Book: Пламя грядущего



Пламя грядущего

Джей Уильямс

Пламя грядущего

Эпоха третьего крестового похода, или

Как англичанин, немец и француз решили вновь завоевать Святую землю

Европа. Краткая хроника конца XII века

Главной европейской «осью напряжения» во второй половине двенадцатого века были отношения между королевствами Англии и Франции. В 1154 году граф Анжуйский, вассал французского короля и сеньор обширной области, граничившей с королевскими землями, вступил на английский престол под именем Генрих II (1133 – 1189), положив начало династии Плантагенетов.

В руках энергичного Генриха, формально оставшегося вассалом французского монарха, оказались огромные владения – Англия и большая часть Франции, а именно: герцогство Нормандия, графство Анжу с подчиненными ей графствами Мэн и Турень и герцогство Аквитанское, отошедшее к Генриху в результате его брака с Алиенор (Элеонорой) Аквитанской, бывшей супругой французского короля Людовика VII (1137 – 1180). Владения английского короля на континенте в шесть раз превосходили владения короля Франции и закрывали французам выход к морю. Таким образом, развитие Франции, преодоление раздробленности были связаны с борьбой против английской короны. Решающий период этой борьбы настал в период правления Филиппа II Августа (1165 – 1223, на престоле с 1180 г.). Открытый конфликт начался вскоре после окончания Третьего крестового похода и в конечном итоге завершился захватом Нормандии, Мэна, Анжу и части Пуату. В руках английских королей остался лишь юг Пуату и Аквитания.

Правление Генриха II Плантагенета (1154 – 1189) было важным этапом английской истории. Генрих провел реформы, укрепившие королевскую власть, – в частности, военную (введены фиксированный срок службы феодалов в пользу короля, а также щитовой сбор – выплата феодалами денег взамен иной службы; этих средств было достаточно для найма рыцарей – таким образом снижалась зависимость короля от феодального ополчения баронов).

Дом Генриха «отличился» в истории жаркими семейными распрями, о которых достаточно подробно сказано в романе. Его сыновья, включая будущего короля Ричарда I, вели постоянную борьбу с отцом и между собой за наследственные права, борьбу, часто вспыхивавшую открытым мятежом против короля. За причастность к заговорам Генрих подверг заключению свою супругу Алиенор. По легенде, короля хватил удар, когда он узнал, что очередной мятеж возглавлен его любимым сыном Джоном, будущим королем Иоанном Безземельным.

Правление другого сына Генриха, Ричарда I Львиное Сердце (1157 – 1199, король с 1189 г.), который провел большую часть своего царствования за пределами страны (в войнах на континенте и в Третьем крестовом походе), оказалось весьма разорительным для Англии: огромные средства ушли на организацию похода, а также на выкуп короля, попавшего в плен к герцогу Леопольду. Недовольство чрезмерными поборами и налогами резко возросло при Иоанне (Джоне) Безземельном (1167 – 1216, король с 1199 г.), младшем брате Ричарда, потерявшем большую часть земель на континенте и под давлением баронов подписавшем Великую хартию вольностей, которая усилила права отдельных феодалов и Церкви.

Германия, в ту пору гордо именовавшаяся Священной Римской империей, была самым крупным государством в Европе и притом – наиболее раздробленным, в отличие от Англии и Франции. За пределами собственно немецких земель лежали страны, находившиеся в вассальной зависимости от империи: Чешское королевство, Северная и Средняя Италия и др. В конце XII и первой половине XIII веков империи принадлежало и Сицилийское королевство на юге Италии. В эту эпоху Германией правила династия Штауфенов. Главными направлениями политики были полное подчинение итальянских городов, захват славянских земель на Востоке и в Прибалтике а также ослабление власти могущественных герцогов Баварии и Саксонии. Наиболее значительными и колоритными правителями были Фридрих I Барбаросса (ок. 1125 – 1190, правил с 1152 г.) и его внук Фридрих II Штауфен (1194 – 1250, с 1197 г. король Сицилии, с 1212 г. германский император) – один из самых образованных людей своего времени. Оба занимались в основном завоевательными войнами в Северной Италии и борьбой с папской властью, за что подвергались отлучению от церкви (о Фридрихе I подробнее сказано ниже). Оба принимали активное участие в крестоносном движении.


Италия также была раздроблена. Главной опорой власти оставались папский престол в Риме со своим отдельным государством и городские коммуны, мощные, как ни в одной другой стране. Города Италии – Венеция, Генуя, Пиза и др. – стали торговыми, финансовыми и культурными центрами всей Европы. Фактически не принимая военного участия в крестовых походах, Италия в лице торговцев и банкиров порой во многом гарантировала материальное обеспечение крестоносного войска.


Жизнь Испании была подчинена Реконкисте – борьбе королевств Кастилии и Арагона с мусульманскими эмиратами арабов, занимавшими всю южную половину Пиренейского полуострова.


Важную политическую роль в Европе стали играть также военно-рыцарские монашеские ордена, образовавшиеся в процессе крестоносного движения. Среди них наиболее крупными были три.

Орден Святого Иоанна Иерусалимского, известный как Орден иоаннитов, или госпитальеров, был создан при иерусалимском госпитале в 1112 г. и оформлен в качестве духовнорыцарской организации в 1120 г. В задачу Ордена входил уход за больными паломниками и охрана паломнических путей. Став мощной «корпорацией», Орден активно участвовал в Политической жизни Европы и Востока. Сохранился до наших дней как Мальтийский Орден, поскольку в 1530 – 1798 гг. резиденция ордена находилась на Мальте.

Орден Бедных Рыцарей Соломонова Храма, известный как Орден тамплиеров, был учрежден Гуго Пайенским и другими французскими рыцарями около 1120 г. с целью охраны паломников, отправившихся в Святую Землю. Со временем Орден стал крупнейшей финансовой и военной «транснациональной» организацией Европы, что привело к его уничтожению в 1312 г. дальновидным французским королем Филиппом IV Красивым.

Тевтонский Орден был преемником братства немецких купцов, созданного во время Третьего крестового похода при осаде Акры в 1191 г. для помощи бедным и больным немцам. В 1198 г. учреждение приняло статус военно-духовного Ордена. Дальнейшая история Ордена связана с его захватническими войнами в Прибалтике и созданием своего государства на славянских землях. Орден был разгромлен польско-русско-литовскими войсками в знаменитой Грюнвальдской битве (1410 г.).


На судьбу православной Византии крестовые походы оказали немалое влияние. Как известно, призыв императора Алексея Комнина к Западу оказать помощь в войне с печенегами, прозвучавший в 1091 г., отчасти обусловил начало всего крестоносного движения. Однако военная сила крестоносцев вызывала большое опасение в Константинополе, и власти всегда спешили как можно быстрей переправить чужое войско в Малую Азию; так было в первых трех походах. Отношение Византии с крестоносцами резко ухудшилось уже в конце правления Алексея Комнина. Затем между империей и государствами крестоносцев на Востоке неоднократно происходили военные столкновения. Главной целью Фридриха I Барбароссы, фактически начавшего Третий крестовый поход, поначалу был захват Константинополя, но этот план вызвал резкое противодействие со стороны Папы, который боялся немецкого могущества.

Эпоха Третьего похода ознаменовалась в Византии как нелегким противостоянием с мусульманским миром, так и внутренними конфликтами. В 1182 г. в Константинополе произошел мятеж, направленный прежде всего против засилья итальянских купцов, подрывавших местное ремесло и торговлю. Опираясь на восстание, к власти пришел представитель боковой линии Комнинов, Андроник I Комнин (1182 – 1185). Захватив трон вопреки желанию крупных землевладельцев, Андроник вынужден был пойти на реформы, смягчающие положение народа. В борьбе с феодалами император также поддерживал византийское купечество. Его политика привела к тому, что крупные феодалы призвали на помощь сицилийского короля Вильгельма II, который вступил в пределы империи и нанес войскам Андроника ряд поражений. Военные неудачи привели к свержению императора с престола: он пал жертвой заговора и был предан мучительной казни. На престол взошел ставленник феодальной знати, трусливый и ничтожный Исаак II Ангел (1185 – 1204). Правление Исаака, закончившееся взятием столицы крестоносцами в 1204 г., а также его преемников было временем крайнего упадка империи.


В Древней Руси, раздробленной на княжества, в этот исторический период наибольшее значение получило Ростово-Суздальское (позднее Владимиро-Суздальское) княжество. Значимыми событиями того времени был захват Киева войсками князя Андрея Боголюбского (1169 г.), довершивший упадок древней столицы, затем – убийство князя заговорщиками (1174 г.) и, наконец, правление его преемника, Всеволода Юрьевича Большое Гнездо (1154 – 1212), сына Юрия Долгорукого (умер в 1157 г.). Став великим князем владимирским в 1176 г., Всеволод успешно боролся с феодальной знатью, подчинил Киев, Чернигов, Рязань, Новгород. При нем Владимиро-Суздальская Русь достигла наивысшего расцвета.

Мусульманский восток

В эпоху крестовых походов христианский мир Европы противостоял в основном исламским государствам Малой и Передней Азии, Ближнего Востока и Северной Африки.

В Малой Азии тюрки-огузы создали султанат, управлявшийся младшей ветвью династии Сельджукидов (1077 – 1307). Отсюда появилось обобщенное название – «сельджуки»[1]. Считая себя, как ни странно, преемниками Римской Империи, сельджуки назвали султанат «Румским» и даже вводили у себя по западному образцу баронские титулы. Сельджуки оказывали постоянное военное давление как на Византию, так и на фатимидский халифат, господствовавший в исламском Средиземноморье, и постепенно захватывали земли обоих государств.

В это время халифат династии Фатимидов, что вела свое происхождение от Фатимы, дочери пророка Мухаммеда[2], переживал упадок. Владевший в X – XI вв. всей Северной Африкой, Сирией и Палестиной, халифат постепенно уступил свои земли на Ближнем Востоке сельджукам. В 1171 г. Фатимиды взяли на военную службу сирийского курда Саладина (о нем см. ниже). Он низложил халифа Адида и провозгласил себя султаном, а духовным главой признал правоверного багдадского халифа. Тем самым он объединил исламский мир, поскольку Фатимиды в исламском понимании фактически были еретиками, исповедовавшими исмаилизм[3]. С воцарением Саладина в Египте утвердилась династия Айюбидов, просуществовавшая до 1250 г. Саладин успешно сражался с крестоносцами и отвоевал у них почти всю Палестину, кроме части побережья, а также Иерусалим (1187 г.). Его власть простерлась также на большую часть Сирии, с городами Дамаском и Алеппо, и Верхнюю Месопотамию. С Румским султанатом у Саладина сложились конфликтные отношения; достаточно упомянуть тот факт, что он даже заключил договор с византийским императором Исааком II Ангелом о совместных действиях против сельджуков и косвенно – против войска крестоносцев. Таким образом, Третий крестовый поход был направлен непосредственно против владычества Саладина.

Особенности европейского общества в эпоху крестовых походов

Напомним читателю еще раз: в государствах Европы сложилась развитая феодальная система. Ее особенности определяют поступки и образ мысли главных героев романа.

Важно отметить, что сложности в наследовании и, соответственно, в несении вассальных обязанностей перед сеньором возрастали пропорционально числу сыновей держателя феода. Поэтому во многих областях Европы стала складываться жестокая система майората, когда феод передавался целиком старшему сыну. Младшие были вынуждены либо идти в вассалы к старшему, либо искать счастья на стороне. Онито и составили наиболее активную часть рыцарей-крестоносцев, стремившихся к завоеванию земель на Востоке.

Вассальные отношения бывали весьма запутанными. Один дворянин мог стать вассалом двух и более господ и приносил вассальные клятвы, запрещавшие ему участвовать в войне против одного из сеньоров. Порой вассалы, чьи силы становились сравнимы с силами сеньоров, начинали войну против господ, предъявив им обвинение в несоблюдении обязательств по отношению к ним.

Так, граф Анжуйский, положивший начало династии Плантагенетов, был наследственным пользователем земель французского короля. Он сам и его дети-наследники, будущие короли Англии, оставались вассалами французской короны. Это во многом и послужило причиной конфликтов между странами, когда политическое могущество вассалов сравнялось с могуществом господ и даже его превзошло.

Сеньорами, имевшими вассалов, становились также иерархи католической церкви, обладавшие большими земельными угодьями. Один из главных героев романа, английский дворянин Артур Хастиндж, является вассалом епископа.

Вассал, в свою очередь, мог передать часть своего феода в пользование другому дворянину, в своего рода «субаренду» – главным образом на условии военной службы. Так сложилась иерархическая система общества. На ее высшей ступени стояли монархи. Ниже стояли герцоги, графы, маркизы – суверены целых провинций, сотен деревень. Подчиняясь вассальным обязательствам (хотя и далеко не всегда), они могли вести на войну несколько тысяч рыцарей. Еще ниже находились знатные дворяне, держатели более мелких феодов, способные вывести на поле брани группу рыцарей. Официального титула эти сеньоры не имели. В ряде областей Европы они именовались баронами; в Германии их называли «герр», в Англии – лордами (бароны в Англии входили в разряд крупных феодалов, поэтому стояли на более высоком иерархическом уровне, чем в Европе). Еще ниже по иерархии находились дворяне, обладавшие одним поместьем. Это и были собственно рыцари (во Франции – шевалье, в Германии – риттеры, в Испании – кабальеро). На нижней ступени стояли оруженосцы. Будучи изначально лишь прислугой при рыцаре, они постепенно стали держателями земли. В Англии звание оруженосца, сквайра, стало достаточно почетным.

Поскольку главной силой крестоносного движения было рыцарское сословие, об основных рыцарских обычаях следует сказать подробнее. Рыцарь – это прежде всего воин. Никто не рождался рыцарем: дворянин становился им посредством особого обряда. Сам король должен был пройти посвящение в рыцари.

Как правило, обучение юного дворянина начиналось с того, что отец посылал его в дом более богатого и влиятельного землевладельца, который принимал к себе подростка в качестве комнатного слуги. Этот период длился обычно от пяти до семи лет. Еще не имея права носить оружие, он начинал обучаться владеть им, ездить верхом, а также постигал начала придворного этикета. В 18 – 20 лет юноша, если был достаточно богат, чтобы нести расходы, связанные с рыцарской службой, вступал в сословие посредством посвящения. Молодой человек, выкупавшись в чистой воде, надевал кольчугу и шлем. Затем его отец или чаще господин (в любом случае это должен был быть человек рыцарского достоинства), у которого юноша был в ученье, вешал ему на пояс меч, после чего сильно ударял юношу кулаком по затылку – это называлось «посвятительным ударом». Посвященный садился на лошадь, брал копье и на скаку поражал заранее приготовленное чучело. Таков был основной обряд, хотя в крайних случаях, особенно в военное время, вся процедура посвящения могла быть сведена к одному удару или же касанию мечом.

Духовенство позднее наполнило обряд (прежде всего – в духовно-рыцарских орденах) «религиозным содержанием», отчасти, несомненно, смягчавшим нравы сословия. Будущий рыцарь после нескольких дней поста проводил в молитве ночь – это называлось «бодрствование под оружием». Утром он присутствовал на церковной службе; при этом его меч, будучи посвященным на служение воле Божьей, лежал на алтаре. Священник благословлял меч со словами: «Услышь, Господи, мои молитвы и благослови Твоею всемогущею десницей этот меч, который слуга Твой N желает носить». После этого новый рыцарь выслушивал речь о своих обязанностях по отношению к церкви, бедным и вдовам.

Третий крестовый поход.

Хроника событий

Октябрь 1187г. Султан Саладин захватывает Иерусалим.

Конец 1187г. Римский Папа Григорий VIII, а после его кончины Папа Климент III призывают к крестовому походу в Палестину. В Англию, Францию и Германию направлены кардиналы с проповедями о «принятии креста».

21 января 1188г. Враждовавшие между собой короли Англии и Франции – Генрих II Плантагенет и Филипп II Август встречаются на границе Нормандии и Франции под древним вязом и, примирившись, принимают обет начать крестовый поход.

Апрель 1189г. Германский император Фридрих I Барбаросса первым выступает в поход, собрав под своими знаменами мощное войско численностью около 100 000 воинов. Путь проходит вниз по Дунаю, через пределы Венгрии к границам Византии. Король Венгрии Бела радушно принимает императора и способствует продвижению его войска.



Июль 1189г. Смерть короля Англии Генриха II в разгар нового конфликта с французским королем. Сын Генриха Ричард, ставший союзником Филиппа II Августа, восходит на английский престол и «принимает крест» (так именовался обет участия в походе).

Император Фридрих движется к Софии. Сербы и болгары предлагают ему союз против Византии.

Осень 1189г. После занятия немецкими войсками Филиппополя, а затем Адрианаполя Фридрих ведет длительные переговоры с императором Византии Исааком II Ангелом. План захвата Константинополя не поддержан Римским Папой, угрожающим Фридриху отлучением от церкви.

Февраль 1190г. Заключение между Фридрихом I и Исааком II мирного соглашения, по которому Византия обязалась переправить немецкое войско в Малую Азию.

25 марта 1190г. Переправа немцев через Босфор.

Апрель – май 1190г. Движение немецкого войска на столицу Румского султаната Иконию, сопровождавшееся тяжелыми лишениями – эпидемиями, нехваткой продовольствия.

18 мая 1190г. Победа Фридриха над сельджукским войском под Иконией. По договору, султан снабжает крестоносцев заложниками и провиантом.

9 июня 1190г. Трагическая гибель Фридриха I Барбароссы на реке Салеф, в Киликии.

Июнь – июль 1190г. Начало совместного похода королей Франции и Англии. Английский флот с пилигримами движется вдоль атлантического, а затем – средиземноморского побережья. Сухопутное войско во главе с Ричардом I движется через Францию к Бургундии, где временно соединяется с отрядами Филиппа-Августа.

23 сентября 1190г. Вторая встреча союзных крестоносных войск: в Мессине, на Сицилии. Кровавые стычки местного населения с англичанами, а также между самими крестоносцами усугубляют раздор между королями, во многом вызванный политической нестабильностью на острове (в 1189 г. умер король Сицилии Вильгельм II, связанный родственными узами с Плантагенетами).

30 марта 1191г. — Филипп-Август в раздражении на союзника, Ричарда I, покидает Мессину и направляется прямым морским путем к крепости Акра.

Апрель 1191г. – Флот Ричарда, отплывший из Сицилии, попадает в бурю. Корабль, на котором плыла невеста английского короля Беренгария Наваррская, выброшен на побережье Кипра. Властитель острова Исаак Комнин (тезка византийского правителя Исаака II), отделившийся от Византии, объявляет ее своей пленницей. Непродолжительная война Ричарда против Исаака завершается захватом острова, что стало главным успехом короля во всем крестовом походе.

5 июня 1191г. – Отплытие Ричарда к берегам Сирии.

8 июня12 июля 1191г. Совместная осада Акры войсками Ричарда, Филиппа-Августа, а также немецкими отрядами, продолжившими свой путь после гибели императора. После взятия крепости между Ричардом и Филиппом-Августом возникает новый конфликт, который приводит к уходу французского короля и возвращению его в Европу. В Акре Ричард оскверняет знамя австрийского герцога Леопольда, что явилось поводом для пленения короля по окончании похода.

Июльавгуст 1191г. Поход Ричарда на Аскалон.

7 сентября 1191г. Победа Ричарда над войсками Саладина при Арсуфе.

Май 1192г. Взятие английским королем крепости Дарум, южнее Аскалона.

1августа 1192г. Успешная оборона Яффы от сарацин.

1сентября 1192г. Заключение мирного договора между Ричардом и Саладином, по которому за крестоносцами осталась лишь часть побережья, а также на трехлетний срок был открыт свободный проход христианских паломников в Иерусалим.

Сентябрь 1192г. Ричард оставляет Сирию и долго выбирает безопасный путь в Англию. Позднее его корабль попадает на мель между Аквилеей и Венецией.

21 декабря 1192г. Ричард Львиное Сердце пленен герцогом Леопольдом неподалеку от Вены и освобожден спустя год с небольшим за огромный выкуп в 150 000 марок серебром.

Главные действующие лица похода

Ричард I Плантагенет, по прозвищу Львиное Сердце– английский король, царствовавший с 1189 по 1199 г. Сын Генриха II, он родился в Оксфорде в 1157 г., воспитывался в Аквитании, провел детство и молодость на юге Франции и был чужд английскому образу жизни. Он получил хорошее образование, любил поэзию, музыку, но при этом был мстителен, коварен и жесток. Худшим его качествам, безусловно, способствовали постоянные семейные распри, интриги и предательства. Он то воевал на стороне отца против мятежных баронов, то сам участвовал в мятежах против Генриха. Ричард, несомненно, был образцом рыцаря – он беззаветно любил охоту, турниры, сражения и опасные приключения. Его царствование примечательно тем, что он практически все время отсутствовал в стране, занятый то крестовым походом (1190 – 1192), то войнами с французскими феодалами на континенте (1194 – 1199), в том числе и с мелкими, совершенно «недостойными» поединка с самим королем. Методы сбора денег на крестовый поход вызывали крайнее недовольство у английских феодалов, которые поставили себе задачу лишить Ричарда трона и возвести на трон его брата, Джона. Именно узурпация власти в его отсутствие стала главной причиной прекращения похода, заключения мира с Саладином и спешного возвращения в Европу, закончившегося пленением. Причиной же пленения Ричарда герцогом австрийским Леопольдом явилось оскорбление, нанесенное герцогу в Акре: Леопольд первым вошел в крепость и установил свой штандарт, а разгневанный Ричард приказал сорвать его и втоптать в грязь. Вернувшись в Англию после выплаты выкупа германскому императору Генриху VI (ему герцог передал короля), Ричард решительными мерами восстановил свою власть и почти незамедлительно отправился на материк, в Нормандию, воевать с баронами. После серии блестящих побед он был смертельно ранен стрелой во время похода против графа Лиможского. Ричард был дважды женат, но не оставил наследника и на смертном одре назначил им своего брата Иоанна.

Фридрих I Штауфен, по прозвищу Барбаросса (Рыжебородый)был одним из самых выдающихся представителей династии Гогенштауфенов. Родился около 1123 г. Он был увенчан в Риме короной Священной Римской империи в 1155 г. и главной своей задачей ставил восстановление древней Римской империи во всем ее блеске. С этой целью он почти три десятилетия с переменным успехом вел тяжелые войны с итальянскими городами Ломбардии, причем его дипломатический талант порой превышал талант полководца. В 1183 г. он заключил с ломбардскими городами мир, признав за ними самоуправление. Фридриху также удалось подавить внутреннее сопротивление могущественных немецких князей. Отношения с папским престолом у него всегда были сложными; он подвергался отлучению от церкви за поддержку антипапы в церковных спорах. Связав узами брака своего сына и наследницу сицилийского престола, Фридрих смог предъявить свои права и на южные области Италии. Организацию крестового похода он провел более тщательно, чем короли Англии и Франции, что позволило ему уверенно противостоять византийскому императору Исааку II Ангелу на его территории, а также провести успешный поход по труднопроходимым землям Румского султаната сельджуков и нанести им ряд поражений. Саладин с тревогой ожидал приближения его войска, куда менее страшась остальных предводителей похода, пребывавших в постоянных распрях. Однако в июне 1190 г. случилась трагедия. Престарелый император решил самостоятельно перейти горную речку Салеф в Киликии, сорвался с камней и захлебнулся.

Незаурядная личность Фридриха вошла во многие легенды и произведения немецкого фольклора и литературы.

Филипп II Август– французский король династии Капетингов, родился в 1165 г. и получил рыцарское воспитание у графа Фландрского. Взойдя на престол в пятнадцать лет, он поставил себе целью укрепление страны и отвоевание у английских королей, своих вассалов, принадлежавших им по вассальному праву французских территорий. Всю свою жизнь он проводил политику собирания земель. В романе Д. Уильямса Филипп выведен явно отрицательным героем – заносчивым, злопамятным, непомерно самолюбивым человеком, к тому же достаточно трусливым. Этот образ не соответствует действительности. Филипп-Август был в высшей степени энергичен, даровит и храбр. Первым делом он занялся подчинением крупных феодалов и, заручившись поддержкой Папы, а также сыновей Генриха II, подавил мятеж своей знати, во главе которого стоял граф Фландрский, пытавшийся сохранить свое ведущее значение в королевстве. Затем, искусно внося раздоры в семейство Плантагенетов, он подготовил решительный удар по их владениям во Франции. Во время Третьего крестового похода он постоянно интриговал против Ричарда, в пользу его брата Джона, который правил Англией в отсутствие короля. После окончания похода и смерти Ричарда он потребовал к суду нового короля Иоанна по подозрению в убийстве племянника (Артура, сына Джеффри; Джеффри, как и Иоанн, приходился братом Ричарду I), а когда тот не явился, обвинил его в нарушении вассальной присяги и в результате победоносной войны отнял у него Нормандию, Анжу, Турен, Мэн и Пуату. Иоанн составил против Филиппа коалицию с германским императором, однако король Франции разбил их в знаменитой битве при Бувине (1214 г.), в которой проявил личную доблесть. Он также провел важные административные и хозяйственные реформы, впервые взяв себе в союзники городские коммуны, враждебные крупным феодалам; создал центральный орган управления смешанного состава – королевскую курию – и объединил финансовую деятельность местных властей в Париже. Несомненно, Филипп-Август был главной политической фигурой своей эпохи. Умер он в 1223 г.

Саладин (Салах ад-Дин Юсуф ибн-Айюб) родился в 1137 г. в Такрите (Месопотамия), происходил из курдской семьи. Его имя означает в переводе «Благо Веры». Целью всей жизни Саладина было объединение исламских земель и «священная война» против крестоносцев, в которой участвовал его отец. Военную карьеру начал у султана Нуредцина, который отправил Саладина вместе с его дядей, Ширкухом, на захват Египта у ослабевших фатимидских халифов, считавшихся еретиками-исмаилитами. После смерти Ширкуха Саладин принял власть над Египтом и, искусно устраняя своих возможных соперников, захватил Сирию и Дамаск, объявив себя султаном (1174 – 1175). После подчинения мосульского атабека Иззеддина (1185 г.) Саладин стал правителем огромных территорий Египта, Сирии и части Месопотамии и направил свой удар на государства крестоносцев. 4 – 5 июля 1187 при Хаттине (Хиттине) он разбил войска коалиции Иерусалима и Триполи, затем взял Акру, Аскалон, а в октябре 1187 г. – Иерусалим. В отличие от крестоносцев, творивших зверства и некогда вырезавших иерусалимское население, он отнесся к пленникам очень гуманно, предложив свободу за выкуп. Дальнейшего успеха в войне с крестоносцами он не смог развить, а во время Третьего крестового похода потерпел ряд серьезных поражений. Вместе с тем он всегда проявлял политическую дальнозоркость и такое благородное мужество, перед которым преклонялись даже его враги-крестоносцы. В Европе появились сервенты, воспевающие его душевные качества, вполне соответствующие характеру истинного рыцаря, что стало само по себе удивительным явлением европейской культуры. После мирного договора с Ричардом султан вскоре скончался от лихорадки (март 1193 г.). Его ближайшие сподвижники обнаружили, что у могущественного повелителя мусульманского Востока не было средств даже на оплату постройки собственной гробницы!

Ги де Лузиньян (ок. 1129 – 1194), король Иерусалима, потерявший свои владения в войне с Саладином. В 1180 г. женился на Сибилле, сестре прокаженного короля Бодуэна (Балдуина) IV. После смерти Бодуэна Сибилла взошла на трон. В битве при Хаттине король Ги, ставший королем иерусалимским, попал в плен и был освобожден за клятву более не поднимать оружие против султана и за сдачу Аскалона. Во время Третьего крестового похода он нарушил клятву и осадил Акру, дожидаясь подкреплений со стороны королей Франции и Англии. После смерти Сибиллы Ги оспаривал право на корону с Конрадом Монферратским, мужем Изабеллы, сводной сестры Сибиллы. После убийства Конрада ассасинами[4] он сделал дальновидный и весьма практичный политический шаг, отдав свой формальный королевский титул Ричарду Львиное Сердце в обмен на власть над островом Кипр. Вся карьера Ги Лузиньянского свидетельствует о его незаурядном дипломатическом и политическом таланте.

Куртуазная поэзия

Главный герой романа Д. Уильямса – молодой дворянин-поэт, трувер. Именно поэзия была главным источником вдохновения рыцарского сословия.

Романтика, показная театральность рыцарской жизни требовали выражения в песне и музыке. Однако кастовая психология рыцарей не подпускала к ним талантов из иных сословий. Первые поэты-рыцари появились на юге Франции во второй половине XI в. Их стали называть трубадурами. Певцы французского севера получили название труверов. В Германии они звались миннезингерами. Преобладающей темой их поэзии было изображение идеальной любви – рыцарского служения даме сердца, ради которой рыцари были готовы подвергаться всевозможным опасностям. Трубадуры и труверы из низших слоев рыцарства больше воспевали радости земной любви, спорили с церковным ханжеством. Поэты-рыцари, как правило, окружали своих меценатов, крупных сеньоров, которые содержали их в своих замках и поместьях, тогда как жонглеры — профессиональные исполнители – разносили песни по всей стране и придавали им широкую известность.

Главными песенными жанрами были кансона, любовная песнь; сирвента, в которой обсуждались вопросы морали, религии, политики, достоинства и недостатки покровителей и друг друга; альба, рассветная песнь; пастурель, песнь, обращенная к пастушке; девиналь, загадка, а также танцевальные песни – эстампида, данса и др. Все жанры имели весьма строгую поэтическую метрику и формы музыкального выражения.

Вооружение

Полное рыцарское вооружение стоило очень дорого. Иметь его могли позволить себе лишь достаточно богатые дворяне. Большинство остальных оставались в разряде оруженосцев.

Оборонительное вооружение – это прежде всего доспех. До конца XI в. основным доспехом служила броня – кожаная или матерчатая одежда, покрытая металлическими бляхами или крупными кольцами. Позднее броню почти полностью сменила кольчуга, одежда из мелких металлических колец, с рукавицами и капюшоном. Кольчуга надевалась через голову. Поначалу доходившая до середины голеней и ниже, кольчуга постепенно укоротилась, и ноги стали защищать кольчатыми поножиями-чулками. Капюшон закрывал всю шею и почти всю голову, оставляя открытым только лицо. Перед сражением рыцарь надевал на голову также шишак, стальной колпак конической формы, снабженный пластиной, защищавшей нос (с конца XII в. эти пластины исчезают). В XIV в., когда полная неуязвимость для ударов превратилась в главную стратегическую задачу рыцарей, вновь появляются тяжелые пластинчатые доспехи, а также – горшковидные шлемы с забралами, ставшие своего рода символом рыцарства. Надо, впрочем, заметить, что шлемы из кованых пластин уже были в обиходе во время Третьего крестового похода. Это вооружение продержалось вплоть до начала XVII в.

Для отражения ударов служил деревянный щит, покрытый кожей и обитый сверху полосами металла. В центре щит был обычно украшен кольцом из позолоченного железа. Округлая форма щита постепенно стала продолговатой; щит удлинился так, чтобы защищать рыцаря от плеч до колен. Его вешали на шею на широком ремне. В момент сражения щит держали левой рукой за внутренние ручки. С XII в. на щитах стали появляться дворянские гербы.

Наступательным оружием были разнообразные мечи и копья, сделанные из ясеня или граба и имевшие ромбовидное острие. Чуть ниже острия прибивали прямоугольную полоску материи – хоругвь, или вымпел, развевавшийся на ветру.

Полностью вооруженный рыцарь был почти неуязвим, превращаясь в живую крепость. Известен случай, когда в одном из сражений король Франции Филипп-Август был повален с коня, но пока враги искали на нем незащищенное место, подоспели вассалы, отбившие у врага своего короля.

Для битвы рыцарю требовался и особый конь, настоящий тяжеловоз. Поэтому дворяне всегда держали в походах по меньшей мере двух коней – для обычного передвижения и для боя.

По сути дела, к вооружению рыцаря вполне можно отнести и его оруженосцев, одетых в менее тяжелые и дорогие доспехи, вооруженных легким щитом, узким мечом, пикой, топором или луком. Они вели боевого коня, несли щит своего господина, помогали ему вооружаться и садиться в седло, а также имели право защищать рыцаря от врагов более низкого, чем у него, происхождения.


Враги крестоносцев – сарацины нападали, как правило, отрядами легкой конницы. Основное вооружение мусульманского всадника составляли кинжал, сабля, круглый щит, иногда лук и стрелы.

На голове у него обычно был шишак, украшенный искусной резьбой – сурами из Корана. Лицо часто защищалось наносником в виде стрелки. Поверх кафтана, как правило, надевалась кольчуга, состоявшая из стальных и медных колец. Существовали кольчуги, у которых каждое кольцо было украшено именами Мухаммеда и его ближайших сподвижников и преемников. Узорами и надписями покрывались также все стальные части доспеха – наручи, набедренники, поножи и пр.



Круглые щиты делались из металла, кожи или дерева, обтянутого кожей. Были и цельнометаллические – ковавшиеся из цельного куска дамасской стали. Использовались и щиты из тростника, сплетенного железными нитями и покрытого отдельными бляхами.

Главным ударным оружием были кривые сабли, которые на Ближнем Востоке обычно носили по-турецки: сабля свободно, почти горизонтально земле, висела с левой стороны тела на шелковой перевязи так, что ее конец смотрел вверх; при этом четверть клинка ниже рукояти обычно оставалась обнаженной.

Лук делался из рогов буйвола. Его носили в особом колчане, пристегивавшемся к седлу.


С. В. РУСАНОВ

От автора

Посвящается Кандиде, с любовью и благодарностью

Читая дневник Дени Куртбарба[5], необходимо помнить, что средневековые хронисты и писцы использовали главным образом римский календарь, разделяя каждый месяц на календы, ноны, иды[6], чему сопутствовали определенные трудности и путаница при счете дней. Я попытался, сверяясь с принятым ныне времяисчислением, сохранить ясность хронологии. Большинству читателей, возможно, не следует обращать внимание на хронологию Дени.

Некоторых читателей, возможно, будут раздражать также устаревшие слова и выражения. Однако исторический роман уже по своей сути является своего рода анахронизмом, поскольку пишется о далеком прошлом. Самое большее, что можно сделать, это создать иллюзию присутствия в некой реальности, как если бы исторический роман был в действительности современным романом, описывающим наше время. Если вследствие этого в тексте вдруг появится современное слово или фраза, читатель без особого труда переведет их про себя на французский эквивалент двенадцатого века, и тогда все покажется совершенно естественным и уместным.

ПЛАМЯ ГРЯДУЩЕГО ДНЯ

Постель из соломы нещадно мне колет бока,

И, Боже, ни пенни[7] в моем кошельке не найдется;

Друзья лучших дней, вас теперь мне уже не сыскать,

Рассеялись все, словно пыль, что по ветру несется.

Не может стать тоньше бумага, тем паче – поэт,

Иначе перо острым жалом его одолеет.

Надежды грядущего дня мне заменят обед,

Пламя грядущего дня меня этой ночью согреет.

Рютбеф[8], 1240 г.


Глава I

ФРАНЦИЯ

О Раймоне Сюрплисе по прозванию Гневный, основателе достославного, но к нашим временам угасшего рода Куртбарб, известно мало сверх того, что он был вассалом Карла Лысого[9] и женился на ведьме. Человек, наделенный необыкновенной храбростью и ужасным характером, он заложил фундамент богатства своего дома скорее всего тем, что заманивал в ловушку путешественников, которые уступали соблазну провести ночь под крышей. Больше тех несчастных никто никогда не видел, да и слухов о них уже никаких не было. Его сын Роже, прозванный Вспыльчивым, сделался первым сенешалем[10] Куртбарба, поступив дальновидно: он изменил королю Одр, которому семья поклялась в верности, и принес вассальную клятву более могущественному Гуго Капету[11]. За это он был вознагражден обширными лугами и лесными угодьями по берегам реки Туе. В «Краткой истории баронов Пуату» сказано, что прозвище Куртбарб Роже получил из-за привычки в приступе гнева выдирать клочья из своей бороды. Но есть еще и такое предание: украв шестерку лошадей у одного из соседей, Гильема из Лудена по прозвищу Леопард, Роже во всеуслышанье похвалялся, будто «побрил бороду леопарду за неимением льва». Гильем, проведав об этом, вспылил: «Я подвяжу ему бороду веревкой!» Как бы там ни было на самом деле, точно известно лишь то, что погиб Роже при весьма скверных обстоятельствах от рук рыцарей, состоявших на службе у кастельянов[12] в соседних замках. С теми кастельянами он тоже не поладил.

В продолжение двух последующих столетий семья процветала. Благополучие повлияло на характер мужчин, стоявших во главе дома; от своих предшественников, вздорных и вспыльчивых, жаждущих побеждать, они отличались своего рода рассудительностью, что выражалось в стремлении жить в комфорте и довольстве. Эти перемены сказались и в прозвищах, которые они получали. В конце одиннадцатого и начале двенадцатого веков один за другим следовали Аймары, Раймоны и Роже, носившие прозвища Осторожный или Толстый вместо Гневный или Вспыльчивый. Раймон IV Мудрый воздержался от участия в Первом крестовом походе. Его сын Аймар Молчаливый, сославшись на мучительную болезнь, протекавшую с осложнениями, не захотел откликнуться на призыв короля Людовика VII[13], собиравшего вассалов под свои знамена. Осмотрительность сеньоров вела к тому, что поместье Куртбарб не расширялось, хотя его обитатели удивительно долго наслаждались миром и процветанием. В последней четверти двенадцатого века ограниченные размеры феода[14] вынуждали наследников, не имевших в своем распоряжении иной собственности, терпеливо дожидаться смерти отца, прежде чем предъявлять права на землю.

У сенешаля Аймара V, который владел поместьем в то время, было четверо сыновей. Трое старших в полной мере унаследовали фамильные черты своих предков и в духе традиции носили имена Роже Медлительный, Жоффрей Ленивый и Раймон Неподвижный. Старый сеньор, хотя ему уже перевалило за семьдесят, не обнаруживал никаких признаков старческой немощи, ибо принадлежал к тому типу худощавых людей, которые с возрастом высыхают, кожа их темнеет, и год от года они становятся все более поджарыми и жилистыми. Старшие сыновья, оправдывая свои прозвища, не считали зависимое положение неприятным для себя. Ожидание их совершенно удовлетворяло. Каждый со своей семьей занимал отдельные покои или часть апартаментов в замке, и поскольку отец должен был содержать их, пока был жив, он созывал их к обильно накрытому столу. Часы досуга между трапезами они заполняли соколиной и псовой охотой или слушали песни бродячего менестреля[15].

Совсем другое дело – четвертый сын, Дени, неугомонный, честолюбивый, деятельный юноша, наделенный поэтическим даром. Блеск золота и серебра пробуждал восторженный отклик в его душе, а кроме того, Дени отличался известной горячностью нрава. Глядя на младшего сына, отец частенько ворчал, что, возможно, в легенде о прабабке-ведьме есть доля истины.

В своем отрывочном дневнике, что велся от случая к случаю, а потому неполном и не отличавшемся отточенным слогом (хотя и очевидно, что эти заметки автор собирался когда-нибудь превратить в хронику своих приключений во время Третьего крестового похода), Дени пишет о себе так: «Я никогда не пренебрегал естественными телесными удовольствиями и вместо того, чтобы лечь спать в одиночестве, жалуясь на усталость, предпочитал пробуждение в приятной компании. Едва я успевал осуществить какую-нибудь затею, как мои глаза начинали блуждать в поисках чего-то нового, а моя матушка говорила обо мне, что я родился не под счастливой звездой, но под кометой. Неизменным было только мое желание научиться сочинять стихи, и даже на это у меня часто не доставало терпения, так что мне легче давались короткие баллады[16], чем эпические поэмы».

Ожидание смерти отца ради права на незначительную часть наследства казалось юному честолюбцу унылым времяпровождением. Тихая, бедная событиями жизнь, какую вели в поместье Куртбарб, была невыносима. Кроме того, он хотел учиться у хорошего наставника, чтобы проникнуть в тайны поэзии, разобраться со столь запутанными материями, как стопы[17] и рифмы, узнать о таких формах стиха, как сирвента и кансона[18], о консонантных рифмах и рифмах смешанных, а также обо всем остальном, что составляет основу трубадурского искусства. Кое-что он перенял у менестрелей, забредавших в замок, кое-что у соседей, которые забавлялись стихосложением, отдавая дань моде. Но примерно в 1180 году – тогда ему было уже около восемнадцати лет – Дени покинул отчий дом и отправился в Пуатье. В этом городе гостил прославленный трубадур Пейре Видаль[19], и Дени подружился с ним, потратив те скудные средства, что имел при себе, на подарки – еду и одежду. Когда же Видаль двинулся в обратный путь, юноша последовал за ним в Тулузу. В течение следующего года Дени постигал основные законы поэтического мастерства: сначала он учился у Видаля, потом у Пейре из Оверни[20] и у других поэтов, живших при дворе Дофина Робера I[21]. Так, путешествуя из города в город, из замка в замок, он перенял образ жизни и получил звание трувера, как именовали поэтов в северных частях Франции, на юге их называли трубадурами. Оба слова восходят к одному корню, который означает «первооткрыватель».

* * *

Дневник Дени из Куртбарба. Отрывок 1-й.

Шестой день до ноябрьских ид, 1187. Сегодня я начал вести эти записи, на основании которых, если будет на то Божья воля, я когда-нибудь напишу свою хронику. Во имя Отца, Сына и Святого Духа, искренне уповая на покровительство добрейшей Матери Божьей и достойного святого мученика Дени[22] – подобно ему, я довольно часто разгуливал, держа собственную голову в руках…

Когда истек срок моего ученичества у Пейре Видаля, короля глупости и предводителя поэтов, я расстался с ним в первую неделю после Пасхи в году 1182 и совершил путешествие в провинцию Овернь. Там я случайно познакомился с Пейре из Клермона и благодаря его связям сумел представиться Дофину Овернскому, тому самому доброму принцу Роберу, о котором ни один поэт не вспоминал без слез радости и сытого умиления. Этот благородный вельможа, хотя и был так беден, что никому и в голову бы не пришло потребовать за него выкуп[23], постоянно считал гроши, стараясь выгадать на всем. Он пришивал новые рукава к старому платью, но тем не менее радушно принимал всех, кто овладел тайнами искусства и умел слагать хорошие песни. В его честь я написал сирвенту, которая начинается так:


Я знаю государя, владения которого залиты солнцем,

Но золотые солнца его казны никогда не светят…

и т. д.


И могу признаться со всей подобающей скромностью, что эту песню до сих пор распевают многие менестрели выше по Луаре. Правда, они не пользуются таким же шумным успехом, какой выпал на долю ее автора. Я не из тех, кто, обладая скрипучим голосом, вынужден нанимать кого-то, чтобы петь вместо себя, я рано научился играть и на арфе, и на виоле[24]. Благодаря этому стиху и моему собственному пению я получил место при дворе и жил там более двенадцати месяцев в мире и согласии, среди множества увеселений, хотя в моем кошельке бренчало едва ли больше пары денье[25]. Мы проводили время, сочиняя стихи, предаваясь играм, развлечениям и рыцарским забавам. Так, к примеру, время от времени выезжали мы поупражняться в метании копья в столб и в кольцо или вступали в состязание, именуемое бехорд – поединок всадников, вооруженных копьями с затупленными наконечниками, – такой вид конной забавы какие-то рыцари на юге переняли у мавров. При дворе Дофина нас было девять труверов, а также приходили менестрели и уходили, откормленные, точно мыши в амбаре. Соблюдая обычай, мы избрали себе дам сердца[26], и если наш стол в некотором роде не отличался разнообразием яств, этого никак нельзя было сказать о любовных играх.

Там я приобрел двух хороших друзей, у которых многому научился. Одним из них был благородный Понс де Капдюэйль[27], барон Пюи Сен-Мари, человек огромного роста и утонченного воспитания. Чтобы ангелы не завидовали его совершенству, Бог наделил его маленьким недостатком: он был так скуп, что пожалел бы для вас и приветствия, только бы не потратить лишних слов. Играя в кости, он частенько занимал деньги у своих соседей, и если проигрывал, то обычно просил прощения и сокрушался, но если же выигрывал, то исчезал из замка недели на две, пока о долге не забывали. Он никогда не играл собственными костями, опасаясь, как бы от частого употребления не стерлись нанесенные на них знаки и костяшки не пришли бы в негодность. Тем не менее он держался с таким достоинством и пленял столь любезным обхождением и столь доброжелательной улыбкой, что, если вы распивали с ним вино в какой-нибудь таверне и он затем поднимался со словами: «Увы, я забыл дома свой кошелек», – вы платили по счету, испытывая признательность, что такой замечательный человек позволяет вам сделать ему столь большое одолжение. Он слагал чудесные кансоны, особенно ему удавались аубады, утренние серенады, которые в его исполнении звучали столь сладостно, что на глазах у слушателей всегда выступали слезы.

Вторым моим близким другом был Пейре из Клермона; поскольку слава о нем распространилась повсюду, стали его называть Пейре Овернским. И хотя он был незнатного рода, но обладал кротким нравом, складной речью и приятной наружностью, несмотря на плохой цвет лица. Этот недостаток, конечно, был следствием нездорового воспитания, какое весьма обычно в домах простых горожан. Его отец был торговцем и, как у них водится, одевал ребенка в красное платье и закармливал сладостями, отчего в юности он страдал угрями и фурункулами. Его песни подобны трелям соловья, но, равно как и птичьи рулады, казались сочиненными на неведомом языке. Понимали их с трудом, а потому я сочинил о нем такой станс[28]:


А о Пейре Овернце молва,

Что он всех трубадуров глава

И слагатель сладчайших кансон;

Что ж, молва абсолютно права,

Разве что должен быть лишь едва

Смысл его темных строк прояснен.[29]


Позже узнал, что некоторые приписывали авторство этих строф самому Пейре. Бог с ним. Я умолкаю.

Дамой сердца я избрал Маурину, жену кастельяна замка Дофина, изящную, темноволосую, жизнерадостную женщину, бросавшую по сторонам соблазнительные взгляды. Она ничего не говорила, ее глаза говорили за нее. Она охотно слушала обращенные к ней речи. И все-таки я никак не мог добиться от нее ни «да», ни «нет» в ответ на мои мольбы о любви. Как часто я слагал стихи в ее честь и пел их для нее, а потом бросался на колени и клялся, что умру от любви к ней! Она же только тихонько кивала головой, словно мысли ее унеслись неведомо куда, с туманной улыбкой дотрагивалась кончиками пальцев до моей руки и говорила: «Ей-Богу, милый Дени, лучше сыграй еще на своей виоле».

Случилось так, что однажды летним вечером все мы вышли из замка посидеть на травке, и госпожа Жанна, супруга Дофина, дабы развлечься, предложила учредить Суд Любви, последовав примеру королевы Алиенор[30], той самой, что вышла замуж за короля Англии. Потом госпожа Жанна возложила на себя обязанности председателя, а также назначила судьями трех своих дам и вслед за тем спросила, хочет ли кто-нибудь представить свое дело на рассмотрение суда по всем вопросам любви. Бернард из Сен-Труа спросил, может ли мужчина нарушить свое слово без ущерба для чести, если он вручил свою любовь даме и поклялся исполнить все, что она потребует, и если притом ее первое же приказание таково, чтобы из любви к ней он больше не говорил ей о любви? После непродолжительного спора, сопровождавшегося смехом, судьи вынесли решение, что мужчина должен неукоснительно следовать закону, записанному в Предписаниях любви[31], который гласит: «Любовь любви ни в чем не отказывает». Следовательно, он не может, не утратив достоинства, отказаться выполнить первое же повеление своей дамы, даже если она захочет, чтобы он бросился в море. Однако госпожа Жанна своим грубым голосом, который больше подошел бы мужчине, промолвила: «Нет, ибо гораздо сильнее закон, который гласит, что воистину не влюблен тот, кто противится непреодолимым желаниям любви. А стало быть, поскольку самое естественное желание влюбленного – говорить о любви, воспевать любовь, шептать признания в любви, ни один мужчина не в силах с полной добросовестностью хранить молчание, и я считаю даму виновной, ибо она пожелала невыполнимого». Тогда все зааплодировали и признали ее решение справедливым.

Остальные также стали предлагать трудные задачи того или иного рода, и все это время я не мог удержаться от того, чтобы смотреть на Маурину взглядом, исполненным нежности. Наконец я смело выступил вперед, воззвал к милосердию суда и попросил составить мнение о моем деле. Я сказал: «Достопочтенные судьи и вы, мадам Верховный судья, я прошу, чтобы суд рассмотрел мою жалобу на некую даму, которая не желает признаться, любит она меня или нет. Ибо, посудите сами, существует ли на свете большая жестокость, чем та, когда дама отказывается дать определенный ответ „да“ или „нет“, но оставляет возлюбленного висеть на длинной веревке, так что временами его ноги касаются земли, отчего он может перевести дух и ложно уверовать в то, что останется жив? Поскольку нет худшей пытки, чем несбывшиеся надежды».

Услышав это, судьи по большей части, разумеется, рассудили, что подобная жестокость заслуживает самого сурового осуждения, Маурина при этом изменилась в лице, однако не подняла опущенных долу глаз и ни разу не посмотрела на меня. Но госпожа Жанна бросила взгляд из-под своих темных, густых бровей на меня и на Маурину, и я понял, что она очень хорошо осведомлена о том, что происходило между нами, и о какой даме я повел речь. Она заговорила: «В каждом случае надлежит исходить из существа самого дела, а об этом деле кое-что не было сказано, то, о чем неизвестно истцу, но известно мне. Суть в том, что означенная дама любима другим мужчиной и отвечает ему взаимностью. Тем не менее, будучи мягкосердечной, она не смогла в этом признаться, а кроме того, верно сказано: не достоин любви тот, кто ведет себя нескромно. Потому при всей своей доброте она не в силах помешать естественному желанию другого человека говорить ей о своей любви, ибо, согласно Предписаниям любви, одну женщину любить двоим ничто не препятствует. А следовательно, я нахожу, что вина не может быть возложена на нее, но проситель должен, если он истинный влюбленный, проявлять терпение и всегда помнить, что влюбленный обязан во всем уступать желанию своей дамы».

И тогда суд постановил, что дама невиновна, а я, хотя и поклонился с улыбкой, был преисполнен ревности. Я твердо решил, что узнаю имя мужчины, которому она отдала свое сердце. Поэтому я посоветовался с Пейре Овернским, чистосердечно рассказал ему обо всем и попросил помочь мне. Когда он узнал, что я имел в виду именно донну Маурину, он похлопал меня по спине, покачал головой и воскликнул: «Что? Так ты не знаешь, кто ее возлюбленный? Ибо воистину все на свете, кроме тебя, знают, что это сам Дофин».

Услышав эти слова, я задохнулся от горя, и слезы полились из моих глаз. Я бился головой о стену и так рыдал, что Пейре преисполнился тревогой и принес мне вина, сдобренного пряностями, и мокрую тряпицу на лоб, чтобы приложить к ушибленным местам. И он утешал меня, как мог, мудро приговаривая: «У кого нет щита, должен привыкнуть к ударам», – и еще: «Болезнь, которую нельзя вылечить, приходится терпеть», – и дальше: «Гибкий тростник клонится от ветра», – и продолжал в том же духе, пока я не попросил его замолчать, ибо очень ослабел.

Так вышло, что как раз на следующий день небольшая компания играла в игру под названием чикана, которая состоит в том, чтобы ударом деревянного молотка послать деревянный шар с одного конца поля на другой. И когда подошла моя очередь бить по мячу, я увидел, что моим соперником по игре оказался Дофин. Гнев, родившийся от ревности, овладел мною, и не задумываясь о том, что делаю, я ударил по мячу изо всей силы, направив его прямо в сторону Дофина. Мяч попал ему в ногу чуть повыше колена. Он выронил свой молоток и, схватившись за бедро обеими руками, принялся скакать на здоровой ноге и поносить меня сверх всякой меры. Он покинул поле, опираясь на одного из своих оруженосцев. Вскоре после этого происшествия ко мне с мрачным видом подошли Понс де Капдюэйль и Пейре Овернский и сказали, что поскольку оба относятся ко мне по-дружески, то полагают так: самое лучшее для меня – это собрать свои вещи и уехать из замка, ибо Дофин более не питает ко мне расположения, какое до сих пор выказывал.

Я расстался со своими товарищами, вздыхая и проливая слезы, но так и не попрощался с донной Мауриной, хотя именно ее холодность явилась причиной постигшего меня несчастья. При расставании Понс де Капдюэйль позволил навязать ему последнее су[32] из моего кошелька. Он клялся, что искренне любит меня и обязательно отдаст долг в скором времени.

Я не буду описывать подробно свои странствия в продолжение нескольких последующих лет. Ту первую зиму я путешествовал по провинциям Фуа и Безье. В 1184 году я отправился в королевство Арагон[33] и не возвращался во Францию вплоть до 1185 года. На обратном пути меня ограбили. Рождественские празднования 1186 года я провел в Париже. Там произошел со мной такой случай: однажды, прослушав мессу[34], я выходил из церкви и увидел, как шайка жуликов набросилась на какого-то беднягу с побоями, и хотя я обычно осторожен сверх меры, я воспылал гневом и бросился ему на помощь. Мне удалось прогнать их всех. Увидев, что несчастный дрожит от холода, поскольку разбойники утащили его плащ, я сжалился над ним и отдал ему свой, который был уже старым и сильно поношенным. Продрогнув на холоде, я на другой день заболел и слег с кашлем, насморком и лихорадкой. Однако обратите внимание, как блаженный св. Дени вознаградил меня за благое дело, совершенное из бескорыстных побуждений! Ибо в тот же самый день давешний незнакомец посетил меня в моей комнате и признался, что на самом деле он – состоятельный горожанин. Он дал мне денег, а также прислал вина и дров, дабы подбодрить меня. Я сложил песнь в его честь, которой он остался весьма доволен, и таким образом я пережил ту зиму.

Нетерпение, шептавшее мне, что некая тайная истина глубоко сокрыта в недрах поэзии, и прежде других причин заставившее меня покинуть отчий дом, – это нетерпение оставалось со мной все эти годы. Мне казалось, будто в поэзии существует некий особый путь, которым я мог бы следовать, вместо того чтобы идти по тропинке, исхоженной вдоль и поперек сотней других людей. Ибо всем известно, что поэзия имеет установленные формы – свои рифмы, ритм и размер, и я отдал много лет, чтобы научиться искусству стихосложения. Существуют определенные фигуры, чтобы описать, что чувствует поэт, когда влюблен, и он должен ими пользоваться, сочиняя кансону. Есть утренняя песнь любви, называемая аубада, и вечерняя песнь, именуемая серенадой, и кто же посмеет вставить слово «восход» в вечернюю песнь? Ни один трубадур не напишет о своей глубокой любви в сирвенте или о войне и сражении в кансоне. И все-таки мне казалось, что не придумано пока таких песен, чтобы выразить чувства, обуревавшие меня. И еще мне казалось, что должна быть на свете такая любовь, для которой не годятся признанные каноны. Каждому мужчине известны законы любви. Подобно всем моим приятелям, я подчинялся им так же неукоснительно, как и правилам стихосложения. Я не однажды любил даму, следуя известным предписаниям, – делал ее своей избранницей, писал в ее честь песни, верно служил ей, преподносил скромные подарки, которые не могли бы пробудить в ней алчности, и так далее. Но всякий раз что-то подсказывало мне, что я совершил ошибку. Едва я останавливал на ком-то свой выбор, как некий внутренний голос шептал мне: «Это не она». И потому я продолжал искать ту единственную женщину, которая, возможно, предстанет передо мной однажды, как продолжал искать и ту единственную песнь, что когда-нибудь сама собой польется из моих уст.

Как-то раз я сидел в лавке, где торгуют жареным мясом, с неким менестрелем, одним из тех простолюдинов, кто носит рыжие парики, жонглирует ножами и распевает вульгарные песенки на потеху толпы. Мы грелись у тусклого очага, а в закрытые ставни стучал дождь, уже переходивший в мокрый снег. Лениво пощипывая струны своей арфы, он бормотал себе под нос такие вирши:


И короли, и знатные вельможи,

Чьи матери все в золоте и жены,

В итоге в гроб сосновый лягут тоже,

Другим достанутся их платья и короны,

И я, простой бродяга, как ни кинь,

Не улизну, когда Господь назначит.

Что ж, я повеселился всласть. Аминь.

И встречу смерть, руки своей не пряча.[35]


Я спросил его, будто бы в шутку, где он услышал эти стихи, и он ответил, пожав плечами, что сам их сочинил, принимая во внимание час, место и время года. Я сказал ему, что в стихах отсутствует и надлежащий слог, и ритм, и метафора – все то, что, подобно красивым одеждам, облекает поэзию, – а кроме того, написаны они языком простонародья и полны вульгарных выражений. Он ответил, что для него это не имеет значения, поскольку подобные стансы часто исходят из самого сердца и приносят большое утешение. Я заметил, что, если бы я сам пел песни подобного рода перед лицом какого-нибудь высокородного сеньора, люди, наделенные хорошим вкусом, посмеялись бы надо мной. Он ответил, что его совершенно не беспокоит, буду я их петь или нет, а что касается одобрения вельмож, то он не дал бы за это и ломаного гроша, потому как для него важно лишь собственное мнение. Он сказал также, что отлично знает, как заработать деньги: он прыгает и кувыркается, показывает фокусы и насвистывает птичьи трели, заставляет улиток скакать на столе и исполняет балладу о Тристане[36]. «Но стихи я пишу для своего собственного удовольствия, – сказал он, – и больше ни для кого». На следующее утро его уже не было, и мы с ним никогда более не встречались. И все-таки, заметьте, я не забыл его вирши. Неужели в них было нечто, что важнее изысканного слога? Я даже не могу описать, как эта догадка раздражала меня, но временами я обнаруживал, что невольно повторяю эти строки про себя.

Четвертый день до майских нон 1189. В тот день я пел для могущественного барона Эсташа де Грамона и был приглашен погостить в его замке, который расположен на берегу Шаранты в Пуату. И конечно, я избрал дамой своего сердца его жену, Иоланду из Бриссака: за ее белую кожу, золотистые волосы и томную прелесть. Она приняла мою клятву в верности. Однако, должно признать, иногда мне казалось, будто она благосклонна ко мне только потому, что нуждалась в терпеливом слушателе ее жалоб на мужа, грубого и невоспитанного человека. И хотя она была очаровательна, но проливала такие обильные потоки слез из-за всякого пустяка, словно в ее голове помещался целый водоем.

Два месяца я ухаживал за госпожой Иоландой, называя ее в своих стихах сеньялем, то есть условным именем Бель-Вэзер, что значит Услада Очей, вздыхал ей вслед и щедро одаривал ее знаками внимания. Вскоре после Иоаннова дня[37], когда барон Эсташ находился далеко от замка со своей соколиной охотой, мы встретились наедине в зеленом саду, и я спел для нее аубаду, которую недавно написал:


Зачем же соловей так скоро улетает,

И нам в саду цветущем больше места нет?

Мне солнца первый луч тоскою сердце наполняет;

Прощай, любовь, уж небо золотит рассвет.[38]


Всего в песне было шесть строф, и слово «рассвет», как и положено, упоминалось в каждой последней строке. Она слушала с искренним удовольствием, закрыв глаза, и в ответ на легкое пожатие руки пообещала удовлетворить мое самое большое желание. А было оно таково, чтобы мы возлежали всю ночь напролет подле друг друга, обнаженные, в целомудренных и нежных объятиях, а наши души витали бы над нами, слившись в блаженстве (как это происходит с настоящими любовниками). Она смущенно согласилась, промолвив: «Пусть это случится в ту ночь, когда мой супруг поедет в Лимож повидаться с другими баронами». Наше свидание пришлось на восьмой день до июльских ид.

Тем не менее, не успели мы возлечь вместе в ту ночь, как во внутреннем дворе замка поднялась суматоха, послышались крики, конский топот, скрип ворот, и оказалось, что барон Эсташ возвратился домой. Я бросился собирать свою одежду. Но госпожа Иоланда, ломая руки и рыдая так, что могла бы и голодного священника заставить отпустить ей грехи, принялась подталкивать меня к окну. Я мягко объяснил ей, что по наружной стене спуститься вниз невозможно. Тогда она открыла один из огромных сундуков, стоявших вдоль стены, который был наполовину заполнен аккуратно сложенным бельем. Я перекрестился, поручив свою душу Деве Марии, и забрался внутрь, молясь, чтобы господину барону не понадобилась до утра чистая рубаха.

По счастливой случайности между крышкой и краем сундука оказалась большая щель, и через это отверстие я смог дышать. Также благодаря этому я не был отделен от всего мира и слышал, о чем говорили в комнате. Итак, я услышал, как моя госпожа спросила, что заставило мужа вернуться домой в ту ночь, проделав неблизкий путь из Лиможа. Его ответ был настолько поразителен, что я чуть не выдал себя в порыве изумления.

Он сказал: «Король Англии умер[39]. Новость поспешил донести до нас Аймар Тайефе из Пуатье. Он умер два дня назад в Шиноне, и граф Ричард стал королем. Никто не может сказать, что теперь будет».

Я употребил все свои силы, чтобы успокоиться в недрах сундука, подслушать, если скажут еще что-нибудь, а затем дождаться, пока они уснут, с тем чтобы незаметно выскользнуть вон. Но, похоже, эта новость сулила перемены в моей судьбе, славные перемены, если только граф Ричард соизволит вспомнить слово, данное мне однажды вместе с известным кольцом…

* * *

Случайная встреча Дени с Ричардом Плантагенетом произошла ровно за год до описанных событий.

Вот как вышло, что английский принц, граф Пуату, герцог Аквитанский и один из самых доблестных воинов в мире, оказался обязанным никому не известному странствующему поэту…

Если вопрос о наследстве причинял беспокойство даже невозмутимым сыновьям Аймара из Куртбарба, то иные отпрыски феодалов не могли ни вытерпеть срока, ни перенести дележа. Вся Европа была охвачена пламенем войны между наследниками. Одни воевали, чтобы защитить то, что принадлежало им по праву. Другие стремились ускорить получение наследства путем кровопролития. Третьи, не имевшие вообще ничего, пытались урвать крохи с чужого стола. Ричард Плантагенет, чья жизнь отличалась множеством крайностей разного рода, в этом случае превзошел сам себя. Хотя он получил Аквитанию и Пуату в наследство от матери, королевы Алиенор, потребовалось немало усилий, чтобы защитить и удержать эти богатые, цветущие провинции, и заботы эти поглощали его настолько, что он даже не имел возможности насладиться своей собственностью. Он уподобился домовладельцу, который усердно трудится с восхода до заката, чтобы заплатить закладные и страховку, ведет нескончаемую войну против кротов, гусениц, насекомых-паразитов и мышей, подстригает газон, поправляет изгородь, пропалывает свой сад, и потому у него нет ни минуты, чтобы просто посидеть на солнышке.

В возрасте пятнадцати лет Ричард вступил во владение герцогством Аквитанским, получив кольцо св. Валерии, копье и штандарт, которые были изображены на гербе этого владения. Он принес вассальную клятву, присягнув на верность королю Франции Людовику, но положение несколько осложнялось тем обстоятельством, что его отец, король Англии Генрих II, ранее сделал подобные заверения от имени своего сына и не мог заставить себя отказаться от прав опеки[40] над имением Ричарда.

По мнению Генриха, добытые с великим трудом земли Плантагенетов на континенте – Анжу, Нормандия, Мэн, Бретань и прочие – должны были быть разделены между сыновьями при его жизни так, чтобы все узнали о его намерениях прежде, чем он умрет. Он хотел, чтобы все ясно осознавали, чья рука правит в настоящем и будет – пусть исподволь – распоряжаться будущим потомков. Никто, похоже, не мог смириться с волей короля – ни его сыновья, ни его жена Алиенор, которая ненавидела его с той же страстью, с какой любила своих мальчиков, ни его главный противник и сеньор – французский король.

В 1170 году Генрих заставил короновать как короля Англии своего старшего сына, тоже Генриха. Сам он не собирался отрекаться от короны; эта церемония была чисто символической. С любовью он обращался к своему сыну, преклонив колено. Генрих-младший привык к лести: им много восхищались, а более всех он любил себя сам. Он считал справедливым то, что к нему обращаются коленопреклоненно. «Поскольку, – заявлял он, – я сын короля, тогда как мой отец всего лишь сын графа Анжуйского». Было очевидно, что он не удовлетворится ролью номинального правителя, и его мать разделяла такой взгляд сына. Таким образом, через год после инвеституры[41] Ричарда как герцога Аквитанского он и молодой Генрих вместе со своим младшим братом Джоффри, который владел Бретанью, образовали лигу, чтобы заставить отца полностью отказаться от своих прав в их пользу. Алиенор поддержала сыновей, как и король Франции, для которого чересчур решительный Генрих всегда был источником неприятностей. Так начались энергичные военные действия: наступления сменялись контрнаступлениями, горели замки, отовсюду слышалось бряцание оружия, победы и капитуляции, что называется, шли рука об руку. Этот вихрь событий кружил по Европе более полутора десятков лет.

Сначала король Генрих быстро подавил бунт молодых принцев. Но в то же время некоторые из воинственных баронов подняли восстание, одни – против него, другие – против Ричарда в Пуату, а третьи – за неимением ничего лучшего – перессорились между собой. Положение осложняли банды наемников, которые в то время не состояли ни у кого на службе и занимались грабежом и разбоем в качестве маневров – для поддержания боевого духа и воинских навыков. Ричард был послан своим отцом разгромить всех возможных противников и весьма в том преуспел в течение блестяще проведенной кампании, которая длилась около двух лет. Затем, по настоянию отца, он продвинулся немного дальше, вторгся в Гасконь, где захватил несколько городов и замков.

Но тем временем за его спиной вновь восстали беспокойные бароны – благородный Вулгрен Ангулемский, Жоффрей из Ранкони и Аймар Лиможский. Следующие два года были потрачены на то, чтобы пустить им кровь и отвоевать одну за другой все их главные крепости. После короткой передышки возникла новая лига, на сей раз образованная трубадуром Бертраном де Борном[42], но по сути дела – в том же составе. На ее разгром понадобилась еще пара лет. Затем, когда все пресытились войной за пределами собственного королевства, настало время вернуться к междуусобным раздорам, и Генрих-младший вдвоем с братом Джоффри повернул оружие против Ричарда и своего отца. Однако, прежде чем эта распря успела зайти слишком далеко, молодой Генрих заболел и, взглянув на дело с разных точек зрения, рассудил, что у него мало шансов одолеть отца, а поэтому взял да умер. Три года спустя за ним последовал его брат Джоффри, и таким образом Ричард, против всех ожиданий, сделался наследником трона.

Тем временем старый Генрих все интриговал и устраивал заговоры против своих сыновей, против королей Франции – сначала Людовика, а затем его сына Филиппа – и против многих рыцарей и знатных сеньоров по всей французской земле. Распри не прекращались, непрерывно велись военные действия, и ни один из конфликтов не был улажен ко дню смерти Генриха. Что касается Ричарда, он то отправлялся сражаться по приказу отца против баронов, то неожиданно сталкивался с королем Филиппом-Августом, то пытался заключить мир между Филиппом и Генрихом, постоянно встречая непонимание со всех сторон. У него не было даже недели отдыха, когда бы он мог сбросить доспехи и вздохнуть спокойно.

Поскольку это был мужчина, наделенный силой и храбростью, и он всегда оказывался во главе своих рыцарей, его жизнь часто подвергалась риску. Однако в разгар одной из самых трудных его кампаний в 1188 году настал день, когда смерть подступила к нему лицом к лицу.

Он только что подавил бунт мятежных баронов, возглавленный, как обычно, Лузиньяном, Ранконем и Ангулемом и длившийся целый год, и закончил войну, взяв, казалось бы, совершенно неприступную крепость Тайебур второй раз за последние девять лет. Едва с этим бунтом было покончено, как пришло известие, будто Раймон Тулузский, которому Ричард нанес поражение несколько лет назад, вновь взялся за оружие, захватил нескольких торговцев из Пуату и обошелся с ними в высшей степени жестоко, ослепив и кастрировав одних и казнив других. Есть основания считать, что это внезапное выступление Раймона произошло при подстрекательстве короля Генриха, все еще занятого плетением интриг.

В ту пору Ричард, увлеченный красноречием архиепископа Трирского, который приехал в Европу с призывом оказать помощь в Святой Земле против крепнущей силы неверных, принял крест вместе со своим отцом, а также королем Франции Филиппом. Подозревали, будто Генрих, вовсе не собиравшийся когда-либо отправляться на Восток, искал способ разубедить сына в необходимости претворять в жизнь то, что следовало понимать всего лишь как политическое заявление о благих намерениях.

Независимо от того, как обстояло дело, Ричард бросил все и помчался на юг, где он живо опустошил часть Гаскони, захватил несколько крепостей и, наконец, подступил к самым стенам Тулузы. Этого не предвидел никто. Король Филипп-Август в отместку вступил в Аквитанию и немногим более месяца спустя разорил практически все земли, на которые претендовала Англия в Берри и в Оверни. Узнав об этом, Генрих начал набирать собственное войско в Нормандии, тогда как Ричард неохотно развернулся и поспешил назад, на север.

Филипп взял главный город Шатору в Берри, оставив его под охраной весьма доблестного рыцаря, некоего Гильема де Барре. Отвоевать город показалось Ричарду стоящим делом, и он осадил его со своими рыцарями и большим отрядом вольнонаемных всадников.

Дени де Куртбарб в то теплое лето путешествовал из Парижа на юг, останавливаясь в маленьких уютных замках по восточному берегу Луары, от Окзера до Везеле и дальше до Невера, где он переправился через реку. Вина были крепкими и изысканными, особенно белые вина Шабли, обладавшие тонким, чуть терпким вкусом; еда в тех местах была обильной, превосходные окорока с ароматом можжевеловых ягод и восхитительные пироги с начинкой из дичи и домашней птицы пришлись бы по вкусу и гурману. Дени продал в Париже свою виолу и предпочел взамен арфу, поскольку на этом инструменте было легче аккомпанировать себе; ни разу не пришлось ему обнажать свой меч, ибо, куда бы он ни пришел, везде находил радушный прием благодаря пению и поэзии. Однако он имел несчастье оказаться в герцогстве Берри примерно в то же время, когда туда вступил король Филипп, и повсюду Дени видел беспорядки и волнения. Он нашел убежище в Шатору вскоре после того, как город попал в руки французов, и собирался было немедленно возвратиться в восточные провинции, где было относительно спокойно, когда к стенам крепости подступил граф Ричард.

