Book: Шпион и разведчик - Инструменты философии



Секацкий Александр

Шпион и разведчик - Инструменты философии

Александр СЕКАЦКИЙ

Шпион и разведчик:

Инструменты философии

1. Парадокс шпиона

Разведчик сидит у камина, в своей конспиративной квартире, время от времени шевеля угли кочергой. В кои-то веки он наедине с собой, но диалог с этим любимым собеседником не клеится. Из глубин души подступает знакомая мелодия - Степь да степь кругом - и всячески мешает подведению промежуточных итогов. Штирлиц (это, конечно же, он) пытается стряхнуть наваждение - без особого успеха.

Он думает тяжкую думу шпиона. Если прислушаться к интересующему нас фрагменту самосознания разведчика (обобщенного разведчика), можно услышать примерно следующее: двадцать лет я свой среди чужих - достаточно, чтобы начать путать тех и других. Двадцать лет конспиративной жизни и ни единого прокола. Внедрение прошло успешно, "легенда" сработана лучше не придумаешь. Маскируясь и внедряясь, я стал лучшим из лучших в своем деле; меня ценят в рейхсканцелярии как прекрасного специалиста, порядочного человека и великолепного семьянина. Для пущей конспирации пришлось в свое время жениться, и ничего не подозревающая жена стала верным спутником жизни, родила двух чудных деток, Ганса и Фрица. Каждую неделю я выхожу на связь с Центром, передаю разведданные, указываю стратегические объекты, которые следует разбомбить, и лучшее время для бомбардировок. Там меня тоже ценят присваивают очередные воинские звания и награждают орденами. Но стратегический объект "X" я в шифровках не указываю - ведь рядом дом моей тещи, а у нее часто гостят детишки. В остальном я, конечно, патриот своей страны, и напрасно наши с ней воюют, - степь да степь кругом.

Перед нами описанное еще Гегелем "несчастное сознание, пребывающее в абсолютной разорванности". Но глубина коллизии в данном случае такова, что никакое самосознание не в силах перебросить через пропасть мостик Aufhebung. Уже здесь, на уровне буквального понимания, парадокс шпиона ставит проблему, неразрешимую, как и апории Зенона.

Способ взаимодействия разведчика с враждебным окружением принципиально отличается от взаимодействия воина с врагом. Шпион есть существо, сущность которого противоположна видимости (явлению). Легко ли ему живется в этой раздвоенности, устранение которой означало бы самоуничтожение? Ответ не так однозначен, как может показаться на первый взгляд. Более того, начиная с этого пункта, аналитика шпионажа приобретает общетеоретическое значение. Разгадывая простую загадку, почему шпион шпионит и что, собственно говоря, он при этом делает, мы подходим к тайне бытия субъекта и далее к тайне самой тайны как особой степени реальности. Достаточно перечислить атрибуты шпиона, чтобы получить категориальный аппарат для описания экзистенции: маска, открытая улыбка, черный плащ, готовность слушать, явка, пароль, вербовка, провокация, диверсия... Ряд не полон, в нем представлены лишь некоторые очевидности шпионской жизни, но даже перечисленного достаточно для формирования языка описания с мощной разрешающей способностью, не уступающего, по крайней мере, языку строительной метафоры с его "основаниями", "базисами", "постановлениями", "установлениями" и т.д. Удел шпиона не менее важен, чем удел строителя, он находится в самой сердцевине вопроса об аутентичности, без разведки вообще невозможно понять природу "подлинного-во-мне", поскольку другой принципиально лишен доступа на эту территорию - только свой. Или шпион.

Наконец, интерес к теме шпиона задан в качестве эстетической универсалии: устойчивый спрос на детектив во всех его видах позволяет говорить о встроенной шпионологической составляющей фигуры читателя (реципиента текста в широком смысле). Если эротика адресована инстанции чувственности (либидо), точке ее представительства в Я, благодаря чему и возникает телесно-символический резонанс, то и детектив имеет своего постоянного адресата - "шпиона-во-мне", причем идентификации с разведкой и контрразведкой даются одинаково легко - а это значит, что они равномощно представлены в шпионологическом пространстве психики. "Шпионить" и "обезвреживать шпиона" нам приходится чаще, чем "исправлять и наказывать".

Но вернемся к реальным шпионам, вновь задавшись вопросом: легко ли им шпионст-вуется?

