Book: Веранда для ливней



Мигунов Александр

Веранда для ливней

Александр МИГУНОВ

ВЕРАНДА ДЛЯ ЛИВНЕЙ

Герман оказался в пережитой ситуации, - он снова трясся в старом автобусе, который с частыми остановками продвигался из Сан Хосе к Берег Кокосового Ореха. Автобус снова остановился, на этот раз посреди джунглей, рядом с прилавками с едой. Герман прошелся вдоль сухофруктов, орехов, сладостей и другого, что он затруднился бы назвать, и спросил, где можно купить пива.

Ему указали на угол строения, неприметно выглядывавшего из зарослей. Пошел он к строению, внутрь ступил, и оказался перед баром, за которым лежал деревенский двор под навесом из тростника. Посреди двора стоял поросенок, он пошатывался и похрюкивал. Была и дремлющая собака, она на миг приоткрыла глаза, ничего особенного не отметила в пожилом озирающемся человеке, и снова ушла в свои полусны. Герман выкрикнул пару слов. Тут же поблизости заговорили юными звонкими голосами, и с неожиданностью взрыва перед Германом возникла неземная красота в виде девушки лет восемнадцати. Она его весело оглядела, фантастически улыбнулась, подала бутылку холодного пива. Появилась девушка помоложе. За нею - другая, потом еще, и все эти молоденькие прелестницы были стройны и грациозны, с утонченными умными личиками.

"Где же их мать?" - подумал Герман, и тут же во двор ступила мать, тонкая, красивая и молодая, похожая на старшую сестру девочек. А отец? И отец возник, с лицом сообразительным и добрым . Герман заказал еще бутылку. Из девушек, матери и отца, из поросенка и собаки, из дерева прилавка, из бутылки пива на него повеяло мощным предчувствием, что здесь ему будет так хорошо, как нигде никогда не бывало. Он страстно захотел не уезжать, жениться на девушке, на любой, стать другом матери и отца. Все в мире сошлось, все обещало идеальное продолжение... Он услышал гудки автобуса, они ему приказывали вернуться в надоевшую старую жизнь. Пальцы так сжали пивную бутылку, что раздавили бы ее, если бы в нем было больше ярости ко всему, что лишало его свободы. Стыдясь обернуться на брошенный рай, он уходил в старую жизнь с не окровавленной рукой...

Его разбудила стюардесса. "Скоро посадка", - сказала девушка с глазами на пол-лица и с красной луной посреди лба. - "Застегните, пожалуйста, ремень".

В иллюминаторе. то ли вдали, то ли рукой можно потрогать, белели драматические пики Гималаев. Герман стал предвкушать прохладу, пахнущую снегом и цветами, но только самолет остановился, внутри его стремительно потеплело, а за пределами салона на пассажиров набросилось пекло.

Выкупавшись в собственном поту, Герман забрался в топку такси и потребовал включить кондиционер. Таксист обернул к нему черные заросли никогда не брившегося лица, сверху увенчанного грязноватой, давно не стиравшейся чалмой. "В наших краях", - сказал он с гонором, напоминавшим патриотизм, - "не нуждаются в искусственном охлаждении. Напротив", - добавил он затылком,

- "мы здесь частенько околеваем".

Оставалась надежда на холл гостиницы и дальше - на номер с кондиционером. Я войду в холл, - спланировал Герман, - и сначала игнорирую конторку. Сначала я сяду в удобное кресло рядом с холодной струей воздуха, под брызгами журчащего фон- танчика, и буду сидеть там, сколько хочу. Эта надежда тут же увяла в духоте перегрето- го холла "Республики", в тошнотворном запахе старых ковров, в бесполезном повиз- гивании вентилятора. Герман тут же прошел к конторке и мокро на нее облокотился.

"Вы абсолютно уверены в том, что забронировали "Республику", а не какой-то другой отель?" - спросил худой, но брюхастый менеджер с темным нервическим лицом.

"Номер бронировала секретарша".

Менеджер вновь просмотрел бумаги, завалившие маленький столик.

"Ваша секретарша что-то перепутала. Сэр, я вас вынужден огорчить: ни одного свободного номера".

"Ни одного", - повторил Герман, начиная паниковать от совокупности неудач. - "А как насчет другого отеля? Ваш ли, другой - мне не так уж важно, я здесь пробуду всего две ночи. Мне главное - номер с кондиционером".

"Сэр, переполнены все гостиницы. В городе огромное событие - сельскохозяйственная ярмарка. Да вы, вероятно, и сами знаете. Вы ведь на ярмарку приехали?" "Нет", - сказал Герман. - "Не на ярмарку. На фирму "Рао и Сыновья".

Лицо менеджера поплясало под музыку каких-то ощущений, произведенных ответом Германа, вспомнило про номер с кондиционером, раздутый живот на худом теле задрожал от вялого смеха, а рот выговорил кошмар: "Сэр, в нашем городе вы не найдете ни одного номера с кондиционером. Комнаты с искусственным охлаждением есть только в нескольких крупных компаниях, в числе которых, могу вас обрадовать, фирма "Рао и сыновья". Кстати, не их ли благодарить за эту путаницу с бронированием ? Почему бы вам туда не позвонить?" На фирме оказался автоответчик.

"Поздно. Все разошлись по домам", - лицо менеджера изобразило насмешку над работниками фирмы, сожаление, сочувствие, печаль, необходимость мириться с судьбой. - "Есть такой выход", - продолжил он, лицом бросая судьбе вызов. - "Я мог бы вас временно поселить в пустующем номере на крыше. Там будет, конечно, жарко- вато, но душ, вентилятор и сила духа помогут снижать температуру до вполне выноси- мых градусов".

