Book: Звездочёт



Леонид Самофалов

Звездочёт

Старший участковый инспектор Кузьма Николаевич Буграев проснулся среди ночи. Он и раньше просыпался ночами, но тогда обычно слышал ровное дыхание жены. Сейчас – тишина. Значит, Валя тоже к чему-то прислушивается. Значит, что-то разбудило их разом.


Что именно? Как выглядит? Откуда взялось? Ничего не ясно. А темень темная… Форточка открыта…

В доме кроме них – никого. Валя подкармливает и собак приблудных, и кошек облезлых, и пташек залетных, но в доме животных не держит: запахов некоторых не переносит. И в доме чистота, можно сказать, стерильная.


Так, ну а что же их разбудило-то?

Должно быть, какой-то звук.

Какой? Где источник? Внутри дома? Снаружи?

Мышей у нас не водится; по крайней мере, не замечалось. Даже тараканов. Звук мог донестись через форточку только с улицы. Может, лист усохший с дерева в палисаднике сорвался и скребнул по стене?

Капля дождевая в окошко тенькнула? Пробежал кто-нибудь мимо дома? Если да, то собака. Потому что топот бегущего человека и теперь еще был бы слышен: о-отменно тихо в селе. Даже ветер не шелестит листьями. А вот вчера, когда он из райцентра возвращался, так ох как дуло! И дуло, и песок на тракте и проселках вихрило, и в селе по улицам его гнало. «Москвич» след было посреди улицы оставил, но только он, Кузьма Николаевич, машину во двор загнал, как от следа того почти ничего и не осталось. Но к полночи ветер улегся. Когда в первом часу Буграев засыпал, ветра уже не слышно было.

А если это все-таки человек пробежал в тапочках? Все равно слышно было бы. А если тапочки на войлочной подошве? Топот раздавался бы: не ребенок же среди ночи бегает. А если это?..

Слушай, старый дурак, ты долго еще будешь накручивать или нет? Вцепился во что-то непонятное, как злой кобель в дохлую крысу, и вот мурыжит, подивитесь на него! Лишь бы не спать. Забот тебе, что ли мало? Делать нечего?

Делать есть что, но если это все-таки действительно человек пробежал? Тогда кто, куда и зачем?

Нет, не задавать таких вопросов Кузьма Николаевич уже не может: ему все не безразлично, его профессиональное любопытство одолевает. Может, кто-то другой не хочет ничего видеть, слышать и знать, а он, Буграев, не может. Слишком долго привыкал – тридцать пять лет.

– Не спишь? – прошептала супруга.

– Я-то нет, а вот ты, Валентина свет-Степановна, почему не спишь? – отозвался он ворчливо, но тоже тихо, вполголоса.

– Показалось, будто Русланчик…

– Хватит, отвыкай. До будущего года. И то, если приедут.

Младшая дочь гостила тут с ребятишками, Аннушка. Внучка Галинка хорошо спала, без задних, что называется, ног. А внучонок Руслан, любимец всеобщий, во сне крутился, вертелся, временами постанывать начинал. Заслышав шорох или стон, Валентина Степановна вскакивала и стремглав бросалась в соседнюю комнату, где находились дети. Аннушка в сарае спала, родители настояли: иначе какой это отдых – по ночам вскакивать?

«Что? – спрашивал он, когда жена возвращалась. – Как?»

«Как ангел, только приснилось что-то. И ты, спи, спи. Привык полуночничать! Надо – без тебя управимся».

Аня лишь на днях уехала, отоспавшись на свежем воздухе, в тиши и покое.

Там, в Москве, где она жила, Кузьма Николаевич не мог спать. Окна квартиры выходят на широкую улицу, а по улице той не иначе вся столица на машинах курсирует: взад-вперед, туда-сюда, день и ночь…

Да и сон не тот пошел. Нервы, что ли, не те? Врачи проверяют на комиссиях, говорят: те. А сон не тот!

Бывало, на Кольском-то полуострове… Пришел с вахты, упал на нары в блиндаже – и душа будто бы в рай отлетела. Спозаранок поднимут тебя, растолкав, и говорят: «Порт бомбили, что-то горит у них, небо светится». Или: «Видать, караван прихватили в губе, на самом подходе, больно ахнуло!» «Да ну-у? – удивляешься ты. – Как же я-то ничего не слышал?»

Но и так случалось: просыпаешься вдруг, внезапно, а там, снаружи, где-то уже над самой головой – фи-и-уу! И тело само – в комок. В голове лишь одна-единственная мысль: может, не прямо в блиндаж!

Бб-ваах-ахх-аххх!

Вот стервы!!!

Пока одна группа немецких бомбардировщиков в стороне разбойничала, другая сюда, к аэродрому, на большой высоте подкралась.

Нары под тобой ходуном ходят, в темноте по стенам шуршит, с потолка сыплется, дышать трудно и хочется сплюнуть. Успело взлететь дежурное звено истребителей или нет? Если успело, катавасия скоро кончится, потому как наши разгуляться им не дадут.

Так и бывало: взлететь наши успевали, будь то нескончаемым полярным днем или бесконечной полярной ночью, гнали врага, били, себя не жалея, перед тараном не останавливались. Зато и он, Кузьма Буграев, авиационный техник, тоже себя не жалел, работал люто. Сколько раз лицо и руки обмораживал – не упомнить; сейчас в холоде те давние обморожения снова дают себя знать.

А тогда… И рукавицы выдавали добрые, на меховой подкладке, но кто ж, однако, в рукавицах работает? Самолет – не трактор, хотя, правду сказать, и трактор при хорошем обращении тоже наладки без рукавиц требует. Рукавицы лишь тогда надевали, когда машины, избавленные от боевых повреждений, снова уходили в воздух – драться. Эх, как хотелось туда же, в небо с летчиками!

Однажды гитлеровцы десант сбросили: жизни им не давал этот аэродром. Вот тогда-то и отличился Кузьма Буграев – в историю полка схватка та его с врагом вошла, в летопись славных дел.

Конечно, и до того в полку знали, что до войны был Кузьма хорошим спортсменом, постоянно призы на соревнованиях брал – и по борьбе, и по стрельбе. Но знать – одно, а в деле видеть – другое. И после разгрома десанта он получил первый свой боевой орден…

Вот только не надо было вспоминать – не заснуть теперь.

Покурить, что ли, встать? Конечно, Валя тут же ворчать примется: во-от, дескать, не курил, не курил, а на старости лет взял да и закурил! Вообще-то, действительно оказия. К его годам даже завзятые курильщики частенько от привычки своей отказываются, здесь же наоборот получается. Но впрочем, это ведь он так… не всерьез. Папирос нет – и не надо, не тянет. Сейчас есть – можно и подымить, раз все равно не спится.

А Валя-то, Валя! Ну и чутка! Будто мысли его подслушав, уже подхватилась, начала вставать.

– Пить хочу, – говорит. – Тебе молока принести? Подумал, подумал, решил уважить:

– Ладно, неси.

– Включи свет.

На тумбочке рядом с кроватью стоял ночник. Он нашарил кнопку, включил его. Валя пошла к двери, и – надо же! – как раз в этот момент свет погас. Опять Кузьма Николаевич протянул руку, надавил кнопку раз и другой – темно.

– Глянь из той комнаты: над магазином горит или нет?

Из окна «той» комнаты, где еще на днях спали внучата, днем хорошо видна шиферная крыша магазина, стоящего на взгорке, а ночью – яркий фонарь над ней.

– Нету.

– Значит, энергетики отключили, – поразмыслил он вслух. – Поди, профилактика. – Рядом с ночником лежали его часы, пачка «Беломора» и спички; одну он зажег, посветил на циферблат и вроде даже обрадовался: – Ровно два! Как в аптеке. Они всегда так отключают – без минут.

Окончательно потеряв сон, он тоже поднялся, ощупью достал папиросу, прихватил коробок спичек, пробрался в прихожую, служившую заодно и кухней, оттуда на крыльцо.

Крыльцо выходило во двор, с улицы входа не было. Издревле здесь так строили. Зимой буран завернет на неделю, все по домам сидят, только во двор и выходят – скотину кормить. А у крыльца – сугроб под крышу, с ним возни на полдня. Если еще и на улице крыльцо заиметь, то возись целыми днями в снегу, вроде белого мишки.

Увязая взглядом в черноте дворовых построек, огородных грядок, ягодных кустов, Кузьма Николаевич еще немного поразмышлял над тем, что бы это такое могло их разбудить, потом бросил думать. Кругом темь да тишь: собака не взлает, петух не прокричит, филин не ухнет в березовых колках. Вот уж подлинно: день для дела, ночь для сна… Как в аптеке.

Однако, покурили – и хватит: спать-то надо.

Пробрался в дом, щелкнул в большой комнате, служившей залой и спальней, выключателем – походя так, для проверки. Нету свету. Но скоро должен быть. Надолго не отключают, иначе в холодильных емкостях возле фермы молоко вечерней дойки скиснуть может – бо-ольшой убыток! И воду в автопоилки не подашь – насосы стоят. И не видно ни шиша, если вдруг случись какая неприятность…

Какая неприятность? – думалось уже в полусне. Пожар, что ли? При пожаре, типун тебе на язык, освещения не требуется…

Ну, а если что по части правонарушений? Что именно по этой части? На сорок верст в округе нет человека, который взялся бы безбоязненно учинить эту самую неприятность. Его, Буграева, оч-чень хорошо все знают…

Приснилось, будто загорелся дом, по стенам пламя заметалось. Подскочил на кровати – люстра в три рожка сияет.

Будь ты неладна! Забыл назад выключателем щелкнуть. А времени, кстати, сколько? Ровно половина четвертого. Опять ровно. Выходит, правильно: энергетики… Но что-то долгонько нынче провозились со своей профилактикой. Может, авария была? Или экономию наводят, черти полосатые?


Жена поднялась рано, задумав приготовить на завтрак его любимый бешбармак.

Кузьма Николаевич предпочитал его всем другим кушаньям, но в то же время переживал за супругу: ведь это ж какая возня! Надо сперва сварить, затем потушить на сковороде мясо; надо замесить, раскатать, нарезать дольками, сварить тесто; надо почистить картофель и сварить его целиком; надо уложить все это в определенном порядке на большую тарелку и полить сверху маслом вместе с жареным луком. Ресторанное блюдо. Для такого дела терпение надо иметь. Добро, Валя на пенсию вышла, а для работающей женщины такие подвиги на кулинарном фронте разве только в праздничные да выходные дни совершать.

Она хлопотала у газовой плиты с питанием от баллона, когда Кузьма Николаевич вышел на кухню с электробритвой, включил радио. Бритва жужжала у самого уха, поэтому радио всегда включалось на полную громкость. И тем не менее он расслышал, как скрипнула калитка.

Она, впрочем, так взвизгнула, что услышал бы и мертвый.

Та-ак, черт побери! Калитку-то пора бы и смазать! Участковый, капитан милиции, а калитка визжит на всю улицу! Нехорошо! Неудобно перед соседями. А все почему? А все потому: он ею почти не пользуется. Он все на машине да на машине, а машину выгоняет и загоняет через ворота. Но это, конечно, никому не интересно, Кузьма. Ты в доме хозяин, калитка твоя, тебе ее и в порядке содержать. Если бы у кого-то в селе вот так же визжа…

Эй, люди! А кто это все не идет, не показывается? Во двор зашел, а дальше?..

Наверно, машину разглядывает. Машина у него словно только вчера с конвейера, уж за машиной-то он следит. Не своя ведь, казенная. Она еще и кроме него кому-то послужит.

Машина еще не приходила, еще в областном управлении внутренних дел только было намечено выделить ее райотделу, в райотдел об этом еще только слухи просочились, а уж тут без особых обсуждений и всяческих там обид, вроде как само собой было решено: пусть-ка она послужит Буграеву, хватит ему в его-то годы на мотоцикле гонять.

…Обычно в это время забегает соседка Антонина Буланкова. Как правило, за спичками. Ее внуки Генка и Николка, приехавшие на лето из города, тащат из дому спички почем зря. Но только Буланковой во дворе задерживаться не с руки: чего она там не видела?

Дверь приоткрылась, и в кухню просунулся чей-то носишко. Валентина Степановна повернула назад регулятор громкости, репродуктор приутих. Дверь открылась пошире, из-за косяка выглянула круглая мордашка с ярко-голубыми глазами, загорелая и вместе с тем нежно-румяная.

– А кто это пожаловал, а-а? – пропела Валентина Степановна.

– Баб Валь, а дома Кузьма Николаевич?

– А дома, а дома, – подтвердила хозяйка. – А кому это он с утра понадобился и зачем?

В прихожую боком проскользнул мальчуган лет семи; на нем были майка под цвет глаз с короткими рукавчиками, застиранные шортики и сандалетки на босу ногу. Мальчуган смущался и не знал куда девать вымазанные в земле руки.

– Ну, здравствуй, князь ты мой прекрасный.

– Здравствуйте, – тихо отозвался ребенок. – Стучу, стучу, а никто не выходит.

– Да уж больно ты застенчиво стучишь, гость дорогой. При таком-то гвалте ногой стучать надо.

– Извиняй уж нас, – сказал Кузьма Николаевич, выдергивая из розетки шнур. – Рассказывай, кто послал. Небось, наша соседка за спичками? Генку и Николку она не пошлет, она знает, что я им сразу уши надеру. А сама, поди, стряпать задумала, вот и некогда…

– Нет. – Мальчуган не отрицательно, а как-то вроде даже протестующе помотал головой. – Генку и Николку я знаю, они рано не просыпаются. А баба Антонина в магазин пошла, мне навстречу попалась, только она по той стороне, а я по другой стороне…

– Молодец. Я бы тебе советовал с ней всегда так…

– Ку-узьма! – негодующе протянула Валентина Степановна. – Да ты чему учишь-то?! – И к мальчику: – Это он у нас шутник, дядя-то. А ты рассказывай, рассказывай.

– Ну и вот, – почему-то вздохнув, продолжал мальчик. – А она в магазин, а в магазине сейчас не продают, его ночью ограбили.

Валентина Степановна как раз снимала крышку со сковороды и в этот момент уронила ее чуть-чуть себе не на ноги, та откатилась к умывальнику, завертелась, завертелась и упала наконец, громыхнув.

– Та-ак! – вымолвил Буграев, взглянув на крышку, из-под которой выбивался парок; казалось, падение крышки его больше озадачило, нежели сообщение мальчика. – А кто тебя послал?

– Теть Таня.

– У теть Тани телефон же есть.

– Она маме говорит: провод оборвали.

– А-а… Теперь уже, как в аптеке, полная ясность. Ну, а тебе она что говорит?

– А мне говорит: Митя, родной, сбегай на Октябрьскую, где красный «Москвич» во дворе стоит, позови Кузьму Николаевича. Это, говорит, милиционер. А я говорю: ладно, и так знаю.

– Спасибо, – произнес Кузьма Николаевич и пошел укладывать бритву в футляр, а уже из спальни спросил: – Ты чей?

– Замиловых.

– Рядом с магазином живете?

– Ага. – И вдруг принялся торопливо излагать: – Теть Таня открыла магазин, а мы с мамой в огороде были. Она открыла и вошла, а потом вышла и как побежит к нам. Еще не добежала, а уже кричит: ограбили, ограбили и провод оборвали, даже участковому позвонить нельзя.

– Ты, хозяйка, угостила бы гостя, – предложил из комнаты Кузьма Николаевич.

– Обязательно. Жду, когда и ты сядешь.

– Да нет, я уж не сяду.

– Выходит, дымом будешь питаться! – возмутилась Валентина Степановна. – Довольно чудить, не маленький!

Произнося это, она накладывала бешбармак на тарелки, потом на другие тарелки, что поменьше, положила сырники, на них густую, как масло, сметану, а еще сверху – сахарный песок. И забивая вкусный запах бешбармака по дому распространился еще более вкусный запах ванили – это от сырников величиной с чайное блюдце. Своим печевом Валентина Степановна славилась на все село.

Митя без долгих уговоров сел на подставленный ему стул, взял предложенную вилку и принялся за угощение. Вкушая бешбармак, он глаз не сводил с сырника и было видно по всему, не чаял до него добраться. Когда же наконец добрался, то даже облегченно вздохнул. Валентина Степановна поставила перед ним стакан молока, мальчугашка помялся-помялся, затем поднял на нее свои ярко-голубые, чистые глаза и сказал:

– А ведь молоко я уже сегодня пил.

Другая бы на месте Буграевой сказала бы – «Ну, ничего, еще выпей» – и тем самым подлила бы, можно сказать, уксусу в свое угощение. Но Валентина Степановна поняла, что ребенок, вероятно, завтракает сегодня уже во второй раз, кивнула и отставила стакан. Не стала она принуждать и мужа: уж коли отказывается от любимого блюда, то и на самом деле ему не до еды.

– Молока-то я, пожалуй, выпью, – сказал он, выходя из залы. – А бешбармак ты мне уж на обед разогреешь.

Сказать, что он расстроен был кражей, это не то; он был уязвлен в самое сердце.

Да кто же это такой опять осмелился магазин обворовать, а?! Разве не находил он грабителей прежде? Разве не наказаны они судом по заслугам? Разве не то что в селе Шурала, а и во всем районе есть люди, которые этого не знают? Тогда кто же опять, бери его чума, сделал ему вызов? Ему, Буграеву?!

И тут ему стало как-то не по себе.

Тут он устыдился и сник, вспомнив, что и ночью думал примерно так же – Буграева, мол, на сорок верст в округе оч-чень хорошо знают и на пакость не пойдут, а ее, пакость-то, в это самое время как раз и делали.

Эх кошмар! Ох стыдоба!

Провели с электричеством как маленького, как вот этого мальчика Митю, а не капитана милиции, старшего участкового инспектора, работника с тридцатипятилетним стажем!

Едва Митя произнес «ограбили», он тотчас и понял: свет! свет! электричество! Отключили ток и вместе с ним сигнализацию, что в магазине установлена. А он как ночью разнюнился: энергетики, профилактика, молоко, насосы! Ну и балда-а! Эк прокатили на вороных, а!

– С молоком хоть один сырник-то съешь.

– Ладно, один съем.

Подойдя к умывальнику, над которым было укреплено зеркало, оправил на себе китель с новеньким орденом Отечественной войны. Из зеркала на него смотрел широкоскулый крепыш с мощной и отнюдь не короткой шеей; вот только волосы, по-молодому густые, гладко зачесанные назад, порядком заиндевели.



– Хорош, хорош, – не удержалась от иронического замечания супруга. – Садись, а то сейчас еще кто-нибудь примчит.

Как в воду смотрела!

Кузьма Николаевич и половины сырника не съел, когда калитка пронзительно взвизгнула, а вслед за тем на пороге возникла пожилая женщина с острым лицом, в длинном зеленом сарафане и домашних тапочках. Тапочки, определил Буграев, надеты секунду назад на крыльце. Тут и вовсе не надо было быть Шерлоком Холмсом: женщина тяжело дышала, значит, бежала или быстро шла. Но в таких шлепанцах можно пробежать разве что метра два, потом они спадут. Ноги у нее в пыли выше щиколотки, а обувь не запылена. Выходит, до крыльца несла в руках.

Некоторое время все смотрели на Антонину Буланкову – это была она, – потом Кузьма Николаевич снова принялся за сырник. Тут наконец Буланкова заговорила: зловеще так, ядовито, мстительно, некоторые слова произнося врастяжку:

– Грозился да грозился, да-а? Надеру, мол, Геночке с Николашей уши, да-а? Вот и догрози-ился! Вот теперь-то ты догрози-и-ился! – И вдруг выкрикнула: – Все из магазина выволокли! Все! – Торжественно подняла палец к потолку и с удовлетворением, уже как-то успокоенно проговорила: – Одни голые полки остались. Теперь – ищи.

– Ассорти тоже? – не поворачивая головы, спросил Буграев. В глазах у женщины появилось беспокойство.

– Какие ассорти? – вскрикнула она. – Опять тебе все шуточки!

– Я спрашиваю: банки с маринованными огурцами и зелеными помидорами тоже стащили?

– Ну!.. – наступательно начала женщина, однако запнулась и уже неуверенно закончила, – тоже… наверно.

– Так ты была в магазине или нет?

– А где ж я была, по-твоему?

– Тогда, мать, это не кража, а хулиганство, – вымолвил он спокойно. – Подумай, кому они нужны, эти банки. Если бы я тебе их просто так предложил, взяла бы?

– Спасибо! Алкоголикам на закуску предложи.

– Ясно. Значит, в магазин ты не заходила.

– А что, обязательно самой заходить?

– Тогда с чем же ты примчалась?

– Да хоть бы сказать тебе, что люди кругом говорят.

– Ну и что говорят? – спросил он без интереса.

– А вот то!

Буланкова была из тех людей, которые, располагая минимумом информации, будут тянуть, волынить с ее передачей другому или другим, будут делать вид, словно знают решительно все, но только из каких-то высших соображений всего они сказать не могут. Кузьма Николаевич знал Буланкову, знал и то, как одним разом выудить ее знания.

– Ничего не говорят, – произнес он спокойно, – и ты даже близко к магазину не подходила. По дороге что-то от кого-то услышала – и сюда-а, и сю-да-а-а…

– Д-да?! – Острое лицо женщины еще более, казалось, заострилось, вытянулось вперед. – А вот, говорят, что на этот раз Буграев умоется! Слышал? А вот говорят: пора ему на пенсию! Понял? Если, говорят, магазинная сирена у жуликов не пикнула, то это вам не какие-нибудь тюхи-матюхи, не Абакшины-пьяницы, эти участковому не по зубам! Теперь ясно, что говорят, а?

Антонина упивалась и тем, что знает об этих разговорах, и тем, что имеет возможность выкрикнуть все это в лицо Буграеву. Но больше всего ее злило, что в ответ он лишь усмехается.

Между тем Кузьма Николаевич вполне ей верил. Он допускал: Антонина вполне может приукрасить что-либо, но выдумать от себя – навряд ли. И он просто знал: в большом селе у него были не только друзья, не только доброжелатели, но и доброжелатели в кавычках, и недруги – тайные и явные. И это было неизбежным. Хорошо иметь одних только друзей и доброжелателей, но если только их имеет работник милиции, впору, пожалуй, говорить: дело плохо. Может, это и к сожалению, но у толкового работника органов внутренних дел одних лишь друзей и доброжелателей быть не может.

Мелькнула мысль: коли Буланкова сама не видела, что именно там украли, значит, продавец Татьяна Ишечкина никого в магазин не впустила – и правильно сделала.

– Так, – сказал он, вставая и отодвигая пустой стакан из-под молока. – Переходим к другому вопросу.

– К какому же, интересно? – ехидно спросила Антонина.

– А вот к какому: станешь ты наконец или не станешь сама драть уши Генке и Николке?

Митя оставил на время сырник и заинтересованно взглянул на бабу Антонину.

– Нет, вы посмотрите на него, а! – вскрикнула та, обращаясь не только к Валентине Степановне, но и к Мите. – Внуки отдохнуть приехали, а бабка им уши отдирай! За что?!

– Стрельбу слышишь?

– Какую стрельбу?

– Громкую. Тут бахнет, там бахнет, так целыми днями и бахает. Всем слышно, а тебе нет?

– Ну, допустим, я тоже слышу. И что из этого?

– А то, что Генка и Николка научили всех наших короткоштанников из спичечной серы петарды делать!

– Какие… – вскинулась Буланкова, – эти?..

– Которые взрываются, – пояснил Кузьма Николаевич. – И которые что угодно поджечь могут. – Он повернулся к жене и распорядился: – Спичек ей больше не давай! Чтоб из моих спичек да на мою же голову взрывчатку изготовляли!.. – Запнулся, не находя слов. – А эту даму, – и вытянул руку в направлении Буланковой, – я оштрафую! Будет знать, кому уши драть!

– Во! – в изумлении показывала на него пальцем соседка. – Во! Смотрите на него!

– Вы что оба руками-то размахались? – строго спросила Валентина Степановна. – Потом еще с детей спрашивают!.. Тебе, – обратилась она к мужу, – только теперь о том и думать, кому уши драть.

– Прости, – сразу повинился он и ласково, но как бы невзначай провел ладонью по ее плечу. – Нашло.

Митя под шумок доел сырник, облизал ложку в сметане и сахаре, поднял ясные свои голубые глаза и встретился с ласковым, но почему-то грустным немножко взглядом хозяйки. Тут взгляд ее неожиданно тоже приобрел ясность, потом даже строгость, и она потрясенно сказала:

– Боже мой! А руки-то, руки! Ах ты, пролаза!

Тут и Кузьма Николаевич увидел: мальчугашка как прибежал с немытыми руками, измазанными на огородных грядках, так и сел с ними за стол, однако до сих пор на редкость удачно скрывал это. Он рассмеялся, глядя на мальчика.

– Сейчас же к умывальнику! – приказала Валентина Степановна.

Митя подчинился беспрекословно. Вымыл руки, вытер, посопел, возвратился к столу и взобрался на свой стул.

– Другое дело. Хочешь еще сырника? Давай положу?

– Кажется, я совсем наелся. Спасибо.

– На здоровье! Расти большой.

Хозяин стоял спиной к печке, и Митя начал разглядывать эту удивительную печку с одной дверцей и маленьким поддувалом, всю от пола до потолка выложенную белой и черной кафельной плиткой в таком сочетании, что глаз невольно задерживался и все хотелось смотреть и смотреть.

Митя не знал, но догадывался: эту печку хозяин выложил сам.

Он не знал еще, что другими своими стенками печка выходила и в большую комнату-залу, и в небольшую смежную с нею комнату, что и там она была облицована плиткой и составляла украшение; но самое главное, когда зимой хозяйка ее растапливала, всего-то от двух полешек на ней все начинало кипеть и жариться, а в доме целые сутки сохранялось тепло, даже еще и форточки открывали.

…Кузьма Николаевич прошел в залу и взял со стула полевую сумку.

– Поедешь со мной или останешься? – спросил мальчика, выходя.

– Поеду, – подхватился Митя, сползая со стула. – До свидания, баб Валь.

– А я? – вскричала Буланкова, загораживая ему дорогу.

– И вы до свидания, – спокойно и вежливо ответил мальчик.


Светло-красный «Москвич» стоял в тени дома, поблекнув от сплошь покрывших его бисерных капелек влаги. Густая роса лежала на траве и кустах, от нее взмокли и потемнели жерди прясел, отделяющих один дворовый участок от другого.

Кузьма Николаевич усадил Митю в кабину, уселся сам, завел мотор и прогрел до двадцати пяти градусов – четко по инструкции. Затем открыл створки низких – ниже своего роста – ворот и вывел машину на улицу. Закрыв ворота, призадумался, глядя на калитку, потом махнул рукой и уселся за руль. Тем не менее чувство вины некоторое время его преследовало.

Прежде чем выезжать на середину улицы, по укоренившейся привычке всех водителей посмотрел влево, потом скосил глаза вправо. Улица была окраинная, тихая; слева она упиралась под прямым углом в другую улицу, а справа – под острым углом – в Тищевский тракт. Отсюда было видно, как на тракте заклубилась пыль: грузовик проехал.

Кузьма Николаевич повернул влево, но разгоняться не стал, поскольку сейчас предстояло повернуть направо и по узкому переулку выехать на тот самый Тищевский тракт, а там, неподалеку, будет магазин.

На дороге, на самой середине улицы – след велосипеда.

Ровнехонький, словно по шнуру натянутый. Это значит, механически отметил Кузьма Николаевич, велосипедист мчал на хорошей скорости.

Перед самым переулком след сделался шире и глубже: ясное дело, притормаживали. Вот уже след и раздвоился на повороте, вот и в переулок потя…

И тут Кузьма Николаевич тормознул так, что бедняжка Митя едва-едва не ткнулся носом в панель. Упершись в нее рукой, он с удивлением смотрел на водителя.

Буграев торопливо выбрался из кабины, огляделся как бы в недоумении, стал смотреть назад.

