Book: В пьянящей тишине



В пьянящей тишине

Альберт Санчес Пиньоль

В пьянящей тишине

Международный бестселлер! Переведен на 28 языков. Больше 100 недель в топ– десятке самых читаемых книг Европы.

Бередящие душу размышления о нашем страхе перед неведомым.

Эль Паис (Мадрид)

Сумасшедшая книга… Пришелец из мира, лежащего далеко за пределами того, что принято называть литературой.

Ле Монд (Париж)

Те, кому «Алхимик» Коэльо показался слишком «плоским», найдут в романе Пиньоля притчу, смысл которой никто не будет преподносить читателю на блюдечке.

Штутгартер Нахрихтен (Штутгарт)

Искусно выстроенная история двух островитян, которые были вынуждены избавиться от балласта европейской цивилизации… Пиньоль выбирает такой ритм повествования, что читатель просто не успевает перевести дух!

Шпигель (Гамбург)

Об авторе

В пьянящей тишине

Альберт Санчес Пиньоль. Родился в Барселоне в 1965 г. Ученый – антрополог. «В пьянящей тишине» – его литературный дебют.

1

Нам никогда не удастся уйти бесконечно далеко от тех, кого мы ненавидим. Можно также предпо­ложить, что нам не дано оказаться бесконечно близко к тем, кого мы любим. Когда я поднялся на борт корабля, эта жестокая закономерность уже была мне из­вестна. Однако есть истины, на которых стоит задер­жать наше внимание, а есть и такие, соприкосновения с которыми следует избегать.

Мы впервые увидели остров на рассвете. Прошло тридцать три дня с тех пор, как дельфины перестали следовать за нашей кормой, и вот уже девятнадцать дней у матросов изо рта вырывались облачка пара. Мо­ряки – шотландцы спасались от холода, натягивая длин­ные рукавицы по самые локти. Глядя на их задубелую кожу, невольно вспоминались тела моржей. Для моря­ков из Сенегала это было настоящей пыткой, и капитан разрешал им смазывать щеки и лоб жиром, чтобы защи­титься от стужи. Жир таял на их лицах. Глаза слезились, но никто не жаловался.

– Вон он, ваш остров. Взгляните, у кромки горизон­та, – сказал мне капитан.

Я ничего не мог разглядеть. Только всегдашнее холод­ное море в обрамлении серых облаков вдали. Хотя мы давно плыли в южных широтах, наш путь не был ожив­лен видами причудливых и грозных форм антарктичес­ких айсбергов. Ни одной ледяной горы, ни следа плавучих великанов, этих величественных порождений при­роды. Мы испытывали все неудобства плавания в ан­тарктических водах, но были лишены удовольствия со­зерцать величие этих краев. Итак, мой приют будет там, у самого края ледяной границы, за которую никогда не будет дано заступить. Капитан протянул мне подзорную трубу. А теперь, видите ваш остров? Вы его видите? Да, я его наконец разглядел. Кусок земли в ожерелье белой пены, расплющенный серыми махинами океана и неба. И больше ничего. Мне пришлось ждать еще час. По ме­ре того как мы приближались к острову, его очертания становились все яснее.

Так вот каким было мое будущее пристанище: кусок земли в форме латинской буквы «L», расстояние от од­ного до другого конца которого едва ли превышало пол­тора километра. На северной окраине виднелись гранит­ные скалы, на которых высился маяк. Его силуэт, напоминавший колокольню, главенствовал над остро­вом. В нем не было никакого особого величия, но незна­чительные размеры острова придавали ему значимость поистине мегалитического сооружения. На юге, на сгибе буквы «L», было еще одно возвышение, на котором вид­нелся дом метеоролога. А следовательно, мой. Эти со­оружения располагались на двух концах узкой долины, заросшей влаголюбивыми растениями. Деревья тесно прижимались друг к другу, словно стадные животные, пытающиеся укрыться за телами своих сородичей. Стволы прятались среди мха, который поднимался здесь до колен, – явление необычное. Мох. Его поросль казалась плотнее, чем зеленые изгороди в саду. Пятна мха расползались по коре деревьев, точно язвы прока­женного, – синие, лиловые и черные.

Остров был окружен множеством мелких скал. Бро­сить якорь на расстоянии менее трехсот метров от един­ственной песчаной бухты перед домом было задачей со­вершенно невыполнимой. Поэтому меня самого и мои пожитки погрузили в шлюпку – иного выхода не остава­лось. Решение капитана проводить меня до берега сле­довало считать чистой любезностью. В его обязанности это не входило. Однако во время долгого путешествия между нами зародилась некая взаимная привязанность, какая порой возникает между мужчинами разных поко­лений. Его жизнь началась где-то в портовых районах Гамбурга, но потом он сумел получить датское поддан­ство. Самыми примечательными в его внешности были глаза. Когда он смотрел на человека, весь остальной мир для него переставал существовать. Он классифицировал людей, словно энтомолог – насекомых, и оценивал ситу­ации с точностью эксперта. Из-за этого некоторые счи­тали его жестоким. Мне же кажется, что внешняя суро­вость была его способом проводить в жизнь те идеалы терпимости, которые он тщательно скрывал в тайниках своей души. Этот человек никогда бы не признался от­крыто в своей любви к ближнему, но именно ею были продиктованы все его действия. Со мной он всегда обра­щался с любезностью палача, исполняющего чужой приказ. Он был готов сделать для меня все, что было в его силах. Но кто я для него, в конце концов? Человек, которому до зрелости оставался путь длиннее того, что отделял его от юности, получивший направление на крошечный остров, открытый жестоким полярным вет­рам. Мне предстояло провести там двенадцать месяцев в одиночестве, вдали от цивилизации, выполняя одно­образную и столь же незначительную работу: отмечать силу ветра и фиксировать, с какой частотой он дует в том или ином направлении. Эта служба была регла­ментирована международными договорами в области мореплавания. Естественно, за такую работу хорошо платили. Однако никто не согласился бы жить в такой дали ради денег.

Капитан, я и восемь моряков на четырех шлюпках подплыли к берегу. Морякам пришлось довольно долго потрудиться, выгружая провизию на целый год, а кроме того, сундуки и тюки с моими вещами. Множество книг. Я предполагал, что у меня будет достаточно свободного времени, и теперь хотел заняться чтением, на которое в последние годы у меня совершенно не оставалось времени. Капитан понял, что разгрузка затягивается, и ска­зал: «Ну, пошли». Итак, мы двинулись вперед по песча­ному берегу. Тропинка, – поднимавшаяся вверх, вела к дому. Предыдущий его жилец потрудился сделать вдоль тропинки перила. Куски дерева, которые море отполировало и, наигравшись, выбросило на берег, были в беспорядке воткнуты в землю. Может, кому-то пока­жется невероятным, но именно эти перила заставили ме­ня впервые задуматься о человеке, которого предстояло сменить. Это был некий конкретный человек, след воз­действия которого на природу сейчас возник перед мои­ми глазами, каким бы незначительным он ни был. Я так подумал о нем, а вслух сказал:

– Странно, что метеоролог нас не встретил. Он дол­жен быть без ума от радости, что приехала смена.

Как это часто случалось во время моего общения с ка­питаном, едва я произнес эти слова, мне стало ясно, что го­ворить их было бессмысленно: он уже знал, что я ему ска­жу. Мы стояли прямо перед домом. Коническая крыша, покрытая шифером, стены из красного кирпича. Сооруже­ние не отличалось красотой и не вписывалось в пейзаж ос­трова. Где-нибудь в Альпах его можно было принять за приют в горах, скит в лесу или таможенный пост.

Капитан застыл на месте с минуту, которая показа­лась мне вечностью, с видом человека, чующего опас­ность. Я стоял рядом и ждал его решений. Рассветный ветер теребил ветки деревьев, которые росли по углам дома и напоминали канадские дубы. Ветер был не слиш­ком холодным, но неприятным. Какая-то странная тре­вога повисла в воздухе, хотя ничто не говорило об опас­ности. Пожалуй, нас тревожило не столько то, что открылось перед нашими глазами, сколько то, чего мы не могли увидеть. Куда запропастился метеоролог? Мо­жет, он занят своей работой где-то неподалеку? Или от­правился на прогулку? Постепенно я стал замечать недо­брые предзнаменования. Окна дома небольшие, квадратные, с толстыми стеклами. Деревянные ставни открыты. Они хлопали. Это мне не понравилось. Похоже, вокруг дома, прямо под окнами, когда-то был разбит сад. Его граница отмечена камнями, наполовину зако­панными в землю. Растений почти нет, словно по саду прошло стадо слонов, вытоптав их.

Капитан сделал привычный жест: поднял подбородок вверх, словно воротничок синего мундира вдруг стал ему немного тесен. Потом толкнул дверь. Она откры­лась со скрипом. Если бы двери могли говорить, этот скрип означал бы: «Проходите, коль вам угодно, я не от­вечаю за последствия». И мы вошли.

То, что мы увидели, было похоже на записи в дневни­ке исследователя Африки. Казалось, домом овладели пол­чища тропических термитов, которые сожрали все живое и перепортили все вещи. Крупные предметы мебели оста­лись нетронутыми. Это была картина не столько разру­шения, сколько запустения. Дом состоял из одной-единственной комнаты. Кровать. Возле очага кучка дров. Стол перевернут. Кухонная утварь словно испарилась – сам не знаю, почему этот факт показался мне исполненным глу­бочайшей тайны. Никаких личных вещей моего предше­ственника тоже не было видно, исчезли и метеорологиче­ские приборы. Но этот разор показался мне скорее результатом какого-то странного помешательства, неже­ли стихийного бедствия. И хотя дом представлял собой весьма грустное зрелище, там можно было жить. Шум волн явственно доносился до нашего слуха.

– Куда поставить вещи господина инспектора ветров и облаков? – спросил подошедший сенегалец Coy. Моря­кам удалось наконец перенести багаж с берега к дому.

– Вот сюда, или поставьте здесь, все равно, – сказал я решительно, чтобы не показать, что его голос, прозву­чавший так неожиданно, заставил меня вздрогнуть.

Капитан сорвал на моряках раздражение, которое вы­зывала у него ситуация:

– Будьте добры, Coy, пусть ребята наведут порядок в этом бедламе.

Пока команда трудилась, расставляя сундуки и ве­щи на свои места, капитан предложил мне пройтись до маяка.

– Может быть, мы найдем вашего предшественника там, – сказал он мне, когда моряки остались далеко по­зади.

По имевшимся у него сведениям, на маяке тоже кто-то должен был жить. Он не помнил точно, кому принадле­жало это сооружение – голландцам, французам или кому-то еще, но у него был хозяин. Служитель маяка сосед­ствовал с метеорологом, а потому было совсем нетрудно предположить, что они могли в подобных обстоятельст­вах стать приятелями. Однако это было скорее умозаклю­чение, чем надежда. Такое предположение могло помочь нам найти метеоролога, но никак не объясняло состояние дома. В любом случае, на маяк стоило сходить.

Я помню, какое беспокойство владело мной, пока мы преодолевали это короткое расстояние. Конечно, в боль­шой степени его можно было объяснить моим душев­ным состоянием в тот момент. Кроме того, лес, рассти­лавшийся перед нами, был совсем не похож на обычный. Тропинка вела прямо к маяку. Иногда она отклонялась, скрывая под коварным мхом ямки в земле или болотис­тую почву. Сразу за деревьями плескалось море, до нас доносилось его монотонное дыхание. Но хуже всего бы­ла как раз тишина. Или, точнее сказать, отсутствие зву­ков. Ни пения птиц, ни стрекота насекомых. Множество стволов весьма значительного размера изогнулись под напором ветров. С корабля мне показалось, что лес был очень густым. Вид издалека нередко обманчив, когда мы судим о плотности массы людей или растительности, но на этот раз впечатление оказалось верным. Деревья стояли так плотно друг к другу, что порой было невоз­можно определить, когда два ствола шли от одного и то­го же корня, а когда поднимались каждый сам по себе. Местами тропинку пересекали мелкие ручейки. Похоже, это была талая вода с горных ледников, а не та, что бьет из ключей. Перешагнуть через них не стоило труда.

Верхушка маяка открылась нашим глазам неожидан­но, вдруг появившись над кронами самых высоких дере­вьев. Тропинка обрывалась у края леса. Мы увидели голую гранитную скалу, на которой возвышалось соору­жение. Океан окружал ее с трех сторон. Во время бурь волны, наверное, яростно бились о камни. Неизвестный строитель поработал здесь на совесть. Округлые, тол­стые стены, чтобы сдерживать натиск шторма; пять бой­ниц, как на средневековых башнях, открытых всем вет­рам; узкий балкон с перилами, покрытыми ржавчиной; купол со шпилем наверху. Единственной непонятной деталью была странная надстройка на балконе. Бревна и колья – многие с заостренными концами – перекрещивались в воздухе. Строительные леса для ремонта фаса­да? У нас не хватило ни времени, ни желания, чтобы поразмышлять на эту тему.

– Э-ге-гей! – закричал капитан и постучал рукой по железной двери. Никакого ответа не последовало, но этого толчка оказалось достаточно, чтобы убедиться, что дверь оказалась не запертой. Она поражала своей массивностью. Железо толщиной в ладонь скрепляли несколько дюжин свинцовых заклепок. Дверь была та­кой тяжелой, что нам пришлось толкать ее вдвоем, что­бы войти. Освещение внутри маяка показалось мне необычным. Дневной свет проникал через узкие про­емы в стенах, словно в старинном соборе. На стенах еще сохранились следы побелки. Вплотную к каменной кладке располагалась винтовая лестница, которая вела наверх. Насколько мы могли понять, нижний этаж был отведен под склад, где хранились продукты и всякая ут­варь.

Капитан что-то проворчал себе под нос. Я не расслы­шал его слов. Он стал решительно подниматься по лест­нице. Девяносто шесть ступеней отделяли каменный пол от деревянного настила верхнего этажа. Мы толкну­ли квадратную крышку люка и оказались внутри.

Как мы и предполагали, там было устроено прекрас­но оборудованное и теплое жилище. Печка с коленчатой трубой занимала центральное место в этом круглом пространстве. Только с одной стороны его сферическая форма нарушалась перегородкой, с дверью посередине. Возможно, там была кухня. Еще одна лестница вела на следующий этаж, где, скорее всего, находился механизм маяка. На этом, впрочем, гармония заканчивалась, пото­му как все предметы располагались в непостижимом уму порядке, не поддающемся никакой логике.

Вещи были аккуратно разложены на полу возле стен. Все, что мы обычно расставляем на полках или столах, размещалось здесь ровным слоем. Поверх каждой ко­робки или ящика обязательно что-нибудь лежало. На­пример: на ящике с ботинками красовался большой ку­сок угля. Или вот еще: цилиндрический бидон для керосина высотой в полметра, полный грязной одежды, сверху придавливала толстая доска. Ни кусок угля, ни доска не закрывали плотно ящик и бидон; во всяком случае, они не скрывали неприятного запаха, который исходил оттуда. Можно было предположить, что хозяин всех этих вещей боялся, что они упорхнут, как птички, освободившись от земного притяжения, и поэтому при­давливал свои сокровища тяжелыми грузами.

И наконец, кровать. Она была старой, с тонкими же­лезными прутьями над изголовьем. На ней под тремя толстыми одеялами лежал человек.

Вне всякого сомнения, мы его разбудили. Когда мы вошли, его глаза были открыты, но взгляд ничего не вы­ражал. Он смотрел на нас не мигая. Одеяла, словно мед­вежья шкура, закрывали его до самого носа. Комната ка­залась чистой, чего нельзя было сказать о хозяине. Картина, открывшаяся перед нашими глазами, свиде­тельствовала одновременно о его беззащитности, неоп­рятности и звериных повадках. Под кроватью виднелся ночной горшок, до краев полный остывшей мочи.

– Добрый день, техник морской сигнализации. Мы привезли сменщика для метеоролога, вашего соседа, – сказал капитан без всякого вступления, указав рукой в сторону дома. – Вы знаете, где его можно найти?

Слова капитана напомнили мне о том, что мы нахо­димся в полутора километрах от бухты, где высадились на берег. Это расстояние показалось мне в тот миг длиннее, чем путь от берегов Европы до этого острова. А еще я по­думал о том, что капитан уедет, и очень скоро.

Рука, покрытая черными волосами, попыталась сде­лать какое-то неопределенное движение. Однако на пол­пути замерла. Неподвижность человека бесила капи­тана:

– Вы меня не понимаете? Вы не понимаете языка, на котором я говорю? Вы говорите по-французски? По-голландски?

Но единственным ответом этого субъекта был при­стальный взгляд. Он даже не удосужился убрать с лица одеяло.

– Не испытывайте моего терпения! – зарычал капи­тан и погрозил ему кулаком. – Я выполняю важный ком­мерческий заказ. И мне нужно ехать дальше! По прось­бе навигационной корпорации мне пришлось изменить курс, чтобы завезти сюда этого человека и забрать его предшественника. Вам это ясно? Но метеоролога, кото­рый должен быть сейчас на острове, на месте нет. Его нет. Вы можете сообщить мне, где его найти?



Смотритель маяка переводил взгляд с капитана на меня. И ничего не отвечал. Разъяренный, с покраснев­шим лицом, капитан пригрозил:

– Я капитан и имею все полномочия, чтобы отдать вас под суд за сокрытие информации, необходимой для охраны имущества и людей! Я в последний раз спрашиваю: где тот метеоролог, который был направлен на остров?

– К сожалению, я не могу ответить на ваш вопрос.

На миг установилась тишина. Мы уже было отчая­лись найти способ общения с этим человеком, как он вдруг поразил нас своим акцентом австрийского артил­лериста. Капитан, немного успокоившись, сказал более мягко:

– Что ж, это уже лучше. Почему вы не можете мне от­ветить? Вы поддерживаете связь с метеорологом? Когда вы его видели в последний раз?

Однако субъект снова молчал.

– Встать смирно! – вдруг приказал капитан.

Человек неспешно повиновался. Он откинул одеяло и опустил ноги с кровати. Его мускулистое тело говори­ло о завидной силе, а движения наводили на мысль о ду­бе, который оторвался от своих корней, чтобы сделать первые шаги. Человек уселся на кровати и уставился в пол. Он был совершенно голым. И совсем не смущал­ся своей наготы. Однако капитан отвел взгляд, движи­мый стыдливостью, которая была чужда смотрителю маяка. Грудь его покрывал плотный ковер волос, кото­рые затем поднимались к плечам подобно дикой расти­тельности. К югу от пупка чаща волос превращалась в настоящие джунгли. Я увидел его член, который, даже невозбужденный, поражал своими гигантскими разме­рами. Меня удивило то, что его также покрывали воло­сы, спускавшиеся почти до крайней плоти. Куда ты пя­лишься, сказал я себе и перевел взгляд на лицо смотрителя. Борода древнего столпника, страшно рас­трепанная. Похоже, он был из породы людей с густой шевелюрой: волосы у него начинали расти в каких-нибудь двух сантиметрах над бровями, весьма кустисты­ми. Он восседал на матрасе, положив руки на колени и оттопырив локти. Глаза и нос, концентрируясь на сере­дине лица, оставляли обширное пространство для щек и монгольских скул. Казалось, наш допрос его совер­шенно не беспокоил. Я не мог понять, чем было вызва­но это поведение: самообладанием или сонливостью. Однако, присмотревшись, нашел на его лице след внут­реннего напряжения: он делал едва заметные движения губами, как летучая мышь. Это позволило мне разгля­деть редкие зубы. Капитан присел на корточки так, что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от уха смотрителя:

– Вы что, сошли с ума? Вы отдаете себе отчет в своих действиях? Вы саботируете выполнение международ­ных договоренностей! Как вас зовут?

Человек взглянул на капитана:

– Кого?

– Вас! Я с вами разговариваю! Как ваше имя?

– Батис. Батис Кафф.

Капитан произнес, чеканя каждое слово:

– Я в последний раз спрашиваю вас, техник морской сигнализации Кафф: где метеоролог?

Человек отвел взгляд в сторону и после некоторой за­пинки сказал:

– На ваш вопрос невозможно ответить.

– Он сумасшедший, решительно сумасшедший. – Ка­питан встал и принялся ходить по комнате взад и впе­ред, как тигр в клетке. Не обращая внимания на хозяи­на, он перебирал вещи с видом сыщика. Когда он зашел за перегородку, я приметил на полу у кровати книгу. Она была придавлена камнем. Я полистал ее и сказал, чтобы сменить тему разговора:

– Мне знакомо это произведение доктора Фрейзера, хотя окончательного мнения так и не сложилось. Не знаю» как оценить «Золотую ветвь»: как чудо человечес­кого гения или как великолепную пустышку.

– Эта книга не моя, и я не читал ее.

Какая странная логика. Он произнес это так, словно между этими двумя фактами непременно должна была существовать связь. Как бы то ни было, за высказывани­ем больше ничего не последовало. Мне не удалось разго­ворить его. Он смотрел на меня с видом сонного приве­дения, и даже его руки, лежавшие на коленях, не сдвинулись с места.

– Оставьте его в покое! – вмешался капитан, потеряв к нему всякий интерес. – Этот субъект не читал даже ус­тава своей службы. Он мне действует на нервы.

Нам не оставалось ничего другого, как вернуться в дом метеоролога. На полпути капитан вдруг остано­вился и взял меня за рукав:

– Ближайшая к острову земля – это остров Буве, на ко­торый претендуют норвеги; он находится в шестистах морских милях к юго-западу отсюда. – Он помолчал, на мгновение задумавшись, потом продолжил: – Вы уве­рены, что хотите здесь остаться? Мне это место не нра­вится. Клочок земли, затерянный в океане, куда редко за­ходят корабли, – на той же широте, что пустыни Патагонии. Я смогу доказать любой административной комиссии, что ваше место службы не располагало даже минимальными условиями для жизни. Никто вас ни в чем не будет обвинять. Даю вам честное слово.

Мне следовало уехать? Принимая во внимание все увиденное, – наверное, да. Но в подобных случаях чело­век порой следует доводам, скрытым от других людей. В тот момент мне не хотелось выглядеть смешным: не для того же я пересек полмира, чтобы, едва добравшись до цели своего путешествия, отправиться назад.

– Дом метеоролога вполне пригоден для жизни, про­визии у меня на целый год, и я не вижу препятствий для выполнения своей работы. Что же до всего остального, то, скорее всего, мой предшественник погиб в результа­те какого-нибудь несчастного случая. А может быть, покончил с собой, кто знает. Не думаю, что человек, кото­рого мы видели, имеет к этому какое-то отношение. Мне кажется, он представляет опасность лишь для себя само­го. Его разум помутился от одиночества, а кроме того, он наверняка боится, что мы обвиним его в исчезновении моего предшественника. Его поведение объяснимо.

Я произнес эти слова и сам поразился тому, как блес­тяще мне удалось связать все концы. Однако при этом я не упомянул о двух вещах: о моих чувствах и предчув­ствиях. Капитан смотрел на меня глазами змеи, которая гипнотизирует свою жертву. Он слегка покачивался, переступая с ноги на ногу, заложив руки за спину.

– Не волнуйтесь за меня, – продолжал настаивать я.

– Вас привело сюда отчаяние, в этом нет сомнения, – заключил он.

Я с минуту поколебался и ответил ему:

– Кто знает.

На что он сказал:

– Разумеется, вам кто-то причинил боль, и потому вы здесь.

Он развел руками, как фокусник, демонстрирующий публике, что они пусты; это был жест игрока, который отказывается продолжать партию. Он как бы говорил мне: я сделал все, что мог.

Мы вернулись в бухту. Восемь моряков с нетерпени­ем ждали приказа вернуться на корабль. Они кожей чув­ствовали неладное и нервничали без всякой видимой причины. Сенегалец Coy ободряюще похлопал меня по плечу. У него была огромная лысина и необычайной бе­лизны борода. Он подмигнул мне и сказал:

– Не обращай внимания на этих ребят. Они на кораб­ле недавно, а раньше жили на равнинах Шотландии. Кактус Юкатана знает больше морских историй и ле­генд, чем они. Посмотри, они даже не белые люди, у них красные лица. Всем давно известно, что эта раса живет, подчиняясь суевериям таверн. Ешь с аппетитом, рабо­тай не покладая рук, смотри почаще в зеркало, чтобы не забыть свое лицо, говори вслух сам с собой, чтобы не потерять дар речи, и занимай голову простыми задача­ми. И все будет хорошо. В самом деле, что такое один год жизни в сравнении с бесконечным терпением Господа?

Потом они сели в шлюпки и взялись за весла. В их взглядах, обращенных на меня, смешалось сострадание и изумление. Они смотрели на меня, как дети, которые впервые в жизни видят страуса, или как мирные гражда­не, взирающие на повозки с ранеными солдатами. Корабль удалялся со скоростью телеги. Я смотрел на него не отрываясь, пока он не превратился в точку на гори­зонте. С его исчезновением пришло ощущение невос­полнимой потери. Я почувствовал, как некое подобие железного кольца сжимает мой череп. Было ли это зна­ком мирской печали, нетерпения, какое испытывают приговоренные к смерти, или обыкновенного страха, я так и не понял.

Еще некоторое время я постоял на берегу. Бухту, в форме четко очерченного полумесяца, справа и слева окружали камни вулканического происхождения. У них были острые грани и верхушки, тут и там виднелись ды­ры, как в зрелом сыре, они казались значительно тяже­лее и массивнее, чем были на самом деле. Песок напоми­нал золу, которая остается после курения благовоний, – он был серый и плотный. Маленькие круглые дырочки в нем указывали, где спрятались рачки. Ударяясь о кам­ни, волны бессильно выплескивались на берег; тонкая пленка белой пены отмечала границу между морем и землей. Отливы оставили в песке несколько дюжин от­полированных кусков дерева. Были среди них и корни давно умерших деревьев. Морские волны обработали древесину с тщательностью скульптора, сотворив про­изведения, поражавшие странной красотой. Небо тут и там было окрашено грустными тонами черненого се­ребра, местами даже темнее – цвета почерневших ста­рых доспехов. Солнце напоминало маленький апельсин, подвешенный среди вечных облаков, которые нехотя пропускали его лучи. В этих широтах ему не суждено было оказаться в зените. Впрочем, нарисованной мной картине не следует верить. Такой ее увидел я. Пейзаж, который видит перед собой человек, обычно является отражением мира, который скрывается в его душе.

2

Бывают моменты, когда человек пытается заклю­чить договор о будущем со своим прошлым. Он уединяется на скале вдали от чужих глаз в попыт­ке установить связь между сражениями прошлого и кро­мешной тьмой будущего. В этом смысле я надеялся на то, что время, удаленность от всего мира и возможность задуматься о жизни сотворят чудо. Именно это желание, и только оно, привело меня на остров.

На протяжении остатка того утра, столь далекого от реальности, я распаковывал баулы, разбирал вещи, рас­ставляя их по местам с тщательностью монаха како­го-нибудь светского ордена. В самом деле, разве моя жизнь на острове была чем-либо иным, чем опытом отшельничества? Большая часть книг уместилась на пол­ках, которые достались мне в наследство от предшест­венника, никаких сведений о котором так и не удалось получить. Затем я принялся выгружать муку, банки кон­сервов, тушенку, ампулы с обезболивающим средством, тысячи таблеток витамина С, столь необходимого для борьбы с цингой; инструменты для замеров, которые, к счастью, не повредились при перевозке, журналы для регистрации температуры, два ртутных барометра, три модулятора и аптечку с полным набором лекарств на все случаи жизни. Что касается всякого рода неожиданнос­тей, то, пожалуй, стоит упомянуть о находках из баула 22-Е, где я хранил всевозможные письма и ходатайства. По ним можно было судить об усилиях, затраченных различными общественными организациями и научны­ми центрами.

Пользуясь моим пребыванием в столь суровых усло­виях, группа ученых из Киевского университета поруча­ла мне провести опыт в области биологии. По каким-то причинам, суть которых мне не удалось уяснить, геогра­фическое положение острова создавало идеальные условия для размножения мелких грызунов. Мне предлага­лось разводить карликовых длинношерстых кроликов сибирской породы, прекрасно приспособленных к это­му климату. Если бы эксперимент удался, то корабли, заходившие на остров, могли бы пополнять запасы све­жего мяса. Для выполнения задачи я имел в своем распо­ряжении две книги с огромным количеством схем и ри­сунков, которые содержали руководство по уходу за длинношерстыми кроликами. У меня не было с собой ни клетки, ни кроликов – ни длинношерстых, ни короткошерстых. Однако я вспомнил, как усмехался кора­бельный кок всякий раз, когда мы с капитаном выража­ли свое восхищение, попробовав приготовленное им рагу, которое значилось в меню под названием «Русский кролик под киевским соусом».

Берлинское географическое общество снабдило меня пятнадцатью банками с формалином. В соответствии с прилагаемыми инструкциями мне поручалось запол­нить их «автохтонными насекомыми, представляющими большой интерес, но исключительно в том случае, ес­ли они будут принадлежать к видам Hidrometridae Halobates и Chironomidae Pontomyia, которые обитают в водоемах». С истинно немецкой аккуратностью жур­нал для заметок был защищен непромокаемым шелком. На случай если мои лингвистические познания не слиш­ком обширны, текст инструкций прилагался на восьми языках, в том числе на финском и турецком. Строгим го­тическим шрифтом меня предупреждали о том, что банки с формалином являются собственностью немецкого государства и что «частичное повреждение или полное уничтожение одной или нескольких банок» послужат причиной соответствующих административных санк­ций. Я испытал большое облегчение, когда обнаружил примечание, составленное в последний момент, которое гласило, что меня, как добровольного научного сотруд­ника, избавляют от подобной ответственности. Очень любезно с их стороны. К несчастью, ни в одном разделе инструкций не было разъяснено, как выглядят эти Hidrometridae Halobates и Chironomidae Pontomyia, а так­же являются они бабочками или жуками. Не уточнялось также, какие из них представляли интерес и почему.

Вдобавок ко всему одно торговое предприятие из Лио­на, сотрудничающее с верфью, просило меня оказать им помощь в качестве золотоискателя. К письму прилагался небольшой аппарат для поиска и анализа, а также ин­струкции к нему. В случае обнаружения золотой жилы с чистотой элемента, превышающей шестьдесят пять процентов, – и исключительно в этом случае, – мне пору­чалось сообщить об открытии «в кратчайшие сроки и конфиденциально». Само собой разумеется. Если мне удастся найти месторождение золота, я незамедлительно отправлюсь в их офис в Лионе, чтобы предприятие оформило свои права на владение им. Наконец, один ка­толический миссионер в своем письме, написанном ви­тиеватым каллиграфическим почерком, просил меня, чтобы я заполнил «с величайшей тщательностью и тер­пением святого» анкеты, на вопросы которых должны были отвечать аборигены. «Если принцы племени банту, проживающего на острове, окажутся очень робкими, не отчаивайтесь, – советовал он мне. – Учите их на своем примере и молитесь коленопреклоненно. Это наставит их на путь истинный». Вне всякого сомнения, миссионер не располагал точными сведениями о месте моей служ­бы: вряд ли мне удастся обнаружить здесь какое-нибудь государство банту, будь то королевство или республика. Когда мне осталось распаковать лишь два ящика, я неожиданно наткнулся на этот конверт, их письмо.

Мне бы хотелось сказать здесь, что я разорвал его, не читая. Но не смог этого сделать. Спустя несколько дней я восстановил в памяти последовательность событий. Зачем я вспоминал об этом? Потому что дурацкое пись­мо взбесило меня настолько, что я не распаковал два по­следних ящика. Я не узнал, что в них было, и это впо­следствии едва не стоило мне жизни.

Письмо от моих бывших товарищей по борьбе. Са­мым отвратительным являлось то, что оно не содержало ничего конкретного. Его авторы позаботились о том, чтобы в нем не было ни искажений реальности, ни не­нужных оскорблений. Они не хотели давать мне повод возненавидеть их, не понимая, что именно это возбуж­дает во мне ненависть. Больше всего меня вывели из се­бя их тонкие намеки о необходимости молчания. Они были бы огорчены, если бы в будущем я начал действо­вать против них теми же методами, которые использо­вал в прошлом на их стороне. Они, как всегда, подчерки­вали свое сожаление по поводу того, что я оставил их ряды, и даже предлагали возможность реабилитации, если я решу вернуться домой. Они и вправду считали причиной моего отказа неутоленные личные амбиции! Естественно, я послал их ко всем чертям со своего остро­ва, удаленного от них на девять тысяч километров. Од­нако законченным идиотом себя считать не хотелось. Даже в крайнем раздражении я понимал, что проклинал не каких-то конкретных людей, а свои чувства по отно­шению к прошлому. Я был узником своей памяти, а не этого крошечного острова. Если судьба привела меня сюда, то виной всему было мое участие в политическом движении, которое по странному стечению обстоя­тельств началось с одного письма, а сейчас заканчива­лось другим.


Самые везучие ирландские сироты получали образо­вание в школе Блэкторна. Англичане считали, что они представляли потенциальную опасность и легко могли стать пушечным мясом для повстанцев. Миссия Блэк­торна состояла в том, чтобы превратить нас в безопасных и покорных пролетариев. Лучше всего, в моряков. Эта профессия была особенно подходящей, потому что таким образом люди, попавшие под подозрение в неблагонадежности еще в момент своего рождения, посыла­лись в открытое море, в ряды английского флота, кото­рый представлял собой плавучую тюрьму. Мне тоже была уготована такая судьба, и я превратился в техника морской логистики, заурядного ТМЛ. Правда, мне при­сваивался первый разряд, согласно диплому, выданному ее милосердным величеством. Педагоги Блэкторна, на­до отдать им должное, были неплохими специалистами. Они научили нас основам океанографии и метеороло­гии. А еще – способам связи. Это было единственным преимуществом английской оккупации: я мог тысячу раз заявлять о своей католической вере, но предпочитал азбуку Морзе латинскому языку. Однако английское вы­сокомерие переходило все границы. Англичане вообра­жают, что могут обращаться с обитателями своих коло­ний, как с паршивыми псами. И в дополнение к этому требуют верности от псов, которым кидают объедки со своего стола. Они хотели бы, чтобы мы служили на их кораблях, в то время как Ирландия шла бы ко дну. Они бы желали, чтобы мы следили за состоянием атмосфе­ры, в то время как сами отнимали бы у нас наш воздух и нашу землю. Им не приходило в голову, что мы мо­жем восстать против них.



Два раза в неделю я ездил из Блэкторна в соседний город, где записался на курсы гельского языка. По прав­де говоря, сами уроки меня мало интересовали. Они бы­ли лишь поводом для того, чтобы выйти на контакт с республиканцами. Мне не никогда не удалось продви­нуться далее первых букв. Вместе со мной на курсы хо­дил паренек по имени Том. Он страдал неизлечимой бо­лезнью, что, впрочем, не мешало ему быть обладателем самого веселого характера в школе.

– Из всех чахоточных я самый главный патриот Ир­ландии, – любил говорить он. И смеялся.

На наших куртках была вышита эмблема школы. Мы ездили на велосипедах и выглядели именно так, как должны были выглядеть двое бедных сирот, обучаю­щихся в Блэкторне, которые направлялись на занятия фольклорного кружка. Иногда нас останавливали солда­ты, которые нарушали спокойный тон зеленого пейзажа пятнами гусиного помета своих униформ. Я очень хоро­шо запомнил одного сержанта с бычьими глазами.

– Стой! По порядку рассчитайсь! Сколько вас, воню­чих ирландцев? – вопрошал он, словно не умел считать до двух.

– Мы едем одни, – всегда отвечал ему Том.

Они рыскали в наших рюкзаках, перелистывали тет­ради для занятий гельским, заставляли нас снять шер­стяные шапки, и даже ботинки и необычайно длинные гольфы. И никогда ничего не находили. Но кто-то, на­верное, нас выдал. Однажды, когда мы встретились с патрулем, я учуял что-то неладное. Кроме солдат и сержан­та с бычьими глазами там был английский офицер. Прямой, как столб, с серыми прозрачными глазами и шелком в голосе, скрывавшим жестокость нрава. Од­ним словом, такой же, как все английские офицеры.

– Стой! По порядку рассчитайсь! Сколько вас, воню­чих ирландцев? – повторил свой всегдашний вопрос сер­жант.

– Мы едем одни, – сказал Том.

– Нет, – сказал офицер. – Есть еще ваши велосипеды.

Они их тут же разобрали. Внутри полой рамы моего ве­лосипеда нашли письмо. Записку, которую посылали своим товарищам республиканцы, чтобы отменить назначен­ную ранее подпольную встречу. Этого было достаточно.

На суде был разыгран настоящий спектакль. Белые парики, пурпурная бархатная мантия судьи, трибуна из красного дерева – и вся эта роскошь ради двух мальчи­шек. Ради того, чтобы снять с судей моральную ответ­ственность за выносимые ими приговоры. Мне здорово повезло, хотя это и было несправедливо. Адвокат, кото­рого наняла школа Блэкторна, построил свою защиту на том, что велосипедов было два, а записка только одна. Таким образом, один из обвиняемых невиновен, вне вся­кого сомнения. Выбранная им линия защиты являлась, скорее, просьбой о помиловании, дверцей, открытой для благосклонности судьи. И она возымела некоторое действие. В то время Блэкторн считался образцовым коллаборационистским учреждением. Никому не хоте­лось наносить ущерб его престижу, вынося приговор двоим ученикам. В конце концов, от меня потребова­лось только публичное покаяние; судья спросил, каково мое мнение о судьбе Ирландии. Задав вопрос в такой форме, он толкал меня на путь отступничества.

– Я абсолютно убежден, что Ирландию и Англию до скончания веков будут связывать единые линии изобар.

– Вот видите, господин судья. – Адвокату пришлось прибегнуть к импровизации. – Прекрасный ученик Блэкторна, будущий техник морской логистики. Мы не можем допустить, чтобы заблуждения юности прервали его прекрасную карьеру.

Том был непреклонен:

– Я думаю, господин судья, что даже линии изобар не могут способствовать присоединению Ирландии к Ан­глии.

Адвокату не оставалось ничего другого, как тщетно настаивать на болезни Тома. Меня приговорили к штра­фу, что было чисто формальным наказанием. Тома при­говорили к двум годам тюремного заключения в тюрьме Дебурга, где у него обострилось заболевание легких, и он погиб. Так ведут себя все тирании цивилизованных стран. Сначала двум праведникам угрожают костром, но потом одного из них вдруг освобождают, симулируя снисхождение, вовсе им не присущее. Я запомнил на всю жизнь, как вел себя Том на процессе. Он заявил, что велосипед принадлежал ему. Соответственно, он взял вину на себя. Он знал, что погибнет в тюрьме, и после суда набросился на меня. Почему? Потому что сво­им идиотским ответом я мог вызвать гнев судьи и в этом случае его жертвоприношение оказалось бы на­прасным.

– Я самый чахоточный из всех патриотов Ирлан­дии, – заявил он за день до суда, слегка изменив свою ко­ронную фразу. Из-за его хронической болезни я был по­лезнее для нашего общего дела. Это эмпирическое заключение не могло подвергаться обсуждениям. Его те­ло являлось лишь частью передовой линии фронта, а потому его можно было принести в жертву. Том, как многие другие, считал свою судьбу подобием винтовки; задача состояла лишь в том, чтобы выстрелить прицель­но. А в наше время великодушие тоже служило пулей. Я вспоминаю об этих событиях сейчас, по прошествии времени, и вижу двух щенков, у которых еще слезятся глаза. Но настоящие борцы за идею всегда несколько ин­фантильны. Нам было по девятнадцать лет.

В год окончания школы Блэкторна я еще не достиг со­вершеннолетия, и мне назначили гражданского опекуна. Обычно опекунами становились люди бедные, заинтере­сованные только в том небольшом пособии, которое вы­плачивала администрация в обмен на угол для сирот – до того момента, когда те смогут самостоятельно существо­вать. Судьба улыбнулась мне и на этот раз. Я, безуслов­но, начал бы самостоятельную жизнь с дипломом ТМЛ, но без моего опекуна я навсегда остался бы тем, кем был по окончании школы, – выпускником Блэкторна.

Это была весьма своеобразная личность: франкма­сон, астроном, хороший переводчик с русского языка и отвратительный поэт. С первого же дня он почуял мой непокорный характер и прилагал все усилия к тому, что­бы мне не пришло в голову в один прекрасный день вступить в ряды республиканской армии. Можно ли на­звать его коллаборационистом? Отнюдь. Этот человек был из тех патриотов, которые не хотели выдать себя, для которых насилие является чем-то вроде богохульст­ва в светском обществе.

Он запретил мне искать работу до того, как я завершу образование по программе, которую он собственноруч­но составил. Среди упражнений, которые мне предлага­лись, были просто странные и весьма странные. В каче­стве тем сочинения встречались, например, такие: «Основы человеческой глупости, которые объясняют политическую власть императоров, царей, кайзеров и британского парламентаризма», или «Приведите шесть доводов, в соответствии с которыми бельгийцы недостойны иметь государство, и шесть доводов в поль­зу создания государства в Квебеке, а затем наоборот», или «Сравните историю империи Мономотапа с кашта­ном». Однако он никогда напрямую не говорил об Ир­ландии.

Далеко не все задания были письменными, большин­ство из них были практическими. Одно из них, напри­мер, состояло в том, чтобы просидеть ровно шесть минут и тридцать секунд посреди зеленого луга. На про­тяжении этого времени я должен был записать все фор­мы жизни внутри небольшого прямоугольника, обозна­ченного при помощи веревочек и тесемочек. Вначале я не замечал ничего кроме травы, но постепенно перед моими глазами возникало неисчислимое множество ползучих, летучих и подземных насекомых. Жизнь ки­пела повсюду, и ветер тоже был живым, и все сущее об­разовывало сложное единство, которое невозможно было описать словами. Вот слова, произнесенные моим опекуном в тот день: «У вас было шесть минут и трид­цать секунд, представьте себе тридцать первую секунду и напишите сочинение на тему: «Элементы наблюдае­мого прямоугольника, лишенные смысла». Он никогда не ставил мне «неудовлетворительно», но, если резуль­тат его не устраивал, просто заставлял меня повторить задание. Однако в случае необходимости это могло по­вторяться до бесконечности. Сочинение стоило мне трех месяцев размышлений. Я переписывал и переписывал его, пока, наконец, в один прекрасный день не написал лаконичную фразу: «Единственным лишенным всякого смысла элементом является сам прямоугольник».

Потом наступил черед сорняков в прямоугольнике. Мне надлежало тщательно прополоть его. Наставник велел отделить сорняки от полезных растений. Посколь­ку я совсем не разбирался в травах, мне приходилось рыться в энциклопедиях всякий раз, перед тем как вырвать какую-нибудь из них. «Это не сорняки, – говорил он мне об одних травах, – из их листьев можно завари­вать чай. И это тоже не сорняк, – защищал он дикую спаржу, – ее можно употреблять в пищу, более того, это деликатес. И та трава тоже не бесполезна: как можно записывать ее в сорняки, если в мае она расцветает пре­красными белыми цветами?»

Наконец, осталось только одно растение. Толку от него не было, никакими тайными свойствами оно не обладало. Его темные колючие листья содержали ядовитый сок, твердый ствол был некрасив. Мой наставник размышлял: «Хорошо, это растение ни на что не пригодно, но если мы вырвем его, будет ли смысл во всех остальных травах?» – «Они потеряют свой смысл», – сказал я. – «И к какому же выводу вы пришли?» – «Что сорной травы не бывает». – «Можете считать, что вы выполнили задание».

Другое задание: следить за любым человеком, по сво­ему выбору, в течение двух дней, записывая все: каждое его слово, мнение, движение, действие, секреты и так да­лее. Из детского озорства я выбрал объектом его самого, и он не возражал. Затем он потребовал, чтобы я данную личность оценил критически. Я сказал, что если хорошо знаешь какого-то человека, то не можешь судить его. «Можете считать, что вы справились с этим упражнени­ем», – был его ответ.

Но главный урок, который он мне преподал, состоял в следующем. В нашем мире можно действовать только в двух направлениях: двигаясь вперед, к жизни, или на­зад, к смерти. Самый непросвещенный угольщик мог избрать путь жизни, а какой-нибудь литературный ге­ний, озабоченный судьбами страны и эпохи, – путь смерти. Положение в обществе не имеет значения. Я по­мню, мой опекун умер через три дня после моего граж­данского совершеннолетия. Он простился со мной на смертном одре со спокойствием человека, оставляюще­го начатое дело в надежных руках, и говорил о болезни, которая сжигала его, с точностью критика, который оце­нивает произведения искусства, созданные другими художниками.

«А теперь, друг мой, расскажите мне в двух словах, чем вы намерены заняться в будущем», – завершил он свою речь.

«Как вы можете говорить об этом, когда умираете?» – спросил я, заливаясь горькими слезами.

«А с чего вы взяли, что такие люди, как я, умира­ют?» – резко ответил он мне.

В тот день мы оба вышли за порог нашего дома, что­бы больше никогда туда не вернуться.

В каком-то смысле все усилия моего наставника ока­зались тщетными. Книги, которые он рекомендовал прочесть, чтобы защитить меня от грубой реальности, равно как и упражнения, сделали еще более чувстви­тельной кожу, которая от природы была нежной. В этом не было его вины. Благодаря наставнику я стал другим – не тем юнцом, который только что оставил стены Блэкторна. Но в Ирландии за это время ничего не измени­лось, в этом он был бессилен. Есть ли какой-нибудь смысл в том, что наимудрейший из людей укажет вам путь к солнцу, когда кругом царит кромешная тьма? Вся его педагогика шла вразрез с жизнью. И я раскрыл свои объятия делу республики со всей страстью, которая до­сталась мне в наследство от Тома.

Республиканское движение испытывало недостаток в мозгах, в то время как рук у него было в избытке. Не­смотря на юный возраст, у меня было образование, а кроме того, весьма экстравагантная гуманистическая культура. Наши лидеры предпочли, чтобы я занимался логистикой, а не держал в руках оружие. Я всегда думал, что самые великие драмы создаются иронией судьбы: техник морской логистики Блэкторна, ТМЛ первого раз­ряда, превратился в техника диверсионной логистики, ТДЛ, и, кстати, далеко не посредственного. Я весьма бы­стро внедрился в мир подполья. На протяжении следую­щих лет англичане не раз предлагали вознаграждение за любые сведения, которые помогли бы им меня аресто­вать. Сначала меня оценили в десять фунтов. Потом це­на возросла до пятнадцати. Затем до тридцати пяти фунтов и пятнадцати шиллингов – скрупулезная точ­ность англичан при расчетах может доходить до совер­шенства – и, наконец, до сорока пяти. Досадно! Мне так и не удалось вступить в изысканное общество людей, чьи головы ценились дороже пятидесяти фунтов. На­верное, я не заслуживал этой чести. Я не был ни идеоло­гом движения, ни генералом. Я служил всего лишь свя­зующим звеном на полпути между руководителями движения и рядовыми бойцами, разбросанными по всей стране. Однако в то время моя работа была очень опас­ной. Иногда приходилось улепетывать с какой-нибудь фермы через окно сеновала за минуту до появления ан­гличан. Однажды вечером нас даже пытались подстрелить. А потом преследовали всю ночь. Благословенны наши предки ирландцы, решившие когда-то в незапа­мятные времена построить каменные изгороди, покры­вающие сетью весь остров. Мне не раз приходилось пря­таться за ними или скрываться в их лабиринтах. Это хороший пример того, что в войнах участвуют как силы настоящего, так и давно минувшего.