Улыбка Германа не получилась - ее страдальчески исказила и разница во времени с Нью Йорком, и то, что он не успел отоспаться после перелета через Атлантику, и перспектива вернуться в пекло, чтоб попытаться там отыскать не переполненную гостиницу.

"Ладно", - кивнул он. - "Номер на крыше".

"Сэр", - сказал менеджер тихим голосом, закончив Германа регистрировать. - "Вам в городе могут наболтать, что в том номере что-то случилось. Отнеситесь к подобным слухам критически".

"Кто-нибудь умер от жары?" "Жара у нас редкое явление. А такая жара рекордная".

"Что же?" - хотел Герман все-таки знать.

"Не волнуйтесь. С вами все будет в порядке".

Герман последовал за слугой. С вибрацией, скрежетом, лязгом и визгом лифт поднял их на верхний этаж. По хилой, едва ли не временной лесенке они взошли еще на этаж. Там, в застоявшейся жаре, находилась единственная дверь без внешнего и внутреннего замка. Слуга дернул ручку, дверь распахнулась, на них дохнуло, как из парилки. Слуга ткнул пальцем в разные стороны:

"Сэр, вокруг железная крыша".

2 Ночь прошла в мучительной бессоннице. Время от времени он поднимался, вымачивал под теплым душем простыню, ложился, обернувшись испаряющейся влагой, а когда простыня высыхала, снова вставал и тащился в душ. Он забылся только под утро. Ненадолго. Проснулся от стука. Открыл дверь. За ней никого.

Он раздраженно дверь захлопнул. Сквозняк увеличил ее скорость до оглушительного грохота, от которого должны были проснуться все обитатели гостиницы. Он отошел от двери на цыпочках, приблизился к открытому окну.

Под ним была плоская крыша дома, на которой из битого кирпича строили простое помещение, что-то похожее на кухоньку, что подтверждал тихий дымок из временного дымохода. Среди строительных материалов сидел на корточках человек и колол обрезки досок. На крышу вышла грузная женщина, резким голосом распорядилась , слуга закивал, уронил топор и сунул худое тело в постройку. Женщина помедлила , огляделась, зевнула и тоже удалилась. Герман тоже хотел удалиться в наконец-то остывшую постель, но его задержал у окна воздух, насыщенный птицами и цветами. А тут и слуга опять объявился, но теперь он был этажом ниже, на бетонированной веранде. Ее от дождей защищал навес, от взглядов соседей и прохожих - стена высотой в человеческий рост, на стене стояли горшки с цветами. Темнокожее щуплое тело слуги боролось с двумя ведрами воды, он направлялся к синей бочке.

Да, а вчера, - припомнил Герман, - этой бочки там точно не было. Вчера, мельком выглянув из окна, я увидел на этой веранде плетеные столик и несколько кресел. В такую жару, подумал я, на этой веранде сидеть не станешь. Зато там, наверное, замечательно в сезон юго-западного муссона.

Знаю из прошлых ощущений: как хорошо , развалившись в кресле, со стаканчиком виски или рома, смотреть на сплошную стену воды, летящую в трех шагах от тебя и обрушивающуюся на твердое. Грохот, прохладные брызги и ветер, дрожащий исчерканный контур дерева... В такие моменты его память рисовала под деревом двух подростков, физически развившихся почти в девушек, а по поступку (в грозу под деревом!) - перепугавшихся маленьких девочек. Их оглушало и ослепляло комковатое черное небо, а струи-нити и молнии-иглы сшивали землю и небеса со скоростью взбесившегося "Зингера". Герман круто свернул к бере~, уговорил их забраться в лодку и повез к городскому причалу.

Ливень как будто раздел одну девочку, то есть ее светлое платье от воды стало прозрачным, и Герман, студент двадцати лет, боролся с собственными глазами и мечтал, чтобы до причала оставалось еще миль сто.

Слуга составил ведро на пол, поднатужился над другим и опрокинул его над бочкой. Вода выбросилась из ведра, как жирная мерцающая рыбина. Слуга исчез и вскоре вернулся, и сцена, завершаемая рыбиной, повторилась еще много раз.

Герман терпел скуку повторов, поскольку надеялся, что бочка когда-нибудь все таки наполнится , и начнется новая сцена. Возможно, эта новая сцена будет еще скучнее старых, скажем , какое-то долгое время в бочке будет блестеть вода, и в лучшем случае все оживит птица, прилетевшая напиться, - но все мы миримся с настоящим только упорной надеждой на то, что грядущие сцены жизни окажутся более увлекательными.

Было похоже, что всю свою жизнь слуга проходил с опущенным взглядом, но если бы взгляд его взбунтовался и взметнулся выше горизонтали, в сторону гостиничного окна, - он бы увидел в нем иностранца, по пояс обрезанного подоконником. Не углубляясь в детали увиденного, он бы отметил белизну пухлого нетренированного тела, непривычную в этих смуглых краях, пивное брюшко, облысевший лоб с седыми остатками волос, полузатененные очки (без которых по причине сильной близорукости Герман обходился только в душе и, разумеется, во сне). Бочка наполнилась до краев. Слуга исчез и не возвращался, и все всегда подмечавшие птицы косили мерцавшими бусами глаз на мерцающий круг воды. Слуга опять появился на крыше и продолжил колоть щепу.

Где-то громко включили радио с бесконечной надрывной мелодией.

В девять Германа ждали на фирме, и ему бы проявить благоразумие, то есть скорее вернуться в кровать, но он оставался у окна. Любопытно, как женщина будет мыться, - останется в сари, или разденется? Последнее, казалось бы, естественней, но как человек, объездивший свет, Герман обрел право на утверждение: половина женщин планеты моют тело не раздеваясь. В любом случае, отчего бы не подсмотреть интимную сценку и сделать несколько фотографий. Герман задернул пыльные шторы, оставив в них щель размером с лицо.

На веранде случилось движение - уже знакомая грузная женщина направлялась в сторону бочки, на широком бедре, как на волнах, раскачивался голенький младенец. Она подняла ребенка над бочкой, - Герман это сфотографировал, - и окунула его в воду. Девочка заплакала, задергала ножонками, ее посадили на бетон, намылили тельце, ополоснули, подхватили на руки и унесли. Плач, затихая, ушел вглубь дома, и снова над всеми звуками улицы воцарилась плачущая мелодия.

Пока ничего не происходит, можно отвлечься на скучноватое, но необходимое пояснение, почему Герман не расставался с камерой и даже телеобъективом. Как работника экспортного отдела, его отправляли в разные страны для заключения контрактов на поставку сельскохозяйственной техники, попутно приходилось разбираться и с гарантийными претензиями. Больше всего таких претензий поступало из стран третьего мира, где технику, проданную корпорацией, ~било небрежное обслуживание . К отчету о каких-то нарушениях было полезно приложить фотографии сло- мавшейся детали, состояния ремонтной мастерской, не обслуженного узла, засоривше- гося фильтра, не менявшегося масла. Но это

- зевательные причины неразлучности Германа с фотокамерой, были причины и интересные. Он порой попадал в места, о которых не знали в туристских агентствах, и там ему случалось сфотографировать что- нибудь необычное.

Особо любопытные фотографии он иногда посылал в журналы, и какие-то были опубликованы (дети, разметавшиеся во сне на спине гигантского буйво- ла, едва выглядывавшего из воды; крестьянин, ужасно покусанный тигром; человек, выращенный в кувшине - с огромной головой и карликовым телом). Удачные снимки он увеличивал, вешал на стенах своей гостиной, и к осмысленной декорации добавлялся такой плюс: было о чем поговорить с самыми неинтересными гостями.

3 Веранду украсил белый цветок в образе девочки лет двенадцати (а может и больше, - подумал Герман, - все эти худенькие индианки выглядят значительно моложе большинства своих сверстниц из Америки), она была в белой ночной рубашке, почти подметающей бетон. Она вплотную приблизилась к бочке, утопила в ней руки и косички и, упираясь в железный край тоненькой шеей и подбородком, стала тихонько взбалтывать воду. Мощные линзы приблизили девочку на расстояние трех шагов. Герман стал ее удалять, пока в кадре не появились горшки с разноцветными цветами и между ними крупная птица, интересующаяся водой. Щелкнул затвор, и красивый миг не затерялся среди других мигов, непрерывно надвигающихся из будущего. Дальше она отошла от бочки, наклонилась, взялась за подол рубашки, разогнулась, взмахнула руками, и с белой рубашкой, как с белым флагом в высоко вытянутой руке, капитулировала в его камеру обнаженным тоненьким телом. "Что же я делаю, старый дурак? Заместитель начальника отдела международной корпорации, тридцать лет женатый мужчина, отец троих взрослых дочерей бесстыдно поглядывает из окна за голой моющейся Лолитой, и даже ее тайно фотографирует. И что буду делать я с этими снимками? В журнал не пошлбшь, не повесишь в гостиной... Как будет реагировать супруга?" Девочка покинула веранду, чтобы вернуться с большим ковшом, утопила его в бочке, с трудом подняла, изогнулась под тяжестью, и опрокинула на себя маленький бурный ливень. "Нас уверяют, - подумал Герман,- что время неукротимо. Но почему тогда столько способов, - книги, кино, фотографии, память, - почему столько способов возвращаться в то, что уже произошло?

Отныне эта юная индианочка послушно, когда я пожелаю, изогнется, как деревцо, сопротивляющееся ветру. На ее слабые плечики с безжалостной мощью обрушится ливень всего, что обрушивают на женщин им повстречавшиеся мужчины.

Над нею, когда я захочу, снова заплачет эта мелодия".

Девочка вновь зачерпнула воды, поставила ковш рядом с собой, присела на корточки, стала намыливаться, потом пролила еще несколько ливней, и веранда после этого опустела. Ему бы лучше вернуться в кровать и хоть сколько доспать до работы, но он оставался у окна, предчувствуя какое-то продолжение.

Улица. Белые коровы. Просто лежат. Или тихо бредут. Или жуют кусок газеты.

Велорикши без седоков. Ткнулись колесами в колеса и в ожидании клиентов обмениваются словами. Мальчик-слуга бежит через улицу с двадцатью стаканами чая...

Из-под бетонного козырька по мокрым следам, оставленным девочкой, на веранду вошла девушка. Ему, наверное, показалось, что после девочки он созерцал, что делает утренняя улица. Скорее всего, он несколько лет пропадал в позабытом куске жизни. Потом он вернулся в эту гостиницу, встал на рассвете у окна и увидал, как к бочке с водой вышла та повзрослевшая девочка. Она потянулась, вскинула голову и поглядела прямо на Германа. Он отшатнулся от окна, потом осторожно выглянул в щель между закачавшимися шторами. Она поднимала подол рубашки. Не заметила, думал он, продолжая фотографировать. Выше коленей, еще выше..., - и тут будто кто-то грубо ошибся - дернул неправильную веревку, занавес пал, сцена распалась на осколки разочарования, актриса пролетела за кулисы...

Улица. Белые коровы. Мальчик~луга бежит через улицу с двадцатью пустыми стаканами...

Веранду заполнила и переполнила знакомая грузная женщина в сари. Она направлялась к бочке с водой. Или он опять пропадал, лет на двадцать куда-то пропал? Вот во что превратилась девушка. Что за жизнь, зачем она тянется, - чтобы шедевр превращался в бочку? Косо взглянув на окно гостиницы, и тем подтвердив, что его заметили, женщина сунула руки в воду, пару раз на себя плеснула, мокрым лицом обернулась на Германа (и на всех, кто ее увидит в одном из многих его альбомов), резко отвернулась и нырнула в глубину, затаившуюся под крышей.

К макушке здания через улицу прикоснулся розовый луч. Нежно окрашенный пальчик солнца указывал тем, кто хотел увидеть, на то, что на город скоро набросится изнурительная жара. От нее улетят и спрячутся птицы, куда? в неизвестные людям тени. Цветы от жары скоротечно состарятся, и многие состарятся до конца. А воздух так от жары пропотеет, провоняется всем, что может вонять, и так изваляется в пыли, что от него бы сбежать куда-нибудь, но только куда от воздуха спрячешься. И люди привычно продолжат все то, к чему приучили их столетия. Сядут живыми крикливыми пнями торговцы сладостями и специями, сандаловыми палочками и паном (во время жевания которого люди выглядят, как вампиры, рот наводняется красной слюной, частые обильные плевки обрызгивают стены и тротуары, и улицы выглядят, как декорации для съемок расстрела демонстрации). Сядут астрологи и хироманты, сядут бездельники и нищие, сядут собаки, козы и дети. Мимо, окатывая их пылью, с ревом помчатся грузовики, автобусы и легковушки. Едва касаясь горячей земли, покатят дребезжащие велосипеды и трехногие коляски с седоками в ослепительно белых одеждах. Протопает слон, пропижонит верблюд, протаранится бык, протащатся буйволы.



Веранду безрадостно оживил слуга с половой тряпкой. Герман плотнее закрыл окно, забрался в кровать и подумал о том, что под поверхностью его жизни, внешне нормальной и даже успешной, все взмучено тревогой и сомнениями, а в глубину и заглядывать страшно, - там давно уже поселилось безобразное существо, которое звали неудачей.

4 Брак с супругой считался успешным только количеством прожитых лет.

Прозрачное платьице, однако, не лучшая причина для женитьбы. Оно, хоть и было таким прозрачным, так занавесило душу девочки, что когда он начал в душе разбираться, у них родилась первая дочь. Выйдя из колледжей, его дочери обратились в прохладных пустых мещанок, нашли себе точно таких же самцов и вспоминали об отце только по праздникам и по нужде (то есть когда требовались деньги). Напрасно он сдался в свое время, не стал их воспитывать в той же строгости, в какой выращивали его, а отдал их на растерзание либералам, друзьям и телевидению. Профессию, международную торговлю, Герман выбрал не по душе, а по совету других людей и из финансовых соображений.

Любимое дело, - понял он поздно, - должно вовлекать уникальный талант, то есть врожденную способность делать что-то лучше, чем другие. Был ли он одарен талантом? Обладал ли способностью ощущать так, как другие не ощущали?

Ответить да он не осмеливался. На нет всегда было возражение: тогда отчего же иногда он умел отмечать моменты, когда неожиданно и загщочно все сочеталось таким образом, что он испытывал состояние, с каким возможно живут в раю? Если бы Германа попросили описать подобное состояние, он вряд ли нашел бы точные мысли, - он бы такое состояние, состояние все сошлось, стал иллюстрировать ситуациями, но без надежды, что его слушатель сумеет прочувствовать то же самое. В ситуациях этих часто присутствовали музыка и женская красота. Не та физическая красота, которую женщины нам навязывают, - в виду имеется красота мимолетная и загадочная: сумасшедший наклон головы; волна неземного происхождения, вдруг захлестнувшая лицо; дрожание локона на шее, которая тает белой свечой, и горячий ее стеарин обжигающе капает на сердце.

Возможно, все в мире сходилось и в детстве, но впервые подобное состояние Герман отчетливо отметил, когда папашей лет тридцати он сидел на школьном концерте . Оркестр, включавший его дочку, играл мелодию Моцарта, - мелодию красивую, но искаженную неслаженным исполнением (впрочем, родительский энтузиазм создавал атмосферу большого успеха). Скучая, он оглядывал музыкантов, и задержался взглядом на девочке, грациозно склонившейся к виолончели. Она была в черном шелковом платье, ее блестящие длинные волосы ритмично, как волны в океане, накатывались на инструмент. Она вся, казалось, трепетала, - то ли от музыки, то ли от юности, то ли от влюбленности в кого-то. Вот сидит девочка, - он подумал, и тут внешне обычная школьница вдруг расширилась до небес и придушила его своим будущим. Словно в ней вмиг, одновременно, со взрывоопасной концентрацией проступила бездна всех тех эмоций, которые к ней испытают влюбленные. Или: он стоял у светофора под музыку семнадцатого века, и вдруг в зеркальце заднего вида обнаружил смазливую мордашку. Стреляя глазками по сторонам, девушка подкрашивала ресницы, потом растворила нежные ~бы, желанные всем мужикам на свете, с помощью помады и карандашика сделала их еще желанней, потом убрала косметику в сумочку, посерьезнела мордашкой и задумалась. И - будто время остановилось, наткнувшись на звенящую преграду, и Герман понял, что все сошлось, - и старая классическая музыка, и милая задумчивая мордашка, и жирные белые облака, лениво развалившиеся над Парижем, и ее романтичное воспоминание, в которое он будто бы проник... Или: в хмурый и ветреный день он бродил по осеннему парку. Начался снег, колючий и мелкий, и зашуршал по сухим листьям. И звук тот оформился в ритм и мелодию, в которых какая-то высшая сила выражала тоску по той единственной, которую он так и не встретил. Парк помутнел от внезапных слез, которые были похожи на слезы окончательного прощания с мечтой пережить большую любовь. И не в силах двигаться дальше, он впал в горько~ладкое оцепенение...

