Book: Змея



Мещерская Екатерина

Змея

Екатерина Мещерская

Змея

Судьба княжны Екатерины Александровны Мещерской (1904-1995) отразилась в ее автобиографической прозе и воспоминаниях. В журнале "Москва" были опубликованы роман "Жизнь некрасивой женщины" (1996, No 7-8) и повесть "Конец "Шехеразады"" (1997, No 11).

Предлагаемая вниманию читателей повесть - еще одна история из жизни "некрасивой женщины".

Дневник Китти

Итак, мы с мамой опять в Москве. С какой радостью увидела я родные улицы, знакомые площади, кривые переулки... Опять на Поварской, опять в нашей (то есть в бывшей нашей) квартире - но где? На плите! Да, да, все комнаты заняты по ордерам коммунистами, а милая старушка Грязнова, сын которой перед отъездом за границу занимал нашу квартиру, эта старушка, обещавшая вписать нас к себе (она занимает мамину спальню, проходную и мамин кабинет), этого, оказывается, сделать не может, ей не позволяют. Наверное, эти комнаты тоже хотят отдать по ордеру. А ведь в кабинете - наш полуконцертный рояль "Бехштейн", столько ценной мебели, вещей, оставшихся после нашего ареста, которые она нам сохранила, а главное, наши кровати! Боже мой! Два года мы не знаем, что значит спать на кроватях. И сейчас, ночью, я ворочаюсь на жесткой плите, и мне кажется, что я еще на Рублевском водопроводе. Кажется, что мы по-прежнему спим в казарме, на полу, а через стекла запертых окон слышится бесконечный гул и шум машин Рублевской насосной станции.

Да, эти два года нашей работы там были не из легких. Мама день и ночь, желая забыться в работе, старалась даже не приходить ночевать в казарму. Среди поля, в наспех сколоченных бараках, стоя в парах над котлами, она отпускала завтраки, обеды и ужины рублевским рабочим. Я в двух школах вела хоровые занятия, и мои ученики дергали меня за косы или писали мне глупейшие записки вроде такой: "Катя! Выходи гулять на фильтры!"

Конечно, если б не снежные заносы, задержавшие приезд артистов из Москвы на ноябрьские торжества, и если бы не тот прекрасный концерт, который неожиданно дала мама, спев два отделения Чайковского, Глиэра и Рахманинова, то сидеть бы нам по сей день на Рублевском водопроводе и никогда не быть маме членом московского Союза Рабиса.

Сейчас у меня одна мечта: как можно скорее найти себе работу, и тогда заживем мы с мамой на славу!.. Но о чем я это размечталась? Пока мы с мамой спим на плите и хотя она не нужна жильцам, так как топить ее нечем (у всех в комнатах прямо на паркете стоят на железных листах времянки, или, как их называют, "буржуйки"), однако те, кто приходит в кухню за водой, смотрят или, вернее, косятся на нас крайне недружелюбно. Господи! Что-то будет с нами!

В жилищное товарищество по Поварской улице, д. 22.

От гражданки Грязновой, прож. в кв. 5.

Заявление

Ввиду того что занимаемые мною комнаты и ранее принадлежали гр. Мещерской Е. П., которая в суровое время поручила сохранять их моему теперь уехавшему сыну А. Ф. Грязнову, и ввиду того что даже вещи, находящиеся в этих комнатах, принадлежат Мещерской, прошу прописать ее с дочерью на их прежнюю площадь.

Грязнова Татьяна Павловна.

Выписка из протокола заседания правления жилищного товарищества

по Поварской улице, дом 22

Постановили:

Въехавшую в кв. No 5 бывшую княгиню Мещерскую с ее дочерью, ночующих на кухне, на плите, выселить как не имеющих права по своему происхождению быть членами жилтоварищества и как социально чуждый элемент, являющийся классовым врагом. На этом же основании отказать им в прописке на площадь Грязновой Т. П.

(Подписи.)

Архитектор Дубов - в Ленинград, товарищу

Дорогой Петр!

Итак, я больше не житель Ленинграда; особенно не жалею, Москва нравится с каждым днем больше, хорошо, что мой проект утвердили и вызвали меня сюда. Ленинград - мертвечина, "сын былого величия"... а здесь пульс жизни бьет, здесь жизнь, здесь сердце!.. Хожу словно в горячке, город осматриваю и горю, понимаешь, горю весь желанием скорее, скорее смести кривые переулки старой Москвы, смести попадающиеся иногда деревянные домишки и построить новым людям новые, светлые, залитые солнцем дома.

Сам я живу на бывшей аристократической улице - Поварской. Дали мне ордер на прекрасную комнату. Первым делом купил большой стол, поставил на середину комнаты и разложил на нем свои чертежи. Не успел я еще прописаться да как следует оглядеться, как меня уже выбрали в правление нашего жилищного товарищества (вот уж, признаюсь, нежелательная нагрузка!). К тому же не обошлось без курьеза: весь актив нашего дома занят выселением какой-то бывшей княгини, да-да, княгини, представь, такие еще в каких-то щелях сохранились! Княгиня эта к тому же не одна, а с дочерью своей - княжной. Так вот, эти "сиятельные" спят на плите, в кухне, в своей бывшей квартире. Как это тебе нравится? По-моему, это звучит курьезом в наши дни. Итак, правление постановило об их выселении, и протокол уже написали, хотели дать отпечатать, как вдруг сам председатель правления Гапсевич (начальник Особого отдела ВЧК) все дело повернул обратно. а почему? Неизвестно. О, цэ штука!!! Говорят по-разному: будто берет он к себе в секретари эту девчонку-княжну (она знает иностранные языки и ему нужна), а кто говорит, она ему приглянулась, но это чушь. Приглядываться не к чему, видел я ее, некрасива, ничего в ней нет хорошего, а мать, кажется, большая ханжа и вся в поповщине. Видишь, дружище, я в Москве, и мне довелось даже посмотреть на "бывших", но, к сожалению, выселить их не пришлось!

Виды Москвы получишь от меня в следующем письме. Привет! Пиши, дружище, не забывай!

Твой А. Дубов.

Е. П. Мещерская - в Петровское, Н. А. Манкаш

Дорогая Наталья Александровна!

Господь нам помог: каким-то чудом старушка Грязнова прописала нас в наши бывшие комнаты, и эта милая женщина сохранила нам массу вещей, мой рояль, помните, любимый, полуконцертный, что стоял у меня в кабинете. Конечно, она это сделала потому, что сама уезжает к сыну в Варшаву, и потому, что у меня с ее сыном был такой уговор, но ведь она могла и не исполнить этого обещания!..

Что мы перенесли! Нас не хотели прописывать, выселяли (из-за княжества), но Бог помог! Гроза всего дома, сам И. Л. Гапсевич, следователь (кажется, ЧК), председатель жилтоварищества, взял да все и отменил! Велел прописать, а мою Китти стал устраивать на работу в В. С. Н. Х., но так как моя младшая сестра Таля без службы, то Китти уступила это место ей. Тогда Гапсевич стал устраивать Китти в Ц. У. С., но мы сейчас же подумали о Вашей Валюшке и устроили ее. Ведь, будучи студенткой Вахтанговского театра, она голодала и жила где-то без присмотра, а теперь она у нас, мы ее взяли к себе. В наших двух, хотя и смежных, комнатах места хватит, ведь она моя крестница, сам Бог велел мне назвать ее моей второй дочерью, и Китти выросла с ней, они как сестры, так что о ней не беспокойтесь! Сыта, в тепле и под моим кровом.

Но представьте, Гапсевич все не успокаивается: теперь он настаивает на том, чтобы Китти шла к нему в секретари, а она - ни за что! Ведь такому человеку и отказать-то страшно... но Вы ведь знаете ее характер, она всю Москву обегала, где-то в библиотеке познакомилась с профессором Понятским Николаем Сергеевичем, другом сына профессора Тимирязева, и он ее устроил руководительницей детского сада при Коммунистическом университете имени Свердлова, где сам имеет кафедру, то есть в университете, который находится на Малой Дмитровке.

Детский же сад "Галочка" располагается на Тверской, в Дегтярном переулке, Китти очень помогли справки с Рублевского водопровода, где она в клубах двух школ полтора года вела хоровые кружки. Мы часто теперь бываем у профессора Понятского, Китти играет с ним в четыре руки сюиту Грига "Рассвет", танец Анитры и т. д. Он подарил ей свою только что вышедшую брошюру "Происхождение человека" с трогательной надписью: "Моему дорогому другу Екатерине Александровне Мещерской от автора. В знак неизменной дружбы". Как правильно сказал Иоанн Кронштадтский, когда ее крестил: "Вы надеетесь на сына, его с вами не будет, всю жизнь вас будет спасать ваша дочь!"

Пишите, как дела в Петровском и как себя чувствуете на том месте, которое было мне предназначено.

Е. М.

Н. А. Манкаш - Е. П. Мещерской

Дорогая княгиня! Разрешите хотя бы в письме называть Вас так!

Видно, Богу угодно, чтобы всю жизнь наша семья получала добро из Ваших рук. Вы спасли меня от самоубийства, когда мой муж проиграл в карты весь свой зубной кабинет, Вы всю жизнь помогали нам, на Ваши деньги воспитывала я своих дочерей... и вот теперь, когда Вы сама нищей стали, Вы все еще заботитесь о нас... Но не жалейте, что Вы уступили мне место кастелянши при больнице, на которое Вас устраивал ее главный врач. Уж очень тяжело было бы Вам смотреть на разорение Петровского! Статуи распилены на куски, ими паяют ванны и котлы в больнице. После того как вывезли все из петровского дворца и полный товарный поезд ушел в Нару, теперь снимают полы и разбирают майоликовые печи.

Все четыре флигеля заняты под больничный персонал, а так как я тоже принадлежу к нему, то уж, простите, беру себе на память все, что в силах, ведь все равно чужим пойдет!

Знаете, как говорится: "доброму вору все впору!" Ведь мы обносились так, что воспользовались Вашим гардеробом (оставшимся). Я белье себе и дочерям сшила, опустошив Ваши комоды, и знаете, какие чудные простыни из голландских Ваших скатертей вышли, просто чудо какие мягонькие!.. Посуду и кое-какие мелкие вещи меняю на молоко у крестьян. Из кавказской венгерки, суконной, коричневой, Вашего покойного князя (помните "памятную венгерку", простреленную турецкой пулей, что висела у Вячеслава в кабинете?), я сделала дочери пальто, да какое теплое вышло!..

За Валюшку спасибо! Она ведь Китти боготворит с детства, она ее больше своей старшей сестры Лели любила всегда. Да, кстати, о Леле: она устроилась учительницей в Наре, и там комната пустая. Вы ведь знаете, она тонкая натура, любит красоту, так что увезла туда часть ковров, акварели, ноты, ну, в общем, чтобы поуютнее ей там было. Знаю Ваше доброе сердце, да к тому же если мы не возьмем - возьмут другие.

Жаль мне вас, что вас преследуют, да что делать! Видно, так Богом суждено. А я Вам очень благодарна, вот поживу здесь, послужу, на пенсию выйду благодаря Вам и уж по гроб своей жизни буду за Вас Бога молить!

Преданная Вам Н. А. Манкаш.

Дневник Китти

Ах, как давно-давно я не заглядывала в мой дневник! А нового-то сколько! Я служу! Ура!!! Мне еле-еле удалось избегнуть грозы всего дома Гапсевича. Это небольшого роста, но с большим животиком латыш. Он занимает теперь всю квартиру No 4, бывшей генеральши Грэн. Я его случайно встретила у нас в доме на лестнице, он так строго и проницательно на меня посмотрел, а оказался очень даже хорошим: благодаря ему нас не выселили и мы прописаны в маминой бывшей спальне и кабинете. "Гром победы, раздавайся!" - запел бы Вячеслав. Я каким-то чудом избегла мрачного Гапсевича с его бесконечными службами, которые он мне предлагал, и мне совершенно случайно из-за знакомства в библиотеке удалось устроиться на службу в детский сад руководительницей.

Дом моей дорогой крестной на Поварской весь теперь занят совершенно новыми людьми, и среди них у нас уже есть друзья; так, например, над нами живет певица Большого театра Катульская Елена Клементьевна. Мы очень часто у нее бываем. У нее в квартире живет один пожилой инженер, Илья Ефремович. Он получил высшее образование за границей, там долго жил, он настоящий европеец. Он часто дает нам взаймы любую сумму денег, в промежутки от одной продажи наших вещей до другой. В первом этаже живет приехавший из Ленинграда известный архитектор Дубов, он тоже уже неоднократно приходил к нам и купил у нас ряд вещей, он почти не торгуется, и мама этому очень рада. А я больше всего рада тому, что Валя опять живет с нами. Мы устроили ее на службу, но за полтора года, пока мы с мамой жили в Рублеве, она завела самые настоящие романы, окончившиеся очень неудачно, и теперь ходит, бедняжка, с разбитым сердцем.

Несмотря на то что нас все-таки продолжают выселять, мы живем весело. Многие московские друзья нас нашли, и у нас целыми вечерами толчется народ. Если бы я ходила в театр на все приглашения, то мне не хватило бы недели.

Да, я хотела рассказать о службе. Это детский сад при Коммунистическом университете; сюда со всех концов Союза съехались люди для партийного образования. Мне кажется, их дети родились в вагоне или всю свою короткую жизнь провели на колесах, в дороге. У всех у них нет никакой дисциплины. Едва выйдешь с ними на улицу на прогулку, как они моментально разбегаются кто куда, собрать их совершенно невозможно, некоторые тут же уходят домой и не считают нужным вернуться в детский сад. Нас три руководительницы, и мучаемся мы с ними ужасно. Ни лаской, ни уговорами, ни наказаниями дисциплина к ним не прививается. Порядок у нас такой потому, что сейчас плохо с продуктами питания. Мы не хотим сделать одну из нас ответственной за детское питание - ведь полагалось бы одной заведовать хозяйством, другой ведать воспитательными и образовательными делами, поддерживать связь с МОНО, а третьей уже быть всецело посвященной детям. У нас же так: сегодня я занимаюсь хозяйством, завтра иду в город по делам детсада, а послезавтра занимаюсь с детьми. Когда наступает моя очередь проводить с ними весь день, я провожу его прекрасно, и вот почему. Перед тем как идти с ними гулять, я обещаю им или конфет, или печенья, или ягод, смотря по тому, сколько у меня денег в кармане. и что же? Мои дети выходят на улицу с самым благовоспитанным видом, никуда не разбегаются и во всем меня слушаются. Во время прогулки я покупаю им обещанное, и мы вместе пируем. Правда, мама сердится, что от моего жалованья ничего не остается, но ведь если они разбегутся и не будут меня слушаться, меня и вовсе уволят со службы, а пока я найду новую, нас немедленно выселят как нетрудовой элемент. Мама после тифа еще очень слаба и не может работать. В детском саду дети поднимают невообразимый шум, и, каким бы играм я их ни учила, им ничего не интересно, они предпочитают все время драться и кричат дикими голосами. Из этого положения я тоже сумела выйти: как только обе руководительницы уйдут по делам в город, я вынимаю огромные ящики из буфета. Часть детей садятся в него, а другая часть их катает по всем комнатам. Шум, правда, тоже стоит невообразимый, зато детям весело, они не бьют друг друга, а я могу, сев в стороне, писать стихи и имею время отвечать на письма. Правда, нижние жильцы приходили и жаловались:

- Что это у вас через два дня на третий делается? полы, что ли, плотники стругают? У нас с потолка валится штукатурка, и мы целый день ходим с головной болью!

Я - молчок, дети меня не выдают, а руководительницам невдомек.

Но однажды мне все-таки влетело, хотя и по другому поводу. Во время моего отсутствия, когда я была по делам в МОНО, из МОНО же пришла комиссия. Эта комиссия что-то проверяла, потом говорила с детьми и, наконец, ушла. Прошло несколько дней, и вдруг опять приходят из МОНО.

- Кто из троих руководительниц здесь тетя Катя? - спрашивают.

Оказывается, дети им сказали: "Больше всех мы любим тетю Катю, и пусть она с нами всегда будет, каждый день". - "Почему?" - "Потому что на ней платья все кружа-а-авные, на руках у ей - брулюа-а-анты и деньжищ полны карманы, она нас конфетами кормит".

Мне было приказано немедленно снять все кольца, а сверху платья теперь надеваю халат, а сластями я все равно кормить их буду, иначе у меня с ними ничего не выходит.

Ах, какое счастье, что мы опять в Москве, но останемся ли? Коммунисты, занявшие нашу квартиру, все продолжают грозить, а самый главный из них, Алексеев, занявший нашу гостиную и столовую, выбран ответственным съемщиком квартиры, сказал, что нас все равно выселят и что они подают в какую-то высшую инстанцию. Господи, ну что только нам делать!..

Дубов - в Ленинград, товарищу

Петр! Дружище!

Конечно, приезжай, чего спрашиваешь? У меня остановишься. Жду. По случаю скорого свидания распространяться долго не буду, но скажу, что купил у пресловутой княгини чудные миниатюры прямо за бесценок, она не знает цену вещам, ведь они ей не своим трудом достались. Их все-таки собираются выселять. А знаешь, люди они в общем неплохие. А в дочери есть все-таки что-то "чертячье", кроме всего, смесь большого ума и непроходимой глупости, она ничего, и представь: много поклонников, не боятся даже ее княжеского происхождения, народу у них труба нетолченая. Ну, приезжай, увидишь сам, я познакомлю.

Твой Алексей Д.

Е. П. Мещерская - в Петровское, Н. А. Манкаш

Милая Наталья Александровна!

Очень Вас прошу прислать нам из Петровского творогу, масла и сметаны, деньги почтой высылаю (я продала часы времен Николая I и этой же эпохи малахитовый письменный прибор), поэтому уж не подведите нас, пришлите к Пасхе. Насчет нашего белья и оставшихся вещей - конечно, берите, нам теперь еще с Китти неизвестно, где придется кончать жизнь, потому что некий Ф. С. Алексеев, занимающий нашу бывшую гостиную и столовую, сделает все, чтобы выкинуть нас на улицу. Несмотря на злобу, которой к нам некоторые полны, мы нашли в доме много хороших людей. На масленой неделе мы ели блины у Катульской. Там был Константин Николаевич Игумнов, бывший преподаватель Китти, была А. Нежданова с новым аккомпаниатором, только что кончившим консерваторию, молодым Николаем Головановым, и многие артисты Большого театра.



Знаете ли Вы, что Китти теперь служит, но от этой службы никакого толку нет, так как она все свое жалованье проедает вместе с детьми детсада на сладостях. Когда она утром выходит из дому, чтобы идти на службу, Гапсевич дожидается ее в своем экипаже у подъезда, чтобы предложить ей довезти ее до службы, а архитектор Дубов, живущий в первом этаже, предлагает ей с этой же целью свой шарабан. Руководительницы, работающие с нею вместе, жаловались мне, что она целыми днями получает через окна записки от своих поклонников благо окна из детского сада в первом этаже выходят на улицу. Целыми днями она занята своей корреспонденцией и тем, что пишет стихи и еще какую-то ерунду. Я предчувствую, что она плохо кончит, и у меня одно желание: как можно скорее выдать ее замуж. Она вся в свою сводную сестричку-герцогиню, у нее отчаянная голова. Но за кого выходить? Кругом все молодежь. Единственный завидный жених - это архитектор Дубов. Внешне хорош, есть будущее и достаточно обеспечен, но не знаю, какие у него намерения и входит ли в них женитьба...

Валя Ваша здорова, служит и с утра до ночи смеется с Китти. Знаете что? Не приедете ли Вы к нам сами? А главное, и продукты привезете. В один из ваших свободных дней...

Е. Мещерская.

Дневник Китти

Боже мой, что случилось! Что делать мне с этой Валюшкой?.. Едва улегся ее роман с астрономом, который ее бросил и которого она настойчиво подстораживала с его невестой на всех углах, чтобы устраивать ему очередные скандалы, как она под строжайшей тайной сообщила мне, что в нее влюблен бывший миллионер-фабрикант.

"Он умирает у моих ног, - сказала она. - он богат и так известен в Москве, что стоит только нам с ним войти в какой-либо ресторан, как оркестр, увидя его, начинает немедленно играть его любимые музыкальные отрывки. Словом, я хочу тебя с ним познакомить... Ты мой друг, и необходимо, чтобы вы познакомились!.."

Она уговаривала меня до тех пор, пока я не согласилась, и хотя мне было очень некогда, но в воскресенье в назначенный час я вошла с Валей в кафе, где он нас ожидал.

Я увидела вставшего нам навстречу из-за столика типичного приказчика, выскочившего со сцены из какой-нибудь комедии Островского. Он был небольшого роста, на толстом его животе висела массивная золотая цепь от часов. Штаны заправлены в сапоги. Рубаха из-под пиджака виднелась пестрая, а фуражка... Фуражка меня поразила: она была какая-то допотопная, суконная, в середине смешно выпирала его макушка. Из-под потрескавшегося лакированного козырька висел сизоватый, в оспинах, разбухший, похожий на проросшую картошку нос. Боже мой! Нет слов описать эту фигуру. Валя сделала ему замечание, что он сидит в кафе в фуражке, и он, смешно крякнув, подчинился и снял ее. Потерявшая от изумления дар речи, я безмолвно опустилась на подвинутый мне Валею стул, а она уселась со мною рядом как ни в чем не бывало.

Посмотрев на нас с самодовольной улыбкой, "миллионер-фабрикант" достал из кармана смятый ярко-красный платок и, к моему великому удивлению, взмахнул им в воздухе в сторону оркестра, который немедленно заиграл "Солнце всходит и заходит..."

После чего между Валей и ее поклонником завязался разговор, причем он ее все время называл: "Кланя, Кланька, Клашкя".

- Почему вы ее так зовете? - возмутилась я.

- Да глаза-то у ей точь-точь как у одной моей амуры, которая в прошлом году чахоткой померла...

Я не помню, как я вскочила из-за столика, выскочила из кафе и летела по улицам домой. Возмущению моему не было границ.

В этот вечер Валя пришла очень поздно, но я не спала, и мы с ней проговорили до утра. Валя поклялась мне, что выходит за него замуж и что скоро будет их пышная помолвка.

- Ты сошла с ума! - вскликнула я. - у тебя будет такой муж?!

- Да, будет! - твердо ответила она. - я разочаровалась в любви, и меня спасти могут только деньги, меня успокоит только роскошь! Но пока я с ним не обвенчаюсь, наши мамы не должны ничего знать, а вот на тебя он в обиде, и даже очень большой. Ты так ушла...

И от Валиных слов мне стало стыдно. Моя несчастная сестренка! Кто виноват в том, что так все нескладно у нее сложилось! Хочу ее бранить, а в душе люблю ее и жалею. Что ж делать, если она уж так решила, то дай Бог им счастья - но все-таки это ужасно...

Е. Д. Юдина - Е. П. Мещерской

Вы не можете себе представить, дорогая Екатерина Прокофьевна, какое впечатление осталось у меня от нашего, хотя и мимолетного, свидания. Боже, сколько перемен! Дай вам Бог вынести все посланные на вашу долю испытания!.. Конечно, я много счастливее вас: хотя мы и лишились всего, но со мной остались мой муж и оба сына. Правда, Володя все время в музыкальных бригадах, на фронтах гражданской войны. Ждем его со дня на день домой... А давно ли он вместе с вашим сыном занимался на скрипке у одного и того же профессора... Мечтаю зайти к вам и лично посмотреть, какая стала Китти.

Уважающая вас Елизавета Дмитриевна Юдина.

Дневник Китти

Могу ли я радоваться тому, что произошла Октябрьская революция? Конечно, нет, потому что у меня из живых родных осталась только одна мама, но что касается моей судьбы, я бесконечно рада революции! Если б было старое время, быть бы мне женой хорошего, но недалекого и абсолютно чуждого мне по душе Мишотика Оболенского. Теперь же я сама себе голова, и хотя маму я и слушаюсь, но уж замуж ей меня не спровадить! Нет! Вот счастье-то!

Это совсем не означает, что я не люблю мужчин. Наоборот, я их очень люблю, они самые лучшие товарищи, и дружить с ними одно удовольствие.

Мне кажется, что чаще всего сами женщины бывают виноваты в своих несчастьях. Они всегда ищут себе поклонников, верят в свою неотразимость, отчего часто даже самые хорошенькие из них бывают несчастны.

Я, например, знаю, что я некрасива, и поэтому в мужчинах я буду всегда искать только дружбу; наверное, поэтому их так у меня много. Все окружающие меня мужчины - мои друзья, и каждый из них имеет для меня свою особую прелесть.

На Виталия, например, я люблю просто смотреть, так он прекрасен. Он похож на Байрона (исключая байроновскую хромоту), и у него большое дарование - его стихи прекрасны. Мы часто ходим с ним на Поварскую, в бывший дом графов Соллогубов. Теперь это дом поэтов. Виталий - член литературного общества, которое называется "Африфэкс", что в переводе означает "мастера слова". Ах, как я люблю литературные вечера в этом старом особняке!.. Потом, в поздний час, мы возвращаемся по пустынной, затихшей улице. Он провожает меня и часто читает мне по дороге стихи Бодлера или Альфреда Мюссе на французском, которым прекрасно владеет. Я слушаю стихи, смотрю в его по-настоящему синие глаза, на его вьющиеся, откинутые назад волны каштановых волос, на нежный, по-девичьи очерченный рот и наслаждаюсь красотой, которая, встречаясь на пути человека, не может не радовать, не волновать его, красотой безотносительной, самой по себе, несущей в себе отблеск вечного и совершенного...

Или, например, мой друг - молодой профессор философии Т. С ним я иногда целые вечера просиживаю в просторных залах Румянцевской библиотеки, в мягком, зеленоватом, спокойном свете настольных ламп. Он выбирает мне книги одну замечательнее другой - например, "Речь о венце" Демосфена или "Аякс" (трагедия) Аристотеля, интереснейшие книги об эстетике и искусстве.

Высокий, худощавый, бледный, немного болезненный, он, с большими, светлыми, лихорадочно блестящими глазами, почему-то часто представляется мне в моей фантазии в черной, шуршащей шелковой сутане иезуита средних веков. В нем есть что-то от фанатика, есть и какой-то аскетизм. Может быть, он мне кажется таким потому, что умеет блестяще развить какую-нибудь теорию и тут же сам разбить ее в пух и прах. Он заставляет меня читать и учить "Психологию" Челпанова, спрашивает и проверяет, поняла ли я что-нибудь из прочитанного, и любит меня поддразнить. Его едкий, тонкий и блестящий ум часто играет, сверкает и пьянит, как самое лучшее, изысканное вино...

Какой противоположностью всем этим людям является мой другой друг, некто N. Об этом человеке стоит рассказать. Это бывший офицер, который в 1917 году эмигрировал за границу. Там он быстро разочаровался во всех, кто выступил против Советской России, и смело перешагнул обратно границу, рискуя быть расстрелянным на месте. Очутившись на родине, он немедленно отдал себя в руки советского правосудия. Претерпев все то, что ему надлежало при таких обстоятельствах, он, хотя и носит красноармейскую шинель без всяких нашивок, слывет первым стрелком, на всех состязаниях берет первые призы, преподает стрельбу красноармейцам. Его портрет неоднократно появлялся в журнале "Советский спорт". Он ворвался в нашу квартиру (вернее, в наши две комнатки) бурный, шумный, с переборами гитары, с жестокими цыганскими старинными романсами, со сворой своих чудесных собак, так как он вдобавок ко всему еще и ярый охотник. Мои друзья сейчас же окрестили его Ричард Львиное сердце, но, конечно, его появление никому особенно не понравилось. Что касается меня, то если б не мой внутренний иммунитет, спасающий меня от любви, то я, наверное, погибла бы от коварного Ричарда. Он повел на меня самую головокружительную атаку, и несмотря на то, что я сначала отшучивалась, а потом серьезно призналась ему в том, что высказанные им мне чувства могут только испортить наши отношения, он не переставал разыгрывать всяческие страсти, даже не скрывал своей ревности, пока, наконец, его не увидела у нас одна дама из "бывшего света".

- Боже мой! - всплеснула она руками, вызвав маму в коридор. - он, видимо, ухаживает за вашей дочерью... А знаете ли вы, что он вернулся сюда, в Россию, только из-за своей невесты, которой в 1914 году дал слово, когда он, раненый георгиевский кавалер, лежал в госпитале, а она, как многие из девушек "света", в качестве сестры за ним ухаживала?

- Это непорядочно с его стороны, - возмутилась мама, - но, слава Богу, моей дочери он совершенно безразличен, а его бедной невесте можно только посочувствовать. Во всяком случае, я вас очень благодарю за это сообщение.

Разумеется, я попросила Ричарда привести к нам его невесту и с этого дня бывать у нас только с нею вместе. Он закатил очередную мелодраму, но ослушаться меня не посмел, и через несколько дней его невеста вместе с ним была у нас с первым визитом. Но ее первый визит оказался и последним, а он принялся опять за прежние изъяснения и уверения.

Вот какая коварная стрела Амура могла в меня попасть, если б я, не предполагая о существовании его невесты, взяла бы да и влюбилась в него!.. Хорошо, что я, с детства воспитанная моим братом в "военщине", получила не только навеки отвращение к военной выправке, к галантным комплиментам, к штампованным - с пришаркиванием сапога - манерам, но и вообще к типичному мужскому образу - с запахом табака, с любовью к пошлым анекдотам и мимолетным интрижкам...

Сны милого, золотого детства, как властны вы еще над моим существом, над моею памятью, все вновь и вновь вызывающей и воскресающей вас в моем воображении...

Моя детская, девчоночная любовь к синеглазому "викингу Зигфриду" - к незабвенному погибшему Алеку... мне кажется, что она навсегда завладела моей душой...

Е. П. Мещерская - Е. Д. Юдиной

Милая Елизавета Дмитриевна!

Как жаль, что Вы нас с Китти не застали, а моя крестница Валя не догадалась Вас уговорить нас подождать! А ведь мы пришли через каких-нибудь полчаса! Наши ужасы продолжаются: нас опять выселяют! Алексеев подал в ревтрибунал, но он это дело не принял, наверное, потому, что мы были еще совсем недавно с Китти на политической проверке нашей благонадежности. Теперь Алексеев со всей компанией подал на нас в народный суд. Мы с дочерью пришли, и на суде по ходу дела выяснилось, что нас выселяют "как нетрудовой элемент и как занимающихся проституцией". Последнее они доказывали тем, что к нам ходит "слишком много мужчин" и что "после 11 часов ночи они (то есть мы) много смеются". Суд им в иске отказал. Было доказано, что Китти служит, и я до двух перенесенных тифов тоже работала. Кроме того, Китти делала профессору Понятскому немецкий перевод какой-то книги, и он за своей и за подписью самого Тимирязева представил в суд характеристику ее как переводчицы. Но Алексеев все-таки подает кассацию... Если б Вы только знали, как мы измучились! Я кое-что продала и мечтаю хоть на два дня вырваться из Москвы в Петровское, к Наталье Александровне. Пусть уж девочки здесь сами похозяйничают. Скоро ли вернется Володя Ваш с фронта? Интересно, какой он стал, я его никак не могу себе представить артистом, да еще певцом. Я сама забегу к Вам, и мы назначим наш с Вами день свидания.

Е. Мещерская.

Дневник Китти

Вот что случилось позавчера. Валюша, уже несколько дней возвращаясь поздно якобы "с вечерних курсов машинописи" (как она это объясняла маме), отпирала свою детскую деревянную, с нарисованными плавающими лебедями шкатулку и прятала в нее целые листы, или, как она выражалась, "простыни" денег (неразрезанные миллионы).

- Как только твоя мама поедет в Петровское к моей, так Гри-Гри, то есть Егор Егорыч, назначит наш с ним вечер очень пышной помолвки! Гостей бу-у-удет! И он через меня приглашает тебя. надеюсь, на этот раз пойдешь?

- Ну хорошо, ты выйдешь за этого фабриканта-миллионера замуж, будешь богатой. А тебя не пугает, какой у тебя от этого чучела родится ребенок? полушутя-полусерьезно спросила я.

- Это мы еще посмотрим, - ответила Валя.

Хорошенькая она! Стройная, тоненькая, с узкими руками и такой же ногой, похожая на изящную статуэтку. У нее длинные, небольшие, но блестящие черные глаза и ослепительная южная улыбка юной румыночки. Как в ней сказалась кровь отца. И почему только у нее так все несчастно складывается? Почему ни один из бывающих у нас молодых людей не обращает на нее внимания?..

Наконец, после долгих сборов, мы проводили маму на Брянский вокзал, и она уехала на два-три дня к Наталье Александровне, а мы отправились на предстоящую Валину помолвку. По такому торжественному случаю мы оделись как можно тщательнее.

По дороге Валюшка мне рассказала, что Гри-Гри живет на своей даче под Москвой, а потому их помолвка состоится на квартире у одной его знакомой, "бывшей дамы".

- Я туда иногда к нему заходила, но никого из его приятелей не видела. Ты увидишь, какой это будет пир! - гордо твердила она. - Он ради меня никаких денег не жалеет!

Она привела меня на Малую Бронную, в один из прилегающих к ней переулков. Мы вошли в парадное двухэтажного покосившегося домика, по кривым, скрипящим, истертым ступенькам деревянной лесенки со смешными, пузатыми старинными колонками поднялись на второй этаж и остановились перед дверью, на которой клеенка от старости порыжела и во многих местах торчала изорванными лоскутьями.

Валя привычным движением дважды дернула старомодный звонок, и он дважды разбито и дребезжа взвизгнул за дверью.

Почти тотчас же дама во всем черном открыла нам дверь. Она приветливо улыбалась нам своим старым, помятым, сильно нарумяненным лицом. Меня как-то неприятно поразил ее коричневатый парик с гребнями, на которых блестела осыпь фальшивых бриллиантов, и показалась страшно противной пудра, лежавшая на черной материи ее платья, на плечах и груди. Не то эта дама так неряшливо пудрилась, не то пудра постепенно осыпалась с ее наштукатуренного лица.

- Наконец-то! Егор, Егор весь изождался! - проговорила дама и прибавила, взглянув на меня: - Вот хорошо, что подружку привели! Скорее раздевайтесь, мы за стол не садимся - вас ждем!

Мы быстро скинули шубки и вошли вслед за хозяйкой в довольно большую комнату, в одном углу которой стоял большой стол, уставленный живыми цветами, винами и закусками всех сортов. Мне бросилось в глаза, что сервировка стола была сгруппирована по два прибора, причем перед одним прибором стояла бутылка вина, а перед другим - бутылка водки. Мне это показалось весьма оригинальным, но, вспомнив, что хозяин пира чудаковатый Егор Егорыч, я решила, что стол накрыт по его вкусу.

В другом углу комнаты на высокой тумбочке старинный граммофон с огромной трубой громко и противно хрипел затасканный вальс "Оборванные струны", мужчины и женщины ходили, толкались, разговаривали, а две-три пары даже танцевали под этот хрип - танцевали, безобразно подпрыгивая в вальсе, словно это была полька, и не знали, куда девать растопыренные пальцы.

Я успела мельком окинуть взглядом стены с дешевыми картинками и большим неправильным стеклом зеркала, рама которого была украшена гирляндой бумажных хризантем. Около зеркала на стене висела гитара с большим ярким красным бантом.

Егор Егорыч подошел к нам, мясистой рукой сжал мне руку, буркнул что-то невнятное и тут же, обняв Валю, увлек ее за собою, и я увидела, как они вдвоем торжественно заняли самое главное место в начале стола.

Я была очень удивлена тем, что меня ни с кем не познакомили, и стояла в нерешительности, в то время как вокруг меня, громко галдя и смеясь, гости занимали места за столом.

- Разрешите мне быть сегодня вашим кавалером? - подошел ко мне мужчина - довольно молодой, с пышной рыжей шевелюрой и такими же рыжими веснушками на переносице широкого, расплюснутого носа. Он вежливо подвинул мне стул, сам уселся рядом со мной.



Я была ему очень признательна за его любезность, и вскоре он уже накладывал мне на тарелку какую-то закуску и наливал в мой бокал вина.

В 20-е годы Москва еще голодала, и мы, как многие, жили с мамой от одной продажи наших вещей до другой. Я вспомнила наш серебряный самовар с откидным краном - головой льва, из которого мы пили часто простой кипяток с сахарином или сушеной свеклой вместо сахара, а лучшим нашим угощением был торт из пшена, заменявший обычные лепешки из картофельных очисток, обвалянных в сероватой полутемной муке.

Я сидела пораженная обилием яств на столе и вместе с чувством еще мучительнее поднимавшегося во мне голода ощущала какую-то необъяснимую мне самой брезгливость.

Рассеянно отвечая на вопросы моего почему-то очень любопытного соседа, я не спускала глаз с жениха и невесты и все ждала, когда же, наконец, фабрикант-миллионер встанет с первым бокалом в руке и скажет несколько торжественных слов по случаю сегодняшнего торжества. Но увы! Он пил далеко уже не первый бокал, не обращая ни на кого никакого внимания, да и вообще вокруг никто не поддерживал общего разговора, каждая пара пила, чокалась, хохотала, и в комнате стоял такой шум и гул, точно это была баня...

- Эка барышня к нам сегодня пришла! - услышала я обращенные ко мне слова. Это говорил сидевший визави в потертом пиджаке старик, лысоватый, напомнивший мне почему-то проводника вагона. Он смотрел на меня, продолжая нагло улыбаться мне прямо в лицо.

- Кто это такой? - спросила я возмущенно своего рыжего соседа, который отрекомендовался мне Пал Палычем и не назвал почему-то своей фамилии.

- А кто его знает... - равнодушно чавкая, ответил он, запихиваясь каким-то куском. - А что вам до него? Вы пейте! Пейте!.. - дружелюбно подмигнув, добавил он. Увидев на моем пальце кольцо, вдруг поймал мою руку и, внимательно вглядываясь в камень, спросил: - Сапфир?

Я кивнула утвердительно головой.

- Кто подарил? - опять весело подмигнув, спросил рыжий.

- Никто, - удивленно протянула я, - это кольцо моего отца... он носил...

Он оторвал свой взгляд от тарелки и как-то насмешливо на меня посмотрел.

- А то, что у вас в ушах, тоже ваш отец носил? - странно улыбаясь, спросил он. - Я ведь ювелир, меня на камнях не обманешь.

Не успела я отчитать его за такой наглый тон, как со всех сторон послышались крики возмущения тем, что я не пью вина. Несколько человек потянулись к моему бокалу, собираясь, видимо, насильно заставить меня его выпить. Я почувствовала, что от негодования вся кровь отхлынула от моего лица, и Пал Палыч, взглянув на меня, отстраняя тянувшиеся ко мне руки, вдруг диким голосом заорал на весь стол:

- Пошли все к черту! Она ко мне пришла!

После этих слов все стихли и оставили меня в покое.

- Что это все значит? Что за чудачества? - спросила я искренно, ничего не понимая.

- Да сами вы чудная... Наверное, здесь в первый раз? - уже улыбаясь, по-хорошему спросил он.

- Конечно. Я никого здесь не знаю, - ответила я, - это какие-то совершенно невоспитанные люди...

На эти мои слова сосед мой ухмыльнулся, но ничего не ответил. Я, сидя на далеком расстоянии от Вали, тщетно пыталась поймать ее взгляд. Мне хотелось показать ей, что здесь мне все очень не нравится, но она ни разу не взглянула в мою сторону.

Наконец ужин был окончен, и многие не только мужчины, но и девушки были, к моему великому удивлению, совершенно пьяны.

Хозяйка, почему-то не ужинавшая с нами, вдруг появилась из какой-то двери и, подойдя к граммофону, начала опять его заводить и ставить пластинки с танцами.

Мой сосед тоже встал из-за стола и, стоя со мною рядом, чуть покачивался на ногах, он вел себя достаточно прилично, если не считать того, что с нескрываемым, все возраставшим интересом меня разглядывал.

- Как вы сюда попали? - прямо глядя мне в глаза, вдруг спросил он и стал нетерпеливо забрасывать меня вопросами: - Как попали, спрашиваю я? Кто вас сюда привел? Ну, что же вы молчите?!

- Что вы на меня кричите? - возмутилась я. - я пришла сюда на помолвку. Моя подруга выходит замуж за вон того фабриканта...

- За какого еще фабриканта?!

- За того. - и я указала глазами на Егора Егорыча. Видя, что Пал Палыч полон недоумения, я добавила: - За того, который сегодня угощает всех вас ужином.

- Кто угощает всех?.. Ничего не понимаю... - дико вытаращил рыжий детина на меня свои глаза. - здесь никто никого не угощает, здесь каждый расплачивается сам за себя и за свою женщ... - тут он как будто поперхнулся и продолжил: - ...и за свою даму... Вот я, например, плачу за вас, потому что я пригласил вас к столу... Что это? Пить вы не пили, а чушь какую-то несете.

- Как вы смеете! - возмутилась я. - как вы смеете говорить, что за меня что-то платите! Здесь помолвка, моя подруга выходит замуж. Понимаете?

- Замуж! Ха-ха-ха-ха! - он дико захохотал. - Здесь каждый вечер все замуж выходят... Да не фабрикант это, и не был он никогда никаким фабрикантом... Это спекулянт, по прозванию Егор Сапог. Он сапожник, имеет подпольную сапожную артель, ну там кое-где ворует кожу... словом, ловчится...

- не может быть, - уже с отчаянием говорила я, отстаивая версию, в которую сама начинала терять веру. - Вы ничего сами не знаете... Почему же они тогда сидят на таком почетном месте?

- Да Егор Сапог всегда там сидит, это его место, он здесь свой и больше других платит, вот ему и место лучшее, и почет, пока не нашлось здесь другого, с более толстым карманом. Да что вы, глупенькая, что ли? Вы что, не понимаете, зачем сюда пришли?.. - он отер пот, выступивший на лбу, носовым платком и вдруг серьезно, вполголоса, чтоб окружающие не услыхали, добавил: - Уходите-ка вы отсюда поскорее, вот что... слышите? Постарайтесь незаметно выйти в переднюю, оденьтесь, минут через пять я выйду провожу вас, только тише, тут, знаете, народ разный и есть отчаянные, баловные...

Как среди тьмы блеск молнии вдруг освещает малейшую подробность окружающего, так все совершенно беспощадно, ясно и понятно стало вдруг моему сознанию. Но я не могла уйти одна. Несмотря на охвативший меня ужас, на негодование, которое как расплавленный металл струилось по всему моему существу, на подступавшую к горлу тошноту, я нырнула в толпу и через несколько мгновений очутилась около Вали.

К счастью, фабрикант-миллионер, или попросту Егор Сапог, в это время отошел к хозяйке, заводившей граммофон, и, перебирая пластинки, о чем-то оживленно с ней разговаривал. Я впилась в Валину руку.

- Если ты сию минуту не уйдешь вместе со мной, - прошипела я, - твоя и моя мать узнают обо всем! Сию минуту вставай - и идем!

Валя, сидя на диване, лениво жевала яблоко и пыталась мне улыбнуться. Она каким-то чудом не была пьяна, вообще она никогда не любила вина.

- Слышишь? - опять ей в ухо зашипела я. - слышишь? Вставай сейчас же, или я убью тебя, несчастная фабрикантша!

Валя поняла, что я не шучу; она знала мой характер и иногда не могла меня ослушаться. Она взглянула на меня взглядом напроказившей кошки.

- Да ну... да что ты... - начала было она, но вместе с тем послушно встала и выскользнула за мной в переднюю.

Когда мы в передней накидывали на себя наши шубки, с трудом достав их из-под вороха многочисленных одежд, в переднюю к нам выскочил мой рыжий спаситель Пал Палыч. Вид у него был ужасный: галстук сбит набок, из носа сочилась кровь.

- Бегите! - крикнул он диким голосом. - Бегите!

Я уже успела повернуть ключ в замке входных дверей, мы с Валей выскочили и побежали вниз по лестнице, но сзади раздавались яростные крики: "Лови их! Бейте гада, кляузника, рыжего Иуду! Бей его! Это он девчонок выпустил! А ну, ходу! Догоняй их!"

Счастье наше, что все участвовавшие в погоне были пьяны. Я слышала треск деревянных перил, кто-то упал на лестнице, другие на него свалились. Кто-то выбежавший за нами на улицу грузно шлепнулся в черные лужи от талого снега, покрывавшие переулок маленькими темными озерами.

Вскоре мы сидели уже на Поварской, на уютном мамином диванчике друг перед другом. Я не могла снять с себя шубу. Меня трясла лихорадка, зубы стучали друг о друга, и дикая ярость, переходившая в отчаяние, заставляла меня говорить Вале ужасные вещи. Она слушала, не оправдываясь. Под конец я сказала:

- Итак, ты бывала в этом притоне, тебя знает его "хозяйка", ты уже в нем своя... Понимаешь ли ты, что это значит? Боже! Что с тобой? С ума ты, что ли, сошла? Какая необходимость толкает тебя на такие поступки? Подумай, ведь мы вместе с тобой выросли, с первого дня рождения нас окружали одни и те же люди, у нас было одно и то же воспитание, наконец, мы живем с тобой вместе под одной кровлей. Почему же со мной никогда не может произойти ничего подобного?

- Да... - серьезно и грустно перебила меня Валя, - ты права, мы живем с тобой в одном доме, в одной квартире, в одной комнате, но... ты всю жизнь ходишь по парадной лестнице этого дома, а я - по черной. - она сказала это с большой тоской.

- Не знаю, почему так получается, - ответила я, - ты живешь у нас как моя сестра, и мама моя не делает между нами различия. А главное, подумай об одном: ты ведь хорошенькая, Валюшка, это лотерейный билет, который ты выиграла у судьбы. Тебе дано все, чтобы быть счастливой... Наконец, я далека от того, чтобы читать тебе мораль. Я сама не вижу счастья девушки в том, чтобы обязательно выйти замуж и иметь детей, но жизнь так прекрасна, столько интересного есть в мире, столько красоты!.. Для меня порок там, где потеряна красота. А то, что я видела сегодня, было настолько безобразно, что, продлись это еще один час, я, наверное, умерла бы от разрыва сердца...

Да... эти несколько дней, проведенные в Москве без мамы, как-то внутренне опустошили и отравили меня... не могу никак прийти в себя.

Е. П. Мещерская - Н. А. Манкаш

Дорогая Наталья Александровна!

Не успела я приехать в Москву - нагрянула новая, очередная неприятность. Помните ли Вы Линчевского, того, который въехал по ордеру в комнату для прислуги в нашей квартире? Он умер от сыпного тифа. Его жена собралась покинуть Москву и уезжать к себе на родину, на Украину. Укладываясь и упаковываясь, она выкидывала массу мусора на кухню. И вот наш враг Алексеев нашел на кухне, около помойного ведра, несколько заграничных марок, вырезанных с конвертов. Линчевский коллекционировал марки, и его племянница, работающая во Внешторге, срезала ему часто марки с кусочком конверта. Около ведра, очевидно, валялись те марки, которые покойный не мог отделить от бумаги.

Так или иначе, но эти марки послужили для Алексеева доказательством того, что "князья ведут тайную переписку с заграницей". Он дал знать куда следует, и это разразилось неожиданным, жесточайшим ночным обыском. Потом все, слава Богу, понемногу разъяснилось, но, пока это опроверглось, мы с Китти очень переволновались...

Когда открыли мой шкаф черного дерева (зеркальный) и вынули все четыре коробки с нашими драгоценностями, я сейчас же представила бумагу из банка (которую получила при вскрытии моего сейфа) о том, что половина в золоте и бриллиантах (царских шифрах) уже у меня изъята. Пересмотрев все шкатулки и убедившись в том, что в них нет валюты, а только серьги, кольца, броши и браслеты, мне вернули все четыре шкатулки обратно. Представьте, как мы счастливы!..

Алексеев с женой и все его друзья до утра дежурили в передней, думая, что нас увезут, и были очень разочарованы, что все благополучно кончилось. но Алексеев сказал, что все равно он нас выселит. Я просто в отчаянии. Приезжайте к нам под свой выходной!..

Е. М.

Дневник Китти

Да, жизнь вовсе не так хороша и люди тоже... Архитектор Дубов, живущий в первом этаже, купил у мамы русский старинный народный лубок (рисунки из нашей коллекции). Дубов уже отдал за них деньги, но так как он спешил на службу, то не мог взять этот альбом и просил, чтобы я вечером занесла ему как-нибудь этот альбом сама. Что я и сделала, не откладывая, в этот же вечер, так как считала неудобным держать дома уже проданную вещь. И что же? Этот приличный, воспитанный на вид, вполне солидный и уважаемый всеми человек, едва я вошла к нему в комнату, начал без всякого повода целовать мои руки и потом стал пытаться обнять меня. Сначала я старалась его ударить, но, видя, что он много сильнее меня, я успела как-то вывернуться, и, так как под рукой не было ничего тяжелого, я ударила его по голове трубкой от настольного телефона, после чего мне удалось выскочить из комнаты. Сегодня я неожиданно встретила его на парадном. Я поспешила от него отвернуться, чтобы не поздороваться, а он как ни в чем не бывало галантно со мною раскланялся и звал меня в Большой театр на балет. Я его ненавижу. Ему было бы самое настоящее место на Малой Бронной, там он пришелся бы ко двору. Мерзкое животное! Почему мама от него в таком восторге? Ведь я от нее ничего не скрыла. Мама сказала мне, что я во всем сама виновата: я слишком много и громко смеюсь, и это очень дурной тон... может быть, и так, но Дубов еще от меня по голове получит не один раз, я это чувствую.

В. Н. Юдин - матери (записка)

Мама! Заходил - ни тебя, ни папы. Пошел к себе. Кажется, устраиваюсь петь в бывшем "Славянском базаре", в "Оперетте". Надоело разъезжать по концертам. Приду завтра к вам обедать и принесу мой артистический паек. У Мещерских еще не был, зайду на днях.

Володя.

Дневник Китти

Какое произошло со мной несчастье, нет, просто скандал... и даже не скандал, а позор навек! Ведь мы с мамой поем в церкви Большого Вознесения у Никитских ворот. Там теперь поет вся "бывшая" Москва. Поем, конечно, бесплатно, ведь сейчас для Церкви очень трудные времена!.. Стоим мы, то есть весь хор, на небольшом отдельном возвышении. Вот уже неделя, как все только и говорят о том, что бывший князь Львов, обладающий чудным голосом, будет петь "Разбойника". И сам-то он молод, высок и красив... Ну, словом, все девушки и дамы в нашем хоре помешались на этом Львове и только о нем и говорили...

И вот за обедней в воскресенье, когда церковь была полна народу, во время чтения Апостола я, как самая младшая в хоре, которой вменено в обязанность подготавливать ноты трудных очередных песнопений и раздавать их по порядку идущей церковной службы, была занята разборкой нот. По моей рассеянности партия басов у меня завалилась за пюпитр, я тороплюсь, волнуюсь, чтение Апостола вот-вот кончится, а я еще только собираю листки, сзади певчих стоя на четвереньках, благо меня не видно. Вдруг слышу все в хоре зашептали: "Львов! Львов! Смотрите, вот он идет, смотрите - Львов!"

Мне же было совершенно не до Львова, я была занята лихорадочным собиранием разлетавшихся, как нарочно, нотных листков. Кроме того, я была уверена, что весь этот шепот относится к тому, что этот Львов просто появился в храме. Могла ли я догадаться, что он вздумает среди службы пробираться к нам для переговоров с нашим регентом и что он взойдет сюда, на наше возвышение?!

И ужас! Случилось так, что именно в тот момент, когда Львов сделал шаг, всходя на возвышение, где стоял хор, я как раз собрала все нотные листки, порывисто выпрямилась во весь рост и изо всей силы угодила головой в самый живот несчастного, но знаменитого князя Львова. Бедняга испустил стон, побелел и тут же сел на подставленный ему стул. Это трагикомическое происшествие вызвало почти у всего хора еле сдерживаемый смех. Я же, поскольку ударилась головой в живот, боли не почувствовала, зато смеха своего была не в силах сдержать; вынув носовой платок, я, давясь от хохота, хрюкала в него до тех пор, пока наконец наш регент с мамой не выгнали меня вон из церкви. Больше я петь в церкви не буду, так как мне стыдно туда показаться, и вообще я осрамилась на всю жизнь...

Е. П. Мещерская - Н. А. Манкаш

Наталья Александровна, милая, у меня к Вам огромная просьба: к Вам в двухнедельный отпуск едет Ваша Валюшка, прошу Вас, постарайтесь у нее выведать, не произошло ли чего-нибудь между Китти и Дубовым и что именно. Я ума не приложу, теряюсь в догадках, ведь Дубов - большой архитектор, благородный и солидный человек, и притом милый...

Представьте, у нас было, как всегда, затруднительное положение с деньгами, я несла вещь на продажу, Вы ведь знаете, что мне приходится помогать моим двум сестрам. Я зашла по дороге вниз, к Дубову, чтобы перехватить у него на несколько дней в долг денег. Я была расстроена, измучена и вообще в подавленном состоянии. Он встретил меня так приветливо, как никогда, и несмотря на то, что он брился и половина его лица была в мыле, я уловила необычное радостное его выражение.

Он почему-то похлопал меня по плечу, положил передо мною на стол сумму вдвое больше той, которую я у него просила, и сказал: "Ваши мучения кончаются, все будет хорошо, с сегодняшнего дня вся ваша жизнь изменится ничего больше продавать не надо!.. - и прибавил весело: - дома ли Екатерина Александровна и могу ли я, с вашего разрешения, к ней зайти?"

Я, конечно, поспешила ему утвердительно ответить, а сама все-таки отправилась в город насчет продажи, несколько удивленная и, не скрою, приятно взволнованная его прозрачными намеками. "Неужели что-нибудь серьезно?" - подумала я. И что же? Возвращаюсь через час домой. Китти молчит. Я спрашиваю: "Кто-нибудь был?" "Никого", - отвечает она и глазом не моргнув.

Дня через два я встретила Дубова, это было на улице. Он холодно поклонился и прошел мимо. Что это все значит? Вы ведь знаете, насколько Китти всегда была скрытна по отношению ко мне. Я несчастная мать! В кого пошла она, это насмешливое, холодное и бездушное существо?.. Вся моя надежда на Вас. Ради Бога узнайте и немедля напишите мне. Всего лучшего.

Е. П. М.

Дневник Китти

Не писала много дней. Готовим в нашем детском саду праздник. Мне больше всех достается. Шью детям костюмы, ставлю музыкальную постановку. Выступаем в нашем Коммунистическом университете имени Свердлова.

Да, я забыла записать одно происшествие. Дубов отличился. В прошлое воскресенье, утром, едва мама ушла в город по делам, заявляется Дубов в ослепительном костюме. Я держала его в коридоре, за дверью, и не хотела пускать его в комнату, зная его наглое поведение, тем более что мамы не было дома.

- Не ставьте меня в неловкое положение, пустите меня, - настаивал он. даю вам слово, что я пришел с разрешения вашей матери.

- Почему же тогда она сама с вами не пришла? - не верила я ему.

- Потому что у меня к вам личное дело.

Короче говоря, мне пришлось его впустить, хотя бы из-за того, что двери в коридор из всех комнат открылись и все жильцы насторожились. Войдя к нам, Дубов вел себя крайне странно. Куда девалась его развязность? Он пыжился, тужился, точно его что-то давило, и надувался, как индюк.

- Вам, наверное, новый костюм где-нибудь жмет? - еле сдерживаясь от смеха, спросила я его.

И тогда только стало ясно, что он собирается мне что-то сказать, и это "что-то" оказалось предложением, которое он, откашливаясь и несколько раз поправив свой галстук, пролопотал. Тут же, не давая мне еще ответить, он начал приводить замечательные доводы: что он скупил у нас много вещей, а мое замужество их все мне вернет, потом он сказал, что маму устроит у своих родных в Ленинграде на даче и она будет в чудных условиях, так и сказал: "я ей создам условия!" Когда весь арсенал его скудных слов был исчерпан, он вдруг достал из кармана золотой браслет с часами и собрался мне надеть его на руку, так как никаких возражений он предполагать с моей стороны не мог: еще бы, честь-то какая!

Я спокойно взяла из его рук часы и опустила их в карман его необыкновенного костюма. После чего я с необыкновенным чувством радости, я бы даже сказала - счастья, выгнала его вон...

Не удалось ему поприжимать меня по темным углам и достичь своей цели, так он решил добиться своего "законом". Скудоумное животное!..

О, если бы только моя мама знала об этом, Боже мой, что было бы! Она была бы расстроена до слез, а затем, наверное, читала бы мне лекцию соответствующего содержания относительно "первого предложения"... Господи, какая гадость, и слово-то какое мерзкое! Что может быть пошлее этого слова? И говорится обязательно так: "Он сделал ей предложение..." Это слово для многих девушек - магическое, а у меня оно вызывает смех. От глагола "предложить" слово достаточно откровенное и, я бы даже сказала, циничное. Он, видите ли, пришел ей "предложить"... Между этим словом и романтикой лежит огромная пропасть...

Жизнь! Я стою на твоем пороге с изломанным детством, со скомканной юностью. Пожалуй, я даже не стою, а давно уже лечу в челне по волнам без всякого управления, и каждый порыв ветра может опрокинуть меня в пучину. Я слаба, у меня нет даже образования, нет профессии, и с моим слабым здоровьем я не имею даже элементарных человеческих сил, но... я живу, я дышу, я мечтаю, я даже имею другую, счастливую жизнь за роялем, за чистым листом бумаги, а главное - имею мою свободу и дешево ее не отдам!

Конечно, если подумать нормально, по-человечески, я должна была бы принести себя в жертву, потому что не только моя мать в нужде, но две мои тетки и один дядя всецело живут продажей наших вещей. Но браки, в которых жена питает чувство только к деньгам и положению мужа, а не к нему самому, кажутся мне преступными, и я, очевидно, вижу зло там, где добро, и наоборот. Надеюсь, что мама никогда не узнает о предложении Дубова.

В Жилтоварищество дома No 22 по Поварской улице.

От ответственного съемщика кв. No 5

Алексеева Ф. С.

Заявление

Прошу немедленно сделать перерасчет квартплаты г. Мещерской, занимающей две смежные комнаты. До настоящего времени они оплачиваются со ставки ее дочери Е. Мещерской, в то время как последняя является еще несовершеннолетней и не имеет права владеть площадью, которая принадлежит ее матери, бывшей княгине Мещерской, 48-ми лет, еще вполне трудоспособной женщине, которая просто не желает работать.

Они с дочерью живут не по средствам, принимают гостей, ежедневно пируют и поют в церкви. Они, как социально опасный элемент, разлагают нашу квартиру, и неужели справедливо ей занимать с дочерью такие комнаты, в то время как люди с пролетарским происхождением не имеют угла, например слушатели нашей Военной академии?!

Прошу вычислить по новой ставке все прожитое ими до сих пор время и взять им оплату по ставке нетрудового элемента. Прошу также поставить им строгие сроки и в случае неуплаты выселить их через Народный суд с наложением описи на их имущество.

Ответственный съемщик Алексеев.

Жильцы (подписи).

Н. В. Львов - Е. П. Мещерской

Многоуважаемая Екатерина Прокофьевна!

Неоднократно заходил к Вам, но не застал ни разу Вас дома. Прошу Вашего разрешения представиться Вам вновь, так как два года тому назад наше знакомство состоялось, если Вы вспомните, на похоронах Вашего родственника Сергея Борисовича Мещерского, на которых я имел честь быть представленным Вам и Вашей юной дочери.

В настоящее время я служу в Советско-Американском обществе А. Р. А. и был бы рад быть Вам чем-либо полезным, а также засвидетельствовать Вам мое нижайшее почтение. Для этого прошу Вас позвонить мне по следующему телефону в любой день с 10-ти до 6-ти (это телефон моей службы).

Николай Владимирович Львов.

Дневник Китти

В воскресенье мы все сидели за вечерним чаем: мама, Виталий, профессор Т., Наташа (сероглазая племянница Катульской), Валя и я.

Так как в прошлое воскресенье на Смоленском рынке я выменяла на мои куклы разные продукты, то у нас на столе торжественно красовался торт из размолотого через машинку пшена и из сухарей, на соде.

Мы не слыхали звонка, и дверь, наверное, открыл наш враг-шпион Алексеев. Словом, после легкого стука в нашу дверь на пороге появился странно одетый молодой человек. На нем была шуба из черного каракуля и из такого же меха гладкий берет на голове. Когда он распахнул шубу и развязывал белоснежное кашне, на концах которого тончайшими шелковыми лентами были вышиты золотые и лимонные хризантемы, на его выхоленных красивых пальцах блеснули, рассыпав искры, два бриллиантовых перстня.

"Боже мой, что это за чучело?" - подумала я, еле сдерживаясь от смеха.

Это оказался не кто иной, как Владимир Юдин. Он поцеловал маме руку и, с интересом глядя на нас, трех девушек, спросил:

- А которая же из них маленькая Китти? - и я увидела, с каким восторгом его глаза остановились на хорошеньком личике Наташи и так и не могли от него оторваться.

Неподдельно искреннее и плохо скрытое разочарование мелькнуло у него на лице, когда он узнал, что "маленькая Китти" - это я.

Под каракулевой шубой оказался безукоризненно элегантный черный костюм. В худощавом и стройном молодом человеке я узнала друга нашего детства, бледного и мечтательного гимназиста со скрипкой в руке, не любившего особенно товарищей и проводившего много часов за роялем, на котором он неплохо играл.

Теперь у него лицо стало много мужественнее, но прежняя грусть делала его похожим на печального Пьеро, хотя это сравнение сразу же исчезло в моем сознании, как только он сел с нами за стол. Смех, шутки, остроумные замечания так и посыпались с его языка. Все пришли в прежнее веселое расположение духа, и первое впечатление от его каракулевого манто и изощренного, какого-то вычурного берета тоже изгладилось. У него очень нежная кожа и прекрасные темно-карие, мягкие глаза.

Но едва смех смолкал и разговор принимал серьезный характер, как страшное самомнение, эгоцентризм, самовлюбленность начинали сквозить у него в каждом слове, даже в манере держаться, и это меня не только отталкивало, но почему-то и задевало. Никто из мужчин, окружавших меня, не держал себя так, в этом, как мне казалось, была даже доля какого-то нахальства. Я искала причину этого и наконец решила, что, будь он оперным певцом, он был бы иным; а оперетта, легкий жанр, имеет сама по себе какой-то специфический налет, хотя сама я была всегда поклонницей легкой музыки.

Владимир уже успел между разговором дать нам понять, что он устал от девичьих букетов, вздохов, писем и изъяснений в любви.

- И вам ни одна девушка не нравилась и не нравится? - спросила я.

- Они все мне разонравились, не успевши понравиться, - ответил он, мешая ложечкой чай и привычно любуясь своими красивыми руками. Потом задумчиво добавил: - вот женщины, эти бывают ничего, но в общем я вполне согласен с Шекспиром...

- "Ничтожество вам имя"? - подсказала я, не на шутку им задетая. простите меня, но эта фраза истерлась уже, как ходячая монета, и взгляд ваш тоже самый дешевый шаблон.

- Может быть. - он усталым жестом провел по своим гладко зачесанным волосам, и мне показалось даже, что умело сдержал зевоту. - виноваты ли мужчины в том, что все женщины на один манер, на один покрой и все одно и то же?..

- Подождите... Встретится вам необыкновенная женщина... влюбитесь... да еще как! С собой покончите, - сама не сознавая почему, вспылила я.

- Что вы! - он даже оживился, встрепенулся и засмеялся. - такой я не встречу никогда, потому что такой, которая бы свела меня с ума, просто нет.

После этого обоюдного вызова общий разговор за столом возобновился, и спустя полчаса мы перешли в кабинет. Я села за рояль, а Владимир, перебирая наши ноты, ставил мне их поочередно на пюпитр. Поет он чудесно, тембр и фразировка подкупают. Скажу откровенно: до него мне не нравился ни один тенор, я считала их слащавыми и была поклонницей баритона. Голос Владимира при самых нежных нюансах сохранял какую-то мужественность. Мы музицировали часа два, и под конец он спел мне какую-то неизвестную колыбельную: "Тихо реет ночь, все кругом молчит, серебрясь луной, сонный парк стоит..." Он просил меня на слух подобрать аккомпанемент, что я и сделала.

Кроме его голоса, меня все в нем раздражало. Иногда он в начале романса обрывал его на полуслове: "Нет, не стоит, это слишком запето..." Или перед началом другого романса закрывал ладонью глаза и говорил устало: "Подождите, дайте сосредоточиться..."

Он ломака и препротивный. На прощание мы обменялись любезностями.

- Вы знаете, Китти, мне моя мама столько о вас говорила... я представлял вас какой-то иной. Зато играете вы много лучше, чем я ожидал. Я забыл, что вы хорошо играли.

- Что делать, - ответила я, - я такая, какая есть. Что же касается вас, то мне кажется, что вы не столько артист, сколько играете его.

- Володя, приходите к нам петь, - перебила нас мама, - приносите ваши ноты, и я надеюсь, что занесете нам два билета на ваш очередной концерт или в "Оперетту".

Владимир ушел раньше всех, и Виталий с профессором долго еще его вышучивали. У меня же в первый раз в жизни шевельнулось в груди странное чувство: захотелось положить его к своим ногам. Он задел меня, может быть, необдуманно, но очень больно. Я никогда еще никому не хотела нравиться, но его самоуверенность, его самовлюбленность, его "позу" я сорву! "Я представлял вас какой-то иной, зато играете вы много лучше..." Этих небрежно брошенных мне слов я не прощу никогда. Если нужно, я буду с ним целоваться, но у моих ног он будет.

А. Дубов - в Ленинград, Петру

Да, Петр, дружище, ты, к сожалению, прав. Влип я в эту "княжескую эпопею". Жениться я, собственно, вообще не собирался, не знаю сам, как эта девчонка мне голову свертела. А с тех пор как она мне так нагло отказала, поверь, я во что бы то ни стало решил на ней жениться. Думаю, что скоро она сама придет ко мне. Дело в том, что их выселение неминуемо, тем или иным путем их выселят. Слишком много есть на это данных. Несколько человек в нашем доме неуклонно и упорно ведут это дело, и надо удивляться только, как они еще до сих пор не выселены. К тому же они веселятся: целый день у них пение, игра на рояли, веселье. Едят хлебные сухари - на серебре и кашу - в хрустале, но "тона", понимаешь ли, не сдают, вот сволочи!.. продают все подряд и ни о чем не жалеют. Скажу искренне, что представлял себе "бывших" иными. Мне казалось, что это в лучшем случае опустившиеся, приниженные и запуганные люди, а в худшем - желчные и озлобленные. А у этих, я скажу, можно даже кое-чему поучиться. Они веселы, на вид благожелательны, жизнерадостны, и самая главная их сила в том, что они не желают унывать.

К тому же им дьявольски везет! Как ни старается тот же Алексеев их унизить, обезличить, это ему никак не удается. Сейчас ранняя весна, мостовые и тротуары полны снежных куч, наросшего во много слоев льда, и по городу объявлен приказ об общей трудовой повинности. Конечно, первыми были назначены Мещерская с ее дочерью - и что же?.. Узнав об этом, два инженера из квартиры No 3 - Графтио и Красницкий (даже незнакомые лично с Мещерскими) - вышли на мостовую и работали за них. Представляешь? Алексеев, злорадно мечтавший увидеть обеих женщин с ломами в руках, не умеющих ими владеть, - остался в дураках! Признаться, я тоже был разочарован: с них не мешало бы сбить немного спеси... и злюсь и желаю им зла, а вместе с тем жалею их в душе и ни в каких займах не отказываю, когда сама мать приходит ко мне. Неужто и в самом деле это неизлечимое дело, а?.. Видишь, ни о чем больше, как о них, писать не могу.

Ну, кончаю. Настроение паршивое. Забываюсь и отдыхаю в работе.

Твой А. Дубов.

Дневник Китти

Теперь кроме Виталия, Ричарда Львиное сердце, профессора Т., Владимира у нас бывает еще Львов. Он тактично не вспоминает о том, как я его изувечила в церкви Большого Вознесения. Зато он вспоминает со всеми подробностями о том, как хоронили мы два года назад Сергея Борисовича Мещерского, где с ним познакомились впервые. Львов действительно очень интересный и огромного роста, но чересчур благовоспитан и потому немного скучен для меня. Он зовет меня вернуться петь в церковь и предлагает устроить меня к себе на работу в А. Р. В. Но первое я не сделаю потому, что не имею свободного времени, а второе - потому, что в моем саду "Галочка" я слишком привыкла к моим "галчатам".

Владимир бывает почти каждый день. Сначала я ему всецело уделила два вечера, мы играли и пели до полного бесчувствия. Зато теперь, придя вечером, он неизменно остается наедине с моей мамой, потому что каждый вечер я ухожу с кем-нибудь из моих друзей в театр, в оперетту, в оперу, в Дом печати или куда-нибудь еще. Он сердится и тщетно пытается это скрыть. Тем лучше! Еще не то будет!..

Н. А. Манкаш - Е. П. Мещерской

Дорогая княгиня! Не браните - называла Вас и буду называть так, хотя бы в письмах! Хоть в письмах вспомнить золотую старину...

Была у меня в отпуске Валя, но о Китти и Дубове ни словом не обмолвилась. Ничего не удалось мне выведать, как я ни старалась. Зато Китти не сходит у нее с языка. И вот о чем я узнала. У Китти, оказывается, много поклонников. Нельзя ли за кого-нибудь пристроить мою Валюшку? Ведь она хорошенькая... Если Китти откажет Дубову, может, Вы поговорите с ним о Вале? Ведь она ваша крестница, подумайте об ее судьбе! Хотите или не хотите, а вроде как родственница, а уж Китти как любит!..

Вот об этом и пишу, не оставьте ее своей заботой!

Преданная навсегда Ваша Н. А. Манкаш.

Дневник Китти

Все-таки в воскресенье с самого утра Владимиру удалось поймать меня, застав дома. С ним пришел его младший брат Николай. Его я совсем не помню. Он грубоват и ничего общего с Владимиром не имеет ни в чем. У него голос хотя и не профессиональный, но приятный баритон. Они принесли клавиры "Периколы", "Корневильских колоколов" и "Сильвы". Мы опять пели до бесчувствия: Валя, Владимир, Коля и я. Как весело было! Зато жильцы из себя выходили... В следующий раз Владимир принесет костюмы. Он говорит, у него их два сундука. Его тетка, уехавшая за границу, была опереточной актрисой и, уезжая, оставила ему все.

Между прочим, мы были на эстрадном концерте в Доме Союзов, где выступал Владимир. Ему действительно преподнесли две большие корзины цветов и бросали срезанные цветы прямо на сцену. Главное же представление состояло в кучке истеричек, выжидавших его выхода у заднего подъезда, и надо было видеть, как они завизжали и забесновались, когда он вышел.

Это, безусловно, вид особого душевного заболевания, и может быть, оно вызывает в том, к кому направлено, тоже своего рода заболевание, выражающееся в самомнении и самовлюбленности?..

Е. П. Мещерская - Н. А. Манкаш

Милый друг Наталья Александровна!

Конечно, я позабочусь о Валиной судьбе, как заботилась и до сих пор, но сейчас мы с Китти еле живы от всего перенесенного за последние дни. Представьте себе: нам принесли новые повестки в суд. На нас наложили новую квартплату, объявив прошлую ошибочной!

Мы должны уплатить за все то время, которое прожили здесь по приезде из Рублева. Это выразилось в бешеной сумме. Нам грозила улица и выселение с опечатанием всего оставшегося имущества!

Весть о том, что нас опять выселяют и что на этот раз наше положение действительно безвыходно, облетела весь дом; и однажды утром, когда Китти ушла на службу, ко мне пришел Илья Ефремович (живущий над нами, у Е. К. Катульской). Он протянул мне пакет с деньгами, что меня потрясло до глубины души. Он просто сказал мне, что эти деньги у него "лишние", что он стар и одинок и что для него большое счастье сделать добро для нас. Вот какие чудесные люди нас окружают, и если у нас есть враги, то есть также и друзья...

Только я успокоилась, наивно предполагая, что, внеся требуемые деньги, прекращу весь процесс против нас, как в нашу дверь вдруг раздался стук. Гапсевич, Алексеев и несколько других представителей жилищного товарищества официально предложили мне пойти на мировую, поставив мне следующие условия. Я расписываюсь в моем добровольном выезде из квартиры и уезжаю с моими вещами куда глаза глядят, а они берут обратно из суда начатое против нас дело.

Китти была на службе, и я просила подождать до вечера, так как хочу посоветоваться с дочерью. Когда все ушли, Гапсевич вернулся.

- Я пришел затем, - обратился он ко мне, - чтобы предупредить вас. Вы ведь помните, что в свое время я первый отстоял вас с вашей дочерью. После чего я хотел укрепить ваше положение и устроить вашу дочь на работу моим секретарем. Поверьте, своего секретаря я уж как-нибудь сумел бы защитить. Вы этого не захотели, а теперь дело обстоит так, что я бессилен второй раз перед всеми и против всех вас отстаивать, это просто неэтично, и у меня нет к этому никакого предлога. Вам лучше, пока не поздно, смириться и уехать из Москвы в какую-нибудь провинцию. Сейчас вы уедете добровольно и с вещами, а дальше неизвестно еще что может с вами случиться. Вы знаете, я защищал вас сколько мог, но... - и он красноречиво замолк.

Мне стало совершенно ясно, что наши комнаты уже кому-то предназначены.

На этот раз Гапсевич умывал руки. Конечно, если б в свое время Китти пошла к нему в секретари, этой катастрофы не случилось бы...

Когда Китти вернулась со службы и узнала обо всем, она сначала пришла в полное отчаяние. Потом объявила мне, что раз так, то наша участь решена и мы должны собираться и покинуть Москву.

Сердце мое было полно отчаяния. "Как, - думала я, - вся наша борьба за Москву, за свои две комнаты - все напрасно? Сесть в поезд и ехать... Куда? в полную неизвестность, в страшное ничто..."

Не успела я прийти в себя, как в передней раздалось два звонка. Значит, к нам. Я пошла открыть дверь. Пришел Владимир Юдин. Я, не скрывая, все ему рассказала.

- Хотите, - вдруг сказал Владимир, - я сниму с вас все эти неприятности? Я, как вернувшийся с фронта гражданской войны и хотя молодой, но певец, имеющий кое-какие заслуги, могу выхлопотать себе ордер на обе ваши комнаты и опередить того, кто на них посягает. Надеюсь, что вы не заподозрите меня в какой-либо заинтересованности, кроме искреннего желания помочь вам.

- Делайте что хотите, только спасите нас! - воскликнула я, еле сдерживая слезы. - подумайте, нас с дочерью на свете только двое, и мы совершенно беззащитны! Около нас нет ни одной мужской твердой руки!

- Успокойтесь! - перебил он меня. - я сделаю все, что смогу.

И вот наступили страшные дни. Мы с Китти не жили, а горели точно в лихорадке, хотя внешне, выходя, например, в переднюю или в кухню, мы были очень веселы, и в эти дни Китти очень много часов проводила за роялем.

Я сделала все так, как советовал мне сделать Владимир: подписала бумагу о добровольном моем выезде из наших комнат, и мне был дан двухнедельный срок на сборы и на выезд. Этим я усыпила бдительность Алексеева, и он совершенно успокоился, чувствуя себя победителем.

В это самое время Владимир неустанно хлопотал о деле. Но, к несчастью, лицо, которое должно было подписать этот ордер, было в командировке.

Владимир ежедневно сторожил его приезд. Он прекрасно знал, что среди людей, приходивших к кабинету этого работника, был друг Алексеева, который тоже ожидал подписи ордера на наши комнаты. Но в кабинете за письменным столом сидел всего-навсего заместитель, его полномочия были ограниченны, и подпись ордера задерживалась.

Получилось самое необыкновенное и неожиданное. Однажды утром Владимир принес ордер с долгожданной подписью на наши комнаты, а буквально через два-три часа раздался звонок и... явился какой-то военный с ордером на эти же комнаты, вместе с ним пришел и Алексеев. Как же это могло случиться?..

Дело в том, что Владимир Юдин, как певец, хлопотал через Рабис и получил оттуда указание МУНИ на выдачу ордера, а друг Алексеева хлопотал по линии Военной академии и получил такое же указание из военной инстанции.

Вернувшийся из командировки работник МУНИ нашел, наверное, на своем письменном столе кипу накопившихся и неразобранных дел. В общей суете и шуме первого дня работы он не обратил внимания на один и тот же адрес комнат, так как вряд ли мог предполагать, что два столь различных учреждения охотятся за одними и теми же жилыми помещениями, тем более что в 1921 году в Москве было еще очень много свободной площади.

Так как Юдин получил ордер на два-три часа раньше, то комнаты были закреплены за ним.

Мы, оставшиеся в двух смежных комнатах, стояли в недоумении и не могли побороть чувства какой-то неловкости. Спасая нас, Владимир должен теперь с нами жить, и мы неожиданно и невольно стали связанными самой тесной, интимной жизнью с ним, а главное, неизвестно даже, на какое время!..

Вы знаете, что мне удалось устроить Валю в нашей же квартире, в комнате одной уезжающей через год дамы, и что в будущем эта комната станет ее собственной. Так вот, в случае нашего выселения она бы осталась жить в ней, так как оплачивает полжировки этой дамы, с которой я сумела найти общий язык. Мы отвели Владимиру диванчик в кабинете, на котором раньше спала Валя. Сами мы по-прежнему остались в первой проходной комнате, моей бывшей спальне.

Вы понимаете меня, дорогая, что как бы идеален ни был Владимир, но наличие этого молодого человека, так молниеносно оказавшегося не только хозяином наших комнат, но и членом нашей семьи, меня и Китти крайне стесняет. Вот что у нас произошло! Кроме того, они все свободные часы с Китти поют, и это утомляет меня, но ведь если б нас выселили, было бы еще хуже.

Ну, будьте здоровы и благополучны!

Е. П. М.

Дневник Китти

Как странно, вся наша с мамой жизнь пошла вверх дном! Владимир нас спас и живет с нами. Вот какая судьба! И надо же было так обернуться всем обстоятельствам, что именно он явился нашим спасителем. Что заставило его, почти чужого нам человека, человека такого изнеженного, избалованного, привыкшего к удобствам, во имя нашего спасения столько хлопотать и теперь жить здесь, корчиться на маленьком диванчике, подставив кресла для его продолжения, чтобы куда-то положить ноги? Он бросил квартиру родителей и продолжает терпеливо играть эту комедию, чтобы охранять нас. Самое же главное, что делает он это без всякой заинтересованности, бескорыстно, не имея никаких затаенных чувств. Нет! Он, конечно, необыкновенный человек, и этого никто бы не сделал!

Когда нам грозила опасность, то лицо каждого из окружавших меня друзей обнажилось, и я увидела то, чего не ожидала увидеть.

Помню тот день, когда я поднялась наверх к Илье Ефремовичу для того, чтоб отдать ему его пакет с деньгами. Вспоминаю, как он просил меня взять их обратно. Он открыл свой диван, подняв его крышку, и весь деревянный ящик под ним оказался в связанных пачках денег. Потом он протянул руку в углубление стены, где помещался его калорифер, и вытащил оттуда небольшой замшевый мешочек, чуть побольше кисета.

- Дайте мне вашу ладонь, - попросил он и, растянув шнуровку этого мешочка, тряхнул его.

На мою ладонь тотчас посыпались искрящиеся камни без оправы. Это были бриллианты чистой воды.

- Это далеко еще не все, что я имею, - сказал он, - и показываю я это вам для того, чтобы вы не боялись будущего, как бы мрачно оно вам ни казалось. Деньги могущественны. Я показываю это вам еще и для того, чтобы вы не делали опрометчивого шага и чтобы не вышли замуж, как говорят, очертя голову, лишь бы закрепиться в Москве. Я вам скажу, что уже давно сам мечтаю уехать отсюда. Я хотел бы где-нибудь на Кавказе начать и развернуть широчайшее дело разработки и лучшей переработки нашей отечественной шерсти. У меня большие планы, и ваш отъезд послужит мне сигналом и толчком для перестройки моей жизни. Вы будете иметь и кров, и прекрасную работу. Только не коверкайте необдуманно вашу жизнь, и я помогу вам во всем, но взамен прошу одного: вашей полной со мной откровенности и только одного чувства: вашей дружбы...

Так говорил этот благородный и великодушный человек...

Дубов встретил меня на лестнице и обратился ко мне иначе:

- Ну, недотрога, не хотели за меня замуж, а теперь придется мне вас у себя в комнате приютить, так и быть! Екатерину Прокофьевну отправим к моим под Ленинград. Ну как? Может, теперь согласитесь? А? Знаете, "Не плюй в колодец...".

Не дослушав его, я быстро прошла мимо него по лестнице вниз.

Мой милый Ричард Львиное Сердце коротко меня спросил:

- Скажите, кому именно надо набить морду?.. Прикажите!

Красивый Виталий со слезами на глазах просил у меня на память прядь волос и трогательно покупал мне в дорогу изящную почтовую бумагу.

Львов временно воздерживался от посещений, объясняя это тем, что Алексеев может догадаться, что он князь.

- К сожалению, моя внешность говорит сама за себя, - оправдывался он, и голос его звучал самодовольно.

Профессор Т. приходил каждый вечер и, видя, что я не расположена идти с ним на лекции в Политехнический музей, садился и высиживал в углу целыми часами, молча и недвижимо, напоминая мне какого-то глухонемого и наводя на меня невероятную тоску. Господи, какое счастье, что все это позади!..

Вернусь к Владимиру. Мне хорошо с ним. Почему? Сама не знаю. Что касается той глупой и недостойной игры, которую я вздумала, на него обидевшись, начать, то, во-первых, на нее меня не хватило, а во-вторых, в минуту грянувшей на нас опасности всякая неестественность рухнула, как внезапно взорванная стена, стоявшая между нами. Я искренна с ним, и он стал совсем иной: простой, мягкий и нежный.

- Почему у вас вечно вымазанные ногти? - с улыбкой спросил он меня, и теперь каждую субботу он делает мне и себе маникюр, к великому возмущению моей мамы, считающей это безнравственным и слишком фамильярным.

После его выступлений наши комнаты наполняются живыми цветами в красивых корзинах с изогнутыми ручками.

Моей душе с ним тепло. Каждое утро он сам приготавливает мне перед службой завтрак, во всем я чувствую его заботу.

Прокурорскому надзору города Москвы.

Главному прокурору

от Алексеева Ф. С.,

ответственного съемщика кв. No 5 в доме No 22 по улице Поварской.

Заявление

Бывшая княгиня Мещерская Е. П. со своей дочерью были, как все враги Советской власти, смыты волной революции и выкинуты из своей квартиры No 5 по Поварской улице.

Всякими ухищрениями вернувшаяся в Москву, эта княгиня въехала сначала на плиту в свою бывшую квартиру, а затем, найдя сочувствующий элемент в лице старухи Грязновой Т. П., проживающей после отъезда своего сына в двух смежных комнатах, впустившей и прописавшей мать с дочерью на своей площади, эта княгиня очутилась снова в своей бывшей квартире, среди своих вещей.

Позднее оказалось, что Грязнова, перейдя жить в чуланчик около кухни, хлопочет о выезде к сыну в Польшу.

Несмотря на то что мною своевременно были представлены заграничные марки с конвертов писем как прямая улика того, что эти бывшие князья переписываются с заграницей, - они сумели каким-то образом оправдаться.

В настоящее время, когда доказана их задолженность Советской власти в виде неправильно взимавшейся с них квартплаты и когда Мещерская лично дала подписку о своем с дочерью выезде, к ним въехал какой-то певец (их знакомый), возможно, что с фальшивым ордером, и они продолжают жить своей нетрудовой жизнью, а именно: целыми днями играют и поют. Не давая покою и возмущая рабочий класс.

Прошу срочно принять меры и проверить этих авантюристов.

Алексеев Ф. С.

Дневник Китти

Он мне сказал, что любит меня и что только ради меня все это сделал. Он сказал, что останется с нами столько времени, сколько потребуется для нашей защиты. Но он сказал также, что хотел бы остаться около меня на всю жизнь... Как запутались обстоятельства! Как все переплелось!.. С одной стороны, теперь я вижу меньше великодушия и благородства в его поступке, если он был продиктован его личным чувством; с другой - я покорена его умом, волей и энергией.

Он мне больше чем нравится, но я не люблю его. В то же время я не могу противиться сладкому дурману его красивого ко мне чувства, его нежных слов, его голосу и той мягкой и вкрадчивой властности, которая, к великому моему ужасу, с каждым днем все больше и больше покоряет меня. Я надеюсь на то, что все-таки не подчинюсь. Многое в нем отчуждает меня от него. Его отношение к людям: цинизм и презрение. Его ненависть к моей матери и то, как бывает порой зол и беспощаден его язык ко всем, кроме меня... Меня резнуло, когда он вдруг назвал меня "Котик", - это ласка для закулисной примадонны; но через некоторое время в его устах это же имя приобрело для меня особо нежное и теплое значение. Что со мной? Неужели я влюбляюсь? Какая чушь!..

А. Дубов - в Ленинград, Петру

Ну, Петр, напишу тебе нечто, чего ты никак не ожидаешь от князей, которыми ты так интересуешься. Представь, Мещерских не удалось выселить!

По заявлению Алексеева пришли от Прокурорского надзора гор. Москвы, и, захватив нашего председателя ж-ва Гапсевича и нескольких членов ж-ва, в числе которых был и твой покорный слуга, пришедшие отправились в кв. No 5 и постучались в дверь к Мещерским. Их обеих не оказалось дома, и нам открыл дверь эстрадный певец тенор Юдин, может, ты его слышал?.. Он показал свой ордер на комнаты, который оказался неподдельным, как это утверждал Алексеев. На вопрос, почему не уезжает из его комнат бывшая княгиня с дочерью, он спокойно ответил, что они ему ничуть не мешают (?!). он даже добавил, что сам просил их остаться, так как теперь это его семья.

- Уж не женились ли вы? - невольно вырвалось у меня.

- Вы угадали, - нагло глядя мне прямо в глаза, ответил он, - на одной из них.

Меня, поверишь, точно кипятком крутым ошпарили!.. вот каким путем они вывернулись. Ну, если теперь придет ко мне эта "сиятельная" старуха, я найду ей подходящее слово. Не сердись, не могу писать: взбешен!

Твой А. Дубов.

Е. П. Мещерская - Н. А. Манкаш

Родная моя! Господу Богу было угодно сделать так, чтобы одно испытание, кончаясь, вело за собой еще худшее и страшное. Мы не потеряли крова и не остались под открытым небом, где-нибудь вдали от Москвы, но зато мы попали в самое двусмысленное положение, которое только возможно себе представить!

Официальной комиссии, пришедшей проверить вселение и ордер Владимира, последний громко, при всех заявил, что он потому нас не выселяет, что он "близок с одной из нас"!!!

Бедный мой муж, бедный покойный князь! Он, наверное, переворачивается в своем гробу от того неприличного фарса, в который попали его несчастная жена и юная, чистая дочь!

Мне этот наглец объяснил, что его слова были вызваны необходимостью, чтобы убедить пришедших, что мы его семья. С дерзкой улыбкой он добавил: "Я ведь не назвал ни одной из вас, не желая объявить ничего определенного, и я не мог предположить, что для вас может быть оскорбительно, если подумают, что у вас муж такой молодой человек, как я!"

а Китти? Она стояла тут же, смеялась до слез, и это ее ничуть не задело. "Мама, не все ли равно, что будут думать и что будут говорить? Мы победили, и это самое главное!" - вот что она мне сказала, это ее мнение.

Но самое ужасное было мне выслушать то, что сказал мне Дубов. Он через домработницу вызвал меня к себе и имел со мной крупное объяснение:

"Если вы таким способом решили спасать себя, то уверяю вас, что для этого Екатерина Александровна могла найти более удачный случай и сделать более блестящий выбор. Я делал ей предложение. почему она мне отказала? Этот актеришка из захудалых дворянчиков показался ей лучше? Вы воспитали в вашей дочери очень плохой вкус..." и т. д.

Подобные речи я должна была выслушивать!.. Вы понимаете, я не хочу с этим человеком ссориться: он делает нам тысячу одолжений, он даже через свою домработницу вызывает нас к телефону, и я в деловых случаях даю номер его телефона как свой собственный.

Он не торгаш и покупает наши вещи по той цене, которую я ему назначаю. Вообще лучшей партии в наше время для Китти я себе и не представляла. Поэтому я была вне себя, когда услышала от него, что он делал Китти предложение, о чем эта своенравная девчонка мне даже ни разу не обмолвилась!

Он сказал, что согласен сейчас, сию минуту жениться на ней, даже венчаться (но, конечно, тайно, где-нибудь в провинции), да разве она согласится? Пусть мое материнское сердце разрывается от боли, но она будет продолжать его презирать неизвестно за что и еле отвечать на его поклоны, что она постоянно и делает.

Я же прекрасно вижу: ей нравится Владимир. Я не могу за ними уследить, они так часто остаются одни... вот в какую историю мы попали! К тому же мы живем с ним почти в одной комнате и к тому же еще - о ужас - мы ведь в его руках!..

Пишите ваше мнение и совет. Я в полном отчаянии.

Е. П. М.

Владимир - Китти (записка)

Котик, я положу письмо на столе, как напишу, даже если будет темно у нас в комнате, - но сумеешь ли ты его взять?

Володя.

Дневник Китти

Что мне делать? Как разобраться в самой себе, в своей душе, в своих чувствах?.. Мне кажется, что если Владимир мне нравится, то это еще не значит, что я его собственность. Его ревность меня отталкивает. Когда за мной зашел Илья Ефремович, чтобы идти в театр, я не могла нигде найти свои ботинки, которые, как потом оказалось, спрятал Владимир, и, чтобы не опоздать, я пошла в открытых туфлях.

Когда пришел Николай Владимирович Львов, с которым я сговорилась, что буду ему аккомпанировать, Владимир явился в одних подтяжках и начал мыть обе наши люстры, причем он бегал как угорелый с тазами, полными мыльной воды, с губками и щетками и когда наконец, подставив лестницу, чтобы мыть люстру, залез на ее верх, то капал нам сверху на головы, чем, конечно, сорвал всякое настроение и пение. Вечером я с ним объяснялась. Я сказала ему, что если он будет так недостойно себя вести, то я его возненавижу. Он просил прощения и сказал, что не может без меня жить, а я сказала ему, что он мне милее всех, но что, кроме самой лучшей дружбы, между нами ничего не может быть. Мы помирились и поцеловались. В это время вошла мама.

Скандал был грандиозный!.. я рада только одному: что не услышу больше о том, что я "ее юная, невинная и чистая дочь"; эти слова мне безумно надоели, так же как и пафос, с которым они произносились.

Хотя мы живем вместе, но Владимир ухитряется мне передавать в день несколько записок, а иногда и писем. Ночью, проходя к себе мимо моей постели, он всегда умудряется бросить мне на одеяло какую-нибудь записку. Мама это заметила, и теперь я должна спать вместе с ней на ее кровати. Как она наивна! Разве может что-либо меня остановить и разве это способ воздействия - лишить меня покоя и собственной кровати? Но я подчиняюсь: не могу ее огорчить.

Но что это со мной? Ведь он действительно нравится мне больше всех.

Владимир - Китти (записка)

Милый мой, горячо любимый Котик, мне очень тяжело сознавать, что тебя разными подлыми словами связывают и заставляют делать глупости. Зачем ты спишь там? Я знаю, что это новые выдумки Е. П., но мне очень тяжело сознавать, что ты там корчишься где-то вместо своей постельки.

Подумай, можно ли верить в справедливость, в хорошее, в Бога, наконец, если такая эгоистичная старая кукла гадит тебе жизнь! Ведь она одной ногой в могиле, и неужели ты, у которой вся жизнь впереди, должна так мучиться из-за нее?!

Ну скажи правду, положа руку на сердце, открыто и прямо, хотя не мне, а самой себе: разве так все было бы, если бы не твоя ненормальная мать? Сама изгадила свою жизнь и теперь вдолбила себе, что ее дочь не может делать того-то и того-то. Я знаю, ты так мало любишь меня, что мои слова бессильны, но знай, голубка моя, что каждая ночь, проведенная тобою там, для меня бесконечная, полная страданий ночь.

Володя.

Н. В. Львов - Е. П. Мещерской

Многоуважаемая Екатерина Прокофьевна!

Простите, что пишу, но с тех пор как у Вас поселился известный Вам молодой человек, я не имею надежды увидеть наедине Вас или Екатерину Александровну.

Вы, наверное, догадывались, что мои столь частые посещения Вашего дома были вызваны чувствами, которые я питал к Екатерине Александровне. Само собою разумеется, что я говорю о чувстве, которое не могло бы ни в коей мере быть оскорбительным для Екатерины Александровны.

Но появившийся в Вашем доме певец спутал все мои карты, и теперь мне остается только молчать, тем более что, к моему великому прискорбию, она к нему чересчур благосклонна.

Вам же, как матери, я считаю своей обязанностью сказать то, что я узнал о Юдине из самых достоверных источников. Сей молодой человек имел родную тетку (сестру его матери), известную примадонну "Оперетты", носившую псевдоним Глория. Будучи подростком, гимназистом, он, как говорят, был у нее на содержании. Уехав в начале революции с бывшим миллионером-нефтяником за границу, она оставила здесь все своему племяннику-любовнику. Вот откуда у этого альфонса драгоценности и бриллиантовые перстни, а также и остальная роскошь.

Его близость к Вашей дочери марает ее, а его жизнь под одной кровлей с Вами отпугнет от Вашего дома всех порядочных людей. Простите, что пишу столь некрасивые вещи, но считаю своим долгом предупредить Вас.

Остаюсь Ваш покорный слуга

Н. В. Львов.

Дневник Китти

Мама получила письмо от Львова и, прочтя его, совершенно сошла с ума!.. Мне она сказала, что Владимир преступник и что на это у нее есть живые свидетели, она прибавила также, что ни одного слова больше сказать мне не может. Потому что это что-то такое, о чем неприлично говорить... не могу себе представить, что мог написать Николай Владимирович о Владимире и на какое преступление последний способен. Наконец, на Знаменке живет Николай Николаевич, его отец, и Елизавета Дмитриевна, его мать, у которых можно расспросить, не клевета ли это.

Был вечер, и Владимир был на концерте. К нам пришли Ричард, Виталий и профессор Т. Разговор как-то не клеился. Виталий играл сонату Моцарта, очень неплохо. Он теперь занимается с Игумновым и говорит, что музыка очень помогает его стихам.

За вечерним чаем зашел разговор о том, что всех людей можно разделить по типам, характеру, жизни и поступкам, отнеся их к тому или иному писателю. Мы стали тут же за столом разбирать общих знакомых. Общим мнением нашли, что Гоголь-Яновские написаны Салтыковым-Щедриным, Мотовиловы - Гоголем, Греч Гончаровым.

- А кто написал наших Мещерских? - улыбаясь, спросил Ричард.

- Ну конечно, Достоевский, - почти грустно ответил Виталий.

Молодой профессор Т. покачал головой, и на его лице промелькнуло то выражение, которое у меня всегда ассоциировалось с шуршащей сутаной иезуита.

- Не-е-ет, - тихо протянул он, - Мещерские с некоторых пор живут такими красочными приключениями, что над их домом теперь невидимо реет герб самого маркиза Рокамболя!..

От этих слов вся кровь бросилась мне в голову, но я сдержала себя, приняв эту язвительную шутку смехом, однако мама бросилась на него в штыки, и ему пришлось тут же перед нами извиняться.

Итак, благодаря Владимиру нас упрекают в авантюризме. Да, нервная и напряженная атмосфера царит в нашем доме с минуты вселения к нам Владимира. Но все эти господа забывают, что он фактически нас спас, и, не приди он нам на помощь, не сидеть бы им с нами сегодня и не пить чай.

Под влиянием полученного письма мама была очень взвинченна, нервна и ссылалась на головную боль, чем заставила всех трех молодых людей быстро после чая откланяться.

Когда Владимир вернулся с концерта, так мама прямо ему заявила, что просит его оставить наш дом, причем не желает ему объяснять причины.

- Вы думаете, что вы уже вне опасности? - спокойно, но насмешливо спросил Владимир. - едва я уеду, прежние обвинения против вас вступят в силу и вы будете немедленно выселены!

- Ах, значит, в таком страхе вы соображаете нас держать? - воскликнула мама. - У вас не хватит благородства уехать по моей просьбе, оставив официально комнаты за вами и дав нам покой. Очевидно, мне придется говорить и взывать к помощи и порядочности ваших родителей... если у вас ее не хватает.

- Ах так! - вскипел Владимир. - вы думаете, мои предки (он называл так родителей) для меня авторитет? Я не уеду уже по одному тому, что вы, когда я был вам нужен, использовали меня, а теперь выгоняете, выкидываете ни с того ни с сего...

- Вы бессовестный человек! - и тут мама вдруг горько расплакалась. нас с дочерью все могут обидеть, это нетрудно!

- Что вы, что вы! - воскликнул растроганный Владимир. - не плачьте, я готов все сделать, ведь я люблю Котика и сейчас докажу вам это.

Он быстро вышел в кабинет и появился через минуту с бумагой в руке. Это был ордер, выданный ему на наши комнаты.

- Вот, - сказал он, - смотрите! - и, сложив ордер, он разорвал его на наших глазах на несколько частей и бросил в пепельницу. - Теперь я больше не услышу от вас, что вы у меня в руках, но уехать от вас я не могу. Я люблю Котика, не гоните меня. Ордер разорван, возобновить его нельзя, пусть об этом никто не узнает, но пусть это вас успокоит. Давайте помиримся... - и, подойдя, он поцеловал мамину руку.

После этого мама действительно пришла в самое прекрасное расположение духа. Мы мирно разошлись и легли спать.

Е. П. Мещерская - Н. В. Львову

Николай Владимирович! Не удивляйтесь загородной марке. Я заставила Китти тайно от Юдина взять двухнедельный отпуск и увезла ее в наше бывшее Петровское, к моей приятельнице.

Получив Ваше письмо, я чуть с ума не сошла от ужаса! Я решила погибнуть, но выгнать Юдина вон! И что же? Вдруг во время нашего с ним объяснения он взял и разорвал ордер! Таким образом, он развязал мне руки для дальнейших действий. Как только он утром пошел на репетицию, я собрала все его вещи в чемоданы и выставила их в коридор. В чемодан я вложила ему соответствующую записку, Вы уже догадываетесь, какого содержания? Затем, очистив наши комнаты от всех его пожитков, я заперла их и уехала с Китти в Петровское. Что ему остается делать, как не подчиниться? Права свои он сам разорвал, и не враг же он сам себе, чтобы рассказывать кому-либо всю создавшуюся ситуацию?

Мне кажется, что мы навсегда от него отделались, ему ничего более не остается, как выехать от нас.

Что касается Китти, то, поверьте, в семнадцать лет можно ли считать серьезной склонность девичьего сердца?

Не знаю, под какие опасности подставляю я себя и дочь этим поступком, но я готова терпеть что угодно, только бы не видеть его в своем доме.

Я охотно верю в то, что вы о нем написали, и не собираюсь проверять правильность этой версии, так как не собираюсь выдавать за него мою дочь.

Будем рады через две недели, возвратясь в Москву, видеть вас снова у нас на Поварской.

Е. П. Мещерская.

Дневник Китти

Как стыдно мне за мамин поступок! Воспользоваться минутой великодушия Владимира и вслед за этим выкинуть его за шиворот, как собачонку. Если б она знала, что последует за этим, то никогда бы этого не сделала...

Итак, мама, заставив меня тайно от Владимира взять двухнедельный отпуск, увезла меня в Петровское самым воровским образом.

Мы выехали из Москвы утром.

За окном вагона мелькали, сходились, связывались клубками и, словно черные змеи, расползались в разные стороны дороги, наверное, вязкие и топкие, полные весенней воды, а когда мы вышли на знакомой станции, то весенняя вода заполняла все: рвы, канавы, колеи дороги. все вокруг шумело, журчало, билось, а навстречу нам неслось несмолкаемое щебетание птиц.

В одном из наших бывших флигелей, теперь занятом больницей (больничным персоналом), мы нашли мать Вали - Наталью Александровну. Целый день прошел в том, что мама рассказывала о Владимире, возмущаясь и захлебываясь, а Наталья Александровна охала, ахала и всплескивала руками. Мама ни на минуту не хотела меня отпустить от себя, заставляя сидеть с ними в комнатах. Она боялась, что Владимир может догадаться, где мы, и приехать сюда. Поэтому каждый раз, когда слышался гудок приходившего из Москвы поезда, они обе многозначительно переглядывались и долгое время, подойдя к окну, смотрели на дорогу, лица их были тревожными. Смотрела на дорогу и я, но только не скрою, что смотрела с совершенно иным чувством. Инстинктивно я ждала Владимира, я знала, что он будет здесь и найдет меня.

Но вот пришел последний поезд из Москвы. Сумерки спустились. Мама с Натальей Александровной успокоились, повеселели и стали хлопотать об ужине.

Наутро я проснулась от солнечных лучей, заливавших ярким светом всю комнату. Мама еще спала, а постель Натальи Александровны была пуста, она ушла в больницу на службу. Быстро одевшись, я вышла на крыльцо. В ярком свете весеннего утра я жадно оглядывала родные места моего детства. Дворец, у которого были выбиты стекла, стоял грустно заколоченный простыми досками. Статуй не было, их увезли, и по аллеям торчали одни серые пьедесталы. Аллеи парка были теперь дорогами, глубоко изрытыми колеями проезжавших по ним телег...

Из синей, глубокой чаши неба лились ослепительные лучи солнца. Играя на последнем снегу, на талом льду, купаясь в весенних лужах и в весенней воде, разлитой вокруг, они ударяли в глаза таким ярким снопом света, что глаза, защищаясь, щурились сами по себе. Я смотрела на родные места, чувствовала милую деревенскую весну, но почему-то радости в душе не ощущала. Наоборот, в душе росла какая-то пустота оттого, что рядом, возле себя, я не видела бледного, с тонкими чертами лица Владимира, не слышала его голоса и нежных слов любви. Поэтому, когда вдали на дороге показалась его знакомая фигура, я испугалась, думая, что это моя галлюцинация. Откуда он мог явиться? Из Москвы еще не приходило ни одного поезда. И как он мог решиться увидеть маму после того, что она ему написала?..

Первой моей мыслью было подготовить к его появлению маму; потом я стала решать, как мне надо с ним себя вести, и решила, что надо быть холодно-вежливой, чтобы скрыть мою радость, но Владимир был уже рядом, и, очутившись в его крепких объятиях, я не произнесла ни слова, мне только показалось, что лучи весеннего солнца стали вдруг совсем близкими и от их тепла голова моя сладко закружилась...

В это время сзади нас распахнулась дверь, и мама с ведром в руке встала на пороге. Ведро выпало из ее рук и, звонко стукнувшись о деревянный порог, покатилось. Владимир, ничуть не растерявшись, галантно ей поклонился, поднял ведро и пошел за водой к колодцу.

- Иди сию минуту в комнаты! - вне себя от гнева, крикнула мне мама.

Позднее оказалось, что Владимир сразу догадался, куда мы уехали, но задержался в Москве из-за вечернего концерта. На рассвете, не дожидаясь поездов по Брянской дороге, он поехал по Александровской, сошел в Голицыно, причем, желая сократить путь, свернул с шоссе и, не зная дороги, рискуя жизнью, пустился в переправу по только что тронувшейся реке. Ранним утром он уже был в Петровском.

Когда из больницы пришла Наталья Александровна, мама, очевидно дождавшись свидетеля, начала отчитывать Владимира. В конце своей речи она добавила:

- Итак, я высказала все! Если моя дочь вас любит, я требую, чтобы она сейчас, сию минуту выходила бы за вас замуж! И немедленно покинула мой дом. Если она не хочет быть вашей женой, я требую, чтобы вы вообще избавили нас от вашего присутствия. Что вам угодно? Какие у вас права? Вы же сами разорвали ордер и еще воображаете, что я буду вас терпеть в своих комнатах?

- Да, я разорвал его, - тихо и спокойно ответил Владимир, - но я тут же раскаялся в этом поступке. Я буду жить с вами до тех самых пор, пока не уговорю вашу дочь выйти за меня замуж... - и тут Владимир, к великому ужасу моей матери, вынул из кармана и развернул перед нею ордер. Его четыре разорванные части были аккуратно подобраны, и он, наклеенный на толстую бумагу, выглядел целым и невредимым. - Вот, - добавил он, - если вы будете идти против меня, я скажу, что ордер разорвали вы, и мне поверят скорее, нежели вам!

- Подлец! - воскликнула мама и, обратясь ко мне, закричала: - ты, Китти, можешь, если желаешь, выходить за этого "джентльмена", и чтобы ни тебя, ни его я больше не видела! Немедленно убирайтесь оба вон! С глаз моих долой!

- Да, это некрасивый поступок, - возмутилась я, - и честным его нельзя назвать... Но вспомните, мама, вы плакали перед Владимиром, и ради ваших слез он разорвал ордер... А вы сами были так уж безукоризненны?.. Потом, почему вы гоните меня из дома? За то, что мне нравится Владимир? Да, нравится! Но замуж я не собираюсь. Для замужества надо иметь желание вить свое гнездо, растить детей, ухаживать за мужем, стряпать пироги... все это не прельщает меня! Я осталась с тринадцати лет без образования, сейчас мне нет еще восемнадцати, и я ничего из себя не представляю, я недоучка, без профессии, даже без простого ремесла.

Владимир, все время взволнованно меня слушавший, при моих последних словах подошел и протянул мне ордер.

- На, возьми! - мягко сказал он.

К негодованию моей матери, я не протянула руки за этой всемогущей бумагой, и сцена эта была мне глубоко противна.

- Это не искупит твоего поступка, - ответила я, - и вторичной минутой твоей слабости я не воспользуюсь. Храни эту жалкую бумажонку, если ты видишь в ней твою власть надо мной!

После этого мы еще долго объяснялись, потом обедали, пили чай, затем, помирившись, играли в Джоккэра и, наконец, вечером втроем поехали в Москву.

Все трое были довольны. Мама была счастлива - оттого ли, что я не собираюсь замуж за Владимира, или же убедившись в том, что он не опасен.

Владимир же был счастлив оттого, что вновь попадал с нами под один кров. Я радовалась тому, что наступило хотя и временное, но перемирие, однако душа моя была полна смятения, и казалось, что-то тонкое, нежное, неуловимое улетело навсегда. Как легко "выпихивает" мама меня замуж, и как смеет Владимир утверждать, что я стану его женой?! Разве не прав профессор? Конечно, мы с мамой - это "приключения маркиза Рокамболя", и вот их достойное начало!..

Был вечер, когда мы подъезжали к Москве. Мама с Владимиром были заняты профессиональными разговорами о методе пения, и мама, забыв обо всем, рассказывала ему о маэстро Италии. Я смотрела в окно на приближавшиеся огоньки Москвы и думала: сколько музеев, галерей, учебных заведений, театров в этом городе, сколько в нем можно найти наслаждений!.. Разве не в познании нового, не во внутреннем росте, не в вечной борьбе мысли, не в творчестве заключено то, что мы зовем счастьем?..

Вчера только в Петровском помирились, а сегодня уже Владимир закатил совершенно неприличную сцену ревности к моему романсу...

Зная, что вечером Владимир поет в концерте в Доме Союзов, к нам пришли гости, мои друзья: Илья Ефремович, Виталий, Ричард, профессор Т. и Львов; последний намеревался нам петь. До отъезда Владимира оставалось каких-нибудь полчаса, и я, чтобы занять время и предотвратить всякие выпады с его стороны, пошла и села за рояль. Я уже чувствовала, что Владимир при виде пришедших бледнел от злости и готов был ринуться на любого.

Львов, перебирая мою папку с романсами, выбрал "Последний аккорд" Прозоровского (мой любимый) и попросил дать ему домой эти ноты, чтобы транспонировать их на его голос - баритон. Не успела я ему ответить, как в комнату ворвался, очевидно, все слышавший Владимир и вырвал у Львова ноты прямо из рук.

- Пойте в церкви свои тропари! - закричал он. - и не коверкайте любимый романс Котика, я его вам не отдам! - И, схватив мои ноты, собрался с ними уезжать на концерт.

Пока мама уладила поднявшийся скандал, боясь сцены еще похуже, я успела черкнуть на клочке Владимиру записку, называя его нахалом, невоспитанным человеком и прося, чтоб он немедленно вернул ноты и извинился перед Львовым. Но он и глазом не моргнул, не извинился и, схватив мои ноты, уехал с ними, оставив мне следующую записку:

"Милый, родной Котик! Убеждать тебя в том, что у меня нет ни комедии, ни дерзости, излишне. Ты сама чувствуешь, как мне тяжело получить вместо обещанной пятницы лицезрение тебя при всех в Петровском, - радость небольшая. Взвинченный целым вечером ожидания, я опять сошел с ума и наговорил, сам знаю, гадостей, но ты же знаешь, что "Последний аккорд" единственная вещь, которую я чувствую без тебя, чувствую твой голос так, как ты бы пела. Прочти внимательно свою записку, и ты увидишь, что и ты написала ее тоже со злости. Ведь смысл получился совсем другой, чем ты хотела.

Прости, если можешь. Безумно тяжело уезжать с ссорой. Это какой-то рок - за минуту вырванного счастья так жестоко расплачиваться. Крепко целую лапочки.

Володя".

Я перечитала эту записку. он мил мне своим безумием, невольно он будит в груди ответное чувство. О да, это был миг счастья там, в Петровском, на крыльце, в раннее весеннее утро...

Е. П. Мещерская - Н. А. Манкаш

Дорогая моя, наши ужасы продолжаются. Вся моя надежда только на то, что он безумно любит Китти, и это отчасти его обезвреживает. Надеюсь я также и на то, что его властный подход к Китти отталкивает ее. Его вечные сцены ревности мучают и надоели ей ужасно!.. Это ей и мешает его полюбить, несмотря на то что нравится он ей так, как никто.

А я смотрю на нее и думаю: моя ли это дочь?.. Чем старше она становится, тем более чужой я ее чувствую. Портреты Мещерских, висящие на наших стенах, притягивают к нам души дорогих усопших, и, конечно, эти тени возмущены тем, что творится и говорится в наших комнатах, а главное, поведением той, которая носит их имя!.. Она совершенно аморальна: выходить замуж не желает, а целоваться с этим проходимцем желает! Это какое-то чудовище! Замужество ей отвратительно, и она утверждает, что оно ничего общего с любовью не имеет... К тому же она перестала не только петь, но и ходить в церковь.

С некоторых пор у нас не жизнь, а сумасшедший дом; если раньше наших соседей беспокоили приходящие к нам гости, то теперь никому нет покоя от поклонниц Владимира. Звонок в передней устает звонить, на парадной лестнице его дожидаются девчонки. Розовые, голубые, сиреневые конверты с любовными излияниями отягощают сумку нашей почтальонши.

Дешевый теноришка! Актеришка опереточный! Я просто с ума сойду, если он станет моим зятем! Наглый фигляр, он дарит моей дочери цветы, которые ему подносят на концертах!.. Боже мой! До чего я дожила!..

Как счастливы вы иметь такую дочь, как Валюшка! Трудолюбивая, тихая, хозяйственная, экономная, терпеливая. Она ведет себя прекрасно: ходит на службу, в комнате у нее чисто, прибрано и аккуратно.

Я же, несчастная мать, должна слышать, как этот фигляр зовет ее нежно то Котиком, то Котом Грязнушкиным, то Неряшкиным. и я, мать, с этим соглашаюсь. Потому что она вечно все разбрасывает, ничего не кладет на свое место и если начнет куда-нибудь собираться, то в поисках одной части туалета все остальные швыряются ею в воздух и покрывают столы, стулья, пол и все вокруг. Владимир от этого в восторге, он терпеливо все за ней убирает, между концертами занимается вместо нее хозяйством, уборкой, натирает паркет, моет наш фарфор, делает ей маникюр и - о ужас! - иногда даже стирает вместо нее, а я бесконечно страдаю... Пишите!

Е. П. М.

Дневник Китти

Вчера было открытие летнего сезона в Эрмитаже, и театр оперетты, переехавший туда, открывал его "Сильвой". Как хорош был Владимир в роли Эдвина! В каком ударе он был и как пел!.. Можно ли не отдавать дань оперетте? Каким должен быть актер, чтобы так петь, подобно певцу, читать роль как артист драмы и вдобавок еще танцевать!

Среди поклонниц Владимира есть очаровательная девушка из хорошей семьи, с изумительными большими голубыми глазами - Вера Головина. Она дарит ему букеты, вкладывая в них трогательные записки. Вообще среди его обожательниц есть прехорошенькие.

Владимир подарил мне свое любимое кольцо. Я ни за что не хотела его принять, но он так уговаривал меня и просил, даже если он вдруг от чего-нибудь умрет или я выйду замуж, чтобы я никогда не снимала его кольца с руки. Оно настолько ценное, что я просила его взять взамен этого кольца какое-нибудь другое, мое, но он сказал, что тогда это не будет подарком. Кольцо это сделано в Венеции знаменитым ювелиром итальянцем Чекатто. Оно массивное, из червонного золота: две змеи переплелись головами, у одной головы - бриллиант, у другой - рубин.

Мне нравится, что Владимир любит, ценит и знает толк в драгоценных камнях. Он часто их меняет, закалывает кашне драгоценной булавкой, а иногда и брошкой. У его тетки были прелестные вещи, и я не нахожу ничего предосудительного в том, что она их ему подарила.

Он часто моет их щеточкой в мыльной воде с нашатырем, делая то же самое и с моими безделушками. Он много мне рассказывал об истории камней и их свойствах.

Н. В. Львов - Е. П. Мещерской

Многоуважаемая Екатерина Прокофьевна!

Простите, что передаю это письмо через наших певчих, но писать вам на дом не рискую, так как Юдин, наверное, контролирует вашу корреспонденцию. Увидеть мне вас в церкви никак не удается, хотя именно теперь вы бы нашли в ней себе поддержку и утешение.

Прошу вас только об одном: не будьте слишком строги к вашей дочери. Суровость ваша может толкнуть ее на самый безрассудный поступок. Вместе с тем она часто бывает не настолько виновна, как это кажется со стороны, и я в этом убедился. Позавчера днем, зная, что у Китти (как вы разрешили мне ее называть) еще длится отпуск, я шел к вам, чтобы пригласить ее на субботу в театр. Поднимаясь по лестнице, я обогнал Виталия Власьевича, шедшего тоже к вам по какому-то делу. Мы поздоровались и, остановившись у ваших дверей, позвонили. Юдин сам открыл нам дверь и очень любезно попросил нас пройти в комнаты.

- Екатерины Прокофьевны нет дома, - сказал он, - а Котик только что прошла в ванную. Вы посидите подождите, я ей сейчас скажу.

Мы прошли в комнату. Юдин остался в коридоре и сказал через дверь ванной:

- Котик, к тебе пришли Николай Владимирович и Виталий Власьевич... Что?.. Хорошо... Передам! Просила подождать немножко, - сказал он, вернувшись к нам, и, схватив какую-то мыльницу, опять прошмыгнул мимо нас в коридор. - Котик, отопри, это я, ты забыла твое любимое мыло для головы, услышали мы его голос, после чего, хлопнув, открылась и вновь закрылась дверь ванной.

Через несколько минут он вернулся к нам как ни в чем не бывало и стал с увлечением рассказывать о новой постановке "Сильвы". Шутил, смеялся, потом вдруг, неожиданно что-то вспомнив, легко ударил себя по лбу.

- простите, заговорился, совсем забыл! - воскликнул он. - ведь ей нужна моя помощь! - и, сорвавшись с места, выскочил в коридор. - Котик, прости, ведь тебе, наверное, нужно потереть спину, отопри, пожалуйста!

После этих слов дверь ванной открылась, впустив Юдина, и захлопнулась.

Если б вы знали, Екатерина Прокофьевна, что я переживал! Не верил ушам своим. Не стесняясь Виталия Власьевича, я вышел в коридор. Он был пуст. Через дверь ванной слышно было, как лилась вода. Все во мне кипело!.. Какими бы ни были их отношения, но, даже скрепив их браком, можно ли было так цинично кричать на всю квартиру, так фамильярно вести себя?!

- Я должен уйти, - побелевшими губами сказал мне Виталий Власьевич, - я не в силах присутствовать при этом фарсе! Бедняжка Екатерина Александровна! Какой пошляк этот мерзавец!..

- Нет, - перебил я его, - вы не уйдете, ведь она просила нас подождать, останьтесь... - и, говоря так, я думал о том, что, если она выйдет и я взгляну ей в глаза - я излечусь навеки от моего к ней чувства...

В это время из ванной вернулся Юдин, вид у него был несколько сконфуженный.

- Простите... - несколько смущенно начал он, - она не рассчитала и просит у вас извинения... ей придется приводить себя в порядок... вы ведь знаете, женщины кокетливы... она очень просит вас зайти в следующий раз...

Я почувствовал прилив дикой злобы к этому человеку, который мог в такое короткое время переродить вашу воспитанную дочь.

В это время в парадной двери щелкнул ключ, и Китти, в пальто и шляпе, с большим букетом черемухи, вошла в квартиру. Она так приветливо, так беззаботно нам улыбалась, так искренно была нам рада, что все слова замерли у нас на губах.

- Что это с вами, друзья? Что случилось? - заметив что-то неладное в выражении наших лиц, допрашивала она нас.

- Мы устали вас ждать и не надеялись вас увидеть, - улыбаясь, отговорился Виталий Власьевич.

А этот негодяй?.. Ему больше ничего не оставалось, как громко смеяться, стараясь обратить все в шутку, и на все вопросы Китти отвечать:

- Я их ловко обманул! Я их здорово обманул!.. а как - это тебе знать не полагается...

Впоследствии я понял, что как бы низок ни был этот подлец, но он находится под вашим кровом, который для меня священен...

Прошу, не рассказывайте об этом Китти. Что делать, я вижу, вы в руках редкого негодяя, и надо подумать о том, как от него избавиться.

С полным к вам уважением Н. В. Львов.

Прокурору города Москвы

от Алексеева Ф. С., ответственного съемщика кв. No 5 в доме 22

по Поварской улице.

Заявление

20-го апреля с. г. около 12-ти часов ночи в комнатах, занимаемых певцом Юдиным, где он проживает совместно с бывшей княгиней Мещерской и ее дочерью, послышались дикие женские крики.

Я и гр. Кантор (студент рабфака), жилец нашей квартиры, вбежав к Юдину, увидели во второй комнате безумно кричавших обеих женщин, а на полу, на ковре, лежащего в луже крови, без сознания Юдина. Около него на ковре тут же валялась бритва старого образца. Мы с Кантором подняли его и, перенеся, положили на кровать. У него оказалась перерезана вена на левой руке. Вызванная "скорая помощь" увезла его к Склифосовскому.

Просим расследовать это дело и обратить на него особое внимание, так как хотя Мещерская и объяснила этот факт ревностью Юдина к ее дочери, но мы предполагаем здесь политическое преступление, а именно травлю советского артиста.

Алексеев, Кантор, Мажов, Поляков.

Е. П. Мещерская - Н. А. Манкаш

Милая Наталья Александровна!

Умоляю вас, сделайте как-нибудь, замените себя кем-нибудь на работе хотя бы дня на два, приезжайте!!! Я лежу больная, у меня нервное потрясение, и нас с Китти уже два раза вызывали к прокурору Москвы. Опишу подробно этот кошмар. вы же знаете любезность Дубова, знаете мои вечные продажи, в большинстве случаев через комиссионеров, и вам известно, как мне необходим телефон. Чаще всего я прошу вызвать Китти, так как мне не так легко бегать по лестницам взад и вперед. Дубов настолько любезен, что мы пользуемся его телефоном как своим собственным.

Последние дни Владимир особенно нервничал и, как оказалось, позднее имел какое-то крупное объяснение с Дубовым прямо на улице, о котором мы с Китти узнали только после катастрофы.

В этот ужасный вечер, когда все произошло, Владимир приехал с концерта рано, так как пел в первом отделении, и застал меня, Валю и Китти за ужином. У нас, как на грех, в этот вечер (редкое исключение) никого из гостей не было.

Приехав домой, Владимир переоделся в домашний костюм и сел с нами ужинать. Я сразу заметила, что у них с Китти произошла какая-то размолвка, так как за столом не было обычных шуток и смеха.

Вдруг звонок. Является домработница от Дубова - кто-то вызывает нас к телефону. Ясно, человек ждет у трубки... Китти срывается с места, хватает пальто и убегает.

В тот же миг вскакивает из-за стола и Владимир, начинает кричать, что поздний час, что это неприлично, зачем я ее пустила, почему не пошла сама.

Он бросился в мой кабинет, к своим чемоданам, а затем хотел пробежать мимо меня; я же, увидя блеснувшую в его руках большую бритву, опередила его, загородив ему дверь в коридор своим телом. Не помню, что я ему кричала, но я высказала все, что накопилось у меня на сердце. Вы меня знаете, среди Подборских не было трусов, и в этот миг мое презрение к нему было сильнее, нежели страх перед его перекошенным, безумным лицом и перед блеском острой бритвы!..

Он сник и как-то беспомощно опустился на стул.

- Я буду следить по часам, - упавшим голосом сказал он. - телефонный разговор не может длиться более десяти минут. Еще десять минут я ей даю на дорогу и на официальный диалог с Дубовым. Если она задержится дольше, значит, неправда, что он ей неприятен, значит, она лжет...

Я ему ничего не ответила, но стала одеваться: я хотела сама пойти за ней вниз. Он сразу это понял и не пустил меня. Тогда я сделала знак глазами Вале, но он перехватил мой взгляд и не позволил ей встать с места.

Итак, мы в полном молчании сидели и следили за часовой стрелкой. Видя, что срок истекает, а Китти не идет, я первая заговорила, стараясь спокойно убедить Владимира в его безумии, но он, заметив, что время истекло, вскочил и стал кричать, говоря мне такие оскорбления, которые я не могу ни повторить, ни написать...

- Вон! Вон! - закричала я.

Он ушел к себе, а я изо всей силы захлопнула за ним обе половинки дверей: боялась, если Китти вернется, он снова войдет к нам и начнет скандал сначала.

Вернувшись, Китти объяснила, что задержалась из-за того, что к Дубову приехал из Ленинграда какой-то товарищ и она немного заболталась.

Китти сразу обратила внимание на закрытые двери. Тогда я ей рассказала обо всем, что произошло без нее, она очень взволновалась и рвалась к нему в комнату. Я и Валя ее всячески удерживали. Я взывала к ее самолюбию, к гордости, даже схватила ее за руку, стараясь удержать, но она вырвала свою руку и громко позвала его. Он не откликнулся. Она распахнула дверь, вбежала к нему - и сейчас же я услышала ее безумный крик.

На крик все жильцы стали сбегаться в наши комнаты. И первым вбежал наш враг - Алексеев. Он вместе со студентом Кантором пришел нам на помощь, и они, подняв Владимира с ковра, положили его на кровать Китти.

Я немедленно послала Валюшку на Знаменку к его родителям, чтобы они пришли. Кто-то уже вызвал "скорую помощь".

Елизавета Дмитриевна прибежала через четверть часа. Вот что значит сердце матери. Отец не пришел - он не хотел его видеть.

Я велела Китти уйти, так как она до неприличия плакала, и она удалилась в комнату Валюшки. Все жильцы квартиры столпились в нашей комнате. Еще бы! Какая сенсация, какое зрелище для наших врагов! Лучшего Владимир не мог сделать для них и худшего для нас...

Когда приехала "скорая помощь", врач впрыснул камфару. Владимир открыл глаза. Мать плакала, гладя и целуя его волосы. Слабым голосом, но внятно он позвал Китти.

- Кто это? - спросил врач.

- Моя дочь, - ответила я.

- Где же она? Пусть подойдет, - сказал он.

Китти, не стесняясь, при всех бросилась к нему так стремительно, что даже врач хотя и ласково, но предостерегающе похлопал ее по плечу.

- Мы должны его увезти, ему немедленно надо пополнить потерянную кровь, - сказал он, и Владимира увезли.

После его отъезда Китти бросилась на свою кровать и неутешно плакала. Я не стала ни о чем с ней говорить.

На другой день Китти справлялась по телефону у Елизаветы Дмитриевны о здоровье Владимира. Мать ответила, что он вне опасности, и очень просила Китти навестить его. Я считала неудобным протестовать, хотя, говоря между нами, находила это лишним.

Узнав от Китти, что через два дня его выписывают, я немедленно вызвала телефонным звонком его мать. Я говорила с ней как мать с матерью. Во имя благополучия наших детей!.. Я доказала ей, что после этой катастрофы, исход которой мог быть смертельным, наши дети не могут находиться под одним кровом. Я сказала, что не могу ручаться теперь за жизнь ее сына. Помимо того, что он скомпрометировал мою дочь, что мы - басня всей Москвы, я просила ее только об одном: избавить нас от присутствия ее сына. Она поняла меня и подчинилась. Она отдала мне злосчастный ордер и забрала на Знаменку его вещи.

Плоды этой истории мы пожинаем: вызовы прокурора продолжаются. Приезжайте ради Бога, скорее, мы с Китти совершенно больны!..

Е. П. М.

Н. В. Львов - Е. П. Мещерской

Многоуважаемая Екатерина Прокофьевна!

Не знаю, насколько удобны сейчас визиты к вам. Как состояние Китти? Простите меня, но верьте, только преданность и уважение диктуют это письмо.

Известно ли вам, что Китти бывает на Знаменке, где, очевидно, и совершенно очевидно, мать Юдина устраивает им свидания, и, может быть, даже наедине... с вашего ли разрешения бывает она там?!

Я встречал ее неоднократно пересекающей Арбатскую площадь и, незаметно, издали следуя за ней, убеждался, что она шла на Знаменку и входила в парадное дома прямо против Реввоенсовета. Там, кажется, и живут Юдины?..

Надеюсь, вы не выдадите меня вашей дочери, так как я соблюдаю ваши интересы.

Остаюсь в полном уважении и почтении к Вам

Львов.

Юдин - Китти

Милый, очаровательный Котик, мое капризное, изменчивое счастье, мой ветерок, благодарю тебя за все - за твою ласку и нежность, за твои поцелуи и огоньки глаз. Я безумно люблю тебя, моя радость, мне хочется каждую минуту, каждый миг глядеть тебе в глаза, погружаться губами в шелковое золото твоих волос и пить аромат твоих щек и шейки...

Не сердись на твоего безумца Вовку, ведь "я разучился думать не о Вас"... и неужели тебе так уж плохо от моих ласк и нежности? Мне хотелось бы убаюкать тебя поцелуями, истомить страстью и зачаровать словами любви твои рассудочные доводы.

Пусть растает лед сердца, пусть опять придет ранняя весна с шумом и гомоном проснувшейся жизни и наших надежд... Ах, если бы и впрямь в жизни не было ничего невозможного! О, как бы я любил тебя, как заботился бы о моем Мурлышкине, как бы лелеял тебя!

Душа с душой, каждым нервом тела жили бы мы, и ничто и никто в мире не нарушил бы нашего счастья.

Я знаю, нет ничего сильней и бессильнее слова, и знаю, что сейчас мои слова бессильны для тебя, но если можешь поверить хотя бы в чудо, то поверь, что ни одного упрека, ни одного запрета, ни одного сомнения ты не услышала бы от меня... Ведь быть около тебя и быть твоим рабом и кем хочешь - для меня единственная цель в жизни. Только не гони меня, приласкай и успокой уставшее сердце... Радость переполняет сейчас мое сердце, и нет сил сдержать ее, нет сил не поделиться с тобою, как я счастлив был видеть тебя сегодня, какое огромное наслаждение принесла ты мне. Я весь во власти твоих чар, моя славная Киттенька, мой взбалмошный, пушистый зверек.

Ведь ты мой? Да!.. О, если бы ты могла почувствовать, что ты вся моя жизнь, вся моя надежда на будущее, быть может, более светлое, счастливое и чистое, чем теперь... Моя любовь, моя жизнь, мой причудливо нарядный сон. Я люблю тебя, о мое солнышко, не сердись на меня, вспомни, что я люблю одну тебя.

Всегда твой, с мыслью об одной тебе

Володя.

Е. П. Мещерская - Н. В. Львову

Милый Николай Владимирович!

Отвечаю Вам тотчас. Да, Китти была с моего разрешения в больнице один раз. Второй раз она была со мною вместе у Юдиных на Знаменке, все остальные посещения ее для меня новость, это ее обман передо мной.

Поймите, что это был с моей стороны христианский долг - навестить этого безумца! Я от души его простила, я ласково уговаривала его, я благословила его образком, который надела ему на шею. Я говорила ему, что никакое счастье не может быть прочно, если рассудок не служит ему фундаментом. Я говорила, что он должен в корне изменить свой властный нрав и на это перевоплощение я и благословила его.

Я держу крепкий контакт за его спиной с его матерью. Я доказала ей, что их надо разъединить во что бы то ни стало. Китти сейчас не хочет выходить замуж - значит, катастрофа неминуема. Или он что-либо сделает с ней, или она без брака сойдет с пути... Кроме того, в тот вечер я рисковала тем, что могла быть зарезана бритвой...

Мы решили, что первое время он очень редко, но будет у нас бывать, а потом мы сведем их отношения на нет.

Поверьте, она под его гипнозом, Вы ведь знаете ее волю, и, если б она захотела, я не в силах была бы ее удержать от замужества с ним. Подождите, все уляжется и проглянет солнышко. Я надеюсь на Господа!

Е. П. Мещерская.

Юдин - Китти

Моя милая Китти, моя светлоокая принцесса, мой златокудрый капризуля Кот! Я люблю тебя, я очарован тобой, вся жизнь моя - это ты. Ты пришла и закрыла от меня все, и всех, и весь мир, и желания, и надежды, и страсти, кроме одной: любить тебя...

Вот я пишу тебе и полон тобой, я почти реально чувствую тебя, и странно вспомнить, что завтра будет опять серенький день с его дрязгами.

Знаешь, теперь бессонной ночью я часто думаю так. Ночь. Поздно. Все спят. Я прихожу на Поварскую. Темно у вас в окнах. Я подхожу к парадному, открываю дверь и поднимаюсь по первым ступенькам лестницы. Кот, ты чувствуешь, что я здесь, близко? Вот сверкнуло, озаренное каким-то светом с улицы, зеркало в подъемной машине. Вот знакомый изгиб перил. Площадка, другая, на третьей - лавочка, где мы так часто отдыхали и целовались. Еще площадка - и дверь.

Я быстро прохожу знакомый коридор. Вот ящики Грязновой; того гляди, свалятся и своим шумом разбудят вас. Ее шкаф, промежуток, знаешь, где стояли мои санки? Буфет, сундук и вечно раскрытый шкаф в стене за ним, и сбоку, у самой двери, на вешалке какой-либо милый халатик, старенькое платьице и, может быть, справа двери кушачок от него на полу... действительно, "память сердца, ты сильней рассудка памяти печальной"... Заветная дверь. Я останавливаюсь, жду и чутко прислушиваюсь. Тихо у вас. Чувствуешь ли ты меня? С этой мыслью я без звука отворяю дверь.

Ширмочка, а за ней - Котик милый, любимый, разметавшийся во сне... Тишина... Похрапывая, спокойно спит мой враг. Зорко всматриваюсь в знакомое ненавистное лицо; оно безмолвно, оно - спит...

Я делаю шаг до угла ширмы, два шага по коврику, и вот я около тебя. Ты сладко спишь, моя радость, моя возлюбленная, моя девочка, мой ручеек... Ты лежишь личиком к стене. Я опускаюсь на колени и становлюсь на небрежно брошенный башмачок, милый Кот Неряшкин...

А сердцу сладко и больно, и я целую нежно, чуть касаясь, твои лапочки, пальчики, потом локоть и пьянею, в голову ударяет знакомая искра, и я начинаю безумно целовать тебя, шею, губы, глазки, мой славный Кот! Как дивно пахнет, лучший в мире запах... Кот, я люблю тебя... но ты не просыпаешься, а только поворачиваешь во сне лицо ко мне и, сладко ежась, потягиваешься и инстинктивно подставляешь личико под поцелуи. Потом твоя лапка соскальзывает с бедра, я беру ее, обвиваю вокруг своей шеи... Она беспокойно вертится своим костлявым телом на своей широкой, как маленький складной балаган, кровати. Мы замираем, и сладко это чуткое безмолвие, и ближе, чем когда-либо, мы друг другу. Два сообщника, два затравленных зверя, горячих, ласковых, неосторожных... и на этом я засыпаю. Сплю, отравленный мечтою о тебе, ядом твоей близости, ароматом твоего тела...

Моя грезочка, мой светлый бог, моя нежная, моя милая деточка, я люблю тебя преданно и нежно. Пожалей твоего Вовку, не будь злой, ведь ему так мало надо: твою ласку да возможность всегда быть с тобой, и только. Никого, кроме тебя, ты одна всё для меня.

Всегда твой любящий тебя Володя.

Дневник Китти

Он остался жив... он уже встал на ноги... он опять поет... а в моих глазах все еще стоит его бескровное лицо, застывшие черты... О! Эта страшная минута, когда я увидела его губы безмолвными, когда думала, что ни одного слова любви не произнесут они больше, что не назовут меня ласково, и я больше никогда не услышу его родной, милый мне голос!..

Я сделаю все, чтобы он жил! Для меня нет человека ближе и роднее его. Он сказал, что будет меня ждать сколько угодно, а я дала ему слово, что когда-нибудь буду его женой. Он счастлив, и я тоже. Я не могу быть к нему жестокой после того, что я видела.

После той страшной ночи мама стала к нему много мягче. Я теперь очень мало обращаю на нее внимания. С тех пор как Владимир был на пороге смерти, даже Валя, относившаяся к нему саркастически, очень с ним подружилась. Много времени мы теперь проводим вчетвером, так как к нам присоединяется его младший брат Николай, который слегка ухаживает за Валей. Как я счастлива! Как хочу вытащить мою Валюшку из того омута, куда она сама, не отдавая себе отчета, попала! Я люблю ее, мою младшую сестренку, которой я ее всегда чувствовала. Я уже говорила Владимиру, что, если б Коля женился на Вале, я бы тотчас вышла за него замуж, вот хорошо, если мы с ней будем замужем за двумя братьями!

Владимир сказал, что постарается повлиять на брата.

На днях, в субботу, мы удрали тайно от мамы в Петровское: Валя, Владимир и я. Ах, как хорошо было в родных местах, а весна в полном цвету!.. Но мама догадалась и примчалась за нами. Всем нам была грандиозная головомойка. Теперь она уже не говорит: "моя чистая, моя невинная дочь", а, кажется, подает в церкви за мое здравие и пишет: "о заблудшей рабе Екатерине..." Мне была нотация за то, что я порчу Валюшку.

По Брянской все поезда прошли, и мы наняли крестьянскую телегу, которая везла нас десять верст до Голицыно.

Мама всю дорогу была погружена в самый оживленный разговор с мужиком, который нас вез, Валя заснула, зарывшись в душистое сено телеги. У меня был огромнейший букет черемухи, и мы с Владимиром всю дорогу ехали и целовались через белоснежные звездочки пушистых гроздьев, пахнущих чуть-чуть горьким миндалем... я люблю его и не знаю сама, как это случилось.

Е. П. Мещерская - Н. В. Львову

Милый друг! Вы правы, вы тысячу раз правы, он негодяй, но вспомните, нам грозило или выехать из Москвы в одних платьях, или согласиться на то, чтобы он нас защищал. Благодарю за ваше беспокойство о моей дочери. Она совершенно вышла из моего повиновения и на днях со своей подругой и с ним тайно от меня уехала в Петровское. Теперь мне грозит еще нечто худшее... Владимир владелец, как говорит его мать, прекрасной большой комнаты на Пречистенском бульваре. Его друг, актер, уехал совсем из Москвы и передал ему ее навсегда. Теперь Китти может каждую минуту уйти от меня к нему. Правда, она дала мне честное слово, что еще ни разу у него не была, и сказала, что если пойдет, то мне скажет.

Я никак не могу добиться, чтобы Владимир отдал мне обратно ключи от нашей квартиры и комнат. Он говорит, что эти ключи ему дороги по воспоминаниям, что он не может с ними расстаться, но что он их отдаст, как только Китти станет его женой.

Как вам нравится эта наглая фраза? А если она не станет его женой, то он придет ночью со своими, то есть нашими ключами и сонную зарежет меня в моей постели своею бритвой? Вот с таким сознанием я должна жить. Я уже видела эту бритву перед своим лицом, и теперь мне остается молчать и действовать мягко.

Друг мой! Ведь у нас опять новость: в комнату, в которой умер от сыпного тифа жилец, въехал не кто иной, как начальник концентрационных лагерей Борис Владимирович Попов. Мы с Китти очень его опасались, думая, что он соединится с Алексеевым против нас - и тогда мы погибли. Ведь он очень крупный работник. И что же? Это оказался милейший, вежливый и очаровательный человек, мы с ним просто сразу стали в прекрасных отношениях, а главное, он въехал к нам не зря. Подкладка самая романтическая! Он до смерти влюблен в нашу милую, дорогую Елену Клементьевну Катульскую и переехал сюда, чтобы находиться к ней поближе, ведь она живет над нами. "А ларчик просто открывался..." Между прочим, он бывший офицер и очень воспитанный человек.

Но возвращусь к Владимиру. Итак, я очень многого добилась. Я не только избавилась от него, но и сумела ограничить его к нам посещения. Он бывает у нас один раз в неделю, по средам, или если получит от меня особое разрешение. Поэтому, кроме среды, ждем вас к нам в любой день. Милости просим!

Е. П. Мещерская.

Дневник Китти

Мама сказала, что задушит меня собственными руками, если я выйду за Владимира, она сказала, что предпочитает видеть меня мертвой в гробу...

Владимир нервничает, потеряв возможность бывать у нас. Он подстораживает меня на улице, когда я иду на службу. Он оскорбил Дубова... Владимир называет Львова в глаза "мой оборотень", поскольку его зовут Николай Владимирович, и тот выходит из себя.

Он перекрестил смелого, храброго Ричарда в Бронзового Джона и говорит, что у него лицо нью-йоркского бандита-потрошителя.

Я устала от всего этого, а главное, я не понимаю: почему я должна сию минуту, сейчас или завтра выходить скорей за него замуж? Бывают минуты, когда меня тяготит данное ему слово. Одно слово "му-у-у-уж" - что-то вроде рева быка.

Юдин - Китти (записка)

Котик! Еще и еще раз умоляю разрешить мне прийти к тебе. Я измучился без тебя. Когда же я тебя увижу? Не мучь, позволь прийти.

Твой всегда любящий и преданный Владимир.

Дневник Китти

Ах, что вчера случилось! Так как Вовка сторожит меня теперь на всех углах улицы, попадаясь всем на глаза, а больше всех моей маме, то она волей-неволей, зная его безумную к ней ненависть, каждую минуту ждет, что он набросится на нее с бритвой.

Все эти настроения и создали ту напряженную атмосферу, которая, в свою очередь, была виновницей следующего события. В двенадцатом часу ночи мама возвращалась со спевки из церкви Большого Вознесения. Наше парадное не освещается, и она своей быстрой и легкой походкой, стуча каблучками по каменным ступеням, поднималась вверх по лестнице в полной темноте.

Вдруг около самых дверей нашей квартиры чьи-то сильные мужские руки схватили ее и подняли высоко в воздух.

- А-а-а-а! Спасите! Убивают!.. - закричала мама изо всех сил своего певческого и человеческого голоса.

Она поняла, что Владимир (она не сомневалась, что это был именно он), подняв ее в воздух, неминуемо бросит в пролет лестницы, вниз...

Громкий вопль разнесся по всем квартирам, открылись все двери, на лестницу выбежали перепуганные люди. Все жильцы нашей квартиры очутились на лестнице...

Злоумышленник давно уже опустил маму на землю, и волны света, хлынувшие на лестницу, осветили его, стоявшего рядом с ней, бледного, сконфуженного, опустившего, как напроказивший школьник, голову. Это был начальник концентрационных лагерей Борис Владимирович Попов! Он был еле жив от страха.

- Простите, - лепетал он, - я думал, это Елена Клементьевна возвращается из театра...

- Простите меня... - ответила обрадованная мама. - я ведь была уверена, что меня убивает поклонник моей дочери!..

Бедный, пылкий любовник певицы!.. Он мечтал перехватить свою возлюбленную до ее квартиры и ждущего ее мужа...

Вот где продолжается подлинный Рокамболь!

Е. Д. Юдина - Китти

Милая Екатерина Александровна!

Володя сегодня в ужасном настроении, а между тем он должен завтра петь в ответственном концерте, и, если откажется, его могут даже арестовать.

Я сделала все, что могла, но одна я бессильна и прошу вашей помощи. Во имя человеколюбия зайдите к нему сегодня часов в 10 вечера. Он никому не опасен, кроме самого себя.

Целую вас и надеюсь, что вы исполните мою просьбу.

Ваша Елизавета Дмитриевна Юдина.

Дневник Китти

Мама под угрозой не позволяет мне пойти к нему и не разрешает ему прийти к нам. Я боюсь за него, и меня просит его мать! Я дала честное слово маме, что не буду бывать на его, как она выражается, "холостой" квартире, но сегодня я сказала ей, что пойду... как смеют мне запретить видеться с ним? Кроме того, записка его матери обязывает меня, и неужели его любовь ко мне может срывать его концерты? Разве я это допущу? Конечно, так дальше длиться не может, я должна решить...

Юдин - Китти

Катя, милая моя, очаровательная девчурка! Вчера и сегодня все время думаю о тебе. Грустно и пусто. Эти мертвые стены, этот наружный уют без уюта души осточертели... Все, что не ты, - противно... Все, что не напоминает о тебе, чуждо и ненужно... Помнишь ли ты обо мне? Любишь ли? Не бранишь ли? Милая моя, родная, моя девочка, если бы мои слова могли заласкать тебя так же, как я сам ласкал тебя! Я хотел бы, чтобы ты поняла меня, мою любовь, тоску... помимо слов, одним сердцем... одним чувством... Я хочу, чтобы ты почувствовала, как я мечтал о тебе, такой близкой и тепленькой... как бессознательно хорошо с тобой... Под лаской твоих лапочек проходят все мои сомнения, и жить легко и есть для чего!

Я вновь во власти ярких, счастливых грез о нашем счастье, о тебе, моем солнышке. Пишу тебе и думаю о твоих словах, о глазках, искорках и о твоем голосе... Помнишь, как ты пела?..

Как я любил эти тихие часы прозрачного вечера, проведенные под мягкий шепот рояля, и ласковый, плачущий голосок моего горячо любимого капризули Котика. Китти, моя светлоокая греза, мой золотой ручеек, я плачу и радуюсь, мучаюсь и смеюсь, когда вспоминаю эти часы... Как хорошо мне было с тобой!..

Я полон воспоминаниями. Моя весна, моя любовь, роковая и безумная, я всегда с тобой всеми своими чувствами и помыслами.

Только твой Володя.

Дневник Китти

Я была у него... мы пели, пели до полного изнеможения... Я люблю его, это какая-то магия чувства, он любит так, что даже камень - и тот бы ожил от его любви... я просто приду и останусь у него навсегда, я так решила.

Я последнюю ночь дома. Смотрю на эти стены, и мне их почему-то совсем не жаль... Я сказала об этом одной Валюшке, ей я могу доверить эту тайну...

Е. П. Мещерская - Н. А. Манкаш

Он обокрал нас! Наталья Александровна, обокрал гнусно, подло, но достаточно искусно и артистически тонко!..

Теперь становится понятным, почему он так добивался быть мужем моей дочери: он рассчитывал на большее... Вот почему он медлил с отдачей ключей, и теперь ясно, что за щедрый друг мог "подарить" ему прекрасную комнату, которую он купил за наши драгоценности.

Кражу я обнаружила только вчера, но она могла быть и много дней назад, и недавно, потому что вору, которому была известна вся наша жизнь, было также известно, что в это отделение шкафа я заглядываю только тогда, когда намечаю что-нибудь к продаже.

Итак, из третьей зеркальной двери моего шкафа черного дерева выкрадена шкатулка с драгоценностями. Всего шкатулок было четыре. Первая - с бриллиантами, где фамильные, слишком заметные, многим знакомые вещи, великодушно оставлена. Вторая хранит только разнообразные серьги, на которые надо искать любителя и многие из которых мы часто надевали и надеваем. Третья полна всяких мелких безделушек и колец, показалась, очевидно, не настолько соблазнительной. Четвертая - большая, длинная шкатулка, так называемая "цепная". Она была полна разнообразнейших золотых цепей всяких фасонов и чеканки: цепи для дамских и мужских часов, для кулонов и медальонов и, наконец, тридцать два мягких браслета со вставленными камнями и осыпью, с миниатюрами и медальонами... Все это выкрадено из запертого шкафа.

Конечно, если у него был ключ от квартиры и наших комнат, что стоило ему подобрать на свободе ключ к шкафу!..

Шкатулки лежали в глубине, под сложенными скатертями, и я обнаружила кражу только вчера, когда решила продать одни часы князя и цепь к ним.

Последние дни Китти стала бывать у этого мерзавца и на мое возмущение отвечает, что решила вместе с ним строить свою жизнь... Я прибегла к помощи моих друзей, в особенности к Дубову и Илье Ефремовичу, как к самым солидным, которых я уважаю. Оба они в один голос советовали мне немедленно, силой увезти Китти из Москвы, хотя бы в Ленинград.

Мне нужны были деньги, ведь при такой ситуации мы решили, что Китти должна бросить службу (на время), потом нашла бы другую. И вот я отперла шкаф, подняла скатерти и обнаружила исчезновение шкатулки!.. Вот какой ценой мне пришлось расплатиться с этим преступником за его "защиту" и "благородную любовь" к моей дочери!.. Мои молитвы дошли до Бога, и вот как Он все устроил. Разве это не перст Божий? Только она решила бросить меня, как я обнаруживаю кражу, именно не раньше и не позже. Да, Владимир обокрал нас, но он не успел отнять у меня самого дорогого - моей дочери... Правда, я не знаю, как далеко зашли их отношения, по ее поведению можно предполагать все, и я к этому позору тоже готова, но надеюсь и вижу, что люди, искавшие ее расположения, многие из них по крайней мере, то же самое предполагают, однако это их ничуть от нее не отталкивает. Дубов, например, сразу предложил мне ехать, остановиться и жить у его родных под Ленинградом, в их собственном доме. Об Илье Ефремовиче нечего и говорить...

Китти пережила все очень тяжело, она слегла, был тяжелый сердечный припадок. Два раза в день ей делают инъекцию камфары. Она на нервной почве почти совсем лишилась голоса. Вот Господь послал ей достойное возмездие за ее дерзость и своеволие! Недаром говорят в народе: сердце матери - вещун... Она не хотела мне верить, вообразила, что нашла какую-то необыкновенную любовь. Конечно, мне ее жаль... Она меня умоляла только об одном: чтобы никто из наших знакомых и даже друзей не узнал этого позора. Не знаю, кого она щадит - себя, свое самолюбие или этого вора?.. Я рада одному: что, конечно, она теперь разлюбит его, если вообще когда-нибудь любила.

Итак, прежде всего надеюсь на Вашу скромность: об этом знаете только Вы, Ваша дочь, я и моя дочь, и это должно умереть между нами. Такова ее воля. Ей тяжело, она не может слышать его имени. А мне страшнее всего было бы видеть свою дочь за певцом эстрады, опереточным "петушком", который к тому же, прибрав все к рукам, в конце концов бросил бы мою дочь... И тогда, конечно, она, со своим самолюбием, или сошла бы с ума, или бы с горя повесилась. Не знаю еще, как будет дальше. Доктор сказал, что ей необходим покой и надо вылежать не меньше недели. Валюшка от нее не отходит. Как я оценила ее в эти дни! Это настоящая сестра Китти, а для меня она - вторая дочь!.. Что же касается этого негодяя, то он еще смеет бомбардировать ее письмами и какими-то мольбами. Я удивляюсь его наглости, но еще более я удивляюсь глупости моей дочери: она читает эти письма и плачет.

- О чем? - спрашиваю я. - Ты должна радоваться, что мы наконец увидели его настоящее лицо.

- Я не спорю с тем, что он нас обокрал, - ответила она, - но он любит меня и все равно покончит с собой!

Она избегает разговоров со мной и все время шепчется с Валюшкой. Вот, дорогая, все наши новости. Пишите мне почаще!

Е. П. М.

Дневник Китти

Да, Валюшка в тысячу раз умнее меня!.. Она говорит, что разгадала его с первых же встреч и потому так недружелюбно к нему всегда относилась.

С ней одной я целыми часами говорю, и она все больше и больше рассказывает мне свои наблюдения над ним.

- Почему раньше ты мне этого не говорила? - спрашиваю я.

- Мне казалось, ты любишь его... я не хотела тебя огорчать...

Милая моя Валюшка, нежная моя сестренка!.. Но какой он лицемер! И зачем было ему так долго разыгрывать эту любовную комедию, ведь украсть можно было гораздо раньше и без стольких драм... странно, что все обнаружилось именно накануне моего к нему ухода, точно судьба нарочно так подстроила!

Валя все объясняет толково:

- Он вошел в ваш дом для того, чтобы завладеть не тобой, а тем, что ты имеешь. И он бесился, видя, что ты не идешь на его удочку.

- Но зачем же он вскрыл себе вену и чуть не умер? - интересуюсь я.

- От злости и истерии. Умирать он не собирался, и без сознания он никогда не был. Я не хотела тебя расстраивать, но, когда он лежал якобы без сознания, я заметила, как он одним глазом следил за тем, кто около него стоял.

- Зачем же тогда он подарил мне свой любимый перстень?

- Чтобы своею щедростью усыпить в тебе всякое подозрение, ведь своей кражей он окупил его стоимость во много раз. Он актер, прирожденный альфонс, и подумай сама: какие данные ты имеешь, чтобы сводить с ума мужчин? Одна наша общая знакомая - я не хочу называть ее имени, - увидев тебя, прямо сказала: "Если бы у меня были такие бриллианты, как у этой рожи, то из-за меня сто певцов вскрыли бы себе вены!" Ты простодушна, ты вечно всеми восхищаешься и не понимаешь, что вокруг тебя все ищут не твоего общества, а тех ценностей, которые вы еще сумели сохранить.

Валюшка права: если он, Владимир, лгал и лицемерил, то что же тогда сказать об остальных?! И как я, дурнушка, какой я всегда была, могла поверить, что меня можно так безгранично любить? Глупец он! Неужели он не предполагал, что мы можем хватиться этой несчастной шкатулки?

И потом, в этом во всем есть одна маленькая подробность, от которой сердце мое обливается кровью и мозг сверлит противная неотвязная мысль.

В этой шкатулке лежала коробочка с моими личными детскими драгоценностями, которые он так любил сам перемывать и чистить. Среди них были самые мне дорогие: часики с амуром, подаренные мне мамой после моего первого детского в Дворянском институте концерта. Браслет с изумрудами, на котором мама выгравировала: "Киса"; некоторые вещи маленькой герцогини 80-х годов, кольцо - рубин, вырезанный сердцем, осыпанный бриллиантами, подарок тети Нэлли, и масса дорогих мне по воспоминаниям вещей.

Был случай, когда нас выследил бандит (из Рублева), он проник к нам в дом. Пил с нами чай, но когда в отсутствие мамы я хотела ему дать эту мою детскую коробочку с драгоценностями в обмен на несуществующие продукты, то он быстро отвел мою протянутую ему руку и сказал:

- Хорошо, это я возьму в следующий раз, когда приду.

В этот же вечер он чуть не убил маму, ограбив ее, но моих вещей, которые я сама ему давала, он не взял, а рука Владимира, человека, который меня целовал, не дрогнула, и он взял их...

И все-таки наперекор уму мне жаль его... мало того, он еще дорог мне, и я не хочу предать его имя позору. Об этом никто не должен никогда узнать, мама мне дала в этом свое слово, а оно у нее есть. Бедная мама... я так ее огорчала... Я сознаю, что мы с мамой во многом чужие, но в ней есть черты, которые я глубоко уважаю: ее бесстрашие, ее благородство. Я не слышала от нее никаких причитаний, рыданий, "охов" и "ахов", какими бы разразилась любая женщина, если бы у нее украли такие драгоценности. О Владимире она говорит без всякой злобы, но с уничтожающим презрением. Хотя это звучит невероятно, но я вижу, я чувствую, что она даже рада, что этой ценой она заплатила за его защиту. Свою замечательную выдержку она уже доказала: когда все случилось и со мной сделался припадок, ей пришлось на другой день идти ко мне на службу, чтобы сказать о моей болезни, и около детского сада в Дегтярном переулке она встретила Владимира.

Мама вела себя с ним как ни в чем не бывало и даже позволила передать мне письмо на Поварскую. Их свидание и поведение мамы совершенно ясно из письма ко мне Владимира. Между прочим, он теперь перетянул себе в союзницы мою приятельницу по службе, руководительницу детского сада некую Анету. Вот его письмо:

"Милый, хороший Котик! У меня сегодня сумасшедший день. Я точно предчувствовал вчера, что что-то случится. Сегодня утром, как ты уже знаешь, ждал тебя до одиннадцати. Потом пошел домой, написал тебе записку и, заклеив ее, отправился к тебе на службу. Стою и жду подходящего мальчишку. Только что отправил тебе записку, как вдруг смотрю, идет твоя мама. Поздоровался с ней и спросил, куда она идет. Она сказала, к тебе. Я удивился и подумал, в какое дурацкое положение поставил тебя, так как ты, наверное, читала мое письмо в тот момент, когда она вошла. Представь же себе мое удивление, когда выходит мальчишка и говорит, что твоя мама взяла письмо и передаст тебе его сегодня или завтра!

Я страшно расстроился всем этим, так как, с одной стороны, у меня мелькнуло подозрение, не уехала ли ты, - помнишь, как ты говорила?.. Это было, на мой взгляд, тем более вероятно, что мама пошла к тебе на службу... Ведь она ничего мне не сказала о том, что ты больна, из ее слов, наоборот, я понял, что ты должна быть на службе.

Когда мы встретились, она меня очень спокойно и с иронией спросила: "Ну что скажете новенького?" Я промолчал, отвечать было нечего. Спрашивать же о тебе я не стал, так как не предполагал, что ты можешь быть больна. Потому я сейчас же послал мальчишку обратно взять письмо, так как боялся, что она его распечатает, а ведь там я писал о том, как не дождался тебя вчера...

Да, между прочим, мама твоя, возвратив письмо мальчишке, была на этот раз даже так снисходительна, что попросила мальчишку передать это письмо на Поварскую, в дом 22.

Со службы я сейчас же пошел на Поварскую. Потом пошел обедать и заниматься, так как назавтра совершенно неожиданно позвали на концерт в "Славянский базар". А сейчас строчу тебе это письмо, а потом побегу к Анете с просьбой передать тебе его. Ты не будешь сердиться? Ведь у меня нет иной возможности сообщить тебе все и знать, что письмо попадет тебе в руки... Завтра буду утром ждать тебя на углу с половины десятого... Ты пойдешь на службу? Что с тобой, серьезно ли ты захворала или так, недомогание?

Ради Бога, умоляю тебя, если захворала надолго, то разреши мне прийти навестить тебя. Приду, когда тебе угодно, с черного хода, чтобы не видел никто, только позволь видеть тебя. Так мучительно сознавать, что я не могу быть около тебя, моей любимой и близкой.

Пожалей меня, позволь мне прийти, скажи маме, что во время твоей болезни должно быть перемирие, ведь не зверь же и не камень она, в самом деле... Не считай эгоизмом мою просьбу. Я не могу стеснить тебя своим приходом, ведь жили же мы вместе... поверь, во всяком виде ты мне одинаково близка... и дорога...

Не пудри личика, не прихорашивайся, ты и так очаровательна, только позволь своему нетерпеливому безумцу Вовке взглянуть на тебя. Вкладываю в это письмо записочку маме с просьбой о том же. Передай, если найдешь нужным. Ради Бога, умоляю ответить, когда увижу тебя. Целую тебя крепко и много раз. Отвечай, если можешь, передай Анете, что надо.

Твой горячо любящий тебя Володя".

Юдин - Китти

Милый Котик, в тот же день, когда я получил твое письмо, я, конечно, тотчас, как вернулся с концерта, написал тебе письмо, но потом разорвал его и не отправил. Я думаю, ты сама понимаешь, как тяжело было мне прочесть в нем, что я, "конечно", не могу тебя навестить и "даже" не надо больше писать, ну а телефон может "пригодиться". Не стану говорить, каким ударом было мне это письмо и какой ответ я хотел послать тебе. В нем было все: и отчаянная мольба разрешить прийти к тебе, и упреки, и тысячи доводов...

Сейчас, промучившись два дня, я неотступно думаю о том, какие причины побудили тебя так резко отклонить мою просьбу. Излишне говорить тебе, как я мучаюсь и страдаю, не видя тебя.

Мне тем более тяжело, что перед твоей болезнью все таким роковым образом сложилось. Одному Богу известно, что я пережил...

Минутами я дохожу до такого отчаяния, что готов бежать на Поварскую, устроить скандал и избить первого вышедшего из твоей квартиры, и только мысль, что, может, сделаю непоправимые вещи и не увижу тебя больше, удерживает меня. Боже мой! как я ненавижу твою мать и чувствую, что в конечном счете нам не разойтись подобру с ней. Ведь если сейчас, несмотря на все мои мольбы и просьбы, когда ты в сознании и, как сама пишешь, "чуть-чуть" больна, я не могу добиться встречи с тобой, то что же за ужас ожидает меня, захворай ты серьезно?.. Все будут около тебя, кроме меня, готового день и ночь дежурить у твоей кровати и пожертвовать своим покоем и здоровьем ради твоего выздоровления. Я болен, вместе с тобой, душой и телом. Мое сознание отчаянно. Потом, почему даже писать тебе нельзя? Ведь все равно я каждый вечер буду бродить около вас, всячески стараясь узнать что-либо о тебе. Ведь судя по тону этого твоего "не пиши больше", я думаю, что это, очевидно, твое предостережение, как бы мое письмо не попало в руки Е. П. Поэтому не сердись, если изберу путь не совсем удобный, но более верный для передачи тебе письма.

Я все же умоляю тебя: позволь прийти к тебе. Это важно мне вот почему: я буду знать, что, заболей ты серьезно, я могу открыто прийти к тебе. В тот же день, когда ты будешь здорова, я опять прекращу бывать у тебя, а сейчас уступи мне. Успокой меня, дай мне эту веру и позволь увидеть тебя. Я не могу больше без тебя, я так измучен...

Всегда твой горячо тебя любящий Володя.

Дневник Китти

Я поправилась и встала на ноги, но лучше бы я умерла... Боже, дай мне силы выдержать эту пытку! Я люблю его, люблю, но пусть я умру, я разорву с ним все и выжгу, выжгу, какого бы страдания мне это ни стоило, из своего сердца все свои чувства к нему!

Конечно, дело не в краже каких-то драгоценностей. Дело в том, что его влекла ко мне не любовь, а выгода. Он обманывал меня, он лгал мне... Если нет веры, то как может жить любовь? Потерял веру - кончается любовь...

Конечно, едва я собралась выйти из дома, в первый раз после болезни, как мне навстречу с лавочки, что на площадке третьего этажа, встал Владимир с книгой в руке.

Он бросился ко мне, как безумный. Как он играет! Как он естествен! Каких нежностей он мне наговорил... у меня невольно голова закружилась. Его милые темные, с золотой искрой глаза наполнились слезами, и одна теплая-теплая - упала мне прямо на руку...

К счастью, в это время по лестнице кто-то начал спускаться. Это была мама, она вышла за мною вслед. Я успела тихо сказать Владимиру, чтобы он навсегда меня оставил и забыл. Потом я быстро подошла к маме, взяла ее под руку, и мы с ней ушли.

Какая дикая тоска!.. Я никого не могу и не хочу видеть...

Юдин - Китти

Котик, моя славная девочка, скажи мне прямо и искренно: что случилось? Из-за чего ты так отдаляешься от меня?

Правда, твоя мать не остановилась ни перед чем, и я тысячу раз был прав, когда говорил, что она шаг за шагом добивается своих целей. Что же, она добилась и пока победила, но она забывает одно: что ей не два века жить и в могилу с собой она тебя не возьмет. А я никогда не отступлюсь от тебя. Она имеет на тебя почти гипнотическое влияние и недаром ходит теперь и хвастается моему отцу, что она так рада: "Между ними все кончено. Китти так любит меня, что для меня все сделает..." Что же, верно. Где все твои клятвы, любовь и искренность, где? Во имя чего ломается, как ненужный хлам, твоя и моя жизнь? Ведь все равно, даже если она окончательно добьется своего и спихнет тебя замуж, то должна же она понимать, на какую муку она обрекает нас... Пойми, я не уйду от тебя: живая или мертвая, ты будешь моя. Я так хочу и имею право хотеть, моим оправданием будет твоя любовь. Ты умна, подумай, стоит ли перешагивать через новые муки и твой, может быть, брак к нашему счастью. Я никому не отдам тебя, чего бы мне это ни стоило.

Твой беззаветно любящий тебя Володя.

p. s. Это гадко, но что же делать, надо говорить: за материальную сторону жизни не бойся, будет все.

Дневник Китти

Он совсем сошел с ума! Он смеет мне угрожать. Он с такой злобой обрушивается на маму, в то время как сам во всем виноват. Он пользуется тем, что мы пощадили его и не объявили перед всеми вором, он продолжает уверять меня в своей любви и пускается даже на запугивания... А я ничего и никого не боюсь, кроме себя... страшно и стыдно сознаться в том, что сердце мое до сих пор не может поверить, что он нас обокрал, тогда как мой ум уже давно в это поверил.

Мамину тактику я считаю неправильной: играть при таких обстоятельствах в "молчанку" нельзя, прежде всего уже по одному тому, что у этого безумца растет совершенно звериная злоба к моей матери, которую он почему-то считает источником всех своих несчастий. Я должна сама пойти к нему и все ему высказать. Но сейчас еще я не могу этого сделать... не могу... да, как это ни дико, как ни странно, но я все еще люблю его. Поэтому я не могу его увидеть один на один... боюсь выдать себя!

Как я оценила теперь моих друзей: никогда больше я не выхожу на улицу одна, меня всегда кто-нибудь из них сопровождает. А после того как я запретила ему говорить со мной, он не смеет подойти ко мне для объяснений при ком-либо чужом.

Конечно, такое положение не может долго продолжаться, и мама не права, избрав такую странную тактику. По-моему, мы обязаны ему высказать все то, из-за чего мы отказали ему от дома и порываем с ним всякое знакомство. Если мама это не сделает, я сделаю это сама. Ах, почему же я так страдаю? Мне бесконечно тяжело видеть его выгнанным из нашего дома, не смеющим войти на наш порог, стерегущим меня на всех углах и не имеющим права подойти ко мне. Мне невыносимо тяжело сидеть с моими друзьями и видеть их у нас за столом весело болтающими, с торжествующими улыбками и многозначительными язвительными намеками. Как ненавидят они его! Как теперь они счастливы!.. Они все уверены, что Владимиру отказано от нашего дома из-за его непозволительного нахальства, из-за того, что он компрометировал меня, не имея на это никакого права, так объяснила им мама изгнание из нашего дома Владимира. Но, Боже мой! Если б только они знали всю правду!..

Меня очень тронул Ричард. Он явился к нам на днях особенно радостный, прямо со стрельбища, с прекрасной хрустальной вазой "Баккара" в серебряной оправе. Это был первый приз, взятый им на стенде в соревнованиях по стрельбе.

- Китти, - сказал он торжественно, - в Испании пикадоры посвящали сраженного ими быка избраннице своего сердца. Позвольте посвятить вам этот взятый мною приз и поднести вам эту вазу...

Я, конечно, дружески его пробрала и отправила вместе с вазой домой.

- Вы принадлежите вашей жене, - сказала я, - поэтому ей принадлежат и ваш успех, и ваша слава, и все ваши призы. Принять от вас эту вазу в подарок означает обокрасть вашу жену.

Вот какие "морали" я иногда читаю, а мама еще утверждает, что я аморальна.

Скажу откровенно, что это все-таки было мне приятно, хотя я постаралась не показать виду.

Через несколько дней Ричард явился с дикой уткой, прямо с вокзала, с охоты. Мама не могла противостоять искушению и изжарила ее мастерски.

Застав меня как-то в очень грустном настроении, он заявил мне, что придумал одну замечательную игру, в которую мы с ним будем играть.

- Вы только должны мне вполне довериться, и вашу печаль как рукой снимет, - сказал он.

Игра состояла в том, что мы отправились в фантастическое путешествие. Для этого мы добрались до первой ветки окружной железной дороги, сели в поезд и поехали. Мы воображали, что путешествуем, болтали, смеялись, рассказывали друг другу всякие небылицы, выходили на разных станциях, в разнообразных концах Москвы. На одном вокзале пили кофе, на другом завтракали и, пропутешествовав таким образом целый день, закончили это веселое времяпрепровождение шикарным ужином, который "закатил" Ричард на Николаевском вокзале.

Кругом сновали носильщики с разноцветными чемоданами, спешили пассажиры, слышались гудки паровозов, отходили поезда дальнего следования, и мне казалось, что мы действительно совершаем если не кругосветное, то во всяком случае дальнее и настоящее путешествие.

Он привез меня домой и "сдал маме на руки" (как сам выразился), отдал маме честь под козырек и расцеловал ей руки.

Я действительно отвлеклась на несколько часов и была настолько уставшей, что с наслаждением повалилась в постель и в первый раз за много дней сладко уснула.

Ричард подарил мне свою фотографию, сзади которой кривым и несколько пьяным почерком написал невероятно торжественные слова: "У меня одна жизнь, одно сердце, одна любовь - это Вы. На моем знамени всю жизнь одно имя: Китти".

Ну в какое положение он ставит меня перед его женой! И где мне хранить карточку с такой надписью?.. Ах, мужчины, мужчины, поверь вам только... Да я никому из них и не верила, кроме одного, которому понадобились мои драгоценности больше, чем я сама.

Как только я справлюсь со своим глупым сердцем, я сама пойду к нему. И когда я буду говорить ему о причине нашего разрыва - буду смотреть в самую глубину его глаз...

Юдин - Китти

Моя радость, мое милое солнышко Котинька, не знаю, когда попадет к тебе это письмо и зачем, в сущности, его пишу...

Ведь все уже сказано, почти все пережито, а слабое, глупое сердце все еще не может примириться с "концом".

Что случилось? Чья злая воля, чье бессердечие и злобное надругательство над нашим счастьем опять торжествуют?..

А помнишь весну, благоухающую легким воздухом, журчащую потоками воды, и ты, такая же трепетная, нежная, как эта ранняя весна? И аромат твоих щек, этот лучший в мире запах, и шелк твоих волос, душистых, пряных. О, если бы умереть тогда, пока был твой! А теперь ползут дни, идут новые кошмары - а я? Я смотрю ничего не видящими глазами в бездонную пустоту моей жизни. Без цели, без мысли, без ласки и тепла... И только теперь я понимаю, что надо, надо было согнуться, молчать, затаиться и ждать, только бы быть около тебя...

Ведь ты у меня одна на свете, самая близкая, самая желанная, самая родная...

Дневник Китти

Я была у него. Я предупредила его о своем приходе по телефону. Ах, эта комната, где я бывала так счастлива, я вновь увидела ее: большое зеркальное окно было открыто настежь. День уходил... Лучи заката, заливавшие всю комнату, были теплые-теплые... Как всегда, рояль был раскрыт, ноты стояли на пюпитре. Кругом уют, чистота. Только почему-то не было вокруг благоухающих даров его голосу - живых цветов, и только на столе против дивана стояли в вазе скромные полевые цветы.

Владимир понял мой вопросительный взгляд.

- Не удивляйся, - сказал он грустно, - я больше не пою. - И тихо прибавил: - Не могу... сейчас...

Он взял мои руки и начал их целовать, но я остановила его. Он повиновался, и мы сели на диван как чужие.

Я постаралась как можно спокойнее и последовательнее рассказать ему о краже, которую мы обнаружили, и о том, что никто, кроме него, не мог быть в ней виновен.

- Это ложь, опять новая наглая ложь твоей матери, - спокойно сказал он. - Она, наверное, продала эти вещи тайно от тебя, а теперь кричит о мнимой краже, чтобы этим клеймом сделать меня в твоих глазах преступником.

Я начала его разубеждать и доказывать, какие бессмысленные он нашел себе оправдания.

- Значит, это Валька! - вдруг воскликнул он. - Ну конечно, это она... теперь я припоминаю. Когда твоя мама в первый раз увезла тебя в Петровское, я после концерта сел с ней вместе пить чай вечером. Она вдруг сказала мне: "Знаете что? Давайте ограбим их! Почему вы их щадите? Ведь мы с вами в одинаковых ролях. Китти зазнайка, окруженная поклонниками, ветреная, бессердечная эгоистка, я около нее всегда в третьей роли, а перед вами она лицемерит, ей просто лестно иметь лишнего поклонника, да еще к тому певца!.. Поверьте, если из их четырех шкатулок они лишатся одной, то с голоду не умрут! Мы разделим все содержимое пополам. Деньги никогда не лишние. Поедете на юг, забудетесь, пофлиртуете, а я уйду от них, от чужого, вечно чужого куска хлеба..." "Нет, это вы серьезно говорите?" - удивился я, но тут она стала как безумная хохотать. "А вы и поверили? - говорила, давясь от смеха. - Вы и правда поверили?" Я же, считая ее всегда недалекой, решил, что этот разговор - ее очередная циничная шутка, я был далек от предположения, что она предлагает мне самую настоящую воровскую сделку. Теперь же мне все ясно: убедившись в ненависти твоей матери ко мне и испугавшись того, что ты действительно можешь уйти ко мне и она останется без тебя на хлебах у твоей матери, она решила сделать это преступление, как говорят, "под мою руку".

Что сделалось со мной, когда я услышала такое обвинение моей сестренке, выросшей со мной вместе, преданной мне, - трудно описать.

- Вовка, - сказала я, - умоляю тебя, только не лги мне! Я готова поверить в то, что ты сначала увлекся, потом полюбил меня, потом, видя все наше окружение на Поварской, мамину к тебе неприязнь, мою нерешительность, мое нежелание выйти за тебя замуж, ты разозлился, обезумел и, может быть, даже возненавидел меня, и именно в тот миг и решился сделать это нам назло.

- Что ты! Что ты! - Владимир стал страшно сердиться. - Разреши мне прийти на Поварскую и при тебе, твоей матери и Вальке подтвердить все мною сейчас тебе сказанное. - и Владимир страшно стал сердиться и вступил со мной в самый жаркий спор, в течение которого он становился мне все более и более неприятен.

Мне легче было бы услышать от него признание его вины и раскаяние, нежели такое настойчивое отпирательство; мы не могли с ним ни до чего договориться. Чем сильнее он горячился, тем более становился неприятен мне. Наконец он объявил мне, что я должна дать ему клятву в том, что если он меня позовет, то я должна буду прийти.

Я дала ему эту клятву, так как он сказал, что воспользуется ею только один раз. Я не могла ему отказать... Он имеет надо мной необъяснимую власть.

И вот я опять дома. Я рассказала маме и Вале все, что было между нами сказано. Я не пропустила ни одной подробности.

- Он сошел с ума, - спокойно и серьезно сказала Валя. - Мне даже смешно перед вами оправдываться. Ему надо не жениться, а садиться в сумасшедший дом.

- Но почему вы не хотите, чтобы он в последний раз пришел сюда к нам? Почему не хотите выслушать его оправдания?

- Никогда! - закричала мама. - Разве ты не видишь, какой черной клеветой он вздумал теперь клеймить бедную, ни в чем не повинную Валюшку? Я уверена, что за это время он еще что-нибудь придумает. К тому же наши комнаты еще числятся за ним. Он придет и не уйдет. Он начнет здесь публичный скандал, который даст Алексееву пищу для новых против нас обвинений и доносов. Может быть, он даже войдет с ним в союзничество против нас...

- Но, мама...

- Замолчи, - перебила меня мать, - замолчи и не смей больше говорить о нем! Обокрал, сделал свое черное дело - и прекрасно! Пусть оставит нас теперь в покое, никаких свиданий и личных ставок! Пойми, это унизительно для нас - встать на одну доску с вором!..

Мама вся кипела, и я достаточно хорошо ее знала, чтобы понять, что Владимир для нее больше не существует и что она согласна потерять еще столько же, лишь бы больше его никогда не увидеть.

А я?.. Я чувствовала, что голова моя лопается. Мне начинало казаться, что злосчастная шкатулка испарилась в воздухе. Но ведь чудес не бывает... Только они двое имели ключи и оставались без нас в наших комнатах. Знаю одно: с Валюшкой я выросла; когда я, болея дифтеритом, была при смерти, она пила из моего стакана для того, чтобы заразиться, и говорила, что не будет жить без меня; она - моя сестренка, она любит меня и беспредельно мне преданна, я верю ей... Значит, он...

Е. П. Мещерская - Н. В. Львову

Николай Владимирович! Почему так редко к нам заходите? Прошу, не обращайте внимания на Китти, не сердитесь на нее. Нас издергал этот негодяй, он не хочет оставить нас в покое. Теперь он в своих атаках на нас использует своих поклонниц. Вчера в нашей передней раздался звонок и вошла очаровательная голубоглазая девушка, хорошего тона, скромно и прилично одетая. Она попросила вызвать Китти, и я, ничего не предполагая, позвала ее. И представьте, как только Китти вышла к ней, эта девушка вынула из сумочки и передала ей письмо с ненавистным для меня почерком!

Знаете ли Вы, что каждое его письмо - отрава для Китти, она заболевает и ходит сама не своя?! Приходите, посоветуемся.

Е. П. Мещерская.

Юдин - Китти

Милый Котик! Шлю тебе письмо с Верой Головиной. У меня нет другого пути. Я не могу довериться уличным посыльным, а мне надо, чтобы это письмо попало верно тебе в руки. Мне надо очень многое тебе сказать (не о нас). Сначала я хотел написать тебе об этом, но, исписав восемь листов, увидел, что это напрасный труд. Ясно и точно можно только рассказать.

Поэтому прошу тебя о встрече. Где и когда - все равно, но лучше у меня и, если можешь, сегодня. Верь, зову тебя только для этой исповеди, впрочем, ты знаешь, что твоей доверчивостью я никогда не воспользовался. Если только действительно искренни были твои слова, что ты готова меня спасти, то сделай это. Прошу.

Вот и все, мой милый, горячо любимый Котюленька.

Черкни мне, получила ли? И когда увижу?

Твой Володя.

Дневник Китти

Он, безусловно, не в своем уме: вызвал меня к себе каким-то таинственным письмом, и, когда я пришла, он начал с того, что у него была... Валя. Она якобы пришла неожиданно и застала его дома. Она смеялась тому, что он передал нам ее давний с ним разговор, сказав, что: "Ведь вы для них теперь самый последний человек, и они ни одному вашему слову не поверят". Она хохотала, вспоминая ему свое пророчество о том, что мы вышвырнем его на улицу за все то доброе, что он нам сделал, за его хлопоты и защиту.

- Ты не веришь большой моей любви, - сказал он. - Я знаю, что если вера убита, ее невозможно возродить, так же как и любовь. Я бессилен убедить тебя в том, что не я украл вашу шкатулку с драгоценностями. Ты веришь Вальке, а не мне. Она же говорит, что вы обе лжете, чтобы от меня отделаться, выдумали эту мнимую кражу. И вот теперь я ухожу из твоей жизни, но мне страшно, что около тебя остается эта змея, которая так искусно прячет свое жало в притворной глупости и лживой преданности. Ты ей так веришь... Я боюсь, что она, имеющая темные, предосудительные знакомства, действительно подберет себе партнеров и дочиста вас ограбит, а эти друзья, может быть, еще и прирежут вас. Я тебе говорю: Валька - твой враг, это подлое, грязное животное, она завидует тебе и ненавидит тебя. Я умру, но, может быть, через много лет ты увидишь змею, которую грела на своей груди.

Я больше не в силах была слушать, вскочила с дивана.

- Довольно! - вскричала я, вне себя. - Ты говоришь такие вещи, точно у тебя нервное заболевание, но, поскольку эта черная клевета оскорбляет Валюшку, которую я люблю, которой я верю больше, чем тебе, которую считаю моей сестрой, я больше ни минуты не хочу здесь оставаться и выслушивать то, что оскорбляет нашу с ней дружбу.

Я почти силой вырвалась из его рук. Выскочив в дверь, сбежала по лестнице вниз и на улице жадно вдохнула вечерний воздух, очутившись в зелени Пречистенского бульвара.

Вдруг мне навстречу со скамейки поднялся какой-то мужчина. Это был Львов. Я очень удивилась и спросила:

- Какими судьбами?

- Я здесь случайно, - ответил он. - Но где были вы? И почему вы так взволнованны?

Он взял меня под руку, и мы пошли.

Пройдя несколько шагов, я невольно обернулась. Мне показалось, что знакомая худощавая и стройная фигура мужчины мелькнула сзади нас, и когда я оглянулась, то эта тень свернула на боковую аллейку.

- Что с вами? - спросил Львов.

- Так, ничего...

Львов посмотрел на меня настолько многозначительно, что мне стало ясно, что он знает все. Он слегка сжал мою руку:

- Не оборачивайтесь и не волнуйтесь! Он не посмеет при мне подойти к вам. Время его инсценировок прошло... Ах, Кэтти, Кэтти! Как вы беспечны и легкомысленны. Можно ли так рисковать, бывая у этого негодяя?.. К тому же вы должны помнить о том, что вы дочь вашего отца...

и Львов начал читать мне длинную и скучную проповедь о нравственности.

Но я не слушала его. Я была бы в эту минуту рада любой дружеской руке, любому человеку, идущему со мной рядом. Конечно, Владимир выскочил следом за мной и на улице продолжал бы эту клевету.

Казалось, ушат грязи, вылитой к моим ногам, еще отравляет воздух своими испарениями.

Запись на другой день

Сегодня сама Елизавета Дмитриевна вызвала меня запиской к себе на Знаменку. Я подходила к дому его родителей с тяжелым чувством. Невольно вспоминалось, как он был привезен туда от Склифосовского, как я пришла к нему, как мы были с ним счастливы... Мама пустила меня на это свидание к Елизавете Дмитриевне с большой неохотой только потому, что она верила моему честному слову, а я его дала в том, что Владимир никогда не будет моим мужем.

Елизавета Дмитриевна сама открыла мне дверь, бледная, со следами недавних слез на лице.

В гостиной было много людей: Николай Николаевич вел прием больных. Слава Богу! Значит, он занят и я его не увижу.

Елизавета Дмитриевна провела меня по знакомому коридору прямо к себе в комнату.

- Спасибо, что пришли, - сказала она. - Я вызвала вас только для того, чтобы сказать вам, что Володя был близок к самоубийству. Придя к нему неожиданно, я прочла его дневник... Там был записан день, когда он собирался покончить с собой. Слава Богу, этот день прошел, но эта минута отдалилась только потому, что он еще надеется. - Она остановилась и, посмотрев на меня, пытливо продолжала: - Я не хочу вас обидеть, но неужели вы обычная бессердечная кокетка? Неужели способны ради спорта увлечь молодого человека и довести его до такого отчаяния? Что вас останавливает от брака с моим сыном? Не бойтесь ничего. Вы будете жить лучше, нежели живете сейчас. Никакая кухня, никакая стряпня вас не коснется. Вы будете жить отдельно, в своем уголке, обедать будете ходить к нам. Я буду ухаживать за вами, как за родной дочерью. Никакой нужды не бойтесь. Ее не будет...

- Что вы! Что вы! - перебила я ее. - Не говорите мне об этом! Не уговаривайте, не спрашивайте, наш брак невозможен!

- Тогда объясните мне, зачем же вы совсем недавно согласились быть его женой? Значит, это была комедия, ложь с вашей стороны?

- Нет... - я набралась духу, чувствуя, что делаю святотатство, говорю матери слова, которыми сожгу ее сердце, но вместе с тем я призвала все мое самообладание. Молчать было нельзя, ведь без объяснения мое поведение действительно могло казаться подлым. - Да, я его любила и сейчас еще люблю. Но я должна с ним расстаться. Он нас обокрал!

Ее глаза сразу точно потухли.

- Не может быть... - упавшим голосом произнесла она. - Он не может этого сделать... он же мой сын... Господи, да что же он мог украсть? Неужели что-нибудь ценное... или, может быть, какую-либо безделицу о вас на память?.. Наконец, если вы его любите, ведь любовь прощает...

- Нет, - сказала я, - здесь дело совсем не в морали. Когда любят, разве считают добродетели и взвешивают нравственные качества человека? Но если человек входит в ваш дом, разыгрывает влюбленного в вас и в минуту, когда он добился вашего ответного чувства, он крадет хитро, ловко, мастерски и рассчитанно умно у своей любимой...

- Замолчите! Замолчите! - перебила она меня. - Я не хочу... я не могу слышать такие вещи о моем сыне... Ах, Китти, Китти... - Она вдруг, обняв меня, беспомощно заплакала. - Я не знаю, что он сделал, может, он сошел с ума, но он обожает вас... простите его! Простите... ради меня...

Я плакала уже с нею вместе:

- Я простила его, давно простила... Я ни капли не сержусь, Бог с ними, с вещами, с золотом. разве дело в том, что он украл и сколько? Мне ничего не жаль, поймите это... дело в том, что я ему больше не верю, нельзя иметь близкого, родного, которому не веришь, нельзя...

- Значит, мой сын вор? - отерев слезы, вдруг холодно и почти враждебно спросила она.

- Да, - ответила я, почувствовав, как невидимая зияющая пропасть легла между нами.

- Тогда я не смею больше ни о чем вас просить. - Голос ее стал очень тихим. Протягивая мне какие-то вырванные с золотым обрезом листы, добавила: - Вот возьмите и прочтите дома. Я нашла это в его дневнике. Может быть, займете этим свой досуг... А может быть, ваше сердце дрогнет...

Я взяла поданные ею листки и не помню, как вышла в переднюю. У самых дверей Елизавета Дмитриевна вдруг тронула меня за плечо.

- Ах, я забыла, - сказала она, и в полутемноте передней я вдруг опять увидела во взгляде ее знакомый взгляд милых, глубоких, мягких глаз Владимира. - Он сказал, чтобы я спросила вас, не забыли ли вы данную вами клятву прийти к нему еще только один, последний раз?

- Помню и сдержу...

- Но как вам дать знать? Дубов по своему телефону вызывает только Екатерину Прокофьевну. Письма к вам перехватываются, на улицу вас тоже одну не пускают...

- Я сказала, что приду. Мама пустит меня. Она знает, что это будет наше последнее свидание, меня никто не посмеет не пустить.

Я вышла на лестницу, еле сдерживая слезы, но они лились против моей воли, застилая мне глаза, и я, не видя ступенек, держась дрожащими руками за перила, еле-еле спустилась по лестнице и вышла на Знаменку.

Дома мама и Валюшка дожидались меня с большим нетерпением. Мама спросила меня, как будто не придавая этому вопросу никакого значения:

- Что-нибудь изменилось в твоем решении?

- Ничего.

Валюшка насмешливо сверкнула своими черными глазами:

- Наверное, мать тебя уговаривала. Она, может быть, сама участвовала в его подвигах? Нечего сказать, хороша семейка!..

- Я думаю, что он болен, - стараясь сама себя в этом уверить, ответила я. - Оставьте, не будем больше говорить обо всей этой истории!..

Я хотела сесть в тишине и начать читать данные мне Елизаветой Владимировной листки Володиного дневника, но в это время раздался звонок и пришел Виталий звать меня идти с ним вместе в Дом печати на выступление Маяковского.

Я была не в силах видеть людей, а тем более участвовать в каких-либо развлечениях, и мы решили с ним пойти в Александровский сад.

Только там, на широких его аллеях, среди высокой травы и густой листвы деревьев, я заметила, что лето подходило к концу. Кое-где уже мелькали желтые листья, и листва на деревьях выцвела от солнца, стала серовато-зеленой и выглядела пыльной. Приятно было войти в тенистый сад после душных улиц, на которых раскаленные дневным зноем тротуары и камни домов еще дышали теплом, наполняя воздух духотой.

Опускавшиеся сумерки казались нависшей серой пеленой, все более и более окутывавшей город.

Мы сели на скамью около грота. Виталий был из моих друзей самый красивый, самый юный, и он мне был приятен тем, что в нем не было столько неприязни и злобы к Владимиру, как у всех других. Я с отвращением вдруг вспомнила, что однажды, когда моя мама при Ричарде жаловалась на то, что Владимир портит мне жизнь, что из-за его писем и объяснений я не имею покоя, что он меня скомпрометировал и тому подобное, я увидела, как вдруг злобно нахмурился его лоб и в глазах его мелькнул злобный огонек. Что-то волчье появилось в выражении его лица. Когда мама вышла, он вполголоса, чтобы не слышала Валюшка, обратился ко мне: "Скажите мне одно только слово, и если он вам мешает, если только ваш покой отравлен, прошу, скажите слово - и я уберу его..."

Видя же, что я смотрю на него, плохо понимая, что он этим хочет сказать, он сложил руку свою так, точно в ней держал револьвер, и приставил ее к своему виску. "Понимаете?.. - тихо спросил он. - Я сделаю это чисто... без всяких следов... только разрешите..."

"Бог с вами! Бог с вами!" Я даже схватила его за руку, а в памяти встало лицо Владимира и его слова: "Да, конечно, он Бронзовый Джон из притонов Нью-Йорка, потрошитель, а может быть, и наемный убийца..."

- Китуся! Прошу вас, не думайте ни о чем, не надо, - ласково сказал Виталий, видимо, угадавший, что я занята всякими неприятными воспоминаниями.- Вспомните надпись на кольце Соломона: "Все проходит..." Лучше послушайте, я прочту вам мою поэму "Евгения", которую я докончил вчера...

В одном из переулков у Арбата,

Где в зданьях сохранилась старина,

Жила семья, она была богата,

Известна знатностью... теперь бедна.

В конце поэмы героиня романа умирает, и автор кончает поэму своим обращением к умершей:

...Как солнце осени - воспоминанье

Прозрачно озаряет жизнь мою,

С земли ушла ты в горькое изгнанье,

Но я живу, я помню, я люблю!..

- И в вашей поэме тоже смерть, - сказала я грустно.

И, словно из груди моей вырвался долго сдерживаемый поток, я стала быстро, торопясь рассказывать ему то, что было на моей душе, кроме, конечно, подозрения Владимира в краже. Он слушал меня внимательно, терпеливо и серьезно и наконец тихо спросил:

- Но ведь вы же любите его, Китуся?..

- Да, люблю и не скрываю... но должна с ним расстаться навсегда... есть этому причина... он же не понимает и мучает меня.

- Не мучайтесь, не тоскуйте, - мягко сказал Виталий. - Вы никогда не будете с ним счастливы. Представьте: прошел год, два, три... Вы жена, мать, хозяйка, у вас масса обязанностей - ведь вы одной мужской любовью жить не можете. Вам некогда читать, играть на рояли, писать, танцевать, вышивать, наконец, просто видеть людей и жить той жизнью, к которой привыкли сейчас.

- Но когда любишь мужа...

- А муж ваш все поет. По-прежнему вокруг него куча молодых, навязчивых девчонок. У квартиры дежурят, звонят без конца по телефону, надоедая и дергая вам нервы. Вы натыкаетесь всюду на розовые, голубые обрывки их писем, на просьбы о свидании. А на эстраде вы видите, как ваш муж обнимает и целует то одну полуобнаженную опереточную диву, то другую, а еще хуже, если у него одна и та же партнерша, и вы ревнуете, тем более что все кругом шепчутся, говорят, почти не стесняясь, а злые сплетни уже шелестят о том, что муж этой артистки уже приревновал ее открыто к вашему мужу. Правда, это невеселая брачная жизнь?.. А вы, может быть, к тому времени уже с обезображенной фигурой ждете не первого ребенка. Вам нездоровится, вас тошнит, хочется покоя, а он с концерта на концерт с певичками в разъездах и дорожных флиртах, предположение о которых невольно напрашивается. Когда он дома, то он весь в подготовке к выступлению: "Как звучит сегодня голос? тускло? ах, это ты вчера сделала этот острый салат... ах, не охрипну ли я... ты так долго проветриваешь комнату... ах, не забыла ли ты спросить о том полоскании для связок?" И все в этом роде: голос, для голоса и о голосе.

- Да ну, замолчите, - засмеялась я. - Вы убедили меня только в том, что можете стать не только поэтом, но и писателем, у вас необыкновенно ярко звучит проза...

- Но я достиг своего, - весело сказал он. - Вы смеетесь - это награда мне.

Поздно ночью, когда мама уснула, я прошла в кабинет, села на мой любимый диванчик, на котором когда-то спал Владимир, и развернула заветные, вырванные рукой его матери листки дневника...

Одна за другой мелькали записи, воскрешая передо мною памятные дни, разговоры, размолвки, примирения...

И вдруг запись:

"Я еще живу. Гнусно на душе. Все опротивели. Делаю тысячи попыток выскочить из этой жизни... Встретил одну особу... Интересна. Познакомились, условились о встрече, и я не пошел...

Встретились с Галей К. Она давно меня интересовала, тем более что на попытки мои встретиться с ней всегда был уклончивый ответ. И вдруг согласилась. А я? Я тяну день за днем и не иду туда...

Потом девушка из Ржевского: мила, красавица, очаровательна и бездна юности... Мы столкнулись, встретились и прошли мимо друг друга. Я не мог заставить себя даже говорить...

Люблю безумно Котика, мою радость, а она - камень. Не верю, что все умерло, не верю, что разлюбила. Просто держит себя в железных тисках, но на этот раз так долго, что я чувствую, что не выдержу. Смерть - вот лучший исход для меня из этой муки. А в голове все время вертятся слова Екатерины Прокофьевны: "Просто она не видит возможности достигнуть с вами блестящей жизни и во имя этого давит свое чувство к вам, а на серенькую жизнь она не пойдет".

Господи, вся душа вопиет против этого, ведь я раб ее, какую хочет работу пусть взвалит на меня, что хочет пусть требует от меня, лишь бы быть с ней. Я чувствую, что не донесу свой крест до конца. Сил нет. Жить нет сил. Только слабая надежда еще заставляет жить. Может быть, пожалеет. А вдруг чудо? Я не верю, что мог умереть для Китти, несмотря ни на что. Ведь она любила меня. Так неужели все умерло? Китти, родная, скажи, что любишь, скажи, что я близок и дорог тебе. Позволь любить тебя и быть твоим мужем... или смерть. Неужели ты каменная, есть же у тебя сердце... Мне все равно, пусть смеются над моей слабостью, но жизни без тебя нет. Или ты, или могила.

Китти, я умру без тебя, я люблю тебя и ревную до безумия, а если сдерживаюсь и молчу теперь больше, чем раньше, то потому, что боюсь потерять тебя. А иногда кажется, что не выдержу и прорвусь опять. Тебя окружают эти мерзавцы...

Что мешает мне прервать все это? Ах, если б сила и старый мой взгляд на вещи, я бы удалил все и всех, кто мне мешает. И не могу. Во имя чего щажу я всю эту свору, отнимающую у меня Китти - мою жизнь? Что за филантропия? Не знаю. И чувствую, что не могу разделаться с ними так, как бы хотел. Котик не дает. И мучаюсь, мучаюсь без конца. Выдержу ли? Кому-либо придется уступить, им или мне... Один раз я уступил свое место, его заняла Е. П. Теперь?.. В себя или...

Котик, и умирая, буду благословлять тебя, люблю беспредельно тебя, а ты... ты обижаешь и мучаешь меня".

Зачем она дала мне этот дневник? Чтобы еще больше мучить меня?.. Я готова перенести любые муки, если бы они воскресили мою веру в него... Если бы он сознался, тогда, может быть, мне было бы легче. Но так искусно притворяться... Почему он не скажет: "Ну да, я взял, на меня нашло такое состояние. делая это, я предполагал то-то и то-то..."? Ведь любое раскаяние лучше, нежели видеть, как любимый тобою человек смотрит тебе в глаза и лжет, лжет...

Е. П. Мещерская - Н. В. Львову

Не упрекайте меня, дорогой друг, в том, что я недостаточно зорко слежу за моей дочерью. Поверьте, я знаю ее лучше, нежели Вы. Опасный момент уже прошел, и сейчас есть такое обстоятельство, из-за которого она лучше предпочтет смерть, нежели замужество с ним.

Вы видите, как я спокойна? Будьте спокойны и Вы.

Нам более ничего не страшно: мы уже видели и угрозу бритвой, и вскрытую вену, и еще многое другое. Теперь я сообщу Вам нечто новенькое, а именно: вчера у нас была его мать. Я была обрадована, увидя ее успокоенной и даже повеселевшей.

Представьте себе, она рассказала нам, что ее Володя образумился и переродился после того, когда наконец убедился в том, что Китти его не любит и никогда не будет его женой.

По этому случаю он возвращается к жизни и начинает снова петь. Вы ведь знаете, что он временно даже ушел из "Оперетты"?

Его мать пришла к нам по его поручению. Он просит Китти прийти к нему в последний раз, так как дает свое честное слово в том, что после этого свидания оставит ее в покое навсегда.

Конечно, смешно верить честному слову человека, который его не имеет, так как лишен чести. Но я не могу отказать моей дочери в этом свидании. Она убедилась в том, что этот негодяй не так беззаветно ее любит, как он ее в этом уверял, и что этот фигляр очень быстро воскрес к жизни, чему есть уже наглядные доказательства.

Он не имеет (как говорит его мать) еще сил вернуться в "Оперетту", но скоро он начинает свое выздоровление выступлением в "Славянском базаре", правда, пока еще очень незаметным: его уговорила некая Гартунг выступить вместе с ее студией. Прочтя в афишах, расклеенных по городу, что он выступает, его истерички уже разбили стекло в театральной кассе, при покупке билетов.

Не волнуйтесь, и пусть Вам не кажется, что я недостаточно учитываю все обстоятельства. Поверьте, все кончится гораздо скорее, чем Вы это предполагаете. Приходите!

Е. П. Мещерская.

Дневник Китти

Вечером Владимир встретил меня у себя в белоснежной манишке, в черном концертном фраке, с белой астрой в петличке. Хотя его обычно бледное лицо было еще бледнее, чем всегда, однако я никогда не видела его столь привлекательным, каким он был в этот вечер.

В комнате всюду стояли цветы в плетеных корзинах из магазина, с высокими круглыми ручками.

- Ты пел вчера? - невольно спросила я. - И откуда ты сейчас в таком параде?

- Этим цветам уже три дня. Они, наверное, не хотели завянуть, они ждали тебя. - он улыбнулся своей шутке. - А почему я в параде?.. Но ведь сегодня наш последний вечер. Я не хочу больше стоять на твоем пути.

- Если ты под словом "путь" подразумеваешь замужество, то оно для меня исключено.

- Да нет... дело не в этом. Ты же требуешь, чтобы я тебя оставил, ты не веришь мне больше... к тому же еще эта история с Валькой... Ты ослепла, ты... Ну, об этом уже все сказано, - перебил он вдруг резко сам себя. - Ты видишь, я ждал тебя. - он указал глазами на стол, уставленный закусками для ужина и всякими сладостями. На подносе стоял, блестя начищенными боками, фыркая, кипящий самовар.

- Ах, Володя, Володя, без твоего любимого самовара чай не в чай и вечер не в вечер, - улыбнулась я ему в ответ, чувствуя, как в груди вдруг больно-больно защемило.

- Ну, прежде всего музыка! - Он подвел меня к роялю. - Знаешь, первое, что я хотел бы спеть, это "Тихо реет ночь...". Помнишь? Колыбельная, которую я пел, когда в первый раз пришел на Поварскую?

Мы оба были счастливы ни о чем не говорить, мы оба искали в музыке забвения, топили в ней все, что мучило и терзало каждого из нас... Потом мы ужинали, пили чай. Потом опять погрузились в музыку и пение. Володя очень просил меня спеть "Последний аккорд" Прозоровского, он любил мне сам аккомпанировать, но я отказалась, не объяснив ему причины. Я боялась раскрыть рот, чтобы не разрыдаться, чтобы не прервать рыданием эту фальшивую, искусственно созданную и стоившую огромных мук атмосферу беспечности и лживой веселости. Я очень опасалась помешать его благоразумному решению со мной расстаться и никогда больше не видеть меня.

А он все пел и пел... Его темные глаза были особенно блестящими и часто останавливались на мне с каким-то новым, совершенно незнакомым мне выражением.

"Что это с ним?" - тревожно спрашивала я сама себя и, не находя ответа, старалась казаться веселой и смеялась. А он доставал все новые и новые нотные тетради.

- Не могу больше! Пальцы устали! - сказала я наконец, уронив руки на колени.

- Но ведь это в последний раз! - попросил он ласково.

- Не могу! Посмотри, уже второй час ночи!

Он спохватился:

- Ах да... Проклятая стрелка, как быстро она бежит!

Он встал, подошел к шкафчику, висевшему на стене, вынул из него перевязанную пачку и положил ее мне на колени.

- Что это?!

- Твои письма...

- Вот этого я от тебя никак не ожидала! - вспылила я. - Почему ты их не сжег? Почему? Хотел по шаблону цыганского романса: "Вот ваш портрет и писем связка"? Или ты делаешь это, чтобы дать пощечину моему самолюбию?..

- Что ты! Что ты! - Он схватил мои руки, покрывая их поцелуями. Глупая ты, я не хочу, чтобы они попали в чужие руки, ты писала, когда немножечко любила меня... я не могу разорвать ни одного листка, написанного тобою! - И добавил, горько усмехнувшись: - Скоро ты снова поверишь в мою любовь... когда я докажу тебе, как легко мне расстаться с жизнью...

- Опять? Опять? - воскликнула я. - Что ты пугаешь и мучаешь меня? То вену вскрыл, то хотел маму зарезать... как тебе не стыдно! Ты ничего с собой не сделаешь, а просто тебе нравится мучить меня. Я устала, устала от всего того, во что ты обратил мою жизнь! - Не выдержав, я заплакала. - Вот и сейчас все у тебя какая-то театральность: "последний вечер", фрак, какой-то глупый парад, какие-то многозначительные фразы... Разве ты не видишь, как мне самой тяжело?

- Вижу, вижу. - он тоже заплакал.

Мы оба сели на диван, слезы наши смешались. Мы сидели обнявшись, он утирал мне слезы, утешал меня, ласково целуя и гладя мои волосы.

- Не надо... Не надо, успокойся! - тихо шептал он мне. - Ведь так сложились обстоятельства, сама знаешь, ты больше не веришь мне, моей любви... с этим клеймом я не могу жить... только прошу тебя: сдержи данное мне слово и никогда не снимай с пальца мое кольцо... - Он сжал и поцеловал мою левую руку, на которой было надето подаренное им кольцо.

Я взяла пачку моих писем. Встала, чтобы идти. Мысли в голове моей путались. Я не знала, что делать.

Я не могла поверить в то, что он может покончить с собой. Я плакала и страдала оттого только, что сама дала слово не видеть его и расстаться с ним, в то время как я любила его. В голове неотступно звучала фраза Валюшки: "Раз у него не удался план овладеть полностью всем тем, что ты имеешь, он был рад попользоваться хотя чем-нибудь".

Почти у самых дверей Владимир неожиданно меня остановил.

- Подожди, сядем на минутку. - Он усадил меня на диван. - Скажи, ты отдала то розовое платье портнихе?.. помнишь, из мятого китайского шелка?

- Платье?.. - я была поражена столь странным поворотом разговора. да... кажется... вроде бы мама отдала... а что?

- Когда же оно будет готово?

Он смотрел на меня как-то очень странно, его лицо стало вдруг чужим, неприятным, и где-то в глубине его глаз, как мне показалось, вспыхивали точно какие-то красноватые огоньки.

- Вовка! Вовка! Что с тобой? - закричала я, схватив его руку и тряся ее.

Он вскочил, провел по своему лицу, точно смахивая какую-то невидимую паутину.

- Иди, иди, - быстро заговорил он, задыхаясь, - немедленно, сейчас же уходи! Ну что же ты стоишь? Уходи! - И он даже толкнул меня.

- Вот теперь-то и не уйду! Потому что мне страшно, я и не уйду. - Я крепко обняла его. - Что случилось? Мне так страшно стало, и ты вдруг тоже показался мне странным! Что с тобой?..

Он отстранил мои руки и подошел к дивану, быстрым движением откинул подушки. За ними лежал маленький блестящий браунинг.

- Я хотел сначала в тебя... потом в себя... Но не смог... И теперь ухожу один, оставляю тебя. Ты так доверчива, так доверчива, Боже мой! невозможно причинить тебе зло, нет... не хватило у меня на это духу... Бросившись на диван, он закрыл лицо руками.

Не сказав ему ни слова, я вышла из его дверей и медленно стала спускаться по лестнице к выходу. Я слышала за своей спиной его шаги и ни минуты не была уверена в том, что сейчас мне в спину не грянет выстрел.

Но у самой двери он нагнал меня и ласково взял под руку. Со мной был прежний - нежный и ласковый Владимир.

Всю дорогу домой я проплакала. Я сознавала, что он вор, к тому же не желавший в этом раскаяться, сознавала, что дала маме слово оставить его, расстаться с ним навсегда, и, несмотря на это, хотелось броситься ему на шею, прижаться, остаться с ним навсегда, простить, забыть все, поверить снова в его любовь... Я еле-еле сдерживала себя.

- Зачем ты плачешь? Котик, ну скажи, зачем? Ведь ты же сама отталкиваешь меня! - говорил он. - Завтра меня не будет, и опять ты будешь плакать... А потом пройдет время, пройдут годы... Но никогда, никогда уже не сможешь ты быть счастливой! Никогда. Никто не сможет любить тебя так, как я люблю. Я желаю тебе счастья, но знаю: моя любовь навсегда отравит тебя...

У наших дверей он попросил меня перекрестить его.

- Я крещу тебя только для того, чтобы ты был благоразумен! - говорила я, крестя и целуя его. - Прошу тебя, живи, будь счастлив! Живи!

Так, целуясь и плача, мы крестили друг друга. Неожиданно распахнулась дверь нашей квартиры, и мы увидели маму, стоявшую на пороге. Я вырвалась из его объятий и вбежала в квартиру. Дверь за мной захлопнулась.

- Китти, ты с ума сошла, уже скоро рассвет, - взволнованно отчитывала меня мама. - Я не знала, что подумать! И опять у вас нежности... ты можешь целовать этого негодяя, вора? Что с тобой? Что это все значит? Что?..

Я махнула рукой и, рыдая, прошла по коридору в наши комнаты.

Там меня с нетерпением и любопытством ждала Валюшка. Она рассказала, что мама волновалась, плакала и много раз подходила к парадной двери, пока наконец не услыхала нашего разговора у порога. Тогда она открыла дверь.

Я, как могла, плача, обрывками рассказывая, сообщила им все, что было в этот вечер, не утаив ни одной подробности.

Мама страшно возмутилась:

- Мерзавец! Смел еще думать умереть вместе с тобой! Умереть в объятиях вора! Какая честь для княжны Мещерской!

Валюшка дико хохотала.

- Новая комедия! - давясь от хохота, говорила она. - Ты нас всех уморишь! Альфонс, обобравший свою тетку, обокравший тебя, негодяй, симулирующий самоубийство, темный тип... И из-за него ты плачешь? Ты просто дура! Не перечь! Останется жив! Такая дрянь не умирает. Завтра утром позвонишь и услышишь его тенорок!..

Так, слово за слово, Валя с мамой стали убеждать меня, а я слушала их, сидя за столом, и рвала свои письма, которые он мне только что отдал. Слова любви, ссор, примирений, нежности и ласки превращались в моих руках в мелкие обрывки, которые росли передо мной горкой мусора.

Вставало солнце, когда я с сильной головной болью легла и забылась, скованная какой-то полной кошмарами дремотой.

Утром первой моей мыслью было: жив ли Владимир? А вдруг?..

Было воскресенье, и мама велела мне надеть все белое и идти с ней в церковь. Я молча повиновалась. Пока я одевалась, она читала мне долгую нотацию о моем поведении, о том, что я после всего "этого" теперь должна раскаяться, исповедаться, причаститься, начать другую жизнь, а так как священник был нашим знакомым и ее другом, то в душе моей я не сомневалась, что эта исповедь была нужна не столько моей грешной душе, сколько ее материнскому любопытству, так как после исповеди она могла бы спросить у священника, насколько далеко зашли мои отношения с Владимиром...

В это время к нам в дверь вошла Валюшка, в пальто и шляпе, с каким-то необыкновенно злорадным выражением лица.

- Ты уже выходила на улицу, Валя? - удивилась мама.

- Да, специально ходила в автомат, звонила самоубийце. он жив-живехонек-целехонек, сам подошел... ну я, конечно, бросила трубку. Противно слышать голос этого кривляки. И из-за подобного типа ты способна лить слезы?.. Ну и дура! Не давала нам всю ночь спать своими глупыми предчувствиями!

- А ты что? Ты, я вижу, безумно бы хотела, чтобы он покончил с собой? спросила я ее, почувствовав какое-то злое подозрение, шевельнувшееся в моей душе: почему она так ждала его смерти, почему сердилась на то, что он мне дорог и что я хочу, чтобы он жил?.. Но она смотрела на меня ясными, ласковыми глазами.

- Еще и еще раз скажу тебе: ты дура! - уже весело бросила она мне и, махнув безнадежно на меня рукой, вышла.

- Мама, - сказала я, - подождите меня немного, я хочу на минутку видеть Илью Ефремовича.

Мама ничего не ответила, она видела, что я мучаюсь, и не стала мне прекословить или о чем-либо меня расспрашивать.

Быстро поднявшись на верхний этаж, я позвонила в дверь квартиры No 7, которую занимала Е. К. Катульская. Мне открыла ее домработница. Я прошла по коридору и постучалась в последнюю дверь направо.

Увидев меня в такой необычный час, Илья Ефремович был удивлен, обрадован, хотел что-то сказать, но я сама быстро заговорила, торопясь и волнуясь:

- Помогите мне! Я никого не могу просить, кроме вас! Все вокруг ждут... нет, не только ждут, а просто жаждут его смерти! Вы один благородный, гуманный человек, я верю вам, вы должны сделать все, чтобы его спасти. Ради меня! Прошу...

- Говорите, я слушаю. - лицо его было серьезно.

- Дайте карандаш и бумагу, вот телефон его родных на Знаменке. Звоните немедленно, вызовите его мать, просите, умоляйте ее сейчас же пойти туда, к нему, и ни на минуту не оставлять его одного. Что хотите скажите, наконец, не скрывайте, скажите, что вы сами слышали наш с ним разговор, что он решил покончить с собой. Торопитесь!

Илья Ефремович обещал все исполнить и, как мог, успокоил меня.

Я спустилась вниз. Мама уже ждала меня на лестнице.

Обедня была необыкновенно торжественная, длинная, так как служил какой-то архиерей, и я, измученная опасениями и тревогой, сама не знаю каким образом решила обмануть маму: пользуясь теснотой и давкой, не дождавшись окончания службы, пробралась к выходу и, предательски оставив маму, ушла из церкви.

Очутившись на улице, я бежала как безумная - туда, к концу Пречистенского бульвара, к серому знакомому особняку. Но когда оставалось только выйти с бульвара и, спустившись, войти и позвонить у дверей, вдруг силы оставили меня, и я опустилась на скамейку бульвара, жадно вглядываясь в его окно. Прийти после того, что было вчера, после такого прощания? Прийти зачем? А вдруг это игра, вдруг он куда-нибудь собирается в гости? А может, вызванная Ильей Ефремовичем мать уже там, у него? Как глуп будет мой приход, как смешон и неуместен! Ах, Боже мой! Если бы только он хотя бы подошел сейчас к окну, живой и невредимый!..

Сидя там, на Пречистенском бульваре, против его окна, я не знала, что это были последние минуты его жизни, что, может, именно в эти минуты он страстно звал меня, а я сидела тут, рядом, совсем близко! Если б я знала, что в своем волнении я перепутала номера телефонов и дала Илье Ефремовичу телефон не его родителей, а его собственный, из-за чего спутались все мои расчеты...

Просидев полчаса, я взяла себя в руки и пошла домой. Я шла, заранее готовясь к новой маминой нотации и упрекам, но мне было все глубоко безразлично.

Мама действительно была уже дома и начала сейчас же что-то говорить мне. Не слушая, я швырнула куда-то мою шляпу, бросилась на кровать, и в эту же минуту в передней послышались тревожные звонки - один, другой, третий, четвертый... Я как сумасшедшая побежала в переднюю, но дверь уже открыл Алексеев, и все жильцы выскочили из своих комнат. На пороге стоял мужчина. Я сразу узнала его. Это был жилец из квартиры Владимира.

- Здесь живет Екатерина Александровна Мещерская? - задыхаясь, тяжело переводя дух, спрашивал он, вопросительно оглядывая всех. - Вот, Владимир Николаевич Юдин только что застрелился, просил ей передать письмо и немедленно прийти, он велел идти прямо за вами, а потом на Знаменку, за его матерью...

После этих слов все потемнело в моих глазах, ледяной холод пополз по ногам вверх, подступая к сердцу, и я потеряла сознание...

Я пришла в себя на своей постели. В комнате стоял едкий запах эфира, на левой моей руке желтело пятно от йода, по которому я поняла, что мне делали инъекцию камфары. Я поднялась и быстро села, мама тотчас подбежала ко мне. В комнате были еще старушка Грязнова и Валюшка, они тоже подошли к моей постели.

- Что с ним? Он еще жив? Я иду к нему, - сказала я решительно.

- Ты никуда не пойдешь! Никуда! - так же решительно ответила мама, властно откинув меня рукой обратно на подушки. - Его увезли в Пироговскую клинику, может быть, спасут, будут вынимать пулю. Тебе идти некуда!.. Ляг. Доктор запретил тебе вставать. Неужели из-за какого-то сумасшедшего ты допустишь, чтобы тебя перекосил какой-нибудь нервный паралич? Если так, то тебе лучше было выходить за него замуж!..

Я легла. При каждом движении боль в сердце усиливалась и тошнота подступала к горлу. Через час из Пироговской больницы приехала сестра с запиской от Елизаветы Дмитриевны. Она писала о том, что только что была срочная операция и пулю вынули, но ее сын безнадежен. Он в полном сознании, просит меня прийти к нему проститься. Она присоединяется к его просьбе.

Моя мать объявила о том, что не пустит меня. Я сказала ей, что повешусь. Тогда она испугалась и согласилась.

Подъезжая к больнице, я увидела около ее подъезда много народа. Это были его поклонницы, среди них я сразу узнала стройную фигуру Веры Головиной.

Мамины глаза холодно и строго остановились на мне.

- Ты поняла, что он умер? - сказала она. - Там теперь лежит не живой человек, а труп. Его мать в слезах отчаяния - около него, ее сына, убитого как ей, безусловно, кажется - нами. Как ты войдешь туда? Как? Зачем? На ее суд? Наконец, ты видишь толпу этих истеричек? Тебя еще, чего доброго, какая-нибудь из них обольет кислотой из мести... Да и вообще это будет неприличная сцена! Ты должна пощадить меня, твою мать!..

Она велела нашему извозчику повернуть и везти нас обратно на Поварскую. Еще долго она говорила что-то о покойном князе, который от ужаса и стыда за меня, свою дочь, переворачивается в своем гробу...

Его отпевали в церкви Бориса и Глеба на Арбатской площади и похоронили в Донском монастыре.

Я не была на похоронах и не простилась с ним. Конечно, в маминых словах была доля правды. Он был певец. В Москве его знали. Эта история наделала шуму. Мое появление было бы, как мне казалось, неуместным и нетактичным, а его мертвому телу это было не нужно. Я около его гроба была бы только зрелищем для любопытных глаз и злых языков.

- А вот теперь я на твоем месте обязательно пошла бы в церковь, объявила Валя. - Я завидую тебе! Это шикарно: такой певец из-за тебя застрелился! Кому это может быть не лестно!

- Ты глупости говоришь, Валя. Я не пошла по многим причинам, и первая из них та, что это уже непоправимо. Я не воскрешу его. Он был так талантлив... Пусть его не осуждают и не смеются над ним за его выбор. Пусть думают, что та, которую он любил, была прелестна...

Вот подлинники его писем и записок, переданные нам в день, когда он застрелился, 14-го августа, в воскресенье.

"Екатерина Прокофьевна, прощайте. Знаю, Вы рады будете моей смерти. Я любил Вашу дочь больше всего на свете. Вы отняли ее у меня. Жить больше не для чего. Храните ее и не толкайте на мерзости. Клянусь Вам, если Вы обидите ее, я жестоко отомщу Вам с того света. Умираю, благословляя Котика. Не обижайте мою милую, хорошую девочку.

Вл. Юдин".

Далее следует его письмо, начало которого я сожгла, так как в нем Владимир обвинял в воровстве Валю Манкаш (теперь Валентину Константиновну Фадееву-Товстолужскую), и у меня остался только второй лист этого послания:

"...таточно было на неделю потерять тебя из виду, чтобы ты окончательно подпала под влияние этих людей, которые заодно с твоей матерью устраивают свои делишки, играя на твоей жизни. Ведь один убеждает тебя в том, что ты летишь в пропасть, другой спасает, третья продает всем, у кого есть деньги...

Думаю, что моя смерть раскроет тебе глаза на все, и ты сумеешь лучше разобраться, кто как к тебе относится...

Твой отказ позволить навестить тебя был последней каплей, переполнившей мои муки... А твое требование не видеть и не писать тебе решило мою участь. Я давно был готов к самому худшему, не ожидал только такого быстрого конца, а в последний раз даже мелькнула надежда на счастье. Лгать больше не могу, было два выбора: ты или смерть... Письма твои я тебе все вернул, не хотелось, чтобы попали в чужие руки... Твой медальон и прядь твоих волос пусть положат со мною. Это мое последнее желание. Твои волосы у меня в зеленом конвертике, в шкафчике на стене... Приди, если сможешь, проститься... Ведь мне думается, что тебя не пустят ко мне. Но умоляю прийти, если сможешь...

Всегда буду с тобой. Благословляю тебя.

Володя".

"Котик, кто-то звонил ко мне и вызывал мою маму. Я удивился и спросил: "Кто это?" - "По делу". Тогда я дал мой телефон нашей квартиры на Знаменке.

Судя по голосу, это был Эфромс. В последние минуты пришлось лгать. Я пошел к маме и узнал, что кто-то предупреждал ее так: "Я случайно был свидетелем разговора вчера между вашим сыном и одной барышней. Он хотел отравиться. Предупреждаю вас..." "Кто вы?" - спросила мама. Он не ответил.

Очевидно, это дело рук твоей матери. Кто же иначе мог это сделать и кто мог знать, что мы вчера виделись. Очевидно, ты проговорилась обо всем маме, а та, конечно, сейчас же сообщила обо всем кому-либо из своих советников.

Я сумел убедить маму, что это все ерунда, и все равно умираю. Ведь жить без тебя я не могу.

Володя".

* * *

Прошло пять лет. Я вернулась в Москву после долгого отсутствия и оказалась здесь без службы, без средств и без крова. Мама в то время жила у Беляевых как воспитательница их детей и тоже не имела своего угла.

Тогда, в 1921 году, после самоубийства Владимира Валя почему-то не хотела ни одной минуты оставаться с нами на Поварской. Она должна была стать владелицей большой прекрасной комнаты в нашей квартире, которая некогда принадлежала моему брату. Комната была обставлена нашей мебелью. Но никакие мамины и мои уговоры не могли удержать Валю. Она выходит замуж за инженера Е. Ф. Павлова, с которым познакомилась, служа в ЦУС.

Валя уехала, а к нам подселили чужих людей, которые завладели всей обстановкой.

Через некоторое время оказалось, что жить Вале с ее мужем негде, так как Е. Ф. жил с матерью и братом. Еще через некоторое время меня очень удивило то, что один Валин поклонник, глубокий старик (адвокат), купил ей прекрасную большую, в два окна комнату, в которую она въехала со своим мужем.

Кто же был этот старик и мнимый, как оказалось потом, благодетель?.. Небезызвестный по моим воспоминаниям Василий Тимофеевич Костин, тот самый присяжный поверенный, который, ведя мамины дела, попался в мошенничестве, был уличен, против него было возбуждено дело; ему грозило изгнание навеки из адвокатов, суд и запрет когда-либо заниматься адвокатурой. Тот самый Костин, которого в свое время пощадила добрая мама, простив его и остановив это уголовное дело (поскольку мама являлась пострадавшей, это было в ее руках).

И вот этот самый Костин, жадный, отвратительный старик, имевший жену с двумя детьми от ее первого брака, старик, переменивший несколько жен и даже не собиравшийся жениться на Вале, скупой настолько, что никогда не подарил ей коробки конфет, вдруг купил ей комнату, чтобы она жила в ней с другим, молодым мужем. Но все эти сомнения не тревожили меня, тогда верившую в необычайные отношения, а прежде всего безгранично любившую Валю...

Итак, в 1926 году я нашла Валю в прекрасной солнечной комнате. Кроме того, она была обладательницей пианино, новой швейной машины фирмы "Зингер" и маленькой пишущей машинки. Простая женщина, некая Марфуша, жившая в этой же квартире, ей прислуживала, так что Валя жила прекрасно.

Я пришла к Вале, уверенная в том, что найду у нее приют и хотя бы временную прописку, не имея которой мне ни минуты нельзя было оставаться в Москве. Я не могла даже предполагать, что она может мне отказать. Все трое Манкаш столько лет жили у нас, мама столько им делала, да и вообще я считала ее моей сестрой. Тем более что я дала ей честное слово сделать все, чтобы как можно меньше жить под ее кровом. Но она, встретив меня очень радушно и ласково, дала мне ключи от своей комнаты, сказав, что я могу пользоваться ею как своей, но... но жить я у нее не могу и прописаться тем более, так как против меня очень настроен ее муж Евгений.

Евгения я знала с 1921 года. Это был добрый, великодушный, гуманный и в высшей степени благородный человек. Мы были с ним очень дружны, мне казалось (что он позднее и доказал), что он все был готов для меня сделать, но... Вале я верила безгранично, и мне только оставалось огорчиться тем, что Евгений так изменился ко мне.

Меня приютила бонна Беляевых, Ольга Николаевна, у которой я и поселилась на шестом этаже в доме в Верхне-Кисловском переулке. Условия жизни моей были неважными. Чтобы попасть к Ольге, в ее маленькую комнатку, надо было пройти большую, проходную, в которой жила молодая пианистка с теткой. Когда их не было дома, они не оставляли ключа, их комната была заперта, и попасть в комнату Ольги было невозможно. Ей это было не важно, потому что она уходила рано утром (к Беляевым), а возвращалась поздно ночью. Лифта в доме не было, и мне, с больным сердцем, было очень тяжело несколько раз в день, а иногда и зря, подниматься на шестой этаж. Особенно бывало тяжело, когда в жестокий мороз зимой я бродила по улицам, так как квартира в Верхне-Кисловском была закрыта, а в Средне-Кисловском, где жила Валя, стояла на окне в виде условного знака лампа. Это означало, что она принимает Костина и к ней тоже нельзя.

Несмотря на такие условия жизни, Евгений быстро устроил меня на службу к себе в "Радиоконструктор". Я была секретарем коммерческого директора, некоего Политти. По-прежнему у меня была в Москве масса друзей, и мы с Валей жили очень весело.

Подошел Новый год, и мы встречали его в складчину большой компанией. Я заблаговременно решила купить то, что выпало на мою долю, и поэтому раньше всех пришла к Вале. Ни ее, ни Евгения еще не было; у меня были ключи, и, войдя в парадную дверь, я прошла в Валину комнату. Приятное тепло охватило меня после вьюжного новогоднего вечера. Камин был истоплен, комната убрана, и все было готово к приходу гостей.

Я подошла к столу, чтобы положить на него покупки, и... отступила, не веря своим глазам. холодный ужас пополз к моему сердцу. Я смотрела, смотрела, боясь приблизиться и не в силах оторвать своих глаз от стола...

Передо мною на столе лежало наше ожерелье-змея.

Я взяла его в руки и тотчас бросила обратно на стол. Мне почудилось, что оно обрызгано невинной кровью застрелившегося человека. Мне казалось, я сплю или галлюцинирую... Не знаю, были это секунды, минуты, часы, которые я провела на грани того, что могла сойти с ума.

Меня отрезвил звук поворачиваемого во входной двери ключа. Я бросилась к пианино, открыла клавиатуру и, сев, начала играть что-то наизусть. Пальцы мои дрожали, плохо мне повинуясь.

Там, за моей спиной, на столе, лежала змея, неопровержимая улика и вещественное доказательство... Ах, Валя, Валя...

Дверь комнаты открылась, и Валя с Евгением, весело разговаривая, нагруженные покупками, вошли в комнату, отряхивая друг с друга снег.

- Ты уже здесь! - приветливо сказала Валя.

Я ничего не ответила, сердце мое сильно билось, но я продолжала играть. Я вся горела от невыносимого стыда за нее, которой всю жизнь так беззаветно верила.

Евгений подошел к столу. почти тотчас я услышала его вопрос:

- Китти, вы, конечно, знаете эту прелестную Валину вещицу? - он протягивал мне ожерелье, держа его в руке.

- Еще бы! Как же мне его не знать, если это ожерелье мое! - вполоборота повернувшись к нему, ответила я, сама удивившись чужому, точно деревянному звуку своего голоса.

И вот здесь, как я потом вспоминала, была минута, решившая все остальное. Спроси меня Евгений что-нибудь еще об этой змее, не знаю, что я ему ответила бы и как бы развернулись дальнейшие события, но он настолько привык к тому, что "Манкаши" все получали от нас, что решил, что и эта змея - наш подарок, и разговор на этом оборвался... Валя быстро вышла из комнаты. Я, уже овладев собой, продолжала играть.

- Не пора ли накрывать стол? - спросил Евгений, но в это время распахнулась дверь, и Марфуша, заглянув в комнату, закричала нам:

- Идите скорее в кухню! Скорее!.. Валентине Кинстинкинне плохо!

Мне пришлось присутствовать при очередном представлении: Валя валялась на полу в истерике.

- Я дрянь! Я отвратительная! Я гадкая! - между всхлипываниями выкрикивала она.

- Детеныш, детка, малыш! Что с тобой? - взволнованно хлопотал около нее Евгений со стаканом воды в руке.

Тогда я поняла, что есть два выхода. первый - это начать тут же объясняться. Это означало разбить ее жизнь. Евгений, сам благородный, честный человек, так Валю идеализировавший, считавший ее сердечко добрым и чистым, мгновенно отшвырнул бы ее.

Второй выход был: простить и молчать. Владимир пять лет уже лежал в земле. Зло этого преступления было непоправимо. И я выбрала второе.

- Валя, - сказала я, подойдя к ней, - встань! К чему эти слезы? Давай никогда не будем об этом говорить. Так будет лучше для тебя и, пожалуй, для меня... - я пересилила себя и поцеловала ее в щеку.

Знаю, этот поцелуй был предательством перед памятью того, кого я любила и потеряла. Но ее, живую, такую лживую, которая, как пойманная гадина, барахталась у моих ног и которую мне ничего не стоило морально раздавить, эту ничтожную тварь мне стало жаль, и я пощадила ее...

На другой день, в первый день Нового года, я, поздравляя маму с праздником, мельком, будто припоминая, спросила:

- Мама, а не помните ли вы, кому мы продали наше ожерелье-змею?

- Как кому? - мама даже привскочила, точно ужаленная. - Никому не продали, оно же лежало в коробке ценных вещей, в той шкатулке, которую украл этот мерзавец!

Я спросила маму потому, что у меня теплилась какая-то глупая надежда, что я ошибаюсь, что, может быть, Валя просто украла одну змею.

- Ту шкатулку, - спокойно глядя маме в глаза, сказала я, - украл не Владимир, а Валя. Вчера я держала нашу змею в руках.

И я рассказала маме все.

Боже! Что с ней сделалось! Описать невозможно!.. Она рвалась идти к Вале отнять змею, упрекала меня в том, что я этого не сделала, она собиралась подать на нее в суд, опозорить ее на всю Москву и еще бог знает что...

Я встала на колени перед моей матерью, поцеловала ей руки и попросила у нее за Валю прощения.

Я не защищала Валю, нет! Я постаралась раскрыть перед мамой душу этой вечно снедаемой нуждой и завистью девушки, которая чувствовала себя всегда "на чужих хлебах" и, как все "приживалки", ненавидела нас, своих благодетелей. И как мама ее ни записывала себе в дочери, а я в сестры, она только и ждала минуты и любой возможности выскочить от нас. Владимир, появившийся в нашем доме, его безумное чувство, наше растерянное состояние было для ее преступления самым подходящим моментом. Тут же она купила комнату, другие вещи (про черный день), завела себе хотя и не регистрированного, но все-таки мужа, который, правда, ее все равно впоследствии бросил. Я доказывала маме, как бессмысленно и жестоко было бы разбивать ее только что налаженную жизнь, предав ее преступление огласке. Я говорила и настаивала на том, что наше прощение может ее переродить и морально поднять.

Слушая меня, мама вдруг как-то вся ослабела, взглянула на меня беспомощными глазами, расплакалась, поцеловала меня и согласилась.

Верная своему слову, которое она мне тут же дала, она молчала до самой своей смерти (в 1945 году) и никогда не показала Вале виду, что ей что-либо известно.

А Валя?.. Она играла в большую дружбу со мной: дарила мне подарки, и были минуты, когда она помогала мне материально. Со стороны всем казалось, что она любит меня, но я шаг за шагом все более убеждалась в том, что, прикрываясь подарками, которые она мне делала, и всякими материальными услугами, она на самом деле ненавидит меня, ища каждого случая, чтобы всячески меня унизить, не брезгуя даже клеветой. Так это длилось до тех пор, пока я не порвала с ней навеки.

Я описала Валю такой, какой она была, но мне не хотелось бы, чтобы она казалась хуже, чем она была на самом деле. В ней было и хорошее. По- своему она была мне преданна и своеобразно, тоже по-своему, наверное, любила меня. Когда я болела, она самоотверженно за мной ухаживала, не боясь такой заразы, как дифтерит. В ней был цинизм, но не было испорченности. В ней была смесь наивности, простодушия и порока.

Именно поэтому при всей ее хитрости мужчины обманывали ее, как только этого хотели. К ним она была очень доверчива.

Например, она верила в то, что Егор Сапог на ней и впрямь хочет жениться. Зная, что он живет где-то под Москвой, а с Москвой связан делами, она не нашла ничего подозрительного в том, что, приезжая в город, он останавливался у своей хорошей знакомой на Малой Бронной. Она сочла естественным, что он имеет в Москве отдельную комнату, куда Валя к нему и приходила, не предполагая даже, что она посещает "дом свиданий".

В тот вечер, прихвастнув перед Валей и, как говорится, пустив ей пыль в глаза, Егор Сапог уверил ее, что он на свой счет устраивает угощение товарищей по случаю его с ней помолвки. В то же время он, безусловно, преследовал и другую цель, а именно: показать завсегдатаям "заведения" свою новую "амуру" - молоденькую, хорошенькую девочку, какой была Валя... Именно под этим предлогом он вытащил Валю в "общий зал", а она, искренно ему поверив, привела туда и меня.

Ни о каком совращении меня (заранее обдуманном), ни о каком подвохе" с ее стороны не могло быть и речи.

Кольцо, подаренное мне Владимиром, я вскоре после его смерти вернула Николаю Николаевичу Юдину по его требованию.

Это случилось месяца два спустя после смерти его сына, в поздний осенний вечер, когда я шла, задумавшись, по Староконюшенному переулку и передо мной неожиданно выросла фигура отца Владимира. Он с бесконечной ненавистью посмотрел на меня и произнес:

- Отдайте кольцо Володи!

Я стала снимать перчатку с руки, и, пока стягивала непослушную лайку, я просила его взять от меня два, три моих кольца любых, на его выбор, дороже, ценнее, говоря, что Владимир просил меня не снимать это кольцо никогда, что бы со мной ни случилось.

- Удивительно! - зло сказал он. - жизнь моего сына не была вам дорога, и он был вам не нужен, а вот его ценное кольцо вам нужно, дорого и необходимо!..

По-своему он был прав, и я послушно положила снятое мною кольцо на его протянутую ладонь. Я лишилась того, что связывало меня с Владимиром, но у меня осталось главное, никем не отъемлемое: его письма, кусочек его дневника.

"Сохрани все на память обо мне. Не уничтожай ничего!" - вот его слова, и я их исполнила.

Его фотография с трогательной надписью была у меня выкрадена одной из его поклонниц и передана его матери.

Послесловие

Зачем я написала это?! Чтобы унизить какую-то Валентину Константиновну?.. Конечно, нет.

Когда жизнь человека подходит к концу, невольно делаешь подсчет всему: поступкам, отношениям и чувствам. Многие люди несут к своей смерти тяжелый багаж сделанного ими в жизни зла, но не всякий имеет в этом страшном багаже такой смертный грех, как убийство ближнего. А меня в этом упрекали, и я в этом виновата. Я должна была облегчить мою душу исповедью хотя бы на клочках этой бумаги, исповедью, которую, наверное, никто не прочтет. Так же как никто не вспомнит о том, что когда-то жил певец легкого жанра Владимир Николаевич Юдин, застрелившийся из-за несчастной любви. Многое способствовало тому, чтобы эта драма нависла и разразилась неминуемой и страшной грозой. Ей было легко разыграться на такой благодатной почве: с одной стороны, вселение к нам в комнаты чужого молодого человека, с другой стороны, музыка и пение, так быстро нас объединившие, запреты со всех сторон, которые всегда только разжигают чувства. Была ли виновата моя мать, если она не видела моего счастья в замужестве с певцом эстрады? Виновна ли я в том, что в семнадцать лет я увлеклась и колебалась, не желая так рано выходить замуж и все больше и больше влюбляясь во Владимира? Вместе с тем я не смела еще сбросить с себя того беспрекословного повиновения матери, в котором была воспитана.

Вся эта напряженная обстановка усугублялась тем, что вокруг меня всегда было много друзей и я была очень избалована их вниманием.

Наконец, кража... кража, довершившая изгнание Владимира из нашего дома, всеми уликами указывавшая на него как на виновного!.. Она легла между нами непроходимой пропастью, лишив его навсегда моего доверия, и покрывала черным пятном его имя еще много лет после его смерти.

Всю жизнь меня преследовали угрызения совести, и всю жизнь я вспоминала тот день, когда Елизавета Дмитриевна Юдина, вызвав меня к себе, целовала меня, уговаривала и просила согласиться на брак с ее сыном, а я, глядя в глаза матери, сказала: "Ваш сын - вор! Могу ли я стать женой вора?!" Когда случайно в 1943 году я встретила эту женщину, ее глаза с непередаваемым ужасом и ненавистью остановились на мне. Боже мой! Как виновата я перед ней! Она, наверное, так и умерла с ужасной мыслью, что ее сын - вор...

Да, он умер, а у меня остались его письма... Жизнь проносилась, и в минуты страдания, тоски, счастья, сомнений и раздумья моя рука тянулась к ним и находила ласку, утешение и успокоение. Вся моя жизнь прошла у меня с этими милыми, дорогими, пожелтевшими листками.

Всегда мне казалось: он здесь, около меня, невидимый, но навеки со мною связанный... Едва мои пальцы касались этих листков, как сердце, преданное, верное и прекрасное, воскресало из этих строчек и начинало биться в моих руках. Это его трепетное биение заставляло каждый раз дрожать мои пальцы, и тогда меня охватывало непреодолимое желание воскресить этого человека в моих воспоминаниях - но как?.. вопрос этот был труден и казался мне неразрешимым. Слишком многое мне мешало: прежде всего то, что надо было писать о себе, а это неизменно повлекло бы за собой полное ко мне и моему рассказу недоверие, ведь моя жизнь, когда я начинаю о ней рассказывать, кажется небылицей. Кроме того, я очень боялась, чтобы меня не упрекнули в хвастливой женской лжи.

Возможно ли поверить, что я, некрасивая женщина, могла иметь столь красочную жизнь и вызывать у стольких людей такие необыкновенные отношения?! Я неизменно заслужила бы титул "баронессы Мюнхгаузен", и вот поэтому моя рука, неоднократно бравшаяся за перо, каждый раз опускалась и я отказывалась от своих начинаний.

Я приступила к писанию своих воспоминаний еще в 1926 году. Написав одну тетрадь "Детства золотого", я остановилась. В 1946 году мой лучший друг Илья Сергеевич Богданович во что бы то ни стало решил заставить меня писать.

Настоящая, проверенная человеческая дружба имеет свои законы. Его самоотверженное ко мне отношение, реальная помощь в тяжелые минуты моей жизни, когда я длительно, а иногда и безнадежно болела, его полное бескорыстие - все это создало самую прочную, светлую, ничем не омраченную дружбу.

Мы похоронили наших матерей рядом, и я знаю, что, пока будет жив он или его брат, Василий Сергеевич Богданович, могила моей матери, на 41-м участке Немецкого кладбища на Введенских горах, не будет забыта, об этом говорят два белых, больших, совершенно одинаковых креста на двух могилах.

Друг с большой буквы, Илья Сергеевич с любовью и интересом относился к моим писательским и музыкальным начинаниям. Он подгонял меня как только мог (заставляя меня часто писать о том, чего я не хотела оглашать).

Таким путем появились все пять тетрадей "Жизни некрасивой женщины", после чего уже пошли фрагменты из моей жизни.

Но вот однажды среди книг, которые мне приносил Илья Сергеевич, попался роман писателя восемнадцатого века Шодерло де Лакло. Назывался он "Роман в письмах".

Не знаю, служили ли материалом для писателя подлинные письма, или его гений мог так живо перевоплощаться в людей разного пола, возраста и характера, чтобы создать переписку, в которой развернулся такой живой роман, но я поняла, что мне не надо быть писателем для того, чтобы написать подобное произведение. Я поняла, что письма Владимира, ожив, могут стать таким же романом.

Я задалась целью писать только о том, что подтверждалось письмами Владимира и извлечениями из моего девичьего дневника. Но и так получилось недостаточно правдоподобно.

Письма моей матери, "Манкашихи", Дубова и Львова я писала от себя, приноравливая их к тем событиям, которые происходили, к тем разговорам, чувствам и отношениям, которые имели место между всеми действующими лицами.

В истории моей жизни я всегда следовала девизу: лучше умолчать, но только не солгать!..

Завязка этого романа была во много раз сложнее. Мною опущено много событий. Владимир жил у нас не два и не три месяца, а год. Однажды, например, он в погоне за мамой, увозившей меня, примчался на мотоцикле в Петровское и хотел убить маму. Увидя его резкое движение, я инстинктивно схватила на лету его руку, в которой, оказалось, он держал револьвер, предотвратив этим выстрел, направленный в маму.

Очень много событий разыгрывалось также между моими друзьями, но я не включила их, поскольку они не упомянуты в письмах Владимира.

Связка любимых писем лежала с 1921-го по 1954-й. Лежала в полном порядке: записка к записке, письмо к письму. Лежала свято и непрекосновенно, пока через тридцать три года я не разрознила этот порядок и не сделала этих тайных строк любви документами моей повести.

Не скрою, весь период написания повести я ходила точно в бреду, окруженная тенями, отравленная вновь ожившим, обессиленная и больная от тех образов, которые сама воскресила и вызвала к жизни.

Воля заставляла мой ум четко работать, холодно уточнять все до мельчайших подробностей и, роясь в заветном и дорогом, отыскивать то или иное отображение, чтобы, вынув его на свет, представить из тьмы как документ.

С одной стороны, я страдала, с другой - была охвачена сладостным волнением творчества, чудом перевоплощения этой пачки писем в связное повествование.

Публикация Г. А. Нечаева


home | my bookshelf | | Змея |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 7
Средний рейтинг 4.4 из 5



Оцените эту книгу