Как истинные ирландцы, после каждого поражения мы с энтузиазмом принимались готовиться к новой борьбе. Подобная настойчивость термитов в конце кон­цов подорвала силы неприятеля. Счастливый день насту­пил. В то утро, гуляя по улицам Дублина, я чувствовал на себе обычную гражданскую одежду, а не костюм, наде­тый для отвода глаз. Дело было не в одежде, а совсем в другом: я не испытывал страха. Англичане отступили.

Я сказал, что это был счастливый день, но он быстро кончился. Очень скоро перед моими глазами предстала безрадостная картина. Наши вожди правили страной с тем же деспотизмом, как и англичане. Понимание это­го не рождается вдруг, его трудно принять, но мало-по­малу человек приходит к такому заключению. В самом деле, в чем состояло различие между заседаниями в Букингемском дворце и совещаниями нового правительст­ва? Оно правило с той же прагматичностью, на основа­нии тех же деспотичных и бесчеловечных принципов, как это делал ранее любой английский генерал. Они за­нимались лишь тем, что поддерживали порядок, кото­рый мы так ненавидели. Ирландия для них была не це­лью жизни, а лишь способом достижения власти. Но здесь они наталкивались на серьезное противоречие: судьба Тома, жертва Тома и всех других Томов.

Нашей родиной было не географическое понятие, а мечта о будущем. Мы были патриотами, но отнюдь не считали, что мужчины и женщины Ирландии превосхо­дят во всем мужчин и женщин Англии. Или что ирланд­ская картошка вкуснее английской. Вовсе нет. Извращенности английской империи мы противопоставляли безграничное великодушие. Вражеские солдаты были лишь человеческими пулями, направляемыми самыми темными интересами на Земле. Нами же двигала на­ивысшая идея свободы. Поэтому изгнание англичан ви­делось нами как начало иного, нового мира, в котором было больше равенства и внимания к людям. Руководи­тели новой Ирландии, однако, ограничились тем, что за­менили имена оккупантов на свои собственные. Гнет из­менил свою окраску, только и всего. Это было подобно непотребному бреду: англичане еще не закончили вы­вод оккупационных войск из Ирландии, а новое прави­тельство уже расстреливало своих бывших товарищей.

Как могло произойти, спрашивал я себя, что после де­сятилетий, даже веков борьбы против Англии мы вос­пользовались первыми глотками свободы для того, что­бы убивать друг друга? Где таится невероятная способность людей предавать основополагающие жиз­ненные принципы? Я отказался от незначительной должности в новой администрации. Не затем я сражал­ся с могущественным аппаратом Британской империи, чтобы заменить его уменьшенной копией. Записаться в ряды новых подпольщиков я тоже не желал. Граждан­ская война не может быть целью, это кошмар. Кажется невероятным, но за год, который прошел с момента вы­вода английских войск, погибло больше ирландцев, чем за всю войну.

Никому не пришло в голову наслаждаться миром – ни новому правительству, ни старым борцам за свободу. Неожиданно для меня все те, за кого я еще недавно, не раз­думывая, отдал бы жизнь, стали совершенно чужими людьми. Раньше люди прятали оружие, а они скрывались за ним. Самым невыносимым было осознание того огром­ного расстояния, которое отделяло меня от тех, кого я счи­тал близкими мне людьми. Я не мог их ненавидеть. Я про­сто не мог их понять. Как будто со мной, говорили инопланетяне. Моя родина раньше мне не принадлежала. Но и теперь, когда она могла стать моей, я чувствовал се­бя иностранцем. Однажды бессонной ночью я вспомнил Тома. Как бы он поступил? Что бы думал? Продолжил бы борьбу или стал сотрудничать с новым правительством? Я думал до самого утра, но пришел к единственному за­ключению: Тома нет, он мертв.

Я не покинул ряды борцов за общее дело – можно ска­зать, что это общее дело покинуло меня. Внутри будто умерло что-то, гораздо большее, чем вера. Я потерял все значения слова «надежда». В самом деле: история Ирлан­дии всегда была историей ее борьбы, справедливейшей борьбы. И если в Ирландии, где все было так ясно, эта борьба закончилась крахом, надежды на победу в любых других обстоятельствах не оставалось. Все говорило о том, что люди – рабы какой-то скрытой закономернос­ти, которая заставляет все возвращаться на круги своя.

Передо мной возник вопрос: хочу ли я оставаться в этом мире, где постоянно воспроизводимое насилие делает страдания людей вечными? Я ответил сам себе: я не хочу больше жить ни в какой точке этого мира, а по­тому решил бежать туда, где нет людей. Сейчас я бежал не от меча правосудия. Я бежал от чего-то более грозно­го, гораздо более грозного.


Из Ирландии я перебрался на континент. Я не знал точно, куда ехал, – знал только, откуда бежал. Из Фран­ции я перебрался в Бельгию, оттуда – в Голландию, ту­манно представляя себя вечно странствующим по свету, не зная куда и зачем я еду. Никогда бы не подумал, что мой диплом ТМЛ мог мне пригодиться.

В Амстердаме находился центральный офис между­народной навигационной корпорации. В то время они набирали специалистов для работы в самых разных уголках земного шара. Я записался в длиннющий список, но благодаря моему диплому, а также отсутствию других кандидатов, ждать пришлось недолго.

Набором персонала занимался голландец, на красных щеках которого просвечивала сеточка лиловатых сосудов. Им требовалось срочно найти человека на место метеоро­лога. Куда надо ехать? Поначалу он уклонялся от ответа. Постепенно я понял, что мне не нужно доказывать свою пригодность – мой собеседник прилагал все усилия к то­му, чтобы я клюнул и согласился. В конце беседы он ткнул в карту своим розовым ногтем с глубокой ровной лункой. Мне подумалось, что ноготь заблудился: я не видел ниче­го, никакой нарисованной суши, никакого, даже самого маленького, пятнышка. Между тем это была самая по­дробная карта Южной Атлантики, какая у них имелась. Я присмотрелся получше. Остров находился в точке пере­сечения координат, поэтому мне не сразу удалось разгля­деть его: он был так мал, что совершенно не был виден за нанесенными тушью линиями широты и долготы.

– Много ли сотрудников живет на острове? – спросил я.

– Вам придется поскучать, – ответил собеседник.

Я потребовал только одного: чтобы мое имя не фигу­рировало ни в каких списках. Он согласился раньше, чем я успел закончить фразу. Увидев мою подпись под контрактом, он не смог скрыть радости. Он воображал, что ему удалось меня провести.

3

Прочитав письмо, я оставил затею распаковывать ящики. Силы покинули меня. Я опустился на де­ревянный табурет, будто пробежал много кило­метров. Что мне было делать? Я подумал, что сейчас не­подходящее время для уныния. С грустью нельзя справиться, сидя на одном месте, а потому решил дей­ствовать энергично. Мне показалось, что неплохо было бы пройти еще раз до другого конца острова. Даже если мне не удастся помириться со смотрителем маяка, по крайней мере, я немного проветрюсь и разгоню вос­поминания. Возможно, этот субъект и не был помешан­ным, просто в момент нашего прихода на него что-то нашло. Я был готов извинить его. В самом деле, капитан бесцеремонно вторгся в его жилище и наскочил на него с наглостью крикливого петуха. К тому же мы застали его спящим. Всякий ответственный смотритель маяка спит днем, а работает ночью, наблюдая за тем, чтобы не отключился свет. На корабле мы привыкли к постоян­ному контакту с другими людьми; это было неизбежно и иногда переходило границы приличий. Он не привык к такой фамильярности. И, вероятно, изумился, когда перед его глазами возникли незнакомые люди – там, на краю света.

Единственной отдушиной острова был лес. Но чем дальше я углублялся в его заросли, тем больше он казал­ся мне проявлением какой-то замершей жизни, возникшей случайно, несмелой и нелепой. Кустарники, напри­мер, протягивали вперед толстые ветки, которые каза­лись очень твердыми. Но когда я сгибал их, отводя от лица, они ломались как морковки. Если наступит зима, мороз расплющит все эти деревья своим молотом. Лес наводил на мысли о войске, которое расписывается в своем поражении прежде, чем начать битву. На поло­вине пути я немного задержался, увидев большую мра­морную плиту, из которой выходил бронзовый желоб. Она была покрыта по краям черным мхом, и рядом с ней лежал огромный валун.

Других возвышений поблизости не было, и за пли­той скапливалась вода. Струйка непрерывно стекала по желобу в большое жестяное ведро, переливаясь через край. Второе ведро, пустое, ждало рядом своей очереди. Я понял, что передо мной был источник, который снаб­жал маяк водой.

Интересно, каким образом мы выбираем объекты, па которые направляем свой взгляд? Когда я в первый раз шел по этой тропинке с капитаном, источник остал­ся незамеченным. Мы не обратили на него внимания, потому что искали нечто более важное. Но сейчас я был в одиночестве, в полном одиночестве, и бронзовая тру­бочка, изрыгавшая воду, представляла для меня огром­ный интерес. Я подошел поближе и прямо над ней уви­дел слова, написанные корявыми буквами. Надписи гласили:

Батис Кафф проживает тут.

Батис Кафф построил этот источник.

Батис Кафф написал эти слова.

Батис Кафф умеет постоять за себя.

Батис Кафф – властелин океанов.

Батис Кафф имеет все, что желает, и желает лишь то­го, что имеет.

Батис Кафф – это Батис Кафф, и Батис Кафф – это Батис Кафф.

Dixit et fecit[1].

Я ему посочувствовал. Прощайте, надежды на жизнь в мире и согласии. Плита говорила мне о расщепленном сознании, которое невозможно было восстановить. Я не придумал для себя никакого более полезного занятия, а потому продолжил свой путь по дорожке, которая вела к маяку. Когда я оказался у подножия башни, дверь оказалась заперта.

– Эй, эй! – прокричал я, подражая капитану. Никто не ответил; до меня доносился только шум

волн, которые накатывались на камни у самого берега. Я подумал о надписи над источником. Мне показалось, что этот человек обладал завышенным самомнением, раз все предложения начинались с его имени. Была ли причиной тому ничтожность его личности или са­мовлюбленность – эти недостатки достаточно часто со­путствуют друг другу – одно было ясно: он во что бы то ни стало хотел самоутвердиться. Я решил действовать по-другому и несколько раз позвал его по имени.

– Батис! Батис! – прокричал я, сложив руки рупо­ром. – Батис, Батис! Эй, Батис! Эй! Откройте, пожалуй­ста. Я новый метеоролог!

Никакого ответа. На высоте шести или семи метров над дверью был балкон. Я смотрел туда в надежде уви­деть его фигуру. Этого не случилось, однако мой при­стальный взгляд отметил некоторые интересные детали. Например, я увидел, что вокруг балкона были добавлены какие-то колья. Во время прошлого визита я поду­мал, что это кое-как сколоченные леса для ремонта. Я ошибался. Сооружение не воспроизводило структуру металлических прутьев, которые соединяли стену маяка и основу балкона. Колья были очень острыми. На самом деле эта конструкция закрывала весь балкон, превращая его в подобие защитного укрепления. Подул ветер, и до меня донесся металлический перезвон. По земле у само­го подножия я заметил веревки, закрепленные на тол­стых штырях. На веревках были подвешены пустые же­стянки, во многих местах по две рядом. Ветер ударял их друг о друга и о стены; звук напоминал звон коровьего ботала. Другие детали также не поддавались объясне­нию: промежутки между камнями кладки были забиты гвоздями, причем шляпки прятались в щелях, а острия торчали из стены. Повсюду щетинились гвозди и оскол­ки стекла, несметное число осколков. Тщедушное солн­це заставляло их отбрасывать зеленые и красные отсве­ты. Чуть выше стекол и гвоздей не было. Начиная с высоты, на которую мог бы подняться человек, исполь­зуя лестницу средних размеров, щели между камнями были заделаны какой-то самодельной замазкой: это при­давало маяку сходство с постройками инков, с их глад­кими стенами. Даже ноготь ребенка не смог бы здесь за что-то зацепиться. Я обошел маяк: все здание было укреплено этим нелепым способом. Когда я снова подо­шел к двери, то увидел на балконе Батиса. Он целился в меня из двустволки. В первую минуту я растерялся, но быстро взял себя в руки.

– Здравствуйте, Батис. Вы меня помните? – сказал я. – Я хотел с вами поговорить. Ведь мы как-никак соседи. Необычное соседство, вы согласны?

– Если подойдете ближе – стреляю.

Мой опыт подсказывал мне, что, когда один человек собирается убить другого, он ему не угрожает, и что ко­гда один человек угрожает другому, то не собирается его убивать.

– Будьте благоразумны, Батис, – настаивал я. – Ска­жите что-нибудь более любезное.

Он не отвечал, продолжая целиться в меня с балкона.

– Когда кончается ваш контракт? – спросил я, чтобы не молчать. – Скоро приедет смена?

– Я вас убью.

Мне также было ясно, что если человек не хочет гово­рить, только пытка может развязать ему язык. А мне не хотелось никого пытать. Я пожал плечами и медленно по­шел прочь. У кромки леса я оглянулся: Батис по-прежнему стоял на балконе, раздвинув ноги и сохраняя стойку альпийского стрелка. Даже левый глаз его был зажмурен.


Остаток дня прошел как обычно. Я закончил уборку в доме. Меня вдруг охватило странное чувство. Я прику­сил нижнюю губу до крови, не сознавая, что делаю. По­том откупорил бочонок с коньяком, полностью отдавая себе в этом отчёт. Наполовину пьяный, наполовину трезвый, наполовину грустный и наполовину веселый, я развел огонь в камине. Курил и кидал окурки в огонь. Немало поэтов воспели тоску по родине. Я никогда не был ценителем поэзии. Мне кажется, что боль – это со­стояние, которое предшествует языку, а потому всякая попытка выразить ее обречена на провал. А кроме того, у меня не было родины.

Я питал свои мысли молоком меланхолии, пока не на­ступила темнота. В этих краях ночь не предупреждает о своем приходе, она нападает сразу и празднует победу. Внезапный испуг: полутьма моего жилища вдруг осве­тилась вспышкой яркого белого света, который тут же потух. Это маяк. Батис включил огни, и сноп света начал вычерчивать свои круги, каждый раз выхватывая из темноты мою комнату. Одно было непонятно. Луч попа­дал прямо в окна. Это означало, что угол его падения был очень мал, а потому для кораблей в открытом море никакого проку от него не было. «Какой дикий чело­век», – подумал я. Возможно, он приехал на остров в по­исках одиночества. Но его поведение в этих условиях было за пределами нормального. С моей точки зрения, подлинное одиночество – это внутреннее состояние, и оно отнюдь не исключает любезности по отношению тем, кто волею случая оказался с тобой рядом. Он же, напротив, относился ко всем людям как к прокаженным. Как бы то ни было, в тот момент странности Батиса ме­ня мало интересовали.

Я помню, что зажег керосиновую лампу, сел за стол и принялся составлять распорядок дня. До сих пор вижу перед собой эту картину. В глубине – камин, я за пись­менным столом на противоположном конце помеще­ния. Справа от меня входная дверь и моя койка, очень похожая на корабельную. С другой стороны у стены – ящики и сундуки, порядок во всем. Вдруг издалека по­слышались какие-то тихие шорохи. Это напоминало не­много стук козьих копыт, когда стадо проходит где-то вдали. Сначала я принял звуки за шум дождя – так пада­ют крупные редкие капли. Я встал со своего места и по­дошел к окну. Дождя не было. Полная луна рассыпала свои блестки по морской глади. Ее лучи освещали ветви, воткнутые в песок пляжа. Их можно было принять за за­стывшие конечности людей, а вся композиция наводила на мысли об окаменевшем лесе. Но дождя не было. Я не придал этому никакого значения и снова сел за стол. И тут я увидел это. Это. Помню, мне подумалось, что помутившийся рассудок играет со мной злую шутку.

В нижней части двери был сделан лаз для кошки. Круглое отверстие прикрывала подъемная дверца. Через нее в комнату медленно просовывалась рука. До самого плеча, длиннющая, не прикрытая никакой одеждой. Она двигалась судорожно, точно пыталась нащупать что-то. Может быть, затвор двери? Она не была похожа на руку человека. Несмотря на тусклый свет керосино­вой лампы и огня в очаге, я смог разглядеть, что локоть образовывали три косточки, более мелкие и заострен­ные, чем наши. Ни грамма жира, одни мышцы, акулья кожа. Но ужасней всего была кисть этой руки. Паль­цы соединяла перепонка, которая доходила почти до ногтей.

Первое оцепенение сменилось волной паники. Я за­вопил от ужаса и вскочил со стула. На мой крик отклик­нулся хор голосов. Они слышались со всех сторон. Какие-то существа окружали дом и кричали странными голосами, в которых смешивались рев бегемота и смех гиены. Я испытывал страх, который мне самому казался невероятным. Сам не понимая, что делаю, я посмотрел в другое окно.

Я не столько видел их, сколько чувствовал. Пришель­цы были на ладонь выше меня и гораздо худее. Они бе­гали вокруг моего дома грациозно, как газели. Полная луна четко очерчивала их профили. Как только мне уда­валось разглядеть их, они исчезали из поля зрения, огра­ниченного узким окном. Один из них вдруг замирал, оглядывался вокруг с проворством колибри и, взвизги­вая, убегал, затем возвращался с парой таких же су­ществ, потом они вместе бежали в противоположном направлении, непонятно зачем; все их движения были молниеносными. Вдруг я услышал звон: они разбили окно на другой стороне комнаты. Это превращало меня из наблюдателя в жертву. Святой Патрик! Они пыта­лись проникнуть в мой дом! Меня спасли только их не­обузданные инстинкты. Окно было небольшим, но че­рез него вполне могло проникнуть существо, обладающее некоторой ловкостью. Однако их жгло нетерпение, все хотели попасть внутрь одновременно. Об­разовалась пробка. Луч маяка осветил сцену. Это был краткий миг бескрайнего ужаса. Шесть или семь рук из­вивались подобно щупальцам, за ними виднелись во­ющие пасти пришельцев из страны амфибий: выпучен­ные лягушачьи глаза со сверлящими точками зрачков, раскрытые ноздри, безбровые физиономии, огромные безгубые рты.

Мною двигал не разум, а скорее инстинкт. Я выхва­тил из очага толстое полено и с диким криком стал лу­пить по движущимся рукам. Посыпались искры и угольки, брызнула голубая кровь, кто-то завопил от боли. Когда последняя рука исчезла в темноте, я выбро­сил полено наружу. У окон были внутренние ставни. Я метнулся, чтобы закрыть ставню и задвинуть засов, но когтистая лапа воспользовалась моментом и вцепи­лась в мою шею. Я удивился своему самообладанию в этот миг. Вместо того чтобы попытаться освободиться от запястий чудовища, я ухватил один из его пальцев и стал гнуть, пока не хрустнули когти. Затем я отпры­гнул назад, схватил пустой мешок, собрал туда угли и бросил этот снаряд в сторону окна. За дождем угольков последовали стоны невидимых существ. Во время возникшей паузы я закрыл деревянную ставню с мол­ниеносной скоростью, на какую только способен.

В комнате было еще три окна, внутренние ставни ко­торых оставались открытыми. Началась смертельная гонка. Я скакал от одного окна к другому, пытаясь за­хлопнуть ставни и задвинуть засовы. Каким-то непонят­ным образом они чуяли, что я задумал сделать, и обега­ли дом по кругу, чтобы достичь следующего окна. Я мог следить за их передвижениями по звуку голосов, в которых теперь слышались нотки возбуждения. К счастью, каждый раз я прибегал первым. Когда захлопнулись по­следние ставни, они выразили свое разочарование дол­гими рыданиями, от которых у меня волосы встали ды­бом; это был вой десяти, одиннадцати или двенадцати глоток – страх мешает нам быть точными при под­счетах.

Чудовища не собирались уходить. В отчаянии, пыта­ясь решить, как мне поступить дальше, я стал искать ка­кое-нибудь оружие. «Топор, топор, топор», – стучало у меня в голове. Но он не попадался на глаза, а времени на поиски не было, и потому мой выбор остановился на лопате. Сейчас чудища ломились в закрытое окно. Дере­вянные створки дрожали, но засов был прочен. Они не использовали никакой специальной тактики, удары сыпались беспорядочно и бестолково. В этих условиях я не мог даже защищаться, мне оставалось только ждать. Я вспомнил про руку, которая проникла в комнату через лаз в двери: она не спряталась. Когда я снова увидел ее, у меня едва не сдали нервы. Я бросился на эту отврати­тельную лапу с яростью, на какую никогда раньше не считал себя способным, и в этом прыжке выплеснулось все накопившееся во мне напряжение. Я колотил по ней сначала плашмя, словно черенок лопаты был дубиной, потом стал наносить удары острым лезвием, но, несмот­ря на все мои усилия, чудовище не спешило спрятать ее. Наконец мне, видимо, удалось перерубить какую-то крупную вену, потому что кровь полилась ручьем, и ру­ка скрылась в отверстии с проворством ящерицы.

Послышались стоны раненого чудовища. Его товари­щи также взвыли. Стук в окно прекратился. Наступила тишина. Это была самая страшная тишина, какую я когда-либо слышал. Я знал, что они находились там, сна­ружи, никакого сомнения в этом не было. Они вдруг хо­ром стали издавать жалобные звуки. Это напоминало мяуканье слепых котят, когда те зовут мать. Их мяу-мяу-мяу были короткими и тихими, исполненными грусти и беззащитности. Они как будто говорили: выйди, вый­ди из дома, ты нас неправильно понял, мы не хотим те­бе никакого зла. Они не хотели убедить меня в своих до­брых намерениях, им было нужно лишь посеять ужас. Они испускали свои меланхоличные «мя-я-я-у», сопро­вождая их время от времени лицемерным стуком в дверь или в запертые окна. Не слушать их, ради всего святого, не слушать. Я укрепил дверь сундуками и поло­жил побольше поленьев в очаг на тот случай, если им придет в голову спуститься в дом по трубе. Я с беспокой­ством взглянул на потолок. Крыша была покрыта чере­пицей. Если им вздумается разобрать ее, они спокойно проникнут в дом. Однако они ничего не предприняли. Всю ночь луч маяка, монотонно вращаясь, проникал в дом через щели спустя равные промежутки времени. Тонкие длинные лучи появлялись и исчезали с точнос­тью часового механизма. Всю ночь чудовища пытались открыть то дверь, то одно из окон, и во время каждого нового нападения я с ужасом думал, что засовы не вы­держат. Потом наступило долгое молчание.

Маяк потух. С величайшей предосторожностью я приоткрыл одно окно. Никого не было. На горизонте за­горалась тонкая полоска – фиолетово-оранжевая. Я тя­жело осел на пол, как мешок с мукой, продолжая сжи­мать в руках черенок лопаты. Во мне зарождались какие-то новые и незнакомые чувства. Спустя некоторое время над морем появился маленький шарик солнца. От горящей в темноте свечки было бы больше тепла, чем от этого светила, укутанного облаками. Но все же это было солнце. В этих южных широтах летние ночи были чрезвычайно коротки. Это была самая короткая ночь в моей жизни. Мне же она показалась самой длинной.

4

Годы подпольной деятельности научили меня, что лучший способ борьбы с унынием и сентимен­тальной мутью – это подойти к проблеме с чисто технической стороны. Я пришел к следующему заклю­чению: «Тебя нет, ты мертв. Ты сидишь на этом холод­ном, забытом богом и людьми островке; никто, на мно­гие десятки миль вокруг, не может тебе помочь. Ты мертв, ты мертв, – повторял я себе вслух, скручивая си­гарету. – Твое положение на сегодняшний день таково: ты мертв. Следовательно, если тебе не удастся выкру­титься, ты ничего не потеряешь. Но если сможешь спас­тись, в награду получишь все – жизнь».

Нам не следует пренебрегать силой, таящейся в раз­мышлениях наедине с самим собой. Сигарета, которую я курил в эту минуту, чудесным образом превратилась в самый изысканный в мире табак. И дым, извергаемый моими легкими, был росчерком человека, которому не остается ничего другого, как принять бой в Фермопи­лах[2]. Я был изнурен, вне всякого сомнения, но ощуще­ние бессилия отступило. Я не испытывал усталости – усталость испытывала меня. Пока я мог ощущать изне­можение, пока чувствовал, что мои веки свинцово тяжелеют, я был жив. Причины, которые привели меня в эту даль, казались теперь несущественными. У меня не бы­ло ни прошлого, ни будущего. Я был на краю света, вда­ли от всего мира, и меня окружало ничто. Когда я выку­рил сигарету, я был бесконечно далеко от самого себя.

Что же касается объективного положения вещей, то я не строил в этом отношении никаких иллюзий. Для на­чала, я ничего не знал об этих чудовищах. Исходя из это­го и учитывая инструкции учебников по военному делу, я мог рассчитывать на самые неблагоприятные условия ведения борьбы. Они будут нападать и днем, и ночью? Все время? Организовываясь в группы? Беспорядочно, но настойчиво? Сколько времени я мог им противосто­ять – в одиночку против толпы? Естественно, очень не­долго. Батису, правда, удалось выжить. Но у него за плечами опыт, которым я не располагал. А еще у него был маяк – настоящая крепость: чем больше я рассматривал свой дом, тем более ничтожным он мне казался. Одно можно было заключить без тени сомнения: о судьбе мо­его предшественника я никогда ничего не узнаю.

Как бы то ни было, мне оставалось только придумать систему обороны. И если маяк Батиса представлял собой укрепление по направлению к небу, то я мог создать за­граждение на земле. Идея заключалась в том, чтобы окружить дом рвом, наполненным острыми кольями. Тогда чудовища не смогут приблизиться. Но откуда мне было взять время и энергию? Чтобы вырыть такую тран­шею, требовались титанические усилия. С другой сторо­ны, чудовища были проворнее пантер – я в этом смог убедиться, – и ров надо было сделать широким и глубо­ким. Я же испытывал крайнее изнеможение: с момента приезда на остров я не сомкнул глаз. Кроме того, если я буду постоянно работать и защищать свой дом, у меня не останется ни одной минуты отдыха. Передо мной со всей ясностью вырисовывалось два выхода: погибнуть от лап чудовищ или сойти с ума от физического и умственного истощения. Не надо быть гением, чтобы по­нять, что оба пути заканчивались в одной точке. Я решил максимально упростить работу. Для начала надо вырыть ямы перед окнами и дверью. Я надеялся, что этого будет достаточно. Выкопав полукруглые траншеи, я принялся заострять ножом концы веток и вкапывать их остриями вверх. Многие из них я принес с берега моря. Пока я со­бирал их у самой воды, мне пришло в голову весьма ло­гичное заключение. Все – и формы тел чудовищ, и перепончатые лапы – указывало на то, что они выходцы из океанских глубин. В таком случае, сказал я себе, огонь бу­дет примитивным, но весьма действенным оружием. Те­ория противостояния стихий, вот именно. Всем извест­но, что любые звери инстинктивно боятся огня. Каково же должно быть его воздействие на амфибий?

Чтобы укрепить свою линию обороны, я сложил по­ленницы бревен, добавив туда свои книги. Бумага горит быстрее, но пламя от нее ярче. Быть может, так мне удастся сильнее напугать их. Прощай, Шатобриан![3] Прощайте, Гете, Аристотель, Рильке и Стивенсон! Прощайте, Маркс, Лафорг[4] и Сен-Симон! Прощайте, Миль­тон, Вольтер, Руссо, Гонгора и Сервантес! Дорогие друзья, мое величайшее вам почтение, но восхищение перед вашим дарованием не имеет ничего общего с ис­ключительными обстоятельствами, поймите меня пра­вильно. Я улыбнулся в первый раз с начала драмы, пото­му что, пока складывал поленницы, поливал их бензином и рыл углубление в земле, чтобы соединить их с будущим костром, я пришел к выводу, что одна жизнь, в данном случае как раз моя, стоила творений всех гениев человечества, философов и писателей.

И наконец, дверь. Если я вырою яму перед входом и заполню ее кольями, передо мной возникнет совер­шенно очевидная проблема, а именно: я закрою ход са­мому себе. Поэтому прежде всего я занялся изготовле­нием деревянного помоста, который мог бы служить в качестве съемного перехода. Силы мои были на исхо­де, я чувствовал себя на грани изнеможения. Я выкопал ямы под всеми окнами, собрал ветки на берегу, сделал из них колья и вкопал их в землю. На второй линии обо­роны, чуть дальше от дома, сложил кучи бревен и книги, соединив их шнуром, пропитанным бензином. Солн­це садилось. Меня можно осудить за недостаток идей, но вряд ли можно обвинить в отсутствии инстинктов; наступала ночь, и чутье моих далеких предков подска­зывало мне, что это пора царствования кровожадных существ. «Не спи, не спи, – говорил я себе вслух, – толь­ко не засыпай». Запасы воды были невелики, поэтому я плеснул себе в лицо холодного джина. Теперь остава­лось только ждать. Ничего не происходило. Я залечил пузыри, которые вздулись у меня на руках, когда я хва­тал горящие бревна, и царапины на шее от когтей этих чудовищ. Яма перед дверью не была закончена. Но это меня волновало меньше всего. Сдвинув ящики с веща­ми, я устроил прочную баррикаду. Мои воспоминания устремились в Ирландию, в дни уличных боев, когда над булыжными мостовыми взвились знамена. Но в тот мо­мент я, вне всякого сомнения, предпочел бы морским чудовищам все королевские войска вместе взятые.

Я уже говорил, что письмо моих бывших начальни­ков едва не убило меня. Можно сказать и так. Из-за это­го письма я не распаковал два последних ящика. Я сделал это сейчас, просто из боязни расслабиться и по­терять контроль над собой. Совершенно ясно, что никто и нигде не испытывал такой радости, раскрыв какую-нибудь коробку. Я поднял крышку, разорвал картон и уви­дел внутри переложенные соломой две винтовки ремингтон. Во втором ящике было две тысячи пуль. Я опу­стился на колени и заплакал, как ребенок. Разумеется, это был подарок капитана. Во время плавания мы не раз обменивались мнениями по разным вопросам, и ему было известно, что я ненавидел войну и военных. «Это неизбежное зло», – говорил он мне. «Но хуже всего то, – отвечал ему я, – что военные как дети: воинская слава, обретенная в боях, служит им только для того, чтобы рассказывать о них». Мы много раз разговаривали об этом долгими вечерами, и он прекрасно знал, что я отверг бы его предложение оставить мне огнестрельное оружие. Поэтому в последнюю минуту он молча доба­вил эти два ящика к моему багажу. Одним словом, если бы в моем распоряжении было пятьдесят человек, таких как этот капитан, я бы основал новую страну, родину для всех, и дал бы ей имя – Надежда.

Наступили сумерки. Зажегся маяк. Я послал прокля­тие Батису, Батису Каффу. Человеческая низость для меня будет носить его имя во веки веков. Даже если он сумасшедший, это не умаляет его вины. Самым глав­ным для меня было то, что он знал о существовании чу­довищ и оставил меня в неведении; я ненавидел его со всей яростью бессилия. Мне хватило времени просвер­лить в ставнях маленькие отверстия, которые позволяли высунуть наружу ствол винтовки. Над ними я прорезал длинные и узкие щели, чтобы наблюдать за чу­довищами, не открывая ставен. Однако снаружи ничего не происходило: никакого движения, никакого подозрительного шороха. Через окно, которое выходило на мо­ре, я мог видеть песчаный берег. Водная гладь была спо­койна, и волны не бились яростно о берег, а тихо ласкали песок. Странное нетерпение охватило меня. Ес­ли уж им суждено прийти, пусть бы приходили скорее. Я сгорал от желания увидеть сотни чудовищ, атакую­щих дом. Мне хотелось расстреливать их одного за дру­гим. Любое сражение было лучше, чем это томительное ожидание. Карманы моего бушлата были набиты пуля­ми. Их тяжесть придавала мне сил и успокаивала. Блес­тящие пули цвета меди в правом кармане, пули в левом, пули в нагрудных карманах. Даже в рот я положил пару пуль. Я сжимал винтовку с такой силой, что вены взду­лись на руках голубыми ручейками. За поясом, которым я подпоясал бушлат, были нож и топор. Наконец, как то­го следовало ожидать, они явились.

Сначала на морской глади показались головы, плыву­щие к берегу. Их можно было принять за буйки. Они дви­гались плавно, со скоростью акульих плавников. Их было десять, двадцать – не знаю точно: скопище здесь, скопи­ще там. Выходя из воды, они превращались в рептилий. Их мокрая кожа наводила на мысль о литых чугунных фигурах, облитых растительным маслом. Они прополза­ли несколько метров, а потом вставали в полный рост и становились прямоходящими существами. Однако при движении они слегка наклонялись вперед, как это делает человек, идущий против сильного ветра. Я вспомнил о шуме дождя прошлой ночью. Их перепончатые утиные лапы оказались вне родной стихии. Они вдавливали в пе­сок крупную гальку, разбросанную волнами по берегу, оставляя за собой глубокие следы, словно шли по свеже­му снегу. Из их пастей вырывался шепот заговорщиков. Я не выдержал. Открыв окно, я бросил наружу горящее полено, от которого зажегся бензин, дрова и горы книг, потом закрыл ставни. И стал стрелять через бойницу, не целясь. Существа бросились врассыпную; они прыгали, как обезумевшая саранча в преисподней, и яростно стре­котали. Ничего нельзя было различить за языками огня, которые сначала вздымались очень высоко. За границей пламени иногда вырисовывались их тела: чудовища пры­гали в своей бесовской пляске; я тоже вопил. Они то под­скакивали, то пригибались, то собирались вместе, то рассыпались в. разные стороны, пытались подобраться к окнам и отступали. Чудища, множество чудищ, и еще, и еще. Здесь и там, там и здесь. Я перебегал от одного ок­на к другому, высовывал ствол ружья и стрелял не це­лясь, – один выстрел, два, три, четыре. Заряжая винтовку, я проклинал их, как варвары проклинали Рим, потом сно­ва стрелял и опять заряжал. Так прошло несколько часов, а может быть, минут – не знаю.

Костры догорали. Я понял, что огонь был скорее мо­ральной поддержкой, чем реальным способом защиты. Однако чудища испарились. Вначале я этого даже не за­метил и продолжал стрелять, пока гильза не застряла в затворе. Я стал лихорадочно открывать его, но гильза не выскакивала. Где вторая винтовка? По всему полу бы­ли разбросаны цилиндрические гильзы. Я поскользнул­ся и упал. Пули посыпались у меня из карманов. Я хотел собрать их, но гильзы и пули смешались. Я подполз к ящику с боеприпасами, запустил туда руку и схватил пригоршню патронов, которые обожгли меня холодом. На все это операцию у меня ушло несколько минут. Я с удивлением понял, что рева чудищ больше не слыш­но, и высунул язык, как загнанный пес. Потом посмот­рел через бойницы. Никого. Языки пламени уже не взмывали высоко в небо и были скорее синеватыми, чем алыми. Луч маяка пробегал по берегу через равные про­межутки времени. Какую ловушку они мне готовят? Я не верил этому спокойствию, потому что за окнами еще царила ночь.

Звук выстрела вдали разорвал слои воздуха. Что это могло значить? Стрелял Батис. Они напали на маяк. Я прислушался. Порывистый ветер временами доно­сил до меня шум битвы. Чудовища выли, как яростный ураган, там, на другом конце острова. Размерен­ность, с которой Батис использовал ружье, говорила о необычайно сдержанном характере; он действовал, скорее, со спокойствием укротителя тигров, чем с отчаяни­ем человека на краю пропасти. Я бы сказал даже, что мне послышался его смех, однако я в этом не был уверен.

5

Я не был хорошим стрелком. Несмотря на преж­нюю подпольную деятельность, мне никогда в жизни не приходилось применять оружие. Сей­час я видел в своем прошлом проявление иронии судь­бы: тайно получая и распределяя сотни ружей; сам я практически никогда не держал их в руках. Как бы то ни было, я твердо решил тренироваться, а всем известно, что в случае необходимости человек обучается любому делу чрезвычайно быстро. У моего ремингтона был оп­тический прицел, который позволял уточнять расстоя­ние. Я устанавливал его на отметках пятьдесят, семьде­сят пять и сто метров и пытался попасть в пустые консервные банки от шпината. Тут возникла первая трудность. Результат целого утра тренировок оказался более чем посредственным. К физической слабости тела добавилось истощение мозга, которое притупило все чувства. Я целился, прищуривая один глаз, но предметы двоились. Моя нервная система разрушалась с огром­ной скоростью. Постоянная угроза смерти сочеталась с невозможностью уснуть, недаром сон издавна исполь­зовали как пытку. Естественные ритмы моего тела не столько нарушились, сколько исчезли. Мне приходилось отдавать приказы своему телу, как это делает офи­цер своим солдатам. Ешь. Пей. Двигайся. Помочись. Не спи! Да, во мне сосуществовали необходимость вы­спаться и страх перед сном. Я пребывал в той области сознания, где стирались границы между бессонницей и лунатизмом. Иногда я заставлял себя совершить то или иное действие: зарядить винтовку или выкурить си­гарету. Патроны не вставлялись, потому что обойма бы­ла полна, а я не помнил, что заряжал ее. Я зажигал сига­рету, а потом обнаруживал во рту еще одну.

Однако теперь у меня была цель. До настоящего мо­мента я просто старался продержаться, потому как ника­кой надежды на горизонте не было. Теперь, впервые, я сам мог ставить перед собой какую-то задачу. Как толь­ко решение было принято, я углубился в лес, подражая партизанам. Моя одежда не выделялась на фоне деревь­ев; насколько позволял гардероб, я подобрал вещи спо­койных тонов, похожих на цвета растений, среди кото­рых надо было прятаться. Кожаные перчатки защищали от холода и прикрывали пузыри на руках. Я устроился в восьмидесяти метрах от маяка. Любой снайпер выбрал бы эту выгоднейшую позицию. Растительность за моей спиной была достаточно густой, и мой силуэт не про­сматривался. Впереди оставался еще ряд деревьев, кото­рые скрывали меня, но не мешали видеть дверь башни и балкон. Я уселся на толстой ветке, на вершине одного из деревьев. Там была удобная выемка, куда можно бы­ло положить ствол ружья. Я взял дверь под прицел. Сто­ило Батису выйти наружу – и ему конец. Но он не пода­вал никаких признаков жизни, не появившись за весь день ни разу, и, когда на землю спустились сумерки, мне не оставалось ничего другого, как вернуться домой из страха перед чудовищами.

К счастью, ночь прошла спокойно, если так можно выразиться. Они не предприняли нового штурма дома. Мне показалось, что несколько чудищ прогуливались вокруг маяка, потому что я слышал их голоса, а однаж­ды даже раздался одиночный выстрел Батиса, но больше ничего не произошло. Причины такого их поведения я не смог себе уяснить. Может быть, я здорово их напугал. Выстрелы, которые пробили дверь, возможно, рани­ли несколько чудищ. И сегодня они решили попробо­вать добраться до Батиса, которому приходилось экономить патроны. А может быть, этой ночью не были достаточно голодны. Кто мог ответить на эти вопросы? Их действия не подчинялись никакой логике, тем более не следовали военной стратегии штурма фортификаци­онных сооружений. На исходе ночи я даже позволил се­бе такую роскошь, как закрыть глаза и расслабиться; этот отдых, хоть и не настоящий, был желанным. С пер­вым проблеском зари я занял свою позицию на дереве.

На этот раз ждать пришлось недолго. Не пролило и получаса, как Батис вышел на балкон. Раздетый до по­яса, он являл миру свой мощный торс боксера-ветерана. Кафф оперся на ржавые перила, далеко разведя руки, и замер: закрытые глаза, высоко поднятый подбородок, лицо подставлено слабым лучам нашего грустного солн­ца. Казалось, что это фигура из музея восковых скульп­тур. Лучшей цели нельзя было и представить. Когда приклад уперся мне в плечо, я прищурил левый глаз. Грудь Батиса смотрела прямо на ствол моей винтовки. Но я заколебался. А вдруг промажу? Что, если только ра­ню его, легко или тяжело? Если ему удастся скрыться внутри маяка, для меня все будет потеряно. Даже если бы Батис потом умер после долгой агонии, он успел бы запереть бронированные ставни балкона. При помощи крюка и веревки я бы мог подняться на маяк, но вряд ли бы мне удалось взломать Металлические листы, из кото­рых были сделаны дополнительные ставни на балконе. Я сказал себе все это. А еще я сказал себе: нет, это не то, не то, и ты сам прекрасно об этом знаешь.

Я просто не мог его убить, и все. Я не был убийцей, хотя обстоятельства толкали меня на убийство. Выстре­лить в человека – означает не просто прицелиться в его тело; это означает убить все, что он пережил. Я видел в прицеле винтовки Батиса Каффа и мог прочитать всю его биографию. Передо мной проходила его жизнь, предшествовавшая жизни на маяке. Против воли мой бунтующий мозг рисовал первые открытия Батиса-ребенка, столь еще далекого от путешествия, которое при­ведет его сюда; малочисленные успехи юности, неудачи и разочарования, принесенные ему миром, который он для себя не выбирал. Сколько раз те самые руки, чьим высшим предназначением было давать ласку, наносили ему удар за ударом? Сейчас, когда он превратился в про­стую мишень, стала видна его незащищенность. Почему он приехал на маяк? Был ли он жесток сам или служил орудием жестокости? В эту минуту я видел перед собой человека, загоравшего на солнышке, раздевшись до по­яса. На нем не было никакой униформы, которая могла бы оправдать выстрел. И если отнять у человека жизнь – само по себе дело тяжелое, то убить его сейчас, когда он просто загорал, казалось мне, представьте себе, еще большей низостью.

Негодуя, я слез с дерева. По дороге домой в наказание бил себя кулаком по голове. «Идиот, идиот, – говорил я себе, – ты самый типичный идиот. Чудовища не станут разбираться, святой ты или мерзавец, сожрут, и все: лю­ди для них – просто мясо. Ты на острове, на самом проклятом из островов мира. Здесь нет места ни любви к ближнему, ни философии; здесь не выжить ни поэту, ни великодушному человеку, только Батис Кафф спосо­бен на это». Итак, я шел по тропинке к дому и остано­вился у источника. С момента прибытия на остров я не пил ничего кроме джина, поэтому наклонился к ведру Батиса, которое все еще стояло там. Однако прежде чем пить, я взглянул на свое отражение в воде.

Мне с трудом верилось, что тем человеком, который отражался в ведре, был я. Четверо суток бессонницы и сражений наложили свой отпечаток на мое лицо. На щеках появилась щетина, кожа отливала мертвенной бледностью. Глаза искрились неизлечимым безумием, белки превратились в багровые озера, в центре которых плавали голубые острова. На веках и коже вокруг глаз растекались, пересекая друг друга, лиловые круги. Губы были изъедены холодом и страхом. Из-под бинтов на шее, закрывавших ее подобно толстому шарфу, вытекал гной; виднелись сгустки крови и сухие струпья. Тело разучилось затягивать раны. Ногти поломаны. Слой смолянисто-черной грязи покрывал мои волосы. Я от­мыл одну из прядей над ухом и с огромным удивлением обнаружил, что цвет волос сменился на грязновато-бе­лый. Я опустил голову в ведро и стал ее тереть. Но это было еще не все. Мое тело покрывала библейская грязь. Я снял винтовку, отстегнул патронташ и ножи и раздел­ся, как будто вся одежда, защищавшая меня от холода, – бушлат, свитера, рубашка, сапоги, носки и брюки, – была заражена каким-то микробом. Потом, совершенно го­лый, я залез на скалу, из которой сочилась вода.

Наверху ночной дождь оставил нечто вроде большой лужи. Вода доходила мне только до колен. Я опустился в нее, и холод оказал на меня живительное воздействие. Я смог ощутить его, потому что он возрождал мои чув­ства; голова просветлела, и силы возвращались ко мне. Само собой разумеется, в мыслях я вернулся к Батису. Рано или поздно он придет к источнику за водой. Таким образом, ключ мог превратиться в прекрасную ловуш­ку. Я нападу на него из засады, застигнув врасплох, на­веду на него винтовку и возьму в плен. Тогда мне не понадобится его убивать. Я укрощу его, посажу на цепь. А когда на горизонте появится первый корабль, лучом маяка передам сигнал азбукой Морзе. Будут ли потом судить Батиса или запрут в сумасшедший дом до конца его дней, этот вопрос сейчас меня не занимал.

Через пелену облаков на землю спускались тонкие, четко прочерченные колонны света. Небо посвящало мне свою световую симфонию. Я не спешил выходить из воды. Мое тело привыкло к холоду. Я лежал, глядя в небо; впервые с момента приезда на остров мне удалось посвятить какое-то время собственной пер­соне.

Пребывая в этом положении, я услышал приближав­шиеся шаги и попытался скрыться под водой, чтобы ме­ня не обнаружили. Хотя моя голова оставалась на по­верхности, я не мог видеть Батиса, но понял, что он выбрал именно этот момент для похода за водой – для этого не надо было обладать особым воображением. Он нес другие ведра, об этом говорил металлический пере­звон жестянок. Я проклял свою судьбу. Что я мог сде­лать? Он непременно заметит мою одежду – это просто вопрос времени. Хуже того, он увидит винтовку, и тут уже трудно предсказать его реакцию. Быть может, он не будет разозлен моим вторжением. Однако у сумасшед­ших очень тонкое чутье, и я подозревал, что он легко может разгадать мои намерения. А я был безоружным. Размышления заняли несколько секунд. В самом деле, вариантов было немного. Если по чистой случайности Батис не заметит мою одежду, он очень нескоро вернет­ся к источнику. За эти дни чудища смогут тысячу раз расправиться со мной. Я прислушался. Он стоял прямо напротив желоба, я слышал, как он отставлял полное ве­дро и заменял его пустым. Вот он замер. Увидел разло­женную на земле одежду. Понял, что рядом кто-то есть. Прыжок леопарда – и два тела покатились по земле. Я обхватил его ногами и поджал под себя. Занес кулак, но… Это не Батис. Это чудовище.

Новый прыжок – на этот раз чтобы оказаться как можно дальше. Однако в испуге сразу зародилась доля сомнения. Чудовища были страшными убийцами, а я свалил на землю хрупкое, невесомое существо. Ведра все еще катились по земле и стучали друг о друга, изда­вая жестяной звон. Я боязливо смотрел на чудовище с почтительного расстояния, как те коты, которым любопытство не позволяет убежать.

Чудовище не двигалось, оставаясь там, где упало, и из­давало жалобные звуки, как раненая птичка. До меня до­несся сильный запах рыбы. Я подполз поближе и, чтобы получше рассмотреть пришельца, развел его руки, кото­рыми он старался защитить лицо. Это было одно из чудо­вищ – вне всякого сомнения. Однако черты лица гораздо мягче, чем у них. Округлый овал и ни одного волоса на голове. Брови так четко прочерчены, словно над ними по­трудился шумерский каллиграф. Синие глаза. Господи, какие глаза! Какая синева! Синева африканского неба, нет, более прозрачная, более чистая, более яркая и сверка­ющая. Нос небольшой, острый, не выдающийся на лице. Его крылья были чуть выше, чем кость переносицы. Уши, крошечные по сравнению с нашими, в форме рыбьего хвоста с четырьмя тонкими осями. Скулы на лице почти не выделялись. Шея была длинной, а все тело покрыто се­ровато-белой кожей с зеленым отливом. Превозмогая бо­язнь и недоверие, я дотронулся до нее и ощутил холод трупа и гладкость змеи. Потом взял руку чудовища в свои: она отличалась от конечностей его собратьев. Пе­репонка была короче, чем у них, и едва доходила до пер­вого сустава. Тут существо издало испуганный крик, ус­лышав который я стал безжалостно избивать его, сам не знаю почему. Оно стонало и кричало. На нем был надет простой старый свитер, такой растянутый, что служил чудовищу подобием платья. Я схватил его за левую щи­колотку и поднял вверх, как младенца, чтобы получше рассмотреть. Да, конечно, это была самка. На лобке не росло ни одного волоска. Она отчаянно брыкалась. Я схватил свой ремингтон и стал бить ее прикладом, пока один особенно жестокий удар не пришелся ей в пах; чудо­вище скрючилось от боли, как червяк. Она пыталась закрыться руками и стонала, прижав лицо к земле.

Свитер и ведра ясно доказывали, что Батис имел какое-то отношение к этому существу. Откуда он его взял и какую ценность оно для него представляло? Мне не удалось найти ответ. Совершенно очевидно, что Батис обучил его разным трюкам, подобно тому, как дрессиру­ют сенбернаров. Например, она принесла к источнику ведра. Кроме того, он надел на нее свитер, хотя даже ту­рецкий нищий отказался бы от такого подарка. Сочета­ние рваного и грязного свитера и этого тела, рожденно­го в океане, было невероятным, более гротескным, чем смешные пальтишки из самой дорогой шерсти, в кото­рые английские дамы наряжают своих нелепых песиков. Но если уж Кафф позаботился об ее одежде, то это озна­чало, что он испытывал к ней какие-то чувства. Самым лучшим способом разрешить все сомнения было взять ее в заложники. Если Батиса она сколько-нибудь интере­сует, он придет за ней. Я потянул ее за локоть и заставил подняться на ноги. Потом надел ей на голову ведро, что­бы она не могла ничего видеть. Ее била дрожь. Ведра бы­ли связаны шнурком, который мне пригодился, чтобы связать ей руки. Следов борьбы я не стал скрывать, что­бы Кафф все понял и пошел за мной. Один удар приклада, и мы направились домой.

Я посадил ее на табуретку и снял с головы ведро. По­том устроился рядом с ней и сидел довольно долго. Синяя кровь запеклась в уголке ее рта, а сердце билось, как у кролика. Она дышала только верхней частью лег­ких. Взгляд был потерянным, и я жестом гипнотизера стал водить перед ее глазами палец, за которым она следила с трудом. Потом она описалась прямо на та­буретке. Я посмотрел в окно на уходившую в лес до­рожку.

Батис не шел. Меня охватила ярость. Пришелица по­летела на пол от одной сильной оплеухи. На этот раз она даже не взвизгнула, а забилась в угол, прикрыв лицо связанными руками.

День близился к вечеру, солнце светило уже не так яр­ко. Батиса все не было. Само собой разумеется, я совер­шенно не собирался держать у себя эту самку. Если и без того чудища были страшны, на что они могут пойти, ес­ли учуют ее? Дельфинья кожа самки была натянута, как струны скрипки. Она казалась молодой и, наверное, мог­ла иметь детенышей. Что касается размножения, у при­роды в запасе целый арсенал способов, и, возможно, она могла привлечь своих сородичей при помощи каких-нибудь химических субстанций, невидимых для людей. Я был готов убить ее одним выстрелом.

Когда солнце стало клониться к закату, гром выстре­ла за окном разорвал тишину.

– Ничтожная крыса! – заревел голос из укрытия. – Почему вы объявляете мне войну? Вам что, мало лягушанов?

– А вы сами, Кафф? – прокричал я в пустоту. – Вы что, предпочитаете тратить последние патроны, стреляя в меня?

– Вор! Sie beschissenes Arschloch![5]

Еще один выстрел. Пуля ударила в угол оконной ра­мы, и на меня брызнули щепки. Я выставил в проем ок­на голову заложницы.

– Ну, стреляйте же, Кафф! Может, теперь попадете!

– Отпустите ее!

Вместо ответа я просто вывернул ей руку. Животное взвизгнуло. Откуда-то из леса ему ответили негодую­щие голоса. Мне именно этого и надо было. Я захохотал:

– Что с вами, Кафф? Вам это не по вкусу? Тогда слу­шайте еще!

Я наступил ей на голую ногу сапогом, она взвыла от боли, и ее крики разнеслись по лесу.

– Хватит! Не убивайте ее! Что вам нужно?

– Я хочу с вами поговорить. Лицом к лицу!

– Выходите и поговорим!

Он ответил не задумываясь, и его слова показались мне неискренними. – Вы что, спятили? Или считаете меня полным идио­том? Это вы должны выйти из своего укрытия. И немед­ленно!

Он не ответил. Больше всего я боялся, что Батис раз­вернется и уйдет. Зачем ему было настаивать? Я этого не понимал. Многие ирландские крестьяне готовы убить соседа из-за коровы. Но никто не стал бы играть со смер­тью ради волчицы. В моем распоряжении было имуще­ство, ценность которого я не мог определить.

Мне показалось, что ветки пошевелились.

– Выходите сейчас же, Кафф! – закричал я.

Я отодвинул заложницу от окна и увидел двойной ствол его ружья как раз там, где заметил какое-то движе­ние. Потом вспыхнул желтый огонь. Пули Батиса обла­дали страшной разрывной силой. Он промахнулся лишь на ладонь, и верхняя часть рамы разлетелась вдребезги. Одна щепка впилась мне в бровь. Рана была незначи­тельной, но пробудила во мне космическую ярость. Я бросил заложницу на пол, словно коврик, и придавил ее сапогом. Таким образом руки у меня освободились, и я теперь мог оросить кусты дождем свинца, держа винтов­ку на уровне груди и покрывая всю видимую террито­рию. Где бы ни находился Батис, таким образом я вы­нуждал его пригнуться. На мой новый окрик он ничего не ответил. Что он замышлял? Взять меня штурмом? Осаждающие всегда владеют инициативой. Мне не оставалось ничего другого, как бешено скакать от одного ок­на к другому, тяжело и шумно дыша. Если Батису удаст­ся подобраться к одной из стен, я буду в опасности. Через окно, которое выходило на заднюю сторону дома, мне было видно, как он шел по пляжу, чтобы напасть с тыла. Я выстрелил, но гряда берега уберегла его от пули.

– Я вас уничтожу! – закричал он, пригибаясь. – Кля­нусь святым Христофором, я вас убью!

Тактический расклад, однако, не соответствовал его словам: Батис оказался в западне. Пока он лежал, растянувшись на песке, я не мог его видеть. Но рано или позд­но ему придется подняться, чтобы уйти с берега по пра­вой или левой стороне, и в этот момент он превратится в идеальную мишень. А если он там задержится, тем ху­же для него: наверняка морские чудовища будут очень рады найти его лежащим на песке.

– Сдавайтесь! – приказал я. – А не то я убью вас обоих!

Батис принял решение намного раньше, чем я того ожидал, и бросился бежать в левую сторону, рискуя жизнью. Он двигался, пригибаясь, и кричал удивитель­но тонким женским голосом. Я успел выстрелить только два раза. Пули улетели в море, а он скрылся в лесу.

Обмен выстрелами закончился. Может быть, он вер­нулся на маяк? А может, Батис давал мне время на раз­мышление. Как бы то ни было, я не считал терпение его добродетелью. Закрепив на шее заложницы веревку и привязав другой ее конец к ножке кровати, я открыл дверь и вытолкнул странное существо наружу. Мне ка­залось, что Батису такое зрелище наверняка причинит боль и он допустит какую-нибудь оплошность. Пленни­ца постояла в нерешительности, потом побежала, ду­мая, что оказалась на свободе. Веревка натянулась, и напряжение отбросило ее назад. Безмозглое существо.

Прошло несколько минут. Никакого ответа. Я под­глядывал через окно: заложница, связанная и обессилен­ная, лежала на земле. Иногда она пыталась подпры­гнуть, как оставленная на привязи собака, которая хочет найти своего хозяина. После одной неудачной попытки она, немного отдохнув, предпринимала новую. Вдруг меткая пуля перебила веревку. Какой верный глаз! По­следующие события можно объяснить только результа­том охватившего нас безумия: вместо того чтобы стре­лять друг в друга, мы оба побежали наперегонки за заложницей – я из дома, а Батис из леса, но ему при­шлось покрыть большее расстояние. Одной рукой я схватил пленницу за шею, в другой сжимал винтовку.

Стрелять из нее, как из пистолета, было неудобно, и я промазал. Кафф подпрыгнул, как шерстяной мяч, с раз­вевающимися на ветру волосами, не снимая гарпуна со спины. Он не мог стрелять в меня, потому что боялся ра­нить ту, которую хотел заполучить обратно.

– Сдавайтесь! – приказал ему я. – Иначе вам смерть!

Он плюнул в мою сторону и побежал в лес, ловко пет­ляя. Я убедился в правоте старой истины: человека, ко­торый умеет двигаться, очень трудно убить. Расстреляв все патроны ремингтона и проклиная свою меткость, я вернулся в укрытие, подгоняя заложницу ударами при­клада.


Сумерки падали на землю сетью теней. Я представил себе лес, по которому тайком бродит охотник, себя само­го с винтовкой в руке на острове, полном чудищ, рядом со странным порождением океана, и все показалось мне необычайно фантасмагоричным. Не прошло и четырех суток с тех пор, как я обсуждал проблемы ирландской политики с капитаном торгового судна. Я сказал себе: все это страшный сон; а потом – да, да, это явь. Этот спор о разумности мира был неожиданно прерван вы­стрелом, который вернул меня к действительности. Бли­зились последние минуты перед восходом луны, и мои мысли были заняты чудовищами, а не Каффом, когда мощный голос сказал:

– Откуда мне знать, что вы в меня не выстрелите?

– Я уже имел возможность отправить вас на тот свет, но не сделал этого! – ответил я, не задумываясь. – Вам нравится загорать, Кафф? Нравится выходить утречком на балкон, раздевшись до пояса? Я держал вас на прице­ле. Стоило мне только нажать на курок, и ваши мозги размазались бы по стене, – сказал я и крикнул командир­ским тоном: – А ну, покажитесь, будьте вы прокляты! Выходите!

После минутного колебания он наконец вышел из леса.

– Бросьте ружье! – приказал я. – И встаньте на колени.

Он подчинился, хотя и с неохотой. Стоя на коленях, но по-прежнему невозмутимый, Кафф развел руки, словно говоря: я в вашем распоряжении.

– А теперь выходите вы! – потребовал он, кладя руки на затылок. – И пусть она тоже выйдет с вами!

Я вывел заложницу перед собой, прикрываясь ее те­лом, как щитом. Когда мы подошли ближе, я толкнул ее к Батису и прицелился в них. Кафф обследовал ее с тща­тельностью ветеринара, как заболевшую козу.

– Что вы с ней сделали? – возмутился он. – Она вся в синяках!

– А чего вы еще ждали? У нее же кровь – синяя, – ска­зал я с издевкой.

Батис посмотрел по сторонам, потом на меня:

– Скоро станет совсем темно. Чего вам надо?

– Вы прекрасно знаете.

Я сел на землю и положил на колени винтовку. Ситу­ация вдруг изменилась. Совсем недавно мы готовы бы­ли перегрызть друг другу глотки, а теперь обменивались идеями. Мы казались двумя финикийцами, истратив­шими весь свой пыл на торг, скорее театральный, чем настоящий. Остров был странным местом.

– Мне следовало бы убить вас прямо сейчас, но я не буду этого делать, – сказал я примирительным тоном. – На самом деле меня вовсе не волнует то, что происходит на этом проклятом острове. По непонятным мне причи­нам вы не хотите покидать его. Такой случай вам пред­ставился, когда пришел корабль, но вы об этом даже не заикнулись. Что ж, оставайтесь здесь, если хотите. Но я желаю уехать отсюда целым и невредимым.

Я указал в сторону маяка:

– Мне надо попасть туда, с вами или без вас. Войти туда и выжить. Скоро появится какой-нибудь корабль, я передам ему сигнал азбукой Морзе при помощи луча маяка и уеду отсюда в какое-нибудь место поспокойнее. Только и всего. Вы же, естественно, можете распоря­жаться всеми моими вещами, включая винтовки. У меня два ремингтона и тысячи патронов. Я уверен, что они вам понадобятся.

Его рот скривила непонятная улыбка, и я увидел гни­лые зубы. Он вытащил маленькую металлическую фляжку и сделал глоток, не предлагая мне.

– Вы ничего не понимаете. Мимо этого островка не проходят морские торговые пути. Никакой корабль не появится на горизонте, пока не привезут смену метеоро­логу. Надо ждать год.

– Что вы мне морочите голову? – Я вскочил на ноги. – Здесь есть маяк! А маяки ставят там, где проходят корабли.

Батис отрицательно покачал головой. Во время разго­вора он не выпускал изо рта сигарету, но теперь поту­шил ее и выбросил.

– Мне совершенно точно известно, что этот морской путь давным-давно никто не использует. Когда-то на ос­трове хотели сделать тюрьму для лидеров бурских рес­публик[6], или что-то в этом роде. Но навигационные кар­ты были очень старыми, и реальные размеры острова не соответствовали указанным на них. Здесь не смог бы разместиться даже гарнизон охраны. Они воображали, что остров был значительно больше. – Одним движени­ем руки он охватил весь клочок земли. – Строительные работы поручили одной частной фирме. Когда землеме­ры приехали сюда, то сразу поняли, что проект осущес­твить невозможно, и скорее утвердили смету, пока ка­кой-нибудь генерал не приказал прекратить работы. Согласно планам, на территории тюрьмы должен был находиться маяк, и фирма решила построить его, чтобы никто не смог обвинить их в неоправданной растрате де­нег военного ведомства. – Он саркастически ухмыльнулся. – Могли бы и не строить свой дурацкий маяк: ника­кой инспектор министерства строительства здесь никог­да не появится. Особенно после того, как англичане пе­редали маяк в ведение международных организаций. Что это означает в конечном итоге? Что раньше он принадлежал военным, а теперь вообще никому. Я снова сел. Я решительно ничего не понимал.

– Я вам не верю! Если все это правда, зачем вы тогда здесь? Почему вас послали на маяк, который не обслу­живает никакого морского пути?

Настроение Батиса постепенно менялось: раньше он боялся, что его животине уготована страшная участь, но теперь, когда он заполучил ее обратно, это действова­ло на него как успокоительный бальзам. Он рассмеялся и протянул мне фляжку – да, на сей раз он это сделал. Спиртное было холодным и кислым. Но этот жест стоил больше, чем все ликеры мира.

– Никто меня на этот маяк не посылал. Я метеоролог, ваш предшественник. Никакого специального образова­ния у меня нет, но навигационная служба не слишком привередничает, когда подбирает персонал для рабо­ты. – Он замолчал ненадолго. – А про маяк мне расска­зал один моряк с корабля, который привез меня на ост­ров. Он был из Южной Африки и знал всю эту историю.

Батис жестом попросил меня вернуть фляжку, сделал из нее глоток и добавил:

– Ваше здоровье, Камерад. А вы что здесь потеряли? Победители не жалуют своим присутствием такие мес­та. Никогда. Люди честные и благородные – тоже. Что с вами стряслось? Ваша жена сбежала с инженером-пу­тейцем? У вас не хватило духа записаться в Иностран­ный легион? Вы присвоили себе деньги в банке, где ра­ботали? А может быть, спустили все свое состояние в игорном доме? Ладно, молчите. Это не имеет никакого значения. Добро пожаловать в ад для неудачников, ми­лости просим в рай для сбившихся с пути. – Он вдруг сменил тему, и тон его голоса стал иным. – Где у вас вто­рой ремингтон?

Я был обескуражен и предоставил ему право действо­вать. Животина Батиса смотрела в землю безразличны­ми коровьими глазами, перебирая двумя пальцами су­хие комочки глины. Потом она поймала червяка и проглотила его, не разжевывая. Батис вошел в дом. Ко­гда он встал на колени перед сундуком с патронами, то напомнил мне пирата, наслаждающегося видом сокро­вищ. Созерцание второго ремингтона и боеприпасов де­лало его бесконечно счастливым.

– Ценная штука, да, ценная штука, – говорил он, трогая приклад винтовки и перебирая пальцами патроны, как ростовщик золотые монеты. – Помогите мне! – сказал он вдруг. – Становится темно. Сами знаете, что это значит.

Батис закинул на плечо свою винтовку и второй ре­мингтон. Мы взялись с двух сторон за ручки ящика с боеприпасами. Действительно, наступала ночь. Кафф пнул свое чудовище, сумасшедшая гонка началась.

– Скорее, торопитесь, – подгонял он меня, пока мы бежали по лесу, – к маяку, к маяку! – А потом то же са­мое по-немецки: – Zum Leuchtturm, zum Leuchtturm!

Однако координировать движения четырех ног было нелегко, я споткнулся о корень, и патроны посыпались на землю.

– Вы что, очумели? – ругал он меня, собирая патроны пригоршнями, – или пьяны в стельку?

Внутри ящика патроны смешались с мхом и землей. Мы бежали во весь дух, на землю спускалась ночь.

– О Боже мой, Боже, – шептал Батис, повторяя: – Zum Leuchtturm, zum Leuchtturm!

До маяка оставалось каких-нибудь двадцать метров. Тяжело дыша, мы стали подниматься на гранитную ска­лу у его подножия. Вдруг я услышал:

– Стреляйте, стреляйте!

Я не понял, зачем он это говорил.

– Идиот, с другой стороны маяка!

Я увидел какие-то смутные тени, одна выскочила сле­ва, потом две, три, четыре. Я выстрелил не целясь. Чудо­вища уже знали, как действует огнестрельное оружие, и одновременно отпрыгнули назад. Батис взялся за обе ручки ящика.

– Толкните дверь, она не заперта! – прокричал он.

Через секунду после того, как мы закрыли дверь и за­перли засовы, чудища уже стучали по железу с бешеной яростью. Кафф бросился к ящику с патронами, но я встал на его пути.

– А теперь чего вам надо? – рассердился он. – Они штурмуют маяк, и мне нужны патроны!

– Посмотрите мне в глаза.

– Это еще зачем?

– Посмотрите мне в глаза.

– Чего вам надо?

– Чтобы вы посмотрели мне в глаза.

Он подчинился. Я взялся за ствол его ружья и приста­вил дуло к своей груди.

– Вы хотите убить меня? Действуйте. Мне отврати­тельна мысль, что смерть застигнет меня во сне. Если вы намерены убить меня, сделайте это сейчас. Это будет убийством, но, по крайней мере, избавит вас от допол­нительной ответственности за предательство.

Он вдохнул воздух и выдохнул его с яростью челове­ка, который не может найти нужных слов, чтобы отве­тить на невнятное оскорбление.

Резким движением он выхватил у меня из рук вин­товку и прижал ее дуло к моему виску. Оно было очень холодным.

– Вы из тех, кто хочет жить вечно. Ваши добрые ро­дители не читали вам слов Иисуса Христа? Они вам не объяснили, что нам на роду написано умирать много раз? – Он отвел ружье и опустил глаза: – Мы все ког­да-нибудь умрем. Сегодня или завтра, когда судьба укажет. Сейчас у нас по винтовке на каждого. Если вам так хочется, можете застрелиться сами.

Я никак этого не ожидал: на его каменном лице мелькнуло подобие улыбки. Несмотря на наше отчаян­ное положение, Батис замолчал и позволил себе выдер­жать паузу. На фоне рычания, которое раздавалось за стеной, он оценивал меня в соответствии с какими-то непонятными мне критериями и наконец заключил:

– Вы хотели спрятаться на маяке – и добились этого. Хотите, чтобы я поздравил вас? Вы не понимаете ниче­го. Вы из тех, кто чувствует себя свободнее, когда при­ближается к решетке своей тюрьмы. – Он сделал нетер­пеливый жест. – А сейчас давайте патроны. Лягушаны уже на подходе.

Я отодвинулся и пропустил его к ящику. Несмотря на то что Батис нес свое ружье, ремингтон и ящик с патро­нами, он взлетел по лестнице одним махом. Я увидел на полу пустые мешки, которые могли послужить мне мат­расом. Чудища выли. Кафф стрелял где-то наверху. Мо­ей единственной мыслью было только одно: а сейчас спать, спать.

Спать.

Спать.

Спать.

6

Когда я проснулся, в мире царила безмятежная ти­шина. Этой ночью жизненные силы вернулись ко мне подобно душе Лазаря, которой было при­казано возвратиться на свое место. Там, снаружи, волны мягко плескались о прибрежные камни, и шум моря служил мне целительным бальзамом. Я лежал на полу и рассматривал внутреннее пространство маяка, кото­рое казалось мне сейчас одновременно строгим и уют­ным. Около винтовой лестницы, на уровне каждого ее витка, в стене были сделаны узкие бойницы, сквозь ко­торые сейчас проникали солнечные лучи. Б самом ближнем от меня я заметил медленно кружившуюся невесомую пылинку. Ее движения казались исполненны­ми печальной и безрассудной гармонией.

Во рту пересохло. Я приподнялся и взял какую-то бу­тыль. В ней оказался винный уксус, но мне было все рав­но. Будь эта жидкость даже кипящей смолой, я бы ее все равно выпил. Движение причинило боль: тысячи иго­лок впились в мое тело, словно кровь многие годы не бежала по жилам. Все еще сидя на полу, я заметил значи­тельные перемены в обстановке помещения. Оно и раньше служило складом, но сейчас здесь повсюду громоздились ящики, мешки и сундуки. Я присмотрел­ся. Это был мой багаж. Батис вошел на маяк.

– Как вам удалось перенести весь этот груз за одно утро? – спросил я голосом человека, который отходит от наркоза.

– Вы проспали больше двух суток, – ответил он, сни­мая с плеч мешок с мукой.

Я в полном отупении посмотрел на свои руки:

– Я хочу есть.

– Так я и думал.

Он не прибавил больше ни одного слова. Я поднялся за ним по лестнице. На ходу, не поворачивая головы в мою сторону, Батис сказал:

– И вы их не слышали? Никакого шума? Вчера ночью мне показалось, что дело – дрянь. В последнее время они озверели как никогда. – И он добавил, понизив голос: – Мерзкие твари…

Кафф поднял крышку люка, и мы вошли в верхнее помещение.

– Садитесь. – Он указал место за столом и стул. Мне оставалось только повиноваться. Батис вышел на бал­кон и стал набивать свою трубку, осматривая окрестно­сти. Я оперся локтями о стол и потер лицо ладонями. Пе­редо мной поставили тарелку. Я увидел тонкие пальцы с перепонками между ними. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я вскочил со стула. Крик ужаса застрял у меня в горле. Было слышно, как стучит сердце. Я по­нял, что снова на острове.

– Не надо кричать, – сказал Батис. – Это просто горо­ховый суп.

Кафф причмокнул губами, как крестьянин, который велит лошади двигаться с места. Животина исчезла в проеме люка, точно испарилась. Мы не сказали друг другу ни одного слова, пока я не закончил есть.

– Спасибо за суп.

– Он из вашего гороха.

– Тогда спасибо за то, что вы меня им угостили.

– Вам его подала она.

Ее не удерживали ни цепи, ни веревки. Я спросил:

– И ей не приходит в голову убежать с маяка?

– Разве собака убегает с хутора?

Он замолчал. Мне не удалось избежать некоторой до­ли ехидства:

– И какими же еще качествами она обладает? Умеет лишь носить ведра и тарелки? Может, вы ее и латыни обучаете?

Его взгляд стал жестким. Батис не хотел ссориться, но был готов дать мне отпор.

– Нет, – ответил он. – Ни латыни, ни греческому. Я показал ей вот это. – Он приподнял приклад Реминг­тона. – А это стоит всех уроков латыни и греческого вме­сте взятых.

– Да, вы правы, – сказал я, потирая виски. Ужасная мигрень не позволяла мне продолжать разговор.

– Но если вам угодно получить ответ на свой вопрос, я отвечу: у нее есть и другие весьма ценные качества. Ко­гда лягушаны приближаются, она поет.

– Поет?

– Да, поет. Как канарейка. – На его губах мелькнула тень улыбки – глубоко запрятанной, отвратительной и злове­щей, а потом он добавил: – Мне кажется, что она приносит удачу своему хозяину. Это самое полезное домашнее жи­вотное, какое только можно отыскать в этих краях.

Наш разговор иссяк. Я по-прежнему сидел на стуле. Мой мозг действовал замедленно: мне стоило большого труда связать образы со словами, их определявшими. Оглушенный, как человек, чудом избежавший гибели под снежной лавиной, я обводил взором комнату, кро­вать, балкон, стоявшего неподвижно Батиса, бойницы, но не находил ни в чем точного смысла.

– Пожалуй, будет лучше, если я вам все объясню в двух словах, – сказал Кафф, принимая мое состояние как некую данность. – Идите сюда.

Мы поднялись по железной лестнице, которая вела на верхний этаж. Там, под куполом маяка, находился ме­ханизм прожекторов. Сложная система шестеренок часового механизма; массивные стальные детали. В центре располагался генератор, который обеспечивал энергией оба фонаря, соединяясь с ними металлическими осями. Подвижная платформа размещалась на узких рельсах, которые, подобно карликовой железной дороге, окружа­ли помещение снаружи. Батис потянул три рычага, и вся конструкция пришла в движение, преодолевая инерцию со слоновьим ревом.

– Как вы можете видеть, я направил лучи так, чтобы свет прочесывал окрестности маяка. Таким образом, мне удается заметить их приближение. С каждым новым кругом лучи изменяют угол своего падения и освещают то подножие маяка, то территорию на некотором рассто­янии от него. Я могу осветить весь лес. Даже дом метео­ролога на другом конце острова.

– Это мне уже известно.

Я сам не понимал, заключался ли в моем ответе упрек или это была простая констатация факта. Батис проявил полное равнодушие к моим словам.

– Я бы мог сделать так, чтобы луч освещал только дверь, расположенную как раз под нами. Но чего бы я добился? Они бы просто обошли это пятно света. По­стоянным движением я вынуждаю их беспрестанно бе­гать. Как все исчадия ада, они не выносят света, ни Бо­жьего, ни людского.

Мы находились на самой высокой точке острова, и перед нами открывалась великолепная панорама. Кло­чок суши, имевший форму носка, растянулся посреди океана. Шиферная крыша моего дома вырисовывалась вдали, на пятке этого носка. По обеим сторонам остро­ва, прорисовывая очертания его берегов, на лице океана поднимались родинки камней и скал разного размера. На северной окраине, в ста или ста пятидесяти метрах от берега, виднелась самая большая из скал. Присмотрев­шись, я заметил, что около нее из воды поднимался нос небольшого затонувшего корабля.

– Португальцы, – сообщил Батис, не дожидаясь моего во­проса. – Кораблекрушение было не так давно. Они возвра­щались из своих колоний в Мозамбике. Направлялись в порт на юге Чили. Они везли нелегальный груз и поэтому следовали по маршруту, отдаленному от торговых путей. Корабль был малого тоннажа, что-то у них случилось, и они хотели сделать остановку на острове Буве. Но корабль раз­бился о скалы, – заключил он совершенно равнодушно, словно рассказывал историю из своего далекого детства.

– Предполагаю, что вы, будучи человеком любезным и распорядительным, помогли им спастись и предложи­ли кров и провизию, – сказал я с ядовитым цинизмом.

– У меня не было никакой возможности что– либо предпринять, – сказал он, словно оправдываясь. – Кораб­лекрушение случилось ночью, когда скалы особенно опасны. Моряки выбрались вот на те камни возле носа корабля. Видите? На эту небольшую плоскую скалу, да. И, естественно, до наступления рассвета их всех сожрали.

– Откуда же вам тогда известны все подробности о маршруте и цели путешествия этих португальцев?

– Наутро один из них еще оставался в живых. Не знаю, как ему это удалось, но он спрятался в одной из ка­ют на носу корабля, в той части, что возвышалась над водой. Я увидел его лицо через стекло иллюминатора и стал кричать ему с берега. Сперва мы не понимали друг друга: стекло было очень толстым, и я только видел, как он шевелит губами. Потом он выбрался на па­лубу, и мы поговорили несколько минут. Бедняга совсем спятил. В конце нашего разговора на него что-то нашло, он схватил пистолет и выстрелил в меня. – Тут Батис ухмыльнулся. – Наверное, принял меня за одно из чудищ. Впрочем, это не имеет значения, метким стрелком он не был. Потом он вернулся в каюту и оставался там до за­хода солнца. Помню его лицо в рамке иллюминатора. Идиот несчастный! У него не хватило ума оставить для себя последнюю пулю.

Я во многом мог бы упрекнуть Батиса. Но самым ужасным было для меня то, что он рассказывал обо всех событиях и о гибели этих злосчастных португальцев та­ким безразличным тоном, что мороз пробегал по коже. Одно описание и никаких рассуждений. Более того: никаких эмоций. Мы вернулись на жилой этаж. Кафф объ­яснил мне, где хранились боеприпасы, и научил тактике защиты нашей крепости. Все свои усилия он направлял на защиту балкона. Средневековые бойницы служили для наблюдения за местностью, а также для стрельбы – благодаря им все триста шестьдесят градусов окружнос­ти маяка могли быть под прицелом. Батис не боялся, что лягушаны проникнут внутрь через бойницы: они были очень узкими, а каменная кладка башни – чрезвычайно прочной. Им бы никогда не удалось разрушить ее. А вот балкон представлял собой уязвимое место. Этим объяс­нялось заграждение из кольев и остальные приспособле­ния на стенах снаружи. Один стрелок, неплохо владею­щий оружием, мог бы отразить здесь любое нападение, каким бы массовым или мощным оно ни было.

– Следовательно, стрелок, выходящий на балкон, подвергается опасности, – размышлял я вслух. – Почему бы нам просто не закрыть эти железные ставни, кото­рые вы там установили?

– Через некоторое время они бы пришли в полную негодность, – сказал он. – У лягушанов сверхчеловечес­кие силы. Они бы постепенно разрушили броню, а на острове нет материалов, чтобы ее ремонтировать. Внут­ри башни, взаперти я бы превратился в узника своей крепости. Даже если бы мне удалось проделать бойницу в заслонах, я бы смог покрыть только небольшую часть территории. Нет. Единственный способ защиты – стрелять и заставлять их держаться подальше.

После его разъяснений мне не оставалось ничего дру­гого, как признать его правоту. Потом мы спустились на нижний этаж. Тяжелая входная дверь была укреплена тремя мощными засовами, расположенными горизон­тально. Чтобы открыть их, надо было задвинуть бревна в специально проделанные в стене глубокие отверстия. Наружные укрепления маяка, изобретенные Батисом, были мне уже известны.

– Они лазают по стенам, как обезьяны. Это невероят­ные существа, – сказал он, не слишком стараясь скрыть восхищение.

Ему пришло в голову сплести из веревок сеть, подве­сить на нее пустые консервные банки и разложить ее на земле, чтобы звон жестянок выдавал приближение чу­довищ. Кроме того, он заполнил промежутки между камнями кладки смесью папье-маше с песком и воткнул в эти швы гвозди и битое стекло.

– Никогда не выбрасывайте ни одного ржавого гвоз­дя или пустой бутылки, – предупредил он меня тоном наемного солдата. – В стране лягушанов валюта называ­ется «стекло», а гвоздь – это ценнейшее сокровище.

На этом его разъяснения закончились. Во второй по­ловине дня я сходил в дом метеоролога. По сравнению с маяком он показался мне спичечным коробком: хруп­кое, ничтожное сооружение, в котором нельзя держать оборону. Батис перенес все мои пожитки, кроме матра­са. На всякий случай я взял с собой заложницу, так как не был совершенно уверен в том, что к моему возвраще­нию дверь маяка будет открыта. Однако Батис не устро­ил мне никакого неприятного сюрприза. Такова герман­ская раса: их интеллект движется в длинном и узком туннеле по прямой, пока не наступает момент, когда критические события заставляют его повернуть на девя­носто градусов. Создавалось впечатление, что мое при­сутствие было воспринято как некая данность.

Вернувшись на маяк, я кинул матрас в углу на ниж­нем этаже. Я буду спать там, у стены, которая выходила на море. Ночью, во время шторма, волны будут перека­тываться через скалы и биться о подножие сооружения. Лишь каменная кладка будет отделять меня от бушую­щей стихии. Близость к волнам и одновременная уве­ренность в защищенности будут возвращать меня в дет­ство, когда простыня служит надежным укрытием от всех бед и страхов. Я обустроил свой угол как мог и, ко­гда все было готово, услышал окрик Батиса. Он свеши­вался через люк на верхнем этаже:

– Эй, Камерад! Вы хорошо заперли дверь? Давайте на­верх. Скоро придут гости.

Наверху шла подготовка к бою. Батис ходил взад и вперед, задерживался около бойниц, подбирал ору­жие: патроны, сигнальные ракеты – все, следует заме­тить, из моего багажа.

– Чего вы ждете? Берите свою винтовку! – крикнул он, не глядя в мою сторону. Человек, который еще не­ давно был противником, превратился в товарища по оружию.

– Вы уверены, что они сегодня на нас нападут?

– А вы сомневаетесь в том, что Папа живет в Риме?

Мы встали на колени на маленьком балконе: он спра­ва, я слева. Нас разделяло расстояние не больше полуто­ра метров; кроме того, балкон был очень узок – от стены до перил не было и трех пядей. Сверху, с боков и особен­но снизу множество кольев самого разного размера щетинились во все стороны, словно иглы гигантского ди­кобраза. На некоторых из них были видны следы запекшейся синей крови. Батис сжимал в руках ружье. Рядом на полу лежал ремингтон и три цилиндрические сигнальные ракеты. Прежде чем занять позицию на бал­коне, он зажег огни маяка. Шум мотора слышался при­глушенно. Скрежет маятника становился более явствен­ным, когда тележка фонарей проезжала над нашими головами, и звучал тише, когда она отдалялась. Луч све­та прочесывал гранитные скалы, время от времени дохо­дя до границы леса. Однако чудовищ не было. Порывы ледяного ветра ломали тонкие веточки, унося их с собой. В горле першило. Когда луч света отдалялся, землей за­владевала почти кромешная тьма.

– Откуда вы знаете, что они придут с этой стороны? Мо­ре у нас за спиной. Если они выходят из воды, то смогут вскарабкаться по противоположной стене маяка, – сказал я.

– Море тут со всех сторон, мы на острове. И хотя они и звери, но понимают, что означает дверь в стене. За две­рью есть мясо. – Батис почувствовал мое волнение. Он понял, что я еще не оправился от изнеможения послед­ них дней, и добавил: – Если хотите, можете идти внутрь. Подносите мне патроны или пейте ром, как вам будет угодно. Я выдержал столько штурмов в одиночку, что не нуждаюсь в вашей помощи.

– Нет, не могу, – сказал я и прибавил: – Мне слишком страшно.

Консервные банки, подвешенные на стенах, вдруг за­звенели. Это ветер, просто ветер – успокоил меня Кафф мягким жестом руки. Мне не терпелось выстрелить в ко­го-нибудь из них, но я никого не видел. Батис повернул голову, подобно хамелеону, и запустил сигнальную ракету. Красный пучок света взлетел вверх, описал дугу и стал медленно спускаться. По земле растеклось широ­кое пятно малинового цвета. Но их не было. Вторая ра­кета, на этот раз – зеленая. Ничего. Фосфоресцирующий свет умирал, позволяя разглядеть лишь камни и ветки.

– Майн гот, майн гот… – вдруг прошептал Батис. – Сегодня лягушанов будет много. Как никогда.

– Но где они? Я ничего не вижу.

Кафф не отвечал. Сейчас он был невероятно далеко, несмотря на то, что сидел на балконе в двух шагах от ме­ня. Губы его влажно блестели, рот приоткрылся, как у слабоумного; казалось, он старается разглядеть что-то в глубине своей души, вместо того чтобы наблюдать за подходами к маяку.

– Я ничего не вижу, Кафф! Я ничего не вижу. Откуда вы знаете, что их сегодня много?

– Потому что она поет, не переставая, – сказал он без­различным тоном.

Наша заложница уже давно завела странную песню, отдаленно напоминавшую полинезийские напевы. Ее мелодию было невозможно описать, поскольку она не имела ничего общего с нашими пентаграммами. Сколь­ко человек имело возможность прослушать когда-нибудь эту песню? Сколько существ с начала жизни на зем­ле, с тех пор как человек стал человеком, получили страшную привилегию слушать этот напев? Только мы с Батисом? Или еще и те, кто когда-то приняли здесь свой последний бой? Это был гимн ужаса и варварский пса­лом: он был прекрасен своим наивным коварством, бе­зумно прекрасен. Эта песня затрагивала все нервные окончания с точностью скальпеля, спутывала чувства, выворачивала наизнанку и трижды их опровергала. Му­зыка освобождалась от своего исполнителя. Ее издавали голосовые связки, предназначенные природой для пере­дачи сигналов в пучинах океанов; животина сидела, скре­стив ноги, столь же отрешенная от всего происходящего, как Батис, как чудища, которые не подавали признаков жизни. Только в момент рождения или в минуту смерти человек может быть так одинок, как я в ту ночь на маяке.

– Вон они, глядите, – объявил Батис.

Чудовища выбрались на остров где-то на дальнем его конце и сейчас показались из леса. Целые стаи чудовищ, по обе стороны от дорожки. Я скорее предчувствовал их, чем видел. Я слышал их голоса, словно кто-то полоскал одновременно сотни глоток, а может, двести или даже пятьсот. Они медленно приблизились – бесформенное войско. Я видел лишь тени и слышал их клекот – все ближе с каждой минутой. Господи, какие страшные зву­ки, словно кто-то готов изрыгнуть на тебя потоки кисло­ты. Животина за нашими спинами прекратила свою песню. На какой-то миг показалось, что чудища решили оставить маяк в покое. Они остановились как раз там, куда не доставал луч маяка. Но потом неожиданно дружно устремились в атаку. Чудища бежали, подпры­гивая, их головы мелькали то тут, то там, на разной вы­соте. Полчища надвигались неумолимо, луч выхваты­вал из темноты их фигуры. Я стал лихорадочно стрелять во все стороны. Некоторые из них падали, другие отсту­пали, но основная масса продолжала двигаться вперед. Пулемет был бы для меня более подходящим оружием. Я палил и палил, пока Батис не схватился за ствол моей винтовки. Ствол был очень горячим, но его руки не бо­ялись ожогов.

– Какого черта? Вы что, спятили? Сколько ночей мы сможем от них отбиваться, если будем тратить патроны с такой легкостью? Мне этот салют ни к чему. Не стре­ляйте, пока я не начну!

То, что случилось потом, послужило мне жутким уроком. Толпа чудовищ сгрудилась около двери. Они не могли ни сломать ее, ни залезть по стене вверх. Однако их набралось достаточно, чтобы построить пирамиду. Внизу кипела масса рук, ног и оголенных торсов. В пол­ном беспорядке, толкая друг друга, одни взбирались на плечи других, и гора постепенно росла метр за метром. Батис выдержал еще несколько минут, его хладнокровие внушало мне страх. Когда самому верхнему чудищу по­чти удалось вцепиться когтями в нижние колья под бал­коном, Кафф положил дуло двустволки на перила. От выстрела мозги чудовища брызнули во все стороны, череп разлетелся картечью. Тело зверя покатилось вниз, и вся башня рассыпалась.

– Вот как надо работать, – прорычал Батис, – смотри­те налево!

Башня, подобная первой, поднималась с моей сторо­ны. Мне пришлось потратить пару патронов, чтобы раз­рушить ее. Чудовища падали вниз с завыванием ране­ных гиен, катились по земле, и маленькие отряды уносили трупы.

– Не стреляйте в тех, которые убегают, берегите пат­роны, – предупредил меня Батис. – Если мы им предо­ставим достаточно падали, они сожрут своих собратьев.

И в самом деле, он был прав. Когда башня рассыпалась, внизу вскипало хаотичное движение, словно в разрушен­ном муравейнике. Пять, шесть, семь или восемь чудовищ поднимали мертвого собрата и куда-то уносили. Вскоре они все исчезли в темноте с клекотом стаи диких уток.

– Кря, кря, кря, – передразнивал их Батис с презрени­ем, – кря, кря, кря! Всегда одно и то же. – Он обращался скорее к самому себе, чем ко мне. – Убьешь парочку – и у них пропадает желание влезать сюда. Думают со­жрать господина Батиса Каффа, а в результате закусыва­ют сородичами. Лягушаны, мерзкие лягушаны.

После победы той ночью наметился какой-то пере­ломный момент в нападениях чудищ. На следующую ночь мы смогли разглядеть только двух где-то вдалеке. День спустя услышали лишь топот невидимых ног. В третью ночь ни одно чудовище не показалось. Это мо­жет показаться удивительным, но мы не испытали облег­чения и до самой зари не пошли отдыхать. Опыт Батиса говорил о том, что поведение лягушанов не подчиняется никакой логике: они могли напасть в любой момент.

– Это вам не расписание прусской железной дороги, – предупреждал он меня.


Я окончательно обустроился на нижнем этаже маяка. Вечером поднимался по лестнице и занимал боевую по­зицию на балконе. Так проходили дни и ночи, образуя рутину нашего совместного существования. Кем был этот человек? От бывшего метеоролога в нем угадывались черты, присущие любому человеку, давно потер­певшему кораблекрушение и выжившему. Его необщи­тельность не была приспособлением к окружающей обстановке, она служила способом выражения сущности этого человека, злого и эгоистичного, как дикий кот. Однако, несмотря на некоторые штрихи варварства и безусловные недостатки завсегдатая кабаков, Батис иногда проявлял и черты обедневшего аристократа. Он был груб, но по-своему благороден, в нем проблескивал живой ум – да, да, хотя это слово может показаться по отношению к нему неуместным. Кафф казался особен­но прозорливым, когда набивал табаком свою трубку, не переставая глядеть по сторонам с зоркостью дикого зверя. В эти минуты он напоминал мне одного из тех вольтерьянцев, которые силой своего воображения со­здают баррикады. Этот человек жил своей правдой – правдой, рассчитанной на него одного, ограниченной, но основополагающей. У него была удивительная спо­собность упрощать все вопросы. Можно сказать, он это делал так искусно, что был в состоянии уяснить их осно­ву. Когда перед ним, например, вставали проблемы тех­нического порядка, его голова работала спокойно и по­следовательно. Здесь ему не было равных, и благодаря этому качеству Батис сумел выжить. Однако в другие минуты он позволял себе пасть настолько низко, что уподоблялся казаку-дезертиру. Этот философ мышц имел весьма приблизительные представления о гигиене. Когда Кафф ел, то напоминал какое-то жвачное живот­ное. Он тяжело дышал, выдавая свое присутствие на расстоянии нескольких метров. Порой Батис воображал себя провидцем, живущим созданной им легендой. Каж­дым своим жестом, каждой уничтожающей репликой Кафф заявлял о том, что не он был создан для этого мира, – а мир – для него. Я видел перед собой подобие поме­шанного императора, слышащего топот копыт невиди­мых коней и рубящего тысячи голов.

Однако никаких опасений или страха у меня не было. Довольно скоро выяснилось, что я мог рассчитывать на его верность. Было ли это следствием врожденного бла­городства или той атмосферы первозданности, которую создавал остров, но мне казалось, что он неспособен на предательство. Батис жил будущим – невзирая на то, что слово «будущее» означало лишь завтрашний день, – и никогда не думал о прошлом. Когда я появился на ма­яке, он принял это как данность. Мое присутствие пере­черкнуло историю наших прежних отношений, низос­тей, упреков и шантажа.

Я жил в условиях чрезвычайного положения и пото­му был готов терпеть любые неудобства во имя выжива­ния. Меня не волновали серьезные различия в наших характерах: я принимал его таким, каков он был. Но, как это часто происходит в браке, именно мелкие штрихи вызывают страшные драмы. Например, он был практически лишен чувства юмора. Батис смеялся толь­ко в одиночку и не разделял со мной минуты смеха. Когда я шутил или рассказывал ему простенькие анек­доты, Кафф смотрел на меня потерянным взгля­дом, словно сам отдавал себе отчет в каком-то своем внутреннем изъяне, который не позволял ему понять шутку.

Однажды утром, когда падали редкие капли дождя и одновременно светило яркое солнце, я читал книгу Фрезера, которая, по словам Батиса, являлась собствен­ностью маяка. Это, вероятно, означало, что ее забыл кто-то из строителей. Я читал невнимательно, глаза мои слипались, когда Батис прошел мимо меня. Он смеялся, нагнув голову, тщетно стараясь сдержаться. Я не мог по­нять, хотел ли он рассказать мне что-то или просто про­ходил мимо. Кафф смеялся и смеялся, повторяя конец какой-то истории или анекдота:

– …Он не был содомитом, а всего лишь итальянцем.

Пещерный смех возобновлялся сам собой.

– Он не был содомитом, а всего лишь итальянцем, – повторял Батис, поднимаясь по лестнице. Он смеялся и снова произносил концовку этого неизвестного мне рассказа.

Позже я услышал его смех еще один раз, но тут надо рассказать предысторию этого события. Однажды после бурного ночного штурма я устроился на своем матрасе. Рассветало. Я уже совсем было уснул, когда странный шум заставил меня подняться с постели. Сначала послы­шались стоны животины. Он бил ее? Нет. Шумные вздо­хи Батиса вскоре заглушили звуки, которые она издава­ла. Я не мог поверить своим ушам и даже подумал, что страдаю звуковой галлюцинацией. Но нет, это происхо­дило наяву. Это действительно были стоны, но стоны сладострастия. Там, наверху, кровать ритмично сотряса­лась – и вместе с ней пол верхнего этажа. С досок на ме­ня сыпались мелкие опилки, словно внутри маяка шел снег. Округлые стены маяка усиливали звуки, они отда­вались эхом, и мое воображение, отказывающееся пове­рить в возможность происходящего, рисовало мне кар­тину их совокупления. Оно продлилось час или два, пока крещендо вскриков и движений не разрешилось полной тишиной.

Как он мог трахаться с одним из тех самых чудищ, ко­торые осаждали нас каждую ночь? Какой путь прошло его сознание, чтобы обойти все препятствия природы и цивилизации? Это было хуже каннибализма, который иногда можно понять в отчаянной ситуации. Но сексу­альная невоздержанность Батиса была достойна клини­ческого обследования.

Естественно, хорошее воспитание и тактичность не позволяли мне обсуждать с ним его склонность к зоофи­лии. Однако для него было совершенно очевидным, что я все знал, и если он не затрагивал эту тему, то исключи­тельно от лени, отнюдь не от стыдливости. Но однажды Батис сам в разговоре затронул этот вопрос. Мое замеча­ние было продиктовано исключительно клиническим интересом:

– А диспареунией она не страдает?

– Что это еще за диспареуния?

– Диспареуния – это боль при половом сношении.

В это время мы обедали за столом на его этаже, и он так и замер с открытым ртом, не донеся до него ложку. Он не смог доесть свою тарелку похлебки и так хохотал, что я стал опасаться, не свихнет ли он себе нижнюю че­люсть. Хохот поднимался из его желудка, груди и живо­та. Он шлепал себя по бедрам и чуть не падал с табурет­ки. Слезы выступали у него на глазах, он на минуту приостанавливался, чтобы их вытереть, и снова хохо­тал. Он смеялся и смеялся; потом начал было чистить ружье, но не мог остановиться. Он хохотал до самого захода солнца, пока ночь не вынудила нас сосредоточить внимание на обороне.

Зато в другой раз, когда случайно в разговоре речь за­шла о животине и я спросил, почему он наряжает ее в этот нелепый наряд огородного пугала, в этот гряз­ный, потерявший форму и. обтрепанный свитер, его от­вет был лаконичным и четким:

– Ради благопристойности.

Вот таков он был, этот человек.

7

11 января.

Один японский философ писал, что лишь немногим людям дана способность ценить военное искусство. Батис Кафф был именно таким человеком. По ночам он воюет, а днем предается любви. Трудно сказать, какое из этих двух занятий возбуждает его сильнее. В ящиках мо­его багажа он обнаружил пару волчьих капканов. Страшные железные острия, как челюсти акулы. Батис очень обрадовался и поставил капканы на расстоянии точного выстрела. Парочка чудищ попалась в ловушки, и он убил их меткими выстрелами – если следовать его собственному совету беречь боеприпасы, эти патроны тратить не стоило. Утром он пошел к капканам, движи­мый невысказанным желанием заполучить какой-нибудь трофей. Однако чудища, бешено пожиравшие лю­бой кусок мяса, утащили с собой трупы и заодно прихватили капканы. Это его очень раздосадовало.


13 января.

Развивая мысли Мусаши[7]: доблесть воина определя­ется не тем делом, за которое он борется, а тем уроком, который он способен извлечь для себя из борьбы. К не­счастью, этот афоризм на маяке теряет всякий смысл.


14 января.

В первые ночные часы небо необычайно чистое. Вол­шебное зрелище: звезды на небосклоне и звездопад. Я расчувствовался до слез. Мысли о широте, на которой находится остров, и о карте звездного неба. Мы нахо­димся так далеко от Европы, что созвездия занимают не­обычные положения и я не могу их различить. Но надо признать, что никакого беспорядка в этом нет; положе­ние кажется нам беспорядочным только тогда, когда мы не способны воспринять незнакомые нам порядки и по­ложения. Мироздание не знает беспорядка, он сущест­вует лишь в нашем сознании.


16 января.

Ничего. Никакого штурма.


17 января.

Ничего.


18 января.

Ничего, решительно ничего. Куда они запропасти­лись?


19 января – 25 января.

Лето южных широт робко потухает, но в этой робос­ти есть свое величие. Сегодня я видел бабочку. Здесь, на маяке. Она порхала туда-сюда, безразличная к нашим страданиям. Кафф попытался было прибить ее своей ла­пищей, но сделал это с присущим ему безразличием. Это было бы настоящим преступлением, потому что на­ступали холода, и нам, наверное, не доведется увидеть больше ни одной бабочки. Но вступать в разговоры на подобные темы с таким человеком нет смысла.

К этим мыслям примешивались и другие: не столь философские и гораздо более тревожные. Летом ночи коротки, но сейчас на нас со всей неизбежностью надвигается зима, а значит, и темнота. Чудища всегда напада­ют в ночи, и штурм с каждым днем длится все дольше. Что с нами будет, когда солнце скроется на двадцать ча­сов или даже больше?


26 января.

Размеры острова так незначительны, что взгляд, па­дая без конца на одни и те же предметы, кажется, точит даже камни. Мы рассматриваем окрестности маяка, как некую обширную область. У каждого уголка свое назва­ние, мы окрестили каждое дерево, каждый камень. Вет­ка необычной формы сразу же получает имя. Таким об­разом, расстояния приобретают новые качества. Если бы кто-нибудь услышал наш разговор, то подумал бы, что мы говорим о каких-то далеких местах, между тем любой предмет находится здесь в двух шагах от тебя.

Время тоже превращается в некое относительное по­нятие. Капелька росы, повисшая на паутинке, может дрожать там целую вечность, пока не упадет, а иногда стоит только моргнуть – и пролетела целая неделя.


27 января.

Своеобразная акустика маяка передает мне все эроти­ческие звуки. Обычно Батис выбирает самый конец но­чи, когда я ухожу с балкона и с его этажа, чтобы начать свой сеанс. Это занятие может занимать у него два, три или даже четыре часа. Его стоны раздаются с точностью метронома. Они напоминают хрипы человека, умираю­щего от жажды и идущего по пустыне: монотонная аго­ния. Иногда мне кажется, что он способен выдерживать этот ритм часами.

Любопытно отметить полиоргазмию животины. Я могу следить за ее постоянным возбуждением: спазмы учащаются, а потом наслаждение достигает высшей точки. Каждые полторы минуты, не больше, напряже­ние разряжается извержением вулкана вскриков и долгих, очень долгих стонов. Эта кульминация длится це­лых двадцать секунд, а потом, вместо того чтобы сойти на нет, все повторяется снова. Батис, равнодушный к ее состоянию, не меняет своего ритма, пока наконец напря­жение не разряжается под какое-нибудь крепкое словцо.


28 января.

Иногда мы используем в пищу крабов. В Европе таких бы никто и в рот не взял. У них толстенный панцирь, а под ним много жира и мало мяса. Но мы их поедаем с удовольствием, ничего другого нам не остается. Снача­ла – по причине моей собственной наивности – весь остров мог наблюдать, как я по-идиотски прыгал по при­брежным камням. Крабы легко от меня убегали, прячась в трещины скал. Волны, ударяясь в их глубоких промои­нах, обдавали меня пеной и брызгами. Занятие было ско­рее опасным, чем увлекательным. Я хотел пополнить запасы провизии на маяке, но холодная вода сводила мои пальцы. Я давно так не ругался. К счастью, в это время поблизости оказался Батис, который заметил:

– Вы похожи на хромую козу, Камерад.

Он направлялся в лес с топором на плече. За ним шла его животина. Кафф причмокнул губами, отдавая ей приказ, и она змеей скользнула между камнями. Ее спо­собность ловить крабов показалась мне оскорбитель­ной. Кроме того, она отколупывала с камней каких-то моллюсков, которые так плотно присасывались к ска­лам, что я и не пытался их собирать – мне наверняка по­надобились бы молоток и железный клин. Ей же было достаточно своих когтей, я только подставлял корзину. Иногда, прежде чем бросить туда краба, животина отры­вала у него клешню и съедала ее целиком.

Я обнаружил в лесу съедобные грибы – они стали мо­им вкладом в рацион на маяке. Грибы росли на стволах деревьев, цепляясь за их кору, как моллюски за скалы, так что их приходилось срезать ножом. Думаю, большой питательной ценностью они не обладают, но я все равно их собираю. Кроме того, я перетираю в ступке корни не­которых лесных растений, пока из них не получается бо­гатая витаминами масса.

Поскольку обычно Батис молчалив и угрюмен, этот наш диалог стоит здесь воспроизвести.

– А откуда вы взяли, что эти растения не вредны? – сказал он, с недоверием глядя на напиток, который я приготовил, смешав свою массу с джином.

– Растения, как и люди, не хороши и не плохи, они просто разные, – проговорил я, сделав глоток напитка. – Мы либо знаем их, либо нет, только и всего.

– Мир полон дурных людей, очень дурных. И только наивный человек может верить в людскую доброту.

– То, что отдельные люди по природе своей могут быть хороши или дурны, большого значения не имеет. Важно, какое общество они образуют в своей совокуп­ности: хорошее или плохое. И эта общая оценка не зави­сит от склонностей характера индивидов. Представьте себе двух ужасных типов, которые терпят кораблекру­шение. По отдельности они могут быть отвратительны. Но когда они окажутся вместе, им не останется ничего другого, как объединить свои усилия, чтобы выжить. Кого в такой ситуации могут интересовать их личные недостатки?

Не знаю, слушал ли меня Батис. Он залпом выпил свою порцию смеси и заключил:

– А у нас в Австрии пьют шнапс. По-моему, он лучше джина.

Бывает, мы удим рыбу. Задолго до моего появления на острове Кафф установил целый частокол удочек на южном берегу, на скалах, которые тонкими мысами ухо­дили в море, с трех сторон окруженные водой. Против ожидания, мы больше страдаем от избытка улова, чем от его недостатка. Рыбы в этих широтах глупы до безоб­разия, а может быть, просто не знают, что такое крючок.

Однако они такие большие и сильные, что спокойно мо­гут утащить в море удочку. Чтобы помешать этому, Батис закрепил удилища в камнях, как колья. В качестве лески он использовал толстую проволоку, а тройные крючки соорудил наподобие куриной лапы. Несмотря на все предосторожности, время от времени какая-нибудь из удочек исчезает. На следующий день волны иг­рают ею, а мы смотрим вслед своему имуществу, и в нас пробуждается ярость, которую нам не на кого напра­вить. Как бы то ни было, приходится признать, что на острове можно обеспечить себя питанием без всякой по­мощи извне. Продукты, которые появились на маяке вместе со мной, может быть, и дополняют наш рацион, но мы бы спокойно обошлись и без них.


29 января.

О моем распорядке дня. С первыми лучами рассвета я ухожу со своего поста на балконе, снимаю с плеча вин­товку и растягиваюсь на матрасе. Иногда мне даже не удается раздеться. Мое сознание моментально потухает, как задутая кем-то керосиновая лампа, и я сплю, сколь­ко душа пожелает. Со дня моего появления на маяке мне не приснилось ни одного сна.

Обычно я просыпаюсь к полудню или даже позже. Завтрак в алюминиевой посуде, как в тюрьме. Если день особенно хорош, я выношу тарелку на улицу. Потом воз­вращаюсь внутрь – утренний туалет. Это самый прият­ный момент суток. В результате каждодневного наблюдения я прихожу к выводу, что мои волосы изменили свой цвет окончательно и бесповоротно, как минимум – на затылке. Ужас первых дней посеребрил их, и они оста­лись такими. Потом я сразу же одеваюсь. Опишу мой обычный наряд. Брюки, которые я чаще всего надеваю, сшиты из грубой материи, но это делает их идеальными для самой тяжелой работы. Поверх нескольких маек – моряцкий свитер с высоким горлом. В первые дни я надевал сверху короткую куртку цвета хаки, доходившую мне до пояса. На ней было два очень глубоких нагруд­ных кармана, куда я клал патроны. Ирония судьбы, гра­ничащая с пародией: каким бы невероятным это ни показалось, я не заметил, что носил старый френч английской армии, пока Батис не обратил моего внима­ния на сей факт. Кто-то забыл его здесь в одном из сун­дуков. А может быть, его привезли сюда вместе с други­ми вещами для гарнизона, которому никогда не суждено было появиться на острове. Я выбросил его в море, хотя он был очень удобным. Батис обозвал меня идиотом.

Я делаю зарядку два раза в неделю, даже когда, по здешнему обыкновению, идет дождь. Поскольку на ос­трове нет парикмахерской, я сам стригу себе волосы на манер средневековых пажей. Что же касается бритья, я не сдаюсь. Почему мне так нравятся гладко выбритые щеки? Из соображений гигиены? Потому что таким образом я вынуждаю себя быть дисциплинированным? Мне кажет­ся, дело не в этом. Просто иногда разница между варварством и цивилизацией определяется такими незначитель­ными чертами, как соблюдение привычки бриться по утрам. Густая борода Каффа внушает мне отвращение. Он редко приводит ее в порядок. И к тому же можно ска­зать, что.это топорная работа. Самое противное зрели­ще – наблюдать, как он принимает солнечные ванны, си­дя на земле и прислонившись спиной к стене маяка. Он замирает, как крокодил, а животина в это время переби­рает его бороду ловкими и быстрыми движениями. Я по­нял, что она ищет там вшей и поедает их.

Потом я выполняю разную работу вместе с Батисом. Например, собираю хворост. Он должен хорошо про­сохнуть, поэтому, прежде чем отправить его в печку, мы складываем ветки и корни внутри маяка; возможно, это бесполезное занятие, но оно позволяет нам верить в будущее. А еще я проверяю удочки и отношу некоторые на маяк. Потом чиню и укрепляю сеть с консервными банками, ищу ржавые гвозди и разбиваю бутылки, акку­ратно распределяя острые осколки стекла, чтобы сде­лать щели между камнями еще более опасными. Челове­ку, никогда не жившему здесь, на маяке, не дано понять того страха, который внушает нам сантиметровый про­межуток между двумя гвоздями или двумя осколками. Кроме того, я обтачиваю новые колья, считаю оставши­еся боеприпасы и распределяю продукты на будущее. Обычно мои предложения не встречают сопротивления со стороны Батиса, как например, когда я предложил вы­бить звездочку на капсулах пуль, чтобы сделать их раз­рывными, или сделать отверстия в гранитной скале у подножия маяка. В эти отверстия мы вставим допол­нительные колья, короткие и очень острые, и тогда чу­довища будут ранить о них свои ступни. Это тактика организации римского лагеря. Совершенно очевидно, что это не помешает им приблизиться, но хотя бы осложнит их действия. С другой стороны, когда мое нововведение было осуществлено, окружающий нас пейзаж стал еще более зловещим.

После этого и до наступления темноты я располагаю свободным временем, если только здесь, на маяке, это выражение имеет смысл.


1 февраля.

Красивый закат. День исчезает, словно за горизонтом открывается театральный люк: светлый свод скользит туда, скрывается в нем, и задник сцены становится тем­ным. Словно гигантская кисть красит черной краской небо, а потом разбрасывает по нему мелкие крапинки звезд.

Я нес караул и на рассвете вдруг увидел необычно мелкое чудовище, которое наблюдало за нами. Оно пря­талось очень искусно, и мне бы ни за что не удалось его заметить, если бы не одно обстоятельство: оно выбрало для наблюдения то самое дерево, на котором сидел я, когда хотел убить Батиса, – это его выдало. Я сидел на та­бурете и курил. Потом положил сигарету на перила бал­кона и не спеша прицелился. Чудовищу невдомек, что моя поза означает для него неминуемую смерть, оно продолжало сидеть на дереве, внимательно меня разгля­дывая. Я целился ему в сердце. Выстрелил. Тело начина­ет падать, срывая по пути листья, на какой-то момент я потерял его из вида. Запутавшись в ветвях, оно повисло над землей. Руки чудовища раскачиваются, оно мертво. Пуля пробила его грудь.

Батис ругает меня за истраченный напрасно патрон. Я напоминаю ему историю с капканами. Разве стоило стрелять в чудищ, которые попали в ловушку и не пред­ставляли собой опасности?

– Нам надо экономить, – говорит он, – боеприпасы – это жизнь.

– Патроны появились здесь вместе со мной, – отве­чаю я, – мне их и тратить.

Мы спорим всю ночь, как два мальчишки.


2 февраля.

Сегодня чудища целую ночь визжали, но не прибли­жались к нам – явление необычное. Я пробовал завести с Батисом разговор о нашей предшествующей жизни в Европе, но безуспешно.

Установить сколько-нибудь откровенные отношения с этим человеком невозможно. Дело не в том, что Кафф уходит от разговора или что-то от меня скрывает. Про­сто спокойный и легкий разговор ему недоступен. Когда я рассказываю ему о себе, он слушает, кивая. Если спрашиваю что-нибудь о его жизни, он односложно отвеча­ет, вглядываясь в темноту, окружающую маяк. Это про­должается, пока я не отказываюсь от своей затеи. Представьте себе двух людей, которые спят в одной ком­нате и разговаривают во сне, – такова природа наших диалогов.


5 февраля20 февраля.

Ни-че-го. Это ни-че-го также включает молчание жи­вотины – она не поет, чему можно только радоваться. Мое общение с ней минимально. Она либо трахается с Батисом, либо занимается какой-нибудь несложной ра­ботой, стараясь держаться от меня подальше, потому что помнит о нашей первой встрече памятью побитого пса. Если ей нужно выйти с маяка, она неизбежно долж­на пройти мимо меня. Животина ускоряет шаг и отпры­гивает в сторону, как воробышек.

Порой, разглядывая это существо, я содрогаюсь от омерзения. Краткое наблюдение позволяет заключить, что животина антропоморфна и теплокровна, страдает дальтонизмом, холемией и абулией. Но она так сильно напоминает человеческое существо, ее поведение так похоже на наше, что трудно удержаться от попыток ус­тановить с ней диалог. Однако затем наталкиваешься на ее куриные мозги: животина не смотрит на нас, не слу­шает наши разговоры – не видит и не слышит нас. Она живет в атмосфере полного одиночества – и именно в этом пространстве встречается с Батисом.


22 февраля.

Батис напился, что случается с ним очень редко. В од­ной руке – бутылка джина, в другой – ружье. Он танце­вал, как зулус, на гранитной скале у подножия маяка. Потом скрылся в лесу и не появился до самого вечера. Я тем временем поймал животину и отвел в угол, невзи­рая на ее сопротивление. Она была полужива от страха, ей было невдомек, что я хотел только пощупать ее че­реп. Голова этого существа совершенна. Я имею в виду абсолютную гладкость черепа, на котором нет ни едино­го бугра. Свод великолепно кругл, в то время как у лю­дей голова обычно несколько удлинена или сжата по бо­кам. Эта форма создана, чтобы выдерживать давление воды на глубине морей? У нее нет ни впадин врожденных преступников, ни шишек молодых гениев. Сюрп­риз для френолога: затылочная и теменная кости разви­ты совершенно нормально. Объем черепа несколько меньше, чем у славянок, и на одну шестую превышает размеры головы бретонской козы. Я взял ее за щеки и силой открыл ей рот. У нее нет миндалин, на их месте расположено второе небо, которое нужно этим сущест­вам, вероятно, для того, чтобы вода не попадала в горло. Она страдает аносмией и не чувствует запахов. Зато ее крошечные уши способны слышать звуки, которые для меня не различимы, способности этого существа подобны способностям животных семейства псовых. Она час­то замирает в неком подобии транса и в эти минуты не отдает себе отчета в происходящем, хотя, возможно, вос­принимает какие-то голоса, мелодии или призывы. Что именно слушает животина? Ответить на этот вопрос невозможно. Перепонки между пальцами ее рук и ног ко­роче и уже, чем у самцов ее племени. Она может раздви­гать пальцы под большим углом друг относительно друга, кисть человеческой руки гораздо менее пластич­на. Думаю, что чудища используют эту особенность для движения в воде: таким образом они могут грести силь­нее. Мне пришлось прибегнуть к паре оплеух, чтобы снять с нее свитер, ибо она сопротивлялась. Строение ее тела безупречно. Европейские девушки позавидовали бы такой фигуре – правда, чтобы появляться в свете, ей понадобились бы шелковые перчатки.

Как метеорологу, мне известно, что наш остров распо­ложен в особой зоне океана, которую окружают теплые морские течения. Этот факт объясняет многое. Напри­мер, обилие наземной растительности, задержку первых снегопадов, время для которых уже давно настало, а так­же появление этих существ. Если бы они обитали во всех морях и океанах, человечество сохранило бы историчес­кие сведения о них в своих летописях: дело бы не обош­лось одними легендами. Однажды я прочел, что в крови рыб, обитающих в полярных широтах, содержатся веще­ства, противодействующие замораживанию. Возможно, у нее тоже есть что-то подобное в крови – это бы объяс­нило ее синий цвет. Если это предположение неверно, то как объяснить тот факт, что существа, живущие в холод­ных глубинах океана, не имеют толстого слоя подкожно­го жира? У нее мускулы классической статуи, гладкая ко­жа с зеленым отливом, как у саламандры. Представьте себе лесную нимфу в змеином наряде. Соски грудей – как черные крошечные пуговки. Я попытался положить карандаш под ее грудь, но он упал на землю: кажется, невидимые нити поднимают ее бюст кверху. С такими яб­локами Ньютону не удалось бы создать свою знамени­тую теорию. Поневоле вспомнишь французов, которые утверждают, что совершенная грудь должна умещаться в бокале для шампанского. Мышцы ее тела говорят о здоровье и энергии – корсеты здесь ни к чему. Таз бале­рины и плоский, невероятно плоский, живот. Ягодицы тверже островного гранита. Кожа на лице ничем не отли­чается от покровов других частей тела, в то время как у людей по коже щек невозможно судить о прочих участ­ках тела. Под мышками, на голове и лобке не видно ни следа корней волос. Бедра – чудо стройности – соединя­ются с туловищем так гармонично, что никакому скульп­тору не дано воспроизвести это совершенство. Что каса­ется лица, у нее египетский профиль. Тонкий и острый нос контрастирует со сферичностью головы и глаз. Лоб поднимается плавно, словно мыс над морем, никакому римскому профилю с ним не сравниться. Шея будто сри­сована с портрета утонченной девушки, созданного сред­невековым художником.

Я отвел ее в темный угол. Безмозглое существо дро­жало от страха: так корове не дано понять, что делает с ней ветеринар. Я зажег свечку и стал приближать ее к глазам животины, а потом удалять от них. Яркий свет заставляет зрачки сужаться, они превращаются в узкие щелочки, как у кошки. Наблюдая это, я невольно почув­ствовал волнение: ее глаза, скорее круглые, чем оваль­ные, подобны волшебным синим зеркалам. В них отсве­ты янтаря. Глазное яблоко словно капля ртути. Я вдруг увидел там себя самого: я смотрел на нее, а получалось, что на самого себя. Мне захотелось прекратить опыт. Когда человек видит свое отражение в глазах чудовища, он испытывает головокружение. Кому-то это может по­казаться смешным. Однако пусть меня судит лишь тот, кто когда-нибудь пережил подобный опыт.

Невозможно безразлично наблюдать за ней. Стоит до нее дотронуться, как интерес исследователя вдруг исчеза­ет. Едва коснувшись, рука отдергивается, точно от удара током. Один из наших основных инстинктов говорит о том, что прикосновение связано с теплом: холодных тел нет. Но ее температура ранит меня и причиняет боль. Она напоминает холод трупа, который уже покинула жизнь.


25 февраля.

Они появились. Их много. Обычно наша порция бое­припасов составляет шесть патронов, а сегодня мы ис­тратили восемь.


26 февраля.

Вместе с Батисом мы истратили девятнадцать патронов.


27 февраля.


Тридцать три.


28 февраля.


Тридцать семь.


1 марта – 16 марта.


Я слишком занят борьбой за свою жизнь, чтобы вес­ти записи. А о том, что я мог бы описать, лучше не со­хранять воспоминаний.


18 марта.

Штурмы постепенно становятся не такими яростны­ми. Сегодня я довольно долго осматривал со стороны леса маяк и наш балкон. Батиса мое занятие заинтересо­вало, и он присоединился ко мне, не говоря ни слова. Мы стояли рядом, плечом к плечу. Мои мысли занима­ло одно: я хотел увидеть маяк таким, каким видят его чу­дища, попытаться войти в тайники мозга этих крово­жадных существ, чтобы понять, каким они видят меня. Спустя некоторое время Батис сказал:

– Ну, что ж, похоже, никаких изъянов в нашей оборо­не нет.

И ушел.


20 марта – 21 марта.

Они наблюдают за нами, но не нападают. Сначала это вызывало во мне тревогу, но позднее она сменилась простым любопытством. Обычно мы видим лишь мель­кание теней. Иногда их можно различить между деревь­ями или на морском берегу. Когда луч маяка падает на одно из чудищ, оно тут же исчезает.

Ночь постепенно расширяет свои границы. Сейчас в нашем распоряжении только три часа света. Осталь­ное время – владения ночи. Не успевая появиться, солн­це уже прощается с нами. Как выразить на бумаге весь ужас, который овладевает нами в этот момент? Даже в обычных условиях пребывание на острове само по се­бе могло бы означать для человека исключительный и страшный опыт. Присутствие чудовищ переносит этот эксперимент за пределы разумного. Может пока­заться невероятным, но порой промежутки между штурмами кажутся мне страшнее, чем сами штурмы. Внутри маяка, среди теней, отбрасываемых керосиновы­ми лампами, мы слушаем смешанный шум ветра, дождя и волн и ждем рассвета. Мы ждем его и ждем, не ведая, что наступит скорее: новый день или смерть. Никогда бы не подумал, что ад похож на такую заурядную вещь, как часы без стрелок.


Конец марта.

Неожиданно обнаружил, что Батис умеет играть в шахматы. Незначительный факт становится остров­ком цивилизации в море безумия. Три партии. Две ни­чьи и одна победа. Стоит ли писать о том, кто ее себе присвоил?


4 апреля.

Полдень. Мы играли в шахматы. Ночью на нас напа­дали шесть раз, волны атак сменяли друг друга. Я стре­лял так яростно, что затвор винтовки становился горя­чим. На сей раз это вызвано необходимостью, и Батис не ругался за безрассудную трату патронов.


8 апреля.

Я пытаюсь разыгрывать дебюты в романтическом ключе, но мои ходы разбиваются о защиту Каффа. В этом смысле он очень ловок. Он рокируется, и моя ата­ка теряет силу. Человек действует в жизни подобно то­му, как двигает фигуры на доске, тут нечего добавить. В каждом ходе видна сущность батисового или каффового – как вам больше понравится – характера.

Чудища кричали сегодня за пределами круга, кото­рый очерчивает прожектор, во тьме. Словно стервятни­ки, дерущиеся за добычу. Потом они двинулись было к маяку, но их строй рассыпался еще до того, как мы вы­стрелили. Во всем этом есть какая-то тайна. Самое ужас­ное, что поведение чудовищ не поддается никакой логи­ке. Оно непредсказуемо.


10 апреля22 апреля.

Я размышлял о мотивах, которые привели меня на ос­тров. Мне хотелось найти покой пустоты. Но вместо тишины открылся ад, полный чудищ. Какие новые значения должны предстать перед моими глазами? Как правиль­но истолковать происходящее, следуя логике моего опеку­на? Я часто вспоминаю его. Но сколько ни задаю себе во­просы, сколько ни пытаюсь найти на них ответы, прихожу лишь к одному страшному и неопровержимому выводу: это чудовища, чудовища и еще раз чудовища. И нечего тут выдумывать, нечего искать, нечего объяс­нять.


23 апреля24 апреля.

Ужасные бои. Выстрелы в упор покрыли балкон брызгами синей крови и ошметками мозгов и кишок. Две ночи подряд чудища поднимаются к самой линии кольев, и нам приходится сталкивать их ударами каблу­ков, колоть ножами и рубить топором. В этой ситуации Батис проявляет дикую сторону своей натуры. Когда они приближаются слишком близко, а руки и ноги стра­шилищ цепляются за верхний ряд кольев, Батис бросает ружье и издает воинственный клич. Я отступаю на вто­рой план, продолжая стрелять, чтобы прикрыть его, а он хватает в одну руку свой гарпун, а в другую – топор. Од­ним орудием он колет, другим – рубит. Кафф ранит, ка­лечит и убивает с бешеной энергией, его руки подобны крыльям мельницы-убийцы. Он настоящий демон, яро­стный викинг, пират Красная Борода, берущий корабль на абордаж. В Батисе соединяются все эти персонажи и множество других. От его вида у меня мурашки бегут по коже. Мне бы не хотелось встретиться с таким вра­гом. Борьба происходит на самом деле, и я участвую в схватках здесь и сейчас, но все это подобно наркотиче­ским галлюцинациям. Когда всходит солнце, я испыты­ваю сомнения относительно своего психического здоро­вья. Наша жизнь на маяке невероятна; наша жизнь на маяке – самая абсурдная из всех эпопей. Она лишена смысла.

Я прочитал свои записи. Они никогда не смогут пере­дать охватывающего меня порой отчаяния; любая, даже самая изощренная повествовательная техника не созда­ла бы ничего, кроме бледного образа того кошмара, ко­торому я пытаюсь придать словесную форму. Нам не уйти отсюда живыми, в этом нет сомнения. Я даже не уверен, увидим ли мы первый снегопад.


2 мая.

Я начинаю ощущать некую тень благодарности в по­ведении Батиса. Он ничем не выражает своего чувства, ни одно доброе слово не срывается с его губ, однако Кафф понимает, что мое присутствие помогает ему вы­жить. Он признается мне, что сдерживать атаки сейчас гораздо легче, чем раньше. Ни один человек на земле не смог бы противостоять в одиночку этим полчищам тва­рей, сбежавших из сумасшедшего дома морских глубин. Даже Батис.

Однако жить так дальше невозможно. Наступит день, когда они возьмут нас числом.


3, 4 и 5 мая.

Все по-прежнему. Я не могу понять Батиса. Его душев­ное состояние, на мой взгляд, совершенно не соответ­ствует той опасности, которая нам угрожает. Чем отчаян­нее наше положение ночью, тем счастливее он выглядит днем. Это какая-то эйфория сражений, желание бросить­ся в пропасть. Кафф не желает понять, что бои на маяке – не рокировка на шахматной доске, и поражение хотя бы в одной из партий означает нашу гибель.


6 мая.

Ночью: выстрел Батиса задел мою руку. Пуля порва­ла рукав и вошла неглубоко. Но он стрелял в чудовище, которое на меня наседало, и мне остается только оправ­дать его действия и поблагодарить.


7, 8, 9, 10 и 11 мая.

Штурмы невероятно мощные. Нескольким чудови­щам удалось вскарабкаться по противоположной стене маяка и напасть на нас сверху, где кольев не так много. В полном смысле слова: они падали на нас как снег на го­лову. Мы стреляли вверх и вниз, откуда они тоже появ­лялись. Сейчас мы тратим в среднем пятьдесят патро­нов за ночь. Ни в одном страшном сне невозможно увидеть столько чудищ.

Позже: серьезная ссора с Батисом. Он обвинил меня в том, что я не уделяю достаточно времени укреплению стен маяка стеклами и гвоздями. Я возмутился. Даже от нечего делать я работаю вдвое больше, чем он. Мы осы­пали друг друга ругательствами. Я обозвал его тупой скотиной и прокричал, что, кроме как трахаться, он ни­чего другого делать не умеет. Кафф грозился урезать мои права и впервые за все время назвал меня оккупан­том. Еще никогда мы не опускались так низко.


12 мая.

Чудовище вцепилось мертвой хваткой в правую ногу Батиса. Я хладнокровно убил его выстрелом в упор, но, падая, оно сорвало с ноги Каффа сапог и снесло ему пол­пальца. Он залечивал рану без единого стона.

Но жить так дальше нельзя.

8

Участившиеся бои привели к тому, что наши силы постепенно истощились. Мы напоминаем двух альпинистов, совершающих восхождение на гор­ную вершину, испытывая недостаток кислорода. Наши движения стали чисто механическими. Если мы начина­ем разговор, то ведем его как посредственные актеры, которые разыгрывают скучную пьесу. Моя усталость от­личается от изнеможения первых дней; это усталость бе­гуна на длинные дистанции, менее заметная, менее от­чаянная, но в то же время гораздо более глубокая. Мы почти перестали разговаривать. Нам нечего сказать друг другу, как двум узникам, приговоренным к смертной казни. На протяжении многих дней единственными сло­вами, слетавшими с губ Каффа, был окрик «Камерад», – когда ему от меня было что-нибудь нужно, или преду­преждение «zum Leuchtturm» по вечерам.

Опишу типичную картину: обычно я не сплю, зани­маясь какой-то необходимой для укрепления позиций работой. Иногда, за неимением других занятий, подни­маюсь на верхний этаж, к прожекторам маяка. С самой верхней точки здания передо мной открываются необъятные дали. Я не теряю надежды, что на горизонте по­явится какой-нибудь сбившийся с пути корабль. Но он не появляется. На крыше маяка, на ее конической вер­шине, прикреплен простой железный флюгер. С того места, где я стою, его не видно, только слышно, как он тоскливо скрипит. Куда он указывает, не имеет никако­го значения.

Сразу после полудня плотные волны розового цвета окутывают остров, подчеркивая его ничтожность посре­ди самого печального из океанов. На верхушках деревьев играют матовые отблески. Чувствуется отсутствие тепла, того тепла, которое испускают живые существа, когда движутся, я не говорю сейчас о градусах на термометре. Ни одной птицы. На южном берегу есть небольшая роща, деревья спускаются к самой воде. Листва касается поверх­ности моря, словно занавес, как это бывает на берегах тропических рек. Здесь этот пейзаж кажется неуместным. Стоит перевести взгляд немного дальше, и я вижу свое первое пристанище. Расстояние до него чуть больше ты­сячи метров. Но такое ощущение, что от этого дома меня отделяет целая эпоха. Сейчас я смотрю на него с точки зрения солдата. Думаю о нем, как об оставленной пози­ции, ничейной территории, которую не смог бы отвое­вать даже под командованием Александра Македонского.

Я стою на балконе. Внизу – Батис. Он ходит. Нет, луч­ше сказать, – в движении. Кажется невероятным, сколь­ко дел он умеет находить для себя здесь, на маяке. Как бы ни было истощено его тело, какой бы холодной ни была душа, он всегда чем-то занят. Кафф спит, трахает­ся и сражается, а остальное время умеет посвятить са­мым разным мелочам. Например, может часами точить какой-нибудь гвоздь с усердием азиата. Или, рассупо­нившись и закрыв глаза, подставляет пузо солнечным лучам. Если он еще разинет рот – станет похож на крокодила. Все остальное ему безразлично.

– Мы погибнем, – сказал я как-то ему.

– Погибнем – значит, погибнем, – ответил он с фата­лизмом бедуина.

Иногда Батис садится на гранитную скалу и глядит прямо перед собой. Он смотрит, как лунатик. Таким об­разом ему удается забыть о бренности бытия. Короткие колья, которые я в свое время расставил повсюду, смот­рят вверх своими остриями, а он все выбирает удобную позицию и сидит с широко раскрытыми глазами. Его торс словно сросся с камнем, а фигура превратилась в подобие языческого идола. Батис переживает что-то вроде вечной смерти. Вечером звучит сигнал тревоги: – Zum Leuchtturm! На маяк!


Наша апатия рассеялась в тот день, когда по чистой случайности Батис поднялся на верхний этаж маяка. Он решил проверить, хорошо ли работают прожекторы. Я в это время смотрел в сторону затонувшего португаль­ского судна. Батис принялся смазывать механизм. Что­бы не молчать, я спросил его, какой груз вез этот ко­рабль.

– Взрывчатку, – пробормотал он, стоя на коленях и настраивая прожектор.

– Вы в этом уверены? – спросил я лениво, просто что­ бы поддержать разговор.

– Динамит. Контрабандный динамит, – пояснил он с присущей ему немногословностью.

На этом наш разговор прервался. Позже я заговорил о взрывчатке еще раз. Как объяснил Каффу матрос, вы­живший в первую ночь, корабль вез динамит нелегаль­но. Им удалось заполучить его по бросовой цене на какой-то южноафриканской шахте, и они хотели выгодно его продать где-нибудь в Чили или в Аргентине. Взрыв­чатку могли бы использовать на нужды какой-то там ре­волюции. На складе маяка я обнаружил полное снаряже­ние аквалангиста. Моему мозгу потребовалось еще два дня, чтобы в нем окончательно созрела одна идея. Но уже от самих мыслей в этом направлении ужасно хо­телось смеяться. Ночь выдалась кошмарной: чудища сгрудились прямо за нашей дверью. Батис производил выстрел за выстрелом в темноту, но ему никак не удавалось их рассеять, поэтому он попросил меня проверить засовы. Я повиновался и стал спускаться по лестнице; округлые стены усиливали звуки, и внутри маяка вой чудищ звучал, как грозные мелодии гигантского органа. Мне захотелось вернуться, но я сделал над собой усилие и добрался до входной двери. Какой бы прочной ни бы­ла железная пластина, она уже прогнулась внутрь. Дере­вянные засовы наполовину сломались и трещали под напором чудовищ. Ничего путного я сделать не мог. Ес­ли бы они проникли внутрь, то сожрали бы нас – таков был бы наш конец. Но Батис убил многих из них, а мо­жет быть, им просто надоело сражаться.

На следующий день Кафф сказал, что ему нужно со мной поговорить. Я принял предложение с большим любопытством, потому что подобные начинания были не в его характере.

– После обеда, – сказал я.

– После обеда, – подтвердил он. И исчез.

Мне показалось, что Батис спрятался где-нибудь в ле­су. С Каффом происходило нечто из ряда вон выходя­щее, если он вдруг решил предаться размышлениям.

Я занялся укреплением веревочной сети с жестянками вокруг маяка. Тем временем животина вышла наружу. После упражнений с Батисом она не надела этот жуткий свитер и была нагой. Не заметив меня, она направилась к узкой полоске песка на берегу, с той стороны острова, где скалы были особенно высокими и острыми. Мне на­доело мое изнурительное занятие, и я последовал за ней.

Я настиг ее, прыгая с камня на камень. Скал здесь ве­ликое множество. Иногда мне казалось, что это место похоже на рот великана, который спит под землей: пес­чаный берег – его челюсти, а камни – зубы. Между ска­лами, укрытые от волн и ветра, прятались маленькие островки песка. Животина выбрала одну такую ямку и устроилась там, как ящерица. Она лежала совершенно неподвижно. Ее можно было спутать с гранитом, который служил ей защитой от морской стихии. Иногда вол­ны все же проникали в убежище, накрывая ее с головой. Это производило на нее такое же впечатление, как на ка­кую-нибудь креветку. Она не обращала на прилив ни малейшего внимания, как и на меня: я сидел на скале в двух шагах от нее, и мое присутствие не могло остать­ся незамеченным.

При виде этого существа становились понятны сла­бости натуры Батиса. На сей раз мой интерес был от­нюдь не научным. Каким-то чутьем она это поняла, по­тому что не убегала, но и не боялась меня. Я провел рукой по ее спине. Влажная кожа была скользкой, точно ее покрывал слой оливкового масла. Животина не ше­вельнулась. То, что прикосновение не произвело на нее никакого впечатления, вызвало во мне какое-то незнако­мое беспокойство. Набежавшая волна накрыла ее пеле­ной пены, спрятав от меня нагое тело. Эта белая просты­ня искушала меня и в то же время вызывала чувство острого стыда. Я ушел, ругая самого себя. Словно меня оскорбил голос, которому невозможно ответить.

После обеда Батис действительно завел со мной раз­говор. Мы вышли с маяка под предлогом небольшой прогулки. Слова, сказанные им, скорее напоминали вы­ражение последней воли. Мы шагали по лесу, и он, не говоря напрямую о поражении и не сходя с позиций плебейского стоицизма, описал наше положение так:

– Если хотите – уезжайте. Может быть, вам это неиз­вестно, но у нас есть шлюпка. Ее оставил тот корабль, который привез меня на остров. Она находится в ма­ленькой бухте рядом с домом метеоролога, к северу от него. Ее скрывает растительность. Я давно туда не хо­дил, но думаю, что она цела: лягушанам от людей нуж­но только их мясо. Возьмите с собой провизию и столь­ко питьевой воды, сколько сможете увезти.

Он замолчал и зажег сигарету. Потом, не переставая курить, сделал несколько упражнений руками, словно выражая таким способом свое пренебрежение к буду­щему.

– Совершенно очевидно, что из этой затеи ничего не выйдет. Поблизости нет никакой земли, кораблей вы то­ е не встретите, а потому умрете от голода и жажды, то в том случае, если шторм не перевернет вашу скор­лупку. И если лягушаны не возьмут вас на абордаж, то я не хочу лишать вас права выбора.

Вместо ответа я тоже зажег сигарету и молча стоял перед ним. Было холоднее обычного. Пар, выходивший из наших ртов, смешивался с дымом сигарет. Батис ви­дел, что я обдумываю его слова, но не мог даже предста­вить направление моих мыслей.

– Я думаю, что следует сделать еще одно усилие и рискнуть, – заявил я в конце концов. – На самом деле, терять нам нечего. Если чудовища снова примутся штурмовать дверь, их уже ничто не остановит. Я видел на маяке водолазный костюм и воздушный насос к не­му. Как вы думаете, мы сможем погрузить все это в шлюпку и добраться до португальского корабля?

Батис не понимал, куда я клоню. Он нахмурил брови.

– Динамит, динамит, – сказал я, показывая в сторону корабля сигаретой, которую держал в руке.

Батис вдруг напрягся всем телом, будто встал по стойке «смирно»:

– Вы хотите добраться на шлюпке до рифов, где зато­нул корабль. Потом надеть водолазный костюм, совер­шить погружение и достать динамит. Вы хотите с моей помощью спуститься в царство лягушанов и прямо у них из– под носа утащить взрывчатку? – в нескольких словах описал он мою идею.

– Вы прекрасно изложили суть.

Батис посмотрел на меня, потом отвернулся и поче­сал затылок. Когда он снова взглянул на меня, его брови изогнулись дугой. Во взгляде читалась смесь жалости и безразличия.

– Послушайте, Кафф, может быть, это не так похоже на самоубийство, как кажется на первый взгляд. Чудища нападают на нас только ночью, как все хищники. Это означает, что днем они отдыхают. Если мы выберем под­ходящее время, у нас есть шанс успешно провести опе­рацию. Море огромно. Кто знает, где они обитают? Не­известно, находится ли их гнездо сразу по другую сторону острова или в десяти километрах от берега. На корабле, как вы сами сказали, нет ничего, что могло бы привлечь их внимание, а потому им незачем прибли­жаться к нему.

Батис отрицательно покачал головой. Ему не нрави­лось слушать ерунду. Но я не сдавался.

– Что нам терять? В сущности, мы просто два трупа, которые пока еще могут говорить, и не более того. Вы сами только что утверждали, что мы находимся в конце пути. Батис, – настаивал я, – разрешите мне рассказать вам одну ирландскую историю. Однажды комиссар анг­лийских войск захотел поймать одного юношу. Он ут­верждал, что генерал Коллинз[8], вождь повстанцев, ниче­го не стоит без своих командиров. Юноша был одним из тех безвестных командиров, которые обеспечивали связь Коллинза с повстанцами. Его преследовали непре­рывно и неустанно. Однажды комиссар вернулся домой поздно после дня допросов и признаний. Он был дово­лен: на следующий день им наконец удастся взять этого юношу.

– Ну и что же? – робко поинтересовался Батис.

– Друзья юноши поджидали англичанина в столовой его собственного дома.

– А теперь я вам расскажу одну немецкую историю, – зарычал Батис. – Жил-был однажды бедный паренек, сын крестьянина. Ему нравилось прятаться на деревьях и под кроватями. Когда он спускался с дерева или выле­зал из– под кровати, то всегда получал подзатыльник. Конец истории.

– Вы мне нужны, Кафф. Кто-то же должен качать воз­душный насос и вытаскивать ящики с взрывчаткой. Мне одному не справиться.

До этой минуты он слушал меня терпеливо, как слу­шают придурковатых детей или выживших из ума ста­риков, но, поскольку я продолжал настаивать, он повер­нулся ко мне спиной.

– Подождите! – закричал я, хватая его за руки. Он вы­свободился с неожиданной яростью, произнес пару вы­ражений на немецком языке, которые вряд ли мог­ли выйти из-под пера Гете, и пошел прочь. Я последовал за ним. Оказавшись на маяке, Кафф занялся починкой

двери. Он принялся поправлять нанесенный ей про­шлой ночью ущерб, не обращая на меня никакого вни­мания.

– Это лишь отдалит наш конец, но не позволит его избежать. Подумайте о своих рокировках, Батис, – гово­рил я ему, – без защиты ладьи королю крышка. – И по­чти на ухо, словно исповедуясь: – Сто трупов. Двести, триста чудищ, убитых бомбой, Батис. Такого урока они не забудут, и это спасет нам жизнь. Все зависит от вас.

Он уделил бы больше внимания жужжанию мухи. Как бы то ни было, я изложил ему свой план. Мне пока­залось, что теперь лучше дать ему некоторое время, что­бы он мог переварить услышанное. Естественно, я отда­вал себе отчет в том, что мое предложение было похоже на безумие. Однако и остальные варианты выглядели не лучше. Уехать с острова на шлюпке? Но куда? Выдержи­вать оборону? Сколько времени? Кафф рассматривал ситуацию с точки зрения фанатичного и тупого борца. Я же, напротив, испытывал отчаяние игрока, который ставит на кон в казино свою последнюю монету: нет ни­какого смысла хранить ее.

Я собрал кое-какие инструменты, задубевшие от хо­лода тряпки, банки со смолой и пустые мешки. Мне хо­телось дойти до шлюпки, о которой говорил Батис, по­смотреть, в каком она состоянии, и при необходимости просмолить. Потом я намеревался дойти до дома метеоролога, чтобы прихватить побольше гвоздей и дверные петли. Вне всякого сомнения, на маяке они нам понадо­бятся. Поклажа оказалась тяжелой, поэтому, столкнув­шись в дверях с животиной, я взвалил на нее часть гру­за и довольно нелюбезным пинком направил ее по новому маршруту.

Лодка действительно оказалась на том самом месте, которое указал Батис. Деревья и поросль мха, который покрывал стволы, словно лишай – кожу человека, скры­вали от глаз маленькую бухточку. Лодка была полна во­ды. Однако беглое обследование позволило мне заклю­чить, что виной тому являлись дожди, а не щели в днище. Подводный мох спас дерево от гниения, защи­тив шлюпку своими ростками, точно слоем мазута. Мне не стоило большого труда вычерпать из нее воду и очи­стить от растительности.

Итак, в моем распоряжении было все необходимое для осуществления плана. Оставалось преодолеть по­следнее препятствие: добиться того, чтобы Батис поехал со мной, дав добро на мое доблестное самоубийство. Я уже принял решение и ощутил необычный покой на душе. Бухточка, в форме подковы, была не больше ма­ленького сарая. Я с трудом мог разглядеть за деревьями блеск моря. Игрушечные волны покачивали лодку и, ти­хонько ударяя в ее борта, издавали гулкие пустые звуки. Меня наверняка ждала смерть, но этот конец был из­бран мною. Я считал это привилегией. Стоя в лодке, я довольно долго занимался чисткой ногтей. Этот мани­кюр сопровождался мыслями о прошлом.

Жизнь человека пролетает молниеносно. Однако во время своей короткой прогулки по миру человечество посвящает массу времени размышлениям. В моем мозгу всплыло первое воспоминание о детстве и последнее – о жизни в условиях цивилизации. Моим первым детским воспоминанием был порт. Мне было года три, а может быть, даже меньше. Я сидел на высоком стульчике в Блэкторне, рядом с такими же мальчишками. Из окна напро­тив открывался вид на самый серый порт в мире. Моим последним воспоминанием тоже был порт. Тот, который я увидел с кормы корабля, который привез меня из Евро­пы на остров. Действительно, жизнь – лишь миг.

Животина сидела на троне из мха, скрестив ноги и обхватив руками щиколотки. Спиной она опиралась на стволы дубов. Ее взгляд был устремлен в несуществу­ющую бесконечность. Она так органично вписывалась в окружающую природу и казалась такой совершенной, что ее нищенская одежда казалась неуместной. Не будем наивными: я прекрасно сознавал, чего хочу, еще до того, как снял с нее свитер. Мне предстояло скоро умереть, а перед смертью моральные устои рассыпаются в прах. Животина представлялась мне куклой, наиболее напо­минающей женщину из всего, что меня окружало. Сто­ны этого тела день за днем, в течение нескольких меся­цев сделали меня безразличным к моральным запретам.

Однако то, что случилось потом, оказалось для меня полнейшей неожиданностью. Я думал, что наше сово­купление будет коротким, резким и грубым. Вместо это­го я достиг оазиса. Сначала холод ее кожи вызвал у меня дрожь. Но затем соприкосновение наших тел привело к тому, что их температуры уравновесились в какой-то неизвестной мне доселе точке, там, где понятия «холод» и «тепло» теряют смысл. Ее тело казалось живой губкой, оно исторгало дурман, изничтожая меня, как человечес­кую личность. О Господи, какие минуты! Все женщины мира, праведницы и шлюхи, были перед ней не более чем пажами во дворце, куда им навеки закрыт доступ, учениками мастеров еще не изобретенного ремесла.

Быть может, это соприкосновение открывало некую ми­стическую дверь? Нет. Как раз наоборот. Когда я трахал ее, эту безымянную животину, мне открылась истина, гротескная, трансцендентальная и одновременно ребя­ческая: Европа живет жизнью кастрата. Сексуальность этого существа была свободна от какого-либо балласта. Она понятия не имела об утонченности любовного ис­кусства. Она просто трахалась, и в этом не было ни нежности, ни ласки, ни упрека, ни боли, ни меркан­тильности публичного дома, ни самоотрешенности любовников. Она сводила тела к их единственному исход­ному измерению, и чем более животным было это совокупление, тем больше приносило оно наслаждения. Наслаждения чисто физического, какого я до сих пор не знал.

Мужчина моего возраста, где бы он ни жил, обычно уже имел возможность познать любовь и ненависть. Он пережил дни грусти и редкие минуты красоты, вкусил дух соперничества, нашел друзей и врагов. Ему удалось достичь каких-нибудь успехов и пережить многочислен­ные поражения. Даже здесь, на маяке, мне было дано увидеть ужаснейшие картины агонии и ада. Однако че­ловек не всегда может познать предельную страсть. Миллионы людей прожили свою жизнь и умерли, не встретив существа, обладающего этим даром, который в этой животине был так естественен и прост. До сих пор мое тело получало удовольствия, как добропорядоч­ный буржуа – дивиденды с капитала. Она же через наслаждение помогла мне почувствовать собственное те­ло: оно словно отделилось от меня, разрушив связь между личностью и наслаждением, которое я чувство­вал так, словно оно было живым существом. Всему на­ступает конец, даже тому, что я пережил с ней. Когда мы потушили страсть, у меня создалось впечатление, что передо мной открылись вершины человеческого опыта за пределами наслаждения.

Моя личность медленно возвращалась на свое место. Я моргал, словно это помогало моему переходу в обыч­ное состояние. Понадобилось несколько минут, прежде чем я снова мог различить температуру, ощутить запахи и цвета предметов вокруг. Она не поднималась со своего места, смотрела в небо и лениво потягивалась. «В чем тут ошибка?» – спросил я себя, не понимая ни своего во­проса, ни причины, его вызвавшей. Только что это про­изошло со мной, я был кем-то другим. Смутное ощущение нелепости происшедшего овладело мной. Я чувствовал себя по-идиотски униженным. Меня одо­левали сомнения, я не мог классифицировать свой опыт, а она спокойно потягивалась, как кошка. Я собрал вещи и направился к маяку. Она увидела, что я ухожу, и пошла за мной, соблюдая некоторую дистанцию. Мне хотелось возненавидеть ее.


Когда мы пришли на маяк, оказалось, что Батис пере­смотрел свою позицию. Как всегда молчаливый, он не решался сообщить мне об этом. В некоторых вопросах Кафф был очень гордым и не мог признать, что его нако­нец убедили идеи, с которыми он раньше был не согласен. Он подошел ко мне и начал разговор, а это могло означать только одно: ему хотелось вернуться к вопросу о взрывчатке. Я все еще был не в себе и довольно долго не реагировал на его слова. Наконец я сказал:

– Есть такая ирландская притча, которая отдаленно напоминает вашу немецкую историю. Один ирландец, оказавшись в темной комнате, на ощупь ищет керосино­вую лампу. Находит ее, зажигает и видит, что в стене на­против есть другая дверь. Он быстро открывает ее, пере­ступает порог и закрывает ее за собой, забыв в первой комнате керосиновую лампу. И тут ирландец обнаружи­вает, что снова оказался в темной комнате. Эта история может повторяться бесконечно: упрямый ирландец ищет керосиновые лампы, зажигает их, переступает по­роги и закрывает за собой двери, забывая прихватить лампу. Все время вперед и вперед, в новую темноту. На­конец, упрямый ирландец попадает в комнату без две­рей, как мышь в мышеловку. И знаете, что он говорит? «Слава Богу! Это была моя последняя спичка». – Тут я повысил голос: – Я не такой, как персонаж этой истории, Батис, не такой! Пятьсот чудищ будут уничтожены сра­зу, а может, шестьсот. Или семьсот. Как это вам?

Он еще некоторое время посопротивлялся для вида. Однако в нем уже проснулся охотничий азарт.

– Не беспокойтесь, – пошутил я, не глядя на него, без тени усмешки. – Если мой план не удастся и нас сожрут, я приму всю ответственность на себя.

Животина сидела в уголке и чесала свой лобок.

9

В ранние утренние часы чудовища были менее актив­ны, чем в любое другое время суток. Мы пришли к этому заключению, осознав, что наш распорядок дня является зеркальным отражением их деятельности: по сути говоря, мы приспособились к тому ритму, кото­рый они нам навязывали, а не наоборот, так что следова­ло ожидать некоего параллелизма.

Мы направились к шлюпке после такой же бурной ночи, как все предыдущие. И на этот раз наша жизнь ви­села на волоске. В качестве дополнительного укрепле­ния подходов к маяку после обеда мы просверлили дыр­ки в граните, изрешетив его, и устроили настоящий ковер из кольев прямо перед входом. Больше ничего придумать мы не могли и, по правде говоря, даже не зна­ли, отпугнет наша новая ловушка чудищ или, наоборот, разожжет их пыл. Вечером они штурмовали дверь раз за разом, невзирая на свои потери, словно предчувствуя, что до победы осталось немного. Нападая целыми тол­пами, они размели наше заграждение; вязкая масса их тел ревела и билась о дверь головами, ногами и кулака­ми. Нам пришлось пожертвовать последними бутылка­ми, которые оставались у нас в запасе. Мы наполнили их смесью рома, мазута, смолы и прочих легковоспламе­няющихся жидкостей, которые были в нашем распоря­жении. Горлышки бутылок мы обматывали ватой, про­питанной спиртом. Батис поджигал их и передавал мне. Я бросал эти снаряды в чудищ. Их мокрые тела горе­ли плохо, но, по крайней мере, нам удалось отпу­гнуть их.

Итак, ночь выдалась бессонной, но головы наши бы­ли ясны как никогда. Мы дважды прошли путь от маяка до лодки, чтобы перетащить туда снаряжение, которое состояло из воздушного насоса, прорезиненного водо­лазного костюма, скафандра из бронзы, специальной обуви на свинцовой платформе, тросов, переносного подъемного блока, оружия и патронов. Мы шли на вес­лах, сидя спиной к скале рядом с португальским кораб­лем. Она возвышалась над водой, словно торт. Иногда я оглядывался. Создавалось впечатление, что цель удаля­ется, вместо того чтобы приближаться. Расстояние – только сто метров, целая вечность. Каждый всплеск во­ды скрывал врага, каждая волна казалась ловушкой. Каждую секунду мне чудилось, что из пены показыва­ются округлые черепа: то тут, то там. Ветки, которые плавали в воде, качаясь на волнах, напоминали мне ла­пы чудовищ. «Va bene[9], va bene, va bene», – напевал я сам себе по-итальянски; никакой уверенности в правоте этих слов у меня не было, я пел для того, чтобы мело­дичность этого языка успокоила мои нервы.

– Заткните свою идиотскую пасть, – повторял Батис, который греб рядом со мной, как раб на галере.

Поверхность океана отливала серым цветом надгроб­ной плиты. В какой-то момент всплеск волны за бортом оросил нас брызгами. Я ощутил соль на губах. Страх и спешка мешали нам соизмерять силы: лодка натолк­нулась на камни так резко, что мы непременно перевернулись бы, не окажись под водой наклонной плиты, по которой мягко проскользило днище шлюпки. Мы высадились на шершавые, источенные водой камни. В их многочисленных выемках скапливалась вода, кое– где подернутая корочкой льда. Ноги скользили, и нам то и дело приходилось помогать себе руками.

Мы заметили, что скала спускалась в воду плавно и на ней имелось много выступов, за которые можно бы­ло легко зацепиться. Я решил спуститься, подобно под­водному альпинисту, по той стороне скалы, которая бы­ла ближе всего к кораблю. Батису предлагалось снабжать меня кислородом. По мере того как я буду при­вязывать ящики к тросу, он станет поднимать их на­верх. Риск и работа делились между нами поровну: я спускаюсь в преисподнюю, а он поддерживает циркуля­цию кислорода и вытаскивает взрывчатку наверх. Воз­душный насос предстояло качать вручную в равномер­ном, постоянном ритме. При недостатке воздуха я бы задохнулся, а избыточное давление могло привести к разрыву легких. Все осложняется тем, что Батису при­дется качать насос одной рукой. Другая рука понадобит­ся ему, чтобы вертеть ручку подъемного блока, как толь­ко я привяжу к концу троса динамит. Мы установили насос и блок совсем близко друг от друга, чтобы облег­чить ему работу. Мне оставалось только верить в то, что Кафф сможет работать синхронно. Я вздохнул.

Нос затонувшего корабля смотрел в небо, а корпус наклонился градусов на тридцать вправо. Днище так прочно сидело на камнях, словно его прошили свинцо­выми заклепками. В кормовой части, упиравшейся в песчаное дно, вне всякого сомнения, и находился груз. Батис был свидетелем кораблекрушения. По его словам, огромная трещина в корме корабля раскрылась по шву, как жестянка. Мы надеялись, что дыра окажется доста­точно большой, чтобы я смог пройти через нее. Сначала мы хотели упростить операцию, а именно сделать следующее: водолаз спустится по палубе и проникнет внутрь по затопленным проходам, чтобы найти трюм. Но потом решили отказаться от этой затеи. Скорее все­го, двери в коридорах окажутся запертыми, а железные детали – проржавевшими от воды. Мне там не пройти. Кроме того, на моем пути могут встретиться острые края дверей и люков, и теснота помещений поставит под угрозу мой воздушный шланг. Единственный выход мы видели в том, чтобы пройти до конца корабля, до его кормы, где, как мы предполагали, находился динамит.

Я надел водолазный костюм, свинцовую обувь и сел в шлюпку. Батис помог мне облачиться в скафандр: бронзовые пластины закрывали большую часть груди и спины. Потом – шлем. Его надо было навинтить на во­рот водолазной куртки. Но в тот момент, когда Кафф собирался сделать это, я остановил его:

– Посмотрите.

Шел Снег. Сначала падали крошечные белые крупин­ки. Но очень быстро они увеличивались в размере, обра­зуя большие хлопья. Они исчезали, едва коснувшись во­ды. Над морем шел снег, и это явление – такое заурядное, обычное – вызвало во мне странное чувство. Снег вну­шал тишину и покой, служил своеобразной дирижер­ской палочкой природы. До этого момента на море были небольшие барашки, но тут его поверхность вдруг раз­гладилась, словно подчиняясь неслышному приказу. Возможно, эта картина станет для меня последней в жиз­ни. Мир представал передо мной во всей своей скромной и непритязательной красоте. Я раскрыл ладонь. Хлопья снега падали на перчатку и сразу же исчезали. Мне вспомнилась Ирландия. Что такое Ирландия? Может быть, какая-то музыка. Я вспомнил своего наставника. И еще одного незнакомца. Человека очень старого, лю­безного, который однажды, много лет тому назад, когда за мной гнались англичане, помог мне найти убежище, ни о чем не спрашивая. Вот и все. У меня чуть напряг­лись скулы, как это бывает, когда хочется плакать.

Батис взглянул на небо, не выпуская шлема из рук. Судя по выражению его лица, он оценивал обстановку.

– Это просто снег, – сказал он.

– Да, просто снег, – повторил я, – снег, и все. Надевай­те на меня шлем, дорога каждая минута.

Кафф навинтил шлем и соединил воздушный шланг с клапаном на затылке. В руках я держал два троса. Один должен был обеспечивать мою связь с Батисом. Второй понадобится для подъема взрывчатки.

– Не перепутайте, – напомнил ему я, – если я дерну за сигнальный трос один раз, это значит, что все идет хоро­шо. Два рывка означают, что я привязал ящик к подъем­ному тросу. Если я дерну три раза подряд, рубите шланг одним ударом топора и сматывайтесь скорее.

Я зафиксировал иллюминаторы, они были абсолют­но круглые. Один из них располагался спереди, а два других – по бокам. Мы проверили воздушный шланг, и я начал спускаться под воду. Волны поглотили меня, охватив леденящим холодом. В одну секунду я оказался в толще воды. Выступы на скале служили мне ступеня­ми, что позволило спускаться довольно быстро. Время от времени я поворачивал голову, но через боко­вые стекла не мог рассмотреть ничего примечательно­го. За моей спиной простирался безграничный океан. Перед самым носом я видел только мертвую голую скалу.

Наконец наступил момент, когда я ощутил под нога­ми пустоту. Мы договорились с Батисом, что он будет спускать воздушный шланг, без какого бы то ни было натяжения, для того чтобы я мог в случае необходимос­ти спрыгнуть в глубину. Мне пришло в голову дернуть за сигнальный трос один раз, подтверждая, что все идет хорошо, прежде чем броситься вниз. Свинцовые грузы на обуви позволили плавно спуститься, перевесив выталкивающую силу, и я, мягко спружинив, коснулся дна. Оттуда медленно поднялось облако мути, но оно за­волокло меня только до пояса. Песок тонким слоем по­крывал дно, которое казалось совершенно гладким. Ид­ти было так же легко, как гулять по лугу. С другой стороны, я ощущал сопротивление воды, которое замед­ляло все мои движения.

Я очутился в мире, где царствует тишина. Внутри шлема слышится мое дыхание и сопение носа, резкий всхлип вдруг срывается с губ. Я стараюсь сдержаться, потому что понимаю, что звуки, издаваемые мной, под­гоняют мои страхи. В левой руке я держу два троса, в правой – нож. Оглядываюсь по сторонам. Ни одного чудища не видно, не видно вообще ничего. Дальше тридцати или сорока метров все скрыто от взора. Спра­ва от меня – пузо корабля. Он напоминает труп кита. Прямо передо мной – необъятное пространство. Какие-то непонятные хлопья беспорядочно движутся в подве­шенном состоянии, напоминая черный снег. Нити водо­рослей, словно серпантин, тянутся вверх и почти не колышутся. У огромного открытого пространства нет дверей, граница сумрака теряется вдали. Это противоре­чит урокам католических священников: в ад человек по­падает не сразу, он спускается туда постепенно, малень­кими шажками.

Я переместился в неопределенное промежуточное пространство, где синева водной толщи плавно перехо­дила в черноту, здесь не было видно даже подводного мусора. Пейзаж стал более величественным. Чудовища могли появиться с любой стороны, в любой момент. «Не думай об этом, – сказал я себе, – просто делай свое дело». Подобный совет был самым разумным и самым невы­полнимым.

Я двинулся к корме корабля. Так и есть: от удара стальной лист треснул, и днище превратилось в искус­ственный грот. Корабль слегка накренился на правый бок. Груз сместился в трюме во время крушения, боль­шая часть его вывалилась из дыры в днище. Это был на­стоящий подарок судьбы, потому что теперь я мог не за­лезать в трюм. Прямоугольные металлические ящики валялись недалеко от открытой раны корабля. Я смел перчаткой песок с одного из них и прочитал на ней над­пись заглавными буквами: «ОСТОРОЖНО! ОЧЕНЬ ОПАСНО!». Мне оставалось только привязывать подъ­емный трос к одной из ручек ящика и дергать два раза. Кафф с немецкой исполнительностью поднимал груз на поверхность. Ящики исчезали над моей головой. Когда Батис отвязывал их, он бросал трос обратно. На его кон­це был закреплен груз, это позволяло ему падать отвес­но вниз. Трос ложился недалеко от меня на дно и за­мирал.

Я работал, испытывая страсть золотоискателя, до тех пор, пока Батис не стал раскачивать сигнальный трос, который соединял два мира. Сначала я не понял его. Нам угрожала какая-то опасность? Однако я не видел ни следа чудищ. Наверное, наверху просто скопилось слишком много ящиков. Но меня охватило подобие зо­лотой лихорадки. «Еще один, Батис, – мысленно умоляя его я, – только один, и все». Не обращая внимания на движения сигнального троса, я схватил еще один ящик. Кафф поднял его на поверхность, но на сей раз трос вер­нулся ко мне с узлом, завязанным около груза: прикре­пить следующий ящик я не мог – таким образом Батис давал понять, что пора заканчивать операцию. Собрав остатки благоразумия, которые еще у меня сохрани­лись, я повиновался.

Каким бы странным это ни показалось, для меня на­ступили самые страшные минуты. Говорят, ни один сол­дат не хочет быть последним из павших на войне. Здесь заключена истина, лишенная всякой логики, но по-чело­вечески понятная. Погибнуть именно сейчас, после головокружительного успеха операции, казалось слишком обидным. Неожиданно скафандр показался мне страш­но тяжелым. До этой минуты я не замечал, что металли­ческий ворот натер шею до крови. Ноги, отягченные свинцом, шагали в сторону скалы, но их движения виде­лись мне как в страшном сне детства: отчаянно медленными. Дыхание было таким, словно легкие подчинялись какому-то невидимому мотору. Я хотел выбраться наружу, но не мог. Мы не предвидели одного очевидного об­стоятельства: при спуске я спрыгнул со скалы; вернуть­ся тем же путем не представлялось возможным. Скала возвышалась, как огромный гнилой зуб. Мне было не под силу выбраться по ней вверх, а Батис, качая воздуш­ный насос, не сможет поднять меня на лебедке одной рукой. А вдруг они появятся? Ужас и воображение заполнили мой мозг одновременно. Эта жидкая безгра­ничность сейчас была самым страшным из невидимых врагов. Там, наверху, Батис не мог понять, почему воздушный шланг совершает беспорядочные движения. Я ходил вдоль скалы туда и сюда, пытаясь отыскать удобное для подъема место. Наконец мне стало ясно, что подняться я смогу только по скале возле корпуса кораб­ля. Но это был маршрут для профессионального скало­лаза. Некоторые камни падали, стоило лишь коснуться их носком башмака. Я поскользнулся и пролетел пять или даже десять метров вниз.

Я снова оказался на дне. Справа от меня в стене было углубление; мне почудилось какое-то движение, какая-то тень. «Нет, нет, это не они», – сказал я себе. Это утвер­ждение означало лишь одно: мне хотелось быть оптими­стом. Я сделал над собой усилие и сконцентрировался. Мне предстояло подниматься пядь за пядью, не повора­чивая головы, не думая о том, что в любой момент на меня могут напасть и оторвать руку или ногу. Я решил использовать технику моряков, которую они применя­ют, поднимаясь по веревочному трапу: сначала убеж­дался в том, что три конечности из четырех надежно за­креплены, и лишь потом производил следующее движение. До поверхности оставалось совсем немного, мне уже была видна фигура Батиса, подгонявшего меня жестами свободной руки. Я почувствовал, что мочусь внутри водолазного костюма.

Кафф одним прыжком оказался у воды и вытащил меня, схватив под мышки. Он хотел помочь мне снять шлем, но я стал отбиваться:

– Не теряйте времени! Грузите динамит в шлюпку!

Скинув снаряжение, я принялся вместе с ним грузить ящики в лодку. Наш груз был таким тяжелым, что вода лишь на ладонь не доходила до борта. Каким-то чудом уже через пару минут мы снова оказались на острове: целые, невредимые и с победой. Мы оставили шлюпку недалеко от маяка, на маленьком галечном пляже. Пря­мо на берегу Кафф открыл несколько ящиков, исполь­зуя ручку топора в качестве рычага. В каждом из них оказалось семьдесят динамитных шашек. Они были су­хими и пригодными к действию.

И тут нами овладело какое-то необъяснимое сума­сшествие. Мы переглянулись. Шел крупный и частый снег. Наши волосы покрылись белыми хлопьями. Мы перевели взгляд на динамитные шашки, потом устави­лись друг на друга и вдруг поняли, что думаем об одном и том же. Я сам не мог поверить в происходящее, это бы­ло невероятно. Мы привезли пятьдесят ящиков с дина­митом. С таким запасом боеприпасов можно здорово насолить врагу. А если бы их было шестьдесят? Восемь­десят? Или даже сто? Чудовища не знали ненависти. Они являлись частью природы, их сила была сродни урагану или циклону. Но нас в тот момент захлестнула волна истинной жестокости – в наших руках было мощное оружие, и мы могли нанести им серьезное пора­жение. Кажется, мы обезумели. Обезумели до такой сте­пени, что сами понимали невероятность своего состоя­ния. Я говорил и сам не верил, что произносил эти слова:

– Убьем их! Убьем всех до одного! Уничтожим!

– Да, убьем их! Убьем всех до одного! Уничтожим! – подтвердил Кафф, и мы вернулись в шлюпку, словно второе самоубийственное путешествие было запланировано с самого начала и теперь вместо нас за динамитом отправлялись другие люди.

Мы добрались до скал. Я снова надел водолазный ко­стюм и погрузился в воду, действуя на этот раз быстрее и увереннее, – сказывался предыдущий опыт. Это было непростительной глупостью. Я передвигался на корме португальского корабля, совершенно беззащитный в мире, где обитали чудища. Когда я нашел ящики, мне представились самые радужные картины. Мы подняли наверх три ящика, четыре, пять. Десять, двадцать. Пос­ле этого, сколько бы я ни рылся в песке в поисках новых ящиков, мне не удавалось найти ни одного, – казалось, запасы кончились. Я дернул за сигнальный трос один раз: все в порядке.

Дыра в корпусе корабля была так велика, словно страшный великан выгрыз ее своими зубами. Попасть внутрь мне не стоило большого труда. Я беспокоился только о том, чтобы шланг за моей спиной не выпал из желоба в железном борту корабля: на его гладких стен­ках не было ни одного острия, которое бы могло повре­дить шланг. В трюме оказалось множество ящиков. Я привязывал к одному из них подъемный трос и выки­дывал наружу. Потом дергал дважды за сигнальный ко­нец, чтобы Батис поднял груз наверх, и брался за следу­ющий.

Должно быть, я уже вытащил пятнадцать ящиков, а может, двадцать или даже больше. Монотонные дви­жения утомили меня, и я остановился. Свет ранних су­мерек освещал трюм. Избыток железа вокруг усиливал ощущение клаустрофобии. Я находился внутри кораб­ля, внутри скафандра, в оболочке своих страхов, кото­рые привели меня сюда, спровоцировав приступ крыси­ного героизма. Если прибавить к этому плотность окружавшей меня воды, то картина представлялась са­мой мрачной из всех виденных мною. Корпус и механиз­мы были наполовину изъедены ржавчиной. Я вдруг подумал, что ни один из этих предметов не был создан с мыслью о счастье человека. Свинцовые подошвы каса­лись железа, и мои шаги отдавались гулкими звуками и искаженным эхом. В глубине помещения я заметил люк овальной формы. И тут я увидел их.

Они невозмутимо наблюдали за мной. Как давно они меня обнаружили? Я завопил внутри шлема. Мне негде было от них скрыться. Эти существа были в своей род­ной среде и двигались молниеносно. Они набросились на меня со всех сторон. Я стал размахивать в воде ножом в бессмысленной попытке отпугнуть их.

Но, когда я уже причислил себя к мертвецам, произо­шло чудо воскрешения. Стекла моих иллюминаторов увеличивали окружающие предметы. На самом деле чу­дища были не более полуметра ростом. Их тела отлича­лись худобой и хрупкостью, на спине виднелась блестя­щая серебристо-серая линия позвоночника, которая потемнеет лишь годы спустя, как у их родителей. Они выглядели настоящими головастиками, во всех смыслах этого слова. Выражение их лиц было сродни улыбке дельфинов. Они перемещались, словно стайка птичек, с головокружительной быстротой, с легкостью увиливая от меня, когда я пытался неуклюже защищаться. Они прихватывали пальчиками ткань моего костюма, дотра­гивались до шлема, который их особенно привлекал, и быстро отплывали в сторону. Возможно, из-за моей одежды и особенно из-за скафандра они принимали ме­ня за какого-то дальнего родственника. О Господи! Я по­нял. Они же просто играли. Для них эта куча металлоло­ма была садом, а я – неизвестным пришельцем. Если бы меня попросили обозначить каким-нибудь словом их восторженные возгласы, я бы сказал, что они чирикали. Мое появление было для них, вероятно, из ряда вон вы­ходящим событием. Я ожидал встречи с кровавыми хищниками, а обнаружил маленький подводный корде­балет.

Я затрудняюсь сказать, сколько времени провел в их обществе. Против всех ожиданий, их присутствие при­вносило на это кладбище благотворный свет. Впервые с момента приезда на остров страх оставил меня. Слов­но огромный груз упал с моих плеч. Я почувствовал се­бя свободным от ужаса. До этой минуты я не осознавал, какую тяжкую ношу постоянного и неотступного кош­мара мне приходилось нести. Месяц за месяцем, днем и ночью мной владел страх. Он шел за мной по пятам. Почему именно сейчас, в самой утробе ада, я не чувство­вал ужаса? Я не мог найти ответ на этот вопрос, пока не схватил одного из малышей за руку: он тоже меня не бо­ялся. Это было чудовище, потенциальное чудовище, а потому мне бы следовало свернуть ему шею. Но ма­лыш меня не боялся. Он боялся щекотки и потому за­смеялся. Это был, само собой разумеется, подводный смех. Он смеялся ртом, бровями, глазками, а его ручон­ка ощупывала мои пальцы, обхватившие его локоток. Под водой его смех звучал, как гостиничный колоколь­чик. Я отпустил его, но он не скрылся, а остался передо мной, порхая, как бабочка, и смеясь. Он постучал в стек­ло иллюминатора своими крохотными пальчиками. По­том прижал к стеклу ладошку. Воспоминание об этих малюсеньких серых пальчиках не оставляло меня много дней спустя.

Я выбрался из трюма. На всем протяжении моего подъема существа сопровождали меня. Они кружились и с бесцеремонной нежностью покусывали складки мое­го костюма. Это было похоже на игру шаловливого ко­тенка. По мере того как я приближался к поверхности, их становилось все меньше. Когда моя голова показалась над водой, Батис подпрыгнул от неожиданности:

– А я-то думал, что вы решили поселиться там наве­ки! Майн гот, что с вами стряслось?

Ноги не держали меня. Батис помог снять шлем и за­метил странное выражение моего лица. Наверное, я напоминал гонца, силы которого были так истощены, что он забыл, какое послание ему следует передать.

– Лягушаны? – спросил он меня в сильном волнении.

– Нет, маленькие дельфинята!

Батис отступил на шаг. Он смотрел на меня так, слов­но хотел определить, не помешался ли я рассудком.

– Вы заработали глубинную болезнь, – заключил он. – Ничего, скоро поправитесь.

И тут мне вдруг показалось, что он заразился тем са­мым безумием, которым, по его мнению, страдал я. Кафф, сдержав крик, сдернул с плеча ружье. Рядом с на­ми над водой показалась голова. У меня не было сил подняться со скалы, но я махнул рукой:

– Не стреляйте! Ради Бога, Кафф, не стреляйте!

За одну короткую минуту Батис перевел взгляд на не­подвижное чудовище, а потом опять уставился на меня.

– Не стреляйте! – повторил я, лежа на камнях. – Это просто детеныш.

Батис оказался недостаточно проворным. Когда он вскинул ружье и прицелился, поверхность океана была снова идеально гладкой.

10

Возвратившись на остров, мы удивились, насколь­ко изменился пейзаж. Снег покрывал деревья, и ветки гнулись под белым грузом. Дорожка в ле­су исчезла, от нее не осталось и следа. Мы первыми сту­пали по этому нетронутому ковру. Мрачная картина су­ровой и неуютной земли приобретала под этим покровом цвета слоновой кости невероятно нежный от­тенок. Снег припорошил следы битв, покрыл гранит и коническую крышу маяка. Сахарной корочкой скрыл от наших глаз кучи мусора, скопившиеся снаружи, в пя­тидесяти метрах от нашего жилища. Даже на ближай­ших к берегу камнях лежали белые шапки, и волны старались их слизнуть. Это действовало на меня как наркотик. Я представлял резвящихся детенышей чу­дищ, не утруждая себя осмыслением увиденных сцен. А теперь эта белизна вызывала во мне чувство нежнос­ти, от которого ныло в груди. Мы принялись разгружать взрывчатку. Мое тело выполняло эту работу без участия моей души.

Батис не знал отдыха. Его воинственный настрой оп­ределял наши действия. Сначала мы перебрали и пере­считали динамитные шашки. Таким количеством мож­но взорвать половину Лондона. У нас на складе были сотни метров детонирующего шнура и три детонатора – квадратных ящика с рычагом в форме буквы «Т». Они сохранились среди запасов оборудования, которое когда-то было доставлено на маяк. Согласно уставу, в слу­чае военных действий их следовало использовать для уничтожения сооружений. По небрежности или незнанию военные оставили шнур и детонаторы где-то в углу.

Наконец мы разложили боеприпасы. Батис завершил свою часть работы. Наступила моя очередь применить опыт саботажника. Мы могли использовать шашки по одной, как ручные гранаты. Но мне хотелось большего. Детонирующий шнур и детонаторы создавали дополнительные преимущества. Я решил организовать три раз­рушительных фронта.

Первые заряды я размещу прямо перед гранитной скалой, на которой высился маяк. Эта линия будет нахо­диться к нам ближе всего, и по причинам безопасности заряды здесь не должны быть слишком мощными. Ни один из нас не обладал опытом настоящего сапера и не знал взрывную силу динамита; стоит только пере­борщить, и от маяка не останется и следа.

Вторая линия пройдет в двадцати метрах от первой, по опушке леса. Мы зароем шашки в снег и соединим их между собой при помощи шнура. На этом уровне я ре­шил сосредоточить самые мощные заряды. Мне это ка­залось разумным: именно здесь – между лесом и ска­лой – обычно собирается основная масса чудищ. Перед маяком на всем протяжении от берега до берега мы по­местим заряды в маленьких ямках.

Третья линия пройдет еще дальше: мы спрячем шаш­ки в лесу между деревьями. Эту линию можно будет ис­пользовать по обстоятельствам и взрывать шашки, ког­да это покажется необходимым. Если мы захотим, чтобы чудища устремились толпой в сторону второй линии, взрыв надо будет произвести перед ее использо­ванием. Если же понадобится добить отступающего противника, мы взорвем эти шашки после основного удара. Каждая линия будет иметь свой детонатор, и мы сможем приводить их в действие, когда того потребуют обстоятельства.

Мы работали весь день. Брали по десять шашек, свя­зывали их и соединяли с одним запалом, потом закапы­вали заряд, отходили на несколько метров и повторяли операцию еще раз. Завершив всю линию, закопали так­же шнур, метр за метром, и вывели его конец у маяка. Потом закрепили его на стене и подняли до самого бал­кона, где стояли детонаторы. Животина работала вместе с нами, не осознавая, что делает. Она наполняла на бере­гу мешки песком до самого верха; мы привязали их к ре­шетке на балконе, чтобы получилась баррикада. Там мы сможем укрываться от картечи, которая, скорее всего, будет лететь во все стороны. Мы трудились весь день как рабы, и к вечеру великолепное саперное сооружение было завершено.

– После сегодняшней ночи останется много сирот, – подумал я вслух.

– Затем мы и работали, – сказал Батис.

На остров опустилась ночь. Но они не приходили. После стольких дней мощных атак они не появлялись. Это казалось невероятным. По мере того как время шло, наше нетерпение возрастало. Где они, куда запропасти­лись? Батис был куда более флегматичным караульным. Он провожал луч маяка круговым движением ствола своего Ремингтона. Прожектор дырявил тьму, но в его свете виднелись лишь безобидные хлопья снега. Ни одного следа, ни одного отпечатка ноги, кроме тех, что ос­тавили наши сапоги, не нарушали белизны снежного пейзажа. У меня вспотели руки. Я то и дело снимал и на­девал перчатки и убирал льдинки с усов. Может, снег на­рушил привычный распорядок их жизни?

Следующая ночь принесла лишь несколько незначи­тельных сюрпризов. Некоторых из них мы увидели, вер­нее сказать, услышали. Они квакали своими лягушачьи­ми голосами за пределами светового круга, по разные стороны от маяка, но их намерения остались для нас тайной. Когда первые солнечные лучи упали на землю, мы различили их фигуры: две, три, четыре, может быть, пять, не больше. Они двигались по опушке леса, то и де­ло меняя направление, и даже не приблизились к маяку. На них не стоило тратить патроны, и уж тем более – ди­намит. В следующие ночи история повторилась. Они, были, но их не было.

В моей голове роились самые невероятные предполо­жения. Днем меня постоянно тянуло к нашим линиям обороны, туда, где связки динамитных шашек, соединен­ные между собой, были спрятаны в снегу. Я разглядывал отпечатки их лап, стоя на коленях, как настоящий следопыт, пытаясь понять, какая логика руководила действия­ми чудищ. Может быть, они учуяли динамит? Предчув­ствовала ли эта толпа, движимая стадным чувством, новую опасность, более грозную, чем ружья и винтовки, с которыми им уже довелось познакомиться? Иногда я удивлялся самому себе, пытаясь найти хоть какой-то смысл в лабиринте их следов. А что, если они хитрее ли­сы? Однако взрывчатка оставалась нетронутой. Мы про­пустили шнур через обрезки шлангов и водопроводных труб, которые нашли на маяке, и только потом закопали в снег. Ни одно из наших устройств не пострадало.

Пока между баталиями длилась пауза, я еще пару раз трахался с животиной. Я уводил ее с маяка под предло­гом того, что хотел отнести в лес разные железяки и мне нужна была помощь. В течение дня, чтобы занять свое время, я обкладывал шашки кусками жести, гвоздями и галькой, а также небольшими острыми предметами, которые находил вокруг. Дом метеоролога как нельзя подходил для моих планов. Мы разбирали его по кусоч­кам, в прямом смысле этого слова, в поисках материалов для нашего наступления. После того как мешки были наполнены, а иногда и до этого я укладывал ее на кро­вать и овладевал ею.

Философия и любовь порой противостоят друг другу в скрытых от глаз сферах. Но война и половой акт – это настоящий рукопашный бой. Насилие над животиной совершалось как бы с ее согласия. Мне не хватало рук и ног, чтобы охватить все ее тело, всю поверхность кожи. Я обращался с ней так, словно хотел добить никчем­ную скотину. После каждого совокупления я испытывал острую ненависть к этой посланнице преисподней.

Бескрайнее наслаждение уже не было для меня ново­стью. Однако и не умаляло его. Мне довелось пережить это чувство два или три раза; может быть, четыре. Каж­дый раз после этого я испытывал особую тоску, чувство детской беззащитности. Так томится влюбленный, не зная своей возлюбленной, или заплутавший в пустыне, совершая бесконечные круги по песку. Запустение, ца­рившее в нашем убежище, усиливало ощущение тупи­ка. Дом напоминал крошечный Рим, разрушенный за тысячелетие варварских набегов. Я лежал рядом с живо­тиной под холодными и грязными одеялами, жесткими, словно картонные листы, и дом, изъеденный временем, направлял на меня свою лупу, точно на муравья. Вода, текущая с потолка, превращалась в ледяные пластины. Влажность согнула деревянную обшивку стен, и доски выворачивались, словно подсолнечники. Там, внутри дома, течение времени замедлялось; жизнь виделась гла­зами червяка. В те дни в этих четырех стенах я чувство­вал себя на середине пути между жизнью и смертью. Мое существование подчинялось лишь двум желаниям: убивать и любить. Однако оба были невыполнимы.

– Сегодня точно придут, – говорил иногда Батис с ви­дом крестьянина, который предсказывает погоду. Но каждый раз ошибался. Чудища просто испарились. Это не было осторожностью, они презирали нас. Если нам и удавалось их увидеть, то совершенно случайно. Мы слышали топот маленьких стад за пределами свето­вого круга прожектора. Иногда их скрипучие голоса раздавались за пеленой ночного снегопада, иногда они мол­ча следили за нами, но маяк не привлекал их. Можно было предположить, что они пересекали твердь острова в темноте, следуя по какому-то своему маршруту к не­кой определенной точке, и самый короткий путь туда проходил через лес. Только и всего. Как-то раз мы вы­стрелили в направлении голосов разноцветными раке­тами в надежде привлечь их к маяку. Безрезультатно.


Никогда в жизни не подумал бы, что когда-нибудь бу­ду страстно желать, чтобы на нас напали толпы чудо­вищ. Но в действительности их отсутствие в эти дни ставило меня на грань помешательства. Однажды я уви­дел, что Батис сидит на стуле у наружной стены маяка. Я вынес второй стул для себя. Одна из его ножек оказа­лась короче других, мне не удалось удержаться, и я упал, смешно вскинув ноги. Стульев нам не хватало; и его не­трудно было починить. Несмотря на это, я разбил его о стену маяка. Я сломал ножки, спинку, а потом еще по­прыгал на обломках, чтобы от сего предмета мебели не осталось и следа. Батис смотрел на меня, потягивая ром. Он не раскрыл рта.

В другой раз я чуть не убил животину. Не припомню, как это вышло; впрочем, большого значения это не име­ет. Кажется, она перетаскивала поленья. Одно из трех, что были в ее руках, упало на землю. Когда это неловкое существо хотело поднять его, еще одно полено покати­лось на землю. Она нагнулась, чтобы поднять второе по­лено, и потеряла третье. Идиотская операция повторя­лась до бесконечности. Я подошел к ней.

– Подними поленья, – сказал я. Она пыталась выпол­нить приказ и терпела неудачу за неудачей. Я дал ей под­затыльник. – Подними поленья. – Мои окрики внушали ей ужас. – Подними поленья! – Она дрожала от страха. Я схватил ее за шиворот. – Подними поленья! – Она пискнула, прося о помощи, и это вызвало во мне прилив ярос­ти. Я, без сомнения, убил бы ее, не появись вовремя Батис.

– Камерад, это всего лишь лягушан.

Эти слова не были выражением милосердия, а просто заявлением собственника, тут не должно быть заблуж­дений. То, что я избивал это существо, задевало его только потому, что нарушало его право собственности на животину, не более того.

– Да, лягушан. И только один. В этом-то вся пробле­ма, – сказал я. И ушел.

Мое отчаяние объяснялось тем, что в мозгу то и дело вспыхивали мысли, в которых мне не слишком хотелось себе признаться. Во-первых, было совершенно очевидно одно: я вложил капитал собственной жизни в подводное приключение – там, на португальском корабле, я риско­вал своей шкурой. И по какому-то необъяснимому сте­чению обстоятельств, после того как мне пришлось под­вергнуться риску, нашими врагами овладела апатия. Это выводило меня из себя. После той операции я чув­ствовал себя как добропорядочный буржуа, который ожидает отдачи от своих трудов. Более того: я думал, или хотел думать, что массовое уничтожение чудищ из­бавит меня от опасности, которая мне угрожала, раз и навсегда, что ад исчезнет и больше не появится. С дру­гой стороны, во мне жило волнение, которое я не мог выразить словами. Крошечная ручонка у стекла скафан­дра. И еще сексуальность животины. В течение дня раз­брод мыслей вызывал у меня галлюцинации курильщи­ка опия. Батис сидел передо мной и ворчал что-то, а я отвечал чаще всего невпопад. Мое внимание рассеива­лось. Расстояние между нами заполнялось фигурами, сотканными из дыма.

Я видел подводную ручонку. Ее пальчики скреблись в стекло без страха, по-детски невинно. Потом возникла фигура животины. Она извивалось прямо передо мной, и зрелище было таким ярким, словно воздух превратился в экран. Затем – наше совокупление со всех точек зре­ния. Такое грубое и такое простое.

Самое главное противоречие заключалось в том, что чем большее наслаждение я получал, тем сильнее ненави­дел животину. Для меня она была одним из чудищ, и то, что они приносили с собой столько ужаса, а она дарила мне такое блаженство, возможно, объясняло те приступы нервного возбуждения, которыми я страдал. «Думай, ду­май, – говорил я себе, стуча себе по лбу кулаком, – думай, думай». Но «думать» для меня не означало «размыш­лять», я умел только строить планы. Действие вытесняло идеи; когда я пытался взвесить и оценить обстоятельства, мой мозг сопротивлялся и скрипел подобно несмазан­ным дверным петлям. Мы приготовились к наступле­нию, и мне не хотелось оставлять занятую позицию.

– Батис, – сказал я однажды, – мы должны рискнуть. Давайте бросим им какую-нибудь наживку, посмотрим, как они отреагируют. Нам надо будет оставить дверь от­крытой. – Не дожидаясь его возражений, я поспешил до­бавить: – Это вовсе не так опасно, как кажется. Посуди­те сами, они могут подниматься по винтовой лестнице только по одному. Стрелок, расположившись около лю­ка, сможет легко справиться с ними. Но, думаю, до это­го дело не дойдет. Нам нужно только, чтобы они столпи­лись у маяка. Когда это случится, они взлетят на воздух.

Батис смотрел на меня взглядом девственницы, к ко­торой приближается насильник. Целую вечность он в одиночестве или с посторонней помощью защищал маяк, и лапы чудовищ не коснулись плит его святили­ща. А теперь я предлагал ему открыть дверь.

– Тысяча мертвых чудищ, Батис, – сказал я, чтобы это число разбудило его скудное воображение.

– А кто будет дергать рычаг детонатора?

В этом вопросе отразилось ребячество Батиса. Суще­ствуют бойцы двух типов. Одни обдумывают стратегии, а другие не могут преодолеть в себе детской наклонности ломать все вокруг. Я причислял себя к первой группе, Батис, похоже, был из числа последних.

– Можете делать это сами, – успокоил я его. – Если не возражаете, я буду прикрывать люк над лестницей, пока вы будете отправлять их в преисподнюю.

Так мы и решили. С наступлением сумерек я открыл дверь. Через каждые двадцать ступенек я поставил по керосиновой лампе, чтобы увидеть чудищ и остановить, если они проникнут внутрь. Мне будет достаточно про­сунуть ствол ремингтона в люк. Даже самый плохой стрелок в мире не промажет в таких условиях. Батис сто­ял на балконе, я прикрывал его со спины, держа лестни­цу под контролем.

– Ну, что? Вы их видите? – спросил его я.

– Нет.

По прошествии нескольких минут:

– А сейчас? А сейчас, Батис?

– Нет. Я ничего не вижу. Ничего.

Я хотел убедиться в этом сам и, движимый нетерпе­нием, приблизился к балкону.

– Вернитесь к люку! – завопил Батис. – Немедленно, черт вас побери! Вы что, хотите, чтобы нас убили?

Он был совершенно прав. Чудища могли укрыться от луча прожектора и напасть на нас неожиданно. Но я то­же ничего не видел. Лишь слабый свет керосиновых ламп, распределенных на каждом витке лестницы. Огонь дрожал при малейшем движении воздуха.

– Два, – сказал Батис.

– Где они, где? – закричал я со своей позиции, требуя уточнения.

– На востоке. Идут сюда. Их четверо, пятеро. Не могу сосчитать.

– Не стреляйте. Пусть подойдут ближе. И пусть уви­дят открытую дверь.

Этот обмен краткими телеграфными репликами об­жигал мне нервы. Кафф ходил по балкону, вглядываясь в темноту. Я целился из ремингтона в люк, то и дело взглядывая на Батиса и спрашивая, нет ли каких-нибудь новостей снаружи. Это едва не стало роковой ошибкой. Звон разбитого стекла привлек мое внимание. Кероси­новые лампы на нижних витках лестницы потухли.

– Кафф, они уже здесь! – закричал я.

Мне было слышны их звуки там, внизу. Я успел заме­тить лапу, которая схватила третью лампу. Теперь боль­шая часть лестницы оказалась в темноте. Нижний этаж превратился в черную дыру, откуда до меня доносился концерт лягушачьих голосов. Неожиданно одно чудови­ще, оторвавшись от собратьев, стало молниеносно взби­раться по лестнице на четвереньках. Оно не тронуло лам­пу – ему было не до нее, – и я мог во всех подробностях разглядеть ползущее наверх тело. Сохранившиеся на ле­стнице керосиновые лампы освещали его со стороны жи­вота, и это еще более подчеркивало его жуткий вид. Чу­довище двигалось на меня, направляясь прямо под выстрел. Стрелять? Если я сделаю это, его товарищи вни­зу, возможно, отступят, а мы хотели уничтожить их всех.

– Камерад, Камерад, – слышался мне голос Батиса. У меня не было времени объяснять ему свои действия, потому что страшное существо преодолевало ступеньку за ступенькой с ловкостью ящерицы. Но когда нас разде­ляло только десять ступенек – вот уже девять, восемь, – оно вдруг замерло. Мы посмотрели друг на друга. Я – че­рез люк, оно – с расстояния в восемь ступенек от моей винтовки. Между нами была только одна лампа. Мы по­смотрели друг другу в глаза, да, прямо в глаза, и тонны ненависти излились в небольшое пространство между нами. Чудовище казалось мне одним из видений свято­го Антония[10]; мы в полном смысле этого слова принюхивались друг к другу, каждый соизмерял силы и воз­можности противника. Существо сидело на лестнице, упершись широко расставленными руками в следую­щую ступеньку. Это позволило мне заметить деталь, ко­торая многое объясняла: на одной руке у него не хвата­ло половины пальца и части перепонки. Черный гной и запекшаяся кровь на рубцах смотрелись как одна от­вратительная язва. Это был мой старый знакомый. С на­шей первой встречи многое изменилось. Я уже не был беспомощной жертвой. Сейчас мы ненавидели друг дру­га, как противники, силы которых равны. Мой инстинкт требовал уничтожить его немедленно. Но рассудок го­ворил: не убивай, пусть он вернется к своим и скажет им: дверь не заперта, не заперта, пусть все идут туда. Я помирил свою волю и чувства следующим образом: если он поднимется на одну ступеньку выше, я разряжу в него все патроны.

– Ну, двигайся же, сын звериного Вавилона, – шептал я, целясь, – давай сдвинься с места.

Чудовище издало гортанный звук. Но прежде чем оно стронулось с места, раздался выстрел Каффа. Чуди­ще открыло пасть и несколько раз высунуло язык, выра­жая этим свое презрение и одновременно бессилие. По­том стало отступать – медленно, не поворачиваясь ко мне спиной. Оно уступало каждую ступеньку, как импе­ратор, который сдает врагу провинцию за провинцией. Когда существо исчезло во тьме, я потребовал объясне­ний у Батиса:

– А динамит? Какого черта вы не взорвали шашки?

Мой раздраженный тон не вывел его из душевного равновесия. Объяснение Батиса основывалось на точ­ном математическом расчете:

– Их было слишком много, чтобы разрешить им влезть на маяк, но слишком мало, чтобы тратить динамит.

Так в двух словах он подвел итог своим действиям. Батис поступил правильно. То, о чем мы мечтали со дня моего погружения на затонувший корабль, чего ждали с утра до ночи, произошло на следующий день.


С самого рассвета и до заката снег шел беспрерывно, как это бывает в этих холодных краях. Его полуметро­вый слой покрыл весь остров. Сразу после обеда солнце стало клониться к закату, словно спешило распрощать­ся с миром. Светило двигалось к горизонту с невероят­ной скоростью, и за ним волочился шлейф сумерек; оно как будто скрывалось, чтобы не быть свидетелем наших деяний. Животина принялась петь, как только стемне­ло. Она выводила свою бесконечную мелодию без отды­ха, сидя с закрытыми глазами. В этом напеве сквозила какая-то разрушительная сила, до сих пор ничего подоб­ного я не слышал. Мы с Батисом ели с жестяных таре­лок, не произнося ни единого слова. Время от времени переглядывались или смотрели на нее. Ее пение наводи­ло на нас тоску, как никогда раньше. Но заставить ее за­молчать мы не решились. Эта песня и другие, менее важные приметы предвосхищали решающие события.

После ужина мы закурили. Батис чесал бороду и смо­трел в землю. Мы вдруг почувствовали себя так, словно были двумя незнакомцами, которые случайно оказались рядом на вокзале.

– Батис, – поинтересовался я, – вы когда-нибудь были на войне?

– Кто, я? – довольно безразлично переспросил Кафф. – Нет. Но некоторое время я работал егерем. Во­дил на охоту разную публику, в основном богатых ита­льянцев. Мы охотились на оленей, кабанов, иногда на медведей… и на прочую живность. А вы? У вас есть во­енный опыт?

– Да, можно сказать и так.

– Правда? Никогда бы не подумал. Вы что, участвова­ли в Мировой? Сидели в траншее?

– Нет.

После долгого молчания Батис вернулся к этой теме:

– Тогда какая же это была война?

– Патриотическое движение, – определил я свой опыт. – Мне кажется, я сражался за родину. В моем слу­чае это тоже был остров.

Батис почесал в затылке:

– И что?

– Вы знаете, что слово «родина» означает «земля тво­их родителей»? – Тут я засмеялся. – Весь юмор в том, что я сирота.

– Я бы не стал сражаться ни за своих родителей, ни за их ферму, – сказал Кафф и прибавил шепотом: – Говно, говно, говно…

Я не стал тратить силы на спор. У нас всегда получа­лось так. Со стороны могло показаться, что мы ведем диа­лог, но на самом деле это было два иногда пересекавших­ся монолога. Последовала длинная пауза. Я взглянул в небо, не поднимаясь со стула. На землю падали редкие снежинки. Скоро взойдет полная луна. До ее появления небо прочертили падающие звезды, оставляя след на ли­ловом небосводе сумерек; они проносились молниеносно, словно кто-то невидимый играл со спичками; стремитель­ное падение звезд лишало нас возможности загадать же­лание. Батис с детским любопытством спросил:

– А кто выиграл войну?

Я заблудился в чаще своих мыслей и не мог понять, о чем он спрашивает.

– Какую войну?

– Вашу, – пояснил он неожиданно любезным тоном. – Кто победил? Патриоты острова или их враги?

– Эта война еще не кончилась, – сказал я и направил­ся к люку, на ходу заряжая винтовку. – Не забудьте трижды повернуть ось рычага, прежде чем привести де­тонаторы в действие. Если энергии будет недостаточно, контакта не получится.

Я распределил оставшиеся керосиновые лампы на ступенях лестницы. Потом занял свою позицию на полу возле открытой крышки люка. В руках у меня была вин­товка. Время от времени я просил Батиса доложить мне ситуацию.

– Лягушаны – нет, лягушаны – нет, – повторял он, ко­режа синтаксис.

Прошло полчаса. На нижний этаж маяка через от­крытую дверь ворвался снежный вихрь.

– Батис, вы их видите? Они идут?

Он не ответил. Наученный опытом прошлой ночи, я не отважился повернуть голову. Мне не хотелось упус­кать из виду нижний этаж и открытую дверь.

– Батис?

Я бросил быстрый взгляд в его сторону. Он стоял спиной ко мне, пригнувшись за баррикадой мешков. Что-то заставило его замереть, и его фигура уподоби­лась соляному столбу.

– Батис! – заорал я, стараясь пытаясь вывести его из состояния полного оцепенения. – Они идут, Батис?

Ни один его мускул не пошевелился. Это вынудило меня оставить свою позицию. Я схватил его за локоть:

– Вам холодно? Хотите, ненадолго поменяемся мес­тами?

– Майн Гот, майн Гот…

Я услышал рокот голосов, напоминающий шум в за­соренных водопроводных трубах, и взглянул за перила балкона.

Их количество превосходило самые страшные виде­ния, которые могут посетить нас в бреду. Полная луна, ог­ромная в этих южных широтах, освещала панораму, слов­но прожектор гигантского театра. Чудовищ было столько, что они закрывали собой землю, заполняли лес и раскачи­вали деревья, стряхивая с них белые шапки снега. Их бы­ло столько, что они облепили деревья, лазая по ним вверх и вниз, раскачивались на ветках, время от времени падая друг на друга. Их было столько, что многим из них доста­лась лишь роль зрителей, и они устраивались на скалах вдоль северного и южного берега, точно ящерицы, грею­щиеся на солнышке. Их было столько, что они не могли даже двигать верхними конечностями; чудища наступали, как плотная кипящая масса, – картина напоминала огромный котелок, набитый живыми червями для наживки. Са­мые сильные поднимались на плечи менее энергичных, не боясь причинить им боль, и прыгали по лысым голо­вам соплеменников. Вязкое варево зеленовато-серых тел то приближалось к граниту, то откатывалось назад, будто в ожидании приказа неведомого лидера.

– Батис! – закричал я. – Включайте детонаторы!

Но Кафф не слышал меня. Его нижняя губа отвисла, словно ее оттянула тяжелая серьга. Он сжимал винтовку руками, но никуда не целился.

– Батис, Батис, Батис! – Я стал трясти его за плечи. Кафф беспомощно опустил свой ремингтон. Он смотрел на меня, не узнавая, и шептал:

– Кто вы такой? Где мы, где мы, где?

Это произвело на меня ужасное впечатление, особен­но потому, что эти слова произносил человек, столь уве­ренный в своих убеждениях. Я не мог на него рассчиты­вать. Но времени на оказание ему помощи у меня не оставалось. Я только велел ему пригнуться, положив руку на его затылок. Батис медленно рассматривал свою грудь и руки, не ведая надвигавшегося кошмара. В неко­тором смысле я ему позавидовал.

Три детонатора стояли наготове. Сначала я решил взорвать шашки у самого края гранитной скалы. Рычаг опустился до упора. В течение секунды мы с Батисом, потерявшим всякий контроль над собой, смотрели друг на друга, как два последних идиота: детонатор не срабо­тал. Но вдруг громовой разрыв заставил нас лечь на пол за баррикадой, закрыв голову руками. Языки пламени взвивались вверх, словно из кратера вулкана, картечь и осколки гранита вонзались в мешки и в стены, сгиба­ли прутья балкона, словно они были из тонкой проволо­ки. Все вокруг содрогалось. У меня создалось впечатле­ние, что маяк накренился, как Пизанская башня. Когда я открыл глаза, слой пепла и пыли покрывал нас с ног до головы. Внутри маяка плавало матовое облако, частич­ки сажи кружились невысоко над полом. Где-то в глуби­не угадывалась фигура животины. Она визжала от страха.

Я приподнялся на локтях над баррикадой. Сотни чу­довищ разорвало на части. Трупы валялись повсюду, агонизирующие существа ползали среди мертвых со­братьев. Я поморгал, стер пепел со щек и лба и крикнул:

– Батис, помогите мне!

Чудища, которым удалось выжить, не обращая вни­мания на мертвецов, с воем бросились к открытой две­ри. Батис, едва придя в себя или окончательно спятив, принялся стрелять в толпу. Я тоже. После каждого вы­стрела я дергал затвор, и гильза выскакивала. Моя вин­товка не уступала в скорости пулемету. Промазать было невозможно. Чудища погибали, падая на землю, и об их тела спотыкались следующие ряды.

– Не прекращайте стрелять, – зарычал я, откладывая винтовку. – Не давайте им приближаться к двери.

Я хотел взорвать вторую линию шашек, но в сумато­хе перепутал детонаторы: вместо второй взорвались за­ряды третьей линии, расположенной дальше всего от нас. Половина леса взлетела на воздух.

Черно– пурпурный гриб взрыва поднялся вверх на двад­цать пять или пятьдесят метров. Несмотря на слой снега, деревья вспыхивали, как спички; многие из них взлетали в небо, вращаясь вокруг оси, и падали недалеко на нас. Ку­ски мяса летали, как снаряды из пушки, и застревали на ко­льях балкона. Одна голова разбилась вдребезги о загражде­ние, как раз в тот момент, когда нас накрыла взрывная волна. Она смела меня и большую часть мешков с силой тропического урагана. Я очутился в комнате и полз на лок­тях в облаке черного удушливого дыма. Пол был покрыт песком, искры скакали в разные стороны. Где-то там, сна­ружи, динамитные шашки взрывались то синхронно, то поочередно. Изо рта у меня пахло серой. Я закашлялся, по­том стал отплевываться и в этот момент увидел животину, беззащитно забившуюся в угол комнаты. В течение секун­ды мы смотрели друг на друга. В наших взглядах сквозило недоумение. Она ничего не понимала. Я – тоже. Что про­изошло? И где был Батис? Может, упал с маяка, как мат­рос – за борт корабля? Да, конечно, он приложил к этому руку. Я догадался, что в последние дни, пока я проверял со­хранность зарядов и добавлял картечи, Кафф не выдержал искушения и по собственной инициативе поставил допол­нительные шашки. Мы договаривались сохранить часть взрывчатки на всякий случай. Но я был уверен, что Батис тайком заложил весь динамит, которым мы располагали. Если при взрывах первой и третьей линий мы едва не по­гибли, что же будет, когда взорвется вторая, равная по мо­щи первой и третьей, взятым вместе?

– Батис!

Он стоял на балконе, грязный, но невредимый. Ту­ман, подобный лондонскому, придавал его фигуре фан­тастические очертания. Он выкрикивал угрозы в адрес чудищ, ощущая себя Голиафом, словно в него вселился дух валькирий; его действия были недоступны человеческому разуму. Большая часть волос на его голове об­горела, от них шел дым. Батис стрелял из ремингтона направо и налево с одной руки, словно это был писто­лет; другой рукой со сжатым кулаком он делал угрожаю­щие жесты. Невероятным образом одно чудовище суме­ло пробраться между кольями и полуразрушенной решеткой балкона. Кафф раздробил ему череп прикла­дом, точно это был арбуз, – один удар, пять, шесть, семь, – и пинком сбросил труп вниз. После этого его внимание привлек последний детонатор.

– Батис, ради всего на свете, не делайте этого, не де­лайте! – закричал я, падая на колени и хватая его за по­яс. – Мы взлетим на воздух!

В течение нескольких секунд он смотрел на меня со снисходительностью феодала. Потом:

– Уйдите с дороги!

И толкнул меня на мешки с песком.

У наших ног чудовища жарились в огненной западне. Они искали путь к морю, но встречали только языки пламени. Многие из них метались, объятые огнем, еще живые. Пожары пылали на большей части острова. Ночь, охваченные ужасом чудища и алые всполохи создавали вместе невероятную картину жуткого театра ки­тайских теней. Две трети гранитной скалы исчезли. До нашего балкона доносились крики палаты буйно-помешанных. Батис дернул за рычаг.

Мне показалось, что остров раскалывается на части, как торпедированный корабль. С севера на юг вырос ог­ромный сияющий купол. Наш маяк казался до смешно­го ничтожным по сравнению с этим явлением, слабее свечи под порывами бури. Волна обломков и черной земли поднялась до горизонта, насколько хватало взгля­да. Крики чудовищ и наши вопли слились воедино. И вдруг все утихло. Глухота. Вокруг стало неестественно тихо, но я видел, что губы Батиса двигались. Я видел, как растерзанные тела взлетали на невероятную высоту. Я видел взрыв, который казался живым существом, вы­званным Каффом из иного мира. Батис был совершенно равнодушен к этой апокалипсической картине; он хло­пал в ладоши, танцевал и посылал врагам проклятия, словно опьяненный колдовским зельем. Последняя вол­на от взрыва засыпала балкон градом шлака, который покрыл нас, точно остывшая магма. Все это в целом на­поминало одну из множества сцен конца мира.

Последующие события большого значения не имели. Мы с Каффом сели в разных углах комнаты. Мы избегали друг друга, словно чувствовали себя запачканными какой-то грязью. И если нами была одержана победа, никто из нас не хотел произнести это слово, никто не спешил отпраздновать результаты кровавой бойни. Спустя два часа я услышал тоненький свисток далекого паровоза: постепенно мои уши открывали дверь в мир звуков; уже к рассвету слух полностью восстановился.

Мы приготовились выполнить самую мрачную мис­сию. Заткнув носы шарфами и платками, мы вышли на­ружу. Картина была ужасающей. Языки пламени оста­вили на стенах маяка черные следы. Град картечи избороздил стены, и они напоминали лицо человека, который перенес страшную оспу. Из мешков на балконе, продырявленных в разных местах, на землю струился песок, словно отмеряя последние минуты этой ночи.

Там, где взорвался последний заряд, образовался ги­гантский кратер. Что же касается чудищ, то их тела ва­лялись на земле повсюду, словно карающий ангел на­стиг их войско. Число трупов не поддавалось счету. Их было множество. В море тоже плавали тела: исковеркан­ные, обугленные. Трупы корчились, словно страшные куклы, растопырив пальцы и раскрыв рты. Никогда не забуду этот запах жареного мяса; он был невероятно по­хож на вонь кипящего уксуса. От некоторых тел оста­лись одни скелеты; обгоревшие ребра торчали вверх, как черные решетки. Некоторые тела еще шевелились. В том, что мы добивали их, следует видеть скорее акт милосердия, чем выражение иных чувств. Мы шагали среди мертвецов, и, когда замечали какое-нибудь движе­ние, я вонзал умирающему в затылок свой длинный нож, или Батис – свой гарпун.

Одно из чудищ потеряло ногу до самого бедра и вто­рую от колена. От туловища шел белый пар; раненый пытался ползти, подтягиваясь на локтях. Вместо того чтобы его добить, Батис встал на пути. Чудовище увиде­ло сапоги и судорожно поменяло направление. Кафф постоянно оказывался между ним и берегом, но чудовище не сдавалось: с упрямством вола и скоростью улитки оно двигалось в поисках выхода к морю.

– Убейте же его, черт возьми! – закричал я, срывая с лица платок. Но он поразвлекался еще и только потом пронзил ему шею своим гарпуном.

Не знаю, сколько времени мы сбрасывали трупы в море. Работы еще оставалось много, когда я вдруг за­метил животину на балконе. Она сидела, подогнув коле­ни, и держалась за перила, словно ее приковали цепями.

– Господи! – воскликнул я. – Господи, посмотрите на нее.

– Она воет? – удивился Батис.

– Господи, она же плачет.

11

Случившаяся затем катастрофа была особенно ужасна, потому что мы ее не ожидали. Не прошло и двух суток после страшной бойни. На два дня, только на два дня нас оставили в покое. Я гулял где-то в лесу с карандашом и блокнотом и пытался понять, ка­кое было число. Уже давно я не знал точных дат. Каффа это совершенно не интересовало. На протяжении самых опасных недель я ни разу не зачеркнул даты уходивше­го дня по той простой причине, что не верил в наступле­ние нового. Путаницу усугубляло и то, что некоторые страницы календаря были отмечены дважды. На протя­жении целого месяца я повторял эту ошибку день за днем: я видел нервные росчерки карандаша, сперва чер­ного, а потом красного: эта перемена, скорее всего, и вы­звала путаницу. Черный карандаш уничтожал даты од­ним росчерком. Однако красный, словно не доверяя своему собрату, начинал свою работу с того же дня. Стремясь выразить себя в стиле барокко, но при этом придавая ему своеобразную геометричность, красный карандаш разукрашивал цифры, пока они не приобре­тали замысловатые формы. Единица первого февраля стала насторожившимся чудовищем, двойка второго – чудовищем, которое приготовилось к прыжку. Восьмер­ка превратилась в маяк, на который лезли толпы чудищ; одиннадцать – в две колонны врагов. Я не помнил, когда и как создал эти рисунки, свидетельствовавшие о помутнении рассудка, и не мог признать их своими произ­ведениями. Сначала, как это обычно бывает, я обрадо­вался, решив, что корабль за мной приедет раньше, чем я рассчитывал. Однако точный подсчет с учетом по­грешностей и дней, перечеркнутых дважды, давал результат, который вместо радости вызвал отчаяние: ко­рабль должен был прийти на остров две недели назад.

Что могло случиться? Новая война в масштабе земно­го шара, из-за которой прекратились морские перевозки до окончания конфликта? Может быть. Мы, люди, имеем привычку списывать свои несчастья на счет грандиозных катастроф – это возвышает нас как личностей. Несмотря на это, правда почти всегда пишется с маленькой буквы. Я был ничтожной песчинкой бескрайнего пляжа, кото­рый зовется Европой. Разведчиком в стане врагов, одиноким десантником, подданным без короля. Скорее всего, ошибка какого-нибудь бездарного бюрократа, путаница в архиве или другое незначительное событие отправили учетную карточку моего метеорологического пункта не в тот ящик, где ей надлежало быть. Цепочка связи прервалась, и все. Метеоролог, затерянный в водах Антарк­тики… О злая судьба! Какой ужасный удар для навигаци­онной корпорации международного масштаба! Я мог быть уверен, что совет директоров не включит вопрос обо мне в повестку дня ни одного из своих заседаний.

Я нервно переворачивал страницы, пытаясь получить результат, отличный от первого, но арифметические дей­ствия лишь подтвердили катастрофический вывод. Мне вспоминается мой грязный ноготь указательного паль­ца, движущийся вверх и вниз по страницам, словно я был самым мрачным из всех счетоводов. Ошибка была исключена. Отчаяние заполнило все мое существо, слов­но песочный замок разрушился в моей голове и сыпался в желудок. Приняв форму судебного решения, календарь провозглашал мне приговор к пожизненному заключению. Я хотел умереть. Тем не менее страшная новость всегда заставляет нас выкинуть из головы прежние дур­ные мысли. Нет лучшего средства, чтобы забыть старые беды. Разве могло быть что-нибудь хуже? Да.

Я не мог поверить, что слышал окрик «zum Leuchtturm!», который предупреждал меня с балкона. Потом раздались выстрелы, пробившие холодный воз­дух, и в моей душе надломилось что-то очень хрупкое. Сначала я этого даже не осознал. Я уронил на землю ка­рандаш и бумагу и бросился бежать.

Они даже не стали дожидаться ночи и появились с приходом первых вечерних теней. Чудовища осажда­ли маяк, обожженный и изрешеченный картечью.

– Камерад, берегитесь, Камерад, – предупреждал ме­ня Батис, стреляя во всех направлениях.

Гранитные ступеньки были разрушены взрывами, и мне пришлось карабкаться вверх на четвереньках. Кафф прикрывал меня. Он выбирал в качестве мишеней чудовищ, которые пытались приблизиться ко мне. Они исчезали с каждым выстрелом. Однако, когда до укрытия оставалось каких-нибудь два метра, страх уступил место ярости. Зачем они вернулись? Мы убили сотни их собратьев. Вместо того чтобы спрятаться, я стал кидать камни в чудовище, которое оказалось ближе всего ко мне. Я хватал обломки гранита и швырял их ему в лицо: один, другой, третий. Мне помнится, я кричал ему что-то. Чудовище закрыло голову руками и отступило на­зад. После этого произошло невероятное: оно вдруг ки­нуло камень в меня! Это было жутко и одновременно нелепо. Кафф сразил его одним метким выстрелом.

– Камерад! Скорее внутрь! Чего вы ждете?

Я занял место рядом с ним на балконе и сделал один или два выстрела. Чудищ было не очень много.

Я опустил ствол винтовки. Их присутствие доказыва­ло, что любое усилие было тщетным. Что бы мы ни предприняли, они все равно вернутся. Пули и взрывы были для них как дождь для муравьев – природными катастрофами, которые принимались как должное и влия­ли лишь на их численность, но не на их упорство. Я сда­вался, выбрасывал белый флаг.

– Какого черта вы уходите? – упрекнул меня Батис.

У меня не хватило духа даже ответить ему. Я сел на стул, положил винтовку поперек колен, закрыл голову ру­ками и заплакал, как ребенок. Напротив меня оказалась животина. Против обыкновения, она тоже сидела на сту­ле – опершись на стол, чуждая происходящему. Ее взгляд следил за Батисом на балконе, за выстрелами, за моим плачем, за штурмом маяка. Однако это был взгляд со сто­роны, подобный тем, которые направляют в сторону ба­тального полотна посетители картинной галереи.

Я вложил в борьбу свои храбрость, энергию и ум, все, до последней капли. Я сражался с ними безоружный и вооруженный, на суше и на море, в открытом поле и укрытый в крепости. Но они возвращались каждую ночь, их становилось все больше и больше, смерть со­братьев не волновала их. Батис продолжал стрелять. Но это сражение уже было не для меня. «О Господи, – сказал я себе, размазывая слезы по лицу, – что еще мог бы сделать разумный человек в моем положении, что еще? Что мог бы сделать самый решительный, самый рассудительный из всех людей на земле, чего еще не сде­лал я до сих пор?»

Я посмотрел на свои ладони, мокрые от слез, потом на животину. Два дня назад плакала она, а теперь дове­лось заплакать мне. Слезы размягчили не только тело. Воспоминания закружились в свободном полете, и па­мять воскресила давнишнюю сцену.

Однажды я стоял перед зеркалом, любуясь собой с не­понятным для взрослых тщеславием подростка. Мой на­ставник спросил, кого я видел в зеркале. «Себя самого, – ответил я, – молодого парня». «Правильно», – сказал он. Потом надел на голову фуражку от английской военной униформы – не представляю себе, откуда он ее достал, – и спросил: «А теперь?» «Английского офицера», – засме­ялся я. «Нет, – возразил он, – я не спрашиваю о профес­сии этого человека, я хочу знать, кого ты видишь». «Се­бя самого, – сказал я, – с английской фуражкой на голове». «Это не совсем правильно». – Он не удовлетво­рился моим ответом. Любую мелочь этот человек пре­вращал в одно из упражнений, иногда таких занудных. Я простоял с ненавистной фуражкой на голове до само­го вечера. Мой наставник не разрешил мне снять ее, по­ка я не ответил ему: «Я вижу себя самого, просто себя».

Мы с животиной смотрели друг на друга всю ночь. Кафф отстреливался, а мы обменивались взглядами с противоположных концов стола, и я уже не знал, ни кого я вижу, ни кто на меня смотрит.

На рассвете Батис обращался со мной с презрением, которого достойны дезертиры. Утром он отправился на прогулку. Как только он вышел, я поднялся на верхний этаж. Животина спала, свернувшись калачиком в углу кровати. Она была раздета, но в носках. Я схватил ее за руку и посадил за стол.

Вернувшись в полдень, Батис увидел человека, охва­ченного горячкой.

– Батис, – сказал я, гордясь собой, – угадайте, что я се­годня делал?

– Теряли время попусту. Мне пришлось чинить дверь одному.

– Идите со мной.

Я взял животину за локоть, Батис шел за нами на рас­стоянии одного шага. Как только мы вышли с маяка, я усадил ее на землю. Кафф стоял недалеко от меня с не­возмутимым видом.

– Посмотрите, что будет, – сказал я.

Я стал собирать дрова: одно полено, два, три, четыре. Однако четвертое полено я нарочно уронил на землю. Это был, конечно, спектакль. Я поднимал одно полено, а другое в это время выскальзывало у меня из рук. Ситуация повторялась снова и снова. Батис смотрел на меня и вел себя в свойственной ему манере: он ничего не по­нимал, но не прерывал меня. «Ну, давай же, давай», – ду­мал я. Утром, когда Каффа не было, я уже произвел этот опыт. Но сейчас он мне не удавался. Батис смотрел на меня, я – на животину, а она – на поленья.

Наконец она засмеялась. По правде говоря, требова­лась некоторая доля воображения, чтобы счесть эти зву­ки тем, что мы обычно означаем словом «смех». Снача­ла у нее начало клекотать в груди. Рот животины оставался закрытым, но мы уже слышали резкие всхли­пы. Потом она чуть приоткрыла рот и действительно за­смеялась. Сидя по-турецки, она качала головой направо и налево, шлепала себя по внутренней стороне икр и то склоняла туловище вперед, то возводила глаза к небу. Ее груди сотрясались в такт смеху.

– Вы видите? – сказал я, торжествуя. – Вы видите? Что вы думаете по этому поводу?

– Что мой Камерад не может удержать четыре полена сразу.

– Батис! Она же смеется! – Я выдержал паузу, давая ему время осмыслить происходящее, но он не реагиро­вал. Тогда я добавил: – Она плачет. И смеется. Какие вы­воды вы можете из этого сделать?

– Выводы? – заорал он. – Я объясню вам, какие выво­ды я делаю! По-моему, мы перебили слишком мало этих уродов, слишком мало! Мне кажется, что они размножа­ются как тараканы. Я думаю, что очень скоро начнется новый штурм, и их будет гораздо больше, чем в послед­ние ночи, их будут тысячи. И для нас настанет послед­ний вечер в этом мире. А вы тратите время на дурацкие трюки и строите из себя ярмарочного шута.

Но я думал только о ней. Почему она оставалась там, на маяке, в обществе этого троглодита? Мне было почти ничего неизвестно о том, как она появилась на маяке. Однажды Батис рассказал мне, что нашел ее на песке: она лежала обессиленная, как те медузы, которые нахо­дили смерть на наших берегах.

– И она никогда не пыталась убежать? Никогда не уплывала с острова? – спросил я. Батис не обращал на меня ни малейшего внимания. – Вы часто ее бьете. Она бы должна была бояться вас. Но ей не приходит в голо­ву убежать, хотя возможностей у нее предостаточно.

– В последнее время вам в голову приходят странные мысли.

– Да. И я не могу выбросить из головы одну из них, какой бы неразумной она ни была, – заявил я. – Батис, а вдруг они не просто морские чудовища?

– Не просто морские чудовища… – повторил он меха­нически, не слушая меня, потому что занимался подсче­том боеприпасов, которые таяли с каждым днем.

– Почему бы и нет? Быть может, под этими гладкими черепами есть что-нибудь еще, кроме примитивных ин­стинктов. Если это так, – настаивал я, – мы могли бы с ними договориться.

– А мне кажется, что вы не должны давать волю сво­ему воображению, – прервал он меня и зарядил ружье, умышленно громко щелкнув затвором.

Спор не мог привести ни к чему хорошему, и я решил не тратить вечер на дискуссии.


Чудища стали нападать на нас реже. Наша пленница не пела, и это внушало некоторое спокойствие. Но мы не могли поддаваться заблуждениям. Наши чувства обо­стрились, сражения на маяке сделали нас знатоками в области явлений столь же невидимых, сколь ощути­мых. Рябь на море; лиловатый оттенок волн; воздух, на­столько напоенный влагой, что по небу могли плавать киты. У нас не было никакой возможности определить причинно-следственную связь, любая деталь могла быть лишена какого бы то ни было значения, однако без всяких разумных на то причин мы угадывали во всем ука­зания на близость Страшного суда. Мы чувствовали, что под волнами собирались силы и что на этот раз наш истощенный запас боеприпасов их не остановит.

Все предрекало близкую смерть. И, возможно, имен­но поэтому я еще несколько раз овладевал нашей плен­ницей. Ничто уже не имело значения. Не было никакой нужды предпринимать каких-то особых предосторож­ностей, чтобы скрыться от Батиса. Смерть уже пригото­вилась причалить к нашему острову, и это была наша смерть; в подобных обстоятельствах человеку свой­ственно погружаться в свой внутренний мир. Кафф про­водил бесконечные часы в каких-то никчемных заняти­ях, которые, однако, требовали усердия. Он старался отвлечься от реальности, починяя дверь или пересчиты­вая немногочисленные динамитные шашки, оставшие­ся в нашем распоряжении. Батис различал их между со­бой, как крестьянин узнает своих коров, и даже придумывал им имена. Патроны, которые он считал особенно замечательными, – не имею понятия, на каком основании он выделял их среди прочих, – Кафф откла­дывал в сторонку, завернув в шелковый платок. Иногда он развязывал узелок и пересчитывал их, прикрыв глаза и дотрагиваясь до каждого пальцем, словно никак не мог запомнить наверняка точное их число. Батис знал, что его дотошность бесит меня, поэтому ему должно было казаться совершенно естественным, что я уходил с маяка – по крайней мере, так нам удавалось избежать ругани и ссор. Во время этих долгих отлучек я трахался с животиной. Иногда – в домике метеоролога, но чаще всего в лесу, чтобы Батис не мог подкрасться незаметно.

Таким образом, на протяжении этих дней нашего медленного умирания, я редко виделся с Батисом. Хуже того: атмосфера на маяке как-то странно накалилась. И дело было не в том, что мы говорили друг другу, а ско­рее в том, о чем умалчивали. Враг все еще не решался покончить с нами, и мне было необходимо занять чем-нибудь свою голову. Я вспомнил о книге Фрезера.

– Вы не знаете, куда запропастилась книга Фрезера? Я ищу ее уже пару дней и никак не могу найти.

– Книга? Какая книга? Я книг не читаю. Этим занима­ются только монахи.

Я не верил ни единому его слову. Зачем ему была нужна эта ложь? Неужели он испытывал ко мне такую неприязнь, что готов был даже помешать мне читать философскую литературу? Батис, который умел быть по-своему дипломатичным, не поднимаясь со стула, хле­стнул меня неожиданными резкими словами:

– Вам нужны книги? Вы хотите развлечься? Вероятно, нам следовало бы поймать для вас одну живую лягушечку.

И Кафф посмотрел в мою сторону с отвратительной ухмылкой на губах. Подозревал ли он что-нибудь? На­верное, нет. Ему просто хотелось ранить мою чувстви­тельность. А еще таким образом он выдворял меня из своей комнаты, потому что горел желанием трахать свою животину. Мне не хотелось уходить.

– Чего никак нельзя сказать об этом острове, – сказал я, – так это что здесь можно соскучиться. Почему бы вам не попробовать взглянуть на ситуацию по-новому? Воз­можно, спасение от невзгод у нас прямо перед носом.

Он процедил ехидно:

– Неужели? – Батис скрестил руки на груди и занял позу внимательного слушателя. – Тогда поделитесь со мной своим опытом. Ваши усилия уже дают плоды? Ка­ким же еще полезным навыкам вы ее обучаете? Фран­цузской кухне? Китайской каллиграфии? Или все ограничивается жонглированием четырьмя поленьями?

Дело было не в том, чему мы могли обучить ее, а в том, чему могли от нее научиться. Самым отчаянным было то, что в сущности ничего не изменилось. Раньше мы были пейзажистами, которые рисовали бурю, стоя спиной к го­ризонту. Нам просто следовало повернуть голову.

Все глаза смотрят, но немногие из них наблюдают, и ничтожное меньшинство способно видеть. Сейчас я сле­дил за ней, ища человеческие черты, и находил женщину. Детали были незначительными: она улыбается, сознатель­но орудует всегда левой рукой, раздражается, если я хожу за ней по пятам, и садится на корточки, когда писает. Од­ним словом, это настоящая женщина, которая совершенно по-европейски боится показаться окружающим смешной. А я, чудак, до сих пор судил о ее поведении, как ребенок, не имеющий понятия о правилах мира взрослых. Каждый день, проведенный возле нее, каждый час внимательного наблюдения сокращал расстояние между нами с волшеб­ной быстротой. Чем больше я общался с ней, тем больше она вынуждала меня перенести мои переживания в спо­койное русло обыденности. Мои чувства превращались в точные инструменты. И действительно: как только я на­чинал объяснять себе ее поведение каким угодно спосо­бом, избегая видеть в ней лишь животное, картина меня­лась, словно под действием волшебного зелья. Но она принадлежала своему миру. Она была одной из них.

Все глаза смотрят, но немногие из них наблюдают, и ничтожное меньшинство способно видеть. Еще одна ночь на балконе; нас с Батисом скрывает пелена падаю­щего снега. Раньше я не заметил бы даже мраморных глыб, а сейчас различал даже песчинки на горизонте. Однажды во время штурма, когда противник испыты­вал нашу способность защищаться, Батис ранил одного из них, довольно мелкого. Четыре соратника бросились ему на помощь. О Господи, Господи! То, что мы считали жадностью каннибалов, было лишь усилием этих су­ществ унести с поля сражения своих раненых, невзирая на град пуль. Мне был особенно отвратителен этот предполагаемый каннибализм, эта жажда сожрать па­даль даже тогда, когда в теле еще теплилась жизнь. Сколько раз мы стреляли в существ, которые хотели только спасти своих братьев!..

12

Кем она была? Там, на маяке, я тысячу раз задавал себе этот вопрос – когда желание вскипало во мне и сразу после того, как я овладевал ею. До и после каждого штурма; когда вставало солнце, и когда оно са­дилось. Я спрашивал самого себя об этом каждый раз, когда обессилевшая волна выплескивалась на наш берег: я смотрел с балкона на море, огромное пространство, ко­торое мы всегда считали пустым, и в моем мозгу тщетно билась одна и та же мысль: кто ты, зачем ты здесь?

Мне никогда не суждено узнать о ней что-нибудь. Я обречен на это извечное незнание. Между нами рас­крывалась необъятная пропасть. Она была одним из су­ществ, которые обитают в океанских глубинах. Мое во­ображение не могло нарисовать картины ее мира, ее повседневную жизнь и банальные мелочи – те основы, на которых зиждилось ее существование. Как мне было понять, что произошло между ней и ее собратьями? Как представить ее разочарования, ее поражения? Я никогда не смогу узнать, почему она укрылась на маяке. Это бы­ло столь же невозможно, как для нее – понять, какие причины привели на остров дезертира-ирландца. Преж­де чем я оказался на маяке, моя душа прошла по извили­стым и опасным дорогам. И если я исходил из предполо­жения того, что она была подобна мне, то должен был согласиться с мыслью о том, что и она проделала похо­жий путь, но в бесконечно далеком измерении. Я не ведал даже того, существует ли слово «любовь» в их языке и что оно означает.

Теперь я обращался с ней с такой нежностью, кото­рой раньше не было между нами. В первый раз я овла­дел ею в порыве отчаяния, просто потому, что обстоя­тельства привели меня к этому. Прежде чем я впервые дотронулся до нее, ее запах казался мне тошнотворным. Полное отсутствие волос, влажная кожа. Сейчас я не мог поверить, что когда-то испытывал подобное отвраще­ние. Правда, теперь моя нежность возникала сама со­бой. Не буду отрицать, что сначала мое поведение было обдуманным: мне казалось, что, проявляя к ней неж­ность, словно она была действительно женщиной, я вы­зову взаимное притяжение. Я верил, что если она сколь­ко-нибудь чувствительна, то увидит огромную разницу между мной и Батисом Каффом. И тогда самая человеч­ная составляющая ее существа увидит свет, как бабочка, которая выбирается из своего кокона. Но этого не слу­чилось. Независимо от моего желания моя страсть рос­ла и становилась все более искренней, однако она была безразлична. Я замечал, что во мне растет новая любовь, любовь, которую породил маяк. Но по мере того, как я приближался к ней, моя необычная любовь наталкива­лась на все новые препятствия. Прежде чем отдаться мне, она никогда не смотрела мне в глаза. После близос­ти не обращала внимания ни на улыбку, ни на ласки. Моя возлюбленная отмеряла наслаждение с точностью часов, которые указывают нам время. И была столь же холодна, как они.

Если вне маяка она выносила мое присутствие, то вну­три становилась настоящим призраком и избегала меня. Бесполезно было искать знаков ее внимания. Кроме того, там существовало еще одно препятствие: Батис Кафф. В его присутствии она становилась еще менее общитель­ной, если только можно так сказать. Мне хотелось видеть в ней совершенно особое существо, угнетенное страшным тираном. Однако на маяке, среди оружия и рядом со своим господином, она превращалась в прежнее безмоз­глое создание, некую помесь покорного пса и боязливой кошки. И все то, что незадолго до этого я смог, как мне казалось, разглядеть, обращалось в мираж.

Теперь я уже не знал, на чьей стороне была правда. Быть может, я просто хотел придать более достойный вид своему желанию. Вероятно, я хотел видеть в ней су­щество, равное себе, потому что боялся предстать перед лицом смерти человеком, обуреваемым животными инстинктами. С другой стороны, я отрекся от человечест­ва, от всех людей мира. И, хотя это казалось мне самому невероятным, во мне с каждым днем укреплялась мысль о том, что, сама того не ведая, моя возлюбленная стала для меня тем самым убежищем, в поисках которого я покинул Европу. Стоило мне взглянуть на нее, коснуться – и жестокость, царившая на маяке, исчезала. Я понимал, потрясенный, что мне было даже неважно, насколько она человекоподобна, как сильно ее сходство с женщи­ной. Неправду говорят, что Господь в день седьмой от­дыхал. В день седьмой Господь создал ее и сокрыл от нас в морской пучине.

Как бы то ни было, мои действия не имели ничего об­щего с размышлениями. Я предпринимал почти неверо­ятные усилия, чтобы обладать ею вдали от Батиса. Од­нажды я увел ее с собой в лес, и потом мы задремали на нашей постели изо мха. В тот день стали явными все не­ловкости нашей тайной любви. И не только это.

Я – марионетка без нитей, мои силы на исходе, слов­но их не осталось вовсе. Сознание блуждает в каких-то иных мирах, полных тихой грусти. И вдруг, когда мне хочется зевнуть, я чувствую, что она зажимает мне рот своей рукой, похожей на живую присоску, и вынуждает молчать. Я открываю глаза. Что такое?

Слышатся резкие звуки какой-то немецкой песенки. Совсем недалеко от нас кожаные сапоги Батиса топчут траву и мох. Он ищет материал для ремонта маяка. Когда ему попадается подходящее деревце, он безжалостно об­рушивает на него свой топор. Потом ощупывает ствол, проверяя его на прочность, и смеется в одиночку. Я вижу только его ноги за деревьями, совсем недалеко. Он подхо­дит еще ближе, настолько, что щепки дождем падают на наши тела. Моя возлюбленная сохраняет удивительное спокойствие. Она не дышит, не мигает, и ее рука приказывает мне следовать ее примеру. Я повинуюсь. У нее го­раздо больше опыта: сколько раз ей приходилось прежде скрываться от китов– убийц и тысяч других подводных опасностей? Батис прочищает глотку, в этом клекоте слышно удовлетворение. Потом он уходит, напевая.

Через несколько часов, когда Кафф вошел на маяк, он встретил нового человека. Батис сел напротив меня в не­которой рассеянности, и я сначала ничего ему не сказал. Он говорил о том же, о чем всегда: его занимали только боеприпасы и поврежденные двери.

– Батис, – прервал я его. – Это не чудовища.

– Простите, что?

Я выдержал длинную паузу, потом повторил:

– Мы сражаемся не с животными, я в этом абсолютно уверен.

– Камерад! Здесь, на маяке, любой может свихнуться. А вы – особенно. Вы слабый человек, Камерад, очень слабый. Не всякий может вынести жизнь на маяке.

Но я больше не мог следовать за ним. Наши взгляды были подобны двум дорогам, которые идут рядом, но в какой-то точке расходятся в разные стороны. Я ус­тало покачал головой и стал медленно ронять слова. Каждое из них имело свой вес.

– Нет, Батис, нет. Вы ошибаетесь. Мы должны оста­новиться. Нужно послать им знак доброй воли.

– Я не желаю вас слушать.

– Мы должны сделать какой-то жест. Может быть, то­гда они поймут, что эта война нас не интересует. – Мной овладело отчаяние. – Наверняка теперь уже поздно. Но другого выхода у нас нет.

Естественно, я не мог рассказать ему всей правды. Я не мог объяснить, что звери не знают тайных страстей и не скрывают измены. Я не мог сказать, что все его до­воды опровергаются этой рукой, которая заткнула мне рот. Поэтому пришлось говорить менее конкретно, пока Батис не стукнул своей ручищей по столу так, что все стоявшие на нем предметы полетели на пол. Зрачки его глаз сузились до размера булавочной головки и горели черным огнем.

Он не желал меня слушать и встал из-за стола. Я счи­тал бессмысленным продолжать эту бойню. Наши вра­ги не были животными, и простая констатация этого факта не позволяла мне стрелять в них. Зачем им было убивать нас? Почему они готовы отдать свои жизни на этом ничтожном островке в Южной Атлантике? Разум­ного ответа на эти вопросы я не знал, но сделал жест, мо­ля выслушать меня с пониманием.

– Сделайте небольшое усилие, Батис. Они могут предъявить нам множество претензий. Посмотрите на ситуацию с этой точки зрения: мы – захватчики. Это их земля, единственная земля, которая у них есть. А мы за­няли ее, построили свое укрепление и держим вооруженный гарнизон. Не кажется ли это вам достаточным поводом для их нападений? Тут меня против моей во­ли охватило негодование. – Я не могу обвинять их в том, что они сражаются, чтобы освободить свой остров от за­хватчиков! Не могу!

– Где вы были сегодня после обеда?

Неожиданная смена темы разговора вынудила меня сменить мой резкий тон.

– Я спал в лесу. Где мне еще быть?

– Ясно, ясно, – сказал он с отсутствующим взгля­дом. – Тихий час. Сон после обеда всегда бодрит. А сейчас готовьтесь: наступает темнота.

Батис протянул мне мой ремингтон. Я не взял его. Это была лишь поза, результат предшествовавшего спо­ра. Мой отказ возмутил его. Но он не сказал ни слова. Я тоже. Кафф вышел на балкон. Немного спустя я после­довал за ним, но без оружия. Мои руки замерзли, и мне пришлось дышать на них, чтобы согреть. Батис взял горсть снега с перил и кинул в меня.

– Держите! Может быть, вы сумеете отпугнуть их снежками.

– Заткнитесь.

Она пела. Из леса/черного в сумерках, донеслись ме­таллические голоса. Долгий вой, ровный и нежный. Эта нежность вызывала в нас смертельный страх. Батис за­рядил свой ремингтон с таким знакомым звуком: щелк, щелк.

– Не стреляйте! – сказал я.

– Она поет, – возразил он.

– Нет.

По выражению лица Батиса было совершенно ясно, что он окончательно считал меня полоумным. Я про­шептал:

– Это не песня, они разговаривают. Послушайте.

Мы обернулись. Наша заложница сидела на столе. Ее голос перелетал через балкон и уносился вдаль. Мне ка­залось, что я слышал, как голоса из леса отвечали ее пес­не. Прожектор не высвечивал ничего, кроме хлопьев снега, которые, кружась, падали с неба. Я вошел в ком­нату. Но когда до стола оставалась пара шагов, она за­молчала. Лес тоже затих.

Их разговор еще звучал в моем мозгу. Я смог только заметить, что отдельные выражения повторялись чаще, чем остальные звуки. Слова, похожие на что-то вроде «омохитхи». И особенно «Анерис» или нечто подобное. Но любая попытка записать буквами эти звуки была из­начально обречена на провал, ничего, кроме мертвой партитуры, у меня бы не вышло. Мои голосовые связки столь же похожи на их речевой аппарат, как сапожная щетка на скрипку. Несмотря на это, я все же попытался сделать жалкую попытку подражать ей, используя все свое воображение:

– Анерис.

Она взглянула на меня. Этого было достаточно, что­бы я высказал свое предположение.

– Омохитхи, Батис. Так они себя называют, – сказал я, весьма вольно подражая их звукам. – И у нее тоже есть имя: ее зовут Анерис. У них одно имя, а у нее – другое. Вы каждую ночь занимаетесь любовью с женщиной, ко­торую зовут Анерис. – Я понизил голос и заключил: – Ее зовут Анерис. Кстати, очень красивое имя.

Батис видел в них безымянную массу. Мне казалось, что, если я дам им имена, его взгляды непременно изме­нятся. «Омохитхи», «Анерис» – неважно. Слова, которые я пытался воспроизвести, которые я почти что выдумы­вал, были лишь слабым отражением произносимых ими звуков. Но это не имело большого значения; важно бы­ло подобрать для этих существ имя. Несмотря на мои усилия, я добился результата, прямо противоположного ожидаемому. Батис взорвался, подобно бомбе:

– Вы что, хотите говорить на языке лягушанов? Я вас правильно понял? Тогда держите свой словарь! – И он резко кинул мне мой ремингтон, который пролетел рас­стояние, разделявшее нас. – Вы знаете, сколько патро­нов у нас осталось? Вам это известно? Они там, снаружи, а мы здесь, внутри. Выйдите и отдайте им свою винтов­ку! Мне очень хочется увидеть, как вы это сделаете. Да, да, любопытно будет наблюдать, как вы будете вести переговоры с лягушанами!

Я ничего не сказал, а он распалялся все больше, угро­жая мне кулаком:

– Убирайтесь отсюда, Камерад– нытик, черт бы вас по­брал! Идите вниз, на площадку! Спуститесь по лестнице и защищайте дверь! И как вы смели называть меня убийцей? Это по вашей вине гибли люди! Вы – убийца мечта­телей! По вашей милости нас растерзают! Они сожрут наше мясо, обгложут наши косточки, а потом, сытые и довольные, посмеются над вашими идиотскими идея­ми там, в глубинах своего мокрого ада! Вон с моих глаз!

Никогда еще я не видел его таким. Он был разъярен не меньше, чем в дни самых страшных боев; и на какой-то миг мне показалось, что он видел во мне одного из ненавистных ему лягушанов. В течение нескольких секунд я вынес его взгляд, но потом предпочел прервать разго­вор. Я вышел из комнаты.

Меня удивляли не столько доводы Батиса, сколько его непоколебимость. Конечно, нам следовало предпри­нять меры предосторожности. Мы уничтожили сотни их собратьев и не могли рассчитывать на то, что выбро­шенный нами белый флаг немедленно решит все проблемы. Однако Батис пресекал любую попытку обсудить ситуацию. Он не хотел слышать ни одного слова на эту тему.

Остаток ночи прошел спокойно. Через бойницу в двери мне удалось разглядеть несколько фигур, но их было мало, и они избегали луча прожектора. Там, навер­ху, разъяренный Батис посылал им проклятия. Он здо­рово нервничал. Лиловые сигнальные ракеты взлетали вверх без всякой надобности. Зачем ему была нужна вся эта пиротехническая демонстрация?

Постепенно Кафф совершенно замкнулся в себе и из­бегал встреч со мной. Когда вечером мы неминуемо ока­зывались рядом, неся нашу вахту, он говорил не пере­ставая. Это был разговор ни о чем, но он болтал и болтал, не замолкая ни на минуту. Таким образом, заполняя все жизненное пространство своей болтовней, он душил любую попытку завести разговор на един­ственную действительно интересную тему для обсужде­ния. Я старался проявлять максимальную терпимость. Мне хотелось верить, что рано или поздно он сдастся.

Поскольку я совершенно не мог рассчитывать на его помощь, то решил действовать по собственной инициа­тиве. Мне бы хотелось, чтобы Батис участвовал в деле вместе со мной, но привлечь его на свою сторону я ни­как не мог. По иронии судьбы именно Кафф навел меня на эту мысль: во время нашего спора он высказал пред­ложение сдать наше оружие омохитхам. Как раз это я и сделал. Естественно, приняв меры предосторожности. У нас уже давно кончились патроны для старого ружья Батиса, а потому оно нам было совершенно не нужно. Кафф вряд ли бы о нем вспомнил.

Я пошел на тот самый берег, на который высадился когда-то на остров. По моим наблюдениям, омохитхи часто появлялись здесь. Я с силой воткнул приклад ру­жья в песок и выложил вокруг него кольцо крупной гальки, желая таким примитивным способом подчеркнуть свои намерения. Возможно, они поймут этот знак. В любом случае, терять нам было нечего.


Медленно протянулись еще три дня, и ради справед­ливости следует отметить, что Батис не пытался встать между мною и Анерис. Мне кажется, он действовал так намеренно. Кафф всегда избегал решения важных задач. Совершенно естественно, наблюдая за нашими отношениями, он кое о чем догадывался. Но это были очень ту­манные подозрения, гораздо менее четкие, чем можно было ожидать в подобных обстоятельствах.

Люди, чья жизнь проходит на море, обычно грубова­ты и столь же практичны. Из опыта нашего совместно­го проживания, а также из-за того простого обстоятель­ства, что мне довелось прочитать больше книг, чем ему, он решил, что рядом с ним оказался сбившийся с пути библиотекарь. Совершенно очевидно, единственная разница между нами заключалась в том, что в жизни мне встретился такой удивительный человек, как мой наставник. Однако Батис разделял распространенное мнение о том, что книги являются неким противоядием от искушений плоти, а потому был убежден, что наши желания не имеют ничего общего.

Вероятно, более всего его смущал тот факт, что я не оспаривал его прав на обладание Анерис. Если бы мне пришло в голову сделать это, нам бы пришлось начать настоящее пиратское сражение, и вот тогда его натура оказалась бы на привычной для него территории. Но я никогда бы не стал оспаривать у него право на вагину. Я хотел, чтобы он понял нечто большее и гораздо более важное: наши враги не были животными. Человек более сообразительный непременно бы осознал, что эта мысль опасна для его интересов, так как неизбежно сближала меня с Анерис. Но он этого не понимал. При­митивные мозги Батиса Каффа воспринимали очевид­ность происходящего, но вместо просветления это вы­зывало у него полный ступор сознания. Отвергая идею в целом, этот человек был не способен осмыслить ту ее часть, которая непосредственно затрагивала его жизнь. Вместо ответа он поворачивался спиной и делал вид, что проблемы не существует.

Дело было в том, что теперь Кафф находился в двой­ном кольце осады: снаружи маяка и внутри него. И не то чтобы Батис, Батис Кафф, был не способен понять про­исходящее. Просто у него не было ни желания, ни воз­можности взглянуть на нашу жизнь по-иному. Он по-своему приспособился к обитанию на острове. Кафф обладал примитивными моральными устоями и не был убийцей. Или не хотел им быть. На протяжении этих дней Батис чаще обычного повторял свою историю об итальянце, которого сочли содомитом, или наоборот. И это был не простой анекдот, а обрывок прошлого, о котором я ничего не знал, несчастный случай, непредумышленное убийство, его более или менее осознанные действия, которые превратили его в парию общества.

Возможно, именно так, скрываясь от правосудия, он по­пал на остров. Это меня не волновало. В конце концов, решать вопрос о том, был ли Батис хорошим или дур­ным человеком, я не собирался. На маяк попадали лишь те, кому приходилось от чего-нибудь скрываться, – мой собственный опыт подтверждал это. Оказавшись здесь, Кафф был вынужден найти в этом безумии какой-то смысл и предпочел взять за точку отсчета ночи, а не дни. Он представил противника зверем, увидев в нем только чудовище, не смог понять существовавшего конфликта и встал на путь варварства. Парадокс состоял в том, что его точка зрения сохранялась, несмотря на всю ее ущербность. Борьба за жизнь заставляла забыть обо всем. Ужасная опасность вынуждала нас подождать с об­суждением идей, которые казались Каффу абсурдными. Как только железная логика Батиса укрепилась, каждый новый штурм лишь делал ее несокрушимее. Страх, вну­шаемый омохитхами, был его надежным союзником. Чем ближе они подступали к маяку, тем больше возни­кало аргументов в его пользу. Чем яростнее оказывались атаки, тем меньше сил оставалось на рассуждения о про­тивниках.

Однако я не обязан был следовать за ним. В сущнос­ти, это являлось единственным проявлением свободы моей личности, которое было доступно мне там, на мая­ке. И если бы обстоятельства доказали, что наши про­тивники не были простыми хищниками, порядок жизни, установленный Батисом, взорвался бы с силой, значительно большей, чем та, которую скрывают все ар­сеналы Европы. Это стало ясно немного позднее. А в те дни я видел перед собой только Батиса Каффа, который был не в состоянии рассуждать здраво. Ну кому могло прийти в голову отказываться изменить свою точку зре­ния, когда от нашего взгляда на противника зависели наша жизнь и будущее?

13

Это был самый заурядный день, просто еще один день на маяке. Утро наполнило наши сердца пред­чувствиями. Темно– серые пузатые облака ползли по небу. Каждое из них словно не желало дотрагиваться до своих собратьев, и они образовывали на небе странную мозаику – небосклон от этого казался еще необъятнее. За облаками виднелся розоватый тюль рассветного неба, подсвеченный матовым солнцем. Невидимые руки унес­ли двуствольное ружье с пляжа. Я провел большую часть утра в размышлениях о том, что бы это могло означать. Но ни к какому выводу так и не пришел. Что это было: акт доброй воли или выражение враждебных намерений?

Мне показалось, что на протяжении следующих но­чей активность омохитхов снизилась. Мы их не видели, хотя ощущали их присутствие и слышали, как они шеп­тались между собой. Но когда мы зажигали прожекто­ры, они уходили от борьбы. Самым ярким доказательст­вом изменения в их поведении было то, что Батис за это время не выстрелил ни разу.

Существовала ли какая-нибудь связь между спадом их агрессивности и исчезнувшим ружьем? Был ли этот факт реальностью или лишь отражением желания, под­талкиваемого надеждой? Настроение мое упало: прове­ди я в этих размышлениях хоть тысячу лет, мне никогда не удастся прийти к окончательному выводу. У меня не было уверенности ни в чем.

Погруженный в свои мысли, я пошел прогуляться к источнику, покуривая сигарету. Там я встретил Батиса, который был занят своими бесполезными и смехотвор­ными делами. Он работал, чтобы не думать, как обычно, и это мешало ему понять, что подобные жалкие действия были нелепы. Выглядел Кафф ужасно. Казалось, он провел ночь, не раздеваясь. Я угостил его сигаретой, чтобы установить некое подобие нормальных человече­ских отношений. Однако настроение у меня было пар­шивое. Батис открыл рот, и мне захотелось заорать на него, обвиняя в полной абсурдности действий.

– Мне пришла в голову неплохая мысль, – сказал он тихо, осознавая, что его предложение невыполни­мо. – На корабле осталось еще много динамита. Если мы убьем еще тысячу чудовищ, с проблемой будет покон­чено.

Кафф занимал оборонительную позицию; по-своему, он шел мне на уступки. Но мне было не до вежливости. Я всегда проявлял по отношению к нему терпение, при­спосабливаясь к его ограниченности, и с пониманием относился к недостаткам; несмотря на отдельные выпады с моей стороны, я всегда пытался прийти к догово­ренности, которая бы устраивала обоих. Предложение Батиса было абсолютно прозрачно и столь же сме­хотворно. Какое идиотское упрямство! Мы были двумя утопающими, а он в качестве решения проблемы пред­лагал выпить всю воду из моря. Это бесило меня как ни­когда; он принадлежал к тем людям, которые способны улучшить добрые начинания, но ухудшают дурные. Продолжая, убивать омохитхов, он уничтожил бы по­следнюю надежду на диалог, если таковая еще сущест­вовала, и увековечил бы насилие. Несмотря на мизер­ные шансы найти общий язык с противником, она казалась куда более привлекательной, чем преступная и бесполезная борьба. Почему я должен был участвовать в войне, которую изобрел для себя Кафф? Я не собирался больше убивать омохитхов и поступал так ис­ключительно в порядке законной самозащиты.

– Откуда в вас столько ослиного упрямства? Раскрой­те глаза, Кафф! Мы воображали, что это осажденные Сиракузы, а себя, с нашими винтовками и динамитом, считали Архимедами двадцатого века. Но все указывает на то, что они сражаются за свою землю и другой у них

нет. Кто может осудить их за это?

– Вы что, белены объелись? – ответил он мне, сжимая кулаки. – Вы еще не поняли, что это Богом забытое мес­то? Вам хочется видеть огни соборов там, где земля по­крыта пеплом. Это самообман, Камерад! Вы еще живы только благодаря тому, что я открыл вам двери маяка!

Если мы их не уничтожим, они уничтожат нас. Это так. Нам нужно спуститься на затонувший корабль! Я помог вам тогда. А вы теперь отказываете мне в помощи?

Наш разговор превратился в спор фанатичных визан­тийцев. В нем отражались мое отчаяние, его упрямство и страшное одиночество, в котором мы жили на маяке. Нас может спасти только разум, считал я; на пути насилия мы уже зашли в тупик. Вместе мы сильны, не стоит разде­ляться – к этому сводились его аргументы. Однако на этот раз мне не хотелось идти у него на поводу, я просто не мог сдаться. Батис надеялся на свою силу аргонавта, я же противопоставлял ему ловкость фехтовальщика. Когда он в очередной раз повторил свои доводы, я закричал:

– Это я пытаюсь вам помочь! И смогу это сделать, ес­ли только вы перестанете упираться, как осел!

Тут Кафф начал хохотать, как сумасшедший. Он за­был о ведрах, которые пришел наполнить, посмотрел мне в глаза и засмеялся еще громче.

– Я осел, конечно, осел, – говорил он кому-то невиди­мому. Батис хохотал и повторял: Лягушаны – почтен­ные господа, а я осел!

Кафф смеялся, глядя в небо, и при этом ходил по кру­гу, как игрушечный паровозик. Он был возмущен до крайности или совсем рехнулся; а может быть, и то и другое вместе. Я услышал, что он бормочет себе под нос историю об итальянце, которого ошибочно сочли содомитом, и зажал уши обеими руками:

– Замолчите же вы наконец, Кафф! Заткнитесь! За­будьте о своих итальянцах и содомитах! Кого волнуют ваши занудные истории? Рано или поздно нам придется понять, что единственный разумный шаг – договорить­ся с ними, заключить мир, черт возьми!

Неожиданно Батис притворился, что не слышит ме­ня, как будто я исчез, а он остался у источника один. Это ребяческое поведение возмутило меня.

– Очень возможно, что в их головах мозгов поболь­ше, чем в вашей! – сказал я, тыча пальцем себе в лоб. – И, вероятно, единственные звери на этом острове – это мы с вами! Мы, с нашими ружьями и винтовками, пат­ронами и взрывчаткой! Убивать куда проще, чем договориться с противником!

– Я не убийца! – прервал он меня. – Я не убийца.

И, каким бы противоречивым это ни показалось, бросил на меня такой уничтожающий взгляд, какого я еще не разу не видел.

Потом взял в каждую руку по ведру и ушел. В эту ми­нуту я понял, что Батис когда-то убил человека и терзал­ся из-за этого. Я предполагаю, что не выслушать его признания было огромной ошибкой. Правда, он прятал свою душу под такой слоновой кожей, что понять его было нелегко.

Я продолжил свою прогулку. Пошел дождь. Его кап­ли пачкали белизну снега и растапливали ледяную кор­ку на стволах деревьев. Сосульки, свисавшие с веток, надламывались с сухим щелчком и падали на землю. На дорожке появились лужи, и мне приходилось через них перепрыгивать. Сначала дождь мне не мешал. Кап­ли просачивались через шерстяной капюшон, и я его снял. Но вскоре дождь усилился настолько, что потушил огонек моей сигареты. В этот момент я был гораздо ближе к дому метеоролога, чем к маяку, и решил укрыться там. Жалкая лачуга показалась мне дворцом для нищих. Тучи застилали все небо. Я нашел огарок свечи и зажег его. Пламя дрожало, заставляя тени пля­сать на потолке.

Я курил, ни о чем не думая, когда появилась Анерис. По всему было видно, что Батис избил ее. Я усадил ее на кровать рядом с собой и спросил, не рассчитывая на ответ:

– За что он тебя так?

В эту минуту я готов был убить его. Мне начинала от­крываться одна истина: величие любви, которую мы чувствуем к одному существу, может явиться нам через величие ненависти, которую мы испытываем к другому. Анерис промокла до нитки, но это лишь подчеркивало ее красоту, несмотря на следы побоев. Она сняла с себя одежду.

Грань между животной и человеческой сутью никак не влияла на то наслаждение, которое она мне доставля­ла. Мы так долго и страстно отдавались друг другу, что в глазах у меня поплыли желтые круги. Наступил мо­мент, когда я перестал ощущать, где заканчивается мое тело и начинается ее; где граница дома или всего остро­ва. Потом я лежал, вытянувшись на кровати, и чувство­вал ее холодное дыхание на своей шее. Я выплюнул си­гарету, так что она отлетела далеко в сторону, и стал одеваться, думая о самых обыденных вещах. Застегнув пряжку на ремне, я вышел из дома и вздрогнул от холод­ного воздуха.

Драма разыгралась, когда мне оставалось каких-нибудь сто метров до маяка. Чтобы хоть как-то разнообра­зить свои действия, я решил пройти северным берегом, вместо того чтобы двигаться по дорожке в лесу. Путь по берегу был нелегким. Справа от меня простирался океан, слева стеной стоял лес. Корни деревьев выглядывали из-под земли, кое-где скрываясь среди мусора, выброшенного на берег волнами. Иногда мне приходилось прыгать с камня на камень, чтобы не упасть в море. Я распевал студенческий гимн и, когда дошел до третье­го куплета, вдруг увидел дым на горизонте. Тонкая чер­ная нить пригибалась под напором ветра совсем низко над морем. Корабль! Наверное, по какой-то причине он отклонился от своего маршрута и сейчас оказался сов­сем близко от острова. Да, да, это был корабль! Споты­каясь и падая, я добежал до маяка.

– Батис! Корабль! – и, не переводя дыхания: – Помо­гите мне включить прожектор!

Кафф рубил дрова. Он равнодушно взглянул в сторо­ну моря.

– Они нас не увидят, – таково было его заключение, – слишком далеко.

– Помогите мне передать SOS!

Я взбежал наверх по внутренней лестнице. Кафф не спеша последовал за мной. «Слишком далеко, слишком далеко, они вас не увидят». Батис был прав. Прожектор маяка был подобен огоньку светлячка, который вообра­зил, что может переговариваться с Луной. Но мое страстное желание вызвало у меня оптические галлюцина­ции, и на протяжении нескольких минут мне казалось, что корабль стал двигаться в направлении острова и что крошечная металлическая точка становилась виднее с каждым мигом. Естественно, я ошибался. Корпус суд­на провалился за горизонт. Еще некоторое время можно было различить дым из трубы, ниточка которого становилась все тоньше и тоньше. Потом и он исчез. Не оста­лось ничего.

До последней минуты я лихорадочно передавал мор­зянкой SOS, Save Our Souls, SOS, Спасите Наши Души. Ни­когда еще молитвы и просьбы о помощи не сливались вме­сте с такой силой. И никогда не был явлен столь очевидный довод для атеизма. Они не приедут. На этом корабле были люди, множество людей. Их где-то ждали семьи, друзья, возлюбленные, судьбы, которые сейчас, имен­но сейчас, должно быть, казались им бесконечно далеки­ми. Но что они могли знать о расстояниях? Обо мне, о ма­яке? О Батисе Каффе и об Анерис? Для них мир, зажавший меня своими щупальцами, был не чем иным, как силуэтом вдали, ничего не значившим и бесплодным пятном Земли.

– Они вас не видят, – сказал Батис совершенно безраз­личным тоном, в котором не было на сожаления, ни зло­радства. Он до сих пор держал в руках топор и провожал корабль бесстрастным завороженным взглядом, мигая изредка, как большая сова.

Я поступил несправедливо по отношению к нему. Но поскольку никого другого поблизости не было, я со­рвал на нем свое раздражение:

– Посмотрите на себя! У вас ни один мускул на лице не дрогнул! Во что вы превратились здесь, Кафф? Не желае­те помочь мне ни с омохитхами, ни с людьми. Своими действиями или бездействием вы саботируете любую мою попытку поступать разумно или попытаться позвать на помощь. Если бы у потерпевших кораблекрушение бы­ли профсоюзы, вы бы стали отличным штрейкбрехером!

Батис направился вниз по лестнице, избегая стычки со мной. Но я побежал за ним по ступенькам, осыпая уп­реками его спину. Он делал вид, что не слышит меня, и только бормотал проклятия на каком-то немецком ди­алекте. Я потянул его за рукав. Он поднял руки вверх, жестикулируя так, словно я был ненавистной ему тещей. Иногда ему удавалось отойти от меня, но я снова хватал его за локоть или за приклад винтовки, которая висела у него за плечами. Он остановился лишь на площадке перед маяком. Мы осыпали друг друга взаимными обвинениями. Силуэт корабля сломал тонкие шлюзы, кото­рые до сих пор удерживали нас на грани, за которой на­чинается открытая враждебность. Мне понадобилось довольно много времени, чтобы понять, что Батис уже давно молчит.

Он стоял с раскрытым ртом и не произносил ни еди­ного слова, лишь поворачивал голову то направо, то на­лево. Оба берега, южный и северный, кишели крошеч­ными омохитхами. Они стояли до пояса в воде или прятались между скал у моря, как крабы. Перепонки на их руках и ногах были почти прозрачными. Батис раз­дул ноздри и выпустил из них пар, как жеребец. Он по­смотрел на небо, на яркие лучи солнца, а потом на ма­ленькие фигурки, которые прятались на границе моря и суши. Он казался человеком, заблудившимся в пусты­не, который пытается понять, что перед ним, мираж или реальность. Он сделал шаг в северном направлении. Детеныши скрылись за камнями. Рост большинства из них не превышал и метра. Вид этих существ вызывал чув­ство нежности. Даже волны, казалось, старались выка­тываться на берег с большей осторожностью, словно умеряя свою силу, чтобы случайно не поранить их. Ма­лышня раскачивалась на них, словно на надувном мат­расе, и с интересом наблюдала за нами.

Неожиданно Кафф снял с плеча винтовку и резким движением взвел курок.

– Вы не сделаете этого, правда? – сказал я.

Он сглотнул слюну. Его взгляд не мог констатировать никакой опасности. Перед нами были дети, всего лишь дети, которые не ждали наступления темноты, чтобы убить нас. Они появились именно сейчас, когда дни ста­ли длиннее. В конце-концов Батис развернулся и потрусил к маяку, исполненный недоверия ко всему и совер­шенно забыв обо мне.

Кафф мог спугнуть их одним выстрелом в воз­дух, но стрелять не стал. Почему он этого не сделал? Ес­ли перед нами были безмозглые твари, которые явля­лись источником наших бед и страданий, почему он их не убил? Мне кажется, что он сам не понял всей значи­мости своего отказа от насилия. А может быть, как раз понял.


С робостью воробышков и осторожностью мышат маленькие омохитхи приближались к сердцу острова, а значит, к маяку. В первые дни они не отваживались да­же отойти от берега. Их присутствие заставляло нас чув­ствовать себя животными, выставленными напоказ в зоопарке. Сотни глаз цвета зеленого яблока следили за нами часами, не пропуская ни одного, даже самого не­значительного нашего движения. Мы не знали точно, как нам следовало себя вести. Особенно трудно прихо­дилось Каффу. Теперь, когда противник был таким безобидным, он не знал, какую позицию ему следует за­нять. Его недоумение в точности отражало обуревавшие его противоречия. Угрызения совести заставляли его не давать воли упрямству.

Он превратился в какого-то человекоподобного паука и покидал маяк только рано утром. Через пару часов по­являлись первые ребятишки, всегда исполненные любо­пытства. Кафф делал вид, что не замечает их, и почти сразу прятался в своей комнате. Иногда он уводил с со­бой Анерис и привязывал ее за щиколотку к ножке кро­вати. Однако порой действовал так, словно она была пу­стым местом. Его поведение становилось еще более непредсказуемым.

Кафф был из тех людей, которые распространяют во­круг себя крепкий запах своего тела, – я отнюдь не хочу сказать, что от него воняло, просто это являлось его осо­бенностью, – и сейчас вся комната пропиталась харак­терным для него духом. Ни одному европейскому носу не дано было установить происхождение сего аромата. Чтобы избежать воображаемой опасности, он закрывал бронированные ставни на балконе, и его комната погру­жалась в темноту. Однажды я решил зайти туда и обна­ружил его скорее благодаря обонянию, чем зрению. Тень возникла около одной из бойниц: он наблюдал за плавучим детским садом, в который превратился наш остров. Солнечный свет проникал через узкую горизон­тальную щель, рисуя на его лице, на уровне глаз, подо­бие карнавальной маски. Комната из спальни преврати­лась в логово зверя.

– Это дети, Кафф, только дети. Дети не убивают, они просто играют, – начал я разговор, протискиваясь через люк. Но он даже не взглянул на меня. Вместо ответа при­ложил палец к губам, предлагая мне замолчать.

Я тоже постоянно был начеку. Но моя тревога была скорее благотворной. Наши противники были выходца­ми из другого мира, я их не понимал. Они вели с нами войну, а потом вдруг посылали своих детей на поле сра­жения. Возможно, они считали нас чем-то вроде сифилиса, который поражает только взрослые особи. Как бы то ни было, не надо иметь большого ума, чтобы обнару­жить некую связь между воткнутым в песок ружьем и появлением их детенышей. Что скрывалось за этим: решение гениальных стратегов или полная безответственность? С другой стороны, если они хотели сооб­щить нам о своем решении, какими способами они рас­полагали? Пока мы использовали огнестрельное оружие, они всегда противопоставляли ему свои силь­ные обнаженные тела. Я попросил их о перемирии, оставив на пляже разряженное ружье, и они ответили, по­слав к нам безобидные создания. Было ли это выражением извращенной логики или, напротив, гени­альной мыслью?

Детеныши очень быстро поняли, что я не причиню им никакого вреда. В последующие дни они смело выби­рались на сушу, но до поры до времени держались на почтительном расстоянии. Несмотря на то что я старал­ся казаться серьезным, мне иногда не удавалось удержаться от улыбки: они разглядывали меня очень при­стально, все смотрели и смотрели. Глаза их были невероятно широко открыты, рты разинуты, словно их заворожил фокусник на ярмарке.

Однажды утром я углубился в лес, чтобы отдохнуть. Меховая шуба служила мне матрасом, толстые штаны не пропускали холода, руки я скрестил на груди, чтобы не замерзнуть. Но спокойно отдохнуть мне не удалось. Хор голосов где-то поблизости заставил меня открыть глаза.

Их было пятнадцать, а может быть, двадцать. Они висели на ветках на разной высоте от земли, разгляды­вая меня своими совиными глазами. Я пребывал в том состоянии полусна, который только усиливал ощуще­ние нереальности происходящего. Деревья не были для них привычной средой, поэтому они карабкались по веткам крайне неловко. От этого их крошечные тела ка­зались необыкновенно хрупкими. Стоит мне резко под­няться, как они, испугавшись, бросятся врассыпную и могут ушибиться. Я протер глаза.

– Ну-ка, давайте отсюда, – сказал я, стараясь не повы­шать голоса. – Идите обратно в воду.

Они не двинулись с места. Я поднялся в полный рост в окружении толпы маленьких соглядатаев. Большин­ство из них не говорили ни слова и не шевелились. Не­которые тихонько что-то бормотали или хватали стояв­шего рядом товарища за плечи, то ли начиная шуточную борьбу, то ли выражая братские чувства; но и эти ни на минуту не сводили с меня глаз. Я не смог удержаться от искушения и потрогал ступни малыша, который был ближе всех ко мне. Он сидел на толстой го­ризонтальной ветке и болтал ногами. Стоило мне дотронуться до маленькой пятки, как дружный смех разнесся по лесу.

Очень скоро они совсем перестали меня бояться. На­столько, что даже стали надоедливыми. Куда бы я ни шел, эти маленькие лысоголовые существа следовали за мной. Они напоминали стаи голубей, обитающих на площадях больших городов. Оборачиваясь, я видел пря­мо за собой, на уровне пупка, целый ковер круглых голов. Иногда какое-нибудь резкое движение пугало их, но малыши отступали лишь на несколько метров. Им страшно нравилось трогать меня. Самые дерзкие про­казники щипали меня за локти и за колени, потом отбе­гали и снова нападали, смеясь своим резким, похожим на утиное кряканье, смехом. Стоило мне где-нибудь присесть, и сотни крошечных пальчиков принимались перебирать мои волосы на затылке. Пару раз я даже дал оплеуху какому-то озорнику. Однако потом мне самому становилось стыдно.

По правде говоря, я очень быстро к ним привык. Ма­лышня играла вокруг маяка с раннего утра и до вечера. Единственная предосторожность, которую следовало неуклонно соблюдать, состояла в том, чтобы плотно за­крывать входную дверь, иначе они таскали все, что по­пало. Проказники заходили внутрь и уносили со склада самые разнообразные предметы: свечи, стаканы, бума­гу, трубки, расчески, топоры и бутылки. Однажды во­ришка ухитрился даже утащить аккордеон, который был гораздо больше его самого; мне удалось перехва­тить его, когда он убегал со своим грузом, как муравьишка с огромным зерном. В другой раз в их руках оказа­лась динамитная шашка. Кто знает, откуда они ее только взяли. К моему ужасу, я застал их за игрой, кото­рая напоминала регби: только вместо мяча у них была взрывчатка. Однако не имело смысла обвинять их в во­ровстве, потому что они даже не подозревали о значе­нии слова «кража». Если какой-нибудь предмет попадал­ся им на глаза, это было достаточным поводом для того, чтобы его себе присвоить. Когда я громко их ругал, они даже не реагировали, словно говорили: эти вещи здесь, значит, мы можем их просто взять, они же ничьи. Лю­бые попытки воспитать их, используя притворные угро­зы или ласки, ни к чему не приводили. И если дверь на склад еще можно было закрыть, то наши наружные обо­ронные сооружения спасти не представлялось возможным. Стекляшки, обкатанные волнами, которые мы с Батисом воткнули в щели, привлекали их своим жел­тым, красноватым или зеленым блеском. Малыши их отколупывали, чтобы сделать себе ожерелья. В один зло­счастный день они обнаружили, что веревки и жестянки возле стен представляют собой великолепную игрушку. Озорники таскали их за собой, бегая толпой взад и впе­ред: всем известно, что дети подвержены стадному чув­ству даже больше взрослых. Я тратил половину дня на ремонт наших укреплений. Если мне удавалось застать их за какими-нибудь проказами, то я ревел, как страш­ный дракон из своей пещеры, но они уже убедились в моей безобидности и в качестве ответа только тянули сами себя за уши двумя пальчиками. Вероятно, у омохитхов этот жест означал то же самое, что у нас показы­вать нос.

Я начал воспринимать малышей, как некий барометр насилия. Пока они здесь, считал я, омохитхи не нападут на нас. Мне было страшно не столько за себя, сколько за эту ребятню. Я не мог себе представить реакцию Каффа, если какие-нибудь проказники попробовали бы открыть люк, ведущий на его этаж. Самым большим озор­ником был очень некрасивый заморыш, туловище кото­рого напоминало треугольник. Именно треугольник, потому что у него были очень широкие плечи и удиви­тельно узкие бедра, гораздо менее развитые, чем у его собратьев, словно природа еще не решила, каким полом наделить это существо. Его некрасивость подчеркива­лась еще и тем, что он постоянно кривлялся; его рожица летучей мыши ни на минуту не приобретала спокойно­го выражения. Другие малыши никогда не приближа­лись ко мне поодиночке, они предпочитали выступать сообща. Этот же часто шел один прямо передо мной. Малыш чеканил шаг, высоко поднимая локти и колени с высокомерием молодого офицера. Я не обращал на не­го внимания. Задетый моим пренебрежительным отношением, он устраивался прямо возле моего уха и начи­нал произносить длинные речи. В таких случаях я брал его за плечи и разворачивал на сто восемьдесят граду­сов. Он удалялся, откуда пришел, двигаясь, словно за­водная игрушка. Но однажды он переборщил.

Как-то вечером я сидел на скале, пытаясь зашить сви­тер, на котором и так не было живого места. Малышня уже отправилась в свой подводный мир. Остался только Треугольник. Каждое утро он появлялся первым, а каж­дый вечер уходил самым последним. Малыш стал тере­бить мое ухо. Я и так был не весьма искусным портным, а тут еще его пальчики раздражали меня. Неожиданно я почувствовал, что он прижался ко мне всем телом. Его руки обвили мою грудь, а ноги обхватили бедра. Более того: он принялся сосать мочку моего уха. И, конечно, сразу получил затрещину.

Господи, как же он плакал! Треугольник бегал с вопля­ми, страшно подвывая. Я было засмеялся, но тут же в этом раскаялся. Нетрудно было догадаться, что он отли­чался от своих сверстников. Продолжая плакать, Тре­угольник побежал к северному берегу, но прямо у линии волн замер, словно решив, что здесь не найдет себе уте­шения. Не теряя ни минуты и не прекращая рыдать, он направился к южному берегу, но на этот раз даже не опу­стился на песок. Плач перемешался с безутешными сто­нами, и малыш начал кружиться на одном месте, как юла.

Иногда сочувствие открывается нам, как вид цвету­щей долины за последним холмом. Я спросил себя, на­сколько этот подводный мир отличался от нашего: вне всякого сомнения, там были отцы и матери, а поведение Треугольника доказывало, что были и сироты. Я не мог больше выдерживать рыданий Треугольника и взвалил его себе на спину, как мешок с мукой. Я отнес его на ска­лу и устроился шить снова. Он опять припал ко мне всем телом, принялся сосать мочку моего уха и так и за­снул. Я пытался оставаться равнодушным.

14

Я понимал, что эти спокойные дни были лишь хруп­ким перемирием, что каждый час без воя и выстре­лов являлся бесценной отсрочкой. Я изо всех сил гнал от себя мысли о том, что произойдет дальше, рано или поздно, каким бы ни было это будущее. Человечес­кая слабость в том и состоит, что мы создаем себе надеж­ду, провозглашаем ее раз, и другой, и третий – до беско­нечности, и само это настойчивое повторение приводит к стиранию границ между желаемым и действительным. С каждым днем появлялись новые приметы ухода антарктической зимы, которая уступала место бурной весне. Солнце улыбалось нам с каждым разом все дольше; каж­дый день отвоевывал у тьмы драгоценные минуты. Снег теперь шел не так часто, редкие снежинки становились все мельче и прозрачней. Иногда нельзя было понять, то ли шел снег, то ли дождь. Туман нас уже не обволакивал, как раньше. Облака поднялись выше над горизонтом.

Я отказался от ночных дежурств на балконе с Батисом. В этом теперь не было нужды. Но мне представля­лось, что время нам подарено не зря: присутствие малы­шей не только означало перемирие, но и давало обеим воюющим сторонам возможность передышки. Я сказал ему:

– Они не нападут на нас, Кафф. Эти детеныши – наш щит: пока они здесь, нас никто не тронет. Ни днем, ни ночью. Отдыхайте.

Батис пересчитывал пули.

– Если однажды утром малыши не вернутся на ост­ров, вот тогда нам надо будет волноваться. В тот день, вероятно, что-нибудь произойдет, но я не знаю, что именно.

Кафф развязывал шелковый платок, считал пули и снова завязывал узелок. Он обращался со мной так, словно я никогда и не жил на его маяке.

Кроме того, присутствие Треугольника осложняло ситуацию. С того самого дня, когда я разрешил ему при­близиться ко мне, он не отходил от меня ни на минуту. По ночам даже спал рядом со мной, ничего не ведая о наших заботах и тревогах. Этот малыш был настоящим клубком нервов, он возился под одеялами, как ог­ромная мышь. Бедняга долго не мог успокоиться, а по­том принимался сосать мое ухо и засыпал, прижавшись ко мне и свернувшись клубочком: его нос издавал звуки, подобные шуму в засорившихся водосточных трубах. Но я благословлял его. Когда взрослые сталкиваются с ребяческим эгоизмом, их боли и невзгоды отступают: наверное, не выдерживая сравнения. Я: Чем кончится эта война миров? Он: Какая тут теплая постель!

Однажды утром мы собрались на скале перед маяком: Анерис, Треугольник и я. Мы играли в снежки и хохота­ли до упаду. Кафф возник неожиданно, он напомнил мне мокрую ворону. Его длинное черное пальто, волосы и борода, тоже черные, резко выделялись на белом сне­гу. Он нес винтовку, гарпун и поленья, прижимая их к себе двумя руками. Его поклажа была невероятно тя­желой. Думаю, что не со зла, а просто по привычке он положил конец нашей игре. С неожиданной яростью он погрозил палкой Треугольнику, который убежал испу­ганный, и увел с собой на маяк Анерис.

Батис, видимо, усматривал опасность нашего заня­тия, с первого взгляда такого безобидного. Мы просто резвились, это была игра. А в игре, даже самой наивной, проявляется общность интересов и равноправие; исче­зают границы, иерархии и биографии. Игра – это пространство для всех и каждого. И этот простой мир дру­желюбия не мог прийтись по душе Батису Каффу.

Прежде чем он исчез за дверью, я кинул в него сне­жок и попал прямо в затылок.

– Эй, Кафф, улыбнитесь хоть чуть-чуть, – сказал я. – Может быть, нам даже удастся выйти живыми из этой переделки.

Он бросил на меня взгляд, каким последователи основ­ной линии партии награждают ревизионистов. Кидать в него второй снежок было бы по-настоящему опасно.


За время пребывания на острове мое восприятие ми­ра изменилось, хотя я сам не отдавал себе в этом отчета. С наступлением каждого нового дня солнечные лучи проводили границу между подводным и надводным ми­рами, и непримиримая их вражда прекращалась. Однако иногда именно в эти последние минуты ночи чудовища преподносили нам сюрпризы. Природа нашего острова была относительно безжизненной: ни птиц, ни насеко­мых. Все звуки, не связанные с нашей с Батисом деятель­ностью, доходили до нас с небесного свода или из мор­ских глубин. Мы с Каффом ненавидели тихие дни. Когда на море был штиль, а ветер затихал, наши нервы испытывали дополнительное напряжение. В любом шорохе нам слышался противник, а потому при малейшем подо­зрении начинали стрелять из ракетниц. Однако теперь я видел мир по-иному. Мне стоило некоторых усилий вос­становить опыт моей прошлой жизни, когда тишина не заключала в себе угрозы. Рассвет вставал над островом. Малыши всплывали на поверхность и начинали играть в окрестностях маяка. Батис удалялся в свое убежище, как слон, который спасается от назойливых москитов. Таким образом он поворачивался спиной к реальности.

Треугольник завоевал для себя царские привилегии и целый день висел у меня на шее или сидел на закорках. Это было необъяснимо: на протяжении месяцев мы сво­им огнем заставляли сотни омохитхов держаться на по­чтительном расстоянии от маяка, а сейчас я не находил в себе сил отпугнуть существо, которое едва доходило мне до пояса.

Он был озорным и не умел беречь свои силы. Целый день он носился впереди стаек маленьких омохитхов взад и вперед по острову. Когда его товарищи уходили домой, он валился с ног от усталости и тут же засыпал где придется, не обращая внимания на неудобства. Ближе к ночи я находил его под каким-нибудь деревом или в выемке гранита и переносил в свою постель. Там я на­крывал его одеялом, хотя и сам не понимал, какой был в этом смысл: мне казалось, что омохитхи безразличны к жаре и к холоду. Но мне все равно хотелось укутать его.

Закат принадлежал мне одному. Я привык отдыхать на берегу, на который ступил когда-то впервые на ост­ров. Бухта была небольшая, и волны подкатывались к берегу усмиренными. Передо мной открывалась сцена Антарктиды, и я смотрел на нее из центральной ложи. Граница вечных льдов проходила в сотне миль к югу, но скованный льдами континент представлял собой та­кую величественную панораму, что я мог наслаждаться ею отсюда. Когда последний луч солнца умирал, на небе начинался волшебный фейерверк. Вспышки желтого ог­ня и золотые весенние всполохи расцветали на небосво­де. Оранжевые и лиловые лучи боролись в вышине, словно воздушные драконы, извиваясь и заключая друг друга в объятия. Когда вспыхивали последние огни, я за­ставлял работать свое воображение. Мне хотелось пред­ставить себе, что омохитхи шепчут мне, сливая свои го­лоса с шорохом откатывавшихся от берега волн: нет, мы вас не убьем сегодня, не убьем. Потом я возвращался на маяк и проводил там ночь.

Снег таял, а мои отношения с Батисом становились все холоднее. К этому времени, как это не покажется странным, единственным элементом, укреплявшим на­шу связь, была погода. Пока омохитхи сжимали вокруг нас свое кольцо, нам не приходило в голову задуматься о других опасностях: так человек, которому угрожает штык, не успевает обеспокоиться по поводу возможного приступа аппендицита. Однако теперь, когда омохитхи удалились со сцены и на нас накатила бурная антаркти­ческая весна, вечные грозы и бури не оставляли нам ни минуты покоя. Гром гремел так, словно тысячи орудий осыпали нас снарядами. Стены дрожали, через бойницы вспыхивал ярчайший свет. Молнии заполняли гори­зонт, точно корни гигантских растений. Господи, какие молнии! Хотя мы и не признавались в этом друг другу, но умирали со страха. Анерис ничуть не боялась. Воз­можно, она просто не представляла себе реальной опас­ности нашего положения. Ей было невдомек, что строи­тели маяка не позаботились о том, чтобы установить на нем громоотвод. Мы об этом знали. В любую минуту мы могли быть испепелены, как муравьи под лупой злого мальчишки. Итак, пока Анерис завороженно смотрела на молнии, мы с Батисом пригибали головы и молились как могли, подобно доисторическим людям, которые были беззащитны перед лицом стихий.

Однако наше единение ограничивалось лишь теми минутами, когда мы ощущали страх и тревогу. Когда же Батис уводил Анерис в свою комнату, мне приходилось заглушать свои чувства. Иногда я не мог уснуть всю ночь. Под сводами маяка раздавался голос Каффа, который мучил свою пленницу. Я его откровенно ненавидел и делал над собой героические усилия, чтобы не под­даться желанию подняться по лестнице и увести Анерис с его грязного ложа. В те дни мне было гораздо проще разрядить свою винтовку в Батиса, чем в омохитхов. Он не знал о том, что самым мощным зарядом взрывчатки, которую он поднял с португальского корабля, был я сам. Теперь каждую ночь фитиль моей динамитной шашки воспламенялся, и сколько раз мне удастся задуть его до взрыва, неизвестно никому. Моя страсть к ней станови­лась все больше, вырастая за пределы острова, на кото­ром возникла.

Иные мелодии прекрасны тем, что не позволяют нам думать. Анерис, вне всякого сомнения, была воплоще­нием одной из таких мелодий. Я мог лишь спрашивать себя о том, была ли у меня возможность противостоять этому соблазну. Теперь становилось понятно, почему Кафф так старался прикрыть ее первой попавшейся тряпкой: даже у самого непорочного инока голова бы пошла кругом, стоило бы ему только на нее взглянуть. Свитер, который она носила, казался мне оскорбитель­нее, чем раньше. Когда-то белый, он стал теперь желто­вато– серым; волокна шерсти на рукавах и внизу висели бахромой, повсюду виднелись дыры. Иногда, когда Батис не мог нас видеть, я освобождал ее от этого балахо­на. Нагота являлась для нее естественным состоянием, и она нисколько ее не стыдилась: смысл слова «стыд» был ей непонятен. Разглядывая Анерис с тысяч углов зрения, я никогда не переставал ею восхищаться. Когда она, нагая, шла по лесу. Когда садилась на гранитную скалу, скрестив ноги. Когда поднималась по лестнице маяка. Когда загорала на балконе в лучах нашего груст­ного солнца, неподвижная, как ящерка: лицо запрокину­то, подбородок поднят к небу, глаза закрыты. Как толь­ко представлялась такая возможность, я занимался с ней любовью.

Поскольку Батис добровольно превратился в узника маяка, вооруженного винтовками, а омохитхи не появля­лись, улучить момент нам было нетрудно. Правда, Кафф тиранил свою заложницу сильнее обычного, но делал это совершенно непоследовательно: он то удерживал ее около себя, то, наоборот, прогонял прочь. Ночью она страдала, а днем томилась без дела. Я не раз замечал это, когда мне приходилось подниматься на верхний этаж, чтобы прихватить что-нибудь съедобное. Пока Батис нес караул на балконе, Анерис наводила порядок в комнате. У нее были весьма своеобразные представления о том, как должны располагаться предметы. Полки казались ей местами ненадежными, и она ими пренебрегала. Ей нра­вилось расставлять вещи на полу плотными рядами и за­креплять каждую сверху камешком.

Когда я освобождал ее, мы прятались где-нибудь в ле­су. Малыши несколько раз заставали нас вместе, но, по правде говоря, не обращали на нас внимания. Всем известно, что по глазам детей можно прочитать их мыс­ли. Им свойственно принимать как должное то, что они видят, а не следовать заученным истинам. Невиданное раньше просто кажется им новым, а вовсе не странным. Когда мне это удавалось, я потихоньку старался понять отношение Анерис к малышне: оно было практически безразличным. Она просто воспринимала их как дополнительное неудобство. Они могли бы стать связующей линией между ней и ее сородичами, могли бы вызвать у нее воспоминания и принести ей новости из ее мира. Однако Анерис не проявляла к ним ни малейшего инте­реса и уделяла им столько же внимания, сколько чело­век – муравьям. Однажды я увидел, как она ругала Тре­угольника. Если малышня вообще была назойливой, то этот стоил целой дюжины. Она распекала его, а проказ­ник преспокойно говорил ей одно и то же, словно был глух к ее брани. Эта способность моего подопечного всегда казалась мне исключительно ценным свойством, но она считала ее худшим из недостатков. Любому сто­роннему наблюдателю было ясно, что ярость Анерис была направлена вовсе не на бедного малыша, а против ее сородичей. Она отреклась от них, так же как я отрек­ся от людей. Дело было именно в этом. Нас отличало только то, что Анерис и омохитхов разделяло совсем небольшое расстояние, тогда как люди были от меня бес­конечно далеко.

Зачем я задавал вопросы, на которые невозможно найти ответа? Я был жив. Меня уже давно могло не быть на этом свете, а я жил. Надо удовлетвориться этим и не просить большего. Чудовища давно могли бы разорвать меня в клочья, и мой труп разлагался бы на дне Атлантического океана. И тем не менее я находился рядом с ней и мог ласкать ее, не зная ограничений, забыв обо всем. Однако мои попытки стать ей ближе каждый раз заканчивались неудачей.

Мог ли я удивляться этой настороженности, зная, как она жила на маяке раньше? Как бы то ни было, ее отно­шения с этим человеком переплетались с моими. Более того, сначала я даже стал соучастником его жестокости. С другой стороны, без сомнения, никто не удерживал ее на маяке силой. Казалось, она не испытывала к Каффу ни ненависти за совершенное над ней насилие, ни благо­дарности за предоставленную защиту. Словно этот огра­ниченный человек, который грубо овладевал ею, унижал ее и бил, был просто неизбежным злом и не более того.

Любовные ласки приоткрывали какую-то иную дверь, я читал это на ее лице. Она смотрела на меня словно че­рез толстое стекло, с выражением, которое легко можно было спутать с нежностью. Эти всплески желания, несмо­тря на всю их убогость, все же немного приближались к какому-то подобию любви. Но это был только мираж. Даже под пыткой она бы не стала отвечать мне лаской. Когда я пытался начать с ней разговор с откровенностью, достойной нашей участи двух самых одиноких на плане­те любовников, когда обнимал ее слишком крепко, глаза Анерис затуманивались, как у умирающей птицы.

Однако не стоило даже пытаться описать нашу жизнь, она не следовала никакому сценарию; маяк при­надлежал к области непредсказуемого, и наша история потекла далее по очень извилистому руслу.

15

Однажды малыши не появились в обычный час. Ближе к полудню, когда стало очевидно, что они уже не придут, Треугольник расположился на скале, как орленок, и стал пристально смотреть на океан. Но его тревога длилась недолго. Вскоре он уже обнимал мое колено и извивался всем телом. Таким образом про­казник выражал свое нетерпение, когда ему хотелось играть.

Больше всех переживал по поводу исчезновения ма­лышей я. Они были единственной отдушиной на этой обожженной порохом земле. Анерис пребывала в своем обычном непроницаемом молчании. Батис ощущал прилив энергии, он был счастлив, что могло показаться странным. Но таковым не являлось. Хотя Кафф никогда бы в этом не признался, он понимал, что малыши были каким-то сигналом. Сейчас, когда они исчезли, его поря­док восстанавливался. И точка. Ему не приходило в го­лову, что вслед за исчезновением малышей могло про­изойти какое-то новое событие.

Я наблюдал за ним, когда он раскладывал боеприпа­сы, устраивал новые заграждения, готовил новое ору­жие. Батис соорудил из пустых консервных банок некое подобие органа, в трубы которого положил оставшиеся сигнальные ракеты, чтобы стрелять ими, как снарядами. Он много болтал и даже смеялся. Возможность обстре­лять нападающих разноцветными ракетами чрезвычайно его вдохновляла. Кафф шутил по этому поводу, но меня нисколько не радовал его черный юмор.

Это было воодушевление умирающего. Выиграть битву мы не могли. Держаться до последнего патрона, возможно, оправдывало его понимание жизни, но нико­гда бы ее не спасло.

Мы пообедали вместе.

– Возможно, они не станут дожидаться ночи, – сказал я.

– Можете на меня рассчитывать, – повторял Кафф. – Я им задам перца.

И смеялся, морща нос, как кролик.

– А что, если они не собираются нас убивать? Вы все равно будете стрелять?

– А вы? – спросил он. – Не будете стрелять, если они попытаются это сделать?

Анерис сидела на полу, скрестив ноги. Ее глаза были открыты, но смотрели в никуда. Она не шевелилась, точ­но спала наяву. Я подумал, что наши баталии вертятся во­круг нее, как планеты вокруг солнца. Батис улегся на кро­вать, заскрипели пружины. Его огромный живот то поднимался, то опускался. Кафф не спал, но и не бодрствовал, так же, как Анерис. Что делал я посередине комнаты с винтовкой в руках? Мой разум говорил, что я держал ее из предосторожности, а сердце говорило, что я делал это по обязанности. Батис открыл глаза. Он смотрел в потолок не мигая и, не поднимаясь с кровати, спросил:

– Вы хорошо закрыли дверь?

Я понял ход его мыслей. Таким образом, он по-своему принимал возможность того, что омохитхи придут при свете дня. Но эта фраза вызвала у меня и иные чувства. На протяжении последних дней Кафф смотрел сквозь пальцы на мое решение опекать Треугольника. Где он был сейчас? Батисом руководили исключительно прак­тические соображения: он боялся, что озорник учинит какую-нибудь глупость во время боя. Меня раздосадова­ло, что именно Кафф напоминал мне об этом.

Я бегом спустился по лестнице. Внизу его не было. Я выбежал с маяка, замирая от страха. Там, на границе леса, я увидел его. Свет заходившего солнца отбрасывал на снег голубоватые отблески. Треугольник сосал палец и, увидев меня, засмеялся. Несколько омохитхов стояли на коленях возле него; они обнимали его и дружелюбно говорили ему что-то на ухо. За деревьями виднелись еще шесть или семь его сородичей. Я разглядел только их светящиеся глаза и лысые головы.

Мороз пробежал у меня по коже. Однако никакой за­падни тут не было. Множество рук омохитхов подтолк­нули Треугольника, и он подбежал ко мне. Пошел дождь. Крупные капли стучали – тон, тон, тон – и про­бивали в снегу кратеры, как маленькие метеориты. Тре­угольник вцепился в мое колено, требуя, чтобы я поса­дил его на закорки. Все его интересы сводились к одному: во что мы будем играть.

Вероятно, омохитхи ожидали какого-то ответа на свой жест доброй воли. Но вдруг мне показалось, что их лица напряглись. Я обернулся и заметил Батиса, кото­рый наблюдал за нашей сценой. Он метался по балкону, как нервный скунс. На перилах ему уже удалось закре­пить свое изобретение.

– Они пришли с миром, Батис! – крикнул я, одной ру­кой прикрывая Треугольника, а второй размахивая в воздухе. – Они нам не желают зла!

– Прячьтесь на маяке, Камерад! Я вас прикрою!

Он пытался привести в действие свое орудие. При по­мощи шнура Кафф соединил ракеты, которые заложил в жестяные трубки. Жерла этого орудия целились прямо в нас.

– Не делайте этого, Кафф! Не поджигайте фитиль!

Но он его поджег. Стволы были недостаточно длин­ными, и ракеты взлетели беспорядочно. Одни осыпали нас искрами, пролетая над головами, другие падали на землю и подскакивали несколько раз, прежде чем разорваться. Восьмицветный фейерверк горел над долиной. Я упал на землю, прикрывая своим телом Треугольника, но во время этой безумной атаки он выскользнул из– под меня, точно рыбка.

Омохитхи прыгали взад и вперед, стараясь увернуть­ся от ракет и пуль Батиса, которые свистели рядом с мо­ей головой, жужжали, как пчелы, решившие устроить себе гнездо у меня в ухе. Треугольник плакал от страха, стоя на полпути между мной и своими сородичами. Я присел на корточки и жестом позвал его к себе, обе­щая защитить от любой беды. Он колебался, не зная, ис­кать ли убежища у меня или бежать к морю. Его внут­ренняя борьба причиняла мне боль. Мне казалось, что нас словно разделила стеклянная стена, в которой невоз­можно было найти даже маленькую лазейку, чтобы сно­ва оказаться вместе. Наконец он отступил на несколько шагов. Потом удалился в сторону моря. Я увидел, как он прыгнул в волны. Получи я удар штыком между ребер, мне было бы не так больно.

Добравшись до маяка, я взлетел вверх, перепрыгивая через ступеньки, и в ярости схватил Каффа за грудки. Я сжал его с такой силой, что одна из пуговиц его буш­лата осталась у меня в кулаке.

– Я вам жизнь спас! – протестовал он.

– Спас жизнь? – зарычал я. – Вы разрушили послед­нюю нашу возможность ее сохранить!

Я вышел на балкон. Как этого и следовало ожидать, омохитхи растворились. Треугольника тоже не было видно. Скоро стемнеет. К дождю присоединились поры­вы сильного ветра. Трубки орудия Батиса – идиотские жестянки – звенели, ударяясь об ограду балкона. Снача­ла этот шум бесил меня, но потом заставил погрузиться в безнадежную меланхолию. «Какой ничтожный заупо­койный звон», – сказал я себе. Батис пристально всмат­ривался вдаль и повторял:

– Где они, где, где?

Мне не оставалось ничего другого, как сжимать в ру­ках винтовку и плевать на ветер. Иногда я с горечью бросал ему какое-нибудь оскорбление. Мы следили друг за другом то исподтишка, то открыто. Наступила темно­та. Положение стало абсурдным до крайности. Мы не произносили ни слова, сидя каждый на своем конце бал­кона, и уже не знали, следим ли мы за движениями в темноте или друг за другом. До самой полуночи ниче­го не происходило. Дождь смывал остатки снега, сбегал ручейками по выемкам гранита и уносил к морю плоты мертвых веток.

Неожиданно луна раздвинула тучи, которые ее за­крывали. Это позволило нам разглядеть нескольких омохитхов. Они были у опушки леса, там же, где и рань­ше, и не делали никаких попыток, чтобы приблизиться к маяку. Я искал глазами Треугольника. Батис выстре­лил. Омохитхи пригнулись, некоторые опустились на четвереньки и бросились наутек.

– Полюбуйтесь на своих друзей! – торжествующе ска­зал Батис. – Они уползают, как черви. Где еще вы могли видеть таких ничтожных созданий?

– На любом поле боя, идиот! Я и сам ползал по земле, когда надо мной свистели пули! – закричал я. – Не стре­ляйте! Как мы сможем найти с ними общий язык, если с маяка в них летят пули? Не стреляйте!

Одной рукой я направил дуло его ремингтона в небо. Однако Батис с яростью рванул винтовку на себя и раз­рядил ее в сторону леса.

– Не стреляйте! Не стреляйте, проклятый австриец! – зарычал я, пытаясь вырвать оружие у него из рук.

Кафф взбесился так, словно я хотел оторвать ему ру­ку. Он взял винтовку наперевес и вытолкнул меня с бал­кона. Батис открыто объявлял мне войну, выкрикивая оскорбления в мой адрес. Красный от ярости, я опустил­ся на стул, кусая губы. Нечего было и пытаться убедить в чем-либо человека, который потерял рассудок. Кафф последовал за мной. Он, рыча, отложил ремингтон в сто­рону и стал отчитывать меня: его речь то ускорялась, то неожиданно прерывалась, в ней не было ни связи, ни ло­гики. Вместо ответа я просто наблюдал за ним, скрестив руки на груди, как это делают обвиняемые на скамье подсудимых. Он размахивал над головой своим гарпу­ном, похваляясь подвигами. Анерис сидела на полу, при­жавшись к стене; ее кожа была гораздо темнее, чем всег­да. Тоненьким голосом она затянула свою песню.

Потерявший рассудок Батис пнул ее ногой. Он сделал это вслепую, не думая, куда придется его удар. В этот мо­мент он казался мне страшнее омохитхов; я испытывал к нему такую ненависть, какой никогда не питал к ним. Град ударов Батиса повалил на пол мебель. Одной рукой он схватил Анерис за горло и прокричал ей прямо в ухо какую-то гадость на немецком языке. Его ручища души­ла ее. Я подумал, что он свернет ей шею, точно птице. Но этого не случилось. Он еще плотнее прижал свои гу­бы к ее уху и стал шептать ей нежные слова. Батис гово­рил тоном, который был для него необычен. Более того: веки его глаз неожиданно набухли, еще чуть-чуть – и он бы разрыдался. Кафф, это воплощение человеческой грубости, был готов расплакаться. Из упавшего шкафчи­ка выглядывала книга. Я подобрал ее. Это был том Фрей­зера, который Батис от меня спрятал.

– Господи, вы это знали? – сказал я, стирая пыль с об­ложки. – Вы всегда это знали.

Снаружи слышался вой омохитхов, в нем слышалось скорее негодование, чем ярость. Каффом овладело край­нее напряжение. Мне казалось, что оно должно было как-то разрядиться, и, вместо того чтобы продолжать го­ворить, я замолчал. Лучшего способа показать ему, что он не в состоянии привести ни одного довода в свою пользу, мне придумать не удалось.

Выдержав паузу, я назидательным тоном предложил ему выход:

– Батис, нам надо предложить им что-нибудь взамен мира. Это вам не прусские войска: они не потребуют безоговорочной капитуляции.

Мне казалось, что Кафф был обезоружен. Но мои слова неожиданно придали ему силы для нападения. Яростно грозя мне пальцем, он заговорил. В его голосе я услышал иронию, на которую раньше считал его неспо­собным:

– Вы с ней переспали, это ясно как день. Вы с ней спи­те. В этом-то все и дело!

Я хотел лишь предложить ему разумный выход: пой­ти на мирные переговоры, чтобы сохранить себе жизнь. Но обстоятельства складывались так, что он делал пра­вильные выводы посредством ложных построений.

– Мои любовные интересы не совпадают с вашими, – сказал я самым дипломатичным тоном, на который был способен.

– Вы ее заполучили! – сказал он, вспыхнув от ярос­ти. – Вы ее сделали своей. Я это чувствовал с того само­го дня, когда впервые вас увидел, с того дня, когда вы пе­реступили порог маяка. Я знал, что рано или поздно вы нанесете мне удар в спину!

Наша любовная история в самом деле так волновала его? Маловероятно. Подобное обвинение было лишь клапаном, через который он направлял свою ненависть. Нет, он не просто обвинял меня в адюльтере. Я был до­стоин более жестокого порицания, как человек, подняв­ший свой голос против построенного им примитивного мира, в котором не было места оттенкам; я мог продол­жить свое существование только при условии сохране­ния четкой границы между черным и белым. Прикла­дом, наносившим мне удары, подобно дубине, двигала не ненависть, а страх. Страх понять, что лягушаны по­добны нам. Страх перед тем, что они могут предъявить вполне выполнимые требования. Страх, что нам при­дется опустить оружие, чтобы выслушать их. Винтовка, от которой я с трудом уворачивался, говорила об этом красноречивее любого оратора: Батис, Батис Кафф, в своем намерении уйти как можно дальше от лягушанов превратился в существо самой отвратительной породы, какую только можно себе представить, в чудови­ще, с которым невозможно вести какой бы то ни было диалог.

В какой-то момент я совершил роковую ошибку: мне не следовало испытывать его терпение до такой степе­ни. Сейчас он был готов убить меня. Сам не знаю, как мне удалось добраться до люка. Спотыкаясь и падая, я спустился по лестнице и оказался на нижнем этаже. Од­нако Батис последовал за мной, рыча, как горилла. Его кулаки двигались с невероятной силой. Они опускались на мои плечи, словно удары молота. К счастью, толстая одежда немного смягчала удары. Кафф понял это, схва­тил меня за грудки обеими руками и с силой прижал к стене. Голосом, который извергался из самых недр его биографии, он выплевывал слова:

– Вы-то не итальянец, нет, не итальянец, на ваш счет я никогда не ошибался. В том-то и беда, что я вас насквозь видел с самого начала и не помешал вам! Пре­датель, предатель, предатель!

В его руках я казался беспомощной куклой. Кафф тряс меня и ударял об стену. Рано или поздно он раско­лол бы мне череп или сломал позвоночник. Его жесто­кость вызвала во мне ярость пойманной крысы: мне не оставалось ничего другого, как выколоть ему глаза. Но как только Батис почувствовал на лице мои пальцы, он повалил меня на пол и стал топтать своими слоновы­ми ножищами. Я ощутил себя ничтожным тараканом и постарался отползти подальше, но, обернувшись, уви­дел в руках у Каффа топор.

– Батис, не делайте этого! Вы же не убийца!

Он не слушал меня. Я оказался на пороге смерти; моя голова отказывалась работать. Передо мной проплывали картины какого-то далекого и бессмысленного сна. Но вдруг, когда Батис уже занес надо мной топор, с ним произошло что-то странное. В его глазах отразился какой-то внутренний излом, внезапная вспышка мысли осветила его лицо, подобно метеору, пересекающему не­босвод. Все еще держа топор над моей головой, он смот­рел на меня с отчаянной радостью ученого, который взирал на солнце, желая проверить, как долго человеческий глаз способен выносить солнечный свет, пока лучи не сожгли ему сетчатку.

– Любовь, любовь, – произнес он.

С тихой грустью Кафф опустил топор. Для него сей­час звучали скрипки, в этот миг он стал человеком, ко­торый тихонько прикрывает дверь комнаты, где спят его дети.

– Любовь, любовь, – повторил Батис, и на его лице по­явилось выражение, отдаленно напоминавшее улыбку.

Но вдруг он снова превратился в Батиса– дикаря. Только я для него уже не существовал. Он отвернулся от меня и открыл дверь. Зачем он это сделал? Господи, "он открыл дверь! Избитый и оглушенный, я едва верил своим глазам.

Один из омохитхов тут же решил проникнуть на маяк и получил удар топора, который предназначался мне. Кафф схватил в другую руку полено и выскочил наружу.

– Батис! – позвал я, подбежав к порогу. – Вернитесь на маяк!

Кафф бежал по гранитной скале. Потом раскрыл ру­ки и прыгнул в пустоту. Прыжок был так прекрасен, что мне на миг показалось, что он летел. Омохитхи напали на него со всех сторон. Они появлялись из темноты с криками кровожадного восторга, каких мы еще никогда не слышали. Два противника хотели прыгнуть ему на спину, но Батису удалось от них избавиться, прокатив­шись по земле. Потом он вдруг превратился в центр кричащего круга. Омохитхи хотели приблизиться к нему; он размахивал топором и поленом так яростно, что они казались крыльями мельниц. Одному из нападав­ших удалось вспрыгнуть ему на спину, и гомон усилил­ся. Кафф попытался ранить его, но не смог. В этой по­пытке он упустил жизненно важную секунду: круг сжался еще больше. Страшная картина. Не обращая внимания на раны, которые наносил вцепившийся в спину противник, Батис продолжал рассекать воздух оружием, стараясь удержать на расстоянии остальных. Они не пожалеют его.

Я не мог более ждать. Цепляясь одной рукой за пери­ла, а другой потирая правый бок, который страшно бо­лел из-за полученных ударов, я поднялся по лестнице наверх. Одна из винтовок оказалась у меня под рукой. Я вышел на балкон. Внизу никого не было. Ни омохитхов, ни Каффа. Тишина. Только ледяной ветер.

– Батис! – все– таки прокричал я в пустоту. – Батис! Батис!

Мне ответила тишина. Ему не суждено было вернуться.

16

С момента появления на маяке я пережил все несча­стья, какие только можно себе представить. Дни, которые последовали за гибелью Батиса, прине­сли новые мучения. Сложность и противоречивость на­ших отношений только усиливали смятение моей души. Я испытывал упадок духа, это странное чувство разъеда­ло меня, как морская соль. В нем сочетались грусть и потерянность, словно мои переживания не могли найти се­бе подходящего русла. Порой я плакал, подвывая, как ребенок, порой смеялся дерзко, но еще чаще смеялся сквозь слезы. Мне было не под силу понять самого себя. Можно ли тосковать о человеке, о котором в жизни не сказал доброго слова? Да, но только на маяке, где ка­чества потерпевших кораблекрушение оцениваются по мелким трещинкам в монолите их недостатков. Там, на маяке, даже самые далекие человеческие существа становились близки друг другу. Батис был для меня бес­конечно далеким человеком. Но других людей мне не придется увидеть. Теперь, когда Каффа не было рядом, на ум приходили его каменная невозмутимость и вер­ность товарища по оружию. Под тяжестью горя, такого смутного, безысходного и отчаянного, мне не удавалось согласиться с его смертью. Пока я работал – чинил укрепления и латал дыры в нашей обороне, – я говорил с ним вслух. Словно мне все еще надо было терпеть его грубые окрики, невоспитанность, его «zum Leuchtturm» по вечерам. Иногда я начинал обсуждать с ним планы дежурства или какого-нибудь сооружения, но говорил в пустоту. Когда я наконец понимал, что его больше ни­когда не будет рядом, что-то внутри меня обрывалось.

Не знаю, сколько дней, а может быть, даже недель я прожил в этом оцепенении, скорее умственном, чем фи­зическом. Мне кажется, я существовал по инерции. Батис был мертв, а у меня не хватало сил, чтобы жить. Пе­ред лицом опасности два человека – настоящее войско: мы доказали это. Но один человек не сможет противо­стоять беде. Я возлагал надежды на то, что смогу начать переговоры с противником. Однако самоубийство Батиса подрывало самые основы этого плана. Зачем им те­перь искать мира, если они без труда могут уничтожить меня? Разве они захотят вести переговоры, после того как Батис стрелял в них? У меня почти не оставалось боеприпасов. Потери нашего гарнизона составляли по­ловину его солдат. Еще два-три штурма – и маяк рассып­лется в прах. Я был одинок и практически беззащитен, поэтому меня так пугало поведение омохитхов.

За смертью Каффа последовала тишина. Они не штур­мовали остров. Я не мог поверить своим глазам, глядя на необычайно тихую гладь океана. Ночи следовали чере­дой, не принося никаких новостей. Я сидел на балконе, оперев дуло винтовки на изгородь балкона; слава Богу, мне не в кого было стрелять. Когда наступал рассвет, я чувствовал себя опустошенным, как выпитая бутылка.

На протяжении этих дней моего одинокого траура я отдалился от Анерис и даже не дотрагивался до нее, хо­тя мы спали вместе на кровати Батиса. Мой кризис оди­ночества усугублялся ее холодным и безразличным по­ведением. Это приводило меня в недоумение. Она жила так, словно ничего не произошло: собирала дрова и при­носила их в дом, наполняла корзины и таскала их. Смо­трела на закат. Спала. Просыпалась. Ее деятельность ог­раничивалась лишь самыми простейшими операциями. В повседневной жизни она вела себя подобно рабочему, управляющему токарным станком, который раз за ра­зом повторяет одни и те же движения.

Однажды утром меня разбудили новые звуки. Лежа в кровати, я стал наблюдать за Анерис, которая сидела на столе, поджав под себя ноги. В руках у нее было дере­вянное сабо Батиса, и она предавалась занятию, которое показалось мне совершенно идиотским: поднимала башмак в вытянутой руке, а затем разжимала пальцы. Когда под действием земного притяжения сабо падало на деревянный стол, раздавался звук: хлоп. Ее не пере­ставало удивлять, что плотность нашего воздуха была значительно ниже, чем плотность среды ее мира.

Пока я наблюдал за этой игрой, смутное облако мыс­лей постепенно обретало форму. Оно становилось все больше, приобретая угрожающие очертания. Проблема заключалась не в том, что она делала, а в том, чего она не делала. Батис был мертв, а Анерис не выражала по этому поводу никаких чувств: ни радости, ни горя. В ка­ком измерении она жила?

Не надо обладать даром провидения, чтобы понять, что она жила независимо от Батиса Каффа и будет жить так же независимо от меня. Тирания Батиса казалась мне шлюзом, который сдерживал сущность Анерис. Но когда шлюз разрушился, поток не вырвался на сво­боду. Я даже сомневался в том, что пережитый ею здесь, на маяке, опыт был подобен моему. И наконец, мне при­шел в голову вопрос: не была ли ей приятна эта борьба, не тешила ли ее самолюбие мысль о том, что она явля­лась призом, за который сражались два мира?

Я выбросил сабо с балкона и взял ее лицо в свои ла­дони. Я гладил ее по щеке, не давая ей вырваться из мо­их объятий. Мне хотелось заставить ее понять, что она доставляла мне боль сильнее той, что могли причинить все омохитхи вместе взятые. «Посмотри на меня, ради святого Патрика, посмотри. Быть может, ты увидишь человека, который не хочет достичь ничего особенного в жизни. Он лишь хотел жить в мире, вдали от всего и вся, вдали от жестокости и жестоких людей».

Ни она, ни я не выбирали условий этого острова, та­кого некрасивого, холодного, а теперь еще и обугленно­го. Но нравился нам этот остров или нет, другой родины у нас не было, и мы обязаны были сделать его по воз­можности приятным для жизни. Однако, чтобы добить­ся этого, она должна была увидеть во мне нечто боль­шее, чем просто две руки, сжимающие винтовку.

Не знаю, когда я перестал кричать на нее и бить по щекам. Мной овладела такая ярость, что граница между оскорблениями и рукоприкладством стала тоньше па­пиросной бумаги. Анерис ответила. Когда она била меня по лицу своими перепончатыми руками, мне казалось, что меня стегали мокрым полотенцем. Мной двигала не ненависть, а бессилие. Последний удар отбросил ее на кровать. Она замерла там, свернувшись в клубок.

Я не стал продолжать. Зачем тратить силы? Чего бы я добился, избивая ее? Пренебрежение, которое она мне выказывала, ее молчание – все говорило о том, что она меня просто использовала и мне не суждено никогда приблизиться к ней. Наконец-то передо мной открылась разделявшая нас пропасть: я искал убежище у нее, а она – на маяке. Никогда еще интересы двух существ так не совпадали и не были настолько противоположны. Быть может, осознав это, я уже не желал ее так сильно? Нет. К несчастью, нет. Вулкан для Помпеи сделал то же самое, что Анерис – для моей любви: она разрушала ее и одновременно сохраняла навеки.

Надо признаться, что эта бурная сцена прочистила мне мозги. В первый раз после гибели Батиса я вырвал­ся из уединения. Ноги вывели меня с маяка. Несколько глотков холодного воздуха оказали живительное дей­ствие. Я почувствовал, как щеки окрашиваются румян­цем. Я долго не замечал, что за мной следят.

Они снова были у опушки леса. Шесть, семь, восемь, а может быть, больше. Им ничего не стоило воспользо­ваться случаем и наброситься на меня, но они этого не делали. Я предался их воле. Несмотря на то что Батис стрелял в них во время перемирия, несмотря на нашу измену, они давали мне еще один шанс.

История маяка не отличалась логичностью. Можно было предположить, что теперь я, просияв от счастья, пойду к ним, чтобы наконец претворить в жизнь свои планы переговоров. Так и случилось. Однако, когда я увидел их, моим первым чувством была надежда снова встретить Треугольника. Я поднял руки вверх и медлен­ным, но решительным шагом направился к опушке ле­са: единственным звуком, нарушавшим тишину мира, был хруст снега под моими подошвами.

Какие мысли приходили им в головы? Любопытство горело в их глазах. В этом блеске я увидел нечто подоб­ное тому искреннему интересу, который испытывали их дети. Одни разглядывали мои глаза, другие – руки. Я мог найти тысячу объяснений каждому выражению их лиц и подумал, что обоюдное любопытство может послу­жить хорошим противоядием от насилия.

Однако маяк был царством страха. Представим себе какое-нибудь насекомое с острым жалом, которое залете­ло к нам в ухо. Точно так же на меня вдруг напало сомне­ние, причиняя резкую боль. Я стал задавать себе вопросы, и они тотчас перевесили мое доверие к партнерам: а что, если они борются не за этот островок в океане, а за что-то еще? В конце концов, на что им далась эта бесплодная земля, жалкая растительность и острые скалы? Возмож­но, хотя это было только моим предположением, они же­лали получить нечто большее: то же, о чем мечтал я.

Мне показалось, что внимание омохитхов уже не бы­ло направлено на меня. Я обернулся. За моей спиной на балконе показалась фигура Анерис. Омохитхи смотрели на нее, а не на меня. Я уловил ее тревогу. Она вцепилась в перила обеими руками, растерянно глядя на происходящее. Вероятно, она думала, что связь, которая сущес­твовала между нами, была недостаточно прочной и я от­дам ее омохитхам. Разумеется, она ошибалась.

Сама возможность того, что они потребуют отдать им Анерис, разрушала мою решимость продолжать перего­воры. Чем ближе я подходил к ним, тем тяжелее мне бы­ло шагать. Ноги перестали двигаться даже раньше, чем мозг отдал им такой приказ. Снег перестал скрипеть.

Солнце сияло над нами; облака превращали его в ма­ленький золотистый диск. Я был совсем близко к лесу, в двух шагах от них. Толстый корень змеей выползал из-под земли и снова скрывался в ней. Я придавил его баш­маком. Неподалеку несколько омохитхов стояли на том же корне. Еще никогда мы не оказывались так близко. Но этим все и кончилось.

Довольно долго я стоял столбом на одном месте. Омохитхи не двигались. Чего они ждали? Чтобы я выдал им Анерис? Но я не мог этого сделать. В чем бы ни за­ключался конфликт между ними и Анерис, не мне было разрешать его. Я готов был обсудить с ними любой во­прос, даже свою жизнь. Но о жизни без Анерис речи быть не могло. Я смог бы жить вечно без любви, если это было неизбежно, но не мог жить без Анерис. Что мне су­лит будущее, если я потеряю ее? Смерть без жизни, жизнь без смерти. Что хуже? Мороз среди лета или обжигающая жаром зима? И так до скончания дней.

Она помогла мне увидеть то, что скрывали лучи мая­ка; она показала мне, что враг может быть кем угодно, только не зверем. Он не может быть зверем никогда и нигде, а там, на острове, наверное, меньше, чем где бы то ни было. Без нее мне никогда не открылась бы эта истина, только она могла научить меня этому. Но на пути к истине рядом с Анерис я неизбежно воспылал к ней страстью, полюбил ее так, как могут любить жизнь толь­ко терпящие кораблекрушение: безнадежно. Поэтому мной овладевала такая грусть: маяк помог мне понять, что познание истины не изменит жизнь.

Если бы в этот миг я поднял палец, на наши головы низверглись бы молнии всей Вселенной. Но я, естествен­но, не поднял палец; я пошел назад.

Я обратил внимание на незначительную деталь: снег не скрипел так сильно, как раньше, когда я шел по на­правлению к ним. Причину этого явления нетрудно бы­ло понять. Снег уже был спрессован: мои ноги наступа­ли в те же самые ямки, которые оставили мои башмаки.

Остаток дня я провел, наводя порядок в доме, который после нашей ссоры с Анерис стал похож на склад старьев­щика. Я прибрался как смог. Ее не было. Она скрылась сра­зу после того, как я вошел на маяк, но непременно вернется.

Еще до наступления темноты Анерис поднялась в комнату через люк, робко и боязливо. Если она боя­лась, что я побью ее снова, то глубоко ошибалась. Не об­ращая на нее внимания, я продолжал возиться с пилой и молотком. Потом сел за починенный стол и стал ку­рить и пить джин, словно в комнате больше никого не было. Анерис спряталась за железной печкой. Виднелась только часть ее фигуры: ступни, колени и руки, об­нимавшие ноги. Изредка она высовывала из укрытия голову и следила за мной.

Бутылка опустошилась. Спиртное у нас хранилось в огромном сундуке, который мы превратили в винный погреб и установили рядом с прожекторами. Омохитхи могли напасть этой же ночью; несмотря на это, я не боял­ся напиться. Но когда я шел по лестнице наверх, то вдруг передумал. Я вытащил Анерис за ногу из ее тайника. По­том заставил ее встать, чтобы затем свалить на пол такой сильной пощечиной, что даже на следующий день у меня еще горела рука. Она плакала и извивалась.

Господи, как я желал ее. Но в ту ночь я не мог нанести Анерис более сильного оскорбления, чем не дотраги­ваться до нее.

17

Я пьянствовал три дня и три ночи. А может быть, и дольше. Время и алкоголь играли в прятки. Опь­янение стало для меня не чем иным, как облас­тью, где какие-то незначительные события водили свой хоровод. И только. Я пил и благодаря этому жил за ку­лисами, как будто представление не должно было на­чаться никогда. Порой, когда солнце садилось, я пытал­ся нести караул на балконе, но засыпал среди винных паров. К утру мои пальцы становились темно-лиловы­ми. А указательный палец чуть было не пришлось ампу­тировать, потому что он всю ночь пролежал на желез­ном курке. Я жил только благодаря тому, что омохитхи старательно готовили свой последний штурм; я жил только благодаря тому уважению, которое мы внушили им своими выстрелами. Какое жалкое утешение.

Однако опьянение имело больше преимуществ, чем недостатков. Самое главное – ощущение того, что я уже не так сильно желал Анерис. С этой целью я надел на нее черный шерстяной свитер, весь в заплатках из мешкови­ны, чтобы не видеть ее ослепительную наготу. Рукава свитера, который закрывал ее до колен, были длиннее ее рук. Не раз, когда Анерис приближалась ко мне, я на­граждал ее пинком, не вставая со стула.

И тем не менее прилагаемые мной усилия были тщет­ны. Мои издевательства над ней лишь подчеркивали ложность власти, более хрупкой, чем мощь империи, которую защищают стены из дыма или войска оловянных солдатиков. Когда я был слишком пьян или, возможно, слишком трезв, все мои ухищрения переставали дей­ствовать. Она не противилась моим домогательствам. Зачем ей было это делать? Чем больше я изображал, что обладаю ею безгранично, тем явственнее становилось мое ничтожество. Я понимал, что жил в тюрьме, где вме­сто решеток была пустыня. И если бы мне нужно было просто совокупление… Часто еще прежде, чем овладеть ею, я разражался идиотскими рыданиями. Да, я пьян­ствовал не три дня, а дольше, гораздо дольше.

В последний из этих дней, утром, Анерис отважилась разбудить меня. Она тянула за ногу изо всех сил, но до­билась лишь того, что я приоткрыл глаза. Крылья носа у меня привычно ныли из-за неумеренного употребле­ния джина. Дыхание было пропитано сахаром. Не очнувшись до конца, я все-таки сообразил, что мне легче не обращать на нее внимания, чем прогонять. Однако она продолжала настаивать и вцепилась в мои волосы. Боль смешалась с яростью, и я попытался ударить ее, не открывая глаз. Она увертывалась от моих ударов, тре­ща, как возбужденный телеграфный аппарат. Я швыр­нул бутылку в ее неясный силуэт, потом еще одну. На­конец она скрылась в люке, а меня охватило оцепенение, исполненное горечи и отвращения ко всему.

Сон не шел, но и проснуться до конца мне тоже не уда­валось. Сколько времени прошло зря? Мой мозг превра­тился в городскую площадь, где собралась толпа пророков и краснобаев. Стройные мысли перемешались с баналь­ными глупостями, никакого порядка в этой куче не было, и я не мог отделить одни от других. Постепенно в моей го­лове выкристаллизовалась одна простая мысль: у Анерис, наверное, были достаточно веские причины, чтобы беспо­коить пьяного с таким вспыльчивым характером.

Рассвет поднимался над балконом осторожно, словно солнце впервые видело остров. Сейчас я уже мог слышать их там, внизу, внутри маяка. Разноголосый хор приближался, поднимаясь по лестнице. Хуже всего мне подчинялись язык и губы. Я лепетал какие-то слова, как умирающий: винтовка, ракета, цепи… Но не мог тро­нуться с места. Лишь смотрел на крышку люка, точно завороженный.

Рука подняла крышку. Две золотые нашивки на рука­ве. Потом показалась фуражка капитана с кокардой Французской республики. Затем недружелюбный взгляд человека, который не поступается принципами, длинный и мясистый нос в обрамлении светлых бакенбард, также очень длинных. Во рту дымилась сигара. Когда почти все его туловище оказалось в комнате, бутылка в его кармане уперлась в край люка. Он отреагировал на это ревом:

– Техник морской сигнализации! Почему вы не отве­чаете, когда вас зовут? Что творится на этом чертовом острове? Катастрофа? Землетрясение? Я думал, что это не сейсмоопасная зона.

Борода цвета наждачной бумаги портила его внеш­ность. Над синевато-серым бушлатом, казалось, потру­дились полчища грызунов, словно капитан долгие годы не заходил ни в какой порт. В целом его вид наводил на мысли о дезертире, оставившем службу на флоте, чтобы заняться пиратством. Команда попахивала хлоркой ка­зармы или чем-то похуже. Она состояла из уроженцев колоний, в большинстве своем азиатов или метисов. У каждого был свой цвет кожи, к тому же их наряд мало чем напоминал униформу, и это наводило на мысли о войске наемников. Им не дано было понять, какое вол­нение вызывало во мне их присутствие. Больше года я жил в изоляции; все мои чувства настроились на повто­рение одних и тех же событий. И вдруг меня окружило множество новых лиц, я слышал десятки разных голо­сов, на меня нахлынули забытые запахи. Пришельцы начали рыться в моих вещах, желая утащить что-нибудь. Среди них выделялся молодой человек, совсем мальчик, определенно семитской наружности, с черны­ми вьющимися волосами и в очках с металлической оп­равой. Мое имущество его совершенно не интересовало. На моряка он не походил да и одет был гораздо лучше, чем остальные. Цепочка, которая исчезала в кармашке жилета, выдавала спрятанные там часы. В чертах ос­тальных моряков просматривался отпечаток постоянно­го бунта. У этого еврея, напротив, было кроткое лицо человека, прочитавшего слишком много несерьезных книг. Он сильно кашлял.

– С кем я разговариваю? Каков ваш чин? – допыты­вался капитан. – Вы немы, ранены, больны или не пони­маете меня? Как вас зовут? Отвечайте! Или вы тут сов­сем сошли с ума? Он замолчал и принюхался. – Откуда эта вонища? Если бы рыбы могли потеть, то воняло бы именно так. Во всем доме этот запах.

Некоторые моряки расхохотались. Они смеялись на­до мной. Обнаружив, что красть здесь практически не­чего, они обратили все свое внимание на меня. Еврей пе­релистывал какие-то пожелтевшие старые бланки. Наконец он произнес:

– Перед отъездом из Европы я попросил в министер­стве копию международных регистрационных списков служащих в различных зонах. Здесь значится некий Кафф, Батис Кафф. – Он поднял глаза в некотором со­мнении. – По крайней мере, это должно быть так.

– Кафф? Техник морской сигнализации Кафф? – спросил капитан.

– Мне кажется, это так, но я совсем в этом не уверен, – признался еврей, поправляя очки. – В списке не указано больше никаких имен. Здесь ничего не говорится ни о его национальности, ни о должности. Не указано даже, какая организация направила его сюда, когда и с какой конкретной целью. Тут только значится, что он был на­правлен на этот остров. Это вина навигационной корпо­рации, которая взяла на себя работу по предоставлению в государственные органы списков перемещаемых тех­нических специалистов, но делает это неохотно и из рук вон плохо. Когда я вернусь, то заявлю протест. Такая по­литика наносит ущерб ее служащим. В частности, мне. Какая глупость! Все страны обмениваются информацией о своих международных станциях. А корпорация скры­вает имена служащих, когда ей это выгодно. Но здесь речь идет о крошечном метеорологическом пункте!

Однако интересы еврейского юноши и капитана были совершенно противоположны и сходились только в этот момент. Капитан был человеком практичным. Подроб­ности его не интересовали, и он настойчиво продолжил:

– Техник морской сигнализации Кафф, этот человек приехал, чтобы сменить метеоролога, который работал а острове. Но мы не знаем, куда он запропастился. Ес­ли вы не предоставите убедительной информации, нам станется лишь предположить, что вы виновны в его исчезновении. Вы понимаете, в чем вас обвиняют? Отве­чайте! Отвечайте же, черт возьми! Дом метеоролога не­далеко отсюда, этот остров маленький, так что вы непременно должны знать, что с ним случилось! Вы что думаете, такие маршруты – приятная прогулка? Я направлялся из Индокитая в Бордо, но корпорация обяза­ла меня сделать крюк в тысячу морских миль, чтобы за­брать с острова одного человека. Только одного. И вдруг оказывается, что я не могу его разыскать. И это происхо­дит здесь, на клочке земли размером с почтовую марку!

Он бросил на меня разъяренный взгляд, ожидая, что выражение его лица меня испугает или что пауза, кото­рую он сделал, заставит меня говорить. Но он не достиг своей цели. Капитан безнадежно махнул рукой. Сигара помогла ему не уронить свой авторитет. Он выпустил изо рта плотный клуб дыма и обратился к молодому еврею:

– Молчание говорит о виновности тех, кто не хочет оправдаться. Я считаю этого человека виновным и увезу его отсюда, чтобы его повесили.

– Молчание может также служить человеку защи­той, – сказал юноша, перелистывая какую-то книгу. – Вспомните, капитан, вы получили задание привезти ме­ня сюда, потому что тот корабль, на котором я должен был приплыть, потерпел крушение во время бури. Я задержался на несколько месяцев. Кто знает, как перено­сил одиночество прежний метеоролог? И если здесь слу­чилось какое-то несчастье, то этот человек является скорее свидетелем события, нежели виновником.

Неожиданно капитан обратил внимание на моряка с азиатской внешностью, который рылся в ящиках. Прежде чем тот успел понять, что за ним наблюдают, на него обрушились три крепкие затрещины. Капитан отобрал у него украденный серебряный портсигар, осмотрел его, не вынимая сигары изо рта, и тут же спря­тал в глубине кармана своего кителя. Еврейский юноша не моргнул и глазом. Вероятно, подобные сцены были ему привычны. Он любезно протянул мне книгу Фрей­зера и сказал:

– Вы не имели возможности читать какие-нибудь иные книги все это время? Вам должно быть известно, что республика словесности сейчас живет иными, более возвышенными идеями.

Он глубоко ошибался. Ничего в мире не измени­лось – стоило только взглянуть на этих грязных людей, которые наводнили маяк, словно толпа клиентов пуб­личного дома. Пока он говорил об интеллектуальных вершинах, они оскверняли все, до чего ни дотрагива­лись. А перед ним был я, человек, который не боялся ви­селицы, которого гораздо больше страшила жизнь ря­дом с подобными существами. Перед ним был человек, который предпочел изгнание хаосу и который не пере­нес бы путешествия в обратном направлении. Бедный мальчик. Он так самоуверен. Если бы у нас были подхо­дящие весы, я бы предложил ему положить на одну ча­шу все его книги, а на другую – Анерис.

Все угрозы капитана не имели никакого значения. Я был для него просто помехой, и он поступил со мной соответственно. Чуть позже он сорвал с головы фураж­ку и стал кричать. Он размахивал ею и орал на своих мо­ряков на смеси французского и китайского или на каком-то еще языке; не прошло и двух минут, как они исчезли. Потом я услышал их голоса на лестнице. При­казания, оскорбления и ответная брань весело переме­шивались в равных пропорциях. Потом наступило мол­чание. Они исчезли так же, как появились. Море волновалось сильнее обычного; волны то и дело разби­вались о стены маяка, и в их шуме звучал то львиный рык, то шум камнепада. Многим в жизни доводилось встретиться с привидением, но мне казалось, что я был первым в мире человеком, которому явился целый от­ряд. Впрочем, возможно, привидением был я сам.

Я провел весь день на балконе. Предметом моего на­блюдения было мое собственное любопытство. Мне так давно не доводилось видеть группу людей, что все их действия казались необычными. До отъезда они почи­нили дом метеоролога. Работали матросы неохотно, просто подчиняясь приказам. Когда ветер дул в мою сто­рону, до меня доносился стук топоров и яростные крики капитана. Но и он распоряжался нехотя, поэтому ругань казалась наигранной: необходимость выполнения слу­жебных обязанностей сталкивалась с желанием отплыть с острова как можно скорее. Я мог разглядеть дымок над крышей и человеческие фигуры возле него. Капитан то и дело прикладывался к фляжке, он пил больше, чем ку­рил, и не обращал внимания на просьбы молодого ев­рея, поворачиваясь к нему спиной, когда тот слишком настаивал.

Что такое наши чувства? Новости, которые мы полу­чаем о нас самих. Шлюпки отчалили от берега еще до наступления темноты, а я не испытывал никаких чувств, ничего, даже печали. Корабль уходил за горизонт. Из трубы дома метеоролога шел дым. За моей спи­ной со скрипом поднялась крышка люка. Мне не надо было оборачиваться, чтобы понять, кто вошел. Не знаю, где она пряталась все это время.

Я подкрепился консервированной фасолью. Анерис подчинилась моментально, стоило мне только причмок­нуть губами. Она убрала со стола и быстро разделась, по-своему радуясь восстановлению привычного поряд­ка. Казалось, мое пьянство смутило и обескуражило ее. Однако ничего не изменилось. Ей не надо было сомне­ваться в моей верности; никто не станет требовать от нее большего, чем она хотела дать мне. Я начал раздеваться, но, когда хотел снять свитер, она вдруг напряглась. Ли­цо ее на миг исказилось. Анерис села, скрестив ноги, и запела.

Кровь с новой силой побежала по моим жилам. Надо забаррикадировать дверь, зажечь огни маяка, распреде­лить остатки боеприпасов. Я положил рядом с собой си­гнальную ракету: Господи, как мало их у меня осталось. Все готово? И да и нет. Все предметы – в полном порядке. Все было так отлажено, что я сам оказывался лишним.

Омохитхи вторглись на остров одновременно с вос­тока и с запада. Две небольшие группы стягивались к ле­су до начала штурма. Потом они вприпрыжку побежали к маяку. Иногда свет прожектора отражался в их глазах зеленым металлическим блеском. Пока я в них целился, мне пришли на ум рекомендации из старого учебника для партизан. Повстанцы должны атаковать укрепления противника только ночью и в том случае, если превос­ходят его числом, особенно если не располагают доста­точно мощным оружием. Если противник укрепился в двух точках, следует выбирать для штурма менее укрепленную. Это может показаться обычными довода­ми здравого смысла, но партизанам именно его часто и не хватает.

Омохитхи растворились в темноте и через минуту уже выли на другом конце острова. События теперь не требовали моего вмешательства. Я преспокойно чистил свою винтовку, когда вдали раздавались выстрелы. Я был глух к той борьбе, которую вело другое человеческое существо за свою жизнь там, совсем неподалеку. В самом деле, что я мог сделать? Сообщить французско­му капитану, что остров окружают миллионы омохитхов? Выйти с маяка сейчас, в ночи? Я насчитал девять выстрелов, и мне пришло в голову, что не следует тра­тить патроны попусту.


На следующий день он пришел ко мне. Из-за густого тумана я смог увидеть его тогда, когда юноша оказался почти у самой двери. Он выглядел более или менее не­вредимым. Волосы взлохмачены, глаза распухли. Он по-прежнему был одет как страховой агент. Никогда еще остров не видел столь неподходящего наряда. Если бы у меня оставалась хоть капля чувства юмора, я бы рас­смеялся. На белой рубашке недоставало пуговиц. Чер­ный пиджак и брюки помяты и разорваны в борьбе. Уз­кий галстук болтался петлей на его шее. Одно из стекол очков треснуло и казалось подернутым паутиной. Бо­тинки заляпаны грязью. За одну ночь юноша из мелко­го буржуа превратился в бездомного парию. В правой руке он сжимал еще дымящийся револьвер. Как это ни парадоксально, но оружие делало его фигуру еще более хрупкой, возможно, из-за своих ничтожных размеров. Молодой человек подбежал ко мне из тумана:

– Слава тебе Господи! Господин Кафф, я уже думал, что мне никогда не доведется увидеть людей.

Мне не хотелось ему отвечать, для меня он был лишь привидением из крови и плоти. Пока я рыскал в его сун­дуках в доме метеоролога, он ходил за мной, как соба­чонка. Есть люди, которые становятся не в меру разговорчивыми, побывав на краю пропасти. Юноша гово­рил не переставая, но я его совсем не слушал. Два ящи­ка с боеприпасами оказались под большими мешками с фасолью. По форме они напоминали маленькие гро­бы. Я вскрыл первый из них железным ломиком, и на­ступила тишина, словно мы нашли святые мощи. Мои руки перебирали патроны.

– О Господи! Это правда, – сказал он, становясь рядом со мной на колени. – Наверняка во втором ящике лежит винтовка. Устав обязывает метеорологов международ­ной службы иметь оружие. Вчера вечером я об этом не вспомнил, но, к счастью, у меня был при себе этот револьвер, которым я защищался от содомитов на кораб­ле. Кто бы мог подумать, что этот остров – обитель дья­вола?

– Никто не может знать, куда занесет его судьба. По­этому никогда не мешает проверить, что в твоем бага­же, – поучительно заключил я.

– Принимаю к сведению. Вы с толком использовали свой багаж. – И робким голоском добавил: – В против­ном случае вам бы не удалось выжить.

Он был прав. Несмотря на это, в его словах мне по­слышалось неясное оскорбление. Я не спускал глаз с бронзовых гильз, перебирая их пальцами.

– Теперь вам тоже следует с пользой употребить свой. Я со своей стороны с радостью уступлю вам половину острова. У вас два ящика патронов. Вы наверняка с удо­вольствием уступите мне один из них.

Юноша заморгал, ничего не понимая, потом встал и ногой захлопнул крышку ящика, едва не прищемив мне пальцы.

– Вы хотите унести патроны на маяк? Что вы такое го­ворите? На маяк вы должны взять меня!

Тон его голоса изменился. Я впервые удостоил его взглядом. Юноша был из породы тех людей, которые и перед смертью не теряют надежды.

– Вам этого не понять, – сказал я. – Здесь все не так ясно.

– В этом у меня уже была возможность убедиться! Глубины этих мутных вод кишат двуногими акулами!

– Так я и думал, вы меня не понимаете.

Я схватил его за шиворот и выволок на берег. У меня было не слишком много сил, но юноша пребывал в крайней растерянности, а мои мускулы прошли хоро­шую тренировку. Я обхватил его голову обеими руками и повернул в сторону моря.

– Глядите, – зарычал я. – Сегодня ночью они на вас напали, правда? Теперь смотрите внимательно: перед ва­ми океан. Что вы видите?

Он застонал, упал на песок, как сломанная кукла, и разрыдался. Я мог себе представить, что он видел но­чью. Конечно, мог. Если бы он был из тех людей, кото­рые способны разглядеть то, что скрыто от глаз, он бы не очутился на острове. Ледяной ветер унес туман. Солнце стояло ниже, чем я думал. Юноша перестал пла­кать:

– Я ничего не понимаю с тех пор, как оказался на этом острове. Но дело в том, что я не хочу здесь уме­реть. – Он сжал кулаки. – Не желаю.

– Тогда убирайтесь отсюда, – ответил я. – Этот маяк – лишь мираж. Внутри него вы не будете в безопасности. Не заходите туда. Убирайтесь отсюда, отправляйтесь домой.

– Убираться? Как же мне отсюда выбраться? – он раз­вел руками. – Посмотрите вокруг! Где вы видите ко­рабль? Мы на самом краю земли.

– Не верьте маяку, – настаивал я. – Люди, которые приезжают на этот остров, потеряли веру и цепляются за миражи. Но миражи недостижимы. – Мой голос дро­гнул. – Если бы вы действительно могли верить, то по­шли бы по воде и вернулись туда, откуда пришли.

– Вы что, смеетесь надо мной? Или я говорю с су­масшедшим?

– После ночи, проведенной здесь, вы все еще думаете, что я свихнулся? – Кости у меня ныли. – Я устал.

Он посмотрел на меня в полном недоумении. Я про­изнес эти слова, как медиум; внутренние цепи не позво­ляли мне верить в то, что произносили губы. К моему крайнему удивлению, в его глазах зажегся провидчес­кий огонь. Юноша не мигал. Он выпрямился в порыве дикой энергии и скинул башмаки. Потом резкими дви­жениями закатал брюки и снял пиджак и свои смешные очки.

Он и вправду пошел к воде. Не сомневаясь, не разду­мывая. Я смотрел в спину этого молодого и такого ре­шительного юноши, и в моем сердце зародилась надеж­да. Он замер на неясной границе между морем и сушей. Волна, более сильная, чем другие, лизнула его ступни; и я сам вздрогнул от холода, который передался мне по каким-то невидимым проводам. Я засомневался. А что, если у него получится?

Винтовка выпала у меня из рук. Я не верил своим гла­зам. Он действительно шел по морю: делал шаг, затем другой, и вода расстилалась у него под ногами жидким ковром. Он уходил, отрицая маяк и предрассудки, на ко­торых зиждилась наша борьба. Ему открывалась истина, что с миражами не стоит вступать в спор, надо просто не обращать на них внимания. Он разрушал все страсти и извращения, потому что отвергал их с самого начала. Еще несколько шагов – и страшный сон развеется.

Он в негодовании обернулся ко мне.

– Что за глупость я делаю? – закричал он, широко рас­крывая руки. – Вы что, вообразили, что я Христос?

И юноша пошел обратно. Когда он оказался на бере­гу, в нем проснулся воинственный дух. Он хотел сра­жаться до последнего вздоха. Он говорил об «акулхомах», предлагал отравить воды мышьяком, окружить берега острова сетями, полными битых ракушек с ост­рыми, как ножи, краями, придумывал тысячи смертоносных планов. Я подошел к воде. На глубине двух сан­тиметров можно было разглядеть плоские камни, по ко­торым он только что шагал.

Я сел на берегу и обнял свою винтовку, как ребенка. Потом стал запрокидываться назад, пока спина не кос­нулась песчаного матраса. Решительно, в этом мире не существует никаких неожиданностей, все предсказуемо. Я задал себе один из тех вопросов, на которые мы находим ответ раньше, чем успеваем их произнести: где он теперь, мой Треугольник, где?

Солнце садилось.

Примечания

1

Сказано и сделано (лат.).

2

Фермопилы – горный проход в Греции, где в 480 г. до н.э. малочисленный отряд спартанского царя Леонида два дня противо­стоял натиску персидских войск. Все бойцы отряда погибли.

3

Шатобриан, Рене (1768 – 1848), французский писатель и го­сударственный деятель, которого называют «отцом романтизма» во французской литературе.

4

Лафорг, Жюль (1860 – 1887), французский поэт, оказавший большое влияние на школу символизма.

5

Сраная жопа (нем.)

6

Речь идет об Англо– бурской войне в Южной Африке (1899 – 1902 гг.)

7

Миямото Мусаши (1584 – 1645) – знаменитый японский воин– самурай, художники автор книг о фехтовании.

8

Майкл Коллинз (1890 – 1922) – борец за независимость Ир­ландии.

9

Все идет хорошо (итал.)

10

Святой Антоний (IVb., Египет) – один из первых от­шельников в истории Христианской Церкви. Он провел 20 дет в пу­стыне и не поддался искушениям дьявола, который являлся ему в ви­де змей, драконов и других фантастических существ.


home | my bookshelf | | В пьянящей тишине |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 40
Средний рейтинг 4.6 из 5



Оцените эту книгу