Представим, он знал, в чем его талант, но как применить его практически, какое дело к нему приложить? Есть ведь таланты, в которых общество либо не испытывает нужды, либо их носители не догадались, как свой талант донести до общества, сделать его популярным товаром. Что за проклятие! - думал Герман.

- Почему он во всем выбирал дороги, которые оказывались ошибочными? Почему обнаружив свою ошибку , он тем не менее продолжал двигаться в ложном направлении? Почему у него не хватало решимости бросить все и пойти напролом сквозь неудобства бездорожья?

5 Он так и не понял, сумел ли заснуть, или просто легко забылся, но встал тем не менее по будильнику, на фирму приехал ровно в девять, как раз к началу переговоров, и дальше весь день глотал крепкий чай и держался поближе к кондиционеру, к его освежающей струе, брызжущей мелкими острыми каплями с запахом озона и аммиака. Закончив дела, заглянул к директору.

"Вам машину?" - спросила его миленькая секретарша. - "Вы немного не подождете ? Мистер Рао уехал в банк, но он вернется сию минуту. Не хотите чашечку чая?" Как забавно в ее юбках выговариваются слова, - типично индийское произношение перемешивается с оксфордским, - она, очевидно, училась в Англии. Не пригласить ли ее в бар? Однако, он знал, что последует дальше:

эта смазливая индианочка расширит оливковые глаза на пожилого игривого американца, и тем самым его унизит. Ни к чему ему лишний ожог.

"Спасибо, я обойдусь без машины".

Вышел на улицу, осмотрелся. Мимо катила пустая коляска.

"Эй, бабуджи!" Рикша подъехал.

"Садитесь, сааб. Вам куда, сааб?" "В какой-нибудь прохладный ресторан".

Рикша не понял, - такой заказ он услышал впервые в жизни, с его точки зрения все рестораны были намного прохладнее улицы, - но он уверенно закивал и покатил в ресторан подороже, - туда, где был шанс подзаработать на привозе клиента- иностранца . Вот и Герман вместе со всеми катит по пыльной и шумной улице. Он, за версту не похожий на всех, он, на которого все оборачиваются.

Спицы сверкают, пыль серебрится . Стены, одежды, дорога, - все белое.

В сумрачном и длинном ресторане, похожем на внутренность пинала, было, конечно, не прохладно, но в нем оказались фонтан и сквозняк, шевелящий одежды, волосы, скатерти. Герман уселся рядом с фонтаном. Несильные струйки вылетали по периметру круглой чаши, в центре над чашей они сталкивались и падали на золотистого божка. Распорядившись о пиве с едой, Герман задал такой вопрос: "Я слышал, в "Республике" что-то случилось..".

"Опять?" - воскликнул официант.

"Год назад", - пояснил Герман. "Что там случилось год назад?" "Там зарубили иностранца. Да, топором по голове".

Герман сидел в ресторане долго. Потом подумал, что надо встать, выйти на улицу и поехать. Нет, не в гостиницу. А куда? В этой стране либо ходят в кино, либо слоняются по городу. Вышел на улицу, жарко дышащую. Крикнул рикшу: "В кинотеатр ". Предыдущие две бессонные ночи, бутылки пива, еда в ресторане и покачивание коляски вогнали его в глубокий сон. Очнулся от криков. Толпа за забором. Вон, даже конная полиция. Крики, свист. Толпа из мужчин. Хоккей или регби. В такую жару? Нет, воистину дети солнца. Мужчины сидят на стадионе, а женщин на задних дворах домов насилуют солнечные лучи.

Поехали дальше. Плакат "ШОУ-ШОУ-ШОУ". Ниже плаката рисунок скелета, под ним мелкие буквы на хинди. Дальше еще такой же плакат, над входом в брезентовый шатер.

"Что там такое, бабуджи?" "Маджик, сэр".

"Стоп. Приехали".

"Сэр, а как же кинотеатр?" Нет, сегодня он обойдется без смазливой влюбленной пары, поющей и танцующей в цветах на фоне заснеженных Гималаев. Раз поцелуются - поют. Еще поцелуются

- поют. Да еще перед тем, как начнут целоваться, держатся за руки и поют.

Сегодня он попробует маджик.

6 Ряды деревянных скамеек без спинок и грубо сколоченная сцена. Центр ее загораживал занавес, сшитый из белых простыней, на них углем рисунок скелета. Брезент шатра свое отслужил, но с помощью заплат из подвернувшихся материй продолжал жизнь за пределами старости. Заплаты крепились и брезенту веревочками и были похожи на жирных лягушек, жадно греющихся на солнце. В незаштопанных дырах пылилось солнце. К нему подошел человек в форме, очень похожей на форму слуг, таскающих чай в госучреждениях, но отличался от тех презренных лентами серебряного цвета, окаймлявшими фуражку и рукава. Он козырнул, как постовой: "Ваше место в третьем ряду".

После недолгого ожидания на сцену забрался все тот же служащий. Зрители стихли. Приблизилась улица. Простыни занавеса раздвинулись, - на месте рисованно- го скелета стоял низкорослый, пучеглазый, мордастый, пузатый, с большими усами, во фраке, с красной бабочкой и с тростью. Он поводил глазами по зрителям, вскинул трость, указал на кого-то. Щупленький мальчик лет восьми пробрался к сцене, сел на нее, стал болтать босыми ногами. Фокусник крикнул: "Ах-ха!" - в руке у него оказалась картофелина. Он бросил картофелину мальчику, тот ее ловко подхватил и положил рядом на сцену.

Фокусник снова крикнул "Ах-ха!" - в руке у него выросла луковица, которую он тоже бросил мальчику. Дальше возникли огурец, стакан воды, люминес- центная лампа, палка с набалдашником, спички, топор. Мальчик поймал все эти предметы , расставил их в линию на сцене. Фокусник, телом похудев, стал тыкать в каждый предмет тростью и что-то подробно объяснять.

Глазея от скуки в разные стороны, Герман заметил в углу сцены что-то вроде большой трубы, отверстием направленной на зрителей. А не в трубе ли их скелет? Или, быть может, это пушка? Стреляющая скелетами? В этот момент заиграла музыка, мальчик поднял с полу картофелину, фокусник тронул ее палкой, и палка объялась коптящим пламенем. От луковицы - лампа загорелась, от огурца - вспыхнула спичка... Мальчик ежился, нервно смеялся, потирал коленку коленкой. Он сидел на железной пластинке, присоединенной к электричеству, на дру~ю пластинку вставал фокусник и, касаясь предметами мальчика, замыкал электрическую цепь. Герман почувствовал озноб, словно и он замкнул эту цепь, но этот озноб был не от мальчика, а от того, что его слишком долго обвевали холодные струи на фирме "Рао и Сыновья".

После небольшого перерыва занавес снова заволновался, из-за него на глаза зрителей вышла седая старая женщина в ярком, весенних цветов сари. Она повернулась , как манекенщица, зашла за трубу, фокусник крикнул, в трубе мелькнула-упала шторка, в отверстии все увидели женщину. Фигура ее медленно расплывалась, будто она погружалась в воду. Вот появился какой-то рисунок, что-то похожее на решетку..., в отверстии трубы возник скелет. Он подерил руками, ногами, подвигал челюстями, повертел черепом. Герман вспомнил свою каиеру, сфотографировал скелет и осознал, что в течении дня он почти в пугающей последовательности запечатлел на фотопленке ребенка, девочку, девушку, женщину, старуху и, наконец, скелет. Он углубился в размышления , что за этим могло стоять и как назвать такую подборку, но фокусник снова хлопнул в ладоши, кости растворились в набежавшей плоти, женщина вышла из-за трубы, склонилась в реверансе,удалилась.

Фокусник взял в руки топор, остановился напротив Германа и жестом предложил ему пройти на сцену. Герман, тоже жестом, отказался. Фокусник что-то проговорил, все зрители засмеялись.

"Он говорит", - склонился сосед, - "что после происшествия в "Республике" иностранцы боятся топоров. " Германа обиделся, но не очень. Опыт поездок в разные страны, особенно в страны слаборазвитые, его давно уже научил: натура людей и целых народов универсально одинакова, - богатых, сильных и иностранцев никто по-настоящему не любит. Герман реагировал на шутку, как реагируют все другие, по-доброму высмеянные комедиантами, он через силу засмеялся.

На этом представление закончилось. Герман вышел с толпой на улицу и растерянно остановился. Он не хотел ехать в гостиницу. Мимо него прошелестело весенних цветов яркое сари. Словно рядом прошелестело нечто похожее на спасение. Герман выпрыгнул из пустоты, догнал женщину, поравнялся.

"Простите, пожалуйста. Одну секунду".

Она обернулась, остановилась. На них оборачивалась вся улица.

"Я был на вашем представлении. Я хотел задать вам вопрос".

"Как я превращаюсь в скелет?" "Это я, кажется, сообразил. Что вы знаете о происшествии? Год назад. В гостинице "Республика".

Она отшатнулась и быстро пошла, взбивая ногами яркие краски, - как будто упорно и насильно погоняла перед собой все лучшее, случившееся в ее жизни.

"А вас поджидают", - сказал менеджер. - "Пожилой господин слева на диване".

Герман взглянул на диван слева. Пожилой господин читал газету.

"Что он хотел?" "Он сказал так: я бы хотел повидать человека, который снимает номер накрыше".

"Долго он ждет?" "Часа два".

Герман отер рукавом мокрый лоб.

"Ну и жарища у вас здесь. Почему вы не поставите кондиционер?" "Сэр, мы здесь часто замерзаем из-за близости Гималаев".

"Ну, я пожалуй пойду к себе".

"Сэр, вы забыли о господине".

Герман сделал вид, что не расслышал, направился к лифту, ступил в кабину. За металлической жирной решеткой вниз пополз пожилой господин. Добравшись до комнаты, Герман тут же содрал и сбросил одежду на пол; мокрый и белый, как яйцо, только что вынутое из воды, пошел через влажные комки, испарявшие запах тела. Содрал простыню, сухую и жесткую, как забытый на печке букет.

Встал под жиденький теплый дождик, а простыня через плечо в виде древне-греческой туники. Струйки нагрелись, стали горячими.