На самом деле Ричарду не хватало воинов, чтобы осадить город по всем правилам военного искусства, и потому оживленное движение через городские ворота не прекращалось. Поэтому однажды утром Дени упаковал свои седельные сумки и выехал из крепости через Буржские ворота сразу за отрядом фуражиров, сделавших вылазку в надежде собрать что-нибудь в окрестностях. Проскакав небольшое расстояние, он обернулся в седле, чтобы бросить прощальный взгляд на стены и башни города. Вдруг раздались хриплые крики и звон мечей, и он очутился в гуще жаркого сражения, точно щепка, подхваченная водоворотом.

Отряд фуражиров наткнулся на засаду рыцарей и вооруженных всадников из Пуату и пытался теперь пробиться назад, под надежную защиту крепостных стен. Дени натянул поводья, едва не наскочив на воина в разорванной кожаной одежде, и сумел уклониться от удара; на миг он сошелся нос к носу с другим всадником, а затем, ускользнув от него, пустился прочь с дороги. Он умчался бы в город не мешкая, если бы его внимание не привлек предводитель пуатевенцев.

Это был рослый, широкоплечий мужчина, чью поржавевшую кольчугу покрывала сеть серебристых полос, появившихся там, где ржавчина осыпалась под ударами мечей. Он был без шлема, и даже кольчужный капюшон был откинут назад, на плечи, так что его длинные каштановые волосы развевались по ветру. Ясная улыбка не сходила с бородатого лица, глаза горели боевым азартом. Он смеялся и что-то кричал, тогда как его рука поднималась и опускалась, нанося удары с сокрушительной силой и точностью. Это был воин, который наслаждался своим ремеслом и вкладывал в него душу без остатка. Он играючи помахивал здоровенной секирой, будто легоньким хлыстом. Лезвие и рукоять были сплошь измазаны кровью. Его правая рука также почернела от крови и казалась одетой в перчатку. Он был подобен героям песни о Роланде или Ожье[43], самим воплощением духа рыцарства.

Дени не мог отвести от него глаз. Он тотчас догадался, что это, должно быть, сам граф Ричард из Пуату, и понял, почему те, кому довелось увидеть его в сражении, называли его львом. Сравнение приходило в голову само собой: Ричард был неудержим, свиреп и к тому же – рыжеватой масти.

Неожиданно из города донеслись громкий свист и боевой клич. Небольшой отряд всадников мчался во весь опор от Буржских ворот. Граф Ричард натянул поводья и стал всматриваться вдаль, заслонив глаза рукой от солнца. Бой закончился, люди из отряда фуражиров отделились от своих врагов и отступили. Теперь Дени хорошо видел, что с Ричардом осталось только три рыцаря и восемь или десять конных воинов в кожаных куртках без рукавов и в стальных шлемах. Полдюжины мертвых тел распласталось вдоль дороги, и лежали две убитые лошади, тогда как третья билась, издавая жалобное ржание и пытаясь подняться на ноги.

Один из пуатевенских рыцарей сказал что-то громким, хриплым голосом. «…Десять на одного…» – успел разобрать Дени. Солдаты поворотили коней и, сбившись в кучу, галопом припустили по дороге в обратную сторону, причем один из них свесился вперед через луку седла.

– Назад, вы, грязные ублюдки! – проревел рыцарь, у которого на щите была изображена голубая звезда. Его голос сорвался от гнева. Ричард захохотал, поигрывая секирой.

В это время защитники города соединились с остатками отряда фуражиров. Объединившись, они помчались во весь опор на Ричарда и троих рыцарей. Дени по-прежнему не двигался с места, убеждая себя, что вся эта суета его не касается. В воздухе висела плотная туча пыли. Тускло сверкали клинки мечей. Громкий и страшный вопль заставил Дени содрогнуться. Кричал не человек, этот страшный звук издала лошадь. Дени увидел, как боевой конь рухнул под Ричардом. Граф вылетел из седла и покатился по дороге, но быстро вскочил на ноги, подняв щит над головой. Свою секиру он потерял.

Какой-то рыцарь направил в него копье. Он ухватился за древко и потянул противника на себя. Мгновение они боролись, потом деревянное древко сломалось с громким треском. Ричард отскочил назад, сжимая половину древка с наконечником так, словно это был короткий меч. Привязанный к древку вымпел вился вокруг его окровавленной руки.

Дени разглядел его лицо. Тень жестокой решимости покрыла чело графа. Он больше не улыбался и еще больше походил на льва.

– Сдавайся! – завопил кто-то.

– Убей его! – прокричал другой.

Дени пришпорил своего коня, больше не раздумывая. Он прорвал кольцо воинов, окруживших графа, сразил одного из нападавших, тогда как его конь сшибся с другим всадником и обратил того в бегство. Рыцари в замешательстве шарахнулись в разные стороны. Дени задержался подле графа и протянул ему руку.

– Прыгайте, – выпалил он.

В мгновение ока Ричард очутился позади него на лошади. Дени тотчас же пустил коня вскачь и понесся вверх по дороге. Ричард держался за его пояс. Враги преследовали их некоторое время, потом остановились и повернули к городу, поскольку солдаты-пуатевенцы, которые прежде бежали, теперь возвращались назад легким галопом, растянувшись вереницей по дороге и потрясая оружием.

Дени остановился, и Ричард соскользнул с конского крупа, вытирая лицо вымпелом, привязанным к обломку древка, который он все еще сжимал в руках. Он оглянулся на город и сказал горько:

– Гай, Элиа, Сентол, все взяты в плен или мертвы. И добрый конь…

Он посмотрел на своих воинов. Большинство из них с каменными лицами уставились в землю.

– Мерзавцы, – бросил он. – Но чего можно от них ждать? – Он ткнул пальцем одного из них. – Ты, дай мне своего коня.

Солдат молча спешился и держал стремя, пока его господин садился в седло. Теперь Ричард обратил свой взор на Дени. У него были пронзительные голубые глаза под красиво изогнутыми дугами бровей, глаза, обрамленные длинными ресницами. Он улыбнулся и сказал:

– Благодарю. Для рыцаря нет ничего более скверного, чем оказаться пешим. Тебе известно, кто я?

– Я узнал вас, граф де Пуату.

– Ты знатного рода?

– Это так. Мое имя – Дени из Куртбарба.

– А! Где находятся твои земли?

– Неподалеку от Сомюра, по берегам Туе.

– Ты спас мне жизнь. Я благодарен тебе. Как вышло, что ты оказался на поле боя?

– Я трувер. Я покинул этим утром Шатору, потому что для меня там было немного шумно. Я предпочитаю спокойную жизнь, монсеньор граф.

Ричард усмехнулся. Он снял с руки перстень, неотшлифованный аметист; оправленный в золото.

– В таком случае навести меня, когда в моих землях будет немного поспокойнее, трувер, – сказал он. – Я люблю музыку и поэзию. Приходи ко мне за своей наградой. Но не забудь приготовить хорошую песню.

– Не забуду, – пообещал Дени, принимая кольцо и учтиво кланяясь.

Он смотрел Ричарду вслед, когда тот удалялся в сопровождении своих воинов. Надевая на палец кольцо, он вспоминал мужественное, с резкими чертами лицо графа, острый взгляд его голубых глаз, золотистые волосы, забрызганные кровью. Он сказал себе: вот господин, служить которому не зазорно для мужчины. Но также это был человек, которого следовало остерегаться. Ибо кто отважится погладить льва?


…Именно о том случае он думал теперь, скрючившись в сундуке, пока барон Эсташ готовился ко сну. В течение нескольких прошедших лет он иногда вспоминал о Ричарде, когда во время своих странствий узнавал о нем что-то. Ричард пытался содействовать заключению договора между королем Генрихом и королем Филиппом и в награду за свои труды не получил ничего, кроме неприятностей. Довольно много сплетничали о том, что старый король отдает предпочтение младшему сыну, Джону Лэкленду[44], а не Ричарду, своему наследнику, и этот факт стал совершенно очевиден на встрече королей в Уитсантайде, когда Генрих предложил, чтобы французская принцесса Алисия, которая находилась под его опекой как нареченная невеста Ричарда, вышла бы замуж не за него, а за Джона и получила в приданое земли Плантагенетов во Франции. В результате у Ричарда не осталось иного выбора, кроме как объединиться с Филиппом против собственного отца, чтобы защитить свое наследство.

«Приходи ко мне, когда в моих землях воцарится мир», – сказал тогда Ричард. Что же, теперь спор между отцом и сыном был окончен. Во всяком случае, новости, привезенные бароном Эсташем, были верными.

Дени зевнул. В сундуке не хватало воздуха. Он услышал глухой удар, когда Эсташ швырнул в угол сапоги для верховой езды, затем до его ушей донеслись лязгание и звон – барон вешал свой меч и пояс на колышек, вбитый в стену.

– Как умер король Генрих? – приглушенно спросила Иоланда.

– Жалкой смертью, так Аймар сказал, – ответил Эсташ. – В этом кувшине осталось вино?

Барон жадно, большими глотками пил вино, производя такие звуки, словно лакала собака. Он тяжко вздыхал и сетовал.

– Боже, как я устаю от верховой езды. Я уже не тот, что был в юности, – говорил он.

Дени услышал, как заскрипела кровать, когда барон опустился на край, и легко представил волосатое брюхо, отвисшее до колен. Затем раздались сладострастные стоны и какой-то скрежет, над происхождением которого Дени ломал голову, пока не сообразил, что Эсташ с наслаждением скребет голени в тех местах, где его чулки терлись о спину лошади.

– Жалкой смертью, – повторил он, будто сама мысль об этом доставляла ему удовольствие. – В Шиноне. Он отправился туда после скверного разговора с Филиппом. Говорят, после его смерти слуги разворовали все, что было в доме, и ограбили мертвеца, так что он лежал там совершенно голый. Какой-то мальчишка набросил на него летний плащ. – Он хихикнул. – Аймар сказал, что его обычно называли Генрих Короткий Плащ, стало быть, он окончил жизнь в соответствии с прозвищем[45]. И жил в соответствии с ним. Понятно? – он фыркнул и задохнулся от смеха. – Что ж, Господь да упокоит душу этого старого черта, – продолжал он, устраиваясь в постели и ворочаясь с боку на бок. Дени показалось, что кровать вот-вот развалится.

– Во всяком случае, это положило конец нашим разговорам. Никто не знает, что случится дальше. Ричард – король Англии! Завтра я пошлю за управляющим и еще хочу созвать всех кастельянов… – сонно добавил он напоследок.

– Бедняга, – всхлипнула Иоланда; любое несчастье всегда трогало ее сердце, даже если к ней оно не имело никакого отношения. – Лежать одному и в таком виде. О Боже мой, какая ужасная смерть! – Она представила себя на его месте, покинутую и ограбленную, представила свое прелестное, брошенное на поругание мародеров тело. – Я должна сию минуту встать и помолиться за душу несчастного.

– Закрой рот, – любезно сказал ее муж. – Утром молись, о чем угодно. Дай мне немного поспать. Я два часа провел в седле.

Наступила тишина, нарушаемая время от времени едва слышными всхлипами Иоланды и редким похрапыванием Эсташа.

У Дени затекла шея. Ему удалось протиснуть одну руку под голову и осторожно размять кончиками пальцев одеревеневшие мускулы шеи. Он думал, что придется ждать еще по меньшей мере полчаса, пока барон заснет достаточно крепко, и только потом осторожно выбраться наружу. Его занимало, вправду ли Иоланда совсем забыла о нем, и весьма на это надеялся. Менее всего он желал, чтобы она принялась вздыхать и проливать слезы над ним самим в такой час и при таких забавных обстоятельствах.

Он попытался успокоиться, повторяя про себя избранные строфы.

Ричард хотел, чтобы он привез новую песню… Необходимо соблюдать осторожность в том, что касается содержания песни, написанной для короля. С баронами иметь дело довольно трудно, но графы и герцоги еще более обидчивы, а что уж говорить о королях! Сочинить элегию[46] на смерть старого Генриха? Возможно, было бы разумно вообще не упоминать о старике. «Я знаю одного короля, владения которого залиты солнцем…» Милостивый Бог, нет. Известно, что в Англии так же пасмурно и сыро, как если бы она лежала на дне Узкого моря[47]. Говорят, что в Англии день и ночь отличаются друг от друга единственно тем, что днем люди выходят на улицу под дождь, а ночью – нет. Английские петухи не кукарекают, а булькают. «Я знаю одного короля, владения которого обширны и пропитаны влагой…» Это не особенно расположит его к гостеприимству.

Он сочинял песни, и все его песни были пропитаны дождем. Все время вспоминался тот менестрель, которого он однажды встретил в промозглой харчевне. Тогда снаружи бушевало ненастье – дождь пополам со снегом. В ту зиму ему так и не удалось как следует согреться – когда лицо уже начинал обжигать огонь очага, спина застывала от холода.

Он вспомнил, как в возрасте семи лет его отослали служить пажем[48] в замок кузена отца, Раймона из Бопро. Окоченевшие пальцы, замерзший нос. Шестеро детей, свернувшихся калачиком под одной овчиной, чтобы сохранить тепло, дрожавших от холода и от тоски по родному дому. Они походили на мышек. «Мыши в амбаре. Я не должен забывать об этом», – подумал он. Голенькие мышата, устроившие теплое гнездышко и затевавшие невинные игры, чтобы не замерзнуть; они толкались, хихикали и болтали без умолку, и это помогало забыть тепло домашнего очага, белье, благоухающее лавандой, и ласковые материнские объятия. В замке сеньора Раймона было холодно, всегда холодно и всегда сыро. Сыростью тянуло из переполненных водой крепостных рвов. А дома, в Куртбарбе? Там река была более приветлива. В заводях резвились рыбы, лягушки. Там рос высокий камыш, служивший копьями в играх сыновей Аймона.

Четверо сыновей Аймона. Из всех воспоминаний это было самым приятным для него. Он лежит, зарывшись в подстилку из сухого камыша, на теплых камнях подле очага и следит, как хлопья снега мягко падают сквозь дымовое отверстие в крыше зала; он укрыт медвежьей шкурой, а нога его матери, обутая в туфельку из мягкой кожи, покоится у него на спине, порой ласково подталкивая… А менестрель, коленом придерживая свою арфу, поет песнь о четырех сыновьях Аймона.

Обычно он думал о трех своих братьях, уже покинувших родное гнездо и где-то служивших пажами. Старший, Роже, был уже достаточно взрослым, чтобы начинать учиться владению оружием.

В тот вечер у него не возникло тревожного предчувствия, что очень скоро двери родного дома захлопнутся и за его спиной и он будет отослан – учиться всему тому, что надлежало знать и уметь человеку знатного происхождения. Он знал, что когда-нибудь этот день наступит, однако о будущем у него было весьма смутное представление. Будущее не простиралось дальше завтрашнего дня, когда он станет выслеживать в лесу зайцев по следам на снегу. Менестрель, не спуская с хозяина проницательных глаз, пел об Аймоне, о том, как император Карл Великий[49] сам лично в праздник Рождества Христова посвятил в рыцари четырех высокородных братьев: Рено, Алара, Гишара и Ришара, о том, как Рено в гневе убил племянника императора шахматной доской, и о том, как Аймон, примерный вассал, предпочел стать врагом собственных сыновей, нежели предать своего сеньора. Пел он и о том, как четверо несчастных в нищенском рубище вернулись домой в Дордонь и их мать, едва признавшая их в том убогом виде, бросилась к ним, рыдая: «Рено, сын мой, не скрывай, если и вправду ты есть Рено, тогда во имя Господа, который всемогущ, признайся мне». И все, кто присутствовал в зале и внимал песне, тяжко вздохнули.

В глазах матери засверкали слезы и тихо покатились по щекам. Дени, подперев голову руками, сонно смотрел на нее и твердил про себя: «Не плачь, мама. В конце все будет хорошо, и я отправлюсь в Святую Землю. Я, Дени (он мнил в тот момент себя взрослым, не ребенком), стану святым».

Он усмехнулся. Не много святости он нашел в доме кузена Раймона. Он был мальчиком на побегушках, носился из конюшни на кухню, от псарни в спальню, всегда по чьему-нибудь приказу: «Эй, как там тебя, подержи-ка этот моток шерсти… Иди сюда, малыш, подай мне скамеечку, мою иголку, мое веретено… Стой здесь с этой чашей… Беги на кухню и принеси для ребенка хлеба, размоченного в молоке». И так до бесконечности, пока, дойдя до полного изнеможения, он не научился дремать стоя, улучив минуту и забившись в укромный уголок. Когда ему минуло восемь, он уже умел чуять сквозь сон приближение человека, готового дать ему тумака или вывести из блаженной дремоты, обременив новым поручением. «Только так ты сможешь стать настоящим рыцарем, в услужении закалив добродетель. Рыцарю надлежит быть почтительным и услужливым. Пусть Жан-крестьянин балует своих детей сейчас, они потянут плуг позже. Что касается вас, то если вы надеетесь когда-нибудь препоясаться мечом и повелевать людьми, то должны научиться властвовать собой». Так этот добрый капеллан[50] Феликс, подобно наседке, кудахтал над пажами и оруженосцами помоложе, обдавая всех сильным запахом сырого лука. Этим ароматом он пропитался насквозь, ибо истреблял луковицы, точно яблоки, ради смирения и как средство от насморка, которым он страдал с сентября по май. Dominus vobiscum. Et tibi pax[51], капеллан Феликс. Божьей милостью ты уже давно должен был превратиться в чистейший луковый сок, если от тебя вообще что-нибудь осталось.

Однако пребывание в замке имело одно неоспоримое преимущество, а именно то, что сеньор Раймон благоволил менестрелям и труверам и окружал себя ими в таком количестве, какое отец Дени ни за что бы не потерпел. С восьми лет Дени начал учиться игре на арфе и виоле и подражать стихам некоторых из гостей. А также он слышал великое множество песен, волнующих и повергающих в трепет баллад: «Песнь о Гильеме», «Песнь о Роланде», «Песнь об Уоне» и дюжины других. Каждую населял целый сонм достойных героев, в каждой обильно лилась кровь, крушились кости и вытекали мозги, а головы нехристей свистели в воздухе подобно ядрам катапульт. Гарен, вырвавший сердце своего врага собственными руками, Журден, отрезавший ухо у предателя Фромона…

Журден. Он почти полностью позабыл эту песнь. Господи, он слышал ее один-единственный раз, должно быть, в возрасте двенадцати лет и так сильно испугался, что не смог дослушать до конца и заткнул уши. Но почему? Он не помнил этого, как не помнил ни одной строчки из песни, ничего, кроме одной смутной картины – может, то был сон? – будто некто (возможно, даже и не Журден?) нанес удар мечом по шлему, изукрашенному позолотой и усеянному драгоценными камнями, и клинок скользнул так, что отрубил ухо противнику, не повредив самого шлема. Отчего это повергло его в такой ужас? Ему доводилось слышать истории и похуже. Почему именно этот сюжет произвел на него столь тягостное впечатление, посеяв в душе ядовитые ростки страха, ведь, в конце концов, это было всего лишь ухо, ухо предателя?

…Во сне он отчетливо видел сумрачный зал с высокими сводами, освещенный адскими факелами с ореолом, вроде того, какой появляется, если зажмуриться. В зале находился длинный пиршественный стол. За столом сидел Фромон, оскалив свои острые зубы и облизывая языком, подобным змеиному жалу, кроваво-красные губы. Медленно опускается меч, и его, Дени, собственные руки сжимают рукоять. Драгоценные камни – огромные карбункулы, смарагды[52], неотшлифованные алмазы, бериллы, точно застывшие капли морской воды, – брызгами разлетелись в разные стороны. Фромон, елейный толстяк, протянул ему блюдо, на котором лежали хлебный нож с закругленным концом и салфетка. Он, Дени, поднял салфетку и с отвращением отшатнулся – на блюде лежало отрезанное ухо. Он резко оттолкнул от себя тарелку. Фромон настаивал.

– Пожалуйста, возьми это, – сказал он. – Для своей же пользы. Как ты собираешься стать рыцарем, когда вырастешь?

– Я не хочу быть рыцарем, – отвечал Дени. К горлу подступали рыдания.

– Твоя мать очень рассердится, – говорил Фромон. Он взял метлу и принялся выметать из-под камыша, устилавшего пол, кровь, превратившуюся в кристаллы. Кровь звенела, точно осколки битой посуды.

Журден спрыгнул прямо с небес или с потолка, мягко приземлившись на ступни.

– Вот как надо делать, – сказал он. – И размахнуться правой рукой, вот так! – Он показал, как именно, с помощью большого деревянного меча. – Видишь? Ты бьешь негодяя под руку в тот момент, когда тот поднимает свой щит. – Он подмигнул. – Если ты верно действуешь мечом, то можешь разрубить его надвое. Это будет ему хорошим уроком. Понимаешь?

– Понимаю, – ответил Дени. – Но мое ухо, вы делаете мне больно.

И в самом деле кто-то тащил Дени за ухо, будто хотел вовсе оторвать его. Краем глаза он заметил, как его ухо исчезло в темноте. Крик ужаса и боли застрял в горле, и он захныкал, обхватив голову руками:

– Пустите. Пожалуйста, пустите.

Он пробудился ото сна в полном замешательстве, смутно припоминая, где он находится. Крышка сундука была откинута, и кто-то помогал ему выбраться. Он так долго пробыл в скрюченном положении, что все тело одеревенело. Он невольно вскрикнул, когда попытался выпрямиться.

– Тсс! – прошипел кто-то.

– Это вы, госпожа? – простонал он.

– Нет, не она, – произнес голос, принадлежавший барону Эсташу. – Ты шумел достаточно громко, чтобы разбудить и мертвого. Она может спать, невзирая ни на что, но будь я проклят, если б не проснулся сам от такой возни. Послушай, трувер, у меня был трудный день, я больше двух часов провел в седле. Убирайся отсюда к дьяволу.

– Монсеньор, я…

Эсташ сунул Дени в руки его одежду, пробормотав:

– О, Христос, мои рубашки… Вон! Я слишком устал, чтобы наказать тебя сейчас. Кроме того, все наслышаны о трубадурах… – Он сильно толкнул Дени к двери. – Что бы ты тут ни делал, не попадайся мне утром на глаза.

Прихрамывая, он поплелся назад, в постель, и захрапел еще до того, как Дени достиг последней ступени лестницы.

Глава 2

Англия

Дневник Дени из Куртбарба. Отрывок 2-й.

Седьмой день до июльских ид, 1189. В сей день я прибыл в город Сомюр, где граф Пуату содержал двор, перебравшись туда из Фонтевро, в котором был погребен его отец, король Генрих. Я размышлял о нем, пока карабкался на холм, на вершине которого стоял замок, и в моей памяти всплыли строчки прославленного плача, что был написан Бертраном де Борном на смерть короля-юноши, брата Ричарда:


Если б собрать нам все множество бед,

Слез и несчастий и тяжких докук,

Слышал о коих сей горестный свет,

Легок сейчас оказался б их вьюк,

Ибо наш юный английский король

Умер…


Едва ли кому-то придет в голову сочинить подобный плач на смерть старого короля, зато благодарственные молитвы по поводу его кончины будут возноситься многими, как если бы пала наконец некая старая крепость, бывшая разбойничьим гнездом. Со всех сторон до меня доносились слухи о милосердии Ричарда, как, например, в случае с Уильямом Маршалом, могучим воином и лучшим из рыцарей, который в прошлом выступал против него из преданности своему королю и которого он ныне легко простил и возвеличил. И еще говорили, что его щедрость не знает границ и он, в духе пословицы, подает обеими руками. Это весьма радовало мое сердце.

Однако мне предстояло еще многое преодолеть, чтобы вкусить от его щедрот. Было не так-то легко подступиться к графу (ибо именно так его продолжали величать, поскольку он еще не стал королем и не станет, пока не отправится в Англию принять корону). Готов поклясться, что все труверы, менестрели, жонглеры, певцы и танцоры, во множестве бродившие по дорогам Франции, подобно пчелиному рою устремились теперь к новой пчелиной матке, так что я не только не смог подойти к замку ближе чем на сто шагов, но первую ночь мне пришлось провести под сводами моста через Луару за неимением лучшего пристанища. Там было ужасно сыро, к тому же ночью пошел дождь, потому я укрыл арфу своим плащом, а сам сидел до рассвета, дрожа и чихая. Наутро я охрип и простился с надеждой хорошо петь, а позже в тот день граф выехал из замка со всей своей свитой и поехал по дороге в сторону Сизы. Путешествие продлилось пять дней, а затем и еще пять до Руана, и все это время я держался в хвосте этого кортежа вместе с сотней других бедолаг, питавшихся черствой коркой и надеждой.

Руан – большой и красивый город, главная часть которого расположена на северном берегу реки Сены и соединена мостом с противоположной стороной, где раскинулись красивые предместья. Там я и нашел временный приют в доме торговца. Он удовлетворился обещанием, что я буду петь ему те самые песни, которые так нравятся норманнам[53], в основном о войне. Ибо не зря говорят: «Север любит войну, а юг предпочитает жизнь». В четверг, который приходился на тринадцатый день до августовских календ, в кафедральном соборе граф Ричард принял меч и стяг герцогства Нормандского. Церемонию совершил архиепископ Руана, и присутствовавшие при сем событии пропели Jubilate[54]. Я пришел туда, желая хотя бы одним глазком взглянуть на графа Ричарда, что и сделал, когда он вышел на ступени собора, чтобы принять от своих подданных присягу на верность. Он выглядел весьма величественно в прекрасной пурпурной мантии на беличьем меху, увенчанный герцогской короной. Когда я стоял в этой огромной толпе, заполнившей всю площадь, я почувствовал, как чья-то тяжелая рука опустилась мне на плечо, и, обернувшись, узрел Понса де Капдюэйля, которого не видел целых шесть лет. Вот послушайте и узнаете, каким великим благом явилась эта случайная встреча благодаря покровительству блаженного св. Дени и вмешательству Пречистой Девы.

Мы с Понсом обнялись и, выбравшись из толчеи, направились к берегу реки, где находилось несколько винных лавок для моряков и рыбаков, живших неподалеку. Мы уселись, и после того, как оба выпили, Понс поведал мне, что недавно прибыл из Бове, где господин епископ радушно принимал его у себя около года. Но затем между ними произошла размолвка из-за каких-то пятидесяти фунтов – денег из Парижа, которые нашли прямую дорогу из кошелька епископского чиновника, ведавшего раздачей милостыни, в руки достойного бедняка. «Но, разумеется, у епископа не было причин сожалеть о столь богоугодном деянии?» – заметил я. И на это Понс ответил: «Ты справедливо рассудил, Дени, это было богоугодное дело, ибо, Господь свидетель, я не могу назвать другого бедняка, столь достойного милости, как я сам. Но епископы, как тебе известно, особенно подвержены алчности и скаредности, и я, будучи человеком великодушным, не смог более оставаться с ним, ибо клянусь спасением своей души в том, что ставлю милосердие превыше других добродетелей в священнослужителях».

Затем мы заговорили о графе Ричарде, и Понс рассказал мне, что надеялся получить кое-какую награду за песнь, которую он сложил в честь Ричарда. Именно это привело его в Руан, но теперь он увидел, какое множество трубадуров собралось здесь с той же целью, и потому решил вновь отправиться на юг, возможно, во владения графа де Сен-Жиля, и преподнести ему ту же самую песнь. Я сказал ему, что граф Раймон не питает любви к Ричарду, хотя и поклялся тому в верности. Тогда Понс ответил, что, благодарение Господу, в имени Раймон такое же число слогов, сколько и в имени Ричард, и не столь уж большой труд заменить в песне одно имя на другое. Еще он сообщил мне, что живет в доме некоего доброго человека, ткача, который был весьма польщен, что под его кровом ночует трубадур столь благородного происхождения и повсеместно прославленный, так что вовсе не возьмет с него денег, если только Понс не заставит его. Далее Понс сказал, что не уедет из Руана, пока Ричард не покинет провинцию, поскольку такое скопление рыцарей и баронов в городе непременно сулит множество развлечений – игру в кости, в мяч и турниры, приняв участие в которых мужчина вроде него вполне может добыть и деньги, и рыцарские доспехи. Ему очень нравились турниры, а так как он был высокого роста и хорошо сложен, то часто побеждал своих соперников и в качестве приза забирал их вооружение и коней. Что же касается азартных игр, то он так же любил игральные кости, как и монах свои четки. Я обещал, что навещу его завтра в его жилище, и на том мы расстались. Но прежде, когда настало время платить за выпитое вино, Понс вскричал, что – увы! – он забыл кошелек и не имеет при себе ни су. С улыбкой обняв меня, он попросил заплатить за двоих и заверил, что отблагодарит. Денег у меня не было, и потому в уплату я оставил свой кинжал с серебряной рукоятью, внутри которой находился кусочек древка одной из стрел, от которых принял мученическую смерть св. Себастьян[55], и я считал, что поступаю дурно, расставаясь с этим сокровищем таким образом.

В тот же самый день граф Ричард оставил город и направился в крепость Жизор, где, как я слышал, он позднее встретился с королем Франции. Ныне, когда старый король умер, они торжественно пообещали прекратить вражду и относиться друг к другу дружественно. И поскольку они раньше приняли крест, то теперь поклялись вместе отправиться в крестовый поход в следующем году по наступлении Великого Поста. Поговаривали, что, когда граф покидал Жизор, крепостной мост рухнул под его тяжестью и он вместе с конем провалился в ров с водой. Некоторые полагали в том дурное предзнаменование, но лично я думаю, будто этот случай произошел вследствие естественных причин, ибо Ричард выделялся среди прочих мужей мощным телосложением и большим весом.

Итак, в тот же вечер, узнав новость об отъезде Ричарда в Жизор, я глубоко задумался о том, как мне поступить дальше. Я рассудил, что извлеку мало пользы, если буду тащиться во след ему подобно шлейфу дамского платья, который собирает по пути всю грязь и пригоден только на то, чтобы отшвырнуть его прочь с дороги. Оставалось или бросить дальнейшие попытки обратить внимание Ричарда на свою особу, или же отправиться в Англию и там попробовать приблизиться к нему, когда он приедет. Последняя мысль показалась мне удачной, ибо к тому времени уменьшится число придворных в свите, а также отстанут многие трубадуры, которые не смогут заплатить за проезд на корабле через Узкое море. Но с другой стороны, я находился в том же положении: я и сам мог с тем же успехом перелететь через пролив, с каким заплатить за проезд. Поэтому я преклонил колена в своей комнате и молил св. Дени и Пресвятую Деву помочь мне, а затем с тяжелым сердцем отправился в постель.

На следующий день, незадолго до вечерни[56], когда дневная жара немного идет на убыль, я не спеша пересек мост и, очутившись в главной части города, отправился в квартал ткачей к дому, где поселился Понс. Едва я приблизился к нему, как на улицу вышел сам Понс в компании двух благородных сеньоров, одетых в легкие летние накидки пестрой расцветки. В одном из них я узнал молодого рыцаря Жерве де Танкарвиля, сына обер-гофмейстера[57] Нормандии, весьма великодушного и щедрого юношу, однако черезмерно склонного к разврату; второй кавалер был мне неизвестен. Понс поздоровался со мной и сказал, что они идут домой к Жерве играть в кости, а затем Жерве радушно пригласил меня присоединиться к их обществу, если я ничего не имею против. Мы вместе двинулись дальше, весело распевая. По пути Понс взял меня под руку и отвел немного в сторону, как будто собирался помочиться у стены дома. Он тихо зашептал мне на ухо: «Эти двое – алчные люди, весьма страстные игроки. В твоем кошельке есть деньги?» В ответ я показал ему, что кошель пуст, за исключением освященного оловянного медальона с изображением св. Тома[58], имевшего сходство с серебряным пенни. Я надеялся подсунуть его вместо настоящего, если мне посчастливится напасть на хозяина таверны, когда тот будет слишком занят, чтобы повнимательнее рассмотреть вещицу. Понс сказал: «Понятно. Дени, дай мне тогда твой кошель и позволь вручить тебе мой, полный денег. Поскольку я знаю тебя как человека честного, то, возможно, не потеряю голову во время игры. А тебе вовсе не следует принимать в ней участие». С этим я согласился, и мы продолжили путь.

Итак, мы подошли к красивому дому, которым семья Танкарвиль владела в этом городе, и вступили в великолепный зал, где за столом трое или четверо мужчин уже играли в карты. Жерве угостил нас вином, а после того, как игра завершилась, потребовал кости, объявив, будто предчувствует удачу, и поклявшись, что три раза из трех выбросит нужное число очков. «Не успел я проснуться сегодня утром, – объяснил он, – как увидел в саду семь скворцов, которые взлетели четверкой и тройкой, и поэтому семь – мое число». Тогда они все хором закричали, что одному из них, Гильему де Клеру, надлежит следить за игрой и принимать ставки, и все они заключили между собой пари на удачу Жерве. Тот сказал Понсу: «Давай, мой верный друг, дорогой Капдюэйль, побейся со мной об заклад». Понс вместо ответа вынул с удрученным лицом мой кошель, открыл его и сказал: «Видит Бог, у меня нет ни пенни, но я попытаю счастья с тем, что мой друг Дени из Куртбарба одолжит мне». Когда я услышал его слова, у меня не осталось иного выбора, кроме как достать его кошелек, туго набитый серебряными монетами, и дать ему, сколько он попросил, – пять денье.

Вслед за тем они сыграли; назначенные Жерве семь очков выпали, когда он метнул кости в первый раз, как шесть и одно, и во второй – тоже семь. Они потребовали еще вина; ставки между тем удвоились. Понс играл на деньги, которые выложил на стол, а Жерве вновь заказал семь очков и сорвал удачу, выбросив «три» и «четыре». Признаться, ему необыкновенно везло, никогда я не видел ничего подобного. Они продолжили игру с еще большим азартом. Все дружно рвались к столу, и меня понемногу оттеснили в сторону, так что в конце концов я оказался стоящим в одиночестве у дверей.

И в этот миг мои глаза застлало туманом. Мне как будто явился призрак, похожий на блаженного Дени, державшего на ладонях свою увенчанную митрой голову, и ее губы улыбались мне, и голос произнес тихо, но отчетливо: «Возлюбленный сын мой, иди вперед и плыви на корабле в Англию, как ты хочешь, ибо, смотри, ты держишь деньги в своих руках».

И тут меня вынесло на улицу без малейшего усилия с моей стороны, и столь же чудесным образом я был перенесен за пару дней в порт Онфлер, где нашел судно, отправлявшееся с грузом вина в Портсмут. Я заплатил за свой проезд, а также за перевозку коня, которого купил перед тем, как покинуть Руан. Я вручил свою судьбу в руки Господа и пустился в плавание по вздымающимся волнам.

Не могу сказать, как долго длилось наше путешествие по морю, ибо все это время я пребывал во власти великого душевного смятения и прискорбного страха смерти. К тому же меня так выворачивало, что мне казалось, будто я вот-вот выплюну изо рта подошвы своих ног. Но Бог позаботился о корабле – ну и, конечно, вместе с Господином Шкипером, который ни на мгновение не отходил от штурвала и покатывался со смеху (я даже заподозрил, будто он обезумел), приговаривая, что это плавание спокойное и легкое и то, что я принимаю за волны, на самом деле не более чем рябь в садке для разведения рыбы. Тем не менее едва я вновь ступил на твердую землю, как преклонил колена и возблагодарил Создателя за то, что он счел целесообразным сделать меня человеком благородной крови, а не моряком. Итак, я воочию убедился, что в стране англичан вовсе не так сыро, как мне говорили, ибо светило солнце, а жницы в поле трудились, подоткнув подолы своих юбок. В Портсмуте я отдыхал и восстанавливал силы, пока земля не перестала качаться у меня под ногами; премного восхитил меня этот большой и оживленный порт. Население города исчислялось многими сотнями, и все же, как ни странно, он не пользовался привилегиями, закрепленными королевской грамотой, что являлось причиной некоторого недовольства среди его жителей. Отсюда на север, в направлении Лондона, шла дорога, которая вела мимо Чичестера, а оттуда в Гилфорд, и я отправился в путь в компании нескольких монахов из общины кафедрального конвента Чичестера, которые приехали в Портсмут купить пеньку и деготь, а также все необходимое для постройки нового собора на месте недавно сгоревшего и теперь возвращались домой. Я не знал ни слова на их языке, но их управитель был из хорошей семьи и говорил по-французски, и с его помощью я мог с ними беседовать. По дороге я пел им песни, и когда мы прибыли в Чичестер, они взяли меня с собой, приютили на ночь и превосходно накормили, когда же я вновь собрался в путь, их настоятель велел приготовить мне в дорогу запас хлеба, сыра и вяленой рыбы в таком количестве, чтобы хватило до конца путешествия. Он также объяснил, что, миновав возвышенность, называемую Дауне, до которой верхом можно добраться менее чем за один день, я окажусь поблизости от местечка Палборо, где недавно был основан монастырь ордена бенедиктинцев[59], а его приор даст мне кров.

Я ехал через Даунс. То были меловые горы, довольно пологие, не очень высокие, поросшие старым могучим лесом. Погода стояла чудесная, на душе было легко и радостно, слух услаждало пение жаворонков. В середине дня, добравшись до места, откуда начинался отлогий спуск вниз, я подкрепился немного хлебом и сыром и с высоты обозрел всю долину, широко раскинувшуюся у подножия горы. Далеко внизу сквозь деревья я смог разглядеть полоски вспаханной и засеянной земли, пастбище, соломенную крышу и квадратную башню церкви. Этот край показался мне богатым и плодородным. Затем я вновь сел на лошадь и стал спускаться по склону, ослабив поводья и уронив голову на грудь. Я сомлел под палящими лучами солнца; и таким вот образом, сам не знаю как, я сбился с пути, свернув не на ту дорогу, и даже не подозревал об ошибке, ибо совсем не знал эту страну. Итак, я ехал прямо, вдоль общинного пастбища, где паслась отара овец и трое или четверо мужчин, лежа под сенью дерева, вели меж собой беседу. Я натянул поводья и, окликнув их, произнес по буквам название монастыря, о котором мне говорили. «Хардхем?» – выговорил я, стараясь изо всех сил одолеть варварское произношение английского слова.

Они поднялись с земли, подошли поближе и остановились, в упор рассматривая меня. Они были одеты в довольно чистые рубахи и чулки, подвязанные по английской моде, с ножами у пояса и длинными пастушьими посохами или палками в руках. Один из них, рослый человек мощного телосложения, заговорил на своем ужасном языке, остальные заворчали с одобрением. Они приблизились вплотную, первый схватил меня и грубо стащил с седла.

Мне не понравилось, как со мной обошлись, тем более они были простолюдинами: во Франции крестьяне, подобные этим, никогда бы не осмелились повести себя так дерзко. Я вырвался из их рук и выхватил свой меч, прислонившись спиной к крупу лошади. Весьма сдержанно я выразил негодование по поводу столь неучтивого обращения с путешественниками, между тем раздумывая про себя, что лучше: броситься на них или попытаться вскочить на коня и умчаться прочь, пока они не напали на меня. Они стояли, внимательно наблюдая за мной и переговариваясь, бросая в мою сторону весьма зловещие взгляды. Я стал сожалеть, что вообще решился покинуть свою страну и оказался среди таких диких и невежественных людей.

И вдруг я услышал топот копыт и увидел, как через луг едет всадник с соколом на руке, а позади него – слуга с перекинутым через седло насестом для сокола и еще один человек, вооруженный коротким луком и мечом. По соколу, которого он держал, я определил, что первый всадник может быть только рыцарем или землевладельцем, и потому я окликнул его со словами: «Милостивый государь, если это ваши псы, прогоните их прочь».

Когда он подъехал ближе, я смог лучше рассмотреть его и увидел, что у него светлые волосы и приятное лицо, светившееся таким дружелюбием и добротой, что я помимо воли проникся к нему искренней симпатией. Он приветствовал меня и сказал: «Боюсь, это люди из моего поместья», – и повернувшись к ним с улыбкой, заговорил на их языке, хотя и несколько неуверенно, как мне показалось. Вслед за этим они сплюнули на землю, понурились и побрели прочь.

Незнакомец пояснил, что они не намеревались причинять мне вреда, их поведение было ничем иным, кроме как обычной грубостью английских простолюдинов. «Они точно дети, – сказал он, – они подчиняются не столько голосу разума, сколько доброму слову и мягкому обращению или же розге». На это я ничего не ответил, однако спросил, как далеко находится Хардхемский монастырь. Он рассмеялся и сказал, что я изрядно отклонился от правильного пути, удалившись на два лье[60] от главной дороги. Он сказал, что его зовут Артур из Хастинджа, и настойчиво уговаривал поехать с ним, ибо в его доме я смогу отдохнуть. А заметив мою арфу, висевшую в сумке позади седла, он заявил, что не многие трубадуры и менестрели наведываются в эти отдаленные места, и он сочтет за великое одолжение, если я соглашусь сыграть и спеть для него что-нибудь по своему выбору. И речь его, обращенная ко мне, была столь приятна и учтива, что я не смог отказать ему, отправившись вместе с ним и не предполагая того, что вскоре осуществится мое желание, во исполнение коего я приехал в Англию.

* * *

Первое впечатление Дени о добродушии и жизнерадостности незнакомца оказалось верным: Артур из Хастинджа был человеком, не утратившим к двадцати пяти годам внутренней гармонии. От природы он обладал уравновешенным характером и редкостным дружелюбием и никогда не думал дурно о других; он очень любил жизнь, и столько всего занимало его, что в его душе не оставалось места для зависти, ненависти или алчности. Он дал вассальную клятву епископу Чичестерскому и был обязан нести рыцарскую службу за четыре хайды[61] земли, к тому же, по другому соглашению, за плату в размере двух свиней и одной овцы ежегодно имел в своем держании еще участок земли, принадлежавший Фекампскому аббатству. Его соседи были весьма приветливыми людьми. С одной стороны лежали земли Мод Фитцлерой, связанной узами вассалитета с лордами Хотерива, а с другой – владения предприимчивого семейства из ла Ли, члены которого прославились как большие мастера улаживать различные споры и любители основательно поесть. Артур жил в довольно большом и сыром замке, наполовину каменном, а наполовину деревянном и покрытом штукатуркой. Замок был хорошо защищен добротным частоколом. Артур был холост, но время от времени вступал в плотскую связь с любезной и привлекательной вдовушкой из числа своих держателей земли, которая заменяла любовными играми уплату своей ренты. Его мать, весьма внушительная старуха, которой, по досужим слухам, исполнилось уже сто три года, бдительно следила за его управляющим и заботилась о том, чтобы в отчетах не было никакого надувательства. Таким образом, дела Артура шли недурно, а его земли стоили несколько больше рыцарского вознаграждения в размере двадцати фунтов, положенного за вассальную службу.

Он был посвящен в рыцари в возрасте двадцати двух лет своим сеньором, милейшим епископом. С тех пор прошло три года, и за это время он лишь дважды обнажал свой меч: первый раз во время набега банды грабителей, который был успешно отражен, и второй – когда он подвергся нападению разъяренного, ополоумевшего гусака на скотном дворе поместья. В обоих случаях он держался с обычным для себя добродушным мужеством. Несмотря на то, что его жизнь протекала спокойно, Артур вполне уважительно относился к рыцарским обычаям и с огромным удовольствием слушал рассказы и песни о знаменитых воинах-христианах. Подобно большинству людей знатного происхождения, препоясанных мечом и носивших шпоры, он не умел ни читать, ни писать, но никогда не сожалел об этом упущении. У него был, впрочем, один серьезный изъян, который он с успехом скрывал ото всех, просто никогда не упоминая о своем недостатке, а именно: он был ужасно близорук.

Дени весьма пришелся ему по сердцу, и более близкое знакомство лишь укрепило его симпатию. Поскольку он сам был лишен чувства юмора, изощренный ум других доставлял ему особенное удовольствие. Но кроме того, за рассказами Дени, проникнутыми иронией, его легкомысленной непринужденной манерой вести беседу он чувствовал музыку, созвучную тому наслаждению, которое ему дарили простые проявления бытия. Ибо и теплые лучи солнца, и запах готовых кушаний, ласки возлюбленной и осязание ее нежной кожи, пение птиц и свежесть листьев на деревьях, омытых дождем, – все это приносило ему радость жизни. При всем том, что их различало, они оба принадлежали к братству тех, кто способен оценить прелесть окружающего их мира, в отличие от иных, которые идут по своему жизненному пути как по пустыне, в бесплодных поисках единственного источника, способного утолить их жажду. И наконец, поскольку он никогда не удалялся от своего дома дальше чем на пятьдесят миль, он восхищался Дени, который уже попутешествовал немало, от Нормандии до Испании, преодолел путь из Франции в Англию. Дени в его годах был свободен как птица и возил все свое имущество в седельных сумках.

Нельзя сказать, что Дени неохотно остался в Хайдхерсте (именно так называлось владение Артура). Ричард еще не вернулся в Англию. Дорога в Лондон, похоже, была гораздо более длинной и трудной, чем он предполагал. В Англии у него не было друзей, и ему пришло в голову, что будет невредно их завести. А помимо прочего, он испытывал приязнь к Артуру, ставшую искренним откликом на чистосердечие и доброту этого юноши. Он почувствовал себя как дома и тотчас завоевал расположение престарелой леди Элизабет Хастиндж, целуя ее в морщинистую щеку с таким пылом, как если б она была самой Изольдой Прекрасной[62].

– Надеюсь, вы не обидитесь, – как-то застенчиво сказал Артур, – но я пригласил своих соседей пообедать вместе с нами. В конце концов, не каждый день к нам приезжает погостить знаменитый трубадур.

– Ничто не доставит мне большего удовольствия, чем возможность спеть для вас и ваших гостей, – ответил Дени. – Однако, боюсь, я далеко не столь знаменит.

– Вы проявляете скромность, приличествующую истинному рыцарю, – промолвил Артур. – Но мы не такие невежественные дикари, как вы, возможно, подумали. Даже в этом отдаленном уголке мы слыхали ваше имя, наряду с именами Пейре Видаля, Арнаута Даниэля[63] и Бертрана де Борна.

Дени зарделся от удовольствия.

– Вы очень добры. Я приложу все усилия, чтобы не разочаровать вас, – сказал он.

Когда они приступили к обеду, зал уже был полон. За столом, стоявшим на возвышении, по правую руку от Артура, на почетном месте, сидел Дени; им также составили компанию леди Элизабет и два самых знатных соседа Артура: леди Мод Фитцлерой и Роберт де ла Ли с супругой, сыном и невесткой. Другой стол, внизу, возглавляли управляющий Артура, его капеллан дон Ансельм, капеллан леди Мод и две дамы из ее сопровождения и еще несколько держателей земли Артура из числа наиболее состоятельных. Каждый старался выказать самые изысканные манеры (сотрапезники вели, понизив голоса, вежливую беседу на незначительные темы до тех пор, пока их несколько раз не обнесли элем[64] и вином, а говядина и баранина не были убраны, чтобы уступить место сушеным фруктам, орехам и яблочному пирогу).

Роберт де ла Ли распустил свой пояс и осторожно перевел дух. Это был плотный коротышка, столь же широкий, сколь и толстый, имевший густо-красный цвет лица, щетинистые брови и огромные седые старомодные усы той формы, из-за которой норманны обычно называли их гренонами.

– Восхитительный обед, мой мальчик, – сказал он низким скрипучим голосом. – Совершенно восхитительный. Какого дьявола мы не можем так есть дома, Беатрис? – добавил он, повернувшись к жене.

Она издала слабый невразумительный звук. Артур прополоскал руки в тазике, который подал ему его оруженосец.

– Благодарю, Роберт, – сказал он. – Это настоящий комплимент, ибо он исходит из уст человека, который умеет воздать должное хорошему столу.

Роберт ухмыльнулся.

– Если бы эти слова сказал кто-нибудь другой, я бы, пожалуй, счел их оскорбительными, – ответил он. – Мой милый мальчик, эта говядина тает во рту, как масло. Я очень разборчив по части говядины. Но, знаешь, я продал свое стадо коров и занялся овцами. Гораздо выгоднее. Эй, Уильям?

Его сын, Уильям, был молодым человеком с грубыми чертами лица и грязными ногтями. Он ухитрился просидеть до конца обеда, не проронив ни слова, за исключением кратких просьб наполнить его кубок или блюдо. Теперь он выдавил нечто вроде: «Мм-хм» – и потянулся за еще одним яблоком, которое разломил пополам одним ловким движением сильных рук фермера.

– Верно, – гордо подтвердил Роберт. – Только посмотрите, какая разница. Половину коровьего стада к зиме необходимо забить и засолить в Мартинмасе, но теперь, имея овец, мы обнаружили, что можем получить от них достаточно сыра и шерсти, чтобы оплатить их прокорм. И все же, Артур, мне придется наведываться сюда время от времени, чтобы не забыть вкуса телятины. Бьюсь об заклад, у вас во Франции нет такой говядины, сэр Дени.

– Мне говорили, сэр, что английские коровы – лучшие в мире. Я считал, что это пустая похвальба, но теперь не сомневаюсь, что молва правдива, – сказал Дени. Ответ так себе, но это лучшее, что он мог придумать, принимая участие в беседах подобного рода.

Леди Мод, сидевшая с ним рядом, промолвила:

– Вы или неисправимый льстец, или действительно много попутешествовали, чтобы иметь возможность вынести подобное суждение. Лучшие в мире? В самом деле?

Дени повернулся и взглянул на нее.

– Что касается второго, мадам, – сказал он, – мне доводилось обедать в стольких замках, городах и деревушках, что я давно сбился со счета. Что же до первого, то когда б я был льстецом, то, представ перед вами, сделался бы заложником честности, ибо лесть умирает перед лицом истинной красоты.

После этой речи он почувствовал себя немного уверенней. Что же касается дамы, то она вся вспыхнула. Краска залила ее длинную, изящную шею и лицо до корней ее светлых, золотистых волос, полускрытых легкой вуалью. Она обладала самой красивой фигурой из всех дам, когда-либо встречавшихся Дени, и очень большими, круглыми, простодушными голубыми глазами.

– Я вижу, мне следует быть с вами настороже. Боюсь, в вас есть нечто от придворного льстеца, а мы все здесь – скромные провинциалы, – ответила она.

– Леди, я не придворный льстец и не примитивный лгун, – возразил он. – Я француз, и в том, что имеет отношение к дамам, я обязан не говорить ничего кроме правды.

– Что он сказал? – прокаркала леди Элизабет, дернув сына за рукав. – Оруженосец?[65] Чей оруженосец?

– Он сказал, что он – француз, мама, – объяснил Артур.

– Превосходно! Конечно, он француз. Почему бы и нет? С этими вьющимися волосами и таким красивым лицом? Гореть мне в аду, если бы я сама не стала француженкой, будь я помоложе лет на тридцать – сорок. – Развеселившись при одной мысли о подобном превращении, она пронзительно захохотала, обнажив пять или шесть крупных, основательно стертых зубов, все, что у нее остались. – Послушай, француз, нечего строить глазки этой девушке. Расскажи нам, что нового во Франции. Зачем, ты думаешь, мы устроили званый обед?

– В самом деле, Дени, – вмешался Артур, – пожалуйста, расскажите нам о последних событиях. Самые свежие новости мы слышали больше недели тому назад, когда узнали о смерти короля Генриха.

Это была одна из тех новостей, которые они все ожидали с нетерпением, и Дени сделал им одолжение, потешив самым подробным и занимательным рассказом о том, что знал. Они восторженно ловили каждое его слово. Закончив свое повествование, он заметил:

– Естественно, я не могу рассказать о том, что случилось за последние несколько дней. События развиваются стремительно, как вам известно. Но по слухам, граф Ричард уже к середине месяца прибудет в Англию. Если это правда, я хотел бы к тому времени добраться до Лондона.

– У вас есть к королю дело? – спросила Мод.

Он кивнул:

– Если я когда-нибудь смогу подойти к нему достаточно близко, чтобы поговорить.

Роберт де ла Ли пробормотал себе под нос:

– Стало быть, короли поклялись отправиться в Святую Землю на Великий Пост, не так ли? Хм. Хм. Любопытно, Ричард действительно сделает это? Наш милостивый государь покойный король принял крест в восемьдесят семь лет, верно? Однако я побожился своей бессмертной душой, что он так же не собирался идти в поход, как и уступать трон своим сыновьям. Кто-нибудь когда-нибудь мог с уверенностью сказать, что Генрих намеревался сделать? Он смотрел в одну сторону, а удар наносил в другую. Я до сих пор выплачиваю долги, в которые влез из-за Саладиновой десятины[66] и последнего налога за освобождение от военной службы. Приятный и легкий, к тому же очень богоугодный способ пополнить казну. Вот что это было, его принятие креста. И вы намерены убедить меня, что Ричард не сын своего отца?

– Я уверен, что Ричард очень похож на своего отца, – мягко сказал Артур. – С другой стороны, судя по тому, что я о нем слышал, Ричард настоящий рыцарь, обладающий обостренным чувством чести.

– О, честь! – фыркнул Роберт. – Ты живешь в прошлом. Рыцарство… Кем бы Ричард ни был, он не сэр Тристан…

– Нет, судя по тому, что доходило до меня, он определенно не таков, – хихикнула леди Элизабет, которая прислушивалась к беседе, приложив к уху сложенную трубкой кисть руки. – Тоже мне Тристан! Он любит молоденьких юношей, хорошеньких мальчиков с гладкой кожей, еще не бреющих бороду, вот что мне рассказали. Да ведь он никогда и не протестовал, что его отец спит с этой французской принцессой[67]… как бишь ее? Аделаидой…

– Алисией, мама, – напомнил Артур. – И я, право, не думаю…

– Не надо на меня кричать. Так я и говорила, Алисией. Никогда ни слова им не сказал, хотя предполагалось, что он сам женится на девице. Его больше занимали игры с пажами, осмелюсь заметить.

Артур покраснел.

– Как бы там ни было, это его личное дело, мама. И еще до конца месяца он станет королем, помазанником Божьим, и потому хватит неучтиво отзываться о нем в подобном роде. Что же до крестового похода, я уверен, если он поклялся выступить, то сдержит клятву.

– Послушайте, не поймите меня превратно, – вскричал Роберт. – Не подумайте, что я против крестовых походов. Отнюдь. – Он расколол грецкий орех сильным ударом рукояти кинжала и с набитым ртом продолжил свою мысль: – Мы должны преподать урок этим неверным собакам, чтобы они не вздумали шутить с нами. Если мы этого не сделаем, они пройдут по нашим землям, насилуя наших женщин и сжигая наши дома. Нет-нет, это благое дело для короля-христианина – отправиться туда, к ним, насиловать их женщин и жечь их дома. Без всякого сомнения, мой дорогой мальчик. Нет никого, кто бы сильнее меня желал освобождения Гроба Господня. У меня есть свои убеждения, как и у всякого другого. Если его нужно освободить, стало быть, его нужно освободить, и этим все сказано. Но только я говорю, что разумный человек не будет делать ставки на то, что Ричард совершит какой-нибудь геройский или рыцарский подвиг, если только предприятие не сулит солидный куш. – Он поднял свой кубок к плечу так, чтобы оруженосцу было удобно наполнить его. – Как по-твоему, Уильям? – спросил он. Уильям, уплетавший за обе щеки изюм, согласно кивнул и, хлопнув по колену свою пухленькую, хихикающую жену, подмигнул ему.

– Запомните мои слова, – продолжал Роберт. – Что бы ни случилось, нам придется заплатить за это. Мы только-только выплатили денежки по щитовому сбору[68] для последнего похода старого Генриха во Францию. Теперь он мертв, упокой Господь его душу, а нам скоро предстоит снова туже затягивать пояса.

Он со скорбным видом похлопал по своему солидному животу, и Дени не смог удержаться от смеха.

– Достопочтенный сэр, – сказал он, – я не сомневаюсь, что все сказанное вами о графе Ричарде – истина, но я видел его в бою и скажу вам, что он любит сражаться больше всего на свете. Он отправится в Святую Землю хотя бы лишь потому, что там начнется горячая схватка. А что же касается суждения, предложенного вами, Артур, полагаю, что, возможно, рыцарские подвиги привлекают графа больше, чем его отца.

– Я очень не люблю спорить со своими гостями о политике, – поспешно вмешался Артур. – Умоляю вас, давайте не будем больше обсуждать эту тему, или же наш вечер завершится ссорой. Дени, пожалуйста, не согласитесь ли вы спеть что-нибудь для нас?

Остальные присоединились к его просьбе, и Дени, которого не надо было долго упрашивать, отодвинул назад свое кресло и взял из рук пажа свою арфу. За нижним столом воцарилась тишина, когда он стал настраивать инструмент. Он с улыбкой оглянулся по сторонам и коснулся струн.

Для начала он спел несколько славных плясовых песен в жанре дансы[69], столь популярных в южных землях, «потешных», вроде «Я счастлив» или «Давай, возьми меня за руку», ритмичных и быстрых, которые сразу зажгли гостей, заставляя их отбивать такт на столах и притоптывать ногами. Потом он заиграл дерзкую и веселую мелодию и спел известную сирвенту, написанную Монахом Монтаудонским[70]:


Хоть это и звучит не внове,

Претит мне поза в пустослове,

Спесь тех, кто как бы жаждет крови,

И кляча об одной подкове;

И, Бог свидетель, мне претит

Восторженность юнца, чей щит

Нетронут, девственно блестит,

И то, что капеллан небрит,

И тот, кто, злобствуя, острит…


Сидевшие за столом на возвышении дружно смеялись. Те, кто немного понимал по-французски за нижним столом, смеялись тоже. Те же, кто вовсе не знал французского языка, смеялись громче всех, искоса поглядывая по сторонам, дабы убедиться, что их одобрение всеми замечено.

А дальше, повинуясь своему переменчивому настроению, Дени спел несколько песен собственного сочинения: песнь любви, которую очень давно он посвятил донне Маурине, и еще одну, за которую был удостоен золотой круговой чаши при дворе короля Арагонского, и кансону, сочиненную совсем недавно в Грамоне. Теперь уже весь зал безмолвствовал, и у многих на глаза навернулись слезы. То здесь то там соприкасались руки и колени, и комната была наполнена вздохами.

Дени послал многозначительный взгляд леди Мод.

– Дабы закончить, – сказал он, – я хотел бы спеть мое самое последнее сочинение. Возможно, вам известно, что мы, труверы, порой задаемся целью быстрого сочинительства затем, чтобы узнать, как быстро мы можем написать стихи и положить их на музыку. Итак, эту песнь я сложил как раз сегодня вечером, во время обеда.

По залу пронесся единодушный вздох удивления.

– Она написана в форме аубады, или утренней песни любви, – продолжал он, – и, как вы сами убедитесь, слово «рассвет» появляется в последней строке каждой строфы. Добиться этого довольно трудно. Я посвятил ее… прекрасной даме, которую назову Бель-Вэзер, Услада Очей.

И он запел:


Зачем же соловей так скоро улетает,

И нам в саду цветущем больше места нет?

Мне солнца первый луч тоскою сердце наполняет;

Прощай, любовь, уж небо золотит рассвет.


Воцарилось долгое молчание, льстившее автору больше любых аплодисментов. А затем, подобно грому, грянули и аплодисменты. Артур потребовал свою чашу и приказал наполнить ее вином; он снял с пальца золотое кольцо, бросил перстень в кубок, а кубок подал Дени.

– Пейте, Дени, – молвил он. – Вы доказали нам свое великое мастерство, и все мы исполнены благодарности. Мне стыдно, что подарок так скромен, но вас должны вознаградить наша признательность и восхищение.

– Я более чем вознагражден, если сумел доставить вам удовольствие, – сказал Дени, поглядывая на Мод. Она зарделась, подобно утренней заре.

– Доставить нам удовольствие? Это было великолепно, мой мальчик, просто великолепно! – заявил Роберт. – И к тому же чертовски умно. Эти малые, трубадуры, поражают меня. Знаете ли, мне частенько приходило в голову, что я и сам мог бы сочинять песни, если бы у меня было время. Но потом я задумался, а откуда они берутся? Я имею в виду, как придумывают все эти слова и мелодии и прочее.

– Это не трудно, если вы знаете как, – сказал Дени.

– А, вот именно. Загвоздка в том, чтобы знать – как. Наверное, вы готовитесь к этому с детства и все такое? Что ж, ладно. Тем не менее кто-то ведь должен сеять пшеницу, разводить скот и делать дело. Что ты говоришь, Уильям?

Уильям вытер рот тыльной стороной ладони.

– Грм, – пробормотал он и потянулся за куском пирога.

Роберт посмотрел на него с умилением и снова повернулся к Дени.

– А вы, Дени, вы, должно быть, растеряетесь, если вам придется вести хозяйство, ей-ей?

– Боюсь, что так, – ответил Дени. – Совершенно верно.

– И все же, без сомнения, это замечательная жизнь, – неожиданно промолвила жена Роберта, Беатрис. – Я хочу сказать, путешествовать повсюду… видеть мир… петь для королей и… и…

– Замолчи, любовь моя, – с сердцем сказал Роберт. – Что ты знаешь об этом? Я уверен, сэру Дени неинтересно, что ты думаешь о замечательной жизни.

– Нет, Роберт, я не могу согласиться. Большая доля истины заключена в том, что говорит твоя супруга, – деликатно вмешался Артур, с едва заметной укоризной. – Иногда я чувствую себя здесь ужасно стесненно. Понимаете, не то чтобы я был несчастлив. Я, подобно всем нам, люблю свою землю. С другой стороны, временами мне действительно кажется, что рыцарь не должен проводить свою жизнь, сидя на одном месте.

– Опять дух рыцарства! – воскликнул Роберт.

– Нет-нет, не совсем так, – возразил Артур. – Думаю, мы стараемся забыть, что долг призывает нас под знамена наших сеньоров. Мы находим все более выгодным платить наемникам вместо того, чтобы самим нести службу, – нам кажется, что легче раскошелиться на эти многочисленные подати, не считаясь с издержками, чем расстаться с домом и сражаться вдали от него.

И мы настолько… как бы… озабочены сохранением собственного, ограниченного мирка, что забыли: где-то за его пределами существует и другой, большой мир. Дени видит этот большой мир собственными глазами. И я уверен, что подобный опыт возвышает его, делает гораздо лучше – таким человеком, каким я никогда не мог бы надеяться стать.

Дени положил руку Артуру на плечо.

– В любом случае это невозможно, – сказал он. – О, не спорю, путешествия приносят определенную пользу. Довольно любопытно посмотреть на чужие страны. Но весьма часто я устаю от кочевой жизни, и мне начинает недоставать пристанища, собственного дома, корней… Иногда я плачу, вспоминая свой дом, в котором мне нет места.

– Знайте, что можете оставаться здесь столько, сколько захотите, – искренне сказал Артур. Их взгляды встретились, и они улыбнулись друг другу.

Мод коснулась руки Дени, и он повернулся к ней.

– Надеюсь, вы позволите мне последовать примеру Артура, – сказала она, – и тоже преподнести вам маленький подарок.

Промолвив это, она сняла с шеи тонкую золотую цепочку. В звенья были вставлены отшлифованные кусочки горного хрусталя овальной формы. Она робко протянула украшение.

– Леди, – сказал Дени, коснувшись ее руки своею, когда принимал цепочку, – где бы я ни был, я буду носить ваш подарок как знак вашей благосклонности. Он будет мне талисманом и напоминанием о вас, в войне и мире.

– На войне? – Она вздохнула, потупив взор. – О, воистину ужасно. Но сколь приятна такая мысль. Ваша песнь, та аубада… Она просто восхитительна. Вы и в самом деле сочинили ее за обедом?

– Да, поверьте мне, – сказал Дени.

– И как только у вас это получилось? Придумать столь красивые слова, тогда как мы дружно ели и пили…

– Это было непросто. Для экспромта надобно то, что мы, поэты, зовем вдохновением.

– О, понимаю. Вдохновение, внушенное той упомянутой дамой, которую вы покинули во Франции, не так ли?

– Бель-Вэзер рядом со мной в этот миг, – промолвил Дени, понизив голос.

– Вы имеете в виду, что она находится в Англии?

– Леди, благодаря ей Англия представляется мне райским садом. Она сама Англия. Возможно ли скрывать? Она здесь. – Он сжал ее руку.

– На нас все смотрят, – тихо прошептала она. Он отпустил ее.

– Неужели это действительно вас волнует?

– Это слишком откровенно. – Она прямо взглянула на него своими огромными, невинными глазами. – Прошу вас, не подумайте, что я неблагодарна. Но первый раз в моей жизни кто-то сложил песнь в мою честь.

– Вам это не нравится?

– О нет. Напротив. Но я… мне необходимо подумать. Мне бы хотелось достойно отблагодарить вас…

– Вы уже отблагодарили меня более чем достаточно. – Он взвесил цепочку на ладони.

– Надеюсь, вы приедете навестить меня, – сказала она. – Мое поместье соседствует с землями Артура, и мой дом находится не очень далеко отсюда. Возможно, вам удастся убедить его привезти вас ко мне в гости. И быть может, у себя дома я… я сумею выразить свою признательность как подобает.

Он наклонил голову в знак согласия. В этот момент к нему обратился Артур, и Дени отвернулся от нее. Однако он был весьма доволен проведенным вечером и даже вполне примирился с мыслью, что оставшееся время придется выслушивать Роберта де ла Ли.


Уилкин Рыбак и Эрнальд Кузнец сидели на толстых сучьях гигантского дуба, простиравшего свои ветви над лесной дорогой, держа между собой на ветке наковальню. Всю ночь шел дождь, и ветка все еще была скользкой. Им стоило немалого труда не дать тяжелому предмету соскользнуть вниз.

– Не знаю, – сказал Уилкин после паузы.

– Чего ты не знаешь? – переспросил Эрнальд. – Держи ее прямо, парень.

– Не знаю, хорошо ли бросить эту штуку на голову хозяину.

– Конечно, хорошо, старый дурень.

– А он точно поедет этой дорогой?

– Конечно, этой.

– Ох…

Некоторое время они молчали, наслаждаясь утренней свежестью. Потом Уилкин пробормотал:

– Ну, не знаю.

– Чего ты не знаешь?

– Сказывают, он не такой уж дрянной хозяин.

– А, правда. Хороший он хозяин. Я разукрашу всякого, кто скажет по-другому.

– Ну и что?

– А то, – терпеливо сказал Эрнальд, поскольку ему приходилось объяснять суть дела снова и снова, – сам посуди. Хозяин – лорд манора[71], правильно?

– Ну, так и есть.

– А мы – его слуги, правильно?

– Правду говоришь, Эрнальд.

– Тогда слушай дальше. Слуги должны воевать с хозяевами. В этом вся соль, парень, вот как, – сказал Эрнальд, и на том спор завершился.

Он завершился бы в любом случае, ибо в это время в поле зрения появился Артур, увлеченно беседовавший с Дени. Он на ходу сбивал ивовым прутом головки высоких сорняков.

– Видите ли, очень трудно в чем-то убеждать людей, – говорил Артур. – Каждый готов согласиться с некоей идеей в целом, но затем, когда вы пытаетесь заставить применить эту идею на практике, все упорствуют и находят разного рода отговорки. Например, эта история об ответственности лордов перед своими держателями…

Они как раз проходили под тем самым дубом. Послышался свист падающего предмета и глухой удар, сотрясший землю. Вся жизнь Дени была чревата неожиданностями, потому он был шустрее Артура: он живо схватил гостеприимного хозяина за руку и увлек в сторону от тропы. Потом они огляделись. На дороге, глубоко зарывшись в мягкую, влажную землю, лежала наковальня. Она пролетела всего в нескольких дюймах[72] от них. Артур с удивлением рассматривал упавший предмет.

– Боже мой! – воскликнул он. – Что это?

– Похоже на наковальню, – сухо ответил Дени. Он выхватил кинжал и, стиснув рукоять, стал всматриваться в крону дуба над головой.

– Но это невероятно, – сказал Артур. – Как наковальня может упасть с дерева?

– Полагаю, эти мерзавцы там, наверху, в состоянии нам объяснить как, – заметил Дени. – Возможно, вам стоит приказать им спуститься. Вы ведь знаете, я не говорю на их языке.

Артур не увидел наверху ничего, кроме сплошной зеленой массы. Однако он сурово сказал по-английски:

– Немедленно слезайте.

Покорно Эрнальд и Уилкин спрыгнули на землю и понурились перед хозяином. Артур, прищурившись, посмотрел на них.

– Эрнальд Кузнец и Уилкин Рыбак, – назвал он. – И зачем это вы туда забрались?

Уилкин толкнул локтем Эрнальда, и тот сказал:

– Эта штука соскользнула, милорд.

– Соскользнула? Надо полагать. Но я не думал, что на деревьях сидят с наковальнями. Не так ли?

– Э, в общем-то нет, не сидят, – согласился Эрнальд.

– Ну, говори, человек.

– Мы ее закаливали, милорд.

– Закаливали наковальню? На дереве?

– Э, да что тут. Сказывают, что, по обычаю, дуб вроде как дерево кузнецов. И ежели взять наковальню и опустить ее в росу дубовых листьев после дня святого Суитина, выйдет она худо, зато удача в работе привалит.

– Понятно, – Артур печально покачал головой. – Любезнейший, как по-твоему, что скажет дон Ансельм, узнав об этих языческих обычаях? Не говоря уж о том, что эта проклятая штука едва меня не убила? Если бы это случилось, у тебя были бы серьезные неприятности. Ты понимаешь это, не так ли?

– Ох, милорд, еще бы не понимать, – сказал Эрнальд. – Но это обычай вроде как.

– Да-да. Обычай. Разумеется. Итак, берите вашу наковальню и уносите с собой, – велел Артур. – И постарайтесь в следующий раз быть поосторожнее.

Они почтительно дотронулись до своих лбов, подняли с двух сторон наковальню и побрели прочь. Артур проводил их взглядом и вздохнул.

– Они суеверны, точно дети, – сказал он. – Как бы я хотел привить им хоть немного культуры.

– Суеверны? Вы так считаете? Кровожадны, я бы сказал, – проворчал Дени.

– О нет, вы ошибаетесь. Это был несчастный случай, – возразил Артур. – Видите ли, в этих краях все совершается согласно старинным традициям. И по традиции, если отпустишь наковальню в росу дубовых листьев в день святого Суитина, это принесет кузнецу удачу. Один из тех парней – деревенский кузнец.

– По-моему, день святого Суитина был неделю назад, – уточнил Дени.

– О, ну, он сказал после дня Святого Суитина. По крайней мере, мне кажется, что он сказал именно так, – встревоженно поправился Артур. – Нет, мой дорогой Дени, вам следует забыть о подобных подозрениях. Они действительно славные, простые люди, только чрезмерно преданные обычаям и древним поверьям, их упрямство нерушимо, как договор с дьяволом. Разумеется, сами они считают это независимостью. Но они совершенно безобидны.

– Я бы не сказал, что с их стороны было очень просто и славно – попытаться убить меня, когда я впервые появился в этих местах. Вспомните, я всего лишь спросил у деревенщин дорогу до Хардхемского монастыря, а они стащили меня с лошади и собирались избить. Безобидные…

– Ах это, – усмехнулся Артур. – Да, я намеревался рассказать вам об этом. Видите ли, произошло недоразумение. Озрик – один из пастухов – объяснил мне позже. Я был сбит с толку, так как… Поймите, все случилось по вине вашего акцента, Дени.

– Моего акцента? Я не понимаю.

– Вы спросили дорогу на Хардхем. Для них это прозвучало так, будто вы сказали: «Проклятье!»[73] Они сочли, что ничем не заслужили вашей грубости. Даже спустя сто пятьдесят лет они ужасно ранимы, когда дело касается норманнов. Я думаю, они до сих пор возмущаются, что дома я говорю по-французски. В любом случае, согласитесь, ничего страшного не случилось.

– Я рад, что вы можете так легко говорить об этом. Если бы вы не появились столь своевременно, кто-то уже был бы мертв. И неужели вы искренне верите, что эти парни на дереве не собирались размозжить вам голову?

Казалось, Артур потрясен.

– О небеса, нет! Ничего подобного. Собирались убить меня! Мой дорогой Дени, я – лорд манора. Возможно, они темные, неотесанные люди, но они не мятежники. Несмотря на свое упрямство, они подчиняются власти и прекрасно знают о моем сильнейшем желании защищать их. В ответ они платят преданностью, той самой крепкой, идущей от самого сердца преданностью, на которую способны только англичане. Я имею в виду, что, в конце концов, весь наш образ жизни основан на взаимном уважении и взаимозависимости, не так ли?

Дени поигрывал кинжалом, который держал в руке. Вопреки заверениям Артура, он не спускал настороженного взгляда с подлеска, тянувшегося по обеим сторонам тропы.

– А как быть с тем, о чем вы говорили недавно? – сказал он. – О людях, которые не следуют на практике своим убеждениям? Разве среди них не встречаются те, кто понятия не имеет о… взаимном уважении?

– Да, конечно. Об этом я и говорил, не правда ли? И это очень плохо, но они — бароны и рыцари, которым свойственно своекорыстие. Им известно, что от них требует рыцарский кодекс чести, но ими правит гордыня, а не смирение, жадность, а не щедрость; они обижают женщин и угнетают слабых. Но, Дени! Это вовсе не значит, что рыцарский дух умер. Это не значит, что рыцарство – пустой звук и оно не приносит пользы, не так ли? Уничтожьте рыцарство, и общество развалится на кусочки. То же справедливо и в отношении связи между господином и подданным. Если мы не будем поддерживать друг друга, тогда, – он подкрепил слова жестом, – тогда мы возвратимся в состояние первобытной дикости и к хаосу. Долг рыцаря – управлять, защищать, помогать. Долг крестьянина – выращивать хлеб, обрабатывать землю. Мы идем рука об руку, словно братья, и все хранимы Богом и королем.

Его лицо светилось. Добрые карие глаза, сосредоточенно следившие за выражением лица Дени, были исполнены искренности. Дени улыбнулся ему.

– Пожалуй, вы правы, – сказал он, не желая спорить с другом. – А вы настойчиво пытаетесь претворить в жизнь эти законы, не правда ли?

– Я делаю все, что в моих силах, – сказал Артур. – Знаете, они ведь такие близорукие. Я стараюсь делать запасы на случай неурожайных лет. Я стараюсь хорошо вознаграждать труд своих пастухов, пахарей, кучеров и женщин, которые ухаживают за молочным скотом. Я стараюсь завершить каждый год с небольшой прибылью от продажи пшеницы, свиней и сыра. Вообразите, как это трудно. Эти люди вполне довольны, если сегодня их желудок полон. Да вы хотя бы понимаете, что только на пахоте… ну, например, необходимо давать быкам передохнуть несколько минут каждые пятьдесят пейсов[74] или около того, но если бейлиф[75] не будет следить за погонщиками, они все улягутся и проспят час. Они не любят работать без отдыха в страду, но не понимают, что выгодно всем, когда поля вспаханы и засеяны без проволочек и потери времени.

Он продолжал вдохновенно говорить про размеры урожая, суммы полученной выручки и годовых расходов и так далее, в то время как Дени, вежливо кивая, с нетерпением ждал, когда же кончится лес и в поле зрения появятся пастбища – собственность леди Мод Фитцлерой.

– О Господи, боюсь, я утомил вас. Но когда я начинаю говорить на эту тему… – сказал Артур.

– Нет, мне действительно интересно, – отозвался Дени. – И я на самом деле думаю, что вы правы, в теории – вот опять это слово! Я только хотел бы узнать, как далеко нам еще предстоит идти.

– Не особенно. О, вас не очень затруднит, если здесь я сверну ненадолго? – Они подошли к ивовым зарослям и грубому бревенчатому мостику, под которым весело журчал ручеек. Вдоль дальнего берега вилась узкая, заросшая стежка, уводя в сторону от главной лесной дороги. – Мне нужно лишь заглянуть к архангелу Гавриилу и подать ему милостыню.

– Как? – Дени несколько опешил. – Архангел?

– Гавриил. Он живет в стороне отсюда на берегу ручья. Конечно, совершенно выживший из ума старик, но довольно милый. Раз в две недели я даю ему пенни на пропитание. Поскольку мы все равно идем мимо, я думаю, мне следует задержаться.

Дени последовал за ним по тропинке. Она заканчивалась поляной, изрядно вытоптанной. На поляне стоял крошечный шалаш из прутьев, обмазанных глиной. Грубо сколоченный крест был врыт в землю у входа. Необычайно грязный косматый старик со свалявшейся бородой и с лицом, похожим на сморщенное зимнее яблоко, которое почти полностью скрывали упавшие спутанные космы волос и свалявшаяся борода, удил рыбу на берегу ручья. Подле него, наполовину завернутая в листья, лежала, сверкая чешуей, небольшая форель и стояла деревянная миска с червями. Несмотря на возраст, он, должно быть, обладал острым слухом. Он вскинул голову, обернулся и, насторожившись, точно старая, хорошо обученная собака, стал дожидаться, когда покажутся гости. Увидев, кто идет, он заулыбался беззубым ртом.

Дени терялся в догадках, как надлежит обращаться к архангелам. Но Артур, нимало не смущаясь, сказал:

– Добрый день, Ваше Небесное Высочество.

– А, день добрый, день добрый. Это тот юный рыцарь, как бишь его? Имена этих смертных так легко забываются. Впрочем, неважно. Подходите, садитесь.

Они уселись рядом с ним. Он легонько пошевелил удочкой, пустив наживку плыть по течению. Стрекоза зависла низко над бурой водой и вдруг метнулась прочь, поблескивая на солнце крыльями. В чаще леса не умолкая трещали синицы, и где-то высоко на дереве дрозд-деряба завел свою песнь: «Чьюрр!» – точно мальчишка стучал прутиком по штакетинам палисада.

Дени улегся на спину, опираясь на локти, и стал вглядываться в крону деревьев. Артур сказал:

– Я принес вам пенни, Ваше Небесное Высочество.

– Премного благодарен. Ты добрый малый. А кто второй? – спросил архангел.

В голове Дени лениво шевельнулась мысль, что архангелу следовало бы обладать чудотворной силой хотя бы в такой мере, чтобы угадывать имена. Но, вероятно, подобные вещи не казались старику достойными внимания.

– Друг, – сказал Артур. – Как рыбалка?

– Плохо. Жаркая погода нагоняет на них сон, знаете ли. Все, что им хочется, – это забиться под камни.

Будь я помоложе, я бы переловил их руками. Но я стар, и меня это не особенно волнует.

– Не знал, что архангелы ходят на рыбалку, – сонно заметил Дени.

– Когда мы предстаем в человеческом обличье, мы поступаем как все люди. Когда-то я был настоятелем монастыря и тогда вел себя как настоятель. Понятно, трудно поверить, что аббаты[76] и человеческие существа могут иметь что-то общее…

– В такой день, как сегодняшний, я могу поверить чему угодно, – ответил Дени. – Я могу понять, почему вы предпочитаете быть скорее архангелом Гавриилом, сидеть здесь и ловить рыбу, чем настоятелем монастыря, занимаясь управлением хозяйством и поддерживая дисциплину.

– Все не так просто, – хихикнул архангел. – Но ты сообразительный парень. И потому не хочешь ли, чтобы я предсказал тебе судьбу? – сказал он.

– Нет, не стоит, – ответил Дени. – Предположим, мне было бы назначено судьбой умереть завтра. Как бы я тогда смог насладиться сегодняшним днем? Тогда вместо одного будет испорчено целых два дня.

Архангел пристально посмотрел на него воспаленными, но проницательными глазами.

– Ты не умрешь ни завтра, ни послезавтра, – изрек он. – Тебя ждет путь длиннее, чем ты думаешь, но ты не найдешь того, что ищешь. Однако, если это хоть немного утешит тебя, ты найдешь нечто другое, столь же ценное, только ты не поймешь, чем обладаешь, пока едва не утратишь этого.

– Не думаю, что мне нравится такое будущее, – сказал Дени. – А другого я не могу попросить?

В это мгновение леска натянулась. Архангел сделал подсечку и, убедившись, что крючок глубоко заглочен, потянул добычу. Из воды, трепыхаясь, выскочила вторая рыбка. Он ударил ее головой о корень дерева и осмотрел со всех сторон.

– Какая красавица, – сказал он. – Замечательно, когда можешь насладиться как видом своей пищи, так и ее вкусом. Как изобильна земля! Когда я был настоятелем, я был слепцом. Мое ревностное служение Богу было обращено к миру внутреннему, к вещам духовным. Я не осознавал, что проявления духа существуют благодаря окружающему миру. Внутренний мир! Что за отвратительное определение, как ни взгляни. Оно позволяет ошибочно истолковать самолюбие как любовь к Богу и посчитать нашу собственную темноту в душе более яркой, чем солнечный свет, исходящий от Бога. – Он завернул форель в листья, окунул ее в ручей и положил рядом с первой рыбкой. – Вот почему я покинул небесные чертоги, – задумчиво пробормотал он, обращаясь будто к самому себе. – Чтобы сначала познать страдание как человек, а потом обрести радость как человек. Ибо, в конце концов, подобные чувства недоступны ангелам. Жить, достигнув полного совершенства, – в этом есть свои недостатки. – Он вытянул босые ноги со скрюченными пальцами и черными ногтями и подался вперед, сгорбившись и обхватив руками свой впалый живот. – Познав сомнения, муки, неопределенность, мы лучше начинаем понимать, что такое радость.

– Да, я помню, вы рассказывали мне. Многие часы вы провели, пытаясь найти ответ на этот вопрос… – заметил Артур.

– Что за вопрос? – спросил Дени.

– Однажды он снизошел на меня во время службы, когда читали отрывок из Священного Писания, – пояснил архангел. – Как гром среди ясного неба. Я слушал монотонный голос чтеца и разглядывал лица монахов: одни были исполнены уныния, другие кротки, словно овцы, третьи казались голодными и изможденными, и лишь немногие слушали внимательно. Проповедник читал: «И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть; а от дерева познания добра и зла, не ешь от него; ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь»[77]. И внезапно меня поразила мысль: если Бог и в самом деле всеведущ, то Он знал, что Адам отведает плод от дерева. А тогда какая была польза в заповеди? А если же Он не знал, что Адам вкусит плод, то Он не всеведущ. Но тогда как Он может быть Богом?

– Да, я понимаю, о чем вы говорите, – задумчиво сказал Дени.

– Я не мог избавиться от этой мысли, – продолжал архангел. – Я удалился в свою келью и сидел в одиночестве, глядя в окно. В чем же заключалась истина? Если Бог знал все, тогда Он знал и то, что Адам отведает плодов от дерева познания. И потому разве не было сущей жестокостью заповедовать не делать этого? А если Он не знал, ибо Адам был наделен Им свободной волей, тогда Он не всеведущ и не видел последствий Своих поступков, подобно всякому тупоумному отцу, который запрещает своему сыну пить вино и тем самым пробуждает в нем неутолимую жажду. Я сказал себе: «Это всего лишь софизм[78]. Главное – вера». Однако противоречие мучило меня. Я был как жук, пригвожденный двумя булавками. «Тебе угрожает впадение в ересь», – предупреждал я сам себя, и против этого не было иных средств, кроме епитимьи[79], хлеба, воды и, наконец, бичевания. Но между ударами я не мог не думать: «Знает ли Господь, что я подвергаю себя бичеванию? И знает ли Он почему?» Это было подобно зубной боли. Но где я мог найти теолога[80], способного излечить мой недуг. И эта пытка продолжалась много дней. Я забыл уставные часы[81], обеты моего ордена и забросил управление монастырскими делами. Я не мог ни есть, ни спать. Я исхудал как щепка, остались лишь кожа да кости, и я не мог даже молиться, ибо в каждой молитве, где говорится о Господней любви и Господнем милосердии, мне виделось потаенное лицемерие. Действительно ли Бог исполнен любви? Почему он тогда допускает, чтобы процветали зло и несправедливость? Правда ли Бог столь милосерден? Почему же он позволяет множеству детей своих умирать медленной, мучительной смертью? Неужели Бог всемогущ? Почему же тогда столь часто преуспевает дьявол в похищении Его душ? Я покинул обитель и странствовал, блуждая в потемках. Крайне изможденный, я засыпал прямо на голой земле и питался корками хлеба, которые мне подавали добрые прохожие. Однажды я пришел в этот самый лес, на это самое место. Я упал на траву, отчаявшийся, обессилевший, едва ни при смерти. И в этот миг надо мной раздался глас, звавший меня по имени. «Гавриил, Гавриил! Главный среди Моих архангелов», возвестил он.

Старик умолк, перебирая пальцами одной руки свою белую бороду.

– И голос открыл вам ответ! Что же он сказал? – сказал Дени, зачарованно слушавший историю. Старик слабо улыбнулся.

– Он сказал: «Возьми палку, привяжи к ней веревку, прицепи к концу крючок, насади на крючок наживку и лови рыбу в этом чудесном ручье».

Дени изумленно заморгал.

– О! – воскликнул он. – И вы так и сделали?

– Сделал. Ибо я понял, что архангелам не нужно знать ответы на вопросы, которые касаются одного лишь человеческого рода. Архангел, как и Бог, просто дух . – Он поднял с земли свой улов и воткнул конец удилища в мягкую землю. – А теперь я собираюсь поспать немного, – объявил он. – Когда я проснусь, приготовлю себе обед. У кого-нибудь еще есть вопросы? Господь да благословит вас обоих. Ну, идите себе.

Артур встал на ноги.

– До свидания, Ваше Небесное Высочество, – промолвил он. – Я снова загляну к вам недели через две. Непременно приходите ко мне, если вам что-нибудь понадобится до тех пор.

– У меня есть все необходимое, – сказал архангел. Когда они шли обратной дорогой вдоль ручья, Дени сказал:

– Какой странный малый. Но, как вы и говорили, он ужасно мил.

– В Англии полно странных людей, – пробормотал Артур. – В этом и состоит одна из наших привлекательных черт. Но мне действительно нравится Гавриил. Весьма утешительно думать, что в Судный день он будет одним из семи ангелов с трубами, которые возвестят о конце света. Мне кажется, он протрубит неохотно.

Дени рассмеялся.

– Меня заинтересовало предсказание моей судьбы. Его пророчества часто сбываются?

– Не могу сказать определенно. Он очень редко занимается прорицательством. В прошлом году он сказал мне, что мне следует прислушаться к новым песням, которые побудят меня последовать за певцом, но я не… – Он внезапно остановился. – О небеса! – вскричал он. – Конечно. Он имел в виду вас.

– Хм… – Дени потер свой подбородок. – Вполне возможно.

– Итак, как насчет того, что он сказал вам – о поисках того, что вы ищете. Вы действительно ищете что-то особенное?

– Да, – подтвердил Дени и запнулся, растерявшись.

Как он может рассказать о своем желании, столь смутном и сугубо личном? Несмотря на то, что Артур ему очень нравился, поэтом тот не был, и едва ли можно было ожидать, что он поймет, сколь важным представлялся Дени поиск новой формы в поэзии – искания, цель которых изъяснить словами было далеко не просто. Или, иначе говоря, если бы он смог сказать, чего именно хочет, он сумел бы этого достичь. Правда, почти так же сильно он желал и еще одного, что имело словесное выражение. Он промолвил:

– Я ищу место, которое принадлежало бы только мне.

– Землю?

– Да, землю, деньги. Попросту говоря, я хочу разбогатеть. Можно сказать, меня вытолкнули из гнезда. Полагаю, отец достаточно крепок, чтобы прожить еще много лет, и как бы то ни было, после его смерти всего наследства не хватит на четверых. Спокойная жизнь под одной крышей на те средства, что останутся, вполне удовлетворит моих братьев, но я хочу большего. Я всегда хотел большего.

– Большего?

– Больше того, что я имел, больше того, что есть. – Он беспокойно повел плечами. – Хотел по крайней мере иметь свою землю и свой собственный дом, где я мог бы жить, как мне нравится, и тратить свои деньги по собственному усмотрению.

Артур кивнул. В конце концов, подобные вещи он прекрасно понимал. В этом была вся его жизнь: надел земли, дарящей обильные урожаи, тучный скот, работники, безмятежная жизнь, протекающая в надежных стенах родного дома. Он мог бы, подобно Дени, странствовать по свету – такая мысль вовсе не казалась ему невероятной. Час от часу он находил ее все более привлекательной, но он не мог вообразить себя безземельным. Что бы с ним ни случилось, он всегда будет словно привязан невидимыми нитями к этому участку плодородной земли – своему домену[82], еще крепче держали его путы взаимных обязательств, его долг как по отношению к нижестоящим, так и по отношению к своему феодальному сеньору. Он занимал определенное место на иерархической лестнице между теми, на ком она зиждется, и теми, кто стоял на ее вершине. И это не только побуждало смириться с естественным порядком вещей, но и рождало чувство удовлетворения, что все обстоит так, как и должно быть, и что человек, являясь частью этого механизма, всегда знает свое предназначение.

Артур сказал, по обыкновению переходя прямо к сути дела:

– Но это ведь очень просто решается, Дени. Почему бы не взять землю в держание у меня?

Дени с изумлением уставился на него.

– У меня гораздо больше земли, чем нужно, и я не представляю, как ее использовать, – продолжал Артур не совсем правдиво, зато с воодушевлением. – Вы могли бы взять два участка земли, граничащей с поместьем ла Ли, с мельницей и речушкой. В том месте, где когда-то была крепость, которую король Генрих приказал разрушить после беспорядков, случившихся пятнадцать лет назад, остался фундамент. Там мы могли бы построить вам чудесный замок. И для начала у вас были бы доходы от мельницы. Что скажете? Разве это не великолепно? И как землевладелец я буду очень снисходителен.

Дени выдавил улыбку. Он похлопал Артура по руке и сказал:

– Это доставило бы мне огромное удовольствие. Но так не годится, Артур. Я прекрасно знаю, что вы не можете позволить себе передать мне во владение хоть сколько-нибудь вашей земли, у вас ее не так много. И по правде говоря, я хочу иметь больше шестидесяти акров[83]. Я жаден. Я не наделен вашим даром с удовлетворением принимать вещи такими, как они есть. Если мне удастся повидать Ричарда, полагаю, у меня будет с чего начать. Он должен мне кое-что.

Артур, казалось, впал в уныние, но в то же время он почувствовал и некоторое облегчение. В конце концов, выручка от мельницы составляла солидную часть всех его доходов.

– Думаю, я понял, что вы хотите сказать, – промолвил он. – Но мне очень жаль. Я был бы в восторге, если бы вы сделались моим вассалом. Однако, если вы рассчитываете на то, что Ричард заплатит вам деньги, которые должен… что ж, за обедом вчера вечером Роберт сказал сущую правду. Казна почти опустела, и я уверен, что Ричарду придется прибегнуть к крутым мерам, чтобы добыть денег.

– Его долг совсем иного рода, – заметил Дени.

Лес поредел, и, выйдя из-под сени деревьев, они очутились на склоне пологого холма, заросшего папоротником. Там паслись овцы. Чуть далее они миновали длинные, узкие полосы земли, возделанные руками держателей, а за ними довольно скоро показались хозяйственные строения, примыкавшие к замку леди Мод, окруженному частоколом.

Они нашли хозяйку в сыроварне, где она следила за работой. Она вытерла руки полотенцем, которое ей подала одна из служанок, и приветствовала гостей. По английскому обычаю она поцеловала их в щеку, и Дени, задержав ее руку в своей, промолвил:

– Во Франции, леди, целовать в уста считается более учтивым.

– Но мы ныне не во Франции, сэр, – просто ответила она. Тем не менее она не отстранилась, и он легко поцеловал ее, уловив свежий запах молока, исходивший от ее гладкой кожи.

Она велела маленькому пажу сбегать и принести вина и вафель, а сама через внутренний дворик провела их в маленький, приятно затененный сад, заросший травами и полевыми цветами, где вдоль ограды росло около дюжины яблонь. Один большой чурбан служил столом, а вокруг него располагались три простые деревянные скамьи. Все сели, и через пару минут появился паж, спешивший с салфеткой, перекинутой через руку, а с ним еще один мальчишка. Они подали охлажденное вино и обнесли всех блюдом с печеньем, а затем скрылись за самой большой яблоней, откуда потом доносился их шепот и сдавленные смешки, пока они доедали крошки.

– Мы задержались по пути, чтобы навестить архангела, – сказал Дени. – Вы его знаете?

– О да. Он мил, не правда ли? – ответила Мод.

– Я никак не могу выбросить из головы некоторые вещи, о которых он говорил. Интересно, какой ответ вы дадите на его пресловутый вопрос?

– Какой вопрос? – спросила Мод.

– Всеведущ Бог или нет, – сухо пояснил Артур. – Видите ли, Дени, я сомневаюсь, что благородному человеку подобает обременять себя рассуждениями такого рода. В конце концов, посмотрите, что сталось с бедным стариком Гавриилом. Он, между прочим, из хорошей семьи, второй сын эрла[84]. Это можно предположить хотя бы на основании того, что он до сих пор говорит на изысканном французском языке. А закончил он тем, что живет, уподобившись дикому животному, в чаще леса, и все потому, что не сумел взять в толк, что человеку благородного происхождения – неважно, рыцарь он или клирик[85] – надлежит принимать существующий порядок вещей таким, каков он есть.

– Но, кажется, он вполне доволен своей судьбой. Он выглядит вполне счастливым, – заметил Дени.

– Сейчас, в августе, все просто замечательно, – кивнул Артур. – Но вы представляете, каково ему в январе? Конечно, я слежу за тем, чтобы у него были дрова и теплый плащ зимой, но, думаю, преимущества такой жизни весьма сомнительны. В конце концов, благородному человеку следует проявлять некоторое смирение и… такт. А в таких вопросах сквозит высокомерие. Все равно что спрашивать, умеет ли всемогущий Господь предсказывать судьбу. Бог дал нам мир, и мы должны принимать его с благодарностью, а не шарить по всем углам.

Мод промолвила задумчиво:

– Но, Артур, жить в лесу, словно отшельник, – это так романтично. Именно таким образом и поступают всегда рыцари в балладах. Ланселот в красивой истории, сочиненной добрым старым Уолтером Мэпом, скрылся в лесу и жил там, когда Джиневра[86] отвергла его. Ведь он, как и Гавриил, «был дик, точно зверь, и разум покинул его». И Тристан, как говорится в новой песне Элиаса из Боррона, потерял рассудок от любви к Изольде и пустился странствовать.

– Верно, но Гавриил пустился странствовать не из-за женщины, – возразил Артур. – Пример неподходящий, Мод.

– Я думаю, что дама уловила самое существо дела, – вмешался Дени. – Если как следует поразмыслить, есть нечто героическое в том, что он совершил. Я удивлен, что это не взволновало вас, Артур.

Артур усмехнулся.

– Почему вы оба издеваетесь надо мной? Ведь то, что я имею в виду, так просто. Только мне ужасно трудно выразить это словами. Рыцарство не имеет ничего общего с такого рода героизмом – убежать из-за того, что ты не можешь ответить на глупый религиозный вопрос. Рыцарство, прежде всего, – мужество. Если ты не можешь найти ответ на подобный вопрос, необходимо смириться с этим и жить дальше. Но я считаю, что его долгом было заботиться о своем монастыре и монахах. Ему надлежало остаться там, чего бы это ему ни стоило.

Дени похлопал друга по колену.

– Таких людей, как вы, Артур, сыщется один на тысячу, – сказал он. – Ей-Богу, я восхищен вами. Вы устыдили меня и одновременно заставили испытывать гордость от того, что я перепоясан мечом.

– Прошу прощения. Разумеется, я не собирался вгонять вас в краску, – пробормотал Артур. – Как бы то ни было, давайте не будем больше об этом говорить. Есть нечто, о чем я хотел вас спросить – об известном предсказании Гавриила. Как вы полагаете, я могу каким-то образом помочь вам добиться свидания с Ричардом?

– Не знаю, – ответил Дени. – Что вы имеете в виду?

– Ну, видите ли, моим сеньором является епископ Чичестерский, и мы с ним очень близкие друзья. С тех самых пор, как умер мой отец, а я был новоиспеченным оруженосцем, епископ считал себя обязанным заботиться обо мне как бы in loc… locus… как там говорится?..

– In loco parentis?[87]

– Да, именно. Знаете, он как бы заменил мне отца. И поскольку он всегда был очень добр ко мне, и так как вполне возможно, что он поедет в Лондон по случаю коронации, я подумал, что он может замолвить за вас словечко.

– Вы очень любезны, Артур.

– Почему вы так настойчиво стремитесь встретиться с Ричардом? – спросила Мод. – Или вы предпочитаете не говорить об этом?

– Вовсе нет, – ответил Дени. – Если только история не покажется вам утомительной. – Он пригубил вино и начал свой рассказ.

– Теперь вы понимаете, – заметил он под конец, – что я нахожу за ним долг в виде некоторой услуги, даже если это будет всего лишь место трувера у него при дворе. – Он развязал шнурки своего кошелька и пошарил внутри. Нащупав кольцо, он вынул и показал его. – Во всяком случае, это красивая безделушка. Я хранил ее для того, чтобы при встрече он узнал меня. Но если все мои надежды не оправдаются, полагаю, я сумею выручить за кольцо пару марок.

Глаза Мод сияли.

– Это просто повергает в трепет, – задыхаясь от волнения, воскликнула она. – Вы спасли жизнь королю…

– Он тогда не был королем, – поправил Дени.

– …рискуя своей собственной. И вы с неподражаемой скромностью говорили о том, как Артур заставил вас устыдиться, а между тем сами всегда проявляете чудеса рыцарской доблести…

– О небеса! – взмолился Дени. – Ваши слова глубоко смущают меня. Все произошло совсем иначе. Я даже не задумывался о том, что делаю. Мне всего лишь было неприятно видеть, как человек в одиночку сражается с врагом, превосходящим его числом. Я бы сделал то же самое и для воина противной стороны, если бы Ричард и его люди окружили его.

– Мой дорогой друг, нет необходимости объяснять нам, – сказал Артур. – Исходя из всего, вами сказанного, становится совершенно ясно, что именно вы совершили и почему. И я считаю позором то, что Ричард забыл о вас. Несомненно, мы должны добиться аудиенции для вас.

– Я могу это сделать, – неожиданно объявила Мод.

Они с изумлением воззрились на нее.

– Я уверена, что сумею устроить это, – сказала она. – О, пожалуйста, не смотрите на меня так. Не удивляйтесь, мой дед, Генри Фитцлерой, был внебрачным сыном короля Генриха I[88] и уэлльской принцессы Несты. После смерти короля он утвердился в этих землях и стал вассалом Хотеривов. Уильям Хотерив – мой опекун, а одним из его самых близких друзей, впрочем, как и моего отца, является Уильям Маршал. Я знаю Маршала с детства. Боже мой! Помню, как пылко я была в него влюблена. Он был блестящим рыцарем, необыкновенно сильным и превосходил всех на турнирах и в сражениях. Когда мне было лет двенадцать и пока мой отец был еще жив, он часто приезжал в замок Хотерив в Бартоне попировать и поохотиться, и он обычно говорил: «Юная девица, если отец не найдет вам супруга, вы всегда можете рассчитывать на меня». Правда, я не видела его много лет, ибо он очень долго находился во Франции, но я убеждена, он вспомнит свои обещания исполнить все, что я ни пожелаю. И я знаю, мой сеньор Уильям Хотерив не откажет в помощи. Он довольно влиятельный человек. Что вы думаете об этом, Дени?

– Что он думает? – вскричал Артур. – Но ведь это же замечательная мысль. Уильям Маршал! Он один из самых достойных мужей королевства. Да всякий знает историю о том, как однажды Ричард держал судьбу Маршала в своих руках и пощадил его, когда тот был на стороне его врагов. Единственный, кто смог победить Ричарда в сражении! Вы сами рассказывали нам, что Ричард послал его в Лондон, чтобы именно он обо всем позаботился. Должно быть, он уже в Лондоне.

– Конечно, звучит вполне убедительно, – поджав губы, сказал Дени.

Мод бросила на него быстрый взгляд.

– На самом деле вы не хотите принять помощь от женщины, не так ли? Вы говорите так холодно.

Он вскинул голову.

– Моя дорогая леди, – сказал он, – дело совсем в ином. Я думал о том, что сказал вам вчера вечером. Вы решили, что я пошутил? Я ношу знак вашей милости на себе, на шее, под рубашкой. Настала моя очередь исполнять ваши повеления, служить вам. А вместо этого вы предлагаете мне помощь, за которую я никогда не смогу расплатиться тою же монетой.

Артур кашлянул.

– Я… м-м… прошу прощения, – пробормотал он. – Думаю, мне следует… следует взглянуть, как там мой конь. – Он поспешно встал и покинул их, не оглядываясь назад.

– Он забыл, что вы пришли пешком, – хихикнув, сказала Мод.

– Он – чистое золото, – сказал Дени. Он придвинулся ближе и взял ее за руку. – Бель-Вэзер, – нежно промолвил он.

Она отвернулась.

– Самое большее, о чем я бы вас попросила, – это позволить мне помочь вам, – прошептала она едва слышно. – Вы уже подарили мне гораздо больше, чем я заслуживаю… сочинив ту песнь в мою честь…

– Я сложу для вас сотню песен, – пообещал он, прижав к губам ее руку. – Какая песнь может быть достойна вас? Я приехал в Англию, полагая увидеть туманную землю, где никогда не светит солнце, а нашел саму колыбель солнца. Все, чему я когда-либо научился, познавая художество труверов, не в силах помочь мне теперь, ибо не существует слов, дабы воспеть совершенство самого солнца.

Он наклонился к ней совсем близко, обвив рукой ее гибкий стан. Его губы касались ее ушка.

– Согрей меня лучами своих глаз, – попросил он. Она повернула к нему лицо, их губы встретились.

– О Боже, – прошептала она, – никто никогда не говорил так со мной прежде. – И с восторгом упала в его объятия.

Как раз в самом разгаре страстного поцелуя Дени осенило, что он вполне может жениться на ней. Лорд поместья Фитцлерой, вассал Хотеривов, друг Уильяма Маршала… Раньше эта идея ему не приходила в голову, но сейчас она вдруг показалась вполне осуществимой.

Он отстранился. Она медленно открыла глаза и томно спросила:

– Что случилось?

– Ничего, моя возлюбленная, кроме моего изумления, что мне может быть уготовано такое счастье. – И он вновь принялся ее целовать, хотя и несколько рассеянно.

* * *

Дневник Дени из Куртбарба. Отрывок 3-й.


Мысль, пришедшая мне в голову, что я мог бы жениться на леди Мод, не давала мне покоя, хотя я и решительно отверг ее. Я уподобился некоему ростовщику, получившему в заклад драгоценный камень. Он то любуется им с величайшей осторожностью, то хочет с выгодой продать его, то вынимает, чтобы насладиться его красотой при свете дня, а то спешит убрать с глаз долой, дабы не впадать в искушение.

Так и я размышлял об ее прекрасных угодьях, тучных полях, сочных лугах, о большом стаде и многочисленных работниках, мысленно прикидывая, каков может быть годовой доход, включая налог на пользование лесом и водой, и насколько ее ленное владение обеспечивает рыцарю достойный образ жизни. Иначе же я никогда не смогу вздохнуть свободно. Но потом я спрашивал себя, неужели приличествует истинной любви думать о выгоде? Что за нужда труверу жениться, или как я могу обосноваться в этом дальнем сельском захолустье, будучи в Англии чужестранным подданным? Жениться? Да, но на моих условиях: когда я стану хозяином собственных земель, тогда и наступит время составить приличную и выгодную партию; такой брак был бы честным и уместным. Кроме того, избрал я леди Мод своею Бель-Вэзер, сиречь возлюбленной, а как наставляют Предписания любви: «Между мужем и женой истинной любви не бывает». Но вслед за тем меня вновь посещала мысль, как приятно было бы сделаться соседом Артура, мы бы стали неразлучны, как в стародавние времена Дамон и Пифиас, о которых сказано в Священном Писании или где-то еще. И вновь этот вопрос неотступно точил мой мозг, словно червь сердцевину цветка, и я спрашивал себя, действительно ли она – моя истинная любовь, или я еще раз обманулся? А если она не та, кого я ищу, то все прочие доводы не имеют смысла.

Но ее общество приятно, ибо она весьма красивая и любезная дама, хотя, возможно, и говорит слишком много о рыцарских подвигах и рыцарском долге. Впрочем, этот небольшой недостаток следствие того, что она забивала себе голову рыцарскими романами и, как я недавно узнал, заставляла своего секретаря едва ли не каждый вечер читать ей отрывки из книг подобного рода или читала сама, поскольку была обучена грамоте, что, честное слово, является большой редкостью для англичанки.

Так прошло около двух недель, причем я не столько предавался размышлениям, сколько участвовал в увеселениях и празднествах: мы выезжали на соколиную охоту, прогуливались среди полей, пировали и танцевали под пронзительную музыку, какую только и могли сыграть музыканты Артура или его соседей, заводили разговоры с крестьянами, работавшими на полях, – ибо именно так Артур обычно делал, по его словам, во исполнение обязанностей, возложенных на него как на их лорда, – и время от времени наносили визиты то одним знакомым, то другим. Большой компанией мы ездили в город под названием Петуорт, где семья Перси (близкие друзья леди Мод, чей сеньор, Уильям Хотерив, породнился с ними, женившись на Агнес Перси) владела прекрасным домом. Однажды Артур отвез меня и в известный монастырь ордена бенедиктинцев в Хардхеме, до которого я не добрался, сбившись с пути по дороге из Чичестера; и на стенах монастырского собора я увидел воистину дивные фрески, безыскусные, как сама жизнь, изображавшие сцены Судного дня и души грешников, которые корчились в страшных муках, повергая в трепет зрителей, а также много других восхитительных картин.

За это время я еще больше привязался к Артуру, и хотя во многом не мог с ним вполне согласиться, его здоровый дух и цельная натура внушали уважение, ибо в наши дни эти качества встречаются редко. Немало есть людей, препоясанных мечом и удостоенных рыцарского звания, кои не следуют рыцарскому кодексу чести. Он принадлежал к числу тех, кому бы вы с радостью доверили охранять свою спину в бою, тех, кто, однажды подарив вам дружбу, ни при каких обстоятельствах не откажутся от нее. Я знал – пока он жив, мне не грозят голод и лишения. Ему очень нравилось слушать мои песни, и в награду, помимо своей дружбы, он дал мне новую одежду, новую сбрую для коня, небольшую котомку для моих пожитков и в качестве подарка два фунта анжуйских денег в преддверии того дня, когда мне придется отправиться в Лондон.

Как-то раз, когда мы с Артуром прогуливались вместе, наслаждаясь теплой и ясной погодой, он повел меня вдоль реки к тому месту, где были посажены ивы, и рассказал мне, как правильно срезать с них прутья и как искусно их сплетают потом работники, чтобы сделать рыболовные сети, корзины и прочие изделия. Мы вышли на открытое место, где находился пруд, на берегу которого играли дети, кучка взъерошенных, чумазых, пронзительно визжавших оборванцев. Я увидел, что двое из тех, кто постарше, навалились на маленького и лупят его, связав ему запястья веревкой, сплетенной из ивовой коры. Признаюсь, я не могу смотреть на такое: во мне сразу всплывают дурные воспоминания о тех днях, когда я служил пажем в замке монсеньора Раймона де Бопро. Надо мной насмехались мальчишки старше возрастом и так мучили меня, что я не поставил бы и медяка на жизнь против смерти. Я ринулся вперед, но Артур обогнал меня и оттащил старших детей от младшего.

Он объявил им, что в высшей степени бесчестно двоим нападать на одного, и спросил, в какую игру они играют. Один их них, с милой, жизнерадостной мордочкой, усыпанной веснушками, и с широкой, щербатой улыбкой – у него недоставало передних зубов, охотно признался, что они играли «в рыцаря и крестьянина». Тогда Артур, погладив его по голове, сказал им, что это дурная игра, поскольку рыцарю отнюдь не подобает столь жестоко обращаться с крестьянами, ведь рыцарство основано на кодексе чести, который предписывает защищать низших по званию и заботиться о слабых. Далее он поведал им о рыцарском ордене Тамплиеров, члены которого, подобно монахам, подчиняются строгой дисциплине, и о рыцарях Госпиталя св. Иоанна[89], взявших на себя попечение о больных и раненых, и подтвердил, что сам он, сколько бы ни было ему отпущено Господом лет жизни, никогда не поднимет руки на крестьянина, неважно – свободного или крепостного. Я поначалу ничего не понял из их разговора, но видел, как смягчилось его лицо, когда мальчик ответил ему, и с глубоким вздохом он отпустил их, погладив по голове. Я спросил, о чем шла речь, и он объяснил мне. Я сказал: «Вы хорошо поступили, именно так, как я и ожидал, ибо немногие рыцари настолько заботятся о благополучии своих вассалов, чтобы обращать внимание даже на поведение их детей». – «Да, – согласился он, – но что мне с ними делать? Они так невежественны, и я не знаю, какую пользу приносит им моя забота о них. Ибо когда я закончил речь, ребенок сказал невинно: «Но, милорд, мы были крестьянами, а тот, которого мы били, был рыцарем».

Я смеялся над этим происшествием до тех пор, пока слезы не заструились по моим щекам, но он лишь покачал головой. Впрочем, через некоторое время он тоже начал смеяться, а затем сказал, что его несчастье в том, что он слишком серьезен, и ему даже стоит поучиться у меня легкому отношению к жизни. Я бы с радостью помог ему в этом, но прекрасно понимал, что он никогда не сможет проявить легкомыслие в том, что касается вопросов чести и долга. Да и я не хотел бы видеть его иным.

В другой раз, когда Артур занялся кое-какими делами со своим бейлифом, я отправился в лес и вышел на ту поляну, где жил отшельник, называвший себя Гавриилом. Он молился, преклонив колена, и, увидев меня, покивал головой, улыбаясь. Я сел, прислонившись к стволу дерева, и, закинув руки за голову, предался мечтам. У меня вертелись в голове строфы песен и припевы, целые стихотворные отрывки и отдельные строки, и вдруг я встрепенулся, пораженный мыслью, внезапно пришедшей мне в голову. А меня осенило: раз любовь – чувство изменчивое, неистовое и свободное, то почему любовные стихи должны быть подчинены строгой форме? Почему бы мне не сочинить гимн любви без рифмы, пренебрегая точным счетом слогов в каждой строчке, песнь столь же неистовую и свободную, какой и должна быть истинная любовь?

Я стукнул себя по лбу, дабы избавиться от этой сумасшедшей мысли. Как такое возможно? Это будут уже не стихи, а просто набор слов. Тем более, что любовь не должна быть ни неистовой, ни свободной, ибо влюбленные в своих поступках всегда следовали законам любви, установленным и закрепленным во многих песнях и трактатах, как, например, было заведено при дворе королевы Алиенор, когда она правила в Пуату, а также при дворе графини де Шампань и всех прочих. Против подобного безумства восставали и здравый смысл, и весь предшествующий опыт, как в поэзии, так и в любви, поскольку и любовь, и поэзия подчинялись определенным законам, а если бы закона не существовало, мы превратились бы в диких животных.

И все-таки я не мог избавиться от этой мысли, рассуждая, что можно установить новые законы так же, как когда-то впервые были введены размер стиха, созвучие и остальные правила. Почему мне нельзя издать собственные законы, и подобно тому, как я искал единственную женщину, которой суждено стать моей истинной любовью, я могу попытаться найти метафоры и мимолетные строки, дабы словами рассказать о ней. Как ручей, струившийся у моих ног, журчал, не зная ни о какой форме, или как птицы поют, не ведая о форме, от чистого сердца, так и я мог бы петь. И вот я сидел, выдерживая борьбу с самим собой, когда ко мне подошел отшельник, уселся рядом и спросил, что меня тревожит.

Я ответил, что ничего из того, что доступно его пониманию, и на это он заметил: «Сынок, все помыслы доступны разумению Господа, а поскольку мы, архангелы, как, впрочем, и люди, являемся частью Божьего разума, стало быть, мы способны приобщиться к его знанию, равно как каждая капля воды несет в себе ту же влагу, что и ручей».

Эта речь меня обнадежила, и я поделился с ним своими мыслями. Он сидел, согнув колени и уперевшись в них подбородком, погруженный в глубокую задумчивость. Наконец он промолвил: «Ты слышал когда-нибудь ту часть Священного Писания, которая именуется Песнь Песней Соломона?» Когда я ответил, что не слышал, он прочел мне следующие строки, зажав переносицу пальцами и закрыв глаза:


Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста;

Пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих,

Одним ожерельем на шее твоей.

О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста;

О, как много ласки твои лучше вина,

И благовоние мастей твоих лучше всех ароматов!

Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста;

Мед и молоко под языком твоим,

И благоухание одежды твоей

Подобно благоуханию Ливана![90]


Когда он умолк, его слова еще долго звучали в моих ушах сладчайшей музыкой, и мне показалось, что все остальные стихи умерли и как пепел развеяны по ветру.

Потом я сказал: «Неужели так сказано в Священном Писании?» «Да, так, – ответил он, – и я слышал, как многие умудренные экзегеты[91] спорили о том, что являет собой Песнь Песней. Каков бы ни был источник – там много слов и все в том же духе: аллегорическое описание любви Бога к святой церкви, или же любви Господа нашего Иисуса к душе человека, или, как мне сказал один просвещенный еврей[92], любви Бога к чистому разуму. А ты что думаешь, трувер?»

Я ответил, что недостаточно осведомлен, дабы судить о таких вещах, но поскольку он продолжал настаивать, я признал, что мне это показалось самой великой песней любви из всех, какие мне доводилось слышать. «И хотя вы, вероятно, подумаете, что я просто богохульствую, – добавил я, – все же пусть моя душа будет проклята навеки, если в песне сокрыто нечто иное, чем любовь мужчины к своей избраннице. Этот царь Соломон, – продолжал я, – наверное, был самым выдающимся трувером в мире, равным самому Гильему де Пуатье[93]». И тогда отшельник сказал, что я не должен просить о проклятии своей души, но во всем остальном он склонен согласиться со мной.

К уже сказанному я мало что мог прибавить, ибо мои мысли пребывали в большом смятении. Потому я поднялся на ноги и собрался идти. Но прежде, чем я ушел, Гавриил сказал, что жизнь коротка и мы, возможно, больше не увидимся, и с тем пожелал мне добра. Он велел мне опуститься на колени, благословил и напутствовал так: «Ни Бога, ни хорошей поэзии не следует искать с помощью одной лишь формы. Подумай об этом, трувер». На том я расстался с ним, глубоко убежденный, что независимо от того, был он настоящим архангелом или нет, он стяжал и мудрости, и благодати вполне достаточно для смертного человека.

На другой день – на девятнадцатый день до сентябрьских календ, или по простому счету на четырнадцатый день августа – во время обеда Артуру передали известие, что накануне король Ричард ступил на английский берег, высадившись в гавани Портсмута, где его встретили с великой радостью. Там он принял от жителей города присягу на верность, а вслед за тем со всей своей свитой ускакал в Винчестер. И тогда я понял, что отшельник предвидел это событие и потому простился со мной.

Однако мне были уготованы и другие сюрпризы. Ибо когда я сказал Артуру, что настала пора мне попрощаться с ним и покинуть Хайдхерст, он ответил, что нам не придется расставаться, поскольку он решил ехать вместе со мной. Услышав это, я застыл с открытым ртом, словно меня поразил гром небесный. Он заявил довольно легкомысленно, что, познакомившись со мной, исполнился столь неодолимой жаждой странствий, что не успокоится, пока не совершит путешествия, тем более, раз еще не видел ни Лондона, ни какого-либо иного места дальше Чичестера или Саутгемптона. Но это было еще не все. На следующее утро в замок приехала верхом леди Мод, также узнавшая новость о прибытии короля, и сказала, что теперь настало время, когда она может помочь мне, как обещала, и она не станет давать мне никаких писем и записок, но отправится со мной к Уильяму Маршалу и попросит его провести меня к королю. Слезы выступили у меня на глазах, и я возблагодарил Пречистую Деву и блаженного св. Дени за то, что они послали мне столь верных друзей.

Мы пустились в путь не сразу, поскольку обоим, Артуру и Мод, предстояло привести в порядок свои дела в замках и имениях. Тем временем до нас дошли свежие вести о том, что королева Алиенор была освобождена из долгого заточения[94] Уильямом Маршалом и встретилась в Винчестере со своим сыном Ричардом, которого не видела около пятнадцати лет, и будто все, видевшие, как она обнимала его, плакали. И еще Уильям Хотерив рассказал нам, что король подтвердил обещание, данное его отцом Уильяму Маршалу, а именно выдать за него замуж леди Изабеллу де Клер, дочь эрла Страйглского. Король сказал: «Боже правый, мой отец только обещал, а я с легкостью отдаю и даму, и земли». Свадьбу назначили на двадцать первый день августа, после чего новобрачные должны удалиться в поместье лорда Энгеррана д'Абернона в Суррее. После некоторых колебаний мы решили, что нам лучше приехать прямо туда спустя два-три дня после свадьбы, а не в Лондон и попытать счастья, понадеявшись на покровительство Маршала.


Одиннадцатый день до сентябрьских календ. В сей день мы вместе отправились в путь: Артур и его оруженосец, юноша по имени Питер из Котса, Мод, в сопровождении служанки и одного из своих домочадцев, и я. Мы ехали, распевая песни, смеясь и рассказывая забавные истории. Артур сиял от радости и счастья, точно ребенок, любой пустяк вызывал у него улыбку. Светило солнце, из придорожного кустарника доносились птичьи рулады, и приподнятое настроение не покидало нас.

Путешествуя таким образом, мы прибыли наконец в Сток д'Абернон, оставив позади деревни, названия которых немало повеселили меня: Миклхэм и Эффингхэм, Брокхэм и Фетхэм. Ибо, полагаясь на скудные познания в английском языке, я предположил, что слово «хэм»[95] должно означать нечто съедобное, и подобное изобилие «хэмов», с моей точки зрения, красноречиво свидетельствовало об аппетите англичан. Но Артур объяснил мне, что на саксонском диалекте это значит всего лишь «деревня». Мы провели ночь в городе, название которого я не запомнил, а на следующее утро отправились прямиком в замок лорда Энгеррана и там встретились с зерцалом рыцарства – благородным, доблестным и любезным Уильямом Маршалом.

Что я могу сказать об этом лорде, чье имя прогремело по всему миру и чьи подвиги сделали его образцом для подражания среди рыцарей. Приятной наружности, хотя и широковат в талии, в расцвете сил, с неспешной речью и скромными манерами, но с горделивой осанкой – таков был облик этого человека. Начав свой путь нищим рыцарем, не имевшим ни гроша за душой и добывавшим себе пропитание, выступая на турнирах, он достиг того высокого положения, которое занимал ныне, сделавшись правой рукой короля. Но тогда как многие другие в его положении преисполнились бы высокомерия и чванства, он остался таким же приветливым и внимательным, как и раньше. Он встретил леди Мод весьма и весьма радушно, обнял ее и, прежде чем она успела вымолвить хотя бы одно слово, напомнил ей об их последней встрече пять лет назад, когда она была еще двенадцатилетней девушкой, а он в то время приезжал в Англию навестить свою сестру, бывшую супругой Робера де Пон-де-л'Арш. Он приветствовал всех нас и, выслушав просьбу Мод походатайствовать обо мне перед королем, сказал: «Я нахожу несправедливым, чтобы столь достойный человек, которому Ричард обязан жизнью, стоял и ждал милости в передней. Я исправлю упущение, и это доставит мне огромное удовольствие». Затем он сообщил нам, что поедет в Лондон на коронацию, которая должна состояться не позднее сентябрьских нон, хотя точный день еще пока не назначен, и что сразу после церемонии он лично представит меня Ричарду.

В тот вечер он не отпустил нас от себя, и мы пировали вместе с ним и его супругой, которая была наделена и красотой, и разумом, а кроме того, познакомились с неким рыцарем по имени Хью из Хемлинкорта, одним из старых соратников Маршала, человеком весьма доблестным, хотя и несколько туповатым. Однако он поведал нам о тех временах, когда он, Маршал и знаменитый рыцарь Бодуэн Бетюнский были товарищами по оружию, и рассказал нам множество историй об их совместных приключениях.

Мы услышали о тех днях, когда король-юноша был отдан королем Генрихом на попечение Маршала, и как они принимали участие во многих турнирах, завоевав предостаточно почестей и выкупов. По подсчетам самого Маршала, он в то время принял участие в ста двадцати турнирах, не менее.

Мы услышали рассказ о состязании между Анет и Сорель, на котором билось великое множество рыцарей из Франции, Фландрии, Шампани, Нормандии, Анжу и Англии, так что земля была сплошь усеяна сломанными копьями, и боевые кони с большим трудом могли передвигаться по ристалищу. На этот турнир Маршал и король-юноша прибыли с опозданием и увидели, что путь им преградил весьма достойный рыцарь Симон де Нофле со своими вассалами. Король-юноша было вознамерился повернуть назад, но Уильям ринулся вперед, опрокинув вооруженный заслон и расчистив себе путь. Он схватил за повод коня Симона де Нофле и галопом помчался дальше, увлекая его за собой, а вслед спешил король-юноша. Продолжая путь, они достигли места, где дождевой желоб выступал из стены дома на дорогу. Симон зацепился за него, вылетел из седла и, повиснув на желобе, остался в таком глупом положении. Однако Маршал об этом не знал и прискакал туда, где они разбили лагерь. Там он приказал оруженосцу: «Хватай этого рыцаря». – «О каком рыцаре ты говоришь?» – вскричал король-юноша, следовавший за ним по пятам. «Того, которого я веду», – ответил Маршал и, обернувшись, узрел пустое седло. Вот когда король-юноша очень повеселился.

А далее мы услышали еще из уст самого Маршала историю о том, как однажды он держал жизнь Ричарда в своих руках, что само по себе было беспримерным подвигом. Это случилось в июне, незадолго до смерти короля Генриха, когда тот воевал с королем Франции Филиппом, а его сын, граф Ричард, сражался на стороне короля Филиппа. Король Генрих укрылся в Ле-Мане и там же был осажден несколькими баронами из Пуату и Франции. Часть предместий была предана огню, и, хотя англичане дрались храбро, падение города казалось неизбежным. Маршал рассказал нам о том, что, когда он убеждал короля спасаться бегством, Генрих воскликнул: «Христос, я больше не почитаю Тебя, ибо Ты отнял у меня все, что я считал самым дорогим на свете, и допустил, чтобы мне нанес позорное поражение этот молокосос-предатель». И в самом деле прискорбно было видеть, с каким ожесточением сын воюет против родного отца. И они покинули город, в спешке даже не надев кольчуг. Не успели они удалиться на небольшое расстояние, как их настиг отряд всадников, и впереди всех скакал граф Ричард. Ричард был одет лишь в кожаную куртку, какие рыцари обычно носят под доспехами, и вооружен одной только булавой, не имея в руках ни копья, ни меча, – так стремительно он рванулся в погоню. Уильям повернул назад, и когда они сошлись лицом к лицу, Ричард выкрикнул: «Боже правый, Маршал, неужели ты убьешь безоружного человека?» «Пусть дьявол поразит тебя, а не я», – ответил Уильям. Пронзив копьем коня Ричарда, он развернулся и галопом умчался прочь. Таким образом он спас короля Генриха от плена.

Подперев одной рукой щеку, а другой рукой катая по столу хлебные крошки, он продолжал рассказ и поведал нам, что стыдно было смотреть, как больного и уставшего короля травили и выгнали к Шинонской бухте. Так свора гончих псов травит матерого оленя. Из-за быстрой скачки открылась старая рана Генриха, и у него поднялся жар. А потом его вынудили согласиться на переговоры с королем Филиппом. Ему пришлось принять условия, по которым он лишался своих земель в пользу Ричарда. Отдавая дань справедливости, признался Маршал, нельзя целиком винить в том Ричарда, ибо его отец весьма часто вел с ним нечестную игру и угрожал отобрать богатые провинции, коими тот владел, чтобы отдать их его младшему брату, графу Джону[96], своему любимчику. Кроме того, сказал Маршал, вовсе не это соглашение свело короля в могилу. Причина его смерти была иной. А именно: он поставил условие, что ему назовут тех, кто бросил его на произвол судьбы, дабы присоединиться к королю Филиппу. И когда огласили список, выяснилось, что первым стоит имя графа Джона.

После я спросил у Маршала, каково пришлось ему после кончины старого короля. Ведь всем известно, что Ричард не выносит, когда его выбивают из седла или наносят ему поражение в бою. Он ответил: «После того, как он взглянул на тело усопшего, которое лежало в аббатстве Фонтевро, он потребовал меня к себе и, гневно взглянув, сказал: „Маршал, недавно ты хотел убить меня, и тебе это удалось бы, когда б я не отвел рукой твое копье“. Я хорошо знаю Ричарда, и он никогда не скажет правды, если она ему не нравится, а также он любит зло подшучивать над людьми и подвергать их испытаниям, однако я не собирался мириться с этим. Я сказал: „Милорд, у меня никогда и в мыслях не было убивать вас, тем более я не пытался этого сделать. Ибо если я способен нанести точный удар копьем на турнире, я так же могу поразить цель и в бою, что вам хорошо известно. И я столь же легко мог направить удар в ваше тело, как в вашего коня. Но полагаю, что, умертвив коня, я не совершил преступления, потому нимало в том не раскаиваюсь“. В ответ на мои слова он улыбнулся и промолвил: „Маршал, я прощаю тебя и зла не держу“.

Легким движением пальцев Маршал смахнул крошки хлеба и заметил: «Говорю вам: несмотря на свои недостатки, он достойный король. Ибо уничтожить меня ему было бы не труднее, чем мне избавиться от этих крошек, но он великодушен и щедр, как и подобает венценосцу. И готов поручиться головой, он наверняка не забыл тебя, трувер. Только… – Тут он обратил на меня спокойный взгляд. – Остерегайтесь его капризов, ибо кровь в нем играет, словно в него бес вселился. Его настроение переменчиво, будто морской ветер. Не зря Бертран де Борн прозвал его Ричард Да-и-Нет». Эти слова Маршала я постарался запомнить.

На следующее утро мы выехали из замка, направившись в Лондон вместе с Хью Хемлинкортом, который решил составить нам компанию. У нас были рекомендательные письма с просьбой предоставить нам кров вплоть до коронации в доме Ричарда Фитц-Раньера, близкого друга Маршала.

Лондон производит впечатление большого города, хотя он не так красив, как Париж, и не может гордиться столь великим множеством прекрасных соборов. Говорят же о том, кому улыбнулась удача, что он счастлив, словно Бог во Франции. Зато в Лондоне можно увидеть в избытке торговцев, лавки и склады, где хранятся товары со всего мира. Дома в Лондоне главным образом деревянные в нижней своей части и покрыты белой штукатуркой наверху. Побелка придает дому нарядный вид. Иначе обстоит дело с узкими переулками и улицами, весьма неопрятными, которые намного грязнее, чем в Париже. От улиц, а также от белья и мехов, которые стирают в сточных канавах, исходит тяжкое зловоние. Однако я нашел, что Лондон гораздо спокойнее Парижа, в основном благодаря тому, что в этом городе меньше тех драчливых школяров и бродячих клириков, которые своими силлогизмами[97], спорами, мелким жульничеством и пьянством учиняют много шума и беспорядков, так что благородному человеку довольно нелегко спокойно пройти по улице.

Хью Хемлинкорт привел нас пообедать в харчевню на пристани Сент-Ботолф. Харчевня славится каплунами, запеченными в тесте, а также мясом английского барашка, самого вкусного в мире. После обеда мы совершили прогулку вдоль реки. Ее прозрачные воды текут меж песчаных берегов, живописно поросших зеленой травой. Миновав деревушку Черинг, мы направились в сторону Вестминстера, где и находился огромный, великолепный дом Фитц-Раньера. Там, во имя дружбы с Маршалом, нам оказали теплый прием, и сам лорд Ричард Фитц-Раньер, один из наместников Лондона, радушно встречал нас.

Второй день до сентябрьских нон. Три дня тому назад король Ричард прибыл в свою столицу, Лондон. А вчера все мы были свидетелями его коронации в Вестминстерском аббатстве, и я впервые в жизни видел обряд помазания короля.

Лорд Фитц-Раньер провел нас в собор, и мы стояли у колонны, томясь ожиданием в огромной толпе народа, когда в храм вступила процессия. Возглавляли шествие два благородных барона – они несли шапку, которую, согласно обычаю, выносят перед английским королем на коронации, и золотые шпоры. Далее следовал Уильям Лонгсуорд, побочный сын короля Генриха, ныне носивший титул эрла Солсбери, с жезлом, увенчанным фигуркой золотого голубя, символом Святого Духа, и с ним – Уильям Маршал с короной эрлов Пембрука на голове, державший скипетр с Крестом Господним. Вслед за ними выступали три наизнатнейших лорда с тремя мечами королевства и еще двенадцать других несли королевское облачение в огромном сундуке, а за ними – эрл Эссекса с короной Англии. Затем появился сам граф Ричард, шествовавший под шелковым балдахином, который бароны удерживали над ним на четырех пиках. По правую и по левую руку шествовали епископы.

Он держался с королевским достоинством, своим обликом внушая уважение и страх, на полголовы выше всех, кто его окружал. Широко шагая, так что священники вынуждены были поторапливаться, чтобы не отстать от него, он казался воплощением силы и могущества, и я всем сердцем полюбил его и был готов полностью вручить свою судьбу в руки такого достойного сеньора.

Он воссел на низенькое кресло перед троном, помещавшимся в нефе[98]. Затем прошла церемония избрания его клиром[99] и народом, как того требует старинный английский обычай. Собор был пропитан сладковатым запахом курившегося ладана и наполнен сиянием богато украшенных одежд и золотых шапок, сверкавших в свете пламени восковых свечей. Я подумал, что никогда прежде мне не доводилось видеть столь великолепного зрелища. Ричард принес клятву поддерживать святую церковь и заботиться о благе своего народа. А затем, когда были вознесены подобающие молитвы, он скрылся за занавесом, где снял свою одежду и был облачен в рубаху. Архиепископ Кентерберийский помазал его голову, плечи и грудь святым елеем[100] и обвязал ему голову платом, также окропленным елеем. Его обрядили в красивую тунику и далматику[101], золоченые сандалии и вручили меч и шпоры, символы его королевского и рыцарского достоинства[102]. После этого он приблизился к главному престолу, и я увидел, как он взял корону и передал ее в руки архиепископа Кентерберийского. Я не знаю, на всех ли коронациях так делают, но, разумеется, этот жест мне показался совершенно естественным для человека, каким был Ричард.

Вслед за тем Балдуин, архиепископ, провозгласил, что во имя Господа он не должен осмеливаться надевать эту корону, если не собирается в точности следовать принесенным клятвам, и Ричард ответил, что с Божьей помощью он сдержит слово. Ему возложили корону на голову, вручили скипетры и повели к трону под торжественно звучавшие слова Те Deum[103]. Вот так граф Ричард стал королем Англии.


Сентябрьские ноны.


На следующий день после коронации Маршал представил меня королю.

Ричард собрал двор в большом зале Старого дворца в Вестминстере. Он восседал на кресле из слоновой кости прекрасной работы – ручки и ножки были искусно вырезаны в форме голов и ног вепря. Дальняя часть зала за его креслом была скрыта занавесями густо-малинового цвета, и на этом фоне хорошо выделялись роскошные одежды лордов, золотые цепи, украшавшие их грудь, и драгоценности. Однако Ричард, увенчанный короной Англии поверх плата, пропитанного елеем, который он до сих пор носил и должен был носить еще в течение семи дней, а к тому же облаченный в пурпурный костюм, расшитый золотом, затмевал всех. Его голова слегка вздрагивала – последствие однажды перенесенной малярии, но эта дрожь, которая явилась бы признаком слабости в другом человеке, придавала ему не по летам суровый и величественный вид.

Он поздоровался с Маршалом и окинул меня внимательным взглядом, не узнавая. Маршал сказал:

– Милорд, вот этот человек испрашивал свидания с вами. – И, взяв у меня кольцо, некогда подаренное Ричардом, подал его королю.

– Нет, – сказал Ричард, – я его не знаю.

– Милорд, – сказал я, – это ваше кольцо, которое вы дали мне, когда я спас вам жизнь у стен Шатору. Вы велели мне прийти к вам за своей наградой, когда в ваших землях наступит мир.

Король, надев перстень на палец, пристально рассматривал его. Я не сумел подавить вздоха, ибо у меня отняли и кольцо, и обещание и я понимал, что будущее не сулит мне выгоды.

Потом король промолвил:

– Припоминаю, будто я кое-что обещал одному труверу, если он сочинит для меня хорошую песнь.

– Милорд, я сложил песнь и спою ее, – ответил я. Он задумался.

– Как я узнаю, что это твоя песнь? Вокруг много жонглеров, которые исполняют песни, и кто скажет, чьи они? Если ты и в самом деле трувер…

– Клянусь Крестом Господним, я – Дени де Куртбарб, тот самый, кому вы дали это кольцо, – воскликнул я.

– Кольцо? – быстро и резко переспросил Ричард. – Какое кольцо? Я не видел никакого кольца.

Я бросил отчаянный взгляд на него и окружавших его лордов, но не увидел ничего, кроме лиц, выражавших холодное внимание. Что касается Маршала, он смотрел на меня так, будто не мог решить, с кем ему пришлось иметь дело, с сумасшедшим или обманщиком.

– Если ты действительно трувер, – вновь заговорил Ричард, – ты сочинишь мне новую песнь за установленный срок. Скажем, начиная с этой минуты и до тех пор, пока я не отправлюсь обедать. Причем не перемолвившись словом ни с единым человеком, ибо будешь заперт один в комнате. Ты сочинишь, а потом споешь мне, когда я сяду за стол. И я дам тебе тему. Ты принимаешь условия?

Мне ничего не оставалось, как только согласиться. Тогда Ричард сказал, что я должен сочинить сирвенту, в которой два противоположных начала должны объединиться в одно гармоничное целое. Меня препроводили в комнату на верхнем этаже замка и заперли там. Мне дали арфу, поскольку я не захватил свою, булку, немного сыра и вина. И теперь мне следовало постараться изо всех сил, ибо я хорошо понимал, что, если я не смогу выступить с хорошей песней, которая понравится королю, меня вышвырнут из дворца, изобьют, или… я не потеряю ничего, кроме своей головы. Я принялся за дело, и к заходу солнца работа была завершена. Теперь многие знают наизусть песнь, которую я написал. Сирвента начинается так:


Мила мне радость вешних дней,

И свежих листьев, и цветов,

И в зелени густых ветвей

Звучанье чистых голосов, —

Там птиц ютится стая.

Милей – глазами по лугам

Считать шатры и здесь и там

И, схватки ожидая,

Скользить по рыцарским рядам

И по оседланным коням.

Лишь тот мне мил среди князей,

Кто в битву ринуться готов,

Чтоб пылкой доблестью своей

Бодрить сердца своих бойцов,

Доспехами бряцая.

Вот, под немолчный стук мечей

О сталь щитов и шишаков,

Бег обезумевших коней

По трупам павших седоков!

А стычка удалая

Вассалов!

Любо их мечам

Гулять по грудям, по плечам,

Удары раздавая!

Здесь гибель ходит по пятам,

Но лучше смерть, чем стыд и срам.

Мне пыл сражения милей

Вина и всех земных плодов.

Вот слышен клич: «Вперед! Смелей!» —

И ржание, и стук подков.

Вот, кровью истекая,

Зовут своих: «На помощь! К нам!»

Боец и вождь в провалы ям

Летят, траву хватая,

С шипеньем кровь по головням

Бежит, подобная ручьям…

и т. д.


Я пропел ее целиком пять или шесть раз, пока как следует не запомнил и напев, и слова. И вовремя, ибо появился слуга, чтобы проводить меня вниз, в зал, где были накрыты столы и благородное общество уже расселось по своим местам за нижним столом и на возвышении. Я приблизился к пировавшим на подмостках и прислонил арфу к бедру. Король сделал знак герольду[104], стоявшему по его правую руку, и тот, подняв свой жезл, провозгласил:

– Высокородные лорды, бароны, рыцари, король желает, чтобы вы слушали.

И тогда заговорил король:

– Пусть чужестранец отойдет в сторону на мгновение, ибо только что в мои владения прибыл замечательный и прославленный трувер Арнаут Даниэль, который просит позволения исполнить песнь, которую он сочинил, чтобы доставить мне удовольствие.

И тотчас из-за нижнего стола поднялся человек, почитаемый одним из лучших среди поэтов, тот самый, кто изобрел секстину[105], самый просвещенный и приятный из тех людей, чье имя мне было известно не хуже моего собственного. Я никогда прежде не видел его, и мое любопытство было огромным. Он был высок ростом, но слабого телосложения, изможденный, с большими задумчивыми глазам, как у старого грустного оленя. Он взял арфу, инкрустированную кусочками драгоценного янтаря, и начал настраивать инструмент с помощью ключа, тогда как я стоял и с шутовским видом глазел на него, тревожно раздумывая, как я буду выступать со своей убогой песней после этого принца трубадуров. Арнаут улыбнулся мне, поклонился королю и запел чистым, высоким голосом:


Мила мне радость вешних дней,

И свежих листьев, и цветов,

И в зелени густых ветвей

Звучанье чистых голосов…


И так далее, повторив до самого конца мою песнь, слово в слово, ноту в ноту.

Я почувствовал, что схожу с ума. У меня потемнело в глазах, а когда я вновь обрел зрение, то прежде всего увидел, что король смеется. Громкие раскаты смеха загремели у меня в ушах. Все это собрание лордов, рыцарей, оруженосцев и дам смеялось и хлопало в ладоши.

Но я не испытывал ничего, кроме гнева. Я заскрежетал зубами и, взглянув прямо в глаза Арнауту Даниэлю, сказал:

– Это моя песнь, и вы украли ее, не знаю как, но с помощью подлого обмана.

И сказав так, я повернулся, чтобы уйти из зала. Но за мной поспешил герольд и, схватив меня за руку, заставил вернуться. Он подвел меня вплотную к королю, и король, у которого от смеха на глаза навернулись слезы, обнял меня и поцеловал в обе щеки.

– Мой бедный Дени, – молвил он, – ты выстрадал довольно от этой шутки. Правда, Арнаут спрятался по моему приказанию в соседней комнате и подслушивал, как ты заучивал свою песнь, пока сам ее не запомнил. Так он стянул ее у тебя, и ты не должен испытывать стыда за то, что впервые ее исполнил столь великий мастер.

– И клянусь душой, – сказал Арнаут, приблизившись и взяв меня за руку, – это превосходная песнь, и единственное мое желание состоит в том, чтобы я мог и на самом деле сочинить такую же. Простите меня, сэр Дени, за этот обман.

– У него не было выбора, – фыркнул Ричард. – Все участвовали в розыгрыше, даже мой славный Маршал, который сначала возражал, но в конце концов тоже присоединился к шутке.

Я лишился дара речи. Я посмотрел на короля и, вспомнив слова Маршала, подумал про себя, что это довольно жалкий способ подшутить над поэтом и глупо и жестоко обращаться таким образом со мной.

Ричард положил тяжелую руку мне на плечо и объявил:

– Милорды, теперь я готов сообщить вам, что этот человек действительно спас мне жизнь, когда я подвергся большой опасности, рискуя своей собственной. И он принял мой вызов и сочинил песнь с таким искусством, что мало найдется ему равных.

И сняв с себя цепь из мягкого золота с широкими звеньями, каждое из которых было инкрустировано рубином или тигровым глазом, Ричард надел ее мне на шею.

– Ты останешься у меня, и я вознагражу тебя по заслугам, – сказал он. – Иди, садись и пируй с нами. И я желаю, чтобы ты стал членом моей свиты. Тебе нравится это, трувер?

Я пребывал в страшном смятении, потрясенный как его искренней похвалой и щедростью, так и злобным юмором, и потому не знал, как относиться к нему.

Но я отвесил низкий поклон и промолвил только:

– Большое спасибо, милорд.

* * *

«И потому не знал, как относиться к нему…» Этой мысли суждено было стать лейтмотивом тех дней, которые последовали за этим происшествием. Ибо Ричард был человеком полным противоречий, действовавшим под влиянием минутных порывов, что порой оказывались всего-навсего капризами. Он внезапно бросался из крайности в крайность. Он стал королем Англии; он наконец занял место своего отца, с которым в прошлом так часто ссорился и столь же часто мирился, которого люто ненавидел и которому униженно покорялся. И тем не менее он теперь прилагал все усилия, чтобы покинуть Англию, как только это станет возможным. Он был весьма сведущ в военной науке, и, казалось, ему нравились ратные забавы. Искусство стратега, проявленное им на поле брани и во время осады городов, стяжало ему славу, однако он избегал турниров, и хотя его соратники, прибывшие из Франции, ждали, что он устроит по меньшей мере один турнир, дабы отпраздновать свою коронацию, надежды их были напрасными. Его правление началось под знаком милостивой снисходительности, с какой он прежде отнесся к Уильяму Маршалу, а затем распространил на всех, кто отказался покинуть короля Генриха в последней войне. С другой стороны, когда три лорда, перешедшие на сторону Ричарда и лишенные королем своих владений, обратились потом к Ричарду с просьбой восстановить справедливость, он сыграл с ними жестокую шутку. Он вернул им земли, а затем, удовлетворив просителей, вновь отнял у них собственность, холодно заметив: «Такова награда предателям».

Каждый монарх подвержен воздействию многих ветров, благоприятных и неблагоприятных. Что касается Ричарда, беда заключалась в том, что никогда нельзя было предугадать заранее, в какую сторону и под влиянием какого ветра он повернет в тот или иной день. Так, по одну его руку стоял честный и благородный Уильям Маршал, а по другую – Уильям Лонгчемп, канцлер Ричарда, во всем полная противоположность Маршала. Сын виллана[106], карликового роста, хромой, злобный и коварный человек, о котором говорили, что он с одинаковым проворством владеет обеими руками, стараясь урвать кусок пожирнее, и с помощью дьявола способен перемещаться с места на место с быстротой молнии. Среди тех, кто имел влияние на Ричарда, был также его брат Джон Лекленд, странный и эгоцентричный юноша. Тот, хотя был любимцем отца, оказался первым среди мятежников. Казалось, не было таких почестей, которыми Ричард не почтил бы его, но никто не ведал, питает ли он к кому-нибудь привязанность, кроме самого себя. Но гораздо настойчивее всех прочих ветров дул мистраль[107] королевы юга, матери Ричарда, Алиенор Аквитанской.

С самого начала, со дня прибытия Ричарда в Англию, ее власть над сыном была очевидной. Именно она требовала и добилась освобождения всех, кто претерпел заключение по приказу старого короля. Когда Ричард покидал Винчестер, ему доложили о набеге на пограничные земли Уэльса, и он тотчас же свернул с дороги, готовый охотно отказаться от путешествия к месту коронации в угоду военной стычке. И разубедить его не удалось никому другому, кроме как Алиенор, которая живо вернула его на дорогу к Лондону.

Хорошо ли, плохо ли, но она своими руками пряла нить его жизни и в конечном итоге его судьбу. Ричард всегда был самым любимым из всех ее детей. Он обладал огромной силой духа, был самым щедрым, самым образованным и, возможно, самым умным. Исключительного обаяния, коим обладал Генрих-младший, явно недоставало, чтобы искупить его ужасающую природную глупость. Джоффри был хитер и эгоистичен. Джон походил на отца, был энергичный и самовлюбленный; но сила воли старого Генриха в нем выродилась в обычное высокомерие, а умение управлять государственными делами – в прямое вероломство. В супружеской распре с Генрихом Алиенор сделала сыновей своими союзниками. Молодой Генрих и Джоффри уже умерли, а сама она была наказана пятнадцатилетним заключением в темнице за то, что побудила их к мятежу. Она сделала для Ричарда все, что было в ее силах, и наконец он сел на трон отца.

Некогда она любила Генриха глубоко и страстно. Но она была знатного рода и не собиралась вести тихую, бедную событиями жизнь, оставшись простым украшением короля. Совместно с Генрихом она строила различные планы и пыталась плести интриги на свой страх и риск. Через несколько лет король отстранил ее от политики, считая, что она лезет не в свое дело, и оставался глух ко всем ее предложениям. Алиенор была просвещенной женщиной с тонким вкусом, тогда как у Генриха не хватало времени на излишества вроде поэзии или искусства. Ей нравились пышность и изящество, а Генрих был человеком действия, из тех, кто занимается делами и даже ест в большинстве случаев стоя. Он вел простой образ жизни, был упрямым и невоспитанным грубияном.

Возможно, нашелся бы способ преодолеть это различие натур, если бы Генрих не распутничал, как воробей. И что еще хуже, он, пренебрегая приличиями, даже не скрывал свои многочисленные любовные похождения. Его незаконнорожденные сыновья занимали высокое положение, а его связь с Розамунд Клиффорд, длившаяся десять лет, порождала много сплетен. Алиенор не была ханжой, но подобно большинству мыслящих женщин она обладала природной гордостью. И она возненавидела Генриха так же страстно, как прежде любила. Плантагенет растоптал ее мечты, третируя грубыми выходками. И она передала сыновьям по наследству свое отношение к нему: осуждение и презрение к отцу, смешанные с преданностью, как феодальной, так и сыновней. Однако была еще одна загвоздка. Ричарду не дано было наслаждаться чувственной любовью с женщинами, что, казалось, было бы вполне естественным для такого шумного, властного, полного жизни мужчины. Он любил мужчин. Для Алиенор это не имело никакого значения, коль скоро он смирился с необходимостью жениться и родить наследника трона. Тем не менее это вызвало ропот среди клириков, которые ходили вокруг, бормоча о «содомском грехе», а также ставило в неловкое положение кое-кого из его друзей, которым приходилось одновременно отвергать авансы с его стороны и опровергать слухи, что они эти авансы приняли.

Все эти противоречия делали Ричарда весьма трудным патроном. Дени с самого начала пришлось столкнуться с некоторой двусмысленностью в их отношениях, как бы предвосхищавшей возможное повторение неприятного инцидента, случившегося в первый день, когда он был и оскорблен, и вознагражден.

Настала пора расставаться с Артуром и Мод. Дени провел с ними последние часы, прощаясь и принимая от них поздравления. Артур, близоруко щурясь, обнял его и сказал:

– Для вас всегда найдется место в Хайдхерсте. Если по какой-либо причине у вас не пойдут дела при дворе, приезжайте ко мне. Обещаете?

– Обещаю, – с улыбкой ответил Дени.

Мод расцеловала его в обе щеки на прощание и сказала:

– Теперь, когда вы обрели свое место подле короля, вы забудете нас, скромных провинциалов.

– Леди, я всем обязан вашей доброте, – возразил Дени. – Неужели вы считаете меня неблагодарным? Я вернусь в Сассекс, как только Ричард позволит мне.

– И вас встретят с радостью, – прошептала Мод.

– Есть кое-что, о чем я пока не могу говорить, – продолжал он. – Но если мне повезет, возможно, я спрошу вас об одной вещи…

Ее шея и щеки стали пунцовыми.

– Я непременно вам отвечу, – промолвила она. Он кивнул головой и сказал:

– Итак, я пошлю вам песню, чтобы напомнить о себе.

– Нам это не нужно, – решительно запротестовал Артур. – О, прошу прощения, я совсем не то имел в виду, Дени. Я хотел сказать, что мы не забудем вас и без ваших напоминаний. Удачи вам, и да хранит вас Господь.

На том они и расстались, и Дени перевез свои немногочисленные пожитки в Вестминстер, где ему отвели уголок в дальней части Старого дворца. В тот вечер король подозвал его к верхнему столу и попросил спеть для всего общества. После того, как он исполнил просьбу и был вознагражден громкими аплодисментами, Ричард отпустил всех, приказав Дени остаться. Они ушли в ту часть зала, где были возведены подмостки, задрапированную роскошными малиновыми занавесями. Ричард, отбросив мантию, упал в кресло и вытянул свои длинные ноги.

– Ну, Дени, – сказал он, – будем друзьями, давай познакомимся поближе. Расскажи мне о себе.

– Что же, милорд… – начал Дени.

– О, пожалуйста, никаких титулов между нами, – прервал его Ричард. – Ты не принадлежишь к числу моих высокородных вассалов, ты – поэт. Только с такими людьми, как ты и Арнаут Даниэль, Пейре Видаль и так далее, я могу чувствовать себя воистину свободно. Ты не знаешь, что за тяжкое бремя – быть королем! Если бы я только мог остаться графом де Пуату, если бы я мог содержать двор в Пуатье, как мой прадед, окружив себя труверами и музыкантами… Тебе известно, что я сочинил несколько песен? – спросил он довольно застенчиво, покусывая кончик усов. Его голова слегка покачивалась, от чего создавалось впечатление, будто он умоляет Дени сказать «да».

– Нет, я не знал, – ответил Дени.

– Пожалуйста, называй меня Блондел[108], – попросил Ричард. – Под этим именем я писал стихи. Ты знаком с Пейре Видалем?

– Да, ми… Блондел, я был его учеником и благодаря ему впервые узнал тайны поэтического художества.

– Он чудесный человек, не правда ли? Безумен, как мартовский заяц[109], конечно. Ты помнишь, как он обыкновенно носил с собой повсюду огромный шатер и заявлял, что ему его подарил король Арагона в знак уважения к его крови? Он говорил, что каждая встретившаяся ему женщина без памяти влюбляется в него и что ему приходится пробиваться сквозь толпу охваченных безумным желанием девиц, едва он высунет нос на улицу.

– Да, помню, однажды… – начал Дени.

– Как-то раз он прибежал, – с веселым смехом перебил Ричард, – тяжело дыша, весь исцарапанный, громко жалуясь, что не успел он пропеть всего две строчки из новой песни, как тотчас одна за другой все женщины, находившиеся в пределах слышимости, попытались его поймать и затащить в постель. Это случилось, когда я жил при дворе моей матери в Пуату. И, как мне помнится, Мария де Шампань потребовала, чтобы он спел для нее песнь целиком, дабы проверить, сможет ли она противостоять его чарам.

– И как же он вышел из положения? – полюбопытствовал Дени, которого весьма позабавила история. Досадовать на то, что король перебивает его, он не посмел.

– Ох уж этот мошенник! Он поступил умно: начал петь и притворился, что лишился голоса. Он сказал, что охрип, пока звал на помощь. После этого моя мать велела выставить его за дверь, ибо, сказала она, он лжец и хвастун, и, кроме того, всякий мужчина, который зовет на помощь, когда женщина пытается его поцеловать, в высшей степени неучтив, а посему она не может его выносить. Подойди и сядь рядом со мной.

Дени исполнил приказ, и Ричард дотронулся до его руки.

– Не хочешь ли послушать одну из моих песен? Но если я спою ее тебе, ты скажешь мне, что ты думаешь, с полным откровением, как если бы я был одним из твоих приятелей?

– Конечно, Блондел. Я всегда честен с другими труверами.

– Хорошо, я назову тебя Райньер, как раньше называл Пейре.

– «Прежде Поклявшийся»? – Дени вскинул брови.

– Он тоже обещал сказать мне правду о моих песнях. Когда я пел ему, он притворялся, что лишается чувств от удовольствия, которое слишком велико, чтобы его можно было вынести, а после говорил, будто он слишком обессилен и слаб, чтобы высказывать какое-либо суждение. Он был ужасным лжецом. Ты давно с ним виделся?

– Давно, Блондел.

– Никогда не лги мне. Терпеть не могу лжецов.

Он откинулся назад в кресле, и в этой расслабленной позе напоминал громадную кошку, прирученную лишь отчасти; его глаза были полуприкрыты тяжелыми веками, одной рукой он перебирал свою короткую бороду, и сквозь золотисто-рыжие пряди поблескивало золотое кольцо.

– Мой отец тоже лгал мне. Видишь ли, он учил меня, что ложь является частью науки, которой необходимо овладеть королю. Ты когда-нибудь встречался с ним?

– Нет.

– Нет… Я подумал, что это могло случиться, когда он топтал вдоль и поперек мои владения. В Пуату и Аквитании, наверное, и ярда не осталось невыжженной земли к тому времени, когда он закончил поход и умер.

Дени неловко поерзал на низкой скамеечке, на которой он сидел подле Ричарда. Он был совсем не убежден, что ему хочется стать доверенным лицом короля, хотя это казалось довольно лестным «назначением». Ричард похлопал его по колену.

– У тебя есть все необходимое? – спросил он. – Не стесняйся, мой Райньер, говори смело, если я что-то могу сделать для тебя. Я обещал, что ты получишь награду. Возможно, ты думаешь, будто у королей короткая память? Нет, я не забыл, что обязан тебе свободой или даже жизнью.

– Что ж, я… м-мм… у меня мало денег, – пробормотал Дени.

– У тебя будут деньги. Напомни мне завтра. Что еще?

– Вы очень добры, – с благодарностью промолвил Дени. – Я очень хотел поговорить с вами об одной даме.

– Как? – Ричард внезапно выпрямился. – О какой даме?

– Ее имя – Мод Фитцлерой. Ее поместье расположено в Сассексе. Она необыкновенно очаровательная девушка и большая приятельница Уильяма Маршала.

– Понятно. Так вот почему Уильям решился представить мне тебя!

– Да. И мое дело довольно простое. Я четвертый сын сенешаля Куртбарба, следовательно, у меня нет надежды на наследство. А кроме того, я влюблен в нее и думаю, что она… совсем не равнодушна ко мне.

– Она находится под моим покровительством? – спросил Ричард.

– О, нет. Ее сеньор – Уильям Хотерив.

– Итак, чего ты хочешь от меня?

– Я думал, что если бы вы поддержали мое ходатайство… если вы не возражаете… – Дени умолк, ибо лицо короля сделалось суровым и холодным.

– Я не возражаю, – спустя мгновение сказал Ричард. Неожиданно он весь засветился сердечной, ослепительной улыбкой. – Дай мне обдумать это дело. Возможно, я сумею помочь тебе. А теперь можешь идти. Я ужасно устал.

– Спасибо, Блондел, – сказал Дени. Он встал и, взяв руку Ричарда, поцеловал ее. Он приподнял угол занавеси балдахина.

Ричард заговорил вновь:

– В любом случае тебе придется забыть об этом на время. Завтра я отправляюсь на север, в Хартфорд и Нортхемптон. И хочу взять тебя с собой.

В его тоне послышалось нечто, внушавшее тревогу, угроза, скорее усиленная, чем смягченная улыбкой, и Дени со смутным беспокойством удалился в свое временное пристанище.


Спустя девять дней его беспокойство превратилось в отчаянье. С королевским кортежем он проделал путь от Вестминстера до Сент-Олбанса, от Сент-Олбанса до Силверстона, от Силверстона до Нортхемптона и оттуда проследовал в поместье Геддингтон. Два фунта, которые Артур дал ему, чтобы поддержать на первых порах, иссякли, потраченные на новую одежду, приличествующую при дворе, новые струны для арфы, на всякие мелкие нужды: на содержание коня в стойле, его прокорм и уход за ним. Король, поглощенный государственными делами и указами, больше не сказал ему ни слова, и никогда его не просили спеть во время трапезы. Арнаут Даниэль удостаивался этой чести несколько раз, а в остальных случаях приглашали простых менестрелей. Еще более неприятный осадок остался после происшествия, случившегося на второй день пребывания в Геддингтоне. Набравшись смелости, Дени дождался, когда король закончит подписывать какие-то документы и покинет зал заседаний, приблизился к нему, поклонился и сказал:

– Милорд, я выучил новую песнь трувера Блондела, не позволите ли вы мне спеть ее для вас вечером?

Ричард рассеянно взглянул на него и ответил:

– Я не знаю трувера по имени Блондел. – И прошествовал мимо.

Дени упорно оставался в Геддингтоне потому, что не знал, что делать дальше. Он склонялся к тому, чтобы вернуться в Сассекс к Артуру, но ему было стыдно так скоро признать свое поражение. Его развлекала мысль о том, что он может отправиться прямо к Мод с предложением выйти за него замуж, но гордость не позволяла ему так поступить. Он с горечью размышлял о непостоянстве королей по дороге в Нортхемптон, где он нашел золотых дел мастера, которому и продал украшенную драгоценными камнями нагрудную цепь – подарок Ричарда – за пятьдесят шиллингов, что составляло лишь часть ее истинной стоимости.

У него было два друга, которые скрашивали жизнь.

Арнаут Даниэль был неизменно добр и охотно расточал похвалы, и скоро они стали близкими друзьями. Они проводили вместе многие часы, обсуждая поэтические формы и общих знакомых – трубадуров. От Арнаута Дени узнал, что Пейре Видаль уехал в Марсель, где теперь живет в доме радушного сеньора Барраля де Бо. Другой старый товарищ, Пейре Овернский, был награжден кубком Золотого ястреба при дворе в Пюи Сен-Мари за свою кансону «Соловей, молю, улетай», похитившую разум у всех, кто ее слышал. Однажды Дени поведал Арнауту то, о чем до тех пор не говорил никому: о своей мечте найти новую, совершенно иную форму в поэзии.

– Я прекрасно понимаю, о чем речь, – кивнул Арнаут. – Именно поэтому я придумал секстину, которая отличается усложненным строем стиха. Я полагал, что нашел ответ в более трудной для понимания стихотворной форме. Подобно тому, насколько кафедральный собор величественнее приходской церкви, так и поэтическое совершенство зависит от изысканного стиля и отточенных рифм. Иными словами, чем больше усилий потрачено, чтобы написать стихи, тем лучше. Так я рассуждал – и ошибался.

Дени глубоко вздохнул.

– Золото мягче железа, – заметил он. – Я знавал некоего отшельника, который однажды сказал мне, что не следует искать то, к чему я стремлюсь, только в области формы.

– Да, он совершенно прав. Это то же самое, как если бы работу дровосека стали бы превозносить над искусством вышивальщиц только потому, что его труд более тяжел. И я бывал в простых деревенских церквах, которые больше походили на храм Божий, чем иные кафедральные соборы. В награду за свои труды я слышал одни лишь упреки в том, что мои кансоны понять и выучить не очень-то просто. Кстати, я прихожу к выводу, что и мне самому управляться с ними довольно трудно! Что ж, я начал употреблять диковинные метафоры и зашел слишком далеко, заблудившись в поисках необыкновенного, удивительного, неуловимого, невыразимого…

Дени процитировал:


– Стал Арнаут ветробором,

Травит он борзых бычком

И плывет против теченья.


– Благодарю. Мило, что ты помнишь эти стихи. Лично мне они никогда не нравились. Наверное, уже каждый из труверов не преминул заметить, что смысл моих стихов слишком темен. Мой старый друг Тибауд, Монах Монтальдонский, высмеял ту песнь, которую ты только что процитировал. Он сказал: «Арнаут и в самом деле предложил нам кое-что новое – заниматься любовью под водой. А я даже и не подозревал, что он умеет плавать».

– Разве имеет значение, что говорят другие поэты? Или мнение кого-либо иного? – воскликнул Дени. – Однажды я встретил человека, простого жонглера, написавшего стихи, которые по сей день не выходят у меня из головы. И он сказал, что ему совершенно наплевать, что о нем думают другие, ибо он пишет песни для собственного удовольствия.

– Да, и без сомнения, он счастлив, поступая таким образом, – сказал Арнаут. – Но я человек слабый. Я хочу, чтобы мои песни слушали, чтобы они пробуждали в душах тех, кто их слышит, печаль и радость, которые чувствовал я, когда сочинял их. Бог мой, Дени, если бы я был осужден влачить свой век в заточении и петь четырем стенам или птицам, то скорее предпочел бы умереть. Подобный приговор был бы столь ужасен, как если бы я был обречен никогда более не написать ни одной песни.

– Но должен быть ответ! – со страстью вскричал Дени. – Наша поэзия мне кажется такой сухой, такой бесцветной – однообразной! Все те же образы: вечно восходы, вечера, соловьи или шум битвы.

– Когда найдешь ответ, дай мне знать, – усмехнулся Арнаут. – Что еще есть в жизни, кроме любви и войны?

– О!.. – Дени пожал плечами. – Любовь и война – вполне достойные темы. Но существуют и другие, не так ли? И то, что мы о них говорим, значит больше, чем сами предметы. Жонглер, тот, о котором я говорил, спел мне песню, которую назвал «Плачем». Он использовал форму площадного planch, ту же, что и Бертран де Борн, когда писал плач на смерть юного Гарри[110], что и полдюжины поэтов, оплакавших смерть старого короля Генриха. Но знаешь, о чем был его плач? Никогда не догадаешься. Состарившаяся шлюха скорбит о своей ушедшей юности!

– Что? – воскликнул Арнаут, вскинув брови с недоуменным смешком.

– Именно. И это было великолепно, Арнаут. Чертовски хорошо! Это поражало в самое сердце подобно стальному клинку, повергало душу в трепет. Я хотел бы точно вспомнить слова, но они ушли из моей памяти безвозвратно, как и юность, которую она оплакивала.

– Но… кто же сочиняет песни о шлюхах? – возмутился Арнаут.

– Он сочинил. И еще одну о том, что все венчает смерть. «Наступает конец, ветер сметает все».

– Хорошая строка.

– Да. И еще четверостишие… Хотя теперь уже мне не вспомнить ни рифмы, ни размера: «Присев погреться у маленького костра из опавших листьев, мы сожалеем о днях счастливой юности: так рано нас пожирает пламя; и так скоро костер сгорает».

– М -мм… Занятный образ. С этой метафорой можно что-то сделать, – пробормотал Арнаут.

– Понимаешь, что я хочу сказать? Но представь, что бы произошло, когда Ричард повелел мне быстро представить ему красивую, новую песнь, если бы я сочинил нечто вроде:


И короли, и знатные вельможи,

Чьи матери все в золоте и жены,

В итоге в гроб сосновый лягут тоже,

Другим достанутся их платья и короны…


Он не смог закончить, разразившись смехом.

– Он бы отрубил тебе голову, – сердито фыркнул Арнаут.

– И потому я сочинил для него песнь в соответствии с нашими правилами, – угрюмо сказал Дени. – Две противоположности… На эту тему писали Бертран де Борн, и Гильем де Сен-Грегор, и Бернарт де Вентадорн, и не знаю, сколько еще поэтов… «Среди цветения весны мне любо слышать бряцание оружия, военный клич, стоны умирающих…» – и все такое прочее.

Арнаут легко похлопал его по плечу.

– Ты не должен недооценивать себя, – сказал он. – То была превосходная песнь. И не следует думать, будто Ричард настолько туг на ухо или его чувства так притупились, что он не понял этого. Он не глуп, несмотря на свой облик и воинственность. Возможно, тебе это неизвестно, но он сочиняет вполне сносные стихи под именем Блондел.

– Знаю. Что мне с ним делать, Арнаут? Иногда он проявляет необыкновенную щедрость, а потом ведет себя по-скотски. Он благороден и великодушен, каким я увидел его, когда он один противостоял дюжине воинов, жаждавших убить его. А затем делается мелочным и злобным, как вчера, когда он притворился, что не знает меня.

– Ты слышал поговорку: «Нет земли без хозяина, нет и человека без господина», – задумчиво промолвил Арнаут. – Каждый из нас должен кому-то хранить верность.

– Ты поклялся ему в верности?

– Ричарду? Нет. Я принадлежу графу Перигорскому, вассалу Ричарда.

– Ричард стоит того, чтобы следовать за ним, – со вздохом признал Дени.

– Ты слышал «Песнь о Четырех сыновьях Аймона»?

Дени выпрямился и расцвел в улыбке.

– Слышал ли я? Надо полагать! Когда-то она была моей самой любимой из всех старых героических поэм.

– Неужели? И моей тоже. Знаешь, я написал новую историю приключений Рено, старшего из сыновей.

– Нет, я не знал. Ты должен спеть ее мне.

– Непременно. Но прежде всего я хотел напомнить тебе слова старого Аймона: «Лучше быть честным вассалом, чем властвовать над людьми».

– Я помню. «Позор тому, кто не пожелал умереть за своего сеньора».

– Если ты найдешь особу, достойную занимать трон, и если этот человек тебе нравится, тогда следует действовать и с чистым сердцем принести клятву верности. Как ты думаешь, что Аймон сказал бы о Ричарде?

– Полагаю, он упрекнул бы меня за то, что я пытаюсь пожаловаться на льва. И, думаю, он был бы прав.

– Если ты чувствуешь неуверенность, тогда почему не покинешь Ричарда? Ты всегда найдешь себе покровителя, Дени. Ты пользуешься доброй славой…

– Благодарю. Не знаю, почему я не уезжаю. Отчасти потому, что мне кажется, будто он должен мне что-то за спасение жизни. Вот так, вполне откровенно, не правда ли?

– Но помимо этого ведь есть еще что-то?

– Да, он действительно мне нравится. Он привлекает меня. Только одно сравнение приходит в голову: он возбуждает любопытство, точно ручной, домашний лев, которого и хочется потрепать за гриву, и страшно…

– В любом случае спешки нет. Тебе нет необходимости принимать решение именно сегодня, – заметил Арнаут.

– Я хочу узнать о нем все, – сказал Дени. – Но ты прав, не сейчас. Прежде всего я хочу послушать твою песнь о Рено Монтабанском.

Благодаря этому разговору Дени почувствовал себя намного лучше.

Его вторым другом стал Хью Хемлинкорт. Он был вдвое старше Дени. Он был хвастлив, имел скверную привычку повторяться и относился ко всему новому с глубоким подозрением. Он был изборожден шрамами, словно старый кот, носил грубую одежду и не умел себя вести. Хью жил, руководствуясь простым принципом: долг обязывает рыцаря заниматься ремеслом воина, что не имеет ничего общего с милосердием, состраданием, смирением и прочим вздором, который он называл «чепухой клириков». И его бесконечные рассказы о былых похождениях сопровождались ударами и толчками локтем в бок собеседника или тычками коротких, сильных пальцев. Каждый такой дружеский жест оказывался весьма болезненным.

Однако его можно было назвать кем угодно, но только не скучным человеком. Его истории часто вызывали смех и всегда носили скандальный оттенок. Вместе с Уильямом Маршалом и Бодуэном Бетюнским, другим матерым головорезом, которого он называл «Бобо», он странствовал по турнирам, дворам высокородных особ и военным бивакам в течение двадцати лет. В отличие от двух своих приятелей он ничего не добился за эти годы, ибо был страстным игроком и с готовностью бился об заклад по любому поводу: на какой цветок перелетит бабочка или сколько раз священник споткнется на слове во время мессы.

Кроме того, он каждый день добросовестно давал Дени уроки обращения с мечом и копьем. Эти уроки помогали им коротать время и позволяли Дени вволю поупражняться на свежем воздухе. Когда они находились в Геддингтоне, Хью велел установить на поле столб и обернуть его дерюгой, и они использовали это сооружение для упражнений с мечом. На другом краю поля были врыты в землю столбы с перекладинами, по виду походившие на небольшие виселицы, с которых на веревках свисали кольца. Это были снаряды для метания копья в цель. Хью, по-видимому, не уставал никогда. С нечленораздельными возгласами и проклятиями он наносил удары по столбу, а потом заставлял Дени повторить, мрачно наблюдал за его выпадами, покусывая усы, и говорил: «Подними щит при этом ударе! Убери плечо назад, прикрой его мечом!» Летели щепы, и Дени вскоре начинало казаться, что его руки тоже сейчас легко могут отскочить от тела. Или, сев на коней, они легким галопом скакали к мишени, стараясь поймать кольцо острием пики. После пары часов напряжения, потный и совершенно обессиленный, Дени забывал о своих неприятностях, наслаждаясь горячей ванной и бокалом вина. Охваченный вялым оцепенением, он садился вместе с Хью на скамейку, слушал истории о его подвигах и какое-то время чувствовал себя счастливым. Именно так они и сидели однажды, греясь на солнышке. Хью умолк. У горизонта застыла белая громада клубящихся облаков – небо в Англии почти никогда не бывало чистым, – мирно жужжали пчелы, а где-то неподалеку кто-то точил клинок с равномерным звуком «взжиг-взжиг», монотонным, успокаивающим, словно птичья трель.

– Я раздумывал об искусстве владения мечом, – лениво проговорил Дени. – У меня появилась одна мысль, Хью.

– Какая?

– Э, понимаешь, а что, если употребить клинок меча вместо щита, чтобы помешать противнику ударить? Он делает выпад и ждет, что ты отразишь удар щитом, а вместо этого ты принимаешь его мечом.

Хью надул щеки.

– Что? Заменить щит клинком меча?

– Именно.

– А потом? Если ты примешь его удар клинком, чем же ты ответишь? Своим щитом?

– Совершенно верно. Надо подступить поближе и нанести сильный удар углом щита.

– Невозможно, – сказал Хью. Дени вскинул голову.

– Почему нет?

– Почему нет? Да не получится, дружище, вот почему.

– Я все-таки не понимаю, что ты имеешь против.

Хью прищелкнул языком.

– Послушай-ка, приятель, так никогда не пытались сделать, верно?

– Нет, насколько мне известно.

– Ну вот и все.

– Что все?

– Все совершенно ясно. Не выйдет.

– Но откуда ты знаешь?

– Ох, неужели не понятно. Если бы это было возможно, кто-нибудь уже проделал бы этот трюк. – Он с добродушной укоризной покачал головой. – Вы, молодые, все одинаковы. Чертовски неугомонные. Вечно высматриваете что-то новенькое, ищете новые способы делать то, что сотни раз делали до вас. Например, взять хотя бы новую причуду Ричарда.

– Какую причуду?

– Ты не слышал? Арбалеты. Англичане прозвали их самострелами. Итальянцы не так давно ввели их в употребление, усовершенствовав обычные осадные баллисты. Ричард в восторге от них. Клянется, что может выделить из своей пехоты сильный отряд поддержки, укрепив с тыла копьеносцев арбалетчиками, или как там их называют.

– А тебе не кажется, что это хорошая мысль?

– Хорошая? Хорошая? – Хью залпом осушил бокал вина, едва не поперхнувшись от волнения. – Дорогой мой, она нелепа! Ведь это просто опасно! Во-первых, кому нужны пехотинцы как отряд поддержки?

Сбродом они всегда были, сбродом и останутся. Головорезы. При первых же признаках опасности они бегут. Как же, я помню турнир, на котором мы побывали – Бобо, Маршал и я! Я рассказывал тебе о том случае, нет? Тогда Симон Неапольский явился с тремя сотнями пеших воинов, в основном копьеносцев. Маршал и юный Гарри опередили нас всех, и Симон попытался преградить им путь. Гарри хотел повернуть назад. Боже мой, Маршал погнал коня прямо в гущу этих собак, и они поджали хвосты и удрали. А он еще и захватил в плен Симона. Какая, к черту, польза тогда от этой пехоты?

– Но почему же это опасно?

– Почему? Мой милый, ты когда-нибудь видел, что делает с кольчугой стрела, пущенная из арбалета с близкого расстояния? Я видел. Даже нечего сравнивать ни с пращой, ни с обычными стрелами, уж поверь мне. Как ты думаешь, добрался бы до них Маршал, если бы войско Симона де Нофле было вооружено самострелами? Такие игрушки, попав в руки крестьян, сделают их равными конному рыцарю. Это будет бедствием, страшным бедствием. Сотни две арбалетов – еще куда ни шло. Но Ричард толкует о тысячах. Полагаю, он собирается купить их в Италии, а потом научить наших вилланов стрелять из них. Если он это сделает, он даст им удила, уздечку и седло для своих хозяев, вот так-то.

– Стало быть, ты не слишком высоко ценишь Ричарда как военачальника, да? – лукаво спросил Дени.

– Эй, нет, постой-ка. Я пока еще не зашел так далеко, – ответил Хью, скрестив руки на груди. – Невысоко ценю его? Нет-нет, ничего подобного я не говорил. Понятно, он молод, но чертовски хороший воин. Разумеется, ты слышал о взятии Тайебура?

– Неприступной крепости?

– Точно. Стоит на высокой скале; никто не верил, что ее вообще можно взять штурмом или измором. Он промаршировал с войском наверх, сжег и опустошил окрестности, атаковал главные ворота, ворвался внутрь и овладел крепостью. Меньше чем за неделю. Невероятно! Он унаследовал отцовский талант полководца и даже превзошел его. Правда, не знаю, досталось ли ему все то, что его отец имел здесь, – Хью постучал пальцем по лбу.

– Он не очень-то любил своего отца, не так ли?

– Любил его? – Хью взглянул на Дени и, ткнув его в бок, грубо захохотал. – Он ненавидел старика со всеми его потрохами, дружище. И знаешь, боюсь, чувство было взаимным. Вначале все было по-другому. Старый Генрих питал глубокую привязанность к Ричарду. Это была ее вина. – Он коротко кивнул головой приблизительно в ту сторону, где находился Лондон и где жила ныне королева Алиенор. – Ричард был ее любимцем. Поскольку юный Гарри должен был получить Англию, она отдала Ричарду Аквитанию и Пуату. Ну что же, согласись, в этом не было ничего плохого, только Генрих не собирался допускать, чтобы его сыновья стали более могущественными, чем он сам. Прежде всего он думал о семье. Он хотел, чтобы юнцы на опыте познали, какое наследство их ждет, но подразумевалось, что бразды правления он будет держать в своих руках. И это также было разумно. Три или четыре монарха сразу не могут занимать один трон. Наконец, не такой он был человек, чтобы отречься от короны в расцвете лет. Но она вошла в сговор с принцами, убедив их, будто их отец намерен обманом выманить у них полагающееся им наследство. С этого-то и начались раздоры. Генрих подавил бунт. Пятнадцать лет в темнице, но теперь настал ее черед верховодить в курятнике, а? – Он ткнул Дени указательным пальцем, толстым, точно древко копья.

Дени деликатно отстранился.

– Следовательно, ты не считаешь, что король Генрих на самом деле лгал Ричарду? Думаешь, он серьезно собирался отдать ему Пуату и Аквитанию?

– Короли не лгут, дружок, – отозвался Хью. – Они уклоняются от ответа, скрывают правду, ходят вокруг да около, но они не лгут. Именно в этом и заключается искусство управления государством. Генрих им владел мастерски. Честное слово, если он говорил: «Доброе утро», – ты начинал трястись от страха и гадать, какое коварство он замыслил, – добавил Хью, с восхищением покачав головой. – Возьми историю с французской принцессой Алисией. Ее просватали за Ричарда в возрасте девяти лет. Предполагалось, что такой брак укрепит союз Англии и Франции. Генрих увез ее и вырастил – и держал заложницей, понимаешь? И что же дальше? Всякий раз, когда король Франции требовал, чтобы она и Ричард поженились, Генрих под каким-нибудь предлогом откладывал свадьбу. Она была для него слишком ценным залогом. Он потрясал этим браком над головой короля Людовика, а потом и Филиппа, когда мальчик взошел на французский престол. Но дело в том, что, когда девочка подросла, он сам ее соблазнил, сделал своей любовницей и даже, говорят, имел от нее ребенка. Старик был сущим дьяволом. – Он тяжело вздохнул. – А все равно я был ему верен. И Маршал тоже. И несмотря на то, что он очень скверно обращался с ним, Маршал скорее отрубил бы себе руку, чем восстал бы против него. И я отдаю должное Ричарду – он сделал все, что мог, дабы не нарушить клятву верности. Но беда в том, что Генрих поставил его в затруднительное положение. С самого начала он поставил всех в затруднительное положение.

– Что ты имеешь в виду?

– Да то, что Генрих принес вассальную клятву королю Франции Людовику как властелин Аквитании и Пуату, когда принцы были еще детьми, понимаешь? Позже он заставил принцев присягнуть Франции, дабы утвердить право на свои владения: юного Гарри – на Бретань и Анжу, Ричарда, которому было лет двенадцать, – на Аквитанию и Пуату. Ну а в результате это, конечно, выглядело так, словно существовало два герцога Аквитанских – Ричард и его отец. Точно так же, как Алиенор и юному Гарри казалось, будто в Англии правят два короля. Во Франции считали его сыновей истинными вассалами, но Генрих полагал, что вассалом был он, и всем было понятно, что сыновья лишь в будущем унаследуют его земли. Это привело к ужасающей неразберихе. Ричарду пришлось ходить по жердочке, выбирая между преданностью отцу и клятвой верности французскому королю. Вот почему он был вынужден поддерживать обе стороны. Ты слышал историю о том, как Ричард погнался за своим отцом в Ле-Мане, не взяв копье и даже не надев кольчугу? Как ты считаешь, почему он так поступил?

– Я не думал об этом, – сказал Дени.

– Конечно, он хотел показать, что не намерен нападать на своего отца, а только защитить его. Вот почему он намного опередил свой отряд. И Маршал тоже это понял. И он сразил коня под Ричардом. Знаешь ли, он, верно, хорошо повеселился, свалив Ричарда.

– Ясно. Должно быть, Ричарду было страшно тяжело метаться между двух огней, – задумчиво промолвил Дени.

– До самого конца он изо всех сил старался удовлетворить обе стороны, – заметил Хью. – Он попытался примирить их в Жизоре как раз накануне смерти Генриха. Когда-нибудь он станет прекрасным королем, – продолжал он и подчеркивал значимость своих слов, наставляя синяки на бедре своего собеседника. – Ему предстоит многому научиться. Но у меня даже в мыслях не было, что он скверный воин. Возможно, его осеняют кое-какие глупые мысли, но он избавится от них.

– Ты хранил верность его отцу, – сказал Дени. – Ты останешься с Ричардом, Хью?

– Я? Я был вассалом его отца, и теперь Ричард – мой сеньор.

– Никаких сомнений на этот счет?

Хью пристально посмотрел на него, и на его красном лице появилось серьезное выражение.

– Ты говоришь глупости, мой друг. В конце концов, надо жить по законам чести.

Эта фраза вызвала отклик в душе Дени. Она эхом звучала в его ушах, пробуждая далекое, смутное воспоминание, но какое именно, он вспомнил, лишь когда лег спать той ночью.

…Они вышли во внутренний двор, отец поднял его и посадил в седло, а затем сам сел на своего коня. Они выехали из замка в сопровождении оруженосца и шести вооруженных воинов. Когда они миновали дамбу, оставив позади реку, Дени расплакался.

– Ты собираешься стать рыцарем? Твои братья не поднимали такого шума. Замолчи и вытри глаза. Люди смотрят на тебя, – проворчал его отец.

– Я не хочу быть рыцарем, – прошептал Дени. Однако он перестал плакать и вытер слезы рукавом…

Это противоречивое чувство глубоко проникло в его душу, завладело им, стало частью его существа, ему нужно было противостоять, но также и подчиняться. «Лучше быть честным вассалом…» Он словно был и сыном Аймона, и самим Аймоном: любимцем своей матери, но еще и плотью от плоти ее. И долг родовой чести, коему она подчинялась, был и у него в крови. Даже если бы он и обрел свободу, к которой стремился, он все равно не избавился бы от ноши, тяжким грузом лежавшей на плечах. Это был камень, прикованный к ноге: долг найти сеньора, за которым он мог бы последовать, необходимость дать вассальную клятву и верно служить кому-то, кто согласится принять его присягу.

«В любом случае, – думал он, беспокойно ворочаясь и пытаясь заснуть, – решать теперь не мне, но Ричарду, поскольку именно он первым отверг меня».

Однако утром направление ветра вновь изменилось. Дени едва успел позавтракать, когда паж пришел позвать его на аудиенцию к королю в Пайпуэлльское аббатство, находившееся на территории поместья. Он обнаружил Ричарда в трапезной, просторном зале с высокими, величественными сводами. Зал был чисто прибран и вымыт, пол устлан свежим камышом. Ричард стоял в глубине зала, указывая рукоятью хлыста для верховой езды, который сжимал в руке, в сторону помоста, где были расставлены скамьи и кресла. Стена позади подмостков была задрапирована полотняными шторами.

– Дорогой Райньер, – воскликнул он, схватив Дени за плечо. – Как я рад тебя видеть! Где ты прятался? Извини, я сейчас освобожусь. Эй, вы! Подвиньте это кресло вперед, ближе к краю помоста. – Он повернулся к своему гофмейстеру, стоявшему рядом, опираясь на отполированный до блеска жезл. – Я хочу, чтобы советник находился справа – он может сесть на складной стул, – а слева будут архиепископы. Поставьте где-нибудь табурет для секретаря канцлера[111]. Проследите, чтобы епископ Даремский сел прямо передо мной на нижней скамье; у меня есть основания для этого. Идем, Дени, побеседуем.

Он увлек Дени к широкой лавке у окна, выходившего на галерею. Они уселись вместе, и Ричард с самой доброжелательной улыбкой сказал:

– Ну-ну, перестань хмуриться – мы не часто виделись в последнее время, и это моя вина. У меня столько дел! А времени так мало. Я дал слово весной встретиться с Филиппом во Франции, и надо позаботиться о тысяче вещей. Ты прощаешь меня, не правда ли?

– Милорд, подданные не властны даровать прощение, – сказал Дени.

Он намеревался держаться холодно, но искренняя сердечность, проявленная Ричардом, растопила лед. Голубые глаза короля смотрели ясно и бесхитростно, и Дени не почувствовал ни капли сомнения в правдивости слов, которые он только что услышал.

– Мне вполне достаточно и того, что вы пожелали увидеть меня сейчас, – добавил он.

– Милорд? – переспросил Ричард, будто бы уязвленный. – Я думал, мы друзья. Ты должен звать меня Блонделом.

– Прилюдно?

– О нет, конечно. Понимаю, что ты имеешь в виду. А теперь скажи мне, ты ни в чем не нуждаешься? У тебя довольно денег?

– Ну, я… – начал Дени.

– Я знаю, как расточительны вы, труверы! – рассмеялся Ричард. – Тебе не нужно искать оправдания. Поэты отличаются сумасбродством, и таковыми они должны быть. Я прослежу, чтобы о тебе позаботились. А ты приготовил для меня новую песнь?

– Пожалуй, у меня была…

– Надеюсь послушать ее за обедом сегодня вечером. – Ричард похлопал Дени по колену. – Ты и Арнаут неплохо поладили меж собой, не так ли? Он необыкновенно одаренный человек. Меня бы не удивило, если бы ты завидовал ему… или ревновал. А теперь ближе к делу. Я велел совету собраться сегодня утром. Его члены прибудут с минуты на минуту. Я хочу, чтобы ты посидел в уголке, скажем, на этой скамейке у окна, понаблюдал и послушал.

– Я, милорд?

– Ты, мой друг.

– Но я ничего не понимаю в…

– Успокойся. Совет будет обсуждать вопрос о том, как пополнить казну. Я предвижу, что мои требования вызовут определенное сопротивление, особенно со стороны некоторых знатных особ, которые вполне могут позволить себе заплатить столько, сколько я попрошу, но которые считают, что это невозможно. Я хочу, чтобы ты внимательно следил за всем происходящим и особенно за теми, кто проявит наибольшее упорство. Мы побеседуем с тобой позже и решим, кто из них заслуживает внимания.

Сердце Дени упало.

– Но, милорд, – возразил он, – если речь идет о том, чтобы послать им вызов… Я хочу сказать, что умею владеть мечом и копьем, но едва ли способен победить…

Ричард уставился на него, а потом разразился громким смехом.

– Мой добрый, славный Дени, – сказал он, – не вызов. Большинство из них – священники. Я хочу, чтобы ты сочинил на них сатирические стихи. В несколько строк, расписав их слабости и недостатки, пару язвительных куплетов, которые можно спеть или пересказать шепотом – трюки подобного рода часто производят большее впечатление, чем самое суровое принуждение, заставляют человека понять, какого дурака он свалял. Этим оружием ты владеешь довольно хорошо, не так ли?

Дени не мог скрыть смущения.

– Да, я справлюсь, – подтвердил он. – Коль скоро удары будут нанесены лишь в метафорическом смысле.

– Вот и хорошо. – Ричард встал на ноги, так как камергер[112] уже спешил к нему, а в дверях началась суматоха, вызванная прибытием членов совета. – Подойди ко мне, когда совет закончится.

Скамьи быстро заполнились. Среди собравшихся в зале были знатные лорды, одетые в роскошные туники и пояса, усыпанные драгоценностями, эрлы Эссекса, Лестера и Страйгла, брат короля граф Джон, верховный судья Англии, Ранульф из Гленвиля и еще несколько человек. Присутствовали там епископы, аббаты и приоры[113] со всей Англии. Одни были убелены сединами и сухопары, другие – дородны и упитанны, третьи казались преисполненными смирения и послушания. Вместе с Ричардом на возвышении расположились его канцлер, Уильям Лонгчемп, который, сгорбившись на маленьком складном стуле, окидывал острым взглядом собравшихся, а также архиепископы Руана, Трира, Дублина и Кентербери. Их облачения были сплошь расшиты золотом и драгоценными камнями. Гофмейстер ударил жезлом об пол, и постепенно установилась тишина.

Ричард сидел прямо, засунув за пояс большие пальцы обеих рук. Его золотистые усы слегка топорщились в легкой усмешке. Корона сверкала в рыжих волосах. Даже сидя, он возвышался надо всеми, кто находился на помосте, и господствовал в зале.

– Итак, милорды, – промолвил он, – полагаю, вам не терпится узнать, зачем я созвал совет.

Он одарил их благосклонным взглядом и протянул руку. Канцлер немедленно вручил ему лист пергамента. Ричард просмотрел его и сказал:

– Я держу отчет королевского казначея об итогах фискального года[114], который завершится двадцать четвертого дня сего месяца, а до этого осталось немногим больше недели. Не сомневаюсь, вы простите, что я предвосхищаю событие, но мы несколько стеснены во времени. Из отчета следует, что годовой доход составил – или составит – 48 781 фунт ровно. По счетным книгам казначейства на пятнадцатое августа приходится сальдо[115] в 66 666 фунтов 13 шиллингов 4 пенни. Однако, как вам известно, коронация обошлась нам весьма дорого. Хотя, уверен, вы согласитесь с тем, что эти расходы были вполне оправданы. Было сделано все возможное, дабы начало правления явилось самым благоприятным предзнаменованием будущего процветания королевства. Сверх того, я возместил королеве-матери стоимость ее приданого, чтобы ей не приходилось больше полагаться на суд по делам казначейства. Я искренне надеюсь, что это даст ей средства жить так, как подобает ей по положению, и явится некоторым возмещением за те унижения и оскорбления, которым она подвергалась в течение многих и многих лет. Не сомневаюсь, что ни у кого из вас не возникнет никаких возражений на этот счет.

Он умолк и обвел взглядом все собрание. Никто не пошевелился.

– Таким образом, у нас остается, – продолжал он, – немногим менее пятидесяти тысяч фунтов плюс-минус несколько шиллингов. Вы, конечно, согласитесь, что этого совершенно недостаточно для христианского войска, которое готовится освободить Святую Землю.

Верховный судья, Гленвиль, очень старый, лысый человек с шелковистой седой бородой, однако еще бодрый и не согнувшийся под бременем лет, сказал:

– Стало быть, милорд, вы твердо намерены немедленно отправиться в Святую Землю?

– И туда тоже, но не сразу, – ответил Ричард. – Я дал слово рыцаря королю Филиппу, что воссоединюсь с ним во Франции на Пасху, и вслед за тем мы выступим. Из оставшейся суммы мы должны вычесть шестнадцать с лишним тысяч фунтов, которые полагаются Филиппу по условиям июльского соглашения, заключенного с ним в Жизоре. Такова была цена его отказа от прав на земли, которые он отнял у моего отца в Аквитании и Пуату. Несомненно, милорд верховный судья, что вы не принудите меня нарушить клятву или отказаться от креста, который я принял много лет тому назад?

– Ваш отец тоже принял крест, милорд, – упрямо заявил Гленвиль. – Но он осознавал, что интересы его собственного королевства превыше всего. Я сам принял крест четыре года назад, однако я чувствую, что Англия в начале нового правления нуждается в тех, кто разбирается в государственных делах.

– Гленвиль, ни за что на свете я не хотел бы помешать тебе исполнить свой долг по отношению ко Гробу Господню, – задумчиво сказал Ричард. – Тебя будет трудно заменить кем-то другим. – Он повернулся к канцлеру. – Уильям, – вкрадчиво проговорил он, – отметь, что я освобождаю Гленвиля от его обязанностей по отношению к короне за возмещение в размере… хмм… пятнадцати тысяч фунтов.

Лонгчемп кивнул и сделал знак секретарю. Бывший верховный судья с мрачным видом сел на свое место.

– Это поможет расплатиться с Филиппом, – продолжал Ричард, улыбаясь с откровенной насмешкой. – У меня уже есть пара достойных претендентов на пост верховного судьи. Дорогой Гленвиль, чтобы заменить вас, понадобятся двое. – Он вновь протянул руку, и канцлер подал ему стопку пергаментной бумаги. – Этими указами я назначаю отныне Уильяма из Мендвиля, эрла Эссекса, и Хью дю Пьюзе, епископа Даремского, на пост верховного судьи, дабы они совместно исполняли обязанности. Далее, в знак моего благоволения, а также ввиду его высокой должности, я отныне жалую Хью дю Пьюзе титул эрла Нортумберлендского.

Епископ, холеный человек, с коротко остриженными волосами и худощавым лицом, улыбаясь, поднялся со скамьи, стоявшей прямо напротив помоста.

– Я признателен вам, милорд, – сказал он.

– Да, Хью, у тебя будет возможность выразить свою признательность в более явной форме, – промолвил Ричард. – Насколько я помню, ты принял крест, и посему должен понять, что это ставит меня в затруднительное положение. Ты мне нужен здесь, дома, и в то же время я не могу отказать тебе в праве исполнить свой обет принять участие в крестовом походе.

В зале воцарилось молчание, и епископ медленно опустился на скамью. Ричард быстро просмотрел бумаги, которые он держал в руках.

– Случайно, – весело возвестил он, – у меня оказалась жалованная грамота его святейшества Папы Климента, дарующая освобождение от крестового обета всем тем, кто, по моему мнению, нужен дома для ведения дел королевства.

Он поднял голову и ласково посмотрел на собравшихся.

– Необходимо понять, – продолжил он свою речь, – что в подобных случаях нужна компенсация. Хью, мой дорогой друг, уверен, ты сможешь собрать десять тысяч фунтов, ибо именно в такую сумму обойдется освобождение от бремени долга.

Епископ широко улыбнулся, так как он ожидал услышать совсем уж непомерную цифру.

– Охотно, дорогой кузен, – сказал он. – Это стоит того, чтобы на собственном опыте убедиться в действенности магии королевского величества.

Брови Ричарда взметнулись вверх.

– Магии? Я не понимаю.

– Ну как же, прямо на наших глазах вы превратили меня, старого епископа, в новорожденного эрла, – сказал дю Пьюзе.

Последовал громкий взрыв смеха. Расхохотался и Ричард.

– Хорошо, хорошо, – наконец вымолвил король, – ныне, когда лед сломан, надеюсь, всем ясно. Но вы можете засвидетельствовать моей казне свою признательность за то, что вы благополучно остаетесь дома, в своих диоцезах[116], аббатствах или замках. И до конца недели, пожалуйста. Крестовый поход, друзья мои, обойдется нам недешево. Я должен иметь в казне на военные нужды внушительную сумму, достаточную для ведения настоящей войны. Это будет отнюдь не сорокадневная стычка между феодами. Тем из вас, кто идет на Восток, предстоит осесть там, пока мы не отвоюем Гроб Господень и полностью не сломим силу сарацинскую.

Его добродушие в один миг исчезло, лицо сделалось суровым. Он с такой силой ударил огромным кулаком по ручке кресла, что дерево затрещало.

Архиепископ Руанский, воздев узкую, белую руку горе, заговорил:

– Я восхищаюсь вашим пылом христианина, милорд. Но, возможно, не стоит доводить до крайности свое духовное рвение. Несомненно, королевство, лишившееся своего короля, подобно обезглавленному телу, и, наблюдая, как обильно вытекает из раны сок жизни, сиречь кровь, мы видим, как умирают все его члены и наступает конец существованию. Если вы назовете срок своего отсутствия и если оно продлится, предположим, более года, то какие злоупотребления, какая угроза соперничества, какой распад, какой…

– Пощадите, преподобный сэр, – вмешался Ричард. – Еще одно слово, и у меня начнется страшная головная боль. Я оставлю хороших управителей вместо себя. В их числе, помимо двух верховных судей, останутся Уильям Маршал, эрл Страйгл, к которому вы все относитесь с восхищением и уважением, Джоффри Фитц-Питер, Уильям Бреуерр, Роберт из Уитфилда и Роджер Фитц-Рейнфрид. Вам также следует понять раз и навсегда, что я не намерен возвращаться домой до тех пор, пока не исполню своего обета. Я не говорил, что отправляюсь воевать с Саладином. Я обещал пойти в Святую Землю и освободить ее и Гробницу Господа нашего из рук неверных. Есть лишь один путь исполнить обет – это наголову разбить орду свирепых варваров, рассеять их войско и уничтожить их могущество. В прошлом были совершены вопиющие ошибки. Раньше крестоносцы заключали перемирие с неверными. Они вступали с ними в соглашения и довольствовались покорением небольших земель в Сирии или Палестине. И что происходило? Сильный правитель, подобный Саладину, имел возможность оправиться от поражений, собраться с силами, разделить крестоносцев, нанести удар за ударом и, наконец, разбить их.

На Востоке лежит целая империя, которую нужно завоевать, друзья мои. Папа Урбан II осознал это еще в 1095 году. Разве не сказал он в Клермоне: «Следуйте вперед за Гробом Господним, отнимите землю у проклятых безбожников и сделайте ее своей. Та страна, текущая млеком и медом, изобильна богатствами превыше всех остальных, как если бы была она раем обетованным». Да, я слышу, как вы причмокиваете губами. Глупцами были те, кто потерпел там поражение. Нет, не смотрите с таким изумлением: именно глупцами, как Людовик Французский, позволивший вовлечь себя в поход на Дамаск. То было совершенно бессмысленное предприятие. Или Балдуин, который заключал перемирия так же быстро, как и нарушал их, или Ги де Лузиньян, допустивший, чтобы его заманили в ловушку в скалах Хаттина[117], – Господь Всемилостивый! Вообразите, какая глупость: быть отрезанным от источников воды и попасть в окружение на голых скалах! Одному Богу известно, зачем он отправился туда. Неудивительно, что, когда сарацины захватили его рыцарей, они все лежали распростертыми на земле; ни один не был ранен, все они просто обессилели. Что еще можно было ожидать от таких болванов: естественно, они потеряли все, что было завоевано в Первом крестовом походе…

Его лицо пылало; взгляд широко открытых глаз устремился куда-то в даль, лишь одному ему ведомую. Оскаленные зубы так и сверкали в бороде.

– Я овладею этой империей, – сказал он. – И я удержу ее. Больше нет места переговорам с сарацинами. Я не буду заключать с ними соглашений. Я их уничтожу. Но для этого мне нужны деньги. Я готов продать что угодно, только бы получить их. Я готов выслушать любые разумные предложения. Открыт доступ ко всему: плодородные земли, королевские привилегии, земли королевского домена, льготы – что пожелаете, если у вас есть деньги. Господь свидетель, я бы продал Лондон, если бы смог найти покупателя.

Когда он закончил речь, раздались довольно громкие аплодисменты, а вслед за тем в зале поднялся гул возбужденных разговоров, пока гофмейстер не ударил несколько раз об пол своим жезлом и не восстановил тишину.

– Есть ли еще вопросы, прежде чем я продолжу и перейду к обсуждению некоторых частностей? – спросил Ричард.

Архиепископ Кентерберийский был столь же румяным и дородным, насколько архиепископ Руанский – бледным и костлявым. Он сказал:

– Милорд, до меня дошли воистину тревожные слухи, будто вы намерены использовать определенное оружие, оружие настолько ужасное, что я с трудом заставил себя упомянуть о нем.

– Вы имеете в виду арбалеты? – спокойно уточнил Ричард.

Архиепископ опустил уголки рта, выражая свое неодобрение.

– Точно. Арбалеты. Я слышал, поговаривали, будто вы собираетесь купить несколько тысяч таких приспособлений. Я был бы признателен, если бы вы подтвердили, что слух неверен.

– Слух неверен, – ответил Ричард. Архиепископ опустился на место, спрятав руки в рукавах сутаны.

– Я не собираюсь покупать несколько тысяч арбалетов, – продолжал Ричард. – Я намерен нанять несколько тысяч арбалетчиков, или стрелков из самострелов, в основном из Генуи. Говорят, они самые лучшие. Вероятно, они присоединятся ко мне на Сицилии или в Акре.

Лицо архиепископа стало густо-багрового цвета, так что один из монахов в ужасе ринулся вперед, готовый подхватить своего господина, если тот рухнет, сраженный ударом.

– Милорд! – задыхаясь, воскликнул он. – Сэр! Я возражаю! Оружие, о котором вы говорите, предано анафеме[118]. Ваше высокопреосвященство, лорд Руанский! Милорд Трирский! Мы беседовали с вами об этом деле. Я взываю к вам.

Архиепископ Руанский неуверенно промолвил:

– Все так, как он говорит, сэр. Хотя никто не может поспорить с фактом, что для успешного ведения войны использование определенных орудий, так сказать, приспособлений, exnecessitaterei[119], тем не менее существуют некоторые противозаконные механизмы, действие которых настолько ужасно, настолько бесчеловечно и пагубно, что… короче…

– Короче, – прогремел архиепископ Кентерберийский, вновь обретая дар речи, – церковь Господа нашего Иисуса Христа, исполненная милосердия и любви к созданиям Божьим, не склонна поддаться на уговоры и позволить употребление такого оружия, на том стоим. Я напоминаю вам, милорд, что пятьдесят лет назад Второй латранский собор запретил христианам использовать ручную баллисту. И я бы добавил, что меня охватывает ужас при мысли, что в войске Христовом пилигримы начнут применять это адское орудие.

– Апокалипсис, – тихо прошептал дряхлый архиепископ Трирский. – Конец света. Ибо сказано, что механизмы будут посылать стрелы не длиннее человеческой руки на расстояние в пятьсот пейсов с такой сокрушительной силой, которой ничто и никто не сможет противостоять.

Ричард заговорил самым приятным и убедительным тоном, на какой только был способен:

– Милорды, милорды, я разделяю то отвращение, которое вызывает у вас это оружие. И я не оправдываю его употребление. Но мог бы даже сказать, что война и есть ад. Однако позвольте привлечь ваше внимание к двум сторонам вопроса. Во-первых, арбалеты не будут использоваться ни в английском, ни во французском войске – разве только в крайнем случае. Таким образом, вся тяжесть вины должна быть возложена на итальянцев, которые изобрели оружие и усовершенствовали его и которые применяют его ежедневно. Следовательно, весьма справедливое осуждение церкви пусть падет на их головы. А поскольку они в любом случае будут его использовать, что дурного в том, чтобы нанять их и обратить против неверных? Во-вторых, позвольте спросить вас, преподобные лорды, разве вас не заботит спасение человеческой жизни?

Они посмотрели на него с недоумением.

– Как можно говорить о спасении жизней с помощью арбалетов? – сказал наконец архиепископ Кентерберийский. – Несомненно, это противоречие…

– Совсем нет. Посудите сами: если благодаря применению арбалетов я смогу за более короткий срок разгромить сарацинов, я спасу жизнь многим христианам, которые в ином случае пали бы в битвах. Конечно, я также подарю жизнь и многим сарацинам, ибо они, увидев, что терпят поражение на всех флангах, несомненно, капитулируют быстрее, чем это произошло бы в иное время. И тогда вы, милорды, сможете приняться за дело, обращая их в истинную веру и спасая тем самым их души. Итак, вас убеждает это соображение?

Архиепископ Кентерберийский, далеко не глупый человек, внимательно посмотрел на короля, однако не заметил ни тени иронии в выражении его лица.

– В этом есть рациональное зерно, – заметил архиепископ Трирский.

– Мы обсудим вопрос со всех сторон, милорд, и сообщим вам о своем решении в течение месяца, – кивнул архиепископ Кентерберийский.

– Благодарю, ваши высокопреосвященства, – мягко сказал Ричард. – Это будет замечательно. Итак, как вы говорите, в течение недели. Я убежден, что вы согласитесь с логикой моих доводов гораздо раньше.

Он протянул руку, и канцлер подал ему новую пачку документов.

– А теперь мы перейдем к следующей теме нашего разговора, – поспешно сказал он. – Вопрос о бенефициях[120], которые корона может предоставить в качестве ленного владения церкви за уплату соответствующего налога…

* * *

Дневник Дени из Куртбарба. Отрывок 4-й.


…Но когда король заговорил о крестовом походе и объявил присутствовавшим в зале лордам, что тверд в своем намерении обязательно присоединиться на Пасху к королю Франции и что с этой целью отправляется в Нормандию накануне Рождества, я вдруг весь похолодел с головы до пят. Ибо до этого момента я совсем не предполагал следовать за Ричардом до конца в его странствии ко Гробу Господнему. Я давно знал, что он действительно собирается выступить, но, как всегда и бывает, пренебрегал сим фактом в угоду более насущным делам.

Ни в коем случае не подумайте, будто я лишен благочестия. Я безгранично почитаю святых, удостоившихся небесной благодати, и преисполнен любви к святому великомученику Дени, моему главному покровителю, а также и к Господу нашему Иисусу. Тем не менее я склонялся к мысли, что отправиться за море и погибнуть в Сирии, сражаясь против Саладина, отнюдь не мое предназначение, поскольку я никогда не был воином и не питал склонности к кровавым подвигам. В моей памяти всплыли все рассказы, которые я когда-либо слышал: о дьявольской жестокости сарацинов, о том, как они живьем сдирали кожу со своих пленников или сажали их на кол, о знойном солнце пустыни, в палящих лучах которого у воинов под шлемами мозги сваривались вкрутую, точно куриные яйца, о скорпионах, ядовитых змеях, львах и других еще более страшных животных вроде кокадрилов, которые, проливая слезы, заманивали людей и пожирали их, или василисков, поражавших насмерть своим взглядом, или же слонов, у которых нет коленных суставов, но размером они с гору и способны растоптать целые армии. И хотя я много лет странствовал по свету и новые земли пробуждают во мне живейшее любопытство, откровенно говоря, подобные зрелища и приключения не по душе поэту.

И еще меня тревожила вот какая мысль: хотя сегодня Ричард отнесся ко мне весьма тепло и дружелюбно, кто мог поручиться, что он не встретит меня холодно и враждебно завтра? И весьма плачевной была бы моя судьба, если бы в той далекой стране меня прогнали прочь и я оказался бы без гроша, отвергнутый, не имея ни друга, к которому можно обратиться, ни крыши над головой.

И как нарочно, словно подводя итог всем сомнениям, в тот же самый вечер произошел случай, побудивший меня принять окончательное решение.

После заседания совета, как мне и было приказано, я явился к королю и, покорный его воле, сочинил четыре или пять коротких сатирических куплетов против тех, кто, по его мнению, неохотно откликнулся на призыв пополнить казну. Я не стану приводить их здесь, ибо они были всего лишь искусными поделками, довольно остроумными, но по сути ничего из себя не представлявшими. Он велел мне продиктовать их одному из писцов, который переписал их красивым почерком и распространил среди придворных. Когда мы сели обедать в тот вечер, на верхнем конце стола повели речь о планах короля, и Ричард сказал, что те, кто считает, будто он поступает неразумно, пытаясь добыть так много денег даже ценою королевского домена, – те не знают ничего о войне или о военных нуждах. Войны выигрывает тот полководец, который способен дольше поддерживать боеспособность армии во время похода. Затем граф Джон, брат короля, искоса поглядывая по сторонам, сказал, что этим вечером до его ушей дошли стихи, высмеивающие одного из лордов. Эти стихи весьма его позабавили, особенно строки:


Он варит отличное пиво, но стоит зайти друзьям,

Как он становится глух и все выпивает сам.


Большинство присутствовавших признало, что сатира направлена прямо против Уильяма Бреуерра: он был в числе тех, кого король назначил одним из советников, однако его мало воодушевила цена, которую король запросил за титул эрла, сопутствовавший столь высокой должности.

Стихи вызвали смех, польстивший моему самолюбию, хотя никто и не знал, что они написаны мною. А потом заговорил Николас Далуорт, один из капелланов короля, очень милый юноша, изящный и румяный и, следует отметить, слишком молодой, чтобы знать назубок все молитвы. Необходимо добавить, что Николаса можно было часто видеть подле короля. Король обращался с ним весьма дружелюбно и ласково, и тот порой позволял себе некоторые вольности, на которые не осмелился бы никто иной. Он объявил, что также слышал кое-какие стишки об одном человеке, который берет все, но ничего не дает взамен, и затем прочитал довольно скверные вирши, из которых мне запомнились только эти строки:


Почести Англии, почести Франции —

Всех он заставил плясать свои танцы;

Что волноваться о кровном родстве,

Если графства глотать не внове.[121]


На сей раз эти неуклюжие рифмы были направлены против графа Джона, которому Ричард пожаловал графство Мортен в Нормандии, а также английские графства Ноттингем и Дерби и еще множество других владений впридачу, и в частности, дал титул Глостера, женив на Изабелле, дочери эрла Глостерского. И король сделал это, несмотря на запрет архиепископа Кентерберийского, который выступил против брака на том основании, что леди Изабелла и граф Джон состояли в кровном родстве.

За обедом Николас слонялся позади кресла короля, время от времени наполняя его кубок. Прочитав эти стишки, он захихикал, наблюдая краем глаза за графом, которого он недолюбливал. Но в тот же самый миг король, помрачнев, как грозовая туча, схватил свой кубок и выплеснул его содержимое Николасу в лицо, а вслед – когда молодой клирик отшатнулся – запустил и сам кубок, угодив ему прямо в висок, так что юноша без сознания распростерся на устланном камышом полу. Все с величайшим изумлением наблюдали за этой сценой, король же промолвил только: «Унесите этого пса в его конуру». И сердечно обратился к своему брату: «Давай, Джон, выпей за мое здоровье», – и таким образом все закончилось.

Однако про себя я подумал: такая участь постигла любимца короля из-за одного негодного стишка. Увы мне, если я когда-нибудь сочиню целую песнь, которая ему придется не по вкусу. И чем больше я раздумывал о своем положении, тем меньше оно мне нравилось. Если бы речь шла только о том, чтобы остаться подле него в Англии или во Франции, то мне нужно было бы проехать всего милю, дабы найти другого покровителя. Но если он прогонит меня прочь у стен Акры, меня ждет судьба чужестранца, оказавшегося вдали от дома. Со всех сторон его будут подстерегать неведомые опасности и разного рода неожиданности.

На следующее утро король вновь собрался идти в Пайпуэлльское аббатство, где во второй раз собирался совет. Я почтительно приблизился к нему и спросил, должен ли я пойти с ним. В ответ на это он холодно сказал, что я ему не нужен, и добавил, чтобы впредь я поостерегся писать еще какие-то стихи, кроме тех, что он приказал мне. И тогда я понял, что он думает, будто это я сочинил стихи против его брата. Я сказал: «Милорд, клянусь Пресвятой Девой и спасением души моей, что я не писал тех строф, которые вчера вечером прочитал Николас. Говоря откровенно, милорд, я нахожу оскорбительным то, что вы заподозрили меня в этом, ибо если я не смог бы придумать ничего лучшего, кроме как зарифмовать „кровном родстве“ и „не внове“, то я заслуживал бы того, чтобы мою арфу разбили о мою же голову». Он немного смягчился, услышав эти слова, обуздал свой гнев и попросил прощения, сказав, что он вовсе потерял рассудок от забот и трудов. Еще он добавил, что примерно через два дня мы отправимся в Додфорд и Уорик и у него будет больше досуга для бесед со мной, и спросил, не нуждаюсь ли я в чем-либо. Тогда я промолвил: «Только в небольшой сумме денег», – в ответ на что он рассмеялся и пошутил над моей расточительностью. Он обещал отдать приказ казначею, чтобы он отсчитал мне две марки, и с тем покинул меня. В тот момент я был готов биться головой о стену, ибо я до сих пор не получил от него ни пенни, и у меня не оставалось иного выбора, кроме как продать запасную лошадь с седлом, чтобы прокормить другого моего коня.

В тот же день я почувствовал себя совершенно больным. Меня поразила слабость и полное равнодушие ко всему происходящему. Обессилев, я даже не мог ходить и слег в постель…

* * *

– На самом деле, я отнюдь не был тяжело болен, – признался Дени.

Они с Артуром грелись у камина, слушая шум дождя, хлеставшего в окна замка и заливавшего потоками воды внутренний дворик.

– Во всяком случае, физически. Меня терзал недуг совсем иного свойства. Не знаю, как это объяснить, но у меня было ужасное ощущение дурноты где-то в глубине желудка. Оно походило на то, что я чувствовал, когда впервые в жизни стоял в зале, полном гостей, и пел одну из своих песен. Я представлял себя на месте бедняги Николаса, будто я совершил нечто, вызвавшее гнев Ричарда, и меня избили до полусмерти и выбросили за порог самому добывать себе пропитание. И в тот же миг я видел себя в каком-то мрачном месте – в неведомой чужой стране… Одним словом, я решил, что мне необходимо время, дабы хорошенько все обдумать. Ричард намерен отбыть во Францию в начале декабря. Таким образом, у меня остается более двух месяцев, чтобы принять решение.

– Стало быть, Ричард отправился в Уорикшир без вас? – спросил Артур.

– Он обращался со мной так нежно и заботливо, точно женщина, – поведал Дени. – Ходил на цыпочках и разговаривал шепотом – знаете, как обыкновенно у постели больного. Он сказал, чтобы я не спеша возвращался в Лондон, когда поправлюсь настолько, чтобы выдержать путешествие. И сам же предложил мне поехать сюда и пожить у вас, пока окончательно не восстановлю силы.

– Как вы считаете, что он сделает, если вы решите не возвращаться к нему?

– Не думаю, что он станет что-то предпринимать. Полагаю, если я не вернусь до его отъезда во Францию, он совершенно забудет обо мне.

Артур покачал головой.

– Как мне кажется, он мыслит далеко не так просто, судя по тому, что вы рассказали. Он хитроумен. Полагаю, именно таким и должен быть король.

– Я знаю только одно, – сказал Дени, сплюнув прямо в огонь. – Если существует на свете человек, способный нанести поражение Саладину, то это он. Хитрый, проницательный, сильный, неистовый – я видел его в бою, и я видел, как он управлял толпой священнослужителей и лордов, которые и сами далеко не промах. Я им восхищаюсь. И он внушает мне уважение. И меня очень сильно влечет к нему. Но я не уверен, что он мне нравится.

Артур глубоко вздохнул.

– Хотел бы я, чтобы все было просто. Я хотел бы, чтобы вы забыли о своих неприятностях и остались жить здесь. И в то же время, должен признаться, со мной происходит нечто странное. Я… Как бы получше выразиться… Чем больше вы рассказываете мне о Ричарде и его замыслах, тем сильнее я чувствую… Я хотел бы отправиться с ним в Святую Землю.

– Вы? – в изумлении вскричал Дени. – Боже мой, именно вы хотите собраться в путь, покинуть свои земли и странствовать по Востоку? Артур! Вы вполне здоровы?

Артур невесело улыбнулся.

– Знаю, насколько странным должно казаться вам мое желание. Понимаете, поездка в Лондон явилась для меня новым, необыкновенным и весьма интересным опытом. Моя мать сказала странную вещь. Когда я вернулся домой и спросил, как дела, она ответила: «А ты не волнуйся обо мне, мой мальчик, я решила не умирать, пока ты окончательно не угомонишься». Я подумал, она всего лишь испытывает ревность, или собственнические чувства, или что-то подобное по той причине, что я покинул ее. Но возможно, она разглядела в моей душе нечто такое, о чем я и сам не подозревал… до настоящего времени.

– Когда климат так плох, как здесь, я не удивляюсь вашему стремлению попутешествовать, – сказал Дени с нарочитой беспечностью.

– Вы правы, что не принимаете мои слова всерьез. Откровенно говоря, я и сам с трудом верю, что способен отправиться на край земли, – сказал Артур. – Ведь я не отношусь к числу людей непоседливых. Дома у меня есть все, о чем я могу мечтать. И мне нравится климат. Он меня вполне устраивает. – Сложив руки на коленях, он внимательно смотрел на языки пламени в камине. – Но я непрестанно думаю о красоте дальних стран, о людях, непохожих на нас, о незнакомом языке, на котором они говорят, о землях, где, возможно, никогда не слышали о быках, пшенице и плуге. Самые обыденные для нас вещи там чужды всем, а то, что иноземцы считают само собой разумеющимся, покажется удивительным мне. Так странно даже думать об этом! И еще я думаю – не смейтесь, – как замечательно быть одним из избранных, кому, возможно, предначертано судьбой вновь освободить Иерусалим. Вы сказали, что Ричард способен на это, не правда ли?

– Да, но…

– Я тоже так считаю. Каким чудом казалось вступление Готфрида Бульонского[122] в Иерусалим девяносто лет назад. Как, должно быть, возрадовались небеса. И какую гордость, наверное, испытывали тогда рыцари, носившие крест!

– Хм-м. Насколько я слышал, они были слишком увлечены грабежами, чтобы испытывать какие-то чувства. – Дени насупился и с тревогой посмотрел на Артура. – Если мне не изменяет память, вы говорили, что долг рыцаря прежде всего состоит в том, чтобы заботиться о своих землях и подданных.

Артур кивнул:

– Но долг перед Господом превыше всего.

– Вас посвятил в рыцари епископ Чичестерский, не так ли? – промолвил Дени. – Не он ли, случайно, внушил вам эту мысль?

Артур вспыхнул.

– Не будем ссориться, – серьезно сказал он. – В конце концов, Дени, вы довольно повидали мир. Я же – совсем иное дело. Лондон произвел на меня ослепительное, ошеломляющее впечатление – обилие народа, суета, церкви, дома, рынки! Я видел двух женщин, которые танцевали на мечах, жонглировали ножами и кубками и пели, проделывая все это одновременно, представляете? Мы с Мод заглянули на Грейсчерчский рынок – там торговали товарами со всех южных и восточных графств. А потом мы пошли в Ньюгейт, где находится рынок северных и западных графств. Я видел человечков, одетых в цветные юбки и плащи из оленьей кожи, и такого маленького роста, что они едва достигали моего плеча. Они приехали с далекого севера. А кафедральный собор в Вестминстере[123]! А помните, когда мы обедали на пристани Сент-Ботолф, за соседним столом не умолкая болтали итальянцы? На плече одного из них сидела птица, которая ругалась, как человек.

– Да, помню, – фыркнув, сказал Дени. – Но и в Чичестере есть великолепный собор и рынок, а в Портсмуте и Саутгемптоне выстроены прекрасные гавани, и вы, должно быть, видели танцовщиц на ярмарках…

– Нет, никогда, – перебил Артур. – Я никогда не видел города, подобного Лондону. Мы встретили там людей из Норвегии и Фландрии, и мы даже видели двух сарацинов. Сарацины! По крайней мере я так думаю: у них была темная кожа и бороды клином, и они носили странные круглые шляпы и длинные мантии…

– Наверное, евреи, – заметил Дени. – Артур, вы ведете себя как ребенок. Если вам хочется попутешествовать, поезжайте снова в Лондон. Но на Восток?..

Артур некоторое время хранил молчание. Наконец он заговорил:

– Скажите, Дени, когда вы покидали свой дом… Я знаю, вы уехали потому, что мечтали стать трувером и научиться этому искусству, но неужели вас не томило предчувствие чего-то необыкновенного, каких-нибудь приключений? Неужели вас не манил дух… не знаю, как бы точнее объяснить… странствий и рыцарских подвигов?

– Дух рыцарства? Конечно, нет. – Он подумал мгновение и с сомнением добавил: – Не знаю. Я не уверен, что правильно вас понял. Четверо сыновей Аймона… Возможно, я думал о них. Или о другом парне, Журдене, из песни о Журдене де Блеви…

Он замолчал на полуслове. Журден? Почему это вдруг пришло ему в голову? Ведь он даже не помнил никаких подробностей, только что-то о предателе по имени Фромон, которому отрубили ухо, но почему и кто это сделал, он не имел представления. И осталось еще смутное воспоминание, будто Журден отправился на Восток или в Испанию, одним словом, куда-то, где были сарацины. Он тряхнул головой. Во всяком случае, повесть об Аймоне и его четырех сыновьях ясно запечатлелась в памяти. Их подвиги давали богатую пищу его детскому воображению.

Он сказал задумчиво:

– Я часто сочинял про себя всякие истории. Я воображал себя одним из доблестных братьев и все время придумывал разные необыкновенные подвиги. Кстати, вы же знаете, у меня тоже есть три брата, но они не большие любители приключений. Их единственным желанием было остаться дома и жить безмятежно. Но мое воображение превращало нас в четырех паладинов[124], побеждавших злых колдунов и сражавшихся с великанами. Мы встречали прекрасных дам, даривших нам нежную и чистую любовь… Скажу вам честно: я не знаю. Возможно, что-то от этих детских фантазий осталось в глубине души. Но мое положение весьма отличалось от вашего, Артур! Я был самым младшим, и у меня не было иного пути, кроме как принять сан или поступить на военную службу под начало какого-нибудь рыцаря. Вы были единственным сыном, наследником своего отца. Откуда у вас могла появиться эта жажда странствий?

Помимо воли в его голосе прозвучали горькие нотки. Артур, положив подбородок на сцепленные руки, спросил:

– Вы сожалеете о том, как сложилась ваша жизнь?

– Нет, об этом я не сожалею. Однажды я надеюсь изменить ее каким-нибудь образом.

– Я знаю, какими глазами вы, должно быть, смотрите на меня, – сказал Артур. – И я знаю, кто я таков. Лорд поместья Хайдхерст, владеющий тридцатью душами. Но я никогда не ощущал себя сколь-нибудь значительным человеком. Я никогда не пользовался большой свободой, будучи ребенком, Дени. У меня был брат, но он умер в младенчестве. Так что я был единственной надеждой отца. Он отдавал очень много сил этой земле, посвятил ей всего себя. Мой прапрадед получил ее после победы на Сенлакском поле; он сражался под знаменами герцога Вильгельма, когда было разбито войско короля Харальда[125]. А потом в течение пятидесяти лет и ему, и его сыновьям пришлось воевать, чтобы подчинить своих собственных вилланов, которые, естественно, их ненавидели. Когда начал править мой дед, его подданные уже смирились, начали работать на него и признали так же, как прежде признавали тана[126], владевшего этими угодьями до нас. Мой отец приложил много усилий, чтобы закрепить достигнутое и пойти дальше, и мы начали извлекать выгоду из своих земель. Он предполагал, что в будущем я стану бароном, увеличу владения, у меня будет больше вассалов и слуг, мое влияние расширится… Меня не отсылали ребенком из дома, как вас. Я прислуживал пажом здесь же, в замке, но одновременно помогал отцу. Я рано узнал, как заготавливать сено, как определять подходящее время сева и жатвы, как ухаживать за скотом. Гораздо позже, когда мне уже исполнилось четырнадцать, меня отправили в замок моего дяди, Ральфа Хастинджа, служить оруженосцем и постигать военное искусство. Я жил там в течение трех лет, и это были счастливые годы. В замке было весело; мой дядя любил хорошо поесть и выпить, и два моих кузена были жизнерадостными молодыми людьми всего на несколько лет старше меня. Они увлекались розыгрышами, азартными играми и женщинами. Я узнал, что один из моих двоюродных дедов отправился в Святую Землю с крестоносцами короля Людовика и погиб там под Дамаском. Я видел его меч и шлем, которые были привезены домой и повешены на стене в замке. Именно тогда во мне пробуждалось желание путешествовать и совершать рыцарские подвиги. Когда у меня выдавалась свободная минута, я стоял и смотрел на меч и шлем, немного заржавевшие, покрытые толстым слоем пыли и паутины, и думал о том, какие страны им довелось увидеть, какой длинный путь проделали они туда и обратно, в скольких переделках побывали. Правда, у меня было не слишком много времени на подобные размышления. Вы, конечно, знаете, сколько надо положить труда, чтобы обучиться искусству владения оружием. А после моего возвращения домой у меня появилось вдвое больше забот, чем прежде. Когда же умер отец, работы прибавилось вшестеро. Я был вынужден сделать выбор. – Он прикусил губу. – Нет, наверное, это не совсем так. Выбор был сделан за меня. Мне оставалось или принять на себя ответственность, или отказаться от нее. Но вы понимаете, я не мог пренебречь долгом. И я взвалил его на свои плечи.

Дени кивнул.

– Но иногда я вспоминаю о том мече со шлемом, – закончил Артур.

– Невозможно избавиться от воспоминаний, – рассеянно заметил Дени.

Они сидели молча. Дождь стих, и теперь можно было услышать, как журчит и булькает вода в водосточных желобах, перекликаясь с музыкальным звоном дождевых капель, падавших на карнизы. Дени искоса наблюдал за своим другом.

«Это моя вина, – думал он. – А если бы я случайно не оказался здесь? Если бы не вовлек его в поездку в Лондон? Ему нечего делать вдали от дома. Он уедет, повинуясь минутному порыву, и будет сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Но предположим, – размышлял он, – только предположим, что Мод выйдет за меня замуж. Тогда я поселюсь в этих местах и стану его соседом. И конец вздору об отплытии к вратам Иерусалима».

Или взять на себя ответственность, или отказаться от нее? Он вспомнил светлые косы Мод, и невинные голубые глаза, и нежную атласную кожу, какой он никогда прежде не видел.

«Ну что ж, существуют кое-какие обязательства, – рассудил он, – которые мужчина может принять совершенно безбоязненно».


К замку Мод он ехал кружным путем. Утро стояло прохладное, но воздух все еще был пропитан влагой. Леса и скошенные луга, окутанные дымкой, имели неясные очертания. Все краски казались смазанными и приглушенными. Дени въехал во двор замка. Курносый паж, узнав его, нахально подмигнул и проводил в дом.

Мод вместе с двумя своими дамами вышивала настенный гобелен. На плотном льняном полотнище шерстяными нитками были изображены сцены из истории Давида и Голиафа[127]. Ухмыляющийся Давид противостоит гиганту. Обезглавленное тело великана и пастушок, поднимающий за волосы голову. Между широко раскрытых мертвых глаз застрял камень. И, наконец, Давид предстает перед царем Саулом[128], который, откинувшись в кресле, сидит с отсутствующим выражением лица, свойственным человеку, который пытается языком вытолкнуть застрявшее между зубов семечко. Мод воткнула иглу в угол полотнища, натянутого на раму, и отослала своих женщин.

– Прелестная работа, – сказал Дени.

– Надеюсь, она хоть немного защитит от сквозняков в этой комнате, – сказала Мод с глубоким волнением. – Итак, вы вернулись. О, Господи. Как… Как замечательно. – Она едва не сказала: «Как ужасно» – и смущенно отвела глаза. – Не хотите ли немного вина?

– Нет, благодарю вас.

– Надеюсь, ничего не случилось. Я хочу сказать, вы ведь не поссорились с королем, не правда ли? Вы появились так неожиданно.

– Я заболел и попросил позволения уехать на некоторое время, чтобы отдохнуть.

– О, надеюсь, ничего серьезного?

– Я хотел вновь увидеть вас.

Она густо покраснела.

– Я забываю о приличиях. Не хотите ли выпить вина? Вы хотели… Вы имеете в виду, что совсем не были больны?

Он рассмеялся, увидев ее смущение.

– Я был немного болен. Но моему сердцу было холодно там, подле короля. Оно ищет тепла. Так птица, замерзнув зимой, стремится к солнцу.

Он обнял ее, собираясь поцеловать в знак приветствия. Она сказала слабым голосом:

– Но всю неделю шел дождь…

Он нежно поцеловал ее. И в миг поцелуя его вдруг пронзило предчувствие близкой потери. Предчувствие было настолько острым, что он вновь отстранился от нее. Мод открыла глаза и глубоко вздохнула.

– Я рада, что вы вернулись. Я скучала по вас. И, конечно, дождь до сих пор идет, – добавила она, по-прежнему заливаясь румянцем. – О, Дени, скажите же что-нибудь.

Они сели рядышком на скамью у окна.

– Мод… – начал Дени.

– Вы привезли мне новые песни? – перебила она с излишней поспешностью.

– Да, сколько угодно песен. Я хочу спросить вас об одной вещи, – ответил он.

Она сидела неподвижно, стиснув руки на коленях.

– Мой род очень древний, – продолжал он после паузы.– Фамилия Куртбарб весьма знатная, но не очень богатая. Я не жду наследства. Я бездомный странник, которому нечего предложить. И потому на самом деле мне не следовало бы говорить с вами об этом. Я не могу открыто пойти к вашему сеньору Хотериву и просить вашей руки. По крайней мере, пока не поговорю с вами. Согласитесь ли вы выйти замуж за человека, не имеющего земли?

Ее глаза становились все шире, по мере того как он продолжал говорить.

– О! – воскликнула она. – Я думала, вы хотите попросить меня о чем-то другом.

– Простите?

– Не важно, – торопливо сказала она. Ее щеки пылали. Она опустила взгляд, сосредоточенно рассматривая свои руки, и промолвила: – Я не могу выбирать. Я должна выйти замуж за того, за кого велит мой сеньор Уильям Хотерив.

– Понимаю. И у вас нет каких-нибудь предпочтений? – Дени улыбнулся с легким оттенком иронии.

Она подняла голову.

– Дени, – сказала она, – я всего лишь девушка, более того, деревенская девушка. А также я не очень умна. Вы хотите, чтобы я честно ответила вам? То, что вы вели себя как мой трувер, называли меня Бель-Вэзер, сочиняли в мою честь песни и говорили такие приятные слова, мне нравилось и волновало до глубины души. Никогда прежде со мной не случалось ничего подобного. Я знаю очень мало о законах куртуазной любви, но все это позволяло мне ощутить себя частью большого и прекрасного мира, в котором происходят такие восхитительные вещи, как суды любви, турниры, игры, танцы… Это походило на старинные баллады и рыцарские романы. Но люди не вступают в брак только по любви.

Дени не мог поспорить с этим утверждением.

– Я знаю, – сказал он. – Но тем не менее вы должны ясно представлять все свои желания. Полагаю, я вправе утверждать, что сам король оказывает мне покровительство. Артур – мой друг. Возможно, удастся убедить Хотерива, что, если я сделаюсь владельцем вашего манора, это принесет определенные выгоды. Но вам следует сказать откровенно, чего же хотите вы сами.

Довольно долго она хранила молчание. Потом промолвила тихим голосом:

– Мой муж должен быть безупречным, благородным рыцарем, который стяжает славу ратными подвигами, который утешает слабых, заботится о бедных и никогда не поступится своей честью.

Дени несколько раз открыл и закрыл рот, но был нем как рыба. Наконец он выдавил, чувствуя себя ужасно неловко:

– Я надеюсь стать достойным вас.

– Ох, Дени! – она взяла его руку в свои. – Я не имела в виду, что вы не обладаете каким-то из этих качеств. Судя по тому, что вы рассказывали мне, что рассказывал о вас Артур, что я видела собственными глазами, я нисколько не сомневаюсь в вашей доброте, и храбрости, и чести. Но… Но в сравнении с Уильямом Маршалом, например, вы… совершили не очень много подвигов на войне. И хотя на самом деле это не самое главное препятствие, однако вы так много путешествовали, что я просто не в силах поверить, что вы когда-нибудь решитесь…

– Навсегда поселиться в одном месте? – холодно подсказал Дени.

– Да, – кивнула она. – И со мной.

Ему пришла в голову мысль броситься перед ней на колени, горячо обнять, излить на нее поток красноречивой чепухи, чтобы исчезли все ее сомнения. Но вместо того он вздохнул и поднялся на ноги.

– Возможно, вы правы, – сказал он.

– Вот вы и рассердились.

– Ничуть. Вы благоразумная девушка. Я не имею ни малейшего представления о том, сумею ли вести оседлую жизнь. Я мог бы солгать вам и пообещать, что легко к этому привыкну. В конце концов, все возможно.

Скажу откровенно, как бы то ни было, вы заставили меня вспомнить о том, чем я пренебрегал: о рыцарском долге. И как бы ни распорядилась судьба, я не забуду, каким, по вашему мнению, должен быть мужчина благородного рода.

– Спасибо, Дени, – мягко сказала она.

Она спустилась вместе с ним по лестнице во внутренний двор. Один из слуг, повинуясь ее кивку, подвел коня.

– Как скоро я вновь увижу вас? – спросила она.

– Завтра, если угодно. Я еще не спел вам песен, о которых говорил.

Он уже был готов сесть в седло, когда она схватила его за рукав.

– Постойте, не могли бы вы оказать мне одну услугу, – сказала она. – Вы помните Гавриила, милого старого архангела, который живет в лесу? В последнее время погода была отвратительной, и, боюсь, скоро станет еще хуже, а я собиралась послать ему кое-какие вещи. Что вы на это скажете?

«Заботится о бедных»,  – немедленно вспомнил Дени.

– Великолепная мысль! – воскликнул он. – Одеяла, теплый плащ, немного хлеба и мяса – я охотно отвезу ему все это прямо сейчас, если пожелаете. Я могу поехать назад лесной дорогой.

– Это было бы чудесно.

Его вдруг охватило вдохновение.

– Признаюсь, у меня тоже есть одна идея, – с воодушевлением продолжал он. – Вы не думаете, что он святой? Я думаю. Мне кажется, будто в одном его мизинце больше истинной веры, чем во всем теле многих священнослужителей. И я представил, как он живет в своей убогой лачуге с деревянным крестом, водруженном перед входом, и подумал, что он достоин иметь лучший крест, красивый, такое распятие, каким мог бы гордиться настоятель монастыря.

Глаза Мод вспыхнули.

– О, как верно сказано. Вы правы. – Ее пальцы сжали его руку. – Как хорошо, что вы подумали об этом, Дени. У вас есть такое распятие?

– Нет, но, наверное, я могу съездить в Чичестер и заказать его.

– Я дам вам крест, – решительно заявила Мод. – У меня есть очень красивый в часовне. Его велел сделать мой отец, когда на месте старой часовни построили новую, большую.

– Я подарю вам взамен другой, – пообещал Дени. – Я закажу вам новый, гораздо красивее прежнего.

Он вошел вместе с Мод в маленькую церковь, построенную рядом с замком. Помещение было невелико – вмещало не более двадцати человек, но имело массивную каменную купель и алтарь, украшенный деревянной резьбой. Сквозь узкие окна, их было три, проникал свет. На перекладине подле двери висел гладко отполированный деревянный крест, высотой почти в три фута[129]. Фигура распятого Христа была сделана из чистого серебра.

Мод сняла крест с крюка. Он был таким тяжелым, что девушка едва не уронила его, и Дени поспешил помочь ей. Он дотащил крест до своего коня и остановился в растерянности, недоумевая, как везти его. В конце концов кто-то из вилланов догадался принести кусок веревки, и они прикрепили крест к луке седла. Мод велела также дать теплый плащ и немного провизии. Дени сложил все это на седло позади себя. Прежде чем он взобрался на коня, Мод обвила его руками за шею и поцеловала.

– Это благодеяние зачтется вам, – пробормотала она.

Дени вскочил на коня и рысью пустился прочь. Голова его кипела от мыслей. Без всякого сомнения, Мод была неглупой и доброй девушкой. На нее было приятно глядеть, а обнимать и целовать еще приятней. Но в то же самое время он задавался вопросом, не была ли Мод немного сумасшедшей. Ему не хотелось уподобляться герою рыцарского романа. С другой стороны, подарить старику Гавриилу это распятие – благое дело. Честь, смирение, милосердие, мужество – разве плохо жить в согласии с этими понятиями? Именно эти качества восхищали его в Артуре.

«Он был бы ей гораздо лучшим супругом, чем я», – пробормотал он себе под нос, нагибаясь, чтобы не удариться головой о низко нависавшие над дорогой мокрые ветви.

Тем не менее если в конце концов ее желание выйти за него замуж окрепнет, то, вероятно, одержит верх над возражениями, которые могут возникнуть у ее сеньора. И кроме того, еще оставалась надежда, что она повзрослеет и забудет свои романтические бредни. Вскоре Дени принялся весело насвистывать.

С Гавриилом у него возникли некоторые затруднения, так как старик сначала наотрез отказался принять подарки.

– У меня уже есть и одеяло, и плащ, – заявил он. – Юноша, не помню, как его имя… Тот молодой человек, хозяин поместья Хайдхерст, дал их мне. Все остальное будет уже излишеством.

– Вы всегда можете отдать вещи бедным, – уговаривал Дени.

– И распятие у меня тоже есть, – продолжал Гавриил, указывая рукой на две палки, связанные между собой и воткнутые в землю напротив двери хижины. – И серебро, и золото – всего лишь суета сует. Люди швыряются ими, чтобы потешить собственную гордыню и почувствовать себя важными персонами. Неужели вы думаете, что Богу необходимо выказывать свое величие? Ни одно произведение рук человеческих не может сравниться с творениями Божьими, всем тем, что он создал всего за шесть дней, почти не прилагая усилий.

Но было не просто отговорить Дени от благого поступка.

– Вы оскорбите чувства леди Мод, – сказал он. – Не могу представить, чтобы архангел уклонился от своего предназначения и причинил кому-нибудь боль, особенно очаровательной девушке. Кроме того, это красивая вещь…

– Она не более красива, чем дерево или птица, – проворчал Гавриил.

– И бедность бывает нарочитой, точно так же, как и пышная роскошь, – многозначительно заметил Дени.

Наступило молчание. Наконец архангел неохотно проговорил:

– Наверное, ты прав. Мое недовольство – это своего рода гордыня, не правда ли? Мне не следует отдавать предпочтение тому или иному. Очень хорошо. Повесь эту вещь на ветку вон того дерева, что стоит у хижины.

Дени так и поступил. Затем он расстался со стариком и поехал домой через лес, преисполненный горячим желанием творить добро, желанием, не оставлявшим его почти целый час.


Несмотря на свои планы, Дени почти забыл о высоких идеалах Мод до тех пор, пока однажды, несколько дней спустя, ему решительно не напомнили о них в разгар ясного, солнечного осеннего дня, расцвеченного голубыми и золотыми красками. Хорошая погода располагала к праздности, и Артур присоединился к Дени на прогулке по лугу за стенами замка. Они неспешно и лениво посылали стрелы в мишень и отпивали молодой грушевый сидр из деревянного кувшина, когда Мод галопом выехала из леса. Они помахали ей. Она спрыгнула с коня и поспешила к ним, на ходу разматывая вуаль. Ее лицо пылало от волнения и от быстрой скачки.

– Вы слышали новость? – вскричала она.

– Что случилось? – Артур взял ее за руку. – Война? Чума? Или что-то приятное для разнообразия?

– Ясно, что вы ничего не знаете. Один из моих слуг, Перкин, слышал, как герольд объявлял об этом на рыночной площади в Петуорте. Ни за что не догадаетесь. Турнир!

– Что? – Артур взглянул на нее с изумлением. – Турнир? У нас в Сассексе?

– Король Ричард начинает перенимать французские обычаи, а? – заметил Дени.

– Нет, состязание устраивает Уильям де Броз в Брембере, – пояснила Мод. – В честь восшествия короля на престол.

– Турнир! Ну и ну! Ей-Богу, на него приедут многие, это уж точно, – сказал Артур. – Я никогда не участвовал ни в одном, и, клянусь честью, в графстве, должно быть, наберется около сотни рыцарей, вояк вроде меня. Турнир! Вот так штука! Когда он состоится?

– На будущей неделе, в пятницу, – ответила Мод. – Всем участникам надлежит собраться в четверг. Герольд объявил, что будет образовано два войска, и рыцари должны предупредить, на чьей стороне они предпочитают сражаться – тех, кто посылает вызов, или тех, кто защищается. – Она повернулась к Дени с ослепительной улыбкой. – Разве это не чудесно? Словно мы стали частью большого мира, о котором с вами говорили. Никогда прежде у нас не происходили столь волнующие события. Герольд сказал, что приедут шесть рыцарей из Пуату, гости де Броза, которые возглавят тех, кто принимает вызов. Возможно, среди них будет кто-то из ваших знакомых, может быть, даже кто-то из вашей семьи.

– Боже упаси! – вырвалось у Дени, прежде чем он успел прикусить язык. – О, я совсем не то имел в виду. Просто я не могу представить, чтобы кто-то из моих братьев набрался духу до такой степени, чтобы сесть на лошадь.

Мод рассмеялась, будто он остроумно пошутил, хотя он говорил совершенно серьезно. Она сказала:

– Что ж, я не могу больше задерживаться. Мне пора возвращаться домой. Но я просто должна была приехать и поделиться новостями. Мы отправимся в Брембер вместе?

– Это было бы великолепно, – подтвердил Артур. – Мы возьмем с собой шатры и расположимся станом в одном дивном местечке, которое я знаю. На холме над Уистоном. Мы прекрасно проведем время.

– Решено! – Она положила руку на плечо Дени и снова улыбнулась ему. – Всего несколько дней назад мы говорили о ратных подвигах. Мой сеньор, Хотерив, приедет туда, и хотя сам не примет участия в состязании, но он будет смотреть. Я уверена, вы заслужите его внимание. Я знаю, вы способны на великие свершения. А я… я тоже буду смотреть на вас.

Она вспыхнула и отвернулась. Потом она вновь оборотилась и сунула ему в руку свою вуаль.

– Пожалуйста, наденьте это ради меня.

Он прижал тонкую ткань к губам.

– Я буду носить ваш подарок, леди, – важно пообещал он.

– О! Совсем как в балладе о Ланселоте[130], – с глубоким вздохом промолвила она. – Благодарю вас, Дени.

Она подбежала к своему коню и легко вскочила в седло. Махнув рукой на прощание, она умчалась в лес.

– Итак! – сказал Артур, подмигивая.

– Итак?

– Ну, все, похоже, гораздо серьезнее, чем я думал. Между вами и Мод, я хочу сказать.

– Серьезно или нет, но эта девушка совершенно ненормальная, – сказал Дени. – Я иду собирать вещи. Я уезжаю.

Артур схватил его за полу куртки.

– Уезжаете?

– У меня нет никакого желания сражаться на турнире, чтобы мне раскроили голову или того хуже.

– Вы шутите!

Артур ошеломленно смотрел на него. Дени застонал.

– Я не знаю, смеяться мне или плакать. Господи! Припоминаю одну из бесконечных историй, которые всегда рассказывает Хью Хемлинкорт о тех днях, когда он, Маршал и Бобо были неразлучны. Маршал проявил особую доблесть на турнире, и было решено вручить ему приз. Однако Маршал уехал, и парочка рыцарей отправилась его искать. Они нашли его в кузнице. Он стоял, положив голову на наковальню, а кузнец, помогая себе клещами и молотком, пытался снять с него смятый и разбитый шлем. Благодарю покорно, это не для меня.

Артур закусил губу.

– Конечно, вы говорите не серьезно. Перестаньте притворяться трусом. Не потому ли это, что на самом деле вы равнодушны к Мод?

– Артур, друг мой, не надо строить никаких предположений, – вздохнул Дени. – Я догадываюсь, о чем вы думаете: будто я играл ее чувствами, подобно всякому трубадуру, а теперь ищу пути к отступлению. Не так ли? Не смущайтесь, не стоит. Истина в том, что мне действительно очень нравится Мод. Истинно и то, что я… м-м-м… просил ее руки.

Лицо Артура просветлело.

– Правда? Да ведь это замечательно! Я понятия не имел. Что она ответила?

– Она ответила, что право решать принадлежит Хотериву.

– Совершенно справедливо. О, теперь я понимаю, почему она сказала, что он приедет на турнир и будет среди зрителей.

– И еще она сказала, что ее муж должен быть безупречным, благородным рыцарем, совершающим доблестные подвиги и все такое. – Он покачал головой, пощипывая тетиву лука, которая издавала пронзительный звук. – Не знаю. Право, не знаю. Иногда она мне кажется очаровательной девушкой, словно созданной для меня. Кроме того, помните, вы уговаривали меня поселиться в ваших местах навсегда. Я почти готов признать, что мне следовало бы поймать вас на слове. А потом неожиданно происходит нечто вроде этого турнира – и я думаю, что она полоумная и живет в волшебном мире грез. Ну а я – нет. Дело не в том, что я боюсь драки. Если бы началась война и встал бы вопрос о жизни и смерти, полагаю, я сумел бы встретить опасность лицом к лицу. Вы знаете, я побывал во многих переделках. Но игры такого сорта, когда приходится хладнокровно сражаться без всякой причины с кем-то, едва знакомым…

– Я понимаю, что с вами, – с улыбкой сказал Артур. – Вы просто волнуетесь. Не смею вас осуждать. Я и сам волнуюсь. Всегда хочется показать себя с наилучшей стороны, а там соберутся на зрелище дамы и знатные лорды. Но вам не о чем беспокоиться.

Дени печально посмотрел на друга.

– Мои руки, – глухо сказал он.

– Руки?

– Именно. Я трувер, Артур. Что, если я потеряю палец или мне изуродуют руку? Я никогда не смогу вновь играть на арфе или на виоле. И речь не о средствах к существованию, но о самой моей жизни. Играть, петь, сочинять стихи и песни – для меня это так же важно, как для вас земля.

– О, понимаю. Мне это не приходило в голову, – растерянно пробормотал Артур.

– И помимо прочего, у меня совсем нет доспехов, – добавил Дени. – И никогда не было. Даже шлема.

– Об этом не волнуйтесь. У меня есть две или три кольчуги – одна принадлежала моему отцу – и шлем, которые я могу одолжить. Но то, другое… – Он щелкнул пальцами. – Дени, я придумал. Я знаю, как вы сможете участвовать в турнире и отличиться перед Мод и при этом не тревожиться, что вам случайно повредят руки.

– Как?

– Сразиться со мной! – Артур громко расхохотался. – Это решит дело. Мы разъедемся по разные стороны и найдем друг друга в самом начале. Вы сможете сбросить меня на землю, а потом с честью удалитесь. Вот! Все устроилось.

– Минутку. Ничего не устроилось. А как же вы? Вам до смерти хочется поиграть в эту игру, а вы окажетесь выбывшим прежде, чем она по-настоящему начнется.

– Это далеко не так важно. Для вас важнее отличиться. Разве нет? В конце концов, мне не нужно выказывать доблесть перед Хотеривом. Или перед Мод. По крайней мере на этом турнире. Никто не подумает ничего плохого, если меня сбросят с коня. О, это прекрасная мысль. Пойдемте, разыщем доспехи и примерим, чтобы кузнец успел подогнать их по вашей фигуре, если потребуется.

Дени собрал луки и стрелы и неохотно последовал за своим другом. Он мрачно размышлял, что вполне мог бы и сам справиться с трудностью, без этой душещипательной истории с руками. В то же время он был тронут до глубины души желанием Артура пожертвовать собой ради дружбы. Он мог бы подвергнуть этот план осмеянию с точки зрения чести, но эта увертка только причинила бы Артуру боль, ибо тот был уже готов пренебречь честью ради друга.

«Какой необыкновенный человек!» – думал Дени, испытывая легкие угрызения совести. И уже не в первый раз добавил про себя: «Он именно тот, кого ищет Мод, идеал рыцаря».


Было множество домыслов о происхождении турниров. Предполагали, что турниры были изобретены императором Генрихом I, прозванным Птицеловом, который первый научил своих вассалов конному бою, или же – прославленным Жоффруа де Прёйи, от которого произошел род графов Турских, или сарацинами (ибо, являясь орудиями дьявола, они вполне могли придумать и дьявольские игрища). Но истина состоит в следующем: где существует военное сословие, которое не занимается ничем, кроме войны, там сами собой появляются игры, которые имеют целью испытать и усовершенствовать искусство владения оружием. Как писал хронист Роже де Ховедон:

«Рыцарь не может блистать на войне, если он не подготовился к ней на турнирах. Ему надлежит увидеть, как струится его собственная кровь, и почувствовать, как трещат зубы от удара противника; необходимо, чтобы его повергали на землю с такой силой, как если бы он принял на себя всю тяжесть веса своего врага, и лишали оружия до двадцати раз; он должен двадцать раз подниматься после своего падения, с большим упорством, чем даже в битве. И тогда он будет способен противостоять тяготам настоящей войны, надеясь завоевать победу».

Беда была лишь в том, что турниры обходились очень дорого. Большинство участников и гостей заботились о себе сами, однако самых знатных и почетных из них учредителю турнира надо было развлекать, кормить, предоставлять кров на ночь. И если кто-то не потрудился привезти собственного врача, также оказывать врачебную помощь. Наконец, гости – победители и побежденные – сходились у него за пиршественным столом. Поэтому только состоятельные, люди устраивали турниры. Сверх того, они должны были владеть обширными землями, ибо до изобретения арены – огороженного поля, на котором происходила имитация боя (новшество, введенное в употребление в более поздние века), – для проведения турнира требовалось много открытого пространства. В определенных местах возводились временные укрепления, называвшиеся «фортами» и служившие безопасным укрытием. С их стен дамы и герольды любовались зрелищем. В «фортах» уставшие рыцари могли перевести дух и немного освежиться. Обе стороны имели полное право перемещаться по всей площади поля, вступая в одиночные поединки или общие сражения. По правилам рыцарь, признавший поражение, должен был заплатить выкуп деньгами или конем и доспехами. Подобный обычай позволял сильному, но бедствующему воину, каким в юности был Уильям Маршал, накопить состояние. На турнирах во Франции царил дух расточительства, проявлявшийся в стремлении к чрезмерной роскоши, примером чего может послужить обычай носить драгоценности на поле брани – сумасбродство, которым прославились французские рыцари. В Англии, напротив, подобные излишества были редкостью, отчасти потому, что англичане не склонны к показной пышности. В конце концов монархи установили для участников налог на увеселения, а затем церковь осудила турниры как безнравственные, объявив, что те, кто выезжает сражаться, отправятся прямо в ад. И это явилось камнем преткновения: турниры немедленно приобрели широкую популярность в Британии. Тем не менее англичане всегда отрицали, что получают какое-то удовольствие от этой забавы, и только упрямо придерживались точки зрения, будто английские подданные имеют полное право принимать участие в турнирах, если того хотят, и что в любом случае все победы Англии были одержаны на ристалищах в Итоне.

Однако турнир Уильяма де Броза происходил задолго до этих времен и для большинства его участников сохранил всю прелесть новизны. Накануне того знаменательного дня поля и луга от Брембера до Стейнинга расцвели красочными шатрами, а в каждом доме или хижине принимали рыцаря или оруженосца, которые предпочитали ночевать под крышей, а не в палатке. Целый лес вымпелов и знамен взмыл ввысь, и шум стоял по всей округе. Отовсюду раздавались конское ржание, крики продавцов колбасок и пирогов, кузнечный звон, стук плотницких молотков. Бремберский замок был полон гостей по самую крышу своей старинной норманнской круглой башни. В их числе находились и шесть баронов из Пуату, приехавшие в Англию затем, чтобы уладить прошлые ссоры с Ричардом ныне, когда он сделался королем, и выведать у недовольных английских рыцарей, как еще можно насолить монарху. Герольды, в чьи обязанности входило составление реестров двух соперничающих сторон, к заходу солнца записали имена шестидесяти восьми рыцарей и оруженосцев со стороны защищающихся и шестидесяти трех со стороны, бросающей вызов. Ожидалось, что утром в пятницу прибудут еще несколько человек. Это было блестящее собрание, и де Броз имел все основания гордиться собой. По сути единственным его разочарованием был ответ короля. Он надеялся, что Ричард посетит праздник, но вместо этого Ричард выразил недовольство, что турнир проводится именно тогда, когда каждый рыцарь-христианин должен все свои силы посвятить подготовке к Священной войне. Король добавил, следуя обычной манере, что налагает на де Броза штраф в пять тысяч фунтов, направляемый в казну крестового похода. Де Броз заплатил, посчитав, что еще дешево отделался.

Во второй половине четверга над холмами Даунса повисла плотная мгла, пришедшая с моря, а к вечеру пошел дождь. Ночью он прекратился, на небе засверкали звезды, и, к общему облегчению, в пятницу занялось светлое и тихое утро. Земля начала подсыхать, и под лучами солнца от шатров повалил пар. Вскоре после заутрени[131] всадники принялись вооружаться: сначала они протискивали головы в свои кольчуги, затем натягивали тяжелые, с хорошо подогнанными кольцами штаны, прикрепляли шпоры и застегивали пояса. Потом они надевали особые войлочные шапки, поверх них кольчужные капюшоны и, наконец, стягивали под подбородками ремни шлемов. Запрещалось использовать любое колющее или остро отточенное оружие. Основным оружием на турнире было копье с затупленным наконечником. Де Брозу пришлось потратиться на то, чтобы обеспечить рыцарей запасными копьями, только что выточенными из лиственницы, и поставить их наготове в нескольких фортах.

Участники построились в несколько длинных неровных рядов, располагавшихся друг напротив друга. Обе группы разделяло ровное поле в несколько сот ярдов. По одну руку от них поднимались пологие горы Даунса, увенчанные рощами древних деревьев или кольцами земляных укреплений, а по другую лежала река Адур, которая мирно несла свои сверкающие воды через холмы к морю. Ветер доносил солоноватое дыхание морских волн.

Дени, находившийся в первом ряду войска нападавших, беспокойно ерзал в седле. Доспехи сидели на нем достаточно хорошо, однако непривычный вес тяготил его, как и щит, болтавшийся у него на плече, и длинное копье, конец древка которого упирался в носок правой ноги. Крайние звенья кольчужного капюшона натирали щеки и больно цеплялись за короткие волосы бородки. Он пристроил шлем на луке седла, так как в нем было душно. Он глубоко вдохнул и выдохнул, всматриваясь в ряды противников, и наконец обнаружил Артура на краю фланга. Он прищурился и в замешательстве потряс головой. Артур не взял своего оруженосца. Вместо него рядом с Артуром стоял один из вилланов, Эрнальд Кузнец. Громадный молот болтался на ремне у него за спиной. Этот человек оказался очень полезным накануне, помогая ставить палатки и готовить обед, и Артур объяснил, что хочет сделать его пехотинцем. «На случай, – сказал он, подмигивая Дени, – если в начале возникнут какие-нибудь трудности. Например, большая свалка, которая может мне помешать вступить в бой. Эрнальд, – добавил он, – очень сильный, а юный Питер Коте ужасно неопытен». Дени понял, что Артур предусмотрел все случайности, дабы ничто не воспрепятствовало выполнению их плана, но тем не менее этот неопрятный, косматый кузнец казался неуместным. Некоторые из всадников также взяли с собой пехотинцев, наряду с оруженосцами или слугами, но те были аккуратно одеты в подбитые войлоком кожаные панцири и цветные капюшоны и, очевидно, являлись профессиональными воинами.

Дени теребил шарф Мод, который он повязал на руку. Мод находилась на площадке одного из фортов и напряженно искала его взглядом. Он тяжко вздохнул. Во время всего пути до Уистона, где они расположились станом, она относилась к нему очень сердечно, едва ли не с обожанием, с нежностью, ловила каждое его слово. За обедом она позаботилась о том, чтобы у него было вдосталь еды и питья. Она брала у слуги, резавшего мясо, лучшие куски и подавала ему на ломтях белого хлеба, с таким ласковым выражением лица, словно ухаживала за ребенком. Она протягивала его кубок виночерпию и не переставала весело щебетать о турнирах, о которых ей доводилось читать или слышать, и об ужасных ранах, полученных или нанесенных, и Дени в конце концов стал опасаться, что скоро лишится рассудка. Нынешним утром она появилась тихой и задумчивой, говорила мало. Казалось, была охвачена тревогой и смятением, словно только теперь начала беспокоиться о нем. Это расстроило его еще больше, поскольку он и сам проникся волнением. Дени совсем не радовал предстоящий турнир. Ему не нравился придуманный ими план, как, впрочем, и все остальное.

Дени вновь взглянул на противоположную сторону луга и медленно надел шлем, завязав ремни вялыми, непослушными пальцами. Потом ему пришло в голову, что лучше было бы проехать в конец ряда и встать напротив Артура так, чтобы тому не пришлось скакать через поле наискосок. Он подал коня назад и пустил его шагом за спинами томившихся в ожидании рыцарей. В этот момент резкие звуки труб возвестили начало боя, и первый ряд с громкими криками рысью ринулся вперед.

Дени стремительно развернул коня. Он не подозревал, как трудно смотреть сквозь узкие прорези шлема. Сначала Дени присматривался ко всему с огромным трудом, а чуть позже (когда он все-таки определил, где находится) никак не мог найти Артура. Он застонал и принялся сыпать проклятиями, сожалея, что не догадался немного походить в шлеме для тренировки. Прямо перед ним разгоралось сражение. Рыцари носились по полю галопом туда и обратно, криками вызывая друг друга на бой. Один воин уже упал на землю, и победитель оттаскивал его в сторону. После минутного размышления Дени осторожно поехал по краю поля в надежде встретить своего друга.

У Артура были свои трудности. Он взял с собой Эрнальда Кузнеца просто для того, чтобы тот был его глазами. Он не хотел признаваться юному оруженосцу Питеру Котсу в своей близорукости, ибо прекрасно знал, что Питер не способен держать рот на замке и не разболтать секрет. Зато был уверен в смиренной, простодушной верности Эрнальда, в его молчаливой преданности своему лорду, какой отличались саксонские вилланы. А кроме того, Эрнальд не задавал лишних вопросов, но охотно делал то, что ему приказывали. «Не спускай глаз с сэра Дени, – наставлял его Артур. – Видишь красные и белые полосы, которые мы нарисовали на его щите в качестве эмблемы? Когда зазвучат трубы, беги впереди меня и покажи, где он».

Он был бы невероятно поражен, если бы знал, что у Эрнальда на уме. Будучи человеком твердых убеждений, Эрнальд вовсе не отказался от мысли убить своего господина. Неудача с наковальней только ненадолго опечалила его. Но пока он обдумывал, основательно и неторопливо, как снова осуществить замысел, тут, словно по заказу, подвернулся этот потешный бой, затеянный с размахом. В сумятице он наверняка сумеет хорошенько стукнуть Артура по голове кузнечным молотом, который прихватил с собой. Он должен всего лишь дождаться подходящего момента. Но между тем было еще дело – проводить Артура на бой с его гостем, тем тихим и приятным иноземцем. Когда протрубили, он заслонил глаза ладонью от солнца и взглянул на то место, где недавно находился Дени. Ему потребовалась целая минута, чтобы сообразить: щит, разрисованный красными полосами, исчез.

Он задумчиво поскреб подбородок. Артур нагнулся с седла и воскликнул:

– Ну, Эрнальд? Чего ты ждешь? Марш вперед, парень!

– А? Иду, иду, милорд, – отозвался Эрнальд.

Он припустил вперед тяжелыми прыжками. Воины, облаченные в доспехи, вступали в бой друг с другом. Тут двое неслись галопом по полю – их копья с глухим стуком ударились в деревянные щиты. Там другая пара, обломав копья, схватилась за булавы, с жаром атакуя друг друга. Конь без всадника стоял смирно, как и был обучен, пока его хозяин, спешившись, защищался от нападения конного воина. Несколько человек, сломав копья и не добившись результата, прокладывали себе путь к ближайшему форту, чтобы заново вооружиться. Эрнальд замедлил шаг и наконец остановился в растерянности.

– Что, черт возьми, ты делаешь? – закричал Артур. Обычно он не ругался, но он уже начинал волноваться из-за долгой проволочки. – Где сэр Дени?

– Простите, милорд, – сказал Эрнальд. – Вон там он.

Он вытянул мощную длань. Рыцарь, на щите которого были намалеваны красные и желтые полосы, рысью проезжал мимо. Эрнальд сунул пальцы в рот и пронзительно свистнул. Воин остановился и повернул к ним голову, закрытую шлемом.

– Нападайте на него, милорд, – завопил Эрнальд.

Артур поднял щит и крепко зажал копье под мышкой. Он мог только смутно видеть темные, расплывчатые контуры всадника и лошади. Его противник готовился. Они пришпорили коней и помчались галопом навстречу друг другу.

Эрнальд застыл на месте, открыв рот и напряженно раздумывая. Его глаза постепенно наполнялись тревогой и удивлением, когда он увидел, что хозяин промахнулся на добрых три фута, не достав другого рыцаря, и продолжает скакать вперед, направляясь в дальний конец луга. Он сглотнул слюну, яростно почесывая в затылке. Схватив свой молоток, он побежал за Артуром.

Дени уже начал приходить в отчаянье. На лбу у него выступила испарина, и из-за этого стало еще труднее видеть сквозь прорези шлема. Под правой рукой у него зачесалось, а почесать то место не было никакой возможности. Он привстал на стременах, оглядываясь по сторонам и надеясь заметить Артура или сопровождавшего его виллана.

Он услышал приглушенный выкрик:

– Ола! Повернись и защищайся!

В шлеме он с трудом мог разобрать слова. Он опустился в седло. Рыцарь с пергаментным гребнем, похожим на веер, прикрепленный к верхушке шлема, размахивал копьем в дюжине пейсов от него. Убедившись, что привлек внимание Дени, тот закричал:

– Разъедемся подальше, сэр, если не возражаете. – И развернул широким кругом своего коня, крепко удерживая копье при этом маневре.

Дени скрипнул зубами. «Прекрасно, – пробормотал он. – Надо так надо. Бог да поможет нам обоим».

Его охватило полнейшее спокойствие. Он пустил коня рысью, описал полукруг и, когда расстояние между ним и противником показалось ему достаточным, опустил копье, направив его влево через шею лошади. Он вспомнил, чему недавно учил его Хью Хемлинкорт: «Не стискивай в руке копье, дружище! Держи легко, но твердо. Направляй его одним локтем. Смотри на поле боя и к дьяволу все остальное». Он сосредоточился на щите противника, и этот раскрашенный треугольник из дерева и кожи превратился в центр и основу мироздания. Крайняя ограниченность поля зрения теперь помогала Дени, а не мешала. Он бросил коня в галоп и, подавшись вперед, устремился к цели.

При столкновении он почувствовал сильный толчок в спину – в тот момент, когда его отбросило на заднюю луку седла. Правая рука гудела от удара, и он понял, что держит древко не более четырех футов длиной. Копье разлетелось в щепы. Он сморгнул от пота, заливавшего глаза, и увидел, что его противник лежит ничком на утоптанной земле, неподалеку от своего коня.

Чувство огромного облегчения и триумфа переполнило Дени. Он спешился, тихонько приговаривая: «Так-так-так», с усилием перевернул на спину поверженного противника, распутал ремни увенчанного гребнем шлема и, придерживая голову, стянул его, чтобы дать бедняге вдохнуть свежего воздуха. Он застыл как вкопанный, уставившись на лицо барона Эсташа де Грамона, которого видел последний раз в спальне глубокой ночью и не хотел бы увидеть вновь.

Один из шести баронов Пуату. «И мне пришлось с ним сразиться! – в растерянности подумал он. – Ну почему он не мог победить меня?» От ужаса холодный пот заструился у него по спине. С величайшей осторожностью он опустил на землю голову барона. Он направился к коню, но, вдруг опомнившись, отбросил щит с красными и белыми полосами, чтобы Грамон не узнал его, если они снова встретятся. Однако вокруг было еще много воинственно настроенных рыцарей, искавших соперников, и потому он поднял щит барона, украшенный эмблемой из голубых и белых ромбов.

Дени вскочил в седло и поскакал прочь. Однако не смог удержаться и оглянулся назад, хотя для этого ему пришлось повернуться всем корпусом. Он заметил, что кто-то остановил коня подле распростертого тела барона. Довольный, он вновь выпрямился в седле и, к своему ужасу, обнаружил, что несется как раз в гущу ожесточенного сражения, которое вели между собой шестеро рыцарей.

Эту стычку, совершенно неумышленно, затеял именно Артур. Когда, следуя указующему персту Эрнальда, он ринулся на того, кого принял за Дени, и приблизился к нему, то был ошеломлен, рассмотрев на щите противника вместо пяти красных и белых горизонтальных полос несколько красных и желтых. Он невольно отвел копье в сторону, но не рассчитал расстояние и проскочил мимо соперника. В полном замешательстве он подгонял коня коленями и шпорами. Тот перешел в широкий галоп. Слишком поздно Артур увидел маячившие впереди него тени и натянул поводья; его скакун резко свернул и боком врезался в другого коня, чей всадник уже приготовился атаковать кого-то другого. Тот уронил копье, потерял равновесие и с хриплым криком вцепился в Артура, тоже выронившего копье. Мгновение они боролись, тяжело дыша и неразборчиво ругаясь, пока Артуру не удалось высвободить одну руку. Он сжал закованный в броню кулак и нанес противнику сильный удар по затылку, отчего шлем загудел, как колокол. Медленно и величественно рыцарь повалился с седла и приземлился вниз головой у копыт своей лошади.

Третий рыцарь, разгневанный непрошеным вмешательством, сделал выпад и нанес Артуру скользящий удар копьем. Четвертый рыцарь, наблюдавший за этой сценой, с криком: «Позор! Двое против одного» – вступил в бой, а миг спустя с разных сторон подъехали еще трое и с радостными воплями ринулись в драку.

Артур, прикрывшись щитом, схватился за палицу, сдернув ее с луки седла, где она висела, и обменялся парочкой ударов сначала с одним из рыцарей, потом с другим. Это было великолепно! Ничто не могло сравниться с этим! Он расхохотался, вскинул щит, отражая удар, и ответил с равной силой. Схватившись с противником врукопашную, он видел так же хорошо, как человек с нормальным зрением. К нему подъехал еще один рыцарь. Мельком заметив щит, разрисованный голубыми и белыми ромбами, Артур обрушил на него палицу. Рыцарь что-то прокричал ему, схватил его за руку и выдернул из седла. Они упали вместе, продолжая бороться.

Эрнальд наконец догнал хозяина. Он снял с плеча кузнечный молот и, бормоча себе под нос, стал пританцовывать вокруг. Он видел, как Артур вступил в битву с рыцарем, державшим бело-голубой щит, видел, как они вместе упали и покатились по земле, видел, как они расцепились и поднялись на ноги. Он видел, что чужой рыцарь вырвал у Артура его палицу и замахнулся ею, собираясь нанести удар. И он также увидел, что его хозяин подвергается опасности и что на карту поставлена честь поместья Хайдхерст. Он размахнулся кузнечным молотом на длинной рукояти и метнул его.

Молот перевернулся в воздухе один раз. Только это спасло Дени жизнь. Рукоять молота слегка задела его шлем – так человек щелчком смахивает надоедливую мошку, – но этого оказалось достаточно, чтобы Дени без сознания распростерся у ног Артура.

Артур в изумлении уставился на него, а затем с сомнением посмотрел по сторонам. Сражение закончилось: другие победители уже занимались своими пленниками, и Эрнальд с самодовольной ухмылкой подошел поближе.

– Это твой молот? – спросил Артур.

– Ха, милорд, мой.

– Ну и что это значит? Нечего стоять и тупо глазеть на меня. Зачем ты это сделал?

– Да, милорд? Сделал что?

– Молот! Молот! Ты понимаешь, о чем я говорю, черт возьми?

– Эх, милорд, ежели вы сами не знаете, где уж мне.

Артур глубоко вздохнул и стянул шлем, чтобы освежить лицо.

– Почему ты ударил этого рыцаря молотом по голове? – медленно и отчетливо проговорил он.

– Ну, он чуть не убил вас, милорд, вот почему.

– Ясно. Весьма похвально. Премного благодарен. Но, – сурово продолжал Артур, – больше никогда не вмешивайся в поединок между мной и другим рыцарем, пока я не прикажу тебе, пока ты не увидишь, что мне действительно грозит опасность. Понимаешь?

Эрнальд покачал головой.

– Ладно, неважно, – устало сказал Артур и опустился на колени, чтобы снять с лежавшего человека шлем. Когда он стащил его и увидел бледное лицо Дени, у него вырвался крик.

– Дурак! Смотри, что ты натворил!

– Это он, – радостно объявил Эрнальд. – Вы же и хотели с ним драться. Стало быть, все хорошо, что хорошо кончается.

Артур склонился к Дени и с облегчением ощутил у себя на щеке теплое дыхание своего друга.

– Он жив, – сказал он. – Помоги мне поднять его и положить на лошадь, мы отвезем его к палаткам.

Когда они проезжали мимо большого желтого шатра, где находились шеф-герольд и гофмаршал турнира, оттуда выскочил тучный, краснолицый рыцарь – не кто иной, как Эсташ де Грамон. В дикой ярости и ослеплении он едва не угодил под копыта лошади Артура. За ним следовал гофмаршал, Джон де Альбини, и еще один человек, рыцарь с длинным, мрачным лицом и длинными, скорбно повисшими усами.

– Говорю вам, это не тот человек, который меня сразил, черт побери! – рычал де Грамон. – Я подарю ему коня, но он не имеет права требовать мои доспехи или выкуп, и я не собираюсь ему платить.

– Но мой дорогой Эсташ… – начал гофмаршал.

– Обойдемся без лести. Доказательством того, что он морочит вам голову, является факт, что человек, победивший меня, взял мой щит и оставил свой. Вон его проклятый щит, в красно-белую полоску, висит у меня на седле, черт бы его взял. Вы что, не видите?

Артур вежливо вмешался:

– Сэр, простите, но я думаю, что вот человек, которого вы ищете. – Он указал на Дени, который лежал поперек седла своего собственного коня, поддерживаемый Эрнальдом.

– Что за черт! Кто вы такой? – резко спросил де Грамон.

– Я Артур из Хастинджа, а тот человек – мой друг, Дени де Куртбарб. У вас его щит. И это объясняет, почему я не узнал его, когда мы встретились в бою. На вашем гербе, должно быть, изображены лазурные и серебряные ромбы, не правда ли?

Лицо барона окаменело, когда он услышал имя. Он подался вперед и приподнял голову Дени.

– Клянусь Богом, это он, – сказал де Грамон. – Дени из Куртбарба. Трувер. Вот те раз! Будь я проклят.

Веки Дени затрепетали. Он открыл глаза, взглянул в лицо де Грамона, глухо застонал и вновь закрыл глаза.

– Итак, вы его побили, да? – сказал де Грамон. – Поздравляю. Надеюсь, он умрет от ран.

– Сэр, – жестко сказал Артур, – мне не нравятся ни ваши слова, ни ваше отношение.

– Сэр, – ответил де Грамон, – не понимаю, какое вам дело.

Артур вспыхнул.

– Во-первых, это мое дело, так как Дени оказывает мне честь, называя своим другом. И во-вторых, дело каждого рыцаря следить за тем, чтобы соблюдались заповеди кодекса рыцарской чести. Я взываю к вам, сэр Джон. Разве вам не ясно, что Дени надлежит признать победителем этого господина, исходя из его собственного признания по поводу щита?

Де Альбини, поглаживая рукой седую бороду, сказал:

– Все так, но, поскольку он не остался, чтобы принять капитуляцию, он должен согласиться разделить победу с Монтгомери, здесь…

– Я не дам и ломаного гроша ни одному из них, – рявкнул де Грамон. – Тот даже не сражался со мной, а что касается этого трувера, он разрушитель домашнего очага. Змея, негодяй, подлый мошенник, и ему я тоже не дам ни пенни.

– В таком случае, сэр, – сказал Артур, – я берусь преподать вам урок, оставив на вашем теле видимые доказательства того, что мой друг не мошенник, ибо ваши слова недостойны рыцаря или человека чести. – Он потянулся за палицей. – На коня, сэр.

Дени опять открыл глаза.

– Нет-нет-нет, – пробормотал он. – Хватит о чести, ради Бога. Артур, умоляю, уберите палицу. А вы, монсеньор барон, пожалуйста, умерьте свой воинственный пыл. Мне жаль, что я сразил вас. Это была ошибка. Уверяю вас, я за нее заплатил. Я отказываюсь от всех прав на выкуп, которые мог бы предъявить. – Он слабо кивнул Эрнальду, подзывая его. – Эй, помоги мне сесть в седло, – велел он. – Ради Христа, Артур, поедем домой. На сегодня с меня довольно состязаний.


Возвращение домой было очень тихим. Им не о чем было говорить, а Дени все еще немного мутило от удара по голове. Мод и Артур время от времени беседовали, понизив голос. Эрнальд, впав в немилость, ехал в хвосте процессии. За Палборо их пути расходились, и прежде чем проститься, Мод сказала:

– Вы приедете навестить меня завтра? Я должна… Возможно, нам следует кое о чем… Я должна поговорить с вами.

Дени поцеловал ее руку.

– Я приеду, леди, – пообещал он. – Мне необходимо хорошо выспаться ночью, чтобы прийти в себя.

В начале следующего дня Артур кротко напомнил ему о свидании.

– Знаю, – довольно угрюмо сказал Дени. – Я не уверен, что хочу пойти к ней.

– Не хотите идти? Но что случилось? Вы передумали насчет Мод?

– Для начала, я еще ничего не решил насчет Мод.

– Мне казалось, вы просили ее выйти за вас замуж, – с упреком сказал Артур. – А теперь я совсем запутался. Определенно, она думает…

– Я знаю, что она думает. Я действительно просил ее выйти за меня замуж. Но вновь увидев де Грамона… Вся история в целом… заставила меня как следует поразмыслить, – ответил Дени.

Правда, он не добавил того, что именно турнир вновь пробудил в нем сомнения по поводу его отношений с Мод. Если ее пристрастие к рыцарским подвигам вынудит его участвовать в подобного рода предприятиях, то он был совсем не уверен, что сумеет это выдержать. Юная девушка с возвышенным образом мыслей превосходно подошла бы человеку, подобному Артуру. Дени мрачно спрашивал себя, почесывая шишку на затылке, долго ли ему оставаться в живых, следуя подобным идеалам.

– Вы не спросили, – продолжал он, – почему де Грамон был так разгневан и почему он осыпал меня ругательствами.

– Негоже друзьям задавать подобные вопросы, – ответил Артур.

– Он был моим покровителем. И однажды ночью он обнаружил меня в своей спальне, где я голый прятался в сундуке. Я был в постели с его женой, – с грубоватой прямотой сказал Дени.

Казалось, Артур немного смутился. Мгновение спустя он сказал:

– Уверен, у вас есть веское оправдание. Возможно, она вынудила вас зайти так далеко.

Дени не мог удержаться от смеха.

– В любом случае, какое это имеет отношение к Мод? – продолжал Артур. – Перестаньте наконец смеяться, и поговорим серьезно.

– Я совершенно серьезен, – заверил его Дени. – Я из числа беспокойных странников, Артур. Мы, трубадуры, посвящаем себя служению любви. Я храню в душе смутный образ дамы, которой я должен служить и любить вечно. У нас у всех есть такая мечта, у всех, кто сочиняет песни. И буду с вами откровенен, я не в силах решить, что для меня важнее: поселиться в хорошем, приятном месте, сделаться вассалом и землевладельцем, иметь жену или же искать даму, которой мне захочется поклясться в верности.

– Надеюсь, я вас понимаю, – покачав головой, промолвил Артур. – Но это нелегко. Я никогда не встречал человека, похожего на вас, Дени.

Он прошелся по комнате, вернулся обратно и, положив руки на плечи Дени, сказал серьезно:

– Могу ли я сказать то, что думаю?

– Разумеется.

– Я думаю, что, хотя вы и трувер, вы также принадлежите к благородному, знатному роду. Предложив Мод вступить в брак, вы не можете просто повернуться и уйти. Это было бы равносильно пощечине.

Дени кивнул. Он знал, что Артур намерен сказать, прежде чем тот заговорил. Он угодил в ловушку, называемую дружбой. Его опутали прочные силки, которые люди сами себе готовят вопреки своим наклонностям и желаниям, боясь остаться одинокими в этом мире. Дени отчетливо видел в своей душе еще один образ, помимо образа Любви, и это было его собственное отражение в глазах Артура. И если он вдруг разобьет это зеркало, то всю оставшуюся жизнь осколки будут ранить его сердце. Он сказал:

– Полагаю, вы правы. Вы пойдете со мной?

– Если хотите.

– Тогда в путь.

Они вдвоем двинулись по лесной дороге. Сухие листья шелестели у них под ногами. Кое-где лес казался поредевшим, зелень уступила место серым краскам. Отчетливей раздавались голоса птиц, холоднее стало в тени – все напоминало о приближении морозов. Они миновали бревенчатый мост, и Артур сказал:

– Свернем ненадолго. Посмотрим, как поживает архангел.

– Вы помните, как первый раз позвали меня проведать его? У меня такое чувство, будто это было несколько лет назад, – признался Дени. – Интересно, он вправду наделен даром предвидения? Помните, он сказал мне: «Твой путь лежит дальше, чем ты думаешь, но ты не найдешь того, что ищешь». Как он мог знать тогда, что я ищу, когда я даже не знаю этого сам?

– Меня никогда не волновали предсказания, – заметил Артур. – Все, о чем я задумывался, какая будет погода в том или ином месяце.

Они вышли на поляну.

– Здесь тихо, – промолвил Артур.

Дени встал рядом с ним. На поляне царила необычная тишина, словно в этой части леса устроили засаду и под каждым кустом таилась опасность. Дени сжал руку друга.

Дверь хижины отшельника была сорвана с кожаных петель и завалилась набок. Котелок, в котором он готовил еду, перевернутый вверх дном, валялся на разворошенном кострище. Чуть в стороне лицом вверх лежал он сам. У него на ноге сидела малиновка, беззаботно чистила клювом перышки на груди и прихорашивалась. Птичка встрепенулась, взглянула на незваных гостей и, стремительно взмахнув крыльями, улетела.

Дени выхватил меч.

– Оставьте, – мягко сказал Артур. – Вокруг ни души. Он мертв уже давно – птицы привыкли к нему.

Они приблизились к телу. Одна рука была почти полностью отрублена. Белая кость торчала сквозь лохмотья одежды. На груди засохла кровавая корка. Когда они склонились над архангелом, рой мух, жужжа, поднялся вверх.

– Господи! – воскликнул Дени. – Кто мог сделать такое?

– Риверы – одичавшие люди, которые прячутся в лесах. Возможно, грабители, – сказал Артур. – Бесполезно искать их. Они не будут дожидаться погони. Но зачем? Что они надеялись украсть у него? Если только они не сделали это для развлечения…

Дени окинул взглядом поляну и сказал горько:

– Нет, не для развлечения.

Как он и ожидал, серебряное распятие Мод исчезло.

– Я должен был предостеречь его, – простонал он. – Суета – так он сказал. Это все моя суетность: я жаждал благих дел, чтобы понравиться Мод. Боже мой! Я принес ему смерть. Вот какое благо я сделал для него.

Артур покачал головой.

– Это неверно, Дени.

– Думаете, нет?

– В его власти было отказаться. Возможно, он предвидел, к чему это приведет. Возможно, он желал смерти.

– Вы не верите, что он был архангелом, – хрипло сказал Дени. – Он был сумасшедшим стариком. Конечно! Иначе как бы мог Бог висеть тут на дереве и смотреть, позволив ему умереть и не поразив его убийц!

– Как вы считаете, что бы он сам сказал?

Дени вложил меч в ножны.

– Я знаю, что он сказал бы, – ответил он наконец. – «Я прощаю тех, кто убил меня». Он был способен произнести это совершенно искренне. Но не я. Если я когда-нибудь найду тех, кто сотворил это, если я когда-нибудь вновь увижу тот серебряный крест – пусть я вечно буду гореть в аду, если не разрежу на куски того, кто им владеет, виновен он или нет.

– Дом Мод ближе, чем мой, – печально сказал Артур. – Возьмем людей, перевезем его на освященную землю и похороним.

Когда Мод узнала о случившемся, она немедленно послала четырех работников и телегу с лошадью за телом старика. Потом она пригласила Дени и Артура в зал и велела подать им вина.

Дени залпом осушил полный кубок. Затем он медленно вылил остатки в едва тлевший очаг, расположенный в центре зала, и послушал, как шипят на огне капли вина. Наконец он вымолвил:

– Я уезжаю.

Артур и Мод молча смотрели на него.

– Я отправляюсь с королем Ричардом в Святую Землю, – сказал он.

Мод тихо вскрикнула.

– Хотя бы эту малость я обязан сделать на помин души старика, – продолжал он, пристально глядя на девушку. – И так будет лучше. Гораздо лучше.

– Превосходно. Я еду с вами, – сказал Артур.

– Вы сошли с ума, – мрачно сказал Дени. – Этого я и боялся…

– Вы говорили, будто опасаетесь, что Ричард бросит вас на произвол судьбы и вы окажетесь в одиночестве, без друзей, в чужой, неведомой стране. Полагаю, я принял окончательное решение.

– Я не могу остановить вас, – пожал плечами Дени. – Вы вполне взрослый человек, чтобы знать, чего хотите.

– Нет, Артур. Только не вы, – внезапно воскликнула Мод.

Оба воззрились на нее. Она стояла бледная, прижимая ладони к щекам.

– Что я буду делать без вас? – прошептала Мод. – Мы выросли вместе. Мы жили по соседству всю нашу жизнь. Вас беспокоит, что Дени будет одиноко. А как же я? Неужели вы думаете, что у меня нет сердца?

Она расплакалась и обвила руками шею Артура, спрятав лицо у него на груди. Артур беспомощно посмотрел на Дени.

– Она хочет выйти замуж именно за вас, – сказал Дени, прикусив губу, чтобы сдержать улыбку.

– За меня? Выйти за меня замуж?

Артур взглянул сверху вниз на ее светлую головку, мягко взял за плечи и, немного отстранив от себя, переспросил:

– Это правда, Мод?

– Вы глупец. – Ее слова прозвучали очень тихо. – А он еще больший глупец. Просто я… Все станет так скучно и пусто… – Она резко отстранилась. – Да, вы просто дурак. Это за вас я волновалась во время турнира. Я была уверена, что Дени сумеет позаботиться о себе… То была только игра, игра в любовь с трубадуром. Но когда вы вступили в сражение, я испугалась, что вас ранят. И я так гордилась вами, когда вы отличились. – Она закрыла лицо руками и вновь заплакала. – Я знаю, что веду себя нескромно, как девушкам не подобает…

– Клянусь честью, я даже не догадывался, – пробормотал Артур. Он обнял ее и поцеловал в темя, еще не оправившись от изумления. – Но это ничего не меняет, дорогая, – сказал он. – Я должен поехать с Дени.

Я хочу этого. Я хочу находиться среди тех, кто освободит Гроб Господень из рук неверных.

Она всхлипнула и нежно взяла его голову в свои руки.

– В таком случае, – твердо сказала она, – вы должны исполнить свой долг крови и оставить наследника рода.

Артуру нечего было возразить. Дени повернулся к ним спиной и вышел. Его душа словно освободилась от тяжкого бремени – так легко он не чувствовал себя с давних пор. А они даже не заметили, что он покинул их.

Глава 3

Сицилия и Кипр

Дневник Дени из Куртбарба. Отрывок 5-й.


Декабрьские календы, 1189.

Артур и леди Мод сочетались браком на ноябрьские календы в день праздника Всех Святых в домовой церкви Хайдхерста. На церемонии присутствовали оба сеньора новобрачных: Уильям Хотерив, который вручил Мод супругу после уплаты выкупа за невесту[132], и епископ Чичестерский, который сочетал их браком. Гостей было не много, но все весьма знатные, а потом мы поднимали кубки за здоровье молодых на свадебном пиру, соблюдая благопристойность и лишь немного захмелев, так что легкое опьянение не ознаменовалось какими-нибудь неприличными поступками.

До нас дошли вести, что на двадцать пятый день месяца король отбыл в Кентербери и готовится в путь за море, во Францию, где он намерен отпраздновать Рождество. Тогда мы с Артуром вместе отправились в тот город, совершив трехдневное путешествие верхом, которое завершилось благополучно, поскольку погода держалась ясная и холодная – лишь однажды стал накрапывать дождь – и дороги оставались проезжими. В Кентербери мы нашли Ричарда поглощенным своими делами и весьма воодушевленным. Он собрал огромную сумму на военные расходы, а казна все еще пополнялась. Он готовился заключить договор с Уильямом Львом Шотландским[133] на предмет принесенной им ранее вассальной клятвы английской короне. Это свидетельствует о таланте Ричарда как политика. Шотландские лорды, занимая земли по северной границе Англии, долго ссорились с английскими королями по поводу своих владений и верноподданства, и случалось множество набегов и вылазок с обеих сторон. В правление старого короля Генриха вождь шотландцев, тот самый Уильям Лев Шотландский, вторгся на английские земли. Он был взят в плен, застигнутый врасплох в густом тумане английскими рыцарями, которые вдвое превосходили числом его войско. Он купил себе свободу, принеся вассальную клятву королю Генриху и сдав несколько замков и городов. Но эта клятва, как полагали шотландцы, была вырвана силой, и они с нетерпением ждали удобного случая, чтобы напасть на Англию и вернуть свои владения. И тогда король Ричард выказал и рыцарское благородство, и необыкновенную ловкость, как и надлежит королю. Он охотно и великодушно отказался от всего того, что король Генрих отнял у Уильяма, признал недействительной вассальную клятву шотландских лордов и возвратил им земли, которыми они прежде владели в пределах английской границы. Взамен Уильям обязался выплатить сумму в размере десяти тысяч марок серебром. Таким образом Ричард свел на нет злые умыслы этих неуправляемых северян и обезопасил границы королевства на время своего отсутствия, а также заслужил искреннюю преданность шотландского короля, какой он ни за что бы не добился силой оружия. Это соглашение, кстати, было, ко всеобщему удовольствию, заключено ранее чем через две недели после нашего приезда.

Король отнесся ко мне весьма по-дружески, расспрашивал о здоровье и проявил заботу, которая убедила меня в том, что мое длительное отсутствие только укрепило мое положение при дворе. Затем в Кентербери прибыло свыше сотни рыцарей и землевладельцев из южных графств. Мы все вместе приняли крест в кафедральном соборе и поклялись выступить с Ричардом в священный поход. Я вновь встретился с Хью Хемлинкортом, а также с Арнаутом Даниэлем, который обнял меня с большой любовью и сказал, что мы непременно увиделись бы во Франции, ибо он намеревался сопровождать короля по крайней мере до Везеле, если не до самого Марселя. И я удостоился больших почестей, так как Ричард велел мне петь для собравшихся однажды вечером после обеда. Я спел три песни, в их числе наставление, содержавшее советы дамам, чьи возлюбленные отправились в путь за Гробом Господним. Я был награжден аплодисментами и получил множество богатых даров. Ричард поднес мне кубок из чистого золота, а другие лорды, дабы не отстать от него в щедрости, также сделали мне подарки. В тот же вечер мы с Арнаутом выступили с тенсоной, или поэтическим диспутом, на тему, предложенную благородным Роже де Прё: какая из добродетелей больше украшает рыцаря, храбрость или великодушие? Конечно, всем хорошо известно, что именно это состязание требует необычайного искусства. Мы с Арнаутом прекрасно справились с задачей, экспромтом сочиняя стихи (я принял сторону великодушия, а Арнаут – храбрости), и слушатели кричали, стучали по столам в знак одобрения, издавали удивленные и восхищенные возгласы так громко, как никогда прежде мне слышать не доводилось.

Накануне нашего отъезда я также узнал, что архиепископы Руанский, Дублинский и Кентерберийский (старый архиепископ Трирский умер, а его преемник еще не был избран) согласились, чтобы король использовал свои самострелы в священной войне, и получили из Рима грамоты, подтверждающие это исключительное право. Сам Ричард почти ежедневно упражнялся со своей новой игрушкой для того, чтобы, как он говорил, хорошо изучить все ее возможности. Он показал нам, как удобно целиться из этого механизма, приложив его к плечу и глядя вдоль ложа прямо на мишень, в отличие от обычного лука, из которого можно прицелиться только наугад, полагаясь на опыт. Он выпустил шесть особых арбалетных стрел – или «болтов», как их называют, – в плетеные корзины, наполненные землей и поставленные на некотором удалении друг от друга, поразив все мишени с расстояния в пятьдесят пейсов и ни разу не промахнувшись. «Я преподам неверным хороший урок с помощью этого оружия», – сказал он, потирая руки.

Он предупредил нас, что намерен прибыть в Кале до середины декабря и встретиться с королем Филиппом-Августом в первых числах апреля, исполняя обещание, данное французскому посольству. Мы все поклялись, что присоединимся к нему раньше. После этого он нас покинул и, расставаясь со мной, сказал: «Не опоздай, трувер, на встречу со мной, ибо во имя Господа мы завоюем великую славу, а также много добра – довольно, чтобы ты стал богаче, чем у меня на службе». Я ответил: «Милорд король, я не желаю ничего иного, кроме как служить вам и Господу», – на чем мы и распрощались, весьма довольные друг другом…


Третий день до февральских ид, 1190.

За прошедшую зиму, которую мы провели в праздности, греясь у камина, так как было холодно и сыро, не случилось почти ничего, достойного упоминания. Однако я хотел бы описать происшествие, которое меня глубоко потрясло и решительно изменило мое отношение к путешествию в Святую Землю. Если до тех пор я, хотя и принял решение, смотрел на эту затею без особого азарта, то теперь мою душу охватило некое предвкушение, и я уже нетерпеливо ждал весны и начала похода.

Вскоре после нашего возвращения из Кентербери мать Артура, старая леди Элизабет Хастиндж, скончалась от горячки, простудившись во время зимних морозов. Кто-то говорил мне, что она родилась в начале правления Вильгельма Рыжего[134], но я не понимаю, как это может быть, если только она не была старухой, нося во чреве Артура. Думаю, она только казалась старой, ибо неблагоприятный климат сказывается губительно на английских женщинах, которые ведут деревенский образ жизни, подобно тому, как в слишком влажном саду расцветают цветы, которые поначалу радуют глаз свежестью и красотой, но очень скоро вянут от сырости. Артур скорбел о ней, но я полагаю, что он горевал бы еще больше, если бы не находил утешения у своей молодой жены.

И действительно, его брак оказался на редкость удачным, поскольку эти двое ворковали, точно голубки в гнездышке, больше напоминая влюбленных, чем законных супругов. Было странно видеть, как они держатся за руки, шепчутся в уголках, томно смотрят друг на друга телячьими глазами. Странно, что они знали друг друга всю свою жизнь, были близкими соседями и не помышляли о женитьбе, пока не появился я. И за это они были мне бесконечно благодарны.

Вот наконец я дошел в своем повествовании до Рождества. Этот праздник, еще называемый в Англии Святками, был ознаменован грандиозным пиршеством, который Артур устроил для своих работников, свободных и крепостных; во дворе жгли костры и зажарили целую тушу быка, а в замке подавали всякое жареное и печеное угощение, выставили бочки с теплым элем, в котором плавали яблоки. Гости развлекались, ловя их ртом, заложив руки за спину. Многие опьянели, но никому от этого плохо не стало. Весь дом был украшен зелеными еловыми ветвями и увешан венками из белой омелы, которая, как мне объяснили, была священным растением. Лично я думаю, что представления о ее святости сохранились у саксонских земледельцев еще со времен язычества, ведь в Англии осталось много языческих обычаев. А потом появились актеры театра масок и сыграли представление о святом Георгии[135], победившем дракона, искусно исполнили танец с мечами в руках, подвязав к ногам бубенчики. И мы пели все вместе, и хорошо повеселились, и были совершенно счастливы.

К нам в гости приехал Роберт де ла Ли со своей семьей, чтобы отведать святочного эля. Он восклицал: «Да здравствует веселье», как требовал обычай. Иными словами: «Доброго здоровья», почему и сам напиток стал называться кубком веселья. И он пригласил нас всех к себе на Богоявление[136] отведать баранины. Потом он спросил меня шутливо, как я поживаю и не превратился ли в англичанина, поскольку я вместе с остальной компанией кричал «Да здравствует веселье» и другие здравицы. Я ответил, что, скорее, превратился в гриб, так как процветаю без солнца. Тогда он хлопнул меня по спине так, что я едва не растянулся на полу, и закричал, что я славный парень и мне было бы полезно есть побольше говядины. А я в ответ заметил, что мы привезем с собой немного телятины на Богоявление. Я сказал так потому, что он часто говорил о своих овцах и насколько дешевле обходится их содержание по сравнению с коровами, но не брезговал есть говядину Артура. Он не обиделся, будучи по сути добродушным человеком, посмеялся вместе со всеми и сказал, что нам не придется вволю полакомиться ни говядиной, ни бараниной, когда мы вступим на сирийскую землю, но что, возможно, мы привыкнем есть мясо сарацинов.

Потом мы заговорили о крестовом походе, и Роберт со слезами на глазах произнес длинную речь. Он поведал нам, что его прадед, который принимал участие в Первом походе под началом графа Робера Фландрского[137] и, претерпев множество лишений, достиг Иерусалима, приобрел там много добра, когда город, отвоеванный у неверных, подвергся разграблению. И тогда он решил вернуться в Англию вместе с графом Робером, захватив все свое состояние. Несмотря на злобные происки недругов, которые были ничуть не лучше обычных воров и пытались ограбить его по дороге, он все-таки добрался до дому, ибо имел крепкие кулаки и стремительно наносил могучие удары. Возвратившись обладателем большого богатства и почестей, которыми его осыпал граф, он получил права на ту самую землю, которой ныне владеет род де ла Ли.

Я спросил у него, не хочет ли и он тоже пойти с королем, но он ответил, что ему и здесь неплохо и что нога его не ступит за пределы своей страны, если только его насильно не заставят ее покинуть. До тех пор, пока он в состоянии платить щитовую подать, объявил он, ему безразлично, куда стремятся остальные: освобождать Гроб Господень или воевать с Францией. Однако, добавил он, это вовсе не значит, что он нарушает свой долг перед Богом, королем или сеньором, епископом Чичестерским. Просто кто-то должен оставаться дома и заботиться о том, чтобы земля не оскудела. Но тем, кого, подобно мне, ничто не удерживает подле домашнего очага, крестовый поход дает шанс убить одним махом двух зайцев: послужить вере и самому себе. Потому как, напомнил он, в тот первый крестовый поход отправились главным образом младшие сыновья и безземельные рыцари: Балдуин из Лотарингии, Боэмунд Тарентский и его племянник Танкред, и многие другие, и все они сделались принцами и баронами в заморских землях.

Он продолжал говорить и привел множество новых примеров, вспомнив, как известный Ги де Лузиньян превратился из бедного рыцаря, хоть и хорошего рода, в короля Иерусалима, а Рейнальд де Шатильон, обычный искатель приключений без гроша за душой, провозгласил себя господином далекой Иордании и проявил беспримерную доблесть во имя Господа. Поэтому, когда он в конце концов был взят в плен у скал Хаттина, Саладин покарал его, собственноручно отрубив ему голову. Роберт сказал, что не понимает, зачем Артуру покидать родные места и пытать счастья в дальних землях. Я же, по его словам, ничего не потеряю, а вероятнее всего, многое приобрету.

Артур сказал кротко, что он отправляется не пытать счастья, но для того, чтобы приложить все старания, дабы освободить город Иерусалим от неверных, и Мод подарила ему любящий взгляд, исполненный грусти. Но во всем остальном, продолжал Артур, Роберт, несомненно, прав, и лично он верит, что в заморских землях меня ждет награда не меньшая, чем титул барона. И по этой причине, сказал он, мое решение выступить в поход кажется ему мудрым, и еще он порадовался, что наша беседа коснулась сей темы, ибо он намеревался сделать мне подарок. Так как мы заговорили о крестовом походе, он находит момент вполне подходящим. Он встал и подошел к сундуку, стоявшему за его высоким креслом, и взял оттуда полотняную суму и еще один матерчатый сверток. Он положил эти вещи на стол, тогда как мы все с любопытством вытянули шеи, чтобы лучше видеть. Он раскрыл сверток и вынул прекрасный меч в кожаных ножнах – головка эфеса была сделана в форме сердца, а рукоять обтянута кожей и украшена серебряными шляпками гвоздей. Из сумы он извлек открытый железный шлем, немного старомодный, в виде котелка и с наносником, как на шлемах норманнских воинов. «Это вам, Дени, – сказал он, положив передо мною меч и шлем. – Вещи принадлежали моему дяде, о котором я вам рассказывал, тому самому, кто воевал за Святую Землю».

Я сидел молча, совершенно ошеломленный. Только спустя какое-то время я обрел дар речи и сказал, что не могу принять подобный подарок.

«О, вы должны, – с улыбкой настаивал Артур, – если только не хотите намеренно причинить нам боль, Мод и мне. Ибо мы готовили сюрприз в течение многих недель и просили об одолжении моих кузенов. Пожалуйста, возьмите этот подарок в знак нашей любви, и пусть он принесет вам счастье за морем».

После таких слов я поднялся с места и обнял его и едва мог говорить от радости и умиления. Дружеские чувства мои стали еще сильнее, когда я вспомнил, как Артур говорил об этом оружии и как часто смотрел на него, будучи совсем юным. Оно являлось для него символом рыцарской доблести. Откровенно говоря, я почувствовал в себе крепнущую решимость сделать все, чтобы не опозорить это оружие, но носить его с честью.

В ту же самую ночь я принес меч и шлем в домовую церковь Артура и положил их на алтарь. Я опустился на колени и долгое время провел так, погруженный в молитвы и размышления. Едва я преклонил колени, как мне почудился голос отшельника Гавриила, говоривший о том, что я должен совершить долгий путь и найти нечто ценное, и понял, что его предсказание будет преследовать меня, лишив покоя, до тех пор, пока я не увижу своими глазами Святую Землю. Что же это может быть за ценная вещь (о которой он сказал, что я сумею распознать ее, лишь едва не утратив), если не спасение моей бессмертной души? И вдруг сердце сильно забилось в моей груди, ибо я подумал: что, если мне, именно мне, суждено стать орудием спасения Гробницы Господа нашего? Мне показалось, что яркое сияние исходит от меча и шлема, и я пал ниц и поклялся, что больше никогда не допущу сомнений и постараюсь совершить подвиги, достойные подарка Артура.

Таким образом, воспрянув духом и пребывая в счастливом умиротворении, я дожидался наступления весны, когда нам предстояло пересечь Узкое море и присоединиться к королю. Однако я немного робел при воспоминании о невыносимой тошноте, испытанной мною, когда я в последний раз путешествовал на корабле по зыбким волнам. Но если на моем пути возникнут подобные препятствия, то с помощью Пречистой Девы и св. Дени я постараюсь превозмочь их. О если бы только до Иерусалима можно было добраться по суше!


Дневник Дени из Куртбарба. Отрывок 6-й.


Во второй половине июня мы переплыли Узкое море и нашли короля Ричарда в Туре, но не могли приблизиться к нему в течение двух или трех дней из-за большого числа рыцарей, собравшихся в том городе, и общей суеты. Но потом нам оказал добрую услугу Уильям Маршал, который находился подле короля для того, чтобы подписать указы и уладить прочие необходимые дела. Мы предстали перед королем и были приняты весьма любезно. Артур привез с собой большую сумму денег, обещанную на военные нужды его сеньором, епископом, а также отряд воинов, набранных в его землях и в поместье Фитцлерой, и еще шестерых вольных стрелков из прихода Фиттлуорт, которые нанялись к нему на службу за три полупенса в день, еду и питье. Король был весьма этим доволен. Что касается меня, то король предложил мне присоединиться к его свите, получая в день по восемь пенсов и содержание, что было весьма щедро с его стороны. Хотя я серьезно сомневался, что когда-либо мне перепадет хотя бы пенни от его щедрот, но после обсуждения вопроса с Артуром дело было решено.

На шестой день до июльских нон мы прибыли в Везеле и соединились с войском французского короля, и там я увидел такое количество народа, какое, наверное, никогда не собиралось прежде в одном месте. Невозможно исчислить это невиданное множество рыцарей, лордов, оруженосцев, военачальников, лучников, метателей из пращи и копьеносцев, маркитантов и слуг, а также нагруженных повозок и осадных орудий. Огромный стан простирался так далеко, насколько видел глаз. Начальник королевских арбалетчиков, некий Турпен, человек, весьма сведущий в военной науке, сказал мне, будто примерно подсчитал и оценил величину этого громадного войска, англичан и французов, и что общее число получается никак не меньше восьми тысяч человек, из них более тысячи – рыцари и оруженосцы.

Два дня мы провели в Везеле, и к тому времени Артур перестал печалиться и скучать по своей жене, которую оставил беременной, и ходил по округе, охваченный умилением и восхищением. Я удостоился чести играть и петь перед лицом двух королей и впервые увидел короля Филиппа-Августа Французского, человека двадцати пяти лет. Хотя он был на восемь лет моложе Ричарда, но казался старше его. Он был такого же высокого роста, как и Ричард, хотя и не столь хорошо сложен, с тонкими, редкими волосами, полнокровный, с пятнами фурункулов, что указывало на вспыльчивый темперамент. Во всех отношениях он выглядел как настоящий король, правда, все же не мог равняться с Ричардом, ибо Ричард был крупным и видным. Филипп был явно себе на уме, производил впечатление хитрого и скрытного человека. У него был очень проницательный тяжелый взгляд сине-зеленых глаз. Он почти не мигал, как все люди, а когда смотрел на вас, вы невольно испытывали смущение и вскоре с удивлением обнаруживали, что ерзаете и вертитесь на месте, подобно человеку, отгоняющему мух. Я слышал, что ему нравится окружать себя персонами незначительными, в преданности которых он мог не сомневаться. Поскольку они были обязаны ему своим высоким положением, он легко мог управлять ими. Но об этом я не берусь судить. Похоже, он остался вполне доволен моим пением. Тем не менее он подарил мне всего лишь простой серебряный кубок малой ценности…

Мы покинули Везеле ранним утром на четвертый день до июльских нон, миновали владения герцога Бургундского, а затем двинулись по направлению к Лиону и Валенсии, и везде, где мы проходили, нас встречали толпы горожан и сельских жителей, стекавшихся подивиться на воинство, столь великое числом. Многие довольно грубо поносили нас за то, что мы вытоптали их поля, и много вспыхивало по дороге стычек, ибо некоторые из пилигримов не могли удержаться от воровства или мародерства, вопреки приказу обоих королей. Проклятия и пожелания, что нам следует отправиться в ад, а не в Святую Землю, раздавались чаще, чем крики радости.

В Лионе с нами случилось прискорбное происшествие, когда рухнул мост через Рону и многие попадали в воду. Одни посчитали это дурным предзнаменованием, другие, напротив, утверждали, будто нам подан добрый знак, поскольку утонуло только двое из всей армии, и сей факт как бы показывал, что на войне мы понесем небольшие потери. По приказу короля Ричарда рыбаки и местные жители пригнали много маленьких лодок, и таким образом оставшаяся часть войска переправилась через реку.

Мы достигли Марселя в конце июля, и там меня ждал приятный сюрприз, ибо я встретил двух старинных друзей, с которыми почти не надеялся когда-либо вновь свидеться. Понс де Капдюэйль прибыл туда в компании Гильема де Танкарвиля, обер-гофмейстера Нормандии, отца того молодого человека по имени Жерве, в обществе которого я оставил его в последний раз за игрой в кости. Понс сказал, что, поскольку Жерве обращался с ним с подкупающей предупредительностью, он обосновался в Руане и они стали близкими друзьями. Он уступил настойчивым просьбам де Танкарвиля отправиться вместе с ним в крестовый поход. Потом он напомнил мне, что со времени известной игры в кости я остался должен ему кое-что, а я, употребив те самые выражения, благодаря которым он столько раз надувал меня в прошлом, обняв его за плечи, сказал: «Увы, дорогой Понс! Я забыл кошелек дома, но дай срок, и, Бог свидетель, я верну долг с лихвой». В ответ он рассмеялся, пожалуй, несколько уныло. На том дело и закончилось.

Еще одним старым другом был мой бывший наставник, прославленный Пейре Видаль, принц среди трубадуров. Он жил, окруженный пышной роскошью, при дворе господина Барраля де Бо, виконта Марсельского, и пришло время поведать, по причине какого безрассудства, впрочем, обычного для него, ему пришлось покинуть сие уютное гнездышко и выступить вместе с нами в поход.

Сеньор Барраль де Бо был человеком в высшей степени обходительным, которого легко было развеселить и который всегда был готов хорошо посмеяться. Он держал Пейре в большом почете, как за его песни, которые дарили наслаждение всем, кто их слышал, так и за многочисленные безумства, которые он изрекал и творил. Они называли друг друга ласковыми прозвищами, как принято меж добрыми друзьями, такими, как «Райньер» и «Маринер», и тому подобными. И еще говорили, что Пейре мог по-свойски войти к господину Барралю, где бы тот ни находился, в спальне или в ванной, а потому многие в Марселе искали расположения Пейре, надеясь, что оно послужит их выгоде. Итак, Пейре имел большое число друзей и пребывал в чести и славе. Жену Барраля звали Алазаис, и была она женщиной красивой, но слишком усердно пеклась о своем достоинстве, а Пейре сходил с ума от любви к ней. Он посвятил ей множество песен, вздыхал по ней, целовал землю, которой касалась ее ножка, и даже сочинил плач об увядшем цветке, украшавшем ее грудь. Порой он ложился у ее ног, воздыхая, как верный пес, а иногда носил с собой остатки ее кушаний и твердил, что, поскольку ее персты прикасались к этим кусочкам, они святы для него. Господин Барраль находил его чудачества необыкновенно забавными, и его охватывали такие приступы веселья, что он катался от смеха по полу. Но госпоже Алазаис это совсем не нравилось, хотя она не подавала виду и обращала все в шутку.

Однажды случилось так: Пейре, узнав, что Барраль уже поднялся с постели, а супруга его осталась одна в покоях, пробрался в спальню и нашел ее еще спящей. И он, как рассказывал мне, был настолько восхищен зрелищем ее цветущей красоты, и обнаженных грудей, и плеч молочной белизны, что не стерпел и поцеловал ее в уста. Она, вообразив, что это ее муж, вернула поцелуй и открыла глаза, простирая руки, дабы заключить его в свои объятья, но вместо супруга увидела Пейре и тотчас стала кричать, требуя, чтобы принесли мечи и изрубили его. И так она неистовствовала, что, по признанию Пейре, он немедленно был оглушен и ослеплен одновременно и не мог ни обратиться в бегство, ни оставаться на месте, но лишился чувств. Благородный Барраль принял случившееся как веселое недоразумение и выговорил жене за то, что она подняла шум из-за пустяка, над которым можно лишь посмеяться. Но она, преисполнившись гнева и жажды мести, по секрету сказала Пейре, что подошлет к нему убийц, если он осмелится еще раз переступить порог ее дома. Он полагал, что один или два раза его действительно преследовали какие-то личности, внушавшие подозрение, и от страха почти лишился сна; и тогда он собрал свое имущество: одежду, которой у него было предостаточно, доспехи и знамена, арфы и виолы, розовый сахар в коробочках, безделушки и всякие мелочи, подарки многих дворов, все это увязал в тюки и отдал на хранение на склад, принадлежавший торговцу, которому он в прошлом оказал какие-то услуги. Взяв только самое необходимое, что может пригодиться на войне, а также свой огромный полосатый шатер, якобы подаренный ему императором, он вместе с нами взошел на корабль, отплывавший на Сицилию. Но на память о себе он оставил в Марселе прекрасную кансону, которую пели многие, ту, что начинается словами: «С целью злой с глаз долой прогнала».

Король Ричард ранее издал приказ, что флоту надлежит прибыть в Марсель, где он и примет командование, но в назначенный срок корабли не появились, и тогда, прождав впустую две недели, он нанял два торговых судна, очень больших и хорошо оснащенных, и двадцать отлично вооруженных галер и велел поднимать паруса. Что же до французского короля, тот не осмелился довериться волнам и потому отправился в путь по суше, хотя его флот дрейфовал вдоль берега с тем, чтобы в любое время взять короля на борт, если его утомит путешествие верхом. На другой день после Успения Богоматери[138] мы погрузились на суда. Я вступил на палубу королевского корабля, Артуру предстояло совершить путешествие на одной из галер. Мы обнялись на прощание и пообещали друг другу встретиться в Мессине.

Спустя день или два меня перестало тошнить и я обнаружил, что в силах стоять и ходить по кораблю, и даже испытывал удовольствие, чувствуя дуновение морского ветра, хотя ни на миг не забывал о бездонной пучине, от которой нас отделяли лишь непрочные доски суденышка. Я так и не смог привыкнуть к качке, когда вместо твердой земли под ногами зыбкая палуба. Чтобы мы могли немного отдохнуть, король прерывал однообразное плавание, приказывая время от времени пристать к берегу, и проезжал несколько миль верхом на лошади. Я старался не пропускать возможности спуститься на берег вместе с ним. Так мы доплыли до Генуи, красивого города, правда, отвращавшего зловонием. Здесь французский король заболел и слег. Далее на нашем пути лежал порт Осциа, а затем – Неаполь и Салерно.

На девятый день до октябрьских календ мы прибыли в город Милет, который расположен в южной части Италии, называемой Калабрией, и король сошел на берег для верховой прогулки. Я сопровождал его вместе с тремя лучниками, ибо он не любил обременять себя большой свитой, утверждая, будто без сопровождения он чувствует полную свободу, какой располагает всякий обычный человек. Была ему свойственна неукротимая жажда приключений, и именно в тот раз он имел возможность ее утолить. А произошло вот что: когда мы проезжали по деревне, он услыхал крик сокола, доносившийся из одной хижины, и, натянув поводья, сказал мне: «Гореть мне в аду, если я не узнаю, что тут затевается». Он спешился, вошел в хижину и вскоре снова появился с соколом на руке, а за ним по пятам бежал виллан, злобно что-то бормотавший на своем языке. «Негодяй! – вскричал король. – Неужели я оставлю эту благородную птицу в твоих грязных лапах?» И он сделал попытку сесть на коня. Тогда виллан свистнул. Из соседних домов высыпала толпа головорезов, вооруженных дубинками и кинжалами, и напала на нас. Можно догадаться, что мало чести рыцарю в том, чтобы сражаться с таким жалким сбродом. Потому король, выхватив меч, счел ниже своего достоинства рубить острием и наносил удары плашмя, пока клинок не переломился. Вилланы отступили, бросив на дороге двоих бесчувственных сотоварищей, а Ричард прыгнул в седло и велел нам следовать за ним. Нам удалось спастись, галопом промчавшись сквозь плотную толпу черни, хотя они швыряли в нас камни и серьезно ранили одного из лучников. Но увы! Король потерял своего сокола, которому свернули шею ударом дубинки, и он весьма сожалел о гибели птицы.

В тот вечер мы по морю проделали путь от Калабрии до Сицилии, переночевав на суше неподалеку от Фароса, где находится маяк, благодаря сигнальным огням которого корабли невредимыми минуют рифы пролива. А наутро мы причалили к пристани в Мессине. Все корабли были украшены разноцветными щитами и знаменами. Играли горны, моряки и лучники издавали радостные крики, а король стоял на носу нашей галеры «Покоритель морей», облаченный в пурпурную мантию, расшитую золотыми цветами. Увенчанный короной, он внушал благоговение тем, кто его видел. Король сошел на берег и заключил в объятия короля Филиппа-Августа, который прибыл в этот город раньше него. В порту мы также увидели английский флот, который прибыл в праздник Воздвижения[139], задержавшись в Португалии в ответ на мольбу оказать помощь в битве с неверными. На этих кораблях было доставлено воинское пополнение, лошади и провиант, что пришлось весьма кстати.

Поскольку сезон навигации уже кончался, было решено, что армия перезимует на Сицилии. Король Франции поселился во дворце короля Сицилии Танкреда, в то время находившегося в Палермо, тогда как королю Ричарду был отдан в распоряжение великолепный замок гофмейстера Сицилии, окруженный со всех сторон виноградниками. Что же касается армии, французы разбили палатки под стенами города или нашли пристанище в его предместьях, а войско англичан расположилось станом вдоль южного побережья, где им весьма досаждали местные жители, как ломбардцы, так и гриффоны, как их называли, непрестанно оскорблявшие и преследовавшие воинов. И по этой причине началась между ними большая вражда, грозившая положить конец крестовому походу прежде, чем тот действительно начался, ибо христиане сражались с христианами, и многие лишались жизни вместо того, чтобы посвятить ее борьбе с проклятыми неверными.


Впрочем, неприязнь к чужакам родилась гораздо раньше, сто тридцать лет назад, когда Рожер де Отвиль[140] со своими норманнами вторгся, подобно урагану, на Сицилию и захватил ее. Норманны были известны своей силой и властолюбием. Они быстро подавили всякое сопротивление с помощью длинных копий и смертоносных секир, которыми рубили с седла направо и налево. Затем они взяли в свои руки все бразды правления, там, где возможно, используя разумное убеждение или подкуп, а где необходимо – жестокую тиранию. В итоге, хотя Сицилия стала единым, независимым и сравнительно процветающим принципатом[141], горькая память о вторжении среди простонародья сохранялась. В конце концов, именно простолюдины вынесли на своих плечах всю тяжесть иноземного гнета, именно простые солдаты потерпели поражение от долговязых северян. Норманны, однако, исповедовали терпимость, поощряя и убеждая христиан и сарацин жить в мире друг с другом и по мере сил способствовать процветанию новых правителей. К сожалению, большинство людей не способно проявлять подобную терпимость по отношению к своим завоевателям. Часть сарацинского племени равнодушно приняла перемены. Однако сицилийцы греческого происхождения, называемые гриффонами, издавна питали антипатию к грубым северянам, тогда как жители итальянского происхождения, потомки лангобардов, так и не смирились с тем, что их предки были сокрушены натиском норманнов. И те, и другие верили в старые сказки о том, что норманны – и, следовательно, англичане тоже – рождаются с хвостом, который они прячут, свернув колечком, в штанах. Когда англичане ступили на сицилийскую землю, их приветствовали издевательскими криками: «Хвостатые! Хвостатые!» Однако большинство пилигримов не понимало местного наречия. Тем не менее столкновения начинались и без перевода, поскольку местные жители знали много способов показать свою враждебность.

Дени, не имевший иных желаний, кроме как мирно перезимовать и полюбоваться скалистым ландшафтом, невольно стал зачинщиком одной из самых жарких баталий, которая началась по самому незначительному поводу: из-за одного пенни.

Артур разбил свои шатры вместе с несколькими другими английскими рыцарями в оливковой роще с той стороны города, которая была обращена к морю. Дени поселился у него, так как апартаменты Ричарда были переполнены. Их часто навещали Понс де Капдюэйль, Пейре Видаль и Хью Хемлинкорт: последний прибыл с запоздавшей английской флотилией и вскоре разыскал Дени, встретившего его с радостью. Хью объяснил, что ему стала надоедать Англия и захотелось «пойти поиграть в кости», как он выразился.

– Все игроки, с которыми стоит биться об заклад, уехали с Ричардом, – сказал он. – В Англии сейчас тишь да гладь. Такая жизнь не для меня. Маршал, как вам известно, стоит у власти. А Бобо вернулся в свое поместье во Францию. Так что я надумал попытать счастья в этих краях, есть смысл, как вы считаете?

Впятером они очень мило провели пару недель – наслаждались красивыми видами, сплетничали, пили местное вино и время от времени вступали в драку или обменивались оскорблениями с той или иной компанией сорвиголов из города, намеренно затевавших ссоры. Обстановка была неспокойной, в воздухе витала тревога. Некоторые горожане начали проводить строительные работы на городских стенах: укрепляли слабые места, что-то надстраивали, увеличивая высоту, словно готовились к штурму. Другие, напротив, ставили навесы, лотки, не закрывали рынки, днем и ночью продавая голодным крестоносцам свежий хлеб, фрукты и вино по невиданным ценам. Несходство характеров двух королей стало очевидным с самого начала: столкнувшись с воровством, убийствами и насилиями, Филипп просто закрыл глаза на чинимые беззакония, зато Ричард тотчас приказал построить виселицы и вешал всякого пойманного нарушителя спокойствия, будь то мужчина или женщина, чужак или местный уроженец. Его суд был скорым и беспощадным, и за это его очень скоро стали называть Львом. С тех пор это прозвище, с незначительными изменениями, так и закрепилось за ним. Напротив, Филиппа нарекли Ягненком.

В начале октября Дени с друзьями отправился в город купить провизии. Их собственные запасы почти подошли к концу. Они прошли мимо виселиц Ричарда: на перекладинах раскачивалось несколько тел, разлагавшихся на солнце, и Понс обратил внимание, что на одном из них был надет плащ с красным французским крестом на плече.

– Когда за дело берется Ричард, тогда остается только одна армия и один полководец, – заметил он. – Лишь Богу ведомо, зачем здесь находится король Филипп.

– Быть беде, попомните мои слова, – сказал Хью. – Я имею в виду не только неприятности со стороны лангобардов и гриффонов. Вы слышали о столкновении Ричарда с королем Танкредом?

Танкред, недавно сделавшийся королем Сицилии, был кузеном покойного короля Гильема, который был женат на сестре Ричарда Джоанне. Гильем завещал королю Англии великолепный золотой стол (некоторые утверждали, что он был лишь покрыт золотыми пластинами) длиной в двенадцать футов вкупе с тремя золотыми треножниками, шелковый трапезный навес – такой большой, что под ним с легкостью могли укрыться две сотни рыцарей, – две дюжины золотых кубков и блюд, а также сотню галер со всей оснасткой и экипировкой. Ричард, разумеется, потребовал, чтобы это наследство было выплачено в военную казну, и попросил, чтобы ему прислали его сестру Джоанну с ее приданым и золотым креслом, полагавшимся ей по положению.

– Танкред довольно долго мямлил и запинался, – сказал Хью. – Хотя я его не осуждаю. Все вместе составляет солидный куш. Однако Ричард имеет полное право претендовать на наследство, несмотря на то, что оно было оставлено его отцу, старому королю Генриху. И что же? Когда королева приехала несколько дней назад, то не имела при себе ничего, кроме принадлежностей своей спальни. Ричард пришел в неописуемую ярость – ну, можете представить. У него оказался под рукой меч, тот самый, помните, который якобы принадлежал самому королю Артуру и который он собирался подарить Танкреду. Насколько я знаю, он схватил меч, взмахнул им так, что все присутствовавшие бросились вон из комнаты, а затем вышвырнул его в окно. Клинок насмерть поразил садовника или кого-то еще. Позже Ричард пожалел о своем поступке, забрал меч, заставил выправить крестовидную гарду[142] эфеса и зашлифовать несколько зазубрин и царапин. Вчера в гавань вошел еще один корабль с парой сундуков на борту, а в них – миллион этих никудышних маленьких золотых монеток, как бишь они называются… терринов. Не думаю, что Ричард удовольствуется таким хламом.

Понс подбросил на ладони серебряный денье.

– Он чересчур привередлив. Меня бы устроил миллион каких угодно денег.

– И вы считаете, следует ждать неприятностей? – спросил Артур. – Какой позор. Разве нет? Я хочу сказать, что в конце концов короли – христиане и рыцари, препоясанные мечом. Они не должны ссориться. Я этого не понимаю. Мы собрались здесь, чтобы сражаться с сарацинами, но до сих пор, где бы ни проходила армия, погибали только наши воины: когда рухнул мост, во время стычек с горожанами во Франции и в Италии и в бесконечных драках с сицилийцами. А ведь от Святой Земли нас все еще отделяют многие мили.

– Не всякий исполнен столь глубокой веры, как ты, мой английский друг, – уныло сказал Пейре Видаль. – Только вчера у меня состоялась коротенькая беседа с прелестным ребенком, одной из этих чернокудрых и черноглазых местных девочек. Я указал ей на то, что поскольку являюсь воином Христовым, то она просто обязана во имя благочестия прогуляться со мной в горы, дабы показать мне окрестные церкви и часовни, которые очень красивы…

– И она тебя отвергла, – сочувственно сказал Дени. – Чертовски стыдно.

– И она всего лишь ребенок, – добавил Понс.

Артур улыбнулся печально и покачал головой.

– Я думаю, вам не следует вести себя подобным образом, Пейре, – сказал он. – Мне кажется, это приведет лишь к новым раздорам.

Пейре приложил ладонь ко лбу.

– Сынок, ты не понимаешь поэтов, – глухо промолвил он. – Мы должны любить, любовь для нас – мясо и вино. Что же касается меня, мне также необходимо понимание. Но меня преследуют ужасные несчастья! Я мог бы назвать сотню женщин, и все высокородны, богаты и сказочно прекрасны. Они бросались в мои объятия, но ни одна из них никогда не утолила боль израненного сердца, что бьется в моей груди и преисполнено тоски по нежности.

– Я слышал рассказ Ричарда о том, как его мать выставила тебя из Пуатье за оскорбление Марии Шампанской, – сурово заметил Дени, он не терпел, когда над Артуром насмехались.

– О, Ричард, Ричард, – пожал плечами Пейре. – Бог мой, что за человек. Выжимает деньги, словно воду, и впитывает их, точно губка. Покровитель высокого искусства! Вы видели когда-нибудь, как он суетится из-за украшения стола перед обедом или поправляет драпировки на стенах? Совершенно верно: будто хозяйка, хлопочущая в своем замке накануне пиршества! Но попытайтесь, оказав ему услугу, получить с него хотя бы пенни. Легче из репы выжать алую кровь, отчеканить монету из слов. Он должен мне двадцать фунтов обещаний. К счастью, я не завишу от него и могу удовлетворить свои надобности: Барраль был гораздо щедрее, и я покинул Марсель не с пустыми руками.

– Тебе повезло, что ты покинул Марсель, вообще не лишившись рук, – сухо сказал Дени.

Пейре закатил глаза.

– Стоило того! – воскликнул он. – Бог мой, стоило того. Всего один поцелуй ее дивных уст! И в любом случае я начал уставать от этой истории.

Понс взял его за руку и пошел с ним рядом.

– Поскольку вы взяли с собой такое богатство, – мягко сказал он, – возможно, вас не затруднит ссудить мне несколько денье? Де Танкарвиль должен мне немного, но я не хочу торопить его… Вы меня понимаете, не правда ли? Он человек тонкий и чувствительный…

Они вошли в город через южные ворота и зашагали по тесным улочкам, которые порой сужались настолько, что приходилось идти гуськом. Высокие дома, выстроенные из кирпича по старинному образцу и неряшливо выбеленные известкой, вздымались вверх на три-четыре этажа, погружая улицы в глубокую тень. Путники, внезапно вынырнув из этого царства вечного сумрака на площадь, оказались вдруг ослеплены ярким солнечным светом. Всю дорогу их провожали взглядами, в которых тлел огонек затаенной угрозы. То здесь то там кто-нибудь сплевывал им вслед или высказывал сквозь зубы чистосердечное пожелание, чтобы их души горели в аду.

Наконец они вышли на базарную площадь, гул и рев которой был слышен издалека. Рынок был забит крестьянами и рыбаками, разложившими свои товары прямо на камнях или на небольших лотках из неотесанных досок, положенных на кирпичи. Было полно горожан. В многолюдной толпе можно было заметить и вооруженных воинов, лучников, оруженосцев и рыцарей, которые глазели по сторонам, толкались, выбирали и торговались. Дени купил заднюю часть говяжьей туши; Артур наполнил свою сумку миндалем, сушеным инжиром и маленькими апельсинами. То было изысканное лакомство, которое он впервые в жизни попробовал, только приехав сюда. Остальные, поторговавшись, накупили оливок, засахаренных фруктов и червивой муки, а Понс приобрел козла, утверждая, что знает, как его разделывать и готовить. Они уже покидали площадь, не без труда прокладывая путь сквозь толпу, издеваясь над Понсом в том смысле, что козел – это на самом деле переодетый сарацин, одержимый бесом, и что он слишком сильно воняет, чтобы его можно было есть, когда к Дени подошел какой-то оборванец и низко ему поклонился.

– Дражайший монсеньор, благородный рыцарь, высокородный лорд, – сказал он, улыбаясь, – от своих щедрот подайте бедному менестрелю одну оливку, капельку масла или еще лучше пенни на хлеб.

В первое мгновение Дени решил, что перед ним местный нищий. Но, взглянув на него пристальнее, он увидел, что бедняга одет в старую, изодранную в клочья куртку с вышитым красным крестом, какие надевали под доспехи, а под мышкой он держит обшарпанную арфу. У него было дерзкое выражение лица, острый, выступавший вперед подбородок, что придавало ему сходство с лисой, а его глаза, маленькие, плутоватые и беспокойно бегавшие, поблескивали веселыми искорками.

– Ты француз? – спросил Дени. – Или кто ты такой?

– Я все, что ваша светлость пожелает, – ответил тот. – Но во имя любви к Господу, если только вы не желаете, чтобы я превратился в бесплотный дух, подайте мне пенни.

Дени вытащил из кошелька монету. Более щедрый Артур был готов дать этому человеку несколько больше, но Понс, дотронувшись до его руки, покачал головой.

– По вашей милости на нас набросится сотня нищих, если вы это сделаете, – негромко сказал он.

Менестрель поймал пенни, который Дени бросил ему, и тотчас повернулся к женщине, продававшей маленькие булочки. Артур и все остальные двинулись прочь, однако Дени отстал от них и прислушался.

– Прекраснейшая предобрая мадонна, – говорил оборванец торговке, которая была тощей, высокой, загорелой до черноты и с огромной коричневой бородавкой на щеке. – Достойная девица, сколько вы хотите за хлеб?

– Два пенни, – буркнула она.

– Один. – Он показал пенни, который ему дал Дени.

Она покачала головой. Он взял одну булочку и сунул пенни ей под нос, повадками напоминая в этот момент волка. Она закричала на него на смеси местного наречия и ломаного французского, размахивая руками и тряся головой. Он отступил на шаг, однако позабыв выпустить из рук хлебец. Она попыталась выхватить его, бранясь во все горло. Кое-кто из ее соседей покинули свои лотки и присоединились к ней. Один из них ударил менестреля дубинкой. И от этого удара словно разверзлись врата ада – раздался вой сотен глоток. Беднягу окружили дьявольские рожи с разинутыми ртами, скалившие зубы, с выпученными глазами, над ним взметнулась сотня сжатых кулаков и сотня ножей и дубинок. Менестрель, пронзительно звавший на помощь, в мгновение ока пропал из виду, толпа поглотила его, словно зыбучие пески.

– Боже милостивый, они его убивают! – вскричал Артур.

Дени уже ринулся в свалку, угрожающе размахивая куском мяса. Он повалил двоих, прежде чем лишился своего скользкого оружия, схватил третьего за волосы, отшвырнул его прочь с дороги, стукнул по носу какую-то женщину и наконец пробился к менестрелю. Ему стоило больших усилий вынуть меч из ножен. Он выхватил его вовремя, чтобы отразить нацеленный на него удар дубиной и сделать яростный ответный выпад, кто-то хрипло вскрикнул.

Понс бросил своего козла и вступил в драку с мечом в одной руке и кинжалом в другой. Меч Хью взлетал и опускался. Раздавая направо и налево удары плашмя, Хью приговаривал: «О, ну давай, давай же! Получай в глаз, старый петух. С тебя довольно, приятель» – и тому подобное. Артур боролся с толстяком, у которого он в конце концов вырвал узловатую дубинку. Он треснул толстяка по голове и принялся охаживать палкой ближайшие головы и спины. Не сражался один Пейре Видаль. Он осторожно заполз под навес, где преспокойно пожевывал пригоршню оливок и тихонько напевал себе под нос. Понс кричал во все горло: «Пилигримы! К оружию, пилигримы!» – и повсюду воины выхватывали мечи. Постепенно пламя битвы распространилось по всей площади. К Дени, стоявшему широко расставив ноги над распростертым менестрелем, первым присоединился Артур, а затем Хью и Понс, и совместными усилиями они оттеснили озверевшую толпу. На мгновение наступила тишина, прерываемая тяжелым дыханием дюжины людей. Они смотрели со злобой, но не торопились бросаться на обнаженные клинки. Вдруг Понс взревел, как тигр, и ринулся вперед, со свистом рассекая воздух мечом, будто плетью. Толпа дрогнула и рассыпалась, потоками устремившись в боковые улицы и переулки и оставив на площади крестоносцев, раненых и убитых.

Дени вытер меч полой рубахи. В нескольких шагах от него выл и кричал человек, прижимая обе руки к окровавленной груди. Хью обошел вокруг него и хладнокровно ударил его по лицу. Тот опрокинулся навзничь, гулко стукнувшись головой о камни, и замер.

– Проклятые ублюдки, – выругался Хью. Его глаза были мутными, налитыми кровью. Неистовая ярость, владевшая им в бою, медленно утихала. Он приходил в себя, словно человек, только что проплывший пять миль, стирая с лица пот, будто капли морской воды.

Пейре Видаль выбрался из укрытия, отряхиваясь от пыли.

– Какого черта ты там делал? – спросил Понс.

– Я вдохновлял вас на битву песней, – ответил Пейре.

Дени склонился над менестрелем.

– Он еще дышит, – сказал он. – Понс, ты самый сильный из нас. Взвали его себе на плечи.

– Где мой проклятый козел? – прохрипел Понс.

Артур, бледный как смерть, нагнулся к человеку, которого ударил Хью, и только покачал головой. Он выпрямился, потирая рукой бедро, и прошептал:

– Да простит нас Бог.

– Друзья, поскольку мы остались победителями на поле брани, – сказал Пейре, – давайте поблагодарим Господа и соберем трофеи. – Он поднял ручную тележку на двух колесах, которая лежала, опрокинутая набок, и принялся нагружать ее провизией.

Подхватив менестреля под мышки, Понс посадил его.

– Он притворяется, – заявил он. – Меня били и посильнее на турнирах. Перестань прикидываться, дурак, или я сам надаю тебе затрещин.

Менестрель с жалобным стоном приоткрыл один глаз.

– Их правда здесь нет? – спросил он. – Ради Христа, рыцари, не надо добавлять мне синяков.

– Вставай, – перебил его Хью. У него была рассечена щека, и он непрерывно вытирал тыльной стороной руки кровь, которая смешивалась с потом и капала на его одежду.

– Это было только начало. Грязные свиньи еще вернутся, попомните мои слова. Поспешим назад, в лагерь, ребятки, или мы окажемся в ловушке на этих узких улицах. Хей, слушайте все! – оглушительно заорал менестрель во всю силу легких, и люди, находившиеся на площади, повернулись к нему. Некоторые из них собирали съестное, как Пейре Видаль, тогда как другие, еще не до конца опомнившись после битвы и внезапного ее завершения, изумленно оглядывались по сторонам или испуганно переговаривались между собой. Услышав крик Хью, они медленно направились к нему.

– Уходите отсюда! – проревел он и, понизив голос, обратился к Дени: – Оставь этого человека здесь, если только он может передвигаться сам. Мы уходим, быстро!

– Ты можешь идти? – спросил Дени менестреля. Парень довольно проворно вскочил на ноги. Дени схватил Артура за руку.

– Вы похожи на привидение, – сказал он. – С вами все в порядке?

– Я в порядке. Идемте, – кивнув, отозвался Артур. С оружием наготове, они двинулись прочь из города. Пейре, с помощью Понса, катил тележку.

– Завтра вы скажете мне спасибо, – бормотал он. Дома, мимо которых они проходили, были крепко заперты, из окон никто не выглядывал, но где-то в глубине город угрожающе гудел, словно потревоженный улей.

Дени помогал Артуру, который время от времени начинал прихрамывать. Он искоса поглядывал на бледное лицо друга, но ничего не говорил.

Менестрель внезапно остановился.

– Матерь Божья! – воскликнул он. – Моя арфа. Я забыл свою арфу.

– Не стоит вспоминать об этом, – сказал Дени. – Если ты вернешься назад, то на сей раз тебя точно убьют. Я добуду тебе другую арфу. Ты умеешь петь?

– Как любая птица, – сказал менестрель, повеселев. – Меня зовут Гираут из Эврё, добрый господин. Хороший сеньор, я сложу песнь в вашу честь, которая превзойдет даже песни Пейре Видаля. Кстати, признаюсь, что я друг Видаля и в течение многих лет служил у него жонглером…

– В таком случае, уверен, ты будешь рад снова встретиться с ним. Вон он, толкает тележку сзади нас.

Менестрель невозмутимо пожал плечами.

– Что ж, бывает, люди ошибаются. Парень, на которого я работал, говорил, что он Пейре Видаль.

– Может, он и был прав, – проворчал Пейре. – Я, потомок императоров, толкаю какую-то мерзкую маленькую тележку, груженную овощами, в обществе пьяниц и выродков?.. Я несомненно самозванец.

– Ты станешь лишь почтенным воспоминанием, если не поторопишься, – буркнул Хью. – Это было только начало. День еще не закончился, далеко не закончился.

Как ветеран многих кампаний, Хью знал, что говорил. Слух об уличной драке распространился по лагерю, причем истина была искажена до неузнаваемости домыслами и преувеличениями всякого рода: говорили, будто горожане убили сотню пилигримов, что нескольких солдат они подвергли сожжению заживо на базарной площади, что они намерены атаковать лагерь.

Напрасно некоторые бароны из числа самых рассудительных пытались успокоить своих подчиненных. Норманнские воины де Танкарвиля, буйные от природы, устроили вылазку к воротам города, которые были закрыты напуганными и разозленными горожанами. Многие англичане, как рыцари, так и простые солдаты, вышли из лагеря, чтобы присоединиться к норманнам. И лишь тогда, когда появился король Ричард и проехал по рядам, осыпая подвернувшихся под руку ударами короткого жезла, страсти немного улеглись.

Но ненадолго. Ричард посетил дворец, где остановился Филипп Французский, чтобы обсудить проблему и сохранить мир. Рано утром на следующий день два короля встретились с архиепископом Сицилийским и правителями Мессины, военным главой Журденом дю Пеном и адмиралом Маргаритой ди Бриндизи. На улицах вокруг дворца собралась толпа, которая бурлила, выкрикивала оскорбления, люди сновали туда и сюда, сжимая в руках ножи, мечи и пики. Некоторые приближались к тем или иным воротам и обменивались с крестоносцами крепкими выражениями. В конце концов поднялся такой ужасный шум, что Ричард едва мог разобрать свои собственные слова и, следовательно, начал терять терпение. Журден дю Пен и Маргарит вышли на улицу якобы для того, чтобы успокоить толпу, но вместо этого распустили злонамеренный слух, будто король Англии проявляет упрямство и угрожает. Они вернулись в зал совета и не моргнув глазом сказали, что все в порядке. Но не прошло и получаса, как в дверь ворвался английский рыцарь и сообщил Ричарду, что отряд горожан совершил набег на палатки Хью ле Брюна, сеньора Лузиньяна, и что вот-вот начнется жаркая битва. Ричард окончательно вышел из себя, разгневанный как двуличием сицилийцев, так и возмутительным спокойствием Филиппа. Король Франции с высокомерной улыбкой подчеркнул, что никто из его людей в беспорядках не участвует и что его отношения с сицилийцами всегда были и остаются поныне вполне дружественными.

Ричард со своей охраной покинул дворец и поспешил в лагерь. То, что он там увидел, можно назвать маленьким и скромным скандалом: десятка два горожан дрались с караульными и копьеносцами лузиньянцев. Весь лагерь кипел и неистовствовал, а из города подходили все новые и новые люди, тогда как другие плотными рядами выстроились на стенах, сквернословили и потрясали оружием. Ричард привстал на стременах и громогласно потребовал, чтобы обе стороны разошлись. Вместо ответа кто-то швырнул в него камнем, который угодил ему в грудь. Ричард никогда не умел сдерживаться, но после этого последнего оскорбления он потерял всякую власть над собой. Он выхватил меч и ринулся на сицилийцев. Они бросились врассыпную, словно он был целой армией.

Он был подобен магниту, который притягивает все железные предметы, находящиеся поблизости. С громкими криками, уже предвкушая славное сражение, пуатевенцы бросились к оружию, а за ними норманны, гасконцы, выходцы из Анжу и все английское воинство. Рыцари рассаживались по коням, свистом сзывая членов своего клана и выкрикивая боевые кличи. Заиграли трубы, и пехотинцы начали сбегаться со всех сторон, в восторге от представившейся возможности пограбить, если только удастся попасть в город. Сицилийцы удрали, укрывшись за городскими стенами, и ворота с грохотом захлопнулись. Из бойниц полетели стрелы, дротики и камни.

К этому моменту Ричард уже забыл, где находится; он осознавал только, что сражается. Он погнался за горожанами, а вослед ему устремилось войско. Одни принялись ломать ворота, тогда как лучники и пращники пытались открыть ответную стрельбу по городу, прячась за щитами рыцарей. Король поехал в объезд вдоль стен и поблизости от берега обнаружил боковые ворота, предназначенные для рыбаков. Несколько воинов вытащили из лодки, сушившейся на берегу, мачту и с ее помощью проломили доски. Ричард вступил в город одним из первых. Десятки горожан побежали, хотя и запоздало, защищать улицы, примыкавшие к боковому ходу. Прочие забрались на крыши и кидали сверху черепицу и камни без разбора – на головы и своих соседей, и захватчиков. Три рыцаря нашли смерть на этих улицах, но остальные, хрипло вскрикивая, точно свора охотничьих собак, следовали за королем, пробились к морским воротам, изрубили горожан, пытавшихся оказать сопротивление, и сняли засовы, чтобы впустить армию.

Страсть к разрушению обуяла войско. Тот, кто ударил один раз, не мог удержаться от второго удара. Тот, кто увидел однажды, как падает с раскроенным черепом враг, и почувствовал упоительный восторг, когда клинок со всего маху безжалостно погружается в человеческую плоть, уже не мог остановиться и наносил сокрушительные удары снова и снова. Крестоносцы вихрем проносились по улицам, взламывали двери и ставни, срывали замки, хватали женщин и убивали всякого, кто попадался им на пути. Повсеместно вокруг какого-нибудь несчастного поднималась буря, водоворот страстей, на него наваливались всем скопом, десять на одного, и рубили на куски или затаптывали до смерти. Воздух сотрясали взрывы безумного хохота, сливавшиеся в несмолкающий рев. К полудню все было кончено. Войско Ричарда овладело городом, а его знамя развевалось над крепостными стенами. Жители города бежали в предместья, или попрятались по углам, или сдались, тогда как крестоносцы подсчитывали награбленное и пускались в разгул.

Дени, тяжело дыша, оперся на свой меч. Он и Артур выбежали из палатки при первой тревоге, захваченные общим безумием. Они вскочили на лошадей и помчались стремя в стремя к городу. Прежде всего их несло любопытство, поскольку в суматохе было трудно понять, что происходит. Как и все остальные, они были вынуждены остановиться у крепостных стен. В полной растерянности они гарцевали на месте и были внесены в город хлынувшим потоком крестоносцев. И тут внезапно они осознали, что очутились в гуще сражения и, защищаясь, наносят один удар мечом за другим. Так человек, лениво шевеливший веслами, вдруг обнаруживает, что его лодку уносит сильное течение, и начинает грести, желая спастись, изо всех сил. Пристав наконец к берегу, промокнув до нитки и дрожа от усталости, этот человек видит ужасную стремнину, из которой только что едва выбрался, но у него не остается никаких сил, ни душевных, ни физических, даже на то, чтобы сказать: «Слава Богу!» Точно так же и Дени стоял, жадно глотая воздух и безучастно озираясь вокруг. В его памяти были провалы, перед глазами вставали кошмарные видения, в ушах раздавались жуткие крики, которые, впрочем, до сих пор доносились со всех сторон. Руки его болели, ныли челюсти и десны. Воздух был пропитан пряным запахом крови, пыли и дыма.

Рядом он увидел Артура, который привалился к стене дома – колени у него подгибались. Дени отметил, что плащ его друга забрызган кровью и корка запекшейся крови покрывала рукав его кольчуги по самый локоть. Дени пересилил овладевшую им апатию, он проковылял к Артуру и схватил его за плечо.

– Вы ранены? – выдохнул он.

Артур поднял на него потухшие, пустые глаза.

– Как мясник, – сказал он. – Это не моя кровь.

Дени вытер лицо и тряхнул головой, тщетно надеясь, что ум прояснится.

– Вы ранены? – повторил он. – В чем дело?

– В чем дело? Я не знаю, кого я убил, вот в чем дело, – сказал Артур. – Бог да простит меня. Я не знаю.

– Придите в себя, – резко сказал Дени. Он коснулся липкого плаща Артура и тупо уставился на свою влажную ладонь. – Они начали первыми. Христиане? Они вели себя не как христиане. Они заслужили все, что получили. И от этого никуда не денешься.

– Вы не понимаете, – сказал Артур. Он оттолкнул Дени, но тотчас вцепился в него, точно капризный ребенок. – Я не вижу. Вы слышите? Я не вижу! Боже всемилостивый, когда я отправлялся в поход, я даже представить не мог, что все будет так, как сегодня. Я думал, что мы будем сражаться с сарацинами и не будет иметь никакого значения, что у меня слабое зрение. Я бы бросился на них, и Бог указал бы мне, куда нанести удар.

– Ваше зрение? – живо откликнулся Дени.

Артур нервно кусал губы.

– Из-за пыли, криков и всего прочего я не могу сказать… Я не знаю, убил ли я кого-нибудь из них или кого-то из своих. Я мог убить одного из своих собственных людей, которых взял из дома. Я мог убить вас. Я сошел с ума. Я крошил всякого, кто мне попадался. Я не видел ни лиц, ни одежды, которая была на них, ни….

Охваченный паникой, Дени поднес руку к глазам Артура и помахал ею.

– Вы хотите сказать, что ранены? – спросил он. – Вы видите мою руку?

Артур нетерпеливо схватил его за кисть.

– Конечно, я вижу вашу руку, – сказал он. – Я всегда был таким. Все, что находится от меня дальше, чем на десять шагов, я вижу очень неясно, словно в тумане. А иногда я ничего не могу разглядеть и на более близком расстоянии, если устаю… Я никогда никому не рассказывал. Из гордости.

– Пресвятая Богородица, – прошептал Дени. – Турнир… Тогда вы меня не узнали потому, что не сумели рассмотреть. И еще несколько раз…

Он прервался на полуслове и оглянулся. Как он и ожидал, их кони терпеливо стояли неподалеку, как и были обучены, среди дюжины других лошадей, чьи всадники где-то бродили или лежали мертвыми.

– Идемте, – позвал он. – Уедем отсюда. Мы возвращаемся к палаткам.

Он помог Артуру сесть в седло. Они проехали сквозь облако горячей от солнца пыли и клубы сизого дыма, который милосердно застилал многие страшные картины, хотя и не мог заткнуть им уши, чтобы они не слышали вопли.

В лагере царили тишина и покой. Дени принес воды и смыл кровь с себя и Артура. Он достал бурдюк вина, выпил и заметил, что Артур тоже пьет. Они сбросили плащи и кольчуги и уселись на землю перед палаткой: жаркое солнце, стоявшее теперь прямо над их головами, припекало. В стеганых куртках становилось жарковато. Артур совершенно успокоился. Он сказал:

– Извините меня, я был очень расстроен.

Дени отрывисто и невесело рассмеялся.

– Расстроен? Я был расстроен еще больше.

– Я вдруг осознал, что мы штурмовали христианский город, – пояснил Артур. – Убивая, я позабыл обо всем. Никогда не думал, что можно получать удовольствие, убивая людей. Неожиданно все кончилось, и я стал понимать, что не знаю, кого убил.

Дени поднялся на ноги.

– Мы едем домой, – мрачно сказал он. – Думаю, с нас хватит крестового похода. Мы можем отплыть на корабле во Францию…

Артур покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Я не могу так поступить.

– Вы сошли с ума! – вскричал Дени. – Что вы хотите этим сказать?

– Полагаю, вы знаете. Я дал обет отправиться с королем в Святую Землю. Будет не по-рыцарски, если я поверну назад, какой бы ни была причина.

– Разве у вас нет долга перед женой? Перед ребенком, который родится? Или перед вашими землями? Вы так же добры, как и слепы. Вы хотите сражаться, даже не зная, кто на вас нападает и с какой стороны?

– Я не хочу, – просто сказал Артур. – Но я должен. Все будет совсем не так, как сегодня, когда мы прибудем в Сирию. Понимаете, там развернутся бои по всем правилам, в которых я смогу участвовать, если поскачу прямо на противника. Вблизи я наверняка сумею отличить неверного от христианина. В Мессине я не мог отличить одну сторону от другой. И никто не мог. Но в рукопашном бою мне будет легко рассмотреть их доспехи, лица, оружие… Верно ведь?

– Вы глупец, – гневно сказал Дени. – Господи, вы полный дурак. Пейре Видаль просто светоч разума в сравнении с вами. Если вы не хотите подумать о себе, подумайте обо мне. Мне придется гоняться за вами и оберегать, словно слепого младенца…

Выпалив это, он тотчас спохватился и готов был откусить свой язык. Артур, моргая, смотрел на него с несчастным видом.

– Разумеется, нет, – возразил он. – Я не смею требовать от вас этого. Нам придется расстаться.

Дени со стоном рухнул на колени.

– Я еще больший глупец, чем вы, – признался он. – Я сказал так лишь потому, что боюсь: вас ранят. Вы действительно подумали, что я вас брошу?

– Но вы…

– Пустое. Или вы меня принимаете за предателя?

– Простите, Дени, – улыбнулся Артур. – Я не хотел вас оскорбить. Вы понимаете меня, не правда ли? Я не могу трусливо убежать домой. Слово рыцаря нерушимо. Когда приносят клятву верности сеньору, то предполагается, что клятву будут соблюдать. Богу прекрасно известно, что я вижу гораздо хуже других людей, однако Он принял мою присягу. Следовательно, я должен оправдать звание рыцаря и уповать на Него. Не так ли?

Дени кивнул.

– Вы покажете мне, где сарацины, и я ринусь на них. Бог да защитит меня. В конце концов, Дени, Он ведь не допустил, чтобы меня ранили сегодня, как и вчера, на базарной площади.

– Да, я знаю.

– И я дам еще один обет, – серьезно сказал Артур. Он не без труда извлек свой меч, поскольку Дени вложил его в ножны, не вычистив клинка, и теперь меч застрял в чехле. Артур вонзил острие в землю и опустился на колени, почти приникнув лицом к рукояти.

– Клянусь, – произнес он, – что никогда не обнажу меч против собрата-христианина. Я не буду обнажать меч до тех пор, пока мы не подойдем к стенам Акры, а тогда я обращу его только против неверных. Вы свидетельствуете клятву, Дени?

– Свидетельствую, – сказал Дени с ужасным чувством полной безнадежности.


Пожалуй, самым серьезным последствием взятия Мессины явилось то, что оно ухудшило отношения двух предводителей крестового похода. Король Филипп был разъярен. Можно было бы истолковать его гнев патетически: будто он был возмущен и потрясен как христианский сюзерен и как человек, отзывчивый к чужому горю. Однако его гнев имел более простую и практическую причину – он был оскорблен тем, что Ричард водрузил над стенами Мессины свой собственный стяг, отнюдь не французский. Формально Ричард правил Англией как феодом Франции. Кроме того, оба короля торжественно поклялись в Везеле делить поровну военную добычу, захваченную в ходе крестового похода. Следовательно, по мнению Филиппа, Ричард повел себя эгоистично и, более того, вероломно. Они обменялись любезностями, а затем со стороны августейших противников потребовался весь такт и политическое искусство, чтобы восстановить мир. В конце концов знамя Филиппа поместили рядом со стягом Ричарда, и были принесены новые клятвы взаимной верности и обещания делить трофеи поровну. Тем не менее основные разногласия, которые начались между двумя лагерями, явились прямым результатом штурма, считали, что война, которой суждено было вспыхнуть по завершении крестового похода между Англией и Францией из-за Нормандии, началась по той же самой причине.

Но в тот момент, как отмечал Дени в своем дневнике, обстановка стала гораздо спокойнее, и крестоносцы приготовились к зимовке. И в обоих лагерях, и во всей округе соблюдалось негласное перемирие, и никто не брался за оружие, тогда как Ричард вел переговоры с королем Танкредом сначала по поводу приданого королевы Джоанны, а затем чтобы предотвратить заключение союза между королем Сицилии и Филиппом Французским, союза, способного лишить Ричарда звания военного предводителя крестового похода. На холме напротив города он приказал построить деревянный форт для размещения главного штаба, используя часть бревен осадных машин. С обычным своим энтузиазмом он принялся планировать строительство и надзирать за работами. Когда крепость была завершена, он назвал ее «Разгром Грека», что являлось одновременно и оскорблением, и напоминанием о том, как стремительно и ужасно он расправился с жителями Мессины. В итоге он сошелся с Танкредом на сорока тысячах унций[143] золота. Треть он тотчас отдал королю Филиппу, подкрепив тем самым предложение мира, хотя эти деньги были не военной добычей, а приданым его сестры. Трофеи, взятые его воинами в Мессине, он повелел вернуть, дабы восстановить согласие. Это вызвало немалое недовольство, особенно со стороны рыцарей, не рассчитывавших на долгое пребывание на Сицилии. Некоторые из них, как, например, Хью Хемлинкорт, уже успели проиграть все захваченное добро. Но Ричард утихомирил недовольных, щедро одарив всех из своей казны деньгами, драгоценностями, нагрудными цепями, золотыми кубками и прочими подношениями, так что самый последний пехотинец имел теперь пригоршню су, чтобы выпить за великодушие короля. Хотя он тратил деньги осмотрительно и был расчетливым дельцом, однако знал цену щедрости. Цель для Ричарда всегда значила неизмеримо больше, чем средства ее достижения.

В порыве расточительности Ричард не забыл и своих труверов. Каждый получил вознаграждение, и Дени, привыкший жить обещаниями, стоически подтянув пояс, стал обладателем пятнадцати марок серебром. Внезапно свалившееся ему в руки богатство настолько вывело его из равновесия, что он нанял к себе на службу менестрелем Гираута из Эврё.

Этот человек появился после взятия Мессины с новой арфой, беззаботно объяснив, что какой-то незадачливый горожанин ее потерял, а он подобрал добро. Он принес еще несколько памятных сувениров, добытых из того же источника: серебряный котелок, несколько брошей и колец, пару новых туфель, сарацинский кинжал с нефритовой рукоятью, инкрустированной перламутром, и чернильницу из слоновой кости, искусно выточенную, покрытую резными фигурками мифических животных, таких как слон и жираф.

Понс, желая немного подшутить над ним, сказал:

– Ты называл себя менестрелем. Ну так спой нам что-нибудь, а мы послушаем.

– Что угодно вашей светлости, – ответил Гираут, – любовную песнь, батальную песнь, веселый танцевальный напев?

Понс, с усмешкой взглянув на Хью Хемлинкорта, с которым они заключили небольшое пари по этому поводу, сказал:

– О нет. Я расположен послушать что-нибудь более величественное. Спой нам отрывок баллады о Гильеме, то место, где граф Вивьен ведет франков против неверных в первый раз.

– Хм… – Гираут с сомнением провел пальцем по струнам арфы. – Очень трудно вспомнить.

Потом он запел:


Он плащ пурпурный сдернул с плеч долой,

Подобно флагу привязал на пике верной —

И свежий ветер высоко над головой

Расправил знамя с золотой каймой.

И он вскричал: «Монжуа!» —

Старинный клич военный.[144]


– Вы именно это имели в виду? – спросил он после.

– Неплохо, – сказал Понс несколько удивленно.

Хью протянул сложенную горстью ладонь.

– Два денье, старик, – напомнил он Понсу.

– Спой нам какую-нибудь песню кого-либо из ныне живущих мэтров, – попросил Дени.

Менестрель кивнул и начал петь:


Я рыцарство явил во всей красе,

Притом любви постигнул тайны все,

Я преданнейшим был ее слугой,

И как под крышей дома рады мне,

Так ужас я внушаю на войне…


Он был вынужден замолчать, так как его голос потонул в раскатах дружного смеха. Это была одна из самых скромных и самоуничижительных песен Пейре Видаля, а сам Пейре сказал:

– Очень хорошо спето. Если бы я не был таким скупцом, я бы щедро одарил тебя.

Менестрель поклонился, оскалившись в ухмылке, как голодный волк.

– Все, что прикажете, достойные milites[145], – называйте любую песню по своему желанию.

Это превратилось в увлекательную игру: «Послушаем немного из „Ами и Амиля“, „Что-нибудь из сочинений графа Гильема де Пуатье“, „Ты знаешь: „Коль петь звучней, искусней, сладостней, нежней велит столь славной дамы власть…“ – Фолькета Марсельского?“ И всякий раз менестрель отвечал на вызов верным напевом и правильными стихами. Но что удивляло еще больше, принимая во внимание его грязную одежду и нерасполагающую внешность, так это его голос, который был чистым, безупречным, гибким и сладостным. Он закончил свое выступление, спев одну из аубад Понса, и вслед за ней: «Мила мне радость вешних дней, и свежих листьев, и цветов…» — сирвенту, которую Дени сочинил по заказу короля Ричарда. Потом он сказал:

– Благородные господа, прошу прощения, но горло у меня пересохло, а пальцы самую малость сводит судорога, а то я был бы счастлив петь для вас до конца зимы.

Они уразумели намек и вытащили парочку бурдюков вина, а когда с вином было покончено, Гираут, точно сторожевой пес, свернулся калачиком под навесом одной из палаток и проспал всю ночь. С тех пор он постоянно находился где-нибудь поблизости, ненавязчиво, но всегда под рукой, услужливо бегал с разного рода поручениями и оказался хорошим компаньоном, помогавшим скрасить долгие часы томительной скуки. Получив от короля деньги, Дени сказал Гирауту:

– Я буду платить тебе по одному пенни в день, кормить и одевать тебя. Ты будешь петь мои песни, а также любые другие, о чем я, возможно, тебя попрошу. Не знаю, как долго продлится твоя служба, но, с другой стороны, в жизни вообще нет ничего постоянного, особенно во время путешествия, подобного нашему. Тебя это устраивает?

– Вы увидите, что я способен на невероятную преданность, благородный господин, – ответил Гираут.

Он имел свои недостатки, не мог удержаться от воровства, но воровал очень неумело, и его всегда ловили и били. Понс избил его за кражу рубахи; Пейре Видаль избил его за то, что он выпил полбурдюка вина и долил туда воды. Хью безжалостно избил его за поползновение стянуть его шпоры. А Дени избил для его же собственного блага.

– Из-за тебя началась всеобщая драка на базаре в Мессине, потому что ты попытался украсть булку, – сказал он. – Неужели ты никогда не поумнеешь?

– Достопочтенный господин, – рыдал Гираут, – я просто порочный человек. Меня наказывали за мои грехи в Париже, Руане, Пуатье, Кельне, Вормсе, Генуе, Пизе и в двух сотнях других городов. Я ничего не могу с собой поделать.

– Ну так и нечего этим хвастаться, – сурово сказал Дени. – Постарайся исправиться.

Дени охотно прощал Гирауту его слабости, ведь именно благодаря менестрелю он встретился с Еленой, дочерью Франческо ди Гацци.

Он трудился над новой песней, сирвентой, которая должна была живописать и прославить союз двух королей, восхваляя их добродетель, побудившую их пренебречь своими земными королевствами, дабы защитить царство Божие и отвоевать для Господа вновь Его земли. Ричард намеревался устроить пышный рождественский пир в форте «Разгром Грека», и Дени надеялся, что по этому случаю ему представится возможность преподнести свое сочинение. Он завершил черновой набросок и теперь, когда до праздника осталось чуть более трех недель, хотел обсудить с Гираутом музыку. Он привык совершать уединенные прогулки по окрестностям, невзирая на опасность того, что мстительные крестьяне могут напасть на одинокого крестоносца, о чем Хью уже несколько раз предупреждал его. Он нашел местечко среди каменистых холмов приблизительно в миле к югу от Мессины, где сохранились руины древнего греческого храма. Туда он забирался и сидел, рассеянно глядя вдаль, на поросшую мхом гористую землю с островками низкорослых, узловатых деревьев, на сверкающую воду внизу и на темные, неясные очертания Калабрии у самого горизонта. Ему нравилось, что погода была теплой, как ранняя осень в Пуату, хотя уже почти наступило Рождество, и в своем одиноком убежище среди разрушенных колонн, под прикрытием гор он даже не чувствовал влажного, пронизывающего ветра, который иногда налетал с севера.

В тот день, заслуживающий отдельного рассказа, он взял с собой Гираута, посадив его на свободную лошадь. Они верхом проехали через холмы, поднимаясь все выше, а оставшуюся часть пути прошли пешком, держа коней на поводу. Они стреножили лошадей и оставили на террасе среди руин, а сами устроились на широкой пожелтевшей плите, согретой солнцем. Они потратили час или даже больше на песнь, и Гираут пропел ее, аранжируя на свой лад, к восхищению Дени. Они съели небольшой запас хлеба и сыра, который захватили с собой, и Дени лег на спину, заложив руки за голову и устремив взгляд в небо. Гираут пошел прогуляться, тихо напевая первые строки песни.

Дени погрузился в неглубокий сон. Его разбудил шум, услышав который он вскочил на ноги прежде, чем успел открыть глаза. Он слышал, как орал Гираут и второй голос, женский, выкрикивал проклятия. «О, Господи, – подумал Дени, – теперь он решил испытать радость в изнасиловании».

Он побежал в ту сторону, откуда доносились голоса. За ровной грядой зеленоватых камней склон холма уходил вниз террасами, поросшими сорной травой. Дени перебрался через гряду и с шумом – мелкие камни градом посыпались из-под его мягких туфель – скатился в неглубокую впадину между скал. Он увидел, как Гираут, согнувшись пополам и закрыв руками голову, мечется в разные стороны, в то время как высокая, крупная девушка лупит его изо всей силы палкой.

– Хватит! – закричал Дени, надеясь, что хоть это слово по-французски она поймет.

Девушка и вправду опустила палку и недовольно посмотрела на него. Гираут вытер лицо, распухшее от слез.

– Шут! Болван! – сердито напустился на него Дени. – Ты хочешь надеть нам на головы осиное гнездо? Или у тебя не хватает ума сообразить, что ты не сможешь справиться с девушкой, которая на полголовы выше тебя? – Он повернулся к девушке, выдавив улыбку. – Сумасшедший, – объяснил он, указав на Гираута, а затем повертел пальцами у виска, объясняясь на универсальном языке жестов. – Он не стал бы тебя насиловать.

– Sturpo? Насиловать? Этот? – девушка расхохоталась. – Я разорву его на шесть кусков, – сказала она на сносном французском. – Он взял мою корзину.

Она свирепо покосилась на Гираута, который отпрянул назад. Теперь Дени увидел, что менестрель держит сплетенный из прутьев короб, до половины наполненный чем-то напоминавшим коренья или сорняки. Он требовательно протянул руку. Гираут неохотно подчинился и отдал ему корзину.

– Какого дьявола тебе вздумалось красть у девушки корзину? – раздраженно спросил он.

– Я решил, что она может когда-нибудь пригодиться, – заныл Гираут.

Дени вернул корзину девушке и сказал:

– Прощу прощения. Этот человек – мой слуга, и я виноват. Я дремал и понятия не имел, что поблизости кто-то есть.

– Пустяки, – сказала она. Она поправила одежду и подняла свою шаль, лежавшую на земле под кустом. Набросив шаль на плечи и завязав концы вокруг талии, девушка улыбнулась, показав маленькие, белые, ровные зубки.

– Вам не следует уходить так далеко от дома. В горах опасно. Вооруженные люди… – сказал Дени.

– Ваш слуга не причинил мне вреда, – хихикнув, ответила она. – Я ведь сильная. И мой дом совсем недалеко. – Она поманила его пальцем. – Идем. Я покажу тебе.

Он последовал за ней. Она вскарабкалась на вершину крутой скалы и жестом указала на расстилавшуюся внизу долину. Он увидел черепичные и соломенные крыши, белые стены, темные полосы сжатых полей и ровные ряды фруктовых садов, казавшихся на расстоянии опрятными и ухоженными.

– Мой дом, – сказала она.

– Вижу. У твоего отца есть земля?

– Да.

– Что ты делала здесь, наверху?

Она тряхнула содержимым корзинки.

– Каппари, – объяснила она. – Я выкапываю растения с корнем и потом сажаю их в своем саду. Летом мы собираем почки. Положи их в кислое вино… в… хмм, как вы говорите – уксус. Очень хорошо. – Она погладила себя по животу.

– Понятно. И ты не боишься бывать здесь одна?

– Никто не причинит мне вреда, – сказала она, снова засмеявшись. – Мой отец сильный человек, большой и важный. А мои братья очень грубые. Они могут съесть тебя.

Девушка искоса посмотрела на него. Она была полна очарования: простодушна, жизнерадостна и просто необыкновенно привлекательна.

– Но, может быть, они не захотят, – сказала девушка. Она спрыгнула со скалы и стала спускаться с холма широкими, скользящими шагами.

– Подожди, – окликнул ее Дени.

Она остановилась, балансируя на склоне, и вскинула брови.

– Я… э… – пробормотал он. – Ты часто приходишь сюда собирать… а, каппари?

Она выпятила губки, тихо присвистнув. Потом лукаво спросила:

– А ты? Ты приходишь сюда?

– О да. Каждый день.

– Ха! Тогда, возможно, мне будет страшно приходить, – воскликнула она. Она громко и язвительно расхохоталась и помчалась вниз по склону, словно молодая дикая козочка.

На другой день Дени пришел на то же самое место, но ее нигде не было видно. Он потешался над собой из-за того, что увлекся, хотя и ненароком, крестьянской девушкой. Он попытался поработать над песней, но не мог собраться с мыслями. Он разозлился – на нее, ведь она посмела нарушить его душевный покой, на Гираута, поскольку с него и начались неприятности, на себя, поскольку он оказался ослом, причем похотливым. Он вскочил на коня и отъехал, но, сделав круг, вернулся к разрушенному храму. Она так и не появилась. Он пообещал себе, что приедет еще только один раз, и если она не покажется, он забудет о ней.

На следующий день, когда он сидел в одиночестве на разбитых ступенях храма, отчаянно пытаясь совладать с ритмом строфы, она поднялась на холм, пожевывая соломинку. Ее юбки ритмично покачивались, тотчас вытеснив из головы Дени все поэтические ритмы.

– Ах! – воскликнула она, изображая глубокое удивление. – Ты здесь? – И она не удержалась от улыбки. – Что ты делаешь? Собираешь каппари?

– Пишу песню, – ответил он.

У нее была забавная привычка по-детски морщить нос, когда она что-то не вполне понимала. Она сказала:

– Наверное, ты большой лжец. Я не вижу ни перьев, ни бумаги. Может, ты пишешь палкой на земле?

– Сядь, – велел Дени. – Я спою тебе.

После минутного колебания она присела на краешек плиты, подальше от него, сложив руки на коленях.

Дени пожалел, что не взял с собой арфу. Он прочистил горло и запел:


Зачем же соловей так скоро улетает,

И нам в саду цветущем больше места нет?

Мне солнца первый луч тоскою сердце наполняет;

Прощай, любовь, уж небо золотит рассвет.


Она протяжно вздохнула.

– Песня очень красивая, – мягко сказала она. – Я не все поняла. Кто такой Соловей? Он солдат, да? На его землю напали враги, и он должен идти и сражаться?

– Ты очаровательна, – прикусив губу, сказал он. – Нет, соловей – это птица, не знаю, как вы ее называете, маленькая птичка, сладкоголосый ночной певец. Моя песня о двух влюбленных, которые вместе провели ночь на ложе из цветов, и когда они лежали в объятиях друг друга, соловей пел им. Потом наступает утро, всходит солнце, птица улетает, и им тоже пришло время расстаться.

– Ах, понимаю, – сказала она. – Очень печально. Но если им нравится спать вместе, они это сделают снова в следующую ночь, да? Стало быть, не так уж и грустно расставаться.

– Мне это не приходило в голову.

– Ты рыцарь? – спросила она, обнимая свои колени.

– Пожалуй, нет, не совсем. Я оруженосец. Я удостоился меча и шпор, но я никогда не проходил через акколаду. Ну, знаешь… – Он сделал движение рукой, будто наносил удар. – Так называют посвящение в рыцари.

– Ты землевладелец?

– Нет. Я младший сын рыцаря. Я только бедный поэт, трубадур – тебе знакомо это слово, верно? Я никогда не знаю, где мне посчастливится добыть пенни в следующий раз. Я греюсь надеждой на пламя грядущего дня и сыт мечтою об обеде, который утолит мой голод завтра. – Он горько рассмеялся. – Ты разочарована?

Она пожала плечами.

– Мой отец богат. У него много пахотных полей, оливковых рощ, других плодовых деревьев, овец, коз. Сам Гаусельм да Раметта брал его за руки. – Внезапно она наклонилась вперед и серьезно посмотрела ему в лицо. – Ты пришел с английским королем Ричардом? Это правда, что у него есть хвост?

– Нет, не правда, – засмеялся Дени. – И даже у меня нет хвоста.

– Ха! Я знала, что это ложь. – Она вскочила на ноги. – Много лжи. Ложь также и то, что вы все отправляетесь спасать Гроб Господа нашего Иисуса. Вы хотите отобрать наши земли. Нет?

Дени тоже поднялся.

– Конечно, нет. Мы идем в крестовый поход.

– Тогда почему вы убиваете людей в Мессине?

– Они начали первыми. Откровенно говоря, они вели себя не очень-то дружелюбно. Кроме того, нельзя ждать, что армия будет следовать монастырскому уставу, солдаты не монахи. – Он замолчал и вздохнул. – Нам с тобой нет необходимости враждовать, – сказал он.

Она пристально посмотрела на него, и выражение ее лица изменилось. Глаза затуманились, а губы задрожали, как будто она собиралась расплакаться. Потом она отвернулась, собираясь уходить. В мгновение ока он очутился рядом с ней и схватил ее за запястье. Девушка стремительно надвинулась на него, сжимая другой рукой кинжал, тонкий, но длинный клинок, добрых девяти дюймов серой стали. Дени почувствовал укол острия сквозь стеганую куртку и рубаху.

– Пусти меня, – сквозь зубы процедила она.

Он не пошевелился, но, взглянув ей в глаза, понял, что она без малейших колебаний зарежет его.

– Я не обижу тебя, – промолвил он. – Только скажи мне, зачем ты опять пришла сюда?

Она не произнесла ни слова, но решительно ткнула его острием клинка, так что он вздрогнул от боли и отодвинулся от девушки.

– Итак? Почему ты мне не отвечаешь? – резко сказал он. – Ты пришла потому, что хотела увидеть меня, как и я хотел увидеть тебя. Разве нет? Зачем? Затем, чтобы побеседовать со мной о крестовом походе?

Она глубоко и прерывисто вздохнула. Ее подбородок судорожно вздрогнул. Внезапно она выронила кинжал, схватила его за руки, крепко прижалась к нему и прильнула к его губам.


Наконец, разомкнув объятия, они откатились друг от друга по мягкому дерну. Девушка села, держа края распахнутого лифа, и хихикнула.

– Ты красивый, – сказала она. – Ты на мне женишься?

Дени смотрел на нее из-под полуопущенных ресниц.

– Ты прелестна, – сказал он.

Положив ее на траву, он снова обнял ее.

– Послушай, – сказала она. – Может, ты считаешь свой род слишком знатным? Мой отец богат. Он староста нашей деревни.

– Дорогая, я нисколько не высокомерен. Моя собственная прапрапрабабка была ведьмой. – Его зубы сверкнули в ослепительной улыбке. – Говорят, что мой прапрапрадед в конце концов привел ее в церковь на крестины их сына, и когда капля святой воды случайно упала ей на руку, бабка вылетела в окно.

– Не шути такими вещами, – содрогнувшись, сказала она.

– Я не шучу. Так сказано в семейных преданиях. Но я вообще не собираюсь на ком-либо жениться.

– Ты женишься на мне, – сказала она со спокойной уверенностью.

Он прижал ее руку к своей щеке.

– И ты можешь продолжить свой крестовый поход, – заметила она.

– Ох, замолчи, – попросил он. – Лучше поцелуй меня.

Солнце уже стояло высоко над горизонтом. Она высвободилась из его рук.

– Я должна идти домой, – сказала она. – Ты еще вернешься сюда?

– Завтра.

Девушка привела в порядок свое платье и отряхнулась.

– Только не завтра, – ответила она. – Это день святой Маргариты. Послезавтра, возможно.

– Что значит «возможно»?

– О… Я подумаю.

И она побежала вниз по склону.

– Все равно я не женюсь на тебе! – прокричал Дени ей вдогонку. Он перевернулся на спину и улегся поудобнее, с улыбкой глядя в небо.

* * *

Дневник Дени из Куртбарба. Отрывок 7-й.


Я узнал, что ее зовут Елена и ее отец, некий Франческо ди Гацци, был держателем земли феода Гаусельма да Раметта, одного из сицилийских баронов. Этот Франческо был довольно богат, имел немало наемных работников, которые возделывали его поля, и собственных вилланов, однако был низкого происхождения и не нес рыцарской службы. И таким образом я очутился в затруднении, ибо, клянусь душой, мне очень нравилась Елена и я с удовольствием проводил с ней время. Тем не менее я и думать не смел жениться на дочери того, кто в нашей стране был бы всего лишь грязным мужланом, к подметкам которого прилип коровий навоз. То я начинал подумывать об акрах земли, которыми он владел, и подсчитывать приблизительный годовой доход, но тотчас бранил себя за подобную глупость, поскольку, какое бы приданое он ни назначил Елене, землю он наверняка не давал за ней. Если держание было наследственным (о чем доподлинно мне известно не было, но я предполагал это), оно, без сомнения, в будущем перешло бы его сыновьям.

Всякий раз, когда мы встречались, она принималась снова уговаривать меня жениться на ней, и всякий раз я пропускал мимо ушей ее слова. Это нисколько не препятствовало нашим любовным шалостям, и даже прибавляло им некую пикантную остроту, как имбирь баранине, всегда пробуждая во мне новые ощущения. Иначе все стало бы слишком пресным на вкус в силу привычки.

Я говорил ей: «Ради Бога, дорогая, почему ты так настаиваешь на этом? Что ты находишь хорошего в браке с бедным трувером, если ты добиваешься своего с таким же пылом и настойчивостью, как епископ бенефиция[146].

На скудном французском, столь забавно звучавшем в ее устах, она отвечала, что я красивый мужчина и что она теперь не более чем служанка в доме отца, а хотела бы иметь свой собственный дом и быть себе хозяйкой.

И все бы ничего, если бы она вечно не заводила об этом разговор, убеждая улыбками и ласками или частенько переходя к злобным ругательствам и угрозам. Раз или два я не выдерживал и клялся никогда больше не ходить в тот языческий храм на вершине холма, где мы встречались. Но я не мог вынести воздержания так же, как, скажем, утерпеть и не помочиться, когда возникала такая потребность.

О наших свиданиях никто не ведал. Я больше не брал с собой Гираута, а просто закончил свою песнь и заставил его выучить ее. Я нисколько не сомневался, что Артур посмотрел бы на меня с высокомерным презрением, если б только узнал, где я провожу дни, и несмотря на то, что он не решился бы меня упрекать за это, я ни за что не признался бы даже ему. Что касается Елены, я не знаю, что она говорила своему отцу и братьям, но так или иначе она приходила каждый день на условленное место, и мы предавались развлечениям, пусть даже порой и недолго. Так продолжалось в течение почти двух недель, а затем наступило Рождество. На четвертое воскресенье Рождественского поста она не появилась, хотя я прождал ее до заката, и на следующий день, в канун Рождества, я вновь ждал ее напрасно. Я ушел разгневанный, дав себе торжественное обещание покончить с этим. И весьма вовремя, сказал я себе, ибо она очаровывала меня все больше и больше. Пребывая в смятенном состоянии духа, я мог ненароком ответить «да» на ее настойчивые просьбы.

В праздник Рождества король Ричард задал грандиозный пир в своей крепости «Разгром Грека», на который были приглашены все рыцари, лорды и знатные люди всей армии, будь то англичане, французы, пуатевенцы, норманны, анжуйцы или гасконцы. Их было бесчисленное множество, ибо несколько сот прибыло из Англии, и столько же с королем Франции, и еще почти двести человек из других земель. Всех рассадили в огромном зале форта (на самом деле изнутри форт представлял собой один большой зал, так как кухни находились на улице, под навесами, и не было никаких других служб и комнат). Я не берусь назвать количество столов, сооруженных из досок, положенных на козлы, с тем чтобы все гости могли чувствовать себя свободно. Вокруг, на лоне природы, пировали простые воины, поскольку король Ричард велел герольдам объявить, что каждый может получить свое от королевских щедрот. Погода стояла прекрасная и довольно теплая, так что лучники и копьеносцы, которым столом служила земля, не испытывали никаких неудобств. Все веселились в зале и под открытым небом, и могу поклясться, что на сорок миль вокруг не осталось ни одного живого быка или свиньи, а также ни одного фермера, который не пересчитывал бы королевские пенни и не порадовался бы от души в Рождество неистощимости казны Ричарда.

Нас, труверов, усадили всех вместе. Ричард показал, с каким уважением относится к нашему труду, ибо мы находились неподалеку от высокого стола, где восседали оба короля, а два оруженосца Ричарда наливали нам' вино и подавали воду для омовения рук. Таким образом Артур и я были разделены, поскольку он сидел ближе к концу одного из нижних столов, но у него нашлись друзья среди его соотечественников, и я знал, что он не одинок.

Вообразите только это великолепное зрелище, когда все блистательное собрание уселось за столы, толпы слуг и прислужников, одетых в яркие, разноцветные костюмы, и великое изобилие яств и вин. Все блюда и подносы, на которых подавали угощение, были золотыми или серебряными, а вино разливали из сосудов, инкрустированных драгоценными камнями и украшенных фигурками людей и животных. И каждый из гостей, пришедших на пир, получил кубок для вина: из золота, серебра, рога или дерева – в соответствии со своим рангом. И все унесли их с собой как подарок короля, поскольку Ричард считал потерянным тот день, когда он никого ничем не одарил.

Пока мы пировали, нас развлекали жонглеры и танцоры. Когда же трапеза завершилась, нам подлили еще вина, и король попросил нас показать свое искусство. И Понс спел голосом, весьма напоминавшим любовный зов быка, а Пейре Видаль заставил спеть своего жонглера, которого привез из Марселя, и тот действительно пел весьма неплохо. Потом из своего уголка, где он подбирал объедки, выступил Гираут, взял по моему приказанию арфу и спел мою новую сирвенту: «Когда донесся плач из Святой Земли». Он был подобен соловью, серый и неприметный, но медовая сладость его голоса исторгла слезы из глаз всех, кто его слушал, и когда он замолк, прогремели шумные аплодисменты, а меня восхваляли со всех сторон за превосходную песнь. Гираута заставили спеть еще, а я получил богатые дары, деньги, золотой кубок, золотое блюдо и даже не знаю, сколько сверх того.

Я вернулся со всем добром обратно в лагерь, а Хью Хемлинкорт и Артур составили мне компанию. Я хотел наградить Гираута, но не смог его разыскать. А теперь послушайте о том зле, которое было совершено, дабы осквернить этот святой день, так как ближе к вечеру какие-то моряки из Генуи и Пизы, разгоряченные вином, напали на караульных флота короля Ричарда и вступили с ними в сражение. И прежде, чем наступил конец битве, несколько человек было убито и многие ранены с обеих сторон.

Но это далеко не все. На следующий день страсти еще кипели, и моряки сошлись вместе, в количестве большем, чем прежде, отправились на пристань и начали осыпать караульных оскорблениями, и опять завязалась драка. И так уж выпало, что это происшествие имело для меня и благие, и дурные последствия.

В то утро я праздно сидел у палаток и смотрел, как Понс и Хью играют в кости с несколькими приятелями, среди которых находился молодой Жерве де Танкарвиль, уже завоевавший известность как неутомимый охотник за женщинами, поскольку до сих пор ему не попадались сарацины, чтобы пуститься в погоню за ними. Артур отправился в ту часть лагеря, где стояли палатки английских рыцарей, как и он, уроженцев Сассекса. В эту зиму он заскучал по родным местам и, как он признался, жаждал поговорить о вещах обыкновенных – пшенице, разведении скота и управлении поместьями.

Как раз тогда, когда мы так приятно проводили время, нашего слуха достиг отдаленный шум. Вскоре человек, знакомый нам – Балдуин де Каррео, рыцарь, весьма искусный во владении оружием и отличавшийся веселым нравом, – проехал мимо, громко смеясь. Я подошел к нему и спросил, что там такое происходит, и он ответил, что моряки снова при деле, отмечая по всему причалу Рождество Господа нашего с ножами, дубинками и мечами в руках. Еще раньше собралась толпа генуэзцев, и они с важным видом явились на причал, где расхаживали чванливо, показывали носы, плевали в сторону английских охранников, обзывали их хвостатыми и другими обидными прозвищами. Возможно, дальше этого дело бы и не двинулось, если бы не пришел, пьяно шатаясь, какой-то человек – говорили, что он норманнский менестрель, – и не начал горланить песню на итальянском языке, содержавшую строфы, весьма унизительные для жителей Генуи. И песня настолько их разозлила, что они дружно напали на него, а караул флота, увидев это, поспешил ему на помощь, и так началось сражение.

С тех пор как Гираут пел на пиру, о нем не было ни слуху ни духу, и я предположил, что речь, должно быть, о нем. Ибо если он обладал певческим даром, в равной степени он отличался талантом оказываться именно там, где начиналась драка. Поэтому я вскочил на коня и поскакал к берегу. На пристани царила полная неразбериха, многие пришли из лагеря поглазеть и посмеяться, и из-за их насмешек там и здесь возникали отдельные потасовки, подобно тому, как внезапно вспыхивает солома и скоро прогорает. Гавань в Мессине представляет собой длинную, изогнутую полосу земли, напоминающую серп, которая выдается далеко в море, образовывая обширную бухту, защищенную от ярости морских волн. Военный флот стоял на якоре с внутренней стороны, ближайшей к городу. Но с другого конца, являвшегося как бы ручкой серпа, были пришвартованы торговые корабли и другие, не из нашей флотилии. Сначала я проехал вдоль этой части гавани, расположенной напротив лагеря, и когда пробирался между низенькими рыбацкими лачугами, то неожиданно наткнулся на компанию французских лучников, которые гнались за каким-то человеком, избивая его своими деревянными луками, а некоторые даже наносили удары мечом. Человек был весь в грязи и истекал кровью, его плащ превратился в лохмотья, в руке он все еще сжимал эфес сломанного меча. К тому же было совершенно очевидно, что он не простой матрос, ибо на шее у него висела золотая цепь, а материя его изодранной одежды была хорошего качества.

Прежде всего я подумал о благоразумии, так как эта драка меня совершенно не касалась. Но один из лучников, подобравшись к бедняге вплотную, ткнул луком ему между ног и опрокинул на землю, а остальные, разразившись пьяным смехом, принялись пинать его. Созерцание их забав не доставило мне никакого удовольствия, и, пришпорив коня, я поскакал прямо на них. Они бросились врассыпную из-под копыт, но решили не сдаваться. Один или двое поспешно натянули луки, и тогда я закричал, что король Ричард едет сюда и за такие дела вытянет им шеи на виселицах. И такой трепет внушало одно его имя, что они исчезли без лишнего шума. Я поднял человека, которого они повалили, вытер ему лицо и спросил, как он себя чувствует.

Он ответил, что довольно неплохо, учитывая то обстоятельство, что его едва не прикончили. Он умолял меня препроводить его к дому некоего Тарена ди Арагона, купца из Мессины, где он остановился. Я посадил его на круп моего коня и, чтобы ему легче было держаться, поехал шагом, сжимая в руке меч на случай, если на нас нападут. Он указывал мне дорогу, и таким образом мы добрались до места – высокого дома, стоявшего на узенькой улочке. Все окна, смотревшие на улицу, были плотно закрыты, из глубины дома не доносилось ни звука. Я постучал в дверь, и кто-то вышел открыть ее, но, взглянув на меня с испугом, захлопнул бы ее снова, если бы человек, которого я привез, не прокричал что-то на сицилийском наречии. Тогда слуга широко распахнул дверь и поспешил помочь ему спуститься с коня. Поддерживая его с двух сторон, мы вошли в дом и поднялись по лестнице, очутившись в красивом, большом зале, изысканно украшенном, с гобеленами на стенах, креслами с кожаными сиденьями и огромными сундуками, покрытыми искусной резьбой. К нам вышел смуглый, крючконосый и бородатый человек, который, увидев моего попутчика, воздел руки и возопил, и некоторое время в комнате стоял такой оглушительный крик, что я был вынужден заткнуть уши.

Наконец спасенный мною человек повернулся ко мне и, взяв меня за руку, сказал, что обязан мне жизнью. По его словам, он был купцом из Генуи по имени Джан-Мария Скассо и прибыл сюда, дабы заключить кое-какую сделку с королем Ричардом. Услышав, что на пристани идет сражение, он испугался за свой корабль, который еще не разгрузили, однако, приблизившись к месту свалки, в толпе потерял двух своих слуг, а затем на него набросились лучники. Он спросил, какое вознаграждение я хотел бы получить. Но я в тот миг раздумывал, какая участь могла постигнуть моего бедного, глупого менестреля Гираута, и с поклоном ответил, что я не настолько жаден, чтобы взять деньги в уплату за жизнь человека, и помимо всего, должен идти. Он расцеловал меня в обе щеки и сказал, что буде мне когда-либо что-то понадобится, мне следует обратиться к нему или, если его будет трудно разыскать, к сему Тарену ди Арагону, его дорогому другу. Он жестом указал на бородатого человека, низко склонившегося передо мной. Тогда я подумал, что совсем не плохо иметь его в числе своих должников на случай какой-нибудь нужды в будущем, и на том расстался с ними.

Когда я вернулся на пристань, сражение уже прекратилось, так как оба короля вместе прискакали в гавань и положили конец резне. Я порыскал вокруг, расспрашивая всех встречных, но не сумел узнать ничего нового о Гирауте и в конце концов вернулся в лагерь. Не успел я позаботиться о своем скакуне, расседлать его и дать ему остыть, как ко мне подошел Понс с видом величайшего дружелюбия и взял меня под руку, приговаривая: «Милый, добрый Дени, разве мы не друзья?» Я насторожился и охотно подтвердил, что мы действительно долгое время были и остаемся друзьями. «Я так им и говорил, – заявил он, – и еще рассказал, как часто мы ели из одной тарелки и стояли горой друг за друга». Он засмеялся и продолжал: «И даже о том случае, когда я дал тебе на сохранение свои деньги, а ты надул меня». Я сказал, что сам прекрасно помню об этом и не сомневаюсь, что он не держит зла на меня, принимая во внимание, сколько раз я платил за его выпивку и ужин и как я даже пожертвовал своим кинжалом с мощами св. Себастьяна, спрятанными в рукояти, ради его выпивки в Руане. «Да, как хорошо иметь такого товарища, – вскричал он, – и мне отлично известно, что я могу положиться на тебя. Ибо видишь ли, я сел играть с Хью Хемлинкортом, и даю руку на отсечение, он заколдовал кости, так что расклад все время был в его пользу, а я глубже и глубже увязал в долгах и не знал, где мне найти залог, дабы продолжать игру. Правда, я знал, что если бы ты был рядом, то ничего не пожалел бы ради меня. Долго ли коротко ли, но я проиграл все добро, которое ты получил на пиру – золотой кубок, золотое блюдо, шесть колец, четыре нагрудных цепи, двенадцать брошей из золота и серебра». Он искренне расхохотался и сказал: «Эта шутка нас невероятно позабавила, и когда я об этом вспоминаю, то снова не могу удержаться от смеха. Но послушай, Дени, Бог свидетель, я отплачу тебе сторицей, ибо, в конце концов, это были всего лишь красивые безделушки, а вовсе не какие-нибудь серьезные вещи, которые могут поссорить друзей. Не думай, я бы ни за что не взял их у того, к кому не питал бы нежной привязанности».

Сначала я страшно разгневался и не знал, проклинать мне его или плюнуть, но, взглянув ему в лицо, открытое и привлекательное, исполненное добродушия, я не смог и сам не посмеяться над такой дружбой. И таким образом мы поладили между собой, однако я подумал, что да сохранит меня Бог от подобной дружеской привязанности в будущем или мне придется нищенствовать и питаться подаянием.

Что касается Гираута, то он вернулся через три дня. Весь покрытый рубцами и кровоподтеками, с лицом, распухшим до такой степени, что такой образины хватило бы на троих, он являл собой печальное зрелище. Поначалу он не хотел говорить, где пропадал все это время, но после того, как я обвинил его в том, что он стал причиной бесчинства на пристани, он поведал мне всю историю. На пиру король послал ему с пажем кувшин вина, и он удалился, чтобы насладиться угощением. Он так и сделал, осушив сосуд глоток за глотком, и от выпитого вина сознание его затуманилось. Он почти не помнил, что делал до того самого момента, когда матросы принялись избивать его. Он притворился мертвым и между ног дерущихся выполз из свалки. Затем прибыл Ричард и разнял сражавшихся. Несколько караульных притащили Гираута к королю, обвинив его в том, что он затеял свару своей песней. Однако король узнал его и приказал доставить в дом гофмейстера Сицилии, где Ричард жил до сих пор. Там его вымыли, одели в красивую одежду и заставили петь для обоих королей. Ричард осыпал его ласками и оказывал ему почести, наградил его подарками и положил спать в свою постель. Но затем в Гираута вселился бес, ибо, очутившись в королевской спальне, он не мог не протянуть руки к кое-каким побрякушкам, попавшимся ему на глаза. Когда это обнаружилось, от смерти его спасла только милость короля, которую он заслужил сладкоголосым исполнением нескольких песен трувера Блондела (так как Гираут знал не хуже меня, кто скрывался под именем Блондел). Поэтому его просто избили и вышвырнули из дома, и он считал, что ему еще повезло, раз его голова осталась на плечах. Это происшествие немного обеспокоило меня, поскольку я знал, как часто меняется настроение Ричарда. Я опасался, что когда-нибудь он может возложить вину за грехи менестреля на меня. Тем не менее я вновь взял Гираута на службу, поскольку мягкосердечный Артур попросил за него.

И теперь мне осталось лишь добавить, что в тот же самый день, в последний день 1190 года, когда я сидел в нашей палатке, описывая эти события в дневнике, который перед вами, появился маленький оборванец, загорелый и грязный. Несмотря на свою неопрятность, он держался точно юный лорд. С важным видом он вошел в палатку, уперевшись рукою в бок, и обратился ко мне: «Дени из Куртбарба?» Я ответил, что это я и есть, и он подал мне связку сухих листьев, нанизанных на прутик. Я хмуро посмотрел на него, вообразив, что он решил подшутить надо мной, и, вскочив на ноги, спросил: «Что это такое?»

«Каппари», – ответил он, гримасничая, как обезьянка, и дерзко протянул руку, требуя пенни…

* * *

Артур волновался. В течение многих недель Дени вел себя очень странно. Сам Артур не знал, как выразить свою тревогу словами. Наблюдая, как его друг бродит с отсутствующим взглядом, или слушая его бессодержательную и бессвязную речь, он много раз откашливался, готовясь задать некий прямой вопрос. Но всякий раз терялся.

Если бы Дени имел хотя бы отдаленное представление о том, что чувствовал его друг, он был бы изумлен. Он просто не осознавал, насколько странно его поведение. Он был поглощен мыслями о поэзии.

Он встречался с Еленой один, а иногда два раза в неделю. Они отказались от свиданий в разрушенном храме из-за погоды. Девушка показала ему дорогу к крошечной хижине, сложенной из камней и находившейся высоко в горах. Некогда там было жилище отшельника, пояснила она, настоящего святого, который много столетий назад приплыл на Сицилию, преодолев бурные волны в каменном гробу, и сотворив множество чудес, вознесся на небеса во время грозы. В этом уютном убежище Дени и Елена проводили время, занимаясь любовью и ссорясь.

На самом деле у них было очень мало общего, за исключением коротких мгновений плотского наслаждения. И тем не менее они не порывали связи. Она была гораздо глубже, чем примитивное утоление похоти. Для Елены Дени стал и целью, которую необходимо достигнуть, и препятствием, которое нужно преодолеть, – тем, с кем нужно сражаться и покорить. Он не был ее первым мужчиной – совокупление считалось делом настолько же естественным, как и дыхание, в ее суровом, скалистом крае, опаленном южным солнцем снаружи и вулканическим огнем изнутри. Но он был первым мужчиной, которым она захотела завладеть. Он представлялся ей столь же ценным предметом, как и святые мощи, чудным явлением из другого мира. Необыкновенная манера говорить, наклон головы, то, как его глаза вспыхивали или становились задумчивыми, – все это бесконечно восхищало ее. А кроме того, ей страшно надоело занимать в родительском доме место чуть выше простой служанки. Надоело слушаться приказаний своей матери. Надоело терпеть затрещины от отца – не имело значения, какими благими побуждениями он руководствовался. Она устала от своих двух братьев и их самодовольства, их тяжеловесных шуток и скотского поведения. Они искали ей мужа, но для большинства местных мужчин она считалась недостаточно покорной. Ей никогда не приходило в голову, как и всем, кого она знала, вести точный счет таким пустякам, как дни рождения; иначе бы она воскликнула, что ей уже девятнадцать лет, а на жизнь никаких перспектив. Ей представлялось, что, если она правдами и неправдами упросит Дени жениться на ней, все досадные мелочи, портившие ей жизнь, исчезнут.

Что же касается Дени, то он просто давно не имел женщин. Но более того, ему нравилось ее жизнелюбие, бурные проявления чувств и настроения, ее пылкая страстность. Он походил на человека, который день за днем ел жирное тушеное мясо и вдруг увидел у себя на тарелке свежий салат. О любви речи не было. Любовь – возвышенное чувство, которое надлежит приносить в дар идеальной возлюбленной. Тут была страсть, Елена пробуждала в нем вдохновение так же, как и чувственность.

Ибо его вдруг осенило, что возможно сочинить стихи как бы этой дикарке под стать. Ей не подходил поэтический строй кансоны или сложный размер аубады, в которой слово «восход» появляется через равные периоды, или замысловатые рифмы секстины, подобные изысканной вязи узоров восточного ковра. Нет, ничего такого, ничего из того, чему он когда-либо учился, за исключением, пожалуй, стихов, которые он однажды слышал в исполнении того менестреля – много лет назад в харчевне, когда дождь барабанил в ставни. Поэзия, построенная на просторечии, приправленная жаргонными словечками, отличавшаяся естественными рифмами. Естественная – именно! Это было точное слово, и оно характеризовало Елену.

Но как создавать «естественную» поэзию? Два слова противоречили друг другу по смыслу, как, например, в сочетаниях «светлая темнота» или «сухой дождь». Поэзия имела свою собственную природу, исходила из своих собственных законов, стояла чуть в стороне от реальной жизни, по существу как бы являясь ее отражением в золотом зеркале, представая в обличий более величавом и приукрашенном. Неспроста ее называли «искусством», наделяя таинственными свойствами.

Этот неразрешимый вопрос не давал Дени покоя, вытеснив из его головы все прочие мысли. Он испытывал небывалое счастье… или смятение.

У него ничего не получалось. Было достаточно просто позаимствовать фразы из повседневной речи, но он не мог заставить их звучать поэтически. Они никак не хотели ложиться на музыку, которую можно петь. Дени вынужден был возвращаться к известным формам: он начинал осваивать пустошь, а потом вдруг обнаруживал, что идет знакомой, хорошо проторенной дорогой, уступив требованиям рифмы или руководствуясь метрическими нормами. Вопреки всем его стараниям, в голове проносились отрывки чужих стихов; он спохватывался, замечая, что воодушевленно бормочет строки или целые строфы, а затем ломает голову, вспоминая, кому они принадлежат, ему самому или кому-то другому.


Повсюду радость вешняя светла,

Но свет любви затмить бы не могла…


Несомненно, это Бернарт де Вентадорн[147]. Как бы то ни было, это звучит совершенно невыразительно и бесцветно в сравнении с самой Еленой, которая полна жизни. Какими словами рассказать о ней?


Когда впервые вас я увидал,

То, благосклонным взглядом награжден,

Я больше ничего не возжелал,

Как вам служить – прекраснейшей из донн.


(Чьи это строки? Гильема де Пуатье? Определенно, нет. Пейре Видаля? Или его собственные?)

Это не годилось. Это никуда не годилось. Набор избитых фраз; они начисто лишены свежего дыхания жизни. «Наступает конец, ветер сметает все». Кто это написал? Ах да, разумеется, тот нищий менестрель из харчевни, и его тоже в конце концов смел ветер. К дьяволу все ветра, к дьяволу все метафоры, к дьяволу поэзию.

К концу месяца он сочинил четыре строки:


О, ветер западный, желанен твой порыв,

Чтоб ливнем кратким насладилась кожа!

Тогда, о Господи, любимую в объятиях укрыв,

Я снова поспешу возлечь на ложе.


Он напевал их про себя снова и снова. Он записал их на клочке бумаги и долго смотрел на них. Он даже не был вполне уверен, что в них есть какой-то смысл. Он подумывал показать их Пейре Видалю или Понсу, чтобы узнать их мнение, но мог предсказать их ответ: «Мой дорогой Дени, это не поэзия! Замысел, бесспорно, превосходный, но в конце концов…» Единственный человек, Арнаут Даниэль, понял бы, к чему он стремился, но Арнаут остался во Франции. Дени в отчаянии скомкал листок бумаги и выбросил его[148] и попытался выкинуть негодные вирши из головы. И после этого он очнулся и вновь вернулся к жизни, подобно медведю, почуявшему дуновение весны.

Он снова чувствовал вкус пищи и замечал, какая стоит погода. В его памяти образовались большие провалы за последние недели, и ему было интересно послушать новости, в основном несущественные: как Ральф де Кларо выпал из лодки во время рыбалки и утонул в бухте, как Ричард повесил одного английского рыцаря за кражу какого-то блюда у сицилийского аристократа, как Хью Хемлинкорт, поддавшись азарту, поставил на кон против одной-единственной монеты все свои трофеи, включая большую часть тех красивых вещиц, принадлежавших короткое время Дени, и проиграл. А также пришло известие, что королева Алиенор держит путь в Мессину, в январе переправившись через Альпы, невзирая на свой возраст – ей уже исполнилось шестьдесят девять, – и она везет с собой принцессу Беренгьеру, дочь короля Санчо Наваррского, прославленного победителя многих рыцарских турниров. Складывалось впечатление, что теперь неизбежно возобновление старых разногласий с королем Филиппом по поводу помолвки Ричарда с французской принцессой Алисией, сестрой Филиппа. По-видимому, королева Алиенор твердо решила, что Ричард должен жениться на Беренгьере, а что бы ни замыслила эта бодрая старуха, обожавшая интриги, обычно ее слово становилось законом для Ричарда. Судя по всему, король Филипп не имел бы особых возражений против этого брака. Однако Ричард получил сообщение, что дома возникли раздоры между правящим советом и его братом Джоном, и потому от него ждут, что он прекратит крестовый поход и вернется в Англию. Похоже, сказал Хью, что король Филипп склонен дать согласие на брак своего вассала Ричарда и Беренгьеры, но лишь при условии, что Ричард не прервет путешествие в Святую Землю.

– Ты считаешь, что он отменит поход после всех своих разговоров, обещаний, сбора денег на нужды войны и речей о полной победе над сарацинами? – переспросил Дени. – Я могу поверить многим басням о Ричарде, но только не этой.

– Сомневаюсь, что он намерен сделать что-либо подобное, – примирительно сказал Хью. – Для Ричарда дело жизни – доставить Филиппу столько хлопот, сколько возможно. Ведь у Ричарда есть главная цель…

– Что же это за главная цель? – полюбопытствовал Артур.

– Сделаться признанным предводителем крестового похода, – пояснил Хью. – И это все, что его заботит. Умный малый! Он понимает, что не должно быть двух вождей. Они будут все время тратить на споры, а отдавать необходимые команды будет некогда. Верно, армия Ричарда превосходит числом войско Филиппа, но когда мы подойдем к Акре, положение изменится. Вы слышали, там много воинов, еще не присягнувших никому, людей, сражавшихся в течение прошлого года, рыцарей, которые обзавелись домами за морем и делают ставку на победу. Дела там идут не слишком гладко. Кому-то придется взвалить на свои плечи тяжкое бремя. И Ричард полагает, что это именно его дело.

– И готовится к этому, подкапываясь под бедного Филиппа, – фыркнул Понс. – Филипп Ягненок! Половина его воинов уже начала думать, что Ричард – сеньор, а Филипп – его вассал. Ставлю сотню денье против пяти, что, когда мы доберемся до Святой Земли, король Ги вместе с Боэмундом и графом Триполи[149] и все прочие их сторонники под конец поклянутся в верности Ричарду.

– Принято, – немедленно откликнулся Хью. – Я ничуть в том не сомневаюсь, дорогой друг, но я не могу пропустить столь выгодное пари.

Он наградил Дени весьма чувствительным толчком в бок и подмигнул. Артур тряхнул головой.

– Но без сомнения, – сказал он, – Ги де Лузиньян – законный король Иерусалима. И также не вызывает сомнения, что если будет единственный командующий армией, то им должен стать он.

Он покраснел, пока произносил речь, так как Хью, Пейре Видаль и Понс дружно уставились на него, как на некую диковинку.

– Дитя, – промолвил Пейре Видаль, теребя кончик своей короткой бородки, – вы определенно найдете Святой Грааль[150], ибо вы чисты сердцем. Ги де Лузиньян король Иерусалима только номинально. Его притязания основываются на правах, полученных путем брака с Сибиллой, сестрой последнего короля Балдуина Прокаженного[151], умершего шесть лет назад. Но существует и другой претендент – единокровная сестра Сибиллы, Изабелла, которая вышла замуж за Хамфри Торонского. До сих пор Хамфри оставался верен Ги. Но я слышал, будто многие знатные рыцари в тех местах хотели бы, чтобы Ги лишился короны. Он никогда не сможет возглавить войска Англии и Франции – он даже не сможет усидеть на троне Иерусалима без сильной поддержки.

– Да, а по логике вещей Ричард окажет ему помощь, – вставил Хью. – Лузиньяны родом из Пуату. Можно сказать, что формально Ги является вассалом Ричарда.

– Боюсь, мне никогда не понять всех этих… этих интриг, – вздохнул Артур. – Я думал, что мы просто идем сражаться с неверными. И я не вижу причины, почему бы нам всего лишь не отправиться туда, напасть на них и разбить, и не важно, кто держит власть или кто возглавляет армию.

Пейре засмеялся, а Понс начал говорить:

– Вы невинны, точно…

Дени прервал его.

– Вы, как всегда, совершенно правы, Артур, – резко сказал он, поднимаясь на ноги. – Было бы гораздо лучше для всех нас, если бы мы помнили, что мы пилигримы, которые намерены спасти Гроб Господень. Боюсь, кое-кто из нас думает только о собственной выгоде.

– Дружище, – запротестовал Хью, – не нужно так сердиться. Мы все очень любим Артура. Боже милостивый, да мы жили последние две недели за его счет. Мы не собирались его оскорблять. Но ты знаешь не хуже нас, что война – это вовсе не подвиги странствующего рыцаря. Спасение Гроба Господня? Полная брехня! И наверняка ты сам не намерен повернуть назад, не имея ничего после всех невзгод, кроме отличительного знака пилигрима. Ты будешь им хвастаться, а?

Настала очередь Дени покраснеть.

– Не в том суть, – огрызнулся он. – Суть в том… Да к черту все! Только оставьте его в покое. Он прав. И он стоит большего, чем все мы, вместе взятые.

Засунув руки за пояс, он свирепо посмотрел на них.

– Успокойся, Дени, – с улыбкой промолвил Понс. – Никто из нас не станет спорить. Он действительно стоит гораздо большего, чем мы.

– Правда… Я говорю… – пробормотал Артур.

– Ох, ладно, Артур, – поворачиваясь, сказал Дени. Он понял двусмысленность замечания Понса и осознал тщету дальнейших разговоров. – Пойдемте погуляем. Я хочу поговорить с вами.

Они вдвоем миновали палатки и вышли из лагеря, медленно направившись к берегу. За их спинами вздымались ввысь крутые, изрезанные складками горы, окаймленные рядами домов, серых, белых и ярко-розовых, с красными или коричневыми крышами. Перед ними расстилалось бирюзовое море, без устали бившееся о скалы. Оно швыряло брызги, сверкавшие, как драгоценные камни, и хлопья перламутровой пены к ногам грубых рыбаков. Сотни чаек, точно клочки обуглившейся по краям бумаги, вились над качающимися мачтами кораблей, стоявших на якоре.

Некоторое время они просто стояли и любовались видом. Дени бросал в воду один за другим обточенные морем камешки. Артур, усевшись верхом на просоленную корягу, откинулся назад и отрешенно всматривался в золотистую дымку, застилавшую ему и море, и небо.

– Похоже, я утратил связь с живым миром, – заговорил наконец Дени.

– Ох, не знаю, – сказал Артур.

– Вы, должно быть, беспокоились обо мне. Наверное, я бродил, словно во сне.

– Вы и в самом деле казались слегка потерянным. У вас… э-э… все в порядке?

– Все замечательно. Видите ли, я сочинял стихи. – Он искоса взглянул на друга. – Это правда, то, что сказал Хью?

– Что? Я не понимаю, что вы имеете в виду?

– Вы совершенно не умеете лгать. Вы знаете, о чем я. Они все это время жили за ваш счет?

– Ну, нет, не совсем, – смущенно сказал Артур. – Только, поймите, у Понса не было денег. Казалось, что и у Пейре Видаля их нет, а после того, как Хью потерял все, поспорив с кем-то, что выкинет три раза подряд орла…

– А я находился в полном оцепенении. И потому вы платили за все. Это так?

Артур прямо посмотрел ему в лицо.

– Разве я мог допустить, чтобы вы все голодали?

Дени фыркнул.

– Возвращаемся в лагерь, – неожиданно заявил он.

– Что вы намерены делать?

– Я намерен навестить моего сеньора и покровителя, короля, – сказал Дени. – Возможно, он захочет послушать песнь.

Он сел на коня и поехал к замку, где жил Ричард. По дороге он репетировал свою речь, бормоча себе под нос: «Милорд, вы обещали, что я буду получать восемь пенсов в день… Подарка в пятнадцать серебряных марок хватило ненадолго… Не расточителен… Обещать и не исполнять… Расходы, лошади, струны для арфы.., » Все его доводы звучали не очень убедительно. Хотел бы он знать, куда на самом деле ушли деньги? Похоже, они текут сквозь его пальцы, словно тонкий песок. Чем ближе он подъезжал к замку, тем все меньше оставалось у него уверенности. К тому времени, когда он достиг цели, он желал более всего на свете найти какой-нибудь благовидный предлог, чтобы повернуть назад.

Он отдал поводья конюху и только начал подниматься по лестнице, как из дома вышел Ричард, одетый в короткую зеленую охотничью тунику, отороченную горностаем и с воротником из такого же меха. Кожаная шапка, завязанная под подбородком, скрывала его рыжевато-каштановые волосы. Он похлопывал по колену перчатками, которые держал в руках, и над чем-то смеялся вместе с полудюжиной рыцарей, сопровождавших его.

Дени отступил назад, испытывая огромное облегчение, поскольку явно не стоило обращаться к королю, когда тот собрался уезжать. Но Ричард заметил его и подозвал. Дени приблизился и низко поклонился.

– Так-так, мой дорогой Райньер, я не видел тебя много недель, не так ли? – сказал Ричард. – А как поживает твой проклятый менестрель, тот самый, который не мог не протянуть рук к чужому добру?

Дени пробормотал, что выпорол Гираута за его грехи.

– Уверен, тебе, должно быть, хорошо жилось последний месяц благодаря его воровству, – весело заметил Ричард. – Как вам это понравится, господа? Он сделал своего менестреля ручной обезьяной-воровкой! Тебе стоило бы купить малого, Лестер. Это ведь одного из твоих парней я повесил за воровство? Тем не менее отдадим должное мошеннику, он поет как ангел. Какие новые песни ты приготовил для меня, Дени? Неважно… Я услышу их вечером. Едем с нами, мы собираемся покататься.

Широко шагая, он двинулся дальше, а Дени, не знавший, то ли ему радоваться этому знаку благоволения, то ли опасаться злоречия Ричарда, присоединился к свите. Кое с кем он был знаком достаточно близко и, когда все сели на коней, поехал вместе с Балдуином де Каррео, молодым человеком с открытым, жизнерадостным лицом и кудрявыми светлыми усиками. Хотя тот едва вышел из юношеского возраста, но уже стяжал себе славу, отправившись в одиночку в Испанию сражаться под знаменами Кастилии против грозного Юсуфа Альмансора[152]. Он был посвящен в рыцари на поле брани королем Альфонсо[153] и возвратился, чтобы служить Ричарду; богатые трофеи, которые он привез домой, вполне обеспечивали ему образ жизни, подобающий рыцарю. Он был наделен невероятной силой, имел кулаки величиной с палицу и был так же добродушен, как и глуп.

Ему весьма польстило, что Дени составил ему компанию, и он как мог поддерживал беседу. С удовольствием глядя на Дени голубыми, чуть навыкате глазами, он спрашивал:

– Э-э… а… трудно сочинять песни? Сколько нужно времени, чтобы написать одну? Э-э… а… однако как вы придумываете рифмы к словам?

Дени старался отвечать ему самым простым языком, тогда как Балдуин с напряжением следил за движением его губ, словно глухонемой, и восклицал:

– Честное слово? Не может быть! – А иногда употреблял и более пространные выражения, которым научился во время пребывания в Испании.

Вдоль восточного побережья острова проходила всего одна дорога – изрытый колеями проселок, тянувшийся по всему берегу от Мессины, мимо дюжины селений до Сиракуз. Несколько извилистых козьих троп ответвлялись от главного пути, поднимаясь в горы к дальним деревушкам, затерянным в скалах. Некоторое время Ричард вел отряд по основной дороге, но на пересечении с одной из таких горных тропинок они остановили лошадей, так как им навстречу с холма медленно спускался отряд французских рыцарей под предводительством графа Неверского. Одни были вооружены пиками, другие короткими луками, а через луку седла одного из охотников была перекинута туша дикой свиньи.

– Боже милостивый! – весело воскликнул Ричард, разглядев добычу. – Что у вас там, один из местных мужланов?

– Мы получили бы больше удовольствия, если бы это было так, – усмехнулся граф. – Мы облазили вдоль и поперек чертовы горы, и ни разу нам не попалась ни одна тварь, на которую стоило бы поохотиться. От отчаянной скуки Гильем только и подцепил вот этого поросенка.

– Куда надо ехать, чтобы затравить кабана? – быстро спросил Ричард, и все от души расхохотались. – Поехали с нами, – продолжал король. – Мы доберемся до того огромного утеса, который выдается в море, а затем возвратимся в мой замок и выпьем вместе вина.

Они рысью поскакали дальше, объединившись в одну компанию. Спустя некоторое время Ричард повернулся в седле:

– Дени, дорогой, подъезжай поближе и спой нам песнь.

Дени поехал рядом с королем.

– Ради Бога, что-нибудь поживее, – попросил граф Неверский. – Мы просто умираем от безделья. Спой нам песнь, где были бы сражения – одну из старинных лэ[154].

– Очень хорошо. С вашего позволения, милорды, я спою вам отрывок из баллады о Роланде и Оливье. Прошу о вашем снисхождении, так как у меня нет с собой ни арфы, ни виолы.

Он нахмурился, собираясь с мыслями, а потом спел им стих о том, как граф Роланд, стоявший во главе арьергарда императора Карла Великого, остановил огромное войско мусульман, напавших на него в Ронсевальском ущелье. Трижды его близкий друг Оливье просил его протрубить в боевой рог, позвав им на помощь войско императора, и трижды Роланд отказывался, молвив: «Никогда франкам не придется устыдиться моего имени, никто никогда не скажет, что Роланд испугался неверных». И они сражались, двадцать тысяч против ста тысяч, пока все из арьергарда не полегли мертвыми: архиепископ Турпен, Ансейс, герцог Беренгьер и все самые доблестные воины франков и с ними Роланд, бросившийся на свой меч.

Когда он замолчал, воцарилась тишина, которая лучше аплодисментов, и глаза многих увлажнились.

Граф, вздохнув, сказал:

– Ты пел прекрасно, сэр Дени, прекрасно. Не помню, когда еще я был так взволнован.

Ричард наклонился с седла и похлопал Дени по колену.

– Не представляю, зачем ты возишься со своим жалким менестрелем, – заметил он. – Твой собственный голос достаточно хорош и сладкозвучен.

– Благодарю, милорд, – отозвался Дени.

– Лично я всегда считал Роланда дураком, – сказал Ричард, качая головой. – Если бы он был одним из моих рыцарей, никогда в жизни я бы не доверил ему арьергард. Отказ позвать на помощь, когда противник превосходит его числом, просто нелеп.

– Но он был храбрецом, – возразил граф. – Он был преисполнен мужества. Вы же не станете утверждать, что рыцарь не должен обладать мужеством.

– Граф, – ответил Ричард, смерив его ироническим взглядом, – человеку, который вступает в бой, необходимо сохранять хладнокровие и здравомыслие. Мужество ничего не стоит, когда оно сочетается с глупостью. Если бы Роланд послушался совета своего друга Оливье и тотчас затрубил в рог, Карл Великий поспешил бы назад со всем войском и развернулось бы блестящее сражение на равных, так что доблестным рыцарям франков не пришлось бы погибать без пользы, а Карл Великий не потерял бы весь арьергард. Двадцать тысяч воинов! Что бы я мог сотворить с двадцатью тысячами! Несомненно, мой дорогой Невер, ты не думаешь, что Роланд доказал верность своему сеньору, пустив на ветер столько жизней из одного лишь тщеславия?

Лицо графа стало пунцовым.

– Милорд, я не привык, чтобы меня учили, как надлежит вести себя рыцарю, – твердо сказал он.

Ричард улыбнулся своей самой чарующей улыбкой и, перегнувшись через лошадь Дени, дотронулся до руки графа.

– Даже король не осмелится наставлять тебя в том, мой друг. Для всего войска ты образец рыцарской чести.

Граф был явно польщен.

– Тем не менее в самой песне сказано: «Роланд был смелым, Оливье был мудрым», – добавил Ричард. – И это в точности выражает мои чувства. Совершенный рыцарь может быть порывистым, упрямым, дерзким, если хотите, но совершенный полководец должен быть осмотрительным и мудрым и знать, когда лучше рискнуть, все поставив на кон, а когда отступить. Мужественно встретиться с врагом лицом к лицу – да, это подходящая тема для старинных лэ, это прекрасно и благородно! Но выигрывать сражения – совсем иное дело. И долг полководца как раз выигрывать битвы, а не вызывать восхищение.

Дени, слушавший очень внимательно, был глубоко тронут. Когда Ричард пребывал в таком настроении, он был неотразим.

– Милорд, – сказал Дени, – прошу прощения за то, что вмешиваюсь, ибо я ничего не понимаю в военном деле. Вы правы! Но, безусловно, Роланд был далеко не дураком, даже не доблестным дураком. Я пел песнь о нем столько раз, что уже и не помню, сколько именно, и тем не менее до сих пор никогда не понимал ее истинного смысла.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Ричард.

– Роланд был честным вассалом, – горячо сказал Дени. – То, что он сделал, он сделал не ради тщеславия, но из любви к своему сеньору. Не правда ли? «Я никогда не посрамлю мужество франков», – молвил он. Не о своей чести, но о чести Карла Великого, своего сеньора – вот о чем он более всего заботился. Да, возможно, он поступил глупо. Но человеку надлежит твердо знать одну вещь: как умереть во имя верности. Смерть стоит немногого. Но умереть достойно – о, это опять-таки совсем иное дело.

Он замолк, пораженный собственными словами. У него за спиной раздался одобрительный шепот нескольких рыцарей, ехавших достаточно близко, чтобы расслышать его речь. «Боже мой, – подумал он, – я заговорил как Артур. Должно быть, его блажь заразительна».

Но несмотря на весь свой скепсис, он не мог скрыть восхищения королем. Ричард посмотрел на Дени.

– О, стало быть, ты знаешь, что такое верность, Дени? – мягко спросил он.

Дени встретил пристальный взгляд короля. Внезапно они одновременно улыбнулись друг другу. И он сказал, более легкомысленным тоном:

– Надеюсь узнать, если вы станете моим наставником, милорд.

У него возникло такое чувство, словно они обменялись какими-то тайными посланиями, смысл которых не слишком понятен им обоим.

Потом Ричард сказал, глядя в сторону:

– Я могу научить тебя вот чему: верность и любовь следуют рука об руку, и два этих чувства – жестокие надсмотрщики. Они чаще награждают тебя ударами и пинками, чем подарками. И достаточно ли в тебе мужества, чтобы выдержать это? – И уже тише добавил, будто обращаясь к самому себе: – Но есть ли такое мужество в ком-нибудь?

Некоторое время он ехал молча, низко опустив голову. У поворота дороги он был вынужден остановить коня, резко натянув поводья, так как навстречу ехала повозка. Ричард посторонился, встав на обочине, остальные всадники расступились, пропуская повозку. Это была ярко раскрашенная деревянная тележка, одна из тех, что полюбились сицилийцам с древнейших времен. Ее тащил терпеливый ослик. Правил телегой местный житель, угрюмо и опасливо уставившийся на рыцарей. Повозка была нагружена длинными стеблями тростника или камыша, с тугими стеблями и пушистыми головками, похожими на кошачьи хвосты. Им обычно покрывали деревенские постройки.

– А! Сейчас мы немного развлечемся, – неожиданно воскликнул Ричард. Он вытянул вперед руку, велев крестьянину остановиться. – Вот, tu… vorrei che… vendre…[155] весь воз камыша. Черт побери, ты не говоришь по-французски? – он вытащил маленькую золотую монетку, террин, и подбросил ее на ладони, другой рукой указав на тележку.

– Хотите купить? – хрипло проворчал крестьянин и передернул плечами. – Берите. – Он выхватил монету, моментально припрятал ее и быстро свалил камыш с телеги, гримасничая от несказанного удивления.

Никто не поверит в такую историю, когда он вернется домой. Он ждал, что его разрежут на куски или, по крайней мере, сбросят со скал в море, а вместо того они дали ему террин за кучу тростника. Это только подтверждает, что никогда нельзя сказать заранее, как поступят чужеземцы; они все сумасшедшие, иначе не были бы чужеземцами.

После того как он уехал, король сказал:

– Пожалуйста, не смотрите с таким удивлением, господа, мы не собираемся строить шалаш. Разве вы не помните, в какую игру мы обычно играли, когда были детьми? «Всадники с копьем» и «рыцари»? Давайте устроим состязание.

Он свесился с седла и, подхватив один стебель камыша, начал размахивать им, будто копьем.

– Кто против меня? – закричал он.

Посмеиваясь и обмениваясь шутками, словно мальчишки, рыцари последовали его примеру. Рассеявшись вдоль дороги по пологому склону холма, они принялись атаковать друг друга, нанося удары игрушечными копьями, притворялись, что падают раненными, свешивались с седел, испускали победные кличи при метком попадании.

Дени вступил в поединок с Балдуином де Каррео, стебель которого оказался слабее и сломался у него в руках почти у основания.

– Вы меня победили, – засмеялся он. – Уступаю оружие и доспехи.

– Я недооценивал свою силу, – усмехнулся Дени.

Балдуин вытер пот со лба. Дени, прикрыв глаза рукой от солнца, огляделся вокруг, чтобы найти короля. Ричард оставил графа Неверского, которого только что победил, и, вооружившись свежим стеблем камыша, повернулся лицом к молодому человеку с бычьей шеей и ярко-рыжими волосами, чья туника была испещрена кричащими красными и белыми полосами. Таким образом обыгрывалось его имя, ибо то был Гильем де Барре[156] – французский рыцарь, которому весьма благоволил король Филипп.

Дени был с ним знаком. Он стоял во главе французских сил в Шатору, когда Ричард осадил город. В тот самый день Дени спас королю жизнь. Чуть позже де Барре удерживал Ман, когда король Генрих воевал с французами, был захвачен в плен Ричардом, но нарушил данное им честное слово больше не принимать участия в военных действиях и бежал. Ричард поклялся, что никогда не простит его, и тем не менее здесь они сошлись в веселом поединке. Дени улыбался, размышляя о том, как благодаря крестовому походу был положен конец многим ссорам подобного рода.

Ричард и Гильем рысью поскакали навстречу друг другу и ударили своими стеблями. Камыш Ричарда сломался, и Гильем, усмехнувшись, слабо уколол его в грудь. В его ухмылке была лишь слабая тень, намек на превосходство.

Лицо короля мгновенно изменилось. Оно побагровело, налившись кровью, глаза остекленели и заполыхали огнем. Он погнал коня на Гильема. Они сошлись, нога к ноге, и Ричард замахнулся рукой. Он с силой нанес удар предплечьем, словно дубиной, отчетливо послышался глухой треск. Французский рыцарь покачнулся, но удержался в седле. Защищаясь теперь уже измочаленным стеблем, он хлестнул им Ричарда по лицу.

Все просто окаменели. Улыбка Дени застыла на губах.

Один из английских рыцарей ринулся вперед, восклицая:

– Милорд, милорд! – Он безуспешно старался удержать коня Ричарда за поводья.

– Пусти меня! Я убью его! – пронзительно закричал Ричард.

Он снова ударил де Барре и попытался сбросить его с лошади. Не помня себя от ярости, он вопил, будто женщина, и половина его ударов не достигала цели.

Граф Неверский подъехал к де Барре. Он схватил за повод его коня и оттащил от Ричарда ценой огромных усилий. Эрл Лестерский приблизился к Ричарду с другой стороны и заговорил с ним, понизив голос. Ричард откинулся в седле.

– Подлый, грязный предатель! – кричал он. – Сукин сын! Клятвопреступник! Я кастрирую его. Я вырежу его сердце. – Он слепо шарил рукой, нащупывая кинжал.

– Милорд, в самом деле… опомнитесь, – выдохнул эрл.

Ричард хватал ртом воздух, словно задыхаясь. Сквозь стиснутые зубы он прошипел, обращаясь к де Барре:

– Убирайся с моих глаз. Если я еще когда-нибудь увижу тебя, тебе придет конец.

Де Барре был бледен и находился в каком-то оцепенении. Он бросил быстрый взгляд на графа Неверского. Граф коротко кивнул. Де Барре поворотил коня и ускакал прочь. Граф открыл рот, словно собираясь что-то сказать; потом он безмолвно подал знак остальным французским рыцарям и, поклонившись Ричарду, покинул поле боя.

Ричард обмяк, руки его повисли. Взгляд потух и сделался безжизненным. Спустя какое-то время он произнес бесцветным голосом:

– Едем.

Он медленно поехал вверх по дороге, свита последовала за ним. Дени остался на месте, в одиночестве.

Только что обретенное чувство удовлетворения раскололось, как яичная скорлупа. В его ушах еще звучал истерический визг Ричарда; перекошенное лицо короля стояло перед глазами.

«Любовь, – повторил он про себя, – и верность? О, это уже слишком».

Он пришпорил коня. Тот осторожно ступал по сломанным стеблям камыша. «Тростинка – неужели это все, что я есть? – с горечью размышлял Дени. – Не слишком прочная опора. Честный вассал. Достаточно ли в тебе мужества? Есть ли оно в ком-нибудь?»

Он чувствовал во рту противный привкус желчи. Взбираясь на холм, он понукал коня. Там, высоко в горах, недалеко отсюда, находился разрушенный храм, где он посидит в тишине и, возможно, избавится от тягостных мыслей.

– А за своими деньгами придешь в другой раз, – сказал он вслух.


Храм спокойно взирал на море, незыблемый, позолоченный лучами заходящего солнца. Так же он смотрел на прибытие кораблей из Карфагена, римских парусных судов, византийских, сарацинских и норманнских челнов с фигурами драконов на носу. Дени прошел к скалистому пику, с которого была видна крыша дома Елены. Он постоял там некоторое время, потом вскарабкался по склону расселины, где Гираут стянул у нее корзинку, улыбнувшись при воспоминании об этом. Наконец он поднялся к ступеням храма и сел на плиты, опустив подбородок на руки.

Почему его должны волновать вспышки неукротимой ярости короля? Ему и раньше доводилось видеть, как тот теряет самообладание, причем совершенно внезапно. Разве не говорили, будто Плантагенеты являются прямыми потомками дьявола? Долг вассала состоит в том, чтобы быть послушным, принимать милость и немилость, не думая ни о чем, кроме верности.

Он пожал плечами. «Я не его вассал, – сказал он себе, – пока нет».

Накануне отъезда из Везеле, когда он согласился поступить на службу к Ричарду на срок крестового похода, он вместе с остальными преклонил перед королем колени и поклялся защищать его и принимать его сторону, не делать ничего в ущерб ему и последовать за ним на войну. Подобные клятвы были весьма распространенными во многих частях Франции, но, строго говоря, это нельзя назвать оммажем, то есть клятвой верности сеньору.

Но разве не было другой клятвы, данной и принятой молчаливо, когда они обменялись взглядами не больше часа тому назад? Он раздраженно вскинул голову. Возможно, король вообще не испытывал в тот миг никаких добрых чувств. Если клятва служить королю не подразумевает никаких уз верности, помимо участия в походе Ричарда в Святую Землю, почему он вообразил, будто один взгляд и несколько туманных слов имеют какое-то особое значение?

«Как бы то ни было, всякая клятва – это всего лишь несколько слов», – сказал он себе, криво усмехаясь.

Его конь, щипавший траву чуть поодаль, беспокойно дернулся. Дени вскочил на ноги. Там стояла Елена, немного запыхавшаяся после стремительного подъема на гору.

– Я заметила тебя на скале, – сказала она. – Я поняла, что это ты. Я была не занята. Я подумала – поднимусь быстренько и посмотрю.

Он бросился к ней почти бегом. Схватил и притянул к себе, уткнувшись лицом в ее шею.

– О Боже! – пробормотал он. – О Господи, ну и дела.

Она слегка отстранилась.

– Что случилось?

– Я ошибался. Знаешь, у короля Ричарда действительно есть хвост. – Он отрывисто рассмеялся.

Ее глаза расширились.

– Ох, нет, я просто пошутил. Пошутил! Но он дьявол. Клянусь. Я видел, как он сегодня впал в безумие.

– Он хотел ранить тебя? – спросила она.

– Ранить меня? Ранить меня? Господи милостивый и всемогущий, я боюсь его до смерти! И в то же самое время я никогда не испытывал такой любви к человеку – нет, не любви, благоговения. Да, именно так. Бывает миг, когда ты чувствуешь, что на свете нет, не было и никогда не будет короля, подобного ему, великого как божество. А в следующую минуту ты теряешь голову от страха перед лицом его очевидного безумия.

Он отпустил девушку и беспомощно посмотрел на нее.

– Ты не понимаешь, о чем я говорю, нет? Господи, я бы хотел бежать отсюда. Но я не могу уехать.

– Нет? – Она заулыбалась.

– Нет. У меня есть друг, человек по имени Артур Хастиндж. Он не захочет бросить крестовый поход, а я не могу бросить друга. Он совершенно слепой. Я не смею бросить его. В любом случае, если бы я так поступил, я никогда не простил бы этого себе.

– О! Мужчина, – глухо сказала она. – Я думала…

– Прости, – сказал он. – Я не имел в виду тебя. Я хотел бы, чтобы так было.

– Ты хотел бы, – топнув ногой, воскликнула Елена. – Ты хотел бы. Ты обращаешься со мной как со шлюхой. Ты используешь меня. Я должна бегать на свидания с тобой потому, что ты хочешь этого. Я ложусь и расставляю ноги и на прощание с благодарностью целую руку. И это все, да? Этого довольно?

– Елена, – сказал он, стараясь сдержаться, – не будем ссориться. Нет причины начинать снова обсуждать все это…

– Нет причины? – возвысила она голос. – Какой причины? Ты любишь мужчину, да? Он лучше меня. Двоих мужчин. Ради мужчины ты готов приехать или уехать, остаться или нет – ради мужчины, мужчины! Женщины тебе недостаточно!

– Заткнись, сука, – рявкнул он.

– Скотина! Животное! – завопила она по-итальянски. Она налетела на него как гарпия[157]. С хриплым визгом она вцепилась ему в волосы, расцарапала лицо ногтями и, наконец, повиснув на нем, впилась зубами в ухо, насквозь прокусив мочку. Он ошеломленно зажал рану рукой, отпихивая девушку другой. Кровь текла сквозь его пальцы…


…и ухо болело невыносимо. Но хуже боли было порочное наслаждение.

Дени вспоминал… Ему было восемь лет…


«Эй, ты, как там тебя, подержи этот моток шерсти… Подойди, дитя, подержи мою скамеечку, мою работу мою иголку…» Там холодные, темные углы залов, где можно спрятаться. Там кухня, жаркая и дымная, точно фреска с изображением ада на стене часовни, но полная сладких утешений. Там надо стоять за спинками кресел, пока не затекут ноги, и быть готовым услужить. Там неожиданные шлепки, которые сыпятся со всех сторон. Там одиночество, утрата теплой постели и материнских объятий. Там запахи и вонь конюшни, готовящейся пищи, мочи и шерсти, сопревшей соломы, которая служит постелью. Закрытые ставни зимой и дымящиеся навозные кучи летом. Там железо, которое надо чистить стертыми пальцами. Сухие травы, аромат которых ласкает… и время от времени небрежные проявления нежности – ничего не стоившие подарки.

Голос капеллана Феликса монотонно гудит над их смиренно опущенными головами:

– Но именно так вы познаете законы рыцарства, пройдя через тяготы жизни в услужении. Ваш день придет, молодые люди, vel qui tibi offemnt hoc sacrificium laudis[158], именно так вы принесете себя в жертву Божьему умыслу, препоясанные мечом справедливости. Поэтому вы должны научиться смиренно нести службу теперь, чтобы позже вы могли стать строгими, но добрыми господами.

– Его единственный господин – лук, – давясь от смеха, прошептал Бальан. – Старик Луковая Голова.

Дени со страхом поднял глаза на Бальана: тот был старшим из пажей, почти оруженосцем, ему исполнилось тринадцать.

– Что ты смотришь, сопляк? – спросил Бальан. Ужас пронизал Дени, словно стальной клинок.

А вот другое видение: тот вечер, когда в замок Бопро приехал прославленный трувер. Он поет песнь о Журдене де Блеви. Есть в этой песне нечто, пугающее Дени. Он не в силах слушать, но слушает; он зажимает руками уши и вновь слушает; он хочет убежать из комнаты, но не может пошевельнуться. Слезы льются у него из глаз, и он горько плачет, сидя на полу вместе с другими пажами.

А позднее, в своем углу зала, отгороженном ширмами, где пажи перешептываются и хихикают, устраиваясь на ночь, точно мышки, Бальан, нависая над ним, говорит:

– Почему ты так ревел?

– Не знаю, – отвечает Дени.

– Лучше скажи мне.

– Не знаю, – шепчет Дени и начинает плакать, подавленный чувством ужасающего одиночества среди этих чужих людей.

– Плакса. Посмотрите-ка на него – маменькин сынок.

Бальан хватает Дени за ухо и начинает крутить его. Дени пытается вырваться, но от этого ему делается еще больнее.

Бальан обращается к другому взрослому мальчику:

– Дрю, Дрю, хватай за ухо и держи поросенка. Так, как держат свиней. Мы заставим его подрасти. Он быстро вырастет.

Крик застревает у него в горле. Остальные медленно подкрадываются поближе, обступают его и завороженно смотрят. их глаза блестят в полумраке. словно у хищных зверьков. Дрю крепко держит Дени за другое ухо, тогда как Бальан задирает его рубаху.

– Нет, не надо, – умоляет Дени. – Не делай этого. Пожалуйста, пустите меня.

Бальан наклоняется над ним. У Дрю острые ногти, и он пронзительно визжит от возбуждения.

Боль в ухе позабыта.

Ее сменяет удовольствие, постыдное, греховное наслаждение, тайное, болезненное и утешительное…


…Он грубо оттолкнул Елену с такой силой, что она пошатнулась и едва не упала.

– Убирайся, ты, сука! – зарычал он. – Проклятая бестия, ты прокусила мне ухо. Чтоб тебя черти взяли, отойди от меня.

Они часто ссорились и раньше, но впервые его лицо выражало ненависть. Он почувствовал к ней сильнейшее отвращение, подобное тому, какое вызывают у человека змеи.

Она вскинула руку, словно защищаясь от удара. Ее лицо покрылось мертвенной бледностью. Она оскалила зубы, подбородок ее был выпачкан кровью, а волосы космами свисали на лоб. Она походила на ведьму и выглядела так ужасно, что Дени невольно отступил.

Она сплюнула на землю ему под ноги.

– Мои братья… Они убьют тебя, – сказала она. – Я скажу им, что беременна от тебя.

Она повернулась и оставила его в одиночестве истекать кровью.

В течение нескольких последующих дней Дени ходил, пребывая в постоянном страхе за свою жизнь. Впрочем, бывали минуты, когда он едва ли не с радостью думал о смерти. Его одолевали приступы острого недовольства собой, жалости к Елене и угрызения совести. Однако она его ранила: ухо распухло и очень болело, и на мочке наверняка останется шрам. Но он не хотел жениться на ней. Он ходил по лагерю всегда настороже, крадучись, не выпуская из рук оружия.

Постепенно он начал забывать ее, стал меньше беспокоиться о своей безопасности и осмелел настолько, что перестал пугаться теней и внезапных шорохов. «Все кончено», – говорил он себе. Естественно, что ее первым порывом было пригрозить ему, точно так же, как и ее первым движением в самом начале их романа было воткнуть в него нож. Тогда она не собиралась исполнить угрозу.

Его жалость вылилась в то, что он стал раздавать пенни нищим, снисходительно поглядывал на ребятишек, которые вились стайками вокруг лагеря в ожидании подачек, и начал подумывать о том, чтобы помочь ей смириться с обстоятельствами, послав немного денег. Но только если бы это удалось проделать тайно, не рискуя навлечь на нее гнев семьи. Он не осознавал того, что всего лишь ищет способ успокоить свою совесть: подобный поступок казался ему вполне достойным, выражающим раскаяние. Он решил навестить купца Тарена ди Арагона, друга того самого генуэзского дельца, жизнь которого он спас в день, когда произошли беспорядки на пристани. У Тарена, сицилийца мавританского происхождения, должно быть, много связей, и он придумает, как лучше справиться с деликатным делом.

Однажды утром Дени пешком отправился в Мессину, исполненный решимости осуществить свой план. Вместе с ним пошел Понс де Капдюэйль, собиравшийся купить бурдюк местного вина, терпкого, но освежающего. После длинной вереницы недель, прожитых впустую, Понсу улыбнулась удача. Изнывая от безделья, норманнские рыцари устроили состязание в бехорд, или поединок всадников, вооруженных копьями, и де Танкарвиль пригласил Понса, весьма искусного в такого рода рыцарских забавах, выступить на его стороне. Понс победил двоих всадников и взял выкупы – небольшие, но их вполне хватило, чтобы наполнить его кошелек.

В то время как они шагали по дороге, он рассуждал:

– Ах, Дени, ты не представляешь, как небольшая сумма денег согревает мне душу. И дело не столько в самих деньгах, сколько в уверенности, что ты можешь позволить себе угостить друзей. Бедность жестока, и человеку знатного рода переносить ее гораздо труднее, чем простолюдину. Сама природа восстает, когда приходится обращаться к другим за помощью. Уверяю тебя, мне больно пользоваться милостями твоего друга Артура. – Он глубоко вздохнул и, прищурившись, посмотрел на залитые солнцем стены города, высившиеся впереди. – Я человек, чей дух требует полной свободы. Ты меня знаешь, ты знаешь меня уже много лет. Ты знаешь, что мне нравится, когда у меня есть возможность платить из своего кошелька. Я никогда ни в чем не отказывал ни себе, ни своим друзьям. Для меня это вопрос чести.

Дени усмехнулся. Употребив все свое воображение, он не мог бы представить Понса в подобной ипостаси.

– Я знаю, что это правда, Понс, – промолвил он елейным голосом. – Да взять хотя бы меня. Без твоей помощи я никогда бы не добрался до Англии.

Понс выглядел несколько озадаченным, но он был увлечен своим красноречием и продолжал:

– Я слышал, кстати, что в Святой Земле есть поместья размером со все графства Франции, вместе взятые, которые только и ждут, чтобы их отняли у сарацинов. Некоторые рыцари из Аквитании и Пуату, у которых не было даже рубашки на теле, когда они отправились туда, теперь владеют огромными замками, каких нет нигде во Франции, сотнями слуг, садами, лугами, стадами скота, рабами… Это рай! Хамфри Торонский, Лузиньяны, де Шатильон, они все провозгласили себя графами – даже королями. Знаешь, что мне рассказывали? В центре сада они устраивают бассейны, в которых душистая вода бьет струей вверх, и самые красивые нагие сарацинские девушки развлекают их целый день.

– И ты веришь этому вздору? – спросил Дени.

– Конечно, верю. Зачем им врать? Поговори с любым, кто сражался с мусульманами в Испании, поговори хотя бы с Балдуином де Каррео. Где бы ни обосновались сарацины, в той же Испании, они окружают себя такой роскошью, какой в Европе никогда не видели, даже император, даже сам Ричард, а одному Богу ведомо, как он любит роскошь. Говорю тебе, – добавил он мечтательно, покачивая головой, – эти неверные собаки умеют жить.

Они миновали ворота и очутились на улице, изобиловавшей крошечными лотками и лавками, шумной, наполненной резкими запахами. Они продолжали свой, путь сквозь толпы людей, болтавших, горячо и весело жестикулировавших, бесконечно торговавшихся. Сицилийцы имели одно любопытное свойство – они могли выглядеть и праздными, и занятыми делом в одно и то же время.

– Дайте мне только туда добраться, о большем я не прошу, – говорил Понс. – Уж я повоюю! Бог и сам может сохранить Гроб Господень. В конце концов, это ведь Его гроб. Он дает нам силу и разум, дабы мы позаботились о себе, правда? Знаю, если бы меня сейчас услышал твой друг Артур, он бы очень огорчился. Мой Бог, Дени, этот мальчик просто прелесть! Ланселот, Тристан, паладины Карла Великого – все в одном лице. Эй, не обижайся…

Он вдруг спохватился и сказал совершенно иным тоном:

– Ну и красавиц же здесь рожают. Да, дорогая, чем могу служить?

Из тени бокового переулка выступила Елена. Она остановилась перед ними, солнце позолотило ее кожу, придав ей абрикосовый оттенок, глаза ее щурились от яркого света.

Сердце Дени словно перевернулось в груди. Он смотрел на Елену, и она отвечала ему пристальным взглядом, будто видела впервые. Черты ее лица смягчились. Ее губы нерешительно вздрогнули. Внезапно она подошла вплотную к Понсу, обвила руками за шею и поцеловала его. Она стремительно повернулась и помчалась по улице, скрывшись в толпе.

– Я недооценивал своей привлекательности… – начал Понс с широкой, сияющей улыбкой.

В тот же самый миг Дени все понял. Но прежде, чем он успел пошевелиться или вымолвить хотя бы одно слово, двое мужчин выпрыгнули откуда-то из дверного проема. Их клинки молнией сверкнули на солнце. Они обрушились на Понса, и один из них вонзил нож ему в бок. Он все еще стоял, глядя на них с изумлением, и тогда второй сильным взмахом перерезал ему горло у основания шеи, вырвав из раны окровавленный кинжал. Понс чуть повернулся и схватил Дени за руки. Ноги подломились под ним, и он осел на землю. Дени поддержал его, ошеломленный быстротой, с которой все случилось. Понс попытался заговорить, но захлебнулся своей кровью, потоком хлынувшей у него изо рта.

Те двое исчезли. И все это вызвало не более чем любопытство толпы, сомкнувшейся вокруг них и смотревшей. Воцарилась тишина, тишина, нарушаемая шарканьем ног и шепотом.

Дени опустился на землю, не выпуская из рук тяжелое тело Понса. Его со всех сторон кольцом окружали люди, любопытные, враждебные или сочувствующие, но никто даже пальцем не пошевельнул, чтобы помочь ему. И он оставался на коленях, придавленный тяжестью мертвого тела, его рубашка и рейтузы пропитывались кровью человека, который умер вместо него совершенно безвинно.

Убийство Понса повергло его друзей в глубокое уныние, тем более что Дени был не в состоянии объяснить кому-либо, почему это произошло. И потому все сочли нападение одной из тех бессмысленных вспышек враждебности со стороны коренного населения. Ричард пришел в ярость и послал письмо с горькими упреками к королю Сицилии Танкреду. Единственным следствием трагедии явилось то, что Танкред упорно возражал против приезда в Мессину королевы Алиенор, которая находилась в тот момент в Неаполе. Танкред считал, что ее многочисленная свита только создаст еще большую толчею в городе, и это, несомненно, приведет к новым неприятностям. Он предоставил в ее распоряжение на материке маленький, но очаровательный замок в Реджио. Высказав достаточное количество возражений, дабы не уронить своего достоинства, Ричард от ее имени согласился. В действительности изменение планов не особенно огорчило его. Порой присутствие матери становилось для Ричарда несколько обременительным. Сам воздух Сицилии казался Дени пропитанным ядом. Он весьма обрадовался, когда Ричард, велев ему явиться, отдал приказ:

– Дени, дорогой, я отсылаю тебя в Реджио, дабы развеять скуку королевы. Тебе ведь известно, она не выносит Пейре Видаля, а ныне, после смерти Понса, ты остался у меня единственным трувером первого ранга. Уверен, она будет очарована тобой, и ей понравится голос Гираута. Только тебе придется следить, чтобы он держал свои руки при себе. Она менее склонна к снисходительности, чем я, и велит снести ему голову скорее, чем ты успеешь произнести слово «нож».

Когда Дени покидал покои короля, некий господин слегка хлопнул его по руке и с улыбкой сказал:

– Вы не узнаете меня, нет?

– Боюсь, что нет, сэр.

– Я Джан-Мария Скассо из Генуи.

Дени уставился на него. Аккуратно причесанный, красиво одетый, опрятный, обходительный человек, внешний вид которого красноречиво свидетельствовал о денежном достатке, он мало походил на грязного, окровавленного беднягу, спасенного Дени от французских лучников на берегу.

– Я не удивлен, что вы меня не узнали, – усмехнулся Скассо. – Сегодня я выгляжу немножечко респектабельнее, а? – Он фамильярно взял Дени под руку и отвел в сторону. – Я весьма надеялся повстречаться с вами до того, как уеду из Мессины. А сейчас я слышал, что король намерен послать вас через пролив на материк. Не соизволите ли оказать мне честь и ступить на борт моего судна?

– Вы едете в Реджио? – спросил Дени.

– Послезавтра я отплываю в Геную. Однако был бы счастлив сначала доставить вас на материк. Я хочу поговорить с вами. Что скажете?

– С огромным удовольствием, – ответил Дени. И ответил совершенно искренне, ибо несмотря на то, что преодолел свой страх и неприязнь к морским путешествиям, он рассудил, что ему будет гораздо удобнее на торговом судне, чем на одной из открытых галер короля.

Прощаясь с Артуром, он испытывал большое беспокойство.

– Вы уверены, что с вами ничего не случится? – спрашивал он в десятый раз.

– Конечно, не случится.

– Вы убеждены, что не хотите поехать со мной?

– Нет, честное слово. Я и в самом деле не хотел бы. Я буду вести здесь тихую, спокойную жизнь. Королева слишком умна для меня. Откровенно говоря, все то, что я о ней слышал, пугает меня. – Он взял Дени за руку. – Вы вернетесь до нашего отплытия?

– Вы не уедете без меня, – пылко отвечал Дени. – И ради Бога, избегайте неприятностей. Если вспыхнет драка или беспорядки, держитесь от них подальше.

Он повернулся к Хью, наблюдавшим за ними со слабой улыбкой.

– Ты присмотришь за ним?

– Положись на меня, дружище. У него не останется ни пенни к тому времени, когда ты вернешься.

– Именно этого я и боюсь, – сказал Дени. – Как бы то ни было, хорошо, что бедный старина Понс… – Он со вздохом замолк и перекрестился. – Тогда прощайте.

Он обнял обоих. Гираут поднял седельные сумки, в которые была сложена смена одежды, и последовал за ним.

Генуэзский корабль был солидным, просторным судном овальной формы, выглядевшим столь же богатым, как и его владелец. Он отчалил от берега и поплыл, рассекая мелкие волны. Дени, прислонившись к фальшборту, чувствовал себя старым морским волком: тошнота не отравляла ему существование, и покачивание палубы под ногами казалось привычным и естественным. Корабль вышел из залива, огибая косу, выдававшуюся в море, а потом, изменив курс, двинул на юг. Матросы травили канаты и хриплыми голосами пели песни.

Дул свежий ветер, и Скассо плотнее завернулся в плащ. Он взглянул на паруса, окинул взором корабль и сказал что-то шкиперу, стоявшему у румпеля[159]. Тот кивнул. Скассо обратился к Дени:

– Спустимся вниз и выпьем немного.

Внизу находилась большая, удобная каюта, открытые ставни впускали свет и воздух. Скассо жестом пригласил Дени сесть. Несмотря на качку, он крепко держался на ногах и ловко налил вино в два костяных кубка, стоявших на серебряном подносе.

– Надеюсь, вам это понравится, – сказал он. – Это было частью груза, который я продал Ричарду. Он сетовал, что не выносит сицилийское пойло. И на самом деле я не могу его винить. Их представление о выдержке вина, как говорится, оставляет желать лучшего. – Он фыркнул, пригубил вино и причмокнул. – Вот это совсем другое дело, – сказал он. – Мне следует отправить такое со следующим грузом в Каир. Правоверные не пьют вина, их религия, видите ли, им не позволяет. Однако достойно удивления, с какой легкостью люди находят приемлемый выход, примирив свою веру и собственные слабости.

Дени нахмурил брови.

– Боюсь, я не понимаю. Каир – это в Египте, не так ли? Вы имеете в виду, что действительно ведете торговлю с сарацинами?

– Торгую ли я с ними? Ну, конечно, мой дорогой! Почему нет? Их деньги самые надежные в мире – золото, а не серебро, и платят они незамедлительно. Более того, они никогда не пытаются увильнуть от выполнения обязательств, как некоторые господа в Европе, которых я мог бы назвать. Надуть? Да, если смогут. Поверьте мне, им известны все хитрости. Они умные. Но и я могу с ними потягаться – приходится, чтобы не разориться. – Он с самодовольным видом разгладил складки плаща. – Древесные опилки в муке, утяжеленные товары. Весь набор фокусов. Но коль уж они дали слово, оно крепче железа, можете быть уверены. Время поставок, полный расчет, любезное обхождение, никаких отказов уплатить долги. Признаюсь, вести с ними дела – одно удовольствие. Что же касается их привычки торговаться… пожалуй, это одна из тех вещей, что придает некоторую остроту жизни. Было бы слишком скучно, если бы вам стоило только назвать цену, а другой человек соглашался бы с ней без возражений.

– Но я думал, что они наши враги, – заметил Дени.

– Ах это, – сказал Скассо, пожимая плечами. – Что ж, конечно, если вам угодно… – Он снова налил себе вина и кивнул. – Охотно соглашусь, у нас были с ними определенные трудности. Однако наш подлинный соперник – Пиза[160]. Тем не менее в будущем мы намерены заключить одну очень выгодную сделку с Ричардом, и к тому времени, когда мы доведем дело до конца, полагаю, мы уберем Пизу с дороги. Например, я убедил Ричарда нанять две тысячи генуэзских арбалетчиков. А у меня есть друг, из дома Дориа, и я предложил ему стать моим партнером. Мы поставляем древки и наконечники стрел, тетивы для луков, луки, короткие мечи и ремни по очень хорошей цене. Немного видоизменив их, мы рассчитываем продавать точно такие же ремни и мечи султану. Вы знаете, что наши клинки намного лучше тех, какие способны делать на Востоке. У нас есть мастерские, работающие день и ночь. Я бы только хотел, чтобы нам удалось убедить сарацин купить некоторое количество наших самострелов, но их это не интересует. Да что поделаешь, нельзя иметь все.

– Но… – начал Дени.

Ему пришлось остановиться и в замешательстве потереть лоб. Затем он попробовал вновь выразить свою мысль:

– Но не кажется ли вам, что торговать с обеими сторонами сразу дурно?

– Дурно? Дорогой мой, что может быть в этом дурного? – Скассо выглядел искренне озадаченным. – Не понимаю, о чем вы говорите! Торговля есть торговля. Если кто-то приходит в лавку и хочет купить пару туфель, неужели вы думаете, что башмачник станет спрашивать, какова его религия? Кроме того, торговец страшно рискует своими деньгами. Да каждый раз, когда мой корабль уходит в плавание, я должен принимать во внимание шторма, несчастные случаи, пиратов, все возможные опасности. Можно вложить в какое-нибудь предприятие свое состояние целиком и превратиться в нищего из-за непредвиденного дуновения ветра. Вы не считаете, что мы заслуживаем небольшой компенсации за риск? Приходится строгать стрелы из всякого дерева, как гласит пословица.

– Суть лишь в том, что мы ведем войну с неверными, – неуверенно промолвил Дени. – Я хочу сказать, ведь это воистину так?

Скассо развел руками.

– Ну, разумеется! Куда, по-вашему, отправляются все эти две тысячи арбалетчиков? И генуэзские моряки, и лучники сражались бок о бок с норманнами и франками при взятии Иерусалима в девяносто девятом. Кто-то должен воевать, а кто-то должен продолжать мирские дела. Я не воюю потому, что это не моя стезя. И я не жду, что Ричард станет торговать пряностями, лесом или оружием, поскольку это не его стезя. Все довольно просто. Каждый из нас занимается тем, что умеет лучше всего. Бог наделяет нас способностями и талантами и предопределяет положение, какое мы занимаем здесь, на земле, а стало быть, надлежит по мере сил использовать данные нам возможности. К тому же, – добавил он с обезоруживающей улыбкой, – если бы я не торговал с сарацинами, это делал бы какой-нибудь пизанец. Как добрый христианин, я ненавижу их всем сердцем, так что каждому свое. – Он вновь наполнил кубок Дени. – Поскольку мы заговорили о том, что каждому свое, и об использовании дарованных возможностей, – продолжал он, – как насчет вас?

– Что – насчет меня?

– Каковы ваши планы?

Дени подпер щеку рукой.

– У меня нет никаких планов, – ответил он, – во всяком случае, хорошо продуманных. Я отправляюсь с королем в Акру. Что бы я хотел, – добавил он задумчиво, – так это найти где-нибудь в тех краях небольшое славное поместье, кусок земли с замком… Возможно, я смогу там навсегда поселиться.

– Хм-м. Земля есть и в Италии, знаете ли. – Скассо аккуратно соединил кончики пальцев и взглянул на Дени поверх сложенных рук. – Вы производите впечатление человека решительного, равно как и умного. Я расспрашивал о вас. И услышал несколько любопытных историй. Однажды вы спасли жизнь королю Ричарду благодаря своей сообразительности, точно так же, как вы спасли и мою. Вы приняли вызов короля – сочинить песню за один вечер. Должно быть, это было нечто достойное внимания. Вы преданы – у вашего друга Артура Хастинджа нашлось много что порассказать по этому поводу.

Дени резко выпрямился.

– Артур? Вы говорили с Артуром?

Скассо кивнул.

– Я мало что оставляю на волю случая. Я имел продолжительную беседу с Хастинджем. Занятный молодой человек. Только не обижайтесь на мои слова, он заболел тем, что я называю лихорадкой Ланселота. Я имею в виду, он думает, будто живет в стародавние времена, в своего рода героической балладе; он верит в чародеев, в пленных красавиц, считает долгом рыцаря быть честным и справедливым и Бог весть кем еще. Но мы живем в наши дни, Дени. Люди, подобные ему, принадлежат прошлому. Ничего оскорбительного я не хочу сказать, – поспешно добавил он. – Не поймите меня неправильно, я восхищен им. В моем сердце есть место для идеалистов. Но в деловой жизни для сентиментальных чувств остается мало времени. Я восхищаюсь вашей любовью к нему и преданностью. Но на самом деле, мой дорогой, вы совсем на него не похожи. Нет смысла притворяться.

Дени не удержался от улыбки, хотя в тот же самый миг его кольнуло что-то, словно он невольно предал Артура. Однако привязанность часто идет рука об руку с приятным, тайным чувством собственного превосходства.

– Я никогда и не притворялся таким, – ответил он. – Но я не понимаю, какое это имеет отношение к вам.

– Это имеет ко мне прямое отношение. Возможно, я и не лучезарный идеалист, но у меня есть определенные убеждения, и одно из них состоит в том, чтобы оплачивать свои долги, особенно если при этом я могу получить некоторую личную выгоду. Я в большом долгу перед вами. Но одновременно мне нужен человек, обладающий вашими способностями. Как только начнутся военные действия, дел у нас будет все больше и больше. Перевезти армии, накормить их – к слову, вы хотя бы отдаленно представляете, сколько зерна в день необходимо для пяти тысяч человек? Одеть, вооружить – все это требует большого труда. Для нас не имеет значения, успешен крестовый поход или нет, пока воины продолжают сражаться. К тому же от сарацин каждый день поступают все новые заказы. Например, возьмите рабов. Мы покупаем партии греков или славян и посылаем их в Каир с прибылью в триста процентов. И торговля подобным товаром будет продолжаться, независимо от крестового похода.

– Вы продаете христиан-греков сарацинам? – с изумлением переспросил Дени.

– О, те, которых мы покупаем, – восточные христиане. Нам их продают византийские купцы. Но не нужно относиться к этому с предубеждением. Большая часть рабов, которых мы покупаем, прозябают в жалкой нищете, влачат беспросветное существование, без всякой надежды на будущее. Они умрут от голода, большинство по крайней мере. И рабство – это все, на что они годятся, мой милый. Им нравится быть рабами. Вы прекрасно понимаете, что, если бы рабское состояние им не нравилось, они бы сделали что-нибудь, дабы улучшить свою жизнь. Я считаю, что мы оказываем им услугу, когда вывозим из убогой Македонии или Сербии или какого-нибудь другого ужасного места, где они родились, и отправляем работать к добродушным хозяевам, в страну с приятным теплым климатом, где жизнь намного легче. А говорю я все это к тому, что с расширением торговли мне нужны агенты, которым я могу доверять. Мне необходим человек в самом Каире, скажем, для того, чтобы преданно блюсти мои интересы. Вскоре мне понадобится кто-нибудь в Александрии – там моим доверенным лицом является сейчас двоюродный брат моей жены, и я подозреваю, что он скорее старается туже набить свой кошелек, чем радеет о моих делах. Ну так как?

– Я? Ваш агент? – Дени покачал головой. – Вы, наверное, сошли с ума. Я совсем ничего не понимаю в торговле. Я провалю вам все дело. Покупать – продавать… Я разорю вас в мгновение ока.

– Я так не думаю, – серьезно сказал Скассо. – Вы себя недооцениваете. Дай вам месяц, три – самое большее, и вы сможете потягаться с лучшими из египтян.

Или нет, с ними нет, но, бесспорно, вы способны начать вести дела от моего имени с франками в той части света. Вы ищете кусок земли и замок, да? Каков доход рыцаря в вашей стране?

– О, ну, он бывает разным, как вы понимаете. где-то около двадцати пяти – тридцати марок. Примерно с пяти хайдов земли, иногда меньше.

– Ясно. Ну что же, я только что договорился с королем насчет морской перевозки провизии для его войска в Акру. Я выступал посредником одного торгового дома, который возьмет на себя труд позаботиться, чтобы по прибытии оно было обеспечено пшеницей, вяленой рыбой и мясом, а также сухими фруктами. Как вы думаете, какой суммы достигнет наша прибыль в этом предприятии?

– Понятия не имею.

– Если дела пойдут гладко, она составит около тысячи марок. И еще триста я получу за посредничество. И это лишь одна из целого ряда сделок, в которых я принимаю участие. Предположим, вы заключили сделку от моего имени. Тут нет никакой тайны: немного милых разговоров, вежливое обхождение, подсчитать количество необходимых товаров, чуть-чуть деликатно поторговаться по поводу цены и подписать Контракты – только и всего. И вы могли бы положить эти триста марок в свой кошелек.

Он откинулся назад, слегка проводя рукой по своей круглой, прилизанной голове.

– Итак? – сказал он.

– Не знаю, – ответил Дени.

Он встал и подошел к окну, пристально глядя, как пенится вода в кильватере. У них за кормой смутно вырисовывалась вдалеке Сицилия, окутанная голубоватой дымкой; складки и ущелья, прорезавшие горные склоны, все еще были хорошо различимы. У него появилось ощущение, будто он оставляет за спиной не только лагерь и немногих друзей: почти неуловимо его жизнь изменилась там, а теперь настал переломный момент. Искушение было слишком велико.

Что бы сказал Артур, если бы он принял предложение Скассо? Артур сердечно улыбнулся бы и сказал: «Если вы действительно хотите этого, Дени, я рад за вас». Ему никогда бы не пришло в голову подвергать сомнению решение своего друга. Однако что бы он сказал, если бы узнал, что Дени будет заниматься торговлей рабами-христианами или продавать оружие сарацинам? Нет, он бы не сказал ни слова, но было бы очень трудно посмотреть ему в глаза.

Дени прикусил губу. Почему он, именно он, в своих поступках должен руководствоваться мнением и одобрением деревенского рыцаря, мужлана из Богом забытого английского графства? Он примет решение без оглядки на Артура, пообещал он себе. Лихорадка Ланселота…

А как быть с Ричардом? Нельзя предугадать заранее, как поведет себя Ричард. Возможно, его измена приведет короля в ярость, ибо, в конце концов, он поклялся идти с ним в Святую Землю. С другой стороны, вероятно, будет достаточно тонко намекнуть на выгодные сделки, или более низкие цены, или нечто в этом духе, чтобы король с радостью обнял его.

Но невозможно предсказать, как Ричард поступит в той или иной ситуации. Мысли Дени вернулись к тому несчастному рыцарю, Гильемуде Барре. После истории с тростниковыми копьями даже вмешательство короля Филиппа не могло умерить злости Ричарда, – ни это, ни то обстоятельство, что самые знатные лорды и бароны Англии и Франции на коленях упрашивали его сменить гнев на милость. Ричард мог быть неумолимым. И тем не менее он мог быть также покладистым, исполненным милосердия, обаятельным и щедрым, так что ни один человек был не в силах в чем-то отказать ему. Тому юному херувиму, капеллану Далуорту, который однажды нанес королю оскорбление, спев непристойные куплеты, и которого Ричард до беспамятства избил сосудом для вина, вновь была возвращена милость – сам Ричард ухаживал за ним и баловал его. И теперь капеллан жил в свое удовольствие в Англии, заботясь о королевской домашней церкви и получая на содержание два шиллинга в день и всякие мелкие подарки.

Скассо, конечно, предсказуем. Всегда будет совершенно ясно, чего ожидать от такого человека. Он станет другом, равноправным партнером… А когда-нибудь, возможно, появится небольшой замок и дом в Генуе… Если добросовестно выполнять свою работу, можно загребать деньги обеими руками.

Дени взглянул на Скассо, ответившего ему отеческой улыбкой. Да, Дени будет агентом – набивать мошну хозяина – и надувать при подсчетах, сквалыжить из-за цен, принимать грузы вяленой рыбы или грязных, жалких рабов, выуженных из какой-нибудь дыры. Можно ли после этого гордиться незапятнанными руками? А затем, попытавшись отмыться от вони торгашества, сесть и написать – что? Любовную песнь большой прибыли, аубаду на нетерпеливое ожидание груза поясов и мечей, предназначенных на продажу султану? Что ж, именно это, возможно, и есть конечная цель его поисков – и в самом деле, совершенно новый вид поэзии!


Зачем же соловей так скоро улетает?

На месте груз, и прибыль мое сердце согревает.


Он громко расхохотался, и в тот же миг до него дошла вся нелепость идеи.

– Над чем вы смеетесь? – удивленно спросил Скассо.

– Я представил себя деловым человеком, – ответил Дени. – Нет, Скассо, ничего не выйдет. Это не для меня.

– Но почему нет?

– Я никогда не умел сосредоточиться на каком-то деле. Я трувер и только трувер и всегда им останусь. Однажды меня уже пытались превратить в доблестного рыцаря, и это тоже не получилось. Естественно, меня соблазняют огромные суммы денег, о которых вы упомянули, но… Да вы сами говорили об этом раньше: каждый делает то, что у него получается лучше всего. Бог дарует нам способности и таланты, и нам следует по мере сил использовать имеющиеся преимущества. Нет смысла обманывать себя или вас. Вы бы поняли это довольно скоро и сами. Я умею только сочинять песни и больше ни на что не гожусь, А кроме того, еще есть Артур. Я не могу допустить, чтобы он один отправился на Восток.

– Вы такой же романтик, как и он, – вздохнул Скассо. – Вероятно, вы правы. Я по-прежнему считаю, что из вас получился бы хороший купец. Вы обладаете воображением, умом, находчивостью, и вы не боитесь действовать. – Он пожал плечами. – С другой стороны, вам может помешать излишняя щепетильность, которая противоречит жесткому здравому смыслу. Это никуда не годится. Например, ваша привязанность к своему другу Артуру. В ней есть нечто болезненное, Дени. Примите это предостережение от человека, искренне к вам расположенного. Может случиться так, что она принесет вам больше вреда, чем пользы.

– Вы не знаете всей истории, – сказал Дени. – Я очень многим ему обязан и, подобно вам, предпочитаю платить свои долги.

– Понятно. Ну что же, вы с легкостью найдете мой дом в Генуе, если когда-либо передумаете. А тем временем вот это, возможно, сослужит вам службу, – сказал он, развязывая шнурки кошелька и вынимая сложенный лист пергамента. – Я заранее приготовил документ на случай, если вы отвергнете мое предложение, – пояснил он, разворачивая бумагу.

Адрес гласил: Рахиль Комитисса, в Яффе. Весь текст состоял из единственной строки, напоминавшей причудливый узор, сделанный чернилами, а ниже стояла подпись Скассо и свинцовая печать с оттиском, изображавшим кулак, сжимающий палицу, и девиз: «lо stesso» («Я сам»).

– Я не понимаю, – сказал Дени. – Что это? Что это за каракули?

– Еврейский, – ответил Скассо. – Здесь написано: «Препоручаю вам подателя сего, как если бы он был мне братом».

– А кто такая Рахиль Комитисса?

– Она банкирша. Вернее, ее отец Якоб банкир, но ему, должно быть, уже никак не меньше ста лет, и она ведет дела дома. Они также ведут очень многие дела от моего имени на Востоке. И занимают стратегически важную позицию между Сирией и Каиром. Когда попадаете за море, мой друг, нельзя предвидеть заранее, когда появится нужда в ком-то, к кому можно обратиться в случае крайней необходимости.

Дени сложил пергамент и спрятал его.

– Не знаю, как благодарить вас, – искренне сказал он.

– Вздор! Это самое меньшее, что я могу сделать. Вы не захотите взять деньги, и вы не примете работу, но, возможно, вы найдете, что Рахиль ничуть не хуже всего прочего. – Скассо весело фыркнул. – Представьте, я никогда не видел ее. Я только встречался в Генуе с ее агентом, Вивесом. Но вдруг она ослепительная красавица с большими темными очами и прекрасным пышным телом… – Он вычертил руками в воздухе пару волнистых линий. – Правда, я имел в виду крайнюю необходимость несколько иного рода, но кто знает, – посмеиваясь, вздохнул он. – А теперь давайте сядем и еще выпьем, – объявил он, похлопав по столу, – и, пожалуйста, не откажите в любезности, расскажите мне историю о том, как вы написали песню по заказу Ричарда. Неужели он действительно велел Арнауту Даниэлю подслушивать, пока вы сочиняли ее, а затем спеть раньше, чем вы сами смогли это сделать? Я слышал, это была одна из самых злых шуток, какие Ричард когда-либо позволял себе…

* * *

Дневник Дени из Куртбарба. Отрывок 8-й.


Я долго оставался при дворе королевы Алиенор, сочиняя песни, которые Гираут пел, дабы развлечь королеву и ее дам. Я удостоился многих лестных похвал. Веселым и оживленным представал тот двор, ибо где бы ни находилась королева, там не было места праздности и скуке. Она отличалась острым умом, и голова ее всегда была занята новыми планами. Истинным наслаждением было видеть, как она, все еще красивая, с прямой осанкой, несмотря на ее возраст, появлялась то там то здесь, шутила, спорила, с сияющими глазами восседала на почетном месте во время танцев и прочих увеселений или вела беседы на разные темы, неизменно поражая мудростью и проницательностью. Я слышал из ее собственных уст рассказ о том, как она изобрела те Суды и Законы Любви, которыми славился ее двор в Пуату. Также я впервые принял участие в новой игре, довольно забавной, изобретенной ею, которая называлась «Королева приказывает». Вспоминаю, как некая дама по имени Гвискарда, фрейлина королевы, весьма нас развеселила своим простодушием. Ибо правила игры таковы, что вы предстаете перед особой, избранной королевой (или королем, если это мужчина), и приносите вассальную клятву, а затем должны отвечать правдиво на ее вопросы или же заплатить штраф. Часто эти вопросы были таковы, что дамам и кавалерам приходилось изрядно поломать голову, чтобы ответить на них, не краснея. Гвискарду выбрала принцесса Беренгьера, воскликнув: «Гвискарда, приказываю тебе предстать перед судом». Тогда названная молодая девица, поначалу отнекивавшаяся, преклонила колени, заливаясь таким ярким румянцем, что рядом с ней в темноте можно было читать требник. Королева промолвила: «Гвискарда, теперь я приказываю тебе ответить. Скажи, в каком месте ты чувствуешь любовь сильнее всего?» И Гвискарда ответила: «В саду». Она так и не поняла, почему мы все рассмеялись.

Вот так мы и коротали вечера, предаваясь играм, танцам и прочим забавам, днем же выезжали на верховые прогулки, упражнялись с мячом или играли в настольные игры. Я снискал милость королевы, и она часто удерживала меня подле себя и беседовала со мной. Она никогда не уставала говорить о своем сыне, и восхвалять его, и слушать, как я пересказывал ей то, что мне о нем было известно. И часто она заговаривала о своем покойном муже, короле Генрихе, обыкновенно резко о нем отзываясь, именуя старым орлом, который до смерти заклевал своих собственных детей, и повторяя, что если бы не он, она имела бы четверых сыновей, а не одного с половиною (нередко поносила графа Джона, ибо отец его берег пуще зеницы ока). Время от времени мне также доводилось беседовать с госпожой Беренгьерой, и я нашел ее достойной и добросердечной девушкой, хотя, может, немного туповатой и ненаходчивой в разговоре. Но ее красота ласкала взор, а это в большинстве случаев искупает все прочие недостатки.

В этом месяце, марте, граф Фландрский, весьма ловкий вельможа, наконец добился согласия между королем Ричардом и королем Филиппом, покончив с затянувшимся спором из-за принцессы Алисии, сестры французского короля. Было решено, что Ричард волен жениться на Беренгьере, если заплатит Филиппу десять тысяч марок штрафа в качестве приданого Алисии. И после того, как они об этом договорились, на третий день до апрельских календ Ричард явился в Реджио и увез свою мать и Беренгьеру в Мессину. В городе уже не было ужасного столпотворения, поскольку король Филипп, заключив мир, тотчас погрузил войско на корабли и отбыл в Святую Землю. И вам следует знать, что накануне отплытия он вновь умолял Ричарда простить Гильема де Барре, и король наконец снизошел к просьбам, коль скоро оба они оставались служить Господу. Я был не особенно удивлен, потому что к тому времени хорошо знал, как Ричард умеет и ненавидеть, и прощать под предлогом истинного благочестия, даже и не думая отказываться от своего прежнего мнения, и подумал, что будь я на месте Гильема де Барре, то и на сто фунтов близко не подошел бы к Ричарду, простил он или не простил.

Королева Алиенор провела со своим сыном четыре дня, в течение которых не кончались пиры и веселье. Тем временем Беренгьера была отдана на попечение сестры Ричарда, королевы Джоанны, той самой, которая некогда была супругой старого короля Сицилии. На третий день до апрельских нон королева Алиенор пустилась в обратный путь в Англию, а мы все приготовились продолжать крестовый поход. Я же ныне занес в сей дневник последние новости и теперь упакую его вместе с остальными вещами, ибо мне, похоже, не представится случая взяться за него снова, пока мы не увидим стены города Акры. Отныне я вручаю свою судьбу в руки Провидения, надеясь благополучно и быстро пересечь море.

* * *

Четвертый день до июньских нон, 1191.


Если за двадцать девять лет земного существования я чему-то и научился – а порой у меня возникают серьезные сомнения на этот счет, – так это остерегаться якобы верных удач. Как часто говаривал Хью: «Проявляй особую осмотрительность, когда тебе предлагают беспроигрышное пари». Перечитывая последние строки дневника, написанные более двух месяцев назад, мне хочется смеяться, ибо я думал, что меня ждет всего лишь десяти– или двенадцатидневное морское путешествие в Акру. Я воображал себя закаленным моряком после всех моих плаваний на кораблях и полагал, что к настоящему времени уже буду сражаться на сирийской земле. Однако вот я сижу здесь, в тихом саду, расположенном над городом, который называется Никосия, на острове Кипр, то есть на расстоянии многих дней пути от Акры. И теперь я должен поведать о том, как это все получилось и как, подтверждая слова купца Джан-Марии Скассо, сказанные накануне нашей разлуки, все замыслы могут рухнуть от одного дуновения ветра.

В среду на Страстной неделе мы отплыли от берегов Сицилии, и я без сожаления расставался с несчастливым островом, на котором было так много раздоров, так много пилигримов погибло во время беспорядков и где мой друг Понс лег в землю за грехи мои и Елены. Наш флот состоял примерно из двухсот кораблей всех видов: грузовых судов, галер и челнов поменьше. Величественное зрелище являло собой все это скопище многоцветных парусов, раскрашенных щитов и знамен, реявших над водой. Я находился на корабле, которым командовал Роберт, эрл Лестерский, а вместе со мной – Артур, Хью Хемлинкорт, мой слуга Гираут, Пейре Видаль со своим жонглером по имени Бруно, Балдуин де Каррео, равно как и многие другие хорошо известные рыцари и оруженосцы. Трубили горны, горожане, столпившиеся у кромки берега, громко кричали, и с веселым шумом мы отправились дальше, освобождать Святую Землю.

Однако мы успели добраться лишь до побережья, расположенного между Калабрией и Сицилией. Неподалеку от высокой, увенчанной снежной шапкой горы, называемой Этной, ветер стих, и мы были вынуждены на ночь стать на якорь. Моряки ворчали, что это скверный знак и что вскоре ветра будет более чем достаточно. На другой день поднялся бриз, и мы поплыли дальше, но в Страстную пятницу задул штормовой ветер такой силы, что наш корабль ложился на бок, едва не переворачиваясь, и по всему судну слышались стоны и жалобы мужественных рыцарей. И если уж они пребывали в столь бедственном состоянии, то можно легко поверить, что мы, несчастные труверы, Пейре и я, вместе с нашими менестрелями, считали себя погибшими. Мы забрались под один из бимсов[161] на нижней палубе в обнимку с бурдюком вина и то распевали печальные песни и рыдали, то делали перерыв, чтобы извергнуть из себя вино, страдая от ужасной морской болезни, и выпить снова. Артур находился где-то поблизости, но, откровенно говоря, мне было слишком плохо, чтобы я мог искать его, да и вообще думать о нем.

На следующий день милостью Божьей погода улучшилась, и море оставалось спокойным до самой Пасхи. В праздник Пасхи дул свежий попутный ветер. И таким образом, в течение трех дней мы плыли быстро, нигде не задерживаясь. Каждую ночь огромный факел вспыхивал на корме корабля Ричарда. За тем кораблем тянулись все остальные, подобно цыплятам за курицей-наседкой. Итак, в среду на пасхальной неделе мы достигли острова Крит и бросили якоря. На другое утро пересчитали все корабли флотилии, и тогда с превеликой скорбью и горем обнаружили, что недоставало более сорока судов; и среди прочих того самого, на котором плыли принцесса Беренгьера и сестра короля, королева Джоанна. Узнав об этом, Ричард рвал на себе волосы и бороду и катался по палубе в ярости.

Потом мы отправились на Родос, где отдыхали целых десять дней. И тут до короля дошел слух, что несколько его кораблей выбросило на берег острова Кипр, которым правил самый вероломный и злобный тиран, Исаак Комнин. Он незаконно именовал себя греческим императором и постыдно использовал тех, кто попадал ему в лапы.

Соответственно мы отправились на Кипр. Но теперь мы очутились в той части моря, где, по словам моряков, сходятся четыре встречных течения. Ко всем нашим бедам прибавился сильный ветер, и все, что нам довелось испытать прежде, показалось тогда не более чем дуновением южного бриза на мельничной запруде. Тем не менее мы в конце концов прорвались сквозь бурю и встали на якорь в порту Лимассоль на побережье Кипра. К тому времени я был настолько не в себе от усталости, что мне было уже безразлично, где отдыхать, хоть на дне моря. А шел уже шестой день мая.

По флоту распространилась весть, что три королевских корабля потерпели крушение у этих берегов, и многие из тех, кто на них находился, утонули, тогда как те, кто невредимым выбрался на сушу, были захвачены греками и посажены в тюрьму. Корабль, на борту которого путешествовали королева Джоанна и девица из Наварры, благополучно причалил к пристани, и император Исаак попытался заманить обеих дам на берег, но они благоразумно отказались предаться его власти, чтобы он не сделал их заложницами. Что же касается тех, кто попал в плен, они сумели вырваться из крепости, где их удерживали, хотя и были почти безоружными. Они имели в своем распоряжении всего лишь три лука и несколько колчанов, полных стрел. Тем не менее, предводительствуемые двумя славными рыцарями, Роджером Хардикортом и Гильемом дю Буа, они нанесли большой урон грекам. Воины, находившиеся на корабле королевы, сделали вылазку и поспешили им на помощь. В конце концов они пробились в Лимассоль, где и нашли убежище. Вскоре после того на место прибыл «император» Исаак Комнин и завел сладкие речи и лживые уговоры. Поскольку он так и не убедил королеву и принцессу сойти на берег, то собрал большое войско, приготовившись захватить их корабль. Но Богу было угодно, чтобы замысел его был нарушен появлением короля со всем нашим флотом.

Ричард (хотя я прекрасно представляю, как он был разгневан скверным обращением этого фальшивого императора с его воинами, сестрой и невестой) отправил к нему посланника для переговоров, выразив намерение каким-нибудь образом возместить ущерб, причиненный его воинами людям императора. Император Исаак, как нам рассказали позже, оборвал речь посланника, издав губами непристойный звук, и выгнал его, осыпая насмешками. На подобное оскорбление Ричард, будь он даже святым, мог дать единственный ответ, и тотчас с корабля на корабль стал передаваться приказ, что мы должны сойти на берег в полном вооружении.

Мы же, услышав рассказ о том, как гриффоны на Кипре умертвили множество пилигримов и угрожали королеве и принцессе, быстро облачились в кольчуги и схватились за оружие. И вскоре можно было видеть, как от каждого корабля отходило к берегу великое множество маленьких лодок с воинами. Когда те стремительно высаживались на сушу, громкий рев военных кличей заставил содрогнуться саму землю.

Что касается меня, я чётко видел панораму битвы с высокой носовой части нашего корабля. Когда эрл Лестерский призвал нас к оружию и приказал готовиться, Артур спросил у него, кто были те люди на берегу, и узнав, что это греки-христиане, он сказал, что дал торжественный обет никогда не обнажать меча против собрата-христианина, каким бы серьезным ни был повод. Эрл набросился на него с бранью, понося за трусость. Артур же кротко ответил, что даже такие слова не заставят его отступиться от клятвы. И я добавил: «Милорд, задумайтесь о том, что сдержать клятву перед лицом такого оскорбления требует, возможно, большего мужества, чем нарушить ее. Я поклялся защищать своего друга и по этой причине не сойду на берег, но готов пожертвовать собой, чтобы доказать вам, что он не трус». После этого эрл отвернулся от нас, не прибавив ни слова.

Итак, мы видели, как маленькие лодки приближались к берегу и рыцари прыгали в волны прибоя и устремлялись к суше. Королевские арбалетчики наконец показали, чего стоят: выстроившись вдоль фальшбортов галер, они осыпали греков, защищавших берег, тучей арбалетных стрел, и те отступили. И мы видели, как в первых рядах рыцарей шел Ричард, на голову возвышаясь надо всеми остальными, и рубил мечом направо и налево, как крестьянин косит траву. Гриффоны дрогнули под его натиском и в страхе обратились в бегство. Так был завоеван город, а греков прогнали дальше, на равнины за его пределами. Пейре Видаль, осмотрительно остававшийся вместе с нами на корабле, сказал, что никогда прежде он не видел столь быстрой и славной победы.

Ту ночь мы провели в городе, а на следующее утро, очень рано, король велел трубить в горны, и войско выступило, дабы преследовать гриффонов. Поскольку наши лошади были очень изнурены морской качкой и застоялись на месте, проведя столько времени на кораблях, то они передвигались весьма медленно. Довольно скоро показалась вся греческая армия, которая на ночь расположилась в долине. Греки приготовились к бою и начали метать в нас камни и стрелы. Артур и я, вместе с Пейре Видалем и нашими слугами, поднялись на невысокий холм и смотрели оттуда. Настолько огромным и сильным представлялось войско греков, а наше в сравнении с ним таким маленьким, что у нас оборвалось сердце, и мы спрашивали себя, неужели король Ричард действительно прикажет наступать. Как нам рассказывали позже, некий писарь по имени Тибо де Мара приблизился к королю и сказал: «Милорд, было бы разумно отступить на время перед столь великим множеством». Но Ричард ответил: «Сэр писарь, занимайтесь своим делом, пишите, и предоставьте мне заниматься своим, то есть воевать». А потом, пришпорив коня, он ринулся на неприятеля, и рыцари последовали за ним. И представьте теперь, сколь трусливы оказались эти лже-греки, ибо они не осмелились вступить в сражение, но пустились бежать. Король, встретившись в толпе лицом к лицу с императором, сбросил его с лошади, но охранники тотчас помогли ему пересесть на другую, и таким образом он сумел удрать. Наши всадники преследовали врага, сколько могли, но вынуждены были прекратить погоню и вернуться, так как усталые кони не выдержали долгой скачки. Вслед за тем наши воины по праву победителей разграбили лагерь гриффонов и захватили много богатой добычи: шатер императора, сосуды из золота и серебра, овец, рогатый скот, свиней, домашнюю птицу, лошадей, вино и различные продукты, оружие и роскошные одежды. Что же касается греков, то они укрылись вместе со своим императором за стенами хорошо укрепленного города, называвшегося Никосией, и на некоторое время наступило затишье.

Когда мы отдыхали, восстанавливая свои силы, ко мне подошел Хью и, таинственно отозвав в сторону, спросил, могу ли я хоть как-то объясняться по-гречески. Я ответил, что способен только произнести «альфа» и «бета», не более того, но Гираут, без сомнения, понимает по-гречески, ибо он, похоже, знает все языки. Хью вытер пот с лица и сказал: «Тогда позови его, ради Бога, потому что я взял в плен одного знатного грека, который едва не утопил меня в потоке красноречия, но я не понимаю, что он хочет сказать». Я привел Гираута, который сказал, что знает греческий довольно хорошо. Мы отправились вслед за Хью и вскоре оказались рядом с человеком, спутанным по рукам и ногам и привязанным за шею веревкой к стволу оливкового дерева. Он был облачен в длинную, плотную мантию, затканную золотыми узорами и украшенную самоцветами – самую роскошную из всех, что я когда-либо видел. Его лицо, грязное и небритое, никоим образом не соответствовало богатству одежды. Он громко рыдал, так что у тех, кто его слышал, сердце разрывалось от жалости. Тогда Гираут вступил с ним в беседу на его родном языке, и для нас их разговор звучал так же непонятно, как и лай собак: «тан, бау, ка ка кис, бау, пау» – и все в таком же духе. Немного погодя менестрель пояснил нам со смехом: «Этот человек называет себя кузеном императора, но я думаю, что он лжет, и считаю, он самый обыкновенный вор, укравший императорскую мантию. Но он говорит, что, если вы не убьете его и отпустите на свободу, он заплатит вам огромный выкуп». На что Хью ответил: «Очень хорошо». Эти слова Гираут передал гриффону, который, когда мы развязали его, пал на колени и обнял ноги Хью, обслюнявив его туфли. Потом он вскочил и повел нас прочь от поля битвы в лощину, лежавшую между холмами. Там мы обнаружили прекрасного коня, несколько узлов с одеждой и женщину, закутанную в черный плащ. Ее голову и лицо скрывала густая вуаль. Грек вытащил из одного тюка ожерелье из драгоценных камней, оправленных в золото, стоившее баснословно дорого. Хью попросил Гираута: «Скажи ему, что я хотел бы увидеть лицо женщины». Гираут ответил: «Он утверждает, будто она очень стара и безобразна и вас стошнит от ее вида, милорд». – «Тем не менее, – заявил Хью, – я взгляну на нее». Не теряя времени, он шагнул к ней и сдернул с нее вуаль. Женщина была необыкновенно красива, с огромными темными глазами и оливковой кожей. Она очаровательно улыбнулась Хью.

Он сказал: «Я возьму еще и женщину». Когда Гираут перевел, грек принялся стонать и выкрикивать слово «агаписа» или нечто в этом роде. Гираут пояснил нам: «Он говорит, что любит ее и она связана с ним оковами любви». Хью промолвил: «Скажи ему, что самые лучшие оковы могут покрыться ржавчиной и рассыпаться». Гираут продолжал: «Теперь он говорит, что не в силах расстаться с ней, но продаст ее вам за пятьдесят золотых монет». Эта внезапная смерть любви рассмешила Хью, как, впрочем, и меня. Отсмеявшись, Хью обнажил меч и, с угрозой взглянув на грека, велел Гирауту передать ему, чтобы тот убирался без дальнейших разговоров, если не хочет проститься с жизнью. Гриффон, снова упав на колени, умолял, чтобы ему отдали хотя бы коня, но Хью сделал шаг в его сторону, и он, молниеносно вскочив на ноги, схватил самый маленький узел и как олень умчался прочь. В двух оставшихся тюках мы нашли нарядную одежду, блюда из золота и серебра и пару искусно сделанных золотых светильников.

Женщина пошла с нами весьма охотно, а Гираут, побеседовав с ней, рассказал нам, что ее имя Деметрола и она была одной из двенадцати женщин императора, которые развлекали его, одевали, мыли и доставляли ему удовольствие. Мужчина, у которого мы отняли ее, прислуживал на кухне, и когда завязалось сражение, он поспешно схватил все, что можно было украсть, и убежал. И он сумел бы благополучно скрыться, если бы не его алчность, ибо он вернулся для того, чтобы забрать оставленную им мантию самого императора. Тогда-то Хью и взял его в плен. О себе она сказала, что этот человек действительно любил ее, причем уже давно, и потому взял с собой, но добавила, что с радостью пойдет с нами, как и с любым другим.

Воистину она оказалась самой сговорчивой и послушной из женщин. А теперь вам следует узнать, как с ее помощью Хью надул Пейре Видаля, так что вся армия весело потешалась над ним, когда эта история стала известна.

Когда мы возвратились в город Лимассоль, где расположились на постой в прекрасном доме, изгнав оттуда его обитателей, Хью тотчас принялся рассказывать о том, как он спас Деметролу из рук негодяя, который наверняка загубил бы ее, и о том, что она была принцессой гриффонов, племянницей императора Исаака и еще не знаю кем. И пока он говорил, Пейре Видаль не спускал с нее томного взгляда, закатывал глаза и вздыхал. Когда Хью умолк, Пейре спросил, как он намерен теперь с ней поступить, на что Хью ответил, будто желает получить за нее выкуп, ибо греки, конечно, заплатят очень много денег, только бы вернуть ее. Потому он собирается держать ее под надзором и запереть в одной из верхних комнат дома. И стало быть, сказал Хью, похлопав Пейре по плечу, если он хочет потом хвастаться, как поцеловал руку принцессе императорского рода, ему следует сделать это прямо сейчас, так как не вызывает сомнений, что завтра за нее внесут выкуп. Пейре поклонился ей и поцеловал руку, а она сказала ему что-то по секрету, понизив голос, и при этом, как я заметил, он вздрогнул и уставился на нее. Обедали мы все вместе. Гираут и Бруно приготовили нам котелок тушеного мяса с чесноком, и когда мы насытились, Хью увел девицу, как и обещал.

В ту же самую ночь, когда все вокруг успокоилось, Хью явился ко мне в спальню, разбудил, велел вести себя тихо и следовать за ним. Я видел, что он с трудом подавляет смех, зажимая себе ладонью рот, словно школяр, который ухитрился незаметно прицепить ослиный хвост к мантии наставника. «Идем со мной, – позвал он, – будешь свидетелем». Когда я пробормотал, что он выбрал неподходящий час, дабы свидетельствовать что-либо, он ответил, что лучшего часа не дождаться. Он поведал мне, что заставил Гираута научить девушку, как сказать по-французски: «Я люблю вас, приходите ко мне», – и более того, она должна была прошептать эти слова господину, который поцелует ей руку, а им стал Пейре.

У него был с собой светильник, и он освещал мне путь, пока мы поднимались по лестнице. Вслед за тем мы ворвались в комнату, где он с вечера запер Деметролу, и обнаружили там Пейре, взобравшегося на девицу и весьма доблестно исполнявшего танец ягодиц. Хью, державший в руках зачехленный меч, хлестнул им Пейре по заду и вскричал, притворяясь страшно разгневанным: «Ха! Ну и ну! Так-то ты предал меня и обманул мое доверие?» Пейре поспешно вскочил на ноги и сконфуженно умолял Хью простить его, приговаривая: «Увы, такова моя судьба. Каждая девица, едва увидев меня, непременно влюбляется и не успокоится до тех пор, пока не завлечет в свои объятия. А как может мужчина противиться судьбе?» Но Хью не стал его слушать, продолжая кричать, что он опозорен и разорен, поскольку греки ценят непорочность своих принцесс, и он опасается, что вместо выкупа не получит ничего, кроме проклятий.

Тогда Пейре сказал, что женщина ему очень нравится, он находит ее весьма красивой и хочет на ней жениться, чтобы кровь императоров, которая течет в его жилах, могла слиться с ее кровью. В заключение он предложил Хью заплатить за нее приличный выкуп, предоставив мне и Артуру назначить сумму. На другой день мы решили, что он должен выплатить Хью ровно двести марок, а так как он был человек бережливый и спускал свои деньги осмотрительно, то вполне мог позволить себе такую трату.

Однако не прошло и двух дней после сделки, как Пейре привел девицу к королю Ричарду, сочинив замечательную историю о том, как он отбил ее у неприятеля в императорском лагере. Он предложил ее королю за выкуп в тысячу марок. Но к тому времени Хью успел поведать обо всем королю, и Ричард сказал Пейре, что не собирался в тот день идти на рынок за греческими принцессами, а посему Пейре волен держать ее у себя, сколько хочет. И тогда Пейре стал упрашивать короля возместить ему по крайней мере те двести марок, которые он отдал за нее, а все остальное, что Ричард получит от греков в качестве выкупа, он может оставить себе. Ричард отклонил и это предложение, изрядно посмеявшись.

Слух о том, что греческая принцесса была всего лишь девушкой, прислуживавшей императору в бане, быстро разнесся по всей армии, и когда Пейре понял, как его одурачили, то собрал свои пожитки, сел на корабль, отплывавший во Францию с королевской почтой, и отбыл. Накануне отплытия он обнял меня, сказав, что ни в чем меня не винит и по-прежнему считает своим другом, но что он сыт по горло крестовым походом, хочет вернуться в Марсель и показать мадонне Алазаис де Бо, что он примирился с потерей ее благоволения в объятиях дочери императора. Тогда я понял, что дух его не сломлен, и подумал, что с его стороны весьма мило «повысить» Деметролу в степени ее родственной близости к императору. Однако он отомстил Ричарду, оставив на память о себе сирвенту, которую многие распевали, и которая начинается так:


Король английский! Бог и я скорбим,

Что плохо ты нам службу сослужил;

Он – о Святом походе, что не стал святым,

Я – о своих деньгах, что ты не заплатил…[162]


Далее, да будет вам известно, что на следующий день после отъезда Пейре прибыл корабль из Святой Земли, на борту которого находились король Ги де Лузиньян, именуемый королем Иерусалима, а вместе с ним мессиры Жоффрей де Лузиньян, Хамфри Торонский, Боэмунд, князь Антиохии, граф Раймон из Триполи и некоторые другие. Все они принесли клятву верности Ричарду. А Хью печально покачал головой и заметил: «Увы! Как жаль, что Понс не дожил до этого дня, чтобы получить деньги за пари», – поскольку он предсказал это событие много раньше, чем оно совершилось, и названные сеньоры сделались вассалами Ричарда. И тогда же мне показалось, что Ричард поддержит притязания короля Ги на корону Иерусалима, а взамен обеспечит себе поддержку всех этих баронов и знатных людей из-за моря, когда настанет пора объявить его предводителем крестового похода.

На другой день, двенадцатый день мая, Ричард и принцесса Наваррская обвенчались в Лимассоле, а затем она была коронована как королева Англии епископом Эврё. Вскоре после того король отправился на встречу с императором Исааком, дабы заключить мир. По этому случаю король явился во всем блеске, верхом на испанском скакуне, в красном седле, украшенном золотом, облаченный в плащ розового цвета, сплошь расшитый полумесяцами из чистого серебра. Препоясанный мечом с золотой рукоятью, король ехал в алой шляпе с золотыми позументами.

Однако едва этот двуличный император обменялся с Ричардом поцелуем в знак примирения, как сразу бежал в город Фамагусту и принялся собирать новое войско, чтобы повести его против нас. Тогда Ричард вознамерился испытать на деле своих вассалов и под предлогом болезни послал против неприятеля короля Ги. Король Ги взял Киренею, а потом осадил крепость Дидемус, тогда как Ричард отправился осаждать замок Буффавенто. Но к тому времени лже-император, убедившись, что более не в силах противостоять военной мощи Ричарда, приказал своему войску сложить оружие. Он пал в ноги Ричарду и молил его о пощаде, передал остров во владение королю и просил только ради спасения своего достоинства не заковывать его в железные цепи. И в этом Ричард из жалости уступил ему, заковав его вместо железных в цепи из чистого серебра.

Оставалось подождать, пока Ричард утвердит свою власть на острове. Говорят, что мы отплывем в Акру через несколько дней. Я считаю своим долгом описать еще одно происшествие, которым я очень встревожен.

Это случилось вскоре после битвы под Лимассолем, в которой греки потерпели столь сокрушительное поражение. Король, обосновавшись в крепости, вершил правосудие и занимался прочими делами. Артур и я вместе с нашими друзьями были там. Король подозвал к себе Артура и, неприязненно глядя на него, сказал: «Эрл Лестерский говорил мне, сэр, что ты не захотел взяться за оружие, чтобы сразиться с моими врагами. Это правда?»

Артур ответил, что правда только то, что после штурма Мессины он дал торжественный обет никогда не обнажать меч против собрата-христианина и не вынимать его из ножен до тех пор, пока он не ступит на Святую Землю и не начнет сражаться против неверных.

Тогда король вымолвил со злостью: «Я придаю мало значения подобным обетам, на самом же деле я думаю, что ты или трус, или мошенник. Ибо твоя клятва следовать за мной и служить мне должна быть превыше всех остальных».

Когда я услышал это, меня охватило дурное предчувствие и я испугался за своего друга. Но он, хотя и покраснел, точно девушка, посмотрел королю прямо в глаза и сказал: «Нет, милорд, я пришел как пилигрим, дабы выполнить святую миссию, однако насколько ваша светлость стоит выше меня, настолько Бог выше вашей светлости, и Ему первому принадлежит право требовать моей верности. Я принял крест, поклявшись сражаться с сарацинами, более ни с кем, и такой же обет я лал вам. Прежде чем обвинять меня в малодушии, испытайте меня в битве на Святой Земле, милорд. Но обет, данный мною Господу, я не нарушу, даже если вы предадите меня за это смерти».

И когда он говорил, на нем словно почила благодать. Столько в нем было достоинства и благородства, что многие, его слышавшие, согласно кивали. Даже Ричард некоторое время хранил молчание. Все мы, присутствовавшие при этой сцене, не знали, примет ли Ричард сей укор или убьет Артура на месте. Я, положив руку на эфес, поспешно искал глазами ближайшую дверь и был решительно настроен сделать все от меня зависящее, чтобы вывести моего глупого друга невредимым, а там будь что будет.

Наконец король сказал:

– Чей ты вассал? Епископа Чичестерского, не так ли?

– Это так, милорд, – подтвердил Артур.

– Ха, Господь всемилостивый, знаю я таких благочестивых рыцарей, вроде тебя, – воскликнул король с горькой усмешкой. – И разве я не твой король? Неужели этот священник не научил тебя послушанию своему сеньору? Или ты хочешь поучить меня, что есть честь и благородство?

На это Артур ответил просто и искренне:

– Боже избави меня, милорд, когда-нибудь ослушаться вас. Что касается чести, я брал пример с наилучшего образца – с вас самих, милорд. Ибо я слышал, что когда вы держали в своей власти жизнь злейшего своего врага, то во имя чести вы не подняли руки на него.

Лицо короля сначала побагровело, а потом покрылось смертельной бледностью. Артур намекал на короля Генриха, и было очевидно, что король понял намек. Но кроме того, я видел, что кризис миновал, ибо гнев Ричарда начал утихать. Тогда я вздохнул немного свободнее.

Он сказал резко:

– Не думай, будто сразил меня лестью. На этот раз я прощаю тебя. Иди подобру-поздорову и постарайся не попадаться мне больше на глаза, пока мы не окажемся у стен Акры. А там позаботься о том, чтобы отличиться в бою, а не на словах.

Таким образом, на первый раз все обошлось. Я прекрасно осознавал, что король был сбит с толку твердостью Артура и его верностью своим убеждениям, ибо подобная душевная чистота и добродетель встречаются редко. Можно казнить человека за нарушение клятвы, но даже Ричард не может покарать человека за соблюдение всех обетов. Тем не менее я знал, что король ничего не забывает и ничего не прощает. Я опасался, что Артур нанес ему рану, которая не скоро затянется. И что бы ни случилось, когда мы достигнем Святой Земли, мне придется внимательно присматривать за ним и быть всегда настороже, остерегаясь беды, причем с двух сторон сразу. А теперь я пойду и поставлю несколько свечей, чтобы Пресвятая Богородица и мой верный покровитель св. Дени не забыли позаботиться о нас.

Глава 4

Акра и Яффа

Людям, столпившимся вдоль фальшбортов кораблей Ричарда, казалось, что Акра восстает из морских волн, словно волшебный город: сначала на горизонте возник темный контур земли. Потом из воды поднималась беспорядочная груда серых и белых глыб, над которыми вились перистые облака. У Ричарда осталось лишь двадцать пять галер, так как некоторые суда, отставшие от каравана, были захвачены врагами, а основная часть флота задержалась из-за встречных ветров в Тире. Весла равномерно погружались в воду, и длинные, низкие суда скользили около суровых стен, в сторону гавани, подгоняемые волнами великой надежды.

Акра! Это название волновало кровь, словно боевой клич и звук боевого рога. Именно здесь в течение почти двух лет воинство Христово сражалось против превосходящих сил, осаждая город и подвергаясь набегам войск султана Саладина, претерпевая голод и болезни и медленно сжимая в тисках эту цитадель, которая, как говорили, была столпом, на котором зиждились все владения франков за морем. Порт был лучшим на всем побережье. Отсюда караваны с легкостью могли по суше достигнуть Дамаска, минуя труднодоступные горные дороги. Акра была отнята у франков в 1187 году, когда Саладин прошел победным маршем по Святой Земле, сметая все на своем пути, установил свое господство над всеми городами, кроме Тира, и захватил святая святых – Иерусалим. Два года спустя король Ги с горсткой рыцарей и несколькими тысячами пеших солдат храбро расположился под стенами Акры, чтобы отвоевать ее. К нему примкнули десятки знатных рыцарей, чьи имена давали полный перечень всех крупнейших домов Европы: Якоб д'Авесн из Фландрии, сам Ахилл на поле брани, граф Бриеннский, граф де Дрю, эрл Дерби, кастельян Брюгге, графы Венгерский, де Понтье, Клермонский и бесчисленное множество других – доблестные, суровые воины со своими лучниками и копьеносцами. Многие из них совершили столько великих бранных подвигов, что и сотни менестрелей не хватило бы, чтобы воспеть их все. Многие остались лежать у неприступных башен, тогда как их души смиренно вознеслись в рай. Вскоре после начала осады Саладин поспешил к городу со своими дьявольскими ордами и вероломно окружил лагерь короля Ги, так что войску пришлось сражаться на два фронта. И тем не менее оно мужественно держалось в течение двадцати месяцев, пока на помощь мало-помалу стекались свежие войска подкрепления. Весь христианский мир молился за их успех.

Спасение было близко. В апреле прибыл король Франции Филипп и тотчас установил свои осадные машины. А теперь и Ричард, английский лев, был здесь. Акра неизбежно падет: франкам осталось только собрать все силы и нанести решающий удар.

Галеры миновали мол и высившуюся на нем сторожевую башню, носившую зловещее название Башня мух, и пристали к берегу. Загудели трубы, передавая сигналы с корабля на корабль. Король первым ступил на берег. Не дожидаясь, когда спустят трап, он перемахнул через борт и по колено в воде пошел к берегу. За ним поспешили его лорды, морщась от холодной воды.

Слезы струились по щекам Артура, и он не был одинок в своих чувствах. Дени тоже почувствовал комок в горле, и даже Хью, хотя был закаленным ветераном, вытирал глаза и сморкался сквозь пальцы. Король Филипп встречал их на берегу, стоя под знаменем Франции. Он шагнул навстречу Ричарду и обнял его, и все слышали, как он с обидой сказал:

– Добро пожаловать, Ричард, добро пожаловать. Нам всем здесь недоставало вас. Надеюсь, вы уже закончили разорять Кипр. Нам необходимо кое о чем поговорить в этой связи.

Приветствия и радостные крики не смолкали. С глухим стуком упали на берег сходни. Оруженосцы и слуги начали сводить на пристань лошадей, выносить тюки со всякой утварью и продовольствием. Дени, Артур и Хью сами вывели своих лошадей, тогда как Гираут занимался своей клячей и двумя запасными лошадьми. Солнце село, и неразбериха, царившая на причале, еще больше возросла. Одни люди высаживались с кораблей на берег, другие, встречавшие флот, пытались протиснуться вперед, чтобы поглазеть на необыкновенное зрелище, рыдали от счастья и возбужденно бегали туда и сюда по пирсу. Ричард сел на коня и уехал вместе с королем Филиппом. Его герольды, с трудом прокладывая путь сквозь толпу, размахивали жезлами и призывали воинов не отставать. Понемногу установилось некое подобие порядка, и все двинулись вдоль городских стен, удаляясь от моря.

А как только они покинули берег, их словно накрыло густое зловонное облако. От вони закладывало нос и перехватывало дыхание. Удушающий запах исходил от всего и вся, он был везде и будто пропитал саму землю.

Сотни людей и животных толклись на этом маленьком пятачке, пили и ели, потели, истекали кровью, справляли нужду, умирали и разлагались. Осадные машины, сооруженные из деревянных блоков, обтянутых сыромятной кожей, были сожжены и обуглились вместе с телами тех, кто ими управлял. Трупы сбрасывали в канавы, засыпали сверху землей и утаптывали ее. Люди болели, и их рвало, они падали мертвыми на собственные испражнения. Их тела складывали друг на друга в неглубокие братские могилы. Зимние дожди превратили политую кровью, вытоптанную землю в жидкое месиво. Солнце пропекло это страшное тесто, обратив его в камень. В летнем зное и в испарениях обильно размножались мухи, питавшиеся без разбора как живыми, так мертвыми.

Останки попадались везде и всюду. И они были не так страшны, как живые люди. Эти походили на огородные пугала, оборванные и грязные, с вывалившимися от цинги зубами, трясущимися, исхудавшими руками, которые напоминали птичьи лапы, и лицами, испещренными красными пятнами нарывов. Было очень просто узнать тех, кто прибыл недавно. При всем убожестве они выглядели более здоровыми. Рыцари побогаче, бароны и графы находились в лучшем положении, но поскольку на каждую сотню погрязших в бедности воинов приходилось не более десятка этих счастливчиков, то в целом войско производило впечатление какого-то адского сборища нищих, или даже хуже – слуг и прихлебателей нищих.

Вновь прибывшие продолжали свой путь по лагерю, ужасаясь на каждом шагу. Шатры благородных людей, покрытые пятнами и заплатами, возвышались среди целых поселений, состоявших из крошечных лачуг, часть которых были земляными норами, покрытыми ветвями терна и обрывками парусины. Находились там и женщины. Некоторые были одеты в самые диковинные костюмы, поношенные и оборванные. Маленькие дети, голые, с раздувшимися животами, играли у костров, на которых готовилась пища. Это место было «домом» для большинства из них, и их игрушками становились ненужные обломки, подобранные на поле битвы. Стены Акры были серые и выщербленные, в некоторых местах проломлены насквозь, бреши были засыпаны грудами каменных осколков. Вдоль стены тянулся длинный ров, который осаждающие все время пытались засыпать. Они использовали для этой цели не только землю и камни, но и тела мертвых животных и людей. По ночам сарацины выползали из брешей крепостной стены, расчленяли трупы несчастных и уносили их, чтобы потом сбросить в море. С другой стороны лагеря тоже находился ров, защищавший христиан от армии Саладина, и его воины старались наполнить эти траншеи, тогда как крестоносцы прилагали все усилия, чтобы очищать их. Армия султана расположилась в предгорьях и занимала полностью всю открытую равнину. Палатки и знамена неверных были видны как на ладони, и дым их лагерных костров устремлялся в жаркие небеса, смешиваясь с дымом и копотью костров крестоносцев и очагов защитников Акры.

– Это выглядит не совсем так, как я думал, – содрогнувшись, сказал Дени.

– Война, что поделаешь, – добавил Хью.

Артур, близоруко щурясь, с жалостью смотрел на двух ребятишек, тащивших за хвост дохлую собаку. Их руки и ноги были не толще тростинки, а волосы кое-где выпали.

– Может быть, мы сумеем быстро положить этому конец, – сказал он. – Может быть, это все закончится в течение нескольких дней теперь, раз уж мы здесь.

– Не рассчитывайте на это, – посоветовал Хью. – В свое время мне довелось участвовать в нескольких осадах, но ничего подобного этой я не видел. Вот и остановка. Полагаю, мы разобьем лагерь именно тут.

Они приблизились к месту, где городская стена круто поворачивала. Приземистая, изборожденная глубокими трещинами башня выдавалась вперед, защищая угол, и на равнине был установлен ряд катапульт и баллист, обращенных в ее сторону. Довольно большое пространство было расчищено от лачуг, чтобы освободить место для людей, прибывших с английским королем. Там, поодаль от стен, было установлено знамя Ричарда. Вокруг знамени началась оживленная суета – слуги принялись ставить шатры.

Дени привязал лошадей к столбам, вбитым в землю, в то время как