Ну, улица. Ну, дома. Ну, палисадники. У всех калитки, у всех ворота не выше человеческого роста – это тоже так принято в здешних местах. В палисадниках березы и рябины, кое-где цветы. Ближе к домам улица, не разъезженная тракторами и машинами, заросла низкой травкой: коза вон ее щиплет. А посредине улицы на песчаной почве – следы колес велосипеда и «Москвича». Велосипедный след далеко тянется, аж почему-то к тракту. Почему-то… почему-то…

Ну и что?

А то, сказал себе старший участковый, немного вдруг заволновавшись, что велосипедист проехал здесь не раньше полуночи. Если бы раньше, когда еще не утих ветер, след не был бы таким четким, его бы замело-засыпало.

Ну, ну… Дальше? Дальше-то? А дальше смотреть надо, может, чего и найдется. Хотя… Он приблизился к месту, где след раздваивался. Покрышки, будь здоров, пропечатались! Одна почти новая, на другой рисунок стерся заметнее. Вероятно, это покрышка с заднего колеса: от частого торможения она раньше стирается. Так, так… Дальше, Кузьма, дальше! Чей велосипед? Кто это ночью пролетел тут пулей в одном направлении?

Еще раз внимательно огляделся: нет, обратного следа не видать.

Чей велосипед – это мы сейчас узнаем, одна минута. Он сел в машину, где терпеливо дожидался Митя, развернулся и дал газ. Ехал поближе к краю улицы, стараясь не замять велосипедный след. А тот все тянулся себе да тянулся, ровненький, как стрелка, и никуда не собирался сворачивать, ни к одному из домов.

Вот уже и улица кончается. Вот и тракт! След резво взбегает на него – и… Дальше искать бесполезно, заездили с раннего утра. Получается вроде, что ничего не получается… По крайней мере, не густо. Ну что ж, разворачиваемся – и назад.

Митя временами взглядывал на Кузьму Николаевича, однако не произносил ни слова. И тот не мог не отметить: стоическая натура. Нет, в самом деле славный мальчуган. Ведь ребенок же, ведь любопытен, ведь сто вопросов на языке вертится, а молчит!

Вон Буланкова вышла из нашей калитки, остановилась и глядит, ошеломленная. По ее разуменью, мы уж давно в магазине, а на самом деле почему-то по улице гоняем. Спички, небось, у Вали взяла: что-то в руке зажимает.


Эх ты, Антонина! Когда-то добрым товарищем была. Вместе играли, вместе голышом в пруду барахтались, вместе в колки по грибы-ягоды ходили, а потом до окончания семилетки вместе в школу бегали. Только жили не здесь, потому как Октябрьской тогда в помине не было и народу в селе против теперешнего половины не набиралось. Он самую чуть старше Буланковой, но покуда воевал, покуда служил и после войны, она тут замуж вышла, оттого-то и дети, и внуки у нее постарше, нежели у него. И овдовела она рано, лет уж пятнадцать назад…

Антонина ты, Антонина!

…Подкатил к дому Егора Ганелина, председателя сельского Совета, а тот сам к воротам поспешает и через голову майку натягивает с фабричной вышивкой на груди «теннис». Да-а, ему только в теннис играть! Вдвоем обхватить бы. Ремешка не может на брюки подобрать, не выпускает наша индустрия таких длинных. Эк-к оно, время-то, с человеком по-свойски расправляется! Знаешь ведь, а все равно даже самому не верится, что был когда-то Егор длинным, худым и глазастым, как этот вот Митя.

– С чего это ты раскатался? – спросил на ходу Ганелин. – Бензину, что ли, много дают?

– На добрые дела не жалеют, – отозвался Буграев. – У тебя велосипед далеко?

– В сарае. Пересесть хочешь?

– Хочу, чтобы ты прокатился. Рядышком с тем следом, что на середине улицы. Пока не заездили.

– Ага! – понимающе произнес Ганелин, хотя и мало что понял. – Это мы махом.

Он вывел на улицу видавший виды велосипед, взгромоздился на сиденье и, виляя поначалу, поехал в сторону переулка.

– «Змейку», «змейку» не делай, на кой она мне! – кричал вслед участковый. – Разгонись и выдержи прямую!

Ганелину это удалось. Положив велосипед на землю, он вместе с Буграевым принялся разглядывать оба следа. Митя не выдержал, покинул кабину и присоединился к ним.

– Ну, что замечаешь? – спрашивал Ганелина участковый.

– Ну… что… – слегка запыхавшись, отвечал предсельсовета. – Мои покрышки изношены, а эти еще ничего.

– Раз! Еще что?

– Мой след свежий совсем, сочный прямо, а этот уже осыпается.

– Два! Что еще?

– Глубокий, – задумчиво проговорил Ганелин. – Мой-то…

– Три! Вес у тебя, Егор, конечно, будь-будь. Не всякий велосипед выдюжит. Твой, я думаю, как ослик Ходжи Насреддина, ко всему притерпелся.

– «Притерпелся»! – с сарказмом проговорил Ганелин. – Погляди, когда он выпущен. В то время еще качество давали, а не один только вал, потому он и «притерпелся»!

Между тем у калиток и ворот появились люди, из распахнутых окон высунулись головы. Вся улица хотела знать, что произошло, почему следствие. Тут к глубокому разочарованию жителей Октябрьской участковый и мальчик, забравшись в машину, уехали, Ганелин направился домой, ведя велосипед за руль.

Буграев, направляясь к переулку, подумал: вот и старый друг Егор, как Митя, тоже не стал расспрашивать его, зачем понадобилась вся эта музыка с велосипедом. Он давно и хорошо уяснил себе: коли Буграеву что-нибудь надо – это недаром.

Между тем сам Буграев не сумел бы сейчас связно объяснить – зачем именно. Просто долгий-долгий опыт, который называют интуицией, подсказывал ему: на всякий случай. Лучше сделать это, чем не сделать. А вот зачем – это может выясниться и через минуту, и через неделю, и, возможно, через год…

– В школу ходишь или еще нет? – спросил он Митю.

– Нет. Мне только форму купили.

– Значит, первого сентября пойдешь?

– Да.

– Ну вот, со временем и узнаешь, что каждая одна сторона треугольника – любая, заметь! – меньше суммы двух других сторон. Ясно?

Митя по-своему забавно помотал головой; у него это получалось не только забавно, но и трогательно.

Кузьма Николаевич засмеялся, протянул руку, взъерошил Митины волосы. А у самого где-то в глубине мозга все время пульсировала мысль: зачем ночному велосипедисту понадобилось удлинять себе путь? Ехал он по тракту, потом свернул на Октябрьскую, далее вывернул в переулок, чтобы снова выехать на тракт.

Если бы он где-нибудь останавливался, к кому-то заезжал, хотя бы просто, стоял и раздумывал у того же перекрестка – тогда все понятно, тогда объяснимо. Но он именно мчался – всюду след ровный, непрерывный. И это – темной ночью!

В чем же тут смысл?


Как только выехали из переулка на тракт, взгляду открылась громадная, но мелкая лужа с островками кочек и болотной растительности. За ней, в чистом поле, виднелась трансформаторная будка из кирпича, за будкой шагали вдаль столбы в виде буквы А – считается, что такие хорошо противостоят здешним разбойным ветрам, хотя валит и их. Тракт, выбегая из села, постепенно заворачивал и подравнивался к линии электропередачи, дальше – уже до самого райцентра – они шли параллельно.

На тракте Кузьма Николаевич повернул влево, проехал мимо лужи и затормозил. Тут начинался взгорок с каменистыми обнажениями бурого цвета, у подножия его стоял магазин. Взгорок был невелик; метрах, примерно, в пятидесяти опять начинался ряд домов, из них первым был дом Замиловых.

У магазина собралось, по всему видать, полсела. Если бы и оставались какие-нибудь следы после ночных гостей, теперь они были бы совершенно затоптаны.

Выбравшись из машины, Кузьма Николаевич направился к крыльцу позади дома, где и увидел продавца Татьяну Ишечкину.

– Ну, здравствуй, Татьяна.

– Здравствуйте, Кузьма Николаич, – жалобно проговорила она и вроде бы собралась плакать.

Буграев пригласил в понятые двух старичков, живших тут, неподалеку, и вновь обратился к продавцу:

– Давай веди да рассказывай.


Ишечкиной было лет сорок с хвостиком. Ее высоко взбитые светлые волосы прикрывал газовый платок с какими-то очень уж замысловатыми черно-сине-зелеными разводами, напоминающими листья фантастической пальмы. Она красила ресницы, на веки накладывала тени, на скулы румяна, а так как недавно плакала, то на лице ее образовались странные пятна, которые в некотором роде соответствовали разводам платка.



– Прихожу я без десяти восемь, значит, – начала рассказывать Ишечкина, – подымаюсь на крыльцо, достаю из сумки ключи и открываю поначалу навесной замок…

Открыв навесной, она сунула ключ в отверстие внутреннего и увидела: печатка из мастики с поперечной суровой ниткой аккуратно разрезана по зазору между дверью и косяком. Разрез тонкий, чуть заметный, сделан, как видно, лезвием безопасной бритвы. Конечно, она тут же насторожилась. Но поскольку сирена сигнализации ночью не выла, а замки были целы и открылись нормально, Ишечкина решила: либо нахулиганили мальчишки вчера вечером, либо кто-то и впрямь предпринял попытку открыть магазин, но его затея окончилась неудачей. Разумеется, в любом случае она должна была известить об этом Буграева, что и собиралась сделать по телефону тотчас же.

Зайдя в магазин, с облегчением перевела дух: все на месте, ничего не тронуто, даже крышка прилавка не откинута. Откинув ее, Татьяна прошла на рабочую половину, толкнулась в подсобку – помещение, служившее складом и одновременно вроде как раздевалкой и кабинетом; здесь в углу стояли письменный стол, мягкий стул и небольшой сейф на табурете.

И тут все было в порядке, хотя, правда, возникло вдруг чувство, будто что-то не так. Принялась озираться: да нет же, все так, все мешки, коробки, ящики на месте, стоят в том же порядке, как и вчера стояли, ничего не изменилось, это она сама перепуганная. Но чем перепуганная? Только разрезанной печаткой? Так ведь войдя сюда, она почти успокоилась. Нет, тут что-то еще!.. Надо позвонить участковому.

Она потянулась к телефону и наконец-то увидела: провод от аппарата не тянулся к круглой пластмассовой коробочке на стене, а был вырван из нее и завалился за стол: вот почему она его и не замечала.

Но даже и после этого она еще не хотела верить в худшее; она еще пыталась вспомнить, не сама ли вчера нечаянно оборвала провод, не сдвинула ли резко аппарат на столе, не сам ли он отцепился – может, на честном слове держался.

Трясущимися руками достала из сумочки ключ от сейфа, вставила в скважину, открыла дверцу – пусто!

Недельной выручки, за которой именно сегодня должен был приехать инкассатор, как не бывало!

Послав Митю за участковым, она закрылась и теперь уже с предельным вниманием осмотрела торговый зал. Да, все было на месте, недоставало пустячка – авоськи.


В этом месте один из старичков-понятых не выдержал и переспросил:

– Чего, чего не было? Извиняй, Татьяна, не понял.

– Авоськи, Петр Никодимыч. Сетка такая… – в самое ухо прокричала ему Ишечкина.

– Да ты чего орешь, как в лесу? – подскочил старичок. – Я ж не сказал «не слышу», я говорю: «не понял».

– Да ведь и верно пустяк, мелочь, – заметил Кузьма Николаевич. – Как это ты внимание-то обратила?

А Татьяна только потому и обратила, что вчера последняя покупательница долго выбирала авоську из трех оставшихся. Оставались коричневая, желтая и синяя. Покупательница выбрала наконец синюю, а желтую и коричневую Татьяна повесила на гвоздик позади своего рабочего места – против весов, стоящих на прилавке. Причем, желтую сверху, но коричневая тем не менее была видна. Теперь висела только желтая.

Окончив рассказ, Ишечкина всхлипнула и полезла в карман белого жакета – такие вдруг вошли в моду у продавцов и работников общепита, отметил Буграев; из кармана достала мокрый уже платок, запачканный тушью.

Теперь Кузьма Николаевич в свою очередь с предельной тщательностью осмотрел магазин и обнаружил перерезанный провод сигнализации. Он был перерезан отсюда, изнутри…

Достав из сумки ученическую тетрадь в клеточку и шариковую ручку, он принялся составлять протокол. Писал стоя, положив тетрадь на прилавок, временами отходил, рассуждал с Ишечкиной о разных деталях, вновь принимался писать. Старики внимательно за ним наблюдали, время от времени многозначительно переглядывались, обменивались кивками, что-то показывали друг другу на пальцах, но соблюдали тишину, боясь помешать расследованию, не произносили ни звука. И лишь когда участковый с продавцом заглянули в подсобку, один другому тихо сказал:

– А вот чего я позабыл, так позабыл: откуда у нас в Шурале замки появились.

– Этого и я не знаю. Но хорошо, брат, помню, что еще до войны их вроде тут не было. Разве только на магазине, который, брат, не тут даже стоял…

– До войны ты говоришь? – отозвался другой. – Ты что, мил человек? Мы так и после войны долго не запирались: зачем, для какой надобности? Взять-то нечего.

– А ведь правда, правда, – кивал собеседник. – Это, брат, когда опять добро наживать стали, вот тогда и замки понадобились.

– Почему ж они до войны-то не надобились? У всех добра хватало, у баб сундуки полные – кран не подымет, одних телевизоров не было, вместо них репродуктор с таз величиной. А так все было. Но как делали, вспомни: из дому отлучаемся – веник у порога ставим либо поперек крыльца хворостину кладем. Такой тебе и замок.

– И надежней, скажи ты, брат, запоров не было!

– Не было. Баяли, так-то и по всему Уралу, и по Сибири даже.

– И чтоб, скажи, хоть та же хворостина пропала!..

– Не знали того. Да и слова такого «пропала» не знали. Человек пропал, дело другое. А через веник или хворостину никто из чужих переступить не смел – во как было-то!

– Так и было, да-а. И скажи ты, брат, покойному Николаю Яковлевичу, что сын его по замкам будет следствие наводить, изругал бы ругательски, а то еще и плюнул бы.


Магазин, как и многие сельские, был смешанным: тут вам и продовольственные, тут и промышленные, и хозяйственные товары – выбирай, душа. А ведь ничего, действительно, кроме пустячной авоськи, не пропало. В целости, естественно, остались пятилитровые банки с огурцами и помидорами – ассорти. Года полтора стоят, если не все два, между прочим…

Перейдя в подсобку, Кузьма Николаевич обхватил и приподнял с табурета сейф, подержал, затем поставил на место. Никто не понял, зачем он это сделал, а сам он между тем подумал: да, легковат. И по району, и по области было немало случаев, когда такие сейфы попросту выносили со всем содержимым, запихивали в багажники автомобилей или в коляски мотоциклов, увозили подальше, затем где-нибудь в безлюдном месте вскрывали. Потом, случалось, железные ящики с исковерканными дверцами, изъеденные ржавчиной, находили то на дне какого-нибудь водоема, то в лесистом овраге, то в заброшенных выработках, где когда-то руду добывали.

Снова наклонившись над сейфом, Кузьма Николаевич прочитал на прямоугольной железячке, укрепленной над дверцей: «Завод металлоизделий, г. Борханск».

– Ключ где? – спросил Ишечкину.

– Вот он, – встрепенулась она и с готовностью протянула ключ. Буграев подбросил его на руке, пробормотав:

– Однако, увесистый.

Ключ имел две бородки разной конфигурации; чтобы такой подделать, бо-ольшим мастером надо быть. Казалось бы, вот зачем большому мастеру подделыванием заниматься, если само мастерство вполне его прокормить может. Вроде бы одна только гордость за свои золотые руки не должна позволить до подделывания опуститься. Ан, глядишь, некоторые опускаются. Одного алчность пожирает, другого запугивают, третьего запутывают, вяжут, как сами говорят… А мы, черт побери, распутывай, тащи за каждую ниточку в отдельности! И так все тридцать пять лет. Да впереди еще сколько. Пускай эта публика, что с чужого добра глаз не спускает и мечтает его заграбастать, не надеется на скорый его выход на пенсию! Далеко пенсия! Поскольку он, Кузьма Николаевич Буграев, еще способен с классным борцом схватиться – и поглядим кто кого!

Ладно, не увлекайся, Кузьма, тихо! Мыслишь правильно, горячиться не надо! Дело делай спокойненько, ни о чем пока не думай. Думать скоро будешь, а пока собирай фактики, накапливай.

Он вставил в скважину ключ, несколько раз открыл и закрыл замок, чутко прислушиваясь: не скрежетнет ли, не щелкнет ли, не заест ли? Ничуть не бывало. И пальцы, слабо удерживая головку ключа, не ощущали особого сопротивления замкового механизма.

М-да! О чем мы задумались, то бишь? О том, что вор не забирался сюда с отмычкой и не корежил механизм. Как это ни грустно, но приходится-таки сказать себе: он пользовался вот таким же ключом, хорошо разработанным от постоянного употребления. Впрочем, эксперт еще скажет, есть ли тут, в замке, какие-нибудь явные повреждения, есть ли, например, ржавчина с чужого ключа, но в целом дело ясное: тут обходились без отмычки.

– Один у тебя ключ, Татьяна?

– Один, один, Кузьма Николаич, – торопливо подтвердила она. – Сроду один.

Где же вор взял ключ? Х-ха! Торопишься, Кузьма. Вперед забегаешь. Ответ на сей вопрос – долгая работа и она только начинается. Судя по всему, скучать не придется. Тем не менее, начинать когда-то надо, потому и приступим потихоньку.

– Один, говоришь, – хмыкнул он. – Ну, а если бы ты его потеряла, тогда что?

– Свят, свят и господь, Кузьма Николаич! – испуганно произнесла Ишечкина, мелко крестясь слева направо, поскольку никогда и ни в какого бога не верила.

– Если бы, я говорю. Понимаешь! Если бы! Вдруг! Неожиданно!

– Да с какой же радости, Кузьма Николаевич? Не теряла, не теряла, а тут «вдруг» да «если бы»!

– Тань! – проговорил он строго. – Не валяй дурака! Еще раз повторяю: представь, что ключ куда-то делся, пусть даже у тебя в доме завалялся, но в руках у тебя его нет, понимаешь? А в это время приезжает инкассатор, тебе обязательно нужно открыть сейф, ясно тебе?

– Конечно, ясно, – ответила она неуверенно.

– Так. И что будешь делать?

– Сразу вам сообщу.

– Правильно! – с терпением сказал Батраев. – Хвалю! А дальше?

– Ну… – Она мучительно задумалась. – Вместе с вами позвоним в райцентр.

– Зачем?

– А пускай, – сразу оживилась она, – либо дубликат ищут, либо забирают этот ящик вместе с деньгами, а сюда привозят новый.

Кузьма Николаевич тяжело вздохнул: не прошла его выдумка. А так хотелось натолкнуть Ишечкину на мысль, на догадку! Чтобы не он, а сама она вспомнила и подсказала бы…

– Слушай, Тань, – опять начал Буграев, – все-таки это дело долгое – заменять сейф. А ты что-то там спрятала…

Ишечкина так резко вскинула голову, что Буграеву показалось, будто она вздрогнула.

– Что… спрятала? – тихо спросила она.

– Тань, не будь дурой! – попросил он проникновенно. – Лекарство какое-нибудь, скажем, и тебе его сейчас принять надо. Или мне дать, чтоб я не умер. Или вон Петру Никодимовичу. Короче, в сейф тебе нужно вот так, позарез, заглянуть именно сейчас, а ключа нет. Что будешь делать?

– Ну, тогда надо какого-нибудь слесаря из мастерских пригласить. Разорюсь на бутылку, пусть достает лекарство: жизнь дороже.


У Буграева опустились руки. Главное, по-житейски Татьяна мыслила правильно, логично, ее лишь не хватало на отвлеченное мышление, на слабую, в общем-то, фантазию.

В торговом зале заскучали, как видно, понятые; Кузьма Николаевич краем уха слышал их тихий разговор о каких-то замках и запорах довоенного, что ли, времени; пора было закругляться на первом этапе. Выйдя из подсобки, он дописал протокол, прочел его вслух, дал подписать старикам, и они ушли с сознанием выполненного до конца общественного долга.

При их появлении на крыльце собравшиеся у магазина зашумели:

– Ну что?

– Как там дела?

– Нашел кого участковый?

– Что-то больно Танька жмется, – отвечал Петр Никодимович. Он пытает, а она ни в какую.

– А-а! – догадливо выдохнул кто-то. – Опять своя рука владыка!

– Коне-ечно! – с ходу подтвердили догадку. – Та же петрушка, что и с Абакшиным.

– Правильно! Иначе какой же посторонний дурак в засигналенный магазин попрется?!

В ответ на это старички-понятые изобразили на лицах крайне значительные мины.

Первыми исчезли из толпы женщины…


После ухода понятых продавец и участковый некоторое время молчали, затем разговор возобновил Буграев.

– Никак ты не поймешь, Татьяна, – сказал он с досадой, – чего я от тебя добиваюсь!

– Никак, – подтвердила она одними губами.

– Хочу, чтобы ты пальцем в лоб вот так себе надавила, – он показал, как – и подумала: а нельзя ли тут как-нибудь по-другому обойтись, чем на бутылку-то разоряться да казенную вещь портить? Ну, сломает тебе слесарь шкафчик этот, ломать не строить, а дальше что? Ищи да вставляй новый замок? Так ведь дешевле же ключ поискать!

– Где поискать, Кузьма Николаич?

– Ясное дело, поблизости. Правду говоришь, что никогда не теряла ключ?

– Да в жизни никогда!

– Значит, ни к кому за ним и не обращалась?

– Ни к кому. Зачем же?

– Это верно, незачем. Ну, а теперь, вспомни: к тебе кто-нибудь обращался с просьбой дать ключ, чтобы свой сейф открыть?

Женщина задумалась, потом медленно покачала головой.

– Думай, Татьяна, думай!

– Нет, Кузьма Николаич.

– Никто? Никогда?

– Никто, – повторила она. – И никогда.

А это уже было плохо! Он хотя и не рассчитывал на быстрый успех, надежда в душе все-таки жила: вдруг-таки Татьяна вспомнит, у кого в совхозе еще такой же сейф и, вполне вероятно, такой же ключ. Кузьма Николаевич брал именно совхоз, а не село; в совхозе три отделения, три разных населенных пункта, так что ключ – дубликат не обязательно мог быть в Шурале, он мог быть в любом из трех сел, а еще вернее, в двух – соседних с Шуралой.

– Да, это уже хуже! – бормотал он, расхаживая взад-вперед по торговому залу. – Тогда тут все сложнее!

Татьяна следила за ним молча, с надеждой, но в то же время – и он не мог этого не отметить – с некоторой боязнью. В чем дело? Чего ей бояться, если она не виновата? Даже ключ никогда не теряла и не передавала никому. Странно!

– Ты либо поскучай пока, Тань, либо займись чем-нибудь, а я похожу и подумаю.

– Я лучше поскучаю, Кузьма Николаич.


«Ладно. Та-ак! – думал Буграев. – Начнем вспоминать. У директора совхоза сейф наподобие колонки из кухонного гарнитура, почти до потолка достает. Три дверцы, от каждой свой ключ. Замковые скважины мельче, чем в этом ящике. Не подходит.

В бухгалтерии… Ну, там не сейф, а настоящий платяной шкаф с бронированными дверцами, ибо за этими дверцами хранят нередко зарплату рабочим. Тоже не подходит.

У секретаря парткома сейф доисторический, на сохранившейся заводской табличке полустертые слова с твердыми знаками и ятями… Явно не то.

Теперь наш ветеран, что в рабочем кабинете стоит. Выпуска тридцатых годов. Крепенький ящичек. С двумя отделениями: верхним и нижним. И от каждого свой ключ».

Он порылся в сумке и достал ключи на стальном хромированном кольце, внимательно на них посмотрел и снова положил в сумку. В сравнении с Татьяниным ключом они кажутся вдвое большими, хотя и ее ключ тоже не мал и увесист.

Далее… Что у нас осталось? Железный самодельный ящик в сельсовете. Ну, то и вовсе не подходит.

В отделениях совхоза – втором и третьем? У обоих управляющих в их кабинетах-нарядных – это где они наряды распределяют и подписывают – стоят какие-то железные шкафчики, но какие? Не помнится. Надо будет проверять…

Ну, вот и все. Получается, в Шурале нет аналога Татьяниному ключу. Но он, черт побери, есть. Должен быть. На это указывает другой факт. Хотя, опять же, и этот факт – еще не факт насчет ключа от сейфа. Дьявольщина, самому бы не запутаться!

– Вишь ты, братец Татьяна, – произнес он задумчиво, – доходит дело и до слесаря.

– Ну вот! – обрадовалась Ишечкина. – Я ж говорю!

– Хорошо! Давай еще раз уточним, что у нас с тобой пропало. Итак, тысяча, говоришь, сто пятьдесят – и сколько?

– И три рубля.

– Как в аптеке?

– Могу побожиться, Кузьма Николаич! Одна мелочь оставалась в ящике, вот она.

– И, значит, авоська?

– И авоська, – подтвердила Ишечкина с готовностью, но глаза ее, бледно-зеленые, слегка выпуклые, начали вдруг наполняться слезами, она всхлипнула.

– В чем дело, Тань?

– Кузьма Николаич, – вымолвила она виновато, – пропало еще кое-что.

Участковый едва не подпрыгнул.

– Что – кое-что? – вскричал он.

– Ругаться будете.

– А как же? Ясное дело, буду! Говори сейчас же!

– Там, в сейфе… лежало… лежали…

– Не морочь голову! Слышишь?

– Да я не морочу, – немного осмелела она. – Мне при стариках не хотелось говорить: ведь так накрутят, так накрутят, такая сплетня покатится!..

– Да что же это наконец?! – вспылил Буграев. – Письма, что ли, любовные?

– Какие еще письма, Кузьма Николаич? – в свою очередь выразила недовольство Ишечкина. – Что я, девочка с письмами дурака валять? Мои вещи украли, личные.

– Что еще за личные? Белье, что ли?

– Ну не белье, а… В общем, три ветровки и две пары кроссовок.

Признавшись наконец, она успокоилась и впервые без тайной боязни посмотрела на участкового.

– Личные, значит? – жестко переспросил он.

– Мои.

– Почему же ты их не дома хранила, а тут?

– Да какая разница, тут или дома? Могли бы и дома украсть.

– Спекульнуть хотела, признавайся.

– Нет, Кузьма Николаич! – ответила она твердо. – В жизни не грешила, сами хорошо знаете. Попросили женщины для мальчишек, а достать трудно, но я расстаралась, как раз накануне мне их и закинули. Свои деньги заплатила и ни с кого ни копеечки лишней не хотела брать. Поверьте мне!

– «Пове-е-ерьте»! У меня протокол подписанный насмарку пошел! Чья у тебя голова на плечах: своя или казенная? Как знал, выбирал понятых: близко живут и не мобильные. А то ищи потом, гоняйся. Я тебя, Татьяна, взгрею, учти! – закончил он тираду и дал себе передышку.

Походив по залу, снова достал ученическую тетрадь, положил на прилавок, приготовил ручку и сердито велел:

– Расскажи, что за вещи и сколько стоят. Какие, например, ветровки, откуда? В смысле, наши или не наши?

– Наши, наши, Кузьма Николаич. Фабрики Кутаиси.

– Как выглядели? Какого цвета?

– Все с капюшонами. Две темно-коричневые с белой отделкой: кокетки и канты на рукавах. А одна, наоборот, белая с черной отделкой. Вот. И две пары кроссовок.

– Не части. Кроссовки как выглядели?

– Материал под замшу. Синие. Отделка красная: носок, задник и щнуровка. Подошва белая.

– Фазаны, а не кроссовки. Они-то какой фабрики?