Ответ таков: сладость и тяжесть шпионства по-разному распределены во времени. Вся сладость отнесена к началу карьеры разведчика, а горечь, наоборот, к ее концу. Мечта "стать разведчиком" входит в структуру подростковых грез, но, не получая буквальной реализации, откочевывает в сферу эстетического, где и формирует соответствующий резонатор, внутреннего "штирлица" и "матахари". Когда Башляр говорит о своеобразных "эйдосах" в сфере внутреннего символического, позволяющих припоминать то, что было не со мной, приводя в качестве примера экзистенциал Дома или Очага (именно наличие этих внутренних эталонов позволяет нам проверить точность предъявляемого писателем "художественного образа"), то, конечно, эйдосы "штирлица" и "матахари" должны быть упомянуты едва ли не в первую очередь. Как мы увидим в дальнейшем, они отражают не только заимствованный из символического межсубъектного пространства, но и сугубо персональный опыт. Однако, прежде чем перейти к его описанию, обозначим еще раз коллизию, именуемую парадоксом шпиона: первоначальный энтузиазм разведработы, связанный с уникальным позиционным преимуществом прижизненного инобытия, с эротизмом неопознанности и ролью человека-невидимки, сменяется сначала недоумением, а затем полной потерянностью. Время размывает ориентиры, и то, что было усилителем индивидуальности - глубокая законспирированность, - оборачивается своей противоположностью - так работает Иллюзион Времени, первоисточник всякой превратности в этом мире. Практика разведок учитывает данный фактор, один из бывших чинов ЦРУ недвусмысленно указывает, что "в оценке агентурой информации, поступающей от разведчика с большим стажем, следует обязательно вводить поправку на время".* Ту же цель имеет в виду неписаное правило обновления дипломатического корпуса, согласно которому дипломат может находиться в стране пребывания не более десяти лет. Ибо наступает момент, когда опыт работы, знание страны, круг знакомств из положительного фактора становится отрицательным.

* Horovitz D. Rules of Intelligence: How to Make a Spy. N.Y., 1976. P. 96,97.

Парадокс шпиона (пока речь идет о реальном разведчике) имеет несколько альтернатив развития, но все они связаны с глубоким психическим потрясением: 1) превозмогание все более частых наплывов (типа степь да степь кругом), отнимающее время и силы; 2)постепенное затухание диверсионно-разведывательной работы из-за утраты ориентиров - внутренняя "явка с повинной"; наконец, 3) переход к "двойной игре" - тяга к ней в какой-то момент начинает действовать с непреодолимой силой. Главная причина возникающего влечения - в том, что первоначальная сладость смены идентификации требует повторения. Поменяв однажды ряд важнейших экзистенциален, определяющих человеческий удел, - имя, родину, биографию и т. д., выпутавшись из связки, которая для простого смертною завязана мертвым узлом, агент вступает в пространство свободы, знакомое лишь настоящему номаду - одинокому кочевнику, пирату, транссексуалy. Его настоящей родиной становится не какое-то конкретное отечество людей, а сама среда шпионажа: так рождается Супершпион. Подавляющее большинство прославленных шпионов относятся именно к этой категории. В ведении двойной, а то и тройной игры так или иначе были заподозрены Мата Хари, Азеф, Парвус, Сидней Рейли всякий интересующийся историей разведки легко продолжит этот список. И здесь, уже на следующем диалектическом витке, мы достигаем новой развилки парадокса: именно они, супершпионы, подозреваемые в измене, сохранили верность однажды сделанному и вновь возобновляемому выбору - чему-то (или кому-то) оказавшемуся для них внутренне подлинным - штирлицу в себе. Достаточно лишь представить себе, в какие головоломные комбинации к захватывающие перипетии вовлекает супершпиона его двойная или тройная игра, чтобы матахари нашей души затрепетала от восторга.* Такого рода тотальный шпионаж является могучей преобразующей силой общемирового масштаба. Поскольку Супершпион не стеснен никакими узами, ничто и не сдерживает его диверсионно-агентурную мобильность. Ему не нужно ограничивать шпионаж интересами чужого дяди, постороннего субъекта - в равной мере отпадают и все прочие проявления остаточной сентиментальности. Только чистая траектория приключения увлекает Супершпиона, именно поэтому ему доступен жанр "провокация как шедевр".

* Особую инстанцию психики, отвечающую за соблазнение к шпионству, я предлагаю в честь выдающихся шпионов называть, соответственно, "штирлицем" и "матахари". Можно было бы, конечно, назвать внутренний шпионологический эйдос "комплексом Штирлица", но такое умножение сущностей загромождало и даже искажало бы смысл. Вполне достаточно писать штирлиц и матахари с маленькой буквы, чтобы было понятно, о чем идет речь.

Шпионаж "в себе и для себя", образующий сферу автономного законодательства чистого авантюрного разума, позволяет собрать уникальную коллекцию приключений, драгоценное ожерелье из локальных конфликтов, дипломатических скандалов и более мелких "кризисов". Воистину мастер двойной игры после очередной головоломной комбинации, изменившей градус самочувствия мира, смотрит на верноподданных всех времен и народов глазами Заратустры:

Все философы мира и все пророки

Казались мне маленькими детьми...

(Ю. Левитанский)

Однако, если шпионов по профессии не так уж много (впрочем, кто их считал), то число шпионов по призванию включает в себя практически весь род homo sapiens. Послушаем Хайдеггера.

2. Агент Dasein выходит на связь

"Dasein вступает в мир, отпадая от самого себя как настоящего в смысле чистой возможности, Dasein всегда заброшен в мир, попасть в который означает одновременно и пропасть, заброшенность в мир подразумевает растворение в совместности бытия, которая реально конституируется болтовней (Gerede), любопытством и двусмысленностью. Но быть вне собственного ощущаемого настоящего вовсе не значит собственно не быть - напротив, пребывание в несобственном составляет положительную сторону существования и даже нечто замечательное в мире"*.

* Heidegger M. Sein und Zeit. F/a M., 1978, S. 114.

Хайдеггер, один из самых проницательных философов XX столетия, словно бы воспроизводит уже знакомый нам внутренний монолог шпиона. Любопытно, что хотя текст "Бытия и времени" непосредственно повествует о многочисленных приключениях Disein после его "заброшенности в мир", о собственно биографических данных агента нам известно немногое - прежде всего, две вещи: Dasein отвечает на вопрос "кто?" и представляет собой "подлинное-во-мне". Остается лишь выстроить рабочую версию, держась, по возможности, ближе к тексту.

Ощущение заброшенности в мир и "обреченности" обнаруживается первой вспышкой самосознания. Хайдеггер, в отличие от Гегеля, не приписывает эту коллизию "несчастному сознанию" как некоему промежуточному этапу образованности, справедливо полагая, что сознание вообще производно от несчастья и если и может быть другим (например, счастливым), то лишь тогда, когда обладатель не пользуется им, довольствуясь советами чужих сознаний. Именно в брошенности находится колыбель самостоятельной мысли и самостоятельного бытия, и им требуется длительная конспирация, чтобы выжить - в противном случае неминуемо приведение к общему знаменателю. Точно так же требуется и надежное прикрытие (соответствующая "легенда") - иначе разоблачат - классифицируют, воспитают, т.е. заставят принести пользу попросту говоря, воспользуются тобой.

Рассмотрим подробнее акт десантирования в мир. Решение - судьбоносное для подлинности и аутентичности Dasein принимается, когда штирлиц (матахари) практически сформированы и проявляются уже вторичные шпионологические признаки. Подросток обнаруживает вдруг чужеродность окружающей его вселенной как пространства лицемерия и лжи. Принять всерьез законы изолгавшихся обитателей этого худшего из лучших миров значило бы утратить себя. Dasein осознает (точнее, пред-чувствует и пред-понимает, как говорит Хайдеггер) смертельную опасность прямого отождествления с царством болтовни и двусмысленности. Идентификация с das Man, с "одним из них" со всей очевидностью ведет к измене чему-то самому важному - замыслу Бога обо мне... Но, как уже было сказано, засветиться не менее опасно.

И вот в этой сверхкритической ситуации принимается единственно возможное решение als ob: имитировать законы заставаемой раскладки бытия, не принимая их всерьез, сохраняя дистанцию свободы. Стать разведчиком и диверсантом в этом пустотелом универсуме, оставаясь "себе на уме", т.е. обретая непроницаемость в себе и для себя, как и положено самосознанию. Так осуществляется заброска в мир, первая инициация к подлинности бытия, фиксируемая затем аналитикой Dasein.

Теперь можно бестрепетно слушать напутственные речи школьных директоров и прочих учителей жизни, зарабатывающих хлеб свой произнесением наставительных слов. Теперь, когда есть фига в кармане. Девиз юного шпиона конспирация и еще раз конспирация; пока главное - внедриться, сделать вид, сойти за своего... Трудно не разделить радости начинающего разведчика - его тонкую, филигранную игру принимают всерьез, даже не подозревая о двойном дне. Периодически в самосознании прослушивается отчет штирлица: пусть думают, что я на самом деле играю в их игры, учу их знания - это пустяки. Сейчас важно пробиться наверх - в ставку, в Генштаб, а уж там... и далее отчет штирлица становится все более неразборчивым, угасая в сладостной истоме. Уже на этом уровне проявляется дифференциация, отчет матахари звучит несколько иначе: "Раз всех этих лицемеров так интересует тело, я тоже буду играть на повышение. Пусть себе гоняются за фетишем, набавляя цену, последнее слово все равно за мной. Меня им все равно не получить, зато я их как следует поимею... Пусть пока ублажают мою чувственность, реагируя на отвлекающий маневр (тоже мне, обладатели), - я же над ними и посмеюсь..."

В отличие от штирлица инстанция матахари устроена сложнее и изначально ведет двойную игру. Связного с далекой родины, призывающего время от времени блудных агентов, она легко снабжает дезинформацией и с самого начала старается выпытать у штирлица его пароль, пытается узнать явки и подделать шифровки.

Но, конечно же, факт заброшенности в мир, как источник самодостоверности Dasein, не зависит от доминирующего резонатора.

Сущностное одиночество агента не абсолютно: вопрос "кто?", поднимаемый в "Бытии и времени", можно переформулировать в интересующем нас аспекте. Кто составляет шифровки и передает директивы? Кто находит нужный экзистенциальный диапазон, частоту (Ruf) оставленной родины и выходит на связь?* Агент может быть законспирирован так глубоко, что никакие исповедники и психоаналитики, никакие детекторы лжи не выведут его на чистую воду. Одно для него невозможно - не откликнуться на зов того, кто знает пароль. Услышав пароль, окопавшийся штирлиц немедленно выдает отзыв (что-то вроде "слушаю и повинуюсь"), и с этого момента "сам себе шпион" становится чьим-то агентом влияния.

* Проблема действительного первоисточника зова, адресованного Dasein, подробно рассматривает Авитал Ронелл (Avital Ronell. The Telephone Book. Nebraska Univ. Press. 1989).

С заброшенностью Dasein (на данном этапе) дело обстоит прямо противоположным образом, чем с агентом в узком смысле слова, засылаемым спецслужбами в тыл врага. Ведь Dasein приступает к внедрению и шпионажу, не собираясь ни на кого работать, поэтому задача резидента или его связного состоит в том, чтобы выбрать из бесконечного списка заброшенных тех, кто откликается на пароль. Задача имеет два решения:

1) создается некая "мудрость" произвольной формы и предъявляется всем и каждому методом проб и ошибок (по принципу "ищите и найдете; стучите, и отворят вам" - Матф. 7, 7). Поскольку, согласно Монтеню, "нет в мире такой глупости, которую хоть кто-нибудь не счел бы истиной", некоторое количество агентов влияния удается таким образом завербовать;

2) "пароль" подбирается индивидуально на основе предварительного изучения объекта.

Второй способ решения задачи, конечно, надежнее и, разумеется, дает больше попаданий. Однако точная реконструкция формулы, текста пароля относится к разряду труднейшего - еще знаменитый агент по кличке Гамлет верно заметил, что "сей инструмент посложнее флейты". Иммунная система сознания (внутренняя таможня и контрразведка) обеспечивает многоступенчатую защиту внутреннего мира от чужеродных влияний.

Чаще всего ее удается ввести в заблуждение лишь на короткое время, и в этом состоянии очарованности, раскрытости миру Dasein начинает "работать на прием", подвергается прямому инструктированию - но затем страта спохватывается и обезвреживает проникшие влияния, происходит отторжение вживленного передатчика, и сущностное одиночество шпиона восстанавливается.



3. Забвение бытия

Соглашаясь с Хайдеггером в том, что заброшенность есть экзистенциал, т.е. условие подлинности человеческого бытия, и что без матахари и штирлица невозможна достоверность Я, невозможен такой ранг реальности, мы вправе задаться вопросом: почему мир, в который заслано столько диверсантов, до сих пор не обрушился и пребывает, как говорят англичане, "still in one place"?

На это возможен единственный ответ: мир уже устроен так, что круговой шпионаж его не разрушает - более того, повседневность, сфера Weltlauf, явно подпитывается возобновляемой заброской, извлекает из нее материалы для своих построений и импульс скорости для собственного круговорота. Похоже, что Weltlauf защищен от вреда, наносимого шпионами, самой лучшей контрразведкой: на каждого шпиона приходится столько контрразведчиков, сколько не снилось не только Гиммлеру, но и всемогущему НКВД. Дело обезвреживания шпионов предоставлено самим шпионам.

Любой социум пронизан стихийной контрразведкой, и эта стихия легко может быть актуализована простым попустительством. Установление атмосферы недоверия, всеобщей подозрительности, доносительства не требует никаких дополнительных усилий. Однако задачи инстанции СМЕРШ*, ответственной за поддержание Weltordnung**, вовсе не сводятся к простому санкционированию стихии. Ведь выявить шпиона - это, в сущности, не проблема, ввиду обреченности Dasein на заброшенность в мир. Главная задача СМЕРШ как тотальной контрразведки состоит в том, чтобы не дать шпиону расконспирироваться.

* Группировка НКВД, созданная специально для разоблачения и устранения шпионов (буквально аббревиатура СМЕРШ означает "смерть шпионам"), в дачном случае рассматривается как подсистема социального субъекта.

** Weltordnung - "мировой порядок" - неотъемлемая часть Weltlauf, "течения событий". И то и другое, согласно Гегелю, поддерживается путем самонастройки, независимо от усилий самости. Weltordnung может выстраиваться и из целенаправленных усилий по его разрушению, именно потому, что "мир уже устроен так".

Ибо, возвращаясь на этой глобальном уровне к "парадоксу шпиона", следует отметить: агент на стадии внедрения, пока он глубоко законспирировав, не приносит никакого вреда. Скорее те же Штирлиц и Иоганн Вайс даже полезнее для страны обитания, чем рядовые граждане - ведь им нужно, чтобы все прошло без сучка и задоринки. Они энергичные и добросовестные работники, сплошь примерные семьянины с характером нордическим и стойким - до тех пер, пока не начнут передавать разведданные в Центр и не приступят к выполнению других заданий помимо внедрения. Поэтому, в отличие от ЦРУ, КГБ и Моссада, спецслужбы Weltordnung, имеющие дело с массовой заброшенностью в мир, устроены иначе, более тонко: они продлевают первый этап заброшенности (стадию внедрения) вплоть до срабатывания Иллюзиона Времени и проявления эффекта мегапаузы.

И вот - уже знакомая картина: Dasein, стремясь сохранить свою подлинность, скрыться от разоблачения и даже, если удастся, от подозрения, кропотливо выстраивает свое самоотчуждение в их мире, тратит дни, месяцы, годы, чтобы освоиться на малопригодной для жизни планете, где все неподлинно, упиваясь невидимостью своей сокрытой сущности, сладчайшим нектаром шпионствования. Между тем, жизнь по придуманной легенде продолжается со всеми вытекающими отсюда последствиями, мало-помалу легенда обрастает плотью, бытие погружается в забвение. Экзистенциал заботы (Sorge) растворяет обреченность заброшенности, и остается лишь удивляться проницательности Хайдеггера, назвавшего "заботой" эту часть траектории Dasein в честь замечательного разведчика Рихарда Зорге.

Всмотримся еще раз в происходящее. Dasein, переводимое иногда на русский как "здесьбытие", под воздействием времени начинает испытывать величайшие трудности в различении "da" и "dort", "здесь" и "там". Подлинное (da) укрывается от контрразведки, и выстраивается "false self system", по выражению Ричарда Лэйнга; Я наигрывается в некотором другом месте - "там" (dort), и в эту наигранность, в эту ложную самопрезентацию постепенно переносится центр тяжести Я. Мое "da" незаметно мигрирует, и я внезапно оказываюсь "там" - ничего не поделаешь, "ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше" (Матф. 6, 21). Обретение Dasein в Dortsein, будучи предельным выражением парадокса шпиона, есть коллизия гораздо более глубокая и запутанная, чем разборки господина и раба. Мир переполнен агентами, с которыми никто так и не вышел на связь*, - но именно это обстоятельство прочнее всего связывает их друг с другом. Или, иначе, прочнее всего люди связаны друг с другом как враг с врагом.

* Хотя попытки наладить связь с Центром предпринимались неоднократно: "...войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно" (Матф. 6, 6).

Можно было бы подумать, что, проникшись заботами инопланетян, лазутчик все же становится одним из них и со спокойной душой перестает осуществлять миссию, реализовывать призванность и т. д., одним словом, прекращает агентурную деятельность. Это верно лишь отчасти - матахари постепенно атрофируется, если не переходит к двойной игре, штирлиц усыхает, переставая получать шифровки из Центра. Тем не менее о достигнутом душевном спокойствии говорить не приходится. Хайдеггер справедливо предостерегает: "Это успокоение в ненастоящем бытии не соблазняет, однако, к бездеятельности и застойности, а вовлекает в разнузданность "хода событий" (Weltlauf). Обреченность миру, таким образом, не обретает покоя. Искусительное успокоение усиливает обреченность пропадания"*.

* Хайдеггер М. Бытие и время // М. Хайдеггер. Работы и размышления разных лет. М., "Гнозис", 1993. С. 42. Пер. А. В. Михайлова.

Одной из тем самосознания становится тема предательства Духовной Родины, не заглушаемая никаким фармаконом. Остается, правда, надежда, что хотя бы после смерти через своего Резидента (Мессию) призовет нас назад Отец наш небесный - ведь мы столько раз пытались выйти с ним на связь, - но передатчик не отвечал или передавал слишком неразборчивые инструкции. Психология религии всегда пыталась описать это состояние, справедливо полагая, что именно здесь срабатывает "естественное религиозное чувство" (в отличие от религиозной мысли).

Известное выражение "пора позаботиться и о душе" (о спасении) вполне может быть интерпретировано как явка с повинной. Шпион, загнавший себя в угол, добровольно сдается властям - притом, ввиду полной наступившей неразберихи между da и dort (окончательной запутанности своих и чужих), сдается первым попавшимся властям - хоть "Отцу, который втайне", хоть спецслужбам Weltordnung. Спецслужбам такой материал, в принципе, не нужен (или нужен как выжатый лимон), у них есть задача и поважнее - удерживать еще активных агентов в состоянии законспирированности, т.е. воспроизводить самое динамичное, работоспособное подразделение общества. Есть основания полагать, что и горним властям пропавший лазутчик не слишком нужен; скорее всего, в Центре его давно уже списали. При такой массовой заброске агентуры могут потеряться целые поколения. Ведь одно дело, когда связному (скажем, пастырю) удается отыскать заблудшую овцу и наставить ее на путь истинный - тут есть повод для радости, поскольку речь идет о шпионе, еще пригодном для диверсий и передаче разведданных; и другое дело, когда овца (а точнее, загнанная лошадь) ни на что больше не годится...

По-видимому, раскаяние или покаяние, осуществленное в состоянии полного душевного упадка, выгорания всех движущих сил от эроса (либидо) до штирлица, ни одну из Инстанций уже не интересует. Агент попросту дезавуируется, вычеркивается из всех анналов. Это вовсе не значит, что его оставят в покое (тут, конечно, Хайдеггер был прав) - напротив, теперь никто не пошлет связного, который бы мог его успокоить. Дезавуирование означает полное отключение передатчика, а значит, и прекращение передачи успокоительных позывных. "Покой нам только снится" - так вправе сказать о себе шпионы всех времен и народов, предпоследняя нота в гамме полного забвения бытия всегда трагическая.

Мы научились без труда распознавать голос Эроса в многоголосом хоре искусства - было бы крайне любопытно идентифицировать мотив экзистенциального шпионажа во всем спектре его проявлений (сублимаций). А ведь переход из "заброшенности в мир", в безысходность сопровождает пронзительная песнь матахари, в которой говорится о безвозвратной утере связи с Центром. Вот как озвучивает ее Уолт Уитмен:

Мы по жизни идем

Как на похороны к себе

Завернутые в собственный саван.

Степь да степь кругом.

4. Исходы из заброшенности

Невыход из конспирации нельзя, собственно говоря, назвать поражением Dasein, ведь феноменологически здесь получается обман обманщика - важнейший узловой пункт круговорота всеобщей аферистики, первоисточника динамизма Weltlauf. Мы убедились, что мир подготовлен к заброске агентов, готов оказать им должный прием - ибо этот мир и сложился как постоялый двор (Дом Бытия) для засланных и непрерывно засылаемые лазутчиков.

Вопрос, "откуда" заброшен агент, относится к числу самых запутанных. Хайдеггер уклоняется от ответа, понимая, что придется так или иначе пересказывать миф Платона о пребывании души в сфере чистых эйдосов: "Отпадение Dasein нельзя поэтому рассматривать как "падение" из некоего более чистого и более высокого "первородного состояния". Об этом у нас не только нет никакого оптического опыта, но и онтологически мы не имеем никаких возможностей и направляющих нитей для интерпретаций"*. Впрочем, какой-то опыт все же есть - но он расположен принципиально за пределами бодрствования, вне поля активного сознания. Далекая родина вспоминает-ся (вспоминает себя) в наплывах сновидений и грез**. Да еще штирлиц направляет искусству экзистенциальный заказ, можно сказать, объявляет конкурс на лучшую картинку с абрисом далекой родины. Произведения, отправляемые на конкурс соискателями, обычно узнаются по названию: "Другие берега", "В поисках утраченного времени", "Детство Люверс". В записках о потерянном рае процессы воспоминания и воображения ничем ее отличаются друг от друга с точки зрения подлинности результата - вообще визуальный образ еще более расплывчат, чем тени на стене пещеры. Акустическая связь с Центром несомненно прочнее поэтому в конкурсе, объявленном штирлицем, Музыкант превосходит Писателя и Художника. Как известно, Юстаса связывала с Центром русская пианистка, в ее отсутствие Штирлиц слушает Эдит Пиаф, получая при этом надлежащую подзарядку. На самых ранних стадиях заброшенности роль музыки особенно велика. Последние два-три десятилетия через позывные рока осуществлялась массовая самоидентификация начинающих агентов. Универсальный пароль "Yellow Submarine" - придавал силы для противостояния и диверсий, "Taste of Honey" напоминал о сладости невидимой отчизны. Но различить истинный зов бытия среди акустических имитаций ничуть не легче, чем опознать визуальный образ, - пожалуй, степень соблазна даже выше ввиду особой задействованности канала. Вот и агент по кличке Dasein попался на имитацию - не помог даже тренаж в разведшколе Хайдеггера***. Однако в момент написания "Бытия и времени", одной из самых честных и героических книг нашего столетия, Хайдеггер еще не подозревал, что сам будет пленен на вражеской территории и даже не доктором Sorge, а все теми же пресловутыми спецслужбами Weltordnung - стража времени заставила его опознать в качестве послания с родины Dasein лесные тропки, размеренную речь крестьян Шварцвальда. Чаша и башмаки, предъявленные в качестве вещественного доказательства, сыграли свою рель. Что поделаешь, такая уж тяжкая шпионская доля - даже лучших связных, даже Резидентов, не отозванных своевременно в Центр..

* Там же. С. 42.

** Об этом хорошо написано у Башляра в "Поэтике пространства" и "Поэтике грезы".

*** Помимо книги Авитал Ровелл можно обрашться и к Лаку-Лабарту: Lacoue-Labarthe P. La fiction du politique: Heidegger, 1'art et la politique. Strasbourg. 1987.

Как знать, возможно и Ницше, проживи он еще в здравом уме пару десятилетий, "разглядел" бы по-настоящему фальшивомонетчиков, нашел бы свою прелесть в слишком человеческом и воспел бы сельского пастора, музицирующею соседа, торговца зеленью (он уж точно сделал бы это лучше Честертона и Сент-Экзюпери) и прогнал бы своих зверей. Но героическое безумие уберегло великою разведчика от явки с повинной.

В общих чертах вывод Хайдеггера верен: мы не имеем ни "оптического опыта", ни "онтологической возможности" для идентификации Далекой Родимы, первоисточника подлинности. Dasein действительно отвечает на вопрос "кто?" (

XML error: Invalid character at line 62

XML error: Invalid character at line 62

XML error: Invalid character at line 62

XML error: Invalid character at line 62

XML error: Invalid character at line 62

XML error: Invalid character at line 62

XML error: Invalid character at line 62

XML error: Invalid character at line 62

XML error: Invalid character at line 62

XML error: Invalid character at line 62

XML error: Invalid character at line 62

XML error: Invalid character at line 62

XML error: Invalid character at line 62




home | my bookshelf | | Шпион и разведчик - Инструменты философии |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу