет умирать старой девой, она припомнит ее слова и пожалеет о своем поведении! А пока же она «оставалась искренне ее любящей тетушкой».

Двумя днями позже миссис Флур получила почту из Лондона. Она встретила Серену в галерее, расплывшись в улыбке, и протянула ей письмо Эмили, умоляя прочитать его. «Добрая душа, никогда я не получала от малышки таких писем! — объявила она — Девочка так счастлива, что не помнит себя от радости! Впрочем, вы сами все узнаете».

Серена с неохотой взяла конверт, но старая леди так настойчиво просила ее прочитать письмо, что она не стала противиться.

Послание не отличалось красотой стиля или силой чувств. Но оно не подражало никаким эпистолярным руководствам — в каждом бессвязном, но восторженном предложении звучал голосок Эмили. Серене оно показалось словоизлиянием ребенка и воспринималось скорее как описание обещанного праздника, нежели помолвки. Хотя имя Ротерхэма повторялось в нем неоднократно, каждый раз оно упоминалось в связи с его титулом, богатством, прекрасными особняками, которыми тот владел, великолепными лошадьми, на которых он ездил, и той завистью, которую вызывало, других дам это событие. Маркиз катался с Эмили в своем экипаже в Гайд-парке, и все глазели на них, потому что, говорят, его никогда прежде не видели там с женщиной. А когда он взял их с мамой в оперу, это было похоже на выезд в свет с принцем, потому что у него имеется собственная ложа в лучшем месте, и все его знают, и они тут же сели в карету, потому что, как только швейцары увидели его покидающим ложу, они тут же кинулись подозвать кучера, и им даже не пришлось ждать в вестибюле или объявлять свое имя. А Ротерхэм-Хаус! Если бы бабушка увидела этот дом, то она бы просто обомлела! Пусть она представит, как ее малышка Эмили будет хозяйкой такого особняка и станет давать в нем всякие званые вечера и сама будет стоять на верхней ступени лестницы с диадемой в прическе. В этом дворце сотни слуг, и некоторые из них выглядят так представительно, что их вполне можно принять за солидных гостей, а все лакеи — в черных атласных штанах до колен. А потом в Лондоне есть Делфорд-парк, где она еще не была, но знает, что он куда больше, чем Милверли-Парк, и она даже не может себе представить, как будет гулять там…

Серена читала дальше и видела перед собой простодушную девочку, ослепленную богатством, потрясенную тем, что она внезапно стала героиней какого-то фантастического сновидения, опьяненную собственным сокрушительным успехом. Но ни одно слово не указывало на то, что у девочки появилась привязанность к маркизу.

Серена не могла дочитать до конца все листки, настолько ясно говорили они о том, что любовь здесь отсутствовала напрочь, по крайней мере у одного из участников этой сделки. Как могла миссис Флур увидеть в письме что-то еще, помимо обычного возбуждения ребенка, польщенного вниманием к себе? И что Серена могла сказать об этом обескураживающем послании?

— Ну как? — поинтересовалась старая леди. — Что вы думаете об этом, милочка?

Девушка вернула ей сложенные листки:

— Она слегка увлечена происходящим, что совсем неудивительно. Возможно…

— Это точно! — захихикала миссис Флур. — Еще бы, она так счастлива, так довольна! Маркиз просто ослепил ее, а? Малышка только и твердит о Ротерхэме, будто помимо него в Лондоне нет ни единой души. Видимо, так оно ей и кажется! Не припомню, когда сама я была в таком же восторге, а какая это для меня радость, вы и не поверите! — Она полезла в ридикюль за носовым платком и вытерла глаза. — Почитайте, как она пишет о том, чтобы я навестила ее в этом прекрасном доме. Ах ты, золотое сердечко! Я ведь не поеду, но все равно приятно знать, что она хочет, чтобы я забыла обо всех обидах.

Серена сказала, что все это прекрасно, и оставила миссис Флур наедине с ее блаженными мечтаниями о чужом богатстве. Дома она не стала рассказывать Фанни о письме и попыталась выбросить его из головы, но мысленно снова и снова возвращалась к этим листкам, размышляя об их содержании. Она предчувствовала, что ничто, кроме разочарования, не ждет столь несовместимую пару, и с изумлением, смешанным почти что с отвращением, спрашивала себя: как мог Ротерхэм быть настолько близоруким, чтобы не разглядеть за очаровательной мордашкой пустенькую глупышку?

Прошла неделя, и она получила ответ на свое письмо к маркизу. Лондонская почта прибывала в Бат каждое утро между десятью и двенадцатью часами, и письмо было принесено из почтового отделения за полчаса до того, как Серена отправилась на пикник под присмотром знакомой молодой дамы. Фанни сочла неприличным для себя быть участницей веселой компании, поэтому отказалась ехать и даже робко попыталась отговорить от поездки падчерицу. Но та, похоже, быстро восстановила свою жизнерадостность и проявляла теперь склонность к развлечениям. Можно было даже сказать, что ею овладело какое-то неистовое веселье, граничившее с бесшабашностью. Фанни последнее время постоянно жила в страхе, что Серена вдруг снова решит ездить на балы, и попыталась внушить майору Киркби, что ему необходимо удержать девушку от неразумного решения. В ответ Гектор беспомощно развел руками:

— Что я могу сделать?

— Она должна прислушиваться к тому, что вы говорите.

Он лишь покачал головой.

— Вы не правы, мистер Киркби. Если бы вы запретили ей…

— Запретил? Я? Да вы знаете, какое негодование это вызовет! Нет, леди Спенборо, я не осмелюсь.

— Вам она не сможет возражать.

Но он покраснел и сбивчиво забормотал:

— Я не имею права… Вот когда мы поженимся… Я никогда не смогу помешать ее развлечениям. И потом, — добавил он жалобно, — если она это делает, значит, это правильно.

Фанни поняла, что Гектор просто боится разгневать Серену, а так как она испытывала к майору глубокую симпатию, то не стала больше настаивать. Она надеялась только на то, что падчерица сама воздержится от посещения публичных балов, и попросила ее вести себя благоразумно. Под присмотром миссис Осборн Серена, которая в этот момент водружала на свои рыжие вьющиеся волосы очаровательную соломенную шляпку, украшенную белыми розами, бросила на Фанни озорной взгляд и ответила кротко:

— Слушаюсь, мамочка.

Серена в сопровождении майора отправилась на пикник, а Фанни, проглядев свежую почту, обнаружила в ней письмо с именем Ротерхэма на конверте и принялась терпеливо ждать, когда Серена вернется в Лаура-Плейс. Та вернулась к обеду и вместо того, чтобы тут же прочитать письмо, отложила его в сторону.

— Фанни, я заставила тебя ждать? — спросила она. — Прости меня! Прикажи подавать на стол немедленно. Я вернусь через пять минут.

— Нет, сначала прочитай письма. Я заметила на одном из них — кстати, оплаченном, — имя Ротерхэма. Тебе ведь наверняка не терпится узнать, как он воспринял новость о твоей помолвке?

— Меня больше волнует то, что я заставила тебя ждать. Думаю, не имеет никакого значения, понравилась ли эта новость Айво или нет. У него нет оснований не дать мне согласия. А после обеда я прочитаю, что он там понаписал.

Услышав это, вдова чуть не поколотила ее. Но когда девушка наконец сорвала печать с конверта и достала один-единственный листочек бумаги, Фанни ждало разочарование. Она, затаив дыхание, следила, как Серена водит глазами по строчкам, и нетерпеливо спрашивала:

— Ну что? Что он пишет? Он не запретил тебе выходить замуж?

— Как он может мне запретить? Он никак не прокомментировал эту новость, просто написал, что на следующей неделе будет в Клейкроссе и в четверг заедет в Бат на один день, чтобы обсудить со мной окончательный текст завещания. Мы пригласим его и Гектора на ужин.

— И это все, что он написал? — удивилась Фанни.

— Ты же знаешь его стиль. Это типичный пример того, как он пишет письма. Конечно, Айво благодарит меня за поздравление и считает, что ему следует лично познакомиться с майором Киркби, прежде чем он даст официальное согласие на мой брак.

— Ну, по крайней мере, он не выразил несогласия! — облегченно вздохнула Фанни.

Но когда в следующий четверг Ротерхэм вошел в их гостиную, от этой ее убежденности не осталось и следа. Чувствовалось, что маркиз находится не в лучшем расположении духа. Он сардонически улыбался, а густые черные брови были мрачно сдвинуты. В соответствии с этикетом Ротерхэм был одет в вечерний пиджак и бриджи, но, как всегда, в его облике сквозила некоторая небрежность, словно фасон его жилета или узел галстука не имели для маркиза никакого значения. Он сумрачно поздоровался с Фанни и повернулся к Серене.

Та отметила его приезд тем, что впервые надела платье, сшитое лучшей модисткой Бата. Это было удивительное произведение портновского искусства — платье из белого атласа с низким лифом и длинным шлейфом украшали черные узорчатые кружева. В тон платью Серены были бриллиантовые серьги и жемчужное ожерелье из трех ниток, которое отец подарил ей на совершеннолетие. Она выглядела великолепно, однако от Ротерхэма услышала нелестное замечание.

— Боже мой. Серена! — воскликнул он, пожав девушке руку. — Ты похожа на сороку.

— Именно так. Полагаю, тебе это не по вкусу? — Глаза ее блеснули гневом. Маркиз пожал плечами:

— В этих вещах я ничего не смыслю.

— Дорогой Айво, любой, кто хоть раз в жизни посмотрел на тебя, не усомнится в этом.

Встревоженная Фанни поспешно прервала эту многообещающую прелюдию к перепалке, которой она так боялась:

— Лорд Ротерхэм, позвольте представить вам майора Киркби.

Ротерхэм повернулся к майору, которого до сей минуты, казалось, не замечал. Мрачно оглядев того с головы до ног, он протянул руку и бросил небрежно:

— Как поживаете?

Эти двое мужчин, подумала Фанни, были полной противоположностью друг другу. Они могли бы служить моделями для Аполлона и Вулкана. Один — высокий и изящный, с классическими чертами лица и золотистыми волосами. Другой — смуглый, с грубой лепки чертами и массивными плечами, олицетворение силы и мощи. Их невозможно было даже сравнивать. Всем — внешностью, манерами, поведением — Гектор затмевал маркиза.

— Мы встречались с вами раньше, сэр, — заметил майор.

— Правда? — процедил Ротерхэм, слегка вскинув бровь. — Не припомню, когда и где.

— И не раз, — ответил майор, выдерживая тяжелый взгляд маркиза. — В Лондоне, семь лет назад.

— Неужели? Ну, если семь лет назад, думаю, я имею право не помнить обстоятельств той встречи. Вы были одним из поклонников Серены?

— Да.

— Ну, тогда нет ничего удивительного! Я никогда не различал в этой толпе отдельных лиц.

На этот раз в разговор вмешалась Серена:

— Я писала тебе, Ротерхэм, что наше чувство проверено временем.

— Да, конечно писала. Но вряд ли ты ждала, что я поверю в то, что этому чувству столько лет. У меня, наоборот, были все основания считать, что это не так.

Серена густо покраснела, майор крепко сжал губы. Фанни снова кинулась спасать положение:

— Я еще не поздравила вас, лорд Ротерхэм, с помолвкой. Надеюсь, вы оставили мисс Лейлхэм в добром здравии?

— Да, в добром здравии и в сиянии красоты! Вы напомнили мне о том, что она просила меня передать наилучшие пожелания вам обеим. И о том, что я ваш должник.

— Должник? — недоверчиво переспросила вдова.

— Я так думаю. Ведь это вы представили меня мисс Лейлхэм, и посему я считаю себя обязанным вам.

Фанни сумела выдавить из себя лишь единственную фразу:

— Желаю вам обоим счастья.

— Благодарю. Вы замечательная сваха, леди Спенборо, примите мои комплименты.

Фанни спасло лишь появление дворецкого, объявившего, что ужин подан.

Они перешли в столовую и в присутствии слуги обсуждали лишь малозначащие темы. Серена прекрасно умела поддерживать беседу и направлять ее в нужное русло. И какой бы раздраженной она ни была, ей всегда удавалось выполнять обязанности хозяйки дома. Сидевшая напротив нее Фанни — расстроенная и подавленная — одновременно и удивлялась Серене, и восхищалась ею, изо всех сил стараясь вести себя непринужденно. Но в присутствии Ротерхэма это ей никогда не удавалось. Даже когда тот был настроен благодушно, Фанни ощущала себя дурочкой. Когда же сегодня он сцепился с Сереной, ее и вовсе охватили дурные предчувствия.

Майор заметил это и, перехватив взгляд Фанни, ободряюще улыбнулся. Затем, улучив удобный момент, незаметно устранился от дискуссии о деспотичном поведении короля Испании, восстановленного на троне, повернулся к ней и спросил негромко, смогла ли Фанни подобрать подарок к дню рождения ее младшей сестренки, который бы пришелся той по вкусу. Вдова с благодарностью ответила, почувствовав себя защищенной. А Серена, увидев, как ее мачеха самозабвенно ругает городские магазины и описывает Гектору, как она искала определенный тип шкатулки для швейных принадлежностей, была только рада оставить испанскую тему — она и выбрала ее только для того, чтобы майор Киркби мог компетентно высказаться об этом предмете. Ротерхэм тоже стал слушать рассказ Фанни, при этом исподлобья внимательно изучая майора. Потом обернулся к Серене и спросил:

— Полагаю, леди Тереза рассказала тебе о дуэли Букингэма с сэром Томасом Харди? Это странная история! Причиной поединка, говорят, стали некие оскорбительные письма — то ли о леди Харди, то ли адресованные непосредственно ей. Письма анонимные, разумеется, хотя сэр Харди считает, что их автор — Букингэм.

— Его убедила в этом ее светлость. В этом-то я не сомневаюсь. Не верю ни единому ее слову. А кто-нибудь верит?

— Только неутомимые сплетники. Характер джентльмена служит или, по крайней мере, должен служить Букингэму защитой.

— Я тоже так считаю. А теперь расскажи, Айво, как развивается этот старомодный роман? Тетушка написала мне, что видела их дряхлейшества флиртующими друг с другом на каком-то вечере.

Он ответил так язвительно, что Серена не могла удержаться от хохота. Уже через секунду оба они были поглощены беседой, которая, как надеялась Фанни, теперь пойдет по другому руслу. У Ротерхэма, кажется, улучшилось настроение — он вовсю потчевал Серену едкими шутками, то и дело звучали различные имена и прозвища — теперь уже маркиз завладел беседой. И снова Фанни изо всех сил пыталась уразуметь, о чем идет речь. Что-то было сказано о герцоге Девонширском, который обедал в Карлтон-Хаус, сидя между канцлером и лордом Кейтнессом. И что в этом было такого, что заставило Серену вскрикнуть: «Понсонби слишком ленив, Тьерни слишком нездоров, а лорд Джордж Кавендиш слишком нагл, чтобы быть лидером». «Каким лидером?» — подумала Фанни.

— Я думала, в этом сезоне они ничего не добились, — заметила Серена.

— Напротив. Броуэм, разумеется, устроил большой переполох. Кстати, Кроукер блестяще отбил атаку на проект бюджета морского ведомства. В результате ему предложили пост члена Тайного Совета, однако он отказался.

— А вы, майор Киркби, интересуетесь политикой? — в отчаянии спросила Фанни.

— Нисколько, — ответил он весело.

— Как не стыдно, Гектор! — упрекнула его Серена. Майор улыбнулся ей, но покачал головой:

— Ты должна просветить меня на этот счет.

— Вас, видимо, интересовали более важные вещи, майор, — заметил Ротерхэм, откидываясь в кресле со стаканом виски в руке.

— Не знаю. Но политикой пока мне заниматься не приходилось, это точно.

— Ты должна увлечь его этим, Серена. Партия нуждается в притоке свежих сил.

— Нет, только не я. Было бы смешно стараться увлечь майора тем, чем он абсолютно не интересуется.

— Тем не менее тебе это удастся.

— Хочешь, поспорим?

— Не хочу тебя грабить. Ты ведь не из тех, кто зарывает свои таланты. — Он поднес стакан к губам и взглянул на Гектора. — Вы знаете, майор. Серена рождена, чтобы стать хозяйкой какого-нибудь политического салона. Вы сможете подчинить ее себе? Сомневаюсь.

— Она знает, что я даже не стану пытаться.

— Бог мой! Надеюсь, вы шутите? Иначе вы будете представлять из себя ужасное зрелище, поверьте мне.

— А я надеюсь, Гектор знает, что ты просто несешь чушь! — Серена встала, протянула руку майору и одарила его одной из самых ослепительных своих улыбок. Тот поцеловал девушке руку.

— Конечно, знаю. И ты тоже знаешь: я сделаю все, что ты ни пожелаешь, — засмеялся он.

Ротерхэм потягивал вино, наблюдая эту сцену с неожиданным одобрением. Гости покончили со вторым блюдом, и по знаку Серены слуги покинули столовую. Фанни взяла свой веер и хотела было встать, но тут Серена сказала:

— Итак, Айво, я получу твое одобрение и согласие на брак?

— Конечно. Разумеется, если не обнаружу какой-нибудь пустяк, вроде того, что у майора есть жена в Испании. И когда вы планируете обвенчаться?

— Не раньше, чем я сниму траур. Мне кажется, сейчас неуместно даже объявлять о помолвке.

— Естественно. Но так как контроль за твоим состоянием перейдет от меня к майору, мне нужно поговорить с ним об этом.

— О, конечно! — вежливо ответила Серена. — Мне хотелось бы знать, на что я могу рассчитывать, Айво. Я никогда не спрашивала об этом, потому что, знай я точную сумму, которая была бы в моем распоряжении, если бы не это ужасное опекунство, моя жизнь стала бы еще более невыносимой!

— У тебя будет примерно десять тысяч фунтов в год, — бесстрастно ответил Ротерхэм.

— Десять тысяч в год? — испуганно переспросил майор.

— Да, примерно, — взглянул на него маркиз. — Точно я сказать не могу. Эти деньги поступают из различных источников. Сейчас я объясню вам, из каких.

— Но… Бог мой, это невозможно! Я, конечно, знал, что между нашими состояниями должна быть разница, но не такая же!..

— Признаюсь, я тоже не думала, что это будет такая огромная сумма, — слегка удивилась Серена.

— Но ведь должен быть майорат! — воскликнул Гектор, словно цепляясь за спасительную соломинку. — Если доход такой огромный, значит, состояние… — Он умолк, пытаясь подсчитать сумму.

— Оно равняется примерно двумстам тысячам фунтов, — подсказал Ротерхэм. — Все, что принадлежит семейству Карлоу, естественно, переходит по наследству вместе с титулом. Это же состояние было унаследовано покойным графом от его матери и принадлежало исключительно ему.

— Да, я знаю. Папа всегда говорил, что я получу в наследство бабушкины деньги. Но я думала, что их хватит лишь на безбедную независимую жизнь. А это состояние можно назвать весьма солидным. Как ты считаешь, Фанни?

— Я бы не знала, что мне делать даже с половиной этих денег, — испуганно произнесла вдова. Маркиз улыбнулся:

— Ну, Серена-то найдет, как ими распорядиться. Вероятнее всего, она еще и в долги влезет.

— Я бы хотел, чтобы этим состоянием нельзя было распоряжаться! — Эти слова, произнесенные майором с большой горячностью, заставили Серену изумленно взглянуть на Гектора.

— Что ты имеешь в виду, дорогой? Ты же не думаешь, что я совершу подобную нелепость — влезу в долги. Уверяю тебя, я не настолько безрассудна. Ротерхэм, не могу понять, почему ты так гнусно смеешься. Да у меня в жизни не было никаких долгов!

Маркиз бросил на нее насмешливый взгляд:

— Извини меня, Серена. Тогда расскажи мне, как ты умудрилась на семьсот фунтов в год, которые — как я считал в своем невежестве — ты тратила на наряды, содержать эту дорогую конюшню?

— Ты прекрасно знаешь, что все мои лошади были куплены папой.

— Ах да! Но сейчас тебе придется покупать лошадей за собственные деньги.

— Я с легкостью могу себе позволить это и не заботиться ни о чем!

— Ты права. И все же тебе придется быть поосторожней в тратах! Вряд ли разумно платить девятьсот гиней за какую-нибудь эффектную гнедую, от которой ты с радостью избавишься, поездив на ней всего один день.

Щеки девушки залил гневный румянец.

— Можно подумать, ты никогда не обманывался насчет лошадей!

— Бывало, — задумчиво проговорил Ротерхэм. — Но не могу припомнить случая, когда бы я заплатил бешеную сумму за кобылу, которая…

— Замолчи! — вскричала Серена. — Это было так давно… Я была совсем девчонкой… Только ты способен упрекать меня за это после стольких лет, Ротерхэм. Разве сейчас я совершаю ошибки? Отвечай!

— Нет, больших ошибок ты не совершаешь. Готов поспорить на любую сумму, что за ту кобылу, которую я видел в Милверли, ты заплатила слишком дорого, но…

Серена вскочила:

— Если ты посмеешь… Если посмеешь еще раз сказать, что она вислозадая…

— Серена, ради Бога! — взмолился майор. — Ты пугаешь леди Спенборо. Какое, черт возьми, это имеет значение, если лорду Ротерхэму вздумалось покритиковать твою кобылу?

Она не обратила на Гектора никакого внимания и продолжала с вызовом смотреть на маркиза.

— Ну что, милорд?

— Не пытайся запугать меня, девочка! — парировал тот. — Говорю тебе еще раз: у нее слишком низкий зад, — глаза его сверкнули, — и ты это знаешь!

Серена прикусила губу. Одну-две секунды она глядела Ротерхэму прямо в глаза, потом внезапно расхохоталась и снова села.

— Возможно, она и вислозадая, но только чуть-чуть. А тебе не следует быть таким противным и выставлять меня на посмешище перед моим женихом.

В глазах Айво все еще сверкала легкая усмешка.

— Я просто не мог не поддаться искушению проверить, клюнешь ли ты на эту приманку. Но можешь утешиться тем, что во гневе ты выглядишь просто ослепительно.

— Благодарю. Сама себе я не очень нравлюсь в таком состоянии. Кстати, о чем мы говорили до того, как началась эта глупая перепалка?

— Майор Киркби пожелал, чтобы твоим состоянием нельзя было воспользоваться. Если, как ты говоришь, я не должен провоцировать тебя, то я поостерегусь аплодировать этому мудрому предложению.

— Вы ошибаетесь, — сказал Гектор. — Я думал не о том, чтобы уберечь Серену от долгов. Я хотел бы, чтобы это состояние — или большая часть его, как хотите! — было защищено таким образом, чтобы ни она, ни я не могли бы вообще использовать его.

— Но, дорогой Гектор! Ты, должно быть, сошел с ума!

— Нет, нисколько. Ты просто не подумала хорошенько. Понимаешь ли ты, что твое состояние почти в десять раз превышает мое?

— Правда? И что, это имеет какое-то значение? Ты боишься, как бы люди не подумали, что майор Киркби женился на мне из-за денег? Почему это должно волновать тебя, если ты знаешь, что это неправда?

— Дело не только в этом. Серена, неужели ты не видишь, каким невыносимым будет мое положение?

— А почему оно должно быть таким? Если бы я использовала свое состояние для того, чтобы изменить твой образ жизни, это было бы ужасно, однако я обещала тебе, что этого не случится. Все состояние будет в твоих руках, а не в моих. Поэтому, если я вдруг сойду с ума и захочу купить дворец или еще что-нибудь в этом роде, у меня не будет на это никаких прав.

В смехе Гектора прозвучало что-то похожее на стон:

— Ох, дорогая, ты не понимаешь! Но лорд Ротерхэм должен понять меня.

— Да, я вас понимаю. Должен ли я отказать вам в согласии на ваш брак?

— Как бы мне хотелось, чтобы вы это сделали!

— А вот я этого не желаю! — вскричала Серена. — Я понимаю тебя, Гектор, но зачем такое донкихотство? Разумеется, мы не должны тратить мое состояние — то есть все состояние, — но почему я должна отказываться от него совсем? Кроме того, кому оно достанется, если его не получим мы с тобой? Ротерхэму? Моему кузену? Ты же не можешь рассчитывать на то, что я рехнусь настолько, что вручу то, что по праву принадлежит мне, им или кому-нибудь еще?

— Таких мыслей у меня не было. Конечно, я не прошу тебя отказываться от наследства. Я даже не прошу наложить ограничение на все состояние. Но не могли бы мы составить новый завещательный документ, когда дело дойдет до составления акта распоряжения имуществом?

Серена была озадачена:

— Не вижу в этом смысла. Какого рода документ ты имеешь в виду?

— Не совсем обычный, — неуверенно произнес майор, обескураженный тем, что невеста совершенно не понимает его. Он заметил, что Фанни глядит на него с искренним недоумением, и произнес поспешно:

— Думаю, об этом нам следует поговорить в другое время и в другом месте. Уверен, когда я обсужу данный вопрос с лордом Ротерхэмом, он согласится, что в моем предложении есть здравый смысл.

— Но при чем здесь Ротерхэм? — возмутилась Серена. — Что ты конкретно предлагаешь?

— Не будь такой дурочкой, — вмешался маркиз. — Насколько я понимаю, майор Киркби хотел бы, чтобы твое состояние было полностью сохранено для твоих детей.

— Моих детей? Ты именно это имел в виду, Гектор? Господи, почему же ты не сказал об этом прямо?

— Потому что здесь не место и не время об этом говорить, — заметил Ротерхэм, — майор прав.

— А если так, то почему же ты сейчас говоришь об этом?

— Наверное, потому, что у меня напрочь отсутствует деликатность.

Серена рассмеялась:

— А может, потому, что ты не считаешь нужным быть деликатным со мной? Знаешь, Гектор, я бы не стала отказываться от всего состояния в пользу детей.

— Нет, конечно, не всего! Я не столь неблагоразумен, чтобы требовать этого! Но если бы ты оставила себе десятую часть наследства… Серена, неужели ты не могла бы довольствоваться этим вдобавок к тому, что ты имеешь сейчас и что смогу дать тебе я? — умоляющим тоном спросил майор.

Она ответила, не задумываясь:

— Да, могла бы. И я довольствовалась бы гораздо меньшим, если бы обстоятельства вынудили меня к этому. Но ведь этого нет! И я твердо убеждена, что будет просто нелепо с нашей стороны жить на меньший, чем нам требуется, доход. А вдруг я задолжаю кому-нибудь? Или нам внезапно потребуется крупная сумма денег? Ну представь, дорогой мой, как невыносимо будет нам с тобой думать, что мы сами по собственной глупости лишили себя права использовать мое состояние!

Ротерхэм рассмеялся:

— Восхитительный здравый смысл, Серена! Надеюсь, тебе удастся обратить мистера Киркби в свою веру, что пойдет вам обоим только на пользу. В любом случае, у вас впереди несколько месяцев, чтобы обсудить данный вопрос.

— Да, давайте не будем сегодня возвращаться к этой теме, — попросила Фанни, поднимаясь с кресла. — Для вас обоих это трудная проблема.

Майор подошел к двери и открыл ее перед Фанни. Она остановилась рядом, взглянула ему в лицо и сказала с грустной улыбкой:

— Я уверена, вы найдете решение этой проблемы.

Напряженное лицо Гектора разгладилось, и он улыбнулся ей, хотя и с некоторым усилием.

Фанни и Серена вышли из комнаты, майор прикрыл за ними дверь и обернулся к маркизу.

Глава 14

Ротерхэм снова уселся за стол и налил вина себе и майору. Гектор встал рядом с ним, держась рукой за спинку стула.

— Ее нужно переубедить! — воскликнул он горячо.

— Не знаю, обладаете ли вы даром убеждения, но, боюсь, вам это не удастся.

— Если бы Серена знала, что мы с вами действуем заодно…

— Именно это заставит ее упрямиться еще больше. А кроме того, я не согласен с вами. Не понимаю, почему Серена должна быть лишена того, что ей принадлежит по закону. — Ротерхэм поднял стакан и откинулся в кресле, вытянув ноги и засунув другую руку в карман бриджей. Он разглядывал майора с явной иронией, — Дорогой сэр. Серена — дочь чрезвычайно богатого человека, и все годы до смерти своего отца она жила в роскоши. И я не вижу причины, по которой она должна провести оставшуюся часть жизни в стесненных обстоятельствах. Вдобавок я сильно сомневаюсь в ее способности так жить… Однако это не мое дело. Конечно, постарайтесь убедить ее, если считаете, что сможете это сделать, и верите, что сумеете содержать ее после этого.

Повисло тягостное молчание. Майор тоже уселся в кресло и некоторое время невидящим взором смотрел на стакан, который машинально крутил в руке. Наконец он глубоко вздохнул и заговорил решительным тоном:

— Лорд Ротерхэм, когда я попросил Серену выйти за меня замуж, то был убежден в том, что, хотя ее состояние больше, чем мое, оно все же не так огромно, чтобы мое предложение выглядело наглостью. Я удивлен вашей… назовем это снисходительностью. Прекрасно понимаю, в каком свете я могу предстать перед любым, кто не знаком с обстоятельствами этого дела. В свое оправдание могу сказать вам, что всегда любил Серену и мою память о ней — с того самого момента, как впервые увидел эту девушку. Она тоже привязалась ко мне и вышла бы за меня замуж еще тогда, однако мое сватовство сочли нежелательным, что справедливо — ведь я тогда был просто мальчишкой и младшим сыном в семье. Мы расстались, и я не надеялся снова встретить Серену, но забыть ее я не мог! Она оставалась несбыточной мечтой, прекрасным божеством, недоступным для меня! — Майор замолчал, покраснел и с некоторым усилием продолжил: — Но мне не нужно объяснять вам все это. Я знаю… Серена говорила мне…

— Если Серена когда-либо говорила вам, что я считаю ее божеством, значит, она либо обманывалась, либо просто поддразнивала вас, — перебил его маркиз.

— Да нет, она… Я просто подумал…

— Тогда не думайте так больше! Я правильно понял, что, когда вы получили наследство, то уже не считали, что Серена для вас недоступна?

Майор покачал головой:

— Такая мысль мне и в голову не приходила. Я даже не предполагал, что Серена помнит меня. Но вот мы встретились — здесь, в Бате, — хотя никто из нас даже не мечтал, что подобное произойдет. — Майор Киркби мельком взглянул на сумрачное лицо Ротерхэма и покраснел от смущения. — Мне показалось, будто все эти годы исчезли. Исчезли для нас обоих!

— Понимаю, — улыбнулся маркиз, — значит, ваша мечта стала явью.

— Конечно, это звучит глупо. Я не хотел говорить вам все это. Но то, что случилось сегодня вечером…

— Ничего, ничего. Вам очень повезло, мистер Киркби. На своем опыте могу сказать, что воплощение в жизнь такой мечты часто влечет за собой горькое разочарование. Стало быть, Серена такова, какой вы ее себе вообразили? Что ж, похоже, вы знаете ее гораздо лучше, чем я.

— Как я могу?.. Как могу в ней разочароваться?! — вскричал Гектор с излишней горячностью.

— Судя по всему, вы не разочарованы!

— Нет, конечно! Это просто немыслимо!

— Тогда оставим это. Что ж, я признателен вам за то, что вы доверились мне, хотя в этом и не было необходимости. Я не думал, что вы, майор, собираетесь жениться на Серене из-за ее денег. Она не такая дурочка, чтобы дать себя обмануть всяким искателям богатых невест. К тому же она совсем не обязана отчитываться передо мной за свои поступки.

— Но разве не для этого — не для того, чтобы оградить ее от подобного искателя, каким я мог оказаться, — отец Серены назначил ее опекуном именно вас?

Губы Ротерхэма скривились в усмешке.

— Нет, не для этого. Несомненно, лорд Спенборо надеялся, что я, по крайней мере, помешаю ее браку с какой-нибудь нежелательной личностью. Но простое неравенство вашего и ее состояния, полагаю, не подходит под определение «нежелательности» в глазах закона. Серена выйдет замуж за того, кого она сама выбрала, даже если я поклянусь, что она не получит ни пенни сверх того, что ей назначено на карманные расходы, — маркиз усмехнулся, — а потом будет сражаться со мной в апелляционном суде. — Он поднялся на ноги. — По сути дела мы уже все обсудили! Пойдемте?

— Да. То есть я должен подумать. Еще до того, как я узнал размеры этого потрясающего наследства, меня терзали сомнения, что мне не следует… Если бы не леди Спенборо, я бы и до сих пор не решился…

Ротерхэм, шагавший к двери, остановился и посмотрел на майора:

— Так это леди Спенборо подвигла вас на то, чтобы объявить о своих чувствах?

— Да, я очень колебался. Мне показалось, что она самый подходящий человек для того, чтобы попросить совета.

— Бог мой!

— Вы считаете, что она чересчур молода? Но я знаю, как она предана Серене! Мне трудно найти слова, чтобы описать ее доброту, ее сочувствие. Конечно, леди Спенборо будет тяжело расстаться со своей падчерицей, но она никогда не думает лично о себе. Она так юна и застенчива, но в то же время обладает такой силой характера и таким умением понимать людей…

— Превосходная женщина! — согласился маркиз. — Замужество Серены, несомненно, явится для нее потерей. И она в самом деле не умеет жить одна.

— Совершенно верно! Чувствуется, что леди Спенборо нуждается в защите от… Но я опасаюсь, что родственники навяжут ей сестру, а судя по тому, что мне известно, трудно отыскать девушку более неприветливую и ворчливую, чем ее сестра.

— Неужели? Да, это невеселая перспектива. Но я уверен, что леди Спенборо скоро снова выйдет замуж.

— Замуж? — Майор казался потрясенным, однако после секундного замешательства заговорил снова: — Ну да, конечно! Мы должны надеяться на это.

— Я-то уж точно надеюсь, — отрывисто бросил Ротерхэм и открыл дверь.

Когда мужчины поднялись вверх по лестнице, их встретили звуки музыки. Фанни сидела у открытого окна, созерцая сгущающиеся сумерки, а Серена играла на пианино в дальнем углу гостиной. Увидев входящих джентльменов, она перестала было играть, но майор быстро подошел к ней:

— Не останавливайся. Ты играла сонату Гайдна, которую я порекомендовал тебе.

— Всего лишь пыталась играть. Ее пока нельзя слушать.

— Попробуй еще раз, — попросил Гектор, — а я стану переворачивать ноты.

Серена позволила ему уговорить себя. Ротерхэм подошел к окну и сел рядом с Фанни. Несколько мгновений он с непроницаемым видом слушал игру Серены.

— Леди Спенборо, я понял, что вы одобряете этот брак? — спросил он, понизив голос.

— Да, я… Я уверена, что он сделает Серену счастливой.

— Правда?

— Иначе и быть не может, — ответила Фанни. — Майор так добр и… И так преданно любит ее.

— Да, мне говорили.

— И это сущая правда! Он просто обожает ее и сделает все, чтобы доставить ей удовольствие!

— Превосходно! А они ссорятся?

— Да что вы! У мистера Киркби чудесный характер, Он — само воплощение терпения. А его нежность и снисходительность настолько велики, что Серена просто не может с ним ссориться. — Фанни увидела, как насмешливая улыбка тронула губы маркиза, и спросила еле слышно: — Он не нравится вам, лорд Ротерхэм?

Тот пожал плечами:

— А что в нем может не нравиться?

— Я так рада, что вы не отказали майору.

— Все равно это было бы бесполезно.

Вдова встревожено на него взглянула и произнесла, собравшись с духом:

— Мне кажется, вы не очень довольны. Конечно, мистер Киркби уступает ей с точки зрения своего состояния. Однако по своим достоинствам, уверяю вас…

Он прервал Фанни:

— Наоборот, я и не ожидал, что буду так доволен. Если бы я знал… — Ротерхэм умолк.

Вдова заметила, как улыбка исчезла с его лица и он снова насупил брови. Несколько минут маркиз сидел в мрачном раздумье. Ей показалось, что лицо Ротерхэма окаменело, но тут, словно почувствовав, что Фанни наблюдает за ним, маркиз вышел из своей задумчивости и, повернув голову, встретился глазами с ее вопрошающим взглядом.

— Таким людям, как вы и майор Киркби, можно позавидовать. Да, оба вы можете ошибаться, однако это не грубые ошибки, виной которым — необузданный нрав! Простите, я должен идти. Не провожайте меня!

Вдова сидела в полном замешательстве.

— И вы не останетесь на чай? — робко вымолвила она.

— Спасибо, не могу. Сейчас еще не совсем темно и скоро будет полная луна. Я хочу сегодня же вернуться в Лондон. — Ротерхэм поцеловал Фанни руку и отошел, чтобы попрощаться с Сереной и майором.

— Ты уезжаешь так рано? — удивилась девушка, быстро поднимаясь из-за пианино. — Боже, неужели я прогнала тебя своей ужасной игрой?

— Я ее не слушал. Хочу заночевать сегодня в Мальборо или в Ньюбери и поэтому не могу задерживаться.

Серена улыбнулась, но не выпустила его руки из своей ладони:

— Айво, ты не пожелал мне счастья.

Секунду они оба молчали, глядя друг другу в глаза.

— Разве? Я желаю тебе счастья, Серена. — Он на мгновение сжал ее пальцы, потом выпустил их и пожал руку майору. — И вам тоже. Думаю, вы будете счастливы.

После столь короткого прощания маркиз удалился. Серена захлопнула крышку пианино. Гектор наблюдал за тем, как она собирала ноты.

— Больше не будешь играть? — спросил он ласково.

Девушка поглядела на него, словно не осознавая, что делает. Потом положила ноты в шкаф.

— Нет, не сегодня, — наконец откликнулась она. — Я должна немного порепетировать, прежде чем снова сыграть тебе эту сонату. — Серена повернулась и, взяв Гектора под руку, прошла вместе с ним в переднюю часть гостиной. — Ну что же, все прошло довольно сносно, не так ли? Конечно, было бы лучше, если б я не сорвалась, но ведь он сам спровоцировал меня. Ты его возненавидел?

— Маркиз мне не понравился, — признался майор. — Хотя, думаю, что он отнесся к моим претензиям со снисходительностью, которой я от него не ожидал…

— Претензиям? Пожалуйста, не говори таких глупостей! — раздраженно бросила Серена. Гектор насупился, и она сжала его руку. — Ты ведь знаешь, что мне скоро двадцать шесть? — спросила она более спокойным тоном. — Я чрезвычайно благодарна тебе за предложение. Ведь я уже и не надеялась на респектабельный брак.

Майор улыбнулся, но продолжил твердым тоном:

— Так не пойдет, Серена. Не пытайся увести разговор в сторону. Эту проблему мы должны серьезно обсудить.

— Только не сейчас! Не знаю почему, но у меня разболелась голова. Не зли меня, Гектор.

— Как можно, милая! Может, пойдешь приляжешь? Я не должен был заставлять тебя играть на пианино. У тебя жар?

Она выдернула руку:

— Да нет же! Просто духота. Ох, наконец-то принесли чай.

Майор посмотрел на нее с тревогой, которую только усилили слова Фанни:

— Разболелась голова? У тебя? Раньше ты никогда не жаловалась на головную боль. Надеюсь, это не солнечный удар? Думаю, тебе действительно надо лечь в постель. Либстер, пожалуйста, пошлите горничную ее светлости принести уксус в ее спальню.

— Нет! — почти закричала Серена. — Ради Бога, оставьте меня в покое! Больше всего на свете я ненавижу, когда меня… — Она оборвала себя на полуслове и тяжело вздохнула. — Простите, вы оба так добры, — обратилась она к Фанни и Гектору с деланной улыбкой, — но, поверьте, я не хочу, чтобы мне смазывали виски уксусом или устраивали такой шум по пустякам. Я просто выпью чаю, и мне сразу станет лучше.

Майор собирался что-то возразить, но не успел открыть рот, как Фанни перехватила его взгляд и отрицательно качнула головой.

— Либстер, принесите чашку чая леди Серене, — спокойно произнесла она.

Но Гектор принялся хлопотать над девушкой, стал усаживать ее в высокое кресло, подложил под голову подушку, а под ноги скамеечку. А та, вцепившись в подлокотники так, что побелели костяшки пальцев, крепко стиснула губы. Но когда майор поставил на стол рядом с ней чашку, она снова улыбнулась и поблагодарила его. Фанни негромко заговорила с ним, надеясь отвлечь его внимание от Серены. А та через минуту-другую уже сидела прямо, так, что подушка выскользнула из-под головы, и пила чай. Теперь она говорила уже в своей обычной манере, но, выпив чаю, отправилась в спальню, заявив, что голова у нее прошла и ей просто хочется спать.

Майор озадаченно уставился на Фанни:

— Вы считаете, что Серена серьезно расхворалась, леди Спенборо?

— Надеюсь, нет. Скорее всего, лорд Ротерхэм утомил ее. Если ей не станет лучше, я постараюсь уговорить ее послать за доктором. Хотя лучше всего просто не обращать на Серену никакого внимания, когда ей нездоровится. — Вдова улыбнулась майору ободряюще. — Она ведь не выносит, когда вокруг нее начинают суетиться. Вообще-то я подумала, что Серена накинется на вас, когда вы пытались усадить ее поудобнее. Выпьете еще чаю?

— Нет, благодарю, я должен идти. Утром зайду узнать, как она, — ответил майор.

Когда на следующий день он появился в десять часов утра в Лаура-Плейс, обе женщины завтракали. На Серене был костюм для верховой езды. Она встретила жениха с насмешливой суровостью, потребовав объяснений, почему он подвел ее:

— Целых десять минут я ждала, пока ты появишься на мосту, а столько времени, скажу тебе, я ни одного мужчину не ждала! Хорошо, что ты не явился, а то бы я на тебя непременно обрушилась! Фанни, запрещаю тебе угощать Гектора кофе — он проявил ко мне такое неуважение!

— Но я просто не мог себе представить, что ты сегодня захочешь кататься верхом! — воскликнул майор. — Я приехал только, чтобы узнать, как твое здоровье. Ты уверена, что с тобой все в порядке? Ты ведь ездила кататься не одна?

— Нет, с Фоббингом.

— Сегодня слишком жарко для верховой езды. Лучше бы тебе не ездить.

— Наоборот, это была восхитительная прогулка. Но, конечно, я не стала пускать Мейд Мэриан в галоп.

— Я думал о тебе, а не о лошади.

— Лучше помолчите, мистер Киркби, — засмеялась Фанни. — Потому что, на ее взгляд, вы сказали нечто ужасное.

— И ни единого слова раскаяния, заметь!

— Мое раскаяние слишком глубоко, чтобы выразить его словами. Но ты больше не поедешь верхом, правда? По крайней мере, в полуденную жару?

— Я уговорила Фанни отказаться от питья этой противной минеральной воды и вместе со мной отправиться в Мелкшэм-Форест. Оцени ее героизм!

— И что, ты собираешься везти ее в этом своем фаэтоне?

— Конечно.

— Серена, умоляю тебя, не надо ехать одной.

— Вы с Фоббингом поскачете позади нас, чтобы защитить двух леди от разбойников и чтобы снова поставить фаэтон на колеса, когда я переверну его. Но обещаю — я сделаю это не более двух раз!

Серена несла подобную чепуху весь день. Она от души веселилась и была очень ласкова с майором. И все же, когда они расстались, Гектор подумал, что за весь день ему ни разу не удалось прикоснуться к невесте. Он счел разумным не возвращаться сразу же к щекотливому вопросу ее наследства, и, когда через десять дней отважился затронуть эту тему. Серена, к его удивлению, внимательно выслушала все его взвешенные аргументы и сказала:

— Очень хорошо. Пусть будет так, как ты хочешь. В конце концов, меня это не сильно волнует. Во всяком случае, не настолько, чтобы вызывать у тебя неудовольствие. Когда придет время, сделай все так, как считаешь нужным.

Она посчитала вопрос исчерпанным, но майор думал иначе. Едва она уступила, его начали одолевать сомнения. Слова Ротерхэма звучали в его ушах: какое он имеет право настаивать на том, чтобы Серена отказалась от наследства, в то время как она может жить так, как привыкла. Девушка слушала его терпеливо — насколько данное слово было применимо к ней, — но наконец не выдержала:

— Гектор, чего ты хочешь? Сначала говоришь, что тебе будет невыносимо, если я стану пользоваться своим состоянием. Я сдаюсь — и теперь ты заявляешь, что для тебя невыносима мысль о том, что ты лишаешь меня моих денег!

— Я кажусь тебе нелепым? Видимо, так оно и есть. Я не могу ничего предпринимать на таких условиях. Только если ты сама захочешь этого.

— Ну нет, ты требуешь от меня слишком многого! Если бы я захотела чего-нибудь в этом роде, это означало бы, что у меня напрочь отсутствует здравый смысл.

— Дорогая, если это кажется тебе глупым, как я могу позволить своей невесте пожертвовать собой ради моей гордости?

Серена поглядела ему прямо в глаза:

— А теперь спроси себя, могу ли я позволить тебе пожертвовать своей гордостью ради моих экстравагантных привычек? С легкостью! Но это позволит мне управлять тобой. А знаешь, я ведь действительно могу попробовать сделать так, как ты хочешь. Смотри же — я тебя предупредила! И поступила честно, не так ли? Поэтому давай не будем больше возвращаться к этой теме. Только сообщи мне, когда ты решишь, что надо делать.

Больше они об этом не говорили. Но майор думал о проблеме наследства Серены постоянно, хотя та, похоже, просто выбросила этот вопрос из головы. Если ее равнодушие и было маской, она эту маску никогда не снимала. Гектору казалось, что девушка сейчас расцвела и душой и телом, энергия в ней била ключом, и порой он чувствовал усталость от того, что старался не отстать от нее. Однажды майор сказал Фанни полушутя-полусерьезно, что никогда не может предугадать, что Серена станет делать в следующий миг или где она будет в это время.

— Думаю, — ответила Фанни, — это происходит отчасти оттого, что она очень счастлива. В ней всегда было много энергии, но никогда я не видела ее такой неутомимой. Она просто не в силах усидеть на одном месте.

Миссис Флур тоже заметила это, однако сделала свои собственные выводы. Однажды она столкнулась с Фанни в галерее и, безжалостно прогнав мистера Райда — наиболее страстного обожателя вдовы, — уселась на стул, который тот был вынужден ей уступить.

— Ну что ж, вот я и нажила себе врага, — беззаботно бросила миссис Флур. — но между нами говоря, и вы, и леди Серена так вскружили головы всем мужчинам этого городка, что все остальные юные леди просто постарели на глазах!

Фанни рассмеялась, но не согласилась с ней:

— Вовсе нет, мадам. Они ведь ухаживают не за мной, а за леди Сереной.

— Ну конечно, слетаются на нее, как мухи на мед. Но есть, уж поверьте, и другие, и им больше нравитесь вы. А что до этого юнца, который с таким скрипом уступил мне местечко, то он переплюнул самого майора, который является сюда каждый день, чтобы встретиться с ее светлостью.

— Этот мистер Райд — просто мальчик, причем ужасно глупый, — поспешно сказала Фанни.

— Глуповат, ничего не скажешь. Не то что майор. — Миссис Флур пристально взглянула на Фанни. — Сначала я подумала, что это просто курортный флирт. Но будь это только флирт, с чего бы леди Серена так расцвела? Так, значит… — Старая леди хитро подмигнула.

Добросердечная Фанни ответила с напускной холодностью:

— Боюсь, я не понимаю, что вы имеете в виду, мадам.

— В секрете держат, да? — захихикала миссис Флур, и ее толстое тело заколыхалось. — Да ведь тут только слепой ничего не заметит! Ну-ну, мэм, я не стану лезть к вам с вопросами. Но наблюдать за этой парочкой и кое о чем кумекать мне никто не запретит.

Фанни была неприятна сама мысль о том, что миссис Флур установила за Сереной и Гектором наблюдение. Поэтому она собралась с духом и решила сделать своей падчерице выговор за ее неблагоразумие. Но не успела она претворить свое намерение в жизнь, внимание старой леди привлекло совсем иное событие. В середине июля она снова явилась в Лаура-Плейс и объявила по прибытии, что не может не поделиться с ними просто сногсшибательной новостью, иначе помрет от нетерпения.

— Точно, помру и охнуть не успею! — заявила она. — Как вы думаете, кто завтра ко мне приедет?

Ни Фанни, ни Серена не могли догадаться, хотя Серена изрядно повеселила миссис Флур, предположив:

— Принц-регент?

— Даже лучше, чем принц! — объявила старая леди, еле отдышавшись от приступа смеха, вызванного этой шуткой. — Ко мне приезжает Эмма!

— Эмили? — воскликнула Серена. — Да, это на самом деле великолепно! Вы, должно быть, очень рады. Значит, Лейлхэмы вернулись в Глостершир?

— Еще лучше! Хотя я и не должна так говорить — ведь остальные малышки, а их трое, свалились с жуткой корью. В результате Сьюки осталась в Лондоне с Эммой — видите ли, в Брайтоне не нашлось дома по ее вкусу. Только мне кажется, что маркизу Брайтон не по душе. Как я не хотела, чтобы Эмма подхватила этот мерзкий грипп, который гуляет по Лондону, а она, бедняжка, все-таки слегла! Через четыре дня, как они вернулись из Делфорда — по словам Сьюки, загородного дома маркиза. «Его гнездо» — так она величает это место. Должна сказать, мне оно не кажется «домом». Ну, это дело вкуса, однако помяните мои слова, дорогуша: когда этот маркиз станет таким же толстым, как я — надеюсь, что этого не произойдет, — он будет горько сожалеть о том, что ему приходится шагать четверть мили от спальни до столовой! Подозреваю, что бедненькая Эмма из-за этого и заболела, она ведь не привыкла к таким длинным прогулкам.

— В Делфорде, конечно, очень большой дом, но леди Лейлхэм немного преувеличивает, — усмехнулась Серена.

— Это уж как пить дать, милочка! Не важно, большой он или маленький, главное, что моя внучка заболела. И кажется, серьезно, потому как Сьюки пишет, что доктора советуют Эмме уехать из Лондона. Там она постоянно устает, да к тому же и с нервами у моей внучки не в порядке.

— Мне так жаль, — сказала Фанни. — Значит, леди Лейлхэм привезет ее к вам, мадам?

— Нет! — Широкое лицо миссис Флур просияло довольной улыбкой. — Поверьте мне, Сьюки скорее увезла бы ее в Иерихон, чем сюда. Но она сама свалилась с гриппом и просто вынуждена отослать Эмму с ее горничной ко мне. Они приедут с почтовым дилижансом, и малышка у меня тут же расцветет, вот увидите!

Глава 15

Когда через несколько дней они увидели Эмили, она действительно выглядела так, будто только что поднялась с постели. Нежный румянец исчез с ее щек, девочка похудела и вздрагивала от любого громкого звука. Миссис Флур объясняла ее состояние насыщенным лондонским сезоном и сказала Серене, что надерет дочери уши за то, что та позволила бедной крошке довести себя до такого изнеможения. Серена сочла ее объяснение разумным, хотя Фанни возразила, что затравленный взгляд Эмили вызван вовсе не ночными балами, а чем-то другим.

— И причина лежит на поверхности, — многозначительно произнесла она. — Эта мерзкая женщина заставила Эмили принять предложение Ротерхэма, а девочка до смерти его боится!

— Что за глупости, Фанни! — раздраженно бросила Серена. — Ротерхэм же не чудовище!

Но кроткая Фанни на сей раз отказалась уступить Серене:

— Нет, он именно чудовище. Не побоюсь сказать тебе, дорогая, что он пугает даже меня, хотя мне не семнадцать лет.

— Я знаю, что ты чувствуешь себя с ним неловко. И это ужасно глупо, Фанни. Ну скажи мне, какой повод дал тебе маркиз, чтобы бояться его?

— Никакого. Просто… Ты не поймешь этого, Серена, потому что ты совсем не стеснительна и никогда ничего не боялась!

— Ну уж Ротерхэма-то точно! Ты нервничаешь просто оттого, что маркиз не влюблен в тебя.

Фанни вздрогнула:

— Это было бы еще ужаснее!

— Твоя глупость переходит все мыслимые границы! Да, я предполагаю, что этот брак устроила леди Лейлхэм, и сильно сомневаюсь, что сама Эмили любит Айво. Но, в конце концов, подобные браки — обычное дело, и они нередко бывают счастливыми. Если он любит ее, то скоро приучит девочку отвечать ему взаимностью.

— Серена, я не могу поверить, что маркиз любит Эмили! Трудно найти двух других людей, настолько несовместимых друг с другом, как они.

Серена пожала плечами.

— Боже мой, Фанни, — проговорила она сухо, — сколько раз мы видели, как неглупый мужчина женился на хорошенькой простушке, и удивлялись — что заставило его выбрать именно ее. Эмили никогда не станет спорить с Ротерхэмом, она будет послушной, станет считать его совершенством. А Ротерхэма все это устраивает.

— Его — да! А ее? Если маркиз пугает девочку уже сейчас, то что же будет, когда они поженятся?

— Я бы посоветовала тебе, Фанни, не поднимать такой шум из-за каких-то домыслов. Тебе ведь неизвестно, напугал ли Айво Эмили на самом деле. Если она немножко нервничает, уверяю тебя, это из-за того, что он добивается ее близости. У него необыкновенно страстная натура, а она — совсем невинный ребенок. Так что неудивительно, что девочка напугана. Но уверяю тебя — скоро она преодолеет свою стыдливость. — Заметив, как Фанни поджала губы и отрицательно покачала головой, Серена резко сказала: — Нет, так дело не пойдет! Если в твоих странных идеях есть хоть доля правды, ей не стоило принимать предложение маркиза.

Фанни мгновенно подняла голову:

— Ах, ты не можешь знать… ты не понимаешь, Серена…

— Хочешь сказать, что девочка не осмеливается ослушаться своей мамочки? Дорогая моя, как бы сурово ни обращалась леди Лейлхэм с Эмили, не в ее власти заставить дочь выйти замуж против ее воли. А если малышка так боится ее, она должна ухватиться за любую возможность вырваться из-под деспотичной материнской опеки.

Фанни удивленно на нее взглянула и снова склонилась над своим рукоделием.

— Думаю, что ты никогда не сможешь понять… — грустно вымолвила она. — Видишь ли, дорогая, ты выросла в совершенно иной обстановке. Ты никогда не боялась своего отца. Я всегда думала, что ты была скорее его товарищем, чем дочерью. Я убеждена, что никто из вас никогда даже не задумывался над тем, что такое дочернее послушание. Меня всегда поражало, как он советовался с тобой и как храбро ты защищала собственное мнение и настаивала на своем. Я бы никогда не осмелилась так разговаривать со своими родителями. Привычку к беспрекословному повиновению, полагаю, нелегко преодолеть. Тебе кажется невозможным, чтобы леди Лейлхэм могла принудить Эмили к этому ужасному браку. Но это вполне вероятно! Некоторым девушкам — в сущности, большинству из них — даже не приходит в голову идти против воли своих родителей.

— Ты утверждаешь меня в мысли, что Эмили будет очень хорошей женой Ротерхэму, — ответила Серена. — И если тебе кажется, что маркиз дает ей основания бояться себя, ты к нему несправедлива. Да, его манеры неприятны, но позволю напомнить, что Ротерхэм — джентльмен.

Больше они не говорили на эту тему, да и Эмили, прогуливаясь с Сереной в Сидней-Гарденс, казалось, не сожалела о своей помолвке. Она восторгалась всевозможными чудесами в этом миниатюрном подобии парка Воксхолл-Гарденс, болтала о званых вечерах, на которых была в Лондоне, ей не терпелось сообщить, что королева улыбнулась ей на церемонии представления и что одна из принцесс даже немного поговорила с ней.

— Ты хорошо провела там время? — поинтересовалась Серена.

— О да, конечно! Мы еще несколько раз были в Воксхолл-Гарденс и ходили в театр и на ревю в Гайд-парке и в Альмаксе. Ой, я уверена — мы видели все-все!

— Теперь понятно, почему ты так устала.

— Да, я не совсем привыкла к такому обилию вечеров. Когда устаешь, то уже ни о чем не думаешь и… и начинаешь вести себя глупо. Так мама говорит. А потом у меня был грипп. А вы когда-нибудь болели гриппом, леди Серена? Это страшная вещь, потому что чувствуешь себя очень несчастной и плачешь из-за малейшего пустяка. Но мама была очень добра ко мне и разрешила погостить у бабушки, а здесь так хорошо!..

— Надеюсь, ты побудешь у нее подольше?

В глазах Эмили снова промелькнул испуг.

— Я хотела бы… Я не знаю… Мама думает… — неуверенно забормотала она.

— Скоро твоя мама будет думать о твоем свадебном платье, — шутливо бросила Серена.

— Да. То есть… Не так уж и скоро.

— Когда должна быть свадьба?

— Я… Мы… Это еще не решено. Лорд Ротерхэм говорил: в сентябре. Но… я не хочу выходить замуж, пока мне не исполнится восемнадцать лет. Знаете, в ноябре мне как раз будет восемнадцать и к тому времени я буду лучше знать, как мне себя вести, правда ведь?

— Почему? Потому что тебе исполнится восемнадцать? — рассмеялась Серена. — Для тебя это имеет такое уж большое значение?

— Просто сейчас я не знаю многих вещей, которые должна знать маркиза. И я хочу научиться быть знатной дамой. А если подожду до ноября, то, наверное, выучусь.

— Дорогая Эмили, думаю, Ротерхэм хочет, чтобы ты оставалась такой, как сейчас.

Девочка промолчала, но Серена заметила, что она густо покраснела и опустила глаза.

— Ты собираешься встречаться с лордом Ротерхэмом здесь, в Бате?

Эмили быстро подняла голову, румянец схлынул с ее щек.

— В Бате? Нет! Доктор говорит, что мне нельзя нервничать. Мама сказала, что сама объяснит все лорду. Кроме того… он же не должен встречаться с бабушкой!

— Ах, вот как, — сухо ответила Серена. — А позволь поинтересоваться: он что, никогда не должен видеть миссис Флур?

— Нет, нет! Я бы этого не вынесла!

— Эмили, я не хочу критиковать твою маму, но ты не права. Ты не должна презирать свою бабушку.

Девочка разрыдалась. К счастью, поблизости оказалась одна из тенистых беседок, разбросанных в изобилии по всему саду. Сейчас она была пуста. Серена, не желавшая гулять в общественном месте рядом с отчаянно рыдающей девушкой, завела ее в беседку и строго приказала взять себя в руки. Через некоторое время Эмили успокоилась, и, когда поток слез иссяк, лицо малышки так распухло, что Серене пришлось сидеть с ней в беседке до тех пор, пока не исчезли эти следы нервного срыва.

Чтобы отвлечь Эмили, она спросила, как ей понравилось в Делфорде. Из бессвязного рассказа девочки Серена поняла, что та не от всего была в восторге. Да, Эмили с упоением представляла себя в виде хозяйки этого огромного имения и в то же время с ужасом говорила о тамошних слугах. Эмили была уверена, что домоправительница отнеслась к ней с пренебрежением, она не осмеливалась отдать распоряжения управляющему, к тому же приняла горничную леди Силчестер за гостью, чем чрезвычайно разозлила маму. Да, леди Силчестер принимала гостей своего брата и была очень горда этим. В Делфорде гостило очень много людей — все они были такие страшные, и все глазели на нее, и все были знакомы друг с другом. А еще там был колоссальный званый ужин — пригласили больше сорока гостей, и было столько блюд, что она даже счет им потеряла. Лорд Ротерхэм сказал, что когда состоится следующий такой ужин, принимать гостей будет она, Эмили…

Все это девочка выпалила Серене с таким испуганным видом, что та поняла — Эмили повергло в смятение вовсе не будущее замужество, а то, как маркиз обставил это. Ротерхэм не понял, что, привезя этого неопытного ребенка в Делфорд при таких обстоятельствах, он заставил ее остро почувствовать собственное несовершенство. Что заставило его позвать в свой дом всех этих высокородных гостей? Он мог бы догадаться, какому испытанию подвергает свою невесту — сначала пригласив на торжественный званый ужин половину графства, а потом объявив бедняжке, что в будущем она станет сама принимать гостей на подобных сборищах. Более неблагоразумного поведения Серена не могла себе представить. Очевидно, Ротерхэм хотел похвалиться выбранной им невестой, однако ему следовало хорошенько подумать, прежде чем делать это таким образом.

Серена обнаружила, что миссис Флур разделяет это мнение. Ей было чрезвычайно приятно узнать, что его светлость так гордится ее малышкой Эммой, но она считала маркиза круглым дураком, понятия не имевшим, насколько девочка стеснительна и застенчива. Миссис Флур торжествовала, потому что ей удалось одним махом разбить наголову свою дочь. К несчастью для леди Лейлхэм, которая хотела вырвать Эмили из-под опеки бабушки, как только сама поправится, сэр Уолтер понес большие денежные потери. И это обстоятельство, вкупе с накопившимися счетами за дорогие подарки для нее и Эмили, заставили леди Лейлхэм обратиться к матери за помощью.

Миссис Флур была готова послать дочери столько денег, сколько той захочется. Но при одном условии — Эмма должна оставаться под ее опекой до тех пор, пока доктор не объявит, что малышка совершенно здорова. Леди Лейлхэм была вынуждена принять это условие, и Эмили тут же воспряла духом. Ее светлость вызвалась приехать к дочери на Бофорт-сквер, однако миссис Флур так решительно отвергла это предложение, что та не осмелилась его повторить.

— Я знала, что она не посмеет! — заявила старая леди. — Сьюки может пыжиться в своем собственном доме, но в моем я не позволю ей задирать нос. И она это знает. Что ж, милочка, слов нет, дочка меня разочаровала, если не сказать больше. Хотя нет худа без добра — по крайней мере, держу ее в ежовых рукавицах! Ругаться со мной она не рискнет: боится, что я перестану выплачивать ей содержание или — хуже того — просто вычеркну из завещания. Так что сейчас нам надо подумать, как расшевелить Эмму. В понедельник поведу ее на костюмированный бал в Новые залы, а Нед Горинг будет нас сопровождать. Против этого ни Сьюки, ни его светлость возразить не смогут, даже если бы и прознали обо всем. А где уж им! Ведь на этих вечерних балах по понедельникам не танцуют вальс. И даже котильон.

— Но мне показалось, что Эмили нуждается в отдыхе, — улыбнулась Серена. — Разве она не была утомлена лондонскими балами?

— Куда, только крутиться на них каждый вечер и ложиться спать не раньше двух-трех часов ночи — это одно дело! А посещать изредка здешние балы — совсем другое! В Новых залах они обычно заканчиваются в одиннадцать вечера и только в Нижних по вторникам продолжаются до полуночи. И потом, бедняжке не пойдет на пользу, если она впадет в меланхолию и будет уныло сидеть у моей юбки. Хочу взять ее с собой на следующее гала-представление в Сидней-Гарденс — в первый раз, ведь раньше Эмма не была здесь летом. Уверена, малышка будет в восторге от фейерверка, да и я тоже.

Серена взглянула на ее толстую довольную физиономию и поняла, что это правда. Миссис Флур пребывала в бесшабашном настроении и собиралась, судя по всему, от души повеселиться, пока ненаглядная внучка будет у нее гостить.

— Навряд ли она снова когда-нибудь приедет ко мне, — вздохнула старая леди. — Но не бойтесь, Эмма выполняет все докторские предписания. А доктор говорит, что в такую чудесную погоду она не должна сидеть взаперти. Поэтому, если вы, мэм, позволите ей хотя бы иногда прогуливаться с вами, это будет с вашей стороны очень мило. Такие прогулки понравятся моей малышке гораздо больше, чем нудные поездки со мной в ландо.

— Ну разумеется. Я буду только рада ее обществу, — откликнулась Серена. — Может быть, Эмили захочет проехаться вместе со мной верхом?

Это предложение было мгновенно одобрено миссис Флур, которая решила нанять для внучки смирную верховую лошадку. Сама Эмили, казалось, была польщена приглашением покататься верхом с такой наездницей, как леди Серена. Но в то же время ее мучил страх, что придется преодолевать всякие препятствия или садиться на строптивую лошадь. К счастью, ей досталась тихая, даже чуть-чуть вялая кобылица, и Серена, знавшая ограниченные возможности девочки, ездила с ней только на такие верховые прогулки, которые устраивали Фанни. Когда выпадал удобный случай, она добросовестно старалась научить Эмили, как выполнять обязанности хозяйки большого поместья. Однако вопросы, которые та застенчиво задавала, и замешательство, в которое приводили ее многие ответы Серены, говорили о том, что вряд ли Эмили станет хорошей хозяйкой. Было ясно, что Ротерхэм, сам не заботившийся о внешних приличиях и не любивший формальности, все еще принятые в знатных семьях, был просто равнодушен к тому, что его невеста не знала многих вещей, которые любая девушка его круга усваивала с молоком матери.

Наступил август, а Эмили все еще оставалась в Бате. Любой посторонний наблюдатель сказал бы, что она снова обрела цветущий вид, но миссис Флур, глядя своему домашнему врачу прямо в глаза, заявила, что малышка все еще нездорова. Доктор любезно согласился с ней, и стоило Эмили однажды чуть-чуть закашляться, озабоченно покачал головой и, разъяснив, как неразумно не обращать внимания на кашель, прописал той магнезию и хлебный пудинг.

Майор Киркби, которому теперь приходилось сопровождать Серену в компании с Эмили, сказал однажды Фанни, что не может понять, почему его невеста привязалась к девочке. Он согласен — это хорошенькое юное создание, однако глуповатое. Вдова объяснила, что дело в доброте Серены. Эмили всегда смотрела на дочь графа Спенборо с почтительным восхищением, и поэтому Серена просто пожалела девочку. Но такое объяснение майора не удовлетворило.

— Все это очень хорошо, но, кажется, Серена сама поверила в то, что несет что-то вроде ответственности за мисс Лейлхэм. Она то и дело говорит Эмили, как ей следует вести себя в тех или иных обстоятельствах.

— Не стоило бы, — вырвалось у Фанни. — Пусть лучше Эмили ведет себя настолько неуклюже, чтобы лорд Ротерхэм почувствовал к ней неприязнь. А иначе она будет очень несчастна, если выйдет за него замуж. Удивительно, как Серена этого не понимает?

— Я полагаю, что Серену ее судьба не волнует, задумчиво проговорил Гектор. — Похоже, она полна решимости натаскать мисс Лейлхэм так, чтобы та стала для Ротерхэма удобной женой. Уверяю вас, леди Спенборо, она сделает все, чтобы на сей раз помолвка маркиза не была разорвана.

— Но какое это имеет к ней отношение? Скорее всего, вы ошибаетесь.

— Я сам задавал ей этот вопрос много раз. И Серена отвечала, что Ротерхэму было очень неприятно, когда она его бросила, и она не хочет, чтобы тот еще раз испытал подобное разочарование.

Фанни была удивлена, однако, обдумав слова майора, сказала:

— Конечно, Серена знала маркиза всю жизнь. И, как бы яростно они ни ссорились, им удавалось сохранять добрые отношения друг с другом. Но ей совсем не стоит вмешиваться в это дело. Я не верю, что Эмили хочет выйти замуж за Ротерхэма. Она не осмеливается признаться в этом Серене, а Серена старается, чтобы девочка не оставалась со мной наедине, потому что знает мое мнение на сей счет.

Майор улыбнулся:

— Значит, если Серена вмешивается в их отношения с одной стороны, то вы делаете то же самое с другой?

— О нет! Только если Эмили доверится мне, если спросит моего совета, тогда я настоятельно посоветую ей не выходить замуж за человека, к которому она не чувствует особого расположения, человека, к тому же гораздо старше ее и с таким грубым характером. Эмили не в состоянии понять… даже если бы маркиз был добрым и внимательным… — Голос Фанни задрожал, она отвернулась и густо покраснела.

Инстинктивно майор дотронулся до ее руки, лежавшей на подлокотнике кресла, и ободряюще пожал ее, рука дрогнула под его прикосновением, потом Фанни осторожно убрала ее.

— Я не должна была этого говорить, — с легкой дрожью в голосе произнесла она, — и мне бы не хотелось, чтобы вы подумали, будто я не была искренне привязана к лорду Спенборо. Я всегда вспоминаю о нем с благодарностью и теплотой.

— Не продолжайте, — тихо сказал майор, — я очень хорошо понимаю вас. — Он на секунду умолк, потом заговорил в своей обычной манере. — Боюсь, сейчас, когда Серена часто проводит время со своей глупенькой протеже, вы чувствуете себя одинокой. Я подумываю о том, чтобы хорошенько отругать ее за то, что она вами пренебрегает.

— Нет-нет, что вы! Уверяю вас, она мною не пренебрегает, и мне вовсе не одиноко.

И это было правдой. С тех пор, как кончилось их абсолютное уединение, Фанни не испытывала недостатка в общении и приобрела в Бате много знакомых. По утрам она принимала гостей или сама наносила визиты, посетила пару концертов, выезжала несколько раз на званые ужины и даже осмелилась появиться на раутах для избранной публики. Фанни почувствовала себя безумно смелой, так как до сих пор никогда не выезжала в свет одна. До замужества она пряталась в тени своей матери, после свадьбы — в тени мужа, потом — падчерицы. Сейчас она привыкла к светским сборищам и уже не чувствовала потребности ни в чьей поддержке. Только одно обстоятельство мешало Фанни спокойно наслаждаться неторопливой светской жизнью в этом маленьком курортном городке: находившаяся прежде под защитой мужа, она так и не научилась держать на расстоянии своих многочисленных поклонников. По натуре эта молодая женщина вовсе не была легкомысленной. А пожилой и добрый муж, хорошо знавший общество, в котором он вращался, позаботился о том, чтобы избавить Фанни от искушений модной столицы. Молодые фаты, раскинувшие свои сети, едва увидев, как смотрит на них милорд Спенборо, тут же начинали искать другую добычу. Таким образом его жена продолжала оставаться в блаженном неведении относительно того, что за ней пытались ухаживать или что ее оберегают от чьих-то ухаживаний.

Но став вдовой — такой юной и божественно прелестной, — она неудержимо привлекала к себе влюбчивые души и вскоре столкнулась с небольшими трудностями. Одного изумленного взгляда леди Спенборо было достаточно, чтобы отвадить более степенных поклонников. Но некоторые юнцы, потерявшие из-за Фанни голову, серьезно беспокоили ее своими пылкими домогательствами и очевидными стремлениями выставить напоказ свои отношения с ней. Серена знала, как останавливать подобные притязания, но Фанни недоставало беззаботного тона ее падчерицы. Кроме того, она никогда не могла заставить себя осадить очередного молодого джентльмена, бесцеремонно дарившего ей красную розу или приносившего после долгой беготни по городу какую-нибудь редкую вещицу, которую ей хотелось бы приобрести. Фанни верила, что положение вдовы защищает ее от нежелательных предложений, и утешалась мыслью, что большинство этих обожателей слишком молоды, чтобы иметь серьезные намерения. Поэтому она была потрясена, когда мистер Огастес Райд — сын старой знакомой ее матери — однажды забылся настолько, что бросился к ее ногам и признался в страстной любви.

Этому молодому человеку было позволено появиться в гостиной после того, как он сообщил, что принес Фанни записку от своей матушки. Вдова сидела одна и выглядела такой прелестной и воздушной в своем узком черном платье и вуали, что юноша потерял голову. Прочитав записку миссис Райд, Фанни обратилась к нему:

— Извините, мистер Райд, но не могли бы вы обождать, пока я отвечу на любезное приглашение миссис Райд? Может быть, вы доставите ей мою записку?

Она привстала с кресла, и в этот миг юный Райд бросился перед ней на колени, умоляя выслушать его.

— Мистер Райд! — воскликнула ошеломленная Фанни. — Прошу вас, встаньте! Вы забываетесь! Умоляю вас…

Но все было бесполезно. Он схватил ее руки и стал покрывать их поцелуями, обрушив при этом на леди Спенборо поток бессвязных восклицаний. Она отчаянно пыталась остановить эти излияния, но тот не обращал на ее уговоры никакого внимания и, может быть, даже не слышал их. Мистер Райд не удовлетворился лишь тем, что положил к ногам Фанни свое сердце. Он сбивчиво твердил о своем нынешнем положении и будущих ожиданиях, поклялся ей в вечной любви и объявил, что бросится в Эвон, если она лишит его надежды на счастье. Почувствовав, что вдова в испуге отпрянула и в глазах ее блеснули слезы, юный джентльмен принялся упрашивать ее не пугаться и даже умудрился одной рукой обнять Фанни за тонкую талию.

Эту невероятную сцену и застал мистер Киркби, вошедший в гостиную без объявления. Пораженный увиденным, он застыл на пороге. Ему было достаточно одного взгляда, чтобы понять суть происходящего. Майор быстро подошел к ним — в этот миг смешавшийся поклонник повернулся к нему с изумленным видом, а Фанни облегченно вздохнула. Майор схватил мистера Райда за воротник пальто и одним рывком поднял его на ноги.

— Прежде чем вы покинете этот дом, попросите прощения у леди Спенборо! — весело сказал Гектор. — И в следующий раз не наносите утренних визитов, если вы пьяны.

Смущенный и разгневанный юноша с горячностью отверг предположение майора и попытался довольно бессвязно убедить его и Фанни в благородном характере своего предложения. Но та просто закрыла ладонями пылающее лицо, после чего Гектор подтолкнул мистера Райда к двери со словами:

— Вот когда станете лет на пять старше, тогда и делайте предложения дамам. К тому времени вы уже поймете, что не следует ухаживать за женщиной, само положение которой защищает ее от приставаний. Убирайтесь! И если вы вынудите меня проводить вас вниз, я сделаю это так, что вам будет неприятно.

Охладив таким образом пыл мистера Райда, майор Киркби выставил его из комнаты и закрыл за ним дверь.

— Самодовольный юный глупец! — заметил он, повернувшись к Фанни. Однако, увидев, что та вовсе не склонна отнестись с юмором к происшедшему, а, наоборот, взволнована и огорчена, Гектор кинулся к ней. — Не принимайте так близко к сердцу! Ах, мерзавец! Нужно было спустить его с лестницы!

Вдова попыталась взять себя в руки, но слезы продолжали литься из ее глаз. Неожиданность этой сцены расстроила Фанни так же, как и ее непристойность. Она вся дрожала и побелела, словно полотно.

— Как он мог? Как он мог так оскорбить меня? — рыдала Фанни.

— Это, конечно, было ужасно. Однако он совсем не хотел вас оскорбить, — стал уверять ее майор. — Разумеется, его следует выпороть за такую дерзость. Но ведь это всего лишь увлечение глупого мальчишки.

— Что в моем поведении дало ему повод предположить, будто я стану поощрять такие ужасные ухаживания? Не прошло еще и года, как я овдовела, и вдруг такое… Я никогда не думала… Мне просто в голову не могло прийти…

— Конечно, не могло, — успокоил ее майор, встав на одно колено как раз на том самом месте, на котором стоял мистер Райд, и нежно взяв пальцы Фанни в свою руку. — Вы ни в чем не виноваты. Ваше поведение было безукоризненным. Не надо… Я не могу видеть ваших слез, моя… леди Спенборо.

— Простите меня, это очень глупо, — задыхающимся голосом выговорила Фанни. Она героически пыталась взять себя в руки, но из груди ее вырывались лишь сдавленные рыдания. — Я не знала, как остановить его, а он все целовал мне руки и говорил эти ужасные вещи… Он так напугал меня! Мне очень жаль, что я такая глупая. Я так благодарна вам за то, что вы прогнали его. Что бы я делала, если бы вы не появились? Ведь он — о, майор Киркби! — он положил мне руку на талию. Мне так стыдно, но ведь я на самом деле ничем его не поощряла…

В этот момент майор, действуя еще более ловко, чем мистер Райд, обнял обеими руками поникшую фигурку вдовы и, бережно придерживая ее, стал приговаривать:

— Фанни, Фанни, успокойся, моя милая, успокойся! Не плачь! Я сделаю так, что этот юнец и близко к тебе не подойдет. Тебе нечего бояться…

Никто из них не понял, как это произошло. Разгневанная вдова, почувствовав рядом спасительное плечо, инстинктивно прислонилась к нему и в следующий миг оказалась в объятиях еще более крепких, чем объятия неудачливого мистера Райда. Неуместность этих объятий, кажется, не дошла до нее. Сердце Фанни забилось учащенно, она приникла к майору, и тот поцеловал поднятое к нему личико.

Они долго оставались в этом положении. Затем оба одновременно осознали, что происходит. Фанни судорожно рванулась, высвобождаясь из объятий мистера Киркби. Тот опустил руки и вскочил на ноги.

— О, Фанни! Боже, что я наделал! — воскликнул майор. Они оба с ужасом взирали друг на друга, бледные как смерть. — Прости меня, я не хотел… Дорогая, что же нам теперь делать?

Ее щеки залил румянец, а в глазах засияла такая нежность, что он с трудом удержался, чтобы снова не обнять Фанни. Но она сказала сдавленным голосом:

— Вы лишь пытались утешить меня. Я знаю, что вы не хотели…

— Фанни, Фанни, не говори так! Мы ничего не могли с собой поделать! — прервал ее Гектор и отошел к окну, как будто боялся глядеть на нее. — Какой же я был дурак!

В голосе майора Киркби звучало такое искреннее страдание, что вдова вздрогнула и опустила голову, чтобы скрыть набежавшие снова слезы. Оба долго молчали. Потом Фанни украдкой вытерла глаза и еле слышно вымолвила:

— Это моя вина. Вы должны забыть, как глупо я себя вела. Я не придаю этому значения, ведь вы не хотели.

— Нет, Фанни. Полагаю, я полюбил тебя в то самое мгновение, когда впервые увидел.

— Нет! Нет! Гектор, подумайте, что вы такое говорите. Вы любите Серену! Все эти годы вы любили ее…

— Я любил мечту. Глупую и сентиментальную мечту, родившуюся в голове романтического идиота. Тот образ, который я лелеял, — это была совсем не Серена! Она никогда не походила на этот образ.

— Она гораздо лучше его! — поспешно проговорила Фанни.

— Да, гораздо лучше. Серена — восхитительное существо! Я восторгаюсь ею, уважаю ее, считаю ее самой красивой женщиной из всех, встреченных мною. Но я не люблю Серену.

Фанни прижала ладонь к виску:

— Как это может быть? Нет, это невозможно. Просто невозможно!

— Ты думаешь, я сумасшедший? — Майор отошел от окна. — Как же мне переубедить тебя? — Он сел напротив Фанни и обхватил голову руками. — Это не было безумием, это было просто безрассудство. Когда я впервые увидел Серену, то влюбился в нее по уши. Наверное, я походил тогда на этого несчастного мальчишку, которого застал у тебя сегодня. Потом нас разлучили, я поступил в полк, служил на материке, где месяцами не видел женщин, кроме маркитанток и испанских крестьянок. И естественно, ничто не могло стереть из моих воспоминаний ее образ. Мне было недостаточно просто помнить ее, и я слой за слоем принялся накладывать на этот образ блестящую краску. Лицо Серены я, конечно, не мог изменить. Но изменил ее суть. А может быть, я и не знал ее никогда… — Гектор взглянул на Фанни, и печальная усмешка скривила его рот. — Ты когда-нибудь прикладывала к больному зубу настойку опия, Фанни? Таким же опием был и образ Серены, созданный моим воображением. Потом, когда я снова встретил ее… — он умолк и снова обхватил голову ладонями, — ее лицо, еще более прекрасное, чем в моих воспоминаниях! Ее мелодичный голос, колдовское очарование, изящество, сквозившее в каждом ее движении, — все было таким, каким оно запомнилось мне. Я снова был влюблен, и снова — в ту же безумную мечту! Женщина, скрывавшаяся под ослепившей меня внешностью, оказалась совсем незнакомой мне. Я наделил созданный мной образ своими мыслями, своими пристрастиями. В реальности же у нас с Сереной почти не было общего. А что касается наших пристрастий… — он грустно усмехнулся, — ты сама знаешь, как они разнятся.

— Да, я знаю, что иногда вы бывали удивлены, порой — даже разочарованы. Однако вы были счастливы! Вы ведь были счастливы? — умоляюще спросила Фанни.

— Я был счастлив, потому что существовала ты. Но лишь теперь я понимаю это, а тогда не осознавал. Я походил на человека, ослепленного солнечным светом, а когда мои глаза привыкли к нему и я увидел, что пейзаж передо мной не так красив, как представлял я себе, то предпочел просто зажмуриться. Думал, что мои чувства к Серене не могут измениться. Я осознал, что именно ты — та женщина, которую я люблю, только в тот миг, когда ты оказалась в моих объятиях. В этот момент я понял, что дать тебе уйти — это все равно, что вырвать сердце из моей груди.

Фанни вскочила с кресла, упала рядом с майором на колени и обвила его руками. — И из моего тоже! О, Гектор, Гектор! Какая же я гадкая! Я-то всегда знала, как люблю тебя. — Они прижались друг к другу, и Фанни положила голову ему на плечо. Она плакала беззвучно, а когда вновь заговорила, в ее голосе уже звучало спокойствие:

— Мы ничего не можем сделать, любовь моя.

— Да. Я знаю. Хорошо, что Бог уберег тебя от такого возмутительного олуха, каким я оказался! — с горечью признался он.

Вдова убрала со своей щеки руку Гектора и задержала ее в своей ладони.

— Не нужно так говорить. И представлять, что могло бы быть. Мы не должны больше думать об этом. Гектор, мы не можем…

— Не нужно напоминать мне об этом. Это было бы бесчестным с моей стороны!

— Ты научишься быть счастливым с Сереной, на самом деле научишься. Сейчас это кажется невозможным, но ты привыкнешь к такому положению, мы оба привыкнем. Когда речь не идет о явной неприязни, человек может привыкнуть ко всему, я-то знаю. Серена не должна даже подозревать правду.

— Ты права, — уныло согласился майор. Фанни была не в силах убрать свою руку и нежно гладила его светлые волнистые волосы.

— Очень многое хорошее в Серене вовсе не выдумано тобой. Ее мужество, доброта, великодушие и множество других качеств. — Она попыталась изобразить улыбку. — Ты забудешь, что был настолько глупым, что влюбился в меня, пусть даже не очень сильно. Ведь Серена намного умнее и красивее меня.

Майор Киркби взял ее лицо в свои ладони и заглянул в глаза.

— Верно, умнее и красивее. Но ты мне гораздо дороже. — В голосе майора зазвучало страдание, и он выпустил Фанни из своих объятий. — Не бойся! Я был дураком, но, надеюсь, я все же человек чести.

— Конечно, конечно! Ты был поражен, когда узнал, что Серена не совсем та, какой она тебе представлялась. Но скоро ты оправишься и будешь сам удивляться, как это сразу не понял, что она достойна любви гораздо больше, чем глупый образ, выдуманный тобой. И она любит тебя, Гектор.

Он молчал, уставившись на свои стиснутые руки, потом посмотрел на Фанни долгим вопрошающим взглядом:

— Ты думаешь, она меня любит?

— Но, Гектор, как ты можешь сомневаться в этом? Ведь Серена сказала даже, что откажется от наследства, только чтобы сделать тебе приятное.

Майор вздохнул:

— Ах да. Я и забыл. Но иногда мне кажется… Фанни, ты никогда не думала, что по-настоящему она любит вовсе не меня, а Ротерхэма?

— Ротерхэма? — Вдова не могла поверить своим ушам. — Господи, почему ты так думаешь?

— Раньше я не задумывался об этом, но когда маркиз приехал сюда, мне в голову закралось подозрение, что дело обстоит именно так.

— Нет, она не может любить Ротерхэма. Если бы ты только слышал, как она говорит о своей помолвке с ним, тебе бы подобная мысль даже в голову не пришла. Да у них ни одна встреча не обходится без стычки! А он? Ты полагаешь, он все еще любит Серену?

— Да нет, не заметил. Нет, об этом я не думал. Ротерхэм ведь не пытался помешать нашей помолвке, наоборот, он вел себя по отношению ко мне со снисходительностью, которой я от него не ожидал и, надо сказать, не заслуживал. Да и его собственная помолвка была объявлена еще до того, как он узнал о нашей…

Они снова надолго замолчали. Наконец Фанни поднялась:

— Он ей безразличен. Я уверена. Это просто привязанность к человеку, который был другом ее отца. Если бы Серена любила Ротерхэма… а ты тоже…

Майор тоже вскочил на ноги:

— Она никогда не узнает правды, да поможет мне Бог! Я должен идти. Не представляю, как я буду глядеть ей в глаза! Фанни, сейчас я просто не могу этого сделать. У меня есть неотложные дела дома, я поеду. Скажи, что я заходил сообщить о письме от своего агента и собираюсь уехать сегодня после обеда на почтовом дилижансе, — майор взглянул на каминные часы, — который отправляется из Бата в пять вечера, не так ли? Времени у меня в обрез. Я еще должен собрать чемодан и успеть к отбытию дилижанса.

— Это нехорошо! Что подумает Серена, если ты уедешь так поспешно?

— Я вернусь. Скажи, что я уезжаю всего на несколько дней. Мне нужно время, чтобы прийти в себя. Но сейчас… — Он умолк на полуслове, потом схватил ее руки и страстно их поцеловал. — Любимая моя! Прости меня! — воскликнул майор и, не проронив больше ни слова и не оглядываясь на Фанни, выбежал из комнаты.

Глава 16

Серена вернулась в Лаура-Плейс через три часа, так что у Фанни было время взять себя в руки. Как только парадная дверь захлопнулась за майором, она уединилась в спальне и дала волю своему отчаянию. Переживания были настолько бурными, что она почувствовала себя полностью обессиленной и заснула.

Сон не освежил Фанни, однако теперь она успокоилась. И хотя настроение у нее было все еще подавленное и грустное, следов слез уже не было видно. Серена обнаружила ее сидящей в оконном проеме с книгой на коленях.

— Фанни, ты, наверное, уже решила, что меня похитили, или я потерялась, или лежу мертвая на дороге? Я полна раскаяния! И зачем только я согласилась поехать в Уэлльс с этой дурацкой компанией, не понимаю! Мне следовало предвидеть, что это будет слишком долгое и утомительное путешествие. Вообще-то я знала это и согласилась помучить и себя, и тебя лишь потому, что туда хотела поехать Эмили. А без меня у нее бы не получилось. Или мне так показалось? Миссис Болье с удовольствием приняла бы Эмили в свою компанию, хотя они и встречались с ней до этого всего раз. Ее доброта действительно чрезмерна — таких развалин, которых она прихватила с собой в Уэлльс, я никогда в жизни не видела. Уверяю тебя, Фанни, за исключением ее семьи, Эйлшэмов, молодого Торманби и меня, самым достойным членом этой компании был мистер Горинг.

— Боже милостивый, и он тоже поехал с вами?

— Да, по предложению миссис Флур. Я не могла отказать ему в поддержке. А к тому времени, когда увидела остальных членов компании, я была уже безумно рада, что он отправился с нами. Мистер Горинг, может быть, и не очень веселый спутник, но он надежен и уравновешен. К тому же его присутствие избавило меня от опеки Фоббинга, за что я ему только благодарна. Фоббинг лишил бы меня своей благосклонности на целую неделю, если бы увидел нашу кавалькаду! Так мне и надо, скажешь ты, потому что я не послушалась Гектора. Он ведь предупреждал меня! Хотя, думаю, он не мог предвидеть, что я так прекрасно проведу время в Уэльсе — мне все время приходилось давать отпор то одному напористому юноше, то другому, пытавшемуся увести меня от компании.

— Наверное, это было ужасно? Лучше, если б ты не поехала с ними.

— Я тоже так думаю. Скука смертная! Мы не приехали на место и к полудню, — вопреки всем байкам, дорога туда занимает целых три часа. В самом Уэлльсе мы провели четыре бесконечных часа: дали лошадям отдохнуть, съели второй завтрак, посмотрели собор и побродили по городу. И чтобы достойно завершить этот день, я разрешила Эмили ехать в Уэлльс в ландо с молодыми Эйлшэмами безо всякого присмотра, чтобы ничто не мешало бурному веселью, которое неизбежно охватывает любую компанию молодых людей, ни одному из которых нет еще и восемнадцати лет! К тому времени, когда они добрались до Уэлльса, Эмили совсем забыла о правилах приличия и так развеселилась, что готова была завязать настоящий флирт с кавалером, скакавшим верхом всю дорогу рядом с ландо.

— Но ты ведь ей не позволила? Для вас обеих непозволительно общение с такими вульгарными персонами!

— Ты совершенно права. Я тут же вступила в союз с уважаемым мистером Горингом, и мы уже вдвоем не спускали с Эмили глаз. Хотя надо признать, расставшись со своими необузданными спутниками, девочка снова стала тихой и рассудительной. Но по дороге домой я задала ей такую взбучку, клянусь тебе!

— Ты не задумывалась, как все это оценит лорд Ротерхэм? — спросила Фанни, бросив мимолетный взгляд на Серену.

— А зачем мне задумываться? Я и так это знаю! Именно на это я сделала упор, когда отчитывала Эмили. Правда, в ответ я получила поток слез и мольбы не сообщать ничего ни ему, ни маме.

— Значит, слезы и мольбы? И ты все еще утверждаешь, что малышка его не боится?

— Нет, она, конечно, его боится. И, думаю, что Айво напугал ее, — холодно ответила Серена.

— А если это так, ты не будешь больше настаивать, что маркиз любит Эмили?

Серена повернулась, чтобы взять свои перчатки.

— Дорогая Фанни, у меня есть все основания верить, что Айво любит малышку до беспамятства, — сухо произнесла она. — И если я не ошибаюсь, то именно сила его страсти, а вовсе не язвительные замечания пугают девочку. К замечаниям же своего жениха она испытывает почтение. Так оно и должно быть, потому что Эмили слишком легкомысленна и слишком часто ведет себя как глупый сорванец. Ее не запугаешь выговорами, клянусь тебе! К ним она уже привыкла. А вот обращение Ротерхэма с Эмили действительно пугает ее. Для опытного мужчины он ведет себя неправильно. Я подозреваю, что Айво уже осознал свой промах, а то непременно сказала бы ему об этом.

— Серена! — воскликнула шокированная Фанни.

— Да не волнуйся ты по пустякам! Думаю, именно поэтому маркиз не приехал в Бат, чтобы повидаться с Эмили. Несомненно, леди Лейлхэм сделала ему намек — уж она-то достаточно умна, чтобы понять: за такой наивной и застенчивой барышней, как Эмили, нельзя ухаживать столь напористо. А вот интересно, оставляла ли мамаша их хоть раз наедине? А может, он сначала был осторожен из боязни спугнуть боязливую молодую кобылку, готовую удрать при первом его обманном движении? — Серена усмехнулась. — Он нетерпелив, но только не в седле или на козлах. И, признаюсь, меня удивляет, что мужчина с такими красивыми и крепкими руками мог совершить подобную грубую ошибку…

— Серена, я умоляю тебя не говорить в такой ужасной манере. Эмили ведь не лошадь!

— Она кобылка, радость моя! Молодая кобылка!

— Не надо, Серена! Что бы ты сейчас ни воображала, я убеждена, что Ротерхэм не приехал сюда, потом что просто не знает, что Эмили здесь. Вспомни — леди Лейлхэм ни за что на свете не допустит, чтобы он увидел миссис Флур. Уверяю тебя, она просто обманул его, придумав какую-нибудь лживую отговорку. Если это, конечно, было необходимо, в чем я сильно сомневаюсь.

— Ротерхэму хорошо известно, где сейчас его невеста. Вчера она получила от него письмо из Клейкросса. Леди Лейлхэм нашла иной способ держат маркиза подальше от Бата. Не сомневаюсь, теперь при новой встрече Айво будет обращаться с Эмили с гораздо большей осторожностью, хотя считаю, что неразумно писать и настаивать на скорейшей свадьбе, не развеяв предварительно ее девических страхов. Все же, мне кажется, эту миссию за него в какой-то мере выполнила я.

— Он настаивает на скорейшей свадьбе? — переспросила Фанни.

— А почему бы и нет? — спокойно заметила Серена. — Айво прав, хотя ему сначала следовало бы встретиться с Эмили. Да ладно, когда она станет его женой, он очень скоро научит малышку не избегать его объятий.

— Как ты можешь? Как ты можешь так говорить?! Ведь ты же знаешь, что она не любит Ротерхэма и даже не доверяет ему.

— Скоро она научится и тому и другому. Эта девочка удивительно быстро поддается обучению, — бросила в ответ Серена и взглянула на часы. — Мы ужинаем в восемь? Какие мы стали формальные! Нужно привести себя в порядок. А Гектор ужинает сегодня с нами, или он все еще злится на меня за то, что я пренебрегла его чрезвычайно мудрым советом?

— Ты сама знаешь, что майор Киркби никогда не сердится. Но сегодня он не придет. Он заезжал к нам до обеда и просил передать тебе, что вынужден поехать в Кент на несколько дней и хочет успеть на пятичасовой почтовый дилижанс.

— Боже, почему такой внезапный отъезд? Случилось какое-то несчастье?

— О нет! То есть я, по правде говоря, не спросила. Но майор говорил про какое-то дело, о котором он забыл, и о том, что агент известил его, что это дело требует его срочного приезда.

— Ах, вот как. Что ж, вполне вероятно. Я припоминаю, как-то Гектор говорил мне, что приехал в Бат всего на несколько недель. И эти недели превратились в месяцы! Надеюсь, он быстро справится со своим делом — без него нам будет скучно.

— Да, конечно, — согласилась Фанни. Ей самой казалось, будто ее голос звучит неискренне, и она подумала, что Серена это тоже заметила. Поэтому она поспешно сменила тему разговора:

— Серена, а что, если Ротерхэм приедет повидаться с Эмили? Ведь если маркиз сейчас в Клейкроссе, то, скорее всего, он так и сделает…

— Очень сомневаюсь, — прервала ее Серена. — Я знаю, что Айво там уже пару недель, или даже больше того, и за это время он не приехал к Эмили и не предложил навестить ее. Если мой первый ответ на эту загадку кажется тебе неверным, тогда вот мой второй ответ — он пытается задеть ее самолюбие. Представляю, как Айво грызет от нетерпения удила! Хотела бы я полюбоваться!

— А может, у него гости? — предположила Фанни.

— Не имею ни малейшего представления. Может быть, леди Лейлхэм опять явилась в Черрифилд-Плейс, и маркиз находит ее общество забавным.

Однако на самом деле его светлость хотя и пребывал в Клейкроссе в одиночестве, не изъявил желания завязать тесные отношения с будущей тещей. Он даже не удосужился оставить в Черрифилд-Плейс свою визитную карточку. Это привело леди Лейлхэм в такое замешательство, что она тут же приказала сэру Уолтеру отправиться в Клейкросс — выяснить, не обижен ли лорд Ротерхэм из-за длительного пребывания его невесты в Бате, и успокоить его в случае необходимости.

Сэр Уолтер был человеком мирного нрава, но не терпел никаких действий, которые могли хоть в малой степени нарушить его гедонистский образ жизни. Поэтому сэра Уолтера возмутила попытка жены втянуть его в свои матримониальные планы. Он давно уже привык перекладывать домашние дела и заботы о детях на ее плечи — частично потому, что был равнодушен и к тому и к другому, а частично оттого, что ненавидел ссоры. Чувство к жене у этого джентльмена давным-давно угасло, сэр Уолтер старался проводить в ее обществе как можно меньше времени, и его всерьез обидело, когда в награду за то, что он целую неделю провел под крышей собственного дома, его принуждают выполнять какое-то весьма сомнительное поручение.

— Иногда я задаю себе вопрос, — сухо заметила леди Лейлхэм, — есть ли у тебя хоть крупица привязанности к собственным детям, сэр Уолтер?

Он был оскорблен несправедливостью этих слов и негодующе ответил:

— Ничего себе разговор, клянусь Богом! И это сейчас, когда ты затащила меня в этот лазарет! Я приехал сюда повидать своих детей, когда все они с ног до головы покрыты сыпью. И если это не является свидетельством моей привязанности к ним, то что же тогда это такое?

— Неужели тебе не хочется видеть свою старшую дочь хорошо устроенной?

— Конечно хочется, — резко ответил сэр Уолтер. — Это ведь чертовски дорого — таскать ее по всему городу. И чем скорее я смогу сбыть ее с рук, тем лучше для меня.

— Дорого? — ахнула его жена. — Сбыть с рук? А кто оплатил все наши лондонские счета?

— Твоя мать. Но именно это меня и волнует. Я достаточно разумный человек, и если ты замыслила убедить старуху растратить все свое состояние на наряды для Эмили, балы и все такое прочее, то неудивительно, что она не прислала мне чек.

— Мама обещала прислать его, как только Эмили поправится, — сказала, уже еле сдерживаясь, леди Лейлхэм.

— Ага, обещала! При условии, что ты не станешь забирать у нее девочку. Странная сделка! Не удивлюсь, если Эмили никогда там не поправится. И что тогда с нами будет?

— Не городи чепуху! Эмили вернется домой, как только у детей пройдет эта противная корь. Мама не может удерживать нашу дочь у себя вечно.

— Зато она прекрасно может удерживать деньги, что гораздо серьезнее. Если бы ты, Сьюзен, не была напичкана этими своими бессмысленными амбициями, старуха с радостью заплатила бы нам кругленькую сумму, чтобы Эмили осталась с ней в Бате навсегда.

— Эмили, — ледяным тоном объявила миссис Лейлхэм, — вернется к нам тогда, когда этого захочу я. И выйдет замуж, когда этого пожелает лорд Ротерхэм.

— Скорее всего, он вообще не пожелает жениться на ней, если меня упекут в тюрьму. Так что смотри не перехитри саму себя, миледи!

— Если ты имеешь в виду, что тебя арестуют за долги, то этого не будет — все знают, что твоя дочь помолвлена с одним из самых богатых пэров Англии. А вот если помолвку аннулируют… Так что я буду тебе очень обязана, если ты отправишься в Клейкросс и успокоишь маркиза, если у него возникло подозрение, что Эмили не хочет выходить за него замуж.

— Я вовсе не против поездки в Клейкросс, потому что у Ротерхэма в погребах есть чертовски хороший шерри! Но коли Эмили сбежала к твоей матушке именно потому, что не хочет выходить за него замуж, то она, естественно, вернется домой, если Ротерхэм расторгнет помолвку. А как только она вернется, старая леди тут же вручит нам денежки. Так что для меня вообще-то ничего не меняется от того, что Эмили не нравится Ротерхэм. И мне наплевать, выйдет она за него замуж или нет. Я не желаю дочери ничего плохого, к тому же мне и самому этот маркиз не по нутру.

— Он нравится Эмили! — поспешила возразить леди Лейлхэм. — Конечно, наша девочка очень молода, и страсть лорда Ротерхэма пугает ее. Уверяю тебя, это была какая-то ерунда. Не могу себе простить, что позволила им остаться наедине — больше такое не случится.

— Можешь успокоиться — маркиз не разорвет помолвку.

— Хотелось бы верить.

Сэр Уолтер покачал головой.

— Именно это я никак не могу вдолбить тебе в голову! — с сожалением сказал он. — Ты уж поверь — настоящий джентльмен, моя дорогая, никогда не разрывает помолвку.

Она прикусила губу, однако ничего не ответила. А сэр Уолтер был так доволен своей победой, что на следующий же день отправился в Клейкросс верхом.

Его провели в библиотеку Ротерхэма спустя двадцать минут после того, как лорд Спенборо, нанесший визит вежливости маркизу, покинул его дом. Вероятно, именно этим обстоятельством объяснялось выражение раздраженной скуки на лице хозяина. Сэру Уолтеру был оказан вежливый, хотя и не слишком сердечный прием, и в течение часа он говорил с лордом Ротерхэмом о скачках. Так как это была любимая тема сэра Уолтера, он мог до самого конца своего визита обсуждать достоинства скаковых лошадей и сравнительные шансы Скроггинса или Черча — занудного завсегдатая скачек — на предстоящих бегах в Моусли-херсте. Но Ротерхэм, подлив вина в их стаканы, вдруг обратился к гостю с вопросом:

— Что вы можете сообщить мне о мисс Лейлхэм? Как ее здоровье?

Вспомнив о данном ему поручении, сэр Уолтер ответил:

— Так себе. Но ей уже лучше, определенно лучше. Вообще-то она мечтает вернуться домой.

— И что же ей мешает?

— Корь. Мы же не можем допустить, чтобы бедная девочка появилась в обществе вся в сыпи. Но это скоро кончится. По-моему, они скоро все переболеют. Уильям последним подхватил корь… Нет, это был не Уильям… Может, Уилфред? Знаете, я не запоминаю имен, но что это был самый младший — точно помню!

— Мисс Лейлхэм достаточно хорошо себя чувствует, чтобы принять меня? — осведомился Ротерхэм.

— Эмили бы это очень обрадовало. Но, боюсь, дело в том, что ее бабушка не совсем здорова. И не принимает сейчас никаких гостей. Не может принимать — лежит в постели! — Сэр Уолтер, похоже, сам был поражен собственной изобретательностью. Но он тут же почувствовал себя неуютно под неприятно пронзительным взглядом хозяина дома.

— Скажите, Лейлхэм, ваша дочь сожалеет о нашей помолвке? Только честно.

Именно такие штучки, с горечью подумал сэр Уолтер, и вызывают у людей антипатию к Ротерхэму. Набрасывается на человека с какими-то неожиданными вопросами, не обращая даже внимания, пьет человек в этот момент шерри или нет! Никакого приличия! Никаких тонких чувств!

— Да Боже сохрани! — воскликнул он, слегка поперхнувшись. — Конечно, не сожалеет! У нее и в мыслях этого нет, маркиз! Бог мой, что вы такое придумали? «Сожалеет»! Ну надо же!

Сэр Уолтер добродушно рассмеялся, заметив, однако, что на угрюмом лице Ротерхэма не появилось и тени улыбки. Маркиз сощурил глаза и не отрывал испытующего взгляда от своего визитера так долго, что сэр Уолтер про себя счел это неприличным.

— Ни о чем другом не говорит, кроме как о своем свадебном платье! — выпалил он, чувствуя, что пора еще что-то сказать.

— Отрадно…

Тут сэр Уолтер решил, что его визит явно затянулся.

Проводив гостя до того места, где была привязана его лошадь, Ротерхэм вернулся в дом. Дворецкий, ожидавший его у парадной двери, наблюдал за ним с замиранием сердца. Он лелеял надежду, что визит будущего тестя поднимет настроение его светлости. Но — увы! — он еще более не в духе, подумал мистер Пислейк, при этом лицо его оставалось абсолютно непроницаемым.

Маркиз остановился. Пислейк, смущенный тем, что его светлость смотрит на него в упор, быстро освежил в памяти все свои грехи, нашел, что совесть его чиста, и поклялся про себя гнать в шею этого нового слугу, если негодяй посмеет еще хоть раз переложить перо на столе милорда.

— Пислейк!

— Слушаю, ваша светлость.

— Если кто-нибудь еще приедет с визитом, пока я дома, скажи, что я уехал и что ты не знаешь, когда я вернусь.

— Очень хорошо, ваша светлость! — ответил дворецкий.

Его светлость всегда отдавал четкие приказания, и никто из его слуг не осмеливался отклониться от их выполнения хоть на йоту. Но именно это распоряжение вызвало у всех у них панику два дня спустя. Начался спор. Одни считали, что оно не имеет отношения к неожиданному визитеру, которого старший лакей проводил в одну из гостиных. Другие утверждали, что приказы его светлости относятся в равной степени ко всем гостям. Пислейк повелительно взглянул на старшего лакея и посоветовал тому отправиться к маркизу и выяснить, чего желает его светлость.

— Только не я, мистер Пислейк! — заволновался Чарльз.

— Ты меня слышал? — грозно вопросил Пислейк.

— Я не пойду! Я согласен подчиняться вам и прошу прощения за своеволие. Но я не хочу слушать, как он будет спрашивать меня, не глухой ли я и понимаю ли простой английский язык. Нет уж, спасибо! И с вашей стороны нехорошо будет приказывать Роберту идти туда! — добавил он, увидев, что дворецкий перевел взгляд на его напарника.

— Мне следует попросить совета у мистера Уилтона! — решил Пислейк.

Это заявление было встречено с единодушным одобрением. Единственным из слуг, кто мог бы рассчитывать на то, что останется невредимым, когда милорд пребывал в дурном настроении, был его управляющий, служивший в Клейкроссе задолго до рождения его светлости. Уилтон выслушал дворецкого и после минутного размышления изрек:

— Боюсь, он не будет доволен. Но считаю, что следует доложить об этом.

— Да, мистер Уилтон. Я придерживаюсь того же мнения, — согласился Пислейк и бесстрастно добавил: — Правда, он приказал, чтобы его не беспокоили.

— Понятно, — сказал управляющий, осторожно кладя перо на поднос, специально приготовленный для этого. — В таком случае я сам доложу его светлости, если хотите.

— Спасибо, мистер Уилтон, конечно хочу! — с благодарностью воскликнул Пислейк, выходя следом за ним из конторы и с почтением наблюдая, как тот бесстрашно двинулся в сторону библиотеки.

Ротерхэм сидел за столом, на котором громоздилась кипа бумаг. Когда двери приотворилась, он проворчал, не поднимая головы от документа, который внимательно читал:

— Когда я говорю, чтобы меня не беспокоили, то я имею в виду именно это. Вон!

— Прошу прощения у вашей светлости, — с непоколебимым спокойствием отозвался управляющий. Маркиз поднял голову, и его гнев слегка утих.

— А, это вы, Уилтон! В чем дело?

— Я пришел сообщить вашей светлости, что мистер Монксли желает вас видеть.

— Напиши ему, что я уехал в деревню и никого не принимаю.

— Милорд, мистер Монксли уже здесь.

Ротерхэм швырнул бумагу на стол:

— Ах, черт побери! И что теперь делать?

Мистер Уилтон ничего не ответил и продолжал безмятежно ждать.

— Видимо, придется с ним встретиться! — раздраженно бросил Ротерхэм. — Скажите, пусть войдет! И предупредите, чтобы он не оставался здесь больше, чем на одну ночь.

Управляющий поклонился и двинулся к двери.

— Подождите! — воскликнул Ротерхэм, пораженный внезапной мыслью. — А какого дьявола вы стали объявлять визитеров, Уилтон? Я держу в доме дворецкого с четырьмя лакеями и не понимаю, почему вы должны выполнять их обязанности. Где Пислейк?

— Он здесь, милорд, — спокойно ответил Уилтон.

— А тогда почему он не сообщил мне о прибытии мистера Монксли?

Но мистер Уилтон не испугался грозной интонации в голосе хозяина и не ответил на вопрос. Он просто пристально посмотрел на маркиза.

Ротерхэм криво усмехнулся:

— Трусливый идиот! Нет, я имею в виду не вас, и вы знаете это. Уилтон, у меня хандра!

— Да, милорд. Заметно, что вы немного не в духе.

Ротерхэм расхохотался:

— Почему вы не скажете прямо, что я рычу, как медведь? Ладно, теперь уходите. Вы, по крайней мере, хоть не трясетесь как осиновый лист, когда я просто гляжу на вас!

— О нет, милорд. Я знаю вас уже очень долго и вполне привык к вашим приступам раздражительности, — успокоил его управляющий.

Во взгляде Ротерхэма промелькнуло одобрение.

— Уилтон, вы никогда не выходите из себя?

— В моем положении, милорд, нужно уметь обуздывать свое дурное настроение.

Ротерхэм вскинул руку:

— Замолчите! Как вы смеете, черт побери!

Уилтон лишь улыбнулся в ответ:

— Так я приведу к вам мистера Монксли, милорд?

— Нет! Ни в коем случае! Пусть это сделает Пислейк. Можете передать ему, если хотите, что я не откушу ему нос.

— Слушаюсь, ваша светлость! — сказал старый управляющий и вышел из библиотеки.

Несколькими минутами позже дворецкий распахнул дверь и объявил имя визитера. Старший из воспитанников Ротерхэма решительным шагом вошел комнату.

Это был стройный молодой джентльмен, одетый по последней моде: в обтягивающие панталоны ярко-желтого цвета и рубашку с накрахмаленным воротничком, стоящим так высоко, что он закрывал скулы. Было видно, что юношу сейчас раздирают противоречивые чувства. В глазах сверкал гнев, а щеки от страха побледнели. Он дошел до середины комнаты, сглотнул слюну, глубоко вздохну и выпалил:

— Кузен Ротерхэм, я должен поговорить с вами!

— Где ты, черт возьми, взял этот отвратительный жилет? — спросил маркиз.

Глава 17

Так как мистер Монксли, сидевший до этого в Зеленой гостиной, был занят тем, что мысленно сочинял и репетировал свою вступительную речь этот совершенно неожиданный вопрос сбил его с толку. Он заморгал и забормотал, заикаясь:

— Он не от-отвратительный. Он очень м-модный.

— Чтобы я его больше не видел! Что тебе нужно?

Задетый за живое, мистер Монксли не знал, что сказать. С одной стороны, юноше очень хотелось защитить собственный вкус в области жилетов, с другой — ему был предоставлен шанс произнести свою вступительную речь. Он выбрал второе, еще раз глубоко вздохнул и начал на высокой ноте и излишне торопливо:

— Кузен Ротерхэм! Вы можете не находить приятным мой визит, вам может не понравиться то, что я должен сказать, вы можете не захотеть отвечать мне. Но тем не менее вы не можете меня прогнать. Мне необходимо…

— А тебя никто не гонит.

— Мне необходимо побеседовать с вами!

— Ты уже беседуешь со мной и наговорил довольно много. Сколько тебе нужно?

Задыхаясь от негодования, мистер Монксли сказал:

— Я приехал не за деньгами! Мне не нужны никакие деньги!

— Боже мой! Неужели у тебя нет долгов?

— Нет! Во всяком случае, больших, — поправился юноша. — И если бы я не должен был ехать сюда, в Клейкросс, денег у меня в кошельке было бы достаточно. Естественно, я не ожидал таких расходов. Невозможно жить экономно, если ты вынужден ехать через всю страну, но это не моя вина. Сначала я нанял лошадь до Олдерсгейта, потом купил билет на почтовый дилижанс, затем надо было дать чаевые охране и, конечно, кучеру. Наконец, нанял фаэтон, который довез меня сюда из Глостершира. А в результате я вынужден просить у вас дать мне деньги вперед из моего содержания на следующий квартал, если вы, разумеется, не захотите мне их ссудить. Вы, наверное, думаете, что мне следовало бы путешествовать в почтовой карете, но…

— Я так сказал?

— Нет, но…

— Тогда подожди, пока я сам скажу тебе это.

— Кузен Ротерхэм! — снова начал мистер Монксли.

— Мы не на общественном собрании. Не провозглашай «кузен Ротерхэм» всякий раз, когда открываешь рот. Скажи все, что хочешь, как нормальный человек, и садись.

Мистер Монксли побагровел, но послушно уселся, нервно кусая губу. Он гневным взглядом уставился на своего опекуна, развалившегося в кресле и поглядывавшего на него с легкой усмешкой. Юный Монксли приехал в Клейкросс с решительным намерением обличить проступки Ротерхэма, и, встреть его маркиз на пороге, он изложил бы свое дело с достоинством, красноречиво и убедительно. Но сначала его заставили ждать почти двадцать минут, потом он был вынужден забыть о своем ораторском красноречии и признать, что денежная ссуда оказалась бы весьма кстати, а если говорить по правде, то просто позарез необходима. А теперь его призывали к порядку, будто он какой-то школьник! Все это остудило пыл мистера Монксли, но когда он смотрел на Ротерхэма, ему вспомнились все обиды, которые он терпел от него, все болезненные уколы, которые маркиз нанес по его самолюбию, и чувство обиды придало ему новые силы.

— Все накладывается одно на другое! — внезапно воскликнул он, стиснув руки между колен.

— Что же именно?

— Вы сами прекрасно знаете. Возможно, вы думаете, что я не осмелюсь сказать вам это, но…

— Если я что-то и думал, то теперь признаюсь, что ошибался, — усмехнулся Ротерхэм. — И в чем ты, черт возьми, меня обвиняешь? — Маркиз почувствовал, что его воспитанник очень взволнован, и поэтому спросил того с повелительной интонацией, хотя и не очень сурово: — Ну же, Джерард! Соберись с мыслями! Что, по-твоему, я натворил?

— Вы сделали все, что могли, чтобы разбить все мои надежды, — ответил мистер Монксли, еле сдерживая свое негодование.

Лорд Ротерхэм выглядел ошарашенным.

— Очень убедительно! — сухо заметил он.

— Это правда! Вы никогда не любили меня. Не любили потому, что я не желал охотиться, заниматься боксом, играть в крикет, или стрелять, или… в общем, делать то, что нравится вам, за исключением рыбной ловли. Да и ее я люблю не благодаря вам, потому что вы запрещали мне пользоваться вашими удочками, будто я хотел сломать их… я имею в виду…

— Ты имеешь в виду, что я приучил тебя не трогать мои удочки без разрешения! Если это пример того, как я разрушил твои надежды, то…

— Хорошо, пусть это не пример! Только я… я бы даже не вспомнил об этом, если бы не все остальное. Одно к одному! Когда я уехал в Итон и у меня была возможность провести летние каникулы под парусом с друзьями, смог я уговорить вас дать мне на это разрешение? Нет! Вы послали меня к этому несчастному репетитору только потому, что мой преподаватель сказал, будто я не сдам первый экзамен на звание бакалавра в Кембридже. Много он понимает! Однако вы предпочли поверить ему, а не мне, потому что всегда получали злобное удовольствие от того, что разрушали мои планы. Вы знали, что я хочу поступить в Оксфорд вместе с моими друзьями, но послали меня в Кембридж! Если это была не злобность, то что тогда?

Ротерхэм, сидевший откинувшись на спинку кресла, вытянув вперед ноги и засунув руки в карманы брюк из оленьей кожи, разглядывал своего разъяренного воспитанника с насмешливым удивлением.

— Желание разлучить тебя с твоими друзьями. Продолжай!

Этот ответ, естественно, только подлил масла в огонь.

— А-а-а, так вы признаетесь в этом! — яростно завопил юный Монксли. — Так я и думал! Все сходится! И вы отказались ссудить мне деньги, чтобы я мог опубликовать свои стихи. Но этого вам показалось мало, вы еще и оскорбили меня!

— Разве? — удивился маркиз.

— Вы сами знаете, что оскорбили. Сказали, что хотели бы вложить свои деньги в более прибыльное мероприятие.

— Да, действительно, недобрый поступок. Во всем виноват мой злосчастный характер. Боюсь, у меня никогда не было ни малейшей утонченности. И все же мне не кажется, что я убил именно эту твою надежду. Менее чем через год ты станешь совершеннолетним и сможешь сам заплатить за издание своих стихов.

— Непременно! А также, — воинственно объявил Джерард, — выберу себе в друзья тех, кого сам захочу, и стану ездить туда, куда мне хочется, и буду делать все, что мне хочется!

— Удивительная храбрость! Кстати, я когда-нибудь выбирал для тебя друзей?

— Нет! Все, что вы делаете, это выступаете против моих друзей. Вы позволили мне поехать в Брайтон, когда лорд Гросмонт просил меня поехать с ним? Нет, не позволили. Однако это еще не самое худшее. А в прошлом году, когда я приехал в середине семестра после того, как Бонапарт сбежал с Эльбы, и умолял вас разрешить мне записаться добровольцем в армию? Разве вы выслушали хоть одно мое слово? Разве дали мне разрешение? Вы…

— Нет! — прервал вдруг Ротерхэм эти словоизлияния. — Нет, не разрешил…

Приведенный в замешательство этим неожиданным ответом на свои риторические вопросы, Джерард уставился на маркиза.

— Я подумал тогда, что не очень-то ты храбр, если ты так безропотно подчинился моему запрету.

Румянец залил щеки юноши.

— Я был вынужден, — вспылил он. — Вы всегда подчиняли меня себе. Я всегда был вынужден делать так, как вы приказывали, потому что вы платили и за мое образование, и за учебу моих братьев, и за Кембридж тоже. И если бы я когда-нибудь осмелился…

— Хватит! — В этом коротком слове прозвучал такой яростный гнев, что мистер Монксли вздрогнул от испуга. Ротерхэм уже не сидел, развалившись в кресле, и на лице его не осталось и следа от насмешливого удивления. Теперь на нем появилось такое неприятное выражение, что сердце Джерарда бешено заколотилось и он ощутил подступающую тошноту. Маркиз наклонился вперед и вцепился рукой в край стола. — Я когда-нибудь использовал это обстоятельство против тебя?

— Нет, — голос юноши нервно дрожал, — нет, но… Но я знал, что это вы послали меня в Итон, а сейчас послали туда и Чарли, и…

— Это я сказал тебе об этом?

— Нет, — пробормотал Монксли, который был не в состоянии вынести прямой взгляд этих горящих гневом глаз. — Моя мать…

— Тогда как ты смеешь так говорить со мной, ты, мерзкий щенок?

— Простите меня, — пролепетал пунцовый от стыда Джерард. — Я не хотел… Конечно, я благодарен вам, кузен Ротерхэм…

— Если бы мне нужна была твоя чертова благодарность, я сказал бы тебе, что взял на себя заботу о твоем образовании. Но я в ней не нуждаюсь!

Юноша покосился на него:

— Я рад. Мне было бы невыносимо знать, что я обязан вам, особенно теперь!

— Успокойся. Ты мне не обязан. Никто из вас мне ничем не обязан. Я ничего не сделал для вас.

Джерард изумленно поглядел на лорда Ротерхэма.

— Ты удивлен, не так ли? Уж не вообразил ли ты, что меня всерьез волнует, где и как ты учишься? Ты сильно заблуждаешься. Единственное, что меня беспокоит, это то, чтобы сыновья твоего отца были такими же образованными, каким был он сам. Такими какими он хотел их видеть. И все, что я сделал, я делал только ради него. Не ради вас.

— Я… я не знал, — запинаясь, проговорил удрученный Джерард. — Прошу прощения, сэр. Я не хотел говорить то, что сказал.

— Прекрасно! — буркнул маркиз.

— Я действительно совсем не думал, что вы…

— Будет, будет.

— Да, но… Я вышел из себя. Я не должен был…

Ротерхэм усмехнулся:

— Я не настолько жесток, чтобы не простить тебя за это. Ну что ж, ты закончил перечисление всех моих прошлых преступлений? В чем состоит мое нынешнее прегрешение?

Молодой человек, который был вынужден просить прощения у своего опекуна, не знал теперь, как бросить тому в лицо свое заключительное обвинение, как сделать это со страстностью, так необходимой для того, чтобы убедить маркиза в серьезности этого упрека и в своей собственной искренности. Сейчас он попал в невыгодное положение, и понимание этого вызывало у юного Монксли скорее раздражение, чем благородный гнев. Наконец он угрюмо произнес:

— Вы разрушили мою жизнь.

Эти слова звучали гораздо эффектнее, когда он репетировал свою речь, ожидая в Зеленой гостиной. Если бы лорду Ротерхэму посчастливилось услышать их в тот момент, они могли бы вывести его светлость из состояния презрительного равнодушия и даже проникнуть в его ледяное сердце и вызвать в нем раскаяние. Но сейчас они только слегка позабавили маркиза, и, похоже, это был их единственный эффект. Джерард украдкой взглянул на своего опекуна и увидел на его лице еле заметную улыбку. Теперь, когда оно было не таким пугающе мрачным, а угрожающий блеск глаз потух, юноша мог вздохнуть свободнее, однако это не изменило его отношения к Ротерхэму. Покраснев от злости, он спросил:

— Вам это кажется забавным?

— Чертовски.

— Да? Если вы бесчувственны, словно… словно камень, то считаете, что и у других людей нет никаких чувств?

— Напротив! Меня все время тошнит от чрезмерной чувствительности, демонстрируемой очень многими моими знакомыми. Но это к делу не относится. Удовлетвори мое любопытство — каким это образом я так неожиданно достиг того, что, по твоему убеждению, было моей целью вот уже много лет?

— Этого я не говорил! Может быть, у вас и не было намерения разрушить все мои надежды. Могу с готовностью поверить, что вы даже не удосужились подумать о том, что я должен был почувствовать, когда услышал… когда я обнаружил…

— Постарайся изъясняться логично, — прервал его Ротерхэм. — Уже тот факт, что я испытываю злобное удовольствие от крушения твоих планов, доказывает наличие у меня такого намерения. Нет, мне нужно было все-таки послать тебя учиться в Оксфорд. Ясно, что в этом Кембридже тебя не заставляют изучать логику.

— Замолчите, черт возьми! — вскричал Джерард. — Думаете, я ребенок, которого можно бранить и презирать? Ошибаетесь! — Его нижняя губа задрожала, а глаза наполнились слезами. Он торопливо вытер их и снова заговорил срывающимся голосом: — Вы даже не потрудились сообщить мне!.. Я узнал спустя несколько недель. А ведь вы должны были знать… должны были знать, каким ужасным ударом станет для меня эта новость! — Не находившие выхода эмоции душили юношу. Он судорожно вздохнул и закрыл лицо руками.

Лорд Ротерхэм насупился. Он внимательно поглядел на своего воспитанника и отошел к столу, на котором стояли несколько графинов. Налив вина в два стакана, маркиз вернулся к своему креслу и поставил один из них на стол. Потом, положив руку на плечо Джерарда, участливо сжал его:

— Ну, довольно. Успокойся. Я же говорил, что не люблю чрезмерной слезливости. Нет, я не браню тебя — теперь вижу, что дело гораздо серьезнее, чем я думал. Вот вино. Выпей его и объясни вразумительно что я такого наделал, что ты так разволновался.

Вряд ли в этих словах ощущалось большое сочувствие. Но в бесстрастном голосе маркиза уже не было насмешки.

— Я не хочу говорить об этом! Я…

— Делай то, что я велел!

В тоне Ротерхэма вновь зазвучала сталь. Юный Монксли тут же уловил это и непроизвольно вздрогнул. Схватив дрожащей рукой стакан, он немного отпил из него. Маркиз вновь уселся в кресло перед большим столом и тоже взял вино.

— А теперь, если можно, расскажи в нескольких словах, в чем дело.

— Вы сами знаете, в чем дело, — с горечью проговорил юноша. — Вы использовали свой титул и свое богатство, чтобы украсть единственную девушку, которая была мне дорога. — Он заметил, что Ротерхэм пристально глядит на него, и добавил: — Я имею в виду мисс Лейлхэм.

— Бог мой!

В этом восклицании прозвучало искреннее изумление, но Джерард продолжал:

— Вы очень хорошо знали, вы должны были знать, что я… что она…

— Несомненно, знал бы, испытывай я хоть немного интереса к твоим делам, на что ты явно рассчитывал. А так я действительно был в полном неведении! — Ротерхэм умолк и отпил вина, поглядывая поверх стакана на Монксли. Брови его вновь сдвинулись, а глаза сузились, и в них появился мрачный блеск. — Впрочем, это ничего бы не изменило, просто в этом случае я должен был сообщить тебе обо всем. Мне жаль, если эта новость явилась для тебя ударом. Но ты очень быстро оправишься от него, учитывая твой возраст.

Эта речь, произнесенная ледяным тоном, едва ли утешила молодого джентльмена, страдающего от мук первой любви. Было совершенно ясно, что маркиз считал это чувство не стоящим внимания, а его предположение, что Джерард скоро обо всем забудет, вместо того чтобы успокоить юношу, вызвало у того бурю негодования.

— И это все, что вы можете сказать? Мне следовало предугадать, что так случится. «Оправишься»!

— Ну да, оправишься, — повторил лорд Ротерхэм, и его губы скривились в усмешке. — Твои трагические излияния произвели бы на меня куда большее впечатление, если бы ты не так долго разыгрывал передо мной эту сцену. Я не знаю точно, сколько недель прошло с того дня, как была провозглашена наша помолвка, но…

— Я примчался в Глостершир, как только узнал о ней. Объявлений в газетах я не видел! Когда я в Кембридже, то иногда не заглядываю в газеты по много дней. И мне никто не сказал об этом, пока миссис Малдон не спросила меня, — меня! — не знаком ли я с будущей леди Ротерхэм. Естественно, я был удивлен, узнав, что вы помолвлены. Но это было ничто в сравнении с тем ужасом и оцепенением, которые просто лишили меня дара речи, когда я услышал имя… мисс Лейлхэм!

— Если эти чувства лишают тебя дара речи, то как бы мне хотелось, чтобы ты и сейчас испытывал ужас и оцепенение, — оборвал юношу маркиз. — Ты мне чертовски надоел со своей риторикой! Если бы ты поменьше актерствовал, то я, может, и поверил бы тебе. А сейчас… — Он пожал плечами. — Ты вернулся домой в начале июня, сейчас август. Твоя мать прекрасно знает о моей помолвке, а ты заявляешь, будто услыхал о ней всего несколько дней назад. Все это слишком подозрительно, Джерард! И правда состоит в том, что ты своими речами сам довел себя до этого театрального безумия — уж очень хочется тебе казаться интересным.

Юный Монксли вскочил, щеки у него пылали от гнева.

— Вы должны взять назад свои слова! Как вы смеете лгать? Я не видел свою мать — до вчерашнего дня. Я уезжал с Малдонами в Скарборо и, когда узнал помолвке, тут же помчался сюда на юг.

— Для чего, черт побери?

— Остановить это! — пылко воскликнул юноша.

— Что-что?

— Вот именно! Вам и в голову не пришло, что могу вам помешать, не так ли?

— Нет, не пришло. И теперь не приходит.

— Посмотрим! Я уверен, так же, как уверен в то, что стою сейчас здесь…

— А я бы не был столь уверен, так как не намерен долго слушать твое бахвальство.

— Ваши угрозы, милорд, не заставят меня замолчать!

— Да, похоже, тебя можно заставить замолчать только с помощью кляпа. И не называй меня «милорд». Произнося это слово, ты выглядишь еще более нелепо, чем всегда.

— Мне наплевать и на ваше мнение обо мне, и на ваши насмешки. Эмили не любит вас — она просто не может вас любить. Вы навязали ей эту ужасную помолвку. Вы и ее мать! И я говорю — этому не бывать!

Ротерхэм снова откинулся в кресле, насмешливо улыбаясь:

— Правда? И что же ты собираешься предпринять?

— Я переговорю с Эмили.

— Нет.

— Ничто, слышите, ничто меня не остановит! Я знаю, как все это было обстряпано. Меня там не было, а она — такая мягкая, робкая, одинокая — голубка, беспомощно трепыхающаяся в когтях у ястреба (то есть у леди Лейлхэм, будь она проклята) и у волка! Она… — Джерард остановился, услыхав смех Ротерхэма.

— Не думаю, чтобы голубка смогла бы долго трепыхаться в подобной ситуации.

Монксли, побелев от ярости, стукнул кулаком по столу, разделявшему их:

— Ах, какая великолепная шутка! Как забавно вести к алтарю девушку, чье сердце, как вы знаете, отдано другому! Однако вы не сделаете этого!

— Может, и не сделаю. Ты кричишь, чтобы я поверил, будто ее сердце отдано тебе?

— Вы можете сколько угодно насмехаться надо мной, но это правда. С того самого момента, как я впервые увидел Эмили на балу в прошлое Рождество, мы полюбили друг друга.

— Вполне возможно. Она — красивая девушка, а ты был первым молодым человеком, попавшимся ей на глаза. У вас был приятный флирт. Что ж, ничего не имею против.

— Это не было флиртом! Когда Эмили приехала в Лондон, до того, как вы устремили на нее свой хищный взор, наша взаимная привязанность окрепла. И если бы не нелепые амбиции ее матушки, которая не пожелала бы выслушать мое предложение, то сейчас была бы объявлена не ваша, а моя помолвка с Эмили!

— Да выбрось ты, наконец, из головы эту ахинею. Я не позволил бы тебе обручиться ни с мисс Лейлхэм, ни с какой другой девушкой.

— Охотно верю. Однако я не признаю за вами права вмешиваться в мои личные дела.

— Чего ты там не признаешь, не имеет абсолютно никакого значения. Но пока ты не стал совершеннолетним, у меня есть права по отношению к тебе, о которых ты, по-видимому, имеешь весьма смутное представление. Многими из них я не пользовался, однако сейчас снова говорю, что не позволю тебе ни связывать себя помолвкой, ни смущать мою будущую жену, навязывая ей себя.

— Навязывая себя? Ха! Так вы, кузен, воображаете, что она будет смущена?

— Ну, если ты разыграешь перед мисс Лейлхэм сцену, подобную этой, подозреваю, что у нее начнется лихорадка. А она ведь едва только начала оправляться от тяжелого приступа гриппа.

— Правда? — саркастически спросил Джерард. — А может, это был приступ, вызванный маркизом Ротерхэмом? Я знаю, что Эмили прятали от меня, — я узнал это в Черрифилд-Плейс в тот самый день. Я и не ожидал, что леди Лейлхэм сообщит мне, где сейчас находится ее дочь. Она бы позаботилась, чтобы я и близко не подошел к Эмили. Теперь, похоже, уже вы слишком напуганы, чтобы сообщить мне место ее проживания, — это говорит о многом, кузен Ротерхэм!

— Да нет, я не против того, чтобы ты знал, где она живет. Мисс Лейлхэм гостит у своей бабушки в Бате.

— В Бате? — Лицо Монксли просияло.

— Да, в Бате. Но ты, мой дорогой Джерард, туда не поедешь. Когда ты покинешь мой дом, то вернешься прямиком в Лондон или Скарборо. Как хочешь, мне все равно.

— Нет, туда я не поеду! — возразил юноша. — И не в вашей власти принуждать меня! Вы сообщили, где я смогу найти Эмили, и я отыщу ее. Она сама должна сказать, что ее чувства ко мне изменились, что она рада своей помолвке. Только тогда я во все поверю! Говорю это вам, потому что мне противно вас обманывать. Вы никогда не сможете сказать, что я отправился к мисс Лейлхэм, не уведомив вас о своих намерениях.

— Я никогда не скажу, что ты вообще туда поехал! — закричал Ротерхэм, резко отодвинув кресло и вскочив из-за стола. — И объясню тебе, петушок, почему. Потому что ты боишься! Пока я терплю тебя, ты еле слышно кукарекаешь, демонстрируя свое неповиновение. Однако, когда мое терпение лопнет, ты мгновенно притихнешь! Потому что, при всей своей браваде, ты так меня боишься, что одного моего взгляда достаточно, чтобы заставить тебя съежиться от страха! — Ротерхэм захохотал. — Он, видите ли, не подчинится моим приказам. Хотел бы я на это посмотреть! Да у тебя духу не хватит, чтобы не трясти поджилками, когда я распекаю тебя! Знаю точно, что ты сделаешь сейчас. Ты будешь бахвалиться своей храбростью, разыграешь несчастного любовника, чтобы вызвать сочувствие доверчивых глупцов, поплачешься своей мамочке по поводу моего деспотизма и оправдаешь собственную трусость тем, что боялся, как бы я не стал мстить твоим братьям, поэтому якобы и не смог противостоять моему диктату. А вот о том, что ты просто испугался моего кнута, ты бы умолчал! Хотя истинная причина именно в этом!..

Ротерхэм сделал паузу, внимательно разглядывая своего воспитанника. Джерард — весь белый, как нелепый воротничок его рубашки, — дрожал и прерывисто дышал, но не отводил горящих глаз от лица своего опекуна. И, храбро выдержав ответный пронизывающий и высокомерный взгляд серо-стальных глаз маркиза, он прошептал, стиснув кулаки:

— Я с радостью убил бы вас!

— Не сомневаюсь. Ты бы и ударил меня, однако не сделаешь этого. И больше не станешь разыгрывать передо мной своих патетических сцен… Можешь остаться здесь на ночь, но завтра же вернешься туда, откуда приехал.

— Я не останусь под вашей крышей ни на минуту, даже если бы вы меня озолотили!

— Джерард, я сказал: хватит с меня твоей патетики.

— Я уезжаю из Клейкросса. Сейчас же! — воскликнул Монксли и бросился к двери.

— Не торопись. Ты кое-что забыл!

Юноша остановился и оглянулся.

— Ты сказал, что твои карманы пусты, и это меня не удивляет, после того как ты проехал на почтовых через всю страну. Сколько тебе нужно денег?

Джерард замер в нерешительности. Отвергнуть это предложение было бы прекрасным жестом, причем именно тем, о котором он мечтал. С другой стороны, ему нужно было оплачивать дорожные расходы и жить целый месяц, прежде чем поступит содержание за следующий квартал. Его мелодраматический талант был унижен тем, что, по его убеждению, было реакцией чрезвычайно злобной натуры, и юноша произнес тоном, в котором начисто отсутствовала благодарность:

— Был бы обязан вам, если бы вы ссудили мне пятьдесят фунтов, кузен.

— Неужели был бы обязан? И сколько я должен дать тебе вперед на следующий квартал?

— Будьте уверены, я не попрошу у вас авансом ни пенни! — высокопарно заявил Монксли.

— Боишься попросить, не так ли? — Говоря это, Ротерхэм открыл старинный шкаф в дальнем конце комнаты и достал оттуда металлический ящичек. — И вместо этого попросишь у матери. Но так как ты сейчас оказался на мели исключительно по моей вине, я дам тебе твои пятьдесят фунтов. В следующий раз, когда захочешь выругать меня, напиши письмо.

— Если вы отказываетесь выдать мне вперед мои собственные деньги, я возьму ваши деньги только взаймы, — объявил Джерард, — и выплачу их сразу же, как только стану совершеннолетним.

— Как тебе будет угодно, — пожал плечами Ротерхэм, отпирая ящичек с деньгами.

— И я дам вам долговую расписку!

— Ну разумеется. Перо на столе.

Джерард бросил на своего опекуна ненавидящий взгляд, схватил перо, выхватил наугад из какой-то пачки бумаг листок и торопливо набросал долговую расписку. Затем швырнул перо на стол.

— Я уплачу этот долг самое позднее в тот самый день, когда получу основную сумму, причитающуюся мне. А если смогу, то и гораздо раньше. Я вам признателен. До свидания! — Он небрежно сунул чеки, протянутые маркизом, в карман и выбежал из библиотеки, громко хлопнув при этом дверью.

Маркиз убрал металлический ящичек на место и медленно прошел к своему столу. Взял в руки расписку и, нахмурив брови и крепко сжав губы, рассеянно разорвал ее на множество мелких клочков. Дверь снова приоткрылась, и он поднял голову.

Это был управляющий.

— Милорд, — проговорил тот негромко, но решительно, — позвольте мне поговорить с вами?

— Ну?

— Милорд, я видел, как мистер Джерард ушел. Конечно, не мое дело увещевать вас. Но, так как здесь нет никого, кто бы смог это сделать, я просто обязан взять это на себя. Вы не должны отпускать мальчика в подобном состоянии.

— Я чертовски рад тому, что он отсюда убрался! Не могу его больше видеть!

— Милорд, так дело не пойдет. Вспомните, ведь он ваш воспитанник! Я никогда раньше не видел у него такого выражения лица. Что вы такого сделали ему, что мистер Джерард стал весь белый как полотно?

— Что, по-твоему, я мог сделать этому бедному заморышу, которого способен скрутить одной левой рукой? — с яростью воскликнул Ротерхэм.

— Нет, вы употребили не силу, милорд, а язык.

— Да, в какой-то мере, — признался маркиз, мрачно улыбаясь.

— Милорд, что бы он ни делал…

— Да он ничего и не сделал. Я сомневаюсь, что он вообще способен на что-либо, кроме как вызывать у меня тошноту своей бравадой и напыщенной театральностью.

— Позвольте мне вернуть мистера Джерарда? — взмолился Уилтон. — Вы не должны так пугать его.

— Я просто не способен на это.

— Вы пугаете многих, милорд. Иногда мне кажется, что, когда вы хандрите, вам очень хочется пугать людей. Но я уверен — хотя и не знаю, почему, — что тех, кто вас боится, вы терпеть не можете.

Ротерхэм вскинул голову и с неохотой засмеялся:

— Да, верно…

— Еще не поздно. Позвольте мне вернуть мистера Джерарда?

— Нет! Согласен, не нужно было набрасываться на него, но я просто не мог не поддаться искушению. Это не повредит мальчишке, а, наоборот, пойдет ему только на пользу.

— Милорд!..

— Уилтон, я вас очень уважаю, однако не в вашей власти заставить меня передумать.

— Мне это известно, милорд. Это под силу лишь одному-единственному человеку.

В глазах Ротерхэма сверкнул гнев, но он промолчал. Управляющий внимательно посмотрел на него, потом повернулся и вышел из библиотеки.

Глава 18

Мистер Монксли приехал в Бат после наступления темноты. Джерард пребывал в боевом настроении. Когда он приказал извозчику поворачивать на дорогу к Бату, то сделал это в приступе бешеной ярости, но в то же время с затаенным страхом. Пережитые ощущения вызывали нервную дрожь в его худеньком теле. Да, разнос, учиненный ему лордом Ротерхэмом, привел Джерарда в бешенство, и теперь только гордость удерживала его от нервного срыва и не позволяла вырваться наружу ужасу, который скрывался под бравадой. Он был застенчивым и в то же время чрезмерно чувствительным юношей. Обладая острым и зачастую болезненным воображением, Джерард был способен убедить себя, что какой-нибудь человек — в сущности, не обращавший на мистера Монксли никакого внимания — осуждает его. Предчувствие события было для него более страшным, чем само событие. И мысль о том, что никто вокруг ни во что его не ставит, приводила Джерарда в ужас. Желание казаться значительным несчастливо соединялось в нем с недостаточной верой в свои силы, которую юноша изо всех сил пытался скрыть под самоуверенными манерами. И именно это качество вызывало у его опекуна наибольшее презрение.

Не существовало на свете пары более несовместимой. И если юный Монксли был не в состоянии завоевать симпатии лорда Ротерхэма, то и более худшего опекуна, чем маркиз, трудно было подобрать для мальчика, в котором уживались робость и тщеславие. Еще когда Джерард был совсем ребенком, страстно желавшим произвести на незнакомого ему опекуна впечатление и одновременно страшившимся, что тот отнесется к нему пренебрежительно, он уловил однажды тяжелый взгляд этих блестящих глаз и тут же съежился под ним. Во взгляде маркиза не было ни гнева, ни презрения, он был почти лишен любопытства, но этот взгляд поверг маленького Джерарда в замешательство, ему показалось, что этот взгляд проник ему прямо в мозг и разглядел там все, что Джерард так хотел скрыть. От этой первой ужасной встречи со своим опекуном юный Монксли так никогда и не оправился. Равнодушие Ротерхэма лишало его спокойствия, а позднее сила гнева маркиза просто ужаснула его. Резкость манер своего опекуна — такую естественную для того — Джерард принимал за проявление антипатии к себе. В каждом коротком приказании маркиза юноше чудилась скрытая угроза, и, если лорд Ротерхэм выговаривал своему воспитаннику за какой-то проступок, тот был уверен, что это лишь прелюдия к какому-то более страшному наказанию. Тот факт, что наказание, которое он понес единственный раз, не оказалось ни ужасным, ни особенно суровым, странным образом совсем не успокоил Джерарда. Он просто подумал, что чудом отделался от более серьезной кары. И точно так же каждый раз, когда Джерард становился объектом раздражения лорда Ротерхэма, он был искренне убежден, что находился на волосок от наказания.

Вряд ли маркиз, с его стальными нервами, неутомимой энергией и нетерпимостью к чьей-либо слабости, мог ощутить расположение к такому чувствительному и нервному мальчику. Но он не был бы так нетерпим к нему, если бы не злосчастная склонность Джерарда к хвастовству. В первое время после того, как Ротерхэм стал опекуном, он часто приглашал старшего из осиротевших сыновей Монксли в один из своих загородных домов, считая своим долгом проявить к нему интерес, как бы его ни раздражало присутствие чужого ребенка, брал с собой на охоту, учил, как обращаться с ружьем, как правильно забрасывать удочку или держать прямой левый удар в боксерском поединке. Но очень скоро маркиз понял, что Джерард не только не испытывает к нему благодарности, но и расценивает это поведение своего опекуна как мучительные испытания. Скорее всего, Ротерхэму в конце концов наскучило бы все это, не услышь он случайно, как после позорной тряски в седле на протяжении целого дня, когда юный Монксли изо всех сил пытался увернуться от самых малюсеньких препятствий, мальчик принялся хвастаться перед одним из слуг, какой высокий барьер ему пришлось сегодня взять. Маркиз — одинаково равнодушный и к похвалам, и к неодобрению и презиравший всякое притворство — был крайне раздражен поведением своего воспитанника и с той поры относился к тому уже не с равнодушием, а с презрением. Теперь даже послушание мальчика раздражало его. Старшему Монксли он стал предпочитать более проворного Чарльза, чья склонность к опасным и сумасбродным проказам заставила маркиза объявить, что он никогда больше не позволит этому щенку оставаться у него в доме. Но когда Чарльз вышел из буйного щенячьего возраста, Ротерхэм снова изъявил готовность открыть перед ним двери своего дома и взять его под свой контроль. Чарльз вызывал у маркиза гнев, однако не пренебрежение. Выпоротый за то, что он поставил для дворецкого самодельную бомбу, в результате чего было разбито огромное количество посуды, Чарльз мог спустя каких-нибудь полчаса ворваться к опекуну и виноватым голосом заявить, что он, кажется, застрелил павлина из своего лука. Взгляд Ротерхэма, который заставлял старшего брата трястись от страха, ничуть не пугал Чарльза, который только ухмылялся, когда маркиз грозил ему всевозможными карами. Это был на редкость проказливый, безумно упрямый и не подчиняющийся никаким запретам мальчишка. И так как эти качества неизменно вызывали у его опекуна гнев, ни Джерард, ни миссис Монксли никак не могли понять, почему же Чарльз не боится лорда Ротерхэма и отчего сам маркиз — как бы ни был он сердит — никогда не донимал этого ребенка своими замечаниями, от которых Джерард просто корчился в страхе. «Кузену Ротерхэму нравятся люди, которые перечат ему. Он и сам большой забияка!» — заметил как-то Чарльз.

Но сегодня, с горечью подумал Джерард, маркизу это явно не понравилось. Юноша не был способен почувствовать громадную разницу между своей отрепетированной дерзостью и врожденной драчливостью своего младшего братца. Рассерженный Ротерхэм произносил такие жестокие слова, что в течение нескольких минут Джерарда просто трясло от ярости, и он храбро бросился в атаку на хозяина дома, совершенно забыв о своем стремлении произвести на того впечатление. Джерард был зол, напуган, глубоко унижен и в течение какого-то времени продолжал оставаться в этом состоянии. Но по мере того, как расстояние между ним и Клейкроссом увеличивалось, он понемногу пришел в себя, и нервная дрожь от сознания того, что он осмелился открыто ослушаться маркиза, а также страх за возможные последствия этого поступка начали уступать место пониманию, что сегодня во время этого трудного разговора он вел себя достойно.

От размышлений о том, какие остроумные реплики он мог бы придумать, Джерард быстро перешел к мысли, что он и на самом деле произнес их. А к тому времени, когда экипаж прибыл в Бат, юноша снова утвердился в собственных глазах и был склонен думать, что это он проучил противного маркиза.

Так как ничто не угнетало его больше, чем необходимость просить Ротерхэма о дополнительной денежной помощи, он благоразумно поискал скромную гостиницу в менее фешенебельной части города, и остановился там, твердо вознамерившись узнать на следующее же утро, где живет Эмили. Однако прошло целых два дня, прежде чем он увидел девушку входящей со своей бабушкой в галерею и смог наконец приблизиться к ней. Обнаружить дом леди, имени которой Джерард никогда не знал, оказалось неожиданно трудно.

Эмили была очень удивлена, увидев юного мистера Монксли, и искренне ему обрадовалась. Джерард был привлекательный, модно одевающийся молодой человек с приятными манерами, и в его обществе девушка чувствовала себя польщенной. Кроме того, его чувство к ней выражалось удивительно учтиво и приняло наконец форму смиренного обожания, что казалось совсем не опасным. Во время ее первой поездки в Лондон мистер Монксли был настойчив в своих ухаживаниях, и у Эмили завязался с ним первый в ее жизни роман. Эта девушка не отличалась глубиной мысли, и если бы она вспомнила те клятвы, которыми они обменялись с Джерардом, то поняла бы, что тот вкладывал в них не более серьезный смысл, чем она сама. Зато Эмили припомнила, как грустила почти неделю после того, как мама запретила ему появляться в их доме. Правда, мама уверила ее, что скоро она забудет о своей печали, и так оно и вышло. В компании остроумных, блестящих молодых людей, с которыми она вскоре познакомилась, юный Джерард был почти позабыт.

Но он очень нравился Эмили, и та обрадовалась, увидев юношу снова, и тут же представила его миссис Флур. Бабушка Эмили просто потрясла Джерарда. До того он частенько слышал, как его мать клеймила леди Лейлхэм, называя ее «вульгарным Созданием», но не обращал внимания на это выражение, часто слышанное и раньше и означавшее лишь то, что миссис Монксли поссорилась с той женщиной, к которой относились подобные словечки. Но юноша совсем не ожидал ничего более далекого от утонченности, чем миссис Флур, одетая в платье такого ярко-фиолетового цвета, что он чуть не зажмурился. Правда, Джерард обладал хорошими манерами, посему скрыл свое изумление и даже любезно поклонился старой леди.

Бабушка Эмили отнеслась к мистеру Монксли с расположением: ей вообще нравились молодые люди, а Джерард вдобавок производил впечатление хорошо воспитанного кавалера — щегольски одетого и явно респектабельного. Однако проницательный взгляд миссис Флур не мог не заметить пылкой влюбленности на лице юноши в тот момент, когда тот подошел к ее внучке, и она про себя решила не поощрять его. Будет нехорошо, подумала она, если он начнет виться вокруг малышки со своим влюбленным видом, о чем тут же начнут судачить все кумушки в Бате. Не говоря уже о том, что важному маркизу — жениху Эмили — может совсем не понравиться, если он прознает обо всем. Поэтому, когда миссис Флур услышала, как Джерард спросил у ее внучки, будет ли та сегодня вечером в Нижних залах, она мгновенно вмешалась в разговор и сообщила, что Эмили должна остаться дома, чтобы восстановить силы перед завтрашним гала-представлением в Сидней-Гарденс.

Джерард, бывший настороже с того самого момента, как он узнал о близком родстве этой потрясающей старой леди с его божеством, воспринял эти слова самым достойным образом. Зато сама Эмили стала негодовать по поводу запрета, правда, вела себя при этом не как юная дама, флиртующая с красивым поклонником, а скорее как ребенок, которого лишили угощения. Поэтому миссис Флур смягчилась немного и сказала, что она еще подумает. Естественно, бабушке не пришло в голову, что ее малышка может испытывать нежные чувства к какому-нибудь другому мужчине, кроме своего жениха, однако она хорошо понимала, что Эмили способна — самым невинным образом — поощрить поклонников в большей степени, нежели это могло считаться приличным в ее положении.

Ничего страшного не было в том, что девочка могла поговорить в своей простодушной манере с такими солидными молодыми людьми, как Нед Горинг, которого никто не заподозрит в том, что он способен на вольности. Но совсем другое дело, если она даст этому модному городку повод считать, будто миссис Флур одобряет флирт.

После того как Джерард проводил обеих леди до Бофорт-сквер, вежливо поддерживая старую даму под руку, она сказала внучке, что той не стоит быть в чересчур дружеских отношениях с таким красивым молодым кавалером, на что Эмили удивленно воскликнула:

— Но он такой замечательный танцор, бабушка! Почему я не могу с ним танцевать? И знаешь, он очень красивый.

— Согласна, солнышко, он симпатичный. Но понравится ли это его светлости? Вот о чем тебе следует думать, а то ты у меня такая кокетка!

— Но лорд Ротерхэм не стал бы возражать, — уверила ее Эмили. — Джерард ведь его воспитанник. Они кузены.

Это, конечно, меняло суть дела. Поэтому миссис Флур попеняла внучке за то, что та не сообщила об этом заранее, чтобы она могла пригласить мистера Монксли отужинать с ними. Вскоре эта оплошность была исправлена — миссис Флур взяла Эмили на бал. Там присутствовал мистер Монксли, выглядевший в вечернем костюме еще более ослепительно. Его аккуратно уложенные волосы были напомажены, а многочисленные складки шейного платка заставляли юношу откидывать голову назад. Несколько молодых леди наблюдали за ним с одобрением, большинство джентльменов — со снисходительным любопытством, а мистер Гайнетт, безуспешно пытавшийся представить его леди, у которой не оказалось партнера для буланже, — с явной неприязнью.

Джерарду совсем не хотелось танцевать. Но так как это был единственный способ оторвать Эмили от бабушки, он повел ее в образовавшийся круг.

— Я должен поговорить с тобой наедине! — возбужденно воскликнул он. — Как это можно устроить?

— Бабушке это не понравится. Кроме того, все же станут на нас смотреть!

— Конечно, не здесь. Но мы должны поговорить! Эмили, я только сейчас узнал об этом — о помолвке, которую ты заключила. Вернее, к которой тебя принудили. Я знаю, что сама ты не могла… Я проделал весь этот путь из Скарборо, чтобы только увидеть тебя. Отвечай скорее, где мы можем встретиться!

Ее пальцы дрогнули у Джерарда в ладони.

— Не знаю, — прошептала девушка, — все так ужасно! Я так несчастна…

У Джерарда перехватило дыхание.

— Я знал это!

На дальнейшие разговоры времени у них уже не осталось. Нужно было занимать свое место в кругу танцоров, сменить выражение лица и обмениваться репликами, более уместными в данных обстоятельствах. Когда очередная фигура танца снова свела их вместе, Джерард спросил:

— Твоя бабушка разрешит мне посетить ее?

— Да, только будь осторожен! Она сказала, что я не должна быть в слишком дружеских отношениях с тобой. Тогда я сообщила, что ты — воспитанник лорда Ротерхэма, и теперь она собирается пригласить тебя к нам на ужин и на завтрашнее представление. О Джерард, я не знаю, что делать!

Он стиснул пальцы Эмили:

— Я спасу тебя!

Это заявление девушка восприняла очень серьезно. Когда по ходу танца они снова разошлись, Эмили бросила на мистера Монксли взгляд, полный благодарности и восхищения, и с нетерпением принялась ожидать, когда тот объяснит план ее спасения.

Ждать пришлось до следующего вечера, когда Джерард смог наконец раскрыть свои планы. Девушку они разочаровали.

После ужина на Бофорт-сквер, на котором юноша изо всех сил старался завоевать расположение миссис Флур, он сопроводил дам в Сидней-Гарденс, где их ждали разнообразные развлечения, начиная от иллюминации и кончая танцами. Здесь, на счастье Джерарда, бабушка Эмили встретила свою старую приятельницу, которая уже несколько недель жила в гостинице «Лайм Регис». Обеим леди, естественно, было о чем посплетничать, и, когда они принялись увлеченно беседовать, мистер Монксли попросил разрешения показать Эмили водопад, расцвеченный по случаю праздника огнями.

— Я позабочусь о вашей внучке, мадам, — пообещал он.

Миссис Флур ободряюще улыбнулась в ответ. Она все еще считала его приятным юношей, но сам Джерард наверняка был бы оскорблен, если бы узнал, как быстро и точно старая леди оценила его. На ее взгляд, это был безобидный мальчик, еще совсем неоперившийся, однако жаждущий убедить всех окружающих в том, что он первоклассный денди. Ее позабавила та небрежность, с которой юный Монксли пересказывал модные анекдоты. И когда тот, поощренный добродушием миссис Флур, которое расценил как уважение к себе, немного сбросил с себя напыщенность, в глазах старой леди мелькнуло одобрение. Она тут же решила, что при всей своей гордости и чувствительности маркиз вряд ли бы стал возражать против того, чтобы Эмили сопровождал такой наивный юнец.

Так как в этот вечер в саду находилось около двух-трех тысяч людей, Джерарду с трудом удалось отыскать свободный и достаточно уединенный уголок для разговора. Все его внимание было сконцентрировано на этом. Но Эмили, умевшая жить лишь настоящим, все время останавливалась и восхищалась то гротами Мерлина, то водопадами, то гирляндами цветных фонариков. Наконец Джерард обнаружил незаметную беседку, уговорил ее войти в нее и сесть на скамью из грубо отесанного камня. Присев рядом с девушкой, он сжал ее руку в митенках и потребовал:

— Расскажи мне обо всем!

Эмили, неразговорчивой по натуре, нелегко было выполнить эту просьбу. Рассказ о помолвке не отличался связностью и логичностью, однако Джерард, без конца задавая наводящие вопросы, смог собрать по кусочкам всю картину и даже понять в какой-то мере обстоятельства, побудившие девушку заключить помолвку с человеком, к которому она не испытывала ни малейшей привязанности. Юный мистер Монксли был убежден, что причиной всему тирания ее матери, и не мог понять, что перспектива стать маркизой сильно привлекала и саму Эмили. Он также не догадывался, что ее чувства к нему сильно изменились.

Для нее все произошло неожиданно. Она и представления не имела, что Ротерхэм обратил на нее внимание. Да, он был хозяином на балу в Ротерхэм-Хаус, но на ее пригласительном билете стояло имя миссис Монксли, и она решила, что маркиз не имеет к этому никакого отношения.

— Он вообще себя ничем не утруждает, уж в этом-то ты можешь быть уверена! Это я сделал так, что мама тебя пригласила.

— Правда? Какой ты милый! Мне никогда не было так весело, как на том балу. А тебе? Это был изумительный бал! Я и не думала, что Ротерхэм-Хаус такой величественный! Столько красивых гостиных, сотни лакеев и эта огромная хрустальная люстра в танцевальном зале! Она вся сверкала, как алмазы, и твоя мама, стоявшая на верху парадной лестницы…

— Да-да, разумеется, — несколько раздраженно перебил ее Джерард. — Но ведь Ротерхэм даже не пригласил тебя тогда на танец, не так ли?

— Нет, не пригласил. Он только сказал: «Как поживаете?» — и, конечно, я не ожидала, что он меня пригласит — ведь там были сотни таких знатных людей! Вообще-то до нашей помолвки я не танцевала с ним, за исключением единственного раза в Куэнбери. Мы встречались на вечерах, и он всегда был так вежлив со мной. Иногда говорил мне комплименты, только… только… Не знаю уж почему, но всегда, когда он говорит приятные слова, то делает это так, будто… так, что начинаешь чувствовать, словно он насмехается над тобой.

— Уж я это хорошо знаю, — помрачнел Джерард. — А когда он начал за тобой ухаживать?

— Никогда! На самом-то деле я и понятия не имела, что нравлюсь ему. Он всегда разговаривал так, как будто подшучивал надо мной, и меня это очень смущало. Поэтому можешь себе представить мое изумление, когда мама сказала, что маркиз сделал мне предложение, Она говорила, что лорд Ротерхэм вел себя при этом самым достойным образом, как того требуют приличия.

— Вел себя самым достойным образом? — переспросил Джерард недоверчиво. — Кузен Ротерхэм? Да плюет он на все приличия! Всегда делает так, как ему заблагорассудится, не думая ни о церемониях, ни о приличных манерах, ни об уважении к людям. Он вообще ни о чем таком никогда не думает.

— О нет, Джерард, думает! — серьезно возразила Эмили, взглянув юноше прямо в лицо. — Маркиз ужасно сердится, когда кто-нибудь ведет себя не так, как, на его взгляд, следовало бы себя вести. Или если кто-то очень застенчив и не знает, как говорить с людьми. Он… конечно, он говорит очень обидные слова, правда ведь? Но это когда кто-нибудь сердит его.

— Выходит, ты уже познакомилась с его дьявольским нравом? — Глаза у юноши горели гневом. — Хорошо же он обходится со своей невестой! Именно так я и думал! Он не любит тебя. Уверен: кузен хочет жениться на тебе, просто чтобы досадить мне!

Отвернув от Джерарда лицо, Эмили покачала головой:

— Нет, он любит меня. Только… я не хочу выходить за него замуж.

— Боже всемогущий, ты и не должна выходить за него! — пылко воскликнул юный мистер Монксли. Затем схватил руку девушки и поцеловал ее. — Как ты могла дать согласие на эту помолвку? Он же вел себя по отношению к тебе так…

— Нет, тогда я ничего не могла сделать, — стала объяснять Эмили. — Как я могла сказать «нет», когда мама все устроила и была так мною довольна? Это очень плохо — не слушаться своих родителей! И даже папа был доволен — он сказал, что в конце концов я оказалась не таким уж пустым местом, как он думал. А мама говорила, что я научусь любить лорда Ротерхэма, и он даст мне все, что я захочу, не говоря уж о том, что сделает меня знатной дамой, и у меня будут свои дома и собственный выезд, и парадное платье маркизы, если вдруг случится коронация. А ведь она должна скоро произойти, правда ведь? Потому что бедный король…

— Эмили, все это ерунда! — протестующе воскликнул Джерард. — Ты же не продашь себя за диадему маркизы?

— Н-нет, — согласилась Эмили, хотя и с некоторой неуверенностью в голосе, — я думала вначале, что, возможно… Но тогда лорд Ротерхэм еще вел себя пристойно.

— Ты хочешь сказать, что потом он… повел себя непристойно? — ужаснулся Джерард. — Дело обстоит еще хуже, чем я предполагал! Бог мой, я никогда бы не подумал…

— Нет-нет! — нерешительно выговорила Эмили и, зардевшись, опустила голову. — Просто он очень странный человек. Мама мне все объяснила и сказала, что я должна быть польщена… силой его чувств. Но… мне не нравится, когда меня так грубо целуют, а это его… се-сердит, и… Джерард, я боюсь его!

— О, гнусное животное! — В голосе юноши клокотало негодование. — Ты должна немедленно объявить Ротерхэму, что не можешь выйти за него замуж.

Ее глаза удивленно расширились.

— Ра-разорвать помолвку? Нет, я не могу! Мне ма-мама не позволит…

— Эмили, милая Эмили, она же не может принудить тебя выйти замуж против твоей воли. Ты только должна быть решительной!

Трудно было представить менее решительное выражение лица, чем то, что было у Эмили Лейлхэм, когда она слушала эти храбрые речи. Девушка побелела, в ее глазах затаился страх, и все тело дрожало. Ни один довод Джерарда не мог убедить Эмили, что она способна противостоять объединенному натиску ее матери и лорда Ротерхэма. При одной мысли о том, что придется бороться с двумя такими страшными людьми, несчастная девочка ощущала дурноту. Более того, хотя Джерард о том и не задумывался, эта альтернатива браку с маркизом казалась Эмили еще хуже, ибо не несла с собой таких приятных вещей, как диадема и титул маркизы. Мама ей говорила, что дамы, которые разрывают свои помолвки, остаются до конца дней старыми девами. И она права, стоит посмотреть на леди Серену — она такая красивая и такая умная, а до сих пор одна! Придется после разрыва помолвки жить дома с мисс Проул и детьми, и быть опозоренной, и наблюдать, как все ее сестры выходят замуж одна за другой и ездят на вечера и… нет, просто невозможно! Джерард ничего в этом не понимает!

Однако тот стал уверять Эмили, что подобное несчастье с ней не случится, а если и случится, то в любом случае продлится недолго, потому что он придумал очень хитроумный план и был уверен, что, если хорошо объяснит его суть своей обожаемой Эмили, та поймет, что ничто не послужит их целям лучше, чем помолвка с Ротерхэмом и ее последующее расторжение.

— Если ты не будешь помолвлена, твоя мама продолжит строить планы, как поскорее выдать тебя замуж за какого-нибудь знатного и состоятельного джентльмена, и не захочет даже выслушать мое предложение. Но когда ты объявишь о расторжении помолвки, она поймет, что дальше упорствовать бесполезно, и оставит тебя в Глостершире, а на следующий сезон вывезет в свет Анну.

— Анну? — возмутилась Эмили. — Ей будет только шестнадцать, и я этого не вынесу!

— Да послушай меня! — взмолился Джерард, горя от нетерпения. — В ноябре 1817-го я стану совершеннолетним — осталось ждать чуть больше года. И тогда уж Ротерхэм будет вынужден передать мне во владение мое состояние. Ну, конечно, это не совсем состояние, но я смогу получать около трехсот фунтов в год, что, по крайней мере, означает материальную независимость. Я не уверен полностью, выдаст ли маркиз мне эту сумму сейчас, если я брошу Кембридж, потому что отец завещал ее мне — вернее, кузену Ротерхэму как моему опекуну, пока мне не исполнится двадцать один год, чтобы из этих денег платить за учебу и содержание. А Ротерхэм выплачивает мне только содержание, а за учебу платит сам. Я его об этом не просил, и вообще-то лучше бы он этого не делал, потому что больше всего на свете мне не хочется считать себя обязанным ему. Уверен, он послал меня в Итон, чтобы держать в подчинении. Но забудем об этом. Дело в том, что я боюсь, как бы маркиз не заставил меня закончить полный курс в Кембридже. И знаешь, я тоже считаю, что должен завершить учебу, потому что хочу сделать политическую карьеру, и степень магистра мне в этом поможет. Один из моих близких друзей состоит в родстве с лордом Ливерпулем — у них есть общие интересы, и лорд готов помочь мне. Так что ты видишь теперь, что у меня прекрасные перспективы, помимо моей поэзии. Ротерхэм может считать, что поэзия — это не доходное дело, но вспомни о лорде Байроне! Уж он, наверное, сделал на стихах состояние, и если у него это получилось, то скажи, почему у меня не получится?

Эмили, слегка ошеломленная его красноречием, не могла найти причину, почему у него это не получится, и только восхищенно покачала головкой.

— Посмотрим, как получится! Заметь, я не рассчитываю на это, ведь у нашей публики отвратительный вкус. Но сейчас не об этом. Сейчас главное — решить, что нам делать! Ты обязательно должна разорвать эту ужасную помолвку. А я поеду в Кембридж на третий год, и как только окончу учебу — это будет в сентябре следующего года, — тут же постараюсь, чтобы меня представили лорду Ливерпулю. Это будет нетрудно, и я начну свой путь к успешной карьере. Затем в ноябре, когда мне исполнится двадцать один год, а твоя мама отчается подыскать тебе подходящего, на ее взгляд, мужа, — но если до этого тебе сделают предложение, ты должна будешь решительно отвергнуть его, запомни это! — я снова предложу тебе руку и сердце, и твоя мама станет рассыпаться в благодарностях! Что ты об этом плане думаешь, любимая?

Эмили не ответила. Она была мягкосердечной девушкой, и, кроме того, у нее почти отсутствовало мужество. Поэтому она уклонилась от оценки плана Джерарда, который, по правде сказать, совсем ей не понравился. Эмили почувствовала, что молодой человек не испытывал никаких сомнений в том, что ее чувства к нему остались такими же, как прежде. А открыть Джерарду, что, хотя он все еще нравился ей, у нее уже нет желания выйти за него, казалось Эмили невероятно трудной задачей. Она стала говорить уклончиво, пролепетала что-то о дочернем долге и, наконец, сказала, что леди Серена считает ее дурочкой, если она так боится лорда Ротерхэма.

— Леди Серена? — выпалил Джерард. — Скажи, пожалуйста, а почему же в таком случае она сама бросила маркиза? Мне очень хочется задать этой леди такой простой вопрос.

— Она живет здесь, в Лаура-Плейс, вместе с леди Спенборо, — нерешительно ответила Эмили, — однако, наверное, этого не стоит делать? Она может принять твой вопрос за непозволительную дерзость. А кроме того, она сама сказала мне, что они с лордом Ротерхэмом просто не подходили друг другу. Они ссорились так часто, что ей наконец все это надоело. Но я не думаю, что леди Серена боялась его. Она вообще ничего не боится!

— Так, значит, леди Серена сейчас в Бате? — В голосе молодого человека не чувствовалось восторга. — Лучше бы ее здесь не было.

— Она тебе не нравится? — изумилась Эмили.

— Нет, нравится. Даже очень нравится! Но я бы предпочел, чтобы она не сообщала Ротерхэму, что я сейчас здесь. Ты же знаешь, что, несмотря на разрыв, они большие друзья. Поэтому нельзя предугадать, что может выкинуть леди Серена, она весьма странная и непредсказуемая женщина. Ты ни в коем случае не должна посвящать ее в наши отношения.

— Ну разумеется! — Эмили была рада, что может выполнить по крайней мере хоть одну просьбу Джерарда.

— Если я столкнусь с ней здесь, то скажу, что заехал в Бат навестить своего друга. Правда, кузен Ротерхэм запретил мне приезжать сюда, поэтому…

— Он запретил тебе? — Девушку снова охватило беспокойство. — Но ты ведь не встречался с ним?

— Конечно встречался! — ответил молодой человек, выпячивая грудь. — Когда леди Лейлхэм отказалась сообщить мне, где ты находишься.

— Что? Ты был в Черрифилд-Плейс? — вскрикнула Эмили. — О Джерард, как ты мог? Что мне делать? Если мама узнает…

— Что сделано, то сделано! — угрюмо ответил он. — А как еще я мог отыскать тебя? И если я сразу же уеду из Бата — то есть сразу после того, как мы договоримся, что делать, — то она ничего и не прознает о моем приезде. А если и узнает, то ты скажешь, что не приняла моего предложения, и все будет в порядке.

— А лорд Ротерхэм знает, что ты сейчас здесь? — заволновалась девушка.

— Я сообщил ему, что собираюсь отправиться сюда, но готов поспорить, кузен не поверил, что я осмелюсь ослушаться его запрета. Точно не поверил. Он такого высокого мнения о себе! Но, кажется, я доказал ему, что он не сможет меня запугать. Я его не боюсь! Однако, все равно мне не следует долго находиться в Бате. Если Ротерхэму вздумается посетить тебя… — с простодушной искренностью заметил Джерард. — Я, конечно, не хочу сказать, что избегаю встречи с ним лицом к лицу, но дело в том, что это может погубить все, что я придумал, — добавил он поспешно.

Эмили, от расстройства прижавшая обе руки к щекам, не обратила внимания на последние слова юноши:

— О Боже, что же мне делать? Как ты мог, Джерард?

— Но я же сказал тебе, что делать! Тебе следует решительно отказаться от помолвки. И хотя сначала тебе будет немного неприятно, ни Ротерхэм, ни твоя мама не смогут принудить тебя сдаться. Запомни это! Конечно, будет плохо, если ты откроешь им, что помолвлена со мной. Самое противное, что я еще несовершеннолетний! Если бы мне уже был двадцать один год и если бы Ротерхэм не имел надо мной юридической власти, я бы непременно остался здесь с тобой и не позволил бы никому ругать или запугивать тебя. Но скоро все это кончится, любимая, и мы поженимся.

Однако Эмили, явно бывшая не в восторге от подобной перспективы, принялась умолять Джерарда отвести ее назад к бабушке и объявила, что она не способна сразу же, не обдумав все хорошенько, решить, что делать дальше. Она была очень взволнована, и юноша понял, что сейчас просто бесполезно добиваться от нее немедленного обещания. Он считал свой план безукоризненным, правда, он знал также, что женщин часто пугают неожиданности, не говоря уж о том, что, не обладая высоким интеллектом, они не способны сразу уловить все аспекты проблемы. Поэтому Джерард ободряюще сказал, что Эмили должна подумать над его словами и на следующий день сообщить ему о результатах своих ночных размышлений. Он поинтересовался, где они завтра встретятся.

Сначала девушка склонялась к тому, что им вообще не стоит встречаться так часто, но так как Джерард настаивал, она наконец сказала:

— О Боже! Уверена, что я не должна… Я не знаю, как это сделать. Может быть, бабушка разрешит мне пойти в библиотеку Мейлер, пока она сама будет в галерее? Я часто хожу туда, потому что эта библиотека примыкает к галерее, и…

— Но мы же не сможем разговаривать в библиотеке, где полно народу! — возразил Джерард. — Знаешь что, Эмили! Ты должна притвориться, будто идешь туда обменять книгу, а сама ускользнешь в аббатство! Это совсем недалеко от библиотеки. Я буду ждать тебя там.

Глава 19

Эмили выполнила свое обещание, но тайная встреча окончилась ничем. Она пришла в аббатство перепуганная, потому что по дороге мельком увидела одну из знакомых своей бабушки и не была уверена, заметила ли та ее или нет. Напрасно Джерард уверял Эмили, что вид одинокой девушки, пересекающей короткое расстояние от галереи до аббатства, вряд ли шокирует даже самую ханжескую натуру — она никак не могла успокоиться. Тогда он завел ее в аббатство. Однако там, как и можно было предположить, было много посетителей, обозревавших красоты интерьера и предметы старины. Даже Джерард не мог утверждать, что он выбрал идеальное место для свидания. Что же касается Эмили, то она почти не слушала его и без конца озиралась, страшась увидеть еще кого-нибудь из друзей миссис Флур. В любом случае было очевидно, что девушка все еще пребывает в состоянии нерешительности, и свидание закончилось тем, что они расстались, договорившись лишь о том, что вечером встретятся в театре. Во второй половине дня в Бат должен был приехать мистер Горинг, который пригласил миссис Флур с внучкой в недавно приобретенную им ложу.

Такое вечернее развлечение идеально устраивало бабушку Эмили — не только потому, что она обожала любые спектакли, а еще и потому, что Новый театр был расположен в южной части Бофорт-сквер и она легко могла дойти туда, не пользуясь своей каретой. Когда люди удивлялись, отчего это миссис Флур решила поселиться на Бофорт-сквер, она неизменно отмечала именно это преимущество, добавляя, что в те вечера, когда приходится оставаться одной, она может просто сидеть у окна и, не опасаясь быть задавленной в толпе, наблюдать, кто в этот вечер приехал в театр.

Эмили покорно согласилась с предложением Джерарда, что ему следует купить билет в театр, хотя и не выразила никакого энтузиазма по поводу того, что ей придется принимать какое-то решение. Это было умственное упражнение, к которому она совсем не привыкла. Но мистер Монксли был настойчив, и она уступила, подумав про себя, что едва ли в театре ему представится возможность говорить с ней наедине.

Затем Эмили опять поспешила в галерею, а Джерард, который приехал в Бат совсем не готовый для длительного пребывания в этом городе, пошел покупать себе новую рубашку и несколько галстуков. Нельзя сказать, что Эмили разочаровала молодого человека, но, безусловно, ее поведение обескуражило Джерарда. С горечью он обнаружил, что в то время, как сам он вел себя с удивительной решимостью, его возлюбленная, для которой он придумал столь блестящий план, проявила такое странное равнодушие. Кроме того, Джерард надеялся сегодня к полудню уехать из Бата, и ему совсем не нравилось слоняться без дела в таком опасном месте. Ведь в любой момент Ротерхэму, не доверявшему своему воспитаннику, могла прийти в голову мысль приехать сюда просто для того, чтобы убедиться, что Джерарда нет здесь. И что тогда будет с ним и с Эмили?

И именно в тот миг, когда мистер Монксли выходил из магазина на Бонд-стрит, он имел несчастье нос к носу столкнуться с человеком, встречи с которым больше всего хотел избежать. Он услышал, как кто-то окликнул его по имени удивленным тоном, и, оглянувшись, увидел леди Серену, махавшую ему рукой, а рядом с ней — высокого мужчину с бравой выправкой. Джерарду не оставалось ничего другого, как пересечь улицу и, изобразив на лице, как он надеялся, полный восторг, направиться к ним.

— Джерард, в чем дело? — Серена протянула ему руку. — Что привело вас в Бат?

— Друг… мой друг по колледжу, мадам. Он все время упрашивал меня приехать к нему сюда. Видите ли, он живет здесь с семьей. Ну, не именно здесь, а за городом…

— Ах, вот как! И надолго вы приехали? — любезно осведомилась она.

— Нет-нет. Вообще-то я завтра уже уезжаю в Лондон. — Джерард подумал, что леди Серена, скорее всего, поразится тому, что он проехал более сотни миль только затем, чтобы провести с друзьями всего пару дней. И поэтому он тут же выдумал другого друга, живущего в Уилтшире, у которого он остановится уже на несколько недель.

Но Серена, не проявившая к этому интереса, представила мистера Монксли майору Киркби. Втроем они дошли до конца улицы, где Джерард распрощался, сказав, что ему еще нужно встретиться на Уэст-чейт-стрит со своим другом. Затем он быстро зашагал по Парсонедж-Лейн, а майор с Сереной, повернув налево, двинулись по направлению к Бридж-стрит.

— Кто этот юный бездельник? — поинтересовался Гектор.

Серена засмеялась:

— Старший воспитанник Ротерхэма. Айво — опекун всех детей своего брата и, признаюсь, очень плохой опекун. Он абсолютно не интересуется ими, а этого мальчика просто в открытую презирает и часто несправедливо недобр к нему, хотя Джерард Монксли безобиден, даже если в своих попытках выглядеть щеголем с Бонд-стрит он смотрится как банальный фат. Тебе, видно, он тоже показался именно таким.

— Да нет. Мне приходилось наблюдать множество юнцов его возраста, которые пыжились, стараясь казаться настоящими денди. Многие из них быстро избавлялись от этих глупостей. А он, по-моему, совсем не был рад встрече с нами?

— Думаешь? Видишь ли, он очень стеснительный юноша. Ты его просто испугал своим ростом и мрачным выражением лица.

— Мрачным выражением? — повторил майор с легким раздражением в голосе. — Неужели оно такое мрачное?

— Оно все время такое с тех пор, как ты вернулся в Бат. Что-нибудь неладно дома?

— Не совсем так. Просто одно утомительное дело, которым я долго не занимался. Да еще моя мать не совсем здорова, — ответил майор, цепляясь за эту выдумку. Впервые в жизни он был благодарен матери за то, что своим главным занятием та считала отыскивание в себе явных симптомов какой-то глубоко скрытой болезни.

— Мне очень жаль. — В голосе Серены прозвучало искреннее сочувствие. — Надеюсь, ничего серьезного?

— Нет, надеюсь… то есть я уверен, что нет. Сегодня утром ее должен был навестить доктор.

— Если в этом виноват Бат, то я ничуть не удивлена. Весной здесь было еще сносно, однако летом этот городок очень утомляет. Я знаю, что он плохо действует и на Фанни. Ты заметил, какой у нее изможденный вид? Фанни говорит, что эта тяжелая безветренная погода, стоящая вот уже неделю, вызывает у нее одышку. Я понимаю ее, а ты? Я и сама чувствую это. Все вокруг кажется невыносимым, все становятся вялыми и раздражительными. То есть это я становлюсь раздражительной. Фанни никогда не была такой…

— Ты можешь быть раздражительной, но совсем не вялой! — улыбнулся майор.

— Ну тогда меланхоличной и беспокойной. — Серена взглянула на своего спутника и увидела, что тот озабоченно смотрит на нее. Она взяла майора под руку. — Если хочешь, можешь рассматривать мои слова как комплимент, ведь тебя не было рядом со мной целых пять дней. Чудо, что я еще не впала в летаргию. Уверена, что это случилось бы, не думай я все это время о том, как скверно ты со мной обошелся и какое тебе назначить наказание.

— Ты скучала по мне?

— Еще как! Было ужасно тоскливо. Надеюсь, ты тоже скучал. Было бы совсем плохо, если бы я оказалась единственной страдалицей.

Майор уверил Серену, что он тоже скучал, и остаток пути до Лаура-Плейс рассказывал ей об изменениях, которые намеревался произвести в своем имении. Он довел ее до дверей дома. Серена пригласила его войти, но, хотя майору и очень хотелось увидеть Фанни, он знал, что должен видеться с ней как можно реже. Поэтому он отказался под тем предлогом, что обещал матери прийти через час.

— Не буду настаивать. Передай привет миссис Киркби и скажи ей, как мне жаль, что она захворала.

— Спасибо, передам. Завтра едем кататься верхом?

— Разумеется. Ах, черт побери! Завтра у нас среда? Тогда я не смогу — обещала поехать с Эмили к замку Фарли. Может быть, поедем верхом позднее?

— С удовольствием. Когда?

— Около трех часов, хорошо? То есть если миссис Киркби отпустит тебя ко мне.

— Конечно отпустит. Я приду, — пообещал Гектор. Серена вошла в дом и поднялась по лестнице в гостиную, где Фанни сидела с вязанием в руках. Вдова подняла голову и улыбнулась, но глаза у нее были грустные, а лицо осунувшееся.

— Фанни, у тебя опять болит голова? — тут же спросила Серена.

— Нет, ничего. Совсем немножко. Сейчас я полежу, и все пройдет.

Серена посмотрела на нее с беспокойством:

— Ты выглядишь совсем измученной. Скажи мне, дорогая, тебе не хочется уехать из Бата? Здесь любой станет инвалидом — так он угнетает! Может, нам вернуться назад во Вдовий дом?

— Нет-нет. На самом деле я не больна. Если покажется солнце, я снова почувствую себя хорошо. Не знаю почему, но эти душные пасмурные дни всегда вызывают у меня головную боль.

— Мы сняли дом только до конца августа, — настаивала Серена, — так почему бы нам не уехать сейчас? Ты возражаешь, потому что не хочешь разлучать меня с Гектором? Скажи мне честно, Фанни. Если хочешь, я уеду с тобой завтра же!

— Милая, милая Серена. — Вдова схватила ее руку и прижала к щеке. — Ты так добра ко мне. Так добра!

— Это еще что такое? — насмешливо спросила та. — Похоже, ты больна серьезнее, чем я думала. Предупреждаю, если ты будешь твердить о моей доброте, да еще таким меланхоличным голосом, я пошлю за доктором. Или мне все-таки сделать это во Вдовьем доме? Говори, где?

— Нигде! — ответила Фанни нарочито жизнерадостно. — Я не хочу уезжать отсюда раньше, чем мы рассчитывали. И давай не будем нудно рассуждать о моем здоровье. А то в следующий раз ты придумаешь, что я выгляжу измученной и лицо у меня в морщинах! Скажи лучше, какие новости в Лондоне?

— Никаких. Но я увидела здесь новое лицо — Джерарда Монксли. На него стоило посмотреть! Одет по последней моде, уголки воротника как шоры у лошади, и совершенно потрясающий жилет!

— Боже милостивый! Интересно, зачем это он сюда заявился? А миссис Монксли тоже здесь?

— Нет, он сказал, что остановился у друзей по соседству с городом. Гектору показалось, что мальчик был не очень рад увидеть меня. Хотя я думаю, что… — Тут Серена запнулась, и глаза ее весело блеснули. — А может быть, Гектор был все-таки прав? Фанни, помнишь, тетка писала мне как-то, что Джерард без памяти влюблен в малышку Эмили? Может быть, глупый мальчишка примчался в Бат, чтобы поволочиться за ней?

— Он был бы для девушки лучшей парой, чем лорд Ротерхэм.

— Он был бы для нее самой худшей парой, моя дорогая! Оставим в стороне, что у него совсем нет состояния. Но мальчишка почти так же глуп, как и она, и ведет себя словно школьник. Невероятно, чтобы Джерард был соперником Айво, даже если он приехал сюда, одержимый любовью. Я заметила, что все романы Эмили были с людьми гораздо старше ее. Своих юных поклонников она находит глупцами. Не хотелось бы, конечно, чтобы этот Монксли завоевал ее, изображая разочарованного любовника на радость местным сплетницам. Интересно, водил ли он меня за нос, когда говорил, что навещает здесь друзей, или прячется где-то здесь, в Бате? Наверное, будет лучше, если я напишу Эмили, чтобы она не поощряла его ухаживаний. Мы ведь завтра едем вместе с ней в замок Фарли.

Серена говорила об этом, не зная, что намеченная поездка совершенно вылетела у девочки из головы — четырехчасовая почта принесла ей ужасное известие: ее мама и лорд Ротерхэм собирались приехать в Бат.

Леди Лейлхэм любезно сообщала дочери дату своего прибытия; лорд Ротерхэм в конце короткого письма, выдававшего его накопившееся нетерпение, гнев и решимость предъявить права на свою строптивую невесту, написал, что собирается выехать в Бат немедленно и ожидает, что Эмили будет готова не только принять его, но и обсудить их отношения.

Маркиз не упомянул о мистере Монксли. Леди Лейлхэм, напротив, написала дочери о кратком визите Джерарда в Черрифилд-Плейс и предупредила ее, что если юноша случайно обнаружит ее местопребывание или уже приехал в Бат, то его следует немедленно выдворить оттуда. Если лорд Ротерхэм узнает, что Джерард, которому маркиз запретил видеться со своей невестой, все-таки ухаживает за Эмили — видимо, считая себя соперником маркиза, — то он будет очень (это слово было подчеркнуто жирной чертой) и вполне справедливо разгневан. Так же, впрочем, как и она — любящая мать Эмили.

Оба эти послания ввергли девушку в смятение. Свой гнев и решимость собирались излить на нее два ужасных человека, один из которых обязательно должен был приехать в конце следующего дня, а второй — и того раньше. Зажатая между ними, она неизбежно будет раздавлена. Эмили уже представляла себе, как мать волочет ее к алтарю и отдает на растерзание тому, кто в ее воспаленном воображении казался ей безжалостным злодеем.

Ей никогда не приходило в голову, что от такой ужасной судьбы ее может спасти бабушка. Частично потому, что миссис Флур, естественно, воздерживалась высказывать свое мнение о единственной дочери. Но частично еще и потому, что Эмили просто не могла поверить, будто ее добродушная и простоватая бабушка может иметь хоть какое-то влияние на грозную леди Лейлхэм. Единственная надежда на спасение, казалось Эмили, заключалась в тщедушном мистере Монксли. И хотя приближающееся испытание пугало ее до смерти, она чувствовала, что, будь Джерард сейчас рядом с ней, у нее появился бы маленький шанс пережить этот ужас. Девушке казалось, что он защитит ее или придумает какой-нибудь способ избежать этого брака. Правда, тот единственный план, который придумал Джерард, совсем не решал проблему, так как его успех зависел от решимости Эмили, а вот ее-то у нее как раз и не было. Но теперь, когда мистер Монксли узнает о нависшей над ней угрозе, он, возможно, придумает другой план.

Ее надежды в какой-то мере оправдались. Осмотрев весь театр и обнаружив с удивлением, что миссис Флур находится со своей внучкой в одной из лож, Джерард в первом же антракте поспешил наверх и на лестнице встретил всю компанию мистера Горинга, спускавшуюся в фойе. Он удостоился сердечного приветствия от старой леди, легкого поклона от мистера Горинга, а от Эмили — такого многозначительного взгляда, что сразу же понял: после их утренней встречи случилось что-то страшное. Мистер Горинг повел миссис Флур к диванам вдоль стены, и Джерард смог легко оттеснить Эмили в другой конец фойе, где та торопливым шепотом рассказала ему о полученных письмах, попросив совета и поддержки.

Юноша не был настроен недооценивать опасность. Наоборот, он даже преувеличивал ее. Известие, что его опекун, словно грозная Немезида, собирался объявиться в Бате, повергло Джерарда в замешательство, и мысли у него в голове завертелись быстрее, чем прежде. Робкое предположение девушки, что он должен явиться на Бофорт-сквер, чтобы в открытую сразиться с лордом Ротерхэмом на ее стороне, Джерард поспешно отверг, громко заявив: «Это бесполезно!»

Эмили заломила руки:

— Тогда маркиз и мама заставят меня сделать все, что они прикажут. Я не могу сказать, что не выйду замуж, Джерард! Ты же не думаешь, что моя мама и леди Серена правы, когда говорят, что это не так уж и страшно — быть замужем за лордом Ротерхэмом?

— Нет, я так не думаю, — решительно ответил молодой человек. — Говорю тебе, Эмили: этот Ротерхэм — деспот! Он полностью подчинит тебя своей воле. Я это знаю! Ты еще не видела ни одного его приступа ярости, моя бедная девочка. Он совершенно неуправляем. Все слуги смертельно боятся его, и небеспричинно. — Он увидел, что лицо Эмили побелело, и усилил свое давление. — Ты не должна встречаться с маркизом. Если ты окажешься под влиянием этого жестокого деспота, все будет потеряно. Эмили, мы должны бежать!

Трудно было ожидать, что девушка тут же оценит преимущества подобного образа действий. По сути дела, она была потрясена этим предложением, однако к тому времени, когда Джерард поведал ей о своих собственных страданиях под пятой Ротерхэма и предсказал ужасы, ожидающие ее саму впереди, когда он объявил, что не может даже представить, каким будет гнев маркиза, если он обнаружит — а он обязательно обнаружит! — что происходит в Бате, Эмили была готова согласиться на что угодно, лишь бы спастись от участи Андромеды. Люди начали покидать фойе. И пока миссис Флур не подошла к ним, Джерард успел предупредить девушку, чтобы она ничего не говорила бабушке и в десять часов утра ждала его на Квин-сквер.

— Предоставь все мне! — приказал он. — Под моей защитой тебе ничто не грозит.

Эти несколько патетические слова музыкой прозвучали в ее ушах. Зависимая по натуре, Эмили была только рада переложить свои заботы на чужие плечи. Теперь, когда Джерард перестал ей советовать мужественно сразиться с обоими тиранами, мисс Лейлхэм начала подумывать о том, что он, наверное, станет ей неплохим мужем. По крайней мере, он был добр, деликатен и очень любил ее. И хотя мистер Монксли не был ее идеалом, они вполне могли бы жить вместе очень счастливо.

Страх больше не мучил девушку, и она даже с интересом досмотрела пьесу. Однако былая жизнерадостность к ней так и не вернулась, а в поведении чувствовались вялость и апатия. Поэтому, как только мистер Горинг отвез их домой, миссис Флур обратилась к внучке:

— А теперь, Эмили, расскажи-ка своей бабушке, в чем дело, и не мели чепуху! Если ты выглядишь как мокрая мышь только потому, что завтра приезжает твоя мать, то ты просто дурочка. Давай рассказывай!

— Я… я боюсь, что мама захочет забрать меня от тебя, бабушка, — пискнула Эмили.

— Ах ты, золотое мое сердечко! — воскликнула старая леди, чмокнув внучку в щеку. — Так ты не хочешь бросать свою бабушку? Не скрою, мне нравится, когда ты так говоришь, моя радость. Но неудивительно, что твоя мама грызет удила. Уверена, у нее в голове только твои свадебные наряды, — ты и глазом моргнуть не успеешь, как выйдешь замуж. Боже, как же мне не терпится поскорее прочитать о тебе в газетах, когда ты станешь маркизой! Думай о том, что тебя ждет впереди, моя радость, а не о своей старой бабушке.

После этой бодрой речи, хоть и произнесенной с лучшими намерениями, девушке расхотелось исповедоваться. Миссис Флур, так же, как и мама, хотела одного: чтобы Эмили стала маркизой! Она поцеловала бабушку и пошла наверх в спальню, думая о завтрашнем побеге и о том, куда Джерард хотел бы увезти ее; при этом она молила Бога, чтобы прибытие в Бат ее жениха не помешало осуществлению их плана.


— Постучи-ка в дверь, Фоббинг! — приказала Серена, протягивая руку к его поводьям.

Он отдал хозяйке поводья, но не успел дойти до двери, как она распахнулась, и из дома вышел мистер Горинг. Он подошел к лошадям и, посмотрев серьезно на прекрасное женское лицо, склонившееся к нему, произнес:

— Леди Серена, миссис Флур спрашивает у вас: не будете ли вы так любезны войти на минутку в дом?

Она удивленно приподняла брови:

— Ну разумеется. Что-нибудь неладно?

— Боюсь, что очень даже неладно! — мрачно ответил мистер Горинг. Он протянул ей руку. — Позвольте вам помочь…

— Нет, благодарю. — Одно привычно ловкое движение, и пышная юбка Серены соскользнула с передней луки седла.

В следующее мгновение она уже крепко стояла на земле и отдавала поводья Фоббингу. Приподняв юбку для верховой езды, она перекинула ее подол через руку и вместе с мистером Горингом вошла в дом.

— Эмили заболела? — спросила Серена.

— Нет, не заболела. Но вам лучше все узнать у миссис Флур. Я сам прибыл сюда всего несколько минут назад и… Я проведу вас к миссис Флур. Но должен предупредить, леди Серена, что вы увидите ее весьма опечаленной.

— Боже мой, да что же такое могло случиться?! — воскликнула она, взбегая по лестнице вверх с хлыстом в руках.

Мистер Горинг шел за Сереной по пятам и на первом повороте лестницы обогнал ее, чтобы открыть дверь в гостиную. Серена вошла в комнату своим привычным размашистым шагом, однако сразу же замерла, пораженная тем, что предстало ее взору — грузная миссис Флур, все еще одетая в домашнее платье, лежала в кресле с высокой спинкой. Экономка держала у ее носа жженые перья, а горничная, стоя перед креслом на коленях, растирала своей хозяйке руки.

— Дорогая мадам! Ради Бога, что произошло? — всполошилась Серена.

— Это все ее бедное сердце, миледи, — прорыдала экономка. — Потрясение вызвало у миссис Флур такое сердцебиение, что она могла умереть. Много лет назад доктор сказал мне, что она должна быть очень осторожной — и вот смотрите, что случилось. О миледи, какую змею пригрела она у себя на груди!

Расстроенная горничная при этих словах тоже начала реветь. А миссис Флур, румяное лицо которой сейчас приобрело серый налет, приоткрыла глаза и слабым голосом произнесла:

— Что мне делать, дорогая? Почему она мне ничего не сказала? Какая же я была дура! Я-то думала… Что мне делать?..

Серена, бросив хлыст на стол и стащив элегантные перчатки, обратилась к ней со своей обычной властной интонацией:

— Мадам, вы будете лежать абсолютно спокойно, пока немного не придете в себя! А ты давай встань и немедленно принеси своей хозяйке нюхательную соль или сердечное лекарство. И убери эти перья, дурочка! Мистер Горинг, будьте добры, помогите мне перенести ее на диван.

Он был рад помочь, однако с небольшим сомнением в голосе произнес:

— Лучше я позову дворецкого. Для вас, мадам, она чересчур тяжела.

Но Серена, быстро положившая в изголовье дивана несколько подушек, отрывисто ответила:

— Берите-ка ее за плечи и не мелите ерунды.

Вытянувшись на диване, миссис Флур застонала, но скоро лицо ее стало не таким серым. Старая леди попыталась заговорить, однако Серена успокоила ее:

— Тише, тише, мадам…

Когда горничная принесла стакан с сердечным снадобьем, Серена сама взяла его из дрожащей руки девушки и, подняв голову страдалицы, заставила ее выпить лекарство. Через некоторое время щеки миссис Флур снова порозовели, а дыхание стало поспокойнее. Экономка, у которой отобрали зловонные перья, теперь размахивала перед носом хозяйки флаконом с нюхательной солью, а горничная, все еще не оправившаяся от волнения, обмахивала ее газетой «Морнинг пост».

Серена отошла к окну, у которого молча стоял мистер Горинг.

— Чем меньше миссис Флур будет говорить, тем лучше, — негромко сказала она. — А теперь расскажите мне, пожалуйста, что так на нее подействовало?

— Эмили, вернее, мисс Лейлхэм ушла из дому, — ответил он все тем же серьезным тоном, но, заметив, что Серена глядит с удивлением, тут же добавил: — Она, мадам, сбежала! Оставила для бабушки письмо и сбежала.

— О Боже! Где же оно?

— Дай ей его, Нед Горинг, — попросила миссис Флур, пытаясь приподняться на подушке. — Проваливай, Стоук, и не толкай меня обратно на диван. Дай мне твою нюхательную соль и убирайся! Ты сейчас мне не нужна. И ты, Бетси, тоже. Хватит тут меня оплакивать! Нет, Нед, ты не уходи! Ты единственный, кто может сейчас что-то сделать для меня, — я ведь не могу скакать по всей стране. Да если бы и смогла, это не привело бы ни к чему хорошему. Ну куда она уехала? О, Эмили, ну почему ты ничего не сказала своей бабушке?

Мистер Горинг взял со стола листок бумаги и молча протянул его Серене.

«Дорогая бабушка, — так начиналось письмо, написанное детским почерком Эмили. — Мне очень жаль, и я не хочу огорчать тебя. Но я не могу этого вынести и не могу выйти замуж за лорда Р., несмотря на диадему маркизы, потому что я боюсь его, и я тебе не сказала, что он написал мне ужасное письмо. Он едет сюда, и они с мамой заставят меня делать, что они захотят. А я не могу вытерпеть все это, хотя мне очень не хочется уезжать, не простившись с тобой. Поэтому умоляю, не сердись на меня, моя дорогая, милая бабушка!

Твоя любящая Эмма.

Р.S. Пожалуйста, не говори ни маме, ни лорду Р., куда я уехала».

— Интересно, как бы вы могли это сделать, — хмыкнула Серена, прочитав постскриптум. — Она самая глупая из всех этих маленьких идиоток! Мадам, прошу прощения, но за такую выходку ее нужно как следует отшлепать! Что, черт возьми, она хочет сказать этим своим дурацким посланием? Ротерхэм написал ей «ужасное письмо». Что за чушь! Да, он проявляет нетерпение, и это вполне естественно. Но писать о нем так, будто Айво какой-то страшный людоед…

— Но ведь она боится его, леди Серена, — заметил мистер Горинг.

— Я должна была знать, что это все проделки Сьюки! — с чувством раскаяния простонала миссис Флур. — Я подозревала это еще в самом начале. Но Эмма тогда написала такое радостное письмо, казалось, она так счастлива, что я подумала… Бедный мой маленький ягненочек! Если бы у меня тогда хватило ума сказать, что я думаю о Сьюки — а я ведь никогда этого не делала, думала, неприлично, — она, может, и не побоялась бы открыться мне. А теперь, пожалуйста — моя дочь сегодня приезжает, и я не знаю, как взгляну ей в лицо. Я что, плохо заботилась об Эмме? Это не значит, что меня очень уж волнует мнение Сьюки, я так и скажу ей. А что касается этого драгоценного маркиза, пусть только посмеет показаться сюда! Пусть посмеет — вот и все! Запугал мою бедную малютку до смерти, и никто меня не переубедит, я-то знаю! А прошлой ночью… О, Нед, мне показалось, она была как в воду опущенная, потому что не хотела, чтобы Сьюки забрала ее у меня, а я только сказала ей, чтобы она подумала о свадебном наряде. Поэтому она вбила себе в голову, что я так же, как ее мать, настроена на этот противный брак. И что мне теперь делать? Когда я думаю о том, что моя крошка Эмма убежала от меня и скрывается одна-одинешенька Бог знает где…

— Мадам, вы можете быть уверены, по крайней мере, в одном, — прервала ее Серена, — одна она не убежала.

Мистер Горинг пристально посмотрел на нее:

— Как вы считаете, мадам, существует ли какая-нибудь привязанность между Эмили и молодым мистером Монксли?

Серена пожала плечами:

— С ее стороны едва ли. С его же стороны чувство очевидно. Но я не позавидую мальчику, если до Ротерхэма дойдет, что он втянул Эмили в такую авантюру. Этот юнец поступил бесчестно и, если он выйдет изо всей этой истории целым и невредимым, пусть считает, что ему очень повезло! Миссис Флур, пожалуйста, не плачьте. Дело еще можно уладить, уверяю вас. Я так считаю, что Джерард приехал в Бат не пожить у своих друзей, а для того, чтобы встретиться с Эмили. Он приходил сюда? Вы не подозревали, что происходит?

— Нет, не подозревала. Эмма сказала, что он воспитанник маркиза. Мне это показалось нормальным. Правда, мне этот юноша показался невероятным болтуном, но я подумала, что не будет ничего страшного, если я позволю ему сопровождать нас на гала-представление. Я так и сделала.

— Поверьте мне, мадам, этот драматический побег задумал он, а не Эмили. Более того, готова поспорить на все мои бриллианты, что именно Джерард вбил всю эту чушь о Ротерхэме в ее глупенькую головку. Но не будем тратить время на дискуссии! Сейчас мы должны вернуть ее. Мистер Горинг, мне понадобится ваша помощь.

— Я буду счастлив сделать все от меня зависящее, леди Серена, чтобы вернуть миссис Флур ее внучку, но не стану участвовать в том, чтобы принудить девочку выйти замуж за человека, которого она боится, — ответил он резко.

— Пусть кто-нибудь только посмеет это сделать! — воскликнула старая леди с дивана. — Вы только верните мне ее, и будьте уверены: я тут же выдворю отсюда этого мерзавца маркиза и Сьюки впридачу.

— О том, чтобы принудить Эмили выйти замуж за Ротерхэма, и речи быть не может, — сказала Серена. — Когда Эмили снова встретится с ним, то обнаружит, что тот чрезвычайно нелицеприятный его портрет, который она себе нарисовала, абсолютно не соответствует действительности. Вам известно, когда она покинула дом?

— Нет, никто не видел, как Эмма ушла. Но Бетси клянется, что не раньше десяти утра, потому что, когда она проходила мимо ее двери, то слышала, как Эмили ходит по спальне. И еще перед уходом она съела немного хлеба с маслом и выпила чашку кофе. Стоук говорит, что отнесла ей поднос с завтраком как обычно — без пятнадцати десять. Я сама не поднимаюсь к завтраку, и Эмма тоже завтракает в постели.

— Так, уже лучше! — заметила Серена. — Я боялась, что она ушла еще ночью, в этом случае нам действительно пришлось бы потрудиться. Мистер Горинг, вы видели когда-нибудь Джерарда Монксли?

— Вчера вечером в театре, мадам.

— Тогда вы сможете описать его. Мы можем быть уверены — они не прячутся здесь, в Бате. Я допускаю, что Джерард всерьез думает, что хочет жениться на Эмили, хотя не могу понять, как он это себе представляет — ведь они оба несовершеннолетние. По логике, он должен увезти ее в Гретна-Грин. Но я опять же не могу представить, откуда у него деньги на такое путешествие. Он, конечно, может увезти Эмили прямо в Лондон, надеясь получить там специальное разрешение на брак.

— Боже, дорогая, а что, если он его уже получил? — ужаснулась миссис Флур. — Вдруг он поехал в Уэлльс или Бристоль и уже женился на ней? Я не хочу, чтобы она разрушила свою жизнь из-за этого юнца!

— Не расстраивайтесь, мадам. Ему будет трудно убедить кого-либо в том, что он совершеннолетний.

— Леди Серена права, — вмешался в разговор мистер Горинг, — с мистера Монксли обязательно потребуют свидетельство о возрасте, потому что он выглядит подростком. Что я должен делать, леди Серена?

— Посетить все ближайшие почтовые станции, разумеется. Полагаю, вы хорошо должны знать их. Разузнайте, нанимал ли Джерард почтовую карету и в каком направлении она двинулась. Из Бристоля вы приехали сюда верхом? Ваша лошадь сейчас в Бате?

— Я запряг ее в парный экипаж. Если мне удастся узнать, по какой дороге они поехали, я могу запрячь трех лошадей. Я выезжаю немедленно.

— Нед Горинг, я пойду за моей Эммой на край земли, но сделаю это приличным образом! — объявила миссис Флур. — Даже и не пытайся запихнуть меня в какой-нибудь открытый экипаж. Карету с четверкой лошадей — вот что ты наймешь!

— Нет, дорогая мадам, вы будете спокойно отдыхать здесь, — твердо сказала Серена. — Не стоит вам в течение Бог знает скольких часов трястись в экипаже. Кроме того, если это наше предприятие должно остаться в секрете, крайне необходимо, чтобы вы находились здесь. Если Ротерхэм на самом деле сейчас едет в Бат, его нужно как-то обмануть. Что бы ни случилось между ним и Эмили, вы ведь не хотите, чтобы маркиз узнал о ее скандальном поведении? Да и леди Лейлхэм тоже. Мы должны сказать им обоим, что Эмили отправилась на пикник с друзьями. Что же касается вашего экипажа, мистер Горинг, то забудьте о нем. Мы поймаем наших беглецов гораздо быстрее, если поскачем верхом и не будем извещать каждого смотрителя заставы и каждого случайного прохожего, что мы кого-то преследуем. Этого нужно избегать.

Горинг уставился на нее:

— Уж не собираетесь ли вы, миледи, ехать сами?

— Вот именно! — бросила она сердито. — А вы думаете, что сумеете сделать все без меня? Вы ведь никак не связаны с Эмили, поэтому не сможете заставить ее вернуться с вами. Клянусь, дело кончится тем, что вы с Джерардом устроите дуэль с кучерами в роли секундантов. Вот тогда действительно получится настоящая чертовщина!

Горинг не ожидал услышать от Серены такого крепкого выражения, и поэтому его даже не рассмешила нарисованная ею абсурдная картина.

— Но ведь вы, мадам, не отправитесь верхом? Даже не думайте! Они уже уехали на много миль отсюда. Вы смертельно устанете.

— Мистер Горинг! Вы когда-нибудь охотились в Коттесморе? — осведомилась Серена.

— Нет, мадам, но…

— А я каждый год. Коттесмор — идеальное местечко для утомительных скачек. Говорят, что это единственное графство в Англии, где столько диких каменистых мест. Так что не тратьте на меня свою заботу, прошу вас. Кобылка у меня очень выносливая, и она ничуть не устала. Проблема будет только с вашей лошадью.

Чувство приличия, сильно развитое в Неде Горинге, было возмущено мыслью о том, что дама собирается одна, без присмотра отправиться в погоню, которая заведет ее далеко от Бата. Но он не решился более возражать леди Серене. Он испытал то же ощущение, которое не раз охватывало майора Киркби, — ощущение подчинения неудержимой, сильной воле, которой просто невозможно противостоять. Мистеру Горингу было ясно, что погоню возглавит Серена. Интересно, думал он, понимает ли она, что может оказаться к ночи далеко от дома, не имея с собой даже щетки для волос, да еще и в компании холостого мужчины? Однако он не осмелился задать подобный вопрос. И вместо этого сказал:

— Я знаю, где срочно можно купить хорошую лошадь, леди Серена.

— Превосходно! Тогда поезжайте и приглядите себе лошадь. А по пути сообщите, пожалуйста, моему лакею, что мои планы изменились: я еду с мисс Лейлхэм на пикник, а так как мы выезжаем не сразу, пускай он немного прогуляет мою лошадь, пока я не буду готова.

— Может, вы возьмете лакея с собой? — предложил он неуверенно.

— Конечно нет. Он будет определенно мешать нам, постоянно пытаясь повернуть меня назад. Я бы предпочла вашу компанию, мистер Горинг! — объявила Серена, ослепительно улыбнувшись.

Тот пробормотал, что польщен возможностью услужить миледи, и отправился выполнять ее поручение.

Миссис Флур, постаревшая в один миг, без сил сидела на диване и слушала этот диалог с надеждой в глазах.

— Я не должна отпускать вас, дорогая, — произнесла она с видимым усилием. — Я знаю, что не должна. Что скажет леди Спенборо?

— Ничего! — засмеялась Серена. — Я напишу Фанни, Фоббинг отвезет ей письмо. Боюсь, что придется объяснить ей причину нашего отъезда, но вы можете быть уверены: она никому ничего не расскажет. Можно присесть за ваш стол?

— О да, миледи! — рассеянно ответила миссис Флур. Она села, беспокойно теребя складку халата, и внезапно спросила:

— Что он сделал с ней? Почему он так напугал Эмму? Зачем он сделал предложение, если не любил ее?

— Вот именно, — сухо произнесла Серена. — Вопрос, на который нет ответа, не так ли? Думаю, истина в том, мадам, что он любит ее больше, чем она сейчас в состоянии понять! Она еще очень молода — почти ребенок! — и по натуре своей не очень страстная девушка. Он же — полная ей противоположность. И именно это — если я, конечно, не ошибаюсь — встревожило вашу внучку. В конце концов, что она знает о любви? Несколько скучных флиртов; поклонение мальчиков вроде Джерарда; напыщенные речи, комплименты, почтительное целование рук — вот и все, что она испытала. Этой романтической чепухи она от Ротерхэма не дождется. Разумеется, его спровоцировали ее стыдливые увертки. Маркиз дал девочке понять, что с ним шутки плохи, однако выдавать это за повод для того, чтобы сбежать от него, да еще таким позорным способом, — это полная чушь и вздор! Конечно, он должен был догадаться, что вначале нужно было обращаться с ней очень деликатно. К несчастью, Ротерхэм этого не сделал, но будем надеяться, что такой урок не пройдет для него даром. Он старался не видеться с Эмили — и это была его вторая ошибка.

Но из ее слов я поняла, что Айво в этом вопросе поддался на уговоры миссис Лейлхэм. Ему следовало гораздо больше времени посвящать невесте, тогда в ее мозгу не сложилось бы такое нелепое представление о маркизе. Но если он на самом деле едет сейчас сюда, то весьма скоро исправит это положение. Ему стоит лишь продемонстрировать Эмили свою нежность — и девочка сама удивится, почему она вела себя как дурочка.

— В том, что вы говорите, дорогая, есть смысл, — признала миссис Флур. — Но в то же время ясно как Божий день, что Эмма не любит его.

— Она никого не любит. А невесты вообще очень часто испытывают к будущим мужьям не более чем обыкновенную приязнь.

— Однако мне кажется, он даже не нравится ей, — немного оживившись, возразила старая дама. — И потом, вы говорите о людях светских, а у нас, что попроще, нравы не те. Если Эмили не любит своего жениха, она ни за что не выйдет за него замуж!

Серена подняла голову от письма:

— Поверьте мне, ей совсем ни к чему разрывать помолвку.

— Но сами-то вы свою разорвали! — подчеркнула миссис Флур.

— Да, — согласилась Серена, макая перо в чернильницу.

Миссис Флур затихла.

— Ох уж эта Сьюки со своими проклятыми амбициями! — вдруг воскликнула она с горечью. — Я знаю свет! Вы-то могли разорвать помолвку — никто и пикнуть не посмел, разве что вы избежали неудачной сделки. А если на это пойдет Эмма, люди начнут злословить, что на самом-то деле это он, а не моя малышка положил конец помолвке.

— Я не сказала, что мне это далось легко, — тихо ответила Серена.

Миссис Флур тяжело вздохнула:

— Уж прямо и не знаю, что делать. Факт! Если вы правы, миледи, и Эмма обнаружит, что жених ей все-таки нравится, я бы не хотела испортить девочке жизнь — он, слов нет, мечтает стать маркизой. Но в то же время… Одно я точно знаю: я не впущу этого Ротерхэма в свой дом до тех пор, пока Эмма не вернется сюда живой и невредимой. Прислуга скажет ему, что она уехала на пикник и, скорее всего, не вернется до самого позднего вечера. Боже, а что, если вы с Недом не отыщете ее до вечера? Если они остановятся на какой-нибудь почтовой станции на ночь, искать их утром уже не будет смысла.

— Насколько я знаю Джерарда, — возразила Серена, — он будет настаивать на том, чтобы ехать всю ночь. Этот мальчик хочет уехать как можно дальше от Ротерхэма, и на это у него имеются весьма веские причины. Но если мистер Горинг узнает, по какой дороге они отправились, мы, без сомнения, догоним нашу парочку еще до темноты.

Мистер Горинг вернулся на Бофорт-сквер как раз перед полуднем и с торжествующим видом взлетел вверх по лестнице. Едва он вошел в гостиную, Серена воскликнула:

— Вы узнали! Поздравляю, мистер Горинг, вы оказались расторопнее, чем я думала.

— Мне просто повезло, — ответил он, покраснев. — Я мог обойти с полдюжины мест, прежде чем попасть в нужное. Но, к счастью, уже по второму адресу я кое-что разузнал. Похоже, нет никаких сомнений, что именно Монксли нанял сегодня рано утром почтовую карету и приказал подогнать ее на Квинс-сквер к десяти часам. Карета с желтым кузовом, запряженная парой лошадей.

— Нет, вы только посмотрите! — возмутилась миссис Флур. — Уж если этот Монксли решил удрать с бедняжкой Эммой, он что, не мог сделать это пошикарнее? Всего пара лошадей! Убожество!

— Мне думается, у мистера Джерарда не так уж много денег в кошельке, — усмехнулась Серена.

— А тогда нечего было сбегать с моей внучкой! — отрезала миссис Флур.

— Верно. Мистер Горинг, куда они направляются?

— Карета была заказана до Уолверхэмптона, мадам. Это позволяет думать, что ваше предположение было правильным.

— Уолверхэмптон? — спросила миссис Флур. — Где делают замки и ключи? Они, конечно, хорошие, но что за блажь нашла на этого мальчишку? Кто же отправляется в свадебное путешествие в промышленный город?

— Не бойтесь, мадам, — рассмеялась Серена, — все обстоит так, как я сказала. Джерард экономит деньги. Поверьте мне, они собираются ехать почтовой каретой или дилижансом до границы между Англией и Шотландией. Успокойтесь! — добавила она ободряюще, увидев, как миссис Флур закипает от гнева. — Они не собираются в этот Уолверхэмптон или какое-нибудь другое место поблизости от него.

Мистер Горинг, разложив на столе карту, заметил:

— Я купил ее, потому что, хотя и знаю окрестности, но могу заблудиться, выехав за пределы Глостершира.

— Вы молодец! — похвалила его Серена. Потом подошла и, опершись одной рукой на стол, принялась изучать карту. — Они поедут по Бристольской дороге, хотя она и длиннее. Мы приехали в Бат из Милверли через Нейлсуорт, но эта дорога очень скверная — в некоторых местах лошадям приходится тащиться очень медленно. Сколько отсюда до Бристоля?

— Двенадцать с половиной миль. Они должны были добраться до него за час. От Бристоля до Глостершира около тридцати четырех миль — хорошая дорога. Отъехав от Бристоля миль на десять, они должны будут сменить лошадей в Шип-Инн или же ехать в Фалфилд за пятнадцать миль от Бристоля.

— Нет, у них всего пара лошадей.

— Тогда следующая остановка будет в Кембридж-Инн — вот здесь, не доезжая мили до дорожной заставы Черч-Энд, в десяти милях от Глостера. Если бы мы точно знали, когда их карета выехала из Бата…

— Мы имеем об этом достаточно ясное представление. Джерард распорядился, чтобы карету подали на Квинс-сквер в десять утра. А Эмили в это время еще была в постели. Чего еще ожидать от такой нелепой авантюры, как эта, мадам? Когда вы обнаружили, что внучка пропала?

Миссис Флур беспомощно пожала плечами, но тут мистер Горинг, немного поразмыслив, ответил:

— Я приехал сюда примерно за четверть часа до вашего прибытия, леди Серена. И, как я думаю, уже несколько минут все об этом знали.

— Тогда можно предположить, что они выехали в промежутке… между десятью пятнадцатью и половиной одиннадцатого. Я хочу догнать их, прежде чем они достигнут Глостера. До него мы поскачем напрямую, но как только окажемся в Глостере, будем вынуждены сделать несколько поворотов. По Нейлсуортской дороге мы доберемся до Бадминтона, потом прямиком по бездорожью — до Дерсли (прекрасное местечко!), и выедем здесь на дорогу, которая ведет от Бристоля на Глостер.

Мистер Горинг согласно кивнул:

— Эта дорога начинается от Кембридж-Инн…

— Где мы будем идти уже по горячему следу, — оживилась Серена. — Поехали!

— Я готов, но… Леди Серена, вам придется скакать верхом целых двадцать пять миль. Не думаете ли вы…

— Но это же не я, а лошадь будет скакать! — весело ответила она, натягивая перчатки. — Нам нужно только избавиться от Фоббинга. Хуже всего то, что он ездил верхом рядом со мной, еще когда у меня был мой первый пони, и ему невозможно просто приказать что-то без объяснений. Пожалуй, я сообщу Фоббингу, что наша компания соберется на пикник не раньше половины первого и что я прошу его отвезти письмо леди Спенборо, а то она будет беспокоиться. Миссис Флур, еще до наступления ночи ваша внучка снова окажется под вашим крылышком, обещаю! Не мучайте себя больше, прошу вас…

Мистер Горинг открыл перед Сереной дверь, но прежде чем последовать за ней, обернулся к старой леди:

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуть ее, мадам. Но… не позволяйте им насильно выдать Эмили за лорда Ротерхэма.

— Уж будьте уверены, не позволю, — мрачно ответила миссис Флур.

— Она еще так молода, чтобы вообще выходить замуж! — воскликнул мистер Горинг и запнулся, словно намереваясь сказать что-то еще. Потом передумал, коротко попрощался со старой леди и вышел следом за Сереной.

Глава 21

Бегство начиналось совсем неблагоприятно: невеста была подавлена, а жених — обеспокоен. То, что после первого акта романтической драмы показалось Джерарду великолепным планом, таило в себе, как он обнаружил по более зрелому размышлению, несколько весьма неприятных моментов. Прежде всего он не имел понятия, будет ли в Шотландии брак двух несовершеннолетних молодых людей более законным, чем в Англии, или его именно по этой причине не признают и там. Джерард сказал себе, что если дело будет сделано, ни его мать, ни Ротерхэм не осмелятся вмешиваться, опасаясь скандала. Поэтому он старался не думать о таком развитии событий, а вместо этого стал подсчитывать свои материальные ресурсы, определяя приблизительное расстояние, которое им придется проехать, и дорожные расходы.

Подведя окончательный итог, Джерард пришел к выводу, что нужно продать часы. Бегство в Гретна-Грин, понял он с горечью, было роскошью, которую могли позволить себе только состоятельные люди, так как тот, кто проедет триста миль до англо-шотландской границы, должен еще и вернуться обратно. Это обстоятельство заставило молодого мистера Монксли задуматься еще об одной опасности — если в карманах у него будет пусто, как он сможет содержать жену в течение месяца, пока не получит деньги за следующий квартал? Единственный выход был в том, чтобы отправить Эмили домой к его матери. Но Джерард догадывался, что его матушка, хотя и была любящей родительницей, могла оказать не слишком горячий прием его тайной невесте. И если Ротерхэм настоит (из чувства мести) на том, чтобы он проучился в Кембридже еще год, Эмили должна будет оставаться в доме миссис Монксли, пока он не завершит учебу. А ведь ей это может не понравиться. Джерард подумал, не снять ли для Эмили апартаменты в Кембридже, и решил, что, если он будет придерживаться режима строжайшей экономии, такое вполне возможно.

Эти проблемы беспокоили Джерарда, однако все они касались будущего, о котором он предпочитал не думать. Сейчас же его больше мучил страх, что маркиз, обнаружив по прибытии в Бат, что мисс Лейлхэм исчезла, сможет догадаться, куда она направилась, и помчаться вдогонку. Джерард предупредил Эмили, чтобы она никому не рассказывала об их побеге, и надеялся, что сам не дал миссис Флур ни малейшего повода подозревать его в соучастии. Но если бабушка Эмили упомянет его имя маркизу, тот сразу поймет, что это не просто побег, а похищение. Что он тогда предпримет? Возможно, гордость не позволит Ротерхэму преследовать невесту, не желающую выходить за него замуж.

Джерард рисовал себе, как его кузен с презрением кривит рот и пожимает своими мощными плечами. Еще яснее он представлял себе разгневанное выражение лица маркиза. И когда мистер Монксли наконец уснул, во сне его преследовал стук копыт, раздававшийся все ближе и ближе, и мрачные горячечные видения, в которых он ощущал себя под дулом дуэльного пистолета. Он проснулся весь в поту, и ему потребовалось какое-то время, чтобы стряхнуть с себя ужасный сон и понять, что Ротерхэм — каковы бы ни были его намерения — не станет вызывать на поединок своего воспитанника. Но маркиз был еще и боксер, и Джерард вовсе не был уверен, что тот сочтет свое опекунство препятствием к тому, чтобы отомстить своему питомцу боксерским ударом. Из этих двух зол Джерард выбрал бы первое — быть застреленным.

Он ничуть не сомневался, что Ротерхэм рассердится на него. Но то, что его опекун (как и некоторые другие заинтересованные лица) имеет полное право сердиться, вряд ли приходило в голову юному Монксли. Конечно, как правило, всякое похищение осуждалось обществом, но в его случае только бесчувственный человек не смог бы понять чистоту помыслов похитителя. На самом-то деле это было не похищение, а спасение! Он ведь прибегнул к этому только как к последнему средству, после того как не смог убедить Эмили в необходимости проявить решительность.

Джерард поднялся засветло — нужно было многое сделать. От продажи часов он выручил крохи, и ему пришлось расстаться еще и со своим недорогим кармашком для часов и изящной булавкой для галстука. И даже после того как он пожертвовал этими вещами, денег не хватило на то, чтобы нанять четверку лошадей до границы. За каждую лошадь нужно было заплатить один шиллинг и два пенса за милю. Поэтому даже наем экипажа с парой лошадей на расстояние более трехсот миль мог бы опустошить его кошелек. Так же, как и миссис Флур, юноша понимал, что увозить невесту в чем-нибудь менее респектабельном, чем карета, запряженная четверкой, было бы нелепым убожеством, но что поделаешь? Потом ему пришло в голову, что можно расплатиться за карету на какой-нибудь станции вдоль дороги, а самим продолжить путешествие в почтовом экипаже или дилижансе, что не только сэкономит им большие деньги, но и собьет Ротерхэма со следа, если он погонится за ними.

Джерард заказал пароконный экипаж до Уолверхэмптона и уверовал в то, что сделал гениальный ход. Но его эйфория длилась недолго. Он прибыл на Квинс-сквер в желтой карете ровно без пяти минут десять на тот случай, если Эмили будет готова пораньше. Но в результате ему пришлось ходить взад-вперед на другом конце площади целых двадцать пять минут. Нетерпение и мрачные предчувствия одолевали юношу. Наконец Эмили вышла из дома с двумя картонками в руках. Вид у девушки был совершенно потерянный. Увидев Джерарда, она воскликнула, с трудом переводя дыхание:

— Прости меня! Я не могла убежать раньше, потому что Бетси все время входила и выходила из бабушкиной комнаты и наверняка увидела бы меня. Пожалуйста, не сердись. Я не виновата.

Лучше бы она не произносила этих слов. Возница, выплюнув изо рта соломинку, тут же стал весьма красноречиво намекать, что его высокие нравственные принципы не позволят ему участвовать в незаконном побеге, если, конечно, его немного не подмаслят. Он излучал добродушие, и широкая улыбка сияла на его простецкой физиономии. Однако Джерард понял, что лучше выполнить просьбу возницы, и, стиснув зубы, полез в кошелек. Он не предусмотрел в своей графе «случайные расходы» взяток извозчикам, поэтому, естественно, когда он сел в карету, первые его слова, обращенные к Эмили, были не совсем похожи на речь пылкого влюбленного.

— Зачем, черт побери, надо было кричать прямо в ухо кучеру? — сердито спросил Джерард. — Я-то рассказал всем в конюшне, что ты моя сестра. Если ты намерена выбалтывать всем правду, у меня просто денег не останется, чтобы затыкать рты всем извозчикам, платить пошлины и все такое.

— О, прости! Не злись на меня! — умоляюще воскликнула девушка.

— Что ты? — стал он ее успокаивать. — Как я могу сердиться на тебя, моя дорогая, моя любимая Эмили! Я лишь сказал… Ты должна признать, что это было очень глупо с твоей стороны.

У нее задрожали губы.

— О…

— Нет-нет, я не то сказал! — поспешно поправился Джерард, обнимая ее за талию. — Ты просто моя маленькая глупышка. Но будь осторожнее, дорогая! Не говоря уж обо всем другом, если на всех станциях будет известно, что мы с тобой сбежали, нас могут легко выследить. А мы ведь не хотим этого, не так ли?

Разумеется, Эмили этого не хотела. Сама мысль о том, что за ними гонятся, привела ее в дрожь, и она уставилась на Джерарда широко открытыми глазами.

— Т-ты думаешь, м-мама погонится за мною? — дрожащим голоском спросила она.

— Боже милостивый! Я и не подумал! Это весьма вероятно. Только, мне кажется, она не сочтет нужным ухнуть такую сумму на четверку лошадей. Ты ведь сама говорила, что у твоего папы часто не хватает денег. Ты и не представляешь, Эмили, сколько стоит нанять четверку лошадей! Поверь мне, она наймет только пару.

— Но зато у бабушки очень много денег.

— Это не имеет значения. Если твоя мать не приедет в Бат к полудню, у нас будет в запасе несколько часов. Она нас никогда не поймает — даже если бы знала, по какой дороге мы поехали. Но она этого не знает. Я-то думал о Ротерхэме…

— О нет, Джерард! Нет!

Он ободряюще погладил Эмили по плечу.

— Не бойся! Даже если маркиз и поймает нас, я не позволю ему пугать тебя! — сурово произнес он. — Только хотелось бы, чтобы он нас все-таки не догнал. Потому что я, черт возьми, все-таки его воспитанник, а это ставит меня в весьма щекотливое положение. Но у нас нет причин полагать, что Ротерхэм явится в Бат сегодня. Да и в любом случае у меня есть прекрасный план, как сбить его со следа. Если он дьявольски умен, то проследует за нами до Уолверхэмптона. Но там он сдастся, потому что я знаю, как его обмануть. Эмили, мы расплатимся за карету, а сами пересядем в почтовый дилижанс. Уверяю тебя, он не догадается об этом, особенно если мы пару раз сменим дилижанс. Думаю, здесь нет почтовых экипажей, которые ехали бы прямо до Карлайла, где мы снова пересядем в карету.

— Но ведь в дилижансе очень неудобно ехать! — запротестовала Эмили.

К тому времени, когда они добрались до Бристоля и в первый раз сменили лошадей, Джерард все еще не смог убедить девушку, что утомительное путешествие в почтовом дилижансе может оказаться хорошим развлечением. Когда возница слез с козел, он не спускал с него глаз и все время занимал вымогателя разговором, чтобы тот ненароком не сболтнул сменяющему его форейтору, что он помогает сбежавшей парочке добраться до границы Англии. Тем временем конюхи постоялого двора, которых Джерард попросил подобрать для него пару лошадок порезвее, стали запрягать в его карету самых вялых и ленивых животных. При этом они, подмигнув новому форейтору, стали уверять молодого человека, что нашли для него первоклассных рысаков.

Спустя короткое время стало ясно, что это — самые первоклассные клячи. Джерард, опустив переднее окно, стал ругать извозчика. Тот выпрямился в седле, обернулся и начал с горячностью оправдываться. Эмили теребила Джерарда за рукав, умоляя его не ссориться с форейтором и вполне разумно доказывая, что так как им все равно не удастся сменить этих кляч до следующего постоялого двора, не стоит тратить драгоценное время на препирательство с ним. Джерард откинулся на сиденье, весь кипя от злости, а карета внезапно рванулась вперед так быстро, что пассажиры едва не слетели на пол.

Им не терпелось как можно скорее увеличить расстояние между собой и Батом, поэтому следующие девять миль, когда лошади еле плелись, были для обоих самыми мучительными. Эмили стала беспокоиться. Непонятно почему она вообразила, что погоня за ними уже началась. И всякий раз, когда требовательный гудок рожка извещал, что какой-то экипаж собирается обогнать их карету, она хватала Джерарда за руку и пронзительно вскрикивала. Но в Шип-Инн они заплатили побольше и получили более резвых и крепких лошадей, а к ним — молодого форейтора, который с таким энтузиазмом откликнулся на просьбу подбодрить своих лошадок, что карета сразу помчалась вперед, раскачиваясь и кренясь то на один, то на другой бок.

Джерарду пришлось попросить парня сбавить скорость. Он понял, что в значительной степени наверстал упущенное время, и принялся развеивать страхи Эмили и настраивать ее на мысль об их безоблачном будущем. Слегка затронув ближайшие год-два, Джерард стал красочно описывать то время, когда он станет заметной фигурой в администрации Ливерпуля, и, похоже, преуспел в этом. Во всяком случае, когда они подъехали к постоялому двору Кембридж-Инн, находившемуся в двадцати трех милях от Бристоля, Эмили на время забыла о своих страхах и принялась рассуждать о сравнительных достоинствах Грин-стрит и Гросвенор-сквер как возможных мест жительства набирающего вес молодого политика.

Через пару миль на заставе Черч-Энд произошло непредвиденное осложнение — их форейтор попытался обогнать кого-то, приняв его за новичка. Из возникшей перепалки Джерард вышел победителем, и это так ободрило его, что юноша почувствовал себя более уверенно и следующие четыре мили хвастливо пересказывал Эмили все случаи, когда «всякие наглецы, пытавшиеся его надуть», неизменно сами оказывались в луже.

Примерно в это же время Серена и мистер Горинг, стремительно проскакав галопом по бездорожью, оказались на узкой дороге, ведущей к деревне Дерсли и отходящей к тракту между Бристолем и Глостером.

— Ей-богу, леди Серена, вы скачете, словно дьявол! — прокричал с невольным восхищением мистер Горинг.

Она засмеялась, наклонившись к шее разгоряченной лошади, чтобы потрепать ее холку:

— Люблю быструю езду… А вы?

— Я бы назвал это головокружительной ездой. Либо пан, либо пропал! Когда вы на полном ходу перепрыгнули через ту изгородь, у меня душа ушла в пятки…

— Правда? А мне показалось, что вы от меня не отстаете, мистер Горинг.

— Ну, если вы решили взять препятствие, мне не оставалось ничего другого, как последовать за вами.

— Совершенно верно! Вы же со своим задиристым гнедым захотели посоревноваться с моей кобылой… и вам действительно ничего иного не оставалось. Хотя, думаю, — она насмешливо оглянулась на него, — вы изо всех сил старались обогнать меня… Признайтесь, что вам этот миг понравился так же, как и мне. Я почти готова простить Джерарду и Эмили их прегрешение — с тех пор, как мы приехали в Бат, я не получала большего удовольствия, чем сейчас… А который сейчас час?

Он достал из кармашка часы:

— Без двадцати два. Мы должны догнать их, прежде чем они доберутся до Глостера…

Спустя несколько минут оба всадника уже мчались по тракту. Впереди виднелась станция Кембридж-Инн. Здесь Серена разрешила мистеру Горингу, который хорошо знал этот постоялый двор, порасспрашивать конюхов о беглецах. Он быстро вернулся с сообщением, что карета с желтым кузовом поменяла здесь лошадей примерно двадцать минут назад.

— Их прежние лошади были взмыленными, так что нет сомнения в том, что наш юный Монксли гонит изо всех сил.

— В таком случае мы тоже не будем прохлаждаться, — ответила Серена.

— Что вы собираетесь делать, когда мы нагоним их карету? Должен ли я задержать ее?

— Нет, Боже упаси! Нам ни к чему эти драматические сцены на оживленной дороге. Мы незаметно последуем за каретой и проследим, к какому постоялому двору они направляются. Остальное предоставьте мне. Я знаю Глостер так же хорошо, как вы — Бристоль. И смогу сделать все более гладко, чем вы. Да, я понимаю, вам не терпится подраться с Джерардом. Однако я хотела бы выпутаться из этой щекотливой ситуации без лишнего шума.

Все именно так и вышло. Джерард, вышедший из кареты на глостерском постоялом дворе Белл-Инн, чтобы осмотреть выведенных для него из конюшни лошадей, испытал неописуемое потрясение, когда услышал за спиной знакомый голос:

— Как я рада, что догнала вас! Теперь вам не нужно их запрягать.

Мистер Монксли резко повернулся, не веря своим ушам. Но они не обманули его — голос принадлежал леди Серене. Та стояла позади, вежливо улыбаясь, однако в глазах ее светился опасный огонек. Юноша замер, остолбенело уставившись на молодую женщину.

— Ле-леди Серена… — наконец пробормотал он.

— Я знала, что вы будете удивлены, — ответила она все с той же ужасающей вежливостью. — Теперь нашей Эмили не надо так торопиться на север, потому что ее брату стало уже гораздо лучше! Прекрасная новость, не так ли? Письмо пришло слишком поздно, и мы не смогли остановить вас до того, как вы выехали из Бата. Поэтому я сказала ее бабушке, что поеду за вами следом. Мистер Горинг — вы знакомы с мистером Горингом? — был столь любезен, что вызвался сопровождать меня. И вот, наконец, мы здесь…

— Все это вас не касается, мадам! — ответил Джерард сдавленным голосом.

— Разумеется. Но я была только рада помочь вам. — Серена приветливо улыбнулась старшему конюху, поздоровавшемуся с ней. — Добрый день, Ранкорн! Помнишь, когда-то ты ставил моих лошадей в свою конюшню? Я рада, что ты до сих пор служишь здесь. Хочу, чтобы ты позаботился о моей кобыле и о гнедом мистера Горинга… О, я вижу, Эмили меня заметила! Джерард, мне нужно немедленно сообщить ей эту приятную новость. Может, вы войдете в дом и закажете для всех нас прохладительные напитки? Скажите хозяину, что это моя просьба и что мне требуется отдельная комната.

— Леди Серена! гневно воскликнул Джерард. — Я должен объяснить вам…

— Ну конечно… Нам очень многое нужно сообщить друг другу. Особенно мне. Но ведь не во дворе, как вы полагаете? — Она резко повернулась и направилась к желтой карете.

Мистер Горинг, выпустив поводья из рук и передав их старшему конюху, уговорил Эмили выйти наружу. Девочка была готова разрыдаться, тогда он сжал ее руку и сказал серьезно, но очень участливо:

— Мисс Лейлхэм, пойдемте! Вам нечего бояться. Вы не должны больше никуда ехать. Позвольте мне помочь вам спуститься на землю? А потом мы спокойно обо всем поговорим. Так ведь?

— Вы не понимаете! — Она попыталась выдернуть свою ладошку. — Я не могу… я не буду…

— Да-да, я понимаю. Однако вы совершаете ошибку, о которой потом горько пожалеете, дитя мое. Поверьте, ваша бабушка никому не позволит принуждать вас делать то, что вам не нравится.

Казалось, эти слова не убедили Эмили. Но мистер Горинг разговаривал с ней словно человек, уговаривающий перепуганного ребенка, и эта интонация успокоила девочку и вызвала у нее ощущение защищенности. Она перестала выдергивать свою руку из его крепкой ладони и только слабо запротестовала, когда мистер Горинг, слегка приподняв ее, спустил на землю. Перед ней стояла леди Серена, и Эмили виновато опустила головку, не осмеливаясь взглянуть той в лицо.

— Ну вот и хорошо, — сказала Серена ободряющим тоном, — сейчас мы выпьем немного кофе, а потом потихоньку поедем домой. Мистер Горинг, вы должны проследить, чтобы за лошадьми хорошо ухаживали. Скажите, пожалуйста, старине Ранкорну, что через пару дней мою кобылу заберет отсюда Фоббинг. И прикажите через полчаса запрягать четверку лошадей. Я знаю, что могу на вас положиться.

Затем Серена решительно повела Эмили в дом, но в дверях столкнулась с Джерардом.

— Вы выполнили то, о чем я вас просила? — осведомилась она.

Вопрос этот, заданный специально для того, чтобы низвести юного мистера Монксли до положения школьника, заставил того покраснеть от гнева.



— Я готов прервать наше путешествие на несколько минут, мадам, — ответил он мрачно, — но не думайте, что я позволю вам управлять мною или тиранствовать над мисс Лейлхэм. В будущем благополучие мисс Лейлхэм… — Он остановился, но не потому, что его кто-то прервал, а от того, что Серена явно не слушала эту речь.

Хозяин постоялого двора торопливо вошел в комнату, и она обошла Джерарда, чтобы поздороваться с ним.

— Ну, Шер, как вы здесь? — как обычно дружелюбно спросила Серена.

— Да все в порядке, миледи, благодарю вас. А как поживает ваша светлость и миледи Спенборо? Если бы я знал, что буду удостоен чести попотчевать вас сегодня вторым завтраком, я бы…

— Кофе и холодное мясо вполне нас устроит. Думаю, мистер Монксли сказал вам, что он сопровождает мисс Лейлхэм в связи с одним — как мы опасались — грустным событием? Внезапно заболел один из ее братьев, все мы ожидали самого худшего, и ей пришлось отправиться к нему в Уолверхэмптон. Однако мы получили обнадеживающие новости о его здоровье, и я поскакала вслед за мисс Лейлхэм, чтобы избавить ее от утомительного и беспокойного путешествия. Эмили, дорогая, ты все еще очень взволнована, и это вполне естественно. Ты немного передохнешь, прежде чем мы отправимся назад.

Хозяин сразу же чрезвычайно учтиво попросил обеих дам занять его самую лучшую комнату. Эмили, завороженная красноречием Серены и совершенно потерявшая способность оказывать ей сопротивление, позволила отвести себя в комнату и заботливо усадить в кресло. Мистер Монксли, не зная, что ему делать, замыкал шествие. Самоуверенность покинула его, но, как только хозяин постоялого двора с поклоном удалился, он сделал еще одну попытку самоутвердиться, задиристо заявив:

— Мадам, вы должны понять, что мы не отступимся от нашей цели! Вам неизвестны обстоятельства, заставившие нас предпринять этот, на ваш взгляд, опрометчивый шаг. Но это не так уж и важно! Клянусь, мне бы хотелось узнать, по какому праву вы…

Он внезапно смолк, потому что Серена обернулась к нему, угрожающе сверкнув глазами:

— Вы что, спятили? Да как это, черт возьми, вы вообще осмелились обращаться ко мне подобным образом?

Джерард дрогнул, но все же промямлил:

— Я не понимаю, какое вам дело до этого? Вам не следует думать…

— Позвольте мне, Джерард, напомнить вам, что вы сейчас разговариваете не с одним из ваших приятелей по колледжу, — прервала она его. — И я не потерплю такого тона ни от кого. И уж по крайней мере, не от такого молокососа, как вы. Раньше я думала, что Ротерхэм обращался с вами чересчур сурово, но сейчас готова поверить, что он был еще слишком снисходителен. Вам нужно преподать урок хороших манер, и я позабочусь о том, чтобы вы его получили! Хватит с меня ваших испепеляющих взглядов, глупости и невоспитанности! И прекратите эту напыщенную болтовню об обстоятельствах, якобы вынудивших вас предпринять — как бы это получше выразиться? — такой опрометчивый шаг. На самом деле это было — и вам это хорошо известно — всего лишь позорной и неприличной выходкой!

Мистер Горинг, который вошел в комнату в самом начале этого искусного словесного нагоняя и слушал его с явным одобрением, учтиво произнес:

— Я счастлив услужить вам, леди Серена.

Ее глаза весело сверкнули.

— Не сомневаюсь. Как, впрочем, и в том, что вы превосходный учитель, сэр! Но я не хочу причинять вам беспокойство.

— Это будет для меня удовольствием, мадам.

Мистер Монксли, обнаружив себя зажатым между мстительной богиней с одной стороны и крепким решительным джентльменом — с другой, счел благоразумным отступить от своей шаткой позиции. Он пробормотал извинения и сказал, что не хотел быть невежливым.

В комнату в сопровождении слуги вошел хозяин постоялого двора, чтобы накрыть стол. Это приземленное занятие, как показалось Джерарду, резко контрастировало с романтическим характером его смелой эскапады. Когда они опять остались одни, леди Серена уселась во главе стола и стала разливать кофе, приказав несчастным влюбленным занять свои места, как будто распоряжалась завтраком в детской.

— Ой, я не в силах проглотить даже крохотный кусочек! — плаксиво протянула Эмили.

— А ты попробуй, и сразу поймешь, что ошибалась, — ответила Серена. — Что касается меня, то я зверски голодна, как, наверное, и мистер Горинг. Так что, пожалуйста, подходите и усаживайтесь за стол. Мистер Горинг, если вы займете место напротив и начнете резать ветчину, Джерард сядет сбоку от меня. И всем нам будет очень удобно.

Ничего менее удобного, чем положение обоих влюбленных, нельзя было и вообразить, и мистер Горинг с трудом удержался от смеха.

— Я не поеду обратно! Не поеду! — со слезами воскликнула Эмили. — О, как я несчастна!

— Что ж, думаю, винить в этом ты можешь только себя, — ответила Серена. — Ты причинила мне и мистеру Горингу столько беспокойства и вела себя таким образом, что, если бы все стало известно, ты бы подверглась самому строгому осуждению. И, что самое худшее, из-за твоего поведения заболела твоя бабушка! Эмили, ты же достаточно взрослая, чтобы понять, насколько безрассудно себя ведешь. Когда сегодня утром я приехала на Бофорт-сквер, миссис Флур лежала с сердечным приступом и в таком расстройстве, что я испытала сильнейшее потрясение.

Эмили разрыдалась.

— Леди Серена, вам не нужно вмешиваться в это дело! — воскликнул Джерард. — Этот шаг не был необдуманным. И он не был бесчестным. Если вы полагаете, что я действовал за спиной лорда Ротерхэма, то вы ошибаетесь. До того, как приехать в Бат, я съездил в Клейкросс и сообщил своему опекуну все, что намеревался сделать.

Леди Серена поставила чашку на стол.

— Вы сказали Ротерхэму, что собираетесь сбежать с Эмили? — удивилась она. Джерард покраснел:

— Нет… Тогда я еще не собирался… Я сказал ему, что отправлюсь в Бат, несмотря на все его запреты. И если он мне не поверил, моей вины в том нет.

— Следует ли это понимать так, что Ротерхэм, по сути дела, запретил вам приближаться к Эмили? Бедный Джерард! Какое счастье, что мне удалось догнать вас. Остается надеяться, что маркиз не узнает о вашей выходке, хотя я в этом не уверена. От всей души советую вам заказать себе место в следующей же почтовой карете, едущей в Лондон.

— Я не боюсь Ротерхэма! — заявил юноша.

— Тогда вы должны сделать вот что. Хватайте быка за рога, дорогой Джерард! Вы же знаете, что такое Ротерхэм. Разыщите его, чистосердечно признайтесь во всем, и его гнев утихнет.

Джерард покосился на Серену с откровенной неприязнью:

— Мадам, у меня нет желания видеться с ним.

Она намазала горчицу на ветчину:

— Не могу избавиться от ощущения, что на вашем месте я бы лучше сама разыскала его, чем дать ему повод искать себя. Впрочем, ваше дело. Но выбросьте из головы нелепую идею о побеге в Гретна-Грин. Прошу вас! И если мне не удастся убедить вас отказаться от этого плана, у меня не останется иного выбора, кроме как немедленно сообщить об этом Ротерхэму. Тогда вы встретите его где-нибудь на пути в Шотландию, и в этом случае я не хотела бы оказаться на вашем месте.

— Вы не сделаете этого! — закричала Эмили. — Вы не поступите так жестоко!

— Конечно, сделаю. Более жестоко будет позволить тебе погубить себя общением с Джерардом. Кстати, и Джерард, как вы достали деньги, чтобы заплатить за это путешествие?

— Вы что, думаете, я их украл? — возмутился молодой человек. — К вашему сведению, я занял эти деньги.

— И какой же глупец ссудил вам сумму достаточную, чтобы доехать до Гретна-Грин и обратно? — изумилась Серена.

— Я верну этот долг в тот день, когда стану совершеннолетним. У этого человека есть моя расписка.

— Да у кого же? Знаете ли, это становится все более серьезным. Боюсь, Ротерхэм потеряет с вами всякое терпение.

— Не потеряет. Потому что именно он ссудил мне эти деньги! — заявил Джерард.

Мистер Горинг чуть не поперхнулся бутербродом. Серена несколько мгновений созерцала юного Монксли чуть ли не с почтением, а потом неуверенно произнесла:

— Так вы заняли деньги у Ротерхэма, чтобы сбежать с девушкой, с которой он помолвлен? Может, он еще и благословил вас на это?

— Нет, не благословил. Я, разумеется, не сказал ему, для чего мне потребовались эти деньги… Я хотел получить их вовсе не для этого! То есть тогда я вовсе не думал ни о каком побеге. А иначе я бы… В конце концов, я совсем не просил его давать мне денег! — словно оправдываясь, заявил он.

Мистер Горинг, с мрачным изумлением слушавший эту тираду, бесстрастно проронил:

— Вы, Монксли, несомненно, большой оригинал!

— О, Джерард, ну как же ты мог? — воскликнула Эмили. — Как это все ужасно, милый! С нашей стороны было очень нехорошо позволить лорду Ротерхэму заплатить за мой брак с тобой. Теперь мне придется вернуться в Бат. Лучше бы я умерла!

Джерард, который, надо отдать ему должное, только сейчас задумался над этой стороной своего «подвига», густо покраснел и оскорбленным тоном произнес:

— Если я и поступил плохо, то, по крайней мере, сделал это ради тебя.

Серена снова налила себе кофе.

— Может быть, это окажется весьма кстати, — заметила она. — Даже злейший враг Ротерхэма не скажет, что у него нет чувства юмора. И, вполне возможно, он будет так смеяться над всей этой историей, что забудет рассердиться на вас, Джерард.

Это, кажется, не очень утешило мистера Монксли. Но, прежде чем он успел что-нибудь вымолвить, Эмили снова заговорила, судорожно сжимая ладошки:

— Леди Серена, я не хочу выходить замуж за лорда Ротерхэма! Пожалуйста, не уговаривайте меня. Я никогда не смогу полюбить его.

— Тогда я советую тебе сказать ему об этом открыто, — спокойно ответила Серена.

— С-с-сказать ему об этом? — повторила девочка, от ужаса широко раскрыв глаза.

— Да, дорогая Эмили, когда джентльмен оказывает тебе честь и просит твоей руки, а ты принимаешь его предложение, то простые правила приличия требуют, чтобы ты, по крайней мере, известила его об изменениях в твоих чувствах, если ты потом захочешь разорвать помолвку.

Но Эмили снова принялась плакать.

— Мисс Лейлхэм, пожалуйста, не расстраивайтесь, — обратился к ней мистер Горинг. — Леди Серена права, но она должна была добавить, что вам не стоит бояться возвращения к миссис Флур. Уверяю вас, в ней вы найдете свою горячую сторонницу. Если бы вы сказали ей о своей неприязни к лорду Ротерхэму, это злосчастное происшествие никогда бы не имело места.

Эмили подняла на него свои заплаканные глаза и недоверчиво спросила:

— А как же мама? Она…

— Поверьте мне, миссис Флур посильнее вашей матушки! Бедная девочка, вы должны вернуться с нами. Вы позволили своим расстроенным нервам одержать верх над разумом. Я никогда в жизни не встречал лорда Ротерхэма, но не могу поверить, что он или любой другой мужчина может захотеть жениться на девушке, которая испытывает к нему такую сильную неприязнь.

— Мистер Горинг, я в восторге от того, что познакомилась с вами. Ваш здравый смысл восхитителен, — сказала Серена. — Уж кто-кто, а Ротерхэм никогда не станет удерживать девушку, которая желает разорвать помолвку с ним. И уверяю вас — у меня есть все основания так говорить…

Тут девочка опять прошептала что-то, и Серена обернулась к ней:

— Если ты, Эмили, еще раз промяукаешь здесь слово «мама», то поймешь, что у меня такой же жуткий характер, как и у Ротерхэма. Если ты, маленькая дурочка, так боишься своей мамочки, то завтра же выходи за маркиза. Клянусь, никто другой не сможет и не захочет защитить тебя от нее лучше, чем Ротерхэм. Что ты на меня уставилась? Это тебе не приходило в голову? Есть и еще кое-что, о чем тебе стоит подумать. Мы наслушались от тебя о том ужасе, который он тебе внушает, но я еще не услышала от тебя признания того факта, что в течение нескольких недель, пока ты пряталась в Бате, маркиз относился к тебе со снисходительностью, которой я не ожидала от человека с таким темпераментом. Ума не приложу, почему это он полюбил такую дурочку, как ты, но это факт. И какую же награду он получил? Когда лорд Ротерхэм наконец попросил тебя поговорить с ним о деле, ты, вместо того чтобы собраться с духом и сказать маркизу правду, сбегаешь из дому с этим глупым школьником, который тебе абсолютно не нужен! Да еще и воспитанником твоего жениха! Вы что, оба придумали все это, чтобы выставить лорда Ротерхэма всем на посмешище?

От вас, Джерард, можно было ожидать нечто подобное. После сегодняшних открытий я уже ничему не удивляюсь. Вы злой щенок, не обладающий ни чувством благодарности, ни состоянием, ни способностью думать о чем-либо, кроме вашего удовольствия! — Ее гневный взгляд остановился на перепуганном личике Эмили. — Тебя я обвиняю лишь в детском безрассудстве. Но скажу тебе, девочка, если бы не эта твоя спасительная слабость (если только это слабость!), я бы назвала тебя самой отвратительной и пошлой кокеткой!

Те, к кому были обращены эти гневные слова, выслушали их, онемев от потрясения. Джерард залился краской до корней волос, Эмили, наоборот, побледнела как полотно и съежилась в кресле. Тогда мистер Горинг поднялся, подошел к ней и положил руку на плечо. Потом обратился к Серене:

— Прошу вас, мадам, остановитесь! Вы уже достаточно сказали. Она действительно вела себя плохо. Но вы забываете, что сами только что сказали: она просто ребенок, вдобавок застенчивый ребенок, чувствовавший себя очень одиноким, никогда не знавший ни сочувствия, ни поддержки, которые в избытке доставались другим, более счастливым, чем она, девочкам.

— Вот именно! — неожиданно взорвался Джерард. — Но когда я спасаю ее и пытаюсь защитить…

— Если вам хоть немного дорога ваша шкура, замолчите! — оборвал его мистер Горинг уже не таким нарочито бесстрастным тоном. — Мужчина, стремящийся защитить неискушенную девушку, никогда не станет уговаривать ее сделать шаг, который неминуемо подвергнется критике и осуждению всего света.

Тут гнев с лица Серены исчез, и она невольно рассмеялась:

— Вы все расставили на свои места, мистер Горинг. Действительно, мне больше нечего сказать. И если мы хотим вернуться в Бат к ужину, следует поторопиться. А ты, Эмили, не смотри так испуганно! Я не стану больше ругать тебя. Надеюсь, что и ты не будешь считать меня исчадием ада потому лишь, что однажды я накричала на тебя.

— Нет-нет! Как я могу? Я никогда не хотела… Я даже не думала…

— Но ты же превратила лорда Ротерхэма в настоящее чудовище! Да ладно! Думаю, тебе стоит подождать, пока вы снова не встретитесь с ним, прежде чем решишь бросить его. Может быть, ты поймешь, что картина, которую ты себе когда-то нарисовала, не совсем верна. А если маркиз опять покажется тебе ужасным, что ж, просто скажи ему, что хочешь разорвать помолвку… — Серена протянула ей руку, но обратилась к Горингу: — Вы едете вместе с нами, сэр?

— Я поеду верхом позади вашей кареты, мадам.

— Эмили! — неожиданно закричал Джерард. — Неужели ты позволишь им нас разлучить?

— Мне очень жаль, — задрожала Эмили, — умоляю, прости меня! Я совсем не хотела вести себя так плохо.

— Дорогой мистер Монксли, если вы не хотите расставаться с Эмили, вам нужно всего лишь нанять лошадь, — сказала Серена. — Когда Ротерхэм приедет в Бат, вы можете выступить против него вдвоем.

— Нет! Нет! — закричала Эмили, хватая ее за руку. — Леди Серена, не позволяйте ему ехать с нами! Тогда лорд Ротерхэм и мама узнают, что я натворила, а я этого не вынесу.

— Если моя любовь так мало для тебя значит, — гордо заявил Джерард, — то поезжай! Я понял, что диадема маркизы одержала победу!

Глава 22

Когда майор Киркби, около трех часов дня переехав через мост, приблизился к Лаура-Плейс, он был удивлен, не увидев там Фоббинга с фаэтоном Серены. Еще более майор удивился сообщению Либстера, что леди Серена уехала на пикник. «А леди Спенборо, — добавил дворецкий, — находится в гостиной и просила провести майора наверх». Он заметил, что майор привязывает поводья к перилам, и тут же добавил, что пришлет конюха миледи присмотреть за лошадью.

Затем он провел мистера Киркби на второй этаж, объявил о его приходе и удалился, покачивая головой. По мнению дворецкого, происходило что-то подозрительное, какая-то мышиная возня, которую он очень не одобрял. Едва дверь за Либстером закрылась, Фанни вскочила с дивана и импульсивно рванулась к майору.

— О, Гектор, я рада, что ты пришел! Я так волнуюсь!

— В чем дело, дорогая? — спросил он, взяв вдову за руки. — Фанни, да ты вся дрожишь! Любимая…

Она тяжело вздохнула, высвободила руки и бросила на мистера Киркби умоляющий взгляд:

— Гектор, не надо… Мы не должны… Любовь моя, ты же помнишь!..

Он отошел к окну и встал там, глядя на улицу.

— Да, прости меня. Но что так тебя расстроило, моя дорогая?

— Все дело в Серене, — ответила она осипшим голосом. — Гектор, она совсем рехнулась.

Он повернул голову:

— Господи, что она натворила? И где она?

— Именно это и не дает мне покоя, потому что я не знаю, где она. То есть я хочу сказать, что с ней могло произойти все, что угодно! И если ее не убили разбойники или не похитил мистер Горинг, — в конце концов, мы же так плохо его знаем! — Серена вполне может быть сейчас где-нибудь на полпути к Уолверхэмптону.

— На полпути к Уолверхэмптону? — ошеломленно переспросил майор. — Но, Фанни, ради Бога… Почему она туда отправилась? Кто такой этот мистер Горинг?

— Он крестник миссис Флур или что-то в этом роде. Могу только сказать, что он весьма достойный молодой человек. Но уж больно скучный, чинный и респектабельный.

Гектор не смог удержаться от улыбки:

— Ну, если этот господин такой скучный и чинный, то вряд ли он похитит нашу Серену.

— Нет, я, конечно, не думаю, что все обстоит так уж плохо. Но что, если они не догонят их до того, как эти двое прибудут в Глостер? Она же не может мчаться верхом всю ночь напролет. Теперь она где-то там, за много миль от Бата, без вещей, с одним только мистером Горингом и испорченной репутацией! Но тебе лучше прочитать ее письмо.

— Пожалуй, ты права…

Фанни достала из ридикюля листок бумаги и протянула его майору:

— Она пишет, что я должна рассказать тебе, что там произошло. Поэтому ты просто можешь прочитать ее письмо. Гектор, я так сердита на Серену!

Он развернул листок и пробежал глазами первые строчки:

— Эмили… Джерард… Гретна-Грин… Боже всемогущий! Что это? А-а, понимаю! Монксли нанял карету до Уолверхэмптона. Но Серена же не пишет, что собирается отправиться туда.

— Да она способна на все! — в отчаянии воскликнула Фанни.

Майор, нахмурившись, продолжал читать. Дойдя до конца, он сложил письмо и молча вернул его Фанни.

— Что мне делать? Что я могу теперь сделать? — спросила она.

— Думаю, никто из нас пока ничего сделать не может. Если бы я был уверен, что это принесет хоть какую-то пользу, то отправился бы следом за Сереной. Но сейчас она либо уже возвращается назад, либо заехала слишком далеко. Фанни, а она часто ведет себя так экстравагантно?

— Слава Богу, нет. Вообще-то до этого я ни разу не слышала, чтобы она уезжала куда-нибудь с незнакомыми мужчинами — даже просто с обычными знакомыми — одна, даже не взяв с собой Фоббинга! Конечно, и Джерард, и Эмили поступили дурно, совершив этот побег. Но не дело Серены заботиться об этой девочке. И если Эмили так боится, что отвратительная матушка толкнет ее в объятия Ротерхэма, если она захотела поэтому сбежать с Джерардом Монксли, я не могу осуждать этого несчастного ребенка. Меня всегда поражало, как это Серена может верить, что девочка будет счастлива с Ротерхэмом!

— Ты полагаешь, что Серену так уж сильно волнует счастье Эмили? — задумчиво произнес майор. — А мне кажется, ее прежде всего интересует счастье Ротерхэма. — Он снова взял из рук Фанни письмо и развернул его. — Вот она пишет: «Я не могу позволить и не позволю им сыграть такую злую шутку с Айво. Немыслимо, чтобы его дважды бросали невесты. И на этот раз бросили ради такого кретина, как этот Джерард, — фальшивого, глуповатого мальчишки, да еще и его воспитанника!..»

Майор опустил письмо и взглянул на Фанни:

— Уверен, дорогая, что Серена благословила бы Эмили на побег, если бы это не касалось лорда Ротерхэма. Боже, какой запутанный клубок!

Фанни уставилась на него:

— Но ведь это невозможно, Гектор! За несколько месяцев до того, как Серена снова встретила тебя, она говорила мне, что только однажды испытывала чувство к мужчине. И этим мужчиной был ты! И когда вы встретились… Гектор, ты не можешь сомневаться, что в ту минуту она опять в тебя влюбилась…

— Да, тогда я не сомневался ни в ее, ни в своих чувствах, Фанни, — грустно ответил он.

— Я убеждена, Гектор, что ты ошибаешься. Она не может любить Ротерхэма! Что касается его, то он ни разу не показал, что сожалеет о разрыве с ней. Скорее наоборот — ему нет никакого дела до Серены! Разве он не демонстрировал это? Ротерхэм не проявляет к ней ни нежности, ни даже простой заботливости. Он…

— А ты думаешь, что Серена нуждается в заботе? Порой мне казалось, что ничто на свете не раздражает ее больше, чем чья-то заботливость.

— Нет-нет, — возразила Фанни, — вовсе не раздражает! Ей просто не нравится, когда ей потакают, хотя… — Она остановилась в нерешительности. — Может быть… Но ведь Ротерхэм даже не восхищался ее красотой. Ты помнишь, он ужинал у нас, и Серена тогда выглядела просто ослепительной красавицей! А он сказал, что она похожа на сороку, и он всегда говорит ей подобные гадости! Уверена, ты пытаешься отыскать чересчур глубокий смысл в ее письме. Серена вовсе не сожалеет о своем разрыве с Ротерхэмом. Она считает, что когда-то поступила с ним нехорошо, и поэтому так остро переживает это, особенно сейчас, когда ей кажется, что маркиза могут обмануть во второй раз. Конечно, все это было просто ужасно — расторгнуть помолвку почти в последнюю минуту. Даже представить не могу, что у нее хватило на это смелости.

— У Серены всегда хватает смелости. — Майор снова задумчиво посмотрел на письмо и положил его на стол возле локтя Фанни. — Думаю, она привезет назад эту глупую девочку. Или они все же перехитрят ее? Нет! Сказать по правде, я не могу представить, чтобы кто-то мог ее перехитрить! — Он тихо вздохнул, но потом продолжил нарочито веселым тоном: — Мы ничего не можем сделать, дорогая. Остается только надеяться, что этот человек — Горинг — позаботится о ней. Пожалуй, сейчас мне даже лучше уйти. Если она вернется к ужину, как обещала, дай мне знать через лакея. Если же не вернется…

— Если не вернется, — решительно произнесла вдова, — я сама отправлюсь за ней!

— Фанни, Фанни, — улыбнулся майор, — нет, моя милая, ты никуда не поедешь.

— Я должна! — трагически объявила она. — Это мой долг, Гектор! Я знаю, что не найду Серену, но если меня не будет в этом доме, то я потом могу покривить душой и сказать всем, что была вместе с ней. Прошу тебя, Гектор, не оставляй меня здесь одну. Я же знаю, что скоро сюда явится Ротерхэм, а он способен привести меня в дрожь, даже если моя совесть чиста. Он же уставится на меня, как удав на кролика, и станет задавать жалящие вопросы. И я все ему выдам…

— Но, Фанни!..

— Умоляю тебя, не говори, что я всего лишь должна решить, что ему ответить. Ты же знаешь, что я глупа. А когда Ротерхэм смотрит на меня этим своим взглядом, я вообще становлюсь полной идиоткой. Нет, Гектор, я не могу стать твоей женой, но буду твоей тещей. Поэтому ты не можешь бросить меня на растерзание Ротерхэму!

Он опустился на колени рядом с ее креслом, взял ее руки в свои и начал покрывать их поцелуями.

— Фанни! Фанни! — дрожащим голосом заговорил Гектор. — Когда ты так на меня смотришь, как я могу?.. Милая, глупенькая моя Фанни, да откуда ты взяла, что Ротерхэм приедет сегодня в Бат? Мне не следует оставаться здесь, пойми! Кроме того, я не могу заставлять твоего лакея прогуливать мою лошадь до самого вечера!

— А ты прикажи Джону, чтобы он отвел ее в конюшню, — попросила Фанни. — Ну пожалуйста, милый, не лишай меня сейчас своей поддержки. Если я останусь здесь одна, стану думать, что произошло с Сереной, и вздрагивать при каждом стуке в дверь, думая, что это Ротерхэм, мои нервы могут просто не выдержать.

Против такой мольбы майор не устоял. Ему казалось не очень вероятным, что маркиз приедет в Бат. Тем не менее он решил все-таки составить компанию Фанни и уселся играть с ней в триктрак.

Однако она оказалась права — вскоре после того, как часы пробили пять раз, Либстер приоткрыл дверь и доложил о приходе лорда Ротерхэма.

Вдова была застигнута врасплох: ни она, ни майор не слышали стука в парадную дверь. Она только что взяла горстку шашек и, услышав голос дворецкого, вздрогнула так сильно, что выронила свои шашки, и

они покатились по полу в разные стороны. Майор ответил на ее испуганный взгляд ободряющей улыбкой хотя сам чуть не расхохотался — настолько комично выглядела Фанни в своей растерянности.

Маркиз дошел до середины гостиной, испытующе поглядел сначала на вдову, потом на майора и наклонился, чтобы поднять шашку, лежавшую у самых его ног.

— Как поживаете? — спросил он. — Боюсь, я напугал вас, леди Спенборо?

— Нет, что вы! — Фанни покраснела и поднялась с кресла. — То есть да… Я просто не ожидала вас. Умоляю, не волнуйтесь из-за этих дурацких шашек…

Ротерхэм бросил на игральную доску пару поднятых им с пола шашек и пожал ей руку. Потом повернулся к мистеру Киркби и обменялся с ним рукопожатиями.

— Вижу, Серена уехала. Когда она собиралась вернуться?

Фанни бросила на майора красноречивый взгляд. «Я же говорила тебе!» — читалось в этом взгляде. Гектор тут же поспешил ей на помощь.

— Вряд ли кто отважится делать предположения на сей счет, — улыбнулся он. — Серена уехала с друзьями на прогулку, и нельзя сказать, когда точно она вернется в город.

— А куда они поехали?

К глубокому восхищению Фанни, майор ответил без запинки:

— Кажется, у них шел разговор о том, чтобы добраться до Вуки-Хоул.

— Странно, что вы отпустили ее.

Эти слова, прозвучавшие, правда, как простая реплика, а не как упрек, слегка покоробили майора. Фанни из чувства солидарности тут же кинулась ему на подмогу:

— Она будет сожалеть, что не увиделась с вами. Какая жалость, что вы не известили нас заранее о том, что собираетесь приехать сюда!

— Серена увидится со мной, потому что я подожду ее… Если, конечно, не помешаю вам.

— Нет-нет, нисколько! — фальшивым голосом промямлила Фанни. — Присядьте, пожалуйста, лорд Ротерхэм.

— Спасибо! — Маркиз сел в кресло напротив дивана. — Не хочу мешать вашей игре.

— А мы как раз закончили играть. Вы… вы надолго приехали в Бат?

— Не могу сейчас сказать. А что, мисс Лейлхэм тоже поехала в Вуки-Хоул, не знаете?

— Не знаю… То есть я забыла… Кажется, да! — Фанни почувствовала, что ее загоняют в угол. Она ощущала на себе пристальный взгляд этих холодных глаз и дрожащими руками стала укладывать шашки в коробку.

— Да, кстати, кто-нибудь встречал в Бате моего старшего воспитанника? — вдруг спросил Ротерхэм.

Майор вовремя подхватил одну шашку, выпавшую из рук вдовы и покатившуюся к краю игральной доски.

— Спасибо, мистер Киркби! Я такая неуклюжая! Вы говорите о Джерарде, лорд Ротерхэм? Нет, я его здесь не видела. А вы что, надеялись встретить мальчика в Бате?

— Я не был уверен в этом. Потому и спросил вас.

Фанни была вынуждена поднять на него глаза и мгновенно потерялась. Властный взгляд Ротерхэма сразу впился в ее лицо, однако в глазах маркиза не было обычной угрюмости, сейчас в нем скорее таилась насмешка.

— Верю на слово, что вы его не видели, леди Спенборо. А кто-нибудь другой?

— Вы говорите о юноше по фамилии Монксли? — вмешался в разговор майор. — Да, я видел его. Серена даже познакомила нас. Он сказал, что остановился у друзей, живущих где-то за городом.

— Значит, Джерард солгал мне. Он тоже поехал в Вуки-Хоул?

— Нет-нет, он не поехал, — торопливо проговорила Фанни, — я думаю, он уехал из Бата.

— О Господи, ну почему я не наскипидарил хорошенько этого мальчишку, пока его еще можно было излечить от трусости? — В голосе маркиза прозвучало сильнейшее раздражение. Он резко поднялся с кресла. — Джерард прослышал, что я еду сюда, и тут же удрал из Бата. Так ведь? Мне бы очень хотелось, чтобы вы перестали играть со мной в прятки, леди Спенборо. Рано или поздно я все равно выясню, что здесь происходит. И хотелось бы, чтобы это случилось все-таки пораньше. На Бофорт-сквер меня уже отказались принять. Но там я узнал, что мисс Лейлхэм появится дома только поздно вечером, что миссис Флур уехала в гости к друзьям и что леди Лейлхэм приедет в Бат только ближе к вечеру. Теперь я выясняю, что и Серена не вернется до самого вечера, мой воспитанник поспешно убрался из города. Все это совершенно абсурдно! Если у мальчишки хватило духа притащиться сюда, какого черта он не мог… — Тут Ротерхэм внезапно умолк и нахмурил брови: — Боже милосердный, она что, выпроводила его?

Фанни снова бросила умоляющий взгляд на майора. Тот тоже поднялся и посмотрел прямо в глаза маркизу:

— Следует ли мне понимать, лорд Ротерхэм, что вы знали о влюбленности молодого мистера Монксли в мисс Лейлхэм? — спросил он.

— Знал ли я? — Маркиз усмехнулся и отошел к окну. — Как можно что-то знать о таком пустозвоне? Он разыграл передо мной настоящую трагедию. Но легче выдоить голубя, чем найти хоть крупицу искренности во всей его напыщенности! Наверняка разыгрывал перед вами свои обычные трюки, так ведь? — Ротерхэм пожал плечами. — Мне следовало сразу догадаться об этом.

— Нет, дело было совсем не так, — осторожно ответил майор.

— Гектор! — панически вскрикнула Фанни. Ротерхэм резко обернулся к ней, быстро взглянул на испуганное лицо вдовы, потом устремил свой тяжелый испытующий взгляд на майора:

— Ну же! Выкладывайте!

Фанни вскочила с места, шелестя шелковыми юбками, и вцепилась в руку мистера Киркби:

— Гектор, ты не должен… Умоляю тебя!

Тот накрыл ладонью ее пальчики.

— Думаю, что должен, — мягко ответил он. — Разве не ты говорила с самого начала, что этот брак не приведет ни к чему хорошему? Ваш воспитанник, маркиз, по нашим сведениям, этим утром сбежал с вашей невестой.

— Что? — прогремел Ротерхэм, и Фанни вздрогнула. — Это шутка?!

— Вы так думаете? Разумеется, нет. Они уехали из Бата в карете, запряженной парой лошадей, и — как мы предполагаем — отправились в Гретна-Грин.

— Бог мой, я был несправедлив к этому мальчишке! — воскликнул маркиз. — Так вот, значит, почему меня не впустили в дом к миссис Флур! Ну надо же — Гретна-Грин! — Он снова насупился. — Да они никогда туда не доедут! Клянусь, у нашего молодца было всего пятьдесят фунтов, которые дал ему я. Какого черта он не попросил у меня сотню? Безмозглый разиня! Сейчас ведь он окажется на мели еще задолго до того, как доберется до Карлайла.

Фанни отпустила руку майора и в изумлении воззрилась на маркиза.

— Кажется, юноша смог заказать карету только до Уолверхэмптона. — Майор изо всех сил пытался сохранить серьезный вид. — Возможно, он предвидел что останется без гроша, и собирался оттуда ехать почтовым дилижансом.

— Господи, дай мне терпение! — гневно завопил Ротерхэм. — Если бы я только предполагал, что этот тупица не придумает ничего лучшего, чем увезти девушку в Уолверхэмптон, — в фабричный Уолверхэмптон! — а затем засунуть ее в почтовый дилижанс. И если все кончится плохо, то обвинят в этом именно меня. Но, черт возьми, как я мог предположить, что Джерард такой кретин? Он ведь всегда упрямо стоит на своем, пока я не вдолблю ему в голову что-нибудь умное!

— Вероятно, — сказал майор, теперь уже не сдерживая своих чувств, — ему показалось несколько неудобным обращаться к вам за советом.

Ротерхэм оглушительно расхохотался.

— Да, точно! — Тут маркизу пришла в голову еще какая-то мысль, и он помрачнел. — А каким образом во всей этой истории участвует Серена? Вы же не хотите сказать, что она поехала следом за этой парочкой, чтобы приглядеть за Эмили?

— Нет, она поехала, чтобы привезти девушку обратно, — ответил Гектор. — Она сразу же помчалась за ними вдогонку.

— И вы ей это позволили?

— Я не мог остановить леди Серену, так как сам узнал обо всем только во второй половине дня и уже никак не мог догнать ее. Могу лишь надеяться, что с ней ничего не случится.

— Это с Сереной-то? — усмехнулся Ротерхэм. — Уж за нее вы точно можете не волноваться! С ней никогда ничего не происходит!.. Так, значит, она собирается вернуть Эмили? Очень мило с ее стороны.

Маркиз медленно отошел от окна. Лицо его с плотно сжатым ртом было омрачено тяжелыми раздумьями.



Он заметил, что Фанни, не отрываясь, смотрит на него, и добавил:

— Скорее всего, она уже в ближайшее время будет здесь. На вашем месте, леди Спенборо, я бы не волновался так за Серену. Она вполне способна позаботиться о себе сама. Я не буду ждать ее.

Он протянул руку Фанни, но прежде чем та ее пожала, майор встал и взял со стола письмо Серены.

— Лучше прочитайте сами, что она написала. Думаю, это многое прояснит вам.

Ротерхэм взял листок бумаги, испытующе посмотрев на майора исподлобья. Потом перевел взгляд на письмо и с угрюмым видом начал его читать. Однако скоро выражение его лица изменилось. Напряжение исчезло, уступив место гневу, смешанному с изумлением. Не произнеся ни слова, он дочитал все до конца. Казалось, что маркизу было трудно удержать себя в руках. Наконец он поднял голову, и сердце у Фанни ушло в пятки — столько ярости было в его взгляде!

— Нет, я обязательно дождусь Серену! Мне следует лично поблагодарить ее. Ведь она так старалась ради моего блага! — Он резко повернулся к майору. — А кто такой этот Горинг, о котором она пишет?

— Я его никогда не видел. Но леди Спенборо говорит, что он крестник миссис Флур и весьма трезвомыслящий и достойный уважения молодой человек. Мы с вами можем быть уверены, что он привезет ее назад живой и невредимой.

— Можем быть уверены, говорите? — гневно воскликнул Ротерхэм. — Скорее она доставит его обратно — еле живого! Любой мужчина, который позволяет Серене втянуть себя в ее чертовы игры, круглый идиот!

Он замолчал, но тут же вскинул голову, и взгляд его метнулся к окну. Цокот копыт, становившийся все громче и громче, внезапно стих рядом с домом. Маркиз быстро подошел к окну и, распахнув его, уставился на экипаж, остановившийся перед парадными дверьми. Повисла напряженная тишина. Скомкав в руке письмо Серены, Ротерхэм громко объявил:

— Ее светлость пожаловали домой в наемном экипаже! — потом захлопнул окно и обернулся. Фанни вскочила с места.

— Это Серена? Слава Богу! Какое счастье! — воскликнула она, но тут же инстинктивно сделала шаг в сторону майора, так как во взгляде Ротерхэма, обращенном к ней, сверкнула неприкрытая угроза.

— Повремените благодарить Бога, леди Спенборо. Сейчас Серене будет угрожать опасность куда большая, чем в течение всего этого дня!

— Нет, нет, остановитесь! — вскрикнула Фанни. — Что вы собираетесь сделать?

— Убить ее! — ответил маркиз сквозь зубы и быстро вышел из комнаты.

Фанни метнулась было за ним, однако майор схватил ее за руку:

— Нет, дорогая. Оставь его.

— Гектор, беги за ним! Его лицо… Он выглядит сущим дьяволом. Бог знает, что он может натворить в припадке гнева. Ты должен что-то сделать! Гектор, это твой долг — защитить Серену!

— Я бы мог защитить Серену, если бы ее жизни угрожала опасность, — рассмеялся майор, — однако сейчас мне кажется, что в этой ссоре я буду третьим лишним.

Ротерхэм, сбежав вниз по лестнице, достиг двери в холл как раз в тот момент, когда Серена, минуя дворецкого Либстера, вошла в дом. Под жесткими изогнутыми полями высокой шляпы ее лицо казалось немного бледным, а во взгляде чувствовалась усталость. Молодая женщина положила хлыст на столик и стянула с рук перчатки.

— Где ее светлость, Либстер? — поинтересовалась она.

— В гостиной, мадам. Там также и…

— Ну что, Серена, загнала-таки свою вислозадую кобыленку до смерти?

Она быстро обернулась:

— Айво? Ты здесь?

— Как видишь! — Он