– Они просто чешские, Кузьма Николаич. Бумажки там были, но я по-чешски не читаю.

– Напрасно, – проворчал он. – Лучше географию знала бы. Цена какая?

– Одной пары – тридцать пять рублей. А ветровки по двадцать пять.

– Без мелочи?

– С мелочью.

– Выходит, вместе с деньгами он еще товару унес больше чем на сто пятьдесят рублей!

– Выходит, так.

И Татьяна вздохнула долго, со всхлипом, как бывает с детьми.

– Я себе голову ломаю, – продолжал ворчать Кузьма Николаевич, – на кой ляд ему авоська понадобилась! Теперь-то все ясно, как в аптеке: он за деньгами, а ему тут же презент. Получите, дескать, за хорошее исполнение.

– Смейтесь, смейтесь, Кузьма Николаич, – не возражала Ишечкина. – Только и вы скажите, отчего это ваша милицейская автоматика не заиграла?

– Ты как спала, крепко?

– Я всегда нормально сплю. Надеюсь на вашу «секрецию», вот и не волнуюсь. А она даже не гугукнула.

– Зато я волнуюсь, – ответил Буграев. – Оттого, видать, и сплю неспокойно. Ночью вот поднялся, а света нет. А без электричества и секреция не гугукает. У матросов есть еще вопросы?

– Есть. Отчего это, Кузьма Николаич, вы всегда веселый, а?

– Оттого, что с удовольствием на работу хожу. Теперь ты мне ответь: кто чаще всех захаживает к тебе в подсобку?

– Никто, – сразу ответила она. – Один только Ларя.

– Не может быть.

– Ну, инкассатор.

– Еще? Подумай!

– Да никто больше. Я и шоферов-то не пускаю, разве что когда помогут товар занести.

– А из наших, сельских?

– Да никто почти.

– Почти? Это как понимать?

– Ну, Леонтина Стефановна иногда помогает, сама прошу.

– Леонтина одна или с Мильчаковской?

– Всегда одна. Мильчаковскую я вытурила бы.

– Не храбрись! Уж если она куда войдет, ее сам дьявол не вытурит.

– Ну уж сюда она не войдет, в подсобку!

– Тогда еще думай, Тань, думай! Припоминай всех! Я покуда отлучусь ненадолго, прогуляюсь, а ты никого не впускай, сядь и припомни.

Прежде чем выйти наружу, Кузьма Николаевич еще раз окинул взглядом торговый зал. Ни намека на беспорядок. Через зарешеченные окна с датчиками сигнализации в уголках лился яркий солнечный свет, хорошо была видна даже пыль, осевшая на банках с огурцами-помидорами, но нигде даже следа чьих-то пальцев. Грабитель шел на сейф, так сказать, целевым назначением. Все замки открыл, все закрыл опять, и если бы не разрезанная пломбировочная печатка, Ишечкина еще и посейчас могла бы не хватиться денег. Мелочи у нее в ящике немало, первый десяток покупателей мог прийти – с мелкими купюрами, она расторговалась бы и до самого приезда инкассатора могла бы не заглянуть в сейф.

Со стороны глядеть, неторопливость и абсолютное спокойствие Буграева прямо-таки ошарашивали. А между тем он еще с утра был зол и успокаивался медленно, очень медленно, просто заставлял себя быть спокойным.

Стороннего наблюдателя могло бы удивить и то, что Кузьма Николаевич не бросился опрометью в магазин, когда услышал от Мити слово «ограбили». Напротив, он словно в пику кому-то стал действовать до крайности медленно: и сырник съел, и с Антониной Буланковой поссорился, и на улице потом долго торчал, сравнивая следы ночного велосипедиста и Ганелина. А все объяснялось просто: короткий Митин рассказ о действиях продавца дал ему больше информации, чем кому-то другому мог дать и дал, к примеру, Вале. «Открыла магазин, а мы с мамой в огороде были». Открыла! Значит, магазин был заперт как обычно. Более того, «она открыла и вошла». То есть, либо вообще ничего не вызывало ее подозрений, либо они были весьма слабы. «А потом вышла и как побежит к нам». Когда – потом? Сколько прошло времени, прежде чем Ишечкина что-то там заметила, в том числе и оборванный провод телефона? Да сколько бы ни прошло, главное, пропажу и провод она заметила не сразу. Если теперь приплюсовать к этому ночное приключение со светом и полное молчание сигнализации, то сам собой напрашивался вывод: сработано профессионально, в погоню кидаться не надо – вор или воры либо уже слишком далеко, либо, напротив того, рядом и уже наблюдают, как ты себя поведешь.

Зачем мельтешить? Зачем выглядеть глупым? Уж за тридцать-то пять лет мы чему-нибудь да научились, будьте в надежде!

Вот знаем, к вашему сведению, что нет такого преступника, который вообще не оставил бы по себе какого-нибудь следа. Ну, верно, фактор времени играет при этом большую роль: чем раньше начать расследование, тем следов больше. А мы идем еще по горячему… Впрочем, ладно, будем скромнее и скажем так: мы идем еще по неостывшему следу. Следов никаких не видно? Ничего-о! Не беда-а! Есть, есть следы – да еще какие!

И преступника, а, вернее, пока еще только грабителя, назовет сама Татьяна Ишечкина. Кстати говоря, тут настолько профессионально ограблено, что прежде всего можно заподозрить именно продавца.

Не станем скрывать: Ишечкина не Ломоносов. Мы еще девчонкой ее помним, всегда она была в чем-то слегка безалаберной, не шибко успевала а школе, не прославилась затем в совхозной полеводческой бригаде, кое-как утвердилась учетчицей, неудачно вышла замуж, детей не нарожала, развелась – хотя, это мода, кажется, такая накатила – разводиться. Когда продавец Леонтина Стефановна пожелала выйти на пенсию, почему-то кандидатура Ишечкиной на продавца была названа в Шурале почти единогласно.

И у сельчан было время и возможность убедиться в ее честности и бескорыстии. Именно потому, что честна, у нее и до сих пор, бывает, концы с концами не сходятся, ее могут объегоривать те же товароведы в райцентре, даже грузчики, потому и приглашает она время от времени Леонтину Стефановну посодействовать.

И то, что она бескорыстно добывала для кого-то эти чертовы кроссовки да ветровки, сомнений не вызывает: она готова о них промолчать, гори они синим пламенем, и потерять свои полторы сотни. Лишь бы плохого о ней не сказали, не подумали, не назвали спекулянткой.

Эх-хе-хе, женщины! И вам трудно. Да, но не о том речь, речь о жулике. Предполагаем, это не «гастролер», это житель местный. Из чего исходим? Из того, что он бывал не только в магазине, но и – самое главное! – в подсобке у Ишечкиной. Бывал, бывал. И пользуясь ее простотой, не только выведал все отходы и подходы, но даже слепки со всех ключей сумел сделать, а по ним изготовил дубликаты. Под сомнением только ключ от сейфа. Обе бородки его сами по себе замысловаты, но он еще и полый внутри; когда его вставляют в скважину, он надевается на шпенек в замке. Такой без постоянной примерки изготовить крайне трудно. Вот почему, когда взглянули мы на ключ, первой нашей мыслью и было: вор пользовался стандартным ключом, то есть ключом от точно такого же сейфа. Вот почему и Татьяну наталкивали на эту мысль, почему и все сейфы в селе перебрали.

Да, этот фрукт все тут превосходно знает, он знает и его, Кузьму Николаевича Буграева. Потому и вызов бросил, что знает. А вот насколько хорошо – это еще посмотрим!

Но почему «вор», «фрукт», а не «воры», «фрукты»?

Опять же опыт подсказывает, что был один.

Если бы в магазин влезли двое, то один наверняка что-нибудь зацепил бы, тронул невзначай, уронил, разбил, смял, а проще всего прихватил бы с собой – и не одну копеечную авоську. Если бы трое и больше, то вероятность всего этого соответственно увеличивается. Компанией для того и лезут, чтобы как можно больше загрести. Оставляют же позади себя разгром, кавардак.

Не-ет, тут действовал один. Оч-ч-чень осторожный субъект.


Вышел Кузьма Николаевич на крыльцо, огляделся: народу-то и не осталось. Все верно, работать надо. Стоят кое-где по двое-трое старики да старушки, а на берегу лужи ребятишки гомонят, кого-то там ловят; с ними и Митя.

Магазин от всех домов на отшибе. Тут отовсюду выпирает камень, землю не возделаешь, как раз магазина и место.

В левую сторону от крыльца дом Замиловых. Борис Замилов, отец Мити, совхозный механизатор, но вот уже месяца три или четыре за ту же среднюю механизаторскую оплату исполняет обязанности электрика; прежний электрик рассчитался и уехал. Вера Замилова – доярка. Здесь на Доске почета ее фотокарточка, а на площади в райцентре, на районной Доске, большой портрет. И всегда там кто-нибудь торчит, на нее любуясь. Действительно, красавица. Что интересно, в девичестве она особо в глаза не бросалась, а в замужестве расцвела, яко маков цвет.

Справа от крыльца, как говорилось, лужа, а когда-то пруд. Когда-то Кузя Буграев с дружками да подружками барахтался в том пруду до посинения, днями напролет, а зимой тут же катался на самодельных коньках и раза два проваливался: лед тонок, а кататься невтерпеж. В войну пруд запустили, перестали чистить, он и захирел, превратился сперва в болото, потом в эту вот лужу, которая лишь потому еще не пересохла, что жил где-то посередине ее упрямый родничок.

За лужей по тракту дом старейшего жителя Шуралы Николая Павловича Калмыкова, который помнит то, что еще до Октябрьской революции было, а сам до сих работает в совхозе. Работа, правда, не физическая, не шибко и умственная, но необходимая.

Мимо дворовых построек и огорода Калмыковых, сорвавшись с тракта, бежит берегом лужи тропинка к трансформаторной будке. Вот к ней-то и надо наведаться.

– Кузьма Николаич! – кричат. – Скоро велишь открыть?

– И не ждите. Только после обеда.

Начал расходиться и пожилой народ, а Буграев вышел на тракт, где первая же проезжавшая машина обдала его тучей пыли – чуть не задохся.

Дойдя до тропинки, сбежал по ней и берегом лужи направился к будке, у ее крыши пучком сходились провода от столбов. Было видно: тропинкой пользовались редко, ибо она норовила зарости травой, лишь кое-где попадались совсем голые участки; земля тут оставалась влажной во всякое время дня и жирно поблескивала. На первой же плешине Кузьма Николаевич углядел след велосипеда. Ишь ты! Вон как!!

А потом попалась длинная ложбинка, на дне ее стояла водица. Объезжать такую и днем в голову не придет, а ежели велосипедист ехал тут ночью?.. Ночью он ее навряд ли даже заметил, потому как ночи стоят темные, безлунные, а у велосипедиста если и была фара, то он ее не включал. Да, хоть что мне говорите, а он ею не пользовался! Почему? А потому что далеко видна.

Следов вот что-то слишком много. А, Кузьма? Можно подумать, не один велосипедист проезжал… Впрочем, один. Это от неожиданности кажется, будто не один, а как сообразишь, то получается, он несколько раз переезжал эту ложбинку. Туда – обратно. Через какое-то время снова: туда – обратно.

И след знакомый, правда? Одна покрышка пропечатана четко, другая бледновато. Ну прямо до того интересно!.. Интересно до того, что хочется пофантазировать. Вот, скажем, этот ночной велосипедист катался да катался себе по тракту, от нечего делать прокатился по Октябрьской, завернул в переулок, выскочив из него, за секунду пересек тракт и сразу попал на тропинку. По ней он подъехал к будке, затем отъехал. Через некоторое время подъехал снова, а уж затем отъехал совсем, то есть навсегда.

Зачем же понадобилась ему будка, которую называют трансформаторной, а некоторые просто зовут подстанцией?

Чтобы сначала обесточить село, а через полтора часа снова дать ток. Если у кого-то есть другие соображения, просим выступить. Нет других соображений. Идем дальше. Вот будка, дверь из толстого железа с белым черепом, накрест пробитым черными молниями. Дверь заложена стальной полосой, а полоса вставлена в массивную петлю, а в петле болтается бо-ольшущий плоский замок, а ключ от него должен быть…

Насчет ключа – минуточку.

…Прохладное все-таки утречко. Солнце еще не бьет напрямую в дверь, поэтому и полоса, и дверная ручка, и замок покрыты бисерными капельками влаги. Разумеется, ни следа отпечатков. На латунном кружке снизу замка, где есть щелочка для ключа, ни царапинки. Выходит, и к этому непростому замку ключ тоже не подбирали, его уже имели в кармане. Вот ведь сколько разных ключей должен был иметь любитель легкой наживы.

Озорник эдакий!

Это ты меня, значит, столько раз награжденного и премированного за отличное несение службы, меня, у кого стопроцентная раскрываемость стабильно держится десятки лет, меня, Кузьму Буграева, на состязание умов вызвал? Да-авай!!

Интересно даже посмотреть, кто это матерого лиса вздумал вдруг обвести вокруг пальца.

Достал Кузьма Николаевич пачку «Беломора», закурил и огляделся.

Огляделся он: степь да степь кругом, степь просторная, бескрайняя. Не калмыцкая, что ровна, как стол, а равнина всхолмленная. Где-то ковыльная, где-то полынная, где-то распаханная и засеянная ячменем да пшеницей. Она и с овражками да каменистыми бугорками, она и с еловыми да березовыми колками, что за Уралом, в Европе то есть, зовутся дубравами. Только нет нигде таких берез, как здесь: стволы их до того белы, что и в безлунье светятся, угадываются в темноте.

Такая вот она, его родина, родина нагайбаков. Давно когда-то, при царе Горохе, часть коренных жителей – татар отделилась от магометанства и была крещена русской церковью. От них-то, крещеных, и пошли нагайбаки. Сами же и шутят: мы, говорят, стопроцентные атеисты, от магометанства ушли, а к христианству так и не пришли.

Но обычаи русские переняли, традиционное скотоводство начали совмещать с земледелием и постепенно перестали отличаться от всех крестьян, сколько их есть от Прибалтики до Приморья.

Вот только сабантуй остался – светлый праздник с песнями и танцами, призами и наградами за честный труд. И уж, конечно, со спортивными состязаниями. Со школьных лет любимый праздник! Уже тогда выделялся Кузя Буграев среди многих по стрельбе из малокалиберной винтовки и национальной борьбе. Призами и наградами дом отцовский полнился.

До войны в Шурале не было средней школы, только семилетка. Он хорошо учился, и на семейном совете решено было определить его в райцентровский интернат. Окончит, мол, десятилетку, а там, глядишь, на инженера поступит, будет жить в Магнитогорске, а то и в Челябинске.

Десятилетку Кузьма закончил, а буквально на другой день началась война. Записывать его, семнадцатилетнего, на фронт решительно отказывались. Долго он с другом своим и односельчанином Егором Ганелиным обивал порог военкомата, однажды услышал: Буграева берем.

Еще бы не взять, причитал Егор: ворошиловский стрелок, чемпион области по классической борьбе в своей весовой категории! Тут как минимум: либо в снайперы, либо в разведчики. И заплакал Егор при расставании: «Не везет, зараза! Хоть удавись!» Ему повезло – через год. Попал под Ростов, от него до Волги бочком отходил, а уж потом, пройдя через огненный смерч Сталинграда, весь путь до самой Праги пешком прошагал.

А Буграева с небольшой группой ровесников куда-то везли да везли, наконец привезли, и оказалось – в военно-морское авиационное училище, но не летчиков, а технического состава. Еще то счастье, что учили по ускоренной программе; двух лет не минуло, как очутился Кузьма в Заполярье. Все у них было, как у моряков: и «вахта», и «камбуз», и тельняшки, и прочее, но по прибытии к месту службы выяснилось: на базе летающих лодок нет летающих лодок, зато есть совершенно, так сказать, сухопутные истребители, которые базируются на аэродроме по соседству. И не волнуйтесь, друзья, форма одежды та же и камбуз тоже камбуз.

Спортивная закалка помогала Кузьме работать без устали. В общем-то тут все проявляли нечеловеческую выносливость, но Буграеву всегда было легче. Тем не менее и он навсегда усвоил, что война – это прежде всего непрерывный, тяжкий и яростный труд. За него и представляют не к трудовым, а к боевым наградам. Правда, первый орден Красного Знамени сам он получил именно за боевые заслуги…

Закончилась война с Германией, он оказался нужным на Дальнем Востоке. Не отпустили, однако, и тогда, когда была разгромлена милитаристская Япония: для укрепления границ Союза нужны были люди знающие, опытные, прошедшие войну. И еще несколько лет служил, как в песне поется, на самых дальних наших островах.

Возвращаясь в Шуралу, думал по дороге, что пришла пора обзаводиться семьей, приобретать мирную профессию, снова приобщаться к привычному с малых лет крестьянскому труду. Что он умеет, чему научился? К счастью, не только быстро собирать и качественно ремонтировать отечественные самолеты да разные заокеанские «аэрокобры», «спитфайеры», «бостоны», он умеет водить машины и гусеничные тягачи, ибо на военной службе в постоянном ходу взаимозаменяемость, вот и научился. Ну, а если надо будет развернуть в другую сторону, так он и на инженера может поучиться, как мечталось когда-то: годы позволяют. Юным ушел, молодым вернулся.

В райцентре первым делом заглянул в райком партии – узнать, как и когда встать на учет, каков тут порядок, а его вдруг пригласили к секретарю. И тот, крайне занятой, без обиняков предложил работать в милиции.

Могли бы мы отказаться? Конечно, кто ж нам мешал. Нашли бы и причины, заставить нас не могли. А главная причина – послужите с мое, я-то лично вот так наслужился!

Но секретарь не стал ни заставлять, ни уговаривать, он просто проинформировал: позавчера в Шурале застрелен участковый, да и вообще, прямо скажем, служба тяжелая. За войну и трудные послевоенные годы развелось тут всякого преступного элемента – ох-хо-хо! Многие бандиты и воры пока разгуливают на свободе, да тут еще недавно амнистия была объявлена… В общем, уголовников не убавилось, а прибавилось. Бесчинствуют, угоняют скот, запугивают население. Потому-то среди жителей сел и деревень имеют сообщников, укрывателей, хотя те, вполне возможно, их и ненавидят. Короче, работа – не мед. И не будь вы, Кузьма Николаевич, боевой офицер, мы и не предлагали бы…

– Когда приступать? – спросил Кузьма.

– Хоть сейчас.

Милиция от райкома наискосок. Так и не добравшись еще до родного дома, пошел Кузьма уже оформляться на работу. Мы и до сих пор говорим: не служба, а работа.

Нынче в районном отделе внутренних дел по штату шестьдесят человек. В то время, когда Буграев начинал, было… семеро. Участковым приходилось дежурить в райотделе, и он еженедельно проделывал путь в тридцать километров от Шуралы верхом, через сутки – обратно.

Преступники, которых на участке оказалось больше, нежели он думал, имели и огнестрельное оружие. Главенствовал над всеми некто Ашик Асланов, человек умеренной силы, отличавшийся и дерзостью, и жестокостью. Нередко при угоне овец или лошадей бандиты убивали чабанов, тех, кто осмеливался оказать сопротивление.

У Асланова был конь по кличке Тигр, ни один скакун в округе не мог тягаться с ним в быстроте бега. Буграев получил коня по кличке Марс; старшина Юзеев, завхоз, сказал ему: ты, дескать, получил лучшего коня в районе.

Марс и впрямь был хороший конь, умный и послушный. Зимой бураны заметали тракт и проселки, снегоочистительной техники не было, не было даже тех столбов буквой А, по которым можно было бы определиться. И в непогоду, особенно ночами, Кузьма несколько раз сбивался с дороги. Тогда он отпускал поводья, и Марс сам находил путь.

Да, это был конь!

Молодого участкового неоднократно подстерегали в колках и овражках, открывали стрельбу. Марс не шарахался и не нес куда попало, но послушно выполнял то, что от него требовалось. Надо залечь – ложился, надо идти на прорыв – мчал на огонь. Кузьма поддерживал со старшиной Юзеевым самые трогательные отношения: от него зависело, сколько перепадет Марсу сена и сколько овса.

От засад на участкового бандиты скоро отказались: дорого они им стоили, эти засады. Лейтенант милиции стрелял из «ТТ» без промаха, бил на звук и на вспышки выстрелов. Круг приспешников Асланова неотвратимо сужался, наконец пришло время, когда главарь остался в одиночестве.

Казалось бы, самое время уйти ему из этих мест навсегда, затаиться, поменять личину. Нет, он крутился на участке, словно вызов бросил судьбе и заодно, естественно, Буграеву: ну, мол, кто кого? Не раз и на виду был, и Кузьма пытался его настичь – н-нет! При всех своих достоинствах Марс уступал Тигру в скачке, он, кстати, и возрастом был старше.

Кузьма наконец понял, что таким манером Асланова не взять. Его надо было брать врасплох, внезапно.

Однажды, выслеживая его, оказался Кузьма в селе Галябы. Холодно было по-осеннему, а тут еще и дождь пошел. И заскочил лейтенант в дом колхозника, у которого дочь Валя на всю округу красотой славилась. Лейтенанта угостили чаем, но на вопросы об Асланове отвечали крайне осторожно. Боялись, понял он, запугал их бандит.

Неожиданно Валя, улучив минутку, шепнула гостю: «На лошади вы к нему не подберетесь. У него Тигр как увидит лошадь, сразу ржать начинает, сигнал подает». «Та-ак! – протянул Кузьма, – А если машину увидит?» Девушка пожала плечами: чего, мол, не знаю, того не знаю.

Через день, разглядывая в бинокль колки, участковый заметил на опушке привязанного Тигра. Он не стал спешить, хотя и рисковал, дождался следующего утра и опять углядел коня на том же месте…

Директор недавно созданного совхоза «Уралец» подивился просьбе участкового дать ему ненадолго грузовик ГАЗ-51. «А шофер нужен?» – спросил. Кузьма отказался: рисковать жизнью другого человека он не мог.

Рано-рано утром, осторожно маневрируя, стал он приближаться к колку, где отрыл себе землянку Асланов. Очутившись на уклоне, выключил зажигание. Земля уже подмерзла, в воздухе мельтешили снежинки, приплясывали у ветрового стекла. Машина беззвучно надвигалась на Тигра и едва приметный, покрытый дерном холмик. Конь не выдержал и – хотя с опозданием – заржал.

Они выскочили одновременно: Кузьма из кабины с «ТТ», Асланов из землянки с револьвером.

– Бросай игрушку, Асланов! – крикнул лейтенант. – Я стреляю лучше тебя, и ты это знаешь!

Бандит с силой швырнул оружие на землю, упал ничком и зарылся лицом в сухие листья…

Весть о поимке Асланова мгновенно распространилась по округе.

На обратном пути из райцентра Кузьма дал хороший крюк по степи и заехал в Галябы. Когда вошел в дом, где жила Валя, и ей самой, и родителям ее стало, в общем-то, ясно, зачем он вошел. Со свадьбой не затягивали, приурочили к Новому году.

Трех дочерей подарила ему Валя. Для него она и по сей день осталась такой же, какой увидел он ее впервые; между прочим, со стороны глядя, он недалек от истины. Дочери выросли, выучились, замуж повыходили, у всех дети растут – одни девочки. Лишь Аннушка, младшая, родила наконец мальчика. Мудрено ли, что вся родня на Русланчика не надышится.

А Валя и теперь уверяет: не случайно он тогда именно в ее дом зашел от дождя прятаться. Кузьма Николаевич настаивает: случайно. Дескать, не сыпанул бы дождь, я и проехал бы мимо. «Глупости! – говорит Валя. – Застрял бы!»

«Москвич» грелся на солнце, и Кузьма Николаевич переставил его в тень магазина. Детвора по-прежнему гоняла в луже какую-то живность, среди дружков и Митя.

Мать его копалась на приусадебном участке: то ли полола, то ли окучивала грядки. Кузьма Николаевич приблизился к пряслу и окликнул ее:

– Вера, а, Вер.

Она разогнулась и пошла, поправляя на ходу косынку, к участковому. Он подумал, что по красоте она и Вале не уступит. Как и Валя, эта молодая женщина никогда не знала косметики, – кожа на ее лице была чистая и свежая, румянец свой, естественный, а глаза прямо-таки излучали голубизну; эти глаза Митя и унаследовал.

– Нужна, Кузьма Николаевич? – спросила Замилова, чуточку смущаясь, ибо не могла же не заметить, что ее рассматривают.

– Не то слово. Век бы не расставался.

– Да что вы! – И расхохоталась.

– Опять не верят! – вроде бы обиделся он. – Ну, женщины! Соврешь – поверят мигом, правду скажешь – хохот.

– Вы уж лучше ничего не говорите, – сказала Вера с улыбкой. – С Валентиной Степановной у нас еще никто не сравнился. Она вон даже и сырники печет как никто. Митя мне рассказывает, а сам облизывается.

– Ну-у, сырники, – и пренебрежительно махнул рукой. – Приходи, сам научу.

Вера пуще хохотать. А ему и впрямь нравилось, как она смеется.

– Ой! – произнесла вдруг Вера, спохватываясь. – Чего это я, дура, веселюсь? У вас же неприятность.

– Какая там неприятность! – залихватски продолжал Буграев. – Пустяки. Ты мне лучше скажи, когда встаешь к утренней дойке, в каком часу?

– В три. А что?

– Да так просто. А из дому когда выходишь?

– В половине четвертого.

– Сегодня, когда встала, свет включила?

– Да, а он не горит. Пришлось огарок искать да засвечивать. Провозилась…

– Ну, коли провозилась, то и вышла попозже. Так?

– Минут на пять всего.

– Тебе через тракт переходить. Ты, конечно, по привычке огляделась.

– Откуда вы знаете?

– Да я сам всегда так делаю. Знаю, что и нет никого, не слыхать и не видать, а привычка сильнее. И ты, значит, огляделась, а еще темно, еще только-только темень в синь перешла, и вокруг никого нет.

– Боюсь сказать, – оробела Вера. – Еще совру, а вам только лишние мысли.

– Ничего, смелее!

– Да еще пар от лужи поднимался и через дорогу полз. И мне показалось, что от Калмыковых мужчина какой-то на велосипеде отъехал и пропал. В каком-то колпаке…

– О бог ты мой! Даже в колпаке! И точно мужчина?

– Ну могу же я мужчину от женщины отличить!

– Так ведь темно было и пар этот…

– Ну все равно! Вы же в темноте меня с Борисом не спутаете.

– Ни в коем случае! Как можно? Скажи, Верунь, а тебе не показалось, что ты его знаешь или где-то раньше видела?

– Да что вы, не видела я его! В колпаке-то?

– Ладно, молчу. Ну, а свет ты еще раз пробовала включить?

– Вы знаете, Кузьма Николаевич, только я было выходить, а он и загорелся.

– Ишь ты! Нашел время. И через сколько же ты после этого вышла?

– Да уж когда загорелся, у меня какие-то дела объявились, минут пять или шесть я и провозилась.

Буграев прикинул: рубильник в контакты – дверь на стальную полосу – замок в петлю, ключ в карман – ногу на педаль, разгон – с разгону подъем на тракт и тут же левый поворот: в этот миг увидела его Вера. Если учесть, что он наверняка уничтожал за собой все следы, затирал возможные отпечатки на всем, к чему прикасался, то от момента включения света до появления его у дома Калмыковых так и прошло минут пять-шесть.

Он только об одном не думал – о следе своего велосипеда. Хотя, возможно, думал и о нем, однако не мог же он ехать и одновременно заметать за собой след. На тракте, он знал, след этот черта с два найдешь после первой же утренней машины, а в селе на него просто не обратят внимания. Их, следов этих, на каждом шагу. И что же, каждый исследовать? В связи с чем?

Расчет правильный. Если бы он почему-то не промчался по Октябрьской, вполне возможно, что следы на тропинке и у самой будки не шибко тебя могли бы заинтересовать, Кузьма. Ты все пытался бы найти след обуви, которого пока нигде не обнаружил. На нем, что, действительно были войлочные тапочки?