Лег, облепился простынею. В дверь тихонечко постучали. Странная штука вентилятор . Висит, как паук, на потолке. Куда-то он полз, сорвался, повис, и завертелся, завертелся... В дверь опять постучали, погромче... Вот одолеет странную силу, остановится , покачается, повисит, прицелится клювом, и сорвется-ринется вниз, и накроет мохнатыми лапами... В дверь постучали, еще громче... Еще он похож на огромного шмеля. Мирно летал под потолком, во что-то врезался, все смешалось, и зажужжал, завертелся от боли... В дверь стучали громко, настойчиво... Я затерялся в песках Сахары. Сверху по склону слетает ветер, он как дыхание топки котла. Может, я был член экспедиции, или паломником, умер от жажды, меня положили между барханами и прикрыли сухой простынею. Что копать яму и хоронить, белый горячий бархан надвинется и захоронит меня, как следует... Громкий требовательный стук... Простыня на мне быстро высохла, и вентилятор стал идиотом, который на верхней полке парилки всех обмахивает полотенцем. Если бы был "Музей Бессмыслицы", я притащил бы туда вентилятор...

Пойдемте, устало сказал Куратор, я покажу вам свой музей. Они ступили в пустую комнату, и Герман споткнулся о вентилятор. Шагните дальше, сказал Куратор. Герман шагнул, но под ногой вдруг оказалась пустота. Он отшатнулся, сел на пол, услышал, как катится в пропасть камень. Куратор кивнул: так и должно быть; вы побоялись на что-то наткнуться и предпочли ступить в пустоту; вы не успели сообразить , что пустота может быть пропастью; ведь согласитесь: идти по комнате и вдруг провалиться в горную пропасть, и покатиться, и насмерть разбиться - это бессмыслица в чистом виде. Очень похоже, сказал Герман, из музея возвращается не каждый. Куратор кивнул:

конечно, не каждый; ну, вы намерены идти дальше? Герман отполз от невидимой пропасти. Стены подвижны, сказал он, стена придвинулась ровно на столько, на сколько я от нее удалился. И что это значит? спросил Куратор.

А то, что музей ваш готов вместить все, и то, что в эти стены попадает, немедленно становится бессмыслицей...

8 Он проснулся. Низкое солнце уже огибало угол здания, и не в силах заглядывать в комнату, лишь золотило пыль на стекле. Видимо, тот господин стучал. Видимо, было какое-то дело, связанное с нашей корпорацией. Все очень просто. Чего я боялся? Он под подушкой нашарил очки, набросил на плечи простыню и пошел открывать дверь. Там стоял пожилой господин. Он был в костюме и при галстуке, руку оттягивал портфель.

"Мистер Ганапати", - он представился, не протягивая руки.

Герман сказал свое имя без мистера и указал гостю на стул, находившийся у кровати. Портфель, опускаемый на пол, произвел неожиданно громкий стук.

Герман уселся на кровать, и они почти коснулись коленями.

"Мы с вами одеты совсем по-разному", - вымучил Герман начало беседы.

"Да, в самом деле", - кивнул Ганапати, не реагируя на шутку.

"Как вы терпите эту жару?" "Да, жарковато", - сказал гость, без малейшей испарины на лице. Вы извините, я лучше лягу".

"Как вам удобно", - сказал Ганапати, подождал, пока Герман укладывался, придвинул стул поближе к кровати, переплел темные пальцы. - "Знаете, я помесь либерала с консерватором. Но я противник такой раскованности, когда человек не сознает, хорошо или плохо он поступает..".



Герман решил сократить вступление.

"Извините, я плохо соображаю, я не спал две последние ночи. У вас ко мне какое-то дело? Вы не могли бы в двух словах..".

"Боюсь, в двух словах вы не поймете".

Герман сдался, закрыл глаза. Гость сделал вежливую паузу, которую хозяин не заполнил, и неторопливо заговорил, будто лектор в начале речи.

"Как вы, наверное, сами отметили, в нашей стране относятся к женщинам значительно строже, чем на Западе. Это кара за те свободы, за ту развратную легкую жизнь, которую женщины нашей страны, так называемые "арийки", вели тысячелетия назад..".

Предмет его речи был любопытным, однако Герман не мог концентрироваться и терял целые предложения.

"... и он наделил их страстью к одеждам, украшениям и косметике, болтливостью , лживостью, легкомыслием... выше пояса женское тело было полностью обнажено, а ниже носился самый минимум, как на скульптурах Кхаджурахо... пили крепчайшие напитки, плясали до позднего утра, были свободны в связях с мужчинам... ниже пупка она стала нечистой, потом нечистой вообще, орудием дьявола, искушением , сводящим с праведного пути..".

Герман развлекся предположением: мы сколько-то вежливо побеседуем, потом он откроет свой портфель, достанет орудие убийства... Он сглотнул горьковатый комок, похожий на новый симптом болезни, с усилием и даже будто бы со скрипом провернул глазные яблоки к окну. Пыль на стекле, золотая недавно, помутнела до цвета меди, словно солнце, клонясь к горизонту, переоценивало все прошлое и, как мудрец на закате жизни, большую часть прошлого обесценивало.

"...Ману, знаменитый законодатель, предписал им замужество сызмала, в возрасте восьми-десяти лет, дабы их похоти и пороки не успевали расцвести, и наслал проклятье родителям, в чьих домах незамужние девочки обретали половую зрелость ... мужа, каким бы плохим он не был, пусть даже пьяницей и садистом, женщина должна была боготворить... далее последовал обряд "сутти"

- самосожжение вдовы на погребальном костре мужа... вдова и проститутка и сейчас именуются одним словом..".

Герман заснул, а когда очнулся, гость, прохаживаясь по комнате, говорил с за- кругляющими интонациями: "...родственники женщины и все ее знакомые были бы шокированы, оскорблены, проведав, что некий незнакомец ее разглядывал обнаженной и тем более фотографировал..".

Герман уселся на кровати: "Вы хотите, чтоб я извинился?" "Отдайте мне пленку, и дело с концами. Я заплачу вам. Назначьте цену. " "Ну что вы. Причем здесь какие-то деньги? Веранда отсюда, как на ладони. Я не пойму: если вас смущают любопытные взгляды из гостиницы, зачем же вы позволяете дочкам..".

"Дело в том, что еще вчера ваш номер как бы не существовал".

"Если вы шутите... Я уже слышал, я слышал от нескольких людей, что год назад в этом самом номере..".

"Вчера, год назад - какая разница?" - в голосе гостя впервые почувствовалось нетерпение, раздражение, лицо неприятно напряглось. "Буквально вчера, или год назад, что для вечности все равно, ваш номер еще не эксплуатировался".

Против подобного утверждения было бессмысленно возражать.

"Эта веранда", - сказал Ганапати, смягчаясь голосом и лицом, - "у нас становится популярной только в периоды летних муссонов, - мы наблюдаем оттуда ливни. А моемся мы во внутреннем дворике, который можно видеть только с вертолета, если б такой хоть раз объявился. Но иногда по разным причинам мы бочку переносим на веранду, у которой, кстати, хороший сток, - вода заливает не двор, а улицу. Вчера, например, во внутренний дворик нам завезли кирпичи и песок, и бочку пришлось поднять на веранду. Ее поднимать не так тяжело, мы ее подтягиваем на веревках. Более хлопотно наполнять ее, но с этим справляется слуга. До того, как ваш номер появился, - не знаю, какому идиоту пришла идея его нахлобучить на ржавую крышу старой гостиницы, - нам на веранде было уютно, мы были надежно защищены..".

Герман опрокинулся на подушку, закрыл отяжелевшие глаза. Рядом жужжала большая муха. В пальцах сжать, и вылезут кишки. Прыгну в окно. В бочку с водой. Жить надо в бочке. Чтобы прохладно. Пить бесконечно. Жить под ливнями...

"Я не могу отдать вам пленку, поскольку на ней есть другие снимки, они связаны с моим бизнесом... Да, мне в самом деле нездоровится. Давайте встретимся завтра утром. Я приглашаю вас на завтрак. Мы все обсудим на свежую голову".

Хлопнула дверь. Он раскрыл фотокамеру, вытащил пленку, засунул под тумбочку , снова лег и тут же заснул. Проснулся. Было совсем темно. Вентилятор гнал горячие волны. Он опять намочил простыню, лег, но ему уже не спалось. Еще одна ночь в этом жутком номере, и его не очень крепкий организм, ослабленный бессонницей и простудой, даст повод этому городку заговорить о другом происшествии в одиннадцатом номере "Республики". Самолет улетал только завтра в полдень, но он поднялся, собрался в дорогу, спустился в холл, вышел на улицу. Тут же подъехало такси. В аэропорт, заказал Герман. Уже закрылся, - сказал таксист. Тогда на вокзал. Тоже закрылся...

Скрипнула дверь. Он шевельнулся и попытался открыть глаза. Сумел отворить их на мгновение, и утонул в кромешной тьме. Потом как будто увидел вошедшего.

Ты лежи, - приказал Вошедший. - И посмотри вокруг себя. Вокруг меня люди.

Кто эти люди? Девочки. Фокусник. Менеджер отеля. Отец девочек. Женщина~очка.

Да, и слуга. Объясните, что это значит. Сейчас ты поймешь, - сказал Вошедший, сделал присутствующим знак, они подняли что-то тяжелое, занесли над Германом, и опустили...

9 Ветка качнется под лапками птицы. Дрогнут, начнут расходиться на ночь сомкнувшиеся лепестки. На крышу выйдет заспанный слуга. Поднимет с крыши ржавый топор, который вчера еще был не ржавым. Громко расколется доска. В бочку выплеснется вода. На веранду вбежит девочка. И взглянет вверх, на окно гостиницы. За стеклами, отсвечивающими небо, будет напряженная пустота.

Что-то сорвалось, не сцепилось, и время, бе~щее по прямой, по кру~, спирали, вверх, или вниз, кто его знает, как бе~щее, сделало какую-то ошибку. Все в этом мире несовершенно, совершенен , известно, один только Бог, - так вот, почему бы не предположить, что у времени тоже бывают срывы, и в номере одиннадцать "Республики" дважды убили иностранца . Под быстрыми лопастями вентилятора будет лежать его мертвое тело. В номере одиннадцать "Республики" топор для раскалывания досок опустился на голову человека, который умел проникать в моменты, когда все в жизни красиво сходилось, но иногда забывал учитывать, что в сбалансированном мире чем выше гора, тем глубже пропасть, чем ярче восторг, тем чернее печаль, что на всякую красивую гармонию приходится уродливая дисгармония. Но ты о том, девочка, не думай. Пока твоя жизнь нераскрытый бутон, в котором напрягшиеся лепестки еще не знают, к чему раскроются, ты лучше порадуйся тому, что можно спокойно снять рубашку и поиграть на веранде с брызгами, мылом и маленькими ливнями в игру губительной красоты. губительной красоты.


home | my bookshelf | | Веранда для ливней |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу