Book: Война Цветов



ОТ АВТОРА

Читатель может обнаружить в этой книге нежелательную параллель с событиями 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке и Вашингтоне. Однако все события, происходящие в романе, входят в первоначальный план, записанный автором еще в январе 2000 г.

Я слегка изменил упомянутый отрывок, чтобы сделать сходство с реальными событиями менее разительным, но это слишком важный момент сюжета, чтобы исключить его целиком. Надеюсь, что читатель простит меня за вызванный этим сходством дискомфорт и поймет, что я оставил в книге эти страницы не ради дешевого эффекта и желания сыграть на трагедии, затронувшей стольких людей.

ПРОЛОГ

Единственный цветок, чемерица, стоящий в вазе из вулканического стекла посреди огромного письменного стола, светился почти радиоактивной белизной в маленьком кружке искусственного света. В любом другом из великих домов это обманчиво хрупкое растение было бы вышито на знамени, драпирующем стену за троном, но здесь в этом не чувствовалось необходимости. Никто не мог бы проникнуть во внутренние покои чудовищного, похожего на кость здания, не зная, где он находится, и кто здесь правит.

В мире смертных чемерицу называют также рождественской розой: существует предание о маленькой девочке, которой нечего было подарить младенцу Христу. Она расплакалась у Вифлеемских ясель, и из ее слез, упавших в снег, вырос этот цветок. И цветок, и снег крайне маловероятны в Святой Земле тех времен, но на популярности легенды это не отразилось.

Есть еще древнегреческий миф о Мелампе Пилосском, излечившем при помощи чемерицы дочерей тиринфского царя, которых поразило дионисийское безумие, и они бегали по городу с воплями, хохотом и рыданиями.

Есть много преданий о чемерице, и почти во всех присутствуют слезы.

Устранителю Неудобных Препятствий молчать было не в новинку – в молчании он чувствовал себя как рыба в воде.

Он смотрел на освещенный цветок, позволяя мыслям свободно блуждать по самым темным закоулкам своего напоминающего лабиринт разума, и с каменным терпением ждал, когда заговорит сидящий за столом. Пауза затягивалась.

Тот, кто сидел по ту сторону стола и, судя по всему, преследовал в уме собственную добычу, протянул руку и дотронулся до цветка. Шелест его костюма из паутинного шелка при этом движении могла расслышать разве что летучая мышь – или сидящий напротив. Лепесток затрепетал, от прикосновения длинного пальца, лишь ненамного уступающего белизной цветку.

В комнате, расположенной внутри здания, не было окон, но Устранитель знал, что на улице идет сильный дождь. Он лупит по мостовой, и брызги летят из-под шин экипажей – здесь же так тихо, будто они вдвоем сидят в бархатной коробочке для драгоценностей.

Рука в мерцающем темно-синем рукаве снова тронула цветок.

– Будет война, – низким музыкальным голосом промолвил, наконец, хозяин дома.

Смертные женщины, услышав этот голос ночью у себя в комнате и ощутив незримое тепло, влюблялись так, что отказывали всем своим поклонникам и отрекались от земного счастья в надежде, что ночной гость опять вернется к ним и позволит пережить заново тот единственный, горячечный полуночный час.

– Будет война, – согласился Устранитель.

– Ребенок, о котором мы говорили, не должен жить.

Последовал долгий вдох – или вздох?

– Он не будет жить.

– Вы получите гонорар в обычном размере.

Устранитель кивнул, думая о своем. Он не опасался, что кто-нибудь, даже столь важная персона, как его собеседник, вдруг решит не платить ему. Скоро война, и он непременно понадобится им снова. Он специалист из специалистов, не имеющий себе равных по скромности и эффективности, – и никто не захочет сделать его своим врагом.

– Прямо сейчас? – спросил он.

– Так скоро, как только возможно. Если будете медлить, кто-нибудь может заметить. Да и рисковать ни к чему. Эффект Клевера изучен не до конца, и второго шанса у вас может не быть.

Устранитель встал.

– До сих пор мне ничего такого не требовалось, – сказал он и вышел – быстро, как тень, мелькнувшая по темной стене. Глава дома Чемерицы видел многое, недоступное другим, но даже ему было трудно точно отследить момент ухода Устранителя.

С этим лучше не ссориться, подумал он. Такого следует либо всячески ублажать, либо отправить в Колодезь Забвения, превратив предварительно в пепел. В любом случае ни на один из других домов он работать больше не должен. Лорд Чемерица, размышляя, снова погладил бледный цветок на столе.

Вот еще одно любопытное свойство чемерицы: ее можно заморозить в глубоком снегу, но когда начнется оттепель, цветок стряхнет с себя влагу и оживет, как ни в чем не бывало. Чемерица – сильное, выносливое растение.

Высокий, худощавый, одетый в паутинный шелк лорд нажал кнопку на боковой панели стола и произнес несколько слов в воздух. Ветра Эльфландии донесли их до всех, кому надлежало слышать, до всех в огромном городе и во всей неспокойной стране. Лорд Чемерица созывал своих сторонников на первый совет грядущей Войны Цветов.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


ДОБРОЙ НОЧИ, НИКТО

1

ТУЧИ

Тео, включив мобильник, ощутил легкий укор совести – особенно когда заметил, что телефон оставался выключенным больше двух часов, – и с облегчением увидел, что никаких сообщений за это время не поступило. Он собирался отключиться всего на несколько минут, чтобы не создавать помех во время репетиции – ребят, особенно Криса, гитариста, такие звонки страшно бесили, – но потом забыл, что связь у него не работает.

Джонни, переступив через гитарные футляры, валявшиеся на полу, как сброшенные коконы, вышел к нему во двор. Пока они репетировали, с холма спустился туман, и дворик-патио выглядел, как островок в холодном море.

«Господи Боже! Март в Сан-Франциско. Надо было куртку надеть, когда выходил».

– У тебя закурить есть? – спросил Тео.

Ударник, скорчив рожу, похлопал по карманам рубашки и брюк. Руки у него при маленьком росте были длинные и сильные. Со своим брюшком, лохмами вокруг лысины и волосами, лезущими из-под выреза майки, он всегда напоминал Тео симпатичного шимпанзе из книжки знаменитой англичанки.

Джонни, обнаружив, наконец, пачку, вытряс одну сигарету для Тео, другую для себя и закурил.

– Свои вообще-то надо иметь.

– Зачем? Я курю, только когда играю.

– Как это типично для тебя, Вильмос, – ты всегда выбираешь путь наименьшего сопротивления. Я вот не могу без курева, а ты куришь, только когда тебе охота – то есть, когда я рядом. Я же и рак получу в итоге.

– Возможно. – Тео подумал, не позвонить ли домой, но ведь через несколько минут он и так уйдет. Кэт, правда, сейчас работает по программе «я беременна-и-хочу-в-любой-мо-мент-знать-где-ты»... Тео снова ощутил укор совести и не мог ни на что решиться. Он смотрел на телефон, как на артефакт исчезнувшей цивилизации.

– Сообщение от старушки? – Джонни один из всей группы был ровесником Тео, а говорил и вовсе как человек другой эпохи, беззастенчиво используя слова вроде «чувиха» или «хиппово». Тео сам слышал, как он однажды выдал «мировецки». Хотя и клялся потом, что это была ирония. Джонни был также единственным, у кого в голове укладывалось устаревшее понятие вроде «позвонить домой». Крис, Дано и Морган в свои двадцать с небольшим просто скидывали своим подружкам CMC, когда выпадал свободный часок для секса.

– Нет, но мне все равно пора двигать.

Джонни послал сигарету через низкий забор на улицу, как маленькую падающую звезду.

– Послушай сначала, как записался «Праздник». Тебе ведь не надо, чтобы Крис говнился еще больше обычного, так ведь? – Джонни ухмыльнулся в бороду и стал отрывать пластырь, которым обклеивал костяшки, чтобы не обдирать их о края своих ударных. Тео предпочел бы шрамы этим розовым пролысинам на волосатых кистях Джонни, но Джонни, похоже, с девушками последнее время не встречался и потому плевать хотел на такие мелочи.

С Тео дело обстояло по-другому. Он всерьез задумался, успеет ли подстричь свои отросшие волосы. Мало того, что тебе тридцать, а ты как пел в гаражах, так и поешь – не хватало еще, чтобы тебя принимали за обкурка-переростка.

* * *

Следующие полчаса, никак не меньше, Тео прослушивал демо-запись «Праздника дураков», суперготской композиции Криса – гитарист носился с ней, как нервный шеф-повар с особо важным обедом. У автора имелось немало претензий к вокалу Тео – ему хотелось бы больше хрипотцы, больше угрозы, больше мелодрамы, всего того, что самому Тео, мягко говоря, не особенно нравилось.

При последнем прослушивании, пока Крис мотал коротко остриженной головой в такт своей музыке, со смешанным выражением удовольствия и боли на лице, Тео посетило озарение: «Он хочет сам вести вокальную партию – все к тому идет. И хотя я в сто раз лучше его, он, в конце концов, возомнит о себе и попробует спеть сам. А мне в этой группе нечего будет делать».

Тео сам не знал, что чувствует по этому поводу. С одной стороны, хотя он искренне восхищался игрой ребят и музыкальными идеями Криса Ролле, эта группа даже близко не совпадала с его идеалом. Его корежило от одного названия: «Майти Клаудс оф Ангст» – «Густые тучи страха». Это было коряво и, хуже того, содрано с названия знаменитой госпеллгруппы «Густые тучи радости». Тео твердо верил в то, что шутейные названия могут позволить себе только шутейные группы, и «Битлз» тут не указ. И его это попросту раздражало. Крис, Дано и Морган по своему щенячьему возрасту никак не могли помнить «Густые тучи радости», так зачем же пародировать то, о чем понятия не имеешь? Тут попахивало белыми мальчиками из пригорода, которые прикалываются над серьезными, религиозными черными музыкантами, и Тео из-за этого чувствовал себя неловко. Но он знал, что высказать это вслух – значит нарваться на рыбий взгляд, который они себе выработали для защиты от безнадежно отсталых родителей и учителей – и ощутить себя еще более старым, чем он есть.

Когда же это он успел оказаться за чертой, за этой в частности?

Он надел свою древнюю кожаную куртку и стрельнул у Джонни еще сигарету на дорожку – вернее, для дома, поскольку в мотоциклетном шлеме курить затруднительно. И огляделся с чувством, как будто что-то забыл. Солисту техника ни к чему – микрофоны и прочая акустика принадлежат Моргану и Крису. Он мог бы уйти из «Туч» с той же легкостью, с которой выходит сейчас за дверь. Если у него что-то и получается, так это уходить, когда все становится совсем уж стремным.

Интересно, а Джонни останется, если он и правда уйдет? Свои чувства по этому– поводу Тео тоже не до конца сознавал. Это была уже третья группа, где он работал вместе с Джонни Баттистини – третья после кошмара типа «мы себя еще покажем» и слабенького коллективчика для заполнения пауз, где они пережидали время, пока не повязались с Крисом и компанией. Тео был бы не прочь подождать и подыскать что-нибудь поприличнее – и, Бог свидетель, Кэт была бы счастлива хоть иногда видеть его дома по вечерам, в ее-то положении, но старина Джонни ни на что особенное в жизни не рассчитывал. Вне «Туч» и работы в музыкальном магазине Джонни относится к тем, кого рекламщики вышучивают, но за счет кого в основном и существуют – к добродушным придуркам, которые покупают готовые обеды, берут порнокассеты охапками и в одиночестве смотрят спортивные матчи.

– Уходишь? – спросил Крис, оторвавшись от очередной прокрутки «Праздника дураков», когда Тео дошел до двери. В голосе автора слышалось раздражение. Глаза у Криса серые, как небо перед грозой – девчушки-тинэйджеры, наверное, видят в этих глазах вещи, которых там на самом-то деле нет.

«Ну что ты, – хотелось ответить Тео. – Я остаюсь. Буду всю ночь курить с вами травку и балдеть от собственного таланта. Мне ведь больше делать нечего, и никто мне плешь не проедает, если я поздно прихожу домой».

– Куда денешься, – сказал он вместо этого. – Моя девушка беременна, ты ж понимаешь. – В приступе добродетели он почти что забыл о выключенном на пару часов мобильнике.

Крис закатил глаза, не желая иметь ничего общего с таким занудством, и нажал длинным пальцем на клавишу перемотки, чтобы послушать свое соло с самого начала. Морган и Дано оба мотнули головой в сторону Тео, чтобы сберечь энергию и не махать ему на прощание, а Джонни улыбнулся в знак солидарности – хотя он-то, не в пример Тео, останется и будет зависать с этими ребятишками на десять лет моложе себя, и затягиваться с ними из кальяна, и рассуждать о гипотетическом первом альбоме до часу или двух ночи.

– Гуляй, Тео! – крикнул он вслед.

Старенькая «ямаха» завелась с первого раза, и Тео подумал, что это хороший знак.


Свет в спальне не горел, но за шторами мигал телевизор – значит, Кэтрин, наверное, еще не спит. Звонить она ему не звонила, но будет скорее всего не слишком довольна, что он явился после полуночи. Тео в нерешительности уселся на крыльце, чтобы выкурить добытую у Джонни сигарету. На тротуаре перед темными домами стояли лужицы света от фонарей. Это был спокойный квартал в рабочем районе Вестерн-Эддишен – люди здесь после первых слов ведущего «Лено» или «Леттермэн» выключают телевизоры, потому что завтра рано вставать. Ветер гонял по улице облетевшие листья.

«Не место мне тут, – подумал внезапно Тео. – Не жизнь».

Эта мысль удивила его. Если не здесь, то где? Где он может найти место лучше этого? Правда, пока только музыка позволяла ему почувствовать себя по-настоящему живым; его преследовало ощущение, что во всем остальном – на работе, в разговорах с людьми, даже во время близости с Кэт – он просто выполняет заученные действия, но детские мечты о том, чтобы стать рок-звездой, он давно преодолел, это точно. Играть каждые пару-тройку недель в клубах перед живыми людьми – уже счастье. Разве не этого он всегда хотел – свой дом, чтобы все, как у взрослых? Кэтрин Лиллард определенно в этом нуждалась, а он нуждался в ней. Они вместе уже два года – целая вечность, скажете нет? Практически семья, тем более после положительного теста на беременность.

Тео вернулся через крошечную лужайку на тротуар, бросил окурок в канаву и вошел в дом. Телевизор работал, но на диване, в привычном гнездышке Кэт, валялось только скомканное одеяло.

– Эй, детка! Кэт! – На кухне темно, но недавно она, похоже, что-то готовила: пахнет какой-то приправой, сладковатой и чуточку тошнотворной. Окна открыты в прохладную мартовскую ночь, но в доме чувствуется какая-то предгрозовая духота.

– Кэт, это я! – «Может, она уже легла, – пожал плечами Тео, – а телик оставила». Выйдя в коридор, он увидел свет в ванной, но не нашел в этом ничего странного: Кэт терпеть не могла пробираться в темноте ощупью, когда вставала ночью. На полу в ванной что-то лежало, но он и на это внимания не обратил – зато сразу заметил красные пятна, очень яркие на белой поверхности ванны.

Он распахнул дверь во всю ширь и только через две секунды, самые длинные в своей жизни, осознал, что он видит. Сдвиг реальности походил на галлюцинацию. На полу за дверью, под сильным флуоресцентным светом, тоже алела кровь, и махровый халат Кэт, лежащий кучей около унитаза, намок от крови.

– О Господи...

Халат зашевелился, изменил положение, и Тео увидел бледное лицо Кэт.

Оно было как белая бумажная маска с кровавыми отпечатками пальцев на обеих щеках – ее собственными, как он сообразил после, но сейчас ему сдавило грудь, и в голове визжало: убийство.

То первое ощущение не обмануло его, хотя выяснилось это позже, намного позже.

Кэт, пытаясь сфокусировать взгляд на его лице, прошелестела:

– Тео?

– Боже мой, что стряслось? Ты...

Видя, как судорожно сокращается ее горло, он подумал, что ее сейчас вырвет, и с ужасом представил себе кровь, фонтаном бьющую изо рта. Хрип, исторгнутый Кэт вместо этого, был до того ужасен, что он не сразу разобрал слова:

– Япотерялаегопотерялаего...

Он упал на колени в размазню на полу ванной, в липкую красную жижу – откуда ее столько взялось, откуда? – и стал поднимать Кэт под бубнящий в голове идиотский голос: «Не трогай ее, потерпевших нельзя трогать...» Он не понимал, что происходит, что могло случиться – кто-то проник в дом, что ли? – а потом вдруг понял.

– Я потеряла его! – выговорила Кэт чуть более внятно, явно уже из последних сил. – О Боже, я потеряла ребенка!

Уже на полпути к телефону он вспомнил о мобильнике у себя в кармане.

Набрав 911, он назвал адрес, одновременно обматывая полотенца поверх халата, точно Кэт была одной сплошной раной, которую следовало перевязать. Она плакала, но звука почти не было слышно.

Закончив, он прижал ее к себе и стал ждать, когда к дому подъедет «скорая».

– Где ты был? – вся дрожа, с закрытыми глазами спросила она. – Где ты был?


Больницы всегда вызывают ассоциации со стихами Т. С. Элиота: пустые, ярко освещенные коридоры и спокойные слова, бессильные затушевать происходящие за дверьми ужасы. Даже вестибюль, куда Тео вышел немного размяться и разрядить ничему не помогающее напряжение, показался ему чем-то вроде мавзолея.



Кровопотеря Кэт не была смертельной, как со страху вообразил он. Часть месива в ванной составляли околоплодные воды и обыкновенная вода: Кэт, когда начались спазмы, решила принять горячую ванну. Врачи говорили о преждевременном разрыве мембран и возможном дефекте матки, но для претерпевшего мозговой шок Тео все это было китайской грамотой. Первые десять часов Кэт большей частью спала, бледная, как принцесса из детской книжки, с иглами от капельниц в обеих руках. Когда она наконец открыла глаза, то показалась ему чужой, незнакомой.

– Мне очень, очень жаль, солнышко, – сказал он. – Это не твоя вина. Такое случается.

Она, не потрудившись ответить на эти пустые слова, отвернулась и стала смотреть на темный телеэкран, висящий под углом на стене.

Тео пролистал ее телефонную книжку. Мать Кэт приехала к завтраку, расстроенная тем, что он не позвонил сразу, следом за ней подтянулась подруга Лэнси. Обе в джинсах и рубашках – вот сейчас засучат рукава и примутся стряпать церковный обед либо амбар строить. Они воздвигли вокруг бледной, молчаливой девушки Тео незримый, но непреодолимый барьер. Помыкавшись еще около часу и доставив снизу кофе и журналы, он сказал Кэтрин, что сходит домой и поспит немного. Кэт ничего не ответила, но ее мать нашла, что это хорошая мысль.


Поспать ему удалось всего три часа, несмотря на усталость. Встав, он сообразил, что не позвонил никому из собственных друзей и родственников – да и кому, собственно? Джонни? Он хорошо представлял себе, что – и даже каким тоном – тот ответит. «Да иди ты, Тео. Обалдеть». Джонни часто не хватает слов в драматические моменты, и остается только сленг, совершенно не соответствующий случаю. Джонни искренне огорчится – он по сути хороший парень, – но какая польза ему звонить? А рассказывать о случившемся другим ребятам из группы вообще нелепо. Стоит позвонить Джонни хотя бы для того, чтобы тот передал им, и Тео не пришлось бы смотреть, как они что-то изображают – если они, конечно, соизволят изобразить.

Кому еще? Разве можно потерять ребенка – это ведь и твой ребенок, все время напоминал он себе, наполовину твой, а не только ее – и никому не сказать об этом? Неужели за свои тридцать лет он не нажил никого, с кем необходимо или просто хочется поговорить в случае несчастья?

Куда они подевались, друзья? Раньше вокруг него постоянно кто-то толокся – девчонки бегали на его выступления, парни хотели быть его менеджерами, а теперь он никого из них даже не помнит. Друзья? Да нет, просто люди, а людям он теперь не очень-то интересен.

В конце концов он позвонил матери, с которой в последний раз общался в начале февраля. Ему казалось не совсем честным молчать около месяца, а потом обрушивать на нее этакую новость, но больше ничего он придумать не мог.

– Привет, мам.

– Здравствуй, Тео. (И все, никаких там «как ты долго» или «как у тебя дела».)

– Знаешь, я... У меня неважные новости, мам. Кэт потеряла ребенка.

Пауза затянулась даже по стандартам Анны Вильмос.

– Как это грустно, Тео. Мне очень жаль.

– У нее был выкидыш. Я пришел домой, а она на полу в ванной. Ужас что такое. Кровь везде. – Он осознал, что рассказывает об этом уже как бы со стороны, как бы не о том, что произошло с ним самим. – Все уже в порядке, но у нее, кажется, депрессия.

– Почему это случилось, Тео? Они должны знать.

«Они». Мать всегда говорит о людях, облеченных хоть какой-нибудь властью, как о некоем всеведущем, всемогущем сообществе.

– Да нет, они не знают. Случилось, и все... спонтанно. Они делают анализы, но пока еще не знают.

– Очень печально, очень. – На этом, похоже, разговор и закончился. Тео пытался вспомнить, чего он хотел, когда звонил, чего ждал – ведь не просто же ради исполнения сыновнего долга он набрал ее номер? Вот, мол, что произошло у меня за последний месяц, мама?

«Это мог быть настоящий ребенок, – подумал он вдруг. – Такой же реальный, как я. Как ты, мама. Это не просто „печально“». Но вслух он этого не сказал:

– Твой дядя Харолд приезжает в будущем месяце. (Младший брат отца, менеджер по продажам, живущий в Южной Калифорнии. После смерти отца Тео он взял на себя роль главы семейства – это значит, что он навещает мать в канун Рождества, а еще пару раз в год, когда прилетает в Сан-Франциско по делу, водит ее обедать к Сиззлеру.) Он хотел бы повидаться с тобой.

– Ладно. Я тебе перезвоню – может, придумаем что-нибудь. – Как быстро их разговор принял обычный характер – сухой и несвободный от чувства вины. Тео хотелось повернуть все по-другому, спросить, что чувствует мать на самом деле – вернее, что должен чувствовать он сам после случившегося несчастья, но это было бы бесполезно. Как будто их слова проходили через некий эфир, уступающий по густоте нормальному воздуху – только самые обычные, банальные вещи могли дойти до абонента, не растворившись в пустых пространствах.

Мать, не затягивая беседы, попрощалась, и Тео снова остался наедине с собой. Он позвонил в больницу – вдруг Кэт тоже одна, и с ней нужно побыть. Трубку взяла Лэнси и весьма прохладно сообщила ему, что Кэт сейчас спит и ему незачем беспокоиться.

– На завтра я тоже взяла отгул, – добавила она, – так что побуду при ней. – Это больше походило на угрозу для него, чем на услугу для Кэт.

– Как она там?

– А ты как думал?

– Слушай, Лэнси, ты говоришь так, точно я спихнул ее с лестницы или что-то вроде того. Это и мой ребенок был, между прочим.

– Знаю, что твой.

– Думаешь, не расстраиваюсь, что меня не было там, когда все случилось? Я бы все равно ничего не смог поделать. Так доктор сказал.

– Никто тебя и не винит, Тео.

Из тона, которым это было сказано, вытекало совсем другое.

Он постоял немного в гостиной, глядя на оставшийся с ночи кавардак – помпейские развалины нормальной жизни, внезапно оборванной катастрофическими событиями. Она сидела здесь и смотрела телевизор, а потом вдруг почувствовала спазмы. Вставая, она перевернула столик – стакан так и валялся на полу, пятно от диет-колы впиталось в мохнатый, видавший виды ковер. Может, кровотечение началось еще до ванной? Тео двинулся по следу Кэт и остановился. Очень уж жутко – все равно что осматривать место убийства.

Он спал всего три часа, но его распирала какая-то дурная энергия. Он включил телевизор и уставился на экран, ничего не понимая.

Что сделалось с его жизнью? Как мог какой-то крошечный зародыш – не ребенок еще, не человечек, что бы она там ни говорила, – настолько все изменить? Да и что это за жизнь такая, когда ты живешь одной только музыкой, но до сих пор не нашел себе места и настоящих людей, чтобы этой музыкой заниматься?

«Слишком уж легко тебе все давалось, – заявила ему мать несколько лет назад. – В школе все учителя нахвалиться тобой не могли, вот честолюбие и не развилось».

Надо было срочно чем-то занять себя – все равно чем. Жалко, что Джонни нет рядом. Посидели бы, подымили, попили холодного пива, потрепались о том о сем. Но Тео не мог себя заставить звонить ему и говорить про всю эту муть. Не сейчас.

Какая она была бледная! Будто из нее сердце вынули, а не какой-то несчастный плод.

Тео перешел в спальню. Там штабелями стояли коробки в ожидании момента, когда он приберет гостевую комнату – репетиционную, как он иногда выражался, хотя мог бы сосчитать по пальцам одной руки, сколько раз сидел там с гитарой. Там предполагалось устроить детскую, и во всех этих коробках лежали детские веши. Лучше Кэт не видеть их, когда она вернется – приданое для малыша, и книжки, и мягкие игрушки, купленные ею на распродаже.

«Это ничего, что ими уже кто-то пользовался, – сказала она ему – только наполовину шутливо. – Малютку это не сглазит».

Выходит, сглазило. Это – или еще что-то. Тео чувствовал себя так, будто сам сглазил малыша, непонятно чем; чувство необъяснимой вины не давало ему покоя, словно загадочного происхождения пятно на одежде. Так или иначе, вот ему и занятие – все эти картонные коробки, которые могут довести Кэт до слез, когда она приедет домой. Надо отнести их хотя бы в гараж, чтобы не лезли ей на глаза первое время. Чтобы никакая плюшевая собачка не глядела на нее своими глазками-пуговками.

Оказалось, что в гараже не так-то просто найти свободное место. Там уже стояли другие коробки, со старой фантастикой Тео и прочим барахлом, а также неиспользуемые тренажеры и нераспакованные книжные полки – из-за этих шатких пирамид там даже машина с трудом помещалась, поэтому Кэт с приходом теплого сезона до поздней осени и не пыталась втиснуть ее туда. Осенью весь накопившийся за лето хлам хочешь не хочешь придется куда-то пристроить, чтобы машина снова влезла в гараж.

Когда Тео запихивал последнюю детскую коробку на перегруженную полку над верстаком, она взбунтовалась и съездила его по голове, оцарапав висок до крови, а книжки, лежавшие в ней, вывалились на ступеньки, ведущие в кухню. Висок саднило. Тео, как старик, уселся под лестницей, чтобы не нагибаться за каждой книгой. Старые, потрепанные, чьи-то давние любимцы. Винни-Пух, Доктор Сюсс*[1], Морис Сендак*[2]. Кэт, следуя своему принципу, покупала только подержанные, а единственную новую приобрел сам Тео – он просто не мог себе представить, как можно вырастить ребенка без этой книжки; в субботу он ни разу так и не поднялся достаточно рано, чтобы успеть на распродажу вместе с Кэт, однако свой вклад все-таки внес.

«Может, я и правда его сглазил?» Павшего духом Тео не хватало даже на то, чтобы высмеять себя за эту мысль. Он раскрыл книжку. Примитивные рисунки, на первый взгляд почти детские, притянули его к себе, как всегда. Неужели мама и впрямь читала ему это? Сейчас ему трудно было поверить, что его мать когда-то держала его на коленях и читала ему «Доброй ночи, луна»*[3], но слова он помнил, как катехизис. Маленький кролик в своей большой зеленой детской желает доброй ночи всем знакомым вещам, игрушкам и картинкам, гребешку и щетке, а еще, самое странное – никому.

«Доброй ночи, Никто». Он никогда не понимал этого – это место было самым волшебно-таинственным и в то же время самым страшным. Все остальное – маленький кролик в пижамке, огонь в очаге, мама-крольчиха, читающая ребенку на ночь – было понятно. И перечень предметов тоже, все эти стульчики и носочки, а потом вдруг пустая страница и «доброй ночи, Никто». Кто он, этот Никто? Дзен-загадка его детства. Иногда маленький Тео думал, что он и есть тот Никто из книжки, незримо присутствующий – как будто там, в книжке, знают, что он смотрит на крольчонка в его уютной комнатке, точно в окно заглядывает. Мать тоже этому способствовала – каждый раз, дойдя до пустой страницы, она произносила: «Доброй ночи, Никто. Скажи и ты „доброй ночи“». Может быть, она просто хотела, чтобы он попрощался на ночь с тем, кого звали «никто», но Тео всегда думал, что она называет так его самого, говорит, что теперь его очередь пожелать доброй ночи – вот он и желает.

Прошедшей зимой, после положительного теста, Тео иногда представлял себе маленькую девочку, сидящую у него на коленях – Кэт с самого начала была уверена, что будет девочка, хотя они еще не успели пройти УЗИ, – представлял, как она сидит, прислонившись головкой к его груди, и они вместе перелистывают эту книжку. В этих случайных мечтах он никогда не воображал ее себе детально – только головку в мягких кудряшках и тепло ее тельца. Никто. Она была похожа на Никто – такой в итоге и оказалась.

Он переворачивал страницы, разглядывая рисунки со странной, будто во сне, перспективой. Вот и конец этого ребячьего катехизиса – добрые пожелания звездам, воздуху и ночным звукам.

Следовало бы написать это на могильном камне – да только не будет никакого камня, и могилы тоже не будет. Кэт сделают «чистку», как деликатно выражаются доктора, удалят все, что само не вышло. Хоронить будет нечего.

Полли, Роз, все эти имена, которые они перебирали просто так, ведь у них было впереди еще много месяцев, – эти имена не пригодятся никому. Потому что никого зовут Никто.

Доброй ночи, Никто.

Тео, сидя с коробкой на коленях, заплакал.


Лицо Кэт, все еще бледное, обрамляли прямые, неухоженные темно-рыжие волосы. Она сказала, что операция была не слишком тяжелой, и настояла, чтобы Тео вернулся на свою основную работу в цветочный магазин – сидеть рядом и держать ее за руку совсем не обязательно, – но дело выглядело так, будто из нее вычистили не просто остатки бесполезных теперь клеток.

– Больно тебе?

Она пожала плечами. Кожа у нее стала сухой, как бумага, словно она утратила критическую долю жизненной энергии. Мать принесла ей пузырь со льдом.

Лэнси уже вышла на работу, но родители – и мать, и отец – находились при Кэт после операции. С отцом Тео уже переговорил в холле, пока медсестра делала Кэт процедуры. Мистер Лиллард в чрезвычайных обстоятельствах как мог старался затушевать тот факт, что никогда не был в восторге от потенциального зятя. Тео поддерживал его в этом начинании, хотя папа Лиллард в яхтсменском свитере решающим препятствием никогда не являлся: жена и единственная дочка относились к нему, как к нелепым, но в общем привычным солнечным часам в центре возделываемой ими клумбы. Кэт когда хотела, чтобы отец хотя бы вид сделал, что Тео ему нравится, прибегала к помощи матери, поэтому с обедами и семейными выходами все обстояло как надо. Он был пешкой, пожилым исполнительным директором в кругу собственного семейства – из тех, которые только изредка приходят на собрания комитета и удивляются, сколько всего успели сделать без них.

– Можно мне на минутку остаться с Тео, мама?

Мать, взяв отца за руку, повела его к двери.

– Мы сойдем вниз, посмотрим журналы в киоске. Я принесу тебе «Пипл».

– Спасибо. – Кэт, когда они вышли, надолго закрыла глаза, лежа на подушке, как неживая.

– Я... не думал, что это так больно. – Тео захотелось вдруг показать ей, что он тоже горюет, хотя не был до конца уверен, что это правда – разве что вспомнить те слезы в гараже. – Когда ты вернешься домой, мы... они ведь сказали, что мы можем снова попробовать, да? – Хотя нет, это, пожалуй, бесчувственно с его стороны. Кэт еще подумает, что он это о сексе. – Я хочу сказать, когда ты будешь совсем готова. Морально.

Глаза на белом сухом лице раскрылись медленно, как в фильме ужасов. Кэт втянула в себя воздух.

– Я не вернусь домой, Тео. Вернусь, но не так. Так... больше уже не будет.

Он смотрел на нее, не понимая, но уже чувствуя, как песок, казавшийся вполне надежным, уносит у него из-под ног.

– Не будет?

– Я несколько недель поживу у родителей. Мама хочет за мной поухаживать, подкормить меня.

– Ну, ясно... это хорошо...

– А когда я вернусь домой... – Она вздохнула, как человек перед поднятием тяжелой ноши. – Когда я вернусь, то хочу пожить одна.

Тео почувствовал себя как в тот раз, когда его огрели бильярдным кием по затылку, – невинной жертвой чужого спора, который, как выяснилось, кипел у него за спиной. Теперь, как и тогда, он мог только тупо смотреть на взорвавшийся внезапно мир.

– Ты хочешь, чтобы мы... пожили отдельно?

Губы Кэт сжались в плотную линию, но глаза стали влажными.

– Да. Нет. Не только. По-моему, нам пора пойти каждому своей дорогой.

– Какой еще дорогой? Что ты несешь?

Кэт моргнула, и на помощь ее печальной решимости пришел гнев.

– Это серьезно, Тео. Мы потеряли ребенка, и это открыло мне глаза. Я вижу теперь, что оставалась с тобой только из-за того, чтобы у малышки были двое родителей. Но наши отношения это все равно бы не наладило. Не понимаю, как я могла быть такой дурой. Околдовали меня, что ли? С чего я вдруг поверила, что мы сможем жить, как нормальная семья? Ты ведь остался бы таким, как ты есть – тебе лишь бы перебиться кое-как, с шуточками, с улыбочками, прелесть что такое, но ничего реального. Со временем мы разошлись бы, и был бы ты воскресным папой, выполнял бы обязательный минимум, без плана, без организации, без всего, покупал бы дочурке мороженое, а потом приводил ее обратно ко мне.

Тео только головой мотал под напором ее ярости; он чувствовал себя виноватым оттого, что пренебрегает ребенком, которого и на свете-то не было.

– Не притворяйся только, что все было бы по-другому. – Гнев вернул краски ее бескровному лицу – красные пятна проступили на щеках, как солнечные ожоги. – У тебя все, как всегда. Ты взрослый мужчина, Тео, а ведешь себя, как тинэйджер. «Ты куда?» – «Погулять». – «А вернешься когда?» – «Не знаю». И как меня только угораздило завести от тебя ребенка!

– Это все из-за того, что я пришел поздно той ночью?

– Нет, Тео. Не из-за этого. Из-за сотни и тысячи других вещей. Вся эта дурь, которую ты начинаешь и не доводишь до конца. Бесперспективная работа. Болтаешься допоздна со своими сопливыми дружками-музыкантами, а потом от тебя разит «Филлмор-Вестом»*[4]. И подружки у тебя, наверное, есть, такие же сопливые. «Тео, ты правда типа помнишь, что было в восьмидесятых?»

– Вранье. – Он сжал кулаки. – Вранье.

– Может быть. Возможно, я веду себя не совсем честно, извини – я только что потеряла ребенка, помнишь? Но то, что моя дорога уперлась в тупик, это чистая правда.



– Слушай, я знаю, что материнство священно и все такое, но ребенка потеряла не ты одна. Я тоже, между прочим, собирался стать отцом.

Несколько мгновений она смотрела на него молча.

– Когда мы с тобой познакомились, мне казалось, что таких я еще не встречала. Красавец – на самом деле красавец, даже мои подруги это признали, – и голос, и обаяние, полный комплект. Прямо как в кино, где все на уровне: и свет, и хореография, и сценарий. Ты задурил мне голову, это правда, но теперь все прошло. То ли чары поблекли, то ли я попросту очнулась.

От злости Тео казалось, что у него раздуваются мускулы и кожа туго натягивается, как у зеленого гиганта из комиксов.

Но нельзя забывать, что лежащая здесь женщина только что перенесла выкидыш. Он разжал кулаки и заставил себя глубоко подышать.

– Ты не только рвешь со мной, но заодно и сообщаешь, что я полное дерьмо, так? Подарочек на прощание? Утешительный приз для проигравшего? Считаешь своим долгом сказать, что я никуда не гожусь и ничего не стою?

– Нет, Тео. Я говорю только, что ты изменился по сравнению с прежним, а того, что в тебе осталось, недостаточно – для меня, во всяком случае. Я не хочу всю жизнь надеяться, что все еще изменится к лучшему. Что ты из симпатичного бездельника с большим потенциалом превратишься в настоящего мужика. На первом свидании ты спел мне «Ты потрясающе выглядишь», и я в тебя втрескалась, но на целую жизнь этого не хватит. Не знаю, как я могла не видеть этого раньше, до выкидыша, но теперь-то я вижу. Лучше уж я останусь одна и ребенка рожу одна, если сумею забеременеть снова. Поэтому советую тебе, пока я буду у родителей, собрать вещички и подыскать другое жилье.

– Гонишь меня из собственного дома? Я оплачиваю аренду наполовину!

– Насилу-то. Раньше это был мой дом, не забыл? Я пустила тебя только потому, что Лэнси переехала к Брайану, и это было проще, чем давать объявление.

Он встал, полный разреженной ярости, и в середине у него образовалась дыра, грозившая никогда не зарасти.

– Вот, значит, в чем причина? Проще, чем объявление?

Ее лицо хотя и не сразу, но все-таки смягчилось.

– Нет. Не только поэтому. Конечно, нет. Я любила тебя, Тео.

– Любила. – Он зажмурился. Все превратилось в жидкость и утекало прочь. Вся его жизнь, журча, убегала в сточную трубу.

– Может быть, и теперь люблю, если хочешь знать. Но жить с тобой не могу больше. Тяжелая это работа, заставлять себя верить, что у нас получится. Я уже выросла из волшебных сказок.

В коридоре он прошел мимо ее родителей и по их смущенным лицам понял, что они в курсе. Они знали, что их дочь только что сказала ему, и ему захотелось в отместку тоже сказать им что-нибудь, умное и едкое, но для этого он был слишком зол, слишком пуст и слишком расстроен. Единственное, что он мог придумать, было «так нечестно», а это не те слова, которые ожидают услышать от тридцатилетнего мужчины.

2

ТИХАЯ ДЕВА-ПРИМУЛА

В половине суток езды от большого города, как раз на таком расстоянии, чтобы не слишком тревожить совесть родственников и друзей – совесть, и так не слишком развитую у благородных семейств в силу наследственности и обычая – расположено некое поместье. Раньше оно принадлежало одному нуворишу из дома Циннии, но этот род разорился столь же быстро, как и разбогател; название и герб над дверью сохранились в прежнем виде, но прежний хозяин давно уже продал усадьбу и переехал в более скромное городское жилище, в собственный доходный дом у гавани, где может наблюдать за доставкой своих грузов, вспоминать старые добрые времена – и надеяться, что они еще вернутся.

Поместье же по-прежнему стоит среди лесистых холмов Ардена. Окружающие его земли возделываются уже не так тщательно, как в былые дни, но тем не менее остаются зелеными, обильными и, что еще важнее, достаточно обширными, чтобы обеспечить месту должное уединение.

Обитателей в усадьбе теперь в три или четыре раза больше, чем при прежних владельцах. Заведующий, мастер Медуница, маленький и щегольски одетый (его рудиментарные крылья, вопреки всем пластическим операциям, постоянно отрастают, и он вынужден скрывать их под костюмом с подбитыми плечами), утверждает, что он руководит скорее поселком, чем обычным домом. Кроме постоянных жильцов, здесь имеется несколько десятков персонала, в который входят повара, горничные, уборщицы и садовники, не говоря уже о медсестрах и санитарах. Из врачей на дежурстве постоянно находятся два алиениста и квалифицированный хирург, прочих же специалистов можно вызвать немедленно в случае необходимости, часто возникающей во время полнолуния.

В таком большом лечебном учреждении с впечатляющим списком беспокойных, а иногда и опасных пациентов (проблемы с тенью, спонтанное чародейство, инфекционные галлюцинации и случаи неконтролируемых превращений) наиболее примечательная больная кажется до странности тихой и безобидной. У нее собственные апартаменты в южном крыле благодаря попечению знатного и могущественного семейства (которое, если не считать редких посещений ее брата, не желает иметь с ней больше ничего общего), но с тем же успехом она могла бы прозябать в придорожной канаве, поскольку окружающей ее роскоши совершенно не замечает. Солнце каждое утро заглядывает в ее комнаты, но она не смотрит на окна. Каждое утро ее поднимают с постели, куда уложили накануне вечером, умывают и одевают, словно мертвое тело, которое готовят к погребению. День за днем, если погода позволяет, ее усаживают в кресло – задача нелегкая даже для самых сильных санитаров, ибо больная, несмотря на хрупкость, отличается высоким ростом, длинными конечностями и беспомощна, как тряпичная кукла, – и вывозят в сад.

Она сидит там, глядя прямо перед собой, с аккуратно уложенными на коленях руками, с лицом красивым, но бессмысленным, как колокол без языка, пока кто-нибудь снова не придет за ней.

Однажды во время одного из отключений энергии, частота которых в городе и его окрестностях с недавних пор вызывает тревогу, о ней забыли. Ночная сиделка, увидев пустую кровать, пошла искать пациентку и нашла ее все на том же кресле в саду, с устремленным в никуда взором, в промокшем от росы платье и с мурашками на молочно-белой коже.

Мастер Медуница очень расстроился тогда, не столько из-за жалости – личности с натурой администратора затруднительно испытывать жалость к той, в ком жизни не больше, чем в восковой фигуре, – сколько из страха, что семья пациентки узнает об этом упущении и заберет ее из «Циннии», лишив лечебницу значительной доли доходов. Двух сестер уволили, ночному санитару вынесли строгий выговор, однако на больной проведенная в саду ночь сколько-нибудь заметным образом не отразилась.

Ее имя, согласно записи в истории болезни, было Эрефина, но Медуница не допускал никакой фамильярности в отношениях между персоналом и пациентами, или «гостями», как он выражался, особенно когда дело касалось «гостей» из знатных домов – какими бы интимными эти отношения ни являлись и каким бы малоприятным ни был сам пациент. В лицо, в это пустое лицо, которому оживление придало бы редкую красоту, больную именовали исключительно «леди Примула» или «миледи». Уважительные слова и прикосновения заботливых рук, судя по всему, значили для нее не больше, чем ночная роса. Если бы и она, и ее служители были смертными, они могли бы между собой потихоньку называть ее бездушной, но эльфы не претендуют на обладание душой – если у них и есть нечто такое, то они об этом не знают.

Сестры и сиделки «Циннии», многие из которых беззастенчиво носили крылья и с полной несознательностью верили в старые сказки, были уверены, что у их недвижимой, безмолвной подопечной, такой красивой и лишенной какой бы то ни было жизни, есть своя история, темная, романтическая, с трагическим оттенком – но если администратор или кто-нибудь еще эту историю знал, для других она оставалась тайной. За мятным чаем, между сплетнями о наплечниках мастера Медуницы и гадких наклонностях близнецов Пиретрум, они называли ее «Тихой Девой-Примулой» и пытались разгадать, что же довело ее до столь ужасного состояния, но и самые смелые догадки даже отдаленно не приближались к истине.

Нетрудно было представить себе, что когда-то многие охотно пожертвовали бы жизнью и репутацией ради ее очей, теперь безнадежно пустых – но никому из «Циннии» даже в голову не приходило, что скоро весь мир может укрыться тенью из-за тех же, давно угасших, очей.

3

ПОД УКЛОН

День выдался хороший, один из немногих за два месяца, прошедших после выкидыша Кэт, с той ночи, когда закончилась его прежняя жизнь – так думал иногда Тео, не подозревая, как искушает этим судьбу. В кои-то веки он выспался как следует, без кошмаров, и это придало его сердцу и походке давно позабытую легкость. (С некоторых пор ему стал сниться один и тот же странный клаустрофобический сон: он находился в комнате, полной дыма или тумана, и смотрел сквозь толстое стекло на недосягаемый мир.) Но сегодня все дурные сны, казалось, испарились под солнцем. Идя через вестибюль с букетом, явно подобранным по телефону, но поставленным во искупление вины в дорогую вазу, он даже поймал себя на том, что напевает старую песню Смоки Робинсона. Хорошенькая секретарша была слишком молоденькой, чтобы заинтересовать его всерьез – тем приятнее, по-своему, ему сделалось, когда она сказала, что у него красивый голос.

– Спасибо, – ответил он. – Я вообще-то певец – по совместительству.

Больше она ни о чем его не спросила, но это не важно – главное, когда тебе напоминают, что в твоей жизни есть нечто большее, чем работа рассыльного. Их группа не репетировала уже три недели, что вопреки обыкновению было связано не с ним, а с контрами между Крисом и Морганом, но он из-за этого не перестал быть певцом. Достаточно взять гитару, встать где-нибудь на углу, и он соберет почти столько же, сколько зарабатывает, таская цветы в горшках секретаршам и уходящим на пенсию клеркам, – иными словами, очень мало, практически ничего, поэтому он от своей доставки даже и не подумает отказаться.

«Раздели со мной это чувство», пропетое фальцетом, и улыбка секретарши напомнили ему, что он не просто стареющий подросток с длинноватыми волосами и пришитым на рубашке ярлыком «Цветы Хасигяна». Проблема, однако, в том, действительно ли его прежняя жизнь закончилась тогда ночью и началась новая? Одно дело, когда твоя девушка тебя выставила – в конце концов, даже такая насильственная перемена может содержать в себе элемент свободы, – но когда тебе после этого приходится переезжать к матери...

Это, конечно, временно, пока он не подкопит на приличное жилье. Он мог бы поселиться у Джонни, который его приглашал, но хотя он любит Джонни, как брата, снова жить с ним в одной квартире – это несколько чересчур. Самого Тео тоже не назовешь аккуратным, как часто указывала Кэтрин, но даже очень среднего аккуратиста могут напрягать остатки готовых обедов, каменеющие у тебя под кроватью. Он уже жил как-то вместе с Джонни, задолго до встречи с Кэт, и до сих пор не забыл, каково это – наступить впотьмах на таракана.

Притом мать не лезет к нему с разговорами и не стремится общаться больше необходимого. Ключ у него свой. Если он приходит домой к обеду, что бывает редко, она разогревает ему то, что готовила для себя, или ставит что-нибудь замороженное в микроволновку. Когда она сидит у телевизора, а ему хочется посмотреть другую программу, она без возражений протягивает ему пульт, берет книгу и отправляется спать. Она не создает беспорядка, не включает громко музыку, не распространяется долго на нудные темы – в качестве соседа по квартире она была бы близка к идеалу, но для матери, пожалуй, все-таки малость нелюдима.

Стараясь на первых порах объяснить Кэт, что за человек его мать, он выразил это так: «Не сказать, чтобы огонь жизни в ней горел очень ярко». Но каким бы слабым ни был этот огонь, раньше он все-таки горел ярче, чем теперь. Тео удивился, обнаружив, как мало ей дела до всего окружающего. Может, это какая-то замедленная реакция на смерть отца, случившуюся почти шесть лет назад? Или это сам Тео изменился, привыкнув после жизни с Кэт к нормальному человеческому поведению? Кто его знает. Анну Вильмос разгадать не так-то легко.

В свое время она ходила на все его школьные представления (в мюзиклах он, как правило, играл главные роли) – выходит, это для нее что-то значило. Но много слов по этому поводу она никогда не тратила. «Очень хорошо, Тео, ты молодец. Мне понравилось». Вот почти и все, точно о говядине, удачно купленной у мясника. А отец, всегда усталый после работы, и вовсе ограничивался репликами вроде «ничего, нормально» – ясно было, что больше всего ему хочется добраться до дому и лечь спать, ведь утром ему подниматься ни свет ни заря. «Видишь, Кэт? Как можно стать взрослым в семье, где ролевыми моделями тебе служат вежливые посторонние люди?»

Но сегодня, пока Тео сидел за рулем своего фургончика, даже вынужденное возвращение в материнский дом не заслоняло ощущения близкой перемены. Как будто заканчивалась долгая спячка. Он сам удивлялся тому, как тяжело далась ему двойная потеря – Кэтрин и ребенка. Дело было не только в фантастических снах: несколько недель он заливался слезами, просто услышав в фургоне по радио какую-нибудь старую песню, которая не особенно-то ему и нравилась. Реквиемы по ушедшей любви, по жертвам дорожных происшествий, по утраченным возлюбленным и детям (раньше его от этих соплей на сиропе с души воротило) и даже то, что как будто не имело отношения к его полетевшей вверх тормашками жизни, пронзало его сердце острой иглой. Одна допотопная история про утонувшую собаку (он так понял, поскольку в лирические тексты никогда не вслушивался) заставила его остановить машину – из-за слез он ничего не видел перед собой. Сегодня все было по-другому. Настоящая весна уже месяц как настала, но он впервые откликнулся на ее приход, как будто и в нем бродили нагретые солнцем соки, обещая скорый расцвет.

«Насчет расцвета не знаю, – подумал он, поставив фургон за магазином, – но можно будет пойти куда-нибудь с Джонни, попить пивка и послушать музыку». В одном клубе на Мишн должны играть ирландцы. Может, и мать пригласить? Она как-никак тоже ирландка и питает странную слабость к Джонни Б. – ну, на свой лад, конечно. И Джонни с ней вроде бы как флиртует. «Твоя, – говорит, – мама в молодости, наверное, была потрясной девчонкой». Чудила он, конечно, но мысль вывести мать в свет почему-то казалась Тео заманчивой. Ей это пойдет на пользу, а он не будет чувствовать себя таким виноватым за то, что живет у нее в доме, как какой-то квартирант.

– Да ты поёшь, – заметил Хасигян, когда Тео повесил ключи на доску. – Хорошая вещь?

– Это решать тем, кто слушает.

Хасигян прищурился, грызя карандаш. Голова у него лысая и блестящая, как у старой черепахи, но в остальном он на удивление хорошо сохранился для своих шестидесяти с хвостиком. Он бегает по утрам, заявляется на работу в шортах, когда жарко, и не сердится, когда персонал пошучивает на предмет его тощих коричневых ног.

– Бывает и хуже. Поёшь ты классно, но меня настораживает, когда мои подчиненные радуются – это чересчур расслабляет.

– В вас говорят управленческие понятия прошлого века. – Тео снял с вешалки верную кожаную куртку. – Недаром вы год за годом получаете премию Эбенезера Скруджа*[5]. Скоро придется отдать вам этот приз в вечное пользование.

– Ладно, певун, иди домой. Действуй на нервы кому-нибудь другому.

Хасигян порой бывал настоящим ублюдком и отнюдь не осыпал подчиненных материальными благами, но в общем вел себя довольно прилично и успешно изображал ворчливого, но симпатичного босса, когда хотел. Слишком даже успешно – поэтому все сразу и понимали, что это только игра.

Обратно в Сансет Тео ехал с открытым шлемом. Дул ветер, теплый и влажный, и запах чего-то цветущего забивал выхлопные газы.


Миссис Крейли, соседка, поливала свой садик и не помахала Тео в ответ, хотя шланг держала только одной рукой. Миссис Крейли придавала проживанию в доме матери особенно теплый, располагающий оттенок.

Мать не откликнулась, когда он вошел. Тео после той жуткой ночи, когда нашел Кэт в ванной, испытывал рефлекторную потребность знать, где кто находится. Он обнаружил мать в спальне. Она спала одетая, лежа на трех подушках, и грудь у нее поднималась и опадала, как полагается. Ему показалось странным, что она спит днем, но ведь он редко приходил сразу после работы – может, у нее привычка такая.

Он вернулся на кухню, достал из холодильника бутылку пива и перешел в опрятную пустоту гостиной. Если уж жить в родительском доме, то лучше бы это был дом в Сан-Матео, где он вырос. Там обитали воспоминания, там ему было бы на что реагировать, будь то даже насыщенная депрессией ностальгия. Этот дом родители купили меньше десяти лет назад, когда Тео окончательно отделился, а отец вышел на пенсию. Недолго же Питер Вильмос наслаждался отдыхом – обширный инсульт очень уж скоро прикончил его. Его фотография стояла на каминной полке, слишком пустой, чтобы сойти за подобие алтаря. Бывали моменты, когда Тео находил у себя отцовские черты – челюсть и скулы он точно от него унаследовал, – но чаще этот человек казался генетически столь же далеким от него, каким был в качестве родителя. Обычное дело – мужик вкалывал почем зря, и на роль папаши сил уже не оставалось.

Больше его фотографий в пределах видимости не наблюдалось – не потому, что он в чем-то провинился при жизни, просто мать так распорядилась. Фотография Тео во втором или третьем классе, тоже единственная, стояла у нее на комоде все в той же картонной рамочке. Два снимка на весь дом, и картин тоже очень мало. Большая гравюра с видом моста через реку Лиффи в Дублине была исключением – и то потому, как полагал Тео, что без нее стена выглядела бы слишком уж голой. Сентиментальностью Анна Дауд Вильмос не страдала.

Сегодня с нехарактерной для себя небрежностью она бросила пальто на стул, а сумочку – на стол в столовой, и из нее высыпалась всякая всячина. «Чем мать, собственно, занимается целый день?» – подумал вдруг Тео. В библиотеку она ходит помогать только раз в неделю. Раньше ее работа состояла в том, чтобы стряпать, убирать, обслуживать сына и довольно старомодного в этом отношении мужа. Чем она заполняет время теперь? Тео почувствовал укол вины из-за того, что подумал об этом только теперь, когда его собственная жизнь дала сбой. Отец уж сколько лет как умер, а Тео, единственному ребенку, нет бы прийти и спросить: не надо ли тебе помочь, мама? Нет бы выкроить для нее немного времени, сводить ее куда-нибудь, постараться лучше ее узнать. Она, конечно, не самый отзывчивый человек на свете, но и он не больно старался преодолеть эту ее замкнутость, так ведь?

Он включил телевизор, убрав звук. В ранних вечерних новостях мелькали сцены автотранспортных происшествий, демонстрация работников школьного округа. Пальто матери он повесил в шкаф. Может, обед ей приготовить? Она проснется, а стол уже накрыт – приятно ведь, правда? Повар из него неважный, но не совсем безнадежный, а горячие сандвичи с сыром и томатный суп из банки все равно лучше, чем сразу после сна тащиться на кухню. Или просто свести ее куда-нибудь пообедать. Джону можно позвонить из ресторана, и они все втроем пойдут на этих ирландцев.

Он уже почти закончил укладывать в сумочку выпавшие предметы, когда увидел, что держит в руке пузырек с таблетками – он смотрел на него уже пару секунд, сам не понимая, почему остановился.

«Цитрат фентанила» – значилось на оранжевой предупреждающей этикетке.

Перечитав несколько раз примечание, Тео понял, что речь идет о производном морфина – очень серьезном обезболивающем. Внутри у него похолодело, точно он сам наглотался этих таблеток. Он посмотрел на пузырек еще немного, а потом, не до конца понимая, зачем это делает, вытряхнул все содержимое сумки на стол. Тюбик с помадой скатился на пол, но он не стал его поднимать. Глянцевый буклет, столько раз читанный, что побелел на сгибах, был, как оповещала обложка, издан Калифорнийским медицинским центром. Буквы, имеющие строгий, почти уважительный вид, сложились в заглавие: «Рак поджелудочной железы: вопросы и ответы».


– Почему ты мне не сказала?

Она сидела, надувшись почти по-детски – ни дать ни взять Крис Ролле.

– Я сама точно не знала. Они не могут быть на сто процентов уверены, пока не сделают биопсию, но эндоскоп показал, что опухоль большая. Ужасная гадость этот их эндоскоп. Я не хотела идти – думала, обойдется.

– Вот и плохо, что не хотела. Мы должны заняться этим серьезно.

На мгновение она как будто просветлела, но за ее кривой улыбкой открылась бездна.

– Да, Тео. Я знаю.

– О Господи. Прости меня. – Он прерывисто втянул в себя воздух. – Что они говорят?

Ничего утешительного они, как выяснилось, не говорили. Если биопсия подтвердит, что опухоль злокачественная, а это весьма вероятно, то это будет означать третью или четвертую стадию болезни. На следующий день Тео, пользуясь библиотечным компьютером, выяснил, что стадии обычно обозначаются римскими цифрами, как будто это делает их менее страшными, чем-то вроде исторической сноски. Доктор сказал матери, что болезнь скорее всего сильно запущена. С раком поджелудочной железы часто так бывает: он не дает о себе знать, пока опухоль не начинает давить на другие органы. Очень возможно, что лимфатическая система тоже затронута и что коварные клетки сеют семена хаоса по всему организму.

– Полгода, – сказала мать. – Или год, если облучение и химиотерапия помогут.

– О Господи. – Он стоял, дивясь ее жуткому спокойствию. – Ты хочешь сказать, что это неизлечимо?

Она пожала плечами:

– Бывают временные ремиссии, как это у них называется. Иногда после химии и всего этого люди и дольше живут. Но не часто.

Он не понимал, как она может сидеть и говорить о смерти, собственной смерти, как о гарантийном сроке какого-нибудь электроприбора.

– Но шанс ведь все-таки есть, правда?

– Шанс всегда есть, Тео. – Она не досказала того, что предполагала ее интонация: «только не у меня, наверное».

– Он... о Боже. Это сильно тебя мучает, мама?

Она подумала, прежде чем ответить. Она не спешила. Он ощутил вдруг, как должен чувствовать себя человек, которому больше нет смысла спешить с чем бы то ни было.

– Одно время мучило. Поначалу все было не так плохо. Я думала, это просто поясница болит. Со мной это бывает, когда поднимаю что-нибудь или мебель двигаю, чтобы пропылесосить.

Еще один приступ вины – нет, уже не вины, а настоящего горя – при мысли о том, как мать двигает диваны, убирая дом, где нет никого, кроме них двоих. Но что толку теперь? Все представлялось настолько ужасным, что впору засмеяться для разрядки – но даже при странной отрешенности матери это, пожалуй, было бы не совсем правильно. Ей бы, наверное, больше понравилось, если бы он заплакал. Он смотрел на чистые ковры, непритязательную мебель, на маленькую темноволосую женщину, сидящую перед ним, и не мог придумать, что бы такое сказать.

– И есть мне почти не хотелось, – снова заговорила она, – но я ведь никогда и не отличалась особым аппетитом. Не то что твой отец. Он всегда ставил рядом орешки или что-то вроде... – Она умолкла так же внезапно, как и начала.

– Хочешь... пойдем куда-нибудь вечером? В клубе «Кеннел» выступает ирландская группа. Говорят, хорошая – настоящая ирландская музыка, естественная акустика.

Она улыбнулась по-настоящему, и именно эта ее улыбка показала ему, как она измучилась и устала.

– Хорошо бы, Тео. Давай правда сходим.


После этого все быстро пошло под уклон. То, что случилось с Кэт, было так внезапно, что больше напоминало хулиганское нападение – ты идешь по улице, размышляя, что будешь есть на обед, а в следующий момент оказываешься в канаве и думаешь, как бы доползти туда, где тебя смогут найти. С матерью дело обстояло совсем по-другому: здесь все походило на замедленную съемку чего-то страшного, где кадры повторяются снова и снова, без конца – но ты знаешь, что конец непременно будет.

Тео открыл, что в краю смерти говорят на другом языке. Выкидыш Кэт тоже был окружен загадочными терминами, но Тео даже не предполагал, сколько здесь неизведанных возможностей. Во-первых, они имели дело не с раком и не с опухолью, а с аденокарциномой. Мать не просто обследовали, ей делали лапароскопию или ретроградную эндоскопическую холангиопанкреатографию – это последнее словечко даже на доске для скрэббла не уместишь. Что касается лечебных процедур, то этим таинствам – гемцитабину, флюороурасилу, паллиативному шунту и химической спланхникэктомии – позавидовали бы даже друиды. Порой дымовая завеса рассеивалась: человек в белом халате, склонясь, выдыхал «перкутанный радиологический сброс желчи» и пропадал снова. В жизни Тео, в их общей с матерью жизни – но мать все больше отдалялась от него за пеленой обезболивающих средств – словно вырыли большой котлован, в который беспрестанно сбрасывали кузова греко-латинских терминов, грохочущие лавиной непонятных и все же внушающих ужас звуков.

«Неоперабельно» – одно из самых страшных сочетаний, «метастазы» – страшнее всего.


С работы, конечно, пришлось уйти, хотя у Хасигяна хватило доброты сказать, что он сможет вернуться, когда захочет. Мать, бережливая по натуре, скопила кое-что из мужниной пенсии и социального страхования – этого хватало на ипотечные выплаты и на питание, тем более сама она теперь почти ничего не ела, как Тео ее ни упрашивал. Его это так беспокоило, что он даже попросил Джонни принести немного высококачественной травы, и мать после долгих уговоров , согласилась покурить.

– Хотите сделать из меня наркоманку вроде вас самих, – устало шутила она, держась за волосатую руку Джонни. Это и правда могло быть смешно – они с Джонни еще долго бы вспоминали, «как мать накурилась», – если бы не желтая кожа Анны, не синяки под глазами, не шарф, которым она всегда теперь повязывалась, потому что волосы после химиотерапии лезли клочьями. Она только что прервала курс гемцитабина, заявив в приливе упрямой решимости: «Это все равно не поможет, а лысой я умирать не хочу».

Марихуана не оказала эффекта, на который Тео надеялся. Первый опыт матери прошел гораздо хуже, чем Тео приходилось наблюдать даже у самых мнительных новичков. Она плакала, стонала и говорила что-то про ночь, «когда малыша забрали». Тео не мог понять, о чем это она – может, о выкидыше Кэт? А может быть, ей вспомнилось что-то из собственной жизни, думал он, обнимая ее, неловко гладя по спине и стараясь не думать о том, как она исхудала. Просто поразительно, как мало он знал о жизни матери до того, как сам появился на свет.

Когда худшее миновало, она почувствовала себя совсем разбитой и есть, конечно, не захотела. Тео в конце концов уложил ее в постель. Джонни, уходя домой, сокрушался и обещал подобрать «что-нибудь помягче», чтобы попробовать еще раз. Но Тео, глядя, как всхлипывает мать в беспокойном сне, знал, что проб больше не будет. Трудно сказать, чем была отрешенность ее последних недель – отказом от борьбы или мужеством, но он не хотел лишать ее этого еще раз.


– Я хочу, чтобы ты продал дом, – сказала она как-то утром, когда они, как обычно, ехали в клинику: несколько часов процедур для нее, потрепанные журналы и кофе в комнате ожидания для него.

– То есть как это «продал»? Ты что, хочешь лечь на полный стационар?

У нее достало сил на раздраженный взгляд – одно из немногих удовольствий, которые ей остались.

– Не сейчас. Когда я умру.

– Мама, не надо...

– Если теперь не сказать, то когда же? – Она поправила шарф, сползавший ей на уши. – Послушай меня. Это не твой дом, и ты не захочешь в нем жить без меня. Ты даже в чистоте его содержать не сможешь.

– Я не хочу думать об этом сейчас.

– Ты никогда не хочешь думать о таких вещах. Потому и ведешь такой образ жизни. Потому и поселился у меня.

– Я уже переехал бы... если б ты не заболела.

– Возможно, – недовольно поморщилась она, – но ты все равно послушай. Продашь его, купишь себе хорошую квартиру, и у тебя еще останется. Сможешь пойти в колледж, получить степень. Ты мог бы очень хорошо учиться, если бы постарался – учителя всегда говорили, что ты способный, но у тебя только твой рок-н-ролл был на уме. Ипотека почти выплачена – остался только кредит за перепланировку кухни, но на колледж тебе хватит.

Мысли об этом угнетали, но некая искорка – возможно, перспектива грядущей свободы – все-таки зажглась в нем.

– Мы еще поговорим об этом, мам. Не надо пока. Ты поправишься.

– Не умеешь ты врать, Тео. – Она помолчала. – Хорошо еще, что у тебя способности к музыке.

Он взглянул на нее. Точно: она улыбалась. Это не укладывалось у него в голове. Неужели матери нужно было заболеть раком, чтобы обрести чувство юмора? Ни фига себе обмен!

Но честных обменов не бывает. Вселенная работает не по принципу честности. Некуда пожаловаться, некуда подать апелляцию.

Сплошное кидалово.


Спуск под уклон продолжался всю весну и начало лета – свободное падение, мучительно быстрое и в то же время изматывающе медленное, как в кошмаре. Джонни Баттистини не приходил больше – не мог смотреть на пугало, в которое превратилась Анна Вильмос, но временами звонил, спрашивал о ней и уговаривал Тео пойти куда-нибудь вечером.

– Пошли, – в который раз предложил он. – Тебе надо проветриться. Всего на пару часов.

– Ага, сейчас. А если она упадет в ванной, пока меня не будет? – Тео отмечал истерические ноты в собственном голосе, как будто подслушивал чей-то чужой разговор. – Что ты мне предлагаешь: пить пиво, глазеть на телок и надеяться, что этого не случится? Будь это твоя мать, ты бы...

– Слушай... – Джонни умолк. Они приблизились к черте, которую никогда еще не переходили.

– Не могу я, понятно? Извини, но не могу. И не приставай ко мне больше.

– А с группой как, Тео? Ребята спрашивают, когда ты вернешься.

– Как умрет она, так и вернусь. – Даже в приливе бешенства он сознавал, что говорит слишком громко – он мог только предполагать, что Анна все еще спит в другой комнате. – Как только это маленькое неудобство останется позади, я вернусь, веселый и жизнерадостный, и буду играть тяжелый рок с двадцатилетними сопляками. С колоколами и всем, чем положено. Не стоит беспокоиться.

– Тео...

– Да наплевать мне. Скажи им, что я ухожу. Все, отвали.

Он положил трубку так, словно дверь захлопнул. Ему хотелось плакать, но он себе не позволил. Дурак, дурак, дурак.

Звонок Кэтрин на следующий день принес ему переживания иного рода. Кто-то сказал ей, что у них происходит, – Тео сам раз десять перебарывал желание позвонить ей, как пьяница перебарывает стремление зайти в ночной магазин, и вот услышал ее голос. Но теперь в нем появилось нечто новое, некая дистанция, словно Кэт подготовилась заранее, как это делают врачи в клинике, надела хирургические перчатки и маску.

– Я очень, очень огорчилась, услышав про твою маму, Тео.

– Да, это тяжело. Для нее, я хочу сказать.

Она спросила, как он справляется, выслушала его краткий отчет о леденящем ужасе их будней, сообщила кое-что о себе – о повышении на работе, о фильме, который ей понравился, – но весь этот разговор имел весьма прозрачный подтекст: «Я звоню исключительно из чувства человеколюбия. Не вздумай ничего себе вообразить».

Он и не воображал. Воображение у него больше не работало.

Закончив свое па-де-де с Кэтрин, он почувствовал себя совершенно пустым, будто что-то выело его изнутри, оставив от прежнего Тео одну только кожу. Мать сидела, запрокинув голову на спинку дивана, но глаза у нее оставались открытыми. Телевизор не работал. Последнее время путешествие по карте своей болезни так поглощало ее, что она не трудилась больше его включать.

– Пора мне ехать в больницу, – сказала она, услышав, как он вошел.

– Мы там уже были утром, забыла?

Она чуть-чуть качнула головой, словно боясь, что та отвалится от более резкого движения. Тео видел, что сегодня она чувствует себя особенно скверно.

– Я хочу сказать, что мне пора лечь туда насовсем.

Что-то холодное сжало ему внутренности.

– В этом нет необходимости, мама. Нам и дома хорошо, разве нет?

Она закрыла глаза.

– Ты все делаешь, как надо, Тео. Ты хороший сын. Но доктор тоже так думает. Не могу я больше.

– Что не можешь?

– Соблюдать свою часть договора. Я устала. Мне плохо. Хочу отдохнуть.

– Ты и здесь могла бы...

– Не хочу, чтобы ты таскал меня на руках, как уже несколько раз делал. Не хочу, чтобы родной сын горшки за мной выносил. Не допущу я этого.

– Но...

– Все. Время вышло.


Так началась последняя, заключительная стадия пути под уклон, по-своему не менее страшная, чем картины, которые представлял себе Данте. Только вот благостного видения в конце не будет, с мрачной уверенностью думал Тео. Не будет сияющего града – ничего, кроме белого больничного коридора.

Он чувствовал, что мать уходит от него, улетает, как луна, которая сорвалась с орбиты и скоро исчезнет в темных пространствах космоса. Он сидел рядом с ней каждый день, пытаясь сосредоточиться на книгах, которые уже месяцы, а то и годы собирался прочесть. Находиться при ней все время не имело смысла, но чем он еще мог заняться? Он боялся выйти на работу, чтобы не искушать судьбу. Боялся, что роковой телефонный звонок настигнет его там вернее, чем дома. Ребята из группы поймали его на сказанном в приступе горя слове и приняли его уход как официальное заявление – Джон оставил ему сбивчивое, извиняющееся сообщение, не сказав этого прямо, и Тео не стал ему перезванивать. Общая с Кэт приятельница позвонила, чтобы выразить ему свое сочувствие, и снабдила его непрошеной информацией о том, что Кэт снова с кем-то встречается. Повесив трубку, он поставил старую запись «Смитс» и стал бродить из комнаты в комнату, стараясь вспомнить, что полагается чувствовать человеку при таком известии.

Иногда ему казалось, что и он уходит, обрывает все связи, следует за матерью на ее пути в пустоту. Только сознание, что больше у нее никого нет, еще привязывало его к Земле. Дядя Харолд навестил ее один раз на первых порах, но занимать больных разговорами он умел еще меньше, чем Джонни, и Тео знал, что больше они его не увидят.

Бывали, впрочем, и хорошие дни, когда боль отступала и сознание матери не было так затуманено наркотиками. Тео хотелось рассказать ей что-нибудь новое о себе, чтобы как-то ее развлечь, но за душой у него не было ничего. Это, собственно, было не столь уж и важно: мать, будучи в достаточно ясном уме, говорила сама. Как будто рак в своей разрушительной работе сломал заодно и некую стену внутри нее, перегородку, мешавшую нормальным разговорам и воспоминаниям – как будто только болезнь позволила ей осознать, какой незнакомкой она была для своего сына. Сначала она говорила о самом Тео, о его детстве, его школьных годах, его необычайной любви к Хэллоуину, о маскарадных костюмах, которые он изобретал. Потом она постепенно перешла к собственному детству в Чикаго. Раньше он никогда не слышал от нее историй о большой ирландской семье, где она была самой младшей, обо всех этих тетушках, дядюшках, кузенах, братьях и сестрах – ее общение с ними прервалось после непростительного по католическим меркам поступка ее матери. Та развелась с отцом, который пил и дурно с ней обращался. Тео имел об этом самое смутное представление, но теперь ему стало ясно, почему он не встречался почти ни с кем из родственников матери и почему бабушка Дауд, имевшая в Иллинойсе семерых детей, жила у младшей дочери в Калифорнии.

Слушая мать, он снова почувствовал, что скучает по бабушке. Она проявляла к нему гораздо больше любви, чем ее дочь, – Тео казалось даже, что между ними, им и бабушкой, существует какой-то тайный уговор. Большинство нежных воспоминаний о детстве было связано с ней – походы в аптеку, никогда не обходившиеся без прилавка со сладостями, денежные подарки потихоньку от родителей и, конечно, чудесные сказки ее старой родины, сказки про эльфов и великанов, от которых мать закатывала глаза, а отец-авиатехник приходил в раздражение, полагая, что теща пичкает его сына «выдумками для недоразвитых».

Бабушка умерла, когда Тео было двенадцать. В ту пору это показалось ему не столь уж тяжелой потерей, и он даже удивлялся собственному хладнокровию. Теперь-то он понимал, что тогда еще просто не дорос и не знал, что теряет.

Иногда ему представлялось, что он сидит у бабушкиной постели, как будто она каким-то образом ожила в своей умирающей дочери. Как будто он восполнял упущенное в тот раз, когда она слегла с пневмонией, и родители сочли, что общение с ней плохо отразится на его психике.

«Вот и вся моя семья, – думал он, глядя на изможденное лицо спящей матери. – Моя семья умирает. Я последний, кто остается».

* * *

– Хочу рассказать тебе что-то, – сказала мать.

Тео, задремавший на стуле, вздрогнул. Ему снова приснился один из тех привязчивых, тревожаще ярких снов, где он смотрел сквозь запотевшее стекло, как заключенный или животное, запертое в террариуме. На этот раз он определенно почувствовал себя кем-то другим – не Тео, а кем-то старым, холодным и ироничным. Это так его ужаснуло, что учащенное сердцебиение не унялось до сих пор.

Спросонья он подумал, что сказанные шепотом слова ему тоже приснились, но тут увидел, что мать лежит с открытыми глазами. Она теперь очень много спала – иногда на протяжении всех его утренних и дневных посещений. Она начинала представляться ему чем-то неодушевленным, подобием его матери, но порой она стонала от боли, даже после уколов, и он отчаянно желал возвращения прежнего пугающего покоя.

И моменты просветления тоже случались, вот как теперь.

– Что, мам? Может, еще укол сделать?

– Нет, – едва шевельнув губами, выговорила она. Глубокое дыхание причиняло ей боль, сокращало пространство, где, как завоеватель, распоряжался рак. – Я хочу сказать тебе кое-что.

Он подвинул стул еще ближе, взял ее холодную сухую руку в свою.

– Я тебя слушаю.

– Ты... прости меня.

– За что?

– Я... любила тебя не так, как должна была, Тео. – Ее взгляд пытался сфокусироваться на нем, точно сквозь пелену. – Это не твоя вина.

– О чем ты, мам? – Он придвинулся еще на дюйм, чтобы лучше слышать. – Все было...

– Нет. Не было. Из-за одного случая... ты тогда совсем крошечный был, месяца три, не больше. Я думаю, у меня была эта самая... как ее... – Она тяжело, всколыхнув животом, перевела дыхание. – Послеродовая депрессия, что ли? Мы ничего не понимали в таких вещах. Просто один раз я подошла к твоей колыбельке – ты все плакал и плакал, никак уняться не мог. Газы, наверное. – На ее губах появился призрак улыбки. – Подошла – и вдруг чувствую, что меня это не волнует, как будто ты вовсе и не мой ребенок. – Она нахмурилась и закрыла глаза, подбирая нужные слова. – Нет, не то. Я вообще не видела там больше ребенка – только маленькое орущее существо, и все. Не часть меня самой. – Она зажмурилась от накатившей на нее боли.

– Ты не должна мучить себя из-за этого, мама.

– Мне надо было обратиться за помощью. Я пыталась сказать твоему отцу, а он не понял – отдыхай, говорит, побольше, и все тут. Но я не любила тебя так, как должна была, никогда не любила. Прости меня, Тео.

У него защипало глаза.

– Все в порядке, мама. Ты делала что могла.

– Ужасно, правда? – Она опять широко раскрыла глаза, и ему впервые за много дней подумалось, что она видит его по-настоящему, во всей полноте, с жестокой ясностью, которая сделала бы нормальную повседневную жизнь кошмаром. Он изо всех сил старался выдержать этот страшный взгляд.

– Что ужасно, мама?

– То, что ты умираешь, а о тебе только и можно сказать: она, мол, делала что могла. – Новый прерывистый вдох, за которым так не скоро последовал другой, что у Тео опять заколотилось сердце. И шепот, дрожащий, как у испуганного ребенка: – Ты не споешь для меня, Тео?

– Спеть? Хочешь, чтобы я спел?

– Я так давно не слыхала... как ты поешь. У тебя всегда был чудесный голос.

– Что ты хочешь послушать, мама?

Но она уже снова закрыла глаза и слабо шевельнула рукой.

Он вспомнил, как в тот вечер, когда он узнал про ее болезнь, они ходили слушать ирландцев. Там была одна старая песня, которая ей понравилась.

Вернуться бы мне в Каррикфергюс,

– тихо начал он.

Валлигранд бы увидеть вновь.

Я океан переплыл бы,

Чтоб свою отыскать любовь.

Мать чуть заметно улыбнулась, и он стал петь дальше. Медсестра, привлеченная непривычными звуками, просунула голову в дверь, но тут же скрылась и стала слушать из-за порога. Тео, не обращая на нее внимания, старался вспомнить слова, полную сожалений повесть безымянного поэта.

Где же найти мне крылья,

Что удержат над бездной вод?

Где добрый тот перевозчик,

Что меня в свою лодку возьмет?

О, где же вы, юные годы?

К закату мой клонится век.

Близкие и дорогие

Все ушли, словно давний снег.

Слова сами всплывали в памяти, и это радовало Тео, не желавшего нарушать чары: то, что он делал, напоминало скорее ритуал, чем обыкновенное пение. Он пел по возможности просто, избегая рефлекторных поповых манеризмов. Только закончив последний куплет и перейдя к припеву, он сообразил, что эта песня не что иное, как жалоба перед лицом близкой смерти. На миг он запнулся – но мать уже спала, и улыбка осталась на ее губах, слабая, как звездный свет на тихом озере.

Я трезвым редко бываю.

Я бродяга, и горек мой путь.

Дни мои сочтены, ребята, —

Приходите меня помянуть.

Он оставил ее спящей. Сестра, молодая, азиатского типа, заулыбалась и начала говорить ему что-то, но увидела его лицо и решила, что лучше не надо.


Анна Вильмос в конечном счете и полгода не протянула. Она умерла восьмого августа, ночью. Учитывая обстоятельства, это была, вероятно, хорошая смерть. Медсестра, увидев, что она как будто не дышит, проверила пульс и тут же приступила к необходимым процедурам, чтобы освободить койку для другого пациента. Кто-то позвонил Тео домой и, сообщив ему новость, сказал, что до утра приходить не стоит, – но Тео все-таки вышел и сел в старую машину матери, чувствуя, что в его сомнамбулическом состоянии это будет безопаснее мотоцикла. Вокруг кровати задернули занавески, лицо матери покрыли простыней. Тео откинул покров. Мысли кружились хлопьями, точно он был стеклянным шаром со снегом внутри, который долго трясли и наконец поставили на место.

Вид у нее был не особенно мирный – она вообще ни на что не была похожа.

Она выглядит, как кто-то, кто был раньше, а теперь перестал быть.

Он поцеловал ее холодную щеку и пошел искать ночного администратора, чтобы договориться о дальнейшем.

4

ГОЛОДНЫЙ

Порт плавился от зноя, необычного даже для этого времени года. Бригада никсов, отдыхавшая в тени высокого старого пакгауза, не спешила уступать дорогу черному лимузину, пока кто-то из них не разглядел изображение цветка на номерной доске. Между рабочими прошел шепот, похожий на ропот моря – заказанного им, пока не истечет срок их призыва, – и они прижались к стене, пропустив экипаж.

Никсы обсудили этот случай вечером в таверне «Черта прилива», но говорили они недолго и опять-таки шепотом.

Экипаж тихо остановился перед последним в ряду строением. Пакгауз, большой, ветхий, без окон, дремал у причала, как прикорнувший на солнце зверь. Воздух колебался от жары, и первые две фигуры, вышедшие из лимузина, из-за этого выглядели еще чудовищнее, чем были на самом деле. Длинные черные пальто не скрывали их огромности. Они долго стояли неподвижно, обшаривая окружающее пространство глазами из-под широкополых шляп. Затем один из них, словно по сигналу, нагнулся и открыл дверцу экипажа.

Наружу вышли еще трое в элегантных костюмах из тончайшего темного материала. Самый высокий из них оглядел опустевший пирс – никсы закончили перерыв раньше времени и поспешно ретировались – и первым пошел к зданию, жестом послав вперед одного из гигантских охранников.

Интерьер здания не имел ничего общего с облупленным, в потеках ржавчины фасадом. Пятеро прибывших шли по длинному коридору, пересекая островки света. Свет проникал через то, что на первый взгляд представлялось рваными дырами в потолке, но при внимательном рассмотрении оказывалось потолочными окнами странной формы. Сам коридор не имел никаких отличительных черт: стены окрашены в черное, пол покрыт мягким темным материалом; это предполагало, что хозяину дома нет нужды прислушиваться к чьим-то шагам, и он не боится, что кто-то ворвется к нему без его ведома, – что о любом визите он бывает осведомлен задолго до того, как посетители приблизятся к внутренней двери.

На этой двери висела медная табличка – пустая, без надписи. Телохранитель потянулся к ручке, но высокий остановил его, открыл дверь сам и прошел внутрь вместе с двумя своими спутниками. Охранники остались топтаться в коридоре, где искры потрескивали в мягком покрытии у них под ногами.

Громадную комнату за дверью тоже освещали потолочные окна, из-за чего она казалась подпертой косыми солнечными столбами. В спертом воздухе перемешались запахи, которые смертному показались бы неприятными и даже ужасающими. Вошедших, несмотря на высокоразвитые органы чувств, здешние ароматы не пугали, но когда их кошачьи глаза привыкли к чередованию полос света и тени, двое шедших позади замедлили шаг, а потом и вовсе остановились, явно пораженные тем, что окружало их.

Это действительно был своего рода пакгауз, но даже в этом городе, самом древнем и таинственном из всех городов, вряд ли нашелся бы второй такой склад. Лучи с потолка выхватывали из мрака многое, но мало что освещали – и то немногое, что было на виду, выглядело очень странно. Человекоподобные фигуры, возможно, статуи, застывшие в тысяче разных поз, заполняли помещение, как безмолвные зрители. Некоторые из них лежали на боку, и руки их, ранее простертые к небесам, теперь словно хватали за ноги стоящие изваяния. Фигуры эти составляли лишь часть экспозиции, и многие другие предметы поддавались узнаванию не столь просто: чучела, шкуры и кости фантастических зверей; открытые ящики, набитые ржавеющим оружием и меняющими цвета тканями; урны, гробы и перевернутые сундуки с украшениями всякого рода, от золотых и серебряных до черных, как уголь. На полу валялись небрежно раскиданные драгоценные камни. На стенных полках теснились сосуды с вещами, которые не хотелось рассматривать вблизи: там виднелись глаза и лица, ничем, впрочем, не напоминающие человеческие. Из других склянок, матовых, одни были тщательно запечатаны, другие едва притворены – к ним либо часто наведывались, либо их содержимое вырвалось на волю само по себе. Ярлыков на сосудах не было, и даже знаки, оставленные на полках блестящим порошком с явно определенным смыслом, не позволяли разгадать, что в них находится.

С потолка на проволоке свисали не менее загадочные объекты – воздушные змеи из кожи, лампы, будто бы горящие, но не дающие света; под самым потолком вращалось, словно подхваченное вихрем, целое облако из перьев – белые пушинки трепетали в одном из световых столбов, но не разлетались, несмотря на силу крутящей их воздушной струи.

Самый высокий из трех посетителей дошел до дальнего угла, куда не достигал свет. Двое других, удовлетворив первое любопытство – а возможно, испытывая совсем другие эмоции, – устремились за ним с быстротой, которая у менее грациозных созданий сошла бы за спешку, и остановились за спиной у своего предводителя.

Фигура, сидящая в темном углу, шевельнулась.

– Добро пожаловать, лорд Чемерица.

– Я получил ваше послание, – кивнул высокий.

Сидящий опять пошевелился, но не встал и, к невысказанному, но явному облегчению спутников Чемерицы, не вышел из мрака. На Устранителя Неудобных Препятствий смотреть всегда не слишком приятно, особенно у него дома.

– И решили посетить меня лично. Очень любезно с вашей стороны, очень обязательно. Не думаю, чтобы ваши спутники бывали здесь прежде.

Чемерица, снова кивнув, представил их: светловолосого и другого, сурового, с волосами еще темнее, чем у него самого, – из-за своей полнейшей черноты они казались ненастоящими.

– Лорд Наперстянка и лорд Дурман.

– Да, я знаю. – Из темноты донеслось нечто вроде одышливого «кхе-кхе».. – Извините, господа, что не подаю вам руки.

– Ничего, не беспокойтесь, – с чуть излишней поспешностью ответил лорд Наперстянка.

– Итак, время пришло? – произнес Дурман, первый советник парламента и вторая по значению персона в Эльфландии после Чемерицы. Его холодные глаза не уступали чернотой волосам, но косматые брови были совершенно белые, как будто только они и состарились за все его бессчетные средние годы.

– Думаю, да, – сказал Устранитель. – Согласно вашему поручению, лорд Чемерица, и полученной от вас плате, я пристально слежу за ситуацией. Если промедлить еще немного, можно упустить момент.

– А вы уверены, что мы его уже не упустили? – Бледное лицо и ровный голос Чемерицы не выдавали никаких чувств, но было бы безумием полагать, что внутренне он не испытывает нетерпения, причем самого жадного.

– Я ни в чем не уверен, но считаю это крайне маловероятным.

Чемерица отмел уточнение взмахом руки.

– В таком случае начнем. Скажите, как до него добраться.

– Это не так просто. Я нашел его для вас, и во всем остальном вам без меня тоже не обойтись.

– Кого же послать за ним? – нахмурился Дурман. – Одного из нас? Или вас самого?

– «Кого» не совсем то слово. – Устранитель снова издал свой шелестящий смешок. – Вы все уже использовали свой лимит по эффекту Клевера, и я тоже не могу больше совершить путешествие в тот мир, поверьте мне на слово. К тому же я очень сомневаюсь, что на нашей стороне найдется охотник, достаточно сильный и надежный, чтобы совершить переход и найти добычу; грубая сила без интеллекта и интеллект без силы равным образом потерпят крах, а второго шанса, учитывая быстроту происходящих перемен, может и не представиться.

– Стало быть, послать некого? – с видимым облегчением спросил Наперстянка.

– Я не говорил этого – я сказал только, что «кого» – неверное слово. – Устранитель со странным чмокающим звуком отодвинулся чуть дальше в темноту. – Принесите мне, пожалуйста, то, что требуется. Я опишу вам эти предметы.


Пока Наперстянка с Дурманом разыскивали зеркала, Чемерица стоял, небрежно заложив руки в карманы брюк. В угол, где сидел Устранитель, он не смотрел – возможно, из учтивости, хотя таковой и не славился. Он еще не видел Устранителя в этом самом откровенном из его обличий, но повидал много такого, что его почтенные сподвижники и вообразить себе не могли – и даже не поморщился при этом.

– Вы должны понимать, что мы переступаем черту, – сказал он, глядя, как Дурман перебирает стопку картин в рамах. – Это не то, что было в деле с нерожденным младенцем. В случае неудачи нас всех может поглотить Забвение, включая и вас.

– Для меня это не столь уж страшно, милорд.

Чемерица обеспокоился было, но тут же отвлекся: фигура во мраке колыхнулась и даже как будто собралась выйти на свет.

– Не трогайте это! – крикнул Устранитель надтреснутым, но поразительно громким голосом. – Поставьте на место!

Лорд Наперстянка наискосок от них вздрогнул и торопливо поставил на пол резной ларец, который взял было в руки.

– Зеркала там нет, – уже спокойнее сказал Устранитель. – Посмотрите в соседней куче, а ларца больше не касайтесь.

Чемерица, уловив в его тоне страдальческие ноты, поднял тонкую бровь, однако промолчал.

Оба знатных лорда, использованные в качестве грузчиков, наконец вернулись к ним, таща два больших зеркала в некрасивых рамах черного дерева. Следуя указаниям Устранителя, они разместили их на полу одно напротив другого, на расстояний вытянутой руки.

– Возьмите. – Рука Устранителя с черной свечой на мгновение высунулась из мрака. Наперстянка и Дурман отвернулись, но Чемерица шагнул вперед и взял свечу. – Поставьте ее между зеркалами, зажгите и тут же уйдите.

Чемерица, чиркнув указательным пальцем о большой, высек огонь. Потолочные отверстия в тот же миг сузились или что-то их заслонило. Склад на какое-то время погрузился во тьму, не считая огонька свечи.

– Тишина теперь, – сказал Устранитель. – И хотя говорить об этом нет нужды, я все равно скажу: не становитесь между зеркалами и никоим образом не мешайте свету свободно проходить в обе стороны, пока я не закончу.

Он тихо запел – звук был едва различим за его хриплым дыханием. Это продолжалось довольно долго. Огонек свечи съежился и стал не ярче пламени светлячка – крохотная точка, служившая, однако, фокусом всей окружающей ее тьмы.

В пространстве между зеркалами начало сгущаться что-то вроде слабо светящегося облака, словно огонь свечи каким-то образом рассеивался. Оно становилось все четче, не становясь при этом плотнее, перетекая от одного зеркала к другому. Казалось, что оно вот-вот примет какую-то форму, но этого не происходило: в нем возникали очертания лица, темной дыры рта, пустых глазниц. Даже трем лордам Эльфландии трудно было смотреть на это дольше нескольких мгновений. По мере того как нестройное пение Устранителя становилось громче, облако двигалось все резче, дергаясь и рывками сдвигаясь от зеркала к зеркалу, точно живое существо, ищущее выхода из клетки. Комнату наполнил пронизывающий холод. Бесплотное нечто разинуло рот – шире, еще шире, словно могло поглотить самого себя, если бы захотело.

– Что это? – произнес Чемерица с точно выверенной модуляцией, без излишней, выдающей страх громкости и ненужного трепета.

Не сразу ответивший, усталый голос Устранителя шел, казалось, откуда-то издалека.

– Иррха. Древний ужас, дух, приносящий чуму, забытый в мире смертных со времен разрушения Вавилона.

– И что же... он способен совершить требуемое? Вы говорили, что сила без разума в данном случае бесполезна. Уж не хотите ли вы сказать, что вот это... обладает разумом? – Чемерица, как бы ища поддержки, взглянул на своих спутников, но те с болезненной завороженностью смотрели только на фигуру между зеркалами.

– Оно не нуждается в разуме. То, что один из вас совершил бы сознательно, оно совершит инстинктивно, за неимением лучшего слова. Оно ужасно в своей неотвратимости. Оно последует за своей жертвой, куда бы тот ни отправился, в любом из миров, без отдыха, без малейшего намека на сомнение или колебание. Иррха не мыслит так, как вы или я, но ему это и не нужно. Во время погони он в случае надобности присваивает себе новые тела, поэтому усталость ему неведома. В конце концов – неизбежно – он настигнет свою жертву, схватит ее и доставит сюда. Тот, кто вам нужен, в тисках иррхи расскажет все, что вы захотите, сделает что угодно, лишь бы освободиться из плена этого воплощенного голода.

– Понимаю, – сказал Чемерица. – Что ж, превосходно.

– Ужасно, – сказал лорд Наперстянка.

– И ужасно, и превосходно в то же время, – подытожил Устранитель. – В любой сфере существует лишь немного совершенных вещей, и это одна из них.

Когда трое лордов снова вышли в коридор, два телохранителя-огра стояли, бессмысленно глядя в потолок и свесив руки. Ноги плохо повиновались им – они только и могли, что плестись следом за хозяевами. Лишь когда дверцы лимузина захлопнулись и шофер с лошадиным лицом развернулся к выезду из порта, охранники начали моргать и что-то мямлить. По мере удаления от прибрежного района они снова обрели дар речи, но так и не сумели вспомнить, что случилось с ними во время ожидания в коридоре.

5

КНИГА

– Но ведь ты же выручишь какие-то деньги за дом? И сможешь купить себе собственную акустику.

– Не знаю. Вряд ли – пока, во всяком случае.

– Слушай, я серьезно. Они поступили по-сволочному. Я завтра же уйду от них, только скажи. Найдем других, не проблема. Гитаристов везде пруд пруди. Мир полон тощих парней, которые все старшие классы средней школы просиживают у себя в комнате и копируют соло Ван Халена.

Тео не удержался от улыбки. Хотя Джонни его и не видел.

– Только этого мне и не хватало – связаться с очередным любителем продолжительных гитарных соло.

– Как скажешь. Можем клавишника взять вместо гитариста. И будем играть что хотим. Ты раньше писал классную музыку, Тео. И тексты тоже – помнишь, про отца своего, что он был грозой или молнией? Вот и пиши снова. В «Клаудс» ты только зря пропадал. Вернись к истокам, чувак. Когда мы только познакомились, я, бывало, думал: этот парень точно далеко пойдет. И не хотел от тебя отставать. Теперь ты можешь снова стать этим парнем.

– У нас что – Национальный месячник Тео? – Кэт тоже говорила что-то в этом роде. «Потенциал». Хорошее слово, когда тебе двадцать, и не очень-то уместное, когда перевалило за тридцать.

– Чего ты гонишь? Я просто говорю, что у тебя таланта на пару тонн – вот и пусти их в дело.

Говорить было трудно. Приятно снова услышать Джонни, и хорошо, что они, преодолев его сбивчивые извинения, вступили в область, где им обоим удобно (например, то, какой Крис Ролле засранец), но теперь Тео устал. Ему мало приходилось говорить последнее время, и он отвык.

– Не знаю я, Джон-О. Все может быть. Может. Попозже. Сейчас мне пока неохота музицировать. Оставайся пока в «Клаудс». Крис правда талантливый, хотя я этого поганца на дух не выношу. Может, вы в самом деле диск запишете. Не надо из-за меня уходить.

– Ты мне друг или как?

Это застало Тео врасплох. И ему понадобилось какое-то время, чтобы продолжать в том же духе – потихоньку обрывать то, что их связывало.

– Спасибо. Нет, правда. Конечно, друг, даже и не сомневайся. Просто друг из меня пока хреновый. Я... ну, не знаю, вырубился на время. Батарейки сели.

– И что ты теперь собираешься делать? Вернешься к Хасигяну, я хочу сказать?

– Нет пока. Продам дом, а там видно будет. Знаешь старую хохму – «смерть – это когда жизнь тебя притормаживает»? Лучше всего срабатывает, когда умираешь ты сам, но и по-другому тоже работает, как оказалось. – Тео помолчал, не желая слишком углубляться в свои раздумья последнего времени. Джонни незачем все это выслушивать, да и не поймет он ничего. – Я просто не готов пока выйти в свет, Джонни. Дай мне время, и я вернусь.

– Да уж сделай милость, не то я приду и дам тебе пинка.

Отойдя от телефона, Тео с тяжким вздохом взглянул на кипу риелторских бланков на обеденном столе и решил, что приспело время выпить еще пивка. Эту пустоту можно заливать весь день, и она все равно не наполнится.

«Я занимаюсь бумагами, продаю собственность, правильно? Значит, я работаю. Просто мне повезло с боссом – он разрешает мне выпить среди рабочего дня».

За несколько глотков он опорожнил бутылку наполовину и приложил ее, холодную, ко лбу. Хоть бы все поскорее наладилось, упростилось. Он, конечно, пьет больше, чем следует, но дайте же парню опомниться. Он потерял девушку, ребенка, которого они ждали, и мать – всего за несколько месяцев. Ни один психотерапевт не стал бы его винить. А если бы попался такой, который стал бы, он, Тео, заехал бы ему в зубы.

Черт. Он тупо смотрел на бланки и на коробки с аккуратно сложенными бумагами матери. Дом давил на него: все каждый день оставалось на тех же местах, поскольку здесь жил теперь он один. Все эти чистые заброшенные поверхности, пустые комнаты, материнские вещи, упакованные и вынесенные в гараж, потому что от их вида ему делалось совсем уж паршиво. Но вчера дама из конторы недвижимости пару раз приходила с клиентами и весело, черт бы ее драл, намекала, что у нее уже наклюнулись серьезные покупатели.

Слава Богу, хоть рынок недвижимости процветает. Чем быстрее дом будет продан, тем меньше ему придется здесь жить.

Тео допил пиво, подумал, не достать ли из холодильника еще пару бутылок и не посмотреть ли какое-нибудь дурацкое кино по телевизору – приличного все равно ничего не сыщешь, ведь кабельное мать так и не подключила, но какая разница, верно? Главное, скоротать как-то долгие часы до вечера, а потом у него будет предлог сходить куда-нибудь пообедать. Потом он вернется назад, с полной ответственностью дернет еще пивка, как всякий солидный домовладелец, заснет под поздние новости, и ему не придется думать аж до утра, пока солнце опять не заглянет в окно.

В горле что-то заклокотало, и он не сразу понял, что это закупоренный внутри, рвущийся наружу горестный вопль. Горячую кожу подернуло холодом, словно у него начинался грипп.

«Что я делаю здесь? Это место мне не принадлежит».

Он заставил себя встать и, слегка пошатываясь, подошел к столу – сколько он уже высадил, четыре или только три? Сев, он разложил перед собой голубые риелторские конверты, записную книжку и картотеку матери – на этом его деятельность закончилась. Свет резал глаза, несмотря на задернутые шторы, как будто дом из умеренно жаркого климата Северной Калифорнии перенесли на кипящую поверхность планеты Меркурий. Хуже того, Тео чувствовал, что его глазами на мир смотрит кто-то другой, точно нарушилось телевизионное изображение и Тео вдруг стало больше одного. Это ощущение он уже много раз испытывал во сне, в страшном сне, но ведь сейчас он не спал. Тот, чужой, не делился с ним своими мыслями, но смутное, навязчивое чувство говорило Тео, что они оба как-то связаны.

Кем бы он ни был, тот другой, Тео он очень не нравился. Это призрачное «Я» оставалось жутко холодным даже в лихорадочно пылающем мозгу. Холодным, как льдинка в хвосте кометы.

Может, у него удар или что-то вроде? «О Господи, только не это...»

Вспугнутые мысли еще какое-то время взрывались и шипели, как фейерверк, а затем ощущение чужого присутствия понемногу ослабло – зашторенную комнату снова наполнял нормальный приглушенный свет, и в мозгу звучала эхом одинокая мысль:

«Умерли. Все умерли».

Тео положил голову на стол и подождал, пока снова не стал собой – в единственном числе. Это просто мимолетное наваждение, подкрепленное депрессией. Умерли не все. Кэтрин, к примеру, живехонька и встречается с кем-то другим. А Джонни – Джонни бессмертен, так его и растак.

«Не смей так думать. Ты сглазишь его, как сглазил ребенка».

Тео отодвинул от себя пиво вместе с этой ужасной мыслью. Но попытка снова сосредоточиться на бумагах оказалась безнадежной – все равно что разбираться в кольцах на срезе дерева. Всякие ипотечные тонкости, пожарное страхование, страхование имущества, страхование права собственности. Работенка на несколько часов – нечего и стараться, когда голова в таком состоянии. Тео увидел в материнской коробке с документами краешек конверта с голубыми и желтыми цветами и вытащил его.

Это оказалась открытка, махровый кич: котенок играет с клубком, а мама-кошка ласково на него смотрит. Внутри напечатаны стишки:

Кто смотрит за мной,

Защищает меня,

Любит и пестует день ото дня?

Это любимая мама моя.

Внизу коряво, точно признание убийцы, приписано:


С днем рождения любящий тебя Тео.


И проклятущие слезы снова тут как тут.

Он не помнил даже, когда подарил ей эту открытку. Судя по почерку, лет в шесть или семь. Удивительно то, что мать ее сохранила – это она-то, королева не признающего сантиментов прагматизма. Интересно, что еще там лежит?

Тео вывернул коробку на диван. Содержимое составляли в основном вполне ожидаемые вещи: страховые полисы, банковские книжки со сберегательными счетами, давно закрытыми – за каким чертом в таком случае их беречь? – но среди них попадались и странные, вроде инструкции по обследованию грудных желез, хранимой в отдельном конвертике, словно порнография. Было несколько отцовских писем – одно, похоже, времен пятидесятых, еще до женитьбы, когда Питер Вильмос служил на Филиппинах, а мать жила в Чикаго. Надежда обнаружить более молодое, пылкое и романтическое отцовское «я» – сломавшееся от столкновения с реальной жизнью, как хотел, но так и не мог до конца поверить в собственной юности Тео, – угасла по прочтении письма.


Дорогая Анна!

Прошло уже несколько недель, вот я и решил написать, потому что ты сказала, что ждешь моих писем. Жизнь у нас, в общем, без изменений. Дженретт, парень на соседней койке, продолжает храпеть как нанятый. Кормежка неважная, Хорошо еще, что дают не сильно много (шутка). Надеюсь, что у тебя и твоих родителей все хорошо и что твой папа уже поправился и вышел на работу. На днях мы строили склад, и я был главный – это труднее, чем может показаться, потому что здесь всегда ветер, «штормит» каждый день, и листы железа разлетаются, а они здорово тяжелые! Но склад мы построили...


За этим следовала еще одна страница, столь же малосодержательная, и подпись – безо всяких «целую тебя» или «люблю», просто «искренне твой».

Интересно, они тогда уже переспали? Краденая ночка в мотеле или в комнате школьного друга, перед отплытием? Это было пугающе близко к тому, что думал об отце Тео в самые худшие моменты – что он способен послать письмо с подписью «искренне твой капрал Питер Вильмос» девушке, которую видел без всего.

Мать сохранила более поздние его письма, а также поздравительные открытки – с днями рождения и годовщинами свадьбы. Старик с годами не стал Казановой, но хотя бы подписывался теперь не «искренне твой», а «целую, Пит».

Маловато, прямо скажем, для целой-то жизни. Другие открытки от Тео (после двенадцати лет практически ни одной), письма от родственников – и, что удивительно, довольно много вырезок из местных газет относительно его ранних успехов. Одна – из «Пенинсула таймс-трибюн» о школьной постановке «Парней и девчонок», с отмеченным фломастером параграфом:


Если другие ведущие партии несколько слабоваты как с вокальной, так и с рунионовской*[6] точки зрения, мы не можем сказать того же о Теодоре Вильмосе, чей жар, энергия и удивительно сильный голос вдохнули жизнь в роль Ская Мастерсона, игрока с золотым сердцем. Молодой Вильмос занял главенствующее место на сцене, и автор этих строк будет не слишком удивлен, услышав через несколько лет, что он исполняет ту же роль на Бродвее...


Тео перебирал другие вырезки, о других постановках и выступлениях хора, где он солировал; здесь имелся даже очерк о первой его группе, из полупанковского журнальчика восьмидесятых «Шреддер». Тео пару раз вспоминал об этой статейке и думал, куда она подевалась – и вот она нашлась.


Солист у них прямо охренеть, ребята, а я такими словами не бросаюсь. Я с самого появления Боно и «Ю-Ту» не слышал ничего такого сердито-красивого и красиво-сердитого. Хочу сказать, что «Итен янг», если удержат у себя этого солиста, приобретут серьезные коммерческие шансы. Не знаю, хорошо это или плохо, но что правда, то правда...


То, что мать, вымарав нехорошее слово черным фломастером, все-таки держала журнальчик под названием «Шреддер» у себя в ящике только потому, что там говорилось о ее сыне, снова вызвало у Тео слезы. Кто бы знал!

«Но картина ясна, не так ли? Джонни, Кэт, эти вырезки... я так и не достиг намеченных высот. Когда же это я отклонился в сторону?»

Вопреки ожиданиям, он впал в депрессию – не только из-за жизни матери, прошедшей так незаметно, но и из-за собственной жизни. Отложив газетные вырезки, он бегло просмотрел остальные бумаги. Какие-то рецепты, пара записок от бабушки Дауд – писем не было, но ведь бабушка свои последние пятнадцать лет прожила у дочери с зятем, с чего бы она стала писать им письма. Записки самые обыкновенные: в одной просьба к Анне зайти за лекарством, в другой, на листке из рекламного блокнота страховой компании, сказано: «Извини, я забыла. Напомни мне завтра поискать, пожалуйста. Мама». Может, на самом деле речь идет о чем-то важном, подумал Тео, о чем-то, имеющем отношение к истории их семьи? Только потом, проглядывая какие-то оплаченные счета, он сообразил: Анна Дауд Вильмос хранила эти каракульки как единственную память о своей матери.

Доброй ночи, Никто.

На миг его снова прохватило холодом, но это был всего лишь холод отчаяния при мысли о двух умерших людях – о трех, считая отца с его извещениями о строительстве сборных складов, – от которых осталось так мало; они ушли в небытие, как брошенные в реку камни, и круги от них держались на воде совсем недолго. Каждый обещает стать кем-то, а потом это куда-то девается.

Тео срочно захотелось выпить еще пива.

Когда он укладывал бумаги обратно в коробку, из коричневого конверта с праздничными рецептами выпал другой, завалившийся туда конверт – вроде как с открыткой, но необычайно тяжелый. Адрес и фамилия матери надписаны старомодным, не слишком разборчивым почерком.

Изнутри, в свою очередь, выпала не открытка, а сложенное письмо. Вес пакету придавали банковская книжка и маленький ключик, приклеенный к последней странице письма пожелтевшей целлофановой лентой. Тео бросил взгляд на затейливую подпись, которую разгадал не сразу:

«Преданный тебе Эйемон Дауд».

Он был почти уверен, что этот Эйемон – один из братьев бабушки Дауд, но не мог припомнить, что она про них рассказывала; бабушка, переехав в Калифорнию, со своей родней больше никаких дел не имела.

Письмо по сравнению с другими эпистолярными памятками матери было довольно длинным. Конверт датировался январем 1971-го, пару лет спустя после рождения Тео. Отказавшись от очередного пива в пользу растворимого кофе, Тео принялся разбирать почерк.


Дорогая племянница!

Тебе, думаю, будет трудно вспомнить меня, ведь мы не виделись с тех пор, как ты была совсем еще маленькой, но только тебя с твоей мамой я и могу назвать родными людьми остальные не в счет. Твоя мать, а моя сестра Маргарет была единственной близкой мне душой из всей нашей сварливой, ни на что не годной семейки. Я виделся с ней редко, а с тобой еще реже, но причина этому мои путешествия, а не отсутствие теплых чувств.

Зная обо мне так мало, ты будешь удивлена, прочитав, что я очень виноват перед тобой и твоей семьей и что вину мою нельзя ни убавить, ни искупить. Объяснить я ничего не могу – по крайней мере в письме. Скажу лишь, что теперь, перед путешествием, откуда возврата не будет, эта вина гнетет меня тяжким бременем. В качестве скромного жеста доброй боли и сожалений о том, что я был таким негодным дядей, я хочу подарить тебе, твоему мужу и маленькому сыну то немногое, что осталось у меня от земных благ.

Это, увы, не фамильное поместье и не сундук с драгоценностями – всего лишь небольшой банковский счет да кое-какие личные бумаги. Деньги твои – их, повторяю, немного, но когда-нибудь они, возможно, помогут тебе оплатить учебу сына или пережить тяжелые времена, которые случаются в нашей жизни.

Я еще раз прошу у тебя прощения, хотя это ни о чем тебе не говорит и, возможно, никогда не скажет. Среди моих скудных пожитков ты найдешь книгу. Если ты как-нибудь на досуге захочешь прочесть ее, не принимай, пожалуйста, содержание за бред сумасшедшего. Это попытка художественной прозы, хотя, боюсь, и не очень успешная – нечто вроде сказки, которая, надеюсь, все-таки найдет своего читателя. Только вот конец я так и не сочинил. Все концы для меня сейчас сводятся к одному.

Желаю тебе и твоей молодой семье, здоровья и счастья.


Тео зажмурился, потряс головой и перечитал письмо сызнова. С прочими материнскими памятками оно совмещалось не лучше, чем в первый раз. Среди удручающей нормальности оно занимало особое место – прямо-таки маленький рассказ О'Генри.

Ключик должен быть от банковского сейфа, это ясно. Книжка с разлинованными страничками, полными рукописных пометок, выдана неким «Трэвелер-банком», адрес – Дуэнде-стрит, здесь, в Сан-Франциско. Тео никогда не слышал о такой улице, но стертая, сделанная под копирку схема показывала, что она находится где-то в районе Русского холма. Сумма счета приближалась к пяти тысячам – неплохие деньги тридцать лет назад, но не то наследство от богатого дядюшки, о котором люди мечтают. Их все сняли где-то через неделю после проставленной на письме даты, и к счету, видимо, больше не обращались. Забавно, что мать никогда не упоминала о них, но это, в общем, в ее характере.

Тео вспомнил теперь, что бабушка пару раз точно говорила о своем брате Эйемоне. Говорила, что он самый красивый у них в семье, вот только корней, добавляла, так и не пустил. Она, кажется, в самом деле любила его, как говорилось в письме. Тео припомнил и другие ее слова – если бы его ум, мол, да приложить к делу (вроде бы тоже о нем, об Эйемоне), он миллионером бы стал. Только от одних книжек, мол, проку не жди – локтями тоже работать надо.

Что же стало с этим человеком? Был ли он болен, когда писал это письмо? Это его «путешествие, откуда возврата не будет» звучало не слишком хорошо. И что он такого сделал, если вздумал извиняться перед матерью Тео, которую, судя по всему, едва знал?

Счет давно очищен, но где же бумаги, о которых упоминается в письме? Тео знал, что у него есть более неотложные дела, но письмо от двоюродного деда было единственным в архиве матери, что не вызывало депрессии. После той странности, что произошла с ним недавно, Тео вдруг очень захотелось делать хоть что-то, и прежде всего – выйти на свежий воздух.

И почему этот ключ все еще здесь? Он явно от сейфа, но даже если сейф вместе с «Трэвелер-банком» до сих пор на месте, надо знать его номер. Это, наверное, можно сделать вполне легально – сказать, что содержимое входит в имущество матери, и попросить назвать номер, но тогда, видимо, придется ждать официального утверждения или еще какой-то фигни.

Чувствуя утомление от одной этой мысли, Тео подцепил ногтем ленту, приклеивающую ключ к письму. Древний целлофан отошел, ключ повис, и под ним открылись чернильные циферки, которые он раньше скрывал: «612».

* * *

Искомый дом он обнаружил на поперечной улочке, на середине склона крутого холма – один из образчиков сан-францисского викторианского стиля, до того узкий, что легко было пройти мимо, не заметив вывеску «Трэвелер-банк». С первого взгляда Тео подумал, что для банка это странное место, потом предположил, что кто-то сохранил название, но изменил характер заведения – что теперь здесь ресторанчик из тех, в которые ходят только по наводке друзей, или студия графики. Для современного банка помещение слишком мало, и улицу никак не назовешь оживленной, где клиент может зайти в твою дверь случайно.

Входная дверь была стеклянная, но свет внутри, видимо, не горел, и Тео ничего не мог разглядеть там. Под вывеской имелась решетка переговорного устройства, и он нажал на кнопку рядом с ней.

– Крраук мурркагль морнт? – ответил ему нервный голосок – возможно, и человеческий.

– Добрый день. У меня здесь депозитарный сейф.

Через пару секунд дверь зажужжала. Тео открыл ее, оказался в темном вестибюле с лестницей и поднялся наверх. На первой площадке его ожидала полная девушка с прямыми светлыми волосами.

– Вы сказали, у вас здесь сейф? – Говорила она с акцентом – кажется, восточноевропейским.

– Да. Я его унаследовал от матери, а ей сейф передал ее дядя. – Тео вручил девушке письмо и книжку. – Вот, посмотрите сами. У него и счет здесь имелся. – Тео предъявил ключ. – Сейф номер 612.

– О-о, – сказала она так, будто он уведомил ее о скором начале ядерной войны. – О, нет.

– Простите?

– Я говорю, мистера Корни нет на месте. – Тем не менее она позволила Тео пройти.

Он еще не видывал такого маленького операционного зала, если это помещение действительно было таковым. Величиной с викторианскую парадную гостиную и обставлено примерно так же. На стенах в запыленных вычурных рамах висели портреты суровых мужчин в старомодных черных костюмах – посетителю из-за тесноты казалось, что они сидят у него на голове. Четверо настенных часов показывали разное время, но вместо Лондона, Токио и прочих финансовых центров на табличках под ними значилось Гластонбери, Каркассон, Александрия и Персеполис. Какая-нибудь шутка с большой бородой, что ли? Тео слышал эти названия, но зачем кому-то понадобилось знать, какое там время? Все прочее офисное оборудование, похоже, поставили еще в эпоху пара, кроме одной здоровенной машины вроде телетайпа – эта неплохо бы смотрелась в фильме о Второй мировой войне.

– Но сейфы-то у вас сохранились?

– Да-да. В задней комнате, – торопливо кивнула она и указала на дверь, обрамленную портретами двух грозных патриархов.

– И когда же ваш мистер Кори вернется?

– Не Кори – Корни. Как у дерева. Я не знаю. – Готовность, с которой она подтвердила существование сейфов, исчезла бесследно, снова сменившись беспокойством, – Он редко бывает. Может быть, пятница. Или понедельник.

Тео, оглядев помещение снова, увидел в стеклянной витрине чучело вороны.

– А остальное время вы здесь одна?

Ее черты, несколько коровьи, выразили еще более сильную тревогу.

– Не одна. Есть другие. Рядом с нами «Пан-Пасифик новелтиз».

– Ничего плохого я не имел в виду – просто хотел сказать, что это странно. Это ведь банк, я не ошибся? Ни разу еще не видел такого банка.

– Многие наши клиенты очень старые, наверное, – пожала плечами она. – Они сюда не приходят. Раньше было много посетителей, но давно. Теперь почти все операции делаются по телефону, по факсу. – Девушка показала на телефон с наборным диском и загадочную машину. – Я только на вопросы отвечаю, почти всегда.

– На какие же это вопросы?

Она вспыхнула, отчего сразу похорошела.

– Ну, включен факс или нет.

Ему стало неловко за то, что он учинил ей допрос. Она ведь не виновата, что работает в шарашке, которая скорее всего занимается отмыванием денег.

– Извините. Вы только проводите меня к сейфу, а потом можете вернуться к своей работе.

– К сейфу?

– Ну да. Вы ведь сказали, что они в задней комнате?

– Но мистера Корни нет.

– Я ведь не ссуду прошу. Тот сейф принадлежал моему родственнику, а теперь он мой. У меня есть письмо, в котором мой двоюродный дед передает сейф моей матери, есть фотокопия ее письма, где она назначает меня распорядителем своего имущества, и есть ключ. Все вполне законно. Вон в ту дверь, да?

Девушка, стиснув руки, смотрела на старинный телефонный аппарат, думая, видимо, не позвонить ли ей своему отсутствующему боссу, чтобы тот приехал и спас ее от ненормального, который вздумал использовать «Трэвелер-банк» в , качестве банка.

А может, она собирается огреть Тео десятифунтовой бакелитовой трубкой, если он будет продолжать в том же духе.

Задняя комната по сравнению с полумраком и солидностью передней выглядела как поп-артовская картина. Голая лампочка в гнезде проводов, прикрытых некогда абажуром, напоминала солнце в центре средневекового планетария. На полках стояли длинные узкие ящики, но большинство из них, похоже, содержало банковский архив в виде заполненных от руки карточек.

– Мистер Корни хочет, чтобы кто-нибудь ввел это в компьютер, – извиняющимся тоном сказала девушка.

Тео с трудом удержался от смеха при мысли, как какой-нибудь бедолага будет маяться с этим наследием девятнадцатого века. Если это не задняя комната конторы Скруджа и Марли, то чертовски хорошая ее имитация.

– Вы только покажите мне сейфы, пожалуйста.

Металлические сейфы занимали на полках собственный участок с. ветхой ковровой дорожкой на полу и древним крутящимся стулом, поставленным не иначе как для Боба Кратчета*[7]. Тео нашел № 612, сел, поставил ящик себе на колени и стал поворачивать ключ в замке. Ключ был правильный, просто замок давно не открывался, но после нескольких попыток он заскрежетал и уступил. Тео не удивился бы, если бы из сейфа ударило облако пыли – ему казалось, что он вскрывает гробницу Тутанхамона.

Вместо золота и драгоценностей, на что он, впрочем, и не рассчитывал, внутри обнаружилась тетрадь в кожаном переплете.

Тео простился с переполошенной служащей банка и сошел с лестницы. Как заядлый читатель сказок, он наполовину ожидал, что десять минут, проведенные им в «Трэвелере», на деле обернутся десятью часами, ожидал увидеть луну на небе и пустую по ночному времени улицу, однако снаружи по-прежнему стоял прозаический день. По коротенькой Дуэнде-стрит Тео вернулся к своему мотоциклу. Солнце светило. Ветер, несущий запахи залива по крутой дороге, трепал волосы и одежду.


Тео зашел пообедать в «Денни». Дожидаясь сандвича с индейкой, он положил сахар в кофе и открыл тетрадь.

Убористый почерк Эйемона Дауда разбирать теперь было проще – то ли потому, что Тео к нему уже привык, то ли потому, что свою «попытку художественной прозы» Эйемон писал не в такой спешке, как письмо племяннице. В начале рукопись напоминала скорее автобиографию, чем роман, но этот традиционный прием восемнадцатого-девятнадцатого веков Дауду был, видимо, ближе образцов более современного стиля. Когда он, интересно, родился? Тео попытался вычислить это, исходя из смерти бабушки Дауд в начале восьмидесятых. Если Эйемон был ее старшим братом и разница между ними составляла лет пятнадцать, что в больших семьях совсем не редкость, он мог родиться где-то в конце 1890-х, что вполне объясняло его литературные предпочтения.

1890-е... Впервые прочитать Хемингуэя Эйемон мог разве что в возрасте Тео.

Из этого также следовало, что «путешествие, из которого возврата не будет» могло в 1971-м означать его естественную смерть.

Сандвич в гнездышке из жареной картошки словно с неба к Тео спорхнул – официантка спешила к другому столику.

Для еды Тео пользовался одной рукой – другой он перелистывал страницы.

«Я всегда был непоседой», – так начинался рассказ.


В более ранние времена, в стране моих предков, я, возможно, принадлежал бы к числу рыбаков, заплывавших в далекие, неведомые земли – Уэльс и Корнуолл, или же – будь у меня несколько иной склад ума – стал бы священником, несущим Слово Божие на маленькие островки Ирландского моря. Но мне выпало родиться в мире, где даже до самых дальних районов Азии добраться было легче, чем моим пращурам до графства Корк. Я по достоинству ценил преимущества этого куда более тесного мира, но даже ребенком не любил того, что рост знаний и сокращение расстояний сделали с Тайной.

Книги были парусными судами моего детства. С выметенных ветром улиц Чикаго они уносили меня в Багдад, Броселианд*[8], Спарту и Шервудский лес. Временами (детство у меня было не особенно счастливое, и не только из-за бедности) все эти места казались мне гораздо реальнее унылого мира булыжника и цемента, в котором я жил.

Я решил, что должны быть миры лучше этого, и тем, сам того не ведая, определил курс своей жизни. Должно быть что-то лучшее, чем наш вечно холодный и темный дом на Калюмет-авеню, где дважды в час грохочут над головой поезда.


Эйемон Дауд, или, вернее, герой его повести, впервые убежал из дому в двенадцать лет. Маршрутом бродяг-хобо он добрался до самого Денвера, где его сцапала дорожная полиция и отправила обратно в Чикаго. Отец всыпал ему по первое число, но больше на трехмесячное отсутствие старшего сына, похоже, никак не отреагировал.

В пятнадцать Эйемон сбежал снова. На этот раз он попал в Сан-Франциско и, добавив себе лет, нанялся на шедшее в Китай судно. Было это еще до начала Первой мировой, и юный Эйемон после знакомства с опасными экзотическими тихоокеанскими портами заключил, что Тайна, к счастью, еще жива. Он видел, как японского матроса, сбившего с ног старушку, забили до смерти на улице в Ханчжоу, и получил свой первый сексуальный опыт в Лункоу с проституткой, немногим постарше его самого (звали ее Первый Дождь, и она сбежала из родной деревни в Шаньси). Дауд – или лирический герой, носящий его имя – прожил с ней несколько месяцев, но жажда странствий снова овладела им, и он подался обратно в Штаты на корабле, заходившем по пути на Гавайи.

К тому времени как Дауд впервые увидел танец хула – для молодого человека в начале столетия куда более волнующее и сексуальное зрелище, чем в его конце, – Тео доел свой сандвич и попросил еще кофе. Долгие летние сумерки уже опустились на город, машины за окнами ресторана зажигали фары.

Тео пролистал несколько страниц, исписанных мелким почерком, вплоть до 1916 года. После вступления Соединенных Штатов в войну Дауд записался на флот. Год спустя он плавал в качестве кока на корабле «Орегон», но поскольку корабль был учебный, в бою так и не побывал – и не особенно сожалел об этом. Потом он пытался устроиться в Сан-Франциско, порту приписки «Орегона», и даже сделал предложение дочке портового докера Лиззи О'Шонесси, но тяга к путешествиям по-прежнему не давала ему покоя. Демобилизовавшись в середине двадцатых, он уехал из города. Братья Лиззи грозились убить его в случае возвращения, но, видимо, только за обман: если бы Дауд сделал девушке из ирландской семьи ребенка и отказался жениться, он вряд ли ушел бы от них живым. Дауд, теперь уже на торговых судах, ходил в Европу, в Африку и на Ближний Восток, всегда готовый к приключениям, еще в детстве растревожившим в нем романтическую жилку. И приключения случались с ним, чему Тео невольно завидовал, хотя и не был уверен, что они происходили в действительности.

Тео съел кокосовый пирог и выкладывал на столик деньги, собираясь домой, но тут ему в глаза бросилась фраза в конце одной из ненумерованных глав.


Я сошел на берег в Индии с карманами чуть полнее обыкновенного, и там мне в руки попала книга, изменившая всю мою жизнь.


Тео захотелось немедленно прочитать, что там дальше, но ему не давало покоя чувство, что он оставил дом незапертым. Он не думал, что задержится так надолго, и свет, конечно, не зажег. Дом стоит открытый и темный – заходи, кто хочет. Неохотно закрыв тетрадь, Тео вышел на стоянку к своему мотоциклу.


Три-четыре пива на ночь, чтобы крепче спать, уже не казались ему такими заманчивыми: повесть Эйемона захватила его целиком. Тео устроился на диване с настольной лампой, выключив весь прочий свет, и впервые оценил тишину маленького дома.

Повествование – до сих пор настолько реалистичное при всей своей живописности, что Тео начинал рассматривать его как подлинную автобиографию, несмотря на предупреждение автора, – теперь приняло по-настоящему странный оборот. Эйемон писал, как обнаружил на базаре в Хараппе некую книгу, очень известную, хотя и редкую, но названия ее не упоминал. «Мне так посчастливилось, – рассказывал он, – что я поневоле задумался, в одной ли удаче тут дело». Как бы ни называлась книга, она пробудила в рассказчике интерес к неким загадочным местам, о которых он, как и о книге, знал понаслышке, но не думал, что туда и вправду можно попасть. «Волшебные края, – так говорил он о них, – куда ведут пути, совсем почти стершиеся из памяти человечества».

По мере увеличения странности повествования речи рассказчика делались все более смутными, с многочисленными ссылками на какие-то «опыты» и «занятия», а также на растущий интерес к «Внешним Землям» или «Нездешним Полям» – так что интерес самого Тео к расшифровке дедовой рукописи несколько остыл.

Зевнув, он отвлекся от описания «врат, ведущих в прихожую Города и его полей» и поразился, увидев, что время перевалило за полночь. Он, несмотря на намеренную туманность повествования, пролежал с книгой на диване больше трех часов – неудивительно, что он так устал.

Вернувшись к месту, на котором остановился, он еще раз прочел про «город за пределами всех наших знаний, более живой и более внушающий страх, чем любая метрополия Запада и Востока».


И вот наконец я нашел путь к нему – или думал, что нашел. В следующую безлунную ночь мне предстояло выяснить, напрасны были годы моих трудов или нет.

Предстояло исполнить свое заветное желание или же увидеть крах всех моих надежд.


За стенами дома раздался стон, и Тео, вздрогнув, выронил тетрадь. На миг ему показалось, что это плачет ребенок, но он тут же успокоился. Какой-нибудь соседский котяра сидит на заборе, заявляя о своих территориальных претензиях или о пылкой любви.

Какие звуки они иногда издают, ублюдки!

Но не успел Тео обрести покой и заложить тетрадку счетом за коммунальные услуги, звук повторился, на этот раз сделавшись еще громче. Тео покрылся мурашками, волосы на затылке стали дыбом. Ничего подобного он в жизни еще не слыхивал: точно кто-то стонет от нестерпимой боли, но при этом как-то отрешенно, с подвыванием – безнадежно заблудшая душа, да и только. Выяснив, что лампочка в патио перегорела, Тео отыскал на кухне фонарик и вышел в заднюю дверь. Чуть ли не впервые он пожалел, что у него нет оружия.

Когда он вышел, звук прекратился. Тео постоял, сдерживая дыхание и спрашивая себя, почему от воплей похотливого кота сердце у него тарахтит, как ударные в рэйве. На дворе теперь стояла полная тишина, даже сверчки угомонились, но он не мог избавиться от иррационального чувства, будто что-то явилось за ним – что-то еще более чужое, чем то холодное присутствие, которое он испытал днем.

Он повел лучом фонарика вдоль задней изгороди, через засыхающую клумбу, которую снова забыл полить, в густую поросль под вязом в углу двора. Никаких кошачьих глаз, сверкающих в темноте. Вообще ничего. Он, наверное, просто перенервничал. Логично как будто, но Тео почему-то не мог в это до конца поверить. Скорее уж то, что производило этот шум, услышало, как он выходит, и убежало.

Память о голодном, скорбном звуке не прошла даже полчаса спустя. Тео, хотя и устал, никак не мог уснуть, пока не встал и не зажег лампочку в ванной, чтобы свет падал в дверь его спальни, напоминая ворота в загадочную страну мечты.

6

ЗЛАЯ ЛУНА

– Никакой я вам не Культяпка, – сказал человек, хотя никто его и не слышал.

Он забился еще глубже в угол, подальше от ветра, который рыскал у входа в переулок, как собака, норовящая подкопаться под забор.

– Меня не Культяпкой звать. – Он похлопал себя по карману – может, ему только померещилось, что он допил бутылку? Нет, не померещилось. – Черт.

Неправильно это, отбирать у человека имя. Точно мало того, что его заслали в чертов Вьетнам, где он оставил обе ноги и кусок руки – но там-то его хотя бы называли настоящим именем, даже звание впереди ставили, чтобы крепче, значит, держалось. Рядовой морской пехоты первого класса Джеймс Макомбер Эгглс, вот как. До тех самых пор, пока его не доставили по воздуху из Анхоа обратно в Штаты. А когда он в первый раз выехал на улицу на своей коляске, парни около судейской лужайки стали звать его Культяпка Джим – обидно, конечно, но все-таки как будто бы и по имени. Теперь его зовут просто Культяпка, и это его злит, по-настоящему злит. У человека можно отнять ноги и кусок руки, но имя отнимать нельзя. Это неправильно.

– Где этот котяра? – Он вроде как подружился с этим тощим зверюгой – кот жрет остатки его еды и греет его, но уже два дня, как того не видать. – Удрал, скотина. – Какая– никакая, а все компания. Хоть бы вернулся, что ли.

Не так уж много ему и надо. Чтобы кот нашелся. Второй носок, чтобы надевать на культю руки – зимой, когда задувает с озера, ее так ломит, что мочи нет. Чтобы кто-нибудь приделал колесики от скейтборда к его тележке – тогда он опять ездил бы по тротуару, как положено, а не таскался на старой картонке. Это унизительно. Он ветеран, блин, морской пехотинец. Уж колеса-то ему причитаются. Он ведь не так много просит. И бутылочку бренди. Не какого-нибудь дорогого, обыкновенного бренди, от которого глотке приятно и все прочее тоже перестает болеть. Он не пил бренди с тех пор, как тот мужик в хорошем пальто дал ему полбутылки в позапрошлое Рождество, но все время о нем вспоминает. Это вам не тот дерьмовый сироп от кашля, который почему-то вином называется.

Он порылся в своих вещах, откапывая пластиковый пакет, который нашел недавно – хороший, плотный, из магазина одежды, не продуктовая рвань, та мигом по швам расползается. Надо проделать в этом новом мешке дырку и надеть на шею, тогда по ночам не так холодно будет. Прямо как воротник от скафандра, к которому астронавты шлемы привинчивают – клево, наверное, спать зимой в скафандре. Окошко, куда выглядывают, можно закрыть, и будет совсем тепло, пока утреннее солнышко не пригреет.

Кот, носок, колесики, бутылка бренди и хренов скафандр.

Из кучи хлама в конце переулка донесся стон, и человек, когда-то звавшийся рядовым первого класса Джеймсом М. Эгглсом, вздрогнул.

– Ты, что ли, котяра? – Да нет, на кота не похоже. Больно уж низко.

Убили кого-то и бросили, а он, бедняга, живой еще, была его следующая мысль. Куча мусора заколебалась и опять успокоилась. Стон прозвучал снова, громче.

«Ни хрена. Обдолбанный какой-то завалился дрыхнуть в моем переулке. Никакого тебе уважения».

Он сел, помогая себе здоровой рукой, и наставил обрубок на шевелящуюся груду картонных коробок и рваного пластика.

– А ну вали отсюда! Тут приличные люди спят. – Голос дрожал больше, чем ему было желательно. – Это мое место. – А если наркоша, который там залег, не какой-нибудь маленький и костлявый? Если это молодой парень? Нанюхался ангельского порошка, руки и морда в кровь исцарапаны, мускулы узлами, что твои змеи? А может, там вообще не человек? Здоровая собака вроде питбуля. Крыса его укусила, он и взбесился. Как выскочит сейчас, пасть в пене, глаза красные...

– У меня нож есть, – соврал он и мысленно добавил нож в список желаемого, за астронавтским скафандром. – Порежу в натуре, понял? Мне проблем не надо, а ты запросто можешь нарваться.

И тогда из кучи мусора медленно поднялась обтрепанная тень, порождение злой луны. Человек сначала подумал, что слишком глубоко закопался в свою нору и не чувствует, как сильно задуло с озера. Что ветер облепил того другого обрывками пластика и бумаги и мешает его разглядеть.

Фигура качнулась и сделала неверный шаг к человеку.

– Сказано тебе, у меня нож! – заверещал бездомный. – Не подходи!

Но когда тот повернулся к нему – медленно, точно ни слова не слышал из сказанного и только теперь как-то почуял его, человек внезапно понял, почему у неизвестного такой странный вид. Потому, что под клочьями и обрывками нет никакого тела и под скомканной газетой не прячется растерянное лицо наркомана. Эта засаленная маска и есть его лицо, последнее, которое человеку суждено увидеть.

Сердце поднялось к горлу, как лифт, загородив доступ воздуху. Человек, отталкиваясь руками, потащился к выходу из переулка, к людям – мало ли кто стоит на углах в теплую летнюю ночь, в какой-нибудь дюжине ярдов отсюда. Даже его мучители должны помочь ему против этого ужаса! Он пытался крикнуть, но словно несколько кубов кладбищенской земли рухнуло на него, придавило к земле, а что-то, пахнущее тухлым жиром и старыми костями, зажало нос и рот. Оно давило, давило, пока Джеймс Макомбер Эгглс не уступил врагу свое старое искалеченное тело и не улетел с беззвучным криком в пустоту.


Долго, очень долго не испытывал он этого странного, но приятного ощущения. Долгие века в темном холодном месте, где не было никого, кроме таких, как он сам, и где он подкреплялся мерцающим теплом своих несчастливых соседей (избегая тех, чья несытость была еще глубже и сильнее, чем у него), почти целиком отняли у него те зачатки сознания, которыми он когда-либо обладал.

Свобода его, однако, была неполной. Принуждение пронизывало ее насквозь, как красный рубец. Весь его голод, вся ненависть к живому и ничем не стесненному сосредоточились вокруг пятнышка жизни под названием «теовильмос» – его добычи. Когда он перемещался в эту плоскость, добыча была близко, совсем близко, но бесплотный охотник не был готов ее взять. Однако голод, жгучий голод почти что свел их, преодолев неподдающееся измерению расстояние. Только миг – потом иррхе пришлось уйти, переместиться в другую точку, где плоскости соприкасались плотнее и ему легче было совершить переход в ту физическую реальность, где двигалась его добыча.

Чумной дух размял свои новые члены, испробовал новые органы чувств. Теплая жизнь окружала его – теплая жизнь и холодная геометрия камня. Давно, очень давно не бывал он в этой материальной плоскости, не ощущал этих восхитительных болей. Он пытался смотреть глазами своего краденого тела, но испытывал трудности с их фокусировкой. Собственные его чувства оставались при этом острыми. Он чуял близость других живых существ вроде того, чье тело он занял: они двигались и производили звуки сразу за выходом из замкнутого пространства – беспечные, словно птицы, порхающие около ветки, где притворяется спящим леопард.

Пора было начинать охоту, но иррха еще медлил. Занятая им оболочка казалась ему не совсем правильной, некомплектной. Укороченные конечности не держали равновесия. Иррха захватил это тело потому, что оно оказалось поблизости от места его перехода, и потому, что хозяин тела, как он чувствовал, не должен был оказать ему особого сопротивления – путешествие утомило иррху, и он знал, что силы надо беречь, но экономия, как видно, не пошла ему впрок.

Иррха задержался, чтобы как-то поправить дело. Теперь, когда он стал частью этой плоскости существования, ему предстояло трудное физическое передвижение, и тело должно было выдержать долгое путешествие. Оно должно быть также достаточно крепким, чтобы схватить теовильмоса и доставить его в темное место, как было приказано.

Возможно, думал иррха на свой бессловесный лад – возможно, что вызвавшие его из небытия, покончив с теовильмосом, отдадут духу его добычу. И он, иррха, утолит наконец свой голод.

7

ЛЕС

После стольких изнурительных исканий (и стольких безуспешных попыток) увидеть наконец перед собой этот сказочный город с его сверкающими башнями и заполненными народом улицами, где побывало так немного людей, а вернулось назад и того меньше, – значило понять раз и навсегда, что наука просто обман, а так называемые «человеческие знания» – набор отговорок и полуправд. Глядя на это захватывающее дух зрелище и не зная, что со мной будет дальше – возможно, это незнание было благословением Судьбы, – я понимал, что жизнь моя переменилась бесповоротно и что все мои поиски в неизведанных краях моего мира, среди самых странных людей и ситуаций, были лишь краткой и путаной прелюдией к этому моменту...


Как раз подходящее место, чтобы прерваться. Тео завернул тетрадь в полотенце и положил в рюкзак, решив взять ее с собой в машину, а не совать в коробку вместе с прочим багажом. Из того небольшого количества вещей, которые он перевозил в хижину, только она была незаменимой.

Уважение Тео к сочинителю возрастало по мере увеличения невероятности сочинения. Великой или даже просто хорошей прозой произведение Эйемона считаться никак не могло – во-первых, слишком уж оно грешило риторикой и сказывалось влияние бульварщины, которой Эйемон зачитывался в юности; во-вторых, оно больше смахивало на лекцию с показом слайдов, чем на роман, и малозначительным событиям часто уделялось не меньше внимания, чем куда более важным. При всем при том Тео не мог не признать, что в своем роде это очень интересная книга. Несмотря на намеренные умолчания (всякой фигни типа «но об этом говорить больше не стану») и явные заимствования у Лавкрафта, неустанные старания героя в поисках таинственного волшебного города захватывали по-настоящему. Интересно, сумеет ли автор, когда его персонаж нашел наконец свой город, довести замысел до кульминации – иными словами, кем окажется на поверку дядюшка Эйемон: настоящим писателем или просто любителем, надергавшим приправу для своих реальных жизненных приключений из лавкрафтовских «Фантастических историй».

Теперь, поместив вырученные от продажи дома двести тысяч в банк – обнадеживающе обыкновенный банк на главной улице, с множеством кассиров и автоматических наружных камер, Эйемон такой нипочем бы не выбрал, – Тео мог не только спокойно дочитывать книгу, но и подумывать о ее публикации. Двухсот тысяч, даже если жить в дорогом районе Бэй-Эриа, ему хватит на несколько лет. Эти деньги, возможно, следовало бы вложить в первоначальный взнос на собственный дом, но тогда ему понадобится другой источник дохода, чтобы получить ссуду, а чистой суммы после выплаты материнской ипотеки и прочих долгов хватит разве что на бойскаутскую палатку в дальних окрестностях города. Нет, лучше уж снять жилье и подождать немного, пока он не придумает, как поставить свою сыгравшую под откос жизнь обратно на рельсы.

И почему бы, раз уж у него завелись деньги, не издать дядину книгу? Солидный издатель вряд ли за это возьмется, но примерно за тысячу долларов ее уж точно можно будет напечатать. Можно посвятить книгу матери и отправить несколько экземпляров в местные библиотеки. От забвения Анну Вильмос это не спасет, но все-таки...

Тео в последний раз оглядел ее чистую, безликую гостиную – подлинное ее наследство, переходящее теперь к незнакомой ей молодой паре. Он в долгу перед матерью, так или нет?

Она сказала, что никогда не любила его так, как следовало. Что он должен испытывать после этих слов – чувство горечи или, наоборот, гордость за нее, старавшуюся изо всех сил, да и за себя, поскольку он вырос приличным в общем-то человеком? Пускай не таким уж успешным, но не преступником все-таки, не домашним тираном. Мама сделала что могла. Может быть, некоторым людям просто не надо становиться родителями.

Это направило его мысли в нежелательную сторону. Он взял рюкзак и вышел к машине. Мотоцикл помещался во взятом напрокат трейлере.

«Ну, прощай, дом. Вряд ли я буду сильно скучать по тебе». Теперь здесь будут жить другие люди – Маршаллы, кажется, их фамилия. Он, Тео, больше никакого отношения к нему не имеет. При расставании, наверное, полагалось бы чувствовать себя по-другому? Он и чувствовал бы, будь с этим местом связаны какие-то хорошие воспоминания. Памяти о последних неделях матери ему на всю жизнь хватит. Вот еще одна причина расстаться с домом, более даже веская, чем деньги.

Тео и в старом их жилище никогда не чувствовал себя по-настоящему дома. Как и там, где они жили с Кэт. Что же с ним не так? Он сел за руль и стал выводить трейлер с подъездной дорожки на улицу, стараясь не задеть пикап, который какой-то идиот припарковал в добрых полутора ярдах от тротуара. Миссис Крейли подошла к забору посмотреть, как он уезжает. От садового шланга в воздухе рядом с ее бесстрастным лицом стояла радуга. Тео весело помахал ей в память о былом. Она не стала его разочаровывать и не помахала в ответ.

* * *

По шоссе № 280 Тео ехал медленно – и не только из-за трейлера, прицепленного к маленькой, маломощной материнской машине. День в конце лета и тысячелетия был хорош, а собственное нытье ему уже надоело. Не лучше ли немного насладиться моментом, для разнообразия? Веселого, конечно, мало, но если взглянуть с правильной стороны, то он, возможно, уже достиг трудно определимого дна и начинает понемногу всплывать. Он чувствовал бы себя более уверенным на этот счет с красивой и умной женщиной на пассажирском сиденье, готовой разделить с ним начало новой жизни, – но, как верно заметили Мик и Кейт*[9], ты не всегда получаешь то, что хочешь.

В пятнадцати милях южнее Сан-Франциско он увидел первый знак «осторожно, олени»: черный силуэт, застывший в прыжке на желтом ромбе, напоминал средневековый герб. У Тео потеплело на душе, хотя он слышал, что жители гор Санта-Крус относятся к оленям, как к большим крысам, которые губят сады и топчут свежеполитые лужайки.

Пусть их. В нем самом мысль о жизни среди диких оленей вызывала приятное волнение, а засеивать газон он не собирался. Он стал крутить радиоприемник, пока не поймал громкий и бодрый мотивчик, что-то дурашливо-веселое от «Айси-Диси». Справа от него, наверху, курчавились завитки тумана – это сгущался на гребне горы влажный морской воздух, – но небо над шоссе было безоблачным, и солнце освещало ему дорогу.

Забавно наблюдать, как рано угасает день в горах – точно время здесь измеряется как-то по-другому. Часы на приборной доске «тойоты» показывали всего 3.30, и небо над дорогой голубело по-прежнему, но под деревьями уже залегли глубокие тени.

До этого Тео бывал в хижине всего один раз, а проселки по обе стороны от хребта Скайлайн зачастую обозначаются плохо. Сейчас он ошибся точно так же, как и в тот первый раз, и принял одну извилистую дорогу за другую, но спохватился намного быстрее и волновался по этому поводу намного меньше; тогда ему пришлось звонить женщине-агенту по сотовому и спрашивать дорогу у нее – процесс не менее сложный, чем дистанционная операция на головном мозге.

До четырех он уже перевалил на прибрежную сторону гор, хотя вид на океан перед ним еще не открылся. Дорога под названием Марипоза вывела его на необозначенную асфальтовую полоску, которая и служила подъездной аллеей к его хижине и двум-трем другим домикам, рассыпанным среди мамонтовых деревьев, елей и краснокорой мансаниты. Солнце все еще стояло над деревьями, но растущие за хижиной вечнозеленые великаны уже погрузили в сумрак дом и бугристый, в густом бурьяне двор – Тео даже пожалел на миг о своем решении. Он вылез из машины и постоял, вслушиваясь в тишину, быстро поглотившую краткое эхо от захлопнутой дверцы.

«Ты ведь этого и хотел, разве нет? Чтобы ничего не отвлекало. Место, где можно подумать, сложить все заново».

Ключ, как и обещала риелторша, висел на гвозде, который неприметно для посторонних торчал в заборе, неизвестно зачем отделяющем заросший передний двор от не менее заросшего заднего. Бурьян, простираясь во все стороны, плавно перетекал в лес, переваливал через холм, а там уже скорее всего спускался к океану. Странно было, покинув совсем недавно аккуратно вылизанный квартал, где жила мать, очутиться здесь, где соседей не видно и не слышно – разве что им вздумается палить из автомата у себя на дворе.

Тео слышал, что в горах и такие люди встречаются – оставалось надеяться, что это скорее исключение, а не правило. Он от Скайлайна, от главной дороги, добирался сюда полчаса. Сколько времени понадобится полиции или «скорой»?

«Ты сам так захотел, парень, – сказал в ушах голос Джонни. – Кончай бухтеть».

Войдя в дом, он немного воспрял духом. Всего одна комната, ванная и чуланчик, но устроено все очень славно, как ему и запомнилось: участок для кухни, каменный очаг, полы везде деревянные, лакированные, кроме углубленной, покрытой ковром зоны в центре. Телевизора нет, и вряд ли тот, что он привез от матери, будет много ловить со своей антеннкой – но если приспичит, всегда можно тарелку поставить. Домик он снял на год – будет время разобраться, что ему надо, а чего не надо. Во всех смыслах.

Кровать помещалась в углу, чуть выше его головы – настоящие полати, с лесенкой. Внизу книжный шкаф и удобное на вид кресло – и то, и другое оставлено прежним владельцем, на что Тео охотно дал согласие. Одно из больших окон выходило в гущу деревьев, но обещало хорошее освещение днем. Тео представил, как будет сидеть здесь и читать «Моби Дика» или еще что-нибудь, что давно уже собирался, – как называется эта книга Пинчона, с которой Кэт к нему приставала? «Выкрикивается лот № 49»? Ну, а что? Он и ее бы прочел. Будет ездить пару раз в неделю за продуктами и заходить в книжный. Чтение, игра на гитаре – может, он снова начнет песни писать, как предлагал ему Джонни. И прогулки по горам на мотоцикле, иногда до самого моря, а потом по берегу до Сан-Франциско, чтобы культурой подзарядиться. Все это с чувством, не спеша. С думами о том, что потеряно за последние годы, и о том, где найти это вновь.

Почувствовав себя лучше, Тео начал таскать из машины коробки.


У этого города много имен – Авалон*[10], Сибола*[11], Тир Нан Ог*[12] и, без сомнения, еще дюжины, которых я никогда не слышал: я ведь говорю только на общеупотребительном языке этого места, о чем расскажу позже, между тем здесь существует много других наречий. Сам я дал городу имя Новый Эревон, по знаменитому произведению Сэмюэля Батлера*[13], но в этом мной руководило человеческое тщеславие (мне думается, с другими названиями дело обстояло точно так же). Жители мегаполиса и обширной сельской местности за его пределами называют его просто «Город», поскольку он здесь единственный и доминирует над всем прочим так, как ни одному земному городу еще не удавалось...


Тео был заинтригован. В первый раз Эйемон Дауд признался, что мифическая страна, которую он до сих пор описывал в восторженных, но весьма сдержанных выражениях, находится не в отдаленных, но все же реальных местах планеты, как Шангри-Ла или Эльдорадо, а где-то... за пределами реальности.

Авалон. Это как-то связано с королем Артуром, верно? Но Артур вроде бы отправился туда только после смерти. Может, эта Дорога, о которой говорит дядюшка Эйемон, просто метафора? Как и Последние Врата? Что-то наподобие двери в волшебную страну? Можно было догадаться, раз автор пишет эти слова с большой буквы.

Прежде чем переходить к рассказу о жителях, я хотел бы сказать еще кое-что о Новом Эревоне, хотя никакие слова – мои, во всяком случае – не могут передать его странность и красоту. Он стоит в кольце поросших густым лесом холмов, и лес окружает город подобно рву. Этот великий лес, который, несмотря на его обширность, обойти кругом гораздо легче, чем пересечь, до того обманчивы здешние расстояния, называют то Арденом, то Черным лесом.


Я не знал тогда, откуда берется это многообразие имен – от разнообразия видов волшебного народа, населяющих Город и его окрестности, или же от земных мечтателей, каким-то образом влияющих на здешнюю жизнь. Механизм, позволяющий мне говорить на их общем языке, сам по себе тоже загадка. Прожив в этом мире долгое время и узнав больше, чем многие подозревают, я стал думать, что разгадал ее, однако не стану излагать здесь свои довольно путаные и сложные рассуждения.

Город представляет собой спираль наподобие гигантской раковины наутилуса, но сказать так – значит упростить истинное положение вещей. Спираль пересекается тысячами улочек и переулков, а строительство не подчиняется никакому плану. Так, во внешних витках, особенно в районах Восход и Утро, гоблины лепят свои жилища, на манер термитных гнезд, прямо к стенам красивых старых зданий, создавая непроходимый лабиринт. Поэтому добраться беспрепятственно от краев спирали к ее центру давно уже невозможно – впрочем, для таких, как я, доступ туда все равно закрыт. Однако планировка тем не менее оказывает свое влияние: наиболее бедные районы (или те, которые моему смертному глазу представляются наиболее знакомыми) располагаются на окраинах. По мере продвижения к центру ощущается не только сгущение атмосферы богатства и власти, но и нечто не столь явное – как будто ты с каждым шагом вступаешь во что-то трудноопределимое. Нарастает давление магии, за неимением лучшего слова. Во внутренних районах живут богатые и совершенно безумные семьи, но даже это не объясняет изменчивости твоих впечатлений. В таинственном сердце Города (участок сохранившегося там леса именуют Рощей, а иногда Собором), где почти никто не бывает, а чужаки вроде, меня и подавно не приветствуются – в сердце Города, по слухам, искажение земного времени, которое начинается сразу после прохода в Последние Врата, наиболее сильно; время там не просто отличается от земного, но преобразуется в совершенно иную среду...


Тео захлопнул тетрадь. Он, словно под влиянием Эйемоновой идеи об искажении времени, читал все медленнее по мере нарастания фантастичности. За неделю, проведенную в хижине, он так и не притронулся к другим книгам, с головой погрузившись в загадки и хитроумные построения Эйемона Дауда. Он и гитаре уделял не слишком много времени, вопреки данному себе обещанию. Как ни странно, он все время был чем-то занят: несмотря на заверения агента по недвижимости, что все будет готово к его приезду, ему понадобились три дня и несколько звонков в обслуживающую компанию, чтобы электричество и водопровод в хижине заработали как полагается – так что досуг, заполняемый исключительно чтением и раздумьями, оставался пока понятием чисто теоретическим.

Спал он тоже не слишком хорошо. Страшные сны, особенно тот, где он чувствовал себя не собой, а кем-то другим – или скорее делил себя с кем-то помимо воли, – продолжали преследовать его, как дурной запах. Это случалось не каждую ночь, слава Богу, но достаточно часто, чтобы он начал подумывать о каком-нибудь транквилизаторе.

Книга Эйемона в такой ситуации была как раз кстати, поскольку помогала занять чем-то мысли.

Автор определенно намекал, что его герой отправился не просто в некий дальний уголок реального мира, но преодолел своего рода магический барьер – процесс, описанный подробно, хотя и туманно, порой с упоминанием непонятных Тео терминов и с множеством ссылок на труды других писателей, очень возможно, что и вымышленных. Мир, созданный самим Даудом, в некоторых отношениях напоминал стандартную Страну Эльфов, но не походил ни на цветочно-мотыльковый луг детских сказок, ни на чарующий и опасный край кельтской и скандинавской мифологии. Скорее уж, насколько мог судить Тео, дочитав до этого места, это было искривленное зеркальное отражение реального мира в несколько старомодном его варианте. В тексте упоминались конторские здания и железнодорожные пути. Что же это за волшебная страна с железными дорогами, скажите на милость?

Зато по крайней мере оригинально – надо отдать справедливость дядюшке Эйемону. Может, даже издателя удастся найти.


Устройство Города, в общем и целом, удивления не внушает. Знатные семьи предпочитают, чтобы их сторонники жили по соседству, поэтому отдельные кварталы могут быть целиком заселены кланами Астры или Ноготков (упоминаю лишь пару не столь уж могущественных цветочных домов). Эти кварталы фактически являются небольшими самодостаточными городками внутри большого Города и группируются вокруг башен ведущих домов. Предполагаю, что это несколько напоминает Флоренцию четырнадцатого века, где почти каждый житель был вассалом одной из родовитых семей – Пацци, Альбицци или Медичи.

Новый Эревон по самой своей природе опасен для смертного, но мне, как ни странно, удалось найти в нем свою нишу. Горожане удивительно терпимы – возможно, вследствие собственного разнообразия форм и размеров. (Хотя правящие семьи почти целиком отдают предпочтение человеческой внешности – если допустить, что я верно определяю направление этого процесса.) Смертные бывали здесь постоянно – как сами по себе, так и в качестве домашних любимцев, но в последние годы путешествия между нашей и их стороной почти совсем прекратились, поэтому на меня смотрели, как на диковинку, и даже в знатные дома приглашали.

В промежутках между гощениями в цветочных домах я изыскал для себя другой, весьма необычный, способ существования. Из-за сокращения числа смертных путешественников и эльфов, бывающих на той стороне, многие вещи, когда-то обыкновенные, сделались в Городе дефицитом – например, слезы (эльфы тоже иногда плачут, но человеческие слезы применяются у них для определенных процедур – у нас их сочли бы волшебством, здесь же они волшебны лишь постольку, поскольку производятся в волшебном месте). Узнав об этом промысле, я впервые за всю свою взрослую жизнь пожалел, что я не женщина и в частности не девственница– слезы и прочая секреция, а также волосы, ногти и кусочки кожи смертных девственниц здесь ценятся очень высоко, как по бартеру, так и в эльфийском золоте. Но я и без того устроился неплохо: выстригая волоски из бороды и выжимая из глаз слезы с помощью лука, который покупал на еженедельном рынке в Папоротниках, я обеспечивал себе скромную, но приятную жизнь на тщательно выбранной нейтральной территории близ Новокурганного дома. Это резиденция эльфийского парламента и освященное веками место, на которое даже самые мятежные семьи не посягают. Позже я нашел себе более просторное жилье в Дневном районе, но часто скучал по суете городского центра.

Я упоминал уже, что знатные эльфы очень похожи на людей (хотя надо быть слепым и глухим, чтобы спутать их с настоящими людьми). Из-за этого у читателя может создаться впечатление, что прогулка по извилистым улицам Нового Эревона мало чем отличается от экскурсии по одному из больших городов нашего мира. Спешу уверить вас, что это не так.

Прежде всего, цветочные семьи со своей гуманоидной внешностью составляют лишь малую часть населения. Правда, их слуги, за исключением самых богатых и эксцентричных домов, тоже во многом на нас похожи. Однако крылья, которые у знати полностью атрофированы или уж очень хорошо спрятаны, частенько встречаются у домашней прислуги – прозрачные, как у стрекоз, и окрашенные в легкие тона. (Это действующие отростки, хотя крупные эльфы летают редко.) Так вот, эти слуги походят на людей больше представителей всех прочих эльфийских классов – по этой причине их и допускают на службу. Население Города отличается поразительным многообразием, и человек, гуляя по Папоротникам в сумерки, чувствует себя так, будто попал в картину Иеронима Босха: повсюду летунцы, боггарты, пэки, изящные туманницы; темпераментные гоблины кричат, толкаются, расхваливают свои товары, завязывают романы – и это лишь немногие из сотен и тысяч типов. Каждый раз, думая, что ничего более причудливого уже не увижу, я убеждался в своей ошибке.

Небольшой анекдот проиллюстрирует это как нельзя лучше.

Я возвращался с пирушки в доме Левкоя, угостившись лунником, – меня пригласила туда одна из молодых представительниц семейства, которую подбили на это ее друзья. Лунник представляет собой дистиллят росы, собранной в определенную фазу луны, – это очень крепкий напиток, делающий веселым и страстным даже самое степенное существо. Здесь следует заметить, что солнце и луна этого мира, насколько я могу быть уверен, – те же самые светила, что озаряют наш смертный мир, хотя за Последними Вратами они, как и все остальное, намного сильнее, подлиннее и волшебнее, особенно луна. Не могу, однако, утверждать определенно, что это те же небесные тела, из которых одно сведено у нас к гигантской газовой печи, а другое к холодному круглому шару, где люди в водолазных костюмах машут клюшками для гольфа и втыкают американские флаги. Я этого не знаю, да и знать не хочу. В городе, названном мною Новым Эревоном, и во всей Эльфландии, солнце и луна остаются тем же, чем так долго считали их люди: небесными братом и сестрой, следящими за нами сверху.

Так или иначе, я шел из дома Левкоя по Ткацкому ряду – это место всегда кажется ненастным, возможно, из-за высоких зданий, затеняющих его. (Сумрак, во всяком случае, благоприятен для пауков, которые неустанно ткут в своих искусственных рощах, обеспечивая шелками городскую знать.) Засмотревшись на освещенную витрину какой-то лавки, я вдруг услышал позади крик, обернулся и увидел, что ко мне бредет молодой Караденус Примула. Вообще-то он серьезный юноша, как и приличествует его дому, одному из Семерых, но в этот момент было ясно, что он сильно перебрал лунника. Двое кобольдов с глазами, как блюдца, поддерживали его с боков. Они, наверное, тоже недурно накушались, но, как видно, могли вместить больше, чем наследник дома Примулы: ему стоило большого труда объяснить мне, куда он идет и почему так хочет, чтобы я его сопровождал, – его речь то и дело прерывалась пением...


За окном мелькнуло что-то. Тео, вздрогнув, обернулся посмотреть. Что-то темное поворачивало за угол дома – он был почти уверен, что это олений зад. Тео вернулся к чтению, но сосредоточиться больше не мог. Он перелистнул пару страниц. Дядя Эйемон в своем пространном, изобилующем намеками стиле приближался, похоже, к борделю. Это могло быть интересно, но Тео читал уже около часа, и ему захотелось сменить обстановку. Он отложил тетрадь – не только потому, что старомодная дядина фразеология начала его утомлять, но и потому, что сама повесть при всей своей фантастической фабуле вдруг показалась ему вопиюще не соответствующей его теперешней ситуации.

В Эльфландию он, Тео, точно не попадет – но подумать только, в скольких реальных странах побывал Эйемон. И в Китае, и в Африке. Деньги есть – он тоже мог бы куда-то поехать, а не сидеть один в этой хижине, в двадцати милях от места своего рождения.

Тео взял со стула у двери мотоциклетный шлем и вышел, чтобы проехаться.


Исхлестанный ветром и немного взвинченный двумя порциями пива, выпитыми в придорожной таверне у подножия холмов, а также беседой с барменом (речь шла о моторке последнего и связанных с ней проблемах – не особенно интересно, но хотя бы с живым человеком поговорил, что за последние дни выпадало ему нечасто), Тео медленно въехал по крутому подъему и обнаружил у своей хижины незнакомую машину. Сначала он подумал, что это Джонни приехал его навестить на взятой напрокат тачке, но темноволосый водитель в голубой рубашке с короткими рукавами и при галстуке тоже оказался незнакомцем. На вид ему было за сорок, и он, должно быть, много времени проводил в спортзале.

– Это вы Тео Вильмос?

Тео кивнул.

– Могу вам чем-то помочь?

– Возможно. Во всяком случае, хотел бы задать вам несколько вопросов. – Мужчина достал бумажник и предъявил жетон движением до того знакомым по кино и телевизору, что Тео не сразу включился., – Детектив Коулер, департамент полиции Сан-Франциско. Найдется у вас минутка?

– Конечно. – Два пива внезапно преобразились в нечто более серьезное. Тео надеялся, что крепко держится на ногах. – Пойдемте в дом. Пришлось проехаться, да?

– Ничего. У меня в машине много кассет, целые книги. – Полицейский говорил легко, но внимательно наблюдал за Тео, пока тот снимал шлем. Тео пережил короткий приступ паранойи – а вдруг та трава, восьмушка унции, которую Джонни дал ему напоследок, валяется где-нибудь на виду? Тео наткнулся на нее, когда распаковывал вещи.

«Да брось, не будь дураком, – сказал он себе. – Ты теперь уважаемый гражданин, у тебя в банке двести тысяч долларов. Никто не станет посылать детектива в такую даль, чтобы изъять у тебя щепотку травки».

Какого же черта им тогда от него надо?

– Что вам предложить? Хорошо бы пива, но вы ведь на службе не пьете? По телику так всегда говорят. Может, врут, а? – Тео слегка покраснел, чувствуя, что мелет полную чушь. – Или кока-колу – у меня, кажется, есть. – Он убрал со стула гитару «Гибсон» и спрятал ее в футляр. – Присаживайтесь.

Детектив покачал головой, улыбаясь не совсем искренне.

– Спасибо, не надо. Я ненадолго. А вы, я смотрю, неплохо устроились. Давно вы здесь?

Паранойя вернулась. Откуда этот тип что-то про него знает?

– Недели три. Вы правда ничего не хотите?

– Немножко внимания, мистер Вильмос, и мы очень быстро закончим. Так, любопытства ради – где вы были позапрошлой ночью?

Тео ощутил легкую панику – в самом деле, где же он был? – но тут же вспомнил.

– Вечером ездил на берег. Погулял по Пасифик-авеню в Санта-Крус. Поужинал. Хотел в кино пойти, но устал и раздумал. – Осененный внезапной мыслью, Тео вытащил бумажник. – У меня, кажется, квитанция сохранилась. – Он показал Коулеру желтый корешок счета за дорогой ужин в ресторане «Джимми Бразилия», который тот бегло просмотрел. – А что, собственно, случилось?

– А домой когда приехали?

– Где-то между одиннадцатью и двенадцатью, – пожал плечами Тео. – Меня в тот момент никто не видел, если вы об этом. – Он выдавил из себя смешок. Почему, интересно, он чувствует себя виноватым, хотя совершенно ни в чем не виноват? – Тут, как вы видите, за соседями не очень-то последишь.

Полицейский медленно кивнул, точно Тео наконец ответил на давно занимавший его вопрос.

– Понятно.

– Слушайте, я понимаю, что вы просто выполняете свою работу, но все равно как-то не по себе. Здесь кого-то ограбили поблизости, что ли?

Коулер пристально посмотрел на него. Изучающий неторопливый взгляд и тонкие губы делали детектива похожим на стрелка с Дикого Запада. Рубашка и дешевые брюки стали вдруг выглядеть на нем как-то не к месту.

– Насколько близко вы знаете Денниса и Стефани Марш?

– Совсем не знаю. Кто это?

– Люди, купившие у вас дом.

– Господи Боже, ну конечно. Я просто не сообразил сразу. Но я все равно их не знаю. – Тео попытался вспомнить, видел ли он их хоть раз. Разве что когда они приходили смотреть дом – все документы подписывались в конторах, и там он ни разу с покупателями не встречался. – Она... высокая такая, да? – Он смутно помнил длинноногую брюнетку в деловом костюме с удивительно короткой юбкой. Сексуальная женщина Стефани Марш, если это она, конечно, а вот муж ее в памяти как-то не отложился.

– Вы никогда их не видели?

– Может, и видел, когда дом приходили смотреть. Всем занимались агенты по недвижимости. Особых сантиментов я к этому дому не питал – мать свои последние дни провела в нем, но я там раньше не жил, потому и не заботился, чтобы он перешел в хорошие руки и все такое. – Он опять говорил много лишнего.

– И после продажи вы там не бывали?

– Нет-нет. Я уже сказал, что не был сильно привязан к этому месту. А что?

Детектив, задумавшись о чем-то своем, ответил не сразу.

– Они погибли.

– Что?

– Убиты. Возможно, грабители потеряли контроль над собой, возможно, по другой причине.

– Господи. – Тео постоял, приходя в себя. – Прямо там? В доме моей матери?

– Да. Вы, пока жили там... ничего подозрительного не замечали? Бродяги? Неизвестные личности неподалеку?

Тео невольно вспомнил стонущий звук, из-за которого выскочил на двор с колотящимся сердцем. Но это ведь кот орал – при чем здесь убийство?

– Нет, ничего такого. Боже, вот, значит, когда это случилось? Позапрошлой ночью?

– Да, и довольно рано, насколько мы можем сказать. Так что если ваша квитанция правильная, можете не волноваться. Не возражаете, если я ее заберу?

Тео махнул рукой, спеша отмежеваться от всего, связанного с той ночью.

– Но почему вы думаете... что я могу иметь с этим что-то общее? Господи.

– Мы ничего не думаем, мистер Вильмос. Мы просто задаем вопросы, выдвигаем версии, стараемся разобраться в произошедшем. – Детектив потоптался на месте, оглядывая комнату, – Ну, не буду вам больше мешать.

– Да я, собственно, ничем таким и не занят... – Тео нахмурился. – А с соседкой вы не говорили? С маминой?

– А что?

– Да просто она, извините за выражение, любопытная старая стерва и за новыми соседями следила, небось, как ястреб. Миссис Крейли. Она вам по минутам доложит, кто входил, кто выходил. У нее, поди, все записано.

– Соседи пока ничего ценного не сообщали, но я поговорю с ней еще раз, основываясь на вашей... характеристике. – улыбке Коулера сквозила угрюмость – такая работа, наверное, выжигает тебя изнутри, хочешь не хочешь.

– Вы можете сказать, как это все... Как их убили?

Детектив снова посмотрел на него.

– Мы стараемся не разглашать детали как можно дольше. Так нам намного легче понять, какая информация полезна, а какая нет. Скажу только, что зрелище было не из приятных.

Машина детектива давно уже уехала под гору, а Тео все расхаживал по комнате, и мысли у него метались, как подхваченные ветром листья. Почему смерть этих двух людей, знакомых ему меньше, чем персонажи дневного телесериала, людей, связанных с его жизнью по чистой случайности, – почему их смерть среди тысяч других, происходящих ежечасно, так подействовала на него? Почему эти двое, как ни ужасна была их гибель, наполнили его чувством такого устрашающего бессилия? Может быть, это как-то связано со смертью матери, с ее последними безотрадными часами в том доме?

Это чувство в любом случае очень не нравилось Тео – притом оно никак не желало уходить.

8

СБЕЖАВШИЙ КОНДЕНСАТОР

Финдус Кизил всегда считал себя приличным малым в отличие от других управляющих (взять хоть Барбариса, до печенок проедает, как уксус); поэтому, когда ему доложили, что один из конденсаторов дневной смены чувствует себя плохо и выходить на работу не хочет, он не стал посылать Мураву и прочих бригадиров выгнать лодыря из барака пинками, а поставил чашку с бузинным чаем на стол и отправился сам. Он шагал по станции бодро, как будто сам лорд Дурман сидел в главном офисе и смотрел на него. Могло быть и так, хотя владелец уже несколько лет не бывал на своем предприятии. Аулюс Дурман одно из самых важных лиц в Эльфландии, до того ли ему.

– Что у вас тут за проблемы? – спросил Кизил Шалфея, сморщенного старосту блока.

Старик, давно оставивший надежду выбиться в администраторы, однако мечтающий хоть немного продвинуться в видах скорой пенсии, покивал пушистой белой головой.

– Это очень хорошо, что вы лично интересуетесь, мастер Кизил. Стриди его звать, Крапива.

– Стридиев? Ничего себе имечко. Он что, гоблин?

Шалфей захлопал слезящимися глазками.

– Никак нет, сэр. Виноват. Стриди Крапива, из какой-то деревни в Орешнике.

– Что с ним такое?

– Не могу знать, сэр. – Шалфей усиленно давал понять, что ничего такого особенного, по его мнению, с сачком не случилось. – Плохо спал ночью – соседи говорили, он всю дорогу стонал и ворочался. К завтраку тоже не встал. – Старик цыкнул одним из оставшихся зубов. Будучи уриском, он, как многие эльфы из холодных краев, быстро состарился в теплом климате Города и выглядел на пару веков старше, чем был на самом деле. – Такую овсянку пропустил, дурачина.

Понятно, – кивнул Кизил. – Ты можешь занять свое место в линии, э-э... – Он запамятовал, как зовут этого уриска, и поэтому отпустил дежурную фразу, которая обычно всегда срабатывает: – Мы ценим твою помощь.

Шалфей, пятясь, так усердно закивал головой, что Кизил побоялся, как бы она не отвалилась.

– Благодарствую, сэр. Всегда рад служить, сэр.

Койка прогульщика, к неудовольствию Кизила, находилась в дальнем конце барака, вмещавшего двести рабочих. Помещение с двумя тесными рядами коек походило на рот с переизбытком зубов.

– Так-так, юноша. – Кизил, идя через гулкое пространство, взял жизнерадостный тон – это хорошо действует на мальцов. Может, он просто по дому тоскует, этот Крапива. Фамилия деревенская, самая что ни на есть простецкая – таких Крапив на станции с полсотни наберется.

«Малец» с первого взгляда порядком его удивил – такой худющий, что коленки торчат в ширину, и длинный-предлинный. Кроме внешности, удивлял также страх в светлых глазах паренька.

– Я слышал, тебе нездоровится? – Кизил улыбнулся, показывая, что он добрый начальник, не такой, как Барбарис. – Погулял вчера с другими ребятами, а? Ходили к мадам Горечавке и перебрали малость? Я тоже туда захаживал в свое время – я ведь не всегда был таким вот ответственным работником, нет. – Кизил сделал паузу и прищурился, раздраженный отсутствием желаемой реакции со стороны парня. – Ты ведь понимаешь, что весь день в постели валяться нельзя, правильно? У нас работа есть, очень важная работа. Мы нужны Городу, нужны всей Эльфландии.

Парень смотрел на него без агрессии, но так, словно ему трудно сфокусировать взгляд.

– Мне... мне нехорошо. – Он еле мямлил, да и деревенский выговор затруднял понимание. – Я бы... – Бледное потное лицо заблестело еще больше, когда парень смекнул, что чуть было не высказался без разрешения.

– Ты сам удивишься, как тебе полегчает, стоит только встать да за работу взяться. Ты кто, аккумулятор? Это ведь аккумуляторный блок? – Все бараки похожи один на другой, но так оно и должно быть. Незачем разводить соперничество на станции.

– Конденсатор, сэр. – Шепотом, еле слышно. Бледный он какой, но среди провинциалов и такие иногда встречаются. В стране есть и другие леса, кроме того, что окружает Город и где стоит их станция, – тамошние уроженцы и на солнце-то толком не выходят, пока не попадут в столицу.

– Конденсатор! Большой, стало быть, специалист? – Кизил добродушно посмеялся собственной шутке, но парень и не подумал его поддержать. – Ты ведь не хочешь подвести своих товарищей, правда? – нахмурился управляющий. – Если нам будет недоставать конденсатора, другим придется работать больше нормы.

– Мне очень жаль, сэр, – простонал парень, – но я...

– Знаешь, сколько времени я с тобой тут уже потратил, сынок? – Кизил наклонился – пора было проявить некоторую строгость. – А знаешь ли ты, сколько народу готово дважды обернуться по солнцу и трижды против, лишь бы твою работу получить? Тебе ведь служить еще вон сколько. Хочешь перейти на канализационную очистку лорда Дурмана?

Услышав это, парень сел, хотя и с большим трудом, и его разросшиеся крылья развернулись во всей красе – здоровенные, что твои паруса. Кизил отвернулся. Неудивительно, что родителям не терпелось сбыть его с рук.

– Но ведь это... работа для никсов, сэр... – запротестовал было юнец, но тут его одолел кашель.

– Ты удивился бы, Лебеда. – Фамилия вроде не совсем та, но парень все равно кашляет – авось не расслышит. – Ты очень удивился бы, если б узнал, какую работенку можно подобрать для того, кто не ценит хорошую должность вроде твоей. – Надо подбавить еще немного суровости. Такой вот малец способен пойти по любой дорожке, и Кизил гордился тем, что не одного из них спас от собственных дурных инстинктов. – Сейчас я вернусь к себе в кабинет и буду ждать сообщения от твоего бригадира – о том, что ты вышел на линию. Передай ему. Если же я не дождусь звонка, то есть места и похуже очистных сооружений. Так-то, Лебеда. Например, ртутные рудники лорда Дурмана. Не слишком подходящие для мальчишек с таким кашлем, как у тебя.

Кизил повернулся и пошел обратно – прямо, с поднятой головой, как всегда. Бригадир, как он и ожидал, отзвонился очень скоро и доложил, что парень занял свое место в линии. Управляющий испытал мимолетное удовольствие, в очередной раз убедившись, что бархатные рукавицы действуют эффективнее ежовых.

Он уже начал набрасывать небольшую заметку о доброжелательной атмосфере в коллективе, предназначенную для служебного бюллетеня энергостанции «Темнолесье», когда тот же бригадир позвонил ему снова. А потом погас свет.


Болотные огни теплились повсюду, но света давали мало и пахли, как гнилушки. Настроения это не улучшало. Кизил не раз запрашивал у высшего руководства более современные и яркие аварийные светильники – и вот результат. Не станция, а болото в летнюю ночь. В мерцающем полумраке Кизил налетел на стремянку, брошенную кем-то посреди прохода, и на место происшествия прибыл еще более злым, если это возможно.

– Почему не включена аварийная система? – рявкнул он, – Почему рабочие стоят без дела?

– Сейчас включимся, сэр. – Мурава дал затрещину резистору, стоящему над телом с круглыми глазами и разинутым ртом. – А ну, пошел в свою группу! Тебе не за то дают еду и жилье, чтобы ты глаза пялил!.

Прочие линейщики уже становились по местам, покачивая головами. Кизил, уверенный, что эти недоумки во всем винят его, сказал себе, что не намерен переживать из-за этого.

– Что у вас тут стряслось?

– Трудно сказать, сэр. – Мурава был плотнее и мускулистее других представителей своего вида, что позволяло заподозрить в нем немалую толику человеческой крови – «муха в улье», как говорят в простонародье. – Мы подключились и пустили установку номер три. Все шло как надо, а потом сопротивление точно взбесилось. Из-за Крапивы, сэр. Сроду такого не видел. Он точно вспыхнул весь – стоит, светится голубым и зеленым, искры от него летят. И упал. Мы его оттащили, я позвонил вам. На этом бы и конец – в этой секции у нас еще четырнадцать конденсаторов, и все работают хорошо, но через несколько минут все прерыватели отказали, и вот, нате вам!

Кизил сдержал резкое слово. Мурава прямо-таки веселится, проклятый – можно подумать, это какая-то детская шалость, повод сбежать с уроков. Если бы! Начнут теперь выговоры раздавать и ему, Финдусу Кизилу, кишки выматывать.

Барбарис. Ну почему это не могло случиться в смену Барбариса, будь он неладен!

Он взглянул на молодого Крапиву. Руки и ноги у парня все еще дергались, но уже медленнее. Глаза распахнуты, соломенные волосы закурчавились от тока, застоявшегося в его теле, как запруженная река. Огромные крылья скукожились, как расплавленное стекло.

– Что случилось? – спросил у него Кизил. – Что ты натворил, дурья башка?

Парень молча смотрел на него, подергивая веками и лязгая зубами.

– Говорить он не может, сэр, – заметил Мурава. – Я таких повидал. Хорошо еще, что он не превратился в головешку, в лягушку или во что похуже.

Один из врачей компании, Валериана (раньше он занимался частной практикой, но потом его обстоятельства отчего-то ухудшились), подержал маятник над белым, как бумага, лбом пострадавшего, и объявил:

– Плохо дело. Думаю, надо сообщить его родителям, что-бы готовились к худшему.

У Кизила вырвался стон. Мало того, что проклятый мальчишка замкнул всю линию – еще и умрет, того гляди, а ты потом отписывайся.

– Уберите его отсюда. И разберитесь кто-нибудь, почему авария до сих пор не ликвидирована!


Подачу энергии восстановили только через три часа, от чего пострадали многие, если не все абоненты лорда Дурмана. Свет не горел во всех учреждениях Сумерек и Вечера, транспорт не работал, заводы и фабрики стали. Паучки, ткущие шелк, гибли тысячами из-за отказа обогревательных чар в их искусственных гротах. Счастье еще, что сам лорд вопреки утренним надеждам Кизила не посетил в тот день станцию, а уехал охотиться в Березы. Появилась возможность подтасовать факты до его возвращения, чем усердно занимался весь управляющий персонал. За последнее время случались и другие аварии, к которым деятельность самой станции отношения не имела, и данный конкретный случай можно было представить как одну из них. Все надеялись, что на этот раз никто из управляющих и бригадиров не понесет наказания.

Кизил, однако, счел, что задуманную статью публиковать пока не стоит. Вся неделя оборачивалась для него чуть ли не самой трудной с тех пор, как он получил свой значок от референта лорда Дурмана. Не успел он немного воспрянуть духом после аварии, как староста блока Шалфей доложил через бригадира Мураву, что конденсатор Крапива не только пережил эту ночь, но нашел в себе силы для побега. Поначалу Кизил заподозрил, что его исчезновению поспособствовали бригадиры – веселость Муравы заметно выветрилась за несколько часов сверхурочной работы, – но небольшое расследование убедило его, что Мурава и его коллеги озадачены пропажей Крапивы не меньше остальных.

«Рапорт о побеге мобилизованного» составлять было намного легче, чем «Рапорт о смерти мобилизованного», притом это не сулило расспросов со стороны благотворительных организаций. Не придется возиться с ревизором из Новокурганного дома, не придется определять степень ответственности и начислять компенсацию, прежде чем отправить родителям извещение по форме № 4. Рапорт о побеге направляется лорду-констеблю Акониту, и дальнейшим занимаются его люди.

Либеральные методы управления вещь, конечно, хорошая, думал Кизил, когда все начало возвращаться в нормальную колею, но в следующий раз, когда ему сообщат о прогульщике, он пошлет Мураву задать мерзавцу трепку и сбережет свое время для более интеллектуальных занятий.

9

ГОСТИ

День был прекрасный, и солнце струилось сквозь листву мамонтовых деревьев, но покой, который начал обретать здесь Тео, исчез без следа. Несколько раз он просыпался среди ночной тишины – то после знакомого уже сна, где он был беспомощным пленником в собственном теле, то после кошмара, где его гоняло по илистому морскому дну существо вроде огромного угря, все состоящее из вислогубого рта и мускулистого хвоста. Простыни и трусы с майкой промокли от пота – Тео в первый момент испытал острый стыд, подумав, что обмочился со страху.

Сидя на заросшем дворе с чашкой кофе в древнем шезлонге, который откопал в гараже у матери, он по-прежнему чувствовал себя незащищенным, объектом чьей-то охоты. Убийство, случившееся в доме матери, все испортило. Сегодня он планировал поиграть на гитаре, но сейчас вся охота пропала. Ему срочно требовалось куда-то выбраться. Он давно собирался съездить в библиотеку, посмотреть кое-что – это уж точно лучше, чем сидеть весь день одному и вздрагивать от каждого шороха.

Он взял ключи, бумажник, надел кожаную куртку и удостоверился, что все окна заперты. Уже в дверях ему показалось, будто над кухонной раковиной промелькнул солнечный зайчик, похожий на миниатюрную новую звезду. Он пригляделся, но зайчик уже исчез. Тео вернулся в дом проверить, не загорелась ли проводка – нет, все в порядке.

Солнечный луч, наверное, просто отразился от крана. Прямо как с теми пилотами – им везде НЛО мерещатся.

Тео потряс головой и оседлал мотоцикл. Остывший мотор завелся не сразу.

В нижней части Марипозы, у самого поворота на главную дорогу, ему снова привиделось что-то в кустах – не бархатисто-коричневое, как олений бок, а зеленое вроде камуфляжной формы. Он притормозил, но загадочное явление осталось уже позади. Оглянувшись, он не увидел ничего, кроме листвы с пятнами солнечного света.

Охотник? Но у них, кажется, оранжевые костюмы. И охота здесь вряд ли разрешена. Какой-нибудь псих со сдвигом на военной почве. Может, их таких целый взвод. В горах Санта-Крус кого только нет – ребята заехали сюда еще в семидесятых, чтобы жить на природе и глотать ЛСД, да так назад и не вернулись. Одним просто не нравится городская жизнь, у других имеются пугающе веские причины, чтобы не светиться внизу. Тут уже, наверное, несколько поколений таких чудаков сменилось.

«Что, собственно, стряслось? Ты увидал в лесу что-то зеленое? Крыша у тебя, парень, едет, вот что».

Все дело в одиночестве. Оно порождает не только скуку и сексуальную озабоченность. Когда целыми днями ни с кем не разговариваешь, некому сказать тебе, тронулся ты уже или нет.


Девушка-библиотекарь была по-своему миленькая – с очочками на шнурке, такого типа. Улыбаясь его нервозным шуткам, она показала ему микрофиши со старыми выпусками «Кроникл» и научила обращаться с просмотровым аппаратом. Он с трудом удержался, чтобы не пригласить ее куда-нибудь вечером.

А почему бы не попробовать, собственно? В худшем случае она скажет «нет».

Но он почему-то чувствовал, что сегодня воспримет отказ особо болезненно. Лучше наведаться еще раз, пусть поймет, что он парень тихий и серьезный, и тогда уж... Ему стало лучше уже потому, что он заинтересовался кем-то и у него появились мысли на эту тему.

Он хотел поискать что-нибудь про Эйемона, но для начала занялся недавним убийством. Информацию о нем в «Сан-Франциско кроникл» Тео нашел без труда – еще бы, такое громкое и не раскрытое пока преступление в спокойном районе. Материал поместили даже на первую полосу, хотя и сдвинули в самый низ.

Фотографии злосчастных супругов Марш оживили его память. Они оказались моложе, чем ему запомнилось, – лет под тридцать. Она была та самая красотка в короткой юбке. Теперь Тео и мужа вспомнил – тот, осматривая дом, большей частью молчал и все время читал сообщения на своем мобильнике. Говорила в основном риелторша – все распространялась, как подходит этот дом «для начального этапа». И Марши, видимо, согласились с ней, раз в банке у Тео лежат их деньги.

Начальный этап. Конечный этап.

Тео отогнал неприятную мысль, и его тут же поразила другая. А вдруг их родители или еще кто-нибудь вправе аннулировать сделку? К кому дом перейдет теперь? Ведь они же не могут забрать деньги назад, нет? Мысль, возможно, мелочная, но двести тысяч для него далеко не мелочь. Притом эта сумма уже уменьшилась, поскольку он заплатил немного вперед за хижину, не говоря уж о расходах на жизнь.

Сейчас он все равно ничего не придумает. Потом можно будет позвонить в компанию по недвижимости, проконсультироваться.

В газете приводились высказывания соседей, а миссис Крейли даже и процитировали: «Наш район пришел в упадок. Не знаешь, что за люди рядом». Тео отнес это на свой счет, разделив лавры с убийцами. О самом убийстве говорилось очень мало – его характеризовали как «зверское» и «бессмысленное». Миссис Крейли, всегда замечающая все самое важное, жаловалась также, что преступник забросал всю лужайку и крыльцо мусором. Полиция не выдвигала никаких версий, помимо ограбления, но в репортаже не упоминалось, что дом ограбили.

Тео почувствовал себя садистом, смакующим жуткие подробности, и занялся микрофишами.

Он нашел целых две статьи – больше, чем ожидал. Одна из «Экзэминера» начала семидесятых, другая – некролог.

Одолевая первую в непривычном негативном изображении, Тео с удивлением осознал, как грустно ему из-за того, что Эйемон в самом деле умер. Было бы куда удивительнее, будь он жив. Статья подтверждала догадку Тео – Эйемон действительно родился в конце девятнадцатого века, и теперь ему уже за сотню перевалило бы, но за последние недели Тео очень сблизился с ним. Статейка из серии «встречи с интересными людьми» сопровождалась снимком Эйемона «у себя в кабинете» – тоже негативом, где было трудно что-либо разобрать. Эйемон выглядел стройным, подтянутым, моложе своих тогдашних семидесяти лет, но это впечатление могло быть обманчивым.

При некрологе, очень кратком, фотографии не имелось – Эйемон Дауд был для этого недостаточно важной персоной. Интересно, кто его написал? Может быть, мать решила почтить дядину память, получив деньги? Она там упоминалась.


Эйемон А. Дауд, 76. Путешественник


Эйемон Альберт Дауд, объехавший в молодые годы весь мир, а зрелые посвятивший воспоминаниям о своих путешествиях, скончался 30 апреля в своем доме в Сан-Франциско, в возрасте 76 лет.

Мистер Дауд, сотрудничавший с географическими журналами и с нашей газетой, а также выступавший в библиотеках и школах, впервые вышел в море пятнадцатилетним мальчиком и до последних дней не утратил своей любви к экзотическим местам.


Далее следовала сокращенная версия записок Эйемона. В конце говорилось, что об усопшем скорбят «его племянница Анна Дауд Вильмос из Сан-Франциско и другие родственники в Чикаго».

Тео откинулся назад, глядя на экран невидящими глазами. «Анна Дауд Вильмос из Сан-Франциско». Звучит так, словно мать родом из аристократической семьи, из тех, что живут на Ноб-хилл.

Итак, старый Эйемон действительно умер. О причине смерти ничего не сказано, но раз это произошло дома, то скорее всего это был удар или сердечный приступ.

Чувствуя себя неудовлетворенным – нет бы порадоваться, что он вообще хоть что-то нашел про свое отнюдь не аристократическое семейство, – Тео пересел за компьютер и продолжил поиски в Интернете. Дополнительной информации об Эйемоне он там не нашел, поскольку ее и не было, зато обнаружил кое-какие места, упомянутые в рукописи. Перед ним открылось обширное поле эльфологии – область знатоков, легковерных, а в основном просто чокнутых, которым больше делать нечего.

Встав наконец из-за компьютера, Тео увидел, что девушка на абонементе ушла – то ли обедать, то ли домой. Ее сменил суровый мужчина со слуховым аппаратом, так что свидание приходилось отложить на неопределенное время.

Он поел в кафе, купил в книжном магазине на Эль-Камино «Белую богиню» Грейвса, «Сказки» братьев Гримм и книгу про «Битлз». Потом зашел в большой спортивный супермаркет, где приобрел фонарь Колмена и карманный фонарик на случай аварии с электричеством. Он задержался около дорогой парки – вдруг зимой в горах будет холодно? – но раскошелиться на такую вещь в теплом сентябре не хватало энтузиазма. У него, в конце концов, есть кожаная куртка, пережившая вместе с ним столько приключений. Ну, «приключений», положим, громко сказано – в тридцать лет многое из пережитого представляется таким идиотизмом, что и вспомнить стыдно.

Тео обнаружил, что слишком долго стоит на месте, купил в винном магазине шесть бутылок «Хайнекена» и в косых предзакатных лучах поехал к себе на гору.


Он сидел с тетрадкой на коленях, заткнув три бутылки за пояс, и его одолевало предчувствие неясной угрозы. Что-то словно надвигалось на него – не рок, это слишком громкое слово, но все-таки надвигалось. В хижине было холодно, но ему не хватало энергии встать и включить обогреватель. Он поднял с пола свою куртку и надел ее.

Книга Эйемона начинала выводить его из себя. Все это очень интересно и даже занимательно: какими бы недостатками ни обладал Дауд как писатель, воображения ему не занимать. Но вся его жизнь в волшебном городе сводится к анекдотам, которые, как и его реальные приключения, заканчиваются ничем. Его книга представляет собой некий странный и, похоже, безнадежно некоммерческий гибрид: с одной стороны, это фэнтези без приключений (во всяком случае, без драконов и темниц, имеющих спрос у малолеток), с другой – путеводитель по местам, куда попасть все равно нельзя. До конца рукописи оставалось всего пятьдесят или шестьдесят мелко исписанных страниц, и Тео теперь просматривал их по диагонали. Интересно, что другие люди делают в такой хороший вечер? Сегодня четверг. Многие, наверное, собираются куда-нибудь, в кино или в бар. Зря он не назначил свидания той девушке из библиотеки. Она так и осталась для него безымянной, поэтому он даже воображаемый диалог с ней не мог построить. Какое имя может подойти такой, как она? Элинор? Элизабет?

Она вполне может оказаться Кэтрин, с его-то счастьем. Это укололо Тео, и он вернулся к чтению. У Эйемона твердая рука – совсем не похоже на стариковский почерк. Он, должно быть, писал это задолго до смерти. Сосредоточиться на тексте было трудно – дневной свет угасал, и за окнами смеркалось.

После описания какого-то пустякового случая в игорном клубе, где снова появился молодой лорд Караденус как-его-там, уже фигурировавший в истории с борделем, рукопись внезапно оборвалась. Через всю страницу тянулась жирная чернильная черта, а за ней шло много пустых листов.

Лишь ближе к концу бросалась в глаза, как черное пятно на снегу, последняя запись, сделанная тем же, но куда менее твердым почерком. Строчки неровные, буквы крупные и торопливые.


Вот и все. Мой рассказ останется неоконченным, ибо такая концовка выше моих сил. Я надеялся, хотя не должен был надеяться, и поэтому все завершилось позором и полным мраком. Я изгнан, и путь назад для меня заказан.

Я думал, что смогу изложить это на бумаге, но нет – слишком все тяжело. Я потерял то, о чем другие люди не могли и мечтать, из-за собственной гордыни, из-за дерзостной отваги, которой даже боги должны остерегаться.


Это походило то ли на исповедь, то ли на сделанное второпях завещание.

Озадаченный и разочарованный Тео перелистал тетрадь назад, но так и не понял, почему Эйемон бросил свои записки. Надо бы вернуться к месту, где он начал просматривать текст кое-как, и перечитать все внимательно, но теперь, когда Тео знал, что конца у этой истории нет, это было уже не так интересно. Он пытался сосредоточиться на вымышленных именах и названиях, но четвертое пиво давало о себе знать, и глаза смыкались. Небо стало свинцово-синим, деревья превратились в тени.

«Надо бы все-таки встать и включить свет», – было его последней сознательной мыслью.


Видимо, он таки сделал это, прежде чем задремать: за окном было черным-черно, однако он различал кухонную стойку, кран и белую панель микроволновки – все это озарял желтый дрожащий свет. Можно подумать, что он напился всерьез, а не ограничился парой-другой пива.

«Надо будет сменить эту лампочку».

Свет, впрочем, шел не от лампочки, а с полки над раковиной и делался все ярче и ярче.

«Пожар?»

Даже эта мысль не смогла поднять его из кресла – Тео точно опутали невидимой, но весомой сетью. Пульсирующий огонек на нижней полке погас, но за секунду до того, как комната погрузилась во тьму, Тео увидел такое, что наконец встал. Нашаривая выключатель, он решил, что все еще досматривает сон и что четыре пива – это все-таки многовато.

«Не надо пить, когда у тебя депрессия, вот что».

Но свет зажегся, а маленькая женщина так и осталась сидеть на полке – полфута ростом и с крыльями.

– Ух ты, гниль луковая, – сказала она, обхватив себя руками, и спорхнула на стойку, трепеща прозрачными крылышками. Босая, с голыми ручками и ножками, она была одета в красное платье, блестящее, как тельце бабочки. – Больно-то как, оказывается.

– О Господи, – простонал Тео. – Что еще мне покажут?

Крошечная женщина хмуро уставилась на него – ужасающе реальная, не блик какой-нибудь и не тень. Короткие морковного цвета волосы – красное платье с ними плохо сочетается, отметил Тео частью сознания, о которой до сих пор не подозревал – и широковатое в скулах личико. Такие обычно конопаты, но если у нее и есть веснушки, то слишком мелкие, чтобы их разглядеть. Вид хмурый, хотя радоваться ей тоже особенно не с чего – Тео самому не очень-то весело.

– Это ведь сон, да? – произнес он с надеждой.

Она потерла коленки и выпрямилась. Он никак не мог привыкнуть к ее росточку. Все равно что смотреть на хорошенькую девушку за квартал от себя, только эта от него в полутора ярдах, и видно ее во всех подробностях.

– Ну, если это сон, то я тоже сплю и в следующий раз собираюсь заказать сон получше. Может, перестанешь глаза-то таращить и предложишь мне наперсток чаю хотя бы? Я вся разбита с дороги.

– Вы... вы фея.

– Умница. А ты смертный, вот и разобрались, стало быть. Так вот, я устала, и настроение у меня поганее некуда – как насчет чайку-то?

«Если это сон, то к чему он? Фантазировать о женщинах – одно дело, но женщины полуфутового роста? Что это говорит нам о вашей самооценке, Вильмос?»

– Слушай, – сказала она, и он увидел, что эта крошка в самом деле измучена, воображаемая она или нет. – Я не гордая, сама бы могла приготовить, только у меня сил нет поворачивать ручки на этой твоей плите.

– Извините. – Он подошел, зажег конфорку, поставил на огонь чайник. Малютка упорно не исчезала и даже протянула ручонки к горелке, чтобы погреть их. – Так вы... в самом деле фея. Не плод моего воображения.

– В самом деле. Не плод.

– Но почему вы говорите... как ирландка?

Она закатила глаза и подула на заслонившую их прядку волос.

– Ох, и туп же ты! Это не мы говорим, как ирландцы, – это ирландцы говорят, как мы, более или менее. Дошло?

Ситуация понемногу переставала быть вопиюще нереальной, но оставалась столь же необъяснимой. Чайник закипел, и фея снова поднялась на полфута в воздух, уворачиваясь от струи пара. Тео, двигаясь как заведенный, достал из буфета два чайных пакетика и две чашки.

– Дерева зеленые, парниша, я столько не выпью. Налей мне немножко из своей.

– А, да. – Он убрал лишнюю чашку и бросил пакетик в другую. Наперстка у него не было, поэтому он достал с полки пробку от «Хайнекена». – Это подойдет?

Она подлетела к нему, трепеща крылышками, как колибри, и понюхала пробку.

– Подойдет, только вымой ее. Я против пива ничего не имею, только не вместе с чаем, спасибо.

Тео сел со своей кружкой. Его наполняла гудящая тишина полного остолбенения. Фея, став на коленки, дула на свой чай.

– Я, похоже, не очень-то гостеприимный хозяин...

– Ничего, – сказала она между двумя глотками. – Ваши часто ведут себя таким образом, особенно в потемках.

– А вы, значит... Как вас зовут?

– А тебя?

– Вы не знаете?

– Конечно, знаю, обормотина. Назови сперва свое имя, тогда и я смогу назваться.

– А-а. Тео Вильмос.

– Ну вот и славненько. А я Кочерыжка.

– Как-как?

– Не начинай.

– Но я просто...

– Не начинай, сказано, а то ведь я весь чай на тебя вылью.

Тео подобрался, но ему тут же стало смешно. И зря, наверное: вдруг эта крохотуля способна превратить его в жабу или в горошину под тюфяком? Или возьмет и заставит молоко скиснуть.

Хотя молоко в холодильнике и так, видимо, давно скисло.

– Я не хотел вас обидеть, – сказал он. – Я просто... не знаю никого с таким именем.

Она посмотрела на него сурово, но затем сменила гнев на милость.

– Я не виновата. Просто я самая младшая.

– А это здесь при чем?

– Нас, Яблок, много. У меня двадцать семь братьев и сестер. Кожица, Мякоть, Черенок, Пирожок, Струдель, даже Сок у нас есть – словом, все хорошие имена уже разобрали, а тут я родилась. Мама с папой прозвали меня «Ошибочкой», но это они любя. Только вот имени мне не хватило.

– А-а. – Не слишком оригинально, но хоть какая-то реакция. – Но что привело вас сюда? Не то чтобы я был против, – спохватился он, – но у нас тут фею нечасто встретишь.

– Неудивительно, с такими-то ценами. – Она устало улыбнулась – впервые с момента своего появления. – Это шутка такая, старая. – Она смотрела на него пристально, склонив голову набок. – Ты правда не знаешь?

– Это как-то связано с книгой моего деда?

– Не слыхала. Тот, кто меня сюда наладил, особо не распространялся. Он, видно, не один заинтересован. Кое-кто, одним словом, положил на тебя глаз.

– Кое-кто? И кто же это?

– Почем я знаю! Мой старичок забеспокоился, вот и послал меня за тобой. Его и спрашивай.

– Старичок?

Она поставила свою импровизированную чашку и снова наклонила голову, как будто прислушиваясь к чему-то.

– Вы сказали «старичок». Какой старичок?

– Пижма. Он вроде как доктор, хотя и знатного рода.

– Но кто он? И где находится?

Кочерыжка досадливо мотнула головой, и Тео вдруг сообразил, что привлекло ее внимание: скверный запах, словно от тухлятины.

– Господи, это еще откуда? Скунс, что ли?

– Это снаружи идет.

Тео смотрел на нее, не понимая, но его нервная система среагировала быстрее, и сердце забилось с утроенной скоростью.

– Снаружи? – Вонь стала такой сильной, что у него заслезились глаза.

Кочерыжка взлетела и повисла в воздухе. Ее крылья жужжали, как пропеллер игрушечного самолетика. Тоненько прокричав что-то на незнакомом Тео языке, она повернулась к нему, явно испуганная, несмотря на старания сохранить на крошечном личике твердость и непроницаемость.

Мне понадобится немного времени, чтобы снова открыть проход. Кто же знал, что нам придется уходить так скоро?

Уходить? – Вопрос повис в воздухе вместе с Кочерыжкой.

Что-то стукнуло в дверь хижины – раз, другой, третий. Тео до того обалдел, что потянулся к дверной ручке.

– О Дерева мои! – Фея пулей метнулась к нему, сжав кулаки. – Ты что, совсем тупой? Не открывай!

– Но там кто-то есть... – На дверь налегли так, что она затрещала, и вонь стала еще сильнее. Тео включил снаружи свет и приложил глаз к замочной скважине.

Ему полегчало, когда он разглядел зеленую камуфляжную форму. В дверь, по всей видимости, ломился человек. Тео видел спутанные курчавые волосы, темную лысину, блестящий лоб. Черный какой-то, бродяга...

– Все в порядке, – сказал Тео. – Это просто...

Неизвестный запрокинул голову. Сломанная челюсть болталась у него на груди. Слепые глаза выпирали из орбит, как вареные яйца. Тео отшатнулся от двери. Сердце колотилось где-то во рту, не давая дышать.

Кочерыжка подлетела, выглянула в скважину и опять взмыла вверх.

– Плохо, – пронзительно крикнула она. – Очень плохо!

– Ч-что п-плохо?

– Тебе не надо знать. Где эта проклятущая дверь?

Тео не понял, о чем речь. Дверь – вот она, и за ней таится нечто страшное. Но это скорее всего очередной кошмар, каким бы реальным он ни казался. Это единственное объяснение. Он застрял в страшном сне. Может быть, даже впал в кому и умирает, лежа на полу хижины, а мозг крутит ему ужастики, как проектор, работающий в пустом кинозале. Не может такое существовать в реальном мире.

Но если Кочерыжка была частью его сна, то признавать этого не желала. Она металась по комнате быстрой тенью, как муха в бутылке.

– Оно выберет самый легкий способ, чтобы войти. Если ему придется выламывать дверь, мы можем выиграть время. Есть тут другой вход или нет?

Опять она за свое. Тео опустился на корточки, сжимая руками готовую треснуть голову. Вонь душила, как будто тот уже ввалился в комнату.

– Ванная, – сказал он, тяжело поднимаясь. – О Господи... там, кажется, окно открыто. Только жалюзи.

Тео, дотащившись до ванной, распахнул дверь, и серно-аммиачная струя обожгла ему ноздри.

Тот, в камуфляжной форме, выламывал жалюзи – вернее, уже вламывался внутрь на глазах застывшего, оцепеневшего Тео. Его полусгнившая рука продавливалась сквозь планки, как гамбургер сквозь решетку. Проникновению мешала кость. Разлохмаченные отростки пальцев протянулись чуть дальше, и жалюзи сорвалось с рамы.

Тео с воплем отступил обратно в комнату. Грузная фигура пролезла в высокое окошко, шмякнулась на пол и встала. Тео схватил гитару за гриф, стараясь устоять на ногах, а смердящее существо вышло на свет.

Это был не просто гниющий труп – все обстояло намного хуже.

Вся фигура была слеплена из смердящих ошметков. Из рваных штанов и куртки торчали кости, клочья мяса и даже обрывки газет. Из раздутой левой ступни сочилась кровь, правую заменяли две другие, намного меньше – на одной из них еще сохранилась женская туфелька. Рука, поврежденная борьбой с жалюзи, уже срасталась. Другая заканчивалась не кистью, а высохшим кошачьим трупом. Существо протянуло ее к Тео, и челюсти клацнули.

Тео заорал и что есть силы врезал по врагу «Гибсоном». Существо лишилось части носа и рта и пошатнулось, но не упало. В его дырявой глотке клокотал воздух. Оно пыталось закрыть челюсти, но ему это не удавалось из-за отсутствия нужных мускулов. Камуфляжная куртка лопнула, и Тео увидел на груди гноящееся отверстие, наспех залепленное мертвым человеческим лицом. Дурнота подступала к Тео, заливая глаза чернотой.

Тут в пространство между ним и чудовищем влетела маленькая фея. В комнате разгорался мерцающий свет. Тео различал даже лицо Кочерыжки, твердое, как брошь-камея.

– Уходи! – крикнула она, налетая на мертвеца, как рассерженный воробей. Тот попятился, шипя, и взмахнул рукой. Кошачьи челюсти лязгнули совсем близко от Кочерыжки. – Дверь открыта! Уходи!

Свет горел прямо перед кухонной раковиной – световой шов, напоминающий «молнию» в ткани реальности. Тео, тупо глядя на него, отшвырнул сломанную гитару.

– Скорее! – крикнула Кочерыжка, но Тео еще медлил. Куда она ведет, эта дверь? Хуже скорее всего уже не будет, но все-таки...

Внезапно его осенило. Он схватил книгу Эйемона и крикнул фее:

– Пошли!

– Да шевелись ты, она вот-вот закроется! – прокричала Кочерыжка, еле переводя дух. – Иди! Я его задержу! – Она описала круг над головой мертвеца, и Тео при свете таинственной двери разглядел у нее в руках оружие – свой собственный штопор. Она снова и снова вонзала его в полуразложившуюся образину. Мертвец отмахивался – им, вероятно, руководил укоренившийся рефлекс, поскольку спасать было особенно нечего, – но особой тревоги не проявлял.

Тео казалось, что его сердце сейчас вылетит прямо через макушку, как ракета «Полярис». Он ринулся к светящемуся шву и развел руками его края. Пальцы слегка пощекотало, но ожога он не ощутил. Напоследок он оглянулся. Мертвец, пытаясь схватить Кочерыжку, промахнулся, но зацепил ее крылышко. Она, кружась, отлетела прочь и повалилась на пол, оглушенная. Мертвец, торжествующе хлюпая, двинулся к ней. Тео бросился на колени, подхватил фею, на миг опередив кошачьи челюсти, и на четвереньках устремился к заветной двери.

Он преодолел ее без всякого изящества и провалился в ничто, в бесцветную пустоту, бушующую, как океанские волны, и сверкающую, как звезды.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ


ПОСЛЕДНЯЯ ДВЕРЬ В СТРАНУ ЭЛЬФОВ

10

ВЛАДЕНИЯ ШПОРНИКА

Он не просто перемещался – он вытягивался, словно корни удерживали его в оставленной им реальности, а все остальное влеклось через несчетные мили шума и света. Он казался себе все более тонким и нематериальным, пока не начал ощущать себя как почти бесконечную, почти невидимую линию сознания, каждый пунктирный штришок которой соприкасался только с такими же штришками по обе стороны от него, и все они расходились все дальше и дальше. Он был как резинка в руках Бога, а Бог разводил свои могучие руки все шире... но наконец резинка щелкнула.


Когда он пришел в себя, половину его поля зрения заполняло то, что он сперва принял за смазанное абстрактное полотно, составленное из зеленых линий. Трава. Он лежал на боку в высокой траве, и что-то копошилось с ним рядом.

Глаза сфокусировались на Кочерыжке, стоящей на коленях в паре дюймов от его носа. Она перегнулась вперед, и ее вырвало. Это, однако, не вызвало у Тео такого же рефлекса, как могло бы случиться при виде другого человека. Он сел, и вот тогда рефлекс сработал.

Пока он отплевывался, Кочерыжка простонала:

– О-ой. Возвращаться еще хуже, чем перебираться на твою сторону.

– Рад это слышать. – Тео вытер рот рукой. Голова бренчала, как соло на тимпане, и он, не задумываясь, отдал бы душу за флакон с полосканием. – Не хотелось бы испытать такое еще раз. – Он огляделся по сторонам. – О Боже.

Не то чтобы пейзаж особенно поразил его: все здесь выглядело, в общем, как надо, на свой романтический, прерафаэлитский лад – густой лес, травянистые, полные тени лощины, косые полуденные лучи с пляшущими в них пылинками и мошками, пронзающие листву, как линии пломбировки. Тошнота проходила, но краски вокруг все еще казались слишком яркими, а грани слишком резкими. Глаза начинали слезиться, стоило задержать взгляд на чем-то дольше необходимого. Точно принял дозу псилоцибина – от этого тоже предметы начинают светиться, как неоновые.

– Где это мы?

Кочерыжка сплюнула в последний раз, произведя чуть заметную искорку.

– Дома. То есть у меня дома. У вас это называется... не помню, как в книжках, а в Эльфландии если чего не знаешь, то и перевести нельзя. А, да, – просветлела вдруг она. – Эльфландия. Так и называется.

– Выходит, я был прав. Не я то есть, а дядя Эйемон. – Тео вытянул ноги, слушая почти подсознательно пение птиц. Головная боль и тошнота прошли почти окончательно, и он начал забывать, что только что пережил самые худшие и диковинные полчаса в своей жизни. – Тут красиво.

– Потому это место и сохранили. Не думай, что у нас везде так, парниша.

Он кивнул, хотя понятия не имел, о чем она говорит. Мыслительный процесс давался с большим трудом – здешний пейзаж слишком сильно действовал на его смертные чувства. Как странно все же...

– Что это за страшилище к нам заявилось? – В окружающем, особенно в густой тени за деревьями, вдруг забрезжила угроза. – Оно и сюда может прийти? Прямо сейчас?

– Прийти может. – Кочерыжка потянула носом. – Насчет сейчас не знаю, но сомневаюсь, что оно отыщет тебя так скоро. Стало быть, рассиживаться особо не стоит.

– Но что это было? – Тут до него дошло. – Отыщет меня?! То есть как – меня?

– Ты встань сначала, и будем трогаться. – Она порхнула вперед ярдов на двадцать, тут же вернулась и повисла перед ним с сумрачной полуулыбкой. – Ну, чего рот раззявил – у тебя без этого ноги не идут, что ли?

Тео захлопнул рот и пошел за ней следом через психоделический лес.


– Я не заедаюсь, – сказала она, когда они вышли на открытую поляну, – просто сама ничего толком не знаю. Я ведь только посланница. Скажу тебе так: Пижма послал за тобой меня, а кто-то другой мог послать это кое-как слепленное чудо. Чтобы это сообразить, много ума не надо. Ты сказал, что таких, как я, в действительности никогда не видал. А таких, как оно?

– Боже правый, нет!

– Ну вот. Оно откуда-то из промежуточных мест. Раз я сумела тебя найти, то и оно сумело.

Тео потряс головой. Приключения ему уже надоели. Лечь бы и поспать, а не переставлять ноги одну за другой, следуя за вредной маленькой летуньей через то, что из чарующей страны постепенно преображалось в кошмар – словно тебя заставили выживать в диснеевском мультике. Весь этот яркий лес с пляшущими пылинками, сверкающими медью шмелями, змеящимися корнями, многочисленными мухоморами и чересчур зеленой травой выглядел, как галлюцинация, как затянувшийся сеанс ЛСД. У Тео от него голова болела.

– Но почему я-то? Я ведь никто! Самая заурядная личность!

– Кто бы спорил. Прибереги свои вопросы для старикана – он тебе все растолкует лучше моего.

– Расскажи мне о нем. Ты говоришь, его зовут Пижма?

– Граф Пижма, да. Из клана Маргаритки, но не такой остолоп, как многие помещики. – Кочерыжка неодобрительно поджала губы. – Только я ничем ему не обязана и взялась за это дело потому лишь, что он мне заплатил. А что дело будто бы чрезвычайной важности, так это его забота.

– Чрезвычайной важности? – Тео снова замотал головой. – Это я-то?

– Для кого-то ты важен, это ясно, иначе кто бы стал посылать тот мешок с костями высосать твои мозги через ноздри, правильно?

– Кстати, почему этот Пижма послал тебя? Почему сам не пришел?

– Наверное, он свой лимит уже использовал.

– Какой еще лимит?

Кочерыжка зависла в воздухе, приложив палец к губам. Тео сначала подумал, что она просто хочет прервать поток его вопросов, но потом понял, что она к чему-то прислушивается. Он весь покрылся мурашками, и сердце сделалось чересчур большим и активным для его грудной клетки.

– Это... оно? – прошептал он. Кочерыжка покачала головой, но видно было, что она обеспокоена. Тео замер, стараясь сам расслышать то, что улавливали ее чуткие ушки.

– За мной, – приказала она шепотом через некоторое время. – Быстро, но как можно тише. Не вози ножищами! – Она стрельнула на край поляны, и Тео полубегом, полускоком пустился за ней по усыпанной цветами траве. – Прячься. – Она показала на укрытый в кустах овражек. Он улегся на палой листве, которая отсвечивала серебром и золотом, а пахла, как дорогие саше из сухих цветов, осторожно приподнял голову и оглядел поляну. Никого. – Вот не думала, что мои чары так быстро кончатся, – пробормотала Кочерыжка.

– Какие... – начал Тео, но она порхнула к нему и удивительно сильно пнула его в челюсть.

– Заткнись!!

Потянулись долгие секунды. Затем из леса сверкнул солнечный блик, дотянулся до середины поляны, замер и так внезапно обрел форму, что Тео чуть не ахнул.

Это был олень, огромный белый самец с рогами, как два выточенных из кости голых дерева. Его влажные темные глаза смотрели прямо на Тео и, казалось, видели его без труда, как ни сдерживал он дыхание и ни напрягал мускулы.

Какой красавец... Тео не мог думать ни о чем другом, пока олень стоял, горя фосфорическим светом на солнце. Потом олень сморгнул и перенесся в лес на той стороне поляны так скоро и плавно, что Тео не сразу это уловил.

Он шевельнул губами, пытаясь хоть как-то выразить восторг, вызванный этим мимолетным видением, но Кочерыжка, жужжа крыльями, снова ткнула его ножкой – на сей раз не так свирепо.

– Ш-ш-ш, – прошептала она ему в самое ухо – ему показалось даже, что он чувствует ее дыхание. Вслед за этим она, к его удивлению, запела – пискляво, но мелодично. Слов он не разбирал, но повторяющийся мотив действовал на него так сильно, что он не сразу расслышал другой звук – постоянно нарастающий, но даже на пределе не превышающий громкостью стук дождя по твердой земле.

На поляну выехали всадники.

Тео снова оцепенел, но не просто от восхищения, как это произошло с ним при виде оленя. Их было десятка два, всадников и всадниц, в костюмах, собранных как будто из самых разных времен и мест, и старинных, и современных; самые цвета их одежды постоянно менялись, как перламутр или солнце на проточной воде. Лица, красивые и гордые, казались странно лишенными возраста – любому из охотников могло быть от двадцати до сорока человеческих лет. Тео было так же трудно смотреть на них, как на здешний пейзаж сразу после прибытия. Его сознание отчаянно шарило в поисках мерок, категорий, способов как-то очеловечить эти создания, но ничего не могло найти; наездники отказывались подчиняться его привычным суждениям столь же бесповоротно, как олень, обративший его в изваяние одной лишь своей быстролетной прелестью.

Даже кони у них были странными, хотя Тео не мог бы сказать, в чем эта странность заключается. Кони вроде бы как кони – четыре ноги, гривы, глаза и зубы. Но все это не делало их знакомыми Тео лошадьми, так же как тщательно завитые волосы, драгоценности и тихий разговор не делали людьми дивных всадников.

Охотники задержались на поляне всего на несколько мгновений, у того места, где остановился олень. При этом они смотрели на землю, словно читая там невидимые письмена. Один из них, высокий, с длинными золотыми волосами, в костюме довольно современного вида (если бы костюмы для верховой езды шились из блестящих чешуек), владелец ружья с серебристым дулом и белым прикладом, привстал на стременах и повернул коня в ту сторону, где скрылся олень. Он пришпорил скакуна, и остальные унеслись вслед за ним со скоростью щелкнувшего хлыста, но так тихо, что Тео сразу перестал слышать их, не успели они исчезнуть за деревьями.

– Лорд Шпорник, – по прошествии полминуты сказала Кочерыжка. – Тот, одетый, как ящерица. Я его видела в зеркальнике. Надо сказать, в жизни он лучше, если кому нравится такой тип.

Тео не знал, что это за тип – впрочем, он сейчас и собственное имя затруднился бы вспомнить.

– Они... эльфы?

Кочерыжка фыркнула и опустилась на землю в футе от Тео.

– У нас тут все эльфы – кроме тебя, понятно. Эти – Цветочные, местная знать, скажем так. И очень много о себе понимают.

– Они... и правда прекрасны.

Кочерыжка посмотрела на него с чем-то вроде обиды.

– Ну да, конечно... ты ведь раньше таких не видал. Шпорник, да еще так близко, – нахмурилась она. – Нам повезло, что нас не заметили. Ох, Дерева вековые! Ну кто тебе велел возвращаться за мной?

Тео в своем ошеломлении не сразу смекнул, о чем это она.

– Ты про хижину? Хочешь сказать, я должен был бросить тебя с этим мертвяком?

– Я бы себе сама дверь открыла. Ту я проделала для тебя, чтобы малость задержать нашего уродину. Но ты утащил меня с собой и запорол всю посадку, вот мы и выпали не в том месте, прямо посреди Дельфиниума. Дерьмо и трижды дерьмо. Даже от опушки этого леса нам до земель Маргаритки полдня тащиться, с твоей-то поворотливостью, а днем нам из леса выходить опасно.

– Опасно?

– Само собой – тут ведь земля Шпорника, тупица. Ему принадлежит почти все, что на ней, и многое над ней – птицы, скажем. Если мы выйдем на открытое место, он может про это узнать через час, а то и меньше.

– Знаешь что, хватит обзывать меня тупицей. Ты, конечно, спасла мне жизнь, но это не дает тебе права пинать меня в зад до ее конца.

– Он еще и огрызается.

– Слушай, пару часов назад я жил в своем мире, и самым волнующим, что я мог придумать, было смотаться на мотоцикле в какой-нибудь буррито*[14]. И вот я оказываюсь в сказочном лесу, по которому меня ведет Девочка-с-пальчик, и характер у этой девочки паскудный, между нами говоря. Любой другой на моем месте был бы не лучше, так что засохни!

Он подождал немного, но Кочерыжка вроде не собиралась его бросать и даже как будто не очень обиделась, поэтому он рискнул задать вопрос:

– Почему, собственно, этот парень не должен знать, что мы находимся на его земле? Что такого страшного, если он узнает?

– Потому что Шпорник из Сорняков, ясно? Будь он Вьюном или даже ни тем, ни другим, вроде Пижмы – другое дело, но все Сорняки, сдается мне, не прочь перерезать тебе глотку.

Тео совсем обалдел.

– Шпорник? Сорняки? А разве это не растения?

Кочерыжка экспрессивным звуком выразила свое отчаяние.

– Ладно, ты и правда не виноват – откуда тебе знать. Ты шагай, а я тебе расскажу кое-что про наши дела. Смотри только! Ты, может, думаешь, что я тебя чересчур задергала – так оно, может, и есть, а может, это самое тебе и требуется, – так вот: если я велю тебе встать на месте и заткнуться, то встань и заткнись. Этот мир для тебя опасен, парниша, и не только потому, что ты можешь запнуться о корень и разбить себе нос. Усек?

Тео кивнул.

– Тогда пошли, – распорядилась она, взмыв в теплый воздух.

Трудно было бы так сразу разобраться в эльфландской истории, даже слушая лекцию в тихой аудитории или читая учебник. Воспринимать краткий курс от Кочерыжки, ковыляя за ней по диковинному лесу, было все равно что изучать политэкономию со слов таксиста-эмигранта, который везет тебя по незнакомому городу. Стиль лектора тоже не способствовал пониманию: как только перед Тео начинал брезжить свет, Кочерыжка внезапно улетала вперед на разведку или, жужжа около его лица, делала замечания относительно его внимательности или скорости, с которой он шел.

В итоге ему удалось усвоить примерно вот что:

Эльфы бывают всех форм и размеров, но дворянство, или, так сказать, высший класс имеет приближенно человеческий облик, как те охотники, которых он видел недавно. Они, как и люди, занимающие сходное положение в обществе, владеют обычно и домами в Городе, и загородными поместьями. (Большой город у них, видимо, только один – не иначе та самая таинственная метрополия, которую описал Эйемон в своей книге.) Все знатные дома носят названия цветов, и вся власть в Эльфландии, похоже, принадлежит им.

– Энергостанции-то ихние, – так, весьма загадочно, объяснила это явление Кочерыжка.

Цветочные кланы существовали в калейдоскопе сложных альянсов и конфликтов, но самым важным для понимания Тео была как будто борьба между Вьюнами и Сорняками, поскольку предметом их спора являлись смертные. Кочерыжка не совсем твердо знала историю этого конфликта, но Вьюны, насколько ухватил Тео, были за сосуществование с человеческим родом, а Сорняки – против.

– Как это – против? – спросил он.

– Ну, наверное, они хотят истребить ваших.

– Истребить? – Тео сделалось зябко. – Господи Иисусе. Сколько же смертных у вас здесь живет?

Кочерыжка наморщила лоб и задумалась.

– Теперь, по-моему, нисколько – один ты.

Тео гулко сглотнул.

– Почему же для них так важно истребить смертных, раз их, то есть нас, здесь нет?

– Да потому что дело не только в здешних смертных, тупица.

До Тео это дошло не сразу, но когда дошло, он остановился.

– Погоди-ка. Да притормози же! Ты хочешь сказать, что банда каких-то эльфов хочет перебить всех на свете людей? Настоящих людей из моего мира?

– Что значит «настоящих»? – рассердилась Кочерыжка. – А я, по-твоему, не настоящая? Думаешь, если меня ранить, у меня кровь не пойдет? А если ты меня разозлишь, я не лягну тебя в задницу?

– Я не хотел тебя обидеть. Я просто пытаюсь найти в этом какой-то смысл. Как, собственно, они думают уничтожить смертных?

Она, еще не остыв, пожала плечами.

– Говорю тебе, это политика такая. Если хочешь знать больше, спроси своего Пижму. Я мелкая сошка, рабочий класс.

– Господи. – Тео снова зашагал. Волшебный лес нравился ему все меньше и меньше. – И много их, этих Сорняков?

– Не очень. Около четверти Цветочных, считая верхушку.

– Целая четверть? Господи Иисусе!

– Сделай милость, перестань это повторять. – Кочерыжка прожужжала вокруг его головы три раза. – Мне-то ничего, но многие у нас этого не любят, не говоря уж о том, что такие слова тебя мигом выдадут. «Магомет» или «Будда» твердить тоже не стоит, если уж на то пошло.

– Выходит, если я буду помалкивать, другие эльфы не сообразят, что я не местный?

– Ты удивишься, сколько тут дураков, – ухмыльнулась она. – А насчет Сорняков ты запомни, что Вьюнов не меньше, а эти к вам нормально относятся. Весь вопрос в том, сколько промежуточных примет ту или эту сторону. Ты не волнуйся, парниша, у нас эта волынка уже долго тянется. Постой-ка, – она зависла в воздухе, – я что-то слышу. И запах чувствую...

– Ты думаешь, что...

– Просто стой и ничего не делай, ладно?

– Но...

– Деревами клянусь, я скоро сама начну читать листовки Сорняков, пообщавшись с тобой, а у меня даже права голоса нет! Стой тут, молчи и жди меня. – Она облетела его и умчалась, мелькая красным платьем между деревьями.

Тео опустился на траву и закрыл глаза руками, чтобы дать им отдохнуть. Все это не укладывалось у него в голове. Всего несколько часов назад он жил нормальной жизнью в нормальной хижине в нормальных горах Северной Калифорнии. Не то чтобы роскошно, скорее ниже среднего уровня, зато без слепленных из трупов чудовищ и маленьких стервочек-фей.

Как только дядя Эйемон умудрялся иметь с ними дело и не спятить при этом? Хотя он, по правде сказать, сам на это напрашивался. Всю жизнь об этом мечтал.

Вспомнив об Эйемоне, Тео достал тетрадку из кармана кожаной куртки, обвязанной рукавами вокруг пояса. Тетрадь на ходу так долго била ему по ногам, что он уже собрался ее выкинуть – ходок из него неважный, он первый готов это признать, – но только она теперь и связывала его с прежним, знакомым миром.

Впрочем, он прочел ее почти до конца. Ему вспомнилось кое-что о цветочных фамилиях, но про Вьюнов и Сорняков он почему-то ничего не запомнил.

Дожидаясь Кочерыжку, он заново перелистал страницы. Может, он пропустил что-то, способное спасти его от злого волка или других чудищ? Очень трудно поверить, что он действительно здесь, и все описанное Эйемоном – правда.

Прилетела Кочерыжка и сказала:

– Дело плохо. Мы подошли вплотную к одной из ферм Шпорника. Можно обойти, но на это уйдет несколько дней.

– Дней?

– Ну да, чтобы к Пижме попасть. Шпорника поблизости точно нет, раз он гоняется за своим дурацким оленем, но если кто из его арендаторов тебя засечет, его милость мигом окажется тут.

– Так что же нам делать? – пожал плечами Тео. – Ты хоть летать умеешь, а я?

Она посмотрела на него так, словно собиралась отпустить очередную грубость, но вдруг просветлела.

– Надо тебя замаскировать, парниша. Таким манером мы спасем твою смертную шкуру.


Он шевельнул рукой, и с кожаного рукава посыпались прутья.

– Кого я, собственно, изображаю? Огородное пугало?

– Перестань трясти ветки – они должны оставаться на месте, и листья в волосах тоже. Ты не пугало, а лесной дух, леший. Великоват немного, но если коленки согнуть...

– Я еще и идти должен во всей этой амуниции? Да меня тепловой удар хватит.

– Если попадешься Шпорнику, хуже будет. Тебя посадят в железную формочку и испекут, как картошку. Стой и не дрыгайся – я тебе еще и лицо грязью намажу.

– М-м-м! Фто ты делаеф?

– Надо, чтобы ты был похож на лесного жителя, который и на свет-то почти не выходит. – Кочерыжка отлетела примерно на фут, оценивая свою работу. – Еще немного листьев добавить, и сойдет. Подними воротник и давай за мной. Да не так, медленно. Как будто у тебя ноги не разгибаются.

– Всего не упомнишь.

– Я пытаюсь спасти твою жизнь, парниша, а содействия от тебя не вижу. Взять бы одну из этих палок да воткнуть тебе куда следует – тогда ты мигом сбавишь ход.

– Знаешь что? В пересчете на дюймы ты самая неприятная личность, с которой мне приходилось иметь дело.

Тео поплелся за своей провожатой через редеющий лес. Подсыхающая грязь на лице досаждала ему, но не настолько сильно, как ветки и сухие листья, напиханные в куртку и штаны. Он старался ковылять потише, размахивая руками, как учила его Кочерыжка – вылитый шимпанзе со сломанной шеей, – но изображать правдиво то, чего никогда не видел, было трудновато.

– А их много тут, этих леших? – За деревьями замаячила ровная, золотисто-зеленая местность. – Тех, кого я сейчас представляю?

– Думаю, ни одного. Притом леший выходит из лесу от силы раз в году.

– Что? – Тео остановился, раздраженно скребя ногтями щеку. – Как же ты тогда намерена одурачить кого-то?

Кочерыжка ткнулась чуть ли не в самое его ухо, и он поморщился от перепада давления.

– Я не говорила, что у нас наверняка это получится. Мы можем только надеяться. Во-первых, в здешних местах только один леший, слишком большой и глупый, чтобы ты мог его сыграть, а во-вторых, сегодня единственный день в году, когда лесные жители вылезают на солнышко, ухают, свистят и вообще всячески дурака валяют. Не спрашивай меня почему – я с ними по вечерам не выпиваю. Но когда на них накатывает весенняя лихорадка, близко никто старается не подходить, так что и тебя скорее всего оставят в покое. А если кто и сунется от нечего делать, то мой тебе совет: вопи и ухай что есть мочи, да пострашнее. Понял? Все лучше, чем если тебя примутся жарить.

Получив надлежащий втык, Тео заковылял дальше.

Великий древесный океан, который они переплывали, свелся к отдельным, раскиданным по склону рощицам. Перебираясь от одной к другой, Тео спускался на пугающе широкую равнину. По обеим ее сторонам тянулись зеленые холмы, роскошные, как на картине Максфилда Пэрриша, но до них было далеко, не меньше нескольких часов ходу. У подножия их холма начинались возделанные земли. Почву, темную, как молотый кофе, заслоняло волнующееся море похожих на папоротники посадок. Между стеблями, то нагибаясь, то выпрямляясь, двигались чьи-то фигуры.

– Это что же такое?

– Пшеница. Присядь, больно уж у тебя вид человеческий.

Тео послушался. Спину невыносимо ломило.

– А похоже на золото. Целое поле золота!

– Уж не думаешь ли ты, что эльфы пекут хлеб из того же, что и вы? Знай топай.

Кочерыжка отклонилась далеко в сторону, чтобы двигаться по краю поля, и села Тео на плечо.

– Если меня увидят, то могут удивиться, что делает летуница в компании лешего. – Примостившись среди веточек и листьев, она продолжала давать инструкции: – Корень и сук, давай бормочи что-нибудь! И руками побольше размахивай!

Тео не желал закончить свои дни в железной формочке, как, впрочем, и в каком-либо другом из местных приспособлений, поэтому старательно проделывал требуемые звуки и телодвижения. Крестьяне поглядывали на него поверх посадок, но, к его облегчению, близко подходить не стремились.

Он брел, с благодарностью отмечая, что солнце понемногу склоняется к горизонту. Он никогда не думал, что в стране эльфов можно получить солнечные ожоги. Ветки и листья обеспечивали некоторую защиту, но шея от них зверски чесалась, а кожаная куртка превратилась в настоящее орудие пытки. Немного облегчал его муки густой, пьянящий аромат здешней пшеницы, напоминающий запах свежесваренного пива – эльфийское зерно, видимо, содержало в себе алкоголь и без ферментации.

Между двумя рядами стеблей из золотой пшеничной стены высунулись сразу три головы. Тео в растерянности остановился. Кочерыжка, несмотря на малый рост, выглядела вполне по-человечески, и эльфы-охотники на расстоянии тоже могли сойти за людей. Эти трое отличались от людей здорово. Глаза огромные, лица сморщенные, как у тысячелетней мумии, вместо носов две круглые дырки.

Кочерыжка, кольнув его в мочку чем-то острым, прошипела:

– Шуми, обормотина!

Тео замахал руками и замычал. Крестьяне смотрели на него без всякого выражения. Он вломился в пшеницу по направлению к ним, и головы исчезли.

– Это кто? – спросил он, слыша, как они удаляются.

– Добби. Умом они не блещут и больше сюда не вернутся.

– Ну и уроды, – передернулся он.

– Не хотела бы я быть на твоем месте, – хихикнула Кочерыжка, – когда ты встретишься с килмаули или, скажем, с фаханом. А то и с самой старухой Пег Паулер!

– Не хочу я с ними встречаться, – сказал Тео устало. – Домой хочу.

– Ну-ну, – насупилась она.

* * *

Они еще долго шли через пшеничные поля лорда Шпорника. Там работали ходкины, хогбуны и прочие эльфы, которые, по словам Кочерыжки, занимались в основном сельскохозяйственным трудом, но все они держались на безопасном расстоянии от Тео-Лешего. Солнце сидело уже на верхушках западных холмов. Оглянувшись, Тео увидел, что лес тянется назад до самых гор, чьи вершины виднелись на юге, как рваные облака.

– Какой он огромный, этот лес!

– Серебряный-то? Один из самых больших. Только Арден и Старый Броселианд больше его – меня так учили.

– И он весь принадлежит этому Шпорнику?

– Ну нет, не такая уж Шпорник важная персона. Дельфиниум, которым владеет его семья, только краешек леса – там нас и угораздило приземлиться. Серебряный в основном принадлежит Шести Семьям, как, в общем, и все у нас. – Сказав это, Кочерыжка вдруг шмыгнула прочь и скрылась из глаз. Тео, видя, что конец поля близок, потащился дальше.

– Нам везет, – сказала Кочерыжка, вернувшись через минуту. – Граница совсем близко, на том берегу реки. Пара прыжков, и готово. Там тоже лес растет, и можно не бояться, что нас увидят.

– Значит, я смогу вытряхнуть из волос эти чертовы листья? А с чем граница-то?

– С Солнечной Коммуной – это земли Маргариток, где Пижма живет. А насчет листьев – погоди, пока через реку не переправимся.

– Коммуна?

– Маргаритки любят старые имена. Может, мы это потом обсудим, а?

Тео дотащился до конца поля, как обессиленный марафонец до финиша, и обнаружил, что свои «пару прыжков» Кочерыжка вычисляла в масштабе кенгуру-мутанта. Река, широкая, темная и быстрая, сверкала и пенилась, но протекала отнюдь не так уж близко. Тео со стоном упал на траву.

– Мне до нее не дойти. – Пот, грязь и колючие листья смешались на затылке в сплошную массу. – Я умираю от жажды.

– Река, Тео, – почти без злости напомнила Кочерыжка.

Уже поднявшись и хромая под гору, он сообразил, что она впервые назвала его по имени.

До реки оставалось около сотни ярдов – он уже чувствовал брызги на губах и дышал озоном, – когда Кочерыжка, подлетев к его уху, сообщила нечто крайне нежелательное.

– Ох, гной-перегной, и влипли же мы.

– Что такое?

– Не оборачивайся! Всадники на той стороне поля. Пограничная стража Шпорника скорее всего. Похоже, они с кем-то там разговаривают.

– Не иначе как с добби. Мне эти безносые сразу не понравились.

– Давай скорее. Они еще далеко, и вроде бы... Ух.

– Что еще за «ух»?

– Они едут через поле. Не оборачивайся! И быстрей волоки свою задницу к реке, хорошо?

Тео, не тратя больше времени на разговоры, перешел на неровный бег. Лешим он больше не прикидывался – попробуй бормотать и размахивать руками, когда бежишь, – но чувствовал, что костюм и крайняя усталость делают его не совсем похожим на человека. Ветки проваливались ему за шиворот, норовя осуществить угрозу Кочерыжки и воткнуться куда не следует.

Солнце опустилось за низкие западные холмы. Это, суля желанную прохладу, вызывало также мысли о том, каково будет уходить от погони по незнакомой местности в потемках. Тео домчался до реки и стал, глядя на быстрое течение. В пене ему мерещилось что-то вроде лиц и пальцев.

– Я не очень-то... хорошо плаваю, – выдохнул он.

– Тебе русалки ничего не должны? – Кочерыжка, по всей видимости, не шутила.

– Какие еще русалки?

– Прыгай-ка лучше в воду и надейся, что доплывешь. Пока я буду тебе объяснять, наши верховые как раз сюда доскачут.

Тео оглянулся. С полдюжины высоких фигур ехали по полю, топча пшеницу – не вскачь, но и не шагом.

– О черт, – сказал он и сиганул в реку.

Она была невероятно мокрая, как будто обыкновенную воду подвергли какой-то молекулярной обработке. Тео прямо-таки чувствовал, как она вторгается в его поры. Он всплыл, молотя руками и отплевываясь. Холод током пробежал по хребту и сжал тисками череп. Тео зарывался в воду немеющими, неуклюжими руками и даже немного продвигался вперед, но течение зажало его ледяным кулаком и стало вертеть, как игрушечного, – он уже не понимал, где верх, а где низ. Он хотел позвать Кочерыжку, но холод одолевал, а солнце и небо виделись как будто с другого конца телескопа – яркая монетка, крутящаяся над ним, уменьшалась, по правде сказать, очень быстро.

Он тонул, и остатки воздуха жгли ему легкие.

Когда чернота начала уже гасить мысли, ему почудились бледные фигуры, плывущие к нему через мутную воду. Нефритово-зеленые лица окружили его, неподвижные и бездушные, как маски. Глаза на них казались бездонными дырами, заброшенными колодцами, но ему было уже все равно, потому что он тонул, тонул, тонул...

11

ПРОИСШЕСТВИЕ В «ПАРНИКЕ»

Мэри Ландыш, русалка по рождению, переносила влажность лучше, чем сухопутные эльфы, но этот душный вечер нагнал депрессию даже на нее, а посетители «Парника», как она чувствовала, были и вовсе не в настроении. Многолетний опыт хозяйки таверны подсказывал ей, что в такую ночь только и жди неприятностей. Она уже жалела, что не нашла замены полутроллю Коротышке, бармену и негласному вышибале, который сегодня сказался больным.

Клиентура была самая обычная: несколько выпивох из тех, которые всегда заходят в кабак по дороге домой (но домой так и не приходят); несколько служащих из района Сумерек, которые действительно отправятся домой, пропустив пару стаканчиков (автобус, идущий на Восточный Берег, останавливается как раз напротив); за одним из столиков компания молодых Цветков, для которых это лишь первый этап долгого ночного загула. Эти сильно шумели, но они провели в заведении уже час и ничего серьезного пока не натворили. Одним словом, вечер как вечер, но Мэри все равно было не по себе.

Поэтому, оставив ненадолго за стойкой старого Можжевельника, она, кроме сдачи с полученного золотого унага, достала из сейфа также и некий сверток. Удостоверившись, что в камере «кукушки» имеется железное, в бронзовой оболочке яичко и что предохранитель не снят, она снова завернула пистолет и сунула его в карман своего просторного платья. Мэри вручила клиенту сдачу, отправила старого зелено-шкура обратно на кухню и положила оружие на полку под кассой – поглубже, чтобы Можжевельник или кто другой случайно на него не наткнулся. Не успела она это сделать, входная дверь хлопнула так, что Мэри подскочила, затрепыхав крылышками.

Но время оправдаться дурному предчувствию, видимо, еще не пришло. Маленькая бурая фигурка, освещенная сзади только что зажженными фонарями, внимания посетителей надолго не задержала. Это был всего лишь гоблин, не очень-то здоровый и довольно несчастный на вид. Мэри вышла из-за стойки, собираясь наладить его отсюда, чтобы не докучал никому, но он уже шагал к ней сам, по-журавлиному переставляя тощие ноги.

– Дерева трясучие, это еще откуда взялось? – засмеялся кто-то из Цветков. Чиновники тоже посмеивались, но остальные пришельца полностью игнорировали – что, надо полагать, было для него делом привычным.

– Не вы ли будете хозяйка... этого питейного заведения? – Голос, жалобный, как у всех гоблинов, звучал, однако, с некоторым достоинством. Может быть, гоблин был под хмельком – это племя славилось своей любовью к крепким напиткам. Мэри нечасто приходилось обслуживать гоблинов, и на ее памяти никто из них не пил ничего крепче пива, но дыма без огня не бывает. Может, они ходят в свои таверны, где и напиваются.

– Да, хозяйка здесь я.

– Значит, я удачно попал, хм-м. – Гоблин дернул своим длинным носом и доверительно наклонился к Мэри, будто желая поделиться каким-то секретом. – Я в данный момент на мели, прекрасная госпожа. Ни гроша в кармане.

Мэри подавила улыбку. Слишком душно для того, чтобы принимать ухаживания такого рода.

– Если надеешься на даровую выпивку, поищи другое место.

– Нет-нет! Вы ошибаетесь. Я ничего не прошу даром, особенно выпивку. – Он потер нос, свернув его набок. Он был моложе, чем сначала подумала Мэри, даже не в средних годах, и очень опрятен для гоблина, но неизбежный мускусный запашок от него все-таки шел. – Я хотел только спросить, не могу ли я что-нибудь для вас сделать, чтобы заработать немного еды? Денег, как я уже сказал, у меня сейчас нет.

Мэри с прищуром оглядела его лохмотья и босые ноги. Первое ее побуждение – отослать его прочь – оставалось в силе. Этому способствовали гоблинский запах и неотвязное чувство, подсказывающее, что в такой вечер ничего вне привычного распорядка предпринимать не надо. С другой стороны, бедняга очень вежлив для гоблина (да и для кого бы то ни было). Видно, что дела у него в самом деле хуже некуда.

Что сталось бы с ней самой, если бы ее дорогой Симеллус не принял ее к себе в ту далекую ночь? Что бы она теперь делала? Обирала пьяных на берегу? Хорошо еще, если так.

Она определенно в долгу – если не перед этим жалким созданьицем, то перед памятью Симеллуса нюх-Мальвы, который приютил ее, беглянку, а со временем сделал хозяйкой и женой во всем, кроме имени.

– Хорошо, – сказала она. – Можешь подмести тут. Потом уберешь со столов, помоешь посуду и через час заработаешь себе ужин.

– Вы очень любезны, госпожа. – Он поклонился, хрустнув коленками. – Да будет благословен ваш кров и очаг.

– Спасибо. – На этот раз Мэри все-таки улыбнулась. – Как тебя звать?

– Мое имя... – Он призадумался, словно его попросили раскрыть тайну Вековых Дерев. – Наше клановое имя – Пуговица, на улицах этого блестящего города меня именуют Чумазым, а как я сам себя называю, большой секрет. – Он печально взглянул на Мэри своими яркими желтыми глазами. – Я умалчиваю об этом для вашего же блага, поверьте.

Для гоблинских загадок было чересчур жарко, и Мэри молча показала ему, где стоит метла.


Гоблин оказался очень неплохим работником. Молодые Цветки, сидящие у бильярдного стола, начинали на него поглядывать – заводилой у них, похоже, был юноша в черных с золотом цветах Дурманов, который уже довел одну из подавальщиц до слез, – но гоблин шуршал своей метлой как ни в чем не бывало. Чуть позже в таверну зашли знатные господа постарше, двое мужчин и дама, уже немного навеселе. Цветочная молодежь притихла после их появления, и Мэри вздохнула свободнее.

Пуговица закончил подметать, и она удержала его за тощий мохнатый локоть.

– Ты молодец. Может, сядешь и поешь прямо сейчас? Можжевельник приготовил вкусную крольчатину – я тебе рекомендую взять ее, а не крабов. В придачу я налью тебе эля.

Желтые глаза сверкнули, длинный нос дрогнул – теперь улыбку, похоже, сдерживал Пуговица.

– Благодарю, прекрасная госпожа. Если вас не затруднит положить еду в кулечек, я возьму ее с собой, когда закончу работу. Что до эля, то вынужден с благодарностью отказаться, ибо я не пью. Впрочем... мой друг, возможно, и не откажется. Нельзя ли и эль упаковать в кулечек?

– Вряд ли, но я придумаю что-нибудь. Ты все-таки сядь и поужинай, а с собой возьмешь, что останется.

Гоблин осторожно высвободил руку. Будучи значительно меньше Мэри, он удивил ее своей недюжинной, пружинистой силой.

– Нет, благодарствую. Никогда не ем на публике, такая уж у меня странность. – Он почтил Мэри забавным полупоклоном. – Я уберу посуду, с вашего позволения.

Мэри, пожав плечами, отпустила его. Через кухонное окошко она велела Можжевельнику положить жаркое в не пропускающий влагу пакет и дала ему бутылку «Орхидейного светлого», тоже на вынос. Вытирая стойку, она то и дело качала головой. До сих пор ей еще не доводилось беседовать с гоблинами по-настоящему. Интересно, они все такие чудаки?

Можжевельник с поникшими от жары крыльями принес упакованный ужин, но уходить не спешил. «Чего ему тут надо?» – с некоторым раздражением подумала Мэри, начищая краны. Может, ему не нравится, что гоблинам раздают пиво? Но это не объясняло внезапную тишину в зале. У Мэри душа ушла в пятки от этой тишины.

– Как бы чего не вышло, Мэри, – тихо промолвил Можжевельник.

У стола молодых лордов шла какая-то возня. Пуговица пытался удержать уставленный стаканами поднос, отпрыск Дурманов загораживал ему дорогу вытянутой ногой, прочая молодежь хихикала, предвкушая потеху.

– Посуда – собственность заведения, – нервно, но с достоинством говорил Пуговица. – Нехорошо будет, если я ее уроню.

– Для кого нехорошо – для тебя или для меня? – веселился юнец. Теперь Мэри ясно видела, что он из Дурманов – эти белые брови ни с чем не спутаешь. – Поставь их, если это так уж тебя волнует, – добавил он, бросив взгляд на хозяйку. – Я просто хочу, чтобы ты ответил на мой вопрос.

– Хорошо, отвечаю, – сказал Пуговица, не глядя ему в глаза. – Я действительно гоблин.

– Это мы знаем! – заявил Дурман.

– Нюхом чуем! – заржал кто-то из его приятелей.

– Настоящий ли ты гоблин, вот что мы желаем знать.

Пуговица снова попытался уйти, но Дурман ухватил его за руку своими длинными пальцами.

– Извините, я не понимаю...

– Довольно. – Мэри вышла из-за стойки. – Отпустите его.

Юноша лениво вскинул глаза, и Мэри вздрогнула, увидев, что они у него разные – один черный, другой зеленый. Он не просто родня Дурманам, это сам Ориан, сын и наследник одного из самых влиятельных лиц в Городе. Довольный тем, что все и каждый знают его в лицо, он усмехнулся.

– Я ничего плохого не делаю, уважаемая. – Уважения в его тоне не чувствовалось. – Вы ведь не собираетесь звать констеблей из-за обыкновенного разговора?

Больше всего на свете Мэри ненавидела хулиганов. Она достаточно их навидалась за свое детство в прибрежных трущобах Восточного Берега, но те брали одной только грубой силой. Эти тоньше и куда хуже – весь Город и так у них в руках, а им все мало, дай только покуражиться над слабым.

– Возвращайтесь к себе за стойку, – посоветовал Ориан. – Крошка гоблин расскажет нам сказку, только и всего. Ничего с ним из-за этого не случится. Настоящие гоблины всегда рассказывают сказки, ведь правда? – Он компанейски стиснул руку Пуговицы.

Гоблин перевел желтые глаза на Мэри. В них читалось чувство глубже его слов и куда сложнее, чем обыкновенный страх.

– Не волнуйтесь за меня, госпожа.

Мэри в нерешительности застыла на месте. Выгнать всю эту компанию было бы лучше всего, но без Коротышки с этим никто не справится. Допустим, у нее даже получится, а дальше-то что? Этот сопляк запросто отберет у нее лицензию, если захочет. Тогда ее мысли о том, что бы она делала без «Парника», перестанут быть праздными.

Она ненавидела себя за трусость, но у нее хотя бы хватало смелости признаться себе, что она боится.

– Отпустите его руку, – сказала она наконец. – Если он сам ничего не имеет против разговора с вами, то пусть говорит. – Она дождалась, чтобы юноша разжал пальцы, и удалилась за стойку с видом политика, разрешившего трудную ситуацию. Заняв место за кассой, она подумала, не достать ли пистолет, но это только ухудшило бы положение – ведь не собиралась же она всерьез застрелить Ориана или кого-то из его друзей. Это стоило бы ей не только лицензии, но и самого дорогого в жизни – свободы. По меньшей мере. Однако она держалась поближе к своему тайнику, уверенная теперь, что интуиция не обманула ее. Если бы этим душным вечером подул ветер, он принес бы беду.

Многие посетители, решив, что недоразумение улажено, вернулись к своим разговорам, но напряжение не проходило. Двое Цветков встали и принялись катать шары на бильярде за спиной у гоблина – вроде бы просто так, но на деле преграждая жертве своего вожака путь к отступлению.

– Итак, ты хочешь рассказать нам сказку, да? – сказал Ориан. – Настоящую гоблинскую историю? Правдивую? – Его шатнуло вперед; Мэри впервые заметила, как сильно он пьян, и ее обдало ужасом. Не надо ей было уходить. Она поискала взглядом Можжевельника, чтобы послать его за констеблями, но он куда-то исчез.

– Расскажи мне про отцов, – требовал Ориан.

– Зачем вам нужна гоблинская сказка, молодой господин? – Пуговица боялся меньше, чем ожидала Мэри – или просто хорошо скрывал свой страх. – Всем известно, какие истории рассказывают гоблины – они не для таких, как ваша милость. Все они о чем-нибудь да умалчивают.

– Хватит вздор молоть. Расскажи мне правдивую историю. Про отцов, которые зажились на свете.

Тенистые Дерева, подумала Мэри. Он то ли пьян до безумия, то ли в самом деле рехнулся. Просит, чтобы гоблин предсказал ему судьбу – ему или его отцу, что еще хуже. Народная мудрость, бездоказательная, но всеми признанная, утверждает, что гоблины способны порой предсказывать будущее. Но правда это или нет, совать нос в будущее члена Высокого Совета никому не дозволено, а Дурман старший в Совете, один из первых.

Некоторые из спутников молодого Дурмана тоже занервничали, но Ориана это, судя по всему, мало трогало. Сколько же он выпил? Возможно, перед этим он еще духовой травы накурился или нанюхался порошку.

– Говори, гоблин. Плевать я хотел на твои умолчания. Рассказывай.

– Будь по-вашему, – склонил голову Пуговица. Он набрал воздуха, не спеша начинать.

Все, кто сидел поблизости, перестали притворяться, будто не слушают.

– Давным-давно, – начал гоблин, – когда все еще было на месте, жил-был один глубокий старец. Был он скупец и не любил никого и ничего, кроме золота. В молодости он ненадолго взял себе супругу, и от этого брака родился ребенок, мальчик. Мать ребенка, расставшись с мужем, умерла в нищете, ибо тот никакой помощи ей не оказывал. С годами ему становилось все труднее обрабатывать свою землю и вести дом, но деньги он тратить не хотел и потому решил вернуть себе сына. Им руководила не любовь, а желание получить слугу, которому не надо платить. Многие в деревне видели это и говорили потихоньку, что чем скорее старик отправится на удобрение Деревам, тем лучше будет для всех, кто с ним связан.

Ориану сказка, как видно, пришлась по душе: он широко улыбался, откинувшись на спинку стула. За столом он остался один – все его друзья отошли к бильярду и тихо, встревоженно переговаривались между собой.

– Это точно, лучше, – прокомментировал он с ухмылкой.

– У сына к тому времени рос уже свой сын. Они вместе переехали к старику, и сын перепоручал мальчику самую тяжелую работу, так что тот не знал отдыха от восхода до заката.

Однажды внук нашел около дома нору, в которой жил гоблин. Еще не ожесточившись сердцем, как его отец и дед, мальчик делился с гоблином своей скудной пищей, оставляя у его норы корочку хлеба или коренья. Однажды и гоблин оставил ему кое-что взамен – игрушку, золотую птичку.

Мальчик показал птичку отцу и деду, и тех обуяла жадность. Дед заявил, что птичка должна принадлежать ему, поскольку гоблин живет на его земле. Отец оспаривал это, поскольку гоблина, в его понимании, перехитрил его сын, обменяв хлебные корки на золото. Они спорили, спорили, и наконец сын в приступе ярости убил собственного престарелого отца. Мальчику он сказал, что дед уехал и поэтому они должны трудиться еще больше, а после отослал его спать.

Сам же отец, решив выманить у гоблина побольше золота, прокрался при лунном свете к норе с мешком льняного семени, рассыпал семена вокруг, протянул дорожку к дому, а остаток высыпал на пол. Он знал, что гоблину, согласно Закону Вещей, придется пересчитать эти семена – а поскольку это станет возможно, лишь когда солнце встанет, тот волей-неволей войдет в дом и должен будет выполнить все требования хозяина.

Отец спрятался и вот увидел, как гоблин прошел мимо, уткнувшись носом в землю и считая семена. Отец дождался рассвета, вернулся к дому и вошел.

Сын его и гоблин, сидя вместе на коврике у очага, пили мятный чай.

После этого мальчик продал дом, накупил на вырученные деньги товаров, сделался богатым купцом, и обе золотые птички остались у него.

На этом Пуговица оборвал свою напевную речь и моргнул пару раз, словно пробуждаясь от сна.

– Тут и сказке конец.

За другими столиками начали перешептываться, послышался женский смех. Мэри встрепенулась – она тоже, несмотря на свое нервное состояние, успела погрузиться в какой-то странный полусон.

– Что за чушь? – Ориан вылез из-за стола и навис над гоблином. – Что это за история? В ней же никакого смысла нет!

Гоблин неожиданно расплылся в широкой острозубой усмешке.

– По мне, так очень даже есть, молодой господин.

– Почему они сидели и пили чай? И почему гоблин должен был пересчитать семена?

– Ночью мальчик встал, увидел рассыпанные на полу семена, испугался, что отец поругает его за беспорядок, и подмел их.

Молодой Дурман насупился, сделавшись гораздо менее красивым и взрослым.

– А с чего мальчик продал дом? Куда девался его отец, и откуда взялась вторая птичка? – Он сгреб гоблина за плечо, и тот, качнувшись, ответил:

– Таковы все гоблинские сказки. Разве вы не догадываетесь сами, что случилось с отцом мальчика, который хотел одурачить гоблина и потерпел неудачу? Не догадываетесь, откуда взялась вторая птичка?

Женщина засмеялась снова, и к ней присоединились другие, в том числе и Цветы средних лет. Ориан, бросив на них гневный взгляд, тряхнул гоблина.

– Думаешь, что выставил меня дураком?

Пуговица промолчал, но Мэри чувствовала, как потрескивает заряженный насилием воздух. Она достала «кукушку», развернула ее, сунула в карман и крикнула Ориану:

– Довольно!

– Ага! – торжествующе вскричал лорд. Друзья подались к нему – возможно, чтобы остановить, – и в этот самый момент под ноги гоблину скатился какой-то довольно тяжелый предмет. Ориан подобрал его и зажал в кулаке, который сразу загорелся дымным желто-зеленым светом. – Это что у тебя, а?

– Ничего. – Гоблин тщетно пытался разжать пальцы юноши, чтобы вернуть пропажу. – Всего лишь болотный огонек, чтобы освещать дорогу домой.

– Оставьте его, – сказала Мэри, но так тихо, что сама себя не расслышала.

– Да ну? По-моему, это очень напоминает оружие. – Дурман повернулся к своим друзьям и другим посетителям. – Что скажете? Разве указ Совета не запрещает гоблинам и прочим лишенным гражданских прав носить оружие? Сходи-ка за констеблями, – велел он одному из своих спутников, удерживая вырывающегося Пуговицу на вытянутой руке. – Думаю, они этим заинтересуются... – Внезапно он вскрикнул и затряс рукой, пытаясь освободиться от того самого пленника, которого так крепко держал. – Проклятый живогрыз! Он кусается! Убью! – В другой его руке сверкнул тонкий, но длинный кинжал.

Мэри выхватила пистолет, намереваясь только попугать буяна, в крайнем случае пальнуть в потолок, но тут в таверну ввалился необычайно длинный и тощий оборванец с глазами и ртом, широко раскрытыми от ужаса или боли. Мэри в растерянности опустила оружие. Оборванец, шатаясь и постанывая, брел прямо к Ориану и гоблину. Руками он сжимал виски, как будто кто-то наслал на него жестокую головную боль. Лорд отпустил гоблина, оглядывая пришельца. Усмешка на его лице говорила о том, что этого нового противника он всерьез не принимает.

– Никак гоблинский заступник? – осведомился он, подняв повыше свой нож.

– Стой! – крикнул неизвестный. – Оставь его! Уйдите из моей головы, вы все! – Его голос превратился в визг. Что– то грохнуло в зале, и ослепительно-белая вспышка сменилась полной тьмой.

На одно безумное мгновение Мэри подумала, что это она нечаянно нажала на спуск, но даже «кукушка» не производит такого грохота. Эхо, болезненно отдающееся в ушах, наконец утихло, но Мэри по-прежнему ничего не видела.

Стоя на коленях, она шарила руками по полу, неизвестно что отыскивая. Слышались крики – множество криков.

– Кто выключил свет, канальи? – Чья-то рука ухватила ее за ногу. – Кто здесь?

– Это я, Можжевельник. Значит, это просто свет погас? Я уж думала, что ослепла.

– Опять авария, чтоб ей.

– Хвала Роще. Я думала, у меня глаза вытекли.

Свет включился несколько минут спустя. Почти все, кто был в таверне, как ни странно, остались на месте – в том числе и Ориан Дурман. Он лежал на полу навзничь с перерезанным горлом, окруженный широченной лужей крови и пива. Рука, в которой он недавно держал гоблинский фонарик, вместо кисти заканчивалась черным обрубком.

Вид у трупа был крайне удивленный.

– Беда, – сказала Мэри Можжевельнику. – Хуже не бывает.

Гоблин и длинный, само собой, исчезли.


Беда нарастала медленно, но Мэри не сомневалась, что очень быстро она наберет скорость. Как-никак у нее в заведении убили сына советника, хотя никто не понимал толком, как это произошло. Даже полная ее невиновность и тот факт, что глупый молокосос сам напросился, мало что будут значить, когда государственная машина придет в движение. Впрочем, следователь, который ее допрашивал, казался не очень злым, и Мэри позволяла себе надеяться. Когда она рассказала ему все, что помнила о гоблине, он скептически скривил рот.

– Но у вас есть его имя, если он только не солгал, – заметила Мэри. – А гоблины, говорят, никогда не лгут.

– Лгут все, что бы там ни рассказывали о гоблинах. Суть не в этом.

В городе, объяснил следователь, находится сейчас двадцать или тридцать тысяч гоблинов из клана Пуговицы, и не меньше половины из них в какой-то период своей жизни прозываются Чумазыми. Это все равно что разыскивать кого-то по имени «эй ты».

Констебли, сняв показания со всей обслуги и посетителей, ушли, а Мэри с Можжевельником остались разгребать грязь. Лишь через несколько часов после того, как убрали тело молодого Дурмана, она сообразила, что гоблин, несмотря на поспешность своего бегства, успел не только прикончить Ориана, но и прихватить заработанные им жаркое и эль.

12

ШКАТУЛКА С ГЕРБОМ ШТОКРОЗЫ

Сознание возвращалось медленно, и Тео вспоминался странный сон, в котором он был мешком картошки. Мокрой картошки, и обращались с ним довольно бесцеремонно.

Не открывая глаз, он попытался определить, где находится. Не у себя в хижине, это точно, поскольку кровать большая и мягкая. Но и с Кэт он больше не живет, стало быть, это не ее перины... если только их разрыв не был сном, наподобие того, картофельного.

Погодите-ка... Мешок с мокрой картошкой тащил на себе двуногий слон, а рядом все время жужжала пчела, разговаривая с ним своим тоненьким голоском. Значит...

Ничего это не значит. Просто ему снился полный бред.

«Нет, погоди. Летает, жужжит. Фея. Эльфландия. Кочерыжка!»

Тео раскрыл глаза во всю ширь, вспомнив свое ни в какие ворота не лезущее приключение. Он был укрыт огромным белым стеганым одеялом, а дальше торчала деревянная спинка большой кровати. Все бы хорошо, но за спинкой виднелась серая фигура размером с промышленный холодильник.

Тео, ахнув, укрылся одеялом с головой.

– Эй, Тед, скажи боссу, что он очнулся, – громыхнул голос, точно чугунную крышку люка протащили по булыжнику.

Тео порадовался, что ничего не видит: ему совсем не хотелось смотреть на это серое чудище, от которого он спрятался под одеялом.

– Вылезай, пупсик. – Наполняющий комнату голос отдавался в почках. – Я вегетарианка.

– Тебя вообще нет. Таких не бывает, – не совсем убежденно ответил Тео.

– Ишь, забавник, – хохотнуло чудище. – Вылазь давай. Босс сейчас позовет тебя к себе – может, тебе какую-нибудь жидкость надо отлить, или что там ваш брат еще делает, когда просыпается.

«Если я на что-то смотрю, это еще не значит, что я в это верю», – решил Тео и отодвинул краешек одеяла. Сделав это, он еле сдержался, чтобы не завизжать от страха: существо у его кровати придавало заезженному выражению «страшней войны» новое, свежее значение.

Вот, значит, во что превратится теперь его жизнь? Одна жуткая, невероятная вещь за другой? Сколько же это будет продолжаться?

Сморщенное, с обвислой кожей страшилище действительно было серым, но серым не однотонно, а с множеством разнообразных оттенков, как старые бетонные стены, подверженные долгому влиянию непогоды. На таких обычно нарастают целые слои граффити, одни поверх других. При взгляде на лицо серая шкура, однако, начинала казаться прямо-таки симпатичной. Крохотные красные глазки прятались под надбровными дугами, за каждой из которых мог бы спокойно стоять бармен. Между ними помещался бесформенный бугор – только место, занимаемое им на лице, и две ноздри позволяли догадаться, что это нос. Рот был приоткрыт в ухмылке столь устрашающей, что Тео невольно опять потянул на глаза одеяло. Серая лысая громадина сидела на полу, поджав ноги, но голова ее тем не менее находилась на высоте примерно пяти футов. А весит она, должно быть, как средних размеров автомобиль, мелькнуло в уме у Тео.

– Привет, – громыхнуло чудище и наклонилось к нему, хлопая веками, напоминающими изделия народной керамики. Его дыхание вполне могло бы исходить с тыльного конца трицератопса. – Меня Долли зовут. А ты для пупсика очень даже ничего.


Во второй раз он очнулся от ветра, которым овевали его чьи-то крылышки. Некто, стоя у него на подбородке, говорил сердито:

– Не смешно. Мне хочется залезть тебе в нос и не пожалеть три месяца на розыск твоих мозгов, чтобы вышибить их назад через ноздри.

– Уж и пошутить нельзя, – пробурчало чудище. – Все они неженки.

– Ему многое пришлось испытать. – Обмахивание прекратилось. – Ну давай же, парниша, приди в себя.

Тео открыл глаза.

– И не заглядывай мне под юбку, скотина. – Фея спорхнула с его подбородка и отлетела на ярд назад, вынудив Тео со стоном приподняться и сесть. Серое чудище по-прежнему сидело на полу с несколько пристыженным видом. Неудивительно, что Тео во сне принял его за двуногого слона.

– Погоди-ка. Как я сюда попал? Это ты... меня принесла? – Он сделал паузу. – И тебя правда зовут Долли?

– Чистая правда. – Она рыгнула со звуком, который опять отдался у Тео в почках. – И несла тебя тоже я, в очередь с моим братом Тедди.

– Тедди?!

– Так огры себя называют, – пояснила Кочерыжка. – В честь своих любимых детских игрушек. Но сентиментальничать по этому поводу не стоит: медвежонком Тедди у ее братца был настоящий живой медведь, которого он так любил, что затискал до смерти. И лучше тебе, парниша, не знать, что заменяло куколку нашей Долли.

– Правильно. Лучше не знать. – Тео огляделся, чтобы поменьше смотреть на серую великаншу Долли, которая снова заухмылялась. Все здесь было незнакомым и странноватым, кроме кожаной куртки, утешительно висящей на одном из столбиков кровати. Просторная комната походила на те, которые можно получить в пансионате типа «постель и завтрак». Тео и Кэт как-то останавливались в таком, когда ездили в Монтерей, и Тео удивлялся, сколько денег можно слупить с приезжих, пуская их ночевать в свою свободную комнату, если в вазе на камине у тебя сухой ковыль, а на стенке висят рыболовные снасти. Здесь на стенах висели драпировки из мягкой мерцающей ткани, а на столике у кровати стояло некое приспособление из стекла и дерева – часы-радиоприемник, по догадке Тео, хотя загадочных символов на треугольном циферблате было больше, чем цифр на стандартных часах. Однако здесь в отличие от комнаты в монтерейском пансионате и прочих комнат, которые не являются камерами, не было окон. Никаких отверстий для вентиляции тоже не было, не считая вделанного в одну из стен аппарата с шелковым экраном, похожего на кондиционер. Кондиционеры в Эльфландии? В голове не укладывается.

– Где я, собственно? – спросил Тео. – И что со мной такое стряслось?

– Ты прыгнул в реку, ни у кого не спросясь.

– Как это не спросясь? Ты сама мне велела! За нами гнались какие-то люди! – Нет, не люди, вспомнил он, а злобные эльфы. Это тоже часть проблемы.

– Спрашиваться надо было не у меня. Нельзя прыгать в чужую реку, не спросив разрешения. Невежество – это не оправдание. Взгляни на свою руку – нет, на другую.

Только теперь он увидел, что вокруг его левого запястья обвязан мокрый зеленый стебель. Тео попытался стряхнуть его, но стебель даже не шелохнулся. Ни разорвать, ни развязать его Тео тоже не смог – не трава, а суперпрочное волокно космической эры.

– Ты его не снимешь. Скажи спасибо, что отделался так легко. Это называется русалочья метка, и означает она, что за тобой большой долг. Мне пришлось здорово поторговаться, иначе тебя просто утопили бы, если не хуже.

– Хуже?

– Ладно, хватит вопросов. После объясню. Радуйся, что Дельфиниум и Маргаритка когда-то объединились и выгнали из реки всех зеленозубых, не то бы... ну, да на этом лучше не останавливаться. Зеленозубая, в отличие от обыкновенных русалок, не душит, а грызет. Поднимайся.

Тео перевел взгляд с неестественно прочных водорослей на парящую летунью. Ясно, что в этой проклятой стране ему никаких толковых ответов не получить. Придется усваивать все на лету.

– Я так и не понял, где мы.

– Это единственное место, где ты можешь находиться, оставаясь живым, – фыркнула Кочерыжка. – Дом Пижмы в фамильной усадьбе Маргариток – в Солнечной Коммуне, про которую я тебе говорила.

– Он малость того, наш босс, – вставила Долли. – Любит проигранные дела и всякие диковинки. Смертных, к примеру.

– Ну, любит – это немного сильно сказано, – возразила Кочерыжка. – Но этот ему для чего-то нужен, так что мы пойдем.

– Можешь его забирать, – пожала плечами Долли. – Я уже посмотрела, нет ли при нем чего недозволенного, прежде чем в постель его уложить. – Она одарила Тео еще одной улыбкой, и он впервые обратил внимание на то, что лежит не в джинсах и рубашке, а в чем-то среднем между пижамой и костюмом каратиста из скользкого серого шелка. – Он такой гладенький весь, – добавила Долли. – Мне понравилось – что-то новенькое по крайней мере.

Тео еще долго ежился, идя за Кочерыжкой по широкому, застеленному ковром коридору. Поверх шелковой ниндзя-пижамы он надел кожаную куртку – вид нелепый, но приятно иметь на себе хоть что-то родное. Все здесь, в общем, было не таким странным, как он ожидал: мягкие сапожки на меху, заботливо поставленные у кровати, оказались очень удобными, оштукатуренные стены коридора ничем не поражали глаз – светильники на них, правда, несколько вычурны, но сам свет...

– Электрические лампочки? – спросил Тео. – У вас в Эльфландии есть электричество?

– Я ничего в этом не смыслю, хотя мне много раз объясняли. Это наука, вот что. Магия.

Мозги у Тео до сих пор еще плохо шурупили, тем не менее он заинтересовался, почему в книге у Эйемона освещение газовое или даже керосиновое, как в викторианском Лондоне, в то время как сам он имеет дело с вполне современной бытовой техникой. Эйемон Дауд, похоже, промахнулся лет на сто, а то и больше.

Он устал от всех этих несообразностей, и ему хотелось домой. Сейчас он повидается с этим Пижмой, который так любит смертных, ответит на его вопросы. Может, ему нужна книга Эйемона? Испугавшись, что потерял ее, Тео ощупал карман куртки, но Долли, хотя и обыскала его без всяких церемоний, тетрадку оставила на месте.

Итак, он встретится с Пижмой, отдаст ему книгу, если она ему нужна – оставаться здесь только ради того, чтобы ее сохранить, определенно не стоит, а потом попросит Пижму отправить его домой. Теперь, после всего пережитого, он, Тео, станет совсем другим человеком. Наладит свою жизнь, даже, может быть, роман напишет и прославится. Использует идеи Эйемона и то, что сам видел... вряд ли это так уж трудно – писать в жанре фэнтези.

Творческие замыслы Тео прервала еще одна способная довести до инфаркта фигура, вышедшая из мрака в конце коридора. Пол слегка прогибался под ее весом.

– Привет, Комарик, – пророкотало чудище.

– Не подлизывайся, куча навозная, – почти любовно прощебетала Кочерыжка. – Мы к твоему боссу пришли.

Тедди, еще менее привлекательный, чем его сестра (если такое возможно), кивнул огромной башкой.

– Он вас ждет, заходите. А ты, пупсик, смотри без глупостей. Я тебя выловил из реки, могу и обратно закинуть – прямо отсюда.

Тео торопливо прошел за Кочерыжкой в скромно обставленную приемную – такой дизайн вполне устроил бы монаха-трапписта с артистическими наклонностями. Оглянувшись через плечо и убедившись, что его не слышат, Тео спросил:

– Огры все такие, как эта парочка?

– Не совсем. – Кочерыжка уселась ему на плечо. – Особо крупных мало кто соглашается в доме держать – уж очень страшны. – Она ущипнула Тео за ухо. – А Долли-то, мне сдается, влюбилась в тебя.

– Заткнись, а?

В комнату вошел мужчина лет тридцати с лишним, в длинном белом халате и с длинными белыми волосами, связанными в хвост. Смерив Тео холодным взглядом с ног до головы, он отвернулся и бросил через плечо:

– Входите.

– Это еще кто? – шепнул Тео Кочерыжке.

– Граф Пижма, ясное дело. И советую тебе повиноваться ему без рассуждений.

– Но ведь... – Кого он, собственно, ожидал увидеть? Добродушного старичка? Только потому, что Кочерыжка аттестовала Пижму как доктора?

Из аккуратной приемной они вступили в куда более хаотическое помещение. Тео вспомнились ранние дни компьютерной эпохи, о которых он знал только по фотографиям и журнальным статьям – когда персональные компьютеры первого поколения устанавливались в самодельные деревянные футляры, поскольку массового производства пластмассовых корпусов еще не наладили. Потом он присмотрелся получше и понял, что эта техника намного сложнее. Машины неизвестного назначения стояли повсюду, хотя предпочтение действительно отдавалось деревянным футлярам, не говоря уж о панелях со стеклянными трубочками вместо привычных кнопок и переключателей.

Пижма надел очки, чтобы разглядеть Тео получше. Очки увеличивали фиолетовые глаза эльфа, но не делали его более похожим на добродушного старого изобретателя – скорее уж на европейского концептуального художника, который старается соответствовать техно-минималистскому декору. Под лабораторным халатом – последний теперь казался Тео несколько претенциозным для спецодежды – виднелось что-то не менее белое. На свой ястребиный лад Пижма был весьма импозантен и даже красив.

«Он похож на ангела, который отказывает тебе в доступе на небеса, поскольку ты не забронировал место заранее», – решил Тео и протянул Пижме руку, чувствуя себя не совсем ловко.

– Здравствуйте. Я Тео Вильмос...

– Да. – Пижма кивнул, и Тео, подержав руку на весу, убрал ее. Кочерыжка тем временем слетела с его плеча и уселась на одну из полированных деревянных поверхностей, болтая ногами. – Ты опоздала на неделю, летуница. В чем дело?

На неделю? Тео взглянул на свое обвязанное водорослями запястье. Неужели он столько времени провалялся без сознания? Быть того не может. Или Кочерыжка просто слишком долго до него добиралась?

Летуница представила чисто технический отчет об их встрече со сборным мертвецом и прибытии на землю Шпорника, используя термины наподобие «утечка», «траектория» и «входное смещение». На волшебное путешествие в страну эльфов это никак не походило. Тео не мог не заметить, что его крошечная проводница держится сейчас совсем иначе. Вся из себя деловая, даже перебарщивает немного со специальными терминами – ни дать ни взять бригадир дорожников, объясняющий начальству, почему его бригада повредила силовой кабель.

– Хорошо, – прервал ее Пижма, щелкнув длинными пальцами, и снова посмотрел на Тео – не сердито, но и без особого человеческого тепла, скорее как на собаку гостя, чем на самого гостя. Он затратил столько трудов, чтобы доставить Тео сюда, а сам еще и словом с ним не перемолвился.

«Он не человек, вот в чем дело – какое уж тут человеческое тепло? И даже не очень похож на человека. Если этот лиловоглазый из тех, что сочувствуют смертным, то каковы же тогда их противники?» – с внезапным холодком подумал Тео.

Не бывать, видно, смертному в Эльфландии мистерам Популярность.

– Почему вы послали за мной? – спросил Тео.

Пижма вскинул тонкую, белую, словно кокаином проведенную бровь.

– Потому что я единственный, кто сумел вас найти.

– Это не совсем отвечает на мой вопрос, – подумав, заметил Тео.

– Подождите, пока я не закончу с летуницей. Ты имеешь сообщить еще что-нибудь? Нечто важное?

– Боюсь, что много всего. – Кочерыжка покинула свой насест и зависла в воздухе с весьма раздраженным видом. – Во-первых, этот мертвяк не оставит его в покое. Если он нашел его там, то и здесь найдет.

Пижма взглянул на нее поверх очков.

– По-твоему, я сам не способен разрешить эту задачу?

– Нет. То есть да. Разумеется, способны. Еще вот что: когда мы уходили с земель Шпорника, этот парень ухнул в реку. Поэтому я полетела прямиком сюда и послала Долли с Тедди принести его домой.

– В реку? Ты имеешь в виду Серую Быстрицу? Странно, что русалка позволила...

– Не позволила – то есть позволила, но не сразу. – Она приподняла левую руку Тео, чтобы Пижма мог видеть запястье. – Мне пришлось дать согласие пометить его.

– Это дело смертного, не мое, – пожал плечами эльфийский лорд.

– Это может помешать ему путешествовать.

– Возможно, ему не придется. – Новое пожатие плечами. – Заканчивай свой доклад.

– А когда мы наткнулись на охоту Шпорника, мне пришлось использовать собственные чары, потому что ваши я истратила раньше, сражаясь с тем чучелом. Ничего серьезного, небольшой отвод глаз, который я приобрела по дисконтной карте своей подруги, но это была моя последняя защита. Теперь у меня нет совсем никакой, сэр, – надеюсь, вы меня понимаете.

– Я, разумеется, компенсирую... – начал Пижма.

– Минутку, – перебила Кочерыжка и залилась краской – Тео заметил это даже на расстоянии нескольких футов. – Извините, что прерываю, сэр. Прошу прощения. Но вы только что сказали, что ему, возможно, путешествовать не придется. Могу я спросить, что это значит?

Этот вопрос Пижму явно не устраивал, но и обострять ситуацию он, видимо, не желал.

– Видишь ли, у нас кое-что изменилось.

– Что именно? – Кочерыжка переместилась чуть ближе к Тео, словно желая его защитить.

– Как я уже говорил – а возможно, и не говорил, – мне самому этот смертный не нужен. Его транспортировкой я занимался по желанию других особ. – Пижма грациозно опустился в низкое кресло. Тео только теперь заметил, что крыльев у знатного эльфа нет, как не было их ни у кого из охотников. Кажется, Эйемон писал что-то об эльфах высшего класса и крыльях. – Им интересуются некие лица в Городе, – продолжал Пижма, – группа, куда входят как Симбионты, так и Эластичные...

– То есть Вьюны и промежуточные, – пояснила Кочерыжка на ухо Тео, – противники Сорняков.

Пижма, обладавший, по-видимому, острым слухом, нахмурился.

– Должен сказать, что мне не нравятся эти грубые наименования. Наихудшая форма гоблинского просторечия. Мы, Эластичные, никакие не «промежуточные», не прослойка между двумя более динамичными партиями. Скорее уж эти две партии грешат экстремизмом, мы же представляем умеренное большинство, от которого зависит судьба всего нашего общества. – Сейчас он, как ни странно, казался Тео куда более человечным, и даже его бледные щеки слегка порозовели. – Как бы там ни было, кое-кто из моих соратников-эластичных счел нужным доставить сюда этого смертного...

– Я Тео Вильмос, а не «этот смертный».

– Доставить сюда мастера Вильмоса, – небрежно отмахнулся Пижма. – И хотя я занят множеством других, очень важных проектов, они убедили меня помочь. Я обязался доставить его... то есть вас... сюда, а один из молодых представителей дома Штокрозы, семьи видных Симбионтов и примерных граждан, несмотря на некоторую политическую наивность, – должен был приехать и проводить вас к вышеупомянутым заинтересованным лицам.

– И что же? – спросила Кочерыжка. – Они отменили встречу?

Пижма, помолчав, подошел к стеллажу с приборами, чьи мерцающие экраны не вызывали у Тео никаких аналогий со знакомой ему электроникой. Казалось, что они сделаны не из твердого материала, а из какой-то струящейся жидкости. Пижма провел пальцами над одним из экранов, отчего тот засветился, и закрыл его шторкой. Тео, хотя и не проникся к Пижме особой симпатией, не мог не любоваться им. Все жесты эльфа, даже случайные, казались, как и жесты охотников в лесу, тщательно отрепетированными, будто в балете. Можно подумать, эти эльфы проходят курс прикладной грации, как только родятся на свет.

Вслед за этим Пижма выдвинул ящик, достал оттуда серебряную шкатулку величиной с книгу в твердом переплете и поставил ее на стол. Кочерыжка подлетела посмотреть, и Тео, немного поколебавшись, подошел тоже.

– Я получил это вчера, – сказал Пижма. – Шкатулку мне принес стукотун, рабочий с нашего рудника, а ему ее передал некий незнакомый эльф, которого у нас в коммуне никто раньше не видел.

Шкатулку украшал узор из птиц и древесных веток, эмблема на крышке изображала цветок.

– Это ведь герб Штокрозы, да? – сказала Кочерыжка.

– Да, – кивнул Пижма. – Но не думаю, что мне прислали ее родные юноши, который собирался приехать за мастером Вильмосом. Взгляните. – Эльф откинул крышку, отчего в комнате запахло чем-то пряным и немного едким. Внутри на белых лепестках лежало что-то величиной с детский кулачок, завернутое в красную бумагу. – Это сердце, – сказал Пижма, – высушенное и начиненное рутой. – Он издал короткий сухой смешок. Лица его Тео не видел, потому что граф отвернулся. – Полагаю, что нам не стоит больше ждать вашего провожатого. Это все, что от него осталось.


– Как он это сказал, Боже правый! Точно ему все равно. – Тео сидел на кровати – ноги у него до сих пор еще дрожали.

Кочерыжка устроилась на предполагаемом кондиционере.

– Они не такие, как мы, Цветы эти. Эх, сказанула! Ты и подавно не такой.

Небрежность, с которой Пижма отпустил его, Тео воспринял едва ли не менее болезненно, чем известие о безвременной смерти посланника тех, кто питал к нему хоть какой-то интерес во всем этом безумном мире.

– Вот гадство. Как же мне быть-то теперь?

– Не знаю. Он сказал, что вечером побеседует с тобой еще раз. Ты не дави на него, Тео, мой тебе совет. Они все с придурью, Цветы, и торопить их не надо.

– Мне-то что. Я сюда не напрашивался, а теперь и вовсе не знаю, что делать. – Тео встал и начал ходить по комнате. – Как насчет того, чтобы отправить меня домой? Ты это можешь?

– Не могу, – потрясла головой Кочерыжка.

– Не можешь или не хочешь? – Тео повысил голос, испытывая стыд от того, что кричит на женщину размером с солонку. – Есть тут кому-нибудь дело до того, что меня попросту вырвали из нормальной жизни, не спрашивая согласия? Попросту похитили, Боже ты мой!

Долли просунула голову в дверь.

– Эй, пупсик, у меня от тебя уши болят. Сядь и веди себя тихо.

Тео сел, сцепив зубы. Он, конечно, зол, но не настолько глуп, чтобы ссориться с парой тысяч фунтов живого веса – кроме того, по словам Кочерыжки, эта громадина бегает в гору быстрее, чем большинство смертных под гору.

Летуница опустилась на одеяло рядом с ним.

– Мне жаль, что все так обернулось, но не будем передергивать. Я тебя не похищала, а только открыла дверь без подготовки, потому что большой и страшный бяка собирался высосать мозг у тебя из костей, даже не обглодав их при этом. И напустила его на тебя тоже не я – он сам явился. И силком я тебя, парниша, в ту дверь не выпихивала.

Тео посмотрел на нее и закрыл лицо руками.

– Да, конечно. Ты права. Извини. Ты... не сердись только. Поговори со мной. Может, вместе мы что-нибудь и придумаем. Почему ты не можешь отправить меня обратно домой? Ведь этот... зомби рано или поздно найдет меня здесь.

– Здесь тебе все-таки спокойнее, по правде-то говоря. Пижма хорошо защищен. И потом, отправить тебя назад не так-то просто – на это требуется много энергии, особенно если ты не хочешь, чтобы кто-то заметил. Если даже оставить в стороне эффект Клевера, послать кого-то в другой мир – это все равно что построить большой корабль. Отнимает много времени и труда.

– Но ты ведь это уже сделала один раз.

– Это все он устроил. У меня самой вряд ли получилось бы, даже если бы я не истратила свой лимит – я ведь не ученый, как граф Пижма.

– Если он ученый, то вроде доктора Менгеле*[15]. Относится к людям, как к подопытным крысам. Раньше ты говорила, что он послал тебя, потому что сам не мог к нам отправиться. Почему не мог?

– Из-за эффекта Клевера. Был такой Цветок, тоже все науками занимался. Эффект действует с тех пор, как у нас не стало короля с королевой. Раньше мы путешествовали туда и обратно, когда хотели, хотя в одни места попасть было легче, чем в другие. Теперь каждый из нас может побывать в вашем мире только один раз, и обратно вернуться тоже. – Кочерыжка, сидя на одеяле, убрала с глаз рыжие волосы. – Называется «лимит». С вашей стороны это работает точно так же, если ты, конечно, не дух бестелесный вроде того, что хотел тебя убить – эти могут перемещаться сколько угодно и добывать себе плоть на месте. Короче, тебе, чтобы вернуться домой, нужен кто-то вроде Пижмы и его друзей.

– Выходит, я должен сидеть здесь и надеяться, что у твоего босса хватит волшебной фигни, чтобы уберечь меня от зомби, пока он не решит, что со мной делать?

– В общем-то да, как ни жаль.

Тео в изнеможении привалился к изголовью кровати.

– Как тебя только угораздило попасть на службу к такому, как Пижма?

– Я выросла в этой коммуне.

– Почему «коммуна», собственно говоря? Коммуна – это место, где все равны, так ведь? А здесь, похоже, всем заправляют Цветы, как и везде у вас.

– Это название сохранилось со старых времен. Маргаритки были радикалами когда-то, в Эру Первых Чудес. Они дорожат традициями, потому и сохранили старое название.

– Значит, ты здесь живешь?

– Не совсем так. Теперь я живу в Городе, но почти все мои родные так и остались здесь. Мы, Яблоки, арендуем фруктовый сад, и все, кто живет дома, в нем работают, даже Черенок и Семечко, которые по старшинству идут сразу после меня – они все время сбежать собираются, потому что терпеть не могут эту работу.

– Сад принадлежит вашей семье?

– Земля – нет, я уже сказала, – только деревья. Целых десять акров, больше тысячи, – с гордостью сказала летуница.

– А что это за деревья?

Фея закатила глаза.

– Меня зовут Кочерыжка, папу – Ранет, маму – Папировка, братьев – Кожица, Семечко и Черенок, одну из сестер – Шарлотка. Так какие же деревья, по-твоему, мы выращиваем?

– А, да. Понятно.

– Ну, ты ж у нас шустрый, прямо колибри.

– Я ведь просил не дразнить меня, – огрызнулся Тео. – Как может такое маленькое существо быть таким языкатым? Или вы, феи, все такие? Мама окунула тебя в реку Вредности, когда ты была младенцем?

– Очко тебе, парниша, – засмеялась она.

– Ты так и не объяснила, почему работаешь на Пижму.

– Ну да. Усадьбой здесь в коммуне владеет его кузен Зенион Маргаритка, и он же в парламенте заседает – у него мы и арендуем свой сад. Но Маргаритки по Цветочным меркам считаются вроде как вольнодумцами – поместьем управляют все сообща и другими интересующими их делами тоже занимаются вместе. Почти все решает сестра Зениона, Диспурния. Пижма и раньше пользовался моими услугами – в основном чтобы травы собирать. Он помешан на науке, но в травах не очень-то смыслит. В Городе я тоже исполняла его поручения, книги разыскивала, например, и разные редкие чары. С работой в Городе трудно, и когда он мне предложил это дело, я согласилась – он хорошо платит.

– Но почему же он не послал кого-нибудь... ну...

– Кого-нибудь побольше? Ладно, не прикидывайся, я знаю, что ты хотел сказать. Вот и видно, что ни шиша ты не понимаешь. Чем меньше входящий, тем меньше разрыв, а значит, и энергии меньше требуется. Спорю, что из-за моего рейса свет все равно везде вырубился.

– Значит, для отправки меня назад понадобится огромное количество энергии, помимо всего прочего? – вздохнул Тео.

– А ты думал. Это материя хитрая, потому и зовется наукой.

– Да, попал я, одним словом. – Тео почувствовал себя бесконечно несчастным. Говорят, что по дому можно скучать только в разлуке с ним – а как насчет целого мира?

Кочерыжка долго смотрела на него и наконец сказала:

– Знаешь что? Поговорю-ка я с Пижмой сама. Для Цветка он неплохой парень.

– То есть не бьет своих слуг до смерти? – уныло предположил Тео.

– Ладно, кончай себя жалеть. Сиди тут, я скоро. – Она взлетела с кровати и помедлила, как будто хотела сказать еще что-то, но потом раздумала и стрельнула за дверь.

Тео в полной депрессии встал и начал прохаживаться по комнате, трогая драпировки на стенах. Они ласкали кожу скорее как влага, а не как ткань. Потом он занялся предполагаемыми часами и долго разглядывал незнакомые знаки на их треугольном циферблате. Вылитые часы-радио. Может, музыку послушать, пока Кочерыжки нет? Ведь интересно же, какая у них тут музыка.

Он нажал на одну из серебристых выпуклостей в деревянном корпусе, но если это была кнопка, то за ее нажатием ничего не последовало. Тео нажал другую и в изумлении уронил прибор на кровать, услышав оттуда шепот, звучащий как вопрос на непонятном ему языке. Устройство подскочило пару раз, натянув провод до отказа, и шепчущий голос умолк.

Выждав пару минут, Тео взял загадочный прибор в руки и нажал третью кнопку. Это тоже как будто не произвело мгновенного действия, но вскоре он ощутил, что дерево у него в руках нагревается. Он вскрикнул и снова швырнул ящик на кровать. Оттуда уже шел дым, и Тео в панике поднял его за провод.

– Вот черт! Что делать-то? – Он говорил сам с собой – плохой знак. Старина Пижма не полюбит его за то, что он спалит фамильную усадьбу.

Окаянная штука продолжала нагреваться – Тео чувствовал это за целый фут. Он задом отодвинул кровать от стены в надежде добраться до розетки, продолжая держать прибор подальше от всего, что могло воспламениться. Пока он шарил за кроватью, корпус на шнуре качнулся и стукнул его по голове. Ощущение было точно как в тот раз, когда он схватился за один из фенов Кэт, не заметив, что тот включен, и Тео взвыл от боли.

В конце концов он взялся за провод около того, что походило на розетку – деревянный квадрат, вделанный прямо в стену, – и дернул, но провод не пожелал отсоединиться. Часы снова качнулись к нему, и прядь у него на виске завилась в тугой локон. Тео уперся бедром в спинку кровати и дернул еще раз, изо всех сил. Провод оторвался с громким «поп» и вспышкой голубовато-зеленого пламени. Теперь заполыхало огнем отверстие розетки, но вскоре оно затянулось деревом и исчезло.

На конце шнура болтался совершенно бесформенный, словно от слоновьего бивня отпиленный набалдашник.

Адская машина уже успела остыть.


Тео высунул голову в коридор. Кочерыжки не было уже около часа, и он места себе не находил. Лаборатория Пижмы, или как она там называлась, находилась в той стороне, но Тео не хотелось бы усугубить неприязнь эльфа к смертным, ввалившись к нему в неподходящий момент. Лучше пройтись в другую сторону. Он ведь как будто не в плену – хотя кто знает?

Тео постоял в коридоре, который почему-то показался ему длиннее, чем в первый раз. Интересно, велик ли сам дом? И что он собой представляет – главное здание этой самой Солнечной Коммуны или отдельное строение? Хорошо бы посмотреть в окно, а на воздух выйти было бы еще лучше.

В потолочном окне виднелся кусочек неба. Сейчас, по прикидке Тео, был ранний вечер, и цвет небесного овала подтверждал это предположение.

Не помешало бы, пожалуй, бросать позади себя хлебные крошки. Это напомнило Тео, что он пока еще ничего не ел и не пил в стране эльфов, кроме речной воды, да и то случайно. «Вот она цель, – решил он. – Пойду поищу, где тут кухня».

Это, как и следовало ожидать, оказалось куда труднее, чем он думал. Дом, в отделке которого отдавалось предпочтение белой штукатурке, казался очень большим и очень бестолково распланированным. Думая, что вот сейчас, повернув за угол, он попадет в главный коридор, Тео каждый раз оказывался в комнате вроде гостиной, с бассейном и живыми деревьями, растущими в отверстиях пола, или у входа в кладовую, уставленную мешками и жестяными коробками. Здесь явно хранились съестные припасы, но многие контейнеры шевелились на полках сами собой и даже повизгивали – Тео как-то не очень хотелось проверять, что там внутри.

Еще более странными были комнаты, исчезавшие прямо у него на глазах – особенно те, где имелись окна. Кусочек неба маячил перед ним в конце длинной анфилады, но стоило Тео дойти до последней комнаты, он оказывался в другом коридоре без всяких намеков на окна. Однажды он набрел на что-то вроде салона с широкими низкими диванами и занимающим всю стену панорамным окном, где успел разглядеть вершину лесистого холма, освещенную последними лучами заката, и розовеющие облака. Но как только Тео ступил в комнату, окно превратилось в глыбу отполированного черного камня. Приняв это за фокусы поляризации, Тео опять отступил за порог, но бывшее окно, красиво отражая свет, осталось при этом матово-черным.

Может, они не хотят, чтобы он увидел что-то снаружи? Или чтобы его кто-то увидел?

Он часто слышал чьи-то голоса, но на глаза ему никто не показывался. Однажды ему даже почудился за портьерой звонкий голосок Кочерыжки, но, откинув завесу, он наткнулся на глухую стену. Ему слышались низкие голоса огров и другие, еще более странные, но все они доносились непонятно откуда. Может быть, в деревянных стропилах скрывались вентиляционные шахты, проводящие не только воздух, но и звуки? Если так, то обнаружить их он все равно не мог.

Когда свет начал меркнуть, а потом погас совсем, Тео испытал момент невыразимого ужаса. Он замер на месте, как мышь перед открывшейся кошачьей дверцей. Окружившая его тьма казалась осязаемой, но еще плотнее была полная, абсолютная тишина – ни шепотов, ни гула, только тишина преждевременного погребения. Тео острее некуда осознал свое одиночество в совершенно чужом для него месте.

Может, у них такие отключения в порядке вещей? Или дело обстоит намного хуже? Он не смел двинуться с места. Ему вспомнилась картинка из детской книжки: Тезей в темном лабиринте, не ведающий, что за спиной у него навис Минотавр.

Тео не знал, сколько времени длилось затемнение, но наконец свет зажегся опять, и он обрадовался призрачным голосам, как пришедшим домой соседям за стенкой.

Возвращение света и звуков не решило, однако, других его проблем. Он прошел уже столько комнат, Что мог бы погрузить редакторов «Архитектурного обозрения» в нирвану, а настоящих архитекторов – в ступор; он видел поющие фонтаны, истекающие из живых, но лишенных коры деревьев, видел толстые ковры, неохотно отпускавшие его ноги и говорившие что-то ему тихими голосами, но так и не нашел ни кухни, ни своей собственной комнаты и не встретил ни единой живой души.

Растущая паника лишила его всякой стеснительности. Он остановился и закричал:

– Кочерыжка! Кочерыжка! – Если он действительно слышал ее голос сквозь толстую стену, то и она его может услышать. – Где ты? Ау! Кто-нибудь!

– Что вам угодно? – спросил женский голос, холодноватый и собранный, как у стюардессы, зачитывающей правила безопасности скучающим командированным в самолете. Тео посмотрел по сторонам, но не увидел ничего, кроме декоративного деревца в прямоугольной кадке.

– Вы где? – на всякий случай спросил он у дерева.

Здесь, в доме. – Спокойный голос, насколько он мог судить, исходил прямо из воздуха. – Вам требуется помощь?

– Думаю, да. А вы кто?

– Хоббани этого дома. Я знаю, вы гость графа Пижмы. Чем я могу вам помочь?

Так просто? Жаль, что он раньше не додумался.

– Не могли бы вы показать мне дорогу? Обратно в мою комнату, например?

– Разумеется. – В бестелесном голосе сквозил легкий намек на то, что ему жаль тратить свое время на такие пустяки.

– А как насчет того, чтобы выйти наружу?

– Из дома? – В голосе прорезалось чуть заметное раздражение. – Прошу прощения, но без графа Пижмы это невозможно.

– Ага. – Это уже о чем-то говорит – говорит даже больше, пожалуй, чем ему хотелось бы знать. – А кухня? Вы можете мне сказать, как пройти на кухню?

– Вы хотите пойти туда пешком?

– А как еще – на роликах, что ли? Или на вагонетке? Если это недалеко, могу и пешком.

– Я перенесу ее к вам, если пожелаете.

Час от часу не легче.

– Спасибо, я лучше сам.

– В таком случае дойдите, пожалуйста, до конца коридора и поверните направо, а затем сразу же опять направо.

– Отлично. Благодарю.

– Всегда рада служить вам.

Он не слышал, как она подошла, если она это сделала, но почувствовал, как она удалилась. Странное ощущение – как будто свет погас в доме, на который он смотрел, думая о чем-то другом.

Чертова магия. Весь этот мир на ней держится, а он ни фига в ней не смыслит. Ох и влип же он.


До кухни он добрался только с третьей попытки. «Поверните направо, а потом сразу опять направо», – сказала эта женщина, но он хоть убей не мог найти места для второго поворота. Решив придерживаться инструкции буквально, он вернулся к дереву в кадке, снова дошел до конца коридора и там повернул направо и еще раз направо, приготовясь стукнуться носом о стену – но стена вдруг расступилась перед ним.

Огромная теплая кухня со светлыми стенами и темным плиточным полом сверкала ярко начищенной медной посудой. Над большой блестящей плитой стояло на табуретке маленькое жесткошерстое существо – оно выкрикивало распоряжения куда-то в потолок и работало руками, как дирижер оркестра. За обеденным столом сидели другие персонажи – меньше десятка, но гораздо больше на вид, поскольку двое из них были ограми.

– Эй, пупсик! – крикнула Долли, чем привела медные кастрюли на крюках в состояние вибрации.

– Здорово, сосед, – пророкотал Тедди.

Их сотрапезники с интересом разглядывали застрявшего в дверях Тео – ростом с маленьких детей, круглолицые и весьма похожие на людей. Из-за их одинаковой серой униформы вся сцена напоминала обеденный перерыв в какой-нибудь инопланетной столовке. У коротышек были кустистые брови, а у мужчин – уж в этом Тео вряд ли ошибался – большие лохматые бороды.

– Можно мне войти? – спросил он.

– Само собой, – весело ответила Долли. – Мы тут как раз про тебя говорили.

– Это ты говорила, а я ел. – Тедди издал звук наподобие мусоровоза, поднимающего полный бак.

– Свет погас только там, где я был? Или у вас тоже? – Тео неожиданно для себя обрадовался этой парочке уродов.

– Последнее время это постоянно случается, – сказал Тедди. – На станции одни сачки работают. На студень бы их пустить.

– Есть хочешь? – спросила Долли у Тео.

– Если только не студень, – ответил он.

– Давай присоединяйся. – Она придвинула поближе хлебную корзинку и потеснила локтем брата, очистив для Тео кусочек скамьи между двумя их могучими серыми телами. Маленькие человечки смотрели во все глаза, как Тео втискивается туда.

«Все равно что поставить велосипед между двумя самосвалами. Если кто из них дернется, от меня только мокрое место останется».

– Сказать по правде, я здорово проголодался.

– А тебе разрешено принимать пищу? – спросила Долли. Человечки перешептывались.

– Не понял.

– Разве со смертных не слетают головы, когда они отведают нашей еды?

– Что-что?

– Ладно тебе, Долл, – вмешался Тедди. – Ничего с них головы не слетают. Просто они делаются все красные, и дух из них вон. Не только от еды. Они еще могут не тот камешек положить в рот или перескочить не через ту ветку. Мало ли от чего смертный может тут помереть.

Тео, протянувший руку за ломтем хлеба, отдернул ее.

– Это вы шутите так, да?

Один из человечков напротив влез на скамью, сравнявшись с Тео.

– Они тебя разыгрывают, недомерок. – Голос у него звучал так, словно он только что выиграл чемпионат по дыханию гелием. – Смертные не умирают от нашей еды, они просто не могут больше вернуться к себе в Морталию.

– В Морталию? – повторил другой.

– Ну да, в страну смертных.

– Много ты понимаешь, брауни. – Тедди, похоже, рассердился, но человечки, учитывая, что он мог запихнуть полдюжины из них в рот одним махом, не слишком встревожились. – Все вы круглые дураки. Нам про это мама рассказывала. Про смертного мальчика, которого звали Перси Фон. Он намазался салом и пролез в щелку из ихнего мира в наш, а потом съел гранит и помер*[16].

– Смертные камни не едят, дубина, – фыркнула Долли. – Правда ведь, Пупсик? Ты ведь камни не ешь?

Тео, несмотря на муки голода, расхотелось даже прикасаться к съестному. Слетевшая с плеч голова – достойное завершение нынешнего дня. Ему не совсем в это верилось, но рисковать тоже не стоило – вдруг он и правда не сможет потом вернуться домой?

– Нет, – сказал он. – Камни мы не едим.

– Шибко умная, да? Ну, значит, это не гранит был, а что-то другое, похожее. Он его съел и хотел вернуться домой, а потом упал и помер.

– Ты сказал, что они сначала красные делаются, – напомнила Долли.

– Он упал, покраснел весь и помер.

Тео сидел и слушал сквозь урчание в желудке, как они спорят у него над головой. Брауни, кажется, находили все это крайне забавным.

13

ПЕРЕМЕНА ПОГОДЫ

– Да можно тебе есть, можно, – говорила Кочерыжка, сопровождая его из кухни в лабораторию Пижмы. – Ты что ж, воздухом собрался питаться, тупица?

– Но огры сказали...

– Огры! – Она прошмыгнула через приемную так быстро, что Тео пришлось догонять ее чуть ли не бегом. – Потому-то Пижма и не стал их посылать за тобой. Даже Долли, а она по их меркам прямо гений, собственную задницу и то не найдет, пользуясь обеими руками и картой. А наш Тедди до одиннадцати не досчитает, не расстегнув штанов. – Она подтолкнула Тео к двери в лабораторию. Хозяин дома ждал их, скрестив руки на груди. – Он ничего не ел с самого прибытия к нам, сэр, – доложила Кочерыжка, – потому что огры наговорили ему чепухи. Сказали, что он домой не сможет вернуться.

– Что? – вздрогнул Пижма, явно задумавшийся о чем-то другом. – А, он голоден? Принеси еды для мастера Вильмоса, – произнес он в воздух.

– Слушаюсь, – ответил знакомый голос.

– Прошу прощения, – сказал Пижма Тео. – Когда вы прибыли, я был... занят другим. Мне следовало спросить, не голодны ли вы. Я повел себя негостеприимно. Извините меня.

Тео только глаза на него вытаращил. Всего несколько часов назад этот эльф смотрел на него, как на мокрицу, а теперь обращается, как с полноценным гостем. Какая муха его укусила?

– Да я... – Тео понадобились пара секунд, чтобы прийти в себя. – Просто Долли с братом сказали, что если я поем здесь, то не смогу вернуться домой. В сказках, кажется, тоже говорится об этом.

– Да, это всего лишь старые сказки, – кивнул Пижма. – Я не хочу сказать, заметьте, что сказки не имеют под собой реальной основы. Думаю, в старину, когда мало что препятствовало путешествиям между нашим и вашим миром, смертному было легче остаться здесь надолго, чем теперь – и когда он все-таки возвращался назад, смещение могло иметь для него ужасные последствия.

– Смещение?

– Разница между двумя мирами. Отсчет времени, возможно, самый очевидный симптом, но далеко не единственный. Однако принятие пищи никак не влияет на возможность возвращения – ни тогда, ни теперь. Это всего лишь хитрость, изобретенная смертными мудрецами, чтобы отбить у своих сородичей охоту задерживаться у нас. Если те ничего здесь не ели и оставались ровно столько, сколько могли выдержать на пустой желудок, разрыв получался не слишком большим.

– Разрыв?

Женщина-брауни вкатила в комнату сервировочный столик. Тео не слышал, как она вошла – с тем же успехом она могла материализоваться из воздуха. Пухлая и розовощекая, она не отличалась пропорциями от обыкновенной женщины, которую каким-то образом уменьшили до трех с половиной футов.

– Где мне накрыть, сэр? – спросила она, и Пижма указал ей на низкий столик.

Поставив на него фрукты и хлеб, женщина сделала реверанс и выкатила тележку за дверь. Эльф жестом пригласил Тео сесть в мягкое кожаное кресло – свое собственное, судя по его изяществу и удобству. Тео с легкой настороженностью сел.

– Мед эглантерии, – принюхавшись к тарелке, облизнулась Кочерыжка. – Красота.

– Угощайся, – сказал ей Тео и опять обратился к Пижме: – Так это ничего, если я поем? – Ему не хотелось показаться тупым, но очень уж подозрительным представлялось превращение давешнего холодного угрюмца в радушного хозяина. – Это не помешает мне вернуться домой?

– Ни эта пища, ни какая-либо другая на ваше возвращение не повлияет. Клянусь Вековыми Деревами.

Тео посмотрел на Кочерыжку, но она, ничуть за него не беспокоясь, обеими руками соскребала с его хлеба мед и масло, отправляя все это в рот. Значит, еда не отравлена – хоть за это можно не опасаться.

– Как он тебя называл – летуницей? – спросил Тео. – Именно так определяется существо с крылышками, матросским лексиконом и поросячьими манерами?

Кочерыжка ухмыльнулась с набитым ртом.

– Заткнись и лопай, большой дурень.

Тео отломил себе хлеба и взял плод, похожий на розоватую вишню. Хлеб был как хлеб, только гораздо вкуснее, а вот таких фруктов он еще не пробовал: чудесная сладость имела оттенок душистой экзотической остроты. Тео с новой силой ощутил голод и набрал полную горсть этих вишен.

– Я, как уже говорил, сожалею о своей первоначальной... резкости, – сказал Пижма. – Меня занимали другие проблемы. Но теперь я все обдумал и решил, что встреча с вами не утратила важности для моих принципалов и что вас нельзя оставлять одного в чужом для вас мире.

Это не до конца объясняло ситуацию. Пижма очень убедителен в качестве приятного собеседника, но забыть его прежнее поведение не так-то легко. Что могло вызвать в нем подобную перемену? Или это общее свойство всех Цветов – умение скрывать нежелательные эмоции и разыгрывать нужные, как это делают социопаты реального мира? Малоутешительная мысль.

«Либо я параноик, либо у них мозги набекрень. Выбирай что хочешь».

– А не могли бы вы просто отправить меня обратно? – спросил Тео. – Вы не обижайтесь, но ведь я сюда попал не по своей воле. И встречаться с кем-то мне совсем ни к чему...

– Очень даже к чему, – широко улыбнулся Пижма. Тео показалось даже, что сейчас этот аскет с белыми волосами подойдет и хлопнет его по спине. – Вы, я вижу, уже забыли про существо, напавшее на вас в вашем доме.

– Такое не очень-то забудешь.

– Подобное создание трудно сбить со следа надолго, и вы не уйдете от него, даже если будете каждый день перемешаться между двумя мирами. Стоит вам только вернуться к нормальной жизни, и оно сразу найдет вас. Только в следующий раз у вас не будет ни такой помощницы, как госпожа Кочерыжка, ни двери, в которую можно убежать.

Тео вспомнил раздутое лицо чудовища, и под мышками у него стало липко.

– Вы хотите сказать, что рано или поздно оно меня все равно достанет? Где бы я ни был?

– Будем надеяться, что нет. Но для того чтобы точно определить происхождение этого существа, а затем устранить его или утихомирить, нужен более острый ум, чем у меня, и лучше оснащенная лаборатория. Вот еще одна причина, по которой вам полезно будет встретиться с моими друзьями в Городе. Они ближе к власти, и связей у них больше, чем у меня. Я, как видите, избрал для себя жизнь скромного деревенского философа и ученого.

– Вы сказали «еще одна причина» – какова же главная? – «Может, Пижма и его сторонники сами же и напустили на меня это пугало, – подумал Тео, – чтобы добиться своего». – И почему именно я? Вы сказали, что кто-то из ваших политиков хочет поговорить со мной – почему?

– Я не уполномочен раскрывать кое-какие секреты на случай, если вы... Вам, видите ли, предстоит проделать долгий путь, и если... – Пижма выдвинул из-под ближайшего лабораторного стола табурет и сел, согнув в коленях длинные ноги. Домашней обувью ему служили очень дорогие на вид замшевые туфли, носков он не носил. – Позвольте мне объяснить. – Он надел очки, провел рукой перед одним из экранов, и тот из серебристого сделался синевато-зеленым. Легкое облачко поднялось от него и тут же испарилось.

– Обе наши расы, мастер Вильмос, очень долго жили в тени друг друга. И это, надо сказать, не всегда протекало гармонично. Когда мы начали замечать, что вы пошли в гору, некоторые из наших сочли, что нам следует...

– Что следует? – перебил его Тео. – Переморить нас, как клопов, так, что ли?

– Не будем отвлекаться на пустяки, – махнул рукой Пижма.

– Ничего себе пустяки!

– Несмотря на возникшие в то время сомнения, обеим расам еще долго удавалось уживаться в одном мире... не в том, который известен вам, мастер Вильмос, а в том, который известен нам обоим. Мир у нас не совсем общий – наши области пересекаются или, вернее, сосуществуют, но не всегда в физическом плане.

– Физический план? Пересекающиеся миры? – Тео раздражало, что Пижма уклоняется от главного предмета, то есть от намерения части эльфов перебить весь человеческий род. С ним обращались, как с ребенком, и это вызывало в нем желание делать все наперекор, как настоящий ребенок. – Это уже что-то астрологическое. Терпеть не могу астрологию. У меня была девушка, так она всегда обзывала меня ретроградом или чем-то вроде того. По-настоящему-то имелось в виду, что я засранец.

Улыбка Пижмы обрела частицу прежнего холода.

– Хорошо. Не будем углубляться в детали. Вы, без сомнения, устали, поэтому ограничимся следующим: за то время, пока мы с вами пользовались как физическими, так и метафизическими благами нашего общего мира, наши потребности изменились. Проще всего выразить это так: вы сейчас берете от земли намного больше, чем мы, – я говорю не только о нашей планете как таковой, о ее почве и воздухе, но и о чем-то менее материальном. Мы с вами – как два города, стоящие на одном озере, но ваш город потребляет намного больше чистой воды и возвращает ее в озеро загрязненной.

– Это вы насчет загрязнения среды? – Тео поморщился, попав зубом на косточку. В других фруктах никаких косточек не было. Он деликатно выплюнул ее в руку и положил на край тарелки. Кочерыжка, наевшаяся меду и вишен, тяжело взлетела и опустилась ему на плечо.

– Все далеко не столь просто и не столь... материально, но определенная аналогия имеет место. Вы, смертные, злоупотребляете нашей общей средой и засоряете ее. – Пижма посмотрел на Тео поверх очков. – Все это тесно связано со сменой верований.

– Как так?

– Со сменой верований или, вернее, с уменьшением веры в то, что у вас зовется магией, а у нас наукой. И в нашем, и в вашем мире было несколько переломных моментов – некоторые из них вам, безусловно, известны. После них ваше развитие стремительно ускорялось, а наше положение не менее стремительно менялось к худшему. Причиной зачастую служили какие-то важные открытия или изобретения, но иногда это происходило попросту из-за скудости человеческого воображения и атрофии детской веры в чудеса. Каждый раз, когда это случалось, ваше могущество росло, а наше таяло. Наша жизнь становилась трудной и пустой одновременно. Ваше последнее столетие оказалось наихудшим для нас. Когда мы поняли, что происходит, в нашем обществе тоже начались перемены. Так, мы принялись использовать наши ресурсы более эффективно, поневоле подражая вашему так называемому прогрессу. Дебаты по поводу того, как относиться к этим переменам, сделались основным направлением нашей политики – по крайней мере у тех, кто был достаточно прозорлив и видел проблему во всей ее остроте.

– Или у тех, кому больше делать было нечего – им-то не приходилось зарабатывать себе на жизнь, как другим, – громко прошептала Кочерыжка на ухо Тео. Можно было подумать, что она под мухой, хотя при Тео она даже воды не пила.

– Вследствие этих дебатов и образовались наши политические партии, – продолжал Пижма. – На одной стороне Симбионты, полагающие, что дальнейший прогресс человечества неизбежен, а посему мы должны по-прежнему существовать в тени вашей расы и довольствоваться вашими объедками, подобно некоторым видам птиц или рыб, вычищающим шкуры и зубы более крупных и опасных животных. Сами Симбионты говорят об этом несколько иными словами, но на деле это мало чем отличается от паразитизма.

– Это он про Вьюнов – я тебе рассказывала, – прокомментировала Кочерыжка.

– На противоположной стороне стоят экстремисты, считающие, что с такими, как вы, – с расой, не сознающей даже, что она находится на грани уничтожения, – какое бы то ни было сосуществование невозможно. Это Глушители. – Пижма хмуро взглянул на Кочерыжку. – В просторечии Сорняки.

– Угу, – хихикнула она. – Сорняки.

– Единственное решение Глушители видят в том, чтобы полностью отъединиться от вас. Есть среди них ученые и философы, к которым я питаю уважение, – они ратуют за полную изоляцию с тем, чтобы оба вида не оказывали друг на друга никакого влияния, но их меньшинство. Остальные выступают за уничтожение вашей цивилизации или подчинение ее нашей. Нормальная легитимная деятельность Цветочного Парламента их, судя по всему, больше не устраивает. Есть опасение, что они могут пойти на прямую конфронтацию со своими противниками.

Тео очень старался разобраться во всем этом. Лекция Пижмы, в общем, мало чем отличалась от рассказа Кочерыжки, просто в ней было больше ученых слов.

– А вы к какой группировке принадлежите?

– Я уже, кажется, упоминал об этом. Мы, Эластичные, умеренная центристская партия. Мы за то, чтобы найти способ совместного существования, не капитулируя при этом окончательно. С этой целью мы предпринимаем кое-какие действия и в вашем мире – там, где это возможно. У нас там имеются друзья с поразительно обширными связями.

– Тронутые смертные толстосумы, – шепнула Кочерыжка, и на нее напал такой смех, что она свалилась с плеча Тео и отчаянно захлопала крыльями, чтобы не шлепнуться на пол. – Люди, верящие... в эльфов! – Она проделала в воздухе петлю. – Вот обормоты-то где!

Тео забеспокоился, а Пижма, глядя на ее антраша, промолвил:

– О, ради всего... Хоббани! Когда собраны эти ягоды?

– Поздней осенью, сэр, – ответил женский голос. – Когда они поспели.

– Проклятие. В них, должно быть, проникла пиксова ферментация, и наша летуница опьянела, как селки при отлучке на берег. – Пижма выдвинул ящик в одном из шкафов. – Лети сюда, негодница. Ляг на полотенца и проспись.

Кочерыжка задержалась около головы Тео.

– Во мне ведь мало весу. Мне много не надо... все мальчишки так говорят. – Она икнула и посоветовала драматическим шепотом: – Смотри не ешь эти ягоды – свихнешься. – Вихляясь, она долетела до ящика, хлопнулась в него, и Тео услышал тоненький храп, точно кто-то водил смычком по скрипке.

– Нас прервали, и я забыл, о чем шла речь, – досадливо качнул головой Пижма.

– О партии, в которой вы состоите.

– Ах да. Так вот, у нас имеется своя программа, и мы решительно против всякого экстремизма. Мы не видим необходимости в отчаянных, насильственных мерах – по крайней мере сейчас и в ближайшем будущем, но при этом не можем допустить, чтобы судьбу за нас решали другие.

Тео, чуя, что дело запахло политической рекламой, спросил:

– А как же насчет меня? Я-то тут при чем?

Пижма с откровенным раздражением взглянул на него, но тут же снова его лицо сделалось нейтральным.

– Да-да, конечно. Вы, мастер Вильмос.

«Не так уж, выходит, хорошо он скрывает свои эмоции. Или ведет еще более хитрую игру, чем я думал».

– Я не могу сказать, что нужно от вас моим знакомым, – не потому, что не хочу говорить, а потому, что не знаю. Этим занимаются виднейшие члены парламента, как Эластичные, так и Симбионты, и меня они в подробности не посвящали. Они хотят видеть вас – вот все, что мне известно.

– Это, должно быть, связано с записками моего двоюродного деда. Может быть, вы просто передадите им эту книгу? И они отпустят меня домой, если только в ней дело.

– Так, к сожалению, не получится. Я получил четкий приказ – отправить вас в Город, где они смогут встретиться с вами лично. Они... усиленно на этом настаивали.

«Вот почему, наверное, ты так переменился, – подумал Тео. – Просто ты переговорил со своими боссами, и они сказали, что по-прежнему хотят меня видеть, пусть даже и с опозданием. И это, похоже, означает, что я в сложившейся ситуации имею кое-какое влияние. Раз так, то незачем расходовать его на Пижму – он, при всей своей мнимой или подлинной любезности, видимо, только исполнитель».

– Значит, я должен ехать? – спросил он.

– К сожалению, это так, – с кивком, напоминающим , скорее поклон, ответил Пижма.

– Но мой провожатый убит – вы сами сказали. Кто-то преднамеренно убил его. Как же я теперь найду дорогу, не нарвавшись при этом на его убийц? И что будет, если тот мертвяк снова меня догонит?

– Да, проблем у нас достаточно. Я обдумал ситуацию и скажу вам вот что: чтобы доказать, как серьезно я отношусь к порученному мне делу и как сожалею о своем прежнем поведении, за которое еще раз прошу меня извинить, я отправлю с вами своего родственника.

– Спасибо, но я лучше бы взял одного из огров. Это, может быть, не самая лучшая компания, но спорю, что ни один... что никто не захочет связываться со мной, если огр будет рядом.

– Нет-нет, это не годится. Во-первых, они нужны здесь – это моя личная охрана, которую одолжил мне мой брат, и очень полезны при переноске тяжестей в лаборатории. Во-вторых, вы просто не знакомы с нашими порядками. Путешествуя с ограми, вы изобличаете себя как аристократа из высших кругов общества и тем самым привлекаете к себе внимание. Все сразу заинтересуются, что это за неизвестный, могущий позволить себе охрану такого рода.

– А без них на меня внимания не обратят?

– Нет, если замаскировать вас подобающим образом. Плохо, что кожа у вас темная, коричневатая – из-за нее вы похожи на простого рабочего.

– Это, в общем, достаточно верно характеризует мое положение в обществе. Особенно если добавить «тупой» и «неблагодарный».

– Я обо всем позабочусь, – досадливо посмотрев на него, сказал Пижма. – Вам нет нужды беспокоиться. Кто-нибудь поможет вам переодеться и загримироваться.

– Предположим, вы загримируете меня под белолицего эльфа среднего класса – но мне все-таки кажется, что эта поездка опаснее, чем вы хотите мне внушить. Кто этот родственник, которого вы со мной отправляете?

– Не беспокойтесь, мастер Вильмос. Все пройдет легче, чем вы думаете. Приходите ко мне утром, как только встанете и оденетесь, – мы завершим приготовления. Сумеете дойти до своей комнаты самостоятельно? Хоббани может перенести вас туда или дать вам указания.

– Хорошо бы – иначе вы рискуете больше меня не увидеть.

– Это верно, – на полном серьезе согласился Пижма. – Кстати, не захватите ли с собой эту летучую алкоголичку? Меня ждет работа.

Тео взял Кочерыжку из ящика, держа ее в горсти. Она приоткрыла мутные глазки, тоненько рыгнула, улыбнулась и заснула опять,

– Они точно скворцы, – хмуро сказал Пижма. – Никогда не умолкают и ведут себя крайне грубо.

Тео хотелось заступиться за своего единственного в этом удивительном мире друга, однако он на собственном опыте убедился, что эльфийский лорд говорит правду.


– Ой!

– А ну тихо, не то сверну ненароком твою мордашку на сторону.

Когда вам говорит такое огрица, даже сравнительно дружелюбно настроенная, к ней лучше прислушаться. Тео притих.

– Значит, ты и есть тот стилист, которого обещал прислать Пижма? Осторожно, ты мне нос расплющишь!

– Вековые Дерева! – простонала развалившаяся на тумбочке Кочерыжка. – Вам обязательно надо орать во всю глотку?

– Кое у кого головка болит, – ухмыльнулась Долли. – Смешно, когда мелкота напивается.

– Ха-ха, – передразнила ее Кочерыжка. – Серая навозная куча.

Тео молчал, потому что Долли в этот момент втирала ему в лицо что-то белое, надавливая до самых костей большим пальцем, по величине и фактуре сходным с неочищенным авокадо. Куда делись его губы – на затылок съехали, что ли? Нет, он просто не чувствует их больше из-за Доллиного массажа.

– Что это за хрень такая? – спросил он, когда она на минутку остановилась.

– Свинцовые белила. Я ими всегда пользуюсь, когда хочу сойти за богатую барышню.

– Свинец? Да ведь это отрава! Уморить меня хочешь? – Тео попытался вырваться.

– Нет, не хочу – я ведь столько трудов в тебя вложила. Смотри, нащипаю щечки-то – тогда все примут тебя за кондратия, и не важно будет, какого ты цвета.

– Очень уж тут высоко. – Кочерыжка слетела с тумбочки на пол и принялась расхаживать там эксцентрическими кругами, как одурманенная дымом оса. – Ох, смерть моя, – стонала она при этом. – Как ты мог допустить такое?

– Допустить? Я вообще не понимал, что происходит. – Тео взглянул на часы, но вспомнил, что не разбирается в них. – Который час?

– Зачем ты смотришь на эту штуку? – спросила в свою очередь огрица.

– Разве это не часы? Ну, устройство такое, чтобы время узнавать?

– Время узнавать? – Долли взглянула на Кочерыжку. Та только плечами пожала, всецело поглощенная своей головной болью. – И придет же такое в голову, пупсик. Это колдушка.

Тео потер виски, уверенный, что там остались отпечатки огровских пальцев размером с твердые колбасы.

– Что еще за колдушка?

– Ну, для всяких мелких чар – дорогу находить, волосы распрямлять или там для любовных дел укрепляться. – Долли ткнула его в бок так, что он взвизгнул. – Тебе случайно не это надо, пупсик?

– Да-а. Неудивительно, что я чуть не спалил весь дом, пытаясь включить радио. А время вы как определяете?

– По таким круглым штукам на небе – по солнцу и луне. Тебе, думаю, случалось их видеть.

– Ладно, опять я дурак. У себя дома мы это делаем иначе. Просто скажи мне, который час, ладно?

– По солнцу судя, середина утра, – сказала Кочерыжка. – Свет-то вон так глаза и режет. – Она притулилась к стене. – В это время дня огры и смертные всегда несут полную хренотень. Даже волосам больно, о-ой.

– Ну вот, готово, кажись, – сказала Долли. – Не первый сорт, но что поделаешь.

– Я уверен, ты сделала, что могла, – великодушно заметил Тео, ища взглядом зеркало.

– Я не про свою работу, я про тебя. – Долли прошлась по нему пуховкой, чуть его не задушив, и неожиданно бережно смахнула избыток пудры. – На, держи. – Она залезла в карман своего трудноопределимого одеяния и достала на удивление маленькое ручное зеркальце – в серой лапище Долли оно выглядело, как покерная фишка. Тео спросил себя, зачем ей такая крохотулька, но потом догадался, что для огров зеркала, наверное, просто не делают, вот ей и приходится пользоваться феиным. Взяв его у Долли, Тео испытал вдруг прилив непрошеной жалости.

Сам он определенно стал другим. Долли завила его отросшие каштановые волосы и придала им более золотистый оттенок. Из-за белил, нанесенных гораздо осторожнее, чем он мог судить со своей стороны, лицо приобрело прозрачную бледность. Скулы и узкий нос – его «Вулкановы черты», как говаривала Кэт – гримерша слегка тронула румянами.

– А хорошо ведь получилось, – сказал он. – Не идеально, но очень реалистично – даже странно.

– Пожалуйста, – сказала Долли.

– Извини. Спасибо тебе.

– Что, двигаться пора, что ли? – проскулила Кочерыжка. – Или можно поумирать еще пару минут?

Тео облачился в функциональный костюм коричневых тонов и надел ботинки. Вряд ли платье пожаловано ему с графского плеча – скорее всего конфисковано у кого-то из человекообразных слуг. Долли тем временем продолжала восхищаться своей работой.

– Себя хвалить не годится, но вышло и правда прелестно. – Она обнажила в ухмылке зубы, похожие на кривую облицовочную плитку. – Как насчет поцелуя на дорожку, Тео-малыш?

Тео охватила паника – очень знакомое ощущение для человека, который хочет, чтобы все было легко, в то время как ничто и никогда легко не бывает.

– Знаешь, – после долгой паузы сказал он, – я тебе очень благодарен за все, что ты сделала, но ты не совсем мой тип, Долли, правда. Извини.

Ее улыбка стала несколько напряженной.

– С чувством юмора у тебя не очень, а, пупсик? – Она встала, почти касаясь головой низкого потолка, и Тео на один страшный миг подумал, что сейчас она сомнет его, как конфетный фантик. – И душонка у тебя мелковатая, ты не находишь? Увидимся, когда вернешься со станции, – сказала она Кочерыжке и со слоновьим достоинством вышла.

– А она ведь права. – Летуница поднялась с пола, как вертолет с погнутым пропеллером. – Не понимаешь ты шуток. Дома ты, наверное, пользовался большим успехом у девушек.

– Ладно, ладно. Кругом я виноват. Не пора ли нам к Пижме? – Мало того, что в реальном мире все смотрели на него как на полного лоха, так теперь и у эльфов то же самое начинается.

– Конечно. Никто тебя не задерживает. – Кочерыжка, кажется, сердилась.

Пока они шли по коридору – Тео был уверен, что это другой коридор, не тот, что вчера, – до него дошел смысл последних слов Долли.

– Почему она сказала «когда вернешься со станции»?

– Если ты иногда ведешь себя как последний подонок, это еще не значит, что я не приду тебя проводить. Я не стерва какая-нибудь.

– Ты хочешь сказать, что со мной не поедешь?

– В Город? А зачем? Для того Пижма и посылает с тобой своего родича. У меня тут родители – надо же у них погостить подольше.

– О-о. – Тео был ошарашен – да что там, просто убит. То, что Кочерыжка поедет с ним, он до сих пор воспринимал как само собой разумеющееся.

К Пижме он вошел в полной депрессии и едва нашел в себе силы ответить на его приветствие. С Пижмой был другой эльф, кажется, чуть помоложе (насколько можно было определить по этим не имеющим возраста лицам) и определенно полнее, из-за чего он напоминал сложением худощавого смертного. И улыбался он искреннее, хотя руки Тео не подал.

– Мой кузен, Руфинус нюх-Маргаритка, – представил его Пижма, провожая их к выходу. Небо за высокими окнами затягивали черные тучи. – Он будет сопровождать вас в Город.

– Захватывающе, – вставил Руфинус. – Полная секретность. Как во времена последней Войны Цветов.

– Тебя тогда еще на свете не было, – с заметным раздражением сказал Пижма. – Во всяком случае, прошу тебя не заводить подобных разговоров при посторонних. Незачем вызывать нездоровое любопытство.

– Конечно, конечно, – закивал Руфинус. – Вы совершенно правы, кузен Квиллиус.

«Бог мой, – с отчаянием подумал Тео. – Хорош у меня провожатый, нечего сказать. С таким как раз влипнешь».

– Вереск сейчас подаст экипаж, чтобы отвезти вас на станцию...

– Экипаж? – начал было Тео, но Пижма оборвал его:

– ...Поэтому на разговоры у нас времени нет. Кузен Руфинус всегда имеет возможность связаться со мной, но на случай, если вы вдруг расстанетесь, у вас будет свое средство связи – общественные коммуникации могут быть не всегда доступны. Вот, возьмите.

С этими словами Пижма извлек из нагрудного кармана своего белого халата малюсенький кожаный футляр. Тео тупо посмотрел на него и открыл, полагая, что от него ждут именно этого. Внутри на бархате лежала филигранная золотая фигурка, похожая на абстрактную птичку, примерно в два пальца длиной и шириной.

– Что это? – помолчав, спросил он.

– То, что у нас называется раковиной. Она придаст крылья вашим словам, – снисходительно пояснил Пижма. – В случае крайней необходимости откройте футляр, вызовите меня, и я вам отвечу.

– Что-то вроде сотового телефона, да?

– Это научный прибор. Обращайтесь с ним бережно, – слегка нахмурился Пижма. Но тут они вышли в парадный холл с минималистской лестницей, и благодушие вновь вернулось к нему. Тео не знал, что в доме есть верхний этаж, если таковой действительно был. – Хоббани, – сказал Пижма, – Вереск уже подал карету?

– Она ждет у подъезда.

– В таком случае приключение начинается, мастер Вильмос, – улыбнулся Пижма. У него это получалось неплохо, но все же не совсем убедительно. – Пойдемте, я провожу вас до дверей.

«Приключение!» В последний раз Тео слышал эвфемизм такого рода от соученицы по средней школе, говорившей «провести эксперимент» вместо «расстаться».

Тучи над головой превращали утро в сумерки, и в воздухе пахло дождем. В настроении Тео произошла такая же перемена, как и в погоде. Если он отчасти надеялся, что Долли, Тедди и еще кто-нибудь из штата прислуги придут попрощаться с ним, то надежда оказалась напрасной. Даже Пижме явно не хотелось задерживаться под открытым небом. Путешественники загрузились в заднее отделение «кареты», похожей на старомодный бежевый лимузин (если не считать орнамента из золота и серебра, Тео мог видеть такие на стоянке аэропорта Сан-Франциско в годы своего детства), и Пижма быстро проговорил:

– Все будет хорошо. Руфинус знает, куда ехать, – правда, Руфинус?

– Разумеется, кузен, – доверительно рассмеялся тот.

Тео покрутил головой со смешанным чувством растерянности и смирения. У него оставалось множество вопросов, но Кочерыжка карабкалась по его плечу, чтобы устроиться на одном из подголовников, а Руфинус больно нажимал на ногу большим чемоданом. Не успел он спохватиться, как Пижма уже захлопнул дверцу и вернулся в дом, снаружи выглядевший куда более нормально, чем можно было ожидать – длинное модернистское строение из светлого камня, с крышей как у пагоды и тонированными окнами.

Со стороны Руфинуса к ним в отделение заглянуло лицо из кошмарного сна, и Тео вздрогнул – длинная лошадиная жемчужно-зеленоватая морда, прекрасно гармонирующая с темно-синей формой и фуражкой, с огромными ноздрями и без глаз.

– Позвольте ваш чемодан, хозяин, – сказала безглазая лошадь. Руки, просунувшиеся в окошко, заканчивались пятью толстыми и плоскими пальцами в перчатках, а не копытами. – Я его положу в багажник.

– Спасибо, Вереск, – с барственной благожелательностью ответил молодой эльф. – Только этот, маленький, останется при мне.

Зеленая морда скрылась, и Тео перевел дыхание.

– Это... кто?

– Шуму-то, шуму, – проворчала Кочерыжка со своего подголовника, когда Вереск закинул чемодан в багажник, – она, видимо, до сих пор мучилась похмельем.

– Ну да, конечно, вам здесь все внове, – сказал Тео Руфинус. – Вереск – дун. Их любимый напиток – перебродившее кобылье молоко, дрянь ужасная, но они очень преданные создания, и шоферы из них получаются отменные.

– Отменные? Да у него же глаз нет!

– Зато нюх замечательный.

– Чего не скажешь о запахе, – ввернула Кочерыжка. – Ох, Дерева зеленые, никак голова не проходит.

– О Боже, – сказал Тео про себя, когда безглазый шофер сел на свое место и выехал со двор, шурша колесами по гравию.


Вереск, как ни странно, оказался действительно хорошим шофером: через несколько минут даже Тео начал признавать, что зрение в водительском ремесле, возможно, не самое главное. Руководствуясь то ли обонянием, то ли еще чем-то, превышающим понимание Тео, он держался строго посередине дороги, поворачивал, не дожидаясь окрика «эй ты, направо!», и вовремя останавливался, пропуская через дорогу вереницы мелких, незнакомых Тео зверьков.

Кочерыжка съехала с подголовника в поисках более спокойного места и свернулась на пальто Руфинуса. Молодой эльф открыл свой чемоданчик, похожий на лэптоп, но наполненный чем-то вроде ртути – она колебалась, не переливаясь, однако, за края. Руфинус, пристально следя за ее движением, говорил сам с собой, посмеивался и водил над ней пальцами.

– Читаю почту, – объяснил он, заметив, что Тео на него смотрит.

Небо, не довольствуясь больше угрозами, перешло к более активным мерам устрашения. Первые капли дождя расплющились о ветровое стекло, как подгнившие ягоды, и Вереск включил «дворники». Еще немного, и серые потоки заслонили от Тео все красоты Эльфландии.

При других обстоятельствах он задался бы вопросом, зачем слепому шоферу «дворники», но сейчас вся его энергия уходила на то, чтобы быть несчастным.

Это чувство было намного сложнее тоски по дому, хотя Тео временами испытывал и ее. Порой на него для разнообразия накатывал ужас в чистом виде, а где-то глубоко в животе засело замечание Долли относительно мелкости его души. Неужели это правда? Вот и Кочерыжка в нем разочаровалась – теперь она предпочитает проводить время со своими родными, а не с ним.

«Ну, извините, такой уж я есть. Не герой, не дипломат. Я к вам сюда не напрашивался и ничего этого не хотел. Если у меня хватает честности сказать „накололи вы меня“ вместо восторгов насчет вашей сказочной страны, так я уже и грубиян, по-вашему?»

В памяти всплыло бледное лицо Кэт, излагающей с больничной койки легенду о Тео Никудышном: «Ты взрослый мужчина, а ведешь себя, как тинэйджер. Вся эта дурь, которую ты начинаешь и не доводишь до конца. Бесперспективная работа...»

Кое с чем он готов был согласиться, но сдаваться окончательно не хотел. «Когда люди говорят, что ты ведешь себя, как тинэйджер, это обычно означает, что они завидуют твоей свободе, которой у них самих нет. О чем свидетельствует работа на полный день, которая тебе не очень-то нравится, вот как у Кэт, – о том, что ты взрослый, или о том, что ни на что лучшее ты больше не надеешься? Насчет моей бесперспективной работы волноваться теперь незачем, поскольку у меня ее больше нет. А что до полного отсутствия перспектив в моей жизни, то я как раз еду куда-то, разве не так?» Тео вздохнул.

Лошадиное лицо Вереска смотрело на него в зеркало заднего вида – или это только кажется, что оно смотрит? Трудно сказать, когда нет глаз, с которыми можно встретиться.

– Вы смертный, да?

– А что, не видно разве?

– Не так чтобы очень. Пахнет от вас малость не по-нашему, но так со многими путешественниками бывает.

– Понятно. – Чтобы хоть как-то рассеять тоску, Тео ухватился за освященный веками обычай Трепа с Водителем. Смертельно скучающие китайские мандарины в таких случаях возможно, беседовали с рикшами. – Трудно здесь устроиться на такую работу, как у вас?

– Да как вам сказать – у нас это вроде как семейное. И отец, и дед у меня были водилами. Из наших многие этим занимаются.

– Из ваших – значит из дунов?

– Ну да. Раньше-то мы были дорожными стражами. Каждая семья имела свой участок, на нем мы и работали – награждали добрых путников, наказывали злых, в таком роде. Потом Цветы в Городе надумали строить шоссе... ну и мы, дуны, этому воспротивились. Представили петицию в парламент, все организованно, как положено. Дороги тоже подрывали, не без того. – Дун пожал плечами. Тео этот жест показался странным, и он не сразу сообразил, что это из-за плеч, не похожих на человеческие. – Короче, не выгорело у нас. Теперь дороги принадлежат всему обществу, так они говорят – понимай как хочешь. Дунам они точно не принадлежат. Вот многие и пошли в шоферы, как мой дед. Все-таки на дороге работаешь.

Тео безошибочно распознал в его голосе ноту тоски по утраченному.

– А у графа Пижмы вы давно служите?

Не у него, у клана Маргаритки – так будет вернее. Почитай что всю жизнь. Отец поступил к ним еще при старом лорде, лет так шестьсот тому.

Тео сглотнул, прежде чем спрашивать дальше.

– Ну и как у них работается?

Вереск кинул быстрый безглазый взгляд в другую сторону. Руфинус по-прежнему бормотал над своим чемоданом.

– Да нормально. Лучше, чем у многих других. Обращаются с тобой почти что по-семейному.

– Уфф. – Кочерыжка, приняв сидячее положение, сонно выглянула из складок руфинусовского пальто, выбралась на ногу Тео и полезла вверх по его рукаву, вяло подрагивая крыльями. – В голове прямо как бука нагадил. – Заново угнездившись на плече Тео, она посмотрела в залитое дождем окно. – Где это мы? Алтей мы уж точно проехали.

– Мы едем не туда, – сказал, не поднимая глаз, Руфинус. – Кузен Квиллиус так распорядился. Если нас ищут, то скорее всего будут встречать поезда, прибывающие на вокзал с Алтея, со станции Маргаритки. Поэтому Вереск везет нас на Тенистую. Из-за праздника там будет настоящее столпотворение, ведь послезавтра у нас Мабон, – пояснил эльф, учитывая неведение Тео. – Поезда будут переполнены.

– Эльфийские поезда. – Тео до сих пор еще не привык к этой мысли, хотя и ехал в эльфийском автомобиле. – И что это за Мабон такой?

– Остановите машину, – скомандовала вдруг Кочерыжка. – Быстро!

– Это еще зачем? – нахмурился Руфинус. – Ты же слышала: Квиллиус хочет, чтобы мы ехали до самой...

– Остановите машину!

– Почему? – запаниковал Тео. – В чем дело?

– Меня стошнит сейчас, вот почему! – И в тот же момент с ней случилось именно это.

Руфинус поспешно открыл окно и замахал рукой, прогоняя слабый, но неприятный запашок. Кочерыжка вытерла рот. На плече куртки Тео осталось пятнышко.

– Извини, – сумрачно сказала она. – Все из-за этих треклятых ягод.

Тео вздохнул, стараясь туда не смотреть. Он едет в машине, которую ведет зеленый двуногий конь без глаз, его пачкают летуницыной рвотой, на него брызжет холодный дождь, единственный друг вот-вот бросит его, и он отправится в незнакомый город с попутчиком из скетча Монти Пайтона. Как все это помещается в понятие «волшебная сказка»? Похоже, не очень хорошо.

– Ничего, – сказал он Кочерыжке. – Сегодня, наверное, просто не твой день. И не мой тоже.

14

СТАНЦИЯ ТЕНИСТАЯ

– Хорошо еще, что вы так просто одеты, – сказал Руфинус, пока Тео, смочив платок под дождем, оттирал куртку. – Случись такое с одним из моих костюмов от «Аканта», я мог бы убить. – Платок принадлежал Вереску – кузен Пижмы и помыслить не мог о том, чтобы предоставить для такой цели свой.

– Да. Это утешает. – Тео казалось, что он висит над черной бездной, цепляясь кончиками пальцев.

– Я не нарочно, – с оборонительной интонацией заявила Кочерыжка. – Я же просила остановить машину.

Руфинус припал к окну, точно шахтер, застрявший в наполненной газом шахте.

– Надо было выражаться яснее, – буркнул он.

Тео надоела их перебранка, и депрессия овладела им так, что завизжать впору. Вместо этого он спросил:

– Мы сейчас где?

Они ехали через что-то похожее на пригород, отличающийся, однако, от тех, где Тео вырос и провел почти всю свою жизнь. Тротуары отсутствовали, а дорога петляла так, словно прямые углы действовали на проектировщиков города, как пьяные вишни на Кочерыжку. Дома, заслоненные пышными деревьями, казались маленькими, но Тео, побывав в усадьбе Пижмы, уже научился не доверять первому впечатлению. Все эти жилища пестрели многоцветьем красок и отличались непривычным для Тео разнообразием форм – здесь были не только коробки, но и цилиндры, и сферы, и еще более сложные фигуры. Он заметил даже одну перевернутую пирамиду, балансирующую на верхушке вопреки законам тяготения.

– Это Тенистый, – ответил ему Вереск. – Пристанционный городок, спальный, что называется. Многие здешние работают в Городе, хотя им и далеко ездить. И домой приезжают только на выходные.

Спальный город эльфов в голове тоже не очень укладывался – хотя почему бы, собственно, и нет? Это явно был пригород: они проехали парк, где эльфийские детишки бегали за маленьким золотистым предметом, очень прыгучим – то ли мячом, то ли зверушкой. Другие дети запускали разноцветных змеев без видимых бечевок. Стайка совсем маленьких карапузов, крылатых и бескрылых, с пением шла через дорогу, ведомая радужным пузырем величиной с дыню, – из детского сада, наверное. Тео очень хотелось послушать, что они поют, но когда он сообразил, как открыть окно, дети остались позади.

Куда больше смущали его автомобили, которые он видел около домов, – не такие большие и роскошные, как их лимузин, но и не так уж сильно от него отличающиеся: ясно, что «экипажи» здесь имеются не только у богатых. Механистическая ранневикторианская цивилизация, описанная Эйемоном, явно не была плодом его воображения – она не только существовала на самом деле, но и совершила большой скачок с тех пор, как Эйемон закончил свои записки.

Однако он писал свою книгу всего лет тридцать назад, а у них тут еще вовсю царила эпоха газового света. Тео уставился на вполне современный светофор. Такой можно встретить на любом земном перекрестке, вот только цвета другие: не красный и зеленый, а оранжевый и сиреневый, а сам светофор парит в воздухе без всякой опоры. Неужели все здесь действительно изменилось с такой быстротой? Или в их мире время идет по-другому? Тео вспомнил слова Пижмы о смещениях и искажениях. Что это, по существу, означает?

Вереск прервал его размышления, свернув с обсаженной деревьями улицы на более широкую дорогу, которая привела их на оживленную площадь. Высокие стройные здания окружали ее, как свечки именинный торт. Некоторые, выше ста футов, представляли собой странную комбинацию вычурной, почти готической архитектуры с обтекаемыми формами и современными стройматериалами. Низкое и широкое строение, в котором Тео распознал железнодорожную станцию, выглядело, как бессмысленное нагромождение остроконечных крыш, но над ними высился купол впору капитолию какого-нибудь штата, при этом паутинно-ажурный и явно открытый всем стихиям.

Не очень, должно быть, уютно там внутри в такой вот день. Тео преодолел приступ ностальгии, по остроте сходный с паникой. «Ну и везет же мне».

Удивительнее всего ему показался быстрый переход от тихой загородной улицы к кипучему городскому центру, хотя сам город был не так уж велик. Впервые он видел столько так называемых «экипажей» в одном месте. Почти все они были меньше того, где сидел он сам, и радовали глаз разнообразием форм и цветов – от близких родственников «жуков-фольксвагенов» до крайне асимметричных механизмов; где у этих последних зад, а где перед, Тео различал только по местоположению водителя. Народ передвигался также на подобиях велосипедов и мотоциклов, а дети на роликовых досках и самокатах, хотя применять эти термины следовало с оглядкой: у одного «самоката» Тео разглядел бронзовые ящеричные лапки вместо колесиков. Но при всем изобилии всевозможных средств транспорта пешеходов здесь было еще больше – многие сотни.

– Сколько народу! – сказал Тео вслух.

– Вы, вероятно, непривычны к такого рода оживленным местам, – усмехнулся Руфинус.

– Я не это имел в виду, – нахмурился Тео. – У нас есть города в тысячу раз больше этого. Просто я впервые вижу так много ваших... соотечественников разом. – Тео не знал, каким словом ему воспользоваться вместо «людей». По меньшей мере половина присутствующих на площади были гораздо меньше людей, но некоторые гораздо, гораздо больше. Помимо подростковых банд брауни ростом ему по колено, еще более миниатюрных крылатых созданий в школьной форме и меланхолических, мокрых голубых женщин с детскими колясками и хозяйственными тележками, Тео насчитал пару-тройку огров и одно пугало вышиной около десяти футов – оно напоминало человека на ходулях, но явно таковым не являлось.

– Полевик, – пояснила Кочерыжка, заметив, куда он смотрит. – Они могут быть и пониже, когда хотят. Этот, наверное, работает мойщиком окон.

– А вот остальные, почти все, очень маленькие – ты только не обижайся. Намного меньше меня. Почему так?

– Должно быть, потому, что они здесь дышат не таким здоровым воздухом, как мы у себя в деревне, – предположил Руфинус. Кочерыжка закатила глаза.

– Скорее уж потому, что большие ездят в экипажах, а прочие ходят пешком или летают, вот ты и видишь на улице в основном маленьких.

– Возможно, и так, Бубенчик, – важно кивнул Руфинус. – Сделай одолжение, Вереск, развернись у входа. Клянусь Деревами, эта предпраздничная давка просто ужасна! Я понимаю, кому-то действительно необходимо ехать, но все остальные – почему бы им не провести Мабон дома, в кругу семьи?

– Потому что они не могут туда попасть, – отрезала Кочерыжка. – Их дом далеко, и проезд стоит слишком дорого.

– Постойте-ка, – сказал Тео Руфинусу. – Вы сказали, что нас, возможно, ищут.

– Да?

– А это ничего, что мы выйдем из большой машины... то есть большого экипажа... прямо здесь? Ведь если кто-то следит за станцией, то экипаж заметят скорее, чем нас.

– Хм-м. Это мысль, – снова кивнул Руфинус. – Вы, пожалуй, правы. – Дун уже включил сигнал левого поворота, и Руфинус сказал ему: – Нет, Вереск, найди лучше местечко на задах, хорошо? Где мы будем не так... не так...

– Бросаться в глаза, – подсказал Тео, думая про себя: «О Боже, вот угораздило. Я, прочитав в очереди к доктору отрывок из романа Тома Клэнси*[17], и то оснащен для таких дел лучше, чем этот парень».

Позади вокзала наблюдалась совсем другая картина – здесь Эльфландия впервые открылась Тео с обратной стороны. Заколоченные витрины, граффити на стенах – в том числе кресты и звезды Давида, призванные, вероятно, шокировать зрителя, клочки бумаги на мостовой. Эльфы в интересном ассортименте стояли в дверях и кучковались на углах. Тео напомнил себе, что это у них лица такие, а не маски. Чисто человеческие черты сочетались с рогами, копытами, шерстью и ушами, как у летучих мышей. Одни из них явно веселились, смеялись, болтали, даже играли на музыкальных инструментах – Тео сразу захотелось выйти из машины и послушать, – но другие смотрели, как потерянные. Заметная доля этих уличных эльфов относилась к одному определенному типу – тощие, босые, с пальцами как древесные корни на руках и ногах, покрытые под одеждой густой шерстью зеленовато-серых и коричневых тонов. Рост их варьировался от половины до трех четвертей человеческого, костлявые носы были длиной с палец Тео.

Они проводили автомобиль глазами – желтыми и очень яркими, как Тео успел заметить.

– Кто это?

– Гоблины, – ответил Руфинус. – Сколько их тут! Не представляю, откуда они все взялись.

– Они работали на полях, – сказала Кочерыжка, – но теперь урожай собран, и работы у них больше нет.

– Ну так и возвращались бы туда, откуда приехали. К себе домой. Нечего толпиться на улицах и мешать движению.

– Им, думаю, хочется того же самого, – пробормотал Тео. До сих пор его угнетало собственное положение, теперь он открыл, что Эльфландия может быть угнетающей сама по себе.

Вереск, опасаясь, возможно, что гоблины за ними увяжутся, въехал в узкий переулок за станцией, и Тео в панике осознал, что пришло время прощаться с Кочерыжкой, – но пока он подбирал слова, боясь при этом, что расплачется, как ребенок, и окончательно опозорится, она с жужжанием взмыла в воздух.

– Надо бы, пожалуй, помыться. Назад ехать долго – неохота сидеть и нюхать, как от тебя самой разит тухлой рыбой. И писать хочется, прямо мочи нет.

– Времени у нас достаточно, – любезно заверил Руфинус, хотя явно находил летуницу вульгарной. – Отправляйся в туалет, а потом мы вместе выпьем чаю. Вереск тебя подождет. Я сам понесу багаж.

Шофер, уже разгружавший багажник, кивнул лошадиной головой.

– Как скажете, ваша милость. Девушку я, понятно, подожду – можешь не торопиться. Вы, наверное, интересуетесь, зачем мне «дворники»? – выпрямившись, спросил он у Тео. – Все, кто в первый раз со мной едет, обычно интересуются.

– Я, кажется, догадался. Для пассажиров, да? Чтобы они не нервничали, когда впереди ничего не видно, хотя вам самому без разницы.

Будь у Вереска глаза, он наверняка подмигнул бы.

– Отчасти верно. Но дело не только в пассажирах, а еще и в мирианах.

– Правда? А что это?

– Такой мелкий летучий народец вроде мошкары. Вечно толкутся над дорогами и хлопаются о ветровое стекло. Так им, в общем, и надо – нечего летать над магистралью, даже если она проходит по земле твоих предков. Убивать их это не убивает, но ощущение для них не шибко приятное. А «дворники» сметают их еще до того, как они успевают тебя проклясть. – Поставив чемодан Руфинуса на сравнительно сухой участок тротуара, дун взял под козырек широкопалой рукой. – Счастливого пути, ваша милость. И тебе тоже, приятель, – пожелал он и снова сел на место водителя.

– Дайте-ка сообразить, – сказал Руфинус, когда они вошли в вокзал. – Где-то здесь должна быть чайная комната. – Старый, мучимый кашлем эльф с поникшими крыльями и кожей, как апельсиновая кожура, посторонился, пропуская их в просторный общий вестибюль.

Тео шел за Руфинусом медленно, озираясь по сторонам. Здесь присутствовало что-то странное, не дававшее ему покоя. Не сотни эльфов самого разного вида – к этому он уже начинал привыкать – и даже не вывески на совершенно незнакомом ему языке, которые он тем не менее читал запросто, вопреки всякой логике. Та, которую он видел прямо перед собой, использовала нечто вроде мертвого ближневосточного алфавита с избытком согласных, но текст ее, вне всякого сомнения, гласил: «Пассажиры, притворяющиеся багажом, должны предъявить билеты по первому требованию контролера». Бронзовая статуя, которую они миновали, тоже была ни при чем, хотя изображала некоего бескрылого летунца, стоящего на голове спящей, нормального размера фигуры с торжествующе поднятыми руками. «Вечная память павшим», значилось на табличке, и Тео не сразу разглядел более мелкие буквы: «во Второй Великанской войне». Смысл слова «великанская» тоже дошел до него с опозданием, и он смекнул, что памятник с тем же успехом может изображать фигуру нормального роста, стоящую на поверженном великане. Кто-то уложил перед монументом пирамидку из спелых яблок – возможно, в знак поминовения.

От мысли о великанах Тео стало неуютно, и он невольно посмотрел вверх, словно ожидая, что к нему вот-вот протянется огромная ручища. Сквозь ажурный переплет купола влетали и вылетали толпы крохотных гуманоидов, столь же ирреальных, на его взгляд, как лес Шпорника, и он вдруг понял, что его мучило. Купол, как он заметил еще снаружи, не имел ни стеклянного, ни какого-либо иного покрытия, но Дождь при этом не проникал внутрь.

«Здесь все законы другие, – сказал себе Тео. – Даже законы физики. Другие, и все тут».

Но кое-что, похоже, и в том, и в другом мире было одинаковым – к примеру, женщины со своими потребностями.

Я сейчас лопну, Вильмос, – заявила ему Кочерыжка. – Ты еле тащишься. Скажите мне, куда идете, и я вас там найду.

У первой платформы должно быть славное маленькое кафе, – с видом завсегдатая сказал Руфинус. – Ничего особенного, но несколько выше среднего уровня. Мы будем там. Ты что хочешь?

Поскорее попасть в сортир. – И она шмыгнула прочь, как из рогатки.

Тео просто не мог идти быстрее. Ему впервые представилась возможность рассмотреть вблизи эльфийские лица всяческих видов. Тут были совсем маленькие человечки – брауни и, кажется, гномы (с бородами до самых сапог); были ростом ему до пояса, со сморщенными, как сушеные яблоки, мордочками. Такие же, как Кочерыжка, летунцы, совсем уж крошечные, шмыгали или парили в воздухе. Гоблины тоже попадались часто – одни работали на станции, другие ждали поездов, третьи просто слонялись в надежде поднести кому-то багаж. Все они, разного возраста и социального положения, старались не смотреть Тео и Руфинусу в глаза.

«Может, это так и надо? Может, им не положено смотреть на эльфов высшего класса – или они просто на дух нас не выносят?»

«Нас!» Тео вопреки всему стало весело. «С чего это ты вообразил, что, живя здесь, не был бы гоблином или кем-то еще пониже?» Это как с реинкарнацией: все думают, что в прошлой жизни были герцогами или королями, забывая, что тогда большинство населения проводило жизнь по колено в дерьме и умирало лет в тридцать, будучи дряхлыми и беззубыми.

Однако лица привилегированных эльфов интриговали его как раз сильнее всего – особенно, конечно, женские лица. Не потому, что «благородные» больше всего походили на людей и все, по человеческим стандартам, были хороши собой (хотя и поэтому тоже), а из-за характера этой их красоты.

Она не была совершенной. В среднем лица эльфов были, конечно, правильнее, чем у обычной вокзальной публики в мире людей, но не так уж отличались от лиц на любой голливудской вечеринке, где собираются начинающие актеры и актриски. Вполне совершенными, то есть незапоминающимися, им мешало быть нечто неуловимое, нечто отступающее от человеческих норм и чарующее именно потому, что Тео не мог подобрать этому названия.

Пижма при первой встрече показался ему кельтско-азиатским или скандинаво-азиатским гибридом, но с кожей светлее, чем у обоих этих видов. Теперь, когда Тео видел перед собой много аристократов, возможности для сравнения их с человеческими типами стали намного обширнее. «Азиатские» глаза сидели на лицах гораздо шире, чем у большинства людей, а «североевропейский» цвет лица Пижмы на эльфийской шкале помещался где-то посередине и оттенялся порой зеленоватыми и пурпурными тонами, легкими, почти невидимыми – но рядом с ним даже самые бледнолицые ирландочки показались бы краснорожими сицилийскими грузчиками.

Именно это делало их столь интересными и соблазнительными (когда дело касалось женщин): будучи в среднем ненамного красивее людей, они представляли собой такую сложную смесь незнакомых Тео типов, что каждый из них казался целым миром, новым и неизведанным.

Рассмотреть их подробно было, однако, не всегда легко, женщин в особенности. По крайней мере одна из деталей описанной Эйемоном эпохи перешла в эту, более современную, а именно женская мода: все эти перчатки, длинные юбки и пальто. Десятки фей сидели на вокзальных скамейках или пили с друзьями чай в буфетах, но разглядеть у них можно было разве что щиколотки, да и то редко. В моде также, видимо, были большие шляпы и шарфы, повязываемые на голове. Все это в целом имело до странности эдвардианский вид. Если бы не летунцы и не чистильщики обуви с головами, как у мопсов, Тео подумал бы, что смотрит костюмный телефильм. Может, это они из-за дождя так кутаются? Но феи из низших слоев общества, большие и маленькие, похоже, не обращали на погоду никакого внимания – они одевались так, чтобы было удобно, и охотно демонстрировали голые руки, ноги и крылья.

– Послушайте, а почему у вас крыльев нет? – спросил Тео.

– О чем вы? – с заметным раздражением повернулся к нему Руфинус.

– О крыльях. У вас их нет, у вашего кузена Пижмы тоже. Я думал, они растут только у маленьких, но она примерно вашего размера, – Тео кивнул на женщину в белой шапочке, похожей на приплюснутую чайку, – а у нее они есть.

– Она медицинская сестра, – ответил Руфинус так, будто это все объясняло.

– Но почему все-таки у вас с кузеном они отсутствуют?

– Представители высших слоев... но вот, однако, и чайная. Надеюсь, владелец у нее тот же – я давно здесь не бывал.

Тео, пожав плечами, вошел в кафе вслед за эльфом.

Пока Руфинус заказывал три чая, два больших и один экстра-мини – у краснолицей женщины с жесткими крыльями, стоящей за стойкой на табурете, Тео глазел на выставленные за стеклом лакомства. Каждое пирожное выглядело, как произведение искусства. Он уже хотел попросить Руфинуса заказать одно для него, но тут заметил, что маленький переливчатый тортик сделан вроде бы из настоящих бабочек – живых, поскольку крылышки у них еще трепыхались. Другое изделие украшало что-то очень похожее на засахаренные рыбьи глаза.

Аппетит у Тео пропал, и он сел вместе с Руфинусом и чаем за столик у входа, откуда им был виден весь вокзал – а весь вокзал видел их.

– Не хотелось бы показаться занудой, – сказал он, – но не пересесть ли нам чуть подальше? Просто чтобы не быть на самом виду?

Руфинус отнесся к этому уже с откровенным раздражением, но хорошее воспитание возобладало, и он перебрался на выбранное Тео место у задней стены. Пока он разливал чай, в дверях возникла Кочерыжка – она проделывала небольшие зигзаги, высматривая их.

– Сюда! – позвал Тео.

Она тут же юркнула через комнату – кто-то из посетителей еще отмахивался от жужжащего насекомого, а она уже опустилась на столик рядом с блюдцем Тео.

– Как мило, что ты к нам присоединилась, – сказал Руфинус.

– Ага. Не оборачивайся сразу, – сказала она Тео, – но я видела ребят, которые мне не понравились. Вон там, перед магазином «Все для крыльев». Они за тобой следят.

– Я никого там не вижу, – посмотрев, заметил Тео.

Она снялась со стола для лучшего обзора.

– Ушли уже. Трое вашего роста, – сообщила она Руфинусу, – но чудные какие-то. Даже очень. Подтянутые, не какие-нибудь хулиганы. В темных таких пальто.

Руфинус тоже прищурился – со снисходительным видом взрослого, разглядывающего облако, похожее, по мнению ребенка, на уточку или лошадку.

– Ты, возможно, преувеличиваешь, Бубенчик. Здесь много народу в длинных пальто – из-за дождя.

– Я Кочерыжка, – отрезала она, но без того накала, который наверняка принял бы на себя Тео, окажись он на месте Руфинуса.

«Классовые проблемы, – решил Тео. – Ко мне она относится как к равному и от меня ждет того же. А от него не ждет – и правильно делает, судя по тому, что я видел до сих пор».

– Впрочем, это хорошо, что ты так внимательна, – признал нюх-Маргаритка. – Да и я наготове. Не волнуйтесь, мастер Вильмос: вы под моей защитой. Кузен Квиллиус снабдил меня контр-чарами на случай нападения, и у меня неплохой опыт в применении других форм обороны. Вы знаете, что на последнем курсе «Вечности» я был капитаном фехтовальной команды?

– Домашней команды, – громким шепотом сообщила Кочерыжка. – Набранной из его земляков.

– Но шпаги-то у вас с собой нет, – заметил Тео.

Руфинус улыбнулся так весело, что Тео почти проникся к нему симпатией.

– Это вам так кажется, мой смертный друг. Взгляните– ка. – Он вытащил что-то из-под дна чемодана, раскрыл, и получился то ли короткий меч, то ли очень длинный нож, на добрых полфута длиннее чемоданного днища.

«Помоги мне Боже, он из тех парней, которые считают себя хорошими бойцами!» Теперь Тео занервничал по-настоящему. Сам он достаточно часто оказывался втянутым в серьезные драки – обусловленные характером кабаков, где он выступал с другими музыкантами, – чтобы знать, что боец из него никакой. А того, кто много о себе понимает, первым делом и бьют кием по башке, когда он отвернется.

– Давайте заканчивать наше чаепитие, – предложил Руфинус. – У нас еще почти час до отправления поезда.

Тео принудил себя сидеть спокойно и пить чай. Делать нечего: никаким другим способом ему домой все равно не попасть. Он тут как альпинист, застрявший на вершине в Гималаях: кричи не кричи, а вниз спускаться все равно придется.


– Силы великие, две чашки «Горной паутинки» меня переполнили, – пожаловался, отодвигая стул, Руфинус. – Однако еще есть время, чтобы пройти в зал ожидания первого класса – это намного приятнее, чем пользоваться удобствами в поезде.

Тео еще не привык к тому, что эльфы и феи тоже совершают отправления, – но ясно, что в своем мире, или вселенной, или измерении, как ни назови это чертово место, они подвластны законам физиологии точно так же, как люди в своей реальности.

– А мне что делать? Подождать вас здесь?

– Нам лучше пойти к поезду, Тео, – опередив Руфинуса, твердо заявила Кочерыжка. – Чтобы запас времени был. Я помогу ему найти платформу, – сказала она Руфинусу, – там и встретитесь.

– Очень мило с твоей стороны. С вашего позволения... – Руфинус пошел к выходу, но вернулся за чемоданом. – Чуть не забыл.

Не успел он скрыться из виду, как Тео сильно дернули за ухо.

– Эй, ты что? Больно же!

– Пошли. Нечего тут рассиживаться, и на платформе ты тоже сидеть не будешь.

– Почему?

– Я видела трех парней, которые за тобой следили, и они мне не нравятся. Ты мне веришь?

– Больше всех, кого я здесь знаю.

Она сморщила носик, обдумывая его ответ.

– Ну, этого хватит, пожалуй. Пижмин родич, сдается мне, не подарок – лучше тебе самому о себе позаботиться.

– Я того же мнения.

– Вот и ладно. Значит, так: выходим отсюда через заднюю дверь и стараемся пробраться к поезду понезаметнее. Я вас потому и не торопила – хотела дождаться, когда состав подадут. Давай за мной. – И она полетела к служебному помещению.

– Ты куда?

– К черному ходу, я же сказала. Нам лучше идти мимо мусорных баков и прочего.

Она провела его через кухню, где двое человекообразных толстячков – буги, кажется, – стояли на табуретках, покуривая глиняные трубки. Один при этом жарил что-то в проволочной корзинке, другой длинной лопаткой вынимал из духовки выпечку.

– Далеко ли собралась, пташечка? – лениво спросил пекарь у Кочерыжки.

Говорил он, как комический поселянин у Шекспира, с акцентом, похожим на североанглийский – знакомство Тео с английскими диалектами ограничивалось «Битлами». Он до сих пор не понимал, почему все эльфы говорят, как британцы или ирландцы.

– Вон в ту дверь, пузанчик, – ответила она. – Счастье твое, что ты смазливый, потому как повара из тебя не выйдет – безе у тебя, как старая подошва.

Буги у плиты на это засмеялся, пекарь ухмыльнулся.

– А тебе с язычком повезло – авось и найдешь себе нового парня, ведь твой только что в холодильник вперся.

Тео услышал эти последние слова за миг до того, как за ним захлопнулась дверь, и ему стало вдруг очень-очень холодно.

«Я ничего не трогал, – сказал он себе. – Эта штука просто взяла и закрылась, как по волшебству. Вот черт!»

Он стоял и трясся, пока Кочерыжка препиралась с поварами, приказывая им открыть дверь. Она честила их на все корки, что улучшало самочувствие Тео – но иногда ему, как ни странно, слышался ее смех.

Он выбивал дробь зубами, когда дверь наконец-то открылась снова.

– На кой тебе сдался этакий пестик, коли он даже засов отколдовать не может? – осведомился повар у плиты. – Выходи давай, лордик мороженый, не то мы по ошибке положим тебя в жаркое, а потом на суде отвечать придется.

– Цыц ты, паскудник, – ответила Кочерыжка – без особого, впрочем, негодования.

– Когда пестики тебе надоедят и ты захочешь вернуться в родной социум, – помахал ей на прощание пекарь, – ты знаешь, где меня можно найти.

– Угу, – поддержал другой, – от макушки до пяток, обвалянного в муке. Служебный коридор вон там.

– Неплохие они ребята, – сказала Кочерыжка, летя по узкому проходу.

Руфинус к этому наверняка бы добавил «для буги».

– Ты им понравилась, – заметил Тео.

– Да иди ты.

– Скажешь, нет? А сама покраснела.

– Врешь ты все. Заткнись лучше.

У самого выхода из коридора она сказала ему:

– Как выйдем, смотри не оглядывайся – такое всегда замечают. Ты идешь куда-то по своему делу, вот и шагай себе. Озираются только виноватые.

– Ты у нас прямо Джон Ле Карре*[18]. Из табакерки.

– Не знаю, что это такое, но в ухо двинуть могу запросто. Открывай дверь.

Тео мимоходом поинтересовался, как существа размера Кочерыжки открывают такие двери, когда у них под рукой нет существа размером с него. Выйдя из коридора, они прошли мимо дамской комнаты какого-то ресторана. Тео по крайней мере предположил, что это дамская комната: один из нарисованных на ней силуэтов имел гуманоидно-женственный вид, но другие выглядели как приспособления для пылесоса. Тео решил, что задумываться над этим не стоит.

Дальше следовал магазинчик с книгами и журналами, где толпились путешественники. К празднику урожая его украсили листьями и всевозможными плодами, с потолка свисали стилизованные луны. Это Тео думал, что к празднику – может, у них в Эльфландии всегда так. Идя за Кочерыжкой мимо глянцевых обложек, он снова испытал чувство странного узнавания: он понимал все, что на них написано, не зная ни языка, ни алфавита. «Мы засушиваем дубы – вы отдыхаете!» объявляло издание, чье название, он перевел как «Кора и корни, журнал для дриад». Ему казалось, что он попал в декорации дорогостоящей голливудской комедии. В глаза лезли заголовки типа «Размах крыльев – для работающих матерей» с рекламой «Забудьте о морозильных чарах – свежий стол для Мабона за несколько минут!». Газеты «В строю» и «Арденские известия» сообщали, что «Эластичные стремятся сохранить коалицию», а «Причина аварии на „Генераторах Падуба“ – низкая дисциплина».

Покупатели поражали не меньше, чем периодика – от дам в шляпках с вуалями, точно из римэйка «Поездки в Индию»*[19], до группы говорящих ежей в майках для регби, с флагами и термосами; пока один из них покупал пакетик соленых личинок, остальные добродушно пихались и переругивались.

– Не заглядывайся по сторонам, – прошипела Кочерыжка на ухо Тео. – Трюхай быстрей. Помни, что идешь по делу.

Он все-таки задержался перед стендом с журналами. Один назывался «Аэдова*[20] арфа», и Тео подозревал, что тот относится к одному из двух видов предпочитаемой им печатной продукции. Может быть, в стране, где женщины закутаны до ушей, с музыкальными журналами ему больше повезет? Но Кочерыжка, конечно, была права. От сознания того, как плохо он здесь ориентируется, Тео овладела безнадежность, и ностальгия пронзила его с новой силой. Одно дело – загримировать его под эльфа, и совсем другое – ожидать, что он справится с этой ролью. Все равно что посадить продавца мороженого на симпозиум физиков-ядерщиков и велеть, чтобы он изображал одного из них. Хорошо, если от него требуется просто сидеть с понимающим видом, – но что будет, если его вызовут на трибуну?

– Двенадцатый путь, – объявила Кочерыжка. Они вышли из магазина примерно за десять витрин от кафе, где пили чай, и это уменьшало шансы, что кто-нибудь их засечет. Кочерыжка примкнула к группе идущих к поездам пассажиров, Тео тоже влился в поток и завернулся в него, как в плащ.

Спасибо и на том, что они все крупнее Кочерыжки – иначе с прикрытием возникли бы проблемы. Трех типов, описанных летуницей, Тео нигде не видел. Может, Руфинус все-таки оказался разумнее? Зачем кому-то устраивать слежку за смертным, который никого и ничего здесь не знает? Может, вся эта история с засушенным сердцем злополучного Штокрозы не имеет к нему, Тео, никакого отношения? На душе у него потеплело от этой мысли, хотя он не до конца в это верил. Ведь кто-то, как ни крути, подослал к нему того мертвяка.

– Я их вижу! – прошипела тут Кочерыжка. – Вон там!

У Тео участилось сердцебиение, и он последовал за своей проводницей в укромный уголок недалеко от одиннадцатого пути, между колонной и киоском под названием «Ариэль». Фея, оставив его там, отправилась на разведку, а Тео притворился, что разглядывает рекламу за стеклами. В киоске на первый взгляд продавались вафли, но потом он рассмотрел получше сверточки в вощеной бумаге, которые вручала покупателям брауни с сеткой на волосах, и решил, что это замороженные пчелиные соты.

Что-то коснулось его уха, и он подскочил.

– Не двигайся! Замри! – раскаленным шепотом скомандовала Кочерыжка. – Посмотри через киоск на ту сторону. Видишь?

Да, теперь он видел. С той стороны киоска, в двадцати шагах, стояли три высокие темные фигуры, исподтишка наблюдая за проходящими. Поля шляп заслоняли их лица, но в промежутке просматривалось что-то бледное, мокрое и блестящее, как скорлупа песочных крабов.

– О Господи.

– Стой тут. Поезд подадут через несколько минут – может, еще и проскочим. Они смотрят в другую сторону и не знают, что мы уже прошли мимо них. – Она села на плечо Тео, и эта едва ощутимая тяжесть почему-то действовала на него успокаивающе. – Щельники.

– Кто-кто?

– Вроде троллей. Подземные жители. Раньше, когда их пещеры еще имели выход в ваш мир, они людей похищали. Они мастера своего дела и языки не распускают. Кто-то хорошо заплатил за тебя, парниша.

– Господи! Ну на кой я им сдался? Что я сделал-то?

– Ш-ш-ш. Вон идет кузен Пижмы. Вылез наконец, паршивец.

Тео не успел слова вымолвить, как щельники снялись с места и двинулись к Руфинусу – плавно, как акулы на колесиках. На миг они затерялись в толпе у железнодорожных путей, но у десятой платформы возникли за спиной у молодого эльфа, зажав его в клещи с боков. Руфинус рассеянно посмотрел на одного, повернул голову к другому и остановился. Щельники сомкнулись вокруг него на расстоянии вытянутой руки. Ничего особенного как будто не происходило – разговорились попутчики о ненадежности расписания, только и всего. Трое уперли подбородки в грудь, прячась за шляпами и воротниками, но они наверняка говорили что-то нюх-Маргаритке, потому что встревоженное выражение на его лице сменилось и стало почти презрительным.

– На помощь зови, придурок! – тихо, но экспрессивно посоветовала Кочерыжка – Тео на секунду показалось, что она обращается к нему.

Руфинус вместо этого резко повернулся и зашагал дальше. Тролли неотступно следовали за ним. Один прошептал что-то ему на ухо, и Руфинус, снова остановившись, поднял двумя руками чемодан.

Клинок хочет достать, догадался Тео, но тролли уже облепили Руфинуса, как затянутые в перчатку пальцы. Эльф слегка пошатнулся, словно у него закружилась голова, а тролли довели его до скамейки, у которой стояли прежде, и усадили на нее. Потом наскоро посовещались и направились к чайной.

– Что... что это с ним?

– Стой здесь. И ни звука! – Кочерыжка опустилась до самого пола и стрельнула прочь, лавируя между ногами идущих. Потом Тео как будто заметил ее у скамейки, рядом с Руфинусом, который так и сидел с открытым ртом, словно только что услышал потрясающую новость.

Так оно в некотором роде и было.

Пару минут спустя Кочерыжка снова материализовалась на плече Тео, и он так дернулся, что стукнулся носом о стенку «Ариэля». Это очень развеселило пару молодых гоблинов, евших соты из одной бумажки.

– Он мертв, – шепнула она.

– Что?

– Что-что! Неживой он!

– Это я понял! – Паника подступила к горлу – вот-вот задушит. Что же это за мир такой? – Но как это случилось? У него же чары какие-то были!

– Думаю, это соборный нож – такой никакими чарами не остановишь. Ему вспороли живот, и все кишки на колени вывалились. Ужас. – За отрывистыми словами она прятала собственный страх и шок, но не совсем успешно. – И чемодан у него забрали. Труп того и гляди заметят.

– Надеюсь, черт подери!

– Надейся лучше, чтобы его не обнаружили, пока ты не сядешь в поезд – иначе констебли всех задержат и начнут проверять документы. Ты очутишься в тюрьме Тенистого Дола и повесишься у себя в камере еще до прибытия туда адвоката Пижмы.

– Чего? С какой это стати я... – Но он уже понял, о чем она говорит. Сердце у него стучало, как дятел под метедрином. – Как это могло случиться?

– Кто бы ни нанял этих ребят, шутки с ним плохи, Тео. Во всей стране не наберется и дюжины соборных ножей – их делают из колдовского стекла, взятого в руинах самого Старого Кургана. Всякому встречному-поперечному их в руки не дают – эти парни работают на какую-то важную шишку.

– Что же мне теперь делать? О Боже, бедняга Руфинус – он, конечно, был идиот, но я поверить не могу, что его больше нет! – Тео вытер лоб. Единственное, что приходило ему на ум – это заорать и удариться бежать по перрону, но эта идея была явно не из удачных. – Как я доберусь до города без него? Я не знаю даже, как он называется, этот город!

Кочерыжка неожиданно разразилась тоненьким, близким к истерике смехом.

– Нет, парниша, ты меня уморишь когда-нибудь. Как называется! Да так и называется – Город. Он у нас один такой. «Поехать в Город» – что ж тут непонятного? – Она зажмурилась и умолкла – могло показаться, что она колеблется между ужасом и трезвым пониманием происходящего. – Мне пожалуй, придется поехать с тобой, как полагаешь? – открыв глаза, спросила она.

– Господи Иисусе! Нет, правда?

– Прекрати поминать это кошмарное имя – вон ту даму в дрожь бросило, а она тебя даже не слышит. И вообще помолчи. – Она слетала куда-то и тут же вернулась. – Эти трое так и ошиваются около чайной. Выходи и двигай к двенадцатому. Лучше с теми, кто идет в ту же сторону. И не вздумай оглядываться!

Мертвый Руфинус успел обмякнуть и смотрел остекленевшими глазами в пол, как будто уронил что-то. На другой конец скамейки села маленькая фея с сумкой на колесах. Пока что она не заметила, в каком состоянии ее сосед, но надолго ли это?

– Ладно, пошли, – сказал Тео. – Инфаркт я и на ходу могу получить.

Лица эльфов, которые еще недавно завораживали его, а последние полчаса оставались незамеченными, текли мимо, как в кошмаре. Вот сейчас кто-то укажет на него и крикнет: «Самозванец!»

Страшнее всего было чувство – нет, уверенность, – что кто-то с блестящим белым лицом идет позади него и вот-вот опустит руку ему на затылок...

– Сказано тебе, не оглядывайся!

Тео уже шел по платформе с группой эльфов своего роста, направляясь к вагонам первого класса, и тут на него словно холодной водой плеснули.

– Господи Боже! Билеты-то у Руфинуса!

– Нет, не у Руфинуса. Я их забрала у него час назад и сунула тебе в куртку – боялась, что этот недотепа их потеряет.

– А я и не заметил.

– Тебе можно весь парламент в карман засунуть, и ты не заметишь, – фыркнула она. – Больше на девок глазей. Теперь повернись и заходи.

В вагоне третьего класса ему открылся настоящий зоопарк. Существа всех форм и размеров сражались за места. По совету Кочерыжки они не стали лезть в давку, прошли в самый конец и стали у двери, среди других пассажиров человеческого роста, но явно более низкого социального положения. Они смерили взглядом наряд Тео и тут же отвернулись. Что бы это значило?

– Почему этот чертов поезд не отправляется? – шепотом спросил он у Кочерыжки. Он чувствовал, что щельники кружат где-то снаружи, как плавники вокруг тонущей лодки. Добежать бы до локомотива, схватить машиниста за шиворот и стучать его башкой о пульт, пока не тронется с места.

Машинист, видно, почуял потенциальную угрозу на расстоянии, и свисток издал долгий вопль.

– Ну, слава Богу, – выдохнул Тео. Миг спустя мимо окон их вагона промелькнули две темные фигуры с мертвенно-бледными лицами. «Сейчас они войдут сюда, – подумал он, – и сердце у меня остановится окончательно», – но они пробежали дальше, к первому классу, расталкивая толпу на платформе. Еще несколько секунд, и поезд отошел от станции. – Они сели все-таки? – спросил Тео. – Или остались?

Кочерыжка пожала плечами, не выражая ни особого счастья, ни уверенности.


Планарные ветры несли его, как невидимый воздушный змей. Бесплотный, он растягивался дальше некуда, до последней частицы живой и нацеленный на свою добычу. Она теперь была близко – иррха чуял ее среди прочих подобных ей существ с легкостью совы, находящей единственное пятнышко теплой жизни в густом подлеске.

Преследование цели на этот раз далось ему непросто: путешествие между двумя планами оказалось труднее, чем ожидал иррха, если понятие «ожидать» применимо к нему, и потребовало напряжения всех его сил. Многое изменилось за те медленные века, что он провел в темных промежуточных пространствах. Иррха устал, насколько это было доступно не знающему устали существу, и досадовал, насколько доступно это существу, лишенному эмоций. Он был так близко к своей добыче, что почти касался ее, но не сумел ее схватить и завершить тем свое жгучее назначение, – это наполняло иррху ощущением, которое он не испытывал так долго, что забыл его и помнил лишь, что оно крайне неприятно.

Ближе, еще ближе... здесь. Он обнаружил точное местонахождение своей цели. Осталось только преодолеть последнюю хрупкую перегородку и воплотиться во что-нибудь, способное передвигаться в этой плоскости, пока добыча не ускользнула опять. В последний раз он сделал неверный выбор – сначала понапрасну израсходовал силы, прогоняя из оболочки ее живого обитателя, а затем обнаружил, что тело сильно повреждено; пришлось потратить ценное время на восполнение недостающих частей кусками других пищащих, теплых мясных созданий. Сейчас добыча совсем близко, и он не вправе позволить себе новых промахов, которые могут повлечь за собой новый провал.

Он сжался, скрутил себя в жгут, пал ниже. Сколько здесь жизни, туманящей ощущения, развившиеся за время пребывания в наиболее холодных и безжизненных измерениях. Но теперь его больше ничто не собьет с курса. Иррха нашел то, что искал, и устремился туда, навстречу взрывной сфере света, красок и звуков.


Корнелия Тысячелистник перебирала свои покупки: летающую игрушку, движимую простыми, но долговечными чарами, куклу-гоблина в традиционном костюме из перьев, бус и стрекозиного крылышка, а также коллекцию спортивных вымпелов с эмблемами ведущих домов и шарфы с узором из бабочек – друзья заверили ее, что все знатные городские господа носят такие – и великое множество других свертков. Она, кажется, потратилась больше, чем рассчитывала, но ничего: до поезда в Ивы еще полчаса, а она уже закупила подарки для всех, кто был в ее списке, для племянницы и ее многочисленных деток. Дома, в их маленькой лесной деревушке, Тенистый считается чуть ли не таким же большим, как сам Город, и там очень расстроились бы, не получив подарка от тети Корнелии, которая ездила на трехсотую встречу выпускниц девичьей академии «Жимолость».

Думая о своих внучатых племянницах, одна из которых собиралась в «Жимолость» на будущий год, Корнелия испытала странное чувство. Неужели уже триста лет прошло с тех пор, как она сама вошла ученицей под эти гулкие своды? Кажется, что все это было совсем недавно.

Укладывая свертки обратно в сумку, она невольно заметила, что неприятный запах около скамьи усилился, и взглянула на эльфа, спавшего на другом конце. Одет хорошо, но никогда не известно, на что эти аристократы способны, особенно молодые. Пьян в стельку скорее всего. Однако спиртным от него не пахло, а пахло чем-то... очень скверным.

Незнакомец повернул к ней голову, открыл глаза, и Корнелия ахнула. С глазами у молодого Цветка было что-то не так – они казались пустыми и тусклыми, почти незрячими.

Цветок шевельнул губами и заговорил так, будто никогда прежде не пользовался речью, а уж куда подевалось произношение, приличествующее его социальному статусу!

– Где-е...

– Простите?

– Где... он? – Пустоглазый потряс головой, словно попытка заговорить совсем его обессилила, и встал. При этом с его колен на плиты перрона шлепнулась какая-то липкая масса.

Какая гадость, подумала Корнелия. Его стошнило – современная молодежь утратила всякое понятие о приличиях. Но при повторном взгляде на это красное месиво и на то, что свисало из-под разорванной рубашки молодого лорда, она подавилась криком и упала в обмороке на скамью.

Иррха, удовлетворившись, видимо, телом Руфинуса нюх-Маргаритки, которое, будучи бесспорно мертвым, сохранило еще некоторую гибкость и не получило серьезных повреждений, медленно двинулся через вокзал станции Тенистой, заталкивая внутренности обратно под одежду.

15

ВЕЛИКАЯ РЯБИНОВАЯ РАВНИНА

Сама Эльфландия устроена еще более странно, чем расположенный витками город, который я назвал Новым Эревоном: она не имеет вообще никакой четкой формы. Когда по ней путешествуешь, ее карта, говоря приблизительно, крутится, как волчок, или претерпевает еще какие-то, непонятные мне, метаморфозы. Эта земля просто отказывается лежать тихо и вести себя как подобает.


– Читаешь?

За струящимися окнами тянулся довольно унылый для Эльфландии пейзаж – холмистые, безлесные луга. Тео, удрученный этим зрелищем, зажатый между странно пахнущими пассажирами третьего класса, пытался сосредоточиться на книге Эйемона. Тот, кто задал ему вопрос, его сосед справа, смахивал на барана – красные глазки воинственно смотрели сквозь спутанную овчину.

– Д-да... читаю.

– А я вот не умею. Так и не выучился. – Баран оскалил длинные желтые зубы – то ли в улыбке, то ли с угрозой.

– Очень жаль.

– Дивлюсь я вам, грамотеям, какие вы умные. – Особого восхищения в его тоне не замечалось. Баран придвинулся еще ближе, дохнув на Тео кислым молоком. – А мы, по-твоему, дураки, да?

– Да нет же...

– Ты думаешь, вот сидит глупый мохнач, да? Оно и неудивительно, с твоим-то воспитанием и всем прочим.

Тео отчаянно хотелось, чтобы Кочерыжка поскорее вернулась из своей разведывательной экспедиции – она отправилась проверять другие вагоны. До этого момента он надеялся избежать неприятностей, если будет помалкивать и сидеть, не поднимая глаз.

– Эй ты, кучерявый, – вмешался эльф более человеческого вида, один из тех немногих, кого Тео определил как пожилых. Одежда на нем была чистая, хотя и поношенная, на лице в глубоких складках лежало нечто, напоминающее загар. Жилистый и сильный, он смотрел на мохнача недобрым взглядом.

– Чего тебе, старикан? – отозвался тот. – Думаешь, если ты на человека похож, то и прав у тебя больше?

– Сходство с человеком тут ни при чем, – сказал другой, напрочь этого сходства лишенный, со шкурой, как у броненосца, и выглядывающей из-под панциря крошечной головкой, – а вот ты нарываешься. Мы еще до Тенистой не успели доехать, а ты уже привязался к какому-то бедняге боггарту – он, мол, твой завтрак опрокинул.

– И опрокинул! Носатый поганец вывернул полную коробку шинкованного сенца!

Тео под этот спор забился в свой угол и поднял повыше тетрадь, чтобы отгородиться от попутчиков.


Эльфландия делится на районы, именуемые полями, и они не всегда остаются одинаковыми. Вернее, сами по себе они одни и те же, но не всегда одинаковы по отношению один к другому – это самое лучшее объяснение, которое я способен дать как читателю, так и себе самому. Иногда кажется, будто области Эльфландии расположены движущимися кольцами – на одной неделе две области граничат друг с другом, а на следующей уже нет. В действительности все обстоит еще сложнее, поскольку четких правил относительно количества и регулярности этого движения не существует. Сегодня попасть в Дубраву из Ивняка или в Рябины из Боярышника нельзя, а завтра Дубрава уже открыта для Ив, в то время как Рябины и Боярышник остаются разобщенными.

Я мало бывал за пределами Города и поэтому нечасто наблюдал подобные явления лично, хотя однажды это случилось и со мной, о чем я расскажу в свое время. Однако я часто слышал разговоры на эту тему – так люди в моем родном мире говорят о погоде, не уточняя, зачем нужно брать с собой зонтик, когда идет дождь; подразумевается, что каждый взрослый, если он не умственно отсталый, и так это знает. «Ольшаник в этом году далеко, – говорят в мире эльфов, – но сейчас там очень красиво. Надо бы собраться и съездить – через несколько дней будем там». А в другое время из тех же самых уст можно услышать: «Вчера вечером я был в Ольшанике».


Тео что-то пощекотало шею, и он замер, думая, что это мохнатая морда человека-барана.

– Щельника нигде не видать, – сообщила ему на ухо Кочерыжка.

– Значит, в поезде его нет? – Тео старался говорить как можно тише. Двое подземных троллей, к его великому облегчению, стояли на платформе, когда поезд отходил от станции. Кочерыжка осматривала вагоны в поисках недостающего.

– Я сказала, что его не видать, а это не совсем одно и то же. Народу в поезде битком – может, он в сортире или еще где. Уж не хочешь ли ты, чтоб я в каждый вонючий сортир тут заглядывала?

– Нет, не хочу. Что дальше делать будем?

– Для начала говори потише, Я стою у самой твоей челюсти и услышу, даже если ты будешь шептать, зато другие ничего не услышат. Что будем делать? В Город поедем, что же еще. Провожу тебя к тем, кто хочет с тобой встретиться, и вернусь к моим старикам.

– Разве тебе не надо им позвонить? Сказать, где ты?

– Не-а. Я большая девочка. Но ты мне напомнил кое о чем. Надо позвонить Пижме и все ему рассказать.

– А как?

– Ведь он же дал тебе говорящую ракушку.

– А, да. У нас это называется «телефон».

– В общем, надо его известить. Должен же клан Маргаритки узнать, что одного из них убили.

– Мы что, отсюда звонить будем? – Тео посмотрел по сторонам. Мохнач молчал, крутя клок своей овчины грязно-серой рукой-копытом и сердито глядя на прервавшего его эльфа. В вагоне сидело около двухсот пассажиров, и очень немногие из них хотя бы отдаленно напоминали людей. У некоторых уши были, как у летучих мышей, и Тео подозревал, что они слышат каждое слово, произносимое им и Кочерыжкой.

– Раз в жизни ты высказал здравую мысль. Когда у нас следующая остановка? – Кочерыжка призадумалась. – До Звездной еще далеко, так что твое место, пожалуй, не пропадет, если ты кой-куда сходишь.

– В туалет, да? Пошли.

Вагон покачивало, и Тео пришлось по пути ухватиться за спинку сиденья – так он полагал, пока не услышал недовольного ворчания: спинка на поверку оказалась шейным щитком чего-то ящерообразного.

– Надо было нам, наверное, сесть во второй класс вместо третьего, – тихо посетовала Кочерыжка, пока Тео пятился, бормоча извинения. – Кого только нынче в поезда не пускают.

Туалет оказался как туалет, если не считать сиденья, очень низкого и широкого, и лесенки, приделанной к стене рядом с раковиной.

– А ты не хочешь зайти? – спросил Тео.

– Я лучше снаружи покараулю.

– Тут задвижка есть. Зайдем вместе. Вдруг Пижма спросит что-то, а я не смогу ответить?

– Я в общественные туалеты с парнями не хожу, – нахмурилась Кочерыжка. – Ходила только с папой, пока маленькая была.

– Эта неделя у нас проходит под девизом «все когда-нибудь делается впервые». Залетай.

Если бы он закрылся здесь с кем-то другим, кроме Кочерыжки, они поместились бы с трудом. Она оторвала кусок полотенца от бумажного рулона, расстелила его на краю раковины, как одеяло для пикника, и уселась.

– Хорошо еще, тут не очень грязно. Некоторые такое за собой оставляют...

– Я знаю, что ты имеешь в виду.

– Не можешь ты этого знать. Ты большой, а я маленькая, и оставленное бывает раз в двадцать больше меня.

– Твоя взяла. – Тео посмотрелся в зеркало. – Хочу смыть эту дрянь, которой Долли меня намазала. С меня уже штукатурка сыплется, а в поезде есть такие же смуглые, как и я.

– Так ведь они-то рабочие.

– Ну и пусть. Здесь каких только нет, никто меня не заметит. Умоюсь, и все тут. – Он исполнил свое намерение, пустив теплую воду, вытерся полотенцем – на ощупь скорее шелковым, чем бумажным – и отскреб остатки белил за ушами и ниже подбородка. Почувствовав себя немного удобнее, он достал из кармана футляр. – Приступим. Достать ее или как? – спросил он, глядя на утопленную в бархате филигранную птичку.

– Просто говори. Вызови Пижму.

– Как вызвать?

– Назови его по имени – Квиллиус.

Тео, поднеся футляр так близко, что золото затуманилось от его дыхания, назвал имя, но ничего не произошло. Он попробовал еще раз. Немного погодя птичка осветилась, как будто ее вынесли на солнце.

– В чем дело? – Фигурка оставалась в футляре, но голос, принадлежавший, бесспорно, Пижме, звучал прямо в ухе у Тео. – Я только что сел за стол.

– У нас возникли трудности, – сказал Тео.

– Кто это?

– Господи Иисусе! – Кочерыжка сверкнула на него глазами и Тео попытался успокоиться. – А вы не догадываетесь? Сколько народу вы отправили на съедение за последние сутки?

– Вильмос? – Резкость в голосе эльфа приобрела совсем иной смысл. – Что вы имеете в виду?

– Ваш кузен или племянник, кем он вам там приходится – Тео запнулся. При всей его нелюбви к Пижме сообщать дурную весть вот так, с бухты-барахты... – Боюсь, что случилось несчастье. Руфинус подвергся нападению и убит.

– Что-что? Где вы? Что у вас там происходит?

Тео постарался объяснить ситуацию как можно короче. Пижма, видимо, очень удивился, но постигшее его горе скрывал хорошо – можно было подумать, что он только что узнал от садовника о болезни, поразившей его газон.

«Это не совсем честно с моей стороны, – подумал Тео. – Они ведь не такие, как мы».

– Летуница с вами?

– Да.

– Минуту, я поговорю с ней. Кочерыжка? – В голове у Тео что-то щелкнуло – теперь он и фею слышал у себя в ухе, как будто она сидела у него на плече, а не на краю раковины.

– Я слушаю, граф.

– Спасибо, что не оставила нашего гостя в беде. То, что рассказал мастер Вильмос... – Пижма явно хотел узнать, правда ли это, но чувствовал, что Тео будет оскорблен, и потому спросил: – Ты ничего не хочешь добавить?

«А он, кажется, человечнее, чем я думал», – решил Тео.

– В общем, нет, сэр. Мы по уши в дерьме, что верно, то верно.

– Когда приедете в Город, идите прямо в дом Штокрозы. Хотя нет, погоди. Молодой Штокроза, посланный сюда, тоже убит. Это может означать многое, в том числе и то, что у них в доме есть шпионы – или у меня. Последнее даже вероятнее, поскольку вас и беднягу Руфинуса поджидали на станции. – Пижма надолго замолчал и наконец с ощутимой неуверенностью сказал следующее: – Самый надежный и здравомыслящий представитель Эластичных вне клана Маргаритки – это лорд Наперстянка. Он умен, и подводные течения Города знакомы ему, как русалке собственная река.

Тео взглянул на водоросли вокруг своего запястья. Что, в сущности, такое эта русалочья метка? Надо будет попросить Кочерыжку объяснить толком.

– Лорд Наперстянка умен, бесспорно, сэр – даже чересчур, как думают некоторые, – ответила между тем она.

– О чем это ты?

– Да просто кое-кто говорит, будто он в дружбе с лордом Дурманом.

– У Дурмана много друзей – что здесь такого?

– Вам, конечно, лучше знать, сэр, только он...

– Что он? Глушитель – Сорняк, как ты выражаешься? Дурман действительно принадлежит к этой партии, при этом он наиболее терпимый и гибкий из них. Его убеждения во многом совпадают со взглядами нашего клана – за исключением его чрезмерной неприязни к смертным, разумеется. Но кем бы ни был Дурман, лорд Виорель Наперстянка – отнюдь не Сорняк, а вполне разумный центрист, член нашей парламентской фракции. Нет ничего плохого в том, чтобы дружить со своим политическим оппонентом – у нас, в конце концов, не война.

– Прошу прощения, – нахмурилась Кочерыжка, – но ваш кузен погиб, несмотря на мирное время. И насчет засушенного сердца в коробочке Штокрозы тоже, думаю, с вами не согласятся.

Тео прямо-таки видел неодобрительно поджатые губы Пижмы.

– Знатные дома и в особенности их хозяева связаны глубокими и старинными узами, которые не обрываются из-за простых политических расхождений. Дурман и Наперстянка дружат еще с тех пор, как вместе учились в Лозоходной.

Кочерыжка с досадой поерзала на своем насесте, но промолчала.

– Итак, – продолжал Пижма, – в Городе сразу же отправляйтесь в дом Наперстянки. Кочерыжка знает, где это, но если... – Неуверенность на этот раз приобрела мрачный оттенок, который даже Пижма не мог скрыть. – Если вы вдруг расстанетесь, мастер Вильмос, ступайте на Родниковую площадь. Дом Наперстянки вы узнаете сразу – это самая высокая башня на площади. Просто скажите страже, что у вас послание от меня, и покажите им раковину, по которой мы говорим сейчас с вами. Этого, думаю, будет достаточно, чтобы к вам отнеслись серьезно. В противном случае передайте лорду Наперстянке следующие слова: «Пижма напоминает о речной струе».

– Речная струя? – повторила Кочерыжка. – Вы спасли его, когда он тонул?

– Нет. Это название таверны. Весьма низкого пошиба, признаю это со стыдом, но когда мы оба учились в Лозоходной академии, я помог Виви, как звали его тогда, выбраться там из одной переделки. Он помнит.

У Тео это никак в голове не укладывалось. Они тайно говорят по телефону из вагонного туалета, их спутника недавно зарезали, а Пижма ведет себя так, будто это рассказ о похождениях дворецкого Дживса*[21].

– Вы стойко переносите безвременную кончину вашего кузена.

– Иначе говоря, вы находите мою скорбь недостаточной? – Голос Пижмы налился холодом. – Не стану разубеждать вас. Я не намерен опускаться до вашего плохо ориентированного восприятия.

– Ну да. Как знаете. – Вряд ли стоило оскорблять того, кто может помочь тебе сохранить твою жизнь – а Тео в такой помощи определенно нуждался. За ним гоняются ходячие трупы и двуногие слизняки. Сюда бы еще тех ублюдков из «Властелина колец», как их там – черные всадники? Просто для полноты картины. – Извините, я не хотел вас обидеть.

– Не будьте смешным. Обидеть меня не так-то легко. – Произнес он это, однако, сквозь зубы. – Позвоните мне, когда будете в Городе, и я дам вам инструкции, что сказать Наперстянке. Впоследствии я, возможно, свяжусь с ним лично, но пока я не выясню причину утечки информации, лучше пользоваться только приватными средствами связи, как сейчас.

Миг спустя в ухе Тео как будто пузырек лопнул, и связь прервалась.

– Да уж, – сказала Кочерыжка, пока Тео убирал телефон. – Дерьмовее некуда. Можно, думаю, вернуться на твое место – хотя нет, есть идея получше. Давай за мной.

И она медленно полетела по направлению головы поезда. Они прошли еще один вагон третьего класса, наполненный причудливыми фигурами и лицами. Интересно, однако, как быстро это входит в привычку – если немного прищуриться, можно почти поверить, что ты снова дома. Многие пассажиры дремали, пока поезд с грохотом катился через залитые дождем луга.

– Куда это мы? – шепотом спросил Тео.

Кочерыжка вернулась назад, к его уху.

– Щельники не успели на поезд, но у них должна быть связь с тем, кто их нанял. Они расскажут, как ты выглядишь, и кто-нибудь будет встречать нас, когда мы сойдем.

– Черт, об этом я не подумал. Но в первый-то класс нам зачем идти? Ты вроде говорила, что там нас сразу заметят, потому мы и сели в задний вагон.

– Если мы туда идем, значит, так надо. Знай шагай и помалкивай.

Тео повиновался.

– Вот куда надо было садиться в самом начале, – сказала Кочерыжка во втором классе. Здесь тоже попадались диковинные типы, но большинство выглядели, как рабочие и служащие в почти человеческом варианте. Некоторые поглядывали на движущуюся по проходу пару, но, кажется, интересовались больше летуницей, чем Тео. – Тут нам было бы в самый раз. Не пришлось бы связываться с мохначами и прочей задиристой шушерой.

– Я знаю, что повторяюсь, но куда мы все-таки идем?

– В спальные купе. Не доходя до ресторана.

– Но ведь это очень дорогие места?

– Да. И там наверняка пусто. Все либо в ресторане, либо в клубном вагоне.

– Не понял.

– Дерева густые, Вильмос, ты кончишь свои вопросы задавать или нет? Заткнись ненадолго, и сам увидишь. – Кочерыжка прошипела это так, что несколько пассажиров второго класса отвлеклись от журналов и разговоров. «Только сцен мне недоставало, – с бьющимся сердцем подумал Тео. – Если меня заметят, то и убить могут. Придется ей довериться». Он продолжал идти, глядя прямо перед собой.

Они ступили на грохочущую площадку между вагонами. Здесь в воздухе чувствовалось что-то вроде озона или жженого сахара – так, наверное, пахнет магия, заставляющая поезд двигаться, догадался Тео.

– Вот теперь и объяснить можно! – сказала, перекрикивая стук колес, Кочерыжка. – Надо заглянуть в чей-нибудь багаж. Добыть тебе новую одежду, чтобы обмануть слежку, когда сойдем на Звездной.

– Разве мы там сойдем?

– Нет, так и будем ехать до самого Города – может, нам заодно написать твое имя на флаге и махать им? Пижма правильно говорит, у него в доме наверняка подсадной есть. Эти, с бледными рожами, знали, на каком ты поезде поедешь – они ждали у нужной платформы и сразу рванули на нее, не найдя тебя после убийства Руфинуса.

Тео покраснел, смущенный собственной недогадливостью.

– Да, правда. А я не подумал.

– Оно и видно. Мы слезем и доедем до Города как-нибудь по-другому – в крайнем случае, пересядем на другой поезд.

– А до тех пор?

– Пойдем чемоданы чистить. Хорошо, если хозяева в баре, а не просто в туалет вышли – короче, быстрее шуровать надо. Тебе бы попроще что-нибудь, без затей. Стой, – она дернула его за ухо, – еще не все. Достань Пижмину ракушку и притворись, будто говоришь. Тогда будет понятно, почему ты болтаешься по проходу.

Тео опять послушался, дивясь разнице между Кочерыжкой и этим идиотом Руфинусом – теперь он мертвый идиот, но из песни слова не выкинешь. Он напустил на себя вид занятого бизнесмена – он много таких повидал, развозя цветы по офисным небоскребам: телефонные разговоры так их захватывали, что ему приходилось шарахаться с дороги, даже если он нес дерево в кадке, а они – только телефон размером с сигаретную пачку. На ходу он украдкой заглядывал в купе. Почти везде хоть кто-нибудь да сидел; здешний преуспевающий, бескрылый контингент на беглый взгляд выглядел вполне по-человечески.

– Давай сюда, к стенке, – распорядилась Кочерыжка в конце прохода, между купе и перегородкой с дверью в вагон-ресторан. Тео прислонился к пожарному шлангу и притворился, что поглощен разговором. Синюшный кондуктор с недоразвитыми крылышками, занятый каким-то своим делом, хлопнул дверью и прошел в хвост состава, не задержавшись.

Когда он ушел, Тео двинулся обратно, все еще делая вид, что ведет неотложный разговор. Кочерыжка, жужжавшая впереди, вдруг осадила на месте и стала ему махать. Эльфы смотрели на него из купе, и он заставил себя не бежать, а идти спокойно. Чувствовал он себя при этом ужасно незащищенным. Сесть бы куда-нибудь в уголок и почитать дядину книжку.

– Ты чего? – прошептал он.

Она показала ему на пустое купе. На одной из багажных полок стоял солидной величины чемодан из мерцающей темно-синей ткани.

– А напротив занавески задернуты, так что никто тебя не увидит. Зайди и задерни портьеры со своей стороны.

Он бросил взгляд на закрытое купе напротив, юркнул в пустое и задернул черные занавески.

– Спешить незачем, – прошипела Кочерыжка. – Располагайся как у себя дома, обормотина.

– Тебе легко говорить. – Он кое-как снял чемодан, удивительно тяжелый. – Если здесь кто-то не у себя дома, то это я.

– Ох и нытик же ты, доложу я тебе.

– А ты... тьфу ты, черт. Он заперт.

– Вот гадство. Дай посмотрю. – Она приложилась глазом к чемоданному замку. – Шпильки у тебя нет, конечно?

– Вообще-то я обычно ношу при себе... – Натужная шутка маскировала растущий страх. Того и гляди, владелец чемодана вернется, поднимет крик, сбегутся кондуктора, и его бросят в тюрьму по образцу братьев Гримм, как и предсказывала Кочерыжка. А ночью, когда никто не видит... – Господи! Его ничем больше открыть нельзя?

– Я тебе сто раз говорила, чтобы ты не божился. От этого все кругом чешутся. Погоди, дай подумать.

Тео не сводил глаз с чемодана.

– Что еще может подойти, кроме ключа?

– У меня есть шпилька, – сказал кто-то сзади. Тео дернулся, как ошпаренный, и выронил чемодан. От падения тот открылся, забросав все купе одеждой и туалетными принадлежностями. – О! Я вижу, она вам больше не понадобится.

В дверях стояла девушка, одетая в длинное черное пальто, в черной шляпке на голове. А может, и не девушка, кто этих фей разберет, но выглядела она очень молодо. Белое сердцевидное личико и большие, поразительно фиолетовые глаза, из-под шляпки на лоб выбивается единственный локон, черный как смоль.

– О Боже, – растерянно вымолвил Тео. – Это ваш чемодан?

Какой-то миг она смотрела на него почти с испугом, потом уголок ее губ приподнялся в озорной усмешке.

– Нет, но я не уверена также, что он ваш. Вы воры?

– Это просто недоразумение, – вмешалась Кочерыжка. – Давай положим все это обратно и поищем свое купе. Извините, что побеспокоили вас, миледи.

– Ах, недоразумение! Тогда все в порядке. Какая долгая, скучная поездка. – Девушка улыбнулась, показав Тео мелкие, идеально белые зубки. – Если вам недостает общества, мое купе как раз напротив.

Кочерыжка, севшая Тео на плечо, лягнула его, и он сказал:

– О-о! Вы очень любезны... миледи, но мы с моей спутницей... должны обсудить один важный вопрос.

– Помочь вам собрать эти вещи? – Вся эта жуткая, конфузливая ситуация, похоже, доставляла незнакомке какое-то нездоровое удовольствие.

Тео впервые в жизни хотелось, чтобы торнадо унес хорошенькую женщину в окно, желательно сию же минуту.

– Нет-нет, не надо. Мы сами. Благодарю вас.

– Может быть, мы увидимся в ресторане? Вы едете до самого Города?

– Нет. – Еще один пинок от Кочерыжки. – То есть да. Очень возможно, что мы увидимся.

Девушка удалилась к себе и скромно задернула занавески, а Тео кинулся рыться в куче одежды. Она, к счастью, была мужская (насколько он разбирался в эльфийской моде). Он отыскал блестящие серые брюки и белую рубашку с длинными широкими рукавами.

– Обувь тоже поискать?

– Обойдется. Шиковать ни к чему – тебе просто надо выглядеть по-другому. Закатаешь рукава, и пойдем обратно в третий класс. Будешь похож на мельника, который вырядился, чтобы устроиться на работу.

Тео запихал остальные вещи в чемодан, вскинул его на полку, а похищенное свернул и взял под мышку. Кочерыжка удостоверилась, что в коридоре пусто, и он вышел из купе вслед за ней. Занавески напротив как будто слегка дрогнули, но больше их, кажется, никто не заметил, и расходившееся сердце Тео понемногу начало успокаиваться.

По пути они зашли в первый же туалет второго класса.

– Переодевайся, – сказала Кочерыжка, – а потом пойдем туда, где вряд ли заметят, что ты не с самого начала там ехал.

– Значит, на прежние места мы не вернемся?

– В другой одежде, которую ты только что спер в первом классе? Именно то, что надо, как по-твоему?

Он вышел, так измотанный всеми этими треволнениями, словно пробежал несколько миль. Краденое сидело довольно прилично, только брюки оказались коротковаты.

– Хорошо, что я сильно похудел после маминой смерти.

– Прими мои соболезнования, Тео, – мягко сказала Кочерыжка, – а теперь шевелись.


Кочерыжка нашла место среди спящих домашних боггартов – так она их определила; для Тео это были просто очередные карлики с колючими бородами и примерно такими же бровями. Пейзаж за окнами не слишком изменился, пока они путешествовали в высшие слои общества, – те же свинцовые небеса над мокрыми лугами. Низкую гряду холмов застилал туман, за которым, по догадке Тео, скрывалось приблизительно то же самое.

– Как ты думаешь, она никому про нас не расскажет?

– Девушка? – сонно отозвалась Кочерыжка, клюющая носом у него на плече. – Может, и нет. Мы тут все равно ничего поделать не можем – разве только убить ее.

– Скажешь тоже! – Хотя действительно, что им еще остается? Поезд в этой волшебной стране шпарит с такой скоростью, что на ходу с него не очень-то спрыгнешь. – Только... почему она не подняла шум? Она ведь знала, что мы делаем.

– Она из Цветков – кто разберет, что у них в голове. Может, подумала, что мы хотим пошалить.

Тео раскрыл тетрадь Эйемона, но сосредоточиться на чтении не удавалось. «Давай, Вильмос. Сейчас самое время поучиться. Если ты завалил вступительные в колледж, это еще не значит, что ты совсем ничего не способен усвоить...» Но его мозг вел себя, как животное в тесной клетке.

– Мы сейчас где? – спросил он.

– Ствол и корень! Ты мне дашь отдохнуть или нет? Мечешься как угорелая, а потом тебе еще и поспать не дают. Это все еще Великая Рябиновая, но граница уже близко. Радуйся, иначе мы бы несколько суток ехали.

– Какая граница?

– Теперь он еще и думать меня заставляет, – простонала она. – До новой луны два дня, стало быть, с Орешником. Звездная на этот раз будет там.

– На этот раз? – Он, помнится, читал что-то об этом, пока мохнач к нему не пристал. – Ты хочешь сказать, что города и села у вас не всегда стоят на одном месте?

– Нет, тупица ты этакий. Города всегда на месте, а вот железнодорожные станции нет. Хотя по отношению к дороге и они остаются на местах, так что ты кое в чем прав.

– О чем ты, черт возьми, толкуешь? Хочешь сказать, что города вроде того, где мы были, – что они движутся? Встают и переходят на другое место, да?

Кочерыжка перелетела на спинку сиденья впереди, пристроившись за чьей-то лохматой толовой – этот пассажир занимал целых два места, а храпел так, словно поезд без конца давил что-то живое.

– Слушай, ты, – тихо, подавшись вперед, заговорила она. – Тенистый, как тебе уже было сказано, пристанционный городок, и от него до Города всегда одиннадцать остановок, в какой бы провинции он сейчас ни находился. Со Звездной дело обстоит точно так же. А вот Алтей – станция Маргаритки и поэтому всегда остается в Рябиннике как и коммуна Маргаритки. Через Алтей проходит местная ветка. Она потому и местная, что всегда в Рябиннике.

Тео потряс начинавшей болеть головой.

– Но мы ведь и с Алтея могли отправиться, ты сама говорила – на Тенистую мы поехали, потому что сочли ее более безопасной. Как это возможно, если станции, имеющие сообщение с Городом, все время движутся? Никак сообразить не могу.

– Все местные линии соединяются с узловой, а она всегда одна и та же.

– Ну да, этим, конечно, все сказано. Ясно как день. – Он уронил голову на спинку своего кресла.

– Вот и хорошо. – Либо Кочерыжка не уловила его сарказма, либо ей просто хотелось спать.

Он снова взялся за книгу Эйемона, надеясь, что смертный автор внесет хоть какую-то ясность в безумную транспортную систему Эльфландии. Не система, а какая-то школьная ролевая игра с временными и на редкость бессмысленными правилами. Но из чтения опять ничего не вышло. Тео сдался и начал смотреть в окно. Этот жуткий день измотал его до крайности, но он боролся со сном. Задремлешь, и тут тебе на плечо опустится тяжелая, отнюдь не человеческая рука, а зычный голос объявит, что игра окончена. Он не сразу осознал, что на дальних холмах движутся чьи-то фигуры.

Темные силуэты, числом около дюжины, спускались на луг. Поезд обогнал их, и Тео подумал, что все-таки задремал и они ему привиделись, но за окном появилась новая кучка всадников. Они стояли, натянув поводья, в высокой траве и провожали поезд желтыми, действующими на нервы глазами. Эта группа находилась гораздо ближе, и их одежда показалась Тео фантастической даже по эльфийским меркам, с множеством лент и развевающимися головными уборами. Ливень их как будто нисколько не беспокоил. Каждый держал в руке то ли копье, то ли стрекало, а за спинами у них, кажется, висели ружья. Узкие длинноносые лица казались до странности знакомыми, но не это заставило Тео разбудить прикорнувшую у него на плече летуницу.

У каждого из верховых животных, напоминающих лошадей, торчал во лбу глянцевитый рог.

– Кочерыжка! Кочерыжка! Там снаружи люди... то есть не знаю кто. Смотрят на нас. Верхом на единорогах!

Крылышки зажужжали, щекоча его, и Кочерыжка повисла перед окном. Следующая группа всадников как раз проходила параллельно поезду, чуть дальше предыдущей. Их уверенная посадка давала понять, что они могут скакать наравне с поездом, если сочтут нужным, и Тео, глядя на их легконогих скакунов, почти что этому верил.

Но скоро они остались позади, и мокрая равнина опять опустела.

– Гниль луковая! – произнесла Кочерыжка, скорее удивленная, чем встревоженная. – Такое не часто увидишь.

– Кто это?

– Гримы. Дикие гоблины, как их называют. Они живут в горах и пустынях, пасут там коров и овец, но к железной дороге и к городам почти никогда не приближаются. Я слыхала, они иногда бывают в Ясенях и Ольшанике, обменять шкуры, травы и все такое, но в Рябинах я их вижу впервые.

– Они, случайно, не собираются на нас напасть?

– Да нет, с чего бы? Разве в твоих местах такое случается?

– Нет. – Ему вспомнились вестерны, где индейцы скачут рядом с рельсами, вопя и злобно глядя на перепуганных пассажиров. – Там, где я живу, в последнее время не случалось.

– У нас тоже когда-то были бандиты, но очень давно. После Гоблинской войны их, по-моему, уже не стало, а при Зимней династии и подавно. Надо же – гримы на Рябиновой Равнине, – снова подивилась она. – Куда это они, интересно? Ну и времечко. Чего только не увидишь.

Кочерыжка опять устроилась на плече у Тео, и он стал подумывать, не соснуть ли и ему тоже, но тут звук движения стал каким-то другим. Локомотив и раньше работал не так, как его земной эквивалент, издавая тихое урчание вместо привычного «чух-чух», но Тео насторожился сразу, еще до того, как заскрипели тормоза.

– Поезд останавливается. Что это, уже станция?

– Ни шиша подобного. До Звездной еще час, не меньше.

– Может, те гоблины разозлились и взорвали путь? Может, ваш великий эльфийский вождь говорил с ними языком змеи? – Поезд в самом деле останавливался. Пассажиры просыпались и переговаривались, но без особого беспокойства. Тео тоже попытался взять себя в руки.

– Ты иногда несешь такое, что уши вянут, но выяснить не помешает. – Кочерыжка полетела по проходу, сначала низко – но пассажиры начали вставать с мест, и она взмыла под самый потолок. Тео как можно старательнее прикидывался нормальным дремлющим эльфом, который ездил навещать своих друзей, а теперь возвращается домой. Он не заметил, куда девалась Кочерыжка, – многие из попутчиков теперь стояли в проходе, смотрели в окна и обсуждали неожиданную остановку.

Увидел он ее за секунду до посадки – она так неслась, что для торможения ей пришлось усиленно поработать крыльями.

– Все очень плохо, Тео. Они остановили состав.

– Это я вижу, но кто они-то?

– К нам сели констебли, но это еще не самое скверное. Их ведет по вагонам один из щельников, вот что худо. Они кого-то ищут – спорим, что нас?

– Ой... блин.

– Погоди, я залезу тебе за пазуху.

– Чего?

– Если это тот щельник, что был на станции – до сих пор он, наверное, с машинистом ехал, – то он будет искать большого эльфа с летуницей. Вот я и хочу спрятаться. Ты теперь одет по-другому, может, он тебя и не узнает – может, они не успели рассмотреть тебя вблизи. У таких троллей зрение не больно хорошее.

– Ты предлагаешь мне просто сидеть на месте? Что значит «не больно хорошее»?

– Они ведь в пещерах живут. Зато слух и нюх у них хоть куда, так что помалкивай – от твоих разговоров только вред один. Покажешь билет и притворишься глухонемым.

– Нет, мне эта идея не нравится. Не хочу я здесь оставаться. Бежать надо.

– По-твоему, у них нет кого-то в хвосте? Я видела их форму – это не какие-нибудь деревенские пентюхи, это полевые констебли, а там дураков не держат. Сиди и не рыпайся. – Она залезла ему под воротник и пробралась под рубашку. Цепляясь руками и ногами, она крепко прижалась к нему и распласталась у него на груди. Он испытал странное интимное ощущение, как будто у него за пазухой пристроилась ожившая кукла Барби.

«Может, это и к лучшему, что жить мне осталось недолго, – мелькнула горячечная мысль. – Иначе пришлось бы долго лечиться у психиатра».

– И смотри не напорись на что-нибудь, – прошипела Кочерыжка из-под левого соска. – Раздавишь меня, как букашку.

– Может, Пижме позвонить? Пусть он за меня поручится или что-то вроде этого!

– Не станет он за тебя ручаться. Нашел дурака. Если уж они поезд остановили и натравили на тебя полевых, то, наверное, Руфинус уже найден, а его убийство повесили на тебя. Пижма их по телефону не разубедит, а себя выставит в дурном свете.

– Черт! Неужели ничего нельзя сделать? – Тео показалось, что его сейчас вырвет, но в следующий миг желудок и все остальное превратилось в сплошную глыбу льда: из двери в дальнем конце появились двое вооруженных эльфов в бронежилетах. За ними двигалась до ужаса знакомая темная фигура. Лицо под низко надвинутой шляпой поблескивало, как рыбье брюхо.

Тео беспомощно смотрел на полицейских. Они шли по проходу медленно, подчиняясь отдаваемым шепотом указаниям щельника. У обоих, видимо, были крылья – их темно-серые доспехи, во всяком случае, сильно вспучивались за плечами. Глаза скрывались за зеркальными темными очками – точно такие же Тео видел на патрульных дорожной службы, которые останавливали его и презрительно выслушивали его сбивчивые объяснения, но эти, казалось, излучали собственный свет. Тяжелые перчатки тоже как будто светились – возможно, это был просто оптический фокус. Больше всего тревоги вызывало их оружие – автоматы с магазинами в виде не то ручных гранат, не то ананасов.

– Нет. Осиные гнезда – вот что это такое, понял Тео. Похожие на модерновые ульи.

Под его ключицей что-то закопошилось, и Кочерыжка высунула голову из-под воротника.

– Однако! Они небось думают, что ты Собор поджег, не иначе. У них осевики. – Кочерыжка тяжко вздохнула и снова скрылась у него под рубашкой.

Полицейские почти ни у кого не спрашивали ни билетов, ни документов. Глядя, как они приближаются, Тео даже почувствовал некоторое облегчение: вид у них скучающий – начальству, мол, опять неймется, заставляет нас заниматься пес знает чем. Зато щельник отнюдь не скучал: он шел между констеблями и принюхивался, как собака, не желающая уходить с прогулки.

Тео ушел поглубже в кресло. Может, за чтение взяться? Нет, очень уж демонстративно – может показаться подозрительным. Все остальные, кто был в вагоне, таращились на троицу как завороженные и паниковали, судя по виду, не меньше, чем он сам.

«Незавидная у них тут жизнь, – думал он. – Раньше все было иначе. Эльфландия переживает трудные времена».

К его изумлению, полицейские даже не задержались около него: их зеркальные окуляры скользнули по нему, как по пустому месту.

«Да! – хотелось крикнуть ему. – Я пустое место! Я ничто!»

За ними надвинулся щельник, и Тео показалось, что поросячьи глазки под шляпой приняли на миг настороженное выражение. Сердце у Тео разрослось так, что билось с большим трудом. Щельник, мельком взглянув на трясущегося боггарта рядом, прошел дальше, к следующему ряду сидений.

Тео обмяк, закатив глаза. Еще немного – и он лишился бы чувств от громадного, истерического облегчения. Но как только он собрался перевести дыхание, сдерживаемое так долго, что перед глазами плясали искры, бледное, наполовину скрытое лицо снова обернулось к нему. Щельник нагнул голову и громко втянул в себя воздух. Потом протянул руку, сверкнув липкой белой кожей между черной перчаткой и черным рукавом, и тронул за локоть одного из констеблей.

– Вон там, сзади. – Голос звучал через силу, как будто речевые органы тролля проектировались для какой-то другой цели.

Полицейский вернулся обратно. Щельник продолжал принюхиваться, словно охотничий пес. Глазки под полями шляпы снова нащупали Тео и на этот раз не ушли в сторону.

– Этот, – сказал тролль. – Вот он.

16

ПОППИ

– Вот он!

Тео узнал этот голос, но так оцепенел от ужаса, что не соображал, чей это голос и откуда он его знает. Повернувшиеся к нему констебли и тролль остановились, услышав этот возглас.

– Ты что здесь делаешь, противный? – Девушка в черном с фиолетовыми глазами, шла со стороны первого класса и ее длинное пальто колыхалось, как крылья. Полицейские вылупились на нее, разинув рты, Тео тоже одурел – ведь она, по всей видимости, обращалась к нему. – Уж не собираешься ли ты весь день тут проспать? Я, конечно, либеральная хозяйка, – сообщила она всему вагону, – но, право же! Я тебя спрашиваю! – И она хлопнула Тео по затылку. – Вставай сейчас же, лодырь этакий. Я на тебя сердита. Звоню уже несколько минут, а тебя нет как нет. Улизнул, чтобы играть на деньги и рассказывать сальные анекдоты, верно? – Тео таращил на нее глаза, ничего не видящая Кочерыжка ерзала под рубашкой, девушка весело улыбалась констеблям. – Мой слуга украл что-нибудь? Если так, я разрешаю вам вывести его вон и пристрелить на месте! – улыбка сменилась насмешливо-хмурой гримасой. – К сожалению, мама и папа очень к нему привязаны. Пожалуй, все-таки не стоит его расстреливать.

– Тут какая-то хитрость. – Тролль подался вперед. – Это он, я уверен...

– Встань, Кеюс, и скажи, чем ты насолил этому... мокрому. – Девушка продела руку под локоть Тео и силой заставила его встать. Все косые глаза и оттопыренные уши в вагоне нацелились на них. До остолбеневшего Тео не сразу дошло, что девушка старается всунуть ему в руку что-то тонкое и твердое – нож, что ли? Неужели она хочет, чтобы он напал на вооруженных до зубов констеблей?

– Я... не знаю, – с великим трудом выговорил он.

– Он убийца, – проскрежетал щельник. – Он убил молодого цветочного лорда на станции Тенистой несколько часов назад. – В публике послышались охи и ахи – теперь все смотрели на Тео с обновленным интересом. Шепот бежал по вагону, как ветерок по пшеничному полю.

– Вздор, – отрезала девушка. – Он находился при мне весь день, пока я не прилегла отдохнуть здесь, в своем вагоне.

– А на Тенистой мы даже не выходили. Покажи им свой билет, Кеюс.

Тео взглянул на то, что держал в руке – тонкий, как вафля, квадратик, ломтик пастромы, словно отрезанный от драгоценного камня, – и перевел взгляд на девушку. Она ободряюще улыбнулась ему.

– Он немножко глуповат, как видите, – сказала она полицейским, – и порой приводит меня в бешенство, но зла еще никогда никому не делал.

Тео дрожащей рукой предъявил диковинный билет. Констебли обозрели его с некоторым почтением, но щельник продолжал смотреть на Тео и девушку с ненавистью, которой не могли скрыть даже шляпа и поднятый воротник.

Полицейский подержал кристаллическую вафельку в своей блестящей перчатке и вернул Тео. Скучающее лицо зажглось энтузиазмом, как наэлектризованное.

– Все в порядке.

– Тогда пойдем обратно в купе, Кеюс, – сказала девушка. – Боюсь, что дома ты будешь наказан за то, что вызвал такой переполох.

– Извините за беспокойство, миледи, – произнес другой констебль.

– Да, просим извинить нас, леди Дурман, – подхватил тот, что проверял билет. Вид у него по-прежнему был такой, будто его допустили на время к ведущей в рай лестнице.

– Леди Дурман – это моя мать, – рассмеялась девушка, – а я всего лишь «госпожа».

– Да, госпожа. Разумеется.

Щельник зашипел и стал крутить головой так, словно шея у него была без костей.

– Вы что, собираетесь отпустить его, дурачье? Поймались на такую нехитрую уловку?

– А ну заткнись, – ответил ему констебль. – Начнем с того, что труп на Тенистой никто не находил. Мы проверили.

– Значит, преступник или его сообщники спрятали тело. Я сам был свидетелем убийства!

– Прекрасно. – Констебль смотрел на тролля с нескрываемым отвращением. – Отец вот этой барышни – первый советник парламента, а ты кто такой? Частный сыск? Закончим проверку на этом, или ты намерен задерживать нас еще дольше?

Казалось, что щельник сейчас завопит или вцепится констеблю в горло. Вместо этого он отвесил спасительнице Тео гуттаперчевый поклон, злобно поблескивая глазками из-под шляпы.

– Не знаю, что за игру вы ведете, миледи, но пока перевес на вашей стороне.

Она только засмеялась, увлекая Тео за собой по проходу.

– Пойдемте-ка в клуб, – весело предложила она, когда они оказались на площадке между вагонами. – Этот кошмарный тип, кажется, очень зол. Он поступил бы глупо, попытавшись предпринять что-то на глазах у стольких свидетелей, но уединяться нам не стоит – лучше его не искушать.

– Что тут, во имя Дерев, происходит? – вскричала Кочерыжка, выбравшись наконец из-под рубашки.

– А вот и ваша подружка. Мы, пожалуй, можем и ее взять с собой. Что ты пьешь, дорогая?

При входе в клубный вагон Кочерыжка скользнула обратно, и ее ответ потерялся в районе диафрагмы Тео.

– Я так рада. – Девушка заняла место в отгороженной нише. – Эта поездка обещала быть ужасно скучной. – Тео тоже сел, очень осторожно – и не только потому, что оберегал Кочерыжку: ему казалось, что при любом резком движении голова у него оторвется и скатится под стол.

– Спасибо вам, – сказал он. – За все.

– О, не стоит. Что будете пить? Вам обязательно нужно выпить хоть что-нибудь, прежде чем мы перейдем к этому ужасному делу.

Из-за пазухи Тео высунулась голова величиной с виноградину.

– Прошу прощения, госпожа, но во что это вы играете?

– А что? Разве он твой?

– В общем-то нет, но я за ним присматриваю. Вы, я слышала, из Дурманов будете?

Девушка закатила глаза.

– По рождению, но не по выбору. Дерева знают, я гораздо охотнее родилась бы в обыкновенной семье, как Левкои или Вербейники.

– В обыкновенной семье, где денег куры не клюют, – уточнила Кочерыжка, но девушка как будто и не расслышала. Тео, до сих пор не пришедший в себя, только и мог, что пялить глаза на эту экзотическую брюнетку, спасшую ему жизнь. Всего пять минут назад он был уверен в своей скорой гибели, а теперь его персональная Динь-Динь*[22], похоже, желает знать, не влюблена ли в него эта принцесса.

– Но кто же вы? – выпалил он. – Почему они вас послушались? И кто такой этот... Квейс?

– Кеюс – один из наших слуг. Он часто сопровождает меня в путешествиях, потому я и держу для него открытый билет, но сейчас он помогает семье готовиться к похоронам.

– К похоронам?

– За мной послали мою старую гувернантку с телохранителем, – будто не слыша, продолжала она, – но я не хотела ехать с ними и отправилась в путь досрочно, не дожидаясь их.

Тео растерянно посмотрел на Кочерыжку, которая сидела теперь на солонке и болтала ногами, но та только головой мотнула. Все происходящее, как видно, не слишком ее радовало – что было странно, учитывая альтернативу.

– Разве вы не слышали про похороны? – спросила девушка. – Об этом было во всех зеркальных потоках, но сначала побудьте героем и закажите мне выпить... о, я ведь не знаю даже, как вас зовут.

– Тео, – сказал он и виновато покосился на Кочерыжку. Та продолжала дуться. А, ладно, теперь поздно идти на попятный.

– Какое необычное имя! Может быть, вы родом из Ясеней или Ольшаника... или из земледельцев, что живут в Ивах, – ослепительно улыбнулась она. – Мое имя Поппея, но все зовут меня просто Поппи. Так будьте же Розой и закажите мне что-нибудь, хорошо?

– М-м-м... что же мне взять?

«И как я буду расплачиваться?» – хотелось добавить ему.

– Глупыш. Бармен сам знает, что мне требуется. Просто скажите, чтобы записал на мой счет.

Разрешив эту проблему, Тео отправился в дорогу. Почти все столики, к счастью, оставались незанятыми. Во всем вагоне сидело не больше дюжины посетителей, в основном одиночки или пары, тихо беседующие между собой. Здесь царила тишина, с которой он встречался, лишь когда доставлял заказы в кабинеты высших административных чинов, – тишина, обеспечиваемая надежной денежной изоляцией. Почти все, кого он видел, помещались на человеческом конце эльфийского спектра и, следовательно, были красивы. «Должен быть и другой бар – для таких, как я, и для ребят с крыльями и копытами», – подумал Тео.

Если у бармена тоже имелись крылья, он хорошо скрывал их. Длинное сумрачное лицо придавало ему сходство с актером, которого часто приглашают на роль Яго.

– Для госпожи Дурман, верно? – Он уже приготовил шейкер. – А вы, сэр, что желаете?

– То же самое. – Тео понятия не имел, что принято пить в Эльфландии. Есть ли у них водка? Или здесь в ходу только колдовские зелья – пясть лягушки, глаз червяги?

Он доставил обратно поднос с двумя заиндевевшими бокалами и двумя шейкерами.

– А мне? – осведомилась Кочерыжка, сурово глядя на него с солонки. – Или удовольствия посидеть у тебя под рубахой мне на весь день должно хватить?

О Господи, только этого недоставало. Тео, может, и не самый сообразительный парень на свете, но это определенно смахивает на ревность со стороны крошечной женщины, которая не так давно обозвала его мелочным эгоистом. Он достал из кармана стопочку – самую маленькую, какая нашлась в баре, – и поставил перед летуницей.

– Я думал, мы с тобой поделимся.

Она смягчилась, но ненамного.

– Поделимся? Чем, интересно?

Он пожал плечами. Поппи уже потягивала свой напиток с нескрываемым и даже несколько театральным наслаждением.

– Я взял себе то же, что и вам, а что это, не знаю.

– Называется «крылодвиг» – ужасно дурной тон, но мне нравится. – Кочерыжка поморщилась, но Поппи оставила это без внимания. – Боярышниковый ликер, гранатовый сок, малюсенькая щепотка мандрагоры и еще что-то, не помню. Ну и засахаренный мед на ободке, конечно. – Она, смакуя, сделала большой глоток.

– Мне что-то не хочется больше пьяных ягод, спасибо, – тихонько сказала Тео Кочерыжка.

– Отец терпеть не может, когда я пью на публике, – заявила Поппи. На щеках у нее проступили яркие пятна. – Он вообще не выносит, когда я хоть что-то делаю публично.

– Вы, кажется, говорили, что едете на похороны. – Тео успел уже потерять нить разговора. Он осторожно пригубил свой бокал. Горьковатый вкус контрастировал с медом на ободке, но в целом коктейль не слишком отличался от тех, что заказывали его знакомые девушки в докэтриновские времена. Тео ощутил легкий зуд в затылке, вспомнил, что мандрагорой можно отравиться, и поставил бокал обратно.

– Ах да, похороны. – Поппи вновь возвела глаза к потолку. – Все это просто ужасно. Моего брата Ориана убили в каком-то портовом кабаке. Говорят, это сделал гоблин – что ж, очень возможно. – Она картинно передернулась, словно припомнив любимый фильм ужасов. – Жуткая трата времени. Ненавижу ездить куда-то в праздничные дни.

– Ваш брат?! – Кочерыжка чуть не свалилась с солонки. – Он умер, а вы говорите, что это. пустая потеря времени?

– Ты просто не знала его, дорогая. – Раздражение во взгляде Поппи смешивалось с юмором. – Ужасно подлый мальчишка, даже когда был совсем еще маленьким. Ах, извини, я не хотела быть грубой. С самого детства. Всегда мучил нас, сестер. И собачку мою убил. Нарочно, у меня на глазах. – Голос Поппи сделался очень ровным. – А после школы дело пошло еще хуже. Но отец души в нем не чаял, поэтому все семейство разыгрывает безутешную скорбь. Можете считать меня бессердечной, если хотите, – махнула она рукой. – Отец решил, что я должна приехать на похороны, вот я и еду. – Она опустила глаза, глядя в свой бокал, и внезапно подняла их на Тео. – Вы не согласитесь пойти туда со мной? Мы там долго не задержимся. Церемония состоится в семейном склепе, в Полуночи, у самых Дерев. Я знаю в Вечере один очень хороший частный клуб, оттуда и часа езды не будет. Ускользнем потихоньку, вот и все. – Она допила и со стуком поставила бокал, устремив горящий взгляд на Тео. А ведь это далеко не первая ее порция за день, смекнул он. – Уверена, у вашей подружки есть свои дела в Городе, а мы могли бы провести время вдвоем.

Настала полная тишина. Тео сидел, хлопая глазами, – она, чего доброго, подумает, что он хочет ей что-то просемафорить. В этой девушке чувствуется какой-то надлом. Красивая, но с трещинкой – не говоря уж о том, что кто-то очень , хочет его убить. Он смущенно покосился на Кочерыжку, не отрывавшую тяжелого взгляда от их спасительницы.

– Это... очень великодушно с вашей...

– Ох, – внезапно сказала Поппи, – насквозь прошло. Я отлучусь на минутку, с вашего позволения. Тео, да? Забавное имя.

– Да-да, конечно. Пожалуйста.

Поппи встала и с неустойчивой грацией направилась в конец вагона.

– Богатенькая, – сказала Кочерыжка. – Среди них много таких. Никто их не учит, что хорошо, а что плохо, и делать им в жизни нечего, кроме как транжирить родительские денежки.

Тео сдержал улыбку. Говорит, что до политики ей дела нет, а сама просто карманная марксистка какая-то.

– Она хорошая. Жизнь нам спасла.

– Для нее это просто игра, Тео!

– Вот и пусть поиграет еще немножко. Долго я в этом поезде не хочу оставаться. Этот тролль здорово взбесился.

– Правильно, – кивнула Кочерыжка. – Он ничего не станет делать, пока полиция еще в поезде, но на Звездной они слезут, потому что никакого убийцы не найдут. Он, может, и оставит нас в покое, но в Городе нас будут поджидать его дружки, это уж точно.

– Значит, девушка может нам пригодиться. Она уже спасла нас один раз. И кто поможет нам, кроме нее? Кто?

– Нельзя ей доверять только потому, что ты ей вроде бы нравишься! Она из дома Дурмана!

– Ну и что же?

Кочерыжка взвилась и подлетела так близко, что глаза у Тео сошлись к переносице.

– Ты вообще-то слушаешь, что тебе говорят, тупица? Ее папаша, Дурман, первый советник, одна из самых больших шишек во всей Эльфландии. А еще он Сорняк, правая рука лорда Чемерицы, и, стало быть, хочет уморить всех твоих сородичей. Хорошую подружку ты себе нашел!

– Подружку? – Он откинул голову, чтобы лучше видеть сердитое личико Кочерыжки. – Что ты такое несешь? Мы отчаянно нуждаемся в помощи, только и всего. Сядь, пожалуйста, так, чтобы я мог тебя видеть, и поговорим спокойно.

Хмурая Кочерыжка опустилась на стол.

– Ты младенец в пустыне, Тео. Там, у вас, есть такое выражение?

– Да. Может, ты и права, но...

Его прервала Поппея Дурман, идущая к столику с задумчивым выражением на лице, которое становилось для Тео все более близким. Он находил Поппи очень привлекательной. И у него так долго не было женщины...

– Ты только не мешай мне, – прошептал он Кочерыжке. – И следи, чтобы я не ляпнул какую-нибудь глупость. – Лицо летуницы говорило, что она куда охотнее сбросила бы его с поезда, однако спорить она не стала.

Молодая госпожа Дурман шла с преувеличенной осторожностью, поскольку в каждой руке несла по «крылодвигу».

– Я принесла вам еще. – Она грациозно проскользнула на свое место. Интересно, она такая же тоненькая под всеми своими одежками, как кажется с виду?

– Я еще и первый-то не допил.

– Ничего, запастись никогда не мешает. Когда прибудем на станцию, бар закроется. – Она посмотрела в окно, где пейзаж стал уже не таким диким: кое-где среди зеленых холмов мелькали дома, а луга, по всей видимости, недавно скосили. – Скоро уже и Звездная.

– Дело в том, Поппи... – Тео набрал воздуха. С Кочерыжкой он был полностью откровенен, но маленькая фея права: он собирается пересечь черту, почти ничего не зная об этом мире. Эта девушка входит в могущественную семью, желающую его смерти. Тут поневоле занервничаешь. – То, что сказал этот тролль... щельник... отчасти правда.

– То есть вы в самом деле преступник? Дорогой мой, я знаю. Я же видела, как вы с вашей подружкой рылись в чужом багаже, не так ли? – Ее длинные, приподнятые кверху глаза округлились. – И вы действительно кого-то убили? Это, знаете ли... впечатляет!

– Да нет же, нет! Никого мы не убивали. Но убитый нам знаком. Мы путешествовали с ним вместе, а убил его тот бледнолицый тролль со своими друзьями.

– Внутреннее Кольцо! – скорее восторженно, чем огорченно воскликнула Поппи. Это щекочет ей нервы, понял Тео. Для нее это что-то вроде аттракциона. – А теперь они хотят убить и вас тоже. И это я вас спасла!

– Совершенно верно. Но никакой пользы от этого не будет, если мы останемся в поезде до самого Города. Нас просто встретят там, вот и все.

– Поедемте в таком случае со мной! – Поппи подалась вперед. – Наш дом огромен. Папа не возражает, если я привожу кого-то домой. Он и не замечает даже, потому что всегда работает.

«До такого даже я не додумался. Уик-энд в бункере фюрера!» Тео беспомощно взглянул на Кочерыжку.

– Вы, право же, очень любезны, ваша милость, – было почти незаметно, что летуница произносит все это сквозь зубы, – но в Городе нас ждут неотложные дела. Связанные с государственной безопасностью. И... – вдохновение, иссякшее было, нахлынуло с новой силой. – И мы не хотим больше подвергать опасности вас.

– Верно, не хотим, – с благодарностью подхватил Тео. – Но при этом мы нуждаемся в вашей помощи. Нельзя ли нам как-нибудь попасть в Город, покинув поезд?

Поппи Дурман смотрела на него не просто как на соблазнительного мужчину, а прямо-таки завороженно.

– Да. Конечно. Мы можем нанять экипаж. Наличных у меня с собой немного, зато бирок полным-полно. – Отодвинув в сторону нетронутый «крылодвиг», она положила на стол маленькую черную сумочку, порылась в ней и достала прозрачный овал, очень похожий на билет, которым недавно снабдила Тео. – Нам везет – Звездная теперь в Орешнике, иначе пришлось бы ехать до самого Трубного Поворота.

– Так, значит, вы нам поможете?

– Еще бы! – заулыбалась она. – Впрочем, что это я? Веду себя, как глупенькая школьница, а ведь у вас друг погиб. – Она попыталась, не совсем успешно, принять грустный вид. – Как его звали?

Видя, что Тео колеблется, Кочерыжка выпалила:

– Руфинус нюх-Маргаритка, миледи. Думаю, об этом сообщат в новостях. Он приходился Тео кузеном.

– Какое все-таки странное имя – Тео. Наверное, это сокращение от «Теодорус» или «Теолиан»?

– От Теодоруса, миледи, – подтвердила Кочерыжка. – Теодорус нюх-Маргаритка. – С жалостью поглядев на Тео, на доверительно сообщила: – Гол как сокол – вся их ветвь такая.

– О, – выдохнула Поппи, не сводя с Тео фиолетовых глаз. – Смел, находчив и беден. Захватывающе!


Пока поезд шел через окраины довольно большого города, они вернулись в купе Поппи и тщательно задернули занавески. После прибытия на станцию они еще выждали пару минут, которые для Тео тянулись гораздо дольше. Лишь когда кондуктор объявил о скором отправлении, они выслали Кочерыжку на разведку и быстро двинулись к выходу – быстро, насколько позволял багаж Поппи Дурман.

– Мне просто не верится, что вы обходитесь без носильщика, – лепетала она.

– Творожной морды в черном нигде не видать, – доложила Кочерыжка.

Они сошли в толпу на платформе. Сразу после этого двери захлопнулись, и состав отошел. В одном из затемненных купе к стеклу, словно сальный палец, прижалось мертвенно-белое лицо. Тролль смотрел на них с бессильной яростью.

– Вон он, – показала Кочерыжка. – Хоть ненадолго, да оторвались.

– А вот и наши славные констебли, – жизнерадостно заметила Поппи. Поток приезжих клубился вокруг одетых в броню фигур, как ручей вокруг валунов.

– Нам лучше не попадаться им на глаза, – сказал Тео. – Мы ведь, согласно билетам, должны ехать до самого Города.

– Да, пожалуй.

Тео взял Поппи за руку, прохладную, как мрамор, и повел в противоположную от вокзала сторону. Это продолжалось недолго, хотя она, судя по всему, не имела ничего против. Они остановились у будки, похожей на телефонную (вывески на ней не было, и она могла служить для чего-то совершенно иного), и подождали, пока констебли не скрылись в станционном здании. Тео подхватил два самых больших чемодана Поппи и потащился с ними по платформе.

– Что у вас там? – простонал он. – Домашняя работа по классу ваяния?

– Вот в этом обувь. – Поппи, смеясь, показала на емкость меньшего размера, весившую, как сенбернар с ручкой на загривке. – Нельзя же уехать домой на две недели без подобающего запаса обуви. В другом большей частью одежда.

Кочерыжка фыркнула за самым плечом Тео, и он почувствовал, что в этом с ней солидарен.

– А что, чемоданы с колесиками у вас тут еще не придумали?

– У всех носильщиков есть тележки – зачем же и к чемоданам колеса приделывать? Может быть, в Рябинах это крик сезона?

Тео потряс головой.

Вокзал на Звездной был почти такой же большой, как на Тенистой, но без купола. Открытая кровля длинного и низкого, как сарай, здания держалась на металлических брусьях; между ними в отличие от Тенистой что-то слабо переливалось, как оболочка мыльного пузыря. Тео не стал спрашивать, что это, – хватит с него на сегодня необъяснимых явлений.

Пока он разглядывал эльфов высшего класса и куда более экзотических пролетариев, Поппи достала из сумки нечто вроде серебряной волшебной палочки, проговорила что-то в нее и сказала:

– Сейчас они будут здесь.

– Кто они?

– Работники прокатной фирмы, глупыш. Думаю, лучше подождать их снаружи.

– Тогда я еще раз в сортир слетаю, – объявила Кочерыжка. – Извините за прямоту, но с природой не поспоришь. – К удивлению Тео, она не стала снижаться до уровня двери, а понеслась куда-то футах в десяти над землей и нырнула в отверстие небольшого ящика, прикрепленного к стене, как скворечник. Тео, побывав в поездном туалете, спрашивал себя, какие же удобства предусмотрены для эльфов Кочерыжкиного размера – теперь он, кажется, получил ответ.

– Эта летуница вам больше, чем друг? – внезапно спросила Поппи. – Ваша возлюбленная?

– Кочерыжка? – опешил он. Разве то, что он раз в сто больше нее, не делает ответ очевидным? – Нет, она просто мой друг. – Он почувствовал себя предателем. – Очень близкий друг. Она много для меня сделала.

– А-а, – удовлетворенно кивнула Поппи. – А другие?

– Что другие?

– Есть у вас кто-то – дома или еще где-нибудь?

Он подумал о Кэт, такой далекой и, безусловно, счастливой оттого, что она не с ним.

– Нет. Сейчас нет.

Поппи просияла и тут же посуровела.

– Вы, должно быть, считаете меня дурочкой.

– Ну что вы. Для нас вы просто находка.

– Я... – Она отвела глаза. – Я должна кое в чем вам признаться. Потому что вы мне нравитесь, и я не хочу, чтобы вы думали...

«О Боже, – подумал он. – Она только что позвонила своим, и они едут сюда, чтобы арестовать меня и подвергнуть пыткам в своем дьявольском застенке».

– Признаться? – Голос у него звучал не так твердо, как ему бы хотелось.

– Да. Мне сто пять лет.

– Что-что?

– Мне сто пять. – Она по-прежнему не смотрела ему в глаза. – Я просто хочу, чтобы вы это знали. Потому что вы мне правда нравитесь. А теперь вы меня, вероятно, возненавидите.

Тео молча смотрел на нее.

– Я знаю, что выгляжу старше. Иногда. Родители считают меня ребенком, но они ошибаются – у меня уже было много любовников. Но я не хочу, чтобы вы узнали об этом случайно и решили, что я вас обманывала. Я не в университете учусь, как вы, может быть, подумали, а в последнем классе академии «Лебяжий пух». Но я достаточно взрослая, чтобы выйти замуж, а значит, не такая уж и девчонка. – Она наконец подняла глаза, и ошарашенное лицо Тео, видимо, ее озадачило. – Я не хочу этим сказать, что вы обязаны жениться на мне! – Она чуть-чуть прищурила свои невероятные глазищи. – Ну, а вам сколько?

Его спасло возвращение Кочерыжки.

– Ну вот, мои почки снова вздохнули свободно. Пошли?


Над привокзальной площадью смеркалось. В городе зажигались фонари и рекламы, но светились они не так ярко, как в родном мире Тео – скорее серебристые, чем белые, и какие-то... колдовские, что ли. Когда вдобавок к этим огням у тротуара притормозил серый, как туман, и тихий, как ладья Харона, лимузин, Тео подскочил на месте. Водитель вышел, и Тео снова вздрогнул при виде знакомого, как ему показалось, лошадиного лица.

Нет, это не Вереск, а другой дун. Вереск говорил, среди них много шоферов.

– Это вы желаете ехать в Город? – Его зеленоватую кожу густо усеивали белые пежины – видно, порода такая, решил Тео. Серая форма под вокзальными фонарями отсвечивала почти таким же перламутром, как сам автомобиль. – Мне нужно, чтобы кто-нибудь расписался.

– Я уже сказала им, кто я! – ощетинилась Поппи.

– Не извольте обижаться, барышня, такие уж в наше время порядки. Стыд и срам, конечно, но что поделаешь. – Он сокрушенно покивал безглазой головой и достал из кармана кителя книжечку в кожаном переплете. – Простая формальность. – Он раскрыл книжку на пустой, как показалось Тео, странице. Поппи пару секунд подержала над ней свою руку, и шофер, кивнув, спрятал книжку обратно. Вся эта магическая церемония так напоминала считывание штрих-кода, что Тео для разнообразия поразился не эльфийским странностям, а своим, родимым.

Чемоданы Поппи уложили в багажник, пассажиры разместились в просторном заднем отделении, и лимузин тронулся. Тео смотрел в окно, проверяя, не следит ли кто за ним, но в толпе, снующей туда-сюда в искусственном лунном свете, никто как будто не обращал на него внимания.

– От нас до Города часа три езды, – сказал шофер. – Не хотите ли послушать музыку?

– Да, пожалуйста, – сказала Поппи, и вот откуда ни возьмись – вернее, из скрытых динамиков, но Тео никак не мог отвязаться от теории «откуда ни возьмись» – зазвучала грустная мелодия. Музыка, говоря условно, занимала середину треугольника, одну сторону которого составляли арабские флейты, другую – ксилофон, вызванивающий польку с многочисленными вариациями, а третью – шум бегущей воды. Тео прислушивался к ней с жадностью. Музыка завораживала в почти буквальном смысле – его как будто гипнотизировали, но происходило это приятнейшим для него образом. Одна мелодия кончилась, и началась другая, еще более невероятная: что-то вроде «Дэнни-боя» в десять раз медленнее нормального темпа, аранжированного для гонга и ситара. Она сопровождалась вокалом, шепотом уходящего гелия – голос словно посылал последнюю весть перед тем, как удалиться в пустоту космоса. Единственные слова, которые разобрал Тео, были «вдаль-вдаль-вдаль, в зеркальный хрусталь, как жаль...».

– Мне нравится этот мотивчик, – прощебетала Поппи. – Непонятно только, что с ними случилось.

– Авторы одного хита? – догадался Тео.

Поппи, несмотря на то что третий пассажир у них был не больше волнистого попугайчика, сидела вплотную к нему и отодвигаться явно не собиралась. Ему стоило большого труда не коснуться ее; твердая женская нога, прижатая к его собственной, в Эльфландии действовала не хуже, чем в доброй старой Морталии.

«Но ведь ей уже сто пять стукнуло! Она мне в прабабки годится – ей вообще давно помереть пора!» Самая мысль о романтических отношениях с ней должна была напомнить ему фильм «Гарольд и Мод» или тот другой, с Урсулой Андрее, где ей миллион лет и она в конце превращается в мумию, – но думать об этом почему-то не хотелось. И правильно. Поппи ведь не старуха, вернувшая себе молодость с помощью магии. Она на самом деле молода, только не по человеческим стандартам. «Настоящая проблема не в этом, а в том, что она дочь какого-то видного миллионера и при этом еще в школе учится. Будто у них и без того мало поводов, чтобы прикончить меня».

Он посмотрел на Кочерыжку, чувствуя себя виноватым оттого, что снова каким-то образом взял Поппи Дурман за руку – хуже того, оставил ее в своей, уже осознав этот факт, – но та свила себе гнездышко в углу сиденья, использовав для этого шляпку Поппи, и, судя по всему, намеревалась соснуть.

«Ну, спасибо, – подумал он с обидой. – Бросила меня на произвол судьбы – разбирайся как знаешь».

– Вы не могли бы открыть верх? – шевельнувшись рядом, спросила Поппи.

Он понял, что она обращается не к нему, а к невидимому шоферу, только когда в потолке открылся люк. Небо над ними переливалось текучим огнем, словно осуществленное видение Ван Гога.

– В этой части света всегда так красиво, – сказала Поппи. – Дождаться не могу, когда мы выберемся из города.

– Почему? – промямлил ошеломленный небесной иллюминацией Тео.

– Ну, сейчас всюду столько строят. Все эти прожектора, фонари, даже неба толком не увидишь. – Она еще теснее прижалась к нему. – Я вам нравлюсь хоть немного, Тео? Скажите правду.

– Да. Конечно. Вы очень милая... девушка.

– Так только о «Цветущих веточках» говорят, – капризно протянула она. – О девицах, которые устраивают благотворительные базары в пользу голодающих гоблинов.

– Вы к тому же очень красивы и сами об этом знаете.

– Правда? – Она потерлась щекой о его плечо, как угревшаяся кошечка. – Это уже лучше. И вам хотелось бы заняться со мной любовью?

Он перевел дух.

– Не думаю, что это хорошая мысль, Поппи. Я... – Какие клише применяются у них в таких случаях? Поди знай. Но ведь то, что он собирается ей сказать, чистая правда. – Я не тот, с кем стоит завязывать отношения в данный момент. Но вы просто прелесть, и я по-настоящему рад, что мы встретились.

Она приподняла голову и уставилась на него этими своими глазами, темными даже при свете звездного пожара.

– Нет, в самом деле? Вы не потому это говорите, что мне сто пять лет?

– В самом деле, – кивнул он.

– Это хорошо. – Она снова устроилась поудобнее. – Ведь нам совсем необязательно торопиться. Я не хочу, чтобы вы потом ушли. Мужчины всегда уходят – то есть те, которые мне небезразличны, есть и такие, которых даже черным железом не отпугнешь. – Она улыбнулась, не открывая глаз, и прикрыла зевнувший рот – хмель у нее, видно, не совсем еще выветрился. – Извините. Все говорят, что лексикон у меня ужасный. – Она зевнула, уже не скрываясь. – Я, пожалуй, посплю немножко. День был такой хлопотливый...

Он почувствовал, что она уснула, по расслабленной тяжести ее тела. Музыка разворачивалась, как гобелен из переливов флейт и повторяющихся аккордов – это напоминало ветер, летящий по горным вершинам, но с любопытным фоновым ритмом, который то и дело всплывал на поверхность и снова уходил вглубь. Тео не хотелось шевелиться или как-то по-другому нарушать эти чары. Из бурных событий последних дней его словно поместили в уютный кармашек собственного прошлого, в завиток его ранней юности – девушка, тихая машина, сельский пейзаж за окнами. Если забыть, что девушке сто лет, а за окнами кишат единороги и прочие монстры.

Музыка стала тише, и водитель спросил:

– У вас там все в порядке?

– В полном, – ответил Тео, и музыка вернулась, подслащенная переборами какого-то струнного инструмента. Если на небесах есть сверчки, то они, наверное, поют как-то похоже.

Музыка для него по-настоящему что-то значит, убедился он. И всегда значила. Она всегда зовет его, всегда обещает, даже если у нее нет слов. Она как тайный язык, которого он никогда не забывает, как родной город, куда он возвращается каждый раз, устав от жизни. С тех самых пор, как он стал имитировать исходящие из радио звуки, не зная еще, что это называется «петь», музыка была для него местом, известным только ему, местом, где ему всегда рады. А теперь он слушает эти странные новые звуки, приоткрывающие дверь в целый мир еще неизведанной, недоступной воображению музыки, и мысль о ней для него сладка и томительна, как поцелуй. Он слушает музыку и смотрит на небо. Как и говорила Поппи, звезды, и без того невозможно яркие, разгорались еще сильнее по мере удаления от города, но небо от их полыхания не делалось светлее, а наливалось чернотой еще пуще.

Небо чернело, звезды разгорались, музыка обволакивала его, приподнимала и рассказывала ему о здешнем мире то, чего он прежде не знал. По прошествии какого-то времени Тео осторожно освободился от Поппи. Он убрал ее голову со своего плеча, уложил ее на свою сложенную куртку, а сам встал, высунулся с головой в отверстие и оперся локтями на края люка. Теплый, напоенный влагой ветер хлестал в лицо. Интересно, как ведут здесь себя дождевые тучи – подчиняются они законам реального мира или движутся не менее загадочно, чем непостоянные города Эльфландии?

Впрочем, воздуха при всей его сладости Тео почти не замечал. Теперь, когда городские огни остались далеко позади и только серебристые фары освещали дорогу, звезды стали еще грандиознее. Они сияли, как сверхновые. Он ощущал одновременно их живое газовое свечение и их алмазную твердость, словно они были не только космическими телами, но и магическими предметами. Они наполняли небо до самых краев, куда ни глянь, и даже самые мелкие из них горели так ясно, что Тео впервые в жизни чувствовал, как мир у него под ногами плывет в сферическом море огней. И не только это. Омываемый эльфийской музыкой, с душистым ветром в волосах, он видел их как бриллианты на черном бархате ночи и даже как глаза богов.

Когда он полчаса спустя упал на сиденье, щеки у него были мокры от долгих слез.


Что-то щекотало ему ноздрю, и он проснулся, собираясь чихнуть.

– Не смей! – строго предупредила его Кочерыжка.

– Тогда отстань. – Он почесал нос и хотел выпрямиться, но этому мешала Поппи, спящая у него на руке. Снаружи было темно; обрамленные люком звезды, такие яркие по сравнению с земными, заметно померкли. – Мы что, уже проехали это, как его...

– Звездное Поле? Давно уж. Срежем край Ивняка, а там скоро и Город. – Летуница, прожужжав крылышками, села ему на колено. Насколько он мог рассмотреть при свете слабых внутренних лампочек, ей было не по себе.

«Удивляться тут нечему, – подумал он. – Ей досталось не меньше, чем мне». Но сострадание как-то не прижилось – он чувствовал себя так, будто не спал уже несколько суток.

– Зачем ты меня разбудила? – проворчал он.

– Мы скоро будем на месте, и нам надо Поговорить, пока она не проснулась.

– Чего ты на нее взъелась? Она довольно славная девочка.

– Еще бы. – Кочерыжка сердито скрестила руки на груди. – Но меня сейчас не это волнует. Надо решить, где мы выйдем.

– Как где? На этой... Родниковой площади. Где Наперстянка живет.

– Ну да – если тебе хочется знать, что бывает с плохими смертными мальчиками, которые старших не слушают.

– Старших? И ты туда же. Сколько тебе-то лет?

– Достаточно, чтобы думать головой, а не другими частями тела. Мне наплевать, что сказал Пижма, – в лапы к Наперстянке мы не полезем. Эти Цветы думают, что знают все на свете, но я недавно из Города и слышала, что там говорят. – Она понизила голос, заставив Тео нагнуться к ней, насколько позволяла голова Поппи у него под мышкой: – Наперстянка и ее отец повязаны крепко-накрепко. И оба закорефанились с лордом Чемерицей, а дальше уж и ехать некуда.

– Кто такой этот Чемерица? Я о нем, кажется, уже слышал.

– О нем после – а сейчас предоставь мне договориться с твоей подругой.

– Никакая она мне...

Поппи зашевелилась, подняла голову и смахнула со лба черную прядку. Она стригла волосы коротко, короче даже, чем Кочерыжка свою рыжую гриву, но без шляпы непослушные кудри постоянно лезли ей в глаза.

– Уже приехали, Тео?

– Нет еще, спите, – ответила Кочерыжка.

Поппи выпрямилась на сиденье, зевая и потягиваясь.

– Тень и ручей, на меня, наверное, смотреть страшно! Надо сказать шоферу, чтобы остановился не доезжая Города – я должна освежиться.

– Как раз об этом я и хотела поговорить с вами, миледи, – зачастила Кочерыжка, но Поппи уже завладела рукой Тео.

– Вот видите, я говорила, что долго мы в пути не пробудем.

Они огибали холм, и Тео, довольно тупо глядевший в тонированное стекло, отделяющее их от шофера, не сразу понял, о чем она говорит. А потом в окне появились огни.

Сияние охватывало чуть ли не весь горизонт. На таком расстоянии он еще не различал отдельных домов и видел только зарево в широкой долине между холмами – словно кто-то рассыпал по земле полную тачку драгоценных камней, или звезды, по которым он плыл недавно, слетели вниз, как снежинки.

– Какой... какой он большой. – Тео не помнил, чтобы видел в своем мире город такой величины. Перед ним лежал мегаполис масштаба Нью-Йорка, Токио или Мехико, но сравнивать сейчас как-то не хотелось. Тео залюбовался величественным, захватывающе красивым и ни на что не похожим (из-за непривычных для него расцветок огней) видом. Сердце у него билось чаще обычного – и от восторга, и от страха перед этим грандиозным и совершенно безразличным к нему гигантом.

Он помолчал с полминуты и тихо запел:

– «Говорят, что Бродвей весь сверкает неоном...» – Он исполнил эту старую мелодию в медленном блюзовом стиле, а потом, видя, что публика не возражает, спел «Я оставил сердце в Сан-Франциско» и песню «Джорни» времен своего детства об огнях большого города, завершив свой импровизированный концерт шлягером всех времен «Нью-Йорк, Нью-Йорк».

«Завоевав тебя, прославлюсь всюду я...» Люди, называвшие это свистом за кладбищенской оградой, могут отправляться ко всем чертям.

– Какой красивый у вас голос, Тео. – Поппи сжала его руку. – Я не знаю ни одной из этих песен, даже музыки такой не слышала. Откуда она?

– Из другого мира, – сказал он и снова умолк, глядя на великолепную панораму огней.

17

ТЕПЛИЦА

«Он хочет поставить меня на место и поэтому заставляет ждать», – с невольным восхищением думал Устранитель Неудобных Препятствий. Нидрус, лорд Чемерица, даже в разгаре событий, меняющих облик мира, не упустит случая продемонстрировать свою власть. И час, проведенный в его приемной на подобающе жестком стуле, в обществе его бледной молчаливой секретарши, служит этой цели как нельзя лучше. Интересно, эта секретарша всегда так бледна и молчалива? Всегда ли она так старается не смотреть на посетителей, которых ее патрон заставляет ждать? Он, Устранитель, оказывает на других определенное действие, даже когда принаряжается для визита. Самые сильные чары не способны сделать его полностью... презентабельным.

– Его светлость сейчас вас примет, – объявила девушка, по-прежнему сидя спиной к нему. В стене тихо, как падающий лепесток, отворилась дверь, на ковер легла полоса красного света. Устранитель встал и твердыми шагами вошел в кабинет главы дома Чемерицы.

Лорд сидел в полумраке. Устранитель узнал в этом собственный обычай приема гостей, и часть его лица, еще способная улыбаться, слегка дрогнула. Он сел. Белый цветок в освещенной одиноким лучом вазе светился между ними, как фосфор.

– Эффектная подсветка, милорд.

Чемерица щелкнул пальцами, и освещение стало ровнее.

– Извините, что не сразу вас принял. Я думал.

– Достойное занятие для вельможи.

– Достойное, хотя и немодное, а? Итак, что нового?

– Все мои новости вам уже известны, милорд.

– Так. – Чемерица надолго умолк и наконец произнес: – Объясните, в чем причина вашей неудачи.

– Я не потерпел неудачи, милорд, – мягко возразил Устранитель, – я просто пока еще не добился успеха. Вспомните, вы дали мне указание начать операцию, когда интересующая нас особа находилась еще в другом мире. Избежав первоначального покушения и перейдя к нам, он выиграл пару дней, но его преследователь перешел сюда вслед за ним. Думаю, нашей жертве осталось гулять на свободе считанные часы. – Устранитель позволил себе снова шевельнуть углом рта. – Вы, насколько я понял, предприняли собственную попытку, милорд. Меня удивляет, что вы, так дорого заплатив за мои услуги, решились потратить еще больше на куда менее, честно говоря, эффективные методы. Право же, милорд! Щельники!

– Пещерные тролли не такие уж портачи, если вы на это намекаете. Что проку быть богатым, если не пробуешь убрать то, что стоит у тебя на дороге, разными способами? Лучше заплатить второму убийце, чтобы зарезал уже мертвого врага, чем позволить этому врагу ускользнуть еще раз.

– Но наша задача деликатнее, чем убийство, милорд. Потому-то, прежде всего, вы меня и наняли. Известно ли вам выражение о семи няньках? Согласились бы вы, чтобы сразу несколько хирургов оспаривали честь заняться вами, пока вы лежите на операционном столе? Или выбрали бы загодя одного, самого лучшего?

Чемерица раздраженно хмыкнул.

– Когда приведете ко мне этого смертного, тогда и будете хвастаться. Если вам это удастся, я сделаю вас официальным ручным чудовищем при Цветочном Парламенте.

Устранитель, едва заметно поморщившись, ответил:

– Не такой уж я и ручной, милорд.

– Довольно об этом. – Чемерица поднялся из-за стола, как превосходно отлаженный механизм. – Я хочу посоветоваться еще кое с кем – вы, думаю, знаете, кого я имею в виду. Пойдемте. Вы ведь с ним еще не встречались, верно?

– Только однажды, милорд.

– Да, конечно. Я и забыл. – Чемерица взмахнул рукой, и в стене кабинета открылась еще одна дверь. – Вы не против возобновить знакомство?

– Напротив, милорд. Жду этого с огромным интересом.

Всего через несколько минут температура заметно повысилась.

– Он любит, когда у него хорошо натоплено, – сказал Чемерица. – Это не отразится на вашем... самочувствии, нет?

– Нет, если не считать легкого дискомфорта.

– Леди Чемерица называет эту часть дома «теплицей».

– Как, кстати, поживает ваша супруга?

Чемерица посмотрел на него странно – Устранитель, как правило, светских разговоров не вел.

– Хорошо. Сейчас она в Городе почти не бывает. Уехала с младшими детьми на Праздничный Холм – это наше поместье в Березах. Боится, что скоро начнется война.

– Разумеется, начнется – вы лично об этом хлопочете.

– Поэтому я и не стал ее отговаривать.

Они вошли в другую приемную, где вместо секретарши сидел мужчина в белом халате, с белой лентой в темных волосах.

– Лорд Чемерица, – поднявшись, произнес он. Его взгляд быстро скользнул по другому посетителю и тут же вернулся к патрону. – Пришли повидать его?

– Да, но сначала расскажите, что у вас нового.

– Все хорошо. Он вполне здоров. Аппетит не всегда хорош, но для детей его возраста это нормально – иногда он не хочет ничего, а в другие дни нам приходится звонить в соты снова и снова. – Медик нерешительно посмотрел на Устранителя.

– Продолжайте, – сказал Чемерица.

– Несколько недель назад у него снова был приступ, но в основном он реагирует на медикаменты положительно. Имеются любопытные аллергические реакции на моли и самые обычные сонные чары...

– Благодарю, доктор... э-э...

– Ирис. Нюх-Ирис. Вам, конечно же, трудно запомнить, милорд, у вас столько важных дел в голове...

– Откройте, пожалуйста, дверь.

– Разумеется. – Доктор провел рукой над столом, бормоча что-то при этом, и в глухой прежде стене прорезалась дверь. Лорд Чемерица жестом пригласил гостя пройти первым.

Проходя, Устранитель услышал, как доктор потихоньку спрашивает лорда:

– Это, случайно, не...

– Да. – Дверь за ними закрылась, и Устранитель с Чемерицей оказались в наполненном паром коридорчике. – Вы своего рода знаменитость, – с холодной улыбкой заметил лорд.

– Да, для медиков. И для некоторых других профессий.

За следующей дверью они сначала не увидели ничего, кроме густого тумана, но потом сквозняк улегся, и в дальнем конце белой комнаты стали видны одетые в белое фигуры.

Две женщины, когда Чемерица подошел, отпрянули в сторону, словно виноватые, прижимая к груди скомканные полотенца. Их лица выражали тревогу, обычную для прислуги этого дома. Хозяин, однако, был сегодня не в настроении кого-то наказывать. Он просто махнул на служанок рукой, и те с облегчением удалились.

– Здравствуй, отец, – сказал мальчик в белом махровом халате. Его голос звучал, как у взрослой женщины, имитирующей детскую речь. Босые ноги, руки, круглое личико были розовыми – возможно, от только что принятой горячей ванны, светло-каштановые кудряшки прилипли ко лбу. – Ты можешь подойти, я чистый.

– Я вижу, – сказал Чемерица, не двигаясь с места. – Я пришел поговорить с тобой и кое-кого привел. Это...

– Я знаю, кто это. – Даже Устранитель, видавший самые разные виды, не мог не заметить, что улыбка этого ребенка перещеголяла даже гримасы, которые строил его приемный отец. Она не затрагивала ни глаз, ни прочих частей лица —словно губы мертвеца вздернули вверх за углы. – Мы с ним старые друзья.

– Ну да. А у меня к тебе несколько вопросов. Хочу спросить твоего совета в одном деле.

– Насчет Тео Вильмоса.

– Да. – Удивительно было видеть удивленного Чемерицу.

– Он все еще на свободе.

– Откуда ты знаешь?

– Полно, отец, для этого особого искусства не требуется. Что еще могло привести сюда вас обоих? Твой уважаемый гость так редко покидает свой дом в гавани. И если бы ты уже сцапал этого Вильмоса, этого смертного, – мальчик как-то по-особому язвительно подчеркнул это слово, – зачем тебе мог понадобиться мой совет? – Мальчик потянулся и подозвал одну из нянек. Та подошла, поглядывая на лорда Чемерицу – не возражает ли он? – Мальчик скинул халат и предстал голым, пухлый и розовый. – Вытри меня. Я хочу одеться.

Пока нянька вытирала его, лорд послал другую за стульями и сел, вытянув длинные ноги.

– Итак, скажи нам, отчего мы до сих пор не добились успеха.

– Потому что вы разыскиваете не беглого слугу и не шпиона, засланного к нам другим домом. Эта задача будет посложнее.

– Ты хочешь сказать, что это создание умнее нас?

Другой ребенок на его месте закатил бы глаза или фыркнул, но этот стал еще спокойнее. Энергично растираемый полотенцем, он как будто ушел куда-то в себя, в тихое место, где даже докричаться до него было бы трудно.

– Нет. Я хочу сказать, что такие задачи, как эта, одним из условий которой является Вильмос, никогда легко не решаются. Он своего рода магнит, особенно здесь, в нашем мире, и потому будет притягивать к себе самые неожиданные силы, вызывать непредвиденные события и стимулировать невероятные совпадения. Посмотри на то, что уже творится вокруг него, и подумай, какую инерцию повлекут за собой происшествия, невольным участником которых он стал. Разве рыба – сильное существо? Но брось ее в пруд со спящими крокодилами и скучающими на берегу журавлями, и там все изменится. – Мальчик обратил свои необыкновенные карие глаза на Устранителя Неудобных Препятствий. – Уж вы-то должны это знать.

– Я это знаю, но мне нравится, как вы излагаете суть проблемы.

– Спасибо. Мой отец многим пожертвовал, чтобы я получил хорошее образование.

– Будем надеяться, что жертвы его не были чрезмерны, – кивнул Устранитель.

Чемерица, не нарушая наступившего молчания, встал и сделал знак второй няньке. Та подошла с охапкой мягких светлых вещиц, и обе женщины принялись одевать мальчика.

– Пойдемте, – сказал лорд Устранителю. – Я задержал экипаж, он ждет вас.

– Передай привет матушке, – с новой улыбкой сказал мальчик.

Чемерица лишь буркнул что-то в ответ. Он ни разу не оглянулся и не сказал ни слова, пока они не вышли из этой парилки в коридор, где стало гораздо прохладнее.

– Все, что когда-либо писалось о выращивании Ужасного Ребенка, – правда, – проронил он тогда. – Он чудовище.

– В таком случае вы получили то, что хотели – не так ли, милорд?

18

ТРОТУАРЫ НОВОГО ЭРЕВОНА

– Надо сказать ей, Тео. Сам знаешь, что надо.

Он ничего говорить не хотел, предпочитая смотреть в окно на ночные улицы. Здания, отделанные бронзой, яшмой и черными стеклами, поражали воображение даже здесь, на окраине, за мили от башен-небоскребов.

Джонни Баттистини как-то ездил в Японию – запасным ударником при металлистской группе, знававшей лучшие времена. «Парик на меня напялили, Тео – вылитая Филлис Диллер*[23]!» Рассказов об этом Джонни хватило на много лет. Тео, слушая его, всякий раз досадовал, что Джонни не может толком описать Токио и объяснить, почему этот город произвел на него такое впечатление. Вспоминал Джонни охотно, особенно в послерепетиционной марихуановой дымке, но говорил всегда примерно одно и то же: «Стремно, в общем. Вроде город как город, а на самом деле ни на что не похоже. А им самим хоть бы хны, вот это и есть самое стремное».

«Теперь я тебя понимаю, Джонни». Тео испытал острый приступ ностальгии – точно нож, убивший кузена Пижмы, вспорол его самого, оставив беззащитным перед странностями этого нового мира. Впервые в жизни Тео недоставало Джонни Б. по-настоящему. Тот выдал бы что-нибудь вроде «Ни хрена себе местечко!», и все сразу стало бы проще.

Если бы не диковинные существа, живущие тут как ни в чем не бывало, словно нормальные люди из мира Тео, он затруднился бы определить, чем же это Город так странен. Здания, пускай необычные, все-таки укладывались в пределах понимания: несмотря на соединяющие их паутинные переходы и прозрачные мерцающие фасады, они не слишком отклонялись от норм человеческого строительства и словно отрицали тот факт, что некоторые жители здесь умеют летать. Освещение, конечно, было другое – теперь Тео и его рассмотрел получше. Лимузин, выбравшись из затемненного, застроенного складами района, катил теперь по улицам с магазинами, театрами, клубами и ресторанами, сплошь в декоративных лунах и яблоках – к празднику урожая, должно быть; вывески светились вовсю, но бледно-зеленые, серебристые и серые тона придавали самым ярким трубкам и лампочкам призрачный, неземной характер. Впрочем, дело было даже не в них самих, а в самом свете страны эльфов, под которым смертные теряют сначала дорогу, а потом и душу...

– Тео! – Шепот Кочерыжки уже вряд ли соответствовал определению «шепот»: ему казалось, что она засунула голову к нему в ухо. – Скажи ей.

– Почему бы ей просто не высадить нас у дома этого Наперстянки?

Кочерыжка шикнула с удивительной силой – Тео точно велосипедный насос вставили в евстахиеву трубу. «Ну и голосина для такой крошки, – поморщился он. – Прямо сержант шестидюймовый».

– Мы туда и близко не сунемся! Говорят тебе, я ему не доверяю. И вообще не называй никаких имен!

Тео бросил взгляд на Поппи – та сидела, откинувшись на спинку сиденья, и слушала музыку. Глаза закрыты, на губах легкая улыбка, рука по-прежнему крепко сжимает руку Тео.

– Ну ладно – почему бы ей тогда не высадить нас у места, куда нам в самом деле надо?

– Потому что чем больше она знает, тем для нас опаснее – да и для нее, если ты, к примеру, самоубийца и на меня тебе тоже наплевать. Если она ничего знать не будет, то ничего и не скажет. Пусть высадит нас в Длинных Тенях, и дело с концом.

Тео с удовольствием поспорил бы, но понимал, что Кочерыжка права.

– И когда же нам выходить?

– Прямо сейчас. Выйдем и пересядем на автобус.

– На автобус? Господи, поезда еще куда ни шло – так тут еще и автобусы.

– Да заткнись ты! Выдать себя хочешь, что ли? Скажи ей. И не смотри на меня. Не думай, что я опять все улажу, а ты как бы ни при чем останешься. – Кочерыжка слетела с его плеча и села на дверную ручку, упершись спиной в ее мягкий изгиб и свесив крылышки. – Давай, – уже не шепотом, а в полный голос сказала она.

Поппи открыла глаза.

– Извините. Здесь гораздо приятнее ехать, чем в поезде. У отцовского управляющего, конечно, припадок будет – он хоб старой школы, и каждый раз, когда я трачу лишний пенни, ему как волосок из попы выщипывают. – Она хихикнула. – Вы, наверно, считаете меня ужасной сквернословкой, Тео.

– Поппи... – Тео очень не любил быть мерзавцем. Он охотно придумал бы какую-нибудь полуправду, но Кочерыжка так и ела его глазами, скрестив руки на груди. – Поппи, нам нельзя ехать с вами до самого центра. Высадите нас, пожалуйста, здесь.

– Как так? – Она перевела взгляд с него на Кочерыжку – та только плечами пожала. – Куда это вы собрались?

– Нам нужно... в много разных мест. Вы и так уже подвергаетесь опасности – потому только, что знакомы с нами и помогаете нам. Мы не хотим, чтобы стало еще хуже.

– А я думала... – Лицо Поппи стало жестким. – Вы просто использовали меня.

– Да нет же, Поппи, клянусь вам...

– Я для вас ничего не значу, совсем ничего. Просто вы притворялись, чтобы попасть в Город. Зря я не позволила констеблям забрать вас. – В тусклом свете салона ее лицо казалось меловой маской, где темнели только глаза и дрожащие губы. – Вы, наверное, действительно убийцы. Да нет, где там – для этого по крайней мере нужно быть отчаянными. Обыкновенные воры, мелкие, гадкие воришки. – Она застучала по перегородке, отделявшей их от шофера. – Останови!

– Прошу прощения, госпожа? – отозвался невидимый дун.

– Останови карету! Эти двое выходят.

Лимузин отделился от потока медленного движения и причалил к тротуару. Дверца, на ручке которой так и сидела Кочерыжка, беззвучно распахнулась. Вывеска какого-то казино заливала мостовую серебристо-голубым светом.

– Послушайте, Поппи, мы очень благодарны вам – я вам благодарен, – начал Тео. – И вы мне по-настоящему нравитесь. Я считаю вас...

– Круглой дурой. Глупой маленькой девочкой. Выходите. Отправляйтесь хоть в Колодезь, мне дела нет.

Кочерыжка, практичная, как всегда, уже парила над тротуаром. Трое молодых огров, проходя, заглянули в лимузин.

– Привет, тычиночка! – сказал один, скрючившись пополам и пытаясь просунуть здоровенную голову внутрь. Кулачищи, как окорока, запах, как из заводской сточной трубы. – Развлечься хочешь? Снизошла от цветочных чертогов к серым работягам?

– Если ты дотронешься до моего экипажа, – процедила Поппи, – если хоть на стекло дохнешь, я прикажу убить не тебя, а твою семейку. Всех до единого. – Огр заморгал. – Объясняй потом соседям, что мамаши, папаши, братишек и сестренок не стало из-за того, что в твоей башке завелась пара глупых мыслей. Поработай ей и реши, стоит ли тебе связываться с домом Дурмана, серое животное.

Огр успел моргнуть еще разок, и двое других оттащили его назад с силой, от которой парень нормального размера развалился бы на куски.

– А ты, однако, крута, – глядя им вслед, протянул Тео.

– Вон из моей кареты!

На глазах у нее стояли слезы, из-за чего он почувствовал себя распоследним подонком – но кое-что другое в этом лице пресекло на корню его протесты и заверения в собственной невиновности. Он вылез, и дверца захлопнулась, оцарапав ему лодыжку. Секунду спустя лимузин снова влился в поток машин, уступавших ему дорогу, словно он вез груз динамита.

– У тебя прямо талант выбирать себе девушек, – заметила Кочерыжка.

– Заткнись. – Ему совсем не хотелось ссориться еще и с Кочерыжкой, но переполнявшие его отрицательные эмоции просто не позволяли ему молчать – хотя и достойного продолжения придумать тоже не получалось.


За летуницей он шел, как в тумане, пытаясь разобраться в своих чувствах, безразличный к окружающим его диковинам и самым невероятным формам жизни. Хорошо еще, что ночь ясная и ему не приходится в довершение всех бед брести под дождем по лужам.

Он страдал в основном потому, что терпеть не мог, когда его неправильно понимали, – но не только из-за этого. Поппи Дурман ему действительно нравилась. Отрадно было среди всех этих бурных событий пофлиртовать (вполне невинно) с милой красивой девушкой, относившейся к нему с такой же симпатией. И было в ней еще что-то, черт знает что – кажется, это называется очарованием.

– Что я такого сделал-то?

Кочерыжка, разыскивавшая нужную автобусную остановку, отозвалась не сразу.

– О чем ты?

– Я ведь не врал ей. Ничего ей не обещал.

– Некогда сейчас это обсуждать, Вильмос. И то, что я скажу, тебе все равно не понравится.

– Но я правда не понимаю. Я же ничего...

Она села ему на плечо, ухватилась за ухо и заглянула в лицо.

– Дерева зеленые, парень, ты вообще-то с девушками встречался когда-нибудь?

– Что за вопрос? Конечно. Сто раз.

– Тогда непонятно, почему ты до сих пор ничего в женщинах не смыслишь. Может, как раз потому у тебя их было так много? Легче бросить, чем объясниться толком, так, что ли?

– Жизнь и так не удалась, – простонал он, – а теперь еще фея размером с собачью жевательную игрушку занимается со мной секспросветом.

Долгое время она молчала и даже не шевелилась, а когда заговорила, он с трудом расслышал ее за уличным шумом.

– Я дам тебе шанс извиниться.

– Чего?

– Ты слышал.

– Да что я такого сказал-то? Ну, хорошо! Извини! – Он остановился посреди тротуара, стараясь заглянуть ей в глаза. Прохожие из иллюстрированной книги сказок обтекали его с двух сторон. – Ты только не бросай меня, Кочерыжка. Извини, если я сказал глупость, но я даже не знаю, в чем она заключается, вот ей-богу.

– Да ты, почитай, одни только глупости и говоришь, – помолчав, ответила она.

– Возможно, – легко согласился он, обрадовавшись, что ее голос стал снова почти нормальным. – Вот и пользуйся случаем лягнуть меня за это – другого раза ты дождешься только минут через десять. Но я так до сих пор и не усек, что такого брякнул.

– По-твоему, если я маленькая, то и глупая?

– Да нет же!

– По-твоему, я не женщина?

– Женщина! – Он вовремя проглотил «вроде бы», смекнув, что это только обострит ситуацию.

– А проблема, насчет которой ты ноешь, связана с женщиной или нет?

– Да, но...

– Так почему же я не могу поделиться с тобой своим опытом, если принадлежу к этому самому полу?

– Слушай, я ничего такого не хотел, я просто... Забудем, а? Я был не прав. Что еще у нас новенького?

– Кончай бухтеть и двигай ногами, дубина. И слушай, что тебе говорят.

– Весь внимание.

– Ты, кажется, спрашивал, что сделал не так. И говорил, что ничего, мол, ей не обещал. Будто ты в суде или контракт подписываешь – стоит только забрать бумажку и сказать, что ты ничего такого не говорил. Чувства законам не подчиняются, особенно женские, сам знаешь.

– Ничего я не знаю. В том-то вся и беда.

– Отлично знаешь. Был у меня как-то дружок вроде тебя. Милый и славный по большей части – вот только брать он брал, а взамен отдавать не больно-то порывался.

– Ну и что же он должен был отдавать взамен? Или нам, мужикам, полагается ваши мысли угадывать?

– Ох, Дерева. Надо же быть таким несмышленышем. Хорошо, не говорил ты ей, что любишь ее и проживешь с ней всю жизнь в домике у моря. А за ручку ее держал? Слушал разговоры о том, как она счастлива? Заливал ей, какая она прелесть и до чего ты рад, что с ней встретился?

– Я думал, что ты спишь, а ты слушала!

– Все честно – речь ведь идет и о моей жизни. Любопытно же, что ты там плетешь дочке одного из тех, кто нас убить хочет.

Он снова шагал, почти не обращая внимания на красивые и гротескные лица, глядящие на него из ресторанов и баров, на возгласы и непривычно звучащие автомобильные сигналы, даже на обрывки экзотических мелодий.

– Ну, допустим – а что я должен был говорить?

– В точности, как тот мой бывший дружок. И что вы только, парни, о себе думаете? Из вас каждое слово клещами надо вытаскивать. Получили, что хотели, и поминай вас как звали. А если и остаетесь, то становитесь страшно загадочными. Читаешь в вас, как в книге на чужом языке, а только ошибешься, вы сразу: «Не говорил я этого! Не докажешь!» Так вот: если ты держишь девушку за руку, и жмешься к ней, и говоришь, какая она красивая, только что руку и сердце ей не предлагаешь, – не удивляйся потом, что она злится, когда ты сматываешься при первой возможности.

– Да ведь она тебе не понравилась! Ты хотела, чтобы я держался от нее подальше!

– Мне понравилось, что она не стала слушать твои извинения. А вообще-то правильно, лучше с ней не связываться. Поэтому я, как ты мог заметить, не обжималась с ней и ногой об ногу не терлась, когда думала, что ты меня не видишь. Поворачивай.

– Что?

– Поворачивай. Вон туда, направо. От той остановки идет автобус в Утро.

Остановка, резная скамейка под резным же навесом, помещалась перед заколоченной витриной. Вывеску с магазина сняли, но при серебристом свете фонарей Тео разобрал отпечатавшиеся на стене буквы «Сиреневые разности». Тарабарское эльфийское письмо он по-прежнему читал свободно. На скамейке, держась очень прямо, ждал единственный пассажир – гоблин. Он даже не взглянул на присевшего рядом Тео, но явно его заметил, потому что смотрел теперь на улицу немного не так, как раньше.

– Твоя взяла, – сказал Тео. – Ты у нас дзен-мастер по отношениям полов, а я чурбан неотесанный. Учи меня.

– Еще одна профессия в списке моих невозможных работ, – кисло усмехнулась она. – Старайся сам шевелить мозгами, парниша. Я верю, что они у тебя есть.

– Это комплимент?

– Вроде того. Если это тот автобус, который нам нужен, заедем ко мне, а потом уж... – Она бросила взгляд на гоблина, который все так же пристально следил за уличным движением, вытянув длинный нос, как палец. – Потом двинем в другое место.

Тео не помнил даже, куда они собираются – к Наперстянке, что ли? Нет, туда Кочерыжка не велит.

– Прямо ночью двинем?

– Не знаю. Поздно уже. С другой стороны, тебе больше и остановиться-то негде.

– Негде? А у тебя? Я не привередлив, могу и на полу спать.

Она с озадаченным видом наклонила голову набок, но тут из-за угла показался автобус, гудя, как рой сонных ос. Заскрипели тормоза. Машина с гармошкой посередине смахивала на гусеницу, но то, что это именно автобус, угадывалось легко.

«Я уже начинаю привыкать к здешней обстановке», – подумал Тео, поднимаясь в салон, – и остановился. Причиной заминки, однако, послужил не водитель – коренастая женщина с ослиными ушами, ростом Тео до пояса, сидящая на специальном высоком стуле и оперирующая удлиненными педалями.

– Черт! У меня денег нет на проезд.

– Он бесплатный, – сказала Кочерыжка, – но спохватился ты вовремя. Надо будет поскорее разжиться желтяками, а то мой счет почти пуст.

Маленький гоблин уже занял место в самом конце салона. Поскольку впереди все было занято, Тео тоже прошел назад, неся на плече Кочерыжку. Пассажиры не уделяли ему почти никакого внимания.

Место нашлось в предпоследнем ряду, около спящей феи с кожей сиреневатого оттенка и, похоже, пьяной, судя по ее странному камфарному запаху. На щеке у нее виднелись следы от старых кровоподтеков, крылья сильно поизносились. Гоблин, сидящий в последнем ряду, по-прежнему смотрел прямо перед собой.

Проехав несколько кварталов, Тео поймал себя на непрошеных мыслях: ему представлялось лицо Поппи Дурман в тот момент, когда она выставила его из машины. Он сам не знал, почему ему так больно вспоминать об этом.

– Кстати о деньгах, – сказал он. – Почему бы нам не попросить Пи... – Тео осекся: Кочерыжке удалось-таки вдолбить ему правила конспирации. – Почему не попросить твоего босса перевести нам сколько-нибудь? Ведь ты же можешь это сделать, правда?

– Это не так просто, как ты думаешь, – нахмурилась она. – Не будем пока обсуждать почему. Мне еще надо придумать, куда поместить тебя на ночь.

– Слушай... Я, конечно, не хочу навязываться. Если это запрещено религией – ну, скажем, незамужней летунице нельзя приводить домой мужчину в сто раз больше ее... Это дом твоих родителей, да? – вдруг сообразил он. – Ты поэтому не хочешь, чтобы я там показывался? Но я думал, что они в деревне живут...

Она встала у него на плече и зажала ему рот, заставив умолкнуть.

– Нет, обормот ты этакий. Просто моя городская квартира помещается в сотах.

– В каких еще сотых? – обиделся он. – Не хочешь меня принимать, так и скажи.

– Не сотые, а соты! – тяжело вздохнула она. – Там живут такие, как я. Ведь не стану же я снимать квартиру твоих габаритов, правда? Только деньги даром переводить. Соты построены специально для летунцов и другого маленького народца.

– А-а, соты... как в улье, да?

– Ну, дошло наконец.

– И на полу я там просто не помещусь.

– Если снять крышу, ты сможешь просунуть голову в холл, но моргнуть уже не получится. А моя комната в нашей квартире самая большая – тебе, пожалуй, даже удастся растопырить в ней пальцы.

– В вашей квартире?

– Ну да. Нас около дюжины, но вместе мы никогда не собираемся – то приезжаем, то уезжаем. А всего в сотах живет несколько тысяч. – Она посмотрела в окно. – Скоро будем на месте.

Мысль о тысячах крылатых существ в одном месте вызывала неприятные ассоциации с термитником.

– Теперь понятно. Ну и как же мне быть, если денег нет? В парке ночевать, что ли? Или ваши констебли меня там зацапают?

– Скорей уж вервольфы сожрут. – Не похоже было, что она шутит. – В парк ночью лучше не соваться. Все, выходим.

Автобус остановился. Гномы, спригганы и прочие сказочные персонажи начали протискиваться к выходу, и тут сзади вдруг протянулась мохнатая рука с клочком чего-то белого. Тео, обернувшись, узнал гоблина, который сел на одной остановке с ними.

– Извините за мой чересчур острый слух. – Гоблин улыбался, показывая мелкие острые зубы. – Я не хотел вмешиваться, но все же скажу: если вы так и не найдете ночлега в этом большом и не слишком дружелюбном городе, приходите сюда, ко мне и моим друзьям. Место незавидное, зато безопасное. Безопасное, – выразительно повторил он.

– Нам пора. – Кочерыжка жужжала крыльями у Тео над ухом.

– Спасибо. – Он зажал в кулаке бумажку, которую дал ему гоблин. – Вы очень добры.

– Мы ждем на вершине холма. – Гоблин кивнул – или скорее склонил голову, как бы благословляя Тео. – Ждем, когда переменится ветер.

Так и не разгадав этих последних реплик, Тео вышел за Кочерыжкой из автобуса.

– Что это за хрень насчет холма?

– Кто его знает? Культ какой-нибудь. Гоблины славятся по этой части.

Тео прочитал слова, написанные удивительно аккуратным почерком на клочке бумаги, и показал Кочерыжке: «Под Замковым мостом».

– Секта у них не в престижном районе, – только и сказала она.

Тео хотел уже скомкать записку и выбросить, но вспомнил, что в этом городе он чужак, без денег и без крыши над головой, так что разбрасываться нечего. Может, еще пригодится, когда бумага понадобится. Для предсмертной записки самоубийцы, к примеру.

Он положил листок с адресом в карман рубашки.

– Пришли, – сказала летуница, повернув за угол. – Соты «Фруктовый сад».

Тео вопреки ожиданиям увидел перед собой не термитник, а нечто вроде вертикального луга, усеянного светляками. Огоньки мелькали в воздухе – зеленоватые, розовые, желтые, бледно-голубые, – словно радиоактивная метель. Некоторые из них горели на крошечных балконах, но большинство влетало и вылетало из сотен дверей.

– Что это за огоньки такие?

– Летунцы. Здесь есть еще пиксы, хинки-пинки и хобы-фонарики, но летают только наши. А ты что думал?

– Но ты-то в темноте не светишься.

– Это чтобы не приставали. Пошли. – Она дернула его за ухо и улетела вперед.

Светящиеся фигурки проносились мимо на каждом шагу. Это действительно были крылатые человечки, такие же, как Кочерыжка, но Тео казалось, что он идет через трассирующий огонь: на каждого освещенного эльфа приходилось с полдюжины неосвещенных. Они свистали во тьме, как пули, обдавая его ветром, задевали крылышками его волосы и порой кричали что-то неразборчивое тоненькими голосками. Шум проезжих магистралей сюда не доходил, и Тео слышал эту писклявую болтовню повсюду. На балконах, где жильцы развешивали белье или просто наслаждались приятным вечером, смеялись, кричали и сплетничали. Сравнение со светлячками утратило свою актуальность: улочка, где хлопали крылья и звучали почти недоступные для слуха голоса, теперь больше напоминала пещеру с говорящими летучими мышами.

Жилой комплекс занимал всю глухую заднюю стену, принадлежавшую, как Тео понял позднее, другому, полномасштабному зданию. Соты, что-то среднее между многоэтажным домом и голубятней, начинались на уровне его колен и заканчивались в нескольких ярдах над головой. Похоже было, что всю стену залепили деревянными почтовыми ящиками и прорезали в них дырочки, как в скворечниках. Большинство жилищ имело балконы, но кое-где под порогами виднелись только цветочные корзинки.

Первое впечатление чего-то безличного наподобие улья или птичника продержалось недолго: здешние жители явно старались придать своим домам побольше индивидуальности. В корзинках разводили цветы, украшали их мишурой или драпировками, в окошках висели занавески и светились абажуры, подобранные в тон разноцветным бликам летучих хозяев. Большие семьи снимали, видимо, сразу по нескольку ящичков, от двух до шести, соединяя их лесенками, шестами и даже горками, к восторгу живущего в Тео мальчишки.

Не все лесенки вели от одного жилища к другому – в основном длинные гармошки спускались к земле, и в чрезвычайных обстоятельствах их, как видно, можно было поднять.

– Для чего нужны эти большие лестницы? – спросил Тео.

– Для пиксов – они летать не умеют. Ты вот что, подожди меня здесь. Я на минутку. – И Кочерыжка шмыгнула в освещенную дверцу где-то над его головой. Со смежных балконов смотрели на Тео, но без особого интереса.

Кочерыжка задерживалась, и Тео, поджидая ее, впервые задумался, что значит быть такой, как она – каково ему было бы жить в мире гигантов ростом с мамонтово дерево. Воображение отказывалось ему помогать. «Сюда бы понимающего человека, университетского профессора, скажем. А лучше целую команду исследователей. Тут можно жить годами и все равно ни до чего не додуматься».

– Здоровущий какой, – послышалось сверху. Из-за псевдоирландского диалекта он заподозрил, что это Кочерыжка прикалывается, но голос, кажется, был не ее.

– Ясное дело, – отозвался другой голосок. – Она ведь сказала, что он большой.

– Я хочу сказать, что он даже для большого здоровый. А плечи-то!

– Помолчали бы, трещотки, – взмолился третий незнакомый голос. – У меня опять голова разболелась.

Тео посмотрел наверх. На балконе, как раз над ним, стояли три девушки размера Кочерыжки. Две темненькие – одна с короткими волосами, другая с длинными и обладательница пышной золотой гривы, частью накрученной на папильотки. У всех из-под халатиков торчали крылья.

– Вы Тео? – спросила блондинка. – Какой вы огромный!

– Ты ничего умнее не придумала, Жанна? – фыркнула стриженая. – Я тебе просто удивляюсь. Не обращайте на них внимания, – посоветовала она, перегнувшись вниз. – Они только вчера из деревни.

– Ладно тебе, Косточка, – сказала другая брюнетка. – Она тут на месяц дольше, чем мы, и ужасно важничает.

– Э-э-э... – попытался вникнуть в ситуацию Тео. – Вы Кочерыжкины соседки, да?

– Да, – ответила брюнетка с длинными волосами, – хотя, судя по тому, как часто она балует нас своим обществом, то это болотный огонек какой-то, а не соседка. – Она присела в насмешливом реверансе. – Я Пушок, а эта зануда – моя сестра, Косточка.

– Пушок и Косточка... – кивнул озадаченный Тео.

– Да, мы Персики. А вот эту, с волосами как у Пег Паулер, зовут Жанна.

– Ничего подобного, – жеманно возразила блондинка. – На самом деле я Баклажанна. Я актриса, и это мой псевдоним.

– У себя в Боярышнике она была просто одной из Синеньких, – вставила Косточка.

– Какая же ты сегодня противная! – возмутилась Жанна.

– У меня голова болит.

Тео пока что не пользовался особой популярностью у женского населения Эльфландии, а сейчас их было три против одного. У него создалось чувство, что разница в размерах здесь имеет не больше значения, чем его превосходящая – по сравнению с Кочерыжкой – сила.

– Очень приятно, – осторожно произнес он. – Я Тео. Как она там, готова? Она не говорила, надолго ли задержится.

– Она, в общем, быстро собирается. – Пушок свесила с балкона волосы – чуть ли не такой же длины, как она сама. – Вы правда из Маргариток? Что-то вы не очень на них похожи.

– Много ты знаешь! – вмешалась Косточка. – Ты хоть одного Маргаритку видела?

– Видела, в парламентских новостях. Не будь такой простушкой.

– В новостях! Нашла что смотреть. Их показывают, чтобы дурить тебе голову.

– Хочешь сказать, это не твоя идея была? Врушка!

– Он подумает, что мы все просто ужасные, – пропищала Жанна.

– Понимаете теперь, о чем я? – с мрачным удовлетворением промолвила Косточка. – Деревенские, только что с ветки. Пыльцу с ушей не стряхнули.

– Сейчас же возьми обратно то, что сказала! – потребовала Пушок.

Тео уже всерьез собирался сбежать, но тут Кочерыжка наконец спорхнула с балкона, держа в руке чемоданчик. Не долетев до Тео, она вернулась поцеловать соседок.

– Куда это ты? – воскликнула Жанна. – Мы тебя и рассмотреть не успели толком!

– Сама не знаю. Я свяжусь с вами позже. Срочное дело по линии Маргариток, так что чем меньше светиться, тем лучше.

– Это имеет какое-то отношение к парням, которые про тебя спрашивали? – поинтересовалась Пушок.

– Что еще за парни? – опешила Кочерыжка.

– Так ты ей не сказала, когда она только пришла? – спросила Косточка. – Да что это с вами обеими!

– Могла бы сама сказать, чем в зеркальник пялиться.

– А ну заткнитесь! – завопила Кочерыжка с таким неожиданным пылом, что все трое примолкли. – Рассказывайте по порядку. С самого начала.

– Пришли двое незнакомых пиксов, – принялась объяснять Косточка. – Назвались твоими друзьями из Рябин, но почему-то очень нервничали.

– Гниль луковая! Никаких пиксов я там не знаю. Что вы им сказали?

– Что ты уехала и мы не знаем, когда ты вернешься, – что же еще? Мне они сразу не понравились, – заявила Косточка. – Хорошо, что я дома была – эти две, не иначе, пригласили бы их к чаю и впустили бы в твою комнату.

– Это нечестно, – чуть не плача, пискнула Жанна. – Ты хочешь представить дело так, будто прогнала их, а я сегодня утром опять их видела. Они сидели поблизости и следили за сотами.

– Что такое? – вскричала Косточка.

– Почему же ты ничего не сказала нам, Жанна? – поддержала сестру Пушок.

– Не успела. Кочи пришла, я и забыла.

– Полторта в одиночку ты очень даже успела слопать...

– Хватит! – пресекла очередной конфликт Кочерыжка. – Утихомирьтесь и не пускайте этих ребят в дом, если снова придут. А еще лучше, позовите управляющего и скажите, что эти пиксы к вам пристают. Разбирайтесь на террасе, чтобы соседи слышали. Может быть, они сняли слежку еще до моего появления, но для вас же будет спокойнее, если они вообще перестанут таскаться сюда.

– Куда же ты? – спросила Пушок взлетевшую Кочерыжку. – Мне все это очень не нравится.

– И правильно, что не нравится, поэтому вам ничего знать не нужно. Не волнуйтесь, дорогие мои, со мной все будет в порядке. У меня есть мой большой, сильный Тео. – Она опустилась ему на плечо и шепнула: – Уходим. Одни Дерева знают, кто следит за нами в этот самый момент.

Тео, рассеянно помахав трем подружкам, зашагал по улице.

– Куда теперь? Ты ведь мне так и не сказала.

Я думала. Чеши обратно к остановке и старайся выглядеть по возможности нормально. По-твоему, это и есть нормальный вид? Жаль мне тебя, парниша.

– Чего ты так забеспокоилась – из-за пиксов? Они маленькие, вроде тебя, но бескрылые, да? Как же они в таком разе умудрятся за мной проследить?

– Они, чтоб ты знал, и верхом могут ездить. На крысах, на птицах. Летунцы тоже не все такие, милые и услужливые, как я, так что шагай и гляди в оба. Все, думаю, будет в порядке, если держаться там, где светло. Отравленных стрел много понадобится, чтобы тебя свалить, – вряд ли у них столько есть.

– Отравленные стрелы? Это еще что за новости?

– Но это еще не значит, что они не будут следить за нами. Придется пересаживаться несколько раз, пока не попадем, куда надо.

– Но куда же нам надо? Не к Наперстянке, нет?

– Нет. Постой минутку, дай мне осмотреться. – Автобусная остановка уже показалась за углом. Кочерыжка снялась и улетела в темноту, но быстро вернулась. – Слежки не видно, но успокаиваться рано. Пара пиксов с правильными чарами... – Она не договорила, как будто Тео и без того знал, о чем речь. – А насчет того, куда мы направляемся, то я не Цветок. Пижма и прочая знать всегда держатся заодно, вот и посылают тебя в случае опасности к кому-нибудь из своих сторонников. Но ребята из его партии себе на уме, и я уже говорила, что слышала о Наперстянке не совсем приятные вещи. Лучше я отведу тебя к тем, кому есть что терять – кто не сможет договориться с твоими врагами, потому что сам с ними враждует.

– То есть к этим... к Вьюнам? К тем, кто и хотел меня видеть?

– Только не к Штокрозам. Тут Пижма прав – неизвестно, откуда Чемерица, Дурман и прочая компания прознали о парне, собравшемся за тобой в коммуну. О том, чье сердце упаковали в коробочку. Но как-то они прознали, а в такие времена это обычно значит, что в доме завелся шпион.

Тео не сдержал улыбки.

– Ты большая специалистка в секретных делах, Динь-Динь.

– Попробуй назови меня так еще раз, и твои шарики между гланд застрянут. Если мы больше не бываем на вашей стороне, это еще не значит; что мы ничего не знаем. «Если веришь в фей, хлопни в ладоши!» Как же, сейчас. Если веришь в фей, поцелуй мою розовую попочку. Ты вообще заткнешься когда-нибудь или нет?

Тео заткнулся.

– Вот и ладно. В автобусе про это ни слова – если гоблин нас услышал, то и другой кто-нибудь может. Сделаем пару пересадок, а в конце концов, – она понизила голос, – пойдем в дом Нарцисса. Кое-кто там хочет тебя повидать – и при этом не пылает любовью к Чемерице с его Сорняками.


В сотах они, по прикидке Тео, побывали часов в десять вечера, а в последний раз сошли с автобуса около полуночи. Тео била дрожь – ночью сильно похолодало, – Кочерыжка принюхивалась к ветру.

– Ну, кажется, хвоста нет.

– Хвоста? – Он оглядел темные окна, которых было не так уж много – по крайней мере внизу. – Тут вообще никого не видать.

– В этой части Сумерек всегда так. Ни ресторанов, ни ночной жизни, одни правительственные здания и жилые башни. Когда все запираются на ночь, здесь тихо. Пошли.

Улица с высокими домами казалась Тео, как и все в этом городе, знакомой и непривычной одновременно. Многие административные здания Эльфландии были обведены крепостными стенами, из-за которых виднелись только верхушки крыш. На стенах стояли прожектора, а у ворот имелись пропускные пункты вполне современного вида, но все в целом напоминало Тео средневековые подворья, которых он навидался в Европе, куда ездил с Кэт: древняя каменная кладка, начиненная техникой последнего поколения.

Жилые усадьбы, или башни, как называла их Кочерыжка, несколько отличались от них. Офисы насчитывали, как правило, пять-шесть этажей, башни же были вдвое, а порой и в десять раз выше. Самая первая, подсвеченная снизу прожекторами – дом Львиного Зева, по словам Кочерыжки, – могла служить хорошим образцом такого рода архитектуры. Не цилиндрическая, а многоугольная, с рядами окон на верхних этажах и полным их отсутствием на первых пятидесяти футах – возможно, в целях безопасности, единственный вход – ворота в толстой стене, отстоящие далеко от улицы. В украшениях недостатка нет: нижние окна, хотя и малочисленные, варьируются по форме и размеру, а между ними лепнина наподобие горгулий и святых готического собора. Тео даже при свете прожекторов не мог разобрать деталей, но скульптуры поднимались по фасаду скошенными ярусами, складываясь, очевидно, в какую-то цельную картину.

Он спросил Кочерыжку, что там изображено.

– Гоблинов колошматят, – ответила она. – Львиный Зев создал себе имя и нажил состояние на последней Гоблинской войне. Видел бы ты дом Флоксов – они отличились на войне с великанами, и в фундамент у них встроены великанские головы и плечи. Рожи у каменных парней такие, что сразу видно: этакую махину держать на себе нелегко. То есть это я думаю, что они каменные, – задумчиво добавила Кочерыжка.

Ведя его через аккуратно подстриженные лужайки с геометрическим узором дорожек, совершенно пустые при бледно-голубом свете фонарей, она сообщила:

– Заснеженный парк.

– А как же вервольфы? – занервничал Тео.

– Они тут недавно высадили волчегонку – видишь вон ту изгородь? В центре за этим больше следят, чем в рабочих районах.

Прислушиваясь, не зашуршит ли в кустах страшный зверь (кто их, здешних садовников, знает – может, они ракитник посадили вместо волчегонки), Тео приостановился около статуи. Изваяние, отлитое из серебристого металла, изображало эльфийского лорда в полных доспехах, со шлемом, увенчанным лебедиными крыльями, на сгибе локтя. Скульптор придал ему героическую позу, хорошо знакомую Тео по различным памятникам его родного мира.

– Это кто?

– Да откуда я знаю? – Кочерыжка нетерпеливо описывала над ним круги. – Первый лорд Роза, а может, Вероника – кто их там разберет. Пошли дальше.

Тео задержал взгляд на резко очерченном лице лорда. Либо этот субъект был самым надменным из всех живших на свете эльфов, либо скульптор оказал ему дурную услугу.

– Холодно, – произнес в этот миг усталый, бесконечно грустный голос, и Тео подскочил. – О, как мне холодно.

– Бог ты мой! – Тео посмотрел по сторонам с колотящимся сердцем. – Эта статуя только что со мной говорила! – Голос звучал за много миль и в то же время прямо у него в голове.

– Ничего такого она не делала. Шевелись давай.

– Нет, говорила! Она сказала, что ей холодно!

– Это не статуя. Когда на этом месте вырубили лес, чтобы посадить парк, дриады остались без приюта. Некоторые в знак протеста поселились в статуях, но ничего хорошего из этого не вышло. Неуютно им там.

– Когда же это произошло? – Голос, такой несчастный и скорбный, до сих пор наводил на Тео дрожь.

– Лет пятьдесят назад, а может, и сто. Грустно, конечно, но ничего не поделаешь. Пошли скорей.

На ходу он то и дело оглядывался через плечо, туда, где мерцала серебром статуя. Больше пятидесяти лет! Он с трудом мог это себе вообразить, но слабое эхо горестной жалобы преследовало его неотступно.

– Да как же вы с этим миритесь? Ведь это ужасно!

– Те, кто живет здесь поблизости, стараются к статуям не подходить. Этому на опыте учишься. Ну все, мы пришли.

С вершины зеленого холма перед Тео открылся самый большой комплекс из виденных им до сих пор, площадью около четырех городских кварталов. Заснеженный парк выглядел при нем чем-то вроде палисадника. Главная башня насчитывала этажей тридцать или сорок, хотя резиденция Львиного Зева и еще пара других были выше. Три из четырех углов комплекса тоже занимали башни, примерно наполовину ниже главной, поэтому целое немного напоминало собрание пирамид в Гизе.

«Или кладбище с надгробиями». Знакомство с дриадой выбило Тео из колеи – он по-прежнему слышал ее голос, одинокий зов покинутого ребенка.

– Дом Нарцисса, – объявила Кочерыжка. – Собственно, дом – это центральная башня. Угловые принадлежат Ирисам, Жонкилям и Амариллисам, а вон то низкое здание, – показала она на четвертый угол усадьбы, – конференц-центр.

– Ух ты! Это все – владения одной семьи? Нехило!

– Нарциссы – большой и могущественный род. Это они, в сущности, финансируют Вьюнов, так что без них... – Здесь Кочерыжка явно решила промолчать.

– Что «без них»? Ваши уже вовсю лупцевали бы наших?

– Я устала, Тео. Давай-ка уйдем с улицы, пока нас никто не догнал. За этими стенами нам будет спокойней, как по-твоему?

Да, Кочерыжка права. Не прошло и суток, как он покинул дом Пижмы, а чувствует себя так, будто находится в бегах не меньше недели. Он измучен, напуган и пахнет от него не лучшим образом, это точно. Щельник его за милю учует.

– Твоя правда. Пошли.

Сквозь крепостную стену, футов двадцати толщиной, они прошли по туннелю чуть выше его головы.

– Сторожевой пост на той стороне.

– Слабое место в их обороне, тебе не кажется?

– Видел ты когда-нибудь кондитерские мешочки? Из которых крем или тесто выдавливают?

– Ну, видел, а что?

– Стоит кому-нибудь в сторожевой башне сказать слово, и эти стены сжимаются, а все, что внутри, превращается в жидкое тесто. – Кочерыжка произвела соответствующий звук.

Тео серьезно подумал о том, не дать ли стрекача обратно.

– А случайно это слово никто не может сказать?

– Я о таком не слыхала.

– Ух, уже легче. Откуда ты все это знаешь?

– Приходилось бывать здесь.

Караульный пост, занимавший нижний этаж сторожевой башни в наружной стене, представлял собой причудливую смесь средневековья и современности. Тео с Кочерыжкой оказались в пропускном помещении со стенами из стекла или пластика. В столь поздний час они были единственными по эту сторону барьера, но одетые в форму огры, игравшие по ту сторону в карты, не спешили к ним подойти. Один наконец соизволил встать и заговорил с Кочерыжкой через щелку, слишком маленькую даже для летунцов. Тео тем временем делал вид, что интересуется брошюрами под названием «Нарцисс – динамичный дом» и «Посетите исторические места Боярышника». Спустя очень долгое время страж отошел к агрегату наподобие пульта связи, сделав попутно очередной ход в игре.

– Они ведь, наверное, документы у нас проверят? И поймут, что я никакой не Маргаритка? – тихо спросил Тео у Кочерыжки. Он слишком устал, чтобы бояться, но все-таки немного побаивался.

– Разве Пижма не дал тебе удостоверения? – удивилась она.

– Нет.

– Ладно, не важно. В сотах я позвонила кому надо. Эти громилы просто перестраховываются. Если она придет, можешь хоть штаны на голову надеть и джигу сплясать, роли не играет.

Ждали они довольно долго – Кочерыжка успела еще раз слетать к окошку-амбразуре и переговорить с охраной. Основной темой разговора, было, очевидно, предложение поднять свою серую задницу и позвонить еще раз. Тео, опасаясь услышать, что ответит на это предложение огр семи с половиной футов в вышину, почти столько же в ширину и с чем-то вроде ручного пулемета на плече – не говоря уж о его не менее хорошо вооруженных сослуживцах, – съежился на стуле у стенда с брошюрами. «Я тут ни при чем – я просто жду, когда мне шлепнут в паспорт рабочую визу».

Но любое напряжение когда-нибудь да проходит, и Тео поймал себя на том, что клюет носом. Проснулся он благодаря Кочерыжке, сильно дернувшей его за бровь.

– Вставай, – велела она.

– Перестань...

– Ты не знаешь, как тебе повезло, парниша. Ее светлость лично пришла за тобой.

Тео разлепил глаза и поднялся на ноги. Сразу за барьером стояла стройная миловидная фея, неотличимая на первый взгляд от всех тех, которых он видел на вокзалах и улицах. Но в ее светло-каштановых волосах сквозила проседь, и Тео, несмотря на весь ее молодой и подтянутый облик, догадался, что лет ей уже немало.

– Превосходно, – смерив его взглядом, сказала она. – Просто чудесно. Какая удача, что мы вас заполучили. – У себя дома Тео отнес бы такую женщину к категории «у этой не забалуешь». Аристократка из тех, что запросто примут роды у жеребой кобылы. – Подумать только, – обратилась она к Кочерыжке, – настоящий смертный!

– Она знает? – слегка удивился Тео.

– Разумеется, я знаю – и просто дрожу от волнения. – Она протянула ему руку. – Прошу прощения за то, что веду себя так негостеприимно, но исследовательский пыл, боюсь, сильнее меня. Добро пожаловать в наш дом. Я леди Амилия Жонкиль. Лорд Нарцисс – мой брат.

Тео не сразу заметил, что на руке у нее надета перчатка – похоже, резиновая. Может, она и впрямь помогала кобыле ожеребиться? Скорей уж единорожице.

– Очень приятно...

– Мне тоже, мастер Вильмос. С тестами мы, конечно, подождем до завтра, но все-таки хотелось бы провести парочку, прежде чем мы уложим вас спать, – и боюсь, что это будет чуть-чуть болезненно.

Кочерыжка улетела далеко вперед, и встревоженный Тео ни о чем не мог ее спросить, а леди Жонкиль между тем взяла его за руку и провела через сторожевую башню в твердыню Нарциссов.

19

ПРАЗДНИЧНЫЙ ВИЗИТ

Утром ветер переместился на северо-восток. С Иса задул свежий бриз, первый вестник далекой зимы, гнувший верхушки деревьев Ардена. Настал канун Мабона, когда многие едут домой, в деревню, чтобы навестить своих. Работники помоложе, не могущие пока позволить себе такую поездку, украшали большой дом кукурузными куклами, желудями и яблочными пирамидками. Месяц, который один санитар смастерил из лозы и бересты, покачивался на ветру над парадной дверью.

В «Циннии» царило волнение, вызванное не только праздником, переменой погоды и прочими заурядными причинами наподобие близкого выхода на пенсию кого-то из хобов или побега одного из близнецов Пиретрум (они неизменно убегали в холмы, и директору приходилось порой нанимать проводника с Черным Псом, чтобы выследить меняющего облик больного). Сестры в коридорах или в перерывах, за чаем с лавандовыми лепешками, перешептывались совсем о другом: к Тихой Деве-Примуле ожидался посетитель. То, что посетитель почти всегда был один и тот же и что он почти всегда приезжал на праздники, отнюдь не делало его менее интересным. Красавец даже по высоким эльфийским стандартам и наследник одного из самых видных домов, он был еще и холост. Поговаривали, что у него есть парочка бастардов, но это не мешало ему со временем вступить в брак. И нет в Эльфландии закона, как заявляла одна из молоденьких медсестер, запрещающего ему жениться на простолюдинке, если он таковую полюбит.

Сестры постарше над этим смеялись. Молодой лорд Примула – не чета фермерской дочке, еще не просохшей от росы Ивняка. Вольно ей относиться к романтическим бредням, что показывают в зеркальнике, с той же беззаветной верой, которую другие приберегают для парламентских дебатов, или межполевых финансовых сводок, или новостей о пограничных стычках между великанами и более мелкими, но более амбициозными горными троллями. И все-таки многие сотрудницы, исключая совсем уж черствых, находили некое очарование в наивной уверенности юной сестрички, что даже большие крылья не могут служить препятствием для брачного союза с одним из Цветков.

– С другой стороны, их и удалить недолго, – говорила она. – Другие это делают постоянно.

– Это уж точно – раз за разом, – подтвердила другая сестра. – Взять хоть мастера Медуницу. У него они всегда отрастают, как ни старайся. – Остальные захихикали. Заведующий любовью у персонала не пользовался и служил частым предметом обсуждения.

– Одинокой девушке больше подходит смертный, – заметила пожилая сиделка. – Буйный, пахучий и волосатый. Красота! Эх, вернуть бы мне пару сотенок.

– В наше время заполучить такого не легче, чем кого-нибудь из Цветков, – возразила еще одна.

– Гляди, девочка: если молодой Примула тобой заинтересуется, как бы кто из юных цветочных леди не напустил на тебя кондратия, – весело предостерегла пожилая. – С одной моей знакомой, что в услужении была, как раз это и приключилось. Не любят они делиться с такими, как мы.

– Я знаю, что этому никогда не бывать, – покраснев, сказала девушка с фермы, – но помечтать-то можно?

– С этим согласились все без исключения. Уж кто-кто, а брат Тихой Девы-Примулы стоит того, чтобы о нем помечтать.


– Эрефина? – сказал он, точно боясь отвлечь ее от чего– то. Она сидела в своем кресле, безжизненная, как статуя. – С Мабоном тебя, дорогая. Это я, Караденус. Я пришел навестить тебя.

Дверь он не только закрыл, но и тщательно запер на щеколду. В коридоре, когда он шел к сестре, собралось необычайное количество медсестер – все они делали вид, что на него не смотрят, но у них это не слишком хорошо получалось. Трудно поверить, что у всех этих женщин вдруг нашлись неотложные дела именно в этом крыле лечебницы. С недавних пор его политические взгляды подверглись кардинальным изменениям – возможно, кто-то из персонала шпионит за ним? Но кто, с другой стороны, мог дать такое указание? У Глушителей есть дела поважнее, чем его обязательные визиты в «Циннию». Его собственный отец? Вряд ли их разногласия зашли настолько уж далеко. Слежка скорее всего – только плод его воображения, но почему тогда они так интересуются им?

– На этот раз я пришел не просто так. – Он наклонился и взял холодную руку сестры в свою. – У меня появились дела, которые некоторое время не позволят нам видеться. – Он наклонился еще ниже и заговорил совсем тихо, словно делясь тайнами с кем-то, способным его понять. – Теперь всюду большие затруднения, особенно в Городе. Ходят разговоры о новой Войне Цветов. – Он закрыл глаза в приступе внезапной усталости. – И боюсь, что слухи эти правдивы. Какие ужасы ожидают нас после стольких лет мира!

Он отпустил ее руку и откинулся назад, изучая ее лицо. Он принуждал себя улыбаться, но это давалось ему с трудом.

– Помнишь, как мы маленькими ездили к родственникам в Очный Цвет? Такой большой дом в холмах Ольшаника? Ты боялась, потому что тебе наговорили, что там водятся мантикоры, а я сказал, что буду тебя защищать. Что я ничего не боюсь. Я тогда только что получил свой первый меч да выучил несколько чар, но твердо пообещал, что не позволю, чтобы с тобой случилось плохое. Никогда.

На некоторое время он утратил способность говорить.

– Мне вспомнился тот старый гоблин, – произнес он наконец. – Помнишь его? Он встретился нам на Огнистой Дороге. Он вез на рынок кроличьи шкурки и позволил тебе погладить своего единорога. – Караденус вернул на лицо улыбку. – Какая ты была храбрая! Единорог шарахался от моего запаха – а может быть, от чар, которые были тогда на мне, и колокольчики на нем звенели вовсю. Но когда подошла ты, он наклонил голову и дал себя погладить. И глаза у тебя сделались большие-большие.

Он снова взял ее за руку и надолго замолчал.

– Я приду к тебе снова, как только смогу, – сказал он, вставая. – Я не забываю. Никогда не забуду. – Он поцеловал ее в щеку, твердую и холодную, как из глины. – И когда день придет, я отомщу за тебя – клянусь Колодезем. – Помедлив, он часто заморгал и поцеловал ее еще раз. – Я люблю тебя, сестра, моя Эрефина. – Она сидела все так же неподвижно, если не считать легких колыханий ее груди. – Прощай.


– Какой же он красивый, – говорила молодая сестричка с фермы. – Но вышел он от нее грустнее некуда, вам так не кажется?

– Поди разбери их, этих Цветков, – сказала другая. – Чисто статуи.

– Нет, я думаю, он все-таки жалеет сестру...

Другая продолжала отмерять в стаканчики эликсир некусайки – в лечебнице близилось время приема лекарств.

– Цветки не расходуют сил на чувства, особенно когда речь идет о женской половине семьи. Просто делают что положено, всем напоказ. Это они умеют.

– И потом она здесь уже столько лет, что пора и привыкнуть, – сказала сиделка постарше. – Все это романтические бредни, дитя мое. Про богатых красавчиков можно навоображать что угодно – они мастера представляться.

– Вы правда так думаете?

– Запомни мои слова, девочка, и не давай себя обдурить. Они правят миром, вся Эльфландия им кланяется – с чего им печалиться-то?

20

В СТАНЕ ВЬЮНОВ

– А это еще что? – Тео подозрительно прищурился на склянку в руках у леди Амилии – та излучала желто-зеленое свечение, как в малобюджетном кино.

– Плакса-вакса-гуталин, – прокомментировала Кочерыжка болтавшая ногами на краю лабораторного стола.

– Ты-то хоть помолчала бы!

– Это совсем не больно, – сказала эльфийская леди, но этому утверждению, на взгляд Тео, недоставало задушевности.

– В последний раз вы говорили, что больно будет совсем чуть-чуть, а мне точно сверло от бормашины в позвоночник всадили. Как же прикажете понимать ваше «не больно»? Как солидную трепку?

– Во всяком случае, не хуже, – заверила леди Амилия. – Лягте, пожалуйста, на живот. Хорошо, что мы не надели рубашку, правда?

– Просто здорово. – Тео взгромоздился на застланный белым стол. Сходство этого кабинета с ветеринарной клиникой не давало ему покоя – спасибо и на том, что тут чисто. Однако он не договаривался изображать из себя подопытного кролика в обмен на безопасность. – Вы так и не сказали, что у вас в этой склянке.

– Пиявка. Мы возьмем у вас немножечко крови.

Тео начал сползать со стола, но леди Амилия ухватила его за руку и не пустила. Ничего себе силища для такой хрупкой дамы! На вид в ней не больше ста десяти фунтов*[24].

– Не нужно сцен, юноша. Он что, в самом деле так плохо разбирается в науке? – осведомилась она у Кочерыжки.

– Пиявки, по-вашему, наука? А дыба и тиски для пальцев тогда что – тестирование?

– Нам просто нужна толика вашей крови для... для еще одного анализа. Нам так редко выпадает случай исследовать такого, как вы.

– Я думал, что смертные посещали этот город довольно часто.

– Ну-у... не так уж и часто. Здесь, во всяком случае, давно уже не было представителей вашего вида, а наука с тех пор значительно шагнула вперед. Это бесценная возможность пополнить наши знания. Перестаньте капризничать и лягте как следует.

– Миледи знает, что делает, Тео, – вставила Кочерыжка.

Он не хотел подводить летуницу, но ведь и она впутала его в эти эксперименты, не спрашивая согласия. Он вытянулся на столе и уставился в стену, совершенно голую, если не считать барельефа со стилизованным нарциссом. Он пытался расслабиться, но чуть не взвизгнул, когда холодная рука леди Амилии коснулась его спины.

– Глупенький, вы ведь только хуже себе делаете, когда напрягаетесь. Не бойтесь, эти пиявки специально выращиваются для научных целей. – Что-то присосалось к нему под лопаткой, и он ощутил укол, вокруг которого быстро распространилось онемение. – Теперь будет легче, – заявила исследовательница. – В их слюне содержится анестетик. Это значит, что...

– Я знаю, что это значит. – Невежливо, должно быть, перебивать фею, занимающую столь высокое положение в обществе, да только он плевать на это хотел. Обращается с ним, как с Чарлтоном Хестоном*[25] на планете обезьян. – «Мы добавим еще пятьсот баксов к вашему больничному счету» в переводе с греческого. Шутка, – добавил он после нескольких секунд недоумевающего молчания.

– Да, конечно. Ну, кажется, наша малышка уже напилась. Кумбер! Еще пиявку, пожалуйста.

– Еще? Почему бы вам не пробурить во мне скважину и не выкачать сразу ведро?

– Хорошая мысль. – Леди Амилия применила силу, чтобы удержать его на столе. – Это тоже была шутка, мастер Вильмос.


Когда она наконец удалилась – не иначе для того, чтобы прочесть маленьким эльфикам лекцию о вреде жевательной резинки, – Тео снова влез в рубашку и брюки. Ассистент миледи, невысокий эльф с кожей цвета ириски и волосами чуть посветлее, остался наводить порядок в лаборатории.

– Сколько я здесь пробыл? Чувство такое, что целый день.

– Сейчас далеко за полдень, – сообщила Кочерыжка. – Есть хочешь?

– Угу. Когда тебе ставят большую светящуюся пиявку, это здорово повышает аппетит.

– Может, помоете руки, пока я еще раковину не вычистил? – предложил ассистент.

Тео потряс головой, и эльф принялся надраивать бронзу.

– Ох и ворчун же ты, Вильмос, – заметила Кочерыжка.

– Что во мне такого интересного? Здесь сегодня перебывало с полдюжины эльфов, и все на меня пялились, хотя слова ни один не вымолвил: Чувствуешь себя, как Человек-Слон.

– Если хотите, я объясню, – сказал ассистент и, кажется, покраснел, насколько позволял рассмотреть цвет его кожи.

Кочерыжка прилетела и побалансировала у Тео на плече, пока он застегивал рубашку.

– Валяй, меня он все равно не слушает.

Маленький эльф был застенчив, но без раболепия, с которым Тео сталкивался то и дело за свое краткое пребывание в доме Нарцисса. Гоблинки-горничные опускали перед ним глаза, бескрылые, но явно невысоких чинов служащие уступали ему дорогу. А у этого в глазах даже огонек какой-то светился, непонятно с чего.

– Дело в том, что... Вы явились к нам из волшебного мира, мастер Вильмос, и мы, наверное, кажемся вам ужасно скучными. Но быть участником этих исследований – большая честь. Вы представить себе не мажете, как это волнует. – Щеки у него стали совсем шоколадные – значит, он действительно покраснел. – Я, конечно, говорю только за себя, но уверен, что и леди Амилии очень интересно, а уж мне-то... – Он остановился перевести дух. – Диплом я защищал по морталогии, но даже не надеялся, что когда-нибудь...

Тео невольно проникся симпатией к этому парню. В нем чувствовалось что-то детское, помимо юного лица и того, что головой он едва доставал до плеча Тео.

– Не могу сказать, что рад служить вашей науке – это не совсем так, – но все-таки доволен, что могу кому-нибудь пригодиться. Тебя как зовут?

– Как зовут? – искренне удивился эльф.

– Я опять что-то не то сморозил? Может, в твоих краях никому не дают имени, пока ты хотя бы одну тыкву в карету не превратишь? – Тео тут же пожалел о своем сарказме, поскольку парень смутился и чуть ли не запаниковал. – Ладно, забудь. Так это ничего, что я спрашиваю?

– Видал, каково это – иметь дело со смертными? – фыркнула Кочерыжка. – Упомяни об этом в следующем отчете. Я бы тебе такого порассказала...

– Я просто... – Ассистент тряхнул головой. – Меня зовут Кумбер. Кумбер Осока.

– Очень приятно. – Тео начал зашнуровывать башмаки. – Так где тут у вас поесть можно? Мне приносили какие-то коржики, но давно уже, утром. Тебя поселили в другом крыле, – сказал он Кочерыжке, – может, там буфет есть?

– Я живу в Нарциссовых сотах под главной башней – наши порции для тебя маловаты. Может, нам удастся покормить тебя в столовой, или тебе прямо в комнату принесут, хотя так обслуживают только шибко важных гостей. Кстати о комнате – ты ею доволен? С утра я не успела к тебе заглянуть.

– Все отлично. Гостиница в Стране Чудес, да и только. Технику я не трогал – у Пижмы я из-за этого чуть дом не спалил.

В глазах у Кумбера снова зажегся огонь.

– Вы знаете графа Пижму?

Тео посмотрел на Кочерыжку – она, похоже, не возражала.

– Вроде того. Останавливался у него на пару дней.

– У него есть любопытные идеи об эфирных парах, совершенно оригинальные. Он не просто любитель в отличие от других цветочных лордов. – Вид у Кумбера после этих крамольных слов сделался виноватый. – Вы читали его труд о круглых и треугольных изречениях?

– Боюсь, последнее время мне было не до того, но теперь прочту непременно. – Кочерыжка дернула Тео за ухо, и он сморщился. – Перестань. Так как насчет еды-то? Обеда, ужина или как это у вас называется?

– Не хотели бы вы... – Кумбер, как видно, вложил в это все свое мужество. Засунув руки в карманы белого халата, он покачался на каблуках и начал сызнова: – Не хотели бы вы пообедать как следует? Сегодня как-никак канун Мабона. Прошу вас обоих оказать мне честь. Здесь в доме Нарцисса, около парка, есть ресторанчик, очень приличный. – Он снова залился краской. – Мне по крайней мере так говорили.

– Я – за, – пожал плечами Тео. – Ты как, Кочерыжка? Тебе Мальчик-с-пальчик свидание на вечер не назначал?

– Ты вульгарен даже для смертного. – Она спорхнула с его плеча и подлетела к Кумберу. – Как я, успею красоту навести?

– К-конечно. Мне все равно уборку надо закончить.

– А мне разрешается выходить? – спросил Тео. – Может, этим Нарциссам в любой момент надо знать, где я?

– Тебя, Вильмос, не они выписывали, а Штокрозы. Сюда тебя приняли по моей просьбе. Тебе повезло, что леди Амилия так интересуется смертными.

– Если этот интерес выражается в пиявках, я как-нибудь обойдусь. – Тео стало немного не по себе оттого, что леди Амилию и прочих Нарциссов так мало беспокоит его местонахождение. – Ты говорила ее светлости, что меня пытаются убить?

– А как же! Это ее как раз и заинтересовало. Ладно, мальчики, я полетела прихорашиваться. Пара часов, и я тут. – Она засмеялась и скрылась за дверью.

Кумбер проводил взглядом ее удаляющиеся крылышки.

– Она просто прелесть. Извините, что я спрашиваю... она... – На щеках эльфа вспыхнул шоколадный румянец. – Она – ваша девушка?


Тео не мог не согласиться, что это лучше буфета. Уютный ресторанчик «Сторожка» помещался в нижнем этаже башни, у похожего на ров углубления, через двор от настоящего сторожевого поста. Ров, освещенный скрытыми серебристыми прожекторами, когда-то, наверное, употреблялся по назначению, но теперь вокруг него вместо часовых или стен рос густой камыш и стояли подстриженные ивы. С декоративных мостиков и скамеек открывались живописные виды. Кормили в «Сторожке» хорошо, хотя Тео не успел еще полюбить эльфийскую кухню – слишком уж много меда, густых сливок и цветочных лепестков.

– Эти усадьбы, наверное, старше самого города? – спросил Тео.

– Думаю, что многие старше. – На втором бокале вина Кумбер немного разошелся и уже посадил на свою серую рубашку пятно от мятного желе. – Я в древней истории не силен. Город начал строиться от первого кургана – еще до короля с королевой, как говорят некоторые, но я в это не верю, – иными словами, он очень стар, очень. Но я почти уверен, что замок Нарциссов всегда стоял на одном месте, и дом Чемерицы тоже, и дом Штокрозы. Должно быть, эти усадьбы просто вбирали в себя более старые постройки.

– Ты говоришь так, точно знаешь это все понаслышке. Разве ты сам не из Нарциссов?

Кочерыжка, чей крохотный столик со стульчиком стоял на большом столе, прыснула и отпила глоток вина из одуванчиков.

– Она смеется, потому что я не Нарцисс, – с извиняющейся улыбкой пояснил Кумбер. – Я вообще не из цветочного дома.

– Я не поэтому смеюсь. Один большой обормот только что свалился в ров, вон там. – Другие посетители ресторана тоже смотрели в окна, как кого-то выуживают из воды.

– Похоже, что это Цирус с друзьями. Цирус Жонкиль, сын леди Амилии. У них довольно... веселая компания. Мы вместе учились в школе, только мне они внимания почти не уделяли.

– Значит, ты не из их семьи? – Тео понравилась оленина, приготовленная просто, но хорошо. Теперь он смаковал вино и думал, курят ли эльфы сигареты или, скажем, сигары – а если да, то где они их берут. – Вот почему, видно, тебя зовут не Титус, не Таурус, не Дольфус или как-нибудь в этом роде.

– Не из их семьи? – сконфуженно хихикнул Кумбер. – Я даже к их виду не принадлежу – я ведь феришер.

– Кто-кто? – Тео отвлекла группа молодых эльфов, с шумом и смехом ввалившаяся в ресторан.

– Феришер. Вы о таких не слыхали? Мы домашние эльфы. Моя мать служила в няньках у леди Амилии. Миледи была очень добра ко мне и всегда давала мне книги, узнав, как я люблю читать. Даже в школу меня послала вместе с собственными сыновьями. Я был первым феришером в академии Большого Кольца.

– Кого я вижу! Старина Кумбер-Бумбер! – завопил кто-то так, что Тео вздрогнул. – С Мабоном тебя! Как это матушка сподобилась тебя выпустить из вашей провонявшей лекарствами клетки?

– Здравствуй, Цирус, – с немного нервной улыбкой ответил Осока. – И тебя с праздником. Зря ты так про лабораторию – мне нравится там работать.

– Кора и корень, кому это может нравиться – работа? Будто мы в школе мало вкалывали. – Высокий молодой эльф схватил стул от соседнего столика, напугав сидевших за ним гостей, и уселся, раскачиваясь, между Тео и Кумбером. Темноволосый, очень красивый, с точеными чертами своей матери – и пьяный вдрызг. – Это кто с тобой, Кумбер, друг семьи?

– Да, – сказал Кумбер и посмотрел на Тео с явным предостережением.

Молодой лорд протянул Тео руку, и Тео пожал ее, не совсем понимая, чего от него ожидают. Если он и допустил промах, то отпрыск дома Жонкиль, видимо, не придал этому значения.

– Очень приятно и все такое. Цирус Жонкиль. Не слушайте, что вон те будут нести, они уже лыка не вяжут. – Он махнул рукой в сторону своих друзей – они покачивались у бара, но благодаря их природной грации Тео только теперь стал постигать разницу между трезвым и пьяным эльфом. – А ваше имя?

– Теодорус, – подсказала вспорхнувшая на плечо Кочерыжка, а Тео повторил. – Теодорус нюх-Маргаритка.

– А, деревенский кузен? Добро пожаловать в большой порочный город. Ваш первый визит, да? Ну и как? Этот парень только что из Рябин, – сообщил он своим друзьям. Те разразились дружелюбными дразнилками в адрес деревенского жителя, а Цирус спросил Тео и Кумбера: – И какие же у вас планы на вечер?

– Мы пришли пообедать, вот и все... – начал Кумбер.

– Ну уж нет, вы оба пойдете с нами – нынче как-никак праздник. – Цирус прищурился, нацелив мутные глаза в некую точку рядом со щекой Тео, и тому показалось, что эльфа сейчас стошнит. – А это что? Кто-то сидит у тебя на плече, Маргаритка.

– Ее зовут Кочерыжка.

– Знакомая вашей матушки, – чопорно пояснила летуница.

– Да ну? – осклабился Цирус. – Тогда поехали с нами, чтобы она ничего не узнала раньше времени.

– Куда поехали?

– В один расчудесный клуб. Совсем новый. Все только о нем и говорят, и будут говорить, пока он не закроется через недельку. Я настаиваю. Я не видал старину Кумбер-Бумбера жуткую уйму времени. – Цирус ухватил Тео за локоть и легко поднял на ноги – хватка у него была материнская. – Поедем в моем экипаже, а прочие пусть как хотят. – Он потащил Тео к выходу. Кочерыжка жужжала вокруг их голов, Кумбер поспешал следом.

– Мы ведь еще не расплатились... – заметил Тео.

– Чепуха. Эй, Иголка, запиши на мой счет! – Сгорбленный старый эльф за стойкой принял это без особого энтузиазма, но и возражать тоже не стал. – Он капризничает, потому что я уже пару месяцев беру у него в кредит, – признался Цирус, увлекая Тео по извилистой дорожке к воротам. – Мать ужасно не любит давать карманные деньги вперед. А шофер-то мой спит, я отсюда вижу! Сейчас он у меня вскочит!

Цирус ринулся к длинному лимузину, припаркованному у самых ворот, а Тео спросил догнавшего его Кумбера:

– Нам обязательно надо ехать?

– Спорить с Цирусом бесполезно, – пожал плечами смущенный Кумбер. – Весь в мать, такой же любопытный. Если откажетесь, он только еще больше заинтересуется вами и начнет задавать вопросы – как в доме Нарцисса, так и за его пределами. Мне еще повезло, что он редко вспоминает о моем существовании.

– Эй вы там, шевелитесь! – крикнул Цирус.

– Мне это не по душе, – сказала Кочерыжка на ухо Тео, – но констеблей можно не бояться, пока мы с ним, – Цветков полиция не арестовывает.

– Меня не арест волнует, – ответил Тео, вспомнив обмякшего на вокзальной скамейке Руфинуса. Но Цирус уже шел к ним нетвердой походкой, размахивая руками и приказывая поторопиться.

– Это все я виноват, – сокрушенно произнес Кумбер.

– Кстати, – сказал Тео Кочерыжке, – «Маргаритку» я понимаю, но зачем ты все время прибавляешь «нюх»? Что это за нюх такой?

– Это значит, что ты бастард. Не смотри на меня так, дубина, – я просто объясняю значение этого слова.


Пока они ехали по городу, Цирус все время болтал, повествуя о каких-то чудаках и связанных с ними забавных историях – Тео, возможно, тоже повеселился бы, если б знал, о ком идет речь, и хоть немножко ориентировался в мире, где все они жили. Герои Цируса, как правило, испытывали приключения не на своей территории, а там, где им вообще быть не следовало. Юмор в рассказах преобладал над опасностью, как в начале «Вестсайдской истории», но в окно автомобиля Тео видел кварталы, напоминающие ему неблагополучные районы Лос-Анджелеса – здесь, похоже, орудовали скорее «Мясники» и «Страшилы», чем «Акулы» и «Ракеты».

– А он вообще где, этот клуб-то? – спросил Тео у Кумбера.

– Не знаю толком. Далеко, наверное, – мы уже на том конце Вечера. Цирус, куда мы едем?

– В Лунный Свет, – небрежно проронил Цирус, и Кумбер встревожился – Тео видел это по его лицу.

– Не к добру это, Тео, – прошептала на ухо Кочерыжка. – Спроси его, как называется клуб.

Тео спросил, и Цирус с улыбкой налил себе еще стаканчик из встроенного в дверцу, бара.

– Вы, наверное, не слышали – его всего пару недель как открыли. «Рождество» называется – то, что надо. – Кумбер вздрогнул, а Цирус засмеялся. – Надо почаще выходить в свет Кумбер-Бумбер. Если тебя от одного названия корежит, что же будет, когда ты увидишь его изнутри?

– Но где он находится, Цирус? Я не слышал ни о каких клубах в Лунном Свете – там только башни и правительственные учреждения.

– В этом-то вся и прелесть. Клуб помещается в цоколе дома Чемерицы.

Маленькая летуница ахнула так громко, что ее услышали все, и у Тео засосало под ложечкой.

– Это плохо? – спросил он шепотом, и она прошептала в ответ:

– Хуже некуда.

– Да бросьте вы, – сказал Цирус. – К чему поднимать такой шум вокруг Чемериц? Только из-за того, что папа у них политик, а наследник малость не в себе? Зато младшие очень даже ничего, хотя и буйные. И каким еще образом кто-то из Нарциссов мог бы попасть в дом Чемерицы?

– Я не хочу туда попадать. – Кумбер сегодня явно выпил больше обыкновенного и в пути стал еще более замкнутым и неразговорчивым. – Они наши враги.

– Враги? Ты веришь во всю эту чушь насчет Войны Цветов? Говорю тебе, этого никогда не случится. В парламенте вечно идет грызня, но скорей гоблины восстанут и перебьют нас всех, чем большие дома пойдут друг на друга. Кстати, эта часть Вечера совсем заплошала, вы не находите? – На улицах виднелись в основном гоблины и прочие эльфы не совсем человеческого вида, вроде разнообразных дунов и боггартов. Стоя и даже сидя на тротуарах в резком серебряном свете фонарей, они провожали экипаж недобрыми взглядами.

Эйемон, вспомнил Тео, писал в своей книге, что Город представляет собой нечто вроде спирали.

– Дом Нарциссов находится в Сумерках, правильно? – спросил он Кочерыжку. – Здесь Вечер, а едем мы в Лунный Свет? Чем дальше, тем темнее, что ли? Должно быть еще что-то вроде Ночи?

– Не будем об этом, – сказала она.

– Почему?

– Потому.

– Перестаньте шептаться, вы двое, – сказал Цирус. – Тьфу ты пропасть, выпивка кончилась. – Он откинулся на спинку сиденья и скрестил ноги. – Что привело тебя в Город, Маргаритка?

– Он приехал со мной, – быстро вставила Кочерыжка. – Никогда здесь не бывал и захотел посмотреть достопримечательности.

– Достопримечательности! – застонал Цирус. – Теперь она потащит тебя на мост Зимней Династии, на Аллею Щеголей и так далее. Не поддавайся. Держись при мне, и я покажу тебе настоящий Город.

– Спасибо, ты очень любезен. – Тео прикидывал, как бы им поскорее избавиться от этого лордика и вернуться в дом Нарцисса. Он совсем не хотел выходить в свет – еще наткнешься на кого-нибудь из настоящих Маргариток. Хорошо бы это был такой клуб, где музыка так наяривает, что все равно ничего не слыхать – знай улыбайся и кивай, когда у тебя что-то спрашивают.

– Кстати, мы как раз въезжаем на площадь Семи Цветов, – заметил Цирус. – Ты, думаю, знаешь все эти эпизоды последней войны с великанами – атака Сладкого Горошка, битва при Сумрачном холме и прочее? – Тео ни о чем этом понятия не имел, однако кивнул с умным видом. – Так вот, все это чушь, особенно в отношении Семи Цветов – я-то знаю, ведь Нарциссы входят в эту семерку. Ну, не всё, конечно, но вот история о том, как ликовал народ, услышав о решении Семерых созвать новый парламент, – точно вранье. Это делалось втайне и только потому, что у них после победы над великанами не хватило пороху перебить друг дружку. А ликовать и вовсе никто не думал, потому что кончина короля и королевы ужаснула всех. Мой двоюродный дед Деревами клянется, что старый Отто Примула так трясся, что не мог договор подписать, и лорду Фиалке пришлось поддерживать его руку.

Тео по-прежнему ничего не понимал, ощущал только некоторый слабый резонанс с тем, что вычитал у собственного двоюродного деда. Мыслить ясно было трудно, и он жалел, что выпил вина. Легкий дождик, взбрызнувший стекла, превратил огни городского центра в размытую картину из серебряных, зеленых и голубых мазков, и снаружи стало заметно темнее, как будто они съехали с освещенной улицы на пустырь, где фонари встречаются редко. Автомобиль замедлил ход и остановился.

– Что там? – спросил Кумбер скорее растерянно, чем нервно, – но у него и причин для беспокойства было куда меньше, чем у Тео.

– Пропускной пункт, – ответил Цирус. Тео смутно различал что-то вроде стены, загораживающей дорогу. Их шофер неразборчиво поговорил о чем-то с охраной, и машина снова двинулась вперед, но уже медленнее.

– Вот вам и дом Чемерицы, – объявил Цирус. – Сумасшедшая семейка, но в стиле им не откажешь.

Тео по-прежнему ничего не видел, но тут молодой Жонкиль щелкнул пальцами, окно опустилось, и внутрь проник дождь. Сморгнув с глаз изморось, Тео увидел огромный светлый шпиль.

Этот предмет был так странен, что не сразу вписался в перспективу. Если бы здание напоминало обычный офисный небоскреб или башню старинного замка, это произошло бы сразу, но оно походило скорее на абстрактную шахматную фигуру – очень тонкую ладью или хищную королеву. При этом шпиль был не цилиндрический, как башни Нарциссов, а четырехгранный, но видимые его стороны казались не совсем прямоугольниками, хотя и начинались как таковые. Здание уходило ввысь вопреки всякому естеству – словно чья-то гигантская рука опустилась с небес, схватила башню за многоконьковую крышу, странно контрастирующую с простыми линиями стен, и утащила, как тянучку, в темное небо. Шпиль освещали искусно расставленные прожектора, в том числе и красные, и во всех его окнах было темно. Он выглядел, как панцирь инопланетного животного, или как череп с сотнями глазниц.

– Мне здесь не нравится. – Это чувство вмещало в себя больше, чем Тео мог выразить, – как будто какая-то холодная глыба вдруг опустилась на него и придавила. Башня до тошноты напоминала что-то – кажется, кошмарный сон? – но он не мог вспомнить, что именно. Он знал только, что ему трудно дышать и что ему не терпится уйти из этого места.

– Оно и неудивительно, – сказала Кочерыжка. – Семью, которая здесь проживает, приятной не назовешь. – Кумбер, глядя в окно, бормотал что-то невнятное – он таки здорово нализался.

– Погодите, вы еще клуб не видели, – отозвался Цирус, наливая себе из другой бутылки. – Вот где по-настоящему интересно.

Тео уже не раз слышал слово «интересно» как от леди Амилии, так и от ее сына – и начинал подозревать, что для него оно означает нечто совсем иное. К примеру, «ужасно». С примечанием «особенно для смертных».

– Мне что-то не хочется больше видеть ничего интересного, – заявил он, но опоздал: машина уже ехала к главным воротам. Тео предчувствовал нечто страшное, но надеялся, что это с ним происходит просто из-за непривычки к эльфийским спиртным напиткам.

Начиналось все даже хуже, чем он думал, – громадные огры светили фонарями в машину, а потом пришлось очень долго ждать. Тео был уверен, что сейчас их всех выволокут, закуют в кандалы, посадят в колодки – или что тут у них еще делают с объявленными в розыск преступниками. Кочерыжка, вся напружиненная, копошилась у него на плече. Тео вспомнил, что шофера в глаза не видел – что, если у них за баранкой сидит мертвенно-бледный щельник, и все это было затеяно, чтобы заманить его, Тео, в западню? Но тут огры расступились, и автомобиль опять двинулся вперед – сначала под дождем, лупящим в лобовое стекло, потом по темному и устрашающе длинному туннелю, выплюнувшему их на подземную парковку секунд за пять перед тем, как паранойя Тео дошла до критической точки. Как в тумане, он вылез следом за Кумбером Осокой, которому этого хотелось не больше, чем ему, – Цирус чуть ли не силой выпихнул их из машины. В гулком, залитом серебристым светом гараже Тео оглянулся, но так и не разглядел водителя за темными стеклами.

Музыка уже давала о себе знать, пока они ждали лифта, – что-то тяжелое ритмично содрогалось над потолком, словно стремясь вырваться на волю. К ним присоединилась еще одна кучка золотой молодежи – все они смеялись и болтали на сленге, из которого Тео ни слова не понимал. Он, как неживой, позволил затолкать себя в лифт.

Двери открылись, и шум ударил в него, как взрывная волна, – грохочущие басы и не до конца воспринимаемые им полиритмы, венчаемые трелями духового инструмента вроде кларнета. Две серые ручищи обшарили его грубо, но бегло и протолкнули навстречу шуму и мигающим огням, в толпу экстравагантно одетых (местами почти раздетых) и поголовно прекрасных молодых эльфов.

Церковь, что ли? Судя по названию, он ожидал чего-то другого, какого-нибудь черного рождественского юмора – Санта в роли серийного убийцы, расчлененные эльфы, черная мишура и обугленные елки. Вместо этого он оказался в, довольно просторной епископальной церкви с подсвеченными витражами. Над скромным алтарем висело большое распятие, от которого даже самые разудалые танцующие пары держались на почтительном расстоянии, хотя распятый Христос не принадлежал к тем истерзанным и окровавленным его подобиям, которые Тео видел в мексиканских церквах. Он хотел сказать что-то на этот счет Кумберу Осоке – вернее, прокричать, – но феришер привалился к нему в полуобморочном состоянии, бормоча:

– Ужас, ужас!

– Его надо вывести отсюда, – ввинтился в ухо голос Кочерыжки.

– Ему плохо из-за выпивки?

– Нет, из-за этого. – Она показала на распятие. – Они все ненормальные тут. Больные.

Он вспомнил, как она просила его не божиться, и понял, что именно христианская символика придает этому месту завлекательно-жуткий характер. Дело не в празднике Рождества, не в страшных игрушках и зарезанных детях, а в религии как таковой.

– Вы куда это? – заорал Цирус, уже со стаканом в руке. – Здорово, правда? А играть пригласили Епископа Сильвера. Сейчас старые музыкальные чары в моде, и за ним все гоняются. Самый крутой музкузнец во всем городе и выдает собственные фантазмы.

Тео покивал, догадываясь, что фантазмы – это прозрачные светящиеся фигуры, парящие над танцполом. Музыка, бесспорно, была интересной – он различал самые разнообразные фрагментарные резонансы и чувствовал, что не все в них доступно слуху. Ему очень хотелось бы разобраться в этом, но не здесь и не сейчас.

– Да, здорово, – проорал он в ответ.

– Принести вам что-нибудь выпить?

– Кумберу что-то нехорошо. – Тео удерживал феришера в вертикальном положении. Ему и раньше приходилось это делать, но он впервые выводил кого-то из клуба по причине избытка святости. – Есть тут другое помещение?

– А ты молодец, сельский житель, – засмеялся Цирус. – Крепче, чем кажешься с виду, а? Наверху вроде бы есть тихое местечко. Я к вам тоже приду, только с друзьями пообщаюсь.

Верхняя комната помещалась как раз над танцполом, и говорить в ней было немногим легче, зато хотя бы распятия не было видно. Тео усадил Кумбера за столик в углу, а Кочерыжка обмахивала феришера крылышками, пока он немного не пришел в себя.

– Извините, – пробормотал он, – но такое мне не под силу.

– Все в порядке, – сказал Тео. – Может, воды принести?

– Нет, покрепче чего-нибудь.

– Ты уверен?

– Так мне легче будет выдержать, – мрачно кивнул феришер. – Сразу все равно не уйдешь.

– Почему бы нам не уехать домой самостоятельно? Поймаем такси или что-то в этом роде...

– А платить чем, парниша? У тебя, думаю, ни единой бирки – а у тебя, Кумбер?

Я все оставил на столе в ресторане. Цирус может пользоваться кредитом, но я-то не наследник Жонкилей. Придется ждать его, чтобы отвез нас домой. Выпить за его счет я совсем не против.

– Поищу официантку, – сказала Кочерыжка и упорхнула вниз через балюстраду.

Группа молодежи, в чьей одежде викторианский стиль смешивался с панковской готикой, заняла столик в другом углу, и в комнате стало куда менее тихо. Тео, нахмурясь, подвинулся к Кумберу.

– Не знаю, что тебе обо мне известно, но я очень не хотел бы... обращать на себя внимание. На пути в дом Нарцисса нас то и дело пытались убить. Мне вообще не следовало приезжать сюда.

– Мне тоже, – вздохнул феришер. – Таким, как я, здесь не место.

– Я просто слишком плохо у вас ориентируюсь, чтобы играть хоть какую-то роль. Помоги мне, пожалуйста. Вся наша задача – сидеть тихо и не лезть на глаза, пока твой Жонкиль не увезет нас отсюда.

– Ясно. – Кумбер попытался приложить палец к носу в знак тайной солидарности, но промахнулся и ткнул себя в глаз. Кочерыжка привела официантку, которая, окинув взглядом Тео и Кумбера, первым делом направилась к другому столику.

– Ну, как вы тут, мальчики? – спросила Кочерыжка. – Получаете удовольствие?

– Я как раз говорил Кумберу, что мы не должны привлекать внимание.

– Насчет этого не беспокойся, – сказал феришер. – Никто тут на тебя и не взглянет. Если ты не из их класса... тем более принадлежишь к другой расе... они пройдут мимо, хоть ты мертвый валяйся на улице.

Подошла официантка, миловидная фея с вызывающе большими крыльями. Только когда она повернулась, записав их заказ на счет молодого лорда Жонкиля, Тео сообразил, что формой ей служит сильно укороченная монашеская ряса.

– Но Цирус вроде неплохой парень, – заметил он.

– Да, для своей породы он вполне приличен. – Кумбер, оправившись от шока, сделался чопорным и отчужденным. – Но другие на тебя и не помочатся, хоть ты огнем гори.

– Если ты не лежишь при этом на дорогом ковре, – завершила Кочерыжка.

– Выходит, на каком бы языке я ни говорил в своем мире, здесь я все равно говорю на эльфийском?

– На общеэльфийском, – уточнил Кумбер, тщательно выговаривая согласные сквозь грохот музыки. Он уже трижды выпивал за счет Цируса и повеселел, зато дикция у него немного ухудшилась. – Это язык, общий для всех эффильских... эльфийских... рас.

Кочерыжка, сама опрокинувшая пару наперстков, хихикнула. Она теперь сидела не на плече у Тео, а на столике.

– Ага, понял вроде бы. Ну, а если бы я у себя говорил, допустим, по-арабски? Нет, лучше по-китайски. Разве не странно, что вы все, с моей точки зрения, будто из ирландских сказок вышли?

– Интересный вопрос. – Кумбер допил свой стакан. – Видишь ли, Тео, мы видим себя не так, как ты видишь. И тебя мы тоже видим не так, как ты себя видишь. Понятно?

– Я что-то сбился.

– Видишь ли, эльфы потсо... постоянно посещали мир смертных. До недавних пор то есть, пока эффект Клевера не положил этому конец. И смертные тоже бывали у нас. И если одни смертные называют нас так, а другие иначе, то это происходит только из-за их языковых различий. Вы говорите «эльфы», другие «пери», китайцы еще как-нибудь. Но есть и другая разница. Один феришер несколько веков назад написал большой труд об этом. Бастион Клеенка. «Глазами смертных» называется. Смертные, пишет он, видят то, что хотят видеть. Не обижайся. – Кумбер икнул и сказал: – Иззвиняюсь.

Тео слушал внимательно – про это он у Эйемона ничего не читал, – но тут лордик за одним из столиков закурил что-то очень похожее на сигарету в длинном мундштуке, и ему страшно захотелось стрельнуть у него такую же. Но нет, нарываться ни к чему. Тео снова сосредоточился на разговоре.

– Значит, почти все эти эльфы выглядят так... как мне представляется?

– В общем и целом. – Кумбер привлек внимание официантки и заказал всем еще по одной, но Тео дал понять, что больше не будет. Он пил только сладкое вино, однако уже на втором стакане захмелел больше, чем ему бы хотелось. – Если бы ты вырос в других дради... тьфу ты... традициях, ты все видел бы и слышал несколько по-другому.

Но Тео ничего больше не слышал. Блондин с сигаретой, рассмеявшись, откинулся назад, и он увидел сидящую за столиком Поппи Дурман.

– Господи Иисусе.

– А мне совсем и не больно, – весело похвастался Кумбер.

– Я тебе сто раз говорила, Вильмос – не делай этого, – прошипела Кочерыжка.

– Вон там сидит девушка, с которой мы ехали в поезде. – Поппи сейчас была одета совсем по-другому – прежний наряд предназначался, видимо, для встречи с семьей. В платье вроде бы и траурном, но с удивительно глубоким вырезом, загримированная, как на сцене японского театра, она хорошо вписывалась в свою компанию, но Тео узнал ее сразу, и в животе у него что-то затрепыхалось. Раскаяние? Или обыкновенная ревность? Поппи прислонилась головой к молодому лорду с сигаретой.

– Меня это не удивляет, – сказала Кочерыжка. – Местечко как раз для нее.

Тео не успел ответить. Говорившая что-то Поппи тоже его увидела и застыла на полуслове, приоткрыв рот и широко распахнув глаза. Это длилось секунду – потом она отвела взгляд, договорила, принудила себя засмеяться. Разговор продолжили другие, и лишь тогда она взглянула на Тео снова. На этот раз у нее в глазах словно дверца захлопнулась: она смотрела так, будто видит его впервые и никогда больше видеть не желает. Через некоторое время она шепнула что-то блондину с сигаретой и вышла, покачивая жесткой широкой юбкой.

– Я на минуту, – сказал Тео Кочерыжке. – Сейчас вернусь.

– Вильмос, не смей... – начала она, но он уже встал и направился к двери.

На лестнице Поппи не было. Он спустился вниз, где ревела музыка, и стал проталкиваться через пульсирующую толпу танцующих. В темных нишах вдоль стены целовались, обжимались, нюхали что-то из кристаллических трубочек и занимались еще чем-то – он не совсем понимал чем, но догадывался.

Поппи он нашел у бара – она ждала своего заказа.

– Здравствуйте, – сказал он, не придумав ничего лучшего.

– Мы знакомы?

На миг он подумал, что обознался из-за макияжа, но потом вспомнил, как сердито и обиженно смотрела она на него через верхнюю комнату.

– Да, Поппи, знакомы. Мы вместе ехали в поезде.

– Не думаю. Я никогда не разговариваю в поездах с кем попало, так что вы, должно быть, ошиблись. – В глаза ему она не смотрела.

– Послушайте, мне жаль, что все так получилось. Я не хотел уходить, меня обстоятельства вынудили.

Глядя на бармена, смешивавшего для нее коктейль, она сказала:

– Я очень не люблю вызывать охрану – у Чемериц она особенно грубая, как вы можете догадаться. По меньшей мере вам ноги переломают. А крылья, которые вы, без сомнения, прячете под этой плохо сидящей на вас курткой, могут и вовсе оторвать.

– Хорошо, я ухожу. – Он сделал глупость, когда пошел за ней, – что от этого изменилось? Остается надеяться, что вызвать охрану она пригрозила для красного словца. Только этого ему сейчас и недоставало. – Я хотел только сказать, что я сожалею и что я ни в чем вам не солгал. Так было надо, вот и все. – Он повернулся и пошел прочь.

– Стойте. Вернитесь.

Он обернулся к ней. Может, она передумала и сейчас кликнет огров? Ее глаза, обведенные красным, смотрели на него до странности пристально.

– А я хочу сказать, – она говорила так тихо, что ему пришлось подойти к ней почти вплотную, – хочу сказать, что ненавижу вас, Теодорус нюх-Маргаритка... или кто вы там есть на самом деле. Слышите? Я пробуду в доме Дурмана еще неделю до отъезда в школу, и не вздумайте ни под каким предлогом звонить мне по моей персональной линии. Потому что я ненавижу вас, мерзкое, ужасное, бессердечное чудовище!

Вслед за этим она вскинула голову и поцеловала его так крепко, что ее зубы лязгнули об его зубы. Когда поцелуй прервался, Тео ощутил вкус крови из собственной прокушенной губы. Поппи плакала.

– Идите теперь. Вы мне весь вечер испортили. – Она вытерла глаза рукавом, размазав косметику, и крикнула бармену: – Проточная вода и черное железо, долго мне еще ждать?

Тео поплелся обратно, слегка одуревший. У самой лестницы кто-то схватил его за руку, и он не сразу узнал Цируса Жонкиля. Молодой эльф опьянел еще пуще прежнего, волосы у него торчали в разные стороны, расстегнутая чуть ли не до пупа рубашка обнажала грудь цвета слоновой кости. Его дикая красота в сочетании с чем-то неуловимым притягивала к себе, и это не имело ничего общего с сексом – Тео по крайней мере надеялся, что не имело.

– А, Маргаритка! Вот ты где. А Кумбер-Бумбер с крохотулей куда подевались?

– Они наверху.

– Вы пропустили уморительное зрелище – один парень, Горицвет, задирал местную охрану. В итоге его унесли на носилках, но он продолжал буянить, даже когда его в больничную карету запихивали.

Тео осознал внезапно, что наверху кто-то вопит – и вопит очень громко, раз его слышно за музыкальным шквалом. В следующий момент что-то ударило ему в лицо и забилось, трепеща крылышками, как испуганная птичка.

– Явился наконец! – крикнула, опомнившись, Кочерыжка. – А, и вы здесь, ваша милость. Я уж отправилась вас искать. С дружком вашим, Осокой, просто сладу нет.

Тео уже сам видел, что Кумбер, явно перебравший свою меру, стоит на столе и выкрикивает что-то юношам и девицам из компании Поппи. Хорошо, что сейчас ее здесь нет – отношения у них достаточно сложные и без нализавшегося феришера.

– Вам повезло родиться в какой надо семье, и поэтому вы думаете, что вы лучше всех! – Кумбер шатался и потрясал указательным пальцем. – Думаете, что все хотят... быть такими, как вы!

– Послушай, Жонкиль, – окликнул молодой эльф с сигаретой, – он с тобой пришел? Тогда лучше уйми его, иначе кто-нибудь обидится, и это будет стоить ему головы.

– Схвачено, Наперсток. Пожалуй, его проще домой забрать.

Но заткнуть рот Кумберу было не так-то просто.

– Я не его собственность! – взвизгнул он. – Вы, бескрылые ублюдки, распоряжаетесь всем, но я вам не принадлежу!

Теперь на него смотрели все, кто был в комнате, и снизу Тео видел, тоже прислушивались – того и гляди позовут охрану. Тео чувствовал, что если Кумбера отправят в тюрьму, то и он там окажется. Не сбежать ли? Какое ему, собственно, дело до этого феришера? Нет, это глупо – куда он пойдет в незнакомом-то городе? Кочерыжка привычно опустилась ему на плечо, и он сказал, почувствовав себя немного увереннее:

– Надо убрать его отсюда, да поскорее.

– У тебя прямо талант говорить то, что и так всем ясно.

Спутник Поппи тем временем вступил с Кумбером в спор – он просто играл с ним, как кошка с мышкой.

– Бескрылые? А разве ты не такой же, как мы? Если крылья тебе так дороги, то где же они у тебя, ты, борец за права угнетенных?

Кумбер, испустив новый вопль, присел, и Тео с ужасом подумал, что сейчас он прыгнет на своего мучителя. Тео и Цирус бросились к феришеру разом, но тот всего лишь поставил на стол стакан, выпрямился и через голову сдернул с себя рубашку. Подоспевшие Тео с Цирусом схватили его за руки, но он отбивался с поразительной силой; ему удалось вырвать руку, которую держал Тео, и он стал вполоборота к чужому эльфу, показывая ему спину с двумя розовыми шрамами.

– Вот они, мои крылья! Отрезаны! Потому что моя мать хотела сделать меня таким же, как вы! А мне жаль их, слышите? Потому что эльф без крыльев... пустое место! Урод, не способный летать!

На этом месте Цирус стащил его со стола, кое-как завернул в рубашку и начал толкать к двери. Тео шел за ними, Кочерыжка ехала у него на плече, как жокей. Остановившись на пороге, Цирус раскланялся с другими эльфами – скорее позабавленными, чем рассерженными.

– Еще один веселенький вечерок в «Рождестве», – сказал он своим спутникам, перекрикивая музыку. – Но этому парню срочно пора домой.

– Когда-нибудь все их дома сгорят до основания, и тогда веселиться буду я, – пробормотал Кумбер, но кроме Тео этого никто не расслышал.

– Что, Осока – в тихом омуте? – продолжал посмеиваться Цирус, когда они сели в лифт.

– Вы всегда меня недолюбливали, – тихо ответил Кумбер. – Все до одного. Пока мы учились в школе, вы знать меня не хотели, даже притворяться не давали себе труда.

Лицо Жонкиля на миг стало удивительно холодным и жестким.

– Полно вздор нести, Осока. Чего ты, собственно, ожидал от нас? Ты ведь, в конце концов, простой феришер.

21

ДОМ ДУРМАНА

Автомобиль, проехав в ворота, покатил по длинной, обсаженной тополями аллее. Почти все окна в нижней части башни были темны, как и следовало ожидать – полночь давно миновала, рассвет еще не настал, и даже наиболее влиятельным семьям полагалось экономить энергию, – но целый ряд окон наверху светился.

«Отец опять работает допоздна», – подумала девушка.

Выйдя из машины, она услышала, как стонут в своем беспокойном сне древесные нимфы. Даже использованные против них могучие чары не в силах заставить дриад замолчать совсем. «Они оплакивают другие деревья, истребленные Городом, оплакивают своих сестер, убитых или лишенных крова, – говорила ей в детстве одна из нянек. – Страшные дела были сотворены здесь». Нянька продержалась у них недолго, но Поппи запомнились ее слова. В эти предутренние часы уличное движение не заглушало плача дриад, и Поппи дрожала, слыша его.

Маландер Наперстянка вышел следом за ней и обхватил ее своими длинными руками, ища ее губы. От него пахло миртовыми пастилками, которые он сосал, чтобы отбить запах пиксова порошка.

– Можно мне войти, милая Поппея? Выпьем с тобой в честь Мабона?

– Я устала, Ландер.

Он поднял бровь и прислонился к машине.

– Ты всю ночь была какая-то странная, Попс. Совсем не такая веселая и занятная, как обычно. – Щелкнув пальцами, он высек огонь, закурил сигарету в длинном мундштуке и выдохнул дым. – Надеюсь, это не навсегда, малютка, – так ведь и заскучать недолго.

Она терпеть не могла, когда он звал ее малюткой. Этим словом пользовался отец в тех давних и крайне редких случаях, когда пытался проявить нежные чувства, – Поппи подозревала, что он просто не дает себе труда вспомнить, к которой из семи своих дочерей обращается. Кроме того, «малютка» напоминала о том неприятном факте, что она на голову ниже всех своих подруг. Поппи напряглась в кольце рук Маландера.

– Извините, если не угодила вам, мастер Наперстянка.

От ее тона он вскинул бровь еще выше.

– Черное железо, какая муха тебя укусила? – Он отпустил ее и потянулся. – Там у дверей торчит Гумми, папашин телохранитель – стало быть; мой старикан толкует с твоим о делах государственной важности. Ты ведь не будешь возражать, если я зайду и предложу подвезти его домой?

– Твой отец наверняка приехал в собственном экипаже.

– Его скорее всего привез лорд Чемерица – последнее, время эта троица неразлучна, как горошины из одного стручка. – Маландер фыркнул. – Им кажется, что, если они не будут лично всем руководить, здесь снова дремучий лес вырастет.

– Я же сказала тебе, Маландер, – я устала.

– Не думай, что кому-то так уж хочется залезть тебе под юбки, Попс, – а мне тем более. В Исе рыбы много, так что не воображай особенно о себе. Я всего лишь хочу спросить, поедет отец со мной или нет.

– Ты своего отца ненавидишь.

– Ну и что? Так даже интересней.

Она пожала плечами, слишком утомленная, чтобы спорить, – но мысль о том, что с ним придется разговаривать, а то и обороняться от него, вызывала у нее дурноту. Маландер Наперстянка порядком надоел ей, да и вся эта ночь была ошибкой. После этих жутких похорон, и гнетущей тишины Рощи, и густого тумана фамильных традиций, и поминок, где об этом паршивце Ориане говорили, как о юном лорде Розе, ей казалось очень заманчивым закатиться куда-нибудь с друзьями. Сейчас она сознавала, что мало кто из ее друзей нравится ей по-настоящему. Встреча с Тео тоже не улучшила ее настроения. Она чуть ли не умоляла его позвонить ей – пристало ли это девушке, занимающей столь высокое положение? Теперь он, должно быть, смеется над ней со своими простонародными приятелями, особенно с этой язвой-летуницей.

Маландер насмешливо отдал честь громадному серому огру.

– Что хорошего слышно, Гумми?

– Моя смена давно кончилась, – проворчал тот.

Поппи скинула черный плащ из паутинного шелка у двери. Он стоил тысячи, но она надеялась, что его украдут или хоть наступят на него – тогда у нее будет предлог поехать в магазин за новым. Ей не хотелось домой. Она ненавидела это место, но и школу возвращаться не очень-то стремилась.

– Кстати, с кем это ты говорила внизу у бара? – спросил вдруг молодой Наперстянка. – Плотный такой, с дурацкой стрижкой? Я его не узнал.

– Ты что? Шпионил за мной?

Он выпустил изо рта дымовое колечко.

– Просто шел в комнату для мальчиков. Ах, как же мы взвинчены сегодня. Новое увлечение, да?

Вопрос и ее собственные безнадежные попытки найти ответ на него еще висели в воздухе вместе с дымом, когда свет в холле мигнул и погас.

– Опять отключение, будь оно проклято! – Маландер затянулся сигаретой, бросив красный отсвет на свои правильные черты. – Эти окаянные энергетики дня не могут проработать, как надо. Пострелять бы их всех через одного – давно пора провести нечто подобное. – Он обнял Поппи за талию. – Не волнуйся, я сейчас зажгу свет.

Между пальцами у него загорелся огонек, и Поппи высвободилась.

– Спасибо, я вполне обошлась бы без твоей помощи.

– Ты сегодня в самом деле странная. Поцелуй-ка меня, и давай помиримся.

Поппи медлила. Она сама толком не знала, чего хочет, и это так приятно, когда тебя обнимают. Ландер не самый худший мальчик в мире, хотя и действует ей на нервы. Но при свете колдовского огонька, который он держал между большим и указательным пальцами, его лицо вдруг показалось ей по-новому хищным – будто этот огонек высветил то, что было раньше скрыто. Он такой же, как его отец, или скоро станет таким. Или как ее отец, разница невелика – еще один из легиона привилегированных, которые перекидывают мир друг другу, как мячик, и распоряжаются жизнью своих женщин и своих слуг с одинаково веселым безразличием.

Королева не стала бы с этим мириться, неожиданно подумала Поппи. Оказывается, все усвоенные в детстве уроки, все эти романтические легенды, над которыми они смеялись с девчонками после собраний «Цветущих веточек», никуда не ушли из ее памяти. И какая разница, правда это или нет? Главное, что сама идея правильна. Королева, когда сердилась за что-то на короля, не склоняла покорно голову. Она бросала его, заводила себе любовников, выставляла его дураком. Если бы лорды Дурман, Наперстянка и прочие прогневили Титанию, она сожгла бы их всех, как кучу опилок.

– Оставь меня в покое, Маландер, – сказала она и пошла от него по темному холлу.

Но он не оставил ее в покое – она слышала позади его шаги.

– Ах, так? Мы хотим, чтобы нас преследовали?

Она могла бы позвать охрану. Одно слово, даже одна сильная мысль, и хоббани напустит на него полдюжины брауни. Она не горничная, чтобы с ней так обращаться, пусть даже это сын одного из ведущих домов. Ее отец лорд Дурман, первый советник. Но в случае скандала он будет долго и нудно читать ей нотации, поэтому лучше не устраивать сцен...

Поппи порылась в памяти, ища подходящие чары. Она не пользовалась ими с тех пор, как убегала из интерната с сестрами Жимолость, Юлией и Кальпурнией, – а когда они возвращались, их каждый раз поджидала мисс Душица. Старушка так злилась, что даже очки у нее запотевали. Поппи прошептала себе под нос заклинание и стала ловить мысль, как ее учили. Мысль была маленькая, блестящая и юркая, как рыба в мутной воде, но наконец Поппи ее поймала.

– Попс! Кровь и железо, ты где?

Она подавила смешок, который выдал бы ее сразу, несмотря на чары, и нырнула под его протянутую руку, успев полюбоваться его досадливым раздражением при свете болотного огонька. Он, однако, уловил ветерок, которым от нее дунуло, и хотел ее схватить, но промахнулся, а она побежала к лестнице – лифт можно вызвать и на следующем этаже.


В лифтах плохо то, что без энергии они не работают. Поппи, по ее подсчетам, взобралась уже на двадцать пятый этаж. Постоянные аварии хоть кого из себя могут вывести, а эта случилась как-то особенно не ко времени. Пару мелких приборов она могла бы включить сама – она не очень прилежная ученица, но способности у нее есть, – однако все лифты работают от главной сети. Чтобы пустить один, понадобилось бы включать все, а это даже отцу не под силу, несмотря на его возраст и опыт.

«Мы пленники в собственных домах», – думала Поппи, хотя и понимала, что немного драматизирует.

– Я пытаюсь подключить аварийную систему, – сказала ей на ухо хоббани – она сообщала это всем, кто был в здании. – Дом начнет функционировать нормально при первой возможности.

Поднимаясь, Поппи миновала нескольких слуг – одни пробирались ощупью, другие светили себе болотными огоньками. Она до того привыкла к всеобщей почтительности, что их поведение должно было показаться ей странным: они чуть ли не натыкались на нее, а кланяться и приседать даже и не думали. Но утомительное восхождение в конце не менее утомительной и полной переживаний ночи лишило ее значительной доли обычной наблюдательности. При этом она недооценивала силу собственного чародейства: ей не приходило в голову, что они попросту не видят ее и не чувствуют, что ее чары все еще держатся.

Дверь открылась легко, при самом слабом нажатии – одно это подсказало бы ей, что энергия отказала, даже если бы в доме не было так темно. Обычно входы в личные покои Дурманов защищались такими мощными чарами, что их и бронированный экипаж не пробил бы, будь он способен подняться на двадцать пятый этаж. Теперь Поппи даже свое тайное домашнее имя произносить не пришлось – входи, пожалуйста. Аварийные зеленые огни тускло освещали идущий от двери коридор. Что-то в нем показалось ей странным, хотя в темноте все странно.

«Мы не просто пленники, мы рабы собственного комфорта. Когда света нет, сюда может войти всякий и сделать все что угодно. Мы так самоуверенны, что даже засовов на дверях не ставим».

Лишь дойдя до середины коридора и увидев перед собой пугающе высокого лорда Чемерицу, светящего себе собственным болотным огоньком, она поняла, что ошиблась. Это служебный этаж, а не жилой. Она чуть не вскрикнула при виде лорда, чернявого, похожего на мертвеца при зеленом свете, – и опять с трудом промолчала, когда он прошел мимо.

Чары действуют до сих пор – ну надо же!

Он задержался, вскинув точеную голову, как будто учуял что-то. Поппи знала, что должна подать голос – быть невидимкой невежливо даже у себя дома, – но что-то в его лице удержало ее с убедительностью взявшей за горло руки. Нидрус Чемерица тряхнул головой, не растерянно, а как бы настраивая свое чутье заново, и отошел к окну в конце коридора. Когда он повернул назад, Поппи затаила дыхание и вжалась в стену, все еще не совсем понимая, для чего это делает. Если он даже поймает ее, то в худшем случае пожурит. Это ее дом, и заколдовалась она не нарочно.

– Что там такое? – В коридор вышел лорд Наперстянка, отец Маландера. – Нападение?

– Если так, то нападению подверглась добрая треть города, – с нескрываемым презрением ответил ему Чемерица. – Всего лишь очередная авария, болван ты этакий.

Огонек Наперстянки съежился, словно лорд получил пощечину.

– То, о чем мы сейчас говорили, немного вывело меня...

– Если ты хочешь сказать, что струхнул, то не трудись – это и так заметно. – Чемерица снова остановился, вертя головой из стороны в сторону. – Однако я чувствую, что здесь кто-то был – и не так уж давно.

Наперстянка его как будто не слушал.

– Право же, я не думаю... Должен быть другой способ...

– Что вы тут делаете? – послышался голос отца Поппи. – Идите сюда и закройте дверь. Хоббани все наладит.

– Идем, Аулюс, – весело откликнулся Чемерица и тут же, как змей, прошипел Наперстянке: – Ты действительно непроходимый болван. – Шепот был достаточно громок, чтобы Поппи, стоявшая в нескольких футах от них, его слышала. – Надо было взять Аконита вместо тебя. Он хоть и сумасшедший, зато не такой трус. Кому они нужны, твои Эластичные? Скоро все это потеряет всякий смысл. Погляди вон туда. Черным-черно, энергии нет, все разваливается И ты прекрасно знаешь, что само по себе ничего не наладится. Вопрос в том, с нами ты или нет. Настало время великих решений – и рискованных, да. Скажу больше, мы с Дурманом рискуем всем, и если ты думаешь, что можешь сейчас пойти на попятный... ты, безусловно, помнишь, что случилось с Фиалкой.

– Нет-нет, я только... может, способ все-таки есть?

– Ты живешь в сказочном мире, если думаешь, что он есть. С тем же успехом ты мог бы быть смертным и летать на луну. Я спрашиваю: помнишь ли ты, что случилось с Фиалкой?

– Да, конечно, но...

– Вспомни заодно о доме Фиалки. Вспомни о пустыре посреди Вечера, где некогда стоял этот дом. О черных обгоревших деревьях. О земле, посыпанной солью.

– Но...

– Думай об этом время от времени, вот и все. А теперь пойдем – хозяин дома ждет нас. – Чемерица взял Наперстянку под руку. Ореолы света, окружавшие их, слились, они вошли в кабинет лорда Дурмана, и в коридоре снова стало темно.

– Я пытаюсь подключить аварийную систему, – оповестила хоббани, и Поппи, чьи нервы были натянуты до предела, на этот раз все-таки вскрикнула. – Дом начнет функционировать нормально при первой возможности.

Поппи поспешно вернулась на лестницу, надеясь, что чары продержатся еще немного и она успеет пробраться к себе в постель, не сталкиваясь со слугами. Ничего, что в доме темно. Лишь бы залезть с головой под одеяло и укрыться на время от этого мира.

«Меня это не касается, – сказала она себе. – Что бы они там ни замышляли, меня это не касается.

Ненавижу этот дом».

22

STATUS QUO ANTE [26]

Заснуть после столь бурного вечера было нелегко. В конце концов это ему удалось, но лучше бы он, пожалуй, вообще не ложился.

Ему – впервые в этом мире – приснился знакомый кошмар. По правде сказать, он думал о нем весь вечер, как только увидел бледную, как кость, башню Чемерицы.

Сон во многих отношениях повторял прежний. Тео, заключенный в собственном теле, делил его с кем-то другим, и вокруг него клубилась какая-то мгла, только на сей раз это был не туман, а дым. Он смотрел вниз с вершины высокого здания, огромные звезды пылали совсем близко, и в воздухе пахло гарью. Темный Город внизу освещали кое-где красные огни пожаров. Оттуда доносились крики, слабые, как мяуканье котят, и он, что было хуже всего, наслаждался чужими страданиями, наслаждался ужасом, царящим на темных улицах. Тот, другой, завладел им целиком, и каждый вопль заставлял его содрогаться от удовольствия. Это было как секс – лучше, чем секс, потому что он, вернее, тот другой, завладевший его телом, распоряжался целым миром по собственному усмотрению.

Дрожащий, весь в поту, совершенно беспомощный, он проснулся и с благодарностью увидел себя в своей комнате в доме Нарцисса. На его вопрос о времени хоббани туманно ответила, что уже за полночь. Он, кажется, начал привыкать к тому, что эльфы и их дома живут не по точному времени.

Сердце все еще колотилось, и Тео знал, что заснет теперь не скоро. Он попросил зажечь свет и налил себе в ванной воды, заново удивляясь обыкновенности всего окружающего – точно он ночует не в волшебном замке, а в отеле средней руки. Вода и в умывальнике, и в унитазе (он спустил ее ради эксперимента) струилась исправно и даже не закручивалась против часовой стрелки, как, по рассказам, бывает в Австралии. Хорошо еще, что поперек сиденья не наклеена полоска с надписью: «Дезинфицировано ради вашей безопасности».

Хотя мятные таблетки на подушке пришлись бы кстати.

«Ладно, нечего делать вид, что тебе весело. Несмотря на ординарность обстановки, место это странное, очень странное». И кто-то здесь – не сказать бы «что-то» – хочет его убить. Правил он не знает, и друг у него только один, да и тот ростом с шариковую ручку.

Он достал из кармана куртки тетрадь Эйемона. И тетрадь, и куртка имели немного помятый вид, на страницах остались следы водяных капель. Он был уверен, что из родного мира его выдернули именно из-за книги, но пока что никто ее не потребовал и даже не спросил про нее, хотя он в одном только доме Нарцисса говорил о ней и леди Амилии, и Кумберу Осоке.

Тео до сих пор толком не понимал, как тут у них все устроено. Может, книга прояснит что-нибудь, если перечитать ее заново? В первый раз он на многое не обращал внимания, потому что думал, что это фантастика, – разве могла другая возможность прийти ему в голову?

Как будто ему дали инструкцию по укрощению львов, не предупредив, что вскорости его намажут салом и скинут на парашюте в африканский вельд.

Самое досадное то, что никакая это не инструкция. Ни словарика технических терминов, ни руководства по здешнему этикету. Записки путешественника, до того поверхностные и неполные, что зло берет!

Тео пролистал тетрадь, пропустив факты из ранней автобиографии автора. Он сам не знал, что ищет, но все несколько суток, прошедшие со времени его перехода, или как это у них называется, ему казалось, что он разбирается в происходящем все хуже и хуже. Родовые леса Шпорника, как ни странно, хоть как-то отвечали его представлениям о стране эльфов. Теперь-то ясно, что это всего лишь заповедник, где богатый землевладелец предается охотничьим забавам. Настоящая Эльфландия – здесь, в этом огромном городе – по крайней мере большая часть ее населения живет, кажется, именно здесь. Но современные веяния, с другой стороны, затрагивают и другие районы – классовая борьба, власть капитала, технический прогресс...


Современная Эльфландия является олигархией, и знатные семьи существовали в ней всегда, но лет двести назад, насколько я могу судить, здесь произошли значительные перемены – точнее не скажу, поскольку время в Эльфландии – понятие весьма скользкое, особенно по сравнению с нашим миром.

Раньше Эльфландия была абсолютной монархией, и управляли ею, как отражено в наших балладах и сказках, король и королева. Шекспир назвал их Обероном и Титанией, но у них есть и другие имена, например Гвинн ап Надд и Мэв (или Маб). У них множество имен и в то же время нет никаких, ибо это единственные король с королевой на памяти эльфов – так и город, названный мной Новым Эревоном, у них называется просто Город, поскольку других крупных городов здесь нет.

Как бы там ни было, во время последней Великанской войны, когда народ Нового Эревона сражался с пришельцами «из Страны Великанов» (единственное объяснение, которого я сумел добиться), с королем и королевой приключилось что-то неладное. Общее мнение гласит, что великаны убили их в буквальном смысле слова, но я слышал и другие версии: например, что они умерли сами, совершив некое колоссальное усилие, спасшее Город и обеспечившее победу над великанами. Есть песня о том, как одетые в броню великаны приближаются к сердцу Эльфландии, круша и сжигая все на своем пути, – если ей верить, они были пострашнее самых мощных боевых машин нашего мира. Так или иначе, эльфийские монархи пали в последней битве среди руин своей крепости (называемой почему-то словом, которое переводится как «собор», а не «дворец» или что-то в этом роде), а бразды правления перешли к группировке, известной как Семеро Семей. Семь этих наиболее сильных кланов героически (или оппортунистически, по мере цинизма историка) не позволили государству распасться в условиях вакуума, последовавшего за кончиной короля и королевы.

Вся знаменитая Семерка – Нарцисс, Штокроза, Примула, Чемерица, Дурман, Фиалка и Лилия – к тому времени уже входила в число самых могущественных родов, и все они имели обычные для аристократов склонности: Чемерица и Нарцисс занимались науками, каждый на свой лад, Фиалка и Лилия – изящными искусствами, Дурман – коммерческими делами, Штокроза и Примула – политикой. При этом их объединяла общая черта – желание править страной. Когда первоначальная паника улеглась и порядок восстановился, они, повинуясь воле народа, воссоздали Цветочный Парламент, но реальная власть осталась – и по сей день остается – в руках этих кланов и их ближайших союзников.


Когда Тео дочитал до этого места, погас свет.

Сначала ему показалось, что случилось самое страшное: кто-то обнаружил, что он получил информацию, которую не должен был получить, и сейчас явится за ним, – но потом вспомнил такое же происшествие в доме Пижмы и различные комментарии относительно здешних энергетических проблем. Вскоре голос хоббани сообщил, что все необходимые меры для устранения аварии приняты. Тео не мог отвязаться от мысли, что сидит в кромешной тьме в чужом и чуждом доме, где водятся огры и существа пострашнее, но все-таки немного воспрял духом – и вскрикнул совсем негромко, когда в дверь постучали.

– Кто там?

– К вам Кумбер Осока, – доложила хоббани, даже во время затемнения не забывавшая о своих обязанностях.

– Это я, Кумбер, – подтвердил феришер из-за двери.

Он принес с собой свет – сферу величиной с большой мраморный шарик, не освещавшую почти ничего, кроме его собственного удрученного лица.

– Извините за беспокойство, мастер Вильмос. Хоббани сказала, что у вас свет – еще до того, как он погас.

– Пожалуйста, зови меня Тео. И проходи. Как самочувствие?

– Вы подразумеваете, после пьянки? Ничего. Утром будет хуже – хорошо, что уже Мабон, и леди Амилия не ждет, что я выйду на работу. Зато мое поведение в клубе крайне угнетает меня. – Он вошел в комнату, отказался в приступе раскаяния от предложенного стула и сел, скрестив ноги, на ковер.

– Бывает. Всем время от времени надо расслабиться. Если тебя, конечно, за это не казнят или что-то вроде этого, – подумав, добавил Тео.

– В Колодезь за такие речи не отправляют – если ты не гоблин, конечно.

– Это хорошо. То есть для гоблинов плохо, но я рад, что тебе ничего не будет.

Феришер кивнул. Даже неяркий свет его волшебного фонарика позволял рассмотреть, как он несчастен. Тео думал о Кумбере как о недавнем выпускнике колледжа, но он вполне мог быть в пять или в десять раз старше. Попивая воду из стакана, Тео ждал, когда феришер заговорит. Ждать пришлось долго, и Тео наконец спросил сам:

– И часто у вас случаются такие аварии?

– Чем дальше, тем хуже. Энергостанции испытывают затруднения – у лорда Нарцисса в Ивах три штуки, и везде что-нибудь да не ладится. Это одна из причин предстоящего заседания.

– Вот как? – Тео не совсем понимал, что привело к нему Кумбера. Может быть, феришер просто хотел пообщаться с кем-то, кто не считает его преступником. – Какого заседания?

– Так вы не слышали? – поразился Кумбер. – Никто вам не говорил? .

– С чего кто-то стал бы говорить мне о чем-то?

– Потому что вы – один из пунктов повестки дня.

– Чего?

– Леди Амилия вчера так сказала. Лорд Нарцисс знает, что другие дома пытались залучить вас к себе, и ваше пребывание у него рассматривает как определенный козырь.

– Козырь? – Тео похолодел. – Ты хочешь сказать, они намерены заключить сделку? Отдать меня тем, кто за мной охотится?

– Нет-нет, – поспешно заверил Кумбер. – Это просто невообразимо – хотя бы потому, что леди Амилия сильно в вас заинтересована. Но лорд Нарцисс, зная, что Чемерица, Дурман и прочая компания тоже интересуются вами, решил, очевидно, заставить их немного поволноваться. Они ведь не знают, какими секретами вы успели с ним поделиться. Я, кстати, простить себе не могу, что позволил Цирусу вытащить нас отсюда, да еще в дом Чемерицы – безумная затея! Ваша подруга Кочерыжка заблуждается: хозяевам этого дома ваша судьба совсем не безразлична – по крайней мере пока вы представляете для них ценность. И если бы с вами за пределами этой усадьбы что-то случилось, в этом скорее всего обвинили бы меня. – У Кумбера был такой вид, будто он съел что-то нехорошее.

«Погоди-ка, – подумал Тео. – Дурман тоже за мной охотится, так? А Поппи об этом знает?»

– Что-то я не въезжаю, – сказал он вслух. – Этих плохих парней волнует, что я расскажу Нарциссу какие-то секреты? Что еще за секреты? Я ничего такого не знаю. Зачем я им всем сдался? Они ведь не любят смертных!

– Вот об этом я и хотел поговорить с вами, маст... Тео. Я чувствую себя ужасно из-за того, что вам ничего не рассказывают. Мне известно не так уж много, но одну очень важную вещь я знаю – и вы тоже должны узнать. – Кумбер набрал воздуха. – Можно попросить стакан воды? У меня во рту как чудо-юдо расположилось.

– Само собой. – Ванная с краном была в двух шагах, но Тео успокоился, только когда феришер вернулся и снова уселся на пол. В кино тех, кто знает нечто важное, всегда пристреливают или закалывают до того, как они успевают это важное сказать.

– Так вот, – начал Кумбер, – прежде всего, никакой вы не смертный. Вы такой же, как мы.

– Что? – Тео не поверил своим ушам, но ему вдруг стало трудно дышать. – Ты шутишь. Ты ведь шутишь, да?

Кумбер упрямо потряс головой.

– Не знаю, почему они вам не сказали, но это правда. Я видел результаты анализов. Все они приближаются к нижней границе нормы, но вы точно не смертный. Другому толкованию это не поддается. И я слышал, как леди Амилия говорила о вас со своим братом.

– С братом? – не понял Тео.

– С лордом Нарциссом. Она позвонила ему, как только получила первые результаты.

– Но... но... – Тео лихорадочно искал оружие, могущее отразить эту неожиданную атаку. – Выходит, я не человек? Что за чушь! У меня родители есть, как Бог свят!

Кумбер съежился, как от удара, но глаз не отвел.

– Эти смертные просто вырастили вас. Уверен, что они были очень добры к вам, но это не значит, что вы им сродни. Подменыши редко узнают о своем происхождении самостоятельно – и со временем действительно становятся людьми. Если бы вы провели там еще несколько лет, результаты получились бы совсем другие. Особенно если бы что-то ускорило процесс вашей мортализации – женитьба, приобщение к религии, серьезная болезнь... – Феришер даже развеселился немного, когда разговор коснулся его специальности. – Были случаи, когда подменыши в мире смертных разоблачали других подменышей, не задумываясь даже, почему они так уверены, что те, другие – не люди...

«Это просто сон, вот что. Из тех, где все шиворот-навыворот, а ты понимаешь, что так не бывает, но не можешь подобрать ни единого аргумента».

– Погоди, погоди! – замахал руками Тео. Собственный голос доносился издалека, как чужой. – Если я тоже эльф, как они... почему они так мной интересуются? Зачем все эти анализы? Можно было куда быстрее определить, эльф я или нет – без всякой возни с рефлексами и способностью различать цвета...

– Леди Амилия сказала вам правду: им давно уже не попадался такой, как вы. В наше время путешествия между мирами стали большой редкостью. Число подмененных младенцев сильно сократилось, а к нам оттуда, насколько я слышал, никто из них не переходил уже пару веков.

– Но я же чувствую себя смертным, черт побери!

– Вполне естественно – вас ведь так воспитали. Вы чувствуете себя собой, только и всего. Вам попросту не с кем было себя сравнивать.

Тео опять не нашел ответа. Этот новый кошмар побеждал его по всем пунктам.

– А Кочерыжка? Она знает?

– Насколько я понял, нет. Это всплыло лишь после того, как леди Амилия увидела результаты анализов. Ваша подруга, по-моему, не из тех, кто способен умолчать о чем-то подобном.

У Тео нашлась еще куча вопросов, но Кумбер мог ответить далеко не на все. Нет, анализы не могут показать, кто его настоящие родители. Ни о каких громких случаях пропажи детей ему, Кумберу, неизвестно – и леди Амилии, судя по всему, тоже, поэтому происхождение Тео остается загадкой. Подмена маленьких эльфов смертными младенцами когда-то была в большой моде, но теперь почти вышла из употребления, в основном из-за эффекта Клевера.

Тео хотелось плакать, но в то же время он словно висел в вакууме, не в силах вспомнить ту жизнь, которую вел вот только что, до прихода Кумбера. Даже в гуще последних невероятных событий он продолжал ощущать себя самой заурядной личностью. Теперь это ощущение пропало: он буквально не имел понятия, кто он и что он. Какое-то время он сидел молча, терзаемый гневом и растерянностью.

– Слушай, – сказал он наконец, испустив глубокий дрожащий вздох, – я очень тебе признателен и когда-нибудь, возможно, сумею тебя отблагодарить, но не пошел бы ты отсюда сейчас, а? Мне надо побыть одному.

– Конечно, Я понимаю. – Кумбер встал, не слишком твердо держась на ногах. – Извините, но я подумал, что вам следует знать.

– Правильно подумал. – Тео вытолкал феришера в коридор, пытаясь найти еще какие-то слова и не находя их. Лишь захлопнув дверь, он понял, что остался совсем без света.

Он ощупью добрался до кровати и лег. В памяти мелькали какие-то фрагменты, не желавшие складываться воедино: детство, болезнь матери, чудеса, которые он видел здесь, и даже лицо Кэт, бледное и рассерженное. Ему казалось, что эта езда на роликах сквозь нескончаемый хаос длится уже несколько часов.

«Кто я? Откуда я взялся? Неужели вся моя жизнь – только дурацкая выдумка?

– Значит, мой сон об этом? – явилась к нему в темноте непрошеная мысль. – О злобном эльфе, который проснулся во мне и смотрит на мир моими глазами?

– Мама сказала, что никогда не любила меня так, как следовало. Потому что я был не такой, как надо. Ведь так? Она знала.

Она знала».

Свет так и не включили, когда он уснул, перейдя из одного мрака в другой.


Нарциссовы соты помещались под главной башней, в помещении, напоминавшем школьный спортивный зал. Свет уже дали, но верхние светильники горели слабо, а летучий народец мельтешил в воздухе так, что трудно было понять, что они, собственно, делают.

Занимаются ли они тут каким-нибудь нормальным спортом? Как мало он знает о мире, в котором принужден теперь жить, – и об этих вот созданиях, своих сородичах. Но сейчас Тео просто не мог об этом задумываться – весь его мозг представлял собой сплошной кровоподтек. Лучше сосредоточиться на чем-то менее глобальном.

Бедный сноб Руфинус говорил, что состоял в фехтовальной команде, – именно поэтому он считал, что способен справиться со щелъниками. Зря он так полагал. Стало быть, фехтование у них существует, а еще? Трудно представить эльфов играющими в хоккей или футбол. Правящий класс скорее уж посещает загородные теннисные клубы – намного легче вообразить, как они потягивают напитки после матча, в дорогих свитерах, накинутых на плечи. Это тебе не какие-нибудь потные баскетболисты.

– Эй ты, смотри, куда ножищи-то ставишь, – проверещал голосок с сильным акцентом. – Ишь, нашел себе занятие, мирный народ давить!

Тео, застыв, посмотрел себе под ноги. Движение на полу было не менее оживленным, чем в воздухе: пиксы и другие крошечные эльфы входили в соты и выходили обратно бесконечным потоком, как покидающие Гаммельн крысы.

– О Господи... – начал он и осекся. – Извините! Я ни на кого не наступил, нет?

– Только по счастливой случайности. Чем-чем, а грацией ты не страдаешь.

Тео осторожно стал на колени и увидел перед собой существо чуть побольше Кочерыжки, в серо-зеленой форме и всё в шипах – ни дать ни взять игрушечный артишок или ежик. В лапке оно держало ящик с инструментами. «Бог ты мой, – подумал вдруг Тео, – если Кумбер прав, то он мне родня, как и все эти букашки. Ближе, чем мама, биологически по крайней мере». Эта мысль тоже относилась к категории глобальных – он не мог сейчас на ней останавливаться.

– Ты уж извини меня, пожалуйста. Я здесь новенький.

Колючий человечек посмотрел на него внимательно и пожал плечами.

– Бывает.

– Не мог бы ты мне помочь? Я ищу одну девушку, Кочерыжку. Летуницу. Знаешь ее?

– Да ну их ко псам, летунцов этих. Думают, они тут самые главные. Погоди-ка. – Он сунул в рот два пальца, маленькие, как заточенные карандашные грифели, и свистнул трижды – на удивление громко. Тео не знал, что полагается говорить в таких случаях, и поэтому молчал.

Откуда-то сверху к ним спланировал еще один человечек – летунец, насколько мог судить Тео, хорошенький и одетый во что-то вроде тоги. Он посмотрел на Тео с умеренным любопытством и крикнул пешему:

– Чего тебе, голова ежовая?

– Я на работу опаздываю, а этот детина ищет кого-то из ваших. Чуть не задавил меня ножищами-то. Кочерыжкой звать. Знаешь такую?

Летунец снизился на пару футов и заглянул Тео в лицо с пробудившимся интересом.

– Она, кажется, в гостевом крыле остановилась.

– Вот и проводи его туда. Мне аккумуляторные контакты почистить надо, некогда мне тут с вами, – сказал колючий и влился в поток маленьких эльфов, струящийся к входной двери.

– Какой дружелюбный парень, – сказал Тео, и летунец засмеялся.

– Колючки на нем не только для виду. Хогбуны все ворчуны, он как раз еще ничего. Я попробую отыскать ее, а ты подожди здесь. Наступишь еще на кого-нибудь из ежовых голов – им-то ничего не будет, они крепкие, что твоя подошва, а вот ты наколешься. – Он зажужжал крылышками и улетел.


В Нарциссовых сотах имелось собственное кафе – еще одна большая комната рядом со «спортзалом». Самые маленькие столики размером не превышали серебряного доллара, за другими могло свободно разместиться с полдюжины игрушечных солдатиков. Для Тео и эти были маловаты, поэтому он осторожно пробрался в угол и сел на пол, прислонившись спиной к стене. Кочерыжка с чаем и лепешками пристроилась у него на колене. Поздним утром посетителей в кафе было немного, но эти немногие, находя летуницу с ее громадным дружком крайне забавными, хихикали и перешептывались. Тео вспомнились старшие классы средней школы, но даже в наихудшие моменты своих подростковых переживаний ему не доводилось сомневаться, человек он или нет.

– Не знаю, что и сказать тебе, Тео. Правда.

– Ты ничего про это не знала?

– Деревами клянусь, нет!

– Может, Кумбер врет? Или ошибается?

Она задумалась, прихлебывая свой чай.

– Все может быть, только непохоже. Он славный парень и умный, так мне сдается.

– Не чувствую я себя одним из них! Вот не чувствую, и все тут! Даже если это правда, все равно ни фига не понятно. Думаешь, тем другим, которые наняли щельников, я из-за этого нужен? Для экспериментов, как леди Амилии?

– Навряд ли. – Она наморщила лобик. – В одном ты прав, парниша: эта новость мало что проясняет.

– Скажи мне лучше, что здесь делаешь ты?

– Как это?

– А вот так. Я все время хотел тебя спросить, да боялся. Ты мой единственный друг в этом мире. – Он выдавил из себя улыбку. – По правде говоря, там, дома, у меня тоже только один настоящий друг, так что ты в изысканном обществе. – Что сказал бы Джонни, узнав, что Тео – эльф? Он, конечно, не поверил бы в это, но долго бы рассуждал об открывшихся перед Тео возможностях. – У Пижмы ты собиралась проводить меня на станцию, и только. Вместо этого ты поехала вместе со мной, рисковала жизнью, даже у себя в квартире не осталась – и все это ради полузнакомого субъекта, которого скорее всего рано или поздно прикончат... – Взмахнув рукой в порыве жалости к себе, он чуть не смахнул Кочерыжку с колена, и она сердито уставилась на него. – Извини, но я не понимаю. Я, пусть и не по своей вине, влип во что-то очень скверное. Почему ты остаешься при мне и продолжаешь рисковать своей жизнью?

Она доела свой завтрак и смахнула крошки ему на штанину.

– Да, не первый сорт. Лепешечка из гоблинской пекарни, не сойти мне с этого места. Почему, спрашиваешь? Сказать тебе правду, я сама толком не понимаю. Отчасти, может быть, потому... что ты меня сильно удивил, когда мы только встретились. Я ведь никогда раньше человека не видела.

– Но я, получается, и не человек вовсе!

– Перебиваешь ты уж точно по-человечески, не сказать бы по-свински. – Глаза ее снова сердито вспыхнули, и Тео зажал рукой рот. – Вот так-то лучше. Стало быть, я раньше с людьми не встречалась и думала, что они все большие, глупые и подлые. Как великаны. Но ты, при всех твоих недостатках, не подлый.

Теперь, в свою очередь, рассердился он, а Кочерыжка ухмыльнулась.

– Нет, правда. С тобой, конечно, тяжко приходится, но вообще-то ты ничего. И когда я перевела тебя к нам, ты был такой беспомощный...

– Час от часу не легче.

– Ладно, парниша, кое-что хорошее в тебе тоже есть. А теперь слушай внимательно. Мне все это дело с твоим переходом с самого начала не нравилось. Я должна была этого добиться любой ценой. Тот мертвяк только ускорил дело, так что мне не пришлось спорить с тобой или идти на хитрость. Из-за этого я отпускала тебя в Город с тяжелым сердцем, но ты нахамил Долли и облегчил мне задачу. Ну, а на станции все пошло из рук вон плохо.

– Пожалела убогого, да?

– Может, и так, если тебе угодно, – неожиданно серьезно подтвердила она. – Дружба, бывало, и с меньшего начиналась.

Он вспомнил то, что сказал Долли, и ему самому стало противно.

– Ладно, будь по-твоему. Дружба есть дружба, тут ты права.

– Это еще не все. – Она отнесла куда-то поднос и снова опустилась ему на колено. – Я не совсем доверяла Пижме, вот в чем дело. Не то чтобы он хотел причинить тебе зло – я просто не верила, что он печется только о твоих интересах. Один мой брат тоже служил у него на посылках и попал из-за этого в беду. Кожица, самый старший. Это старая история, но теперь у брата только одно крыло работает, вот он и вынужден сидеть дома. Он ведет счета нашей семьи и за нами всеми присматривал, пока мы росли. Кожица исполнял поручения Пижмы в какой-то запутанной политической игре, и однажды чьи-то крутые пиксы его избили. Тебе-то, наверное, это смешным кажется.

– Ничего подобного. Я сам как-то попал в такую же историю, но мне повезло, и дело обошлось без увечий. – Та ночь на автостоянке у бара «Стоп-сигнал» вспоминалась сейчас ему, как событие столетней давности. – Но разве в том, что случилось с твоим братом, виноват Пижма?

– Он, конечно, не приказывал его избивать, просто не предупредил брата как следует, а потом не больно-то огорчился. Маргаритки, конечно, назначили Кожице пенсию, но он бы лучше оба крыла сохранил, чем ее получать.

– Я очень стараюсь понять, – вздохнул Тео, – но каждый раз возвращаюсь все к тому же. Мне говорят, что я не человек, а я всю жизнь пробыл человеком! Как прикажешь к этому относиться?

– Ты ведь не знал, что можно быть кем-то другим. Предположим, тебе сказали, что ты не... как называется твоя страна, Америка? Что ты не американец, а какой-нибудь франк.

– Француз, – машинально поправил он. Она подала ему хорошую мысль, просто он не был готов к такого рода умственной гимнастике. – Все равно я не понимаю. Как такое могло случиться? Меня ведь не усыновляли. Мать рассказывала, как рожала меня в больнице. Я запросился на свет не вовремя, и она двое суток ничего не ела.

– Подменышей никогда не усыновляют. Одного забирают, другого кладут, и готово. Обычно до того, как малыш говорить начинает. Так по крайней мере раньше делалось. Либо настоящий ребенок твоих родителей умер, либо его забрали – а на его место положили тебя.

– Значит, мои настоящие родители... эльфы?

– Резонно.

– И их можно найти? – Не слишком приятная мысль. Тео вдруг вспомнил одну свою блюзовую вещицу, где он утверждал, что его папа был молнией. А этот случай еще тяжелее. Он думал, что быть выходцем из пригорода для среднего класса – это пошло. Знал бы он!

– Попробовать можно. Только в твоем кругу, ты уж извини, не слишком-то носятся со своими родичами. Взять хоть эту, из Дурманов которая.

– Поппи.

– Ну да. Скажем честно, парниша: любящие родители вряд ли стали бы подкидывать ребенка смертным, чтобы потом, возможно, никогда его уже не увидеть. Ведь так?

– То есть встречаться со мной они не захотят?

– Ну, как бы это сказать помягче... Думаю, что нет. Особенно теперь, когда тебя убить норовят. Даже для тех, кому ты нравишься, ты тот еще подарочек...

– Тео Вильмос, – тихо, но с металлическими нотами сказал кто-то у него в ухе, – лорд Нарцисс приказывает вам явиться в аудиенц-зал.

– Что там? – встревожилась Кочерыжка.

– Ты не слышала? Мне приказано явиться в аудиенц-зал к лорду Нарциссу.

– Однако! – Она чуть слышно присвистнула. – Ты идешь в гору, парниша. Знаешь, где это? Лучше уж я провожу тебя, а заодно, может, и сама поприсутствую. Лорд Нарц нечасто показывается на публике.

– Рад, что моя скромная персона хотя бы тебе обеспечивает какие-то волнующие моменты.

– Да уж, – хмыкнула она. – С тобой не соскучишься.

* * *

Аудиенц-зал дома Нарцисса занимал значительную часть двадцать шестого этажа главной башни, и к нему примыкал