– Ладно, Вера, – сказал он, – спасибо тебе. Когда у вас дойка?

– Еще нескоро.

– Дмитрий с тобой ходит?

– Когда как. Если погода как сегодня, тут играет.

– Сегодня он пускай со мной покатается. Не волнуйся, у меня дети не пропадают. Если к вечеру не завезу, сами заходите.

– Да зачем же это, Кузьма Николаевич?

– А зачем ребенку без присмотра быть?

– Да совестно мне!

– Перестань! Все как в аптеке.


Солнышко высоко поднялось, припекать начинает. По небу там и сям поплыли кучевые облака.

Татьяна Ишечкина поднимается к магазину со стороны лужи: ходила умываться, в руке держит старое, застиранное до дыр полотенце. Смыла клоунские разводы с лица, утерлась, смотрится более-менее…

– Значит, говоришь, с капюшонами ветровки-то?

– С капюшонами, Кузьма Николаич.

– А ты надумала, кто?

– Нет, Кузьма Николаич. Чтоб я провалилась, никто из сельских ко мне в подсобку не суется! Да и зачем?

– Может, за водкой.

– В подсобке это добро не держу, Кузьма Николаич, – решительно заявила Ишечкина. – И водка, и бормотуха ихняя, и вообще все спиртное у меня под прилавком в тупичке. Оттуда на глазах достаю, и все это знают.

– Демонстрируешь, что ли?

– Конечно. Я ведь не такая дура, как некоторые думают. Когда строгое постановление вышло насчет питья, я и схватись за голову: а ведь могут такие же судари отыскаться, как дружки Абакшиных, вломятся и начнут все переворачивать, спиртное искать. Так чтобы не переворачивали и зря не искали, я прямо всем говорю: выпивка тут, в тупичке, завезли три ящика и до послезавтра завозить не будут. Хотите берите сейчас, хотите после, но я вам не спиртзавод. Кстати сказать, Кузьма Николаич, пол-ящика белой стоит – и ни одна бутылка не тронута!

– Да, это тебе не Абакшин с братией, этот не пьет и, возможно, не курит: сигареты он ведь тоже не тронул. У этого деятеля все по полочкам разложено, аккуратист. И как пишут в умных книжках, целеустремленный. На цель идет, как ракета, лишнего не зацепит. Я уже говорил: он и авоську не тронул бы, если бы не подарила ему свои ветровки с кроссовками.

– Откуда ж я знала, Кузьма Николаич?

– Согласен, не знала. О таких вещах не предупреждают. Но его – Тань, слышишь? – его самого ты должна знать.

– Да почему вы так уверены, Кузьма Николаич?

– Сейчас и ты будешь уверенной. Ключи! Ключики!

– Что – ключи?

– Да то – ключи. Кому ты их можешь доверить? У кого на виду положить? Либо, Тань, у близкого человека, вроде Лари, либо у хорошего знакомого, которому доверяешь. Это не обязательно мужчина, слышишь? Это может быть и подруга.

– Какая подруга? – вскричала Ишечкина. – Я как с Ларей сошлась, так все подруги от меня потихоньку отодвинулись. Самая лучшая подруга теперь Леонтина Стефановна: она не языком, делом помогает.

– Та-ак! Значит, подруги отпадают?

– Конечно.

– А друзья?

– Да вы… вы, Кузьма Николаич, на что намекаете? – проговорила она, заикаясь. – Хотите сказать, любовник?..

– Не имею права.

– Но ведь по-вашему так получается.

– Тогда скажи, как по-твоему?

– Никак.

– А этого не может быть! – И развел руками. – Тогда придется грешить на инопланетян. Спустились на своих тарелках, прикинулись невидимками, скопировали все ключи – и отбыли в свою мастерскую. Вчера сделали дубликаты – и влезли. Так?

– Не знаю. Только никаких любовников у меня нет, Кузьма Николаич. – Она начала всхлипывать. – Ларю вы разве не знаете? Да он только заподозри, щелчком от кого хочешь избавится, как ветром сдунет.

– Это верно, – согласился Буграев. – Илларион – мужик серьезный… Без юмора мужичок. Но ведь и ключи, Ишечкина! А?

– Не знаю.

Она захлюпала и уткнула нос в полотенце.

– Ладно, оставим пока. У тебя, я так думаю, заклинило. Это бывает. Особенно когда очень надо вспомнить, как на экзамене. Тогда лучше не думай, само придет. А сейчас, девица, пойдем телефон чинить, мне докладывать пора.

Придя в подсобку, он достал из сумки перочинный нож с набором мелких инструментов, отвинтил крышку пластмассовой чашечки на стене, принялся зачищать контакты на концах оборванных проводов. Окон в подсобке не было, освещалась она лампочкой; оттого, что солнце сюда не заглядывало, в помещении стояла чувствительная прохлада, Буграев поежился.

– Зимой-то ты как обогреваешься? – спросил. – Я что-то не помню, тепло у тебя или холодно.

– Холод собачий, – ответила Татьяна. – У перчаток-вязанок пальцы обрежу, натяну, так и работаю. И пальто под халатом ватное. Печка в зале до потолка, а тепла – хоть топи, хоть не топи – никакого. Вы, Кузьма Николаич, по печам, говорят, мастер, так помогли бы.

– Будет время, Тань, помогу. Дело не простое, часом не обойдешься. Пока могу только посочувствовать. Когда в холоде работаешь, это не жизнь.

А когда еще и после работы в холоде и отдыхаешь, и спишь, подумалось ему, то и вовсе край. Это он по блиндажу на Севере знает. У них в блиндаже поначалу «буржуйка» стояла; прожорливая тварь, как дракон, а тепло лишь на то время, покуда топишь. Но где в каменистой тундре на такую прорву топлива набраться? И это еще при том, что были смазочные концы, ящики из-под боеприпасов, бензин в конце концов – для быстрой растопки.

Сосед Буграева по нарам Витя Меньшиков, веснушчатый паренек с вьющимися рыжими волосами, алтаец, кряхтел, кряхтел, поглядывая на «буржуйку», потом как-то спросил Кузьму:

– Поможешь?

– А что делать?

– Да покуда камни нужные подбирать и сюда стаскивать. Потом надо будет цементом разживаться, известью… Но жить без печки – это что самому в трубу вылетать.

Долго ли, коротко ли, а печку они сложили. То есть клал ее Витя, Кузьма только подручным был. Но как много взял он от Меньшикова!

И парень-то был не старше его, а рассуждал, как дед: толково, основательно, с заглядом на будущее.

– Россия, – цедил он за работой, – это не Эфиопия какая-нибудь, в России зима длинней лета. И вся она печами отапливается. Но если мы не научимся класть печи, как положено, все наши леса сгорят в них скорей, чем мы себе представляем. Еще то надо понимать, что зимой леса не растут. На уголь не рассчитывай, уголь паровозы съедят да заводы-фабрики. И тоже скоро. Потому что с пользой уголь горит дай бог на двадцать процентов, остальное – в трубу. Да разве это порядок? Хоть садись и самому Калинину пиши: «Михал Иваныч! Сами себя разоряем!» Может, постановление выйдет…

Кузьма слушал и приглядывался к ловким, поистине золотым рукам приятеля, если что не понимал, спрашивал, и Витя охотно делился секретами, унаследованными от отца, деда и прадеда. Так они сложили печь сначала у себя, потом в соседнем блиндаже, потом еще и еще. Затем пришли интенданты и повара, поклонились: выручайте, ребята! На камбузе печь горит сутками, а повара из фуфаек не вылезают.

Ухитрились не разбирая старую сложить новую печь и на камбузе; повара теперь хоть и выбегали свежего воздуху глотнуть, зато время у них появилось свободное, да и отоспались.

Дошло наконец дело и до бани.

Да, баня появилась еще до того, как немцы десант сбросили…

– Ох! – вздохнула Ишечкина. – Во рту пересохло от всех этих напастей. Давайте чаю поставлю?

– Ставь.

– А пить-то будете?

– Пожалуй…

– Тогда подвиньтесь, я чайник достану из тумбочки.

– Достань, – сказал он, отступая. – Зачем в тумбочке держишь?

– Борька Замилов тут приходил, спрашивал, нет ли каких нагревательных приборов. Если, говорит, есть, то вмиг розетку сниму: накачку из района давали, кроме освещения, мол, ничего не положено.

Кузьма Николаевич взглянул на розетку, что была над столом, и удивленно спросил:

– Когда снять грозился? Он ее будто вчера поставил, провод новенький. С телефонным сравнить – небо и земля.

– Это не он ставил, это до него электрик был.

– Давно? – невинно поинтересовался Кузьма Николаевич.

– Весной. Еще снег лежал.

– Ну-ка, Тань, поподробней!

Ишечкина выронила взятый уже из тумбочки чайник, остатки воды выплеснулись на дощатый пол, и Буграев припомнил, как утром у Вали из рук выпрыгнула крышка. Медленно поднимаясь и столь же медленно оборачиваясь к Буграеву, Ишечкина прошептала побелевшими губами:

– Кузьма Николаич!.. Что же я вас столько томлю?!

– Вот-вот! – проговорил он так, как если бы сказал «ну, мать, наконец-то!». – И я все думаю: отчего это при исправном двигателе пропеллер наш не тянет, вхолостую крутится? Оказывается, шаг не тот.

– Какой шаг, Кузьма Николаич?

– Шаг винта называется, Таня. Есть такое в самолете приспособление. Неправильно поставишь – хоть весь бак с горючим выжги, а не взлетишь.


Ишечкина сходила к Замиловым, набрала воды, поставила чайник. Спираль у чайника была самодельная, зверская: он сразу зашумел и начал вскипать на глазах. Татьяна достала из тумбочки две чашки, бросила в них по кубику сахара, из пакета сыпанула заварки и залила кипятком.

Буграев присоединил проводки, завинтил крышку, послушал гудение в трубке и положил ее на аппарат.

– Вишь ты как! – бормотал он. – И причина рядом, а не видна.

– Оно, Кузьма Николаич, рядом-то рядом, да вроде как и за горизонтом. Галябы тоже рядом, а из Шуралы не видать.

– Да уж ловок, ловок! Как, говоришь, его звали?


Присев на мягкий стул, он взял чашку, над которой вился парок. Поскольку другого стула не было, Татьяна уселась на пустой ящик, поставив его на попа, однако положение его было неустойчиво, и она ерзала, ища равновесие.

– Да что же это я, кочан капустный?! – подхватился участковый. – Хозяйку с места согнал!

– Да сидите ж вы! – долго умоляла Ичешкина, но на ящике в конце концов устроился Кузьма Николаевич.

– Я говорю, как звать-то? – переспросил он. – Электрика.

– Да я и не помню, – растерялась она.

– Как же так? Не назвался, что ли?

– Назывался как-то… Сама спрашивала… Да ведь всего раза два-три видела. Такой с виду симпатичный, молодой…

– В красной рубашоночке?

– Вы все-таки скажите, Кузьма Николаич, отчего всегда шутите?

– Оттого что Ларя никогда не шутит. Должно же быть в природе равновесие. Вспомни, как звали, а то придется Калмыкову звонить.

– Кажется, Юрой. – Она подняла глаза к потолку, затем сказала утвердительно. – Да, Юрой, теперь вспомнила.

– А по фамилии?

– А это уж вам точно надо у Калмыкова спросить. Фамилию он не говорил. Да и с какой стати?

– Как же ты его вызывала розетку-то ставить?

– Да не вызывала я, – оправдывалась Ишечкина. – Сам явился. Они все одинаковы, эти электрики. Борьке накачка была насчет приборов, этому накачку пожарники из райцентра сделали, велели проводку обследовать. А мне-то что? Обследуй.

– До этого ты его видела?

– Видела. С ребятами заходил.

– С какими ребятами?

– Из общежития все. Он ведь там жил.

– Откуда знаешь?

– Да что я, Кузьма Николаич, совсем без соображения?

– Поделись соображениями, – сказал он, дуя на край чашки.

– Ну, так если все они гурьбой ввалились, общежитские, – втолковывала Ишечкина, – тогда что еще думать? Я вижу, человек новый, сама и спросила, помню: надолго, мол, к нам? Он говорит, не думаю. Я тогда и говорю: ну вот, все вы так. Приехали, денежку заколотили, девчонке мозги запудрили – и до свиданьица. А то, говорю, оставайтесь, невесту подыщем с домком да усадебкой, для такого симпатичного самую красивую не пожалеем…

Кузьма Николаевич поставил чашку и даже руками всплеснул, приговаривая:

– Ой-ёй-ёй! Ну и ну!

– Что это вы, Кузьма Николаич? – встревожилась Татьяна.

– Да все то же. Значит, ты его приветила? А он что на невесту-то?

– Покрутил так рукой… – Она подняла ладонь и покрутила ею. – Да. После этого говорит: невеста, моя, уже есть и ждет, вот почему он и не задержится надолго. Так что, говорит, спасибо.

– Ну как в аптеке, Тань! И явился потом старым знакомым. Да правильно, на кой она леший, фамилия!

– Вы мне в упрек это?

– В похвалу, Татьяна. Рассказывай дальше. Он, значит, тебе про пожарников, а ты: пожалуйста, осматривайте где хотите, да?

– А что ж мне еще отвечать? Хоть бы и вы на моем месте…

– Ну, хорошо, хорошо! И что же он?

– Посмотрел и аж испугался. Нам, говорит, с вами голову сымут за такую проводку. Тут полтора дня до пожара осталось. Удивляюсь, говорит, куда тут начальство смотрит.

– Ясно, Тань, ясно. Менять, говорит, надо. Когда?

– Да лучше немедленно, но я уж не помню из-за чего, только уговорила приходить завтра. Ну, пришел он назавтра и поменял.

– И был он теперь совсем родня. Ты, значит, его сюда, а сама к прилавку. Правильно говорю?

– Так у меня ж народ!

– Действительно. Сколько он возился?

– Долго. Наверно, с полдня.

– Ключ от сейфа где был?

– В сумке.

– А она, сумка?

– В столе. Тут вот. – Ишечкина выдвинула ящик, где лежали сумочка и ключи от входной двери. – Всегда здесь лежат.

– И в тот раз лежали?

– Ну как же я могла на него подумать, Кузьма Николаич?

– И то правда. Пришел миляга. По доброму делу. Эх, черт меня подери! – И поймав ее обеспокоенный взгляд, продолжал: – Ладно. Когда уходил, что сказал?

– Знаете, ничего. – Она долго и как бы удивленно смотрела на Буграева. – Сложил в сумку инструменты, кивнул и пошел. Я еще сама возьми и скажи: а за работу, мол, что же? Он мне: не подряжался. Велено – сделано. И всего хорошего.

– Ничего не пропускаешь? – строго спросил участковый. Она подумала и спохватилась:

– Пропускаю, Кузьма Николаич, извините! Я еще спросила: а как же в зале? Он говорит: в зале нормально, ничего трогать не надо, еще постоит. И тогда ушел.

– Теперь я тебе скажу: больше ты его не видела.

– Да. Спросила как-то ребят, сказали, уехал.

– И он у тебя из головы долой. На то и расчет. – Кузьма Николаевич поднялся с шаткого ящика и отодвинул его в сторону. – Спасибо, хозяйка, за кипяток. Теперь я вызываю эксперта, сообрази, только мигом, нужна инвентаризация или нет. А то будешь потом плакать, как с ветровками-кроссовками – платить из кармана придется.

Татьяна подумала и твердо произнесла:

– Не надо инвентаризацию. Кроме того, что сказала, все на месте.

– Я предупредил.

Она забрала чашки и чайник, вышла с ними на крыльцо, а он сел на ее место и связался с начальником райотдела милиции.

– Добрый день, Ильдус Нигаматович.

– Здравствуйте, Кузьма Николаевич, – раздался в трубке мягкий баритон. – Как вчера доехали? С тракта не сдуло?

– Удержался. А вот сегодня у меня в магазине кража. Нужны эксперт и электрик: сигнализация обрезана у звукового рожка.

Он рассказал о случившемся, а начальник райотдела майор милиции Хисматуллин слушал внимательно, вдумчиво, не перебивая. Буграев знал его еще лейтенантом, прибывшим из училища; он стал работать в отделении уголовного розыска, через некоторое время сам возглавил отделение, затем был командирован на учебу в Москву и вскоре после возвращения возглавил уже райотдел.

– Какова версия? – спросил он после доклада.

– Я хотел бы сказать о ней чуть позже, Ильдус Нигаматович. Очень надо побывать в отделе кадров совхоза, кое-что уточнить. После этого сразу доложу.

– Добро. Какая нужна помощь?

– Есть просьба, Ильдус Нигаматович. У нас в райотделе штук пять сейфов стоят в разных кабинетах. Один, я хорошо помню, изготовлен в Борханске; он у следователя Кожемякина. Но и другие четыре очень на него похожи, у них только окраска не та. Попросите Кожемякина открыть похожие сейфы своим ключом. Тут у меня одна мысль возникла. Если он хоть один чужой сейф откроет, значит, кое-что прояснится. Я, как провожу эксперта, сразу вам позвоню.

– Буду ждать. Большой привет Валентине Степановне.

– Спасибо, передам.

Хисматуллина нельзя было назвать добреньким, но всем работалось с ним хорошо, легко. Он зачастую не только понимал с полуслова, но и догадывался о невысказанном. Не сковывая ничью инициативу, он умело направлял ее, и ляпы у сотрудников случались крайне редко, обычно из-за стечения совсем уж непредвиденных обстоятельств. Не бывало промашек у Буграева, потому-то и доверяли ему, знали, что стоит он целой следственно-оперативной группы…


– Приедут? – спросила Ишечкина.

– Обязательно.

– А вы его арестуете?

– Кого?

– Ну как же, кого!.. – Глаза у нее округлились.

– Ты, коза, галопом в лес не несись! – строго предупредил Буграев, – Не наводи у волков панику! Ты не знаешь ни-че-го, ясно тебе? А то и без того теперь по селу всякие слухи ползут. Утром вон Буланкова примчалась: «Караул! В магазине все полки очистили!» Спроси, откуда такая информация. Ты только слово произнесешь невзначай, а из него, глядишь, целый спектакль состряпают. Лучше молчи почаще.

– Молчу, Кузьма Николаич.

– А я поехал.

Вышел на крыльцо, огляделся: красота-то какая! Солнце уж высоко забралось, припекает важно, освещает дали дальние, степь холмистую с гребешками колков, слепящим шаром а достопримечательной луже отражается. Разве можно подумать при виде такой красоты, такого простора, слегка только заслоняемого каменистым пригорком, что есть на свете нечестные люди и просто воры отпетые? А ведь вот есть! И один из них несколько часов тому назад стоял на этом крыльце, на этом вот самом месте.

Кузьма Николаевич достал папиросы и закурил. Он избегал сильных затяжек, а тут не рассчитал, затянулся поглубже, голова закружилась, он даже за перила схватился, а потом и присел на них. Вот так и ночью он сидел у себя на крыльце, а здесь, на этом крыльце, орудовал непрошеный гость. Разрезал печатку, достал заготовленные ключи…

Впрочем, это почти уже завершение хорошо продуманной, давно спланированной операции, один из заключительных эпизодов. А если попытаться представить картину в целом, все то, что произошло ночью? Попробуем.

И мысленно увидел, как ночью, в самую что ни на есть темную глухомань, на тракте со стороны Тищева появился велосипедист. Случайно он выбрал именно эту ночь или не случайно?

Не случайно.

Он знал день, когда приезжает инкассатор и забирает недельную выручку – порядок этот давно не изменялся. И он выжидал, чтобы канун этого дня совпал с новолунием, когда луна не появляется вообще. Возможно, он и сам звезды считает, но, скорее всего, заглянул в календарь, где новолуния, полнолуния и все промежуточные фазы расписаны наперед.

Далее, он выбрал межсезонье, когда с сеном, заготовкой кормов покончено, но уборка зерновых культур еще не начиналась. Это означает, что в хозяйствах нет горячки, тракт ночью пустует, а молоко в райцентр на молокозавод повезут утром. Только случайная машина может встретиться или нагнать, но свет фар далеко виден и можно вовремя укрыться: нырнуть в ближайший колок, скатиться в овражек, залечь в хлебах.

С учетом всего этого ночной гость наверняка высчитал среднюю скорость передвижения, она составила порядочную величину. И он наверняка выверил ее на практике, возможно, не один раз, поскольку без тренировочных пробегов сразу решиться на опасное дело весьма трудно. Кроме того, этот звездочет должен был получить представление о своих возможностях: к примеру, путь в один конец он мог проделать за расчетное время, но зато потратить много сил и при возвращении едва шевелить ногами, подвергнуться риску быть замеченным многими людьми, чего допустить было никак нельзя.

Он учел время появления в Шурале: около двух часов, когда засыпают завзятые полуночники.

Учел и то, что здесь, как правило, не держат собак на цепи, а ведь главным образом цепные кобели и поднимают лай при появлении чужого. Собаки же, бегающие свободно, кормятся милостью прохожих, им облаивать людей не резон.

И вот он, велосипедист, приближается к селу. Энергию тут сберегают, лампочки лишь на площади у сельсовета, у мастерских, на фермах и над крышей магазина. В магазине электронная сигнализация, ее необходимо нейтрализовать.

Но как? Что он о ней знает? Принцип ее работы известен только узкому кругу специалистов, не пойдешь ведь узнавать и нарываться на неприятность. Если, скажем, влезть на столб и оборвать провода, это делу поможет? Не факт, потому что в милиции такую возможность предусмотрели и подвели к своей электронике другие провода, о которых никому не известно. Это даже так и есть. Но тянуть свои провода из райцентра они не могли, это абсурд, и тут любая проверка начинается от подстанции. Обесточишь село, обезвредишь и электронику.

И все это тоже было обдумано заранее.

При въезде в село слева улица Октябрьская. На ней живет старший участковый инспектор Буграев. Всех, кто за последние тридцать пять лет покушался на магазин, он настиг и посадил на скамью подсудимых. И он, естественно, полагает, что у него ума палата. В округе он знает многих людей, а вот если человек был, работал всего ничего, затем взял расчет и выбыл, скажем, за пределы его участка или даже района? И случилось это не вчера, не месяц назад, а гораздо больше. Тогда при чем палата его ума? Ни при чем, потому что неизбежно сработает стереотип мышления: был да сплыл, былое быльем поросло, уехавшие обычно не возвращаются, чтобы украсть и снова уехать. Тут старик Буграев обязательно даст маху.

Можно заранее предсказать: он начнет искать вора возле себя. Ну, разумеется, на всякий случай его коллеги станут пристально вглядываться в автомобили на дорогах и у подозрительных лиц проверять документы на ближайших железнодорожных станциях и автовокзалах. А мы и не рядом, но и не так уж далеко. Мы – умные. Мы – хитрые. Мы – прагматики.

На старуху должна быть когда-нибудь проруха. Для чего даются молодость, ясные мозги? Чтобы дерзать, быть нестандартно изобретательным. У Буграева большой опыт, спору нет, но он работает по привычным схемам, как, например, тот же рядовой электрик или радиомастер.

Если электрика привести в цех и велеть искать причину остановки оборудования, какое-нибудь мелкое замыкание, обрыв, отход контактов, он без схемы электропитания будет три года возиться, ощупывая каждый сантиметр проводки, заглядывая в каждую распределительную коробку, а их сотни. Если он не совсем балда, то обязательно потребует чертежи и схемы, по ним определит наиболее уязвимые места.

У Буграева схемы правонарушений впечатались в мозг. При каждом новом случае он их быстренько перебирает, перетасовывает и находит нужное решение, поскольку перед ним действительно в той или иной степени стандартная ситуация. На нестандартном происшествии он обязательно споткнется и растянется.

Однако нельзя забывать и о том, что старые волки опасность чувствуют интуитивно. Что может Буграев считать для себя самой большой опасностью? Конечно же, не раскрыть преступление. Тогда он создает прецедент, и вся его слава сыщика меркнет. Тогда уже начнут громко говорить: мужику шестьдесят, на носу юбилей, пора, пожалуй, его по-тихому и на пенсию отправить. Одно дело завалил – плохо, а ну как начнет заваливать все подряд! А не вспомнить ли нам старую поговорку «от греха подальше»? И вспомнят.

Вот почему Буграев всегда на взводе. Он может почувствовать неладное и в самый неподходящий момент вмешаться.

И вот почему словно магнитом тянет на Октябрьскую. Убей, но хочется взглянуть, как и что у его дома, не горит ли свет, спит он или бдит. И руки сами поворачивают руль, ноги начинают быстрее крутить педали – проклятое место хочется миновать как можно быстрее.

Вихрем промчавшись мимо спящих домов, звездочет получил нужную информацию, успокоился и свернул в переулок. Когда в трансформаторной будке он тянул на себя рубильник, Буграев уже не спал: чутье действительно его не обмануло, быстрое и легкое шуршание шин начисто отогнало от него сон. Чутье не обмануло даже Валю, которая не раскрывает преступлений. Но именно она в свое время помогла тебе, Кузьма Буграев, обезвредить Ашика Асланова и с тех пор незримо и постоянно находится рядом с тобой во всех твоих передрягах. Чутье не обмануло тебя, капитан милиции, это ты его обманул: заблагодушествовал, успокоил себя возможной профилактикой, затеянной энергетиками, заглушил воспоминаниями – и уснул.

А звездочет прекрасно рассчитал и эту самую «профилактику». Когда энергетики выключают свет точно на рубеже часов, они тем самым как бы извещают: это мы, не волнуйтесь, скоро опять включим. Если же свет гаснет в другое время, это, знай, неисправность, авария.

И он, участковый, попался на эту удочку, тут стереотип мышления сработал безотказно. А стоило только набрать дежурную часть райотдела милиции и спросить, что там со светом, как тут же выяснилось бы – со светом все нормально, а ты, старший участковый, седлай машину и объезжай свои «горячие» или там «болевые» точки.

Чтобы беспрепятственно передвигаться по магазину, ничего лишнего не тронуть, не зацепить, чтобы найти в подсобке, где нет окон, сейф, а затем отыскать авоську, звездочет обязательно должен был время от времени включать фонарик. Это тоже был риск, но грабителю уже ничего другого не оставалось: начав действовать, он поставил себя вне закона и шел до конца. Ключи растяпы Ишечкиной, удачно им скопированные, давали ему возможность делать свое поганое дело быстро и решительно.

Но это дверные ключи. С ключом от сейфа что-то неясное. Если такой сложный ключ пытаться делать самому, его постоянно нужно примеривать к замку. Если отдавать в чужие руки, а это руки большого мастера, необходимо объяснять, что да как, да почему. Мастер ведь сразу поймет, от чего этот ключ, тогда либо брать его в долю, либо сразу откупаться большим кушем. И все равно – в любом случае – это уже так называемая засветка, а этот грабитель крайне осторожен. Поневоле приходит на ум: он пользовался стандартным ключом, только где раздобыл? Под конец нервишки у него сдали, это точно. Уходя, оборвал провод телефона. Зачем? Вспомнил: несмотря на всю осторожность и аккуратность, печатку-то пломбировочную разрезал поневоле, а этого уже достаточно, чтобы Ишечкина, не заходя в магазин, подняла панику. Вот примчится к магазину участковый, вот войдут они с продавцом внутрь, откроют сейф, обнаружат пропажу. Куда сразу бросится Буграев? К телефону. Значит, обрываем провод, выигрываем какое-то время, уходим подальше, «ложимся на дно».

Один провод заставляет вспомнить о другом. Не зная устройства и принципа действия милицейской сигнализации, он задает себе вопрос: а вдруг, когда я включу свет, она и рявкнет, вдруг она рассчитана именно на тот финт, который применил он! Звуковой рожок он высмотрел раньше, теперь надо найти к нему подводку и обрезать ее – тогда можно отступать смело. Находит и режет.

Ну, теперь на выход. С вещами. Кстати, может произойти случайная встреча с кем-нибудь из жителей села, те же Калмыковы могут выглянуть, а у старого Калмыкова память острее бритвы, опознает в темноте. Тогда лучше сейчас надеть одну из темных ветровок и поднять капюшон – пусть теперь попробуют узнать!

И этот фокус тоже удался. Вера Замилова наверняка видела звездочета, когда он жил в Шурале, своими молодыми глазами разглядела капюшон, а вот опознать человека не смогла. В колпаке, говорит… Ну, а далеко ли он умчал на своем велосипеде? Далеко не мог, даже если он мастер спорта. Потому что ему нельзя крутить педали днем, он знает, что его с утра будут искать, так вот с утра необходимо быть в надежном убежище. Его он имеет, из него он и выползал, чтобы делать свои велопробеги. И в убежище необходимо вернуться пораньше: чем меньше его будут видеть, тем лучше, а еще лучше, если не увидит никто.

Вероятно, он долго колебался, возвращаться ему к трансформаторной будке или нет. Коли дело сделано, стоит ли тратить драгоценное время на включение рубильника? Но подумав, решил тратить. Потому что до первой дойки оставалось времени с гулькин нос, а уж доярки обязательно поднимут тревогу. Ну, а у Буграева телефон исправен: за считанные минуты разобравшись в ситуации, он начнет звонить во все. стороны, чтобы ему, звездочету, перерезали все пути. Поэтому в будку – и рубильник от себя!

Лампочка над крышей магазина горит? Горит.

Привет Шишкину!


На беду, как в аптеке…

Кузьма Николаевич провел ладонью по лицу, как бы стирая горькую думу: ну и облапошили! – потом вздохнул и сбросил неподвижность, в которой пребывал. Сбежал с крыльца, приблизился к ребятишкам, позвал Митю.

– Со мной хочешь поездить? – спросил.

– Хочу, – обрадовался мальчуган.

– Пошли.

Машина хотя и стояла в тени, душно в ней было, словно в парилке. Прохладно стало лишь тогда, когда резво тронулись с опущенными стеклами. Свернули на самую длинную, Красноармейскую, улицу и помчали к площади, в центре которой высился мемориальный комплекс в честь погибших на войне односельчан, где на клумбах всегда в летнее время пестрели цветы, а осенью полыхали рябины.

По периметру площади располагались двухэтажная контора совхоза, клуб, сельсовет и рабочая столовая, за которой сразу высились корпуса ремонтных мастерских и крытый машинный двор. У въезда в село со стороны райцентра была еще одна столовая; чтобы отличить от рабочей, ее именовали кафе. Относилось «кафе» уже к районному общепиту, село ему было не указ, здесь в буфете приторговывали спиртным, вот почему время от времени тут случались ссоры и драки. А однажды…

Б-бах-х!

Из переулка справа донесся сильный хлопок. Кузьма Николаевич успел лишь притормозить да подрулить к тротуару, как через улицу пронеслась стайка ребятишек и с быстротой непостижимой исчезла, рассыпавшись по дворам и закоулкам на противоположной стороне.

– Как считаешь, чья эта шкода? – спросил Кузьма Николаевич Митю, открывая дверцу.

– Я не считаю, – опасливо ответил тот, глядя на Буграева снизу вверх.

– А говорил утром, будто знаешь Генку и Николку. Это ведь они промчались впереди своей разбойной команды. Все вы, оказывается, заодно.

Из переулка выбежала женщина средних лет с растрепанными темными волосами, горящими черными глазами и бледным лицом, кинулась к Буграеву и сразу же пронзительно закричала, что в окно ей бросили гранату, дом чуть не разнесли в щепы, а он, участковый, совсем распустил бандитов – они не только грабят магазины, но и на жизнь людей то и дело покушаются.

– А, это ты, Гартушенко, – вставил Кузьма Николаевич, когда женщина переводила дух.

– Я Мильчаковская! – завопила женщина и даже ногой топнула.

– А, это ты, Мильчаковская, – покладисто произнес Буграев, заглядывая между тем в переулок.

Над палисадником второго от края дома висел голубоватый туман – след от взрыва петарды. Однако все окна в доме были-закрыты, как и предполагал Кузьма Николаевич: Гартушенко-Мильчаковская в жизни своей никого так не боялась, как жуликов, поэтому даже форточку, затянутую марлей, открывала лишь время от времени.

– Как же она в дом-то попала, граната? – произнес участковый, словно рассуждая сам с собой.

К дому «пострадавшей» сходились соседи, хозяйка продолжала распространяться насчет бездействия милиции в борьбе с терроризмом.

– Уймись, Елена, – посоветовал подошедший старичок с палочкой, видевший удравших «террористов». – Кузьма одного поймал, в машине сидит.

Собравшиеся кинулись к машине, но Буграев, опередив всех, схватился за руль и дал газ.

Держа Митю за руку, поднялся на второй этаж конторы и зашел к главному инженеру совхоза.

– О-о! – протянул хозяин, молодой мужчина, вставая с кресла. – Как-кие гости пожаловали! Чем же мы обязаны, а?

У него были свежеотрощенные усики, разделенные как раз по ложбинке на верхней губе, очень, говорят, модные, и мужчина постоянно приглаживал их указательным пальцем.

– Хотелось бы мне знать, у кого хранится ключ от подстанции, – сказал Кузьма Николаевич.

– А их у нас два, – ответил главный инженер. – Один постоянно у меня, другой у электрика. Но сейчас оба тут: Митин папаша выехал в отделение. А у нас порядок: отлучаешься – оставь ключ.

– Ну и прекрасно. Можно на них взглянуть?

– Да сколько угодно. – Хозяин кабинета открыл ящичек на стене вроде аптечки, достал узкий и длинный ключ, протянул участковому: – Пожалуйста, Кузьма Николаевич.

– Тэ-эк! – произнес Буграев. – Ну, а дубликат?

– Да зачем он вам? – удивился главный инженер. – Они совершенно одинаковые.

– Ну, а вдруг он случайно затерялся?

– Посмотрим. – Руководитель совхозных механизаторов выдвинул один из ящиков стола и достал второй такой же ключ. – Цел, как видите.

– Вот оно как! – озадаченно вымолвил участковый. – Странно! Он полагал, что второго ключа здесь нет, и призадумался.

В углу кабинета стоял аквариум с подсветкой, и Митя отошел к нему: не рыбок рассматривать – он их уже видел, – а гадать, почему из трубочки на дне непрерывно выскакивают пузырьки воздуха.

– Ну, а если бы вам понадобился третий? – спросил Буграев. – Где его взять?

– А вот третий, Кузьма Николаевич, уже точно лишний. Мы и второй велим сдавать, если электрик отлучается, потому, чтобы он его ненароком не потерял. У нас в селе вообще все знают, а юный народ прекрасно знает, где ключи от замка на трансформаторной будке. И знает, что без ключа этот замок не открыть, разве что перепилить дужку. Если же детвора случайно найдет утерянный ключ, у нас тут у всех могут быть большие неприятности. Сами понимаете: чем больше ключей, тем большая вероятность утерять один из них. Потому у нас и порядок строгий.

– Разумно, – похвалил Буграев. – И все-таки: один каким-то образом утерян, второй необходим, как быть?

– Что ж, попросили бы Короткова…

– Слесаря?

– Его самого.

– А нельзя ли его позвать на минутку?

– О чем речь!


Главный инженер позвонил в мастерские, через минуту в кабинет ввалился небритый мужчина лет пятидесяти с глубокими продольными морщинами на щеках; он был в замасленной робе и все время вытирал руки куском мешковины.

– Звали? – спросил хрипловато.

– Звал, звал, Виктор… – Главный инженер запнулся. – Прости, по отцу не помню.

– Ничего, отца и я не помню, – ответил снисходительно вошедший. – А у нас в детдоме, когда не знали родителя, всем лепили «Иванович». Так об чем речь?

Буграев и главный инженер, который только что произнес эту же фразу, рассмеялись, а слесарь заулыбался, попеременно поглядывая на обоих.

– Взгляни, Виктор Иванович, на эти ключи. Раньше их видел?

– Один из них видел. Выходит, нашли и второй.

– Как – нашли?! – аж подскочил хозяин кабинета и схватился за верхнюю губу всей ладонью. – Да мы их и не теряли!

– Вы, может, и нет, а этот ваш электрик… ну, который до Замилова был. – Он наморщил лоб. – Юрка, Юрка Носков!..

– Так! – поощрил участковый. – И что же он?

– Сбрехал, значит, что потерял. Сделай, говорит, дубликат, а то где-то скользнул, кувырнулся в снег, там и ключ оставил, до лета не сыщешь.

– Тогда, Виктор Иванович, посмотри внимательно: может, один из них твой?

– Хы-ы! – засмеялся слесарь. – Товарищ начальник! Если я свой с первого взгляда не отличу, то грош мне цена в базарный день. Вы мальчику, – он кивнул на Митю, – один раз по-хорошему объясните, и он тоже начнет отличать штамповку от ручной работы.

– А ты мне объясни, Виктор Иванович, – сказал Буграев.

– Тут и объяснять нечего. На обоих головках выпуклые ромбики, в них буквы: заводская марка. Ромбики я могу выбить и буквы тоже, хотя это волынка. Но сделать их выпуклыми я никак не могу, это только пресс может сделать. А у нас такого нет.

– Спасибо, Виктор Иванович, – поблагодарил Буграев. – Теперь как в аптеке. И если не секрет, за сколько выручили этого… Носкова, что ли?

– Его, его. Ну, а секрет… Хы-ы! – Он развел руками, в одной была зажата мешковина. – Не военная тайна. У меня одна такса – бутылка.

– А ты, Виктор Иванович, документ о нетрудовых доходах внимательно читал? – спросил главный инженер. – Под статью не подпадаешь?

– Дураков нет, – с достоинством ответил слесарь. – У меня в сарае верстак не хуже оборудован, чем в мастерских. И делаю только в свободное время. Но это тру-уд! А вот деньгами не беру, хоть вместе с участковым приходите и обыскивайте. И даже бутылку с заказчиком напару выпиваю, при этом разоряюсь на закуску. Конечно, если он другую поставит от радости, возражать не стану. Но какие уж тут нетрудовые доходы?!

И он скромно потупился, продолжая вытирать руки мешковиной.

– Ладно, – обронил Кузьма Николаевич, – разберемся, уясним. А теперь пора, пойдем, Дмитрий.


Выйдя от главного инженера, спустились вниз и прошли в самый конец коридора, где на одной из дверей была прикреплена табличка с надписью «Инспектор отдела кадров Калмыков Н.П.»

– А-а! – воскликнул при виде участкового и мальчика сухонький старичок с белыми волосами, сидевший напротив двери за массивным столом, когда-то покрытым зеленым сукном; теперь сильно поблекнувшее сукно осталось лишь по углам, но старик не давал сдирать его окончательно. – Кого я вижу, сам не рад.

– Наше вам с кисточкой! – отвечал Буграев, а Митя тихо произнес «здравствуйте».

– Как же, как же! – продолжал ликовать старичок. – Записной и бессменный чемпион всех сабантуев! Атлант, небеса подпирающий!

– А сами-то, Николай Петрович! Богатырь. Илья Муромец.

– Ага, только не из Мурома. Так каким ветром?.. Или, как говорят за границей, чем обязан, за что удостоен столь приятного свидания?

Буграев всегда помнил Калмыкова взрослым, в селе даже стали забывать, сколько ему лет. В разные времена был он в Шурале избачом, кладовщиком, в коммуне, председателем колхоза, уполномоченным различных районных организаций; отказавшись оформлять пенсию, долго работал в совхозе бухгалтером, но последние лет десять прочно занимал нынешнее свое кресло. Никто не помнил старика больным, ноющим, охающим, никто не видел его пьющим. Говорили, будто на своей свадьбе, еще до Октябрьской революции, он выпил полбокала шампанского; слух этот был непроверенный, поскольку свадьбу тоже ведь никто не помнил, но упорно передавался из поколения в поколение.

Лицо старика не застыло, не сделалось маской, оно было подвижным, живым, глаза также не утратили живого блеска, смотрели проницательно, и, похоже, он знал, каким именно ветром занесло к нему капитана милиции.

– За помощью к вам, Николай Петрович, – принимая смиренный вид, отвечал Буграев.

– Ну, ну? – заерзал старик от нетерпения. – Рады помочь.

– Хотелось бы кое-что уточнить насчет бывшего электрика.

– Которого? Их было много.

– Меня интересует тот, что был до Замилова.

– Носков Юрий Николаевич, – мгновенно отозвался старик. – Двадцать шесть лет. Русский. Образование средне-техническое. Не был, не состоял, не участвовал, не имеет.

– М-да, – произнес Кузьма Николаевич и закрыл рот. – А по поводу комсомола вы его не расспрашивали?

– Как же, как же! Обязательно расспрашивал. Выбыл, говорит, механически.

– В двадцать-то шесть лет?

– Еще и раньше. Он часто переезжает с места на место. Однажды где-то не снялся с учета, дальше где-то не пошел становиться на учет, ну, а там, по прошествии, так сказать, времени…

– Понятно. Отчего же он часто переезжает, а, Николай Петрович?

– Вероятно, зуд в ногах. История знает немало великих путешественников. Спросите, зачем Язону понадобилось золотое руно? Чего ему не сиделось у себя за лесами, за морями? Вот и Носков, как Одиссей из эстрадной песенки, без жены, без детей…

– Тот, Николай Петрович, от жены, от детей.

– Ну, может, и наш странник от них же бегает. Хотя уверяет, что у него невеста.

– Фотокарточка его у вас не сохранилась?

– Куда ж ей деться? – Калмыков порылся в своих папках, достал и передал Буграеву листок по учету кадров, выполненный типографским способом, с приклеенной в уголке фотокарточкой. – Вот он, красавец.

С фотокарточки на Кузьму Николаевича смотрел Юрий Николаевич, смотрел прямо, смело, решительно. Действительно, парень симпатичный. Чернобровый и черноволосый, но со светлыми, должно быть, серыми или светло-голубыми глазами. Он был в пиджаке, белой рубашке и при галстуке.

– Снимку соответствует? – спросил участковый.

– И да, и нет. В жизни он… как бы это выразиться?… обаятельней. Если у Дон-Жуана была такая же внешность, то удивляться нечему.

– Откуда он к нам прибыл?

– Из Омской области.

– А до?..

– Работал в Новосибирской. И все время в совхозах, и все время электриком. В этом он почти постоянен. Почти, потому как в Омской области перед совхозом немного поработал в районном центре, в системе коммунального хозяйства.

– Однако память у вас, Николай Петрович! Зачем нам какая-то эвээм, которая перегореть может!

– Напрасно льстите, молодой человек! Запоминать – одно, а вычислять, сравнивать варианты и мигом выдавать пра-виль-ный результат – это другое. – Он махнул рукой – узкой, коричневого цвета. – Вам, насколько я понимаю в криминалистике, хотелось бы кое-что записать. Тогда давайте, диктую…

И наизусть продиктовал весь послужной список обаятельного парня двадцати шести лет, чью трудовую книжку просматривал со вниманием всего лишь раз – при зачислении на работу.

Входя к Калмыкову вслед за Буграевым, Митя прикрыл дверь неплотно, она отошла на треть; когда взрослые заговорили, мальчику стало скучно, он шагнул в просвет, помаячил в нем, усыпил бдительность, даже и в коридоре еще постоял на виду, а затем исчез и о нем как-то не вспомнили, не встревожились. А он вышел на улицу.

День разыгрался на славу.

На небе хотя и клубились белые облака, но они обходили солнце, давая ему светить и греть вовсю; жару смягчал легкий ветерок; на газонах перед входом в контору пахли трава и цветы; в кронах деревьев возились птицы, в пыли возле красного «Москвича» азартно, будто наперегонки, купались воробьи; у стены слева от входа грелась в лучах небольшая зеленая ящерка.

Митя шагнул к ней с низкого бетонного крылечка, ящерка мигом напряглась, а когда мальчик тихонько подкрался и стал приседать, ящерка в мгновение ока юркнула в неровную трещину метровой, примерно, высоты.

Мальчик, однако же, давно и хорошо знал: ящерки среди мелкой живности – гении. Они не просто сообразительны, они способны к игре. Вот и эта показала мордочку, повернула ею туда-сюда, выползла на прежнее место, но смотрела прямо на Митю маленькими, крошечными и тем не менее очень выразительными черными глазенками. Митя шевельнулся – ящерка у щели.

Мальчик пошарил взглядом вокруг, нашел прутик, поднял его и кончиком почти дотронулся до ящерки, но тут она стрельнула в щель и показалась затем уже в полуметре от земли. Так у них и пошло: Митя пытался ее тронуть, она скрывалась и каждый раз появлялась в новом месте, а сам мальчик подвигался к щели все ближе и ближе; вот прутик брошен, стремительный выпад – и ящерка под ладошкой. Крайне осторожно приподнимая ладонь, он взял ее пониже шейки; она свивалась чуть ли не кольцами, пытаясь вырваться, но куда там!

А он и не хотел ей зла, просто какой-то инстинкт приказал ему: поймай – и все тут. Она утомилась, перестала извиваться, он посадил ее на ладонь и опустил до самой земли. Ящерка раздула бока возле передних лапок и сползла с ладошки. Потом она повернула и одновременно приподняла головку, и такой укор был в ее глазенках, ну просто читалось без всякого труда: «Эх ты! И это игра называется, да? Да это просто свинство! Кто ж так делает, а?»

Митя вздохнул, а она совсем неторопливо шмыгнула в щель и больше не показывалась.

– Ох, ты тут? – воскликнул Кузьма Николаевич, появляясь на крыльце. – Кого там высматриваешь?

Митя вздохнул еще раз, поднялся с корточек и ничего не ответил. Успокоенный Буграев шагнул к машине, затем подумал и пробормотал: «Нет, пускай стоит, сейчас она в тени очутится…» Он позвал мальчика, взял за руку, и они пошли через площадь, огибая мемориал.

Возле газона, где трава была Мите по пояс, он вдруг замер, остановился и Кузьма Николаевич.

– Что? – спросил он вполголоса, но Митя только посмотрел на него и приложил палец к губам.

– Слышите? – вдруг почему-то шёпотом спросил он. Буграев пожал плечами. Что было слышать? Трещали кузнечики, множество кузнечиков; трескотня их, пиликанье сливались, создавая шумовой фон, своеобразную звуковую стенку, в которой щель найти, по мнению участкового, было совершенно невозможно.

Митя высвободил руку, сделал шаг в сторону, поближе к траве, затем полшага вперед, стремительно нагнулся, сунув руку в траву, и Кузьма Николаевич мог поклясться, что смотрел при этом Митя вовсе не на свою руку, а вообще в сторону, на ноги своего спутника. Когда же он встал и осторожно разжал пальцы, в руке у него был большой кузнец-молодец, которых на Урале издавна называют кобылками.

Кузьма Николаевич так и опешил.

Вот эт-то слушок у мальчика!

– У вас магнитофон есть? – спросил он Митю, погодя.

Тот помотал головой, еще немножко поразглядывал добычу, затем высоко подбросил ее; расправившись, блеснули серебром крылья, и кобылка опустилась далеко, через проход к мемориалу, на другом газоне.

– У нас телевизор есть, – сказал Митя, беря Буграева за руку.

– Это хорошо, но магнитофон тебе тоже не мешало бы…

– А зачем?

Теперь не ответил Буграев; он не знал, как объяснить ребенку то, что ему хотелось, что пришло на ум, когда обнаружилась редкая Митина способность – ловить насекомых по слуху.

Все еще не придя в себя от удивления, он так и вошел в длинное одноэтажное здание сельсовета, над которым развевался красный флаг с синей полоской у флагштока и где находилась, как сам он говорил, его резиденция.


Состояла резиденция из двух больших комнат: в первой размещался штаб охраны общественного порядка, в другой, смежной, кабинет Кузьмы Николаевича. Тут вся мебель была заставлена кубками и другими разного рода спортивными трофеями, стены завешаны вымпелами, дипломами и грамотами.

Но они еще не дошли до кабинета, когда встретили в коридоре Ганелина, тот попросил Буграева заглянуть: есть дело.

– У меня оно тоже есть, – ответил Кузьма Николаевич. – Зайду, как освобожусь.

– Поскорей можно? Одним махом?

– Постараюсь. Возьми тогда Дмитрия Борисовича, забавь.

– Пойдем, Дмитрий Борисыч. – Ганелин взял мальчика за руку. – Так с утра и ползаешь по следам вместе с дедом Кузьмой? Этак ты, друг мой, скоро Шерлоком заделаешься. Знаешь, кто такой Шерлок Холмс этот?

– Знаю, по телевизору показывали.

– И то правда. А я в классе пятом или шестом учился, когда в первый раз об этом Шерлоке прочитал. Теперь, видишь, читать не обязательно. Можно даже не уметь читать, а все и обо всех знать. Знай, друг ты мой, гляди в ящик, а уж там покажут и про то, что было написано, и про то, что еще только пишется, и даже про то, что никогда написано не будет. Давай, заходи ко мне, будь гостем.

А Кузьма Николаевич через комнату штаба, днем пустующую, прошел в кабинет, сел и позвонил начальнику райотдела милиции.

– Жду, жду вас, Кузьма Николаевич, – сказал Хисматуллин. – У нас такие вот новости: Кожемякин обошел с ключом всех, у кого стоят похожие сейфы, и все до одного открыл. Как вам нравится?

– Это-то я и подозревал, Ильдус Нигаматович. Только подозревать начал сегодня с утра. А до этого, как и все, поди-ко, думал, что ключи разные. У нас ведь ключи стараются побыстрей запрятать от посторонних глаз, вот и не доходило, что все они одинаковы.

– Так и есть. Мы тут с вопросами к хозяйственникам, они отвечают: конечно, знали, удивляемся, мол, как вы этого не знали. Сейфы закуплены бог знает когда, еще, дескать, старшина Юзеев распоряжался. И ничего с тех пор не случилось, ящики служат исправно и будут служить еще хоть тысячу лет, они железные.

– Правы, конечно, что им сделается?

– Ну, а я поручил Кожемякину связаться с Борханском, благо недалеко, и узнать, как они там изготавливаются, эти шкафчики. Связался он и выяснил: завод металлоизделий – самое старинное предприятие в городе, чуть ли не демидовское. Последовательно реконструируется, и цех, выпускающий сейфы, накануне закрытия. Технологическая линия древняя, прессы без съемных шаблонов, штампуют только один вид деталей. Вот из них и собирают замки. Когда-то шкафчики расходились широко, теперь в пределах нашего региона. И все, понятно, близнецы.

– Ясно. Стоит жулику завладеть одним ключом…

– Вот именно.

– В таком случае можно предположить: человек, побывавший ночью в магазине, курсирует в пределах региона и открывает те сейфы, в которых могут быть деньги и ценности.

– Не исключено.

– Тогда у меня, Ильдус Нигаматович, большая просьба.

– Внимательно слушаю.

– Необходимо запросить омских товарищей, чтобы не позднее завтрашнего утра они собрали информацию… – И Буграев изложил свою версию по поводу кражи.

– Ох и рискую я, – вздохнул Хисматуллин. – Не подведете? А то и нам пора включаться… Появятся новости, позвоню сам. Где вам удобнее ждать: в сельсовете или дома?

– В резиденции.

– Добро. От нас товарищи выехали, уже, наверно, к Шурале подъезжают, встречайте.


В кабинете у Ганелина он застал пожилую женщину в аккуратно отглаженном длинном платье с пояском, в белой шляпке на когда-то темных, а теперь наполовину седых косах, туго закрученных в узел на затылке. При виде Буграева она искательно и в то же время страдальчески улыбнулась; у Кузьмы Николаевича от таких улыбок сердце обрывалось: ни за войну, ни за тридцать пять лет работы в милиции он не смог, не сумел научиться спокойно видеть такие улыбки.


Женщина приподнялась со стула, но он бросился к ней и начал усаживать, приговаривая:

– Сидите, сидите, ради бога, Леонтина Стефановна! Перед ним была предшественница Татьяны Ишечкиной.

В молодости у нее не заладилась личная жизнь, она приехала в Шуралу из большого города и работала продавцом до пенсии. Как работала? Вечно конфликтовала со своим руководством, кочевала из дома в дом, снимая комнаты, а когда вышла на пенсию, оказалось, все ею нажитое умещалось в двух чемоданах, в том числе и постельное белье.

Село хотя и расширялось, но росли в домах и семьи, жить Леонтине Стефановне становилось негде, разве что в совхозном общежитии, где жили только холостяки да шабашники – шум, гам и мат-перемат. От Гартушенко сбежал муж, и Леонтина Стефановна сняла у нее комнатушку. Казалось, две женщины, у которых к тому же не сложилась судьба, найдут общий язык. Не тут-то было. От общения с хозяйкой у квартирантки лишь обострялись недуги, и вот уже лет пять она обращалась в сельсовет с просьбой помочь в подыскании жилья – тихого, спокойного уголка.

Председатель сельсовета Егор Ганелин только руками разводил. Ничего не мог поделать и Буграев. Уголки-то были, но хозяева могли сдать их либо на год – на два, либо только на зиму, поскольку летом приезжали отдыхать родственники, их надо было размещать вместе с детьми. Это означало, что в перспективе Леонтины Стефановны была все та же кочевая жизнь, а это ее, конечно же, не устраивало.

Сам сельсовет ничего не строил и не имел никакого жилья. До самого последнего времени он был зажат, стиснут бог знает какой давности постановлениями, положениями, инструкциями, располагал мизерными средствами, но даже их имел право тратить на канцелярские скрепки, отчитываясь за это по всей строгости. Ни о каком жилье даже и речь не заходила.


Между тем в свое время от общежития глухой стеной отделили помещение, которое тоже перегородили; получились уютная комнатка и прихожая. В прихожей сложили печь, поставили умывальник, прорубили отдельный вход и, огородив небольшой участок, сделали необходимые удобства. Когда в совхоз из района или области приезжал по делам гость – или гости, – «флигелек» оживал. Под вечерок сюда заглядывало совхозное руководство, сюда доставлялся ужин, здесь под коньячок и водочку решались дела сугубо производственного плана.

«Флигелек» этот далеко прославился, о нем хорошо знали и в областном центре, сюда оформляли командировки в качестве поощрения, но когда началась решительная борьба за трезвость, в помещении сделалось пусто. Оказалось, ездить сюда из областного центра далеко, бензин лимитирован, добираться на перекладных кое-кому не позволяет возраст, радикулит, аллергия и острые респираторные заболевания.

Ганелин вздыхал и говорил Буграеву:

– Черт побери, друг ты мой, оттяпать бы «флигелек» для Леонтины – и дело решено одним махом, и у всех душа на месте! А?

Кузьма Николаевич сердито отвечал:

– Оттяпай. Кто тебе не дает?

– Как это кто? Хозяин. Совхоз.

– А кто тут Советская власть? На чьей земле совхоз, общежитие, «флигелек» этот? Власть – ты, вот и действуй решительно!

– «Решительно-о»! – пародировал Ганелин. – Будто не знаешь, что у меня власть формальная, а у директора совхоза реальная. Как что, так к нему. За каждой мелочью, за любым пустяком. Вот и попробуй тут быть решительным! Это тебе с Монгушем можно разговаривать на равных, ты от него никак не зависишь. Поговори с ним как депутат.

– Да ты странный человек, Егор! Я депутат, а ты предисполкома. У кого ж из нас должностной-то вес больше?

– Опять ты за свое, друг мой! Толкуешь тебе, толкуешь…

В общем дело с «флигельком» не продвигалось ни на шаг.

Директор же совхоза Монгуш имел весомый авторитет как у подчиненных, так и у своего начальства, в совете районного агропромышленного объединения с его мнением очень и очень считались.

Ну, а пожилая женщина сидит вот на стуле, и видно по ее лицу, что край пришел.

– Леонтина Стефановна, – обратился к ней Кузьма Николаевич, – вам не трудно будет прийти сюда еще раз часа в четыре?

– Конечно, конечно, – торопливо проговорила она, – мне не трудно.

– Я только что из конторы и знаю: Монгуша нет, он уехал в третье отделение, с ним вон и отец Мити. Будут здесь часа в четыре… Да, а «граната» не при вас разорвалась?

– Какая граната?! – перепугалась Леонтина Стефановна. – Чья?

– В палисаднике у Гартушенко?

– Я не была. А она не пострадала?

– Нет, нет, не волнуйтесь. Только лучше и домой пока не ходите. Побудьте в библиотеке, а потом прямо сюда.

Усадив Митю в машину, Кузьма Николаевич сказал: – Пора тебе и пообедать, Дмитрий Борисович. Побудешь с бабой Валей, а я с делами управлюсь и подъеду. Идет?

Дома он передал мальчика Валентине Степановне, которая обрадовалась Мите, будто родному, сам поехал к магазину. На середине улицы ни от следа велосипеда, ни от утренних следов его «Москвича» ничего уже не осталось: и заездили, и затоптали, и сами частью осыпались. До самого магазина Кузьма Николаевич не мог отделаться от призрака Леонтины с ее душу переворачивающей улыбкой. И вот в душе-то его накапливалось и накапливалось глухое раздражение, едва ли не злость. Против чего, кого? – он как-то не хотел давать себе в этом отчета.


Тут Гартушенко вспомнилась, ухватился за нее.

Да, черт побери, хлебнула Леонтина горюшка с одной лишь Гартушенко! Елена всегда отличалась вздорным характером, а с тех пор, как сбежал муж, делалась все крикливей, язвительней даже в самом простом, обыденном разговоре, когда выступала она сама и никто ее не задевал ни словом, ни намеком. И все более одолевала ее скупость, разъедала жадность, переходящая в форменное скопидомство.

Нет, она не тащила в дом по примеру известного Плюшкина подобранные на улице тряпки и гвозди, у нее были свои «вывихи». Например, квартирантке она велела готовить еду отдельно и с точностью арифмометра высчитывала, сколько та израсходовала воды, принесенной ею из колодца, сколько извела дровишек, сколько взяла у нее щепоток соли, – и в том же роде.

По вечерам она не давала Леонтине Стефановне зажигать свет в ее комнате, поскольку счетчик был один на весь дом, и она боялась обсчитаться, то и дело сличая его показания; гораздо легче было усадить Леонтину в кухне с ее книгами, самой тут же заниматься делами, а потом нагоревшую сумму делить надвое. Целыми днями она могла ходить и гадать, за что еще можно взять с квартирантки «пеню», а с соседей проценты за те или иные незначительные в общем-то должки. Да не прямо, не в лоб проценты – для этого она была достаточно осторожна, а каким-то окольным путем.

Вот едет соседка в город, без покупок, ясное дело, не вернется, приходит к Гартушенко и говорит: «Елена, у тебя сумка вместительная, дай, привезу в сохранности». Сумка действительно для таких поездок удобная, Елена дает и наказывает: «В кондитерском у вокзала всегда воздушная кукуруза продается. Купи мне пакетика три, она не утянет, легкая». Легкая-то она легкая, да объемная, чтобы не заполнять сумку, приходится ее в отдельную авоську класть. Приносит потом соседка и сумку, и лакомство, Елена берет то и другое, говорит: «Спасибо, теперь и в другой раз, как поедешь, забегай». И все. Полный расчет.

Но коронным ее номером была упорная и, главное, безнадежная борьба за отмену выплаты бракоразводной пошлины. Сбежавший от супруги гражданин Гартушенко на развод подавал трижды, Елена категорически возражала. В третий раз закон был уже на стороне супруга, и суд в полном соответствии с ним расторгнул брак. При этом суд постановил: бывший супруг обязан уплатить в целях покрытия судебных издержек пятьдесят рублей, а бывшая супруга – пятнадцать.

– Нет! – топнула ногой Елена. – Ни за что! Кто подавал на развод, тот пусть и платит.

Это была месть суду и гражданину Гартушенко.

Вместе с тем носить отныне ненавистную фамилию она больше не желала, принялась хлопотать о возвращении девичьей, пришла консультироваться к участковому, Кузьма Николаевич ей объяснил: надо обязательно уплатить эти пятнадцать рублей, тогда в паспорте поставят штамп о разводе – и получай свою фамилию Мильчаковская.

– Ага! – вскричала Елена. – И ты с ними заодно?

– С кем?

– Не притворяйся, сам знаешь!

Выйдя из калитки на улицу, встретила Буланкову и поведала ей, что на свете все мужики – сволочи.

После этого была она в загсе, в райотделе милиции, ходила в юридическую консультацию – везде, словно сговорившись, толковали ей одно и то же. Тогда она принялась писать жалобы, но при этом всегда подписывалась «Мильчаковская»; года через три даже в высоких инстанциях столицы узнали, что есть в Зауралье село Шурала и в нем проживает женщина, которая сама уже не знает, Мильчаковская она или Гартушенко.


Сотрудники райотдела и Кузьма Николаевич подъехали к магазину с разных сторон почти одновременно. Эксперт и специалист по электронике были не то чтобы сильно похожи друг на друга, однако имели и немалое сходство: круглолицые, грузноватые с одинаковым зачесом волос от уха до уха.

– Да, в сигнализации он не сечет, – говорил между делом электронщик, восстанавливая проводку. – Не знает, сукин сын, как она поведет себя после принудительного обесточивания, потому и обрезал проводку у рожка.

Что ж, для нас это не новость, мы и сами так думали.

– Есть что-нибудь? – спросил Кузьма Николаевич, оборачиваясь к эксперту, исследующему сейф.

– Ни шиша, – был ответ. – По правде сказать, я в подобных делах мало встречаю дилетантов, кругом одни профессионалы. Все теперь начитались, насмотрелись детективов, любого третьего школьника можно в эксперты приглашать. Замки открыты ключами, нигде ни царапины, ни отпечатка. К мастике он тоже сумел не прикоснуться, разрезал – и только. На полу, как я полагаю, могут быть только ваши, Кузьма Николаевич, следы, продавца и понятых: он наверняка снял обувь еще у крыльца и вошел сюда в носках.

– Ну, и какое все-таки ваше мнение: новичок это или профессионал?

– Для новичка больно предусмотрителен, очень осторожен. Тут, я думаю, будет игра умов. Он свой ход сделал, вам отвечать, а кто кому мат поставит… – Пожал плечами. – Будем надеяться, вы, Кузьма Николаевич. Как всегда.

– Надейтесь, надейтесь, – проворчал Буграев, записывая что-то в свою ученическую тетрадь. – А я в свою очередь надеюсь, что следы мы сегодня увидим – в трансформаторной будке.

– Уверены? – с сомнением спросили оба специалиста.

– Процентов на пятьдесят. Главный совхозный инженер говорит: по его разумению, в будке на цементном полу должен быть порядочный слой пыли. Сколько бы он из-за нее электриков ни гонял, она не исчезает. Так вот, последние недели в подстанцию никто не заходил: Замилов по отделениям мотается, ревизует хозяйство. Тогда чьи должны быть свежие следы, как думаете? Конечно, если он их только не замел.

– Вот именно, – подтвердил эксперт. – Уж очень он все продумал заранее, все возможное предусмотрел.

– Давайте и мы прикинем, – предложил Буграев, – когда ему способней было заметать следы. Вот он открыл будку, чтобы вырубить свет, теперь спешит к магазину. Есть ему резон уничтожать следы, если он знает, что должен сюда вернуться?

– А кто сказал, что он будет возвращаться? – возразил электронщик. – Ему ведь невдомек, как дело с магазином обернется, и он сам об этом знает: вдруг его кто-то случайно у двери застукает, вдруг дурная собака разлается, вдруг еще что-нибудь непредвиденное – и бери ноги в руки! А следы-то в будке уже есть. По-моему, он замел их сразу же, как отошел от рубильника.

– Я полагаю, у него что-нибудь и для собаки было припасено, – вступил в разговор эксперт. – Какая-нибудь там сосиска, кусок печенки. Но вернуться в трансформаторную он должен был обязательно. Он знал, что на всю акцию ему отводится максимум полтора часа, только на этот срок энергетики могут затянуть профилактику. Дальше может возникнуть тревога – и тут уж как повезет. Поэтому следы он мог уничтожить и после того, как снова дал ток. А ваше мнение, Кузьма Николаевич?

– То же, что и ваше. Он большой психолог ко всему прочему. Допустим, вы не спали и зафиксировали, когда погас свет. Проходит час – начинаете беспокоиться. Через полтора часа вы уже тревожитесь, но тут свет появляется, и вы расслабляетесь. Вот, мол, как хорошо, я и надеялся, что так и будет. У вас, конечно, отпадает охота куда-то звонить и что-то выяснять.

– Вот именно. Нет смысла.

– В том-то и дело. А он теперь не как в лихорадке, но более спокойно может заниматься уничтожением улик. Ладно, давайте все-таки наведаемся в будку.

Уходя давеча от главного инженера, договорился с ним: когда позвонит, пусть приходят к подстанции с ключом. Кузьма Николаевич мог бы и сам взять ключ, поскольку делать в будке ничего другого не надо, кроме как на пол взглянуть, но решил соблюсти формальность – пусть не говорят потом, будто мы чего-то там натворили.

Подъехал к магазину на «газике» сам главный инженер. Три машины у магазина – это невольно вызывает любопытство: к месту событий потянулись старики, мальчишки заняли наблюдательные посты на взгорке. Трое работников милиции в сопровождении совхозного специалиста пошагали к будке берегом лужи.

Главный инженер отпер подстанцию и включил освещение. Все увидели брошенную у входа метлу, а затем проделанную ею дорожку по пыли от рубильника до входа: да, следы были заметены.

– Ну и жу-ук! – протянул электронщик. – Вот это жучина!

– А вот и след! – проговорил эксперт и присел возле стены. – Свеженький! Нынешний!

Он поднялся, отодвинулся, и Кузьма Николаевич увидел хорошо различимый, действительно свежий след на пыльном полу, но какой-то странный, совершенно плоский, с невиданным доселе рисунком.

– Что это? – спросил он эксперта. – Сапог, что ли?

– В жизни не угадаете, – ответил эксперт, приосаниваясь и даже становясь как будто выше ростом и делаясь стройнее. – А метла всегда здесь стояла или как? – спросил он главного инженера.

– Насколько знаю, всегда. Сам распорядился ее поставить, чтобы у электрика под рукой была.

– Значит, о ней он мог знать или наверняка знал. А где она преимущественно находилась?

– Да в углу у входа. Наверно, он ее небрежно поставил, а она упала.

– Возможно. Но сегодня в углу он ее не нашел. Она стояла вот здесь, у стены, где его след; тут, кстати, и от метлы след, видите? Он все замел, а этот след как-то не попался ему на глаза. Чтобы видеть свои следы, ему пришлось включить свет, а свет он мог включить только после того, как включил рубильник. Вот почему, – продолжал эксперт, взглянув на электронщика, – он не мог замести следы раньше: он их просто не видел в темноте. У него, конечно, был фонарик, но небольшой, скорее всего, самодельный, с узким лучом. Попробуйте с таким заметать следы! Даже при двух лампочках поднялась такая пыль, что он начал действовать поспешно, наполовину вслепую, оттого и след пропустил.

– Как в аптеке! – молвил Кузьма Николаевич и взглянул на главного инженера. – Теперь я понимаю, почему электрики не любят подметать.

– Теперь и я понимаю, – отвечал главный. – Просто надо заставлять мести почаще.

– Ну, а что это за обувь, вы нам скажете? – обратился Буграев к эксперту, и все присутствующие тоже взглянули на эксперта с нескрываемым любопытством.

– Это пляжные тапочки, Кузьма Николаевич. Их еще вьетнамками называют. Состоят, в основном, из подошвы и несложного крепления. Я на такие следы, – он указал рукой, – в Юрмале вот так насмотрелся.

– Что ни час, то новость! Кто бы мог подумать: пляжные тапочки!

– А вот сам он и подумал. Знаете, зачем они?

– Зачем?

– Он предусмотрел и то, что вы можете вызвать служебную собаку. Тапочки из резины, запах резкий, забьет собаке чутье, больше ни на какой запах она не пойдет. А чтобы ей далеко не ходить, и вам с проводником тоже, он снял их за дверью да куда-нибудь на середину вашей живописной лужи и зашвырнул. Потом сам прошелся по воде, надел какую-то другую обувь – и прости-прощай, село родное.

Судя по этой цитате из стихотворения Кольцова, эксперт не чужд был поэзии. Сам же Кузьма Николаевич знал стихотворение лишь потому, что навсегда зазубрил его то ли в пятом классе, то ли в шестом – этого уже не помнил.

– Значит, вы думаете, они в луже?

– Уверен. Им цена полтора рубля. Когда человек берет сейф, он может пойти и на большие расходы, чтобы и замести, и запутать следы. Скажите ребятишкам, они вам через час принесут эти «вьетнамки».

– Нет! В луже немало стекла и железяк. Так что без ребятишек.

…Специалисты уехали часа в три пополудни, Ишечкина тоже ушла домой, уехал наконец перекусить и Буграев.

– Ну, что они раскрыли? – спросила Валентина Степановна, собирая на стол. – Дали зацепки?

– Навалом. Выгляни, где там ребенок и что делает.

– Отсюда вижу, не волнуйся. Какую-то козявку рассматривает.

– Ты ему включи магнитофон. Поставь кассеты, что Аннушка привезла, там есть интересное.

– А он что, музыку любит?

– Должен любить, – убежденно ответил Кузьма Николаевич.


Митю она ему больше не отдала: сказала, довольно таскать ребенка туда, где ему делать нечего.

Кузьма Николаевич оставил машину во дворе дома, в сельсовет направился пешком. Серая «Волга» директора совхоза уже стояла в тени деревьев у здания конторы, и Буграев поспешил в кабинет Ганелина.

Леонтина Стефановна сидела здесь, как и давеча, сложив на коленях руки, и покорно ждала; Ганелин что-то писал за столом, при появлении Буграева поднял глаза и сообщил:

– Приехал.

– Знаю. – Кузьма Николаевич бросил сумку на свободный стул, за ней туда же фуражку, спросил: – Кто будет разговаривать?

– Но ведь вроде уже договорились, – жалобно произнес председатель сельсовета. – Неловок я что-то, понимаешь?

– Ладно, набери и давай трубку, – велел Буграев, подсаживаясь поближе к телефону.

Ганелин соединился с Монгушем и торопливо передал трубку участковому.

– Да? – послышался в ней низкий, тяжеловесный, нетерпеливый, требовательный, внушающий почтение и робость голос; Буграев даже усмехнулся про себя: как бы не испугаться. – Ну так я слушаю, кто там?

– Добрый день, Сардар Аспетович.

– День добрый.

– Буграев звонит.

– Узнаю, узнаю. Слушаю.

В голосе зазвучала настороженность; не так уж часто приходилось участковому беседовать с директором совхоза по телефону, и всегда тот выражал вроде бы радость, на шутку отвечал шуткой; теперь же Буграев, взглянув на Ганелина, невольно пожал плечом.

– Сардар Аспетович, – спокойно, без всякого нажима в голосе произнес Буграев, – я не помню наизусть дословно одно высказывание Маркса, но хорошо помню его суть. А она такова: общество, которое не желает заботиться о стариках, деградирует, идет к вырождению.

– Ну так, не спорю. А в чем дело?

– Дело в том, что Егор Иванович, по его словам, дважды пытался доказать вам: «флигелек» не имеет права пустовать, когда в селе есть человек без своего угла, хороший человек, всеми уважаемый…

– Вы что, говорите со мной как депутат?

– Ну и как депутат, если хотите.

– И имеете в виду Кушнер?

– Именно ее. И могу заверить вас: примем все меры, чтобы найти выход из положения, но никто не дождется, чтобы наше общество стало деградировать.

– А зачем вы горячитесь, Кузьма Николаевич?

– Это вам кажется, я не горячусь.

– Нет, это вам кажется, что не горячитесь. Не надо, – посоветовал он с очень сложной интонацией: тут было и предупреждение «не зарывайся», и предложение «давай миром». Однако услышав это, Буграев распрямил спину и теперь уже со спокойствием, показавшимся Ганелину зловещим, спросил:

– Вы, по-моему, хотите что-то добавить?

– Да нет, нет, Кузьма Николаевич, чего там добавлять, – вдруг длинно заговорил Монгуш. – Будто мы не за прогресс, не за движение вперед, консерваторы какие-нибудь. Вы же знаете, сложа руки не сидим, работаем. До вас еще тут подумали, прикинули, решили: пусть вселяется. – Он сделал паузу. – Чего молчите?

– Да по правде – не знаю, что сказать.

Буграев и впрямь растерялся от неожиданности. И тогда Монгуш, понимая, что хоть и не надолго, но стал хозяином положения, с нескрываемым больше раздражением завершил разговор:

– Я знаю, что сказать. Пусть, пусть она вселяется в этот чертов «флигелек», ваша всеми уважаемая Кушнер. Вопросов больше нет?

– Есть. Когда она может вселиться?

– Да хоть сейчас.

– А дверь на замке?

– Позвоню коменданту, откроет.

Ганелин подскочил и принялся пожимать сразу обе руки Леонтине Стефановне, та заулыбалась и заплакала, а Буграев предостерегающе поднял руку, продолжая беседу по телефону.

– Спасибо, Сардар Аспетович, и от Кушнер, и от Ганелина, и от меня. Но еще одна маленькая просьба. В общежитии нет системы ордеров, жильцов просто записывают в журнал, при выезде вычеркивают. Так?

– Ну, – опять настороженно выдавил директор.

– А ведь «флигелек» – это уже не совсем общежитие. Разумеется, изобретать по такому случаю ордер тоже нет смысла, но вот приказ издать на заселение пристройки, на мой взгляд, необходимо. Чтоб, понимаете, копия всегда была у Кушнер.

– Как раз не понимаю, – действительно зашел в тупик Монгуш. – К чему такая формальность?

– Всякое в жизни бывает, Сардар Аспетович. К примеру, я ввалюсь пьяный среди ночи, потребую объяснить, на каком основании она там обитает. Пусть у нее будет документ за подписью и печатью.

– Любите вы, однако, шутить, товарищ Буграев.

– Я это часто слышу.

– Ну хорошо, будет приказ. Вам это что, срочно?

– Желательно.

– Через полчаса копия будет лежать в приемной. И тотчас же положил трубку.

Положил и Кузьма Николаевич, после чего достал платок, вытер лоб и лишь тогда поздравил Леонтину Стефановну, которая находилась в состоянии «ни жива ни мертва».

– Ничего-о, – задорно протянул участковый, – наша взяла! Слыхали, вселяться можно хоть сейчас.

Долго пришлось успокаивать плачущую женщину, отпаивать водой, а потом Ганелин сходил в контору и принес свежеизданный приказ. Когда прочел его вслух и передал Леонтине Стефановне, на заплаканном ее лице наконец-то появилась несмелая улыбка.

– Вы потихоньку укладывайтесь, – посоветовал ей Кузьма Николаевич, – рассчитайтесь с хозяйкой. Проследите, чтобы до копеечки, а то она может потом ходить по селу и рассказывать всем встречным, как вы обманули ее на целых две копейки. После рабочего дня, часу в седьмом, мы с Егором Ивановичем зайдем за вами и перенесем вещи.

Когда женщина ушла, Ганелин почесал в затылке и обратился к другу:

– Ты хоть что-нибудь понимаешь?

– Это ты насчет Монгуша?

– Кого ж еще? Упирался, упирался – и вдруг сразу на сто восемьдесят! Как это можно – одним махом?

– Так ведь надо же и ему когда-нибудь начинать перестраиваться. Раньше он в производственных успехах, как в броне вышагивал, ничем не пробьешь. Жалуется кто-то там на его черствость, на невнимание к человеческим нуждам – пусть жалуется. Что ему сделают? Ничего. Его не только районное руководство, его и областное знает и поддерживает. А когда там начались перемены, пришли новые люди, он, видишь, стал задумываться. Но задумываться – это еще мало, надо делами доказывать, что и ты со всеми в ногу. А он не приучен. Если хребет годами закостеневал, тут тебе сразу не согнуться, не разогнуться. Он так и разгибается: нехотя, с болью, со стоном. Он же зубами скрипел, когда я вынуждал его приказ издать. Раньше ведь, вспомни, одного его слова было достаточно: «Монгуш просил», «Монгуш велел», «Монгуш приказал». А теперь вынуждают бумагу сочинять и подпись ставить! Но иначе нельзя. Завтра поднимут папки с теми жалобами на него и попросят освободить кресло; придет новый – и к Леонтине: «По какому праву тут живешь?» А уж с документом мы ее в обиду не дадим.

– Это все верно, друг ты мой, – тихо проговорил Ганелин. – Но уж больно как-то он быстро… разогнулся. Вчера еще ни в какую, сегодня даже письменный приказ. – Он усмехнулся. – Я ведь почему не стал посылать за бумажкой-то, сам пошел? Хотелось вот так, носом к носу с ним, посмотреть, что у него на лице, как себя поведет. А приказ уже на столе у секретарши. Думаю, зайти, спасибо сказать? Так ведь это ты с ним договорился, не я. Повернулся и пошел…

Глядя на старого друга, Буграев думал, что не только директору совхоза, недюжинному хозяйственнику, завоевавшему отнюдь не дешевый авторитет и в районе, и в области, надо, пришла пора разгибаться, распрямляться и поворачиваться лицом к людям, к их быту, их душевным запросам, разгибаться пришла пора и Ганелину, который побаивался Монгуша. Пришла пора, потому как приняты законы, важные постановления, дающие Советам народных депутатов широкие права, вселяющие уверенность, заставляющие охватывать взглядом гораздо более широкие дали, нежели это могло быть вчера. Однако и Егор тоже не мог сразу вытянуться во весь рост, он все колебался да сомневался, пугался да оглядывался.

– Слушай, – заговорил он, поднимая глаза на Буграева, – а не могло быть так: он узнал насчет кражи и подумал, а не из моих ли, дескать, рабочих кто-нибудь это сотворил? Не из той ли бригады, что в общежитии поселилась? Если так, то с Буграевым сейчас лучше не связываться, не перечить. Ты ведь, помню, грозился разогнать его шабашников после того случая у «кафе»…

– Может и такое быть, Егор, – согласился Кузьма Николаевич, – не исключено. И разговор наш серьезный насчет этой новой бригады он помнит. Я ведь когда с бригадой-то пообщался, мне даже не по себе сделалось. Та же шабашня, что и раньше, те же рвачи, но теперь уже действующие вроде бы с соблюдением закона о нетрудовых доходах. Они его хорошо подзубрили, ничего не скажешь. Но я так понял, что помимо формального договора есть у них с Монгушем и другой, на словах, за который руками не ухватишься. Вот и предупредил. Ему это, конечно, не понравилось. А вот сейчас, ты прав, он тот разговор вспомнил. Так что, как говорится, в жизни все бывает…

– Это даже не говорится, а поется. – Егор заулыбался. – Помнишь: «В нашей жизни всякое бывает, налетает с тучами гроза»? И дальше там: «Ветер утихает, тучи уплывают»…

– «И опять синеют небеса», – закончил Кузьма Николаевич, тоже улыбаясь. – Еще бы не помнить! Где наши с тобой молодые годы, старина, а?

– Твои – не знаю, а мои Варюха уворовала. Одним махом. Как вернулся из-под Праги-то, да как пришел на гулянку, да как ее увидел, аж в голове звон, будто по каске прикладом звезданули. Я так себе тогда и сказал: «Ну, друг ты мой, Егорушка, прощай твоя молодость! И если эта дева не твоя, то лучше бы опять в окопы да под танк!»

– Кстати, где она?

– Дома, если пришла. А что?

– Не догадываешься?

– Не-ет. – У Егора лицо начало вытягиваться.

– Леонтину-то переселять пойдем?

– Ну, пойдем.

– И что, вселим да так и оставим? К чему ей одинокая радость? Надо уж по-человечески, с новосельем… Дай-ка телефон, Валентине брякну.

Дождавшись в трубке ответа, спросил:

– Как дела?

– Поди-ко, соскучился? – спросила жена.

– Тоскую, оттого и ночей не сплю. Тебе, чтобы пирог испечь, сколько надо времени?

– Смотря какой. Бывает, полдня. Тебе-то зачем?

– Праздник у нас сегодня.

– Поймал?!

– Кого поймал? Вора, что ли? Это я тебе его завтра в бумажку заверну. А сегодня Леонтину вселяем в общежитский «флигелек», нужна теплая компания. Сырники остались?

– Доели с Митей.

– Сделай еще на… Сейчас скажу. Ты, значит, да я, да Митя, да Леонтина, да Егор с Варей. Сосчитай. Потом в фольгу заверни, чтобы не остыли, в ту, что Аннушка привезла.

– Неужто не знаю?

– Потом зайди за Варей и вместе с нею – в общежитие. Возьмите у коменданта ключи и швабру, а там сами увидите.

– Вдруг за Митей придут?

– Не отдавай. Без детей не новоселье!

– Мне и самой не хочется.

– Тем более… Погоди, тут Егор что-то бормочет, не разберу.

– Пусть Варюха чай прихватит, который душистый, с мятой. У Леонтины вообще может не оказаться.

– Во, правильно, чай ароматный прихватите. До встречки у тихой речки.

– Болтун – находка для шпиона.


Елена Гартушенко-Мильчаковская, взяв с квартирантки все, что по ее мнению причиталось, никак, однако же, не могла поверить в ее переселение. Вышла, увидела соседку на лавочке, принялась ее убеждать: Леонтина, мол, затеяла какую-то провокацию.

Но вечером пришли Буграев с Ганелиным, взяли два чемодана и скатанный матрац – все имущество, нажитое Кушнер за долгую жизнь, понесли к выходу. Елена плюхнулась вдруг на шаткий, верткий и скрипучий стул, неподдельно разрыдалась. И было отчего: уж теперь-то в селе не осталось человека, который согласился бы снять у нее комнату даже на короткое время. Разве шабашник какой влипнет по незнанию, так он, может, и сам еще как обматерит, но самое страшное – сбежит без уплаты.

Кузьма Николаевич нес чемодан и матрац на плече, а Егор сгибался на бок под тяжестью другого чемодана или, как выразилась сама Леонтина Стефановна, баула.

– Вы, небось, гири коллекционируете, – предположил Ганелин, пыхтя. – Не спортивные, конечно, магазинные.

– Книги, – виновато улыбнувшись, ответила женщина, сама неся увязанную стопку книг. – Тяжело, я знаю. А вы отдохните.

– Ничего-о, не переломимся. Книги хоть интересные?

– Для меня – да. Есть и очень старые. Например, первый роман Бернарда Шоу на русском языке. Ему лет девяносто, как нашему Калмыкову.

– А вы не путаете? – усомнился Ганелин. – Этот Шоу, по-моему, не романы, а спектакли писал.

– И романы тоже. Возьмите почитать, если хотите. Пустенькая, но любопытная вещь, про боксеров. «Профессия Кошеля Байрона» называется.

За разговорами и дошли незаметно.

В вымытой к тому времени и вычищенной пристройке оказался застекленный сервант без посуды, тут же нареченный книжным шкафом; кроме него были кровать с панцирной сеткой, стол и два стула. Но на вселение пришла взглянуть сама комендант, у нее на время взяли и стулья, и посуду, и заодно электроплитку: чайник, извлеченный из скатанного матраца, тут же на нее и поставили.

При разборе и устройстве вещей по местам попутно выяснялось, чего не хватает в хозяйстве, без чего нельзя жить и что можно отложить на более поздний срок. К примеру, была в прихожей печь, но совсем не было дров. Ганелин начал прикидывать, сколько кубометров понадобится для такой печи на зиму, но Буграев его остановил:

– Погоди считать. «Флигелек» шабашники отгораживали, они же и печь клали. Дымит? – спросил он коменданта.

– И дымит, и не разгорается, а как разгорится, знай, дрова кидай, иначе за час помещение выстынет.

– Следовало ожидать, – мрачно процедил Кузьма Николаевич и из полевой сумки, с которой никогда не расставался, достал ученическую тетрадь, ту самую. – Вот теперь прикинем.

На обложке тетради он принялся что-то подсчитывать, время от времени окидывая печь внимательным взглядом, зачем-то зашел даже в комнату.

– Ну, все, – обронил Егор, – будет новая печь.

– Будет, будет, – подтвердил Буграев. – Эту душегубку на слом!

Если дело касалось кладки печи, он загорался быстро. Он был не только активным пропагандистом самых рациональных, экономических печей, он был еще и мастером самой кладки – это весь район знал, к нему приезжали консультироваться. И Кузьма Николаевич не упускал возможности, вооружившись молотком и мастерком, показать, как оно все делается. Руки его, сильные, ловкие, быстрые, с малолетства привыкшие к труду, просили, требовали работы постоянно, и он эту работу для них искал.

Теперь он вслух рассуждал о том, какая будет новая печь.

– На этой только Емеле-дураку за царской невестой ездить, еще и для приданого место найдется. У нас будет узкая, до потолка. Это значит: кирпича, примерно, штук двести пятьдесят, ведер восемь глины – вымачивать еще надо, столько же песку, полведра цемента. Ч-черт, опять у Монгуша просить!.. Ладно, для святого дела поклонимся, не гордые… Половина кирпича остается, нельзя выбрасывать, жалко… Тогда к этому же дымоходу в комнате каминчик приделать. А, Егор?

– Смотри сам, я-то что…

– Обязательно каминчик! Представляешь: зима, буран, мы с тобой носы под мышку прячем, а Леонтина сидит себе перед камином да почитывает! Теперь только надо кое-что доставать…

– Что и где?

– Задвижки, металлические уголки, кровельную сталь для дымосборника. В райцентр поеду и посмотрю, а там начнем. Поможешь? – спросил он, как когда-то давно, там, на Севере, спросил его Витя Меньшиков.

И точно так же, как сам он тогда ответил Виктору, ответил ему Егор:

– А что делать? – И слегка развел руками.

Ему работа подручного была уже знакома: ведь Кузьма выложил чудо-печь и в его доме.

– Тогда все, как в аптеке, – удовлетворенно сказал Кузьма Николаевич, пряча тетрадку. – Кому еще чем помочь?

– Нам уже Митя помог, спасибо. Усаживайтесь.


Пили душистый чай с тающими во рту сырниками, горделиво посматривая кругом, словно только что сами возвели скромные эти хоромы, дружно и весело утешали Леонтину Стефановну, то и дело норовившую расплакаться, затем мало-помалу начали вспоминать прошлое, довспоминались до всяческих невзгод, выпавших на долю каждого, кроме Мити, до разных происшествий, до тех же краж. Вспомнили, конечно, и ту, предшествовавшую нынешней, когда еще сама Леонтина Стефановна работала продавцом.

– Это еще что, если печатка разрезана, – говорила она, повеселев, с заблестевшими глазами. – Могли ведь и ребятишки поозорничать. А вы представьте себе: подходишь к магазину – сторожа не видать и двери настежь. У меня так ноги подкосились…

В тот раз Антонина Буланкова опередила всех и ворвалась к Буграевым за полминуты до звонка Леонтины Стефановны. «Ограбили! – кричала она. – Удавили! Тело увезли!» «Куда? – тоже гаркнул Кузьма Николаевич, да так, что заставил Антонину присесть. – Куда увезли, отвечай?!» «Чего на меня орешь? – сразу приходя в себя, воинственно спросила Буланкова. – Откуда я знаю?» «Только попробуй не сказать!» – пригрозил он, и тут раздался звонок. Покуда беседовал с продавцом, соседка исчезла.

Но на смену прибежала Полина Абакшина, жена сторожа магазина; она только рыдала, не произнося ни слова. Буграев усадил ее в коляску мотоцикла, дал газ – и к магазину. Утро, как и нынче, выдалось росистым; осмотревшись, Кузьма Николаевич углядел темную дорожку на траве, ведущую от магазина за пригорок, да мимо нового дома Замиловых, да по степи в ближний колок, что торчит из овражка метрах в четырехстах от села. Там на опушке он и нашел связанного по рукам и ногам Якова Абакшина. При понятых сторож рассказал: ночью на него напали, связали и оттащили сюда, в лесистый овражек. С какой целью, можно догадаться, но как грабили магазин – не видел, не слышал, не имеет понятия. Замерз тут, руки-ноги затекли от проклятого шнура, домой бы теперь да попить чайку!

Сматывая шнур, Буграев привычно отмечал: белый, шелковый, тройной вязки или, лучше сказать, оплетки – где он его видел, черт побери? В райцентре, что ли?.. В хозяйственном магазине?.. Или тут где-то, в Шурале?..

А в магазине все было перевернуто вверх дном, тут уж явно группой действовали. И что именно было украдено – ни за что не ответить без тщательной инвентаризации. Лишь по поводу одного товара Леонтина Стефановна не затруднилась: пропали три ящика водки и ящик портвейна «777», в обиходе «три семерки»; спиртное было завезено лишь вчера под вечер.

Такое количество, учитывая тяжесть, далеко не унесешь, хоть оно и в ящиках; тогда, напрашивался вывод, была машина. Однако ни с машиной, ни со временем ограбления что-то не вязалось. Абакшин уверял, что его отволокли в колок ночью, но след по росе был явно утренний. Под утро же, да и теперь еще, ни Замиловы, ни Калмыковы, ни еще кто-либо другой, кого Буграев расспрашивал, машины не слышали, а на увлажненной пыли тракта четко выделялся один только след буграевского мотоцикла. Значит, машина вплотную к магазину не подъезжала, пряталась, допустим, в переулке напротив Калмыковых. Воры же перетаскивали украденное до переулка на руках, а там и отбыли.

Реально? Нет. Почему? Намного увеличивается риск быть замеченными. Значит – версия вторая и наиболее правильная – все награбленное осталось в селе, будучи унесено разом, хотя и в разных, может быть, направлениях. К сожалению, каменистая, плотно к тому же убитая земля возле магазина не хранит следов. Их много на тракте, так ведь уже и народу сбежалось уйма, попробуй отличить, где чьи! Придется вызывать служебную собаку с проводником. Или повременить?.. Не будет ли поздно? Ладно, пусть даже и поздно, но уж в селе мы и сами как-нибудь найдем. Най-де-ем!

Усадил он Якова позади себя, Полина села в коляску, отвез их домой. Высадил у ворот, а ворота, как и у всех, по грудь, двор просматривается. От воротного столба во двор тянется бельевой шнур… Тэ-эк! Ну как в аптеке: и этот шнур, и тот, что у него в сумке, совершенно одинаковы.

– Зайду попить, а то во рту пересохло.

С крыльца двор еще лучше виден. К баньке на краю огорода ведет узкая дорожка, по сторонам на грядках несколько свежих заступов – сапоги. Размер не женский. Выходит, хозяина всю ночь не было, а тут без него мужики в баню ходили? Веселая жизнь! Главное, следы разные: справа – сапоги, слева – вроде полуботинки. Почему на грядки оступались? Да что-то несли, вот почему.

Сел на «коня», отъехал, через пять минут вернулся с понятыми. Мимо растерянных хозяев прошагал к баньке, открыл дверь. Темно, всюду пыль и паутина, а на полу свежая земля с грядок. Нагнулся, приподнял доску – под нею яма. Ну, а в яме часть краденых вещей да ящик водки.


Двоих соучастников сторожа нашли в пустой избе: они были пьяны до такой степени, что даже от ящика не уползли. Один был из этого вот общежития, может, за стеной «флигелька» койка его стояла.

Тогда в магазине не было сейфа, Леонтина Стефановна запирала выручку в ящик стола, где теперь Ишечкина сумочку свою держит. Ящик был взломан и с тех пор не запирается. Пропало тогда чуть больше пятисот рублей, но деньги никак не находились. Опять вернулся Кузьма Николаевич в дом Абакшиных, вдумчиво принялся осматриваться.

Возле дивана стояла корзинка с клубками шерсти; один какой-то неровный, не вполне шар и явно больше остальных. Надо размотать! Попросил понятых, те размотали и ахнули: сердцевина-то из купюр!

После той кражи должность сторожа упразднили, привезли сейф и поставили сигнализацию. Казалось, теперь уж никто не осмелится посягнуть на деньги и товары: упрятаны хорошо и надежно. Так нет же, нашелся храбрец-удалец.


Митя притих и начал клевать носом, Валентина Степановна засобиралась домой. Встал и Ганелин, говоря:

– Да, друзья мои, братья-нагайбаки, пора, пока не стемнело.

Тут у Леонтины Стефановны и прорвалось: как заплачет да как запричитает. Одна ведь она теперь в доме, тоже не радость! Жаль ее…

Ганелина стала ее успокаивать, однако и сама расплакалась. Варя мужу под стать: в кости широкая, ростом не мала, на круглом лице синие глаза, в которых всегда и всем полное сочувствие. То ли от природы, то ли по долгу службы – амбулаторная сестра, – но так или иначе сострадает она всем и каждому, и если где кому плохо, встанет в ночь-полночь и пойдет.

– Не, это уже цирк! – возмутился Ганелин. – То от Мильчаковской житья нет, то без Мильчаковской! Пойти позвать, что ли?

– Молчи, что ты понимаешь? – напустились на него женщины. – Леонтина Стефановна, ну, а правда, почему бы вам друг к дружке в гости не ходить? И к нам вместе приходите, пожалуйста, хоть бы и завтра. Правильно, и она человек, и ей несладко. Упертая, конечно, со своим приветом, так и мы все со своими приветами.

– Хорошо, – пролепетала Кушнер, – с утра и пойду.

– Ну вот! И отлично. Спокойной ночи!

– А на кухне ничего пока не расставляйте, если комендант предлагать будет, – предупредил Кузьма Николаевич. – Мы вот с Егором Ивановичем за выходные печку с камином обязательно сложим – не нарадуетесь.

– Это все хорошо, – говорил Ганелин, идя с Буграевым позади женщин, – но баба, друг ты мой, великая загадка. Сколько люди живут, еще ни один философ не определил, что оно такое на самом деле.

– Смотри, Варвара услышит про «бабу», она тебе даст философию, – предостерегал Кузьма Николаевич, бережно неся на руках Митю и в то же время соображая, где достать колосниковую решетку. Достать навряд ли удастся даже в райцентре, придется опять кого-то просить, чтобы сварили из прутка.

Борис и Вера Замиловы стояли у дома Буграевых с Буланковой, слушали ее бойкую речь и время от времени уклонялись от слишком размашистых ее жестов. Тут же обитали Генка и Николка, братья-погодки десяти и одиннадцати лет. При виде участкового, который ускорил было шаг, они полезли под прясло, тенями мелькнули в огороде – и след их простыл.


Между тем хозяйку дома дожидались не одни Замиловы. Поодаль от ворот сидели полукругом собаки, на межевых столбах, к которым прибивались жерди, виднелись две кошки, на крыше сарая дежурили вороны и повсюду на дворе, в нетерпеливом ожидании угощения, перепархивала с места на место мелкая птичья живность.

– Тебя ждут, Валь, – сказала Ганелина. – Как домашние.

– Сейчас, сейчас.

– Боря, возьми ребенка, – скомандовала мужу Вера.

– Куда это он возьмет? – рассердилась Валентина Степановна, – Ребенка через полсела несли, теперь снова через полсела нести хотите! У нас поспит, какая ему разница!

– Верно, и вы отдохните, вам не вредно, – поддержала подругу Варя. – Ребенок ваш, еще навидаетесь.

Боря нерешительно переминался с ноги на ногу, глядя на жену; увалень, он напоминал чем-то Ларю, суженого Ишечкиной, только у того непомерно длинные руки будто канатами оплетены – смотреть страшно.

– Да сколько ж можно, Валентина Степановна? – возразила Вера. – Мне просто совестно: он и на машине катается, он и в гости ходит!

– Тебе завтра вставать чуть свет, да и Борис не задержится. А ребенок-то хоть позавтракает нормально или нет? После дойки заходи, может, отдам.

Одна из ворон на сарае – кэр-кэр-кэр! Да что же это вы там не поделили, наконец?! Долго вас еще ждать или нет, вон какие синие сумерки!

– Да сейчас! – отмахнулась Валентина Степановна и к мужу: – Ну что ты стоишь? Неси в дом. – Затем к Вере: – Пойдем, поможешь укладывать.

Борис предупредительно распахнул калитку перед Кузьмой Николаевичем, а она ка-ак взвизгнет – в Галябах, небось, услышали. Собаки дружно отбежали на середину улицы, кошки выгнули спины, вороны подпрыгнули, но не улетели, зато птичья мелюзга брызнула во все стороны, а Митя во сне вздрогнул.

– До каких пор? – шепотом спросила мужа Валентина Степановна. – Ну прямо позорище!

– Ему бы только уши детишкам драть! – воспользовалась моментом Антонина. – Мои как его увидели, будто растаяли.

– Держи, – в сердцах сказал Кузьма Николаевич, передавая супруге Митю.

Открыл багажник, нашарил масленку, попросил Бориса приподнять калитку на штеках петель и через минуту дело было сделано, калитка открывалась без звука.

Валентина Степановна вынесла миску с пищевыми отходами, накормила всю лохматую и пернатую братию. Потом вместе с Верой они стелили постель в «той» комнате и укладывали мальчика. После всех дел хозяйка сказала:

– Что-то чаю давно не пила.

– И я соскучился, – поддержал Кузьма Николаевич.

– Нет уж, нет уж, мы пойдем! – заторопилась Вера. – Боря, ты чего расселся, как в гостях?

– Сиди, Боря, сиди! – вмешалась хозяйка. – Ты и есть в гостях. А ты, Вера, печево мое, говорят, нахваливаешь. Так вот и давай покажу, как сырники делать, всех-то забот на полчаса.

Достала из холодильника творог, яйца, муку, из шкафчика пакетик с ванилью, и женщины занялись делом.

– Как дела? Что слышно? – задал Кузьма Николаевич гостю неопределенные и необязательные вопросы, лишь бы затеять беседу.

– Да вот, говорят, вы по ключу от подстанции на Юрку Носкова вышли…

– Кто говорит? – встрепенулся Буграев.

– Да там… у нас. – Борис неопределенно, словно отвечая на предыдущие вопросы, покрутил ладонью.

– Коротков, наверно, слесарь?

Борис явно не хотел указывать на кого-то конкретно, поэтому ответил:

– Ну и он, наверно.

Кузьма Николаевич знал: ни главный инженер, ни – тем более – Калмыков о беседах с ними не скажут ни слова; разговоры вестись могли только со слов Короткова.

– Ну, допустим, вышел я на этого Носкова, а дальше?

– Дальше, Кузьма Николаевич, его предупредить могут, Юрку.

– Каким образом?

– Не знаю, но могут, раз он близко.

Ишь, молчун, не прост ведь! Они, эти молчуны-увальни, всегда не просты, вечно себе на уме.

– Ну и как он близко?

– В Тищеве он. Я недавно в райцентре кореша видел, тищевского, в Магнитку он ехал… Ну, разговорились: то да сё. Спрашивает, как да что. Я говорю, электриком вот согласился. А он: что за хреновина! Юрка, говорит, Носков у вас работал? У нас, говорю. А он говорит: так вы его что, выперли? Я, конечно, говорю: нет. Тогда, говорит, ни бельмеса не пойму: ваш «Уралец» – хороший совхоз, общага добрая, к райцентру ближе, чем мы, а он почему-то к нам перебрался. Ну, я ему: вроде, невеста, мол. А он смеется: где и какая? Всем девчонкам и молодухам глазки строит, как до серьезного, тут у него какая-то невеста всплывает. Дальше мы уже не говорили об этом, на другое перешли. Но ведь и вправду тип какой-то странный, Юрка-то. Если он тут кого своего оставил…

– Спасибо, Боря, за информацию, за разговор, за твое беспокойство. Но никого он тут не оставил, один он, как бирюк. И даже если это он украл, а нам пока из-за одного ключа судить его рано, даже если бы его предупредили, теперь он далеко не уйдет.

Проводив гостей, стали укладываться.

Кузьма Николаевич без книжки не ложился, заснуть не мог, не почитав. Раньше любил он классику, затем стал предпочитать текущую литературу, любил детективы и немалую библиотеку из них собрал. Но с годами все больше нравилась ему литература мемуарная, документальная, он и теперь читал сборник, в который вошли воспоминания спортсменов – ветеранов Великой Отечественной.

«Должен сказать, – писал один из них, бывший войсковой разведчик, – что вскоре я уже был способен брать „языка“ из любого положения. Этому обучили меня ребята из полковой разведки, с которыми прошагал до Победы. Их во взводе насчитывалось двадцать человек, представлявших одиннадцать национальностей. И у многих имелись свои, доставшиеся от дедов и прадедов, „коронки“ – свои приемы рукопашного боя. Через много лет, когда я показывал некоторые из них сильным самбистам, они только ахали. В войну же умение, полученное от боевых побратимов, помогало мне ломать фашиста».

За что мы, Кузьма, любим читать воспоминания бывалых людей? За новизну узнавания, за достоверность.

«Приемы национальной борьбы» – это на каждом шагу слышишь, и они действительно существуют. А вот национальные «приемы рукопашного боя» – это попробуйте где-то еще прочесть!

Из приемов национальной борьбы состоит самбо, по самбо мировые чемпионаты проводятся. Но покажи чемпиону мира прием рукопашного боя, и он действительно ахнет. Пускать в ход такие «коронки» нам самим доводилось, и мы знаем не понаслышке, каково их действие.

…Немцы бросили десант в полуденных сумерках короткого полярного дня, им было приказано покончить с аэродромом к ночи. Как выяснилось потом из показаний пленных, путь отхода был намечен дерзкий – через линию фронта, проходящую в шестидесяти километрах; они и тут должны были нанести нам удар в спину при поддержке своих «оттуда». В случае же какого-либо непредвиденного сбоя десант пытался бы прорваться к морю, а там его обещали вывезти.

Техник истребительного звена Кузьма Буграев возвращался из БАО – батальона аэродромного обслуживания, расположенного в полукилометре от стоянок. День был нелетный, синоптики не давали погоды и на ближайшие дня два-три, всему личному составу полка предстояла баня. Идея заиметь свою баню возникла, когда Меньшиков и Буграев сложили печи в блиндажах и на камбузе; до этого летный и технический состав возили мыться в городской санпропускник. Когда же с помощью всего полка баня была задействована, слава о ней быстро прокатилась, кажется, по всему фронту. Теперь, по крайней мере, на аэродром стали приезжать попариться даже лица высокого ранга.

Но сейчас Кузьма шел по тропке, срезал путь к стоянкам, в растроенных чувствах. Утром привезли белье со склада прачечной, ребята Буграева замешкались и на звено не хватило трех комплектов. Кузьма отправился добывать их и добыл, но только после целого часа такой ругани, о которой даже не расскажешь; хуже всего то, что во время перепалки с интендантами рядом находились девушки-прачки, а пожилой, тщедушный старшина с прокуренными усами и хриплым голосом, очень похожий на ворона, жутко изобретательно матерился. Кузьма переживал из-за девчонок, не зная, что они давно уж ко всякому тут привыкли, и отступил бы, если бы не знал: без белья ему просто нельзя возвращаться.

Теперь он нес тючок с этим проклятым бельем и мысленно доругивался с вороном-старшиной, жалея, что тот и тщедушен, и по возрасту в отцы ему годится, а то бы он, Кузьма!..

Между тем давно уже где-то там, за облаками, слышался гул самолетов, но это не были бомбардировщики: их прерывистый рокот и вой ухо различало безошибочно. Самолеты шли на большой высоте и шли вроде бы все-таки с запада, откуда потягивал ветер; не дойдя до аэродрома, они вроде повернули на север, гул как будто начал ослабевать. Кузьма, ожидавший неприцельной бомбежки, задумался, позабыв о стычке в БАО: что за чертовщина? Кого они ищут? Может, над морем облачность не такая плотная, с разрывами, и немцы хотят перехватить союзнический караван, конвой, как их еще называют?

И вот тут из серой пелены над головой начали вываливаться парашютисты. Тотчас же послышался автоматный треск; десантники открыли стрельбу по аэродому еще с высоты. Как там рассчитывали выброс немецкие штурманы, какую поправку брали на ветер и высоту, но только гитлеровцы начали плюхаться не на стоянки и летное поле, а на подходе к нему, несколько севернее и, к счастью, далеко от БАО, где им сколько-нибудь серьезного сопротивления не оказали бы. Однако часть из них свалилась и на местность, где находился Кузьма.

Соображал он хорошо и быстро: при первых же выстрелах присел и накрыл голову тючком. Несколько автоматных очередей впились в снег рядом с ним, его не задела ни одна; буквально считанные минуты спустя ему предстояло на опыте узнать, что при всех своих достоинствах немецкий «шмайссер» обладает и порядочным рассеиванием.

Когда очереди вспороли снег, Кузьма понял: маленький белый тючок, перевязанный пеньковым шпагатом, не может прикрыть его целиком и уж тем более защитить от пуль, на белом пространстве он в своем темном обмундировании прямо-таки притягивает взгляды фашистов. Они почему-то перестали в него стрелять, тут же все разъяснилось: прямо перед ним, шагах в десяти, опустился немец чуть выше среднего роста и соответствующей десантнику комплекции.

Гитлеровцы, конечно же, прошли через тренировки: от ножных лямок они освободились еще в воздухе, после приземления им оставалось отстегнуть подвесную систему до конца, ветер подхватывал купола и уносил. На земле освобождение от ножных лямок заняло бы много времени: ведь они падали в снег. И несмотря на то, что снег был плотный, хорошо убитый ветрами, парашютисты проваливались в него по пояс.

А этот, спустившийся перед Кузьмой, упал на тропу. Правда, парашют и его завалил на снег, но он много выиграл перед другими, ему не надо было выкарабкиваться на наст. Он потерял лишь секунду-другую, освобождаясь от парашюта.

Зато именно этих секунд не потерял Кузьма. Опустив тючок, рванулся к немцу и достиг его, казалось, одним яростным прыжком. Но это именно казалось; фашист успел вскочить и, находясь пока от нападающего метрах в трех, стал хозяином положения. Оставалось схватиться за висевший на груди автомат, слегка развернуть корпус – и русский сам налетел бы на свою смерть. Фашист посчитал излишним тратить патроны. Он выбросил вперед руки, чтобы принять на них врага, совершенно безоружного; ведь его учили расправляться в рукопашной с кем угодно, а этот был просто замухрышка.

Бац!!!

Немец упал, словно подрубленный, лицом в снег; еще живой, еще сознавая, что это конец, но не понимая, почему; его кинжал, висевший на поясе, вонзился ему же в шею.

«Шмайссер» Кузьме пришлось доставать из-под трупа. Действуя предельно быстро, он вытащил из подсумка запасные рожки, распихал их по карманам, на тропку положил три гранаты. В него начали стрелять теперь уже с земли, а он начал отстреливаться.

Он первым принял бой, сразу оказавшись в центре его, в самой гуще; свалив нескольких фашистов, заставил остальных растеряться, промедлить со штурмом аэродрома, дать прийти в себя роте охранения и всему личному составу полка, организовать оборону.

Через несколько минут гитлеровцам, которые находились от него поблизости, он уже не давал не только подняться в рост, но и поднять голову. Чутьем искусного стрелка он угадывал, постигал особенности чужого оружия, после первых очередей определил рассеивание, степень его увеличения по мере нагрева ствола и в этой связи – частоту и продолжительность очередей.

Между тем времени на раздумье, на анализ действий ему не давали, били почти непрерывно и с разных сторон. Правда, уже издалека, а немецкий автомат рассчитан прежде всего на ближний бой. И все же если бы не глубокая тропа, ставшая траншеей, еще не известно, на какой бы секунде он погиб. Все время приходилось вертеться и вьюном, и змеей, и кем угодно; от ползанья вокруг трупа, на котором вместо одежды остались лохмотья, тоже образовалась траншея; гранаты исчезли, оказалось, сам их засыпал. В него кидали гранаты, выбиря удобный момент, пока он стрелял в другую сторону, но, к счастью, ни разу не докинули, его лишь грязным снегом забрасывало.

По-настоящему он испугался тогда, когда по врагу начали бить наши зенитки: они ведь могли стрелять и по танкам, и по пехоте, у них стволы опускались до земли. Но, опять же к счастью, очажок его сопротивления успели засечь раньше, близко от него снаряды не рвались, он осмелел, фашисты вновь почувствовали его присутствие. Они скрипели зубами: какой-то бешеный «Ванька», невесть как и почему оказавшийся среди них, к черту свел и внезапность нападения, и штурм аэродрома. Какой уж тут штурм, когда тебе стреляют в спину, причем, без промаха!

Еще до темноты последнюю точку в бою успели поставить моряки, вызванные из города на подмогу. Взвились три белые ракеты – сигнал к отходу и сбору десанта в условленном месте. Гитлеровцев преследовали и добивали, все-таки в темноте оставшимся удалось оторваться. Потери были большими, чем они, видимо, предполагали. Группа пошла к морю. С рассветом, наступившим часов в одиннадцать, несколько штурмовиков, привыкшие летать на малых высотах, настигли десант и, по сути, уничтожили. Десятка два фашистов, оставшихся в живых, как будто снова повернули к линии фронта, но началась пурга – и больше о десантниках никто ничего не слышал. Новой попытки захватить аэродром немцы не предпринимали; возможно, потому, что с нашей стороны меры были приняты самые действенные: усилена охрана, подходы заблокированы, повсюду расставлены посты наблюдения и, где только можно, натянута колючая проволока. Всех насторожило то, что десант был сброшен из-за облаков с завидной точностью. Да, много говорилось о немецкой аккуратности, пунктуальности, расчетливости, но тут без наводки по радиосвязи явно не обошлось.


…Когда моряки привели Кузьму на аэродром, его трудно было узнать: комбинезон, надетый поверх ватной телогрейки и брюк, словно был кем-то сорван, остатки торчали из унтов, из одежды торчала вата, левый рукав держался на нитках, плечо было темным и мокрым; длинный рубец так и остался на всю жизнь. Сам член Военного Совета фронта, приехавший к месту боя, обнял и расцеловал Буграева, он же потом и вручил ему орден.

А Вити Меньшикова не было в живых, и он не написал письма всесоюзному старосте товарищу Калинину о том, что печи в домах нельзя класть как бог на душу положит, для этого нужна специальная служба, вроде водопроводной, а иначе люди скоро останутся и без дров, и без угля.

Мало что осталось и от того тючка с бельем. Обмундирование Кузьме заменили сразу, а за новое белье он опять ходил ругаться в БАО, и опять выслушивал художественный мат похожего на ворона старшины, который, в частности, говорил: за недоставку боеприпасов снабженцев могут поставить к стенке, но чтобы кого-нибудь поставили за недоставку белья, он о таком не слышал.

…Митя зашевелился, переворачиваясь на другой бок, и уже как будто спавшая Валя вздрогнула, привстала на локте, прислушалась, затем укоризненно взглянула на мужа – почему не спишь? – и прилегла вновь.

– Ну что, – спросил он, – отвоевала и счастлива?

– А ты думал, – сказала она в подушку.

Он поцеловал ее в висок, она уткнулась ему в плечо и затихла.


Задолго до девяти он сидел в «резиденции» и ждал звонка Хисматуллина, но телефон молчал и после девяти, и даже после десяти. Мелькнула мысль позвонить в дежурную часть, спросить, на месте ли начальник райотдела, но Кузьма Николаевич ее отбросил: майор милиции – человек слова, о внезапном отъезде обязательно предупредил бы.

Звонки раздавались, но все не те, наконец, раздался и долгожданный.

– Задал я вам работу, Ильдус Нигаматович, – сказал Буграев после взаимных приветствий.

– Ничего, скоро и у вас она будет, – пообещал Хисматуллин. – Я разговаривал с товарищами из Омска, вот что удалось выяснить по нашей просьбе. Ваш подозреваемый работал в названном райцентре в прошлом году, потом перевелся в совхоз за двадцать километров. Мотив – более высокий заработок. Спустя три месяца, уже с наступлением зимы, в райцентре двойное ограбление в одну ночь. Из сейфа директора магазина, торгующего одеждой, похищено более трех тысяч, а в горкоммунхозе из стола казначея кассы взаимопомощи – около пятисот рублей. Никаких отпечатков и никаких других следов. В протоколе зафиксировано: ночью была сильная метель, которая не кончилась и днем, собака след не взяла.

– А по учетной карточке – до совхоза он работал как раз в горкоммунхозе.

– Именно. Здесь накануне выдавали зарплату, в кассе взаимопомощи появились деньги. Тут проводку не нужно менять, и без того все известно: и день зарплаты, и что где лежит. Ящик стола взломан простым инструментом типа отвертки или стамески. А вот в магазине проводку он менял. По той же схеме: придирки пожарных, возможность замыкания и в том же духе.

– А сигнализация?

– Не было, был сторож. Говорит: не видел, не слышал, хотя и выходил из сторожки несколько раз; буран, собственной руки не видать.

– Четко, однако, погода используется.

– Да, по максимуму. А про сейф почему не спрашиваете, Кузьма Николаевич?

– Зачем? Борханский же сейф.

– Вот и ошибаетесь. С сейфами тут у нас неувязочка. Или, может, с ключами. История такова: лет тридцать назад в мастерских «Сельхозтехники» для райпищеторга изготовили два сейфа, а проще говоря, два ящика. Замки изготовил слесарь-умелец, ныне, как говорят, покойный. Совершенно одинаковые, ключи подходят к тому и другому. После какой-то реорганизации сейфы разъединили: один оказался в магазине с одеждой, другой в коммунхозе. Но ни тут, ни там не знали, что где-то есть близнец. К каждому давалось два ключа, в магазине один сразу же потеряли, зато второй берегли, а копию почему-то так и не собрались изготовить. Вы не заскучали, Кузьма Николаевич?

– Нет, нет, слушаю внимательно.

– Тогда продолжаю. После замены проводки наш электрик переводится в совхоз, а в коммунхозе теряют ключ от самодельного сейфа. Поскольку где-то спрятан дубликат, его достали и успокоились. Паники еще и потому не было, что в этом ящике никаких секретов и ценностей не держали, девчонки даже прятали в нем барахлишко: духи, колготки, разные причиндалы. И вот через три месяца – двойная кража. Еще примерно через месяц уборщица находит ключ в том же коммунхозе, в той же комнате, где сейф: на подоконнике за тарелкой, где стоит горшок с цветком. А экспертиза утверждает: ящик в магазине открыт и закрыт ключом, как и в вашем случае, ключами открыты и закрыты двери, но поскольку пломба у них навесная, то она, конечно, сорвана. Теперь скажите, что вы об этом думаете.

– И вправду шарада, – отозвался Буграев. – Ребус какой-то.

– Его не разгадали, дело списали в архив. Но вчера, когда я позвонил в Омск и рассказал про нашего электрика, там очень заинтересовались, дали указание достать дело и с учетом нашей информации проанализировать и, по возможности, кое-что доследовать. Товарищи оказались расторопными, за вчерашние полдня высветили все то, о чем я рассказал.

– А об электрике?..

– И о нем. Через неделю после кражи он подает заявление на расчет, еще через две недели его получает. Отбывает якобы в Красноярский край по вызову невесты. И больше о нем в совхозе никто ничего не помнит: тихий был и незаметный, хотя симпатяга.

– Всё как и у нас, – вставил Кузьма Николаевич.

– А это везде. Например, когда расследовали кражу в магазине, там о замене проводки не вспомнили и только вчера по нашей подсказке ее подтвердили. В коммунхозе электрика тоже не заподозрили, тем более, что и ключ сами нашли; ни в одном протоколе за прошлый год его фамилия не мелькнула. Вот до чего обаятельный. Нравится он всем, никто его в связи с плохим не вспоминает.

– Ловок, я так и сказал.

– Урок, Кузьма Николаевич. Век живи – век учись. Загляни он еще вчера утром ко мне, заяви, что надо менять проводку, а иначе сгорю, я, честное слово, дрогнул бы. Меняй, сказал бы, на кой он мне, пожар! Каково же милым женщинам, которым он это заявляет?

– Да, пора остановить.

– Действуйте, Кузьма Николаевич.

– Фотокарточка передо мной, у Калмыкова взял…

– Как он, кстати?

– На высоте. Вот кто о нашем электрике все помнит. Спрашиваю, почему тот перебрался в Тищево, дед говорит: невеста у него там. Откуда взялась? После учебы распределили. Схема у него отработана, не искрит.

– Да, но с теми ключами от самодельных ящиков у него нестандарт. Импровизация какая-то.

– Нет, пожалуй, и тут стандарт, просто в схеме какой-то сбой. По его условиям обязательно должны быть два замка-близнеца. А с ключами он как-то манипулирует, но разберемся.

– Ну что ж, во второй половине дня жду вас у себя. Так?

– Как в аптеке.

– Тогда – хоп!


Открыв верхнюю половину своего сейфа, Кузьма Николаевич достал пистолет, извлек обойму, проверил, нет ли в стволе патрона, убедился в безотказной работе «Макарыча» и сунул его в карман. Снова присел за стол, поставил на него локти, лицо спрятал в ладонях и закрыл глаза. У него была привычка: на время, хотя бы на несколько минут, мысленно, по имеющимся фактам прослеживать вероятные пути тех, кто преступал закон.

Вот и сейчас он представил легко, хотя в то же время и тепло одетого парня на лыжах, который где полем, где лесом бежит от совхоза до райцентра. Ночь, начинается метель, но его это не смущает: он ждал метели. Лыжник он тренированный, к зиме готовится летом, с велосипеда не слезает, не курит, не пьет, не заводит романов там, где живет, не допускает, чтобы его долго помнили. Он не может не видеть, не знать, что производит впечатление на девушек и женщин, ему тоже хочется близости, но он, вероятно, поставил цель завоевать когда-нибудь любовь самой обаятельной и привлекательной. Он, может быть, даже купит эту любовь за деньги, которые отнимает у окружающих, у общества. А сейчас в памяти всех людей он должен только мелькать, проходить тенью.

Спит одноэтажный городок, который он изучил досконально, изучил людей, их привычки; например, сторожа магазина с одеждой; изучил запоры, подобрал к ним ключи. Да, он рискует, но игра, по его мнению, стоит свеч: полчаса риска, час, зато в кармане сразу три годовых заработка. Если буран разгуляется по-настоящему, риск соответственно уменьшится.

Буран и разгулялся.

К двери магазина он подъехал на лыжах, открыл дверь, шагнул в темноту коридора и внес лыжи с палками. След запорошит через минуту, а вот пеший след еще долго был бы виден. Фонарик наготове, но он и в темноте передвигается уверенно: все ведь давно мысленно отрепетировано, он готовится основательно.

Вот сейф, его можно открыть на ощупь. Открыв, сунуть в него фонарик, чтобы не прихватить бумаг, ему нужны только «знаки». Они изъяты, теперь закрыть сейф и, ничего не зацепив, проделать обратный путь.

Получилось. В сторожке горит свет, сквозь замерзшее стекло ничего не видно, но сторож, поди, спит: следов его у двери нет, не выходил давно.

Ну, коли везет, надо заглянуть в хорошо знакомое учреждение, где накануне выдавали зарплату. В столе у казначейши кассы взаимопомощи что-то должно быть, если не перепрятала. А куда может перепрятать. К девчонкам в сейф? Так вот же от него ключ. Когда менял проводку, сразу понял: и этот сейф, и магазинный сделаны одними руками, в замках расхождений тоже не должно быть. Тоже, конечно, риск, но тут уж не подвело чутье, сказался опыт.

От неохраняемого коммунхоза ключи давно в кармане. Вот и нужная комната, вот и стол, вот и ящик. Крак! Тоже «знаки»! Он все рассчитал правильно.

Теперь можно домой, но зачем ему ключ от сейфа, который, вероятно, девчонки надеются отыскать? Он их знает, этих пташек. Если завтра спросят у них, не пропадал ли, мол, ключ от сейфа, покажут дубликат и будут стоять насмерть: нет! Так пусть и найдут его со временем: то-то радости. А если пинкертоны в милицейской форме все-таки выйдут на этот ключ, то пусть ломают голову, кто из работающих в этом учреждении им воспользовался.

Вот и вся шарада, сказал себе Кузьма Николаевич.


Позвонил домой, спросил, как дела.

– Нормально. Когда обедать придешь?

– Не знаю. Дело есть неподалеку. Как Дмитрий?

– Магнитофон слушает…

Что-то ворча под нос, прихватил неразлучную спутницу – полевую сумку с тремя отделениями, вышел на улицу, открыл дверцу «Москвича»; тут распахнулось окно, и его окликнул выглянувший Ганелин:

– Привет, Кузьма.

– Здорово.

– Не в духе, что ль?

– Чего надо?

– Да я насчет вчерашнего… Ну, сложим мы печь Леонтине, а дров-то все равно нет. Холода, между прочим, не за горами…

– Правильно. И что?

– А то! Дрова, допустим, я выпишу махом, а на чем везти? К Монгушу опять же на поклон…

– А зачем тебе поклоны бить? Просто позвони и скажи: вчера вы изволили приказ подписать насчет вселения, сегодня в связи с этим же приказом нужна машина – привезти дрова.

– Ну да, а он меня с большой матушки…

– Послушай, Егор, – произнес Кузьма Николаевич, становясь против окна и опираясь на штакетник, – вчера мы толковали, что Монгуш туго перестраивается. Ну, а сам-то когда начнешь перестраиваться, наконец? Ты мне старый друг и потому как другу я тебе честно говорю: мы тебя переизберем. Сам знаешь, какая нынче кадровая политика: не можешь, не умеешь руководить – отойди в сторонку, посмотри, как это у других получается.

– Тебе что ни скажи, Кузьма, ты сразу в бутылку…

– И ты лезь туда же! Что это за трепетанье перед Монгушем? Здесь сельский Совет хозяин, мы хозяева, значит. Здесь наша земля, а совхоз только арендатор. Люди, которые родились в Шурале, чьи прапрадеды тут жили, работают в совхозе, на своей земле. Но если Монгуш один считает себя тут хозяином, черт с ним, пусть считает, но ты заставь его поступать по-хозяйски. У хорошего хозяина нет любимчиков и пасынков, ему все одинаково нужны и дороги. Тебе негде жить – найдем, у тебя нет дров – доставим. А если завтра он тебя ущемит, то послезавтра – меня. Ждать этого мы не должны. В таком случае мы и его переизберем, заставим в рядовых пошагать. Не агропром его снимет, не районное руководство, сами это сделаем. Так ему и заяви, если не выделит машину, и добавь, что это мнение, мол, и Буграева.

– За это спасибо, Кузьма!

– Хватит ёжиться, распрямляй крылья. Время такое, что летать надо, а не по кочкам прыгать.

Несколько смущенный Ганелин закрыл окно, Буграев сел в машину и дал газ.

Хорошо то, что у сельсовета до села доходят руки: улицы чистенькие, благоустроенные, по многим едешь, как по зеленому коридору, палисадники, ограды в полном порядке содержатся, а среди домов нет развалюх. Тут Ганелин на высоте, ничего не скажешь. Снимки Шуралы сколько раз на страницах районной и областных газет появлялись, телевидение снимало, потом показывало. Среди земляков Егор чувствует себя, будто рыба в воде, а как только человек со стороны, он, словно улитка в раковину – нырь. Сам признавался другу: на войне ему было легче, даже в грязных, мокрых окопах, потому как там все ясно, где кто и кто таков. В мирной жизни каких только передряг и перетрясок не было; действительно, не каждый устоит, глядишь, и появится дрожь в коленках…

Если Шурала наша, то вот тракт вроде ничейный: едва за село – и ухабы, как в океане волны. Одни обочины еще ничего, по ним как раз на велосипеде и ездить. Но опять же, если ночью без фары, то все равно дорогу надо ох как хорошо знать. Он-то, Буграев, знает, досконально знает и тракт, и проселки, и тропки малые – не по одному разу изъездил и исходил за тридцать пять лет.

Слева Галябы проплыли назад в отдалении. Валюша, как на пенсию вышла, любит пешком в деревню прогуляться, к родственникам наведаться. Говоришь, давай подкину, она руками машет: и без того дома много сижу, нечего провожать!

Справа дорога на Кужебай пошла. Сам поселок на холме виднеется, а в низине – крыши длинных строений конезавода. Лет пять тому назад этот поселок в печенки нам въелся: сразу семерых коней увели отсюда, в одну ночь. И таких хитрых петель за собой накрутили, что, покуда разматывал, пять скакунов в соседнем Казахстане очутились. Вот полетал и на самолетах, и на вертолетах по бескрайним степям, отыскивая и возвращая каждого коня в родимый Кужебай!

А вот небольшая речонка, неподалеку от тракта колок, у воды тальники разрослись: сюда ходят лозу заготовлять, чтоб корзины плести. К речке накатанный съезд – водители радиаторы здесь доливают, передышку себе устраивают. Тоже, между прочим, памятное местечко.

…Он чинил забарахливший мотоцикл, тут прибежал паренек, практикант из ПТУ, крикнул еще издалека: «Убили!.. Возле „кафе“… До „кафе“ метров четыреста было, а то и больше, а он вроде за минуту преодолел их. На площадке, где водители ставили машины, стояла толпа, но никто близко не подходил к молодому мужчине, лежащему в центре; на рубашке у него, где сердце, расплылось большое кровавое пятно. Когда подбежал, началась бестолковщина: одни что-то кричали, указывая на тракт в сторону Тищева, другие на группу людей, которые вели под руки упирающегося парня.

Из всех участковый выбрал молодого водителя в солдатской гимнастерке, сказал ему: «Рассказывай!» И тот быстро, толково объяснил, что произошло. Обедая, он видел в окно: трое подвыпивших стояли вот тут, выясняли отношения; было заметно, что двое наседают на одного. Вдруг один из наседавших выхватил нож, замахнулся и… сами видите. Тот, которого ведут, побежал по улице, а который ножом ударил, вскочил в бензовоз и умчал.

Это уж позже Кузьма Николаевич узнал: когда дружок убийцы побежал по улице, навстречу ему из дома Татьяны Ишечкиной вышел совхозный плотник Ларя. Бегущего он хорошо знал, тот был из бригады шабашников, на соседнем объекте работал. Ларя не любил быстроты, соображал туго, но тут за бегущим гнались, а из «кафе» выскакивали все новые и новые люди, и он на редкость быстро сообразил: что-то случилось, этот гусь убегает недаром. И дал ему подножку. Растянувшись, тот быстро вскочил, выхватил из кармана какой-то предмет, и вдруг лезвие – чик! Да и с ножом на Ларю.

Ну, тут уж и Ларя проявил сноровку: выбросил вперед руку, и пальцы его сомкнулись на горле нападающего. Подбежавшие не смогли их разжать, пришлось всей компанией валить и Ларю, заставляя его ослабить хватку.

– Руководи! – крикнул Кузьма Николаевич водителю в гимнастерке. – Из медпункта фельдшера, а этого, – он кивнул в сторону задержанного, – в сельсовет!

Сам впрыгнул в кабину порожнего грузовика. Сколько ни втолковывай шоферам, чтобы не оставляли ключи зажигания и запирали кабины, уходя, не помогает. Может, за все тридцать пять лет службы в милиции ему это сейчас пригодилось, но ведь прежде пригодилось убийце. Тот намного опередил участкового, направляясь в сторону Тищева, даже пыль за ним улеглась. Однако Буграев знал: все равно не уйдет, и скоро состоится их встреча.

Беглец, рассуждал он, водитель неопытный, иначе он в кабину цистерны не запрыгнул бы, когда рядом были другие машины. Далее, он не знает тракта, а тут водителю желательно знать каждый ухаб. И наконец, его вымотает жидкость в цистерне. Когда он бежал к грузовику, слышал, как, вероятно, у водителя бензовоза кто-то спросил: «Бочка-то полная или пустая?» «Почти полная», – ответил тот. Все-таки, значит, неполная.

Ну, а на ухабистой дороге машина, перевозящая жидкость, не может развить высокую скорость. Она съезжает с одного ухаба и попадает на другой, а жидкость в емкости еще только реагирует на первый. В результате машина то почти останавливается сама по себе, то ее неудержимо тащит вперед, то резко бросает с боку на бок и вот-вот стащит в кювет. И чем выше скорость, тем ближе катастрофа. Кузьме Николаевичу говорили: на железной дороге нефтеналивные составы доверяют водить только самым опытным машинистам, способным укрощать то и дело возникающую гидродинамическую нагрузку; у неопытного состав разорвется, словно ржавая цепочка.

Как и предполагал Буграев, он скоро увидел за бензовозом шлейф пыли, затем попал в него и перевел грузовик на левую обочину, благо встречных машин пока не было. Конечно, убийца сразу увидел его в боковом зеркале, потом и разглядел, кто именно сидит за рулем грузовика. Участковый! Взгляд у этого нагайбака вовсе не сверлящий, даже не пристальный, как вроде должен быть у сыщика, у него взгляд немного даже скучающий. Ну, артист! Корешки из бригады, бывавшие в здешних местах раньше, предупреждали: обходи стороной участкового, не суйся ему на глаза! Его завидев, ни один петух с большим гаремом лишний раз не кукарекнет.

Да, от него не уйти, считай, нагнал. А тут прибавишь газу – баранку из рук вырывает. На кой черт он связался с цистерной! Вон съезд к речке виднеется, надо туда…

Он съехал и врезался в тальник, мотор заглох. Бежать глупо, хотя и рощица рядом, в ней не спрячешься. А у преследователя пистолет, возьмет и укокошит. И он вылез из кабины, пряча за спиной нож: авось, выручит. Пожалуй, выручит. Даже наверняка выручит, потому как артист этот идет быстро, по-деловому, но «пушку» не вынимает! Да при себе ли она у него?

Пистолета у Кузьмы Николаевича не было.

Мы из пистолета в тире стреляем; он в подвале райотдела милиции оборудован. Еще на областных соревнованиях. Телевизор цветной, что в доме стоит, мы не покупали, нам его в качестве приза вручили за первое место. И хотя нам скоро шестьдесят, в стрельбе из малокалиберной винтовки все что-то не находится нам равных в регионе…

Он приблизился к бандиту почти вплотную, а тот перестал прятать нож, слегка расслабился и даже усмехнулся.

Усмехнулся про себя и Буграев. Применить, что ли, одну из дедовских «коронок»? Нельзя: ляжет и не встанет. Ладно, в запасе и так кое-что имеется. И сделал обманное, намеренно не резкое движение: надо, чтобы противник отреагировал. У того нервы на взводе, отреагировал сразу. И зашелся в крике, выпустив нож, больше не помышляя о сопротивлении…

За дорогу чего только не вспомнишь.

Сейчас будет обелиск – граница соседнего района, а там уж скоро и Тищево, большое село.


Директор совхоза «Тищевский» был на месте. Не входя в кабинет, Кузьма Николаевич быстро оглядел приемную. Стол секретарши, несколько стульев, тумбочка с графином, в углу на подставке сейф. Борханский, и железячка над дверцей борханская. Чтобы убедиться, нарочно подошел поближе, заговорил с секретаршей, молодой женщиной с большими золотыми серьгами в ушах, как у цыганки.


Директор оказался молодым, высоким мужчиной; он застеснялся, оттого что ему приходилось смотреть на собеседника сверху вниз; улыбаясь, протянул руку, назвался:

– Ващенко.

– Не удивляйтесь, я к вам за помощью, – предупредил Буграев и вкратце пояснил, что ему нужно.

– Садитесь, – горячо и радушно сказал Ващенко, – и сами распоряжайтесь. Надо – значит, надо!

Кузьма Николаевич сел за приставной столик, достал чистую тетрадочку и «шарик».

– Как работает Носков? – спросил.

– Вы знаете, хорошо, – порывисто ответил директор. – Безотказный, скромный, даже какой-то незаметный. В общем, не выпячивается. Только вот беда… – Он умолк и почесал макушку указательным пальцем.

– Какая? – подтолкнул разговор Буграев.

– Утром заявление принес на расчет. Тут на носу жатва, каждый человек дорог… Спрашиваю: что, Юрий, нельзя после уборочной? Нет, отвечает, невеста ждет в Свердловской области. Где-то закончила медицинское училище, кажется, в Перми, и вот, значит, по распределению…

Однако же не всегда он ловок, звездочет наш. Зачем ему Пермь приплетать, если и в Свердловске, и в области свои медучилища есть? Сейчас, можно сказать, при каждой большой больнице либо училище, либо техникум. Об этом Носков не подумал, а Ващенко тоже не знает…

– Нельзя позвать вашего секретаря?

Директор нажал кнопку, в приемной глухо и коротко звякнуло, секретарша вошла и села по приглашению за столик напротив Буграева.

– Я вам сейчас задам один вопрос, а вы, пожалуйста, ответьте на него прямо: да или нет. – Кузьма Николаевич выдержал паузу, а женщина испуганно взглянула на директора. – Вопрос такой: вы случайно не теряли ключ от сейфа?

Бледноватое лицо женщины мгновенно залилось краской; явно оторопев, она теперь уже откровенно уставилась на Ващенко.

– В чем дело, Лида? – В его голосе не было интонации отрицания. – Да или нет?

– Лучше вы сами скажите, – прошептала она.

– Но ключ у тебя ведь пропал, а не у меня, – сказал директор с усмешкой и повернулся к Буграеву. – Примерно неделю назад. Так я говорю, Лида?

– Так.

– Где вы его хранили? – задал очередной вопрос Кузьма Николаевич.

– В столе. Под бумаги клала.

– А стол запирали?

– Он не запирается.

Тут она покачала головой, отчего раскачались и ее большие серьги и долго почему-то не могли остановиться.

– Тогда зачем же вы его в стол?..

– Так в сейфе ничего важного нет, бланки только… Боялась носить. У меня двое… Как придешь, они сразу все сумки обшаривают, гостинцы ищут. Могли бы вытащить.

– Когда ключ пропал, сейф был закрыт?

– Да.

– А как же бланки?..

– В отделе кадров такой же сейф и ключ такой же.

– Ясно. Скажите, а Юрий Носков, электрик, никогда не предлагал поменять в вашей приемной электропроводку?

Лида не поняла и снова уставилась на директора.

– Да ведь это тебя спрашивают, – сказал тот.

– Зачем? – опять шепотом произнесла женщина. – И сегодня заходил, ничего не предлагал. Шоколадку только подарил.

– А вы когда-нибудь при нем клали ключ в стол?

Лида подумала и кивнула утвердительно, потом, осмелясь:

– Я и доставала при нем. А чего скрывать-то?

– Да, действительно, – согласился Кузьма Николаевич. – А вот когда он утром заходил, вы из приемной выходили?

– Выходила. Он очень просил, чтобы я сразу заявление директору отдала.

– Тогда давайте дружно встанем и все вместе выйдем, – предложил Буграев. – Может, чего найдем.

Ващенко и Лида, заинтригованные, вышли в приемную, начали озираться. Подоконник был уставлен цветами, и Кузьма Николаевич попросил Лиду:

– Посмотрите за тарелки, нет ли там какой вещицы.

Женщина втиснулась в просвет между столом и тумбочкой, стала неуверенно шарить под краями тарелок со стороны окна. Из-под одной с изумлением извлекла ключ от сейфа. Не менее секретарши был изумлен и Ващенко. Оба смотрели на Буграева, будто он показал им фокус, какого в цирке не увидишь.

– Ваш ключ?

– О-он…

– Ну, раз вы без него обходитесь, дайте на время мне, обещаю вернуть. – Он положил ключ в сумку, поднял глаза на Ващенко: – В вашем общежитии сколько человек в комнате?

– Двое.

– Можно вызвать сюда напарника Носкова?

– Сейчас позвоню коменданту, узнаю, кто это. В принципе, конечно…

Опять прошли в кабинет, присели, директор принялся выяснять. С Носковым проживал тракторист, его машину вчера поставили на ремонт, поэтому поиски не заняли много времени, скоро тот появился в кабинете. Тут пришла очередь удивиться Буграеву: ожидал увидеть молодого парня, а это был мужчина лет около сорока. Расспросив, узнал: семья механизатора в Костромской области, решили переселиться сюда, он уехал первым, так сказать, на разведку, скоро дадут жилье.

– Вы не помните, – начал Буграев, – ваш сосед вчера ночевал в общежитии?

– Нет. Он в райцентр гонял.

– Зачем?

– Да… – Тракторист замялся. – По личным делам… Молодой…

– И часто он… по личным делам?

– В последнее время часто.

Правильно, прикидочные броски отнимают время; нужно выяснять многое: какова интенсивность движения на тракте, где можно укрыться, где нельзя, нужно при луне изучить тракт, чтобы потом в темноте не заскочить в яму, в промоину – ну и так далее.

– Вы сказали «гонял». На автобусе?

– Зачем ему автобус? – Тракторист засмеялся. – Спортсмен. На велосипеде по нашим дорогам он раньше автобуса поспевает.

– А когда он вернулся?

– Как обычно, под утро.

– С собой что-нибудь привез?

– Какую-то сетку, я не разглядел. В тумбочку ее засунул и закрыл; он в свою тумбочку замок вставил.

– А где стоит ваш трактор?

– Возле мастерских.

– А Носков где сейчас?

– Там же, если на вызов не отбежал.

Ващенко взглянул на часы и вставил:

– Скоро и перерыв.

Буграев встал и обратился к механизатору:

– Поедемте со мной, покажите, где мастерские. – Затем к директору: – Вынужден вас огорчить: электрика нужно искать прямо сегодня. Нового, имею в виду. Спасибо за помощь.


Тракторист указал на неказистое кирпичное строение, довольно большое, но с единственной дверью из неструганых досок, потемневших от времени. Кузьма Николаевич потянул на себя ручку и шагнул в полутемное помещение с замасленным полом и неоштукатуренными стенами.

Выдался, по-видимому, перекур. Человек пять мужчин в комбинезонах сидели кружком: кто на скамейке, кто на колесе от трактора, кто и просто на корточках. Кто-то рассказывал что-то веселое, поскольку и наружу был слышен смех.

Кузьма Николаевич направился к ним, стараясь сквозь густую завесу табачного дыма рассмотреть одного некурящего. Он не успел дойти, как вдруг парень в наиболее чистом, аккуратно подогнанном по фигуре комбинезоне, с тонкими, правильными чертами лица приподнялся и попятился к задней, торцевой стене. Он пятился, не спуская с Буграева глаз, как, впрочем, и тот с него; нащупал наконец стену спиной и тогда распластал чуть приподнятые руки, словно хотел вдавиться в эту стену, призраком пройти сквозь нее и исчезнуть навсегда.

Кузьма Николаевич видел, как лицо меняло цвет, бледнело, покуда не осталось в нем ни кровинки, и тогда он сжал зубы и отвел взгляд от внезапно нахлынувшего странного и сложного чувства.

Да разве можно купить молодость за какие угодно бешеные деньги? Разве стоит она всего золота и всех алмазов, сколько их есть на земле? Кем же это надо быть, чтобы за хлам кинуть на весы судьбу!

А швы на стене, черт побери, толстые, потеки от раствора такие, что и не поймешь, какого она цвета: красного или серого. Халтура, а не кладка! Явно шабашники делали. Это просто наказание великое, шабашники-то!

– Пойдем, – произнес в наступившей звонкой тишине. – Бачили очи, что покупали.


home | my bookshelf | | Звездочёт |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу