Book: Серебряная богиня



Серебряная богиня

Джудит КРЭНЦ

СЕРЕБРЯНАЯ БОГИНЯ

Стиву, моему любимому мужу и лучшему другу, — навсегда.

1

— Мы всегда могли бы снять то, что нам нужно, и с верхней площадки «Ар-си-эй», — заметила Дэзи, разгуливая вдоль парапета плоской крыши Эмпайр-Стейт-Билдинг, над которым возвышалась металлическая сетка, натянутая на случай возможных попыток самоубийства. — Наши коллеги даже отдаленно не имеют ничего общего с теми параноиками, что сигают тут у вас вниз. — И она с усмешкой ткнула большим пальцем себе за плечо, указав на край карниза. — И тем не менее, мистер Джонс, если мы не станем снимать прямо отсюда, то это будет просто не Нью-Йорк.

Мужчина в форме служащего Эмпайр-Стейт в молчаливом удивлении смотрел, как Дэзи внезапно подпрыгнула и, уцепившись за верхнюю перекладину ограждения, повисла на одной руке. Свободной рукой она сорвала с головы матросский беретик, под который были убраны ее волосы, и золотистые пряди каскадом рассыпались по плечам. Подхваченные легким ветерком волосы напоминали мириады сверкавших струек.

— Спускайтесь вниз, мисс, — взмолился охранник смотровой площадки. — Я же вам говорил: это запрещено.

— Я только хочу продемонстрировать, что нам требуется, — не сдавалась Дэзи. — Мы делаем рекламу лака для полос. Ну и какая же это будет реклама, если не будет ветра? Ну посудите сами.

Служащий в униформе глядел на Дэзи со смешанным чувством восхищения и удивления. Он не мог понять, что это за девушка. Вроде моложе и красивее всех девушек, которых ему доводилось встречать, но в то же время одета в поношенную мужскую бейсбольную куртку, матросские штаны, что носят рядовые ВМФ, и грязные теннисные туфли. Он не принадлежал к романтическим натурам, но в этой девушке все поражало и вызывало невольное восхищение. Он с удивлением обнаружил, что не в силах оторвать от нее взгляда. Она была примерно одного с ним роста, около пяти футов и семи дюймов, а ее пружинистая походка наводила на мысль о хорошо физически развитом, совершенном теле. Он подумал об этом еще до того, как она забралась на парапет, где бесстрашно размахивала теперь руками, будто стремилась ухватиться за луч солнца. Охранник отметил и безупречную правильность ее речи, и особые голосовые модуляции, позволявшие предположить, что она не американка. Но, с другой стороны, кто, кроме американки, мог позволить себе одеться подобным образом? Когда она пришла в первый раз, она лишь попросила разрешения снять рекламный фильм с крыши здания, а теперь, черт ее побери, повисла на ограждении, будто ангелочек на рождественской елке! Слава богу еще, что смотровая площадка сегодня закрыта для посетителей.

— Там запрещено находиться! Вы мне ни о чем таком не говорили в прошлый раз, — упрашивал охранник, осторожно приближаясь к Дэзи. — Это не разрешается, поскольку очень опасно.

— Но все произведения большого искусства призваны разрушать каноны, — весело парировала сверху Дэзи.

Она вспомнила, как две недели назад впервые пришла сюда, чтобы взглянуть на предполагаемое место съемок, и ей удалось склонить мистера Джонса к сотрудничеству с помощью двух двадцатидолларовых купюр. У нее в кармане оставалось еще много этих двадцаток. Несколько лет работы в качестве продюсера рекламных роликов научили ее тому, что деньги открывают все двери.

Дэзи вскарабкалась еще выше и сделала глубокий вдох. Стоял свежий солнечный весенний день 1975 года. Ветер промчался над городом, унеся с собой весь дым и копоть. Рукава реки, окружавшие остров Манхэттен, казались синими и живыми, как сам океан. Центральный парк раскинулся у подножия серых жилых домов Пятой авеню, напоминая огромный восточный ковер. Она улыбнулась мужчине, озабоченно наблюдавшему за ней снизу:

— Послушайте, мистер Джонс. Я хорошо знаю все три фотомодели, которых мы собираемся снимать. Одна из них питается только сырыми овощами и готовится получить черный пояс по карате, другая — без году неделя как подписала свой первый контракт в кино, а третья руководит группой психологического тренинга и собирается замуж за владельца нефтяных промыслов. Так с какой стати столь благополучные американские девушки станут прыгать отсюда? Мы построим для съемок прочную, абсолютно безопасную платформу. Гарантирую вам лично.

— Платформа! Вы ничего не говорили…

Дэзи спрыгнула вниз и почти вплотную подошла к нему. В ее темных глазах, не абсолютно черных, а примерно такого цвета, как бархатистая сердцевина гигантских анютиных глазок, на мгновение появился отблеск солнца — она проворно сунула ему в руку пару сложенных пополам бумажек.

— Мистер Джонс, простите, если я вас напугала. Честное слово, это не опаснее, чем жить в окрестных домах, можете мне поверить.

— Я просто не знаю, мисс…

— Ах, оставьте, — уговаривала его Дэзи. — Разве не вы обещали мне, что будете ждать нас в понедельник? Не вы ли обещали отпереть по этому случаю специальный грузовой лифт в шесть часов утра?

— Но вы же ни словом не обмолвились, что собираетесь снимать, пристроившись выше уровня крыши, — заныл охранник.

— Уровень крыши! — негодуя, воскликнула Дэзи. — Если бы нам нужно было просто снять вид сверху, то в этом городе нашлось бы не меньше дюжины зданий к нашим услугам. Но нам нужен ваш дом, мистер Джонс, а не какой-либо другой.

Сценарий рекламного ролика был написан специально в расчете на Эмпайр-Стейт-Билдинг. Перенос действия на крышу здания компании «Ревлон» сильно усложнил бы ей жизнь. Запустив руку в потайной карман за очередной двадцаткой, Дэзи вспомнила, как три года назад, когда она только начинала работать помощником продюсера, водитель такси благодаря сорока долларам охотно выключил счетчик в машине и позволил им в течение шести часов использовать ее в качестве реквизита на съемках уличной сцены. «Но это подкуп!» — возмущалась тогда Дэзи, на что ей было сказано: «Рассматривай это как производственные затраты, если хочешь остаться в этом бизнесе». Она усвоила предостережение и вняла совету. Теперь, став опытным продюсером, на счету которого много прекрасных рекламных роликов, Дэзи получила определенную закалку в контактах с горожанами. И хотя мистер Джонс оказался потруднее многих, ей встречались и куда менее покладистые. Ее следующий ход был из тех, что безошибочно ведут к победе.

— Ах да, совсем забыла вам сказать, — проговорила она, еще ближе придвигаясь к нему. — Режиссер хочет, чтобы вы тоже снялись в ролике, стоя там, на заднем плане, будто хранитель ключей от рая. Правда, мы платим за это минимум, установленный гильдией актеров. Так что вы вовсе не обязамы соглашаться, если не хотите. Мы можем подыскать на пашу роль и актера, хотя, конечно, это будет совсем не то…

—Ну…

— И разумеется, вас придется загримировать, — добавила Дэзи, выкладывая свою козырную карту.

— Ох! Надеюсь, что все обойдется. Действительно, если бы не ветер, кому понадобился бы лак для волос! Я вас понимаю. Меня загримируют? Вот те на. Может быть, еще и в костюм облачат?

— Ваша форма просто превосходна. Как раз то, что надо. До свидания, мистер Джонс. В понедельник утром я приду прямо к вам.

Дэзи помахала ему ободряюще и направилась к увенчанной шпилем башне, расположенной посередине крыши. Ожидая лифта, чтобы спуститься на 86-й этаж, белокурая девушка в бейсбольной куртке, урожденная княжна Маргарита Александровна Валенская, раздумывала о том, какое счастье, что в этом мире существует один безотказно действующий аргумент, на который всегда можно рассчитывать: каждый мечтает участвовать в шоу-бизнесе.

* * *

Мистер Джонс был последним в длинной череде мужчин, в разное время очарованных Дэзи Валенской. Одним из первых стал знаменитый фотограф Филипп Холсмен, человек, снявший больше фотографий для обложки «Лайф», нежели кто-либо еще за всю историю существования этого журнала. В конце лета 1952 года ему была заказана первая официальная фотография Дэзи, ибо всем было интересно знать — так, по крайней мере, казалось редакторам журнала, — как выглядит дитя князя Стаха Валенского и Франчески Вернон. Общество было заинтриговано неожиданной женитьбой знаменитого героя великой войны и непревзойденного игрока в поло на несравненной романтической звезде американского кино, а полное уединение и замкнутая жизнь князя и княгини Валенских после рождения в апреле их первого ребенка рождали множество слухов и сплетен.

В тот же год, в августе, отправившись в Швейцарию, Холсмен нашел Франческу Вернон-Валенскую сидящей с Дэзи на руках среди густой высокой травы высокогорного луга. Она показалась ему несколько задумчивой и встретила гостя слегка отчужденно, хотя ему довелось дважды фотографировать ее прежде, причем последний раз — когда она получила «Оскара» за роль Джульетты. Но теперь она держала на руках смеющегося ребенка, который заинтересовал фотографа куда с диким, свирепым возгласом взвился в воздух. Ребенок взвизгнул от восторга, а Франческа, всегда отличавшаяся на съемках неустрашимостью, испуганно вздрогнула. Что же сделало с ней замужество, подумал Холсмен.

2

Обычно «Куин Мэри», совершая рейс через океан из Нью-Йорка в Саутгемптон, не заходил в другие порты. Но на этот раз, в июне 1951 года, прибыв в Шербур, лайнер застопорил машины и замер у самого входа во внутреннюю гавань, а портовая баржа пришвартовалась к его борту рядом с грузовым люком. Матросы скатили по сходням огромные тележки с багажом и свалили поклажу на палубе в две кучи: одну огромную, а другую — чуть поменьше. К тому времени, как все сундуки и чемоданы были сгружены на баржу, сотни пассажиров столпились на палубах у поручней, озабоченные причиной неожиданной остановки. После недолгого ожидания они увидели трех человек, спускавшихся по сходням: стройного мужчину под руку с элегантной дамой в сопровождении четырех маленьких возбужденных собачек и, наконец, еще одну женщину, немедленно узнанную студентами, путешествовавшими третьим классом, которые встретили ее громкими восторженными возгласами и аплодисментами. В то время как Франческа Вернон, усевшись на один из своих чемоданов, превесело махала рукой поклонникам, герцог и герцогиня Виндзорские, с достоинством застыв у груды дорожных сундуков с летним гардеробом, не сочли нужным хоть как-то отреагировать на ликование толпы и даже не удостоили кивком головы актрису, чье лицо было известно не меньше их собственных. Находясь в Англии, они никогда не соприкасались с простой публикой и всюду путешествовали на своем «Кунарде». Поэтому излишнее внимание к ежегодному прибытию на континент несколько раздражило этих аристократов. На борту «Куин Мэри» они неизменно питались в каюте, покидая ее лишь для того, чтобы подышать воздухом в компании людей своего круга. Они привычно не обращали ровным счетом никакого внимания на публику, но что касается Франчески, то интерес к ней со стороны публики только увеличил ее радостное возбуждение, которое нарастало по мере приближения баржи к морскому вокзалу, где Франческу уже поджидали ее агент Мэтти Файерстоун и его жена Марго.

Файерстоуны приехали в Европу за несколько недель до прибытия Франчески. Они взяли напрокат громадный, еще довоенный, туристический автомобиль «Делахай» и наняли говорившего по-английски шофера. Франческа, переполненная ожиданиями, молча сидела в автомобиле, мчавшем по обсаженному тополями шоссе в Париж. Нетерпение оживляло ее красивое лицо. Однако красота ее была несколько несовременна и напоминала итальянские лица XV века. Удивительный сплав спокойствия и зрелой чувственности проступал в ее облике. Черты лица Франчески были соразмерные, нос безупречной формы, глаза — классического разреза, продолговатые, широко расставленные, черные, а рот, даже когда она молчала, оставался невероятно выразителен благодаря изящному очертанию.

Марго, наблюдая за Франческой, испытывала к ней почти материнское чувство. Она никогда не казалась столь трогательной ни в одной из своих ролей, как сейчас, всецело охваченная волнением первых часов пребывания в Европе, подумала Марго. Мало кто, кроме нее, бывшей в течение последних шести лет подругой, наперсницей и защитницей Франчески, догадывался, насколько эта кинозвезда в свои двадцать четыре года погружена в мир грез, детских сказок и романтической литературы юношества.

— Мы побудем недельку в Париже, милочка, — обратилась Марго к своей подопечной, — а затем нам предстоит грандиозное путешествие. Мы пересечем Францию вниз до Ривьеры и вдоль побережья проедем до Италии, посетим Флоренцию. Рим и Венецию, а потом через Швейцарию вернемся в Париж. На все это у нас уйдет примерно два месяца. Ну как, впечатляет?

Франческа была слишком взволнована, чтобы отвечать.

* * *

Во второй половине августа Файерстоуны и Франческа возвратились в Париж, где Марго намеревалась до отплытия парохода в конце месяца совершить серьезный поход по магазинам. Трое путешественников поселились в отеле «Георг V», тогда, равно как и теперь, служившем пристанищем для богатых туристов, которые мало смущаются соседством множества других богачей, зато по-настоящему озабочены тем, чтобы постели были удобными, обслуживание в номерах безупречным, а водопровод работал безотказно.

В первый же вечер по возвращении Мэтти встретил в баре отеля Дэвида Фокса, вице-президента киностудии, с которым они имели обыкновение совместно завтракать в Голливуде по крайней мере раз в месяц.

— Мы все просто обязаны поехать на следующей неделе в Довиль и посмотреть матч по поло, — настаивал Дэвид. — Это будет первая серьезная игра после войны.

— Поло? — пренебрежительно переспросил Мэтти. — Орава высокомерных придурков на маленьких нервных пони? Кому это надо?

— Но сейчас приближается период финальных игр. Там все будут, — упорствовал Дэвид.

— А как одеваются в Довиле? — полюбопытствовала вмешавшаяся в разговор Марго.

— Точно так же, как оделись бы вы, путешествуя на самой большой яхте, — со знанием дела отозвался Дэвид. — Ну и конечно же, все меняют туалеты трижды в день.

Марго с трудом удержалась, чтобы не облизнуться: «морские» наряды всегда особенно шли ей.

— Мэтти, дорогой, мне просто необходимо съездить в Довиль, — объявила она с таким выражением лица, которое лучше всяких слов убеждало Мэтти, что дальнейшая дискуссия на эту тему бессмысленна.

* * *

Отель «Нормандия», в котором Мэтти удалось в последний момент забронировать номера, был построен в английском стиле и внешне выглядел как обычный деревенский дом на берегу моря, увеличенный до гигантских размеров. В августе гостиницы «Нормандия», «Ройяль» и «Отель дю Гольф» приютили ту публику, которую неизменно можно повстречать в Париже в октябре, в Сент-Морице — в феврале, а в Лондоне — в июне.

В 1951 году эти люди входили в своеобразное сообщество, называвшееся «Интернэшнл сет» <Международный кружок.>. Газеты и журналы взахлеб писали о золотой молодежи, для которой не существовало серых будней остального мира, обремененного повседневными заботами.

Деньги служили запускным механизмом существования этого сообщества, но сами по себе не гарантировали допуска в него. Очарование, красота, талант — никакое из этих качеств, даже в соединении с богатством, автоматически не делало их обладателя членом «Интернэшнл сет». Непременным условием служило стремление вести такой образ жизни, при котором главными составляющими были удовольствия и развлечения, а труд ничего не значил, и предметом гордости служили любые достижения и успехи лишь в спорте и азартных играх. Это была жизнь, в которой основные усилия тратились на погоню за модой, на бесконечные разъезды по миру, жизнь, в которой вечеринки и бесчисленные мимолетные знакомства ценились выше глубокой дружеской привязанности.

Символом «Интернэшнл сет» стал мужчина, которого принято называть плейбоем. Истинный плейбой не обязательно владеет большим состоянием, но ему хорошо известно, где можно в любой момент раздобыть деньги. Он должен обладать чувством юмора, шармом, респектабельностью, способностью незаурядно проявить себя почти в любой игре, навыком пить не пьянея, как и подобает джентльмену, умением избегать карточных долгов и доставлять женщине такое удовольствие, о котором она не преминет поведать всем своим подругам.

Князь Александр Васильевич Валенский не был плейбоем в точном значении этого слова, но, поскольку его часто видели там, где собирались плейбой, пресса безоговорочно относила Стаха Валенского к этой касте.

Огромное личное состояние, которым владел Стах Валенский, полностью отделяло его от плейбоев. Ему никогда не приходилось жаловаться на отсутствие средств, даже в самые экстравагантные периоды его жизни. Напротив, он никогда не считал свое поведение и траты экстравагантными, ибо всегда мог позволить себе расходовать столько денег на свои причуды, сколько хотел. Легкое отношение к деньгам было обшей характерной чертой его предков, включая отца, владетельного князя Василия Александровича Валенского. Так или иначе, но никто не осмелился бы назвать Стаха Валенского бизнесменом. Большую часть своей сознательной жизни до 1939 года, пока Вторая мировая война не прервала соревнований по поло, он посвятил этой игре. Начиная с 1935 года он выдвинулся в десятку лучших игроков в этом виде спорта, столь дорогостоящем, что лишь девять тысяч мужчин во всем мире могли похвастать своим участием хотя бы в одной игре. Стах давал десять очков вперед почти любому игроку.



Валенский приобрел внешность настоящего атлета, всю жизнь нещадно истязая свое тело физическими упражнениями. Его отличали внимательный взгляд вызывающе дерзких глаз прирожденного хищника, густые брови, которые были намного темнее коротко подстриженных белокурых волос, упругих, словно шерсть только что наспех расчесанной щеткой собаки. Валенский никогда никого и ни о чем не просил. Сломанный несколько раз нос, загорелая, обветренная кожа человека, много времени проводящего под открытым небом, сильные, резкие, почти грубые черты лица придавали его внешности вид заправского хулигана. Однако двигался он с быстротой и изяществом человека, хорошо владеющего собой в любых обстоятельствах.

В Довиле был праздничный день, и толпы народа заполняли трибуны, чтобы наблюдать за финальными играми в поло. Когда администратор «Нормандии» известил мэра города о том, что у них в отеле остановилась Франческа Вер-нон, тот лично прибыл к ней в номер и с соблюдением всех формальностей, обычных при визитах к почетным гостям, попросил ее оказать ему любезность и вручить кубок победителю дневного матча.

— Вы не только окажете мне большую честь, мадемуазель, если согласитесь, — сказал мэр, — но сделаете этот день великим для всего Довиля.

Мэр отлично понимал, что участие знаменитой кинозвезды сулит несравненно большие доходы от игры, нежели просто само спортивное состязание.

— Ну, я не знаю… — ответила Франческа, немного поколебавшись для проформы, но мысленно она уже ясно видела себя в центре событий.

— Она будет в восторге, — заверила мэра Марго.

Дело в том, что у Марго имелся белый шелковый костюм с синей отделкой, который она еще не имела случая надеть во время поездки. Ей казалось, что наряд будет выглядеть слишком официально для зрительницы, но если Франческа примет участие в процедуре награждения, то костюм может смотреться вполне подходяще. Марго обожала сцены появления королевских особ среди публики, их участие в процедурах награждения, в чем ни за что не призналась бы никому, даже Мэтти. Порой в мечтах она видела себя, изящную, высокую, улыбающуюся, с огромным букетом роз, который ей только что, сделав реверанс, преподнесла маленькая девочка. Что ж, пусть это недоступно для нее самой, но что мешает Франческе осуществить эту ее мечту?!

* * *

Файерстоуны и Франческа с интересом наблюдали за игрой, но вскоре их энтузиазм сменился смущением. Игра была слишком быстрой, чтобы они могли уследить за ней, не зная ее сложных правил. Вместе с тем общая атмосфера на трибунах возбуждала их. Элегантно одетые зрители, благоухающие изысканными запахами, впали в своеобразную истерию — нечто среднее между искренними восторгами бурлящей толпы на испанской корриде и благородной взволнованностью рафинированной публики на скачках в Аскоте. Вскоре они, все трое, потеряли надежду понять, что понуждает зрителей время от времени взрываться аплодисментами или разражаться проклятиями, и просто наслаждались видом восьми великолепных атлетов, скакавших на резвых лошадях.

Взрыв ликования возвестил об окончании игры. Мэр Довиля направился к их троице и подал Франческе руку.

— Поторопитесь, мадемуазель Верной, — сказал он. — Пони разгорячены, и мы не можем долго держать их на поле.

Опершись на руку мэра, Франческа прошла через поле, все в рытвинах, оставленных копытами пони. Сильный ветер с моря надувал, как парус, длинную шелковую юбку ее зеленого, в мелкий белый и синий цветочек платья. На Франческе была большая белая шляпа из страусовых перьев с огромными волнистыми полями, украшенная в тон платью зелеными шелковыми лентами. Франческа поддерживала ее одной рукой, поскольку обнаружила, что в какой-то момент матча незаметно для себя растеряла шпильки, которыми шляпа была закреплена на ее волосах. Актриса и мэр наконец достигли середины поля, где их поджидали восемь еще не спешившихся игроков. Мэр кратко приветствовал их, сначала по-французски, затем по-английски. Неожиданно он протянул ей тяжелый серебряный кубок. Франческа непроизвольно, дабы не выронить трофей, приняла его обеими руками. Но как только она отпустила шляпу, порыв ветра немедленно сорвал ее с головы. Шляпа покатилась по полю, подпрыгивая и ненадолго задерживаясь у холмиков взрытого копытами торфа.

— О нет! — в отчаянии воскликнула Франческа.

Но не успела она вымолвить что-то еще, как Стах Валенский, сидя верхом на пони, наклонился и одной рукой подхватил ее. Прижав Франческу к груди и легко удерживая ее на весу, он направил лошадь вслед убегавшей шляпе. «Беглянку» успело отнести почти на двести ярдов, когда Валенский, по-прежнему прижимая к себе Франческу, перегнулся в седле, подхватил шляпу за ленты и бережно водрузил на голову актрисе. Трибуны взорвались смехом и аплодисментами.

Но Франческа не слышала шума всеобщего ликования. Время для нее словно остановилось. Она инстинктивно замерла, молча прижавшись к промокшей насквозь спортивной рубашке Стаха. Она ощущала возбуждающий запах его пота. Рот ее наполнился слюной, ей захотелось впиться зубами в загорелую кожу на его шее, прокусить насквозь, ощутить вкус его крови, слизнуть языком ручейки пота, струившиеся по груди, видневшейся в распахнутом вороте его рубашки. Она желала, чтобы он, такой, как сейчас: грязный, потный, не остывший после игры, — упал вместе с нею, не разжимая объятий, на землю и овладел ею.

Не теряя хладнокровия, Стах подскакал к остальным игрокам, продолжая прижимать к себе Франческу. Наконец он соскользнул с седла и осторожно поставил ее на ноги. Непонятно каким образом, но она продолжала сжимать в руках кубок и стояла, покачиваясь на высоких каблуках, готовая в любой момент упасть. Стах забрал у нее из рук кубок, поставил его на землю и взял обе ее руки в свои, чтобы помочь ей сохранить равновесие. Какое-то мгновение они молча стояли так лицом к лицу, а потом он наклонился и поцеловал ей руку. Однако это был не обычный, ничего не значащий мимолетный поцелуй, который лишь слегка колеблет воздух около запястья. Его горячие упругие губы будто впились в ее кожу.

— А теперь… — сказал он, прямо глядя в ее изумленные глаза, — кажется, вы собирались вручить мне награду?

Нагнувшись и подобрав кубок с земли, он подал его Франческе, и она молча возвратила ему приз. Толпа вновь зааплодировала, а Франческа едва слышно прошептала:

— Обнимите меня снова.

— Не сейчас, позднее.

— Когда? — Франческа была поражена, насколько недвусмысленно и откровенно прозвучал ее голос, — Сегодня вечером. Где вы остановились?

— В «Нормандии».

— Пошли, я провожу вас на ваше место.

Он подал ей руку, и они, не проронив больше ни слова, вернулись к Марго и Мэтти. Говорить больше было не о чем: все важное было уже сказано.

— В восемь! — уточнил он.

Она молча согласно кивнула. Он не поцеловал ей руку во второй раз, но ограничился лишь легким поклоном и зашагал по полю прочь.

— Боже правый, что все это значит? — требовательно спросил Мэтти, но Франческа не удостоила его ответом. Марго же ничего не стала спрашивать. Она заметила растерянность на милом, так хорошо знакомом ей личике Франчески, и ей все стало понятно без слов. Это новое выражение лица ее подопечной говорило о том, что произошло нечто, выходящее за рамки прежнего жизненного опыта Франчески.

— Идем, дорогая, — сказала Марго, обращаясь к актрисе, — все уже уходят.

Франческа неподвижно стояла на месте, не слыша ее.

— Во что ты собираешься переодеться? — шепнула ей на ухо Марго.

— Мне совершенно все равно, что надеть. Не имеет значения.

— Что?!

Марго самым искренним образом была шокирована так, как никогда за последние двадцать лет.

— Идем, Мэтти, нам надо возвращаться в гостиницу, — скомандовала она и, позволив ему сопровождать Франческу, устремилась вперед, продолжая недоверчиво повторять про себя: «Не имеет значения! Не имеет значения! Она что, с ума сошла?»

* * *

Франческа Верной была единственной дочерью профессора Рикардо делла Орсо и его жены Клаудии. Отец возглавлял факультет иностранных языков Калифорнийского университета в Беркли, куда он приехал, эмигрировав из Флоренции в 20-х годах. Родители Франчески происходили из старинных, с многовековой родословной, знаменитых семей славного, увенчанного многими башнями горного городка Сан-Джимиано, расположенного недалеко от Флоренции. В обеих семьях всегда рождались женщины ослепительной красоты, но очень многие из них подверглись бесчестью или были опозорены по строгим меркам своего времени. Несколько веков знатные мужчины Тосканы седлали лошадей и скакали в Сан-Джимиано, привлеченные легендами о прекрасных дочерях из семейств делла Орсо и Веронезе. И часто, пожалуй, даже слишком часто они не разочаровывались в своих ожиданиях.

Как только Рикардо и Клаудия делла Орсо стали замечать признаки фамильной красоты, проступавшие на лице их дочери, они поняли, что девочка, несомненно, будет красива, а возможно, даже просто прекрасна. Они прятали ото всех свое бесценное дитя, стараясь как можно дольше не отпускать малышку от себя, хотя Франческа крайне нуждалась в обществе детей своего возраста. Период «песочных» сражений, суровая и по-детски жестокая атмосфера детского садика, битвы за игрушки, швыряние и разбрасывание формочек, порча кукол, игры с самыми разными девочками и мальчиками наверняка благотворнее сказались бы на здоровье девочки, в которой бурлила необузданная кровь многих поколений смуглых, пленительных женщин Сан-Джимиано, нежели сотни часов, проведенных за бесконечным слушанием будивших фантазии ребенка сказок, которые читала ей вслух ее мать.

Стараясь оградить Франческу от окружающего мира, родители забивали ее неокрепшую голову старинными историями о галантных кавалерах, готовых пожертвовать жизнью ради любви, о героях и героинях, для которых риск и честь составляли смысл жизни. Родители превратились со временем в благодарную аудиторию, перед которой юная Франческа разыграла множество пьес. Сюжеты она черпала из сказок, усвоенных в детстве. Наивно-гордые отец и мать не понимали, что поощряют мечтательность Франчески, которая видела себя совсем в ином свете, чем на самом деле. Они подпитывали удовольствие дочери, наслаждавшейся миром превращений и считавшей сыгранные ею роли чем-то более реальным, чем сама жизнь.

Когда Франческе исполнилось шесть лет, она пошла в школу, где обрела более широкую аудиторию. Роль коварной Морганы в школьном спектакле «Али-Баба и сорок разбойников», представленном на обозрение публики после окончания ее первого учебного года, превратилась в волшебный «сезам», распахнувший перед ней, как вход в пещеру с сокровищами, ее будущее. Она станет актрисой! С этого момента, внешне оставаясь обычной школьницей, Франческа в мыслях постоянно разыгрывала какую-нибудь роль. Если она не участвовала в очередном ежегодном школьном спектакле, то приходила в класс, воображая себя героиней книги, которую читала в те дни, и отличалась способностью пробыть в школе целый день, практически не соприкасаясь с одноклассниками. Те удивлялись ее ответам невпопад, странностям поведения, но мирились с ними. Ведь это была Франческа, непревзойденная Франческа, которая появилась лишь затем, чтобы сразу занять высшее место в школьной иерархии. Каждый хотел дружить с ней, но лишь немногие удостаивались такой привилегии.

Из года в год Франческе доставались лучшие роли в школьных спектаклях, но никто и никогда, даже матери других учеников, не усомнился в справедливости создавшегося положения, настолько явно игра девочки превосходила игру всех остальных. Спектакль, в котором она выступала не в главной, а во второстепенной роли, был обречен на однобокость: стоило Франческе появиться на сцене, как все внимание зрителей невольно переключалось на нее. Каждый, даже незначительный ее жест был само совершенство. Франческа никогда не училась актерской игре: она просто переносила свое подвижное воображение на ту героиню, которую в данный момент изображала, и входила в образ настолько естественно, что казалось, она просто высвобождает свои эмоции, позволяя им проявиться вовне.

* * *

— На мой взгляд, из всех превратностей жизни ного агента посещение школьных спектаклей — самое ненавистное занятие, — жаловался Мэтти Файерстоун.

— А как же любовные похождения актрис? — поинтересовалась его супруга Марго. — На прошлой неделе ты говорил, что это для тебя даже хуже переговоров с Гарри Коэном.

— Очко в твою пользу. Слава богу, хоть пьеса на сей раз короткая, — согласился Мэтти, по-прежнему испытывая глубокую удрученность оттого, что вынужден идти в среднюю школу в Беркли на просмотр спектакля по пьесе Арнольда Беннета «Верстовые столбы», обожаемой большинством учащихся выпускных классов и заезженной донельзя.

— Не вздумай снова спать там с открытыми глазами, — пылко предостерегла его Марго. — Это меня нервирует, и потом, ведь Хелманы — твои старые друзья, а не мои.

— Но это ты дала им знать, что мы в Сан-Франциско. Ты обязана была помнить, что июнь — месяц выпускных торжеств в школах, — проворчал Мэтти.

В первом акте «Верстовых столбов» Франческа делла Орсо появилась в роли молодой женщины, которая вот-вот должна овдоветь, а в последнем акте ей предстояло отметить пятидесятилетие своего вдовства.

— Обрати внимание на ту брюнетку! — шепнул Мэтти на ухо Марго таким тоном, значение которого ей было давно и хорошо знакомо.

Этот тон сулил кругленькие суммы, в нем отчетливо слышался звон драгоценного металла. Они следили за Франческой, отмечая прелестный овал ее лица, мягко очерченный подбородок, прямой нос, высокие брови, придававшие ее глазам немного странное и трогательное выражение. Лишь однажды за всю жизнь Мэтти довелось повстречать женщину столь совершенной красоты, что у этой девочки, и с нее началась его нынешняя карьера — именно та женщина заложила фундамент его будущей судьбы. Слушая, как Франческа произносит слова роли, он ощутил знакомое предвкушение успеха. Марго также со всей ясностью осознала, как много сулят темные, широко расставленные, спокойные и величественные глаза девочки, пылкость ее натуры, легко читавшаяся на гладком высоком лбу и в изгибах длинной гибкой шеи. Ни тот, ни другая еще не догадывались о мире фантазий, в котором жила Франческа, об импульсивности, с которой способно меняться ее настроение, о той феерии не знающих компромиссов чувств, в которую она способна погрузиться.

Когда опустился занавес, Мэтти и Марго торопливо, насколько позволяли приличия, распрощались с бесталанной дочкой своих приятелей и отправились разыскивать Франческу делла Орсо. Они обнаружили ее за кулисами, все еще в гриме семидесятилетней старухи, окруженную толпой восхищенных поклонников. Но Мэтти не спешил представиться. Сейчас главным объектом были ее родители.

Он осаждал Клаудию и Рикардо делла Орсо в течение многих недель. Хотя они, как всегда, были преисполнены тихой радости и удивления, наблюдая за успехами Франчески на школьной сцене, предложение Мэтти подписать с их дочерью эксклюзивный контракт и перевезти девушку в Лос-Анджелес, где ей предстояло жить под бдительным оком его жены, смутило и взбудоражило их. Но постепенно, к их собственному немалому удивлению, они начали преодолевать глубокое недоверие к Голливуду, поддавшись убеждению, что Мэтти Файерстоун питает самые лучшие намерения в отношении их дочери, и испытывая удовлетворение от того, что его жена Марго, насколько они сумели разглядеть, хорошая опекунша.

Если события, развернувшиеся после постановки «Верстовых столбов», поразили Рикардо и Клаудию, то Франческу они вовсе не удивили. Она давно жила в мире грез, где чудесные превращения — дело само собой разумеющееся, а ее богатое воображение издавна нашептывало ей, что ее судьба будет не похожа на ту, которая ожидает ее товарищей по школе. Ничто не может помешать ей достичь всего, что ей предназначено.

Франческа Верной, бывшая делла Орсо, стала звездой после первого же своего фильма. Ее слава росла с поразительной быстротой в те счастливые дни, когда киностудии могли позволить себе снимать одну и ту же актрису в трех-четырех больших фильмах в год. С 18 до 24 лет Франческа снималась непрерывно, переходя из одной картины в другую. Она была создана для того, чтобы играть самые великие романтические роли. Будучи более чем на десять лет моложе Ингрид Бергман, Бетти Дэвис, Авы Гарднер или Риты Хейворт, она заняла достойное место в их ряду, получая роли, на которые обычно приглашали актрис из Англии. Никто в Голливуде не мог сравниться с ней в амплуа героинь высокого стиля — величественных, мечтательных, окруженных трагическими легендами.

Франческа прожила год в доме Файерстоунов, пока не приобрела себе маленький домик по соседству. В редкие короткие перерывы между съемками она наезжала в Сан-Франциско навестить родителей, но к 1949 году они оба уже умерли. Поскольку Франческа не принимала никакого участия в светской жизни Голливуда, пресса очень скоро окрестила ее загадочной женщиной. Это мнение всячески поддерживал Мэтти, прекрасно понимая, как притягательна подобная репутация. Отдел по связям с общественностью киностудии полностью одобрил завесу таинственности, окружавшую Франческу, поскольку сотрудники не хуже Мэтти сознавали, что правда о звезде будет совершенно неприемлема для пуритански воспитанной публики 50-х годов. Дело в том, что Франческу отличала опасная склонность влюбляться почти во всех партнеров, однако ее бурные, но короткие романы кончались немедленно, как только бывал отснят последний кадр очередного фильма. Поначалу такая особенность Франчески в амурных делах буквально убивала Мэтти, пока он не уяснил себе, что все ее увлечения быстро и неизменно приходят к одному и тому же концу. Она никогда не была влюблена в конкретного живого мужчину. Она влюблялась в принца Датского и Ромео, Хитклиффа и Марка Антония, лорда Нельсона и в дюжину других героев своих фильмов, но, как только в конце концов оказывалось, что перед ней всего-навсего простой актер, она немедленно охладевала к нему. Необузданная театральная страсть сменялась невозмутимой холодностью.



Марго Файерстоун, озабоченная столь бурными романами Франчески, и притом очень часто с женатыми мужчинами, в конце концов поинтересовалась у нее, почему бы молодой актрисе не попытаться время от времени просто поразвлечься, как поступают все молодые женщины ее возраста. В ответ Франческа с негодованием уставилась на нее:

— Боже мой, Марго! Какого дьявола, неужели ты считаешь меня похожей на Джанет Лей или Дебби Рейнольде с их маленькими романчиками на потеху киножурналам? Почему, черт побери, я должна желать поразвлечься? Какое дурацкое слово! Я претендую на нечто большее — прекрасно понимаю, как напыщенно это звучит. Можешь не беспокоиться и не читать мне мораль. Ох, я по горло сыта актерами, но только с ними мне и приходится общаться.

Ей только исполнилось 24 года, когда состоялся этот разговор, и в тот вечер Марго решила, что Франческе пора менять образ жизни. Искусственный мир кино слишком сильно затянул ее, она чересчур много работала без отдыха, оттого и слишком уязвима. Да еще смерти родителей, одна за другой в течение двух лет, — все это угнетающе подействовало на нее.

— Если бы речь шла о моей дочери, то я бы встревожилась, — задумчиво произнесла Марго.

— Брось! Несмотря на все перипетии, она же в прошлом году завоевала «Оскар», — буркнул в ответ Мэтти.

— Вот это и беспокоит меня больше всего. Ты помнишь Луизу Райнер?

— Прошу тебя, не смей даже думать о подобном.

Мэтти постучал по дереву, чтобы отогнать прочь воспоминания о несчастной судьбе хрупкой австралийской актрисы, которая, завоевав два «Оскара» подряд, в конце 30-х годов неожиданно исчезла из кино. Боже упаси, если такое произойдет с Франческой! Или с ними…

— Давай пригласим ее поехать вместе с нами в Европу в следующем месяце, — предложила Марго.

— Но мне казалось, что мы вроде собирались устроить себе второй медовый месяц? — возразил Мэтти.

— Я не верю в медовые месяцы, будь то первый или второй, — твердо заявила Марго. — Поручи своим служащим посадить Франческу на первый же пароход, как только она закончит «Анну Каренину». Мы встретим ее в Европе.

* * *

К половине восьмого вечера того дня, когда состоялся матч по поло, Франческа, опекаемая взволнованной Марго, была уже готова. На ней было длинное бело-розовое вечернее платье из шифона, которое придумал для нее Жан-Луис. Открытое, без бретелек, многослойное, оно мягко облегало грудь. Самый нижний слой шифона был темно-розовым, следующий — тоже розовым, но более светлого оттенка и наконец верхний, последний слой — совершенно белый. На обнаженные плечи Франческа накинула шифоновую шаль, такую же многослойную, как и платье. Длинная, около ярда, ткань тут и там была расшита шелком — бледно-розовыми цветами. В целом ее туалет был выдержан в стиле XVIII века, и Франческа смотрелась в этом наряде словно героиня портретов Гейнсборо. Ее длинные волосы, которые она упорно отказывалась подстричь по новой моде «под пуделя», были собраны на затылке в громадный пучок, спереди выбивались небольшие завитки, падая на гладкий лоб до глаз.

Марго ревностно и с восхищением оглядела ее, после чего в гостиную Франчески был приглашен Мэтти, чтобы иметь возможность окинуть взором свою подопечную.

— Надеюсь, милочка, что этот парень тоже оденется соответствующим образом, — проворчал он.

— Мэтти, здесь, в Довиле, тебя без вечернего костюма не пустят даже в казино, — категоричным тоном заявила Марго.

Ей было прекрасно известно, как должно происходить первое свидание с князем, — ведь она с пятнадцати лет мечтала о подобной встрече с прекрасным принцем, правда о своей.

— Слушай, солнышко, — нерешительно продолжал Мэтти, — этот парень действительно настоящий князь, я навел справки. Но у него репутация бабника, и он уже один раз разведен, имей это в виду. Да-да, я знаю, что ты уже взрослая, можешь мне об этом не повторять…

Они сидели в ожидании, когда в дверь номера постучали. Мэтти открыл дверь и обнаружил гостиничного рассыльного с белой картонной коробкой в руках.

— Цветы для мисс Вернон, — объявил рассыльный.

Мэтти принял коробку и сунул пареньку чаевые.

— По крайней мере, он хорошо воспитан, — угрюмо заметил он.

Франческа открыла коробку — там лежала тройная гирлянда из белых бутонов роз, которую можно было обернуть вокруг запястья. Под гирляндой бдительная Марго заметила еще одну, небольшую темно-синюю бархатную коробочку, перевязанную голубой лентой. Франческа быстро открыла коробочку, и у нее дух перехватило от восторга. Внутри, плотно вдавленная в синий бархат, лежала хрустальная вазочка, казалось, на три четверти наполненная водой. Во флакон был вставлен букетик из трех связанных между собой цветков на золотых стебельках с нефритовыми листьями. У каждого цветка было пять круглых лепестков из бирюзы, а сердцевина выложена из бриллиантов. Франческа вынула букетик из футляра и поставила на стол. Это дивное произведение искусства размером всего в три дюйма отличалось кристальной прозрачностью — горный хрусталь, из которого была вырезана вазочка, создавал полную иллюзию налитой в сосуд воды.

— Что?.. Что это такое? — спросила она.

— Искусственные цветы, — ответил Мэтти.

— Фаберже… не что иное, как Фаберже, — выдохнула Марго. — Прочти, что написано на карточке.

Только теперь Франческа решилась извлечь визитную карточку, лежавшую в старинной бархатной коробочке с выдавленным на ней двуглавым орлом, символом поставщика царского двора.

«Эти незабудки принадлежали моей матери. До сегодняшнего дня я уже было потерял надежду встретить ту, которая могла бы обладать ими. Стах Валенский».

— Горазд на выдумки, — строго сказал Мэтти, но даже на его далекий от сентиментальности взгляд, крошечная вазочка с букетиком незабудок представляла огромную ценность. Кем бы ни был этот тип, он не стал бы бездумно бросаться такими вещами.

Не успела Франческа обернуть розовую гирлянду вокруг запястья, как звонок от портье известил о прибытии князя Валенского.

— Слушай, милочка, только не забывай, что тыква может превратиться в карету, — торопливо проговорил Мэтти, но Франческа так поспешно выскочила из номера, что не расслышала его слов. Мэтти с огорченным лицом повернулся к Марго: — Черт побери, я хотел сказать «карета — в тыкву». Как ты думаешь, она поняла?

— С равным успехом ты мог бы обратиться к ней по-китайски, — ответила Марго. — Ты же видел, в каком она состоянии.

По безмолвному согласию Валенский и Франческа быстро миновали переполненный вестибюль «Нормандии», где люди застыли на месте, провожая ее взглядами с того самого мгновения, как она вышла из лифта, окутанная колышущимся облаком шифона, не скрывавшего, но лишь подчеркивавшего ее красоту. Открытый белый «Роллс-Ройс» Стаха с откидным верхом ждал ее у дверей, и несколько секунд спустя они уже катили по почти пустынным улицам города, большинство обитателей которого либо выпивали перед ужином, либо еще только одевались на выход.

— Вы не находите, что еще неприлично рано? — спросил он.

— Но вы сами сказали — в восемь.

— Я не был уверен, что мои нервы выдержат до девяти.

— У вас расстроены нервы?

Ее замечательный голос, всегда такой глубокий и мягкий, сейчас звучал напряженно, слова с трудом слетали с внезапно пересохших губ.

— Да, начиная с сегодняшнего дня…

Его шутливый тон испарился. Он снял одну руку с рулевого колеса и накрыл ладонью сложенные руки Франчески. Это неожиданное простое прикосновение лишило ее дара речи. Никто из ее многочисленных любовников никогда, даже в самые интимные мгновения, не дотрагивался так до нее. Она ощутила волнующую власть пальцев спутника.

Минуту спустя он продолжал:

— Я думал повести вас обедать в «Казино»… там сегодня бал в честь игроков в поло… сейчас самый пик сезона. Что вы скажете насчет того, чтобы пропустить его? Мы можем поехать в один известный мне ресторан на дороге в Онфлер. Он называется «Чез Маку», там хорошо и тихо, по крайней мере, должно быть тихо сегодня вечером, когда все отправятся в Довиль.

— О да… пожалуйста.

В «Чез Маку» вскоре выяснилось, что они способны говорить только о самых незначительных вещах. Стах пытался рассказывать о поло, но Франческа слушала рассеянно, завороженная резкими движениями его загорелых рук, поросших светлыми волосами, — рук большого самца.

Да и сам Стах с трудом понимал то, о чем говорил. Франческа затронула самые тонкие струны его души, разбудила давние, глубоко запрятанные и тщательно оберегаемые мечты. За прожитые годы у него было много женщин, столько, сколько ему хотелось, умных, искушенных, практичных, невероятно красивых женщин, принадлежавших к «Интернэшнл сет». И вот теперь он, закаленный, многое повидавший, оказался, что называется, влюбленным с первого взгляда, испытав неожиданное, словно удар грома, увлечение, кружившее ему голову.

Она такая юная, думал он, и столь ослепительно величественная. Ее яркая, волнующая красота в равной мере могла быть как русской, так и итальянской. Она напоминала ему миниатюрные, в золотых с бриллиантами окладах портреты юных санкт-петербургских княжон, множество которых в ностальгическом излишестве украшали каминные полки в доме его матери. Кожа ее плеч, когда она сбросила шаль, показалась ему невероятно, неправдоподобно свежей и гладкой. Округлость щеки там, где она смыкалась с ухом, казалась столь щемяще целомудренной, что он был уверен: этот абрис навсегда останется в его памяти.

Франческа слушала низкий голос Валенского, отмеченный чисто английским произношением, мужественный голос, слегка вибрировавший от скрытой нежности, когда он рассказывал о новорожденном жеребенке, и думала, насколько же он не похож на мужчин того сорта, что она встречала до этого, будто вылеплен совсем из другого теста. Каждый раз, когда она осмеливалась заглянуть в его горевшие хищным блеском серые глаза, ей казалось, что она делает очередной шаг в неизвестность. Он сообщил, что ему уже сорок, однако его окружал такой волнующий ореол силы и целеустремленности, что любой юноша показался бы рядом с ним неуклюжим младенцем. Мэтти было всего сорок пять, но по сравнению со Стахом он выглядел на двадцать лет старше.

Когда они допили кофе, он спросил ее, не хотела бы она вместе с ним навестить его лошадей.

— Я никогда не ложусь спать, не заглянув на конюшню, — пояснил он. — Они ждут встречи со мной.

— А им нравятся посетители женского пола?

— Они никогда не видели их прежде.

— Ах так!.. — Франческа вздрогнула, уловив суровую простоту сделанного ей комплимента. — Хорошо, тогда я еду.

Они поехали назад в сторону Донилл и на самой окраине Трувиля свернули на проселочную дорогу, которая примерно с полмили петляла среди старых яблонь, пока не уперлась в ворота, сделанные в стене из грубого камня. На звук клаксона появился мужчина, распахнувший перед ними ворота, и они въехали внутрь. Во дворе помещались внушительный каменный фермерский дом и многочисленные хозяйственные постройки.

— Жан, мой управляющий, живет здесь со своей семьей, — пояснил Валенский, — а конюхи проживают в деревне и приезжают сюда каждое утро на велосипедах.

Он взял Франческу под руку и повел ее к конюшням, расположенным на некотором удалении от дома. Заслышав звуки их шагов, пони немедленно откликнулись, заржав и беспокойно задвигавшись в стойлах.

— У них, бедняжек, не так много развлечений, — рассмеялся Валенский. — Я для них нечто вроде ночного шоу.

Он медленно переходил от одного стойла к другому, задерживаясь, чтобы сообщить Франческе кличку каждой лошадки и рассказать о достоинствах своих любимцев, одновременно окидывая животных острым, проницательным взглядом, оценивая их физическое и психическое состояние. Стах мог говорить о своих лошадях бесконечно.

Но, заметив, что она не слушает его, он умолк. В лунном свете ее вечернее платье казалось вырезанным из глыбы белого мрамора.

— Поехали, — нехотя предложил он. — Я отвезу нас назад. Бал еще не кончился, и мы сможем добраться до «Казино» меньше чем за пятнадцать минут.

— «Казино»? Ни в коем случае! Я хочу побольше узнать об этой лошади. Как вы сказали ее зовут — Тайгер-Мосс?

— Не думаю, что вам было интересно.

— Но я действительно хочу.

Франческа вошла в пустое стойло, где хранились попоны и сбруи, и присела на тюк чистой соломы, лежавший у стены. Откинув голову назад, она прислонилась затылком к стене, позволив шали небрежно соскользнуть с плеч и хорошо сознавая, насколько обещающим может показаться ему это движение. Он сразу понял, что она не собирается кокетничать или дразнить его. Одним широким шагом Валенский оказался рядом с ней, обнял и привлек к себе.

— «Тайгер-Мосс» был основным учебным самолетом в королевских ВВС, — шепнул он ей в ухо.

— Основным… — выдохнула Франческа.

— Самым-самым… — Валенский поцеловал ее в ямочку за ухом, а потом его губы медленно скользнули по ее щеке, пока не встретились с ее губами, и в этот миг все сразу и навсегда переменилось для них обоих.

Они будто перешагнули через невидимый барьер и очутились за крутым поворотом судеб. Они почти ничего не знали друг о друге, но теперь им обоим было уже не до расспросов, обещаний или предварительных условий. Случилось так, что они, прежде два независимых существа, соединившись, создали еще одно, совершенно новое, которому уже никогда больше не суждено было снова разделиться надвое.

Франческа оторвалась от его губ и, закинув руки за голову, вытащила шпильки, скреплявшие прическу. Водопад черных волос обрушился ей на плечи. Нетерпеливым движением она откинула их назад и, глядя в глаза Стаху, ловко выскользнула из платья и кринолина, отбросив их в сторону, как ненужные, ничего не стоящие тряпки. Выпорхнув из окутывавшего ее шифонового облака, она предстала перед ним во всем великолепии своей плоти и, совершенно обнаженная, лежа на кипе лошадиных попон, тихо смеялась, наблюдая за тем, как онемевший от изумления и тотчас же пришедший в дикое возбуждение Стах сражается со своим вечерним костюмом, торопясь избавиться от него. Очень скоро он был так же наг, как Она, и набросился на ее бесстыдно раскинувшееся тело с неистовством, которого не испытывал уже многие годы. И жемчужно-розовое создание волшебным образом преобразилось, превратившись в требовательное существо, хрипловатым нетерпеливым голосом умолявшее его как можно скорее овладеть ею. Она не предоставила ему ни секунды промедления. Мысли о собственном удовольствии растворились в нетерпении как можно скорее ощутить Стаха в себе, полностью обладать им. Она с королевской щедростью раскрылась перед ним, и он овладел ею. Акт их слияния был почти первобытным. Пока Стах шел к высшей точке наслаждения, Франческа смотрела снизу в его высвеченное лунным светом лицо с крепко зажмуренными глазами, искаженное выражением необыкновенной сосредоточенности, почти агонией, и улыбалась такой улыбкой, которая никогда не появлялась на ее лице прежде. Потом они лежали, сжимая друг друга в объятиях, укрывшись лошадиной попоной, и их разгоряченные тела исходили победным жаром. Теперь они могли уже нежно касаться друг друга, и в их прикосновениях жажда обладания уступила место пытливости, неистовство — тихой ласке. Потом они снова любили друг друга, и на этот раз Стах уже не позволил Франческе задавать темп. Он искусно подвел ее к оргазму, поразившему и даже напугавшему ее своей остротой и всепоглощающей силой. Они засыпали и вновь просыпались, чтобы наблюдать, как светлеет краешек неба, видный из-за выступа того стойла, в котором они устроились, что безошибочно свидетельствовало о приближавшемся рассвете.

— О боже, твои друзья… что они подумают? — спросил Стах, вдруг вспомнив про Файерстоунов.

— Мэтти поднимет шум, как разгневанный отец из викторианской мелодрамы, а Марго будет волноваться, сгорать от любопытства и останется довольна. А может быть, они сегодня рано улеглись и даже не подозревают, что я еще не вернулась… Правда, это маловероятно. Часа в два Мэтти начнет подумывать, не обратиться ли в полицию, но не станет этого делать, боясь лишней огласки.

— Думаю, лучше дать им знать, что ты в полной безопасности.

— Но еще рано звонить, взгляни, солнце только встает.

— Я схожу и велю Жану позвонить в отель и сообщить, что с тобой все в полном порядке и что ты скоро вернейься. Не вставай.

Спустя считанные минуты он вернулся:

— Дело сделано. Теперь мы можем обсудить наши планы на жизнь и поискать, чем бы позавтракать.

— Планы?

— Да, нашего венчания. Как можно более скорого и без всякой лишней суеты или со всей возможной помпой, если ты этого хочешь. Главное — поскорее.

Франческа от удивления привстала с кипы попон, на которых лежала. Соски ее грудей еще ныли от поцелуев, соломинки торчали в распущенных волосах. Она изумленно уставилась на него — он смотрел на нее сверху с откровенной самоуверенностью.

— Замуж?

— У тебя есть другие предложения?

Он сел и обнял ее, прижав ее голову лбом к тому месту, где его загорелая шея переходила в бело-розовую кожу на груди. Она подняла голову и переспросила опять:

— Замуж?

Стах набросил ей на плечи попону, чтобы уберечь от утренней прохлады. Своими сильными, привыкшими повелевать руками он схватил ее за предплечья у самых подмышек и заговорил своим обычным низким голосом, в котором послышался грохот кавалерийской атаки:

— Я достаточно взрослый, чтобы понимать: подобное не случается дважды в жизни, В моем возрасте нет места наивности. Это любовь, и, черт побери, я, наверное, не речистый любовник. Я не нахожу нужных слов, чтобы высказать то, что чувствую, поскольку подобное происходит со мной впервые. Прежде мне не доводилось говорить настоящих слов любви, все, что я говорил раньше, было лишь словами обольщения…

— Зато мне довелось пересказать все самые лучшие слова, когда-либо написанные о любви, но я никогда не любила по-настоящему. Так что мы в равном положении, — медленно отозвалась Франческа, громко признавшись в том, что она никогда раньше не осмеливалась высказать вслух.

— Влюблялась ли ты раньше так, как сейчас? Можешь ли ты представить себе, что способна вновь испытать подобное еще с кем-либо? — требовательным тоном вопрошал Стах.

Франческа отрицательно покачала головой. Ей было бы проще отречься от всего, составлявшего до вчерашнего дня смысл ее жизни, нежели представить свое существование без Стаха, вдали от него.

— Но… разве нам не следует узнать друг друга получше? — спросила она и первая расхохоталась над банальностью своих слов.

— Узнать друг друга? О господи, а чем мы только что занимались здесь, на этом самом месте? Нет, мы должны объявить всем, что решили пожениться, и дело с концом. Франческа, соглашайся!

Романтическая натура Франчески возликовала. Она не ответила «да», но склонила свою царственную голову и преданно поцеловала его руку в знак любви и согласия. Она прослезилась, а он поцелуями осушил ее влажные глаза.

Встало солнце, и шум фермы внезапно дошел до их сознания.

— Тебе следует одеться, — по-мальчишески ухмыльнулся Стах.

— Одеться? У тебя есть какие-либо идеи на этот счет? — Франческа указала на груду скомканного шифона и шелковых цветов, валявшуюся на грязном полу конюшни. — Не говоря уже про это! — Она извлекла завалившуюся под попоны белую кружевную грацию, так называемую «веселую вдовушку», состоявшую из бюстгальтера без бретелек, ниже по торсу плотно облегавшую ее тонкую талию и продолжавшуюся до середины бедер, где крепились резинки для чулок.

— Мне бы следовало помочь тебе, но ты довольно быстро управилась сама.

— У каждого свои привычки, но это совсем другая история. Нет, Стах, я не могу надеть все это снова, — категорически заявила она. — Посмотри, у меня пальцы дрожат.

У обоих пробежал мороз по коже, когда они услыхали посвистывание приближавшегося к стойлу конюха.

— Сейчас я его прогоню отсюда, — прошептал Стах, стараясь не расхохотаться. — Пока что залезай обратно под попоны.

Франческа, хихикая, нырнула в груду тряпок. Окончательный переход от высокой романтики к фарсу состоялся в тот момент, когда она одним глазом заметила, как пони, стоявший в соседнем стойле, повернул голову в ее сторону и негодующе фыркнул, стараясь — ей пришла в голову такая дикая мысль — оповестить всю конюшню о том, чем они тут занимаются.

Вскоре вновь появился Стах с кучей одежды в руках.

— Я заключил сделку с тем парнем, — сказал он, вручая ей хорошо вычищенные старые скаковые сапоги, потрепанную синюю рубашку и поношенные бриджи. — Он примерно твоих габаритов и, надеюсь, сегодня утром принимал ванну, но за последнее ручаться не могу.

Пока Франческа облачалась в мужскую одежду, к счастью, чистую и всего на два размера больше, чем требовалось, Стах принес из машины ее бальную сумочку. Она взглянула в зеркальце пудреницы и убедилась, что на лице не осталось и следа вечернего макияжа, но решила не обновлять его. Франческе понравилась ее местами поцарапанная, покрасневшая кожа, посиневшие губы, незнакомые взволнованные глаза.

— Мне нужен ремень, — заявила она.

Стах покопался в сбруе, развешанной на стене.

— Мартингал слишком длинный. Уздечка? Нет, она не подойдет, а цепка тем более. Я бы дал тебе свой повод, если бы сумел его найти, но, боюсь, он короток. Вот это будет в самый раз. — И он вручил ей длинную, сложенную вдвое полоску материи.

— Что это такое?

— Бандаж для хвоста. Им подвязывают хвост пони, чтобы он не наматывался на клюшки при игре в поло.

— И кто сказал, что романтики больше не существует? — спросила она.

* * *

— Скажи им, что это — рука провидения.

Франческа рассмеялась прямо в лицо совершенно ошалевшему Мэтти.

— Ты обязательно забеременеешь! — взорвался агент. — У тебя нет никаких разумных оправданий. Ты бросаешь блестящую карьеру, чтобы выскочить замуж за невесть откуда взявшегося русского игрока в поло, и, мать твою, радуешься, будто увидела, как десять тысяч дьяволят танцуют на конце иглы.

Франческа легко обнаружила брешь в его логических построениях.

— Мэтти, как ты считаешь, сколько лет человек способен удерживаться на гребне? Сколько сумасшедших, испепеляющих лет, Мэтти? Я в первый раз влюбилась в настоящего, живого мужчину, так порадуйся за меня! — потребовала она со счастливой улыбкой. — Мы хотим иметь все, Мэтти, все-все, и немедленно. Почему ты отказываешь нам в этом праве? Назови хоть одну причину, которая имела бы хоть какое-то значение пусть даже через десять лет, — вызывающе добавила она.

— Отлично, я счастлив, я вне себя от радости! Моя лучшая клиентка, которая мне почти как дочь, собирается замуж за какого-то субъекта, с которым лишь вчера впервые встретилась. Разве можно изобрести лучший повод для того, чтобы почувствовать себя счастливым?! И что она мне отвечает, когда я спрашиваю, зачем такая спешка, почему нельзя вернуться домой и сначала сняться в «Робин Гуде», а потом уже выходить замуж? Что она заявляет, когда я говорю, что никто не собирается отговаривать ее от свадьбы с князем, но, может быть, ей стоит немного подождать, чтобы узнать его получше?

— Я говорю, — задумчиво ответила Франческа, — что сердцем чувствую свою правоту. Я заявляю, что еще никогда ни в чем не была настолько убеждена, как в этом, что я ждала его всю жизнь и теперь, когда наконец встретила, ни за что не покину его.

Марго уловила в голосе Франчески ту ноту, которая подсказала ей, что девушка права и то, что она затеяла, не терпит задержек и отлагательств.

Мэтти поднял руки вверх:

— Я сдаюсь, у меня нет никаких шансов. Хорошо, поступай как знаешь, а я дам телеграмму на студию. Они, конечно, подадут в суд и выиграют дело. Я чувствовал, что нам не стоит ехать в Европу. Она лишает людей разума.

3

Франческа отошла от католичества много лет назад, но, как все католики, хорошо знала церковные обряды. В отличие оттого, чему ее учили в воскресной школе в Беркли, свадебная церемония в русском православном соборе в Париже показалась ей причудливой и византийской фантасмагорией в духе голливудских фильмов. Она все время ожидала услышать возглас режиссера «Стоп, снято!», когда после предваряющей молитвы они со Стахом трижды пригубили чашу с красным вином, а потом священник трижды обвел их вокруг аналоя. Облака ладана клубились в свете бесчисленных свечей, нереальность происходившего подчеркивало величественное басовое звучание мужских голосов, певших без аккомпанемента, и подпевающих им звонких голосов детского хора. Пока молодые ходили вокруг аналоя, двое друзей Стаха держали над их головами золотые венцы, а празднично одетые зрители показались Франческе костюмированной толпой статистов, нанятых на съемку.

Хотя они старались держать в тайне дату венчания и пригласили лишь небольшую группу близких друзей, слухи об их намерениях широко распространились за пределы их круга и церковь была до отказа набита любопытствующими, которые простояли на ногах, как предписывает чин венчания, всю службу, с трудом сохраняя порядок.

Стах, несмотря на свои заявления о том, что он не желает лишней суеты, настоял на церковной церемонии во всем ее великолепии и продолжительности, памятуя, какой торопливой и незначительной была процедура заключения брака с первой женой, совершенная в регистрационной палате в Лондоне во время войны. Он пожелал увидеть Франческу увенчанной дважды: вначале короной из цветов, а потом тяжелым свадебным венцом, который держали у нее над головой. Проведший всего один, совершенно забытый им год жизни в России, он захотел испытать на себе пышное величественное публичное таинство, пусть вышедшее из моды в свете, но жизнеутверждающее. Он даже уговорил вальяжного бородатого священника в серебряной ризе и высокой митре не просто обвести их, взяв за руки, вокруг аналоя, но связать молодым руки белым шелковым платком.

Франческа была согласна на все. С того момента, как она тогда в конюшне приняла решение, ничто на свете не имело для нее ни малейшего значения. Безразличная ко всему, она парила в мире грез, целиком погрузившись в свои мечты о том, как они отныне заживут вместе со Стахом.

Марго оказалась в своей стихии, занимаясь приготовлениями, которые нельзя было поручить больше никому. Она гордилась триумфальной свадьбой Франчески, и на нее легли все хлопоты. Она вынуждена была признать, что в глубине души всегда ненавидела так называемую изысканную простоту и не доверяла ей.

Свадебный прием в «Ритце» стал, несомненно, высшим достижением Марго Файерстоун. А потом князь Стах Валенский и новоявленная княгиня внезапно исчезли. Никто, даже Файерстоуны, не знал, что они поселились на огромной вилле Стаха в сельской местности под Лозанной, где наконец смогли приступить к бесконечному, неторопливому, ничем не прерываемому познанию друг друга. Катаясь верхом, гуляя, лежа в постели, они рассказывали друг другу длинные истории о своем детстве и дивились тому, что, если бы не случайное замечание незнакомого мужчины в баре парижского отеля о предстоящем в Довиле матче, им бы никогда не суждено было встретиться.

Франческа часто не спала ночами, несмотря на то что ее тело, убаюканное безмятежными волнами удовлетворенной страсти, взывало ко сну. Ей нравилось наблюдать за Стахом, изучать его черты в свете лампады, мерцавшей под иконой в изголовье их постели. «Он — герой всех романов, которые мне довелось прочесть, — думала она, — смелый, галантный, бесстрашный. В нем есть все это и еще что-то…» Она долго искала подходящее слово и наконец нашла его.

Надежность.

Они провели вместе уже достаточно времени, чтобы она могла понимать его.

Стах рассказывал о своих родителях, о России так, что Франческа представляла их совершенно реальными людьми, и чужая страна — родина Стаха — становилась ближе. Чем больше она узнавала о своем муже, тем больший восторг она испытывала при мысли, что этот сильный, отчаянно смелый мужчина принадлежит ей. Ну разве есть на свете женщина, которой бы повезло так, как ей, — она встретила своего единственного мужчину!

Приближалась осень. Франческа и Стах, наслаждавшиеся первыми неделями медового месяца, приступили к обсуждению планов на будущее. Обоих посетила идея поехать в конце ноября в Индию, чтобы поспеть к сезону поло в Калькутте, там он продолжался с декабря по январь, а потом, в феврале и марте, поучаствовать в матчах, проводившихся в Дели. Но однажды, в середине октября, Франческа окончательно убедилась, что беременна.

— Должно быть, это случилось в нашу первую ночь в конюшне, — пояснила она. — Я начала подозревать об этом через три недели после нашей свадьбы, но хотела убедиться, прежде чем рассказать тебе. — Она вся светилась от счастья.

— Именно тогда? В конюшне? Ты уверена? — в нетерпении вопрошал Стах, переполненный неожиданной радостью.

— Да, тогда, я убеждена. Я знаю точно, сама не пойму откуда.

— И ты, конечно же, точно знаешь, что это мальчик? Я убежден.

— Возможно, — весело пробормотала Франческа, хорошо представляя себе, почему Стах так мечтает о мальчике. У него был сын от первого брака, которому к тому времени исполнилось почти шесть лет. Мальчик родился, когда они с Викторией Вудхилл уже жили врозь. Их поспешный брак, заключенный во время войны, в тот период, когда Стах пребывал в расстроенном состоянии духа, недолго продлился в мирные дни. Они тянули с официальным разводом лишь до рождения ребенка. Мать мальчика, которому досталась иностранная фамилия, не пожелала награждать сына еще и чужеземным именем, и он был окрещен, как Джордж Эдвард Валенский. Однако, когда он был еще совсем маленьким, мать прозвала его Рэм <Баран, таран (англ.).> из-за привычки бодать головой стенки своей колыбели. Рэм жил в Шотландии с матерью и ее новым мужем, лишь изредка встречаясь со Стахом. Убежденность Стаха, что ребенок Франчески окажется мальчиком, отражала его страстное желание иметь еще одного сына, с которым никто не смог бы разлучить его.

Франческа видела фотографии Рэма, насупленного, со строгим, недетским выражением красивого лица. Сведя вместе брови, мальчик смотрел прямо в объектив камеры. Она нашла, что ребенок мало походит на Стаха. От него веяло аристократической холодностью, а нервное, почти злое выражение лица ясно говорило, что он никогда не позволит себе быть таким грубовато-добродушным и открытым, как его отец.

— Для своего возраста он уже превосходный наездник, — сказал Стах. — Рэм — великолепный образчик физического развития. Его воспитывают как маленького солдата — проклятая традиция британской аристократий. — Он еще раз взглянул на фото и покачал головой: — Тем не менее он умен и, насколько им удалось обеспечить это, вынослив. Правда, в нем есть… какая-то… замкнутость, как у всех родственников его матери. А может быть, виной тому наш развод. В любом случае тут уже ничего не поделаешь, — пожал плечами Стах и, убрав фотографии подальше жестом человека, не собиравшегося в ближайшем будущем снова их разглядывать, привлек к себе Франческу. Он смотрел ей в лицо, взгляд его постепенно смягчался, и она ощутила, что служит ему надежной скалой в бурном житейском море.

Вилла под Лозанной была достаточно удобной и просторной, и Валенские решили остаться здесь до рождения ребенка. Лозанна со своими превосходными докторами находилась всего в нескольких минутах езды. Поскольку поездка в Индию отпала сама собой, Стах решил отправить табун своих пони в Англию попастись на травке. После войны он забрал большую часть состояния из Швейцарии и вложил ее в компанию «Роллс-Ройс». Рожденный в России, Стах вместе с родителями оставил родину, чтобы поселиться в Давосе. Такие решительные перемены произошли из-за болезни матери маленького Александра — такое имя дали мальчику при крещении, и врачи настояли на лечении княгини Татьяны в Швейцарии. Любящий и преданный муж, князь Василий Александрович Валенский принял нелегкое решение. Поручил уладить все имущественные дела и, окончательно порвав с Россией, обосновался в Альпийской республике. Выросший и Альпах, кочевавший вслед за сменой сезонов поло по всему свету, Стах не испытывал привязанности ни к одной стране, отдав свое сердце двигателям «Ролле-Ройса», которые, по его разумению, спасли Англию и сказали решающее слово в ходе войны.

Летом следующего года, когда ребенку будет несколько месяцев, они, как заверил Стах Франческу, переедут в Лондон, купят там дом, обоснуются в нем и превратят его в свое «родовое гнездо». Но пока, первые месяцы после свадьбы, они жили в состоянии столь невероятного взаимного обожания, такого страстного влечения друг к другу, что ни один из них и подумать не мог о путешествии более далеком, нежели поездка в Эвлен на противоположном берегу озера Леман, куда они время от времени отправлялись поиграть в казино.

Отмечая каждую прожитую вместе неделю, Стах дарил Франческе одну за другой хрустальные вазочки Фаберже из коллекции покойной матери, в которых стояли букетик цветов или веточка с фруктами или ягодами, искусно выполненные из драгоценных камней, бриллиантов и эмали. Цветки айвы, клюква и малина, ландыши, желто-белые нарциссы, шиповник и фиалки — все эти превосходные изделия ручной работы были такими утонченными, что блеск драгоценных камней и металла, послуживших для их изготовления, ничуть не мешал им казаться живыми. Вскоре у Франчески на столике рядом с кроватью выстроился целый цветущий сад из поделок Фаберже, а когда Стах узнал о будущем ребенке, он преподнес ей пасхальное яйцо Фаберже из ляпис-лазури с золотом. Внутри яйца находился желток из темно-желтой эмали. Когда яйцо открывали, приходил в движение специальный механизм, поднимавший из самой середины миниатюрную корону, точную копию короны Екатерины Великой, усыпанную бриллиантами и увенчанную рубином. Посередине короны на тончайшей золотой цепочке было подвешено еще одно миниатюрное яйцо, выточенное из рубина.

— Моя мать не знала точно, принадлежало ли это яйцо императорскому дому, — сказал Стах Франческе, когда она поинтересовалась историей поделки. — Отец приобрел его после революции у одного русского эмигранта, который утверждал, что это яйцо — одно из тех, что в свое время преподносились вдовствующей императрице Марии, но отказался объяснить, как оно попало к нему, а мой отец был достаточно умен, чтобы не настаивать на объяснении. Впрочем, клеймо Фаберже на нем есть.

— Я в жизни не видела подобного совершенства, — сказала Франческа, держа яйцо на ладони.

— Ну а мне приходилось, — ответил Стах, проведя ладонью по ее шее вниз и коснувшись ее груди, становившейся с каждым днем все полнее и тяжелее.

Франческа опустила руку, и яйцо упало с раскрытой ладони на ковер, когда его губы сомкнулись на одном из сосков, просвечивавших через тонкую ткань ее платья, и принялись требовательно посасывать его, как сосет ребенок, жаждущий материнского молока…

Когда зима окутала их большую виллу вблизи Лозанны, Стах взял за обыкновение после полудня возиться в конюшне со своими большими гнедыми лошадьми, а Франческа дремала, укрывшись легким шелковым одеялом на гагачьем пуху, и просыпалась, только ощутив легкий запах снежной свежести, врывавшийся в комнату с его приходом.

После чая, если вечер был не слишком ветреным, Стах возил Франческу кататься в запряженных лошадьми санях, она глядела на встававшую в небе луну, освещавшую обратный путь к их огромной вилле, весело и приветливо сиявшей вдали всеми своими окнами, будто океанский лайнер, прислушивалась к фырканью лошадей, мелодичному позвякива-нию колокольчиков и, пригревшись под меховой полостью в своей длинной собольей шубе с поднятым воротником, закрывавшим скулы и щеки, часто ощущала на лице катившиеся из глаз слезы. Но то были не слезы счастья, которые высыхают, едва пролившись. Нет, они скорее являлись следствием внезапной печали, что накатывает на человека в редкие минуты высшего наслаждения — так познание окружающего мира всегда несет в себе предчувствие утраты, беспричинное и необъяснимое.

Франческа осваивала искусство пользоваться огромным серебряным самоваром, занимавшим традиционное почетное место в столовой на круглом, покрытом кружевной скатертью столике, и постепенно знакомилась с толпой слуг, встретивших ее со смешанным чувством неприкрытого обожания и бьющего через край любопытства. Она неожиданно обнаружила, что оказалась фактически окруженной… она никак не могла подобрать нужного слова, нет, не штатом — здесь не было никакой субординации, — и не случайным обслуживающим персоналом и уж подавно не прислугой, которую можно прогнать. Скорее всего, судьба забросила ее в особое племя, где о каждом следовало помнить и заботиться как о родственнике.

Благодаря замужеству она окунулась в совершенно незнакомый уклад жизни, той жизни, в которой была Маша, самовластно и споро выдвигавшая, как будто это было само собой разумеющимся, ящики комода с бельем хозяйки, чтобы с величайшей тщательностью сложить каждую вещь; Маша, которая вешала ее купальные халаты на плечики, завязав на них пояса и застегнув на все пуговицы так, что, когда понадобится, их невозможно было быстро надеть; Маша, которая в соответствии с собственным представлением о том, как следует хранить шарфы, шали и платки, сортировала их по цветам, а не по размерам и назначению, так что старый любимый шарф имел обыкновение теряться среди множества других; Маша, заходившая в ванную комнату, когда госпожа принимала ванну, с нагретым и уже развернутым полотенцем, чтобы принять ее из воды и обернуть теплой тканью.

Уже через несколько недель Франческа почувствовала, что ей невероятно комфортно жить под присмотром Маши, и позволяла ей расчесывать себе волосы и даже помогать надевать белье, убежденная заверениями Маши, что княгиня Татьяна, мать Стаха, дозволяла ей делать это, когда под рукой по той или иной причине не оказывалось горничных.

— Правда, Маша? — с ленивым интересом вопрошала Франческа и, расслабившись, позволяла осторожно расчесывать себе волосы, одновременно представляя себя со стороны, раскинувшуюся в бархатном халате на груде подушек в кружевных наволочках, пока преданная прислуга ухаживает за ее волосами. Ей стоило лишь заикнуться о любом предмете роскоши, и его немедленно приобретали, или достаточно было лишь указать на любое украшение, чтобы оно отныне принадлежало ей, как в случае с товарами от того человека, Картье, что приезжал к князю Валенскому предложить драгоценности для его жены. Да, думала Франческа, теперь я и хожу как княгиня, даже не задаваясь вопросом, что это значит.

Наведя справки среди приятелей, Стах узнал, что самым опытным специалистом-гинекологом в Лозанне считается доктор Анри Аллар. Он владел частной клиникой, представлявшей собой небольшую, прекрасно оборудованную современную больницу, услугами которой очень любили пользоваться состоятельные женщины со всех концов света. Он сообщил Франческе, что она может ожидать ребенка где-то в конце мая. До февраля ежемесячные визиты Франчески к доктору были краткими и не особенно докучали ей, лишь ненадолго отвлекая от бесконечных бесед, которые они вели со Стахом. Но однажды доктор Аллар, склонившись над ее животом, необычно долго выслушивал его стетоскопом, а потом, предложив задержаться в кабинете, заговорил с ней куда веселее, чем имел обыкновение, хотя пребывал в хорошем настроении постоянно.

— Мне кажется, у нас есть сюрприз для князя, — заявил он, чуть ли не подпрыгивая в своем кресле. — В прошлом месяце я еще не был уверен и не стал ничего сообщать вам, но сейчас твердо убежден: я отчетливо слышу стук двух сердец, причем одно на десять ударов в минуту бьется чаще другого. Вы носите двойню, моя дорогая княгиня!

— Сюрприз только для князя? — от удивления Франческа повысила голос.

— В прошлом вашей семьи уже были близнецы? — спросил доктор.

— В прошлом? Я не знаю… нет, не помню ничего такого. Доктор, как мне себя вести?.. Двойня — это, наверное, труднее… Не могу поверить… близнецы… Вы уверены? Может быть, сделать рентген?

— Я бы предпочел пока подождать. Может быть, в следующем месяце. Но два сердца бьются раздельно, так что сомнений быть не может.

Он сиял, глядя на нее так, словно только что вручил ей золотую медаль. Но сама Франческа была еще не в состоянии разобраться в собственных чувствах. Она до сих пор не могла поверить в реальность существования одного ребенка, что уж говорить о двойне! Порой она мечтала о ребенке, непременно мальчике, который лежал бы у нее на руках, очень похожий на Чарли Маккарти, и осмысленно реагировал на ее обращения к нему. Счастливые, смешные мечты! Но чтобы двое!

— Итак, дорогая мадам, — продолжал доктор, — в следующем месяце вам придется показаться мне дважды, а потом, спокойствия ради, будете приезжать на осмотр каждую неделю, и так до тех пор, пока ваши детки не заявят о своем желании появиться на свет. Хорошо?

— Ну разумеется, — ответила Франческа, с трудом соображая, что говорит. Совершенно неожиданно ее волшебные мечты рухнули, как внезапно лопается мыльный пузырь. Сейчас она думала лишь об одном — поскорее сбежать отсюда, добраться до виллы и там постараться свыкнуться с новой реальностью.

4

Весь дом оживленно гудел, обсуждая неожиданную новость. Двойня! Стах, вне себя от радости, не утерпел, чтобы тут же не поделиться свалившимся на него счастьем со своим камердинером Мампом. Тот рассказал дворецкому, дворецкий — повару, а повар в свою очередь передал новость Маше, которая, задыхаясь от волнения, побежала искать Франческу и, найдя хозяйку в библиотеке, набросилась на нее с упреками, что ей не сразу сообщили.

— Я должна была узнать первой, княгиня! В конце концов… А теперь уже всем все известно.

— О бога ради, Маша, я сама до вчерашнего дня ничего не знала. И почему, почему вы все так любите сплетничать?

— Сплетничать? Но, княгиня, мы никогда не сплетничаем. Мы просто рассказываем друг другу обо всем, что нам случайно удалось увидеть или услышать, или о том, кто и что сказал… Это вовсе не сплетни!

— Ну, конечно же, нет. А теперь, Маша, нам все вещи потребуются в двух экземплярах. О боже, целых два приданых, хотя, на мой взгляд, и одного было бы больше чем достаточно! Принеси мне, пожалуйста, бумагу, я начну составлять список.

— Мне кажется, княгине следовало бы прилечь отдохнуть, — настаивала Маша.

— Маша, у княгини много дел!

* * *

Февраль и март пролетели весело и незаметно, но Франческа стала испытывать постоянно нарастающее чувство неудобства. По ночам она теперь могла лежать только на одном боку. Стах часто, прижавшись сзади к ней всем телом и обхватив руками ее вздувшийся живот, слушал толчки.

— Они лягаются, как две маленькие лошадки, — с гордостью бормотал Стах. — Когда я был младенцем, Маша рассказывала моей матери, что не представляет себе другого такого малыша, который сосал бы грудь с подобной силой. Она говорила, что ни один мужчина не был способен на такое, даже тот, который сделал ей ребенка. Боже мой, только вообрази себе двоих таких, как я! — хихикнул довольный Стах.

Франческа улыбалась про себя абсолютной уверенности супруга в том, что ему просто предстоит повториться в миниатюре, но не единожды, а два раза. Он был убежден, что его дети станут не чем иным, как его продолжением, и уже строил планы насчет того, как научит их кататься на лыжах и ездить верхом, будто им, как пресловутому Геркулесу, предстоит родиться сразу в возрасте четырех лет.

* * *

Однажды, на третьей неделе апреля, у Франчески особенно сильно разболелась спина. Той же ночью она проснулась с ощущением, будто кто-то потряс ее за плечо.

— Кто там? — спросила она, еще не совсем очнувшись от сна, а потом все поняла. — Ну-ну… что это значит? — спросила она себя шепотом, и, тихо лежа на боку, стала ждать. Полчаса спустя, когда схватки сотрясли все ее тело еще два раза подряд, она осторожно разбудила Стаха.

— Вероятно, ничего особенного, дорогой, но доктор Аллар велел сразу же звонить ему, если что-нибудь будет не так. Должно быть, это ложная тревога и не о чем беспокоиться, но не вызовешь ли ты его? Будь так добр.

Ей было неудобно беспокоить доктора посреди ночи.

Внезапно выхваченный из глубокого сна, Стах вскочил с кровати с той мгновенной реакцией, которая со времени службы в Королевских ВВС стала его второй натурой.

— Постой, это еще не схватки, не волнуйся, — сказала Франческа, наслаждаясь поднимавшимся в ней ощущением, что все обойдется благополучно.

Стах, позвонив по телефону, через минуту вернулся:

— Доктор велел немедленно ехать в клинику. Вот твое пальто и сумочка. Ах да, твои сапожки…

— Мне надо почистить зубы и захватить ночную сорочку и еще…

— Нет, — строго приказал Стах, запихивая ее в пальто, и наклонился, чтобы надеть ей меховые сапоги прямо на босу ногу.

— По крайней мере, разбуди кого-нибудь и скажи, что мы уезжаем, — задыхаясь, проговорила Франческа.

— Зачем? Они сами все поймут утром.

— У меня такое ощущение, будто мы сбегаем тайком, — звонко рассмеялась Франческа, наблюдая за тем, как торопливо натягивает одежду Стах. Она продолжала тихо посмейваться, пока он вел ее через спавшую виллу в гараж, все время норовя подхватить на руки, хотя она превосходно могла идти сама.

К тому времени как они добрались до клиники, доктор Аллар и его главный ассистент, доктор Ромбас, были уже на месте и встречали их у входа. Франческа с удивлением увидела своего всегда щегольски одетого акушера облаченным в просторные белые брюки и белый халат. Она еще никогда не встречала доктора Аллара без отутюженного белого жилета под превосходно сшитым пиджаком.

— Итак, княгиня, возможно, нам осталось ждать не так долго, как мы предполагали, — со своей обычной веселостью приветствовал роженицу доктор.

— Но ведь слишком рано, доктор. Это, должно быть, ложная тревога. Ведь вы говорили — не раньше мая! — воскликнула Франческа.

— Может быть, и так, — согласился он, — но мы должны убедиться в этом, не правда ли?

С того момента как Франческу положили на кровать с двумя поручнями по краям, для доктора Аллара перестало существовать все постороннее. Подождав, пока она устроится поудобнее, доктор вошел к ней в палату, плотно прикрыв за собой дверь.

— Ну, мамаша, — сказал он после того, как обследовал ее, — великий день настал.

Аллар всегда называл так женщин, готовящихся родить, считая, что таким образом помогает им сосредоточиться на предстоящем и отвлечься от сиюминутных забот.

— Значит, тревога не ложная?

— Определенно нет. Вы уже продвинулись довольно далеко, но нам придется еще выждать несколько часов, пока все завершится. В конце концов, это ваши первые роды, хотя пы с ними немножко поторопились.

После следующих получасовых схваток спокойная готовность Франчески выдержать «небольшие физические неудобства» постепенно начала ослабевать. Смех смехом, но это становится действительно больно, отметила она про себя. Ей не удавалось представить, что она лишь играет роль рожающей женщины. Все происходило на самом деле, и ей очень хотелось пройти через это поскорее.

— Доктор Аллар, нельзя ли попросить что-нибудь от боли? Боюсь, что сейчас мне это необходимо.

— Увы, мамаша, в вашем случае мы должны избегать всяких наркотиков.

— Что?!

Сияя, будто он сообщил ей прекрасную новость, доктор продолжил:

— Что бы я ни дал вам, лекарство может худо повлиять на еще не родившихся детей, так как неизбежно поступит в их организмы с вашей кровью. Поскольку роды у вас начались на месяц с лишним раньше срока, младенцы не успели еще достичь положенного веса. Хочу быть с вами откровенным: я не могу дать вам никаких обезболивающих.

— Никаких наркотиков?! — Франческа побелела от страха. Как у многих поколений американских женщин, ее ужас перед родами без обезболивающих средств возник под влиянием сцены долгой агонии Мелани Уилкс в «Унесенных ветром».

— Так будет намного лучше, мамаша, намного лучше.

— Но, боже мой, как долго это продлится? — спросила она.

— До тех пор, пока вы не будете готовы родить маленьких. Тогда я смогу сделать вам поясничную блокаду, и с этого момента вы совсем перестанете чувствовать боль.

— Поясничная блокада? О боже, что это такое? — Она чуть не задохнулась от ужаса.

— Просто обезболивающая инъекция, — пояснил доктор, подумав, что будет лучше избавить ее от лишних подробностей и не рассказывать об уколе в спинномозговой канал между четвертым и пятым позвонками. Княгиня и так была достаточно напугана.

— Но, доктор, нельзя ли сделать поясничную блокаду прямо сейчас? — настаивала Франческа.

— Увы, нет. Блокада может приостановить родовые схватки, и ваши младенцы не захотят выходить на свет, мамаша.

Доктор был добрым человеком, Франческа это знала, но она также прекрасно поняла, что абсолютно ничто из сказанного ею не способно поколебать его.

— Доктор, почему вы ничего не говорили мне об этом прежде? Просто невероятно, чтобы современная медицина… — Франческа не договорила фразу до конца, будучи не в силах подобрать слова, чтобы выразить свое возмущение и негодование.

— Но у вас — недоношенная двойня, мамаша. Современная медицина предписывает в вашем случае именно такие меры. — Доктор ласково, отечески погладил ее руку. — Я оставлю с вами мою лучшую акушерку, а сам буду в соседней комнате. Если я вам понадоблюсь, то достаточно только сказать ей об этом, и я тотчас же приду.

— В соседней комнате? Почему бы вам не побыть здесь? — попросила Франческа, приходя в ужас от одной мысли, что он оставит ее хоть на самый краткий миг.

— Мне надо чуть-чуть вздремнуть, мамаша. Сегодня ночью я уже принял двоих малышей. Вы должны попытаться полностью расслабляться в промежутках между схватками. Настоятельно рекомендую вам тоже постараться вздремнуть.

* * *

Следующие восемь часов прошли для Франчески как калейдоскоп менявшихся ощущений. Физическая боль, такая сильная, которой она никогда не испытывала прежде и даже не могла себе представить, не оставлявшая ей времени на размышления, сопровождалась приступами ярости из-за того, что все оказалось намного хуже и страшнее, чем она ожидала; периоды облегчения отравляло сознание, что они продлятся лишь до начала следующих схваток, и на смену радостному сознанию, что она родит, приходил ужас, подобный тому, который испытывает пловец, осознавший, что ему не под силу справиться с уносящим его потоком. И все же над всеми остальными чувствами преобладало ощущение триумфа, окрашивавшее эти томительные часы незабываемым, невероятным светом. Триумфа от того, что она все еще жива и отдает все свои силы самому важному делу в жизни.

Франческа переносила страдания без помощи лекарственных препаратов, поддерживаемая лишь ободряющими словами двух врачей и множества появлявшихся и уходивших вновь, занятых многочисленными анализами медсестер, которых она, впрочем, вскоре перестала замечать. Когда же она наконец увидела двух санитаров с каталкой, на которой ее должны были отвезти в родильную палату, она была слишком поглощена своими мучительными ощущениями, чтобы понять, зачем они пришли.

Уложив Франческу на стол, доктор Аллар дождался перерыва между схватками и помог ей сесть, чтобы сделать поясничную блокаду. После укола она распласталась на спине и с подушкой под головой. Полное освобождение от боли, неожиданное, как удар грома, показалось ей столь чудесным, что изумленная Франческа даже встревожилась:

— Не парализовало ли меня, доктор? Скажите правду.

— Конечно, нет, мамаша, все идет превосходно, как положено. Расслабьтесь, расслабьтесь… мы все рядом, чтобы помочь вам.

Ей показалось, что он бесконечно долго стоял, склонившись над ее животом и прослушивая стестоскопом биение сердец.

— Ох, слава богу… — вздохнула Франческа. Следующие сорок минут в помещении установилась полная тишина, нарушаемая лишь указаниями, которые Аллар отдавал Франческе. Команда доктора Аллара была приучена работать молча, объясняясь друг с другом на языке жестов и взглядов, поскольку их шеф был убежден, что роженицы острее обычных людей реагируют на каждое произнесенное вслух слово, к тому же имеют склонность неверно интерпретировать сказанное.

— Запомните, — внушал он своим подчиненным, — мамаша может казаться совершенно бесчувственной под наркозом, но слух отключается последним. Поэтому — помалкивайте.

Через сорок минут Франческа снова ощутила боль, но значительно более приглушенную, чем прежде.

— Доктор, доктор, — пробормотала она, — мне кажется, что действие укола кончается.

— Нет, не волнуйтесь, мы просто приближаемся к концу, — заверил ее Аллар. — Теперь, когда я скажу «тужьтесь», надо будет тужиться изо всех сил. Вы не почувствуете схваток, но мне они будут видны, так что вы должны следовать моим указаниям.

В следующие десять минут до Франчески доносилось только его удовлетворенное ворчание, а потом она услышала крик ребенка.

— Это мальчик? — прошептала она.

— У вас восхитительная девочка, мамаша, — ответил Аллар, торопливо протягивая ребенка доктору Ромбасу, который осторожно перерезал и перевязал пуповину, а сам Аллар снова занял свое место между разведенными ногами Франчески. Как раз в этот момент сестра, следившая за пульсом плода, стала знаками показывать ему, что биение сердца второго, еще не родившегося ребенка замедляется. Доктор с ужасом заметил также, что выделившаяся из плаценты жидкость, вместо того чтобы быть прозрачной и бесцветной, оказалась желто-зеленого цвета. Пульс второго из близнецов слабел с каждой секундой.

Через считанные минуты, не менее четырех, но и не более пяти, второй ребенок был извлечен. Он, подобно первому, начал дышать не сразу, и потребовалось интенсивно растирать его полотенцем, пока он не издал первый слабый крик. Отрезая и перевязывая пуповину, доктор Аллар отметил про себя, что, хотя ребенок родился полностью сформировавшимся, его вес вряд ли достигал четырех фунтов, что и подтвердило последующее взвешивание на весах тут же, в родильной палате.

— Доктор, — раздался умоляющий голос Франчески, — что происходит? Это мальчик или девочка?

— Еще одна дочь, — коротко бросил он. Краткость ответа и безразличие, прозвучавшее в обычно веселом голосе Аллара, подсказали всем, кто был в тот момент в родильной палате, что второй ребенок внушает серьезные опасения их шефу. Что-то с ним было явно не в порядке.

В этот момент анестезиолог, следивший за важнейшими параметрами состояния Франчески, заметил, что у нее резко упало кровяное давление, а пульс заметно участился. Почувствовав сильное головокружение и тошноту и покрывшись испариной, Франческа тем не менее не забыла о своем разочаровании резким ответом доктора Аллара и продолжала настаивать:

— Покажите мне их, пожалуйста, покажите…

— Сию минуту, мамаша, а сейчас постарайтесь расслабиться.

Аллар приказал двоим медсестрам сделать Франческе переливание крови в обе руки. Она уже была близка к шоко-ковому состоянию, но переливание крови и введение фибриногенов очень скоро привели к безопасным показателям частоту ее пульса и кровяное давление. Убедившись, что состояние его пациентки стабилизировалось, доктор Аллар велел доктору Ромбасу поднести близнецов к родильному столу. Глаза обеих девочек были плотно закрыты, кулачки крепко сжаты. На голове у одной из них белокурые волосы уже подсохли и начали кудрявиться, а у другой были все еще влажные.

Девочек завернули в белые мягкие фланелевые пеленки. Франческа, слабая, но взволнованная, внимательно разглядывала их, испытывая при этом такое изумление, которого никогда не знала прежде. Превращение этих созданий, с которыми она чувствовала полнейшую внутреннюю связь, пока носила их в своем лоне, в двух крошечных человечков, способных уже самостоятельно зажмуривать глазки и сжимать кулачки, реагируя таким образом на этот залитый ярким светом мир, в котором они вдруг очутились, было столь поразительным и ошеломляющим, что Франческа не могла охватить умом подобное чудо и воспринимала его чисто эмоционально.

— Они обе совершенно одинаковые, доктор?

— Да, но вторая девочка весит меньше первой. Вот эта, — ответил он, указывая на меньшую из близнецов, — должна сразу отправится в инкубатор и оставаться там, пока не наберет достаточный вес. Но в остальном — полный порядок, мы уже проверили все пальчики на руках и ногах.

— Слава богу! — прошептала Франческа.

— Теперь, мамаша, вам надо отдохнуть.

— Скажите моему мужу… Он, должно быть, ждет не дождется.

Когда утомленный Аллар вошел в приемную, где ждал его Стах, то обнаружил Валенского спящим сидя: он уткнулся лбом в стекло окна, в которое до того не отрываясь смотрел невидящим взором всю долгую ночь. Доктор Аллар минутку постоял за спиной спавшего, а затем со вздохом легонько тронул Стаха за плечо. Князь мгновенно проснулся.

— Говорите!

— У вас две дочери. Мадам чувствует себя хорошо, но очень устала.

Стах диким взором уставился на доктора, ожидая совсем другого сообщения. Его твердая уверенность, что родятся мальчики, была разрушена столь безжалостно, что он оказался не в состоянии вымолвить ни единого слова. Помолчав немного, доктор мягко ответил на тот незаданный вопрос, которым встретил бы его любой другой мужчина на месте Стаха.

— Одна из ваших дочерей в отличном состоянии, но что касается другой…

Стах наконец обрел дар речи:

— Так что там с другой? Говорите!

— Перед рождением второго ребенка возникли медицинские проблемы. Плацента отделилась от матки как раз перед появлением младенца на свет, у мадам началось внутреннее кровотечение.

Стах отшатнулся и привалился к стене.

— Итак, ребенок умер. Вы можете сказать мне об этом, доктор.

— Нет, ребенок жив, но я обязан предупредить вас, что девочка в тяжелом состоянии. Она очень мала, всего четыре фунта и две унции, a placentae abruptio — отделение плаценты — и наличие микония в плацентной жидкости дают нам основание опасаться, что на какое-то время снабжение ее мозга кислородом было нарушено. Мы действовали предельно быстро, князь, но прошло от четырех до, возможно, пяти с половиной минут, пока мы сумели извлечь ребенка.

— Что вы хотите этим сказать, доктор? Говорите сразу.

— Есть вероятность, точнее, можно с уверенностью полагать, что мозг ребенка поврежден.

— Повреждение мозга? Что это значит? О чем, черт возьми, идет речь? — Стах схватил доктора, словно собираясь трясти его за плечи, но внезапно уронил руки. — Простите меня.

— Пока рано говорить определенно. О размерах повреждений нельзя сказать до проведения тщательного обследования ребенка.

— Как скоро вы будете это знать? Когда вы сможете обследовать… эту другую?

— Как только она достаточно окрепнет. Но все же, в целях предосторожности, ее следует окрестить. Какое имя вы собираетесь дать ей, князь?

— Мне наплевать!

— Князь Валенский! Успокойтесь! Нельзя терять надежду. И потом, у вас в любом случае есть одна превосходная, совершенно здоровая дочь. Не хотите ли взглянуть на нее? Она — в детской. У нее вес пять фунтов десять унций, так что нет никакой нужды помещать ее в инкубатор. Хотите навестить ее прямо сейчас?

— Нет! — не задумываясь ответил Стах. Он был уверен, что не способен сейчас взглянуть ни на одного ребенка.

Доктор проницательным взглядом посмотрел на него: такой ответ он слышал далеко не в первый раз.

— Мой вам совет, — добродушно сказал он, — поезжайте домой, поспите немного, а потом возвращайтесь навестить княгиню. Вы провели целую ночь без сна и пребывали в колоссальном нервном напряжении. А когда вы вернетесь, маленькие княжны тоже уже, без сомнения, проснутся.

— Не сомневаюсь.

Стах повернулся, чтобы уйти, но потом обернулся и сказал тоном, в котором ясно слышался скрытый вопрос:

— Я уверен, вы сделали все, что в ваших силах.

— Конечно, князь, но есть вещи, против которых мы бессильны.

Стах продолжал пристально смотреть на него. Маленький доктор застыл на месте, глубоко уязвленный тем, что кто-то посмел усомниться в его профессионализме.

— В природе бывают несчастные случаи, с которыми человеческий опыт и знания не в состоянии справиться, и нам остается только одно — спасать то, что можно спасти.

— Спасать? — повторил Стах с таким видом, будто ему никогда прежде не доводилось слышать это слово.

Какое это имеет к нему отношение? В его жизни не было случая, чтобы он оказался не на высоте, о каком таком спасении может идти речь?

— До свидания, доктор.

На опасной скорости подъехав к дому и не обратив внимания на столпившихся у парадного подъезда слуг, он погнал машину дальше, к конюшням. Там он выпрыгнул из автомобиля, вбежал в стойло и вскочил на спину первой попавшейся лошади. Грум, увидевший хозяина, готового ускакать без седла, подбежал к Стаху и громко крикнул:

— Князь, как там близнецы и княгиня?

— С княгиней все в порядке. Ребенок всего один. Девочка. А теперь — к черту, прочь с дороги.

Стах ударил пятками в бока лошади и вцепился руками ей в гриву — этот приказ был понятнее всяких слов обученному животному. Лошадь, сразу пришедшая в такое же возбуждение, как и ее хозяин, протяжно заржала и бешеным галопом понесла Стаха в сторону холмов, будто сам дьявол гнался за ними по пятам.

5

Прошел апрель 1952 года, а за ним и май, но Франческа Валенская и ее дочери-близнецы с самого дня их преждевременного появления на свет по-прежнему оставались в клинике доктора Анри Аллара. Однажды, в конце июня, медсестра принесла Маргариту, родившуюся первой, в комнату матери для первого из двух обычных ежедневных свиданий. Медсестра Анни бросила короткий взгляд на равнодушную ко всему женщину, как всегда, неподвижно, с застывшим лицом сидевшую в кресле. Анни давно надоели эти ненужные монотонные посещения. На первых порах она, подобно другим сотрудникам клиники, была заинтригована слухами о столь необычной очаровательной пациентке, а теперь, так же, как и все, научилась видеть в ней рядовой медицинский прецедент. Княгиня Валенская ни на секунду не проявляла интереса к своим детям и никогда не говорила о них, совершенно не обращала внимания и на самое себя, хотя физически была в состоянии следить за собой. Она покидала постель только тогда, когда две сиделки, поддерживая ее, впрочем несопротивлявшуюся, с двух сторон под локти, водили по маленькому зимнему саду, смежному с ее светлой, солнечной комнатой.

Послеродовая депрессия во всех ее печальных проявлениях не представляла ничего нового для персонала клиники. Бедняжка, сочувствовали они Франческе, но даже врачи не знали, как лечить таких больных. Порой они выздоравливали сами по себе, а иногда — пожизненно оставались в таком состоянии.

Сестра Анни кивком приветствовала сиделку, вязавшую что-то, сидя в уголке.

— Вы можете передохнуть. Раз я буду тут с ребенком, то, думаю, нет никакой надобности нам обеим здесь околачиваться, верно?

— Конечно. Она все молчит, как обычно.

Стоял особенно теплый, солнечный день. Привычным жестом уложив маленькую Маргариту на сгиб руки, сестра Анни широко распахнула окна и отдернула занавески, чтобы впустить в комнату свежий, пахнувший цветами воздух. Потом она опустилась в кресле рядом с Франческой и десять минут спустя, длившихся в привычной тишине, задремала.

В комнату залетела божья коровка, опустилась на лоб ребенка, прямо между глаз, напомнив о кастовой метке у индианок. Дремавшая с полуоткрытыми глазами сестра не обратила внимания на насекомое, а Франческа тупо смотрела на нее и ребенка безо всякого интереса. Однако каким-то краешком сознания юная мать, сама того не понимал, все же надеялась, что сестра смахнет божью коровку. Прошло несколько минут. Сестра безмятежно посапывала, а насекомое разгуливало по лицу ребенка, пока наконец не заползло в глазную впадину и не уселось поблизости от нижней кромки ресниц. «Слишком близко, опасно близко», — мелькнуло в затуманенном мозгу Франчески, и она протянула дрожащий палец к ребенку, чтобы смахнуть божью коровку. Впервые дотронувшись до дочери, она ощутила поразительную гладкость ее кожи, уловила биение жизни под ней. Глаза ребенка широко распахнулись, и Франческа увидела, что они такие же черные, как у нее самой. Она осторожно провела одним пальцем по ее почти незаметным светлым бровям, а потом потрогала выбившийся из-под чепчика локон.

— Можно мне… могу я подержать ее? — прошептала Франческа, обращаясь к дремавшей сестре, но та продолжала спать, не слыша ее.

— Сестра! — тихо позвала Франческа, но лишь храп послышался в ответ. — Сестра! — Ее голос окреп и прозвучал громче. Заслышав самое себя, она вдруг ощутила, как что-то сдвинулось у нее внутри, будто свалился какой-то тяжелый груз. — О боже, боже! — громко сказала она, перебирая локоны дочери ожившими пальцами. — Сестра, дайте мне моего ребенка!

Сестра проснулась, испуганная и взволнованная, и покрепче прижала к себе младенца.

— Что? Что?! — пробормотала она. — Подождите, постойте, я позову доктора… — Сестра вскочила на ноги и попятилась.

— Идите сюда, — властно приказала Франческа. — Я хочу взять ее на руки. Сейчас же. Немедленно отдайте мне моего ребенка. У нее на глазу сидела божья коровка! — укоризненно добавила она.

Франческа поднялась с кресла и выпрямилась во весь рост, ожившая и величественная, словно перед объективом камеры. Неожиданно, будто джинн, выпущенный из бутылки, перед сестрой возникла Франческа Вернон, знаменитая кинозвезда, повелительным жестом протягивавшая к ней обе руки.

Сестра внимательно посмотрела на нее, но не испугалась.

— Извините, мадам, но я не могу позволить вам этого. Я получила самые жесткие указания все время держать малютку самой.

Облик женщины, стоявшей перед ней, не опуская протянутых рук, вновь изменился. Теперь, вне всякого сомнения, это была княгиня Валенская собственной персоной, не привыкшая к неповиновению, ни в чем не знавшая отказа, дама, которой все дозволено.

— Позовите сию минуту доктора Аллара! — Голос Франчески, еще хрипловатый, но уверенный, заполнил помещение. — Мы сейчас разберемся со всем этим вздором!

Доктору Аллару потребовались считанные минуты, чтобы добраться до комнаты Франчески. Он вбежал и застыл на месте как вкопанный при виде женщины, снова величавой и прекрасной, которая изголодавшимся взглядом, словно черная пантера, изготовившаяся к прыжку, неотрывно смотрела на своего ребенка. Возбужденная выбросом адреналина в кровь, она кружила вокруг перепуганной, но остававшейся непреклонной медсестры.

Мягко, тщательно скрывая волнение, охватившее его, доктор проговорил:

— Ну, мамаша, мы, кажется, пошли на поправку? И начали заводить себе друзей?

— Доктор Аллар, что здесь происходит? Эта сумасшедшая отказывается отдать мне моего собственного ребенка!

— Сестра Анни, вы можете передать Маргариту ее матери. И не оставите ли вы нас на минуту?

Сестра молча протянула ребенка матери и вышла. Маленькую Маргариту пеленали свободно, в мягкие пеленки; выпростанные из фланели крошечные, едва-едва начавшие полнеть ручки и ножки весело сучили, словно малышка радовалась солнечному теплу и слабому ветерку. Девочка была необыкновенно хороша собой, просто прелесть, совсем малюсенькая, но с уже вполне определившимися чертами лица, и даже усталые врачи и сестры обязательно задерживались, проходя мимо колыбельки, чтобы полюбоваться этим созданием.

Доктор Аллар внимательно следил за Франческой, вглядывавшейся в глаза дочери.

— Кто ты? — спросила она.

Привлеченная человеческим голосом, Маргарита перестала оглядываться по сторонам и посмотрела прямо в лицо матери, а потом, к немалому ее изумлению, улыбнулась.

— Она мне улыбнулась, доктор!

— Ну конечно же.

— Доктор, что это за вздор насчет того, что меня нельзя оставлять одну с ребенком? Я просто не в состоянии понять это.

— Вы плохо себя чувствовали, княгиня, и до сегодняшнего дня отказывались брать ее на руки.

— Но это невозможно! Смешно… просто смешно. Мне в жизни еще не приходилось слышать подобной чепухи. — Франческа разглядывала доктора так, будто никогда прежде с ним не встречалась. — Я не понимаю, что здесь происходит, однако мне это вовсе не нравится. Где мой муж? Доктор, позвоните князю Валенскому и велите ему сейчас же приехать сюда, — приказала она. — И скажите, где мое второе дитя… Я желаю подержать его на руках тоже.

— Меньшая из ваших дочерей все еще находится в инкубаторе, — быстро ответил доктор.

Не могло быть и речи о том, чтобы мать навестила вторую дочку, у которой только сегодня опять были конвульсии, второй раз с момента рождения. Жалкий вид больного ребенка мог так расстроить мать, что она вновь впала бы в депрессию. Ничто не свете не могло вынудить доктора на подобный риск.

— Где находится инкубатор, доктор? — спросила Франческа, направляясь к двери с Маргаритой на руках.

— Нет, мадам, я вам это запрещаю. Вы еще не настолько оправились и окрепли, как вам кажется. Вы имеете хоть какое-то представление о том, сколько времени вы уже находитесь здесь, моя дорогая леди?

Франческа в замешательстве остановилась.

— Сколько? Я не совсем уверена, возможно, недели две.

— Нет, почти девять. Целых девять недель. Это то, что вы, американцы, называете «порядочный срок», — ласково проговорил доктор, видя, что его пациентка, похоже, отказалась от мысли немедленно идти в инкубатор.

Франческа села, все еще продолжая прижимать к себе ребенка. У нее было ощущение, что все это время она находилась в каком-то далеком скучном месте, унылом и бесцветном, как зимний дождь, где-то в затерянном мире, в котором смутно вычленяемые события мелькали перед взором, будто наблюдаемые издалека расплывчатые образы театра теней. Но целых девять недель! Неожиданно она каждой жилкой ощутила, как силы оставляют ее, и молча протянула ребенка доктору.

Аллар поспешил воспользоваться благоприятным моментом.

— Вам надо восстанавливать силы, прежде чем наносить визиты.

Франческа устало кивнула, соглашаясь.

— В течение недели, а может быть, и меньше, если вы, разумеется, не станете перегружать себя. Вам предстоит еще проделать немалый путь, чтобы вернуться к нормальному состоянию. Ну а теперь — довольно разговоров на сегодня. Вы должны постараться поспать, хорошо?

Он поднес к ней ребенка, и Франческа скользнула губами по самому соблазнительному местечку у всех грудных детей, по нежным складочкам кожи там, где намечалась шея.

— Она еще раз навестит вас ближе к вечеру, и вы сами дадите ей еще одну бутылочку с молоком, — пообещал доктор и, открыв дверь, впустил ожидавшую за ней сестру. Он передал ей ребенка, снова и снова приговаривая про себя: «Слава богу! Слава богу!»

* * *

Как только позвонил доктор, Стах помчался в клинику со скоростью девяносто пять миль в час. Все последние недели он каждый день проводил по многу часов рядом с Франческой, пытаясь достучаться до ее сознания сквозь отчужденное молчание, безмерное равнодушие, будто толстое, невесть откуда взявшееся облако, окутавшее и скрывшее от него женщину. Его надежды подкреплялись ежедневными визитами, которые «наносила» своей матери Маргарита по приказанию доктора Аллара, независимо оттого, реагировала та на них или нет.

Стах всей душой страстно полюбил дочь. Он играл с нею столько, сколько ему позволяли, настаивал, чтобы ее распеленали, чтобы увидеть ее голое тельце. Он показывал их очаровательную дочку Франческе, надеясь, что вид новорожденного совершенства тронет ее так же, как его самого, но все было безрезультатно. Он подолгу беседовал с доктором Алларом, вновь и вновь требуя заверений, что делается все возможное для того, чтобы не дать Франческе покончить с собой.

Если Стах не был рядом с Франческой, он сидел взаперти у себя на вилле, избегая встреч с кем бы то ни было. Так же, как во время медового месяца они скрывались с Франческой от репортеров, так и сейчас он сделал все возможное, чтобы предупредить появление в прессе каких-либо сообщений о рождении их детей. Клиника доктора Аллара гарантировала полную конфиденциальность, а единственными людьми из внешнего мира, знавшими о беременности Франчески, были Мэтти и Марго Файерстоуны. Стах написал им письмо неделю спустя после преждевременных родов Франчески, сообщив о ее послеродовой депрессии и рождении одной Маргариты. От имени больной жены он заручился их обещанием сохранить все в тайне.

«Но теперь… теперь жизнь начинается снова!» — повторял он мысленно сам себе, нетерпеливо поджидая доктора Аллара в его кабинете. Он с самого начала был убежден, что выйдет победителем из этой жестокой игры, тысячу раз уверял себя, что непременно выберется вместе с Франческой и Маргаритой из этой клиники, что это лишь вопрос времени. Стах и на секунду не позволял себе усомниться в этом.

Наконец появился доктор Аллар.

— Они могут ехать со мной домой? — требовательно спросил Стах, даже не поздоровавшись с доктором.

— Не сейчас, но очень скоро, как только княгиня немного окрепнет. Но вначале, друг мой, нам следует побеседовать с вами о другой девочке, о Даниэль.

За время болезни Франчески даже доктору ни разу не удалось заставить Стаха говорить о втором ребенке. Будучи ревностным католиком, доктор Аллар настоял на том, чтобы ее окрестили в день рождения, поскольку не был уверен, что девочка протянет следующие сутки. Он сам выбрал ей имя, имя своей матери, надеясь, что хоть это принесет немного удачи несчастному дитя.

— Даниэль? — Стах произнес это имя, будто абсолютно ничего не значащее для него, незнакомое слово. — Я не думаю, что она выживет. — В его голосе прозвучали окончательный приговор и одновременно полная отстраненность.

— Но если она выживет, а это вполне возможно, то вам придется столкнуться с серьезными трудностями неврологического характера…

— Доктор, не теперь!

Но доктор невозмутимо продолжил, подкрепляя официальный тон выразительными жестами:

— Я осмотрел обеих ваших дочерей, князь. Знаете ли, сейчас существует весьма точный набор тестов для проверки нервной системы новорожденных. Мы с доктором Ромбасом обследовали обеих девочек одновременно, чтобы сопоставить их реакции…

— Просто сообщите мне результаты! — прервал его Стах с той жесткостью, с какой встречал любое препятствие на своем пути. При этом шея его напряглась, лицо приобрело злое выражение, и своим видом он стал напоминать хищную птицу.

— Князь, — ответил доктор, сохраняя взятый им менторский тон, — вы обязаны знать, о чем идет речь, хотите вы этого или нет. Уверяю вас, что невозможно изложить все в двух словах, как вы того требуете. Итак, если позволите мне продолжать, Маргарита выдержала все тесты как нормальный, здоровый ребенок.

Стах с трудом сдерживал себя, слушая доктора. Зачем ему лишний раз слышать, что с Маргаритой все в порядке, когда он сам прекрасно знает это. Потом наступила короткая пауза, пока Аллар подбирал слова, чтобы продолжить. Он тяжело, но решительно выдохнул и заговорил снова:

— Даниэль же весьма слабо реагировала на все эти тесты. Я повторил обследование дважды с трехнедельным интервалом, но результаты оказались идентичными. Она малоподвижна, редко кричит, до сих пор еще не держит головку и очень мало прибавила в весе. Мы называем это отказом от выращивания.

— Отказ от выращивания! Вы говорите так, будто речь идет об овощах, — не сумел сдержаться Стах.

— Конечно же, нет, князь! Ей всего девять недель, и есть все основания надеяться, что при надлежащем уходе она будет нормально расти. Если она будет продолжать набирать вес даже в том же темпе, что и сейчас, ничто не сможет помешать ей стать со временем физически активным ребенком. У нее нет никаких физиологических дефектов, просто она слабенькая, очень слабенькая.

— А в умственном отношении?

— В умственном? В этом плане она никогда не будет нормальной, мы знали об этом с самого начала.

— Но вы можете сказать мне, доктор, определенно, насколько она далека от нормы?

— Она будет умственно отсталой, это совершенно определенно, но точно оценить уровень ее отставания в данный момент я не могу. Мы даже не сможем проверить ее индекс интеллекта до тех пор, пока ей не исполнится три года, но даже тогда наше суждение не может быть окончательным — вот в чем трудность. Здесь, князь, возможны чрезвычайно широкие вариации, от очень слабого отставания до умеренного или тяжелого…

Доктор Аллар неожиданно прервал свою речь и замолчал.

— Воможно ли, что у нее будет… слабое отставание? — наконец заставил себя спросить Стах срывавшимся, полным неверия голосом, с трудом выдавливая из себя каждое слово.

— Князь, в подобных случаях возможно так много разных вариантов. Порой разница в индексе всего в несколько процентов означает, что один ребенок практически необучаем, а другой может приобрести определенные специальности. Никто не возьмется предсказать точно, насколько сильным окажется дефект…

— Оставьте эти утешительные общие рассуждения! — взорвался Стах. — Что ждет ее в будущем, черт побери?!

Помолчав немного, доктор Аллар наконец ответил, тщательно подбирая слова, чтобы как можно яснее дать понять князю то, что ему самому было точно известно:

— В лучшем случае мы можем надеяться на то, что малышка Даниэль по своему умственному развитию будет находиться где-то посередине между довольно слабой и умеренной отсталостью. Это означает, что она сможет выполнять какие-то действия по обслуживанию себя самой и как-то общаться с другими людьми, строить простейшие фразы, подобно детям, еще не умеющим читать, одним словом, останется на уровне развития примерно четырехлетнего ребенка…

— Четырехлетнего! Доктор, вы хотите сказать, что у нее будет младенческий разум? И вы называете это «умеренным отставанием»! Такое развитие невзирая на возраст?

— Князь, — ответил доктор, не пытаясь уйти от поставленного вопроса, — это, вероятно, большее, самое большее, на что вы можете надеяться. Малышка перенесла кислородное голодание до и во время родов, она плохо реагирует на тесты, у нее бывают конвульсии, нет, князь, мы не имеем права рассчитывать на лучшее.

Несколько минут в кабинете царила мертвая тишина. Наконец Стах заговорил снова:

— А что, если вы ошибаетесь, доктор, и ее умственная отсталость окажется тяжелой? Что тогда?

— Не надо забегать вперед. В любом случае ей потребуется постоянный уход, даже при умеренной отсталости. Если же отсталость будет более сильной, потребность в уходе возрастет. Так или иначе, с ребенка нельзя спускать глаз в течение всей его жизни. Как только девочка начнет ходить, ее станут подстерегать опасности, а в период полового созревания все проблемы только усугубятся. Часто единственным решением оказывается помещение таких детей в специальное учреждение.

— Если… если она будет жить, доктор, как долго она сможет оставаться здесь, в вашей клинике? — спросил Стах.

— Пока не наберет достаточно в весе, чтобы ее можно было перевести в детское отделение к остальным младенцам. То есть пока не станет весить пять фунтов восемь унций, что, по моему мнению, вопрос всего нескольких месяцев, князь, если не будет никаких осложнений. Пока ей требуется инкубатор, мы, естественно, обязаны держать ее в клинике, но, как только она подрастает настолько, что ее можно будет перевести в детское отделение, мы больше не сможем держать ее у себя. К этому моменту вы должны быть готовы забрать ее домой.

При слове «домой» лицо Стаха окаменело.

— Доктор Аллар, я не намерен обсуждать этот вопрос с моей женой, пока она не окрепнет.

— Согласен с вами. По правде говоря, я хотел порекомендовать вам соблюдать это время особую осторожность. Княгиня еще недавно вообще отказывалась воспринимать детей. Однако сейчас между нею и Маргаритой установились нормальные контакты, и прогнозы на будущее самые хорошие. Тем не менее она перенесла тяжелую депрессию, крайне тяжелую, и ей теперь опасен любой новый шок. Если княгиня будет поправляться, то уже через несколько дней вы сможете забрать ее вместе с Маргаритой домой. Я прослежу, чтобы она не имела возможности увидеть Даниэль до тех пор, пока ребенок не окажется вне опасности. Природа возьмет свое.

* * *

Был чудесный солнечный день конца июня, когда доктор Аллар объявил, что Франческа поправилась настолько, что может ехать домой. С той минуты, как Стах обратился в лозаннское агентство по найму сиделок для детей, корреспонденты всех газет мира, аккредитованные в Швейцарии, казалось, посходили с ума в ожидании новостей. Толпы репортеров и фотографов дежурили, сгорая от нетерпения, у ворот частной клиники. Среди них царило оживление с самого раннего утра, и теперь, семь часов спустя, когда Стах и Франческа с ребенком на руках наконец появились в дверях, их встретил дружный рев журналистов, на дюжине разных языков требовавших держать ребенка так, чтобы его можно было сфотографировать.

Бледная женщина, чье прелестное лицо много месяцев не появлялось на снимках в прессе, поддерживаемая и оберегаемая угрюмым супругом, осторожно повернула белый кружевной сверток, который держала на руках, и стало видно лицо спящего младенца. Крошечную головку девочки прикрывал изящный белый шелковый чепчик, но выбившиеся из-под него серебристые локоны трепетали на ветру, как цветочные лепестки, и вообще, девочка, нареченная Маргаритой Александровной Валенской, настолько напоминала своим видом только что распутившийся цветок, что фантазия репортеров бешено заработала: на всех появившихся в тот день газетных снимках ее называли не иначе, как княжна Дэзи <Цветок маргаритка или нечто великолепное (англ.).>.

Конвой репортеров и фотографов сопровождал Франческу и Стаха на всем их пути до виллы. Журналисты обступили огромный дом и, стоя большой группой у запертых ворот, снова и снова скандировали: «Мы хотим видеть Дэзи». Когда же они наконец разошлись после долгого ожидания, убедившись, что им не удастся поживиться какими-либо рассказами или даже сделать новые фото, кроме тех, что им позволили снять на ступенях клиники, все, даже ее собственные родители, уже забыли, что девочку когда-то звали Маргаритой. Она навсегда превратилась в Дэзи для Стаха и Франчески и стала княжной Дэзи для большинства слуг, по-прежнему державшихся старых правил.

В течение нескольких дней все внимание Франчески было приковано к Дэзи, но каждое утро она просила отвезти себя в Лозанну повидаться со второй дочерью. Однако Стаху довольно легко удавалось убедить ее в том, что она еще недостаточно окрепла для такого путешествия. Действительно, жизненные силы крайне медленно возвращались к ней. По утрам Франческа ощущала такую слабость, что большую часть дня проводила лежа в шезлонге в своей комнате. Но в конце концов неделю спустя наступил момент, которого так опасался Стах: все еще изнуренная болезнью Франческа категорическим тоном потребовала сию же минуту отвезти ее к Даниэль в клинику, и он произнес вслух те слова, которые давно приготовил и много раз повторял в уме.

— Дорогая, мы с доктором решили: пока тебе не стоит пытаться увидеть Даниэль.

— Почему? — с тревогой спросила она.

— Ребенок… еще слишком мал и чрезвычайно слаб… на самом деле, дорогая, он болен, очень-очень болен…

— Но тогда тем больше оснований, чтобы я поехала к Мей. Может быть, я смогу что-нибудь сделать для нее, чем-то помочь. Почему… почему ты не сказал мне раньше, что ее дела так плохи? — спрашивала она с искаженным от боли лицом и страдающими глазами.

— Господи! Взгляни на себя! — сердито воскликнул Стах. — Я знал, что не надо тебе об этом рассказывать, что это чересчур тебя расстроит. Ты была слишком слаба для такого известия и, черт побери, до сих пор еще недостаточно оправилась для этого.

— Стах! Скажи мне, что с ней? Ты только больше расстраиваешь меня своим молчанием!

Стах обнял Франческу:

— Она слишком мала, дорогая. Тебе даже не позволят дотронуться до нее. Теперь послушай меня, любимая, раз уж ты знаешь, что с ней не все в порядке, я намерен сказать тебе всю правду. Может быть, тогда ты поймешь, почему тебе пока не стоит видеть ее. Шансов на то, что она выживет, почти нет. Доктор Аллар считает, и я с ним полностью согласен, что коли ты привяжешься к ребенку, то… если с ним что-нибудь случится, это может снова ввергнуть тебя в депрессию.

— Но, Стах, ведь это мой ребенок… мое дитя!

— Нет, Франческа. Нет! Неужели ты не понимаешь, насколько сильно ты была больна? Абсолютно невозможно подвергать тебя риску, ты можешь вернуться к недавнему состоянию, это исключено. Ты не должна себя осуждать. Ты еще недостаточно оправилась после болезни, совсем не так здорова, как тебе, может быть, кажется. Подумай о Дэзи, если не хочешь думать о себе самой, подумай о ней и обо мне!

Он сумел найти чудодейственный аргумент. Стах почувствовал, что Франческа перестала рваться из его рук, с облегчением заметил, что она расслабилась и дала волю своему горю. Пусть поплачет, пусть порыдает. Все это ужасно, чертовски плохо, но ничего нельзя с этим поделать.

* * *

Недели шла за неделей. Стах неизменно приезжал в клинику и сообщал доктору Аллару, что Франческа поправляется очень медленно и, по его мнению, еще не так далеко ушла от депрессии, чтобы позволить ей увидеть малышку Даниэль.

— Она слишком впечатлительна, доктор, — говорил он. — Ей это, без сомнения, навредит.

Возвращаясь домой, Стах рассказывал Франческе, что девочка по-прежнему очень слаба и доктор Аллар не желает поддерживать в них тщетные надежды. Через несколько недель она уже избегала задавать ему вопросы про Даниэль. Ей достаточно было взглянуть на его печальное лицо по возвращении из клиники: если бы у него были хорошие новости, он немедленно поделился бы ими с нею.

В клинике Стах ни разу не подошел к инкубатору, чтобы взглянуть на Даниэль. После всего того, что сообщил доктор о ее будущем, он вычеркнул девочку из своего сердца. Она для него не существовала. Она не имела права на существование и не должна была существовать. Стах никогда не видел ее и не имел желания когда-либо увидеть. Природа жестока, в жизни всегда возможны несчастные случаи, но сильный мужчина может и обязан преодолевать несчастья. Сама мысль о том, что в его доме будет жить ребенок — его дитя, которое никогда не сможет вырасти и со временем превратится в непонятное нечто, была невыносима. Он отказывался даже вообразить подобное. Ну уж нет! Когда эта мысль приходила ему в голову, он прогонял ее прочь со всей решительностью своей воинственной натуры. В результате пережитого в детстве, омраченном картинами медленного угасания его больной туберкулезом матери, сострадание, столь свойственное человеческой природе, полностью умерло в нем. Судьба, ожидавшая ребенка, которого он никогда не видел, была столь ужасающей, что Стах решил раз и навсегда вычеркнуть малютку из своей жизни. Вид хронического больного — единственное, чего он еще с детских лет страшился на этом свете. Болезнь матери навсегда поселила в нем животный страх перед болезнями.

Но Стах предусмотрительно скрывал свои чувства от доктора Аллара и по временам задавал ему осторожные вопросы, ответы на которые лишь укрепляли его в принятом решении. Да, вполне возможно, что княгиня невероятно сильно привяжется к Даниэль; да, матери умственно неполноценных детей очень часто брльшую часть времени и любви уделяют именно таким детям в ущерб нормальным; да, не будет ничего невероятного в том, что Франческа откажется отдать больного ребенка в приют, как бы это ни было необходимо. В самом деле, известно много подобных случаев. Очень часто материнский инстинкт берет верх над здравыми представлениями мужчин о том, что полезно больному или умственно неполноценному ребенку, и нет на свете силы, способной превозмочь этот инстинкт. Природа — удивительная вещь, князь совершенно прав, и матери всегда готовы принести себя в жертву даже в ущерб рассудку и целесообразности. Но так устроен мир, и мужчины ничего не могут с этим поделать.

Стах угрюмо выслушивал новости о Даниэль. Она начала прибавлять в весе, у нее совершенно прекратились конвульсии. По мнению доктора Аллара, для княгини было уже совершенно безопасно навестить девочку. На самом деле он ожидал, зная ее решительность, что она приедет намного раньше, невзирая на свою слабость.

— Моя жена не намерена видеться с ней, доктор.

Стах много дней репетировал в уме эту реплику, и вот теперь настал неизбежный момент, когда понадобилось произнести ее.

— В самом деле?

Маленький доктор вложил в этот короткий вопрос все свое изумление. Профессия, которой он посвятил многие годы, приучила его никогда не выказывать своего удивления.

Стах повернулся к доктору спиной и отошел к окну. Стоя там и не оборачиваясь, он проговорил:

— Мы обсуждали эту проблему неоднократно и всесторонне. Мы решили, что было бы серьезной ошибкой с нашей стороны попытаться привезти… Даниэль домой и что сейчас самое время принять решение, доктор. Отрезать раз и навсегда.

Стах с решительным видом опустился на стул, готовый отразить возможные возражения доктора.

— Но что вы намерены предпринять? — спросил доктор. — Даниэль уже весит больше пяти фунтов, и скоро ей будет можно покинуть клинику.

— Естественно, я уже сделал необходимые распоряжения. Как только она достаточно подрастет, ее поместят в самый лучший приют для подобных детей. Думаю, что, когда нет проблемы с деньгами, можно подобрать отличный приют. До этого времени, я надеюсь, она сможет пожить с приемной матерью, берущей подобных детей на время. Я слышал, что несколько таких женщин живет даже здесь, в Лозанне. Вас не затруднит просмотреть этот список и назвать мне фамилию женщины, которую вы могли бы рекомендовать особо?

— Так вот, значит, как вы решили поступить с Даниэль? — задумчиво спросил доктор. — И княгиня согласна?

— Абсолютно, — заверил доктора Стах, протягивая ему листок с фамилиями. — Мы всегда единодушны в семейных делах.

* * *

Мадам Луиза Гудрон, приемная мать, которую высоко аттестовал доктор Аллар, была готова взять на себя заботы о Даниэль. Кроме рекомендации доктора Аллара и банковского чека, который должен поступать каждую неделю, ее не интересовала больше никакая информация, касавшаяся ребенка и его родителей. Даниэль была не первым подобным ребенком, нашедшим приют в комфортабельном светлом доме мадам Гудрон, нынешнее благополучие которого зиждилось на давнем открытии некой тайны, сделанном его хозяйкой, бездетной вдовой; оно заключалось в том, что некоторые неизвестные ей по именам богатые люди предпочитают не обременять себя воспитанием собственных неполноценных детей.

Прошло несколько недель после того, как мадам Гудрон перевезла Даниэль из клиники к себе, прежде чем Франческа решилась действовать сама. Она чувствовала себя намного окрепшей физически и способной управлять своими эмоциями. А поэтому сочла, что обязана повидать свою вторую дочь независимо от того, что думают по этому поводу Стах или доктор Аллар. Они оба плохо представляют, на что она способна. Эти двое слишком опекают ее, с нее хватит. Она обязана увидеть Даниэль независимо от того, находится ли жизнь ее дочери все еще в опасности, позволят ли ей дотронуться до нее или нет. Будет намного хуже, если ее девочка умрет и она больше ни разу, кроме первых минут после рождения, не увидит ее. Как они не могут понять это?

— Но это невозможно, бедняжка моя, — выслушав жену, сказал Стах.

— Невозможно? Говорю тебе, я готова. Можешь не беспокоиться за меня, Стах, я все вынесу, но только не эту ужасную неизвестность. Неужели ты не понимаешь, что прошло уже больше пяти месяцев и девочка все еще жива?

Стах не стал колебаться. С тем выражением лица, которое появлялось у него во время воздушных боев, когда он нажимал на гашетку пулемета, чтобы сбить противника, он взял обе руки Франчески в свои и привлек ее к себе:

— Моя дорогая, моя любимая, ребенок умер.

Она пронзительно вскрикнула от предчувствия нестерпимой боли, как бывает, когда, глубоко порезав палец, еще не чувствуешь ничего и не видишь готовой хлынуть крови. Ее глаза сверкнули и потухли, как гаснет последняя свеча в темной комнате. Стах крепче прижал жену к себе, чтобы она не видела его лица.

— Она умерла вскоре после того, как мы принесли Дэзи домой, — продолжал он. — Я не говорил тебе об этом, ожидая того момента, когда ты будешь способна услышать это известие. Она была больна намного серьезнее, чем ты думала, и никогда не выздоровела бы, — торопливо забормотал он, нежно гладя ее по голове. — Она была тяжело больна с самого рождения. Мы не хотели говорить тебе, что у нее нет будущего, она никогда не стала бы нормальной — родовая травма мозга… никто не виноват в этом. Но ты не поняла бы этого, если бы я сказал тебе раньше, когда ты еще пребывала в эмоциональном расстройстве.

— Я знала… — прошептала Франческа.

— Не может быть…

— Да, у меня было такое ощущение все время. Я понимала: случилось что-то плохое, от меня что-то скрывают, но я слишком боялась, я не хотела знать, в чем дело. Я боялась… трусила…

— Не упрекай себя, любовь моя. Твой инстинкт не обманывал тебя, ты просто спасалась сама и спасала нас всех. Что сталось бы с Дэзи, лишись она матери? Что я делал бы без тебя?

— Но я знала! Я все это время знала!

Она бурно разрыдалась, оттолкнула его и рухнула на колени, свернувшись затем в комок на ковре, — судороги сотрясали все ее тело. Пройдет много времени, думал Стах, пока наконец она позволит ему утешить ее, снова обнять и прижать к себе, но теперь нужно ждать, пока известие о смерти дочери постепенно овладеет всем существом Франчески, вынудив ее снова цепляться только за него, ища поддержки, как она поступала с самой первой минуты их встречи. Ему оставалось только ждать, и он, не привыкший никого и ничего дожидаться в этой жизни, терпеливо выжидал.

* * *

Через несколько недель Стах, пристально следивший за состоянием Франчески, решил, что пик ее горя и потрясения пройден, и позволил журналу «Лайф» прислать Филиппа Хол-смена, чтобы сделать снимки для обложки очередного номера. Франческа теперь почти все время проводила с Дэзи, которая быстро развивалась и, помимо своих погремушек, стала проявлять неподдельный интерес к драгоценностям матери, в частности к очаровательному браслету на запястье у Франчески. Малышка заливалась звонким смехом, и казалось, ничто на свете не доставляет ей большего удовольствия, чем разрешение вцепиться в этот соблазнительный предмет. Вот это была игра так игра, и Дэзи пронзительно взвизгивала от восторга всякий раз, когда ей удавалось поймать браслет и потянуть к себе изо всех сил, почти срывая поделку с руки матери. Стах и Франческа, затаив дыхание, часами могли наблюдать, как этот толстенький веселый колобок перекатывается со спинки на живот и обратно. Огромные глаза Дэзи постоянно светились радостью и интересом ко всему окружающему, пока она бодрствовала, а когда спала на животе, подтянув крохотные пятки к завернутому в кружевную пеленку тельцу, она казалась Франческе похожей на приготовившегося к прыжку толстенького лягушонка. Чудо чудес, но она, кажется, разговаривала со своими маленькими плюшевыми игрушками на собственном, больше никому не известном языке. Когда родители укладывали ее голышом на меха Франчески, девочка весело поднимала голову и выпячивала грудку, издавал удивленные радостные звуки.

— Ей надо привыкать к соболям, — заявил Стах.

— Ты испортишь ее вкус.

— Разумеется, это я и намереваюсь сделать.

— Но почему бы тогда не начать с норки? Чтобы хотя бы приучить ее к самоограничению.

— Ерунда. Не забывай, что она — Валенская. Кстати, — сказал Стах, внезапно посерьезнев, — мне действительно кажется, что довольно нам жить в деревне, ты не находишь? Я сыт по горло Швейцарией и устал от нее. Как ты смотришь на то, чтобы наконец переехать в Лондон? У меня там масса знакомых. Мы сможем вновь появляться в свете, ходить в театры, принимать гостей, видеться с друзьями…

— О да! Да! Я жажду уехать отсюда. И поскорее. — Франческа замолчала, понимая, что ей больше никогда не захочется вернуться назад, в Швейцарию.

— Теперь самое время перебираться в Лондон, в тот дом, который я тебе обещал. А потом мы отправимся на поиски приключений — мы все втроем!

— Меня предупреждали насчет ваших плебейских замашек, князь! Не думайте, мне все известно о ваших похождениях во время странствий по свету. О, какие истории мне рассказывали!..

— И все — правда.

— Но теперь с этим покончено? Или вам уже наскучила семейная жизнь? — поддразнивала его Франческа, которая снова выглядела такой же красивой, как много месяцев назад.

— Прошлое забыто! У меня есть все, о чем можно только мечтать.

Он снова испытывал головокружение от того удовольствия, которое только она одна была способна доставить ему, он обожал каждую черточку ее лица, как никакого другого. Снова, как прежде, его неистовое желание встречало столь же неистовый отклик с ее стороны, и они с неописуемым восторгом сливались воедино.

«Чем скорее мы покинем Швейцарию и доктора Аллара с его клиникой, тем лучше», — подумал Стах, подняв Дэзи с материнской собольей шубы и пощекотав ей животик.

— Давай поедем в Лондон выбирать дом. Ты сумеешь до завтра собрать и упаковать свои вещи? — спросил он Франческу.

— Нет, поезжай один, дорогой. Я не хочу оставлять Дэзи на попечение Маши и слуг — с ума буду сходить от беспокойства за нее.

— Ты права. Но если я выберу дом, который тебе не понравится, ты вынуждена будешь смириться.

— Вот теперь ты заговорил как настоящий князь, — рассмеялась она. — Последний человек в мире, не знавший проблем с наймом прислуги. Я уверена, что ты выберешь лучший дом в Лондоне — ведь все они рассчитывают на тебя.

— Чем ты недовольна? Я знаю немало женщин, готовых умереть, лишь бы оказаться в твоем положении, — проворчал Стах.

— Не надо сердиться, по крайней мере серебро у нас всегда вычищено. — Она кинула в него подушкой. — Отдай мне ребенка. Ты слишком давно с ней возишься. Бедняжка, ей всего шесть месяцев, и она уже устала.

* * *

В тот день, когда Стах уехал в Лондон, Франческа отправила Машу в Лозанну с расписанным до малейших деталей перечнем предметов, которые необходимо было купить. «Должно быть, я действительно повредилась рассудком, — подумала она, — ведь Маша обязательно купит чулки не того оттенка». Но она давно запланировала провести этот день вдвоем с Дэзи. Много недель назад они уволили дипломированную сиделку для Дэзи, Маша же, несмотря на весь свой опыт бывшей кормилицы Стаха и несколько десятилетий службы у Валенских, так и не научилась стучать в дверь перед тем, как войти. Она имела обыкновение к любой момент появляться на пороге, пока Франческа возилась с Дэзи, и затем околачиваться рядом, отпуская добродушные, но ворчливые критические замечания по любому поводу. Попросить старую няньку оставить их вдвоем было совершенно невозможно, ибо это означало смертельное оскорбление в ее лучших чувствах. Франческа, сама еще так недавно вернувшаяся в мир повседневных радостей, была не способна никого обидеть.

Она удивленно взглянула на Машу, когда та вернулась на целый час раньше, чем предполагала Франческа. Пожилая русская женщина ворвалась в детскую с выражением гнева на широком, обычно добродушном лице. Ее губы беззвучно шевелились, казалось, каждая клеточка ее крепкого, плотно сбитого тела выражает невероятное возмущение.

— Маша, что случилось? — шепотом спросила Франческа. — Дэзи только что заснула, не шумите, пожалуйста.

Маша была так взволнована, что с трудом заставила себя сдержаться и говорить тихо.

— Она, эта сестра, сестра Анни из клиники — я встретила ее в магазине, — так вот, эта тварь имела наглость заявить… Понимаете, я знакома с ней много лет, и она… нет, я этого не вынесу, ох, я просто не могу повторить это вранье, эти сплетни, которые люди разносят… — Маша неожиданно оборвала свою бессвязную речь, не в состоянии говорить дальше от душившего ее гнева, и рухнула на желтую качалку.

— Маша, так что именно сказала сестра Анни? — спокойно спросила Франческа, понимая, что, в течение девяти недель находясь в депрессии, она, вероятно, совершила немало эксцентричных поступков, о которых Маше не было известно. Конечно, со стороны медсестры было, мягко говоря, нарушением профессионального долга обсуждать бывших пациентов, но годы, проведенные в Голливуде, закалили Франческу, научив не обращать внимания на самые чудовищные сплетни.

— Она сказала мне, она говорит… она… Ах, во что только не верят эти безумные люди! Она говорит, что наша бедная умершая малышка вовсе не умирала!

Франческа смертельно побледнела. Сплетни — это одно, но подобная гнусность?! Такая чудовищная подлость — говорить о ее трагедии как о чем-то несуществующем, устраивать из ее горя повод для пересудов и небылиц! Однако стоило ей взглянуть Маше в лицо, как она поняла, что здесь скрывается нечто большее.

— Я хочу, чтобы вы повторили все сказанное сестрой Анни слово в слово, Маша. Она — опасная женщина. Расскажите мне все!

— Она сказала, что малютка Даниэль, наша крошка, прожила в клинике несколько месяцев после того, как вы ушли оттуда, а потом, когда девочка достаточно окрепла, они отослали ее к мадам Луизе Гудрон, той женщине, что берет детей на воспитание…

— Они? Она не сказала, кто такие эти «они»?

— Нет, она не знает. Но самое худшее она сказала мне потом, когда я заявила ей, что это — самая идиотская ложь, которую мне доводилось слышать в жизни. Она сказала, что я могу говорить все, что мне заблагорассудится, но она знает некоторых людей, считающих себя достаточно богатыми, знатными и могущественными, чтобы просто избавиться от своего ребенка, когда им не нравится, что с ним не все в порядке. Я в ответ пожелала ей сгореть в аду, княгиня, высказала ей это прямо в лицо!

— Тише, Маша, вы разбудите Дэзи. Невозможно, чтобы сестра Анни, хотя, конечно, я была груба с ней, оказалась настолько злобной, что выдумывает теперь в отместку подобные истории. Она сошла с ума. С ней надо что-то делать. Нельзя допустить, чтобы она находилась рядом с больными людьми. Она — сумасшедшая, Маша, неужели вы не понимаете, абсолютно невменяемая!

— Ах, княгиня, это все ужасно. А что, если она расскажет еще кому-нибудь и люди ей поверят?

— Ерунда. Никто, находясь в здравом уме, не станет даже слушать ее. Князь просто придушит ее, если кто-нибудь узнает. Это все, что она вам сказала?

— Да, все. Я вышла из магазина и помчалась сюда, чтобы сообщить вам.

— Надо бы прямо сейчас позвонить доктору Аллару. Впрочем, нет, обождите. Он примет меня за такую же сумасшедшую, как сестра Анни. Вы будете моим свидетелем. Мы вместе поедем в город завтра утром и первым делом встретимся с ним. Тогда она не сможет отрицать, что говорила вам, эта тварь, эта гнусная скотина!

В дверь постучал камердинер Стаха.

— В чем дело? — сердито спросила Франческа.

— Княгиня, вас просят к телефону. Это князь, он звонит из Лондона.

— Сию минуту, Мамп!

Телефон находился в библиотеке. Франческа вихрем слетела вниз по лестнице и схватила трубку:

— Дорогой, я так рада слышать твой голос! Почему? О, я просто чувствую себя такой одинокой без тебя, вот и все. Это ощущение не покидает меня целый день.

Говоря все это, она подумала, что нет никакого смысла рассказывать Стаху про сестру Анни. Он придет в то состояние холодного, дьявольского гнева, в котором ей уже приходилось видеть его, когда что-то или кто-то осмеливался вставать ему поперек дороги, и одному богу известно, что он сделает с этой несчастной, безумной женщиной. Она вполне способна сама устранить прискорбный инцидент.

— Дэзи? — продолжала говорить Франческа. — Она только что уснула. Мы чудесно провели день, совсем одни, только вдвоем с нею. Нет, дорогой, ничего нового. Еще пару дней или, может быть, три? Конечно, совсем непросто найти подобающую резиденцию для князя. Ладно, не сердись… Да, за мной здесь прекрасно ухаживают. Спокойной ночи, дорогой. Я люблю тебя.

* * *

На следующее утро шофер доставил Франческу с Машей в Лозанну. Франческа велела Маше подождать в приемной доктора Аллара, а сама прошла в его кабинет. Как только секретарь ввел ее, маленький доктор вскочил из-за стола ей навстречу:

— Ага, мамаша, вы передумали! Так я и знал! Я был в этом убежден. Я был уверен, что такая женщина, как вы, никогда не оставит своего ребенка. Конечно, всему свое время, но… Что с вами, дорогая моя?

Доктор Аллар едва успел подхватить готовую упасть Франческу. Он принялся приводить ее в чувство, бормоча себе под нос:

— Ну, конечно, нервы, нервы…

Придя в себя, Франческа ощутила, что к ней подступает какой-то ужас, нечто страшное, чему нет названия, нечто неопределенное наваливается на нее, гнет и душит. Она ничего не понимала, только чувствовала, что случилось что-то очень плохое, даже преступное. Ей пришлось собрать все свои жизненные силы, чтобы постепенно понять, где она находится, и осознать сказанное доктором Алларом. Однако затем она сумела проявить такое искусство притворства, которого даже не подозревала в себе.

— Простите, доктор, должно быть, это реакция на возвращение в клинику. Теперь со мной все в порядке. Нет, благодарю вас, не надо воды. Я прекрасно себя чувствую. Ну-с, как поживаете?

Она старалась выиграть время, чтобы обрести равновесие, и любезные слова срывались с ее онемевших губ так естественно, будто она полностью владела собой.

— А? Сегодня я самый счастливый человек на свете, княгиня! Когда князь сказал мне, что вы приняли решение никогда не видеть Даниэль и отказываетесь забрать ее, я был, клянусь честью, глубоко разочарован. Но я всегда считал своим долгом не комментировать подобные решения, понимаете ли… ведь это право родителей — решать. Но что-то мне подсказывало, что, когда вы совсем оправитесь, обязательно передумаете и измените свое решение.

— Доктор, у меня было очень трудное время. Я не уверена, что даже теперь, когда выздоровела, совершенно точно представляю, что происходило тогда. Не могли бы вы объяснить мне подробнее, что же случилось. Я обращала мало внимания на происходившее, и мне стыдно… я не хочу, чтобы мой муж знал, что я почти не понимала, что он говорил мне в то время. — И она улыбнулась доктору, смущенная, очаровательная в своей беспомощности.

Пока доктор вел свой рассказ, припоминая все детали беседы со Стахом, Франческа сидела молча, в полном оцепенении. Каждое слово доктора тяжелым камнем падало ей прямо в сердце, нанося удар за ударом. Ей слышалась тяжелая поступь судьбы, бездна разверзалась перед ее взором. Ей хотелось закричать что было мочи и заглушить своим воплем голос доктора, лишь бы не слышать, что он говорит ей. Но вместо этого она услышала собственный голос, глухой, будто доносившийся с того света:

— Вы все еще не сказали мне, доктор, в каком специальном уходе нуждается Даниэль?

— Только в том, какой вы предоставляете Дэзи, я читал в газете, что именно так ее теперь называют, нашу крошку Маргариту. До того времени, пока Дэзи не начнет ходить, различия между ними будут не столь явными, как впоследствии. Конечно, Даниэль будет во всем отставать от своей сестры и будет намного менее активна, но, уверяю вас, внешне она будет выглядеть совершенно нормальной. Однако первые проблемы возникнут скоро, очень скоро, когда девочкам придет время заговорить. Потом, через несколько лет, Даниэль должна будет пройти новое обследование. Если повезет, малютку удастся обучить многому, чтобы она могла обслуживать себя сама, но все это — дело будущего. Пока же любовь и внимание — вот все, в чем она нуждается.

— Доктор Аллар, в безумном своем состоянии я выбросила ее колыбельку и все, что могло бы мне напоминать… мне требуется еще один день, чтобы быть готовой забрать ее.

— Ну, конечно, день, два, какое это теперь имеет значение?

Доктор ласково взглянул на Франческу и подумал: «Возможно, единственное, что ей действительно нужно сейчас, так это время, чтобы привыкнуть к мысли о том, что трудное решение наконец принято».

Когда Франческа вышла из кабинета, Маша поджидала ее, пылая яростью, готовая выступить свидетельницей против сестры Анни, но Франческа жестом остановила ее, прежде чем та успела вымолвить хоть слово.

— Маша, все выяснилось. Пошли скорее, у нас еще масса дел.

Она схватила пожилую женщину под руку, увлекла к дверям, протащила по коридору и вывела из клиники на улицу.

— Княгиня, вы добились, чтобы эту женщину выбросили вон? Почему вы не позволили мне рассказать ему все? Вы пробыли там так долго, что я уже начала беспокоиться.

— Маша, — заговорила было Франческа, но замолчала. В течение часа рухнуло все, во что она верила, на чем строилась вся ее жизнь. Все оказалось обманом, ложью, непереносимой болью. Ее окружали сплошные развалины. — Маша, она не солгала вам. Даниэль жива!

Несмотря на свою крепкую крестьянскую натуру, женщина покачнулась, и, чтобы поддержать ее, Франческе потребовалась вся ее сила.

— Пошли, Маша, мы посидим в парке, и я все вам объясню.

После того как Франческа закончила свою длинную исповедь, прерываемую иногда недоверчивыми расспросами Маши, они еше долго сидели молча на скамейке под любопытными взглядами шофера их машины, по-прежнему стоявшей у ворот клиники. Потом Маша медленно обернулась к Франческе:

— Понимаете, княгиня, с раннего детства он испытывает непреодолимый ужас перед болезнями, перед больными, это единственная его слабость. Я знаю его уже много лет. О, мне известно, что он не обращал на меня все это время никакого внимания, но я следила за ним, наблюдала, изучила его. Он привык все делать по-своему, он хочет всегда быть победителем, всегда и во всем. Нет никакой надежды, княгиня. Он никогда не впустит бедную малютку к себе в душу.

— От него этого и не требуется, — почти простонала Франческа, переполненная рвущимся наружу гневом. — Он уже потерял все.

Реакция Маши на поступок Стаха только придала ей решимости. Эта пожилая женщина попыталась объяснить действия Стаха, оправдать их, будто им можно было найти оправдание.

— Я ухожу, Маша, и забираю детей с собой. Никто меня не остановит, предупреждаю вас. Он лгал мне, заставил меня поверить, что моя дочь умерла. Он украл у меня моего ребенка. Если я не защищу ее, кто знает, какие ужасные веши он еще вытворит. Подумайте, что он сделал, Маша, подумайте, кто он такой после этого. Я больше не желаю его видеть и уеду до его возвращения из Лондона. Единственное, о чем я вас прошу, — не говорите никому ничего, пока я не уеду.

Глаза Маши наполнились слезами.

— За кого вы меня принимаете? У меня когда-то тоже был ребенок, он умер, но во мне бьется материнское сердце, княгиня. В любом случае вы не справитесь без меня. Подумайте сами, как вы одна сумеете ухаживать за двумя детьми? Я еду с вами.

— О, Маша, — вскричала Франческа, — я надеялась, что вы это скажете, но сама никогда не решилась бы попросить вас оставить его.

— Я ему не нужна, а вам необходима, — с твердой уверенностью произнесла Маша.

* * *

Франческа потратила целый день, чтобы с помощью скучного и безразличного клерка оформить паспорта в американском посольстве в Женеве, приобрести билеты на самолет в Женевском туристическом агентстве, вернуться в Лозанну и получить в банке большую сумму денег по чеку, после чего поспешила назад на виллу собрать вещи. Она почти ничего не взяла для себя, кроме дорожного наряда, но зато набила два больших чемодана вещами Дэзи и разными припасами для нее на первое время. Она достала все свои драгоценности и оценивающе взглянула на них. Нет, она больше не жена человеку, который подарил ей все это. А ее сад из цветов Фаберже в хрустальных вазочках? Да, это пришло из иной жизни, жизни без лжи, и они, несомненно, поедут с нею. А это яйцо из ляпис-лазури с бриллиантовой короной Екатерины Великой и рубином внутри? Да! Его подарили ей, когда она носила близнецов, и оно, несомненно, тоже принадлежит ей. Франческа убрала вазочки и яйцо в футляры и сунула сверток в баул.

Все ее действия в тот день отличались необыкновенной легкостью, точностью и неутомимостью. Тлевший в душе неукротимый гнев, словно вечный двигатель, придавал ей силы. Ее энергия не знала предела, мозг работал в десятки раз быстрее обычного, она вся была как огонь, рвавшийся наружу, всей душой стремившаяся приблизить тот момент, когда ее дети окажутся вместе с ней в полной безопасности. Может быть, ей стоит дать телеграмму Мэтти Файерстоуну, чтобы тот встретил ее в Лос-Анджелесе? Нет! Никто не должен ничего знать о ее побеге до тех пор, пока она не окажется в пути.

Она сумела ответить еще на один вечерний звонок Стаха, сохранив совершенно те же интонации, что и накануне, чему немало удивилась сама. Но потом всю ночь проходила взад и вперед по спальне, бросая мужу горькие упреки и проклятия. Человек, совершивший подобное, заслуживает смерти. Как чудовищно мало, оказывается, она знала его, как доверчива была, как легко позволила ему обмануть себя, играть собой, словно пешкой на шахматной доске. Как она ненавидела его!

Следующим утром Франческа позвонила доктору Аллару и предупредила, что через два часа посылает няню к мадам Гудрон забрать ребенка. Не будет ли доктор столь любезен, чтобы позвонить этой даме и попросить ее собрать и потеплее одеть Даниэль к определенному часу? Да-да, это такой особенный день для нее, она очень счастлива и взволнованна. Да, доктор совершенно прав, это чудесный день. Да, она передаст князю наилучшие пожелания. Как это любезно с его стороны!

* * *

Точно через два часа Франческа с Дэзи на руках сидела в глубине такси и поджидала Машу, отправившуюся в маленький домик, у которого они остановились. Никто не смог бы признать в этой женщине в темных очках, одетой в мешковатое дорожное пальто и низко надвинутую шляпу, без всяких следов косметики на лице и с собранными в узел на затылке волосами, ту ослепительно красивую особу с распущенными, развевавшимися на ветру локонами, которая всего полтора года назад по прибытии в Шербур весело и беззаботно отвечала на приветствия поклонников.

Пять минут спустя появилась Маша, помахав на прощание женщине, стоявшей в дверях с приветливо поднятой рукой. Как только такси тронулось в направлении аэропорта, Франческа и Маша поменялись детьми. Франческа отогнула край одеяла, в которое была завернута Даниэль, и открыла личико ребенка. Какая же она крошечная! И какая невероятно хорошенькая. Серебристые светлые волосы в очаровательных завитушках, серьезное, немного грустное, но удивительно родное личико. А эти глаза, бархатисто-черные, напоминающие лепестки анютиных глазок, глаза Дэзи! И все же это была кукла, просто маленькая кукла по сравнению с Дэзи. Стоп, сравнивать их — это как раз то, чего ей больше никогда, ни при каких обстоятельствах не следует делать!

Франческе оказалось достаточно одного взгляда, чтобы навсегда полюбить и отныне защищать своего ребенка, хорошо зная при этом, что, какое бы счастье ни сулило ей будущее общение с Даниэль, оно всегда будет овеяно запрятанной в глубине души безмерной грустью.

6

Никто из слуг не осмелился сказать ни единого слова своему хозяину. Лицо Стаха Валенского все время, пока он занимался продажей громадной виллы в Лозанне и перебирался вместе с прислугой в Лондон, было постоянно искажено гримасой боли, делавшей его почти неузнаваемым. Даже в разговорах между собой они лишь шепотом решались обменяться короткими неудоменными репликами. Необъяснимое исчезновение княгини с Машей и Дэзи настолько поколебало их чувство уверенности в завтрашнем дне, что слуги старались многого не замечать и не думать об этой загадке. Обычная семейная ссора, убеждали они себя, которая разрешится так же внезапно, как и вспыхнула.

Стах ничего не мог поделать. Любые действия, предпринятые им, чтобы отыскать Дэзи, неизбежно стали бы достоянием гласности, и тогда вся история выплыла бы наружу. Он был абсолютно убежден в своей правоте, но, даже будучи закованным в броню презрения к общественному мнению, не мог не признать, что большинство этих людишек, позволявших слепому случаю управлять их ничтожными жизнями, никогда не поймут его и осудят за то, что он проделал с Даниэль. Им не понять, насколько он был прав тогда, насколько он остается правым и теперь. Эта ситуация не может длиться долго, убеждал он себя. Франческа действовала под влиянием эмоций, минутного порыва чувств, но скоро она опомнится, придет в себя и поймет, что он всего лишь управлял событиями ради нее самой, ради Дэзи, что он выбран единственно разумное, верное решение, которое гарантировало счастливую жизнь для всех троих.

Стах все еще не имел представления о том, где находится Франческа. Когда он вернулся из Лондона и обнаружил ее исчезновение, ему удалось проследить ее путь только до Лос-Анджелеса. Он позвонил Мэтти Файерстоуну. Если у кого и можно было получить какую-то дополнительную информацию, так это у ее бывшего агента.

Мэтти с плохо скрываемым презрением к Стаху сообщил ему, что обе — это он подчеркнул — его дочери прекрасно себя чувствуют. Даниэль уже может пару секунд отлично держать головку. Дэзи? Ах да, Дэзи, она уже научилась сидеть и говорить «мама», но вот Даниэль, та просто изумительная девочка. Мэтти готов поклясться, что она стала узнавать его и улыбаться ему после третьей их встречи.

Стах говорил с Мэтти крайне холодно, стараясь не давать собеседнику проводов для новых насмешек. Не желает ли Франческа встретиться с ним? Может ли он написать ей? Между ними произошло недоразумение, которое необходимо выяснить.

— Ну, так вот, — сказал Мэтти, наслаждаясь представившейся ему возможностью проявить характер, — ничто в мире не заставит меня сообщить вам, где они находятся. Они в полной безопасности, здоровы и не голодают — вот все, что я уполномочен вам сообщить, и это больше того, чего вы заслуживаете.

Прошло несколько месяцев. Стах приехал в Калифорнию, но Мэтти по-прежнему упорствовал: он, мол, выполняет указание своей клиентки, и мистер Валенский ничего от него не добьется. Конечно, если он пожелает, то может подать в суд на развод и осчастливить тем самым газеты. Им давненько не приходилось лакомиться подобными скандальчиками.

Новый, 1953 год Стах встретил один в своем огромном лондонском особняке. Его жена и ребенок отсутствовали уже четыре месяца, а он оказался узником в собственном доме. Он понимал, что его появление на публике без Франчески даст повод для сплетен. Он уже неоднократно получал по телефону заявки британской прессы на интервью с Франческой. Его уверяли, что всем интересно узнать, нравится ли бывшей кинозвезде, ставшей княгиней, жизнь в Лондоне. Они все настаивали на том, чтобы снова сфотографировать ее вместе с Дэзи. Их семейный портрет на обложке журнала «Лайф» уже несколько месяцев пользуется успехом. Стах с трудом отделался от них, приведя какие-то заслуживающие доверия доводы. Однако он понимал, что очень скоро все его отговорки потеряют всякий смысл и газетчики начнут каждый день следить за его домом в надежде засечь няню с ребенком в коляске.

Стах улетел в Индию, где сезон поло был в самом разгаре, но сам он на сей раз не играл. Там в его распоряжении были дворцы, в которые газетчики даже не мечтали быть допущенными, а их хозяева, местные магараджи, были рады принять старого друга. Калькутта дала ему безопасное пристанище на весь январь, а февраль и март он смог бы провести в Дели, Бомбее и Джайпуре. Но куда ему податься весной?

К апрелю Стах понял, что с него довольно, и объявил, что они с Франческой разошлись и она вернулась обратно в Соединенные Штаты. Нет, он не планирует развода, заявил он, и ему больше нечего добавить. Через неделю вся эта история, не подпитываемая дополнительной информацией, сошла со страниц газет, и вскоре о ней забыли.

* * *

Летом 1953 года Стах начал играть в поло. Чтобы занять себя, он с головой ушел в закупки новых пони и организацию конюшни в графстве Кент, чтобы лошадки были у него под рукой, когда он жил в Лондоне. Он продал свои старые британские истребители «Глостер-Метеор» и «Де Хэвиленд-Вампир», приобретенные после войны, и купил аргентинский реактивный истребитель «Пульки» последней модели, оснащенный двигателем «Дервент» фирмы «Роллс-Ройс». Позже ему удалось раздобыть самый современный из имевшихся на рынке реактивных истребителей «Локхид-ХР80». Стах придумывал для себя разные объяснения, почему продолжает летать на этих самолетах — ради пилотской лицензии, для развлечения, отдыха, но ни за что не признался бы даже самому себе, что все эти годы, после того как Франческа ушла от него, он в глубине души жаждал, чтобы началась новая война. Только в воздушной дуэли с настоящим противником, в бою, грозящем неотвратимой гибелью, он мог обрести то освобождение, которого жаждала его душа. А пока всюду, куда ни падал его взгляд, были девушки, соблазнительные девушки в самом расцвете юности. Но завоевание их сердец требовало так мало усилий, а их капитуляция приносила столь ничтожное удовлетворение, что он сам порой с недоумением спрашивал себя, зачем ему эти хлопоты.

* * *

Анабель де Фурман относилась к той редкой породе женщин, которых современники называют великими куртизанками. Немногие обыкновенные женщины решались соперничать с ее шармом, разящим наповал мужчин. Ее нельзя было назвать красавицей, у нее отсутствовало то, что принято называть «шиком», и она была уже немолода, приближаясь к своему сорокалетию. И тем не менее в течение всей сознательной жизни, начиная с ее девятнадцати лет, немало богатых и знатных мужчин жертвовали состоянием ради удовлетворения ее прихотей. Короткое замужество в ранней юности убедило ее, что роль любовницы намного привлекательнее роли жены. Обольстительные молодые женщины часто и с недоумением спрашивали друг друга, в чем секрет обаяния Анабель, но лишь мужчина, поживший с ней, мог дать правильный ответ.

Анабель умела окружить мужчину, которому принадлежала, необыкновенным, самым изысканным комфортом. Обладая ею — а она могла принадлежать только очень богатому мужчине, — он вступал в ранее не изведанную страну гармо-нии, легчайшую, приправленную добрым юмором атмосферу безмятежности времен правления Эдуарда VII.

Анабель считала необходимым находить лучших поваров в Лондоне. Она содержала свой дом с таким непревзойденным искусством, что ни один мужчина не был даже в состоянии понять, почему обстановка ее дома действует на него столь расслабляюще. Просто любой из них ощущал, что все его проблемы и неприятности остаются за порогом жилища Анабель. Она не знала, что такое нервы, у нее полностью отсутствовали какие-либо комплексы, фобии или мании, она никогда не бывала не в духе, не испытывала депрессий, не бывала раздраженной или вспыльчивой. Она обладала железным здоровьем, и никому не приходилось слышать от нее жалоб более серьезных, чем сетования по поводу сломанного ногтя. Никто никогда не слышал, чтобы она говорила раздраженным тоном, хотя в ее доме царила абсолютная диктатура. Прислуга знала, что ее приказы не подлежат обсуждению.

С ней никогда не бывало скучно. Вряд ли ее можно было счесть остроумной, но она всегда бывала весела. Она никогда не могла запомнить сути анекдота и хохотала, когда мужчина в десятый раз рассказывал одну и ту же забавную историю, будто слышала ее впервые. Ее смех, щедрый, откровенный, обворожительный, согревал собеседника, подобно приветливому теплу камина. Ее нельзя было назвать хитрой и расчетливой, но она всегда инстинктивно угадывала мотивы поступков других людей. Она не была слишком умна или образованна, но, произнося самые бесхитростные фразы, умела так смотреть на собеседника, что ее слова приобретали необыкновенную значительность. Она всегда задавала мужчине именно тот вопрос, на который ему больше всего хотелось ответить. Неизвестно, чем можно объяснить то чувство абсолютного согласия с ее мыслями, возникавшее у мужчин при беседе с нею, — то ли неповторимым, сугубо индивидуальным тембром ее голоса, то ли внутренним ритмом произносимых ею фраз, — но мужчины всегда стремились к интимным разговорам с Анабель с тем нетерпением, которого никогда не испытывали, ожидая беседы с глазу на глаз с намного более блестящими и остроумными собеседницами, чем она.

Анабель де Фурман обладала тем счастливым сочетанием черт, которое при вполне средних внешних данных делало ее настоящей красавицей. У нее были безукоризненные кожа и зубы, а ее прямые, рыжеватые, в тициановском стиле, волосы всегда сияли невероятной чистотой. Губы раскрывались в широкой улыбке, носик был довольно длинный, а приятные серо-зеленые глаза примечательны… разве только своей добротой. Ее мягкое, гибкое тело всегда было столь ухоженным и благоухавшим, что никто не обращал внимания на ее несколько излишнюю полноту. У нее была роскошная грудь и полные бедра, но ни один мужчина не замечал ее довольно-таки короткой талии.

Ее единственное в жизни замужество уже в шестнадцать лет оказалось ошибкой, и Анабель решила, что никакие деньги не компенсируют ей скуку семейной жизни. После того как в девятнадцать она развелась с мужем, ее подобрал первый в ее жизни мужчина, обладавший достаточным состоянием, чтобы позволить себе безумные тайные траты на ее содержание. Он был членом палаты лордов и давним приятелем ее деда, видным шестидесятилетним мужчиной, которому она сохраняла верность последние десять лет его жизни, ставшие для него самыми лучшими из всех прожитых. Он многому научил ее, открыв соблазнительные детали, составившие впоследствии ее подлинное призвание. Именно он терпеливо обучал ее сложному искусству настоящего знатока и ценителя вин, пищи, хороших сигар, нанял для нее в качестве горничной умную француженку, водил в магазин «Филлипс» на Бонд-стрит и учил, как выбирать самое лучшее георгианское серебро, втолковывал, почему тусклый блеск бриллиантов старинной огранки смотрится лучше, чем самые роскошные современные ювелирные изделия от Картье. За годы, проведенные с ним, Анабель поняла, что старые аристократические состояния — именно то, что ей нужно. Она ненавидела всех нуворишей, и ее окружение всегда составляли люди, несшие на себе неизгладимый отпечаток старых добрых времен.

Анабель поздно просыпалась, завтракала в одиночестве и большую часть светлого времени суток проводила, отлаживая и без того безупречно функционировавший механизм своего дома. Она часто устраивала у себя приемы, собирая небольшие компании в интересных сочетаниях. Мужчин всегда приглашал ее покровитель, а женщин — сама Анабель. Это были женщины непременно хорошего происхождения — или по крайней мере казались таковыми, обычно не англичанки и не из лондонского высшего общества. Все многоопытные, изощренные, лишенные предрассудков и обольстительные. Анабель подбирала их с таким же искусством, с каким подбирают драгоценности «на выход», чтобы они составляли единый ансамбль. Ее приемы представляли собой восхитительный клуб для избранных, очень важных персон, а существование ее сообщества хранилось в глубокой тайне. Если же Анабель нуждалась в подружке, чтобы обсудить свои сугубо женские дела, что случалось нечасто, то она всегда могла рассчитывать на любую из женской половины своего преданного, но несколько необычного кружка.

Удивительно, но Анабель никогда не выглядела шикарной или даже просто элегантной в своих дорогих дневных одеяниях. Она знала это, и ни малейшим образом не беспокоилась на этот счет. Ее лучшее время наступало вечером, при искусственном освещении в ее собственном доме. Вот тогда она становилась поистине восхитительной. Анабель не слишком занимал секс сам по себе. Она была профессиональной куртизанкой, а не распущенной любительницей из числа тех, что кажутся довольно эффектными, но вечно гонимы неудовлетворенной страстью, постоянно влюбляются и попадают во всевозможные истории. Самое худшее, что могло с ней произойти, и она прекрасно это понимала, так это если бы она влюбилась по-настоящему. Любовь — вовсе не по ее части. Она смотрела на молодых и пылких мужчин как на школьников, на которых не стоит тратить бесценное время.

После смерти своего первого покровителя Анабель в свои двадцать девять лет оказалась владелицей довольно значительного состояния, доставшегося ей в качестве щедрого дара, но все же не вполне отвечавшего ее потребностям. Тот, достаточно скромный по ее представлениям, образ жизни, что она вела, требовал поразительно много денег. Ей принадлежал также на правах аренды на ближайшие восемьдесят лет довольно обширный дом на Итон-сквер, со стороны фасада с колоннами представлявшийся ее соседям точно таким же, как большинство других домов в Белгрейв, но внутри отделанный с таким комфортом, какой мало кто из них мог себе позволить. Этот дом, отделанный в серо-зеленых тонах, несмотря на более чем значительное присутствие в нем Анабель, на все ее букеты цветов и серебро, тем не менее оставался сугубо мужским.

Анабель принялась строить планы на будущее. У нее не было никакого желания снова выходить замуж, поскольку это представлялось ей невероятно скучным занятием. «С большим удовольствием, если бы подвернулась такая возможность, я бы завела ребенка или двоих, — думала Анабель, — но возиться с детьми, наверное, еще скучнее, чем замужняя жизнь». Она знала о своих скромных данных не хуже любой из женщин, которые, перемывая ей косточки за ленчем, возмущались, будучи не в состоянии понять, почему их мужья и любовники находят ее столь привлекательной. Но ей также была известна простая истина, недоступная всем этим дамам: она умела давать простое человеческое счастье самым умным и сложным мужчинам. «Я — великая куртизанка в эпоху, когда куртизанки вышли из моды? Вздор, — думала Анабель. — Я отношусь к тому классическому типу, что годится на все времена». У нее не было ни малейшего сомнения в том, что тот день, когда женщины ее типа перестанут пользоваться спросом, станет последним днем цивилизации, как она ее понимала. Ну а пока — будь что будет!

Не спеша, наслаждаясь самой возможностью выбора, Анабель ожидала появления нового покровителя, отклоняя любые предложения, не отвечавшие ее привередливому вкусу. В последующие десять лет она принадлежала еще троим, сменявшим друг друга мужчинам, каждый из которых заслуживал не меньшего уважения, нежели покойный лорд, ее воспитавший. Ее личное состояние за это время не выросло, поскольку все трое ее покровителей были еще в добром здравии, а в качестве подарков она принимала только драгоценности или картины, но годы инфляции и подъема курса валюты она пережила, абсолютно не нуждаясь в деньгах. Ко времени последнего экономического спада в 1955 году ей исполнилось тридцать девять лет, и в тот период ни один мужчина не мог похвастать тем, что она принадлежит ему.

* * *

— Анабель?

— Салли, милая Салли, как поживаете?

Анабель сразу узнала типично американскую манеру говорить скороговоркой, отличавшую Салли Сэндз. Это была она, легкомысленная, забавная Салли, лондонский редактор американского журнала мод. Она вечно куда-то спешила, умудряясь по пути расторгнуть свою очередную помолвку. За последние два года она была помолвлена шесть раз.

— Анабель, не сделаете ли мне огромное одолжение?

— Конечно, если смогу, но сначала скажите, в чем оно заключается.

— Слава богу. Так, значит, вы будете моей подружкой на свадьбе.

— Ну, Салли, вы зашли слишком далеко — это же просто смешно. — Анабель рассмеялась своим несравненным смехом.

— Нет, серьезно, вы мне необходимы, Анабель. Умоляю вас. Он — ужасно типичный британец, и я обожаю его, и вся его семья уже здесь, а у меня — никого, так что вы придадите мне шику, дорогая, никто лучше вас с этим не справится.

— С ума сойти — подружка невесты, а мне уже добрых тридцать девять! Надеюсь, торжество не станет чем-то грандиозным? Мне ведь не придется нести за вами шлейф или что-нибудь в этом роде?

— Пока только запись в Бюро регистрации. Церковное венчание состоится позднее у них дома. Он же виконт, и я не могу оставить его матушку без подобной церемонии. После регистрации будет скромный ужин в «Савое».

— О нет, Салли, мне кажется, отель не самое подходящее место. Там стены провоняли от множества вечеринок. Я устрою прием у себя, это будет моим свадебным подарком.

— О, я мечтала, что вы это предложите! Спасибо, Анабель!

— Я поняла, что именно этого вы от меня ждете, — рассмеялась Анабель. Ей нравилось быть щедрой, но она терпеть не могла, когда ее просили об одолжении. — Только не передумайте снова, Салли. Мне еще не приходилось устраивать свадебные приемы, и я не желаю внезапно все отменять в последний момент и пить шампанское в одиночестве.

— Я обещаю, Анабель, честное слово. О, вы просто ангел!

— Салли, еще одно…

—Да?

— Расслабьтесь.

— Расслабиться? Господи, вы меня удивляете. Ну как я могу расслабиться в такое время? — В голосе Салли вновь послышались беспокойные нотки.

— Сядьте в кресло и в течение получаса повторяйте вслух: «Я виконтесса». Вот увидите, это подействует.

* * *

Бюро регистрации — самое неромантическое место для свадеб, думала Анабель, с удовлетворением наблюдая за успешным ходом вечеринки, которую она устроила. Вся родня жениха была просто ослеплена, когда они вошли в ее переполненный цветами дом, но несколько часов спустя, отведав икры, паштетов и других холодных закусок, гости вполне освоились. Жених с невестой и вся свита величавых надутых родственников жениха давно уже отбыли, а остальные гости перешли к пению старых добрых песен. Очевидно, все мужчины во время войны служили вместе, решила Анабель, когда ее гостиная огласилась звуками песни из фильма о военных летчиках конца 40-х годов. К счастью, она в отличие от многих других женщин не имела обыкновения заполнять свой дом бьющимися безделушками.

Анабель устала от своих обязанностей подружки невесты, которые в конце концов вылились, как и следовало ожидать, в присматривание за упрямой, взбалмошной Салли, чтобы та не улизнула со свадебной церемонии, проявив полное неуважение к остальным ее участникам. Она не сводила бдительного ока с невесты до тех пор, пока не были произнесены последние церемониальные слова и новобрачные не уехали переодеться, чтобы встречать приглашенных на прием гостей. Маленький, простенький приемчик, на который рассчитывала Салли, после того как она узнала, что его устройство берет на себя Анабель, немедленно разросся в грандиозное мероприятие с более чем сотней гостей, и теперь Анабель терпеливо дожидалась, когда допоют последнюю песню и осушат последнюю бутылку, чтобы выпроводить оставшихся гостей.

Наконец, уже за полночь, она поднялась наверх к себе в спальню. Как обычно, ее горничная сняла с постели тяжелое желтое шелковое одеяло и, отогнув отделанный кружевами пододеяльник, разгладила простыню так идеально ровно, что она казалась шелковой на ощупь. Как обычно, ее шифоновая ночная рубашка была расстелена на постели, а вышитые домашние шлепанцы стояли на ковре рядом с кроватью. Но в спальне оказалось нечто новое: в ее постели спал какой-то мужчина, уткнувшись лицом в матрас и укрыв голые плечи ее белым шерстяным одеялом.

Когда Салли соберется в следующий раз выходить замуж, пусть в свое удовольствие устраивает прием в «Савое», подумала Анабель, беспомощно разглядывая разбросанные по ковру визитку с одним вывернутым рукавом, брюки с лампасами, рубашку, галстук, блестящие черные туфли, даже носки и трусы. Она решила было позвонить горничной, но передумала. Не имело смысла также будить дворецкого. У них с поваром сегодня выдался нелегкий денек, хотя большую часть работы выполняли нанятые официанты. Она подошла к кровати и осмотрела узурпатора. По цвету волос Анабель узнала в нем шафера, но их знакомство во время свадьбы свелось к быстрому обмену ироническими взглядами, подтверждавшими, что оба имеют одинаково смутное представление о предстоящей церемонии.

«Ну что ж, он по крайней мере выглядит как джентльмен, — подумала Анабель, — и, черт побери, у меня нет никакого желания идти устраивать себе постель в одной из гостевых комнат, когда уже так поздно». Она разделась в ванной комнате, натянула ночную рубашку и скользнула в постель с другого края громадной кровати. Слава богу, он хотя бы не храпит, мелькнуло у нее в голове, и она преспокойно уснула.

Несколько раз за ночь Стах просыпался и обнаруживал, что рядом с ним спит какая-то женщина, но кто она такая, он не помнил. Поскольку подобное открытие было ему не в новинку, он продолжал безмятежно спать.

Стах и Анабель проснулись поздно и почти одновременно, с интервалом в несколько секунд. Она оперлась на локоть, и ее темно-рыжие волосы рассыпались по плечам.

— Мне заказать вам завтрак, князь Валенский, или вы мечтаете только об «Алка-зельцере»?

— Пожалуйста, завтрак, мисс де Фурман.

— Яйца всмятку? Свежие булочки? Или германская ветчина, мед?

— Прошу вас, и то, и другое.

— Чай или кофе?

— Чаю, пожалуйста.

— Вы очень любезны сегодня с утра, должна вам заметить.

Анабель сняла трубку телефона, стоявшего рядом с кроватью, и передала заказ на кухню.

— У вас, случаем, не найдется купального халата… я имею в виду, мужского халата?

— Естественно, нет. Я живу одна.

Стах поднялся с кровати, нагишом проследовал в ванную комнату и прикрыл за собой дверь. Анабель залилась смехом, лежа в постели. Ей было интересно, в чем он появится из ванной. В гардеробной лежала целая груда банных полотенец. Но тут дверь открылась, и Стах, точно так же, нагишом, вернулся в постель. Ну, одно испытание он, по крайней мере, выдержал, и совсем неплохо, подумала Анабель.

— Доброе утро, Мари, — приветствовала она горничную, вошедшую в спальню с одним подносом. За ней следовал дворецкий Лэндон, неся в руках другой.

— Доброе утро, мадам.

— Мари, подайте поднос князю, а ваш поднос, Лэндон, я возьму себе. Да, поставьте сюда, пожалуйста. Благодарю. На улице солнце?

— Чудесный день, мадам. Может быть, отдернуть шторы?

— Не надо, Лэндон. Я позвоню, если вы мне понадобитесь.

Она налила себе чаю, а Стах тем временем сосредоточенно поглощал поданный завтрак.

— Прекрасные яйца, — заметил он.

— Мой молочник держит кур и доставляет мне все, что они снесут за день.

— В самом деле?

— О да!

— Прекратите насмехаться надо мной, — сердито сказал Стах.

— Вы ужасно забавны. Как же мне не смеяться?

— Я не привык к подобному обращению, и мне оно не нравится.

— О боже, вы слишком серьезно к себе относитесь! — И она расхохоталась пуще прежнего.

— Пожалуйста, прекратите. После того как вы провели ночь с мужчиной, нельзя третировать его поутру, будто он новый комик из «Палладиума». Это просто невоспитанность, и ничего больше.

На этот раз она чуть было не опрокинула поднос, готовая свалиться с кровати от смеха. Стах отставил оба подноса, схватил ее за плечи и встряхнул. Анабель, задыхаясь, едва выговорила:

— Но мы же еще не…

— Ну, это ошибка, которую мы сейчас же, не теряя времени, исправим.

— Только попробуйте, черт побери! Вы не в моем вкусе.

— И вы попробуйте, а если не понравится, остановите меня.

Она не сумела его остановить, но, по правде говоря, подумала Анабель час спустя, ей не очень-то и хотелось, хотя он заставил ее пожертвовать вначале завтраком, а потом — и ленчем.

Стах понял, что Анабель де Фурман — как раз та женщина, которая ему необходима, и он заполучил ее, хотя это оказалось совсем непростым делом. Потребовался почти месяц ухаживаний по всем правилам, чтобы ему было дозволено нечто большее, чем вечерний прощальный поцелуй, и прошел еще один месяц, когда он наконец вновь был допущен к ее постели. Анабель можно было застигнуть врасплох лишь один раз, но дальше игра шла по ее правилам. Сначала нужно было решить некоторые практические вопросы, достичь финансового взаимопонимания, отдать соответствующие распоряжения. И только после того, как ее исключительно строгие и точные условия удовлетворились надлежащим образом, Анабель позволила себе задуматься, стоит ли ей заполучить Стаха просто так, для удовольствия. Нет, она не могла позволить себе подобной роскоши. Но был момент, когда ее одолевали сомнения, о которых она так никогда и не дала ему знать. Стах не желал взваливать на себя заботу об эмоциях женщин, а из того немногого, что он рассказал о себе, Анабель сумела понять почему.

Вместе со Стахом она неожиданно для себя получила дополнительный приз в виде нечастых визитов его сына Рэма, которому исполнилось к тому времени одиннадцать лет и который учился в Итоне. На тонком смуглом лице мальчика было написано такое непреодолимое упорство и замкнутость, которые сразу тронули добросердечную Анабель.

Мать Рэма, бывшая жена Стаха военных лет, снова вышла замуж и жила с новым мужем в полуразрушенном замке в Шотландии. Иногда Рэм проводил свои редкие школьные каникулы с отцом, если тот оказывался в это время в Лондоне. Немудрено, что в подобных условиях отношения отца с сыном оставались довольно натянутыми. Стаха не было рядом с Рэмом в детстве, и он с трудом понимал, как следует обращаться с сыном. Мальчик изначально был настроен враждебно по отношению к отцу, слыша с раннего детства, сколько он себя помнил, постоянные замечания матери в его адрес. Ему часто казалось, что им пренебрегают — отец вечно уезжал за границу играть в поло, хотя он мог бы на это время приехать к нему.

Он ощущал себя наследником, лишенным законных прав, когда сравнивал образ жизни Стаха со своей унылой жизнью в Шотландии, которую вынужден был делить с тремя сводными сестрами и отчимом, коих не любил.

Но при всем том Рэм невероятно гордился тем, что он — князь Валенский.

Он был достаточно взрослым для своих одиннадцати лет, но в его отношениях с людьми ощущалась некая замкнутость, так и не прошедшая с возрастом. В глубине души он чувствовал себя обманутым и постоянно носил в себе это чувство.

Но эти чувства и ощущения никак не отражались на его лице. Рэм был необыкновенно красивым мальчиком, почти ничего не унаследовавшим от своих белокурых предков по отцовской линии, кроме серых глаз, настолько напоминавших глаза Стаха, что Анабель немедленно привязалась к нему. Этот чудный мальчик очень несчастлив, решила Анабель, и ее натура, не терпевшая подле себя несчастливых существ, независимо от их возраста, решительно воспротивилась этому. Она пустила в ход всю свою мудрость и искусство обхождения, чтобы подружиться с Рэмом, и в конце концов тот полюбил ее так сильно, как только был способен. Очень скоро он обнаружил, что чувствует себя во время специально устраиваемых для него Анабель завтраков вдвоем так хорошо и раскованно, как никогда прежде. Только с Анабель он переставал ненавидеть счастливых людей по одной простой причине — он сам, пусть ненадолго, становился одним из них.

7

Когда Франческа улетала с близнецами и Машей из Лозанны, ею владела единственная мысль — немедленно убежать прочь от Стаха. Но, летя в самолете на запад, в Нью-Йорк, она сообразила, что единственные люди на свете, способные помочь ей сейчас, — это Файерстоуны. Поэтому, как только они прошли таможню аэропорта Айдлуайлд, она сразу же позвонила Мэтти в Голливуд и попросила своего бывшего агента встретить ее в аэропорту Лос-Анджелеса.

— Пожалуйста, Мэтти, не задавай мне никаких вопросов. Я все расскажу тебе по приезде, — умоляла она.

— Но, милая… не волнуйся… ничего… мы обязательно приедем, не беспокойся.

«Я всегда знал, что она вернется, — подумал Мэтти, вешая трубку. — Я знал, что этот тип сделает ее несчастной». Но все его предчувствия никак не подготовили ни его, ни Марго к тому, что они увидят Франческу с двумя малышами на руках. Они настолько изумились, что даже забыли про расспросы, тем более что Франческа и Маша были так измотаны многочасовым путешествием, что расспрашивать их о чем-то не имело никакого смысла. Файерстоуны отвезли женщин и малышей к себе домой, накормили и тут же отправили всех в постель.

— Теперь — спать! Поговорим обо всем утром, — распорядилась Марго.

Не успев проснуться, Франческа поведала свою историю Файерстоунам. В течение долгой поездки Франческа старалась не задумываться над теми фактами, которые открылись ей совсем недавно. Теперь же, когда она выразила их словами, у нее началась истерика. Только заверения Марго, что для нее и детей у них найдется безопасное место, удержали ее от того, чтобы тут же не бежать прочь.

— Мы отправимся в надежное место завтра, — сказал Мэтти.

— Нет, прямо сейчас! Я не могу оставаться здесь, он разыщет меня.

— Но туда почти шесть часов езды, милая.

— Мы успеем, если выедем через пятнадцать минут? Мы даже не распаковывали вещи.

Мэтти переглянулся с Марго и снова перевел взгляд на Франческу.

— Конечно, но мы доберемся туда затемно. Впрочем, не большая беда, вернемся при свете фар.

На большом «Кадиллаке» Мэтти они по шоссе № 101 доехали до Кармела, где свернули вниз к побережью на узкую, извилистую, опасную дорогу вдоль берега океана и, проехав около тридцати миль, добрались до принадлежавшего Файерстоунам домика, в котором обычно отдыхали.

Домик, почти невидимый с дороги, был построен из бревен секвойи. Там были водопровод, электричество и отопление, появившееся после того, как Файерстоуны открыли для себя, что даже летом на Большом плато ночи бывают очень холодные. Марго обставила домик прочной старинной мебелью, приобретенной в Кармеле, и накупила стеганых одеял, служивших в качестве покрывал на кроватях и вместо ковров на стенах. С маленькой лужайки перед домом, укрывшимся среди секвой, осин и сикомор, открывался вид на Тихий океан, раскинувшийся в тысяче футов внизу.

Когда Франческа следующим утром глянула вниз, перед ней открылась несравненной красоты береговая линия, равной которой не найти нигде в мире. Это был райский уголок, и она почувствовала, как в ней крепнет уверенность в безопасности.

Теперь все маленькое домашнее хозяйство держалось на Франческе. Порой, подавленная уединенностью дома, она думала, что уже дошла до края, достигла предела своих сил и на следующий день у нее не достанет смелости и терпения по-прежнему отдавать всю себя детям, но она ни разу не сломалась. Главное, что они с ней и невредимы. Эта мысль неотступно была с ней. Год за годом Франческа блюла их безопасность. Дэзи чуть не лопалась от переполнявшей ее энергии, и Франческа, ловя дочь за руку, ожидала, что ее ударит током; Дэни в свои три с половиной года могла подниматься по лестнице с трудом, только держась за перила, поочередно приставляя одну ногу к другой, передвигаться по ступенькам; Дэзи всегда была готова петь песни каждому, кто хотел ее слушать, называла любое животное, увиденное на картинке в книжке, и любую травинку в лесу, умела поставить всякую вещь на кухне на должное место, сама ела и чистила зубы; Дэни умела построить башню только из двух кубиков, знала, как перевернуть сразу три или четыре страницы в книге, но так и не научилась листать их по одной и понимала лишь самые простые словесные команды.

И тем не менее именно с Дэни Франческа проводила наиболее мирные и покойные минуты. В беззащитности Дэни была ее сила, ибо всякий видевший ее испытывал импульсивное желание защитить девочку. Дэни всегда была счастлива, поскольку ничто не расстраивало ее. Если у нее что-нибудь не получалось, она не впадала в неистовство и ни в коем случае не стала бы яростно колотить по столу, как поступила в один прекрасный момент Дэзи, осознав, что еще не умеет читать. Дэни не задавала, подобно Дэзи, бесчисленных вопросов, не докучала Франческе требованиями влезть на дерево, поймать земляного червя, сделать ей куличик из песка, приручить колибри, идти гулять в лес, собирать камушки на пляже-и все это немедленно и одновременно.

Каждую неделю либо Марго, либо Мэтти Файерстоун по телефону справлялись, как идут дела у беглецов, и Франческа всякий раз могла с гордостью сообщить, что у них все хорошо. Она была настолько переполнена своими материнскими чувствами, что ей не пришлось сожалеть о тех годах, когда она была кинозвездой, или месяцах, в течение которых ей довелось побыть княгиней. Любовь к Дэзи и Даниэль и страх за них надежно ограждали ее от эмоций, некогда владевших ею. Создавалось впечатление, что Франческа, внутри которой, казалось, когда-то был спрятан гигантский магнит, безотказно и безостановочно притягивавший новых и новых мужчин, сумела изменить свои природные свойства. Порой она, окинув мысленным взором свою жизнью в отрыве от остального мира, на короткое мгновение вспоминала те дни, когда любила Стаха и бормотала строки из Гамлета:

Есть нечто в пламени любви,

Которое ее саму и губит.

Однако, возвращаясь к своей теперешней жизни, она тут же вспоминала, что никогда не любила роль Офелии.

— Я не понимаю ее, — сказал как-то Мэтти, обращаясь к Марго. — Как может такая женщина, если она не совсем спятила, заточить себя в полном одиночестве, довольствуясь компанией Маши и малышек? Разве такая жизнь — для нее, я тебя спрашиваю? Это не укладывается у меня в голове.

— Она играет сейчас величайшую роль в своей жизни, — ответила Марго.

— Чепуха! Когда она отколола свой номер с князем, ты говорила то же самое.

— Мэтти, ты, кажется, действительно ничего не понял. История с князем — всего лишь проходное амплуа по сравнению с ее нынешней ролью матери-тигрицы. Теперь у нее есть двое бесценных детей, которых надо растить и оберегать, и она действительно ни в ком и ни в чем не нуждается — ни в мужчинах, ни в ролях, ни даже в друзьях. Все переменится, когда дети станут постарше, я тебе обещаю, но сейчас она привязана к ним намертво и знать не хочет ни о чем другом, ничто иное не имеет для нее никакого значения.

— Это тебе в голову пришла тогда грандиозная мысль тащить ее с собой в Европу, — обреченно вздохнул Мэтти. — Если бы не та поездка, она по-прежнему оставалась бы величайшей звездой в нашем бизнесе…

— Не стоит оглядываться назад, Мэтти. Этим делу не поможешь.

Дэзи заговорила в пятнадцать месяцев, перемежая непрерывный поток детской тарабарщины названиями предметов, произносимыми ясно и четко, и еще несколькими глаголами, в основном выражавшими требования. К двум годам она научилась складывать слова в короткие фразы, передававшие ее непосредственный жизненный опыт. «Дэзи не боится грома», — заявляла она, например, схватив при этом Машину руку и крепко стиснув ее. Франческа, волнуясь, ожидала признаков развития речи у Дэни, которая умела говорить «мама», «Аша» вместо «Маша» и «Дэй» вместо «Дэзи», но дальше этого не продвинулась; девочка издавала главным образом отдельные звуки, соединяя их в ничего не значащие, случайные и бессмысленные, плохо выговариваемые сочетания. Она терпеливо ждала и пыталась обучить Дэни, но малышка сумела обогатить свой лексикон лишь несколькими простейшими словами: «да», «нет», «птица», «горячо». Но, к своему немалому ужасу, Франческа стала замечать, что Дэзи тоже начала пользоваться в разговорах с Дэни ее запасом слов и мычанием, и, прислушиваясь к тому, как близнецы общаются друг с другом, напоминая пару идиотов, чувствовала, что у нее холодеют руки и ноги. Она боялась сделать замечание Дэзи, надеясь, что этот странный феномен, если не обращать на него внимания, пройдет сам собой. Но вместо этого положение только ухудшалось. Наконец, когда девочкам исполнилось три года, Франческа как-то спросила Дэзи с самым безразличным видом:

— Дэзи, о чем вы разговаривали с Дэни?

— Она хотела поиграть в мою куклу, но, когда я уступила ей, она уже не захотела.

— А почему ты разговариваешь с ней таким способом, Дэзи?

— Каким?

— Ну, вы только что объяснились с помощью каких-то смешных звуков. Не так, как ты говоришь со мной.

— Но она умеет только так, мама.

— И ты понимаешь все, что она говорит?

— Конечно.

— О чем еще вы разговаривали?

— Я не знаю. — Дэзи выглядела озадаченной. — Мы просто разговариваем.

Вечером, укладывая девочек спать, Франческа опять услышала, что они издают свои странные звуки.

— Что она сказала сейчас, Дэзи?

— Дэни сказала: «Еще один поцелуй». Значит, она хочет, чтобы ты еще раз поцеловала ее на ночь.

— А ты не могла бы научить ее говорить это слово так, как говоришь сама?

— Не знаю, думаю, вряд ли.

— Может быть, ты попробуешь?

— Хорошо, мама. Поцелуй меня еще раз, ладно?

* * *

Тем же вечером Франческа заговорила с Машей о странном способе общения близнецов между собой.

— Да, мадам, я сама много раз замечала, — медленно проговорила Маша. — Это напоминает мне один случай в России, о котором я слышала в детстве, примерно полсотни лет назад. В соседней деревне жила пара близнецов, и я хорошо помню, как моя мама шепталась о них с моей теткой, ее сестрой. Эти близнецы всегда разговаривали между собой на никому не понятном языке. Люди думали, что они…

— Они выросли нормальными, Маша?

— О да, мадам. Когда они подросли, то покончили с этим, и к тому времени, как им исполнилось шесть или около того, все уже считали, что они забыли свой язык. Они стали говорить, как все остальные люди. Но потом я уехала из дома и больше ничего о них не слышала, — закончила Маша, сокрушенно качая головой.

У Франчески не было знакомых, с которыми она могла бы обсудить эту или другие свои проблемы. Она жила в полной изоляции от мира, не считая телефонных разговоров с Мэтти или Марго. Франческа понимала, что стоит репортерам прознать о том, что Франческа Вернон-Валенская живет на Большом плато с двумя очень похожими друг на друга детьми-близнецами, как они раззвонят об этом во все концы света, и вся история неизбежно выползет наружу. Она не собиралась защищать Стаха, но не хотела, чтобы Дэзи узнала хоть что-нибудь о том, что совершил ее отец.

Всякий раз, когда Франческе приходилось оставлять детей на попечение Маши и ехать в Кармел за покупками того необходимого, чего не было в крошечной местной лавке, она с помощью мешковатых, свободных платьев, головных платков и темных очков до неузнаваемости меняла свой облик. Она избегала новых знакомств. Никому, никаким друзьям, новым или старым, не считая Мэтти и Марго, она не могла доверять. Ради детей она была очень бережлива и не стыдилась этого. С помощью Марго она продавала одну за одной свои безделушки — цветы в хрустальных вазочках. Дилер в Беверли-Хиллз давал лишь полторы тысячи за каждую вещицу, но на эти деньги они вчетвером могли прожить полгода. Яйцо из ляпис-лазури Франческа приберегала напоследок, когда закончатся цветы. Марго переслала описание вещи нью-йоркскому торговцу русским антиквариатом, и тот заявил, что если это подлинный Фаберже, то яйцо стоит от двадцати до тридцати тысяч долларов. Несомненно, яйцо было подлинным, и в его ценности был залог их безопасности. Франческа часто не спала ночами, вспоминая о драгоценностях, которые она под влиянием гордости так глупо оставила, о тех деньгах, что когда-то заработала в Голливуде и беззаботно потратила до последнего пенни на туалеты, автомобили, книги, экстравагантные дорогие подарки родителям и друзьям.

Время от времени Мэтти посылал ей сценарии, которые давали ему некоторые не терявшие надежды продюсеры: «Просто так, просмотри, когда будет время». Однако первые три года Франческа без раздумий отвергала все предложения, не в силах даже помыслить о том, чтобы надолго оставить детей с Машей.

* * *

Два года спустя после побега Франчески Стах получил письмо от Мэтти Файерстоуна. Тот информировал его, что, как считает Франческа, Дэзи, которой уже исполнилось три года, обязана знать своего отца. Она может разрешить ему четырежды в год по три дня подряд и по четыре часа в день встречаться с дочерью при условии, что Стах не будет предпринимать попыток увидеться с Франческой или выяснять, где она живет. Ему предлагалось поселиться в Кармеле, в гостинице «Хайлэндз-инн», и ждать там.

Стах тем же утром вылетел из Лондона. Через несколько часов после его приезда гостиничный портье сообщил ему, что к нему посетитель. В неприютном вестибюле он увидел поджидавшую его Машу и Дэзи, крепко вцепившуюся и ее руку. Ни Франчески, ни Даниэль не было видно. Стах не задал Маше ни единого вопроса, а она сама ограничилась лишь обменом вежливыми приветствиями с ним, будто не она когда-то выкормила его грудью.

В конце первой встречи со своей сильной, здоровой и красивой дочерью Стах нарисовал два больших красных сердца с фигурками мужчины и девочки внутри и объяснил Дэзи, что всякий раз, когда она будет получать такой рисунок в письме, это будет означать, что он думал о ней весь день. До их следующей встречи он писал ей каждые два-три дня, а когда они снова увиделись, поинтересовался, получала ли Дэзи его сердца.

— Да, папочка.

— Тебе нравится получать их?

—Да.

— А ты помнишь, что они означают?

— Что ты думаешь обо мне.

— Ты их сохраняешь?

— О да, папочка, я их храню.

— Где же ты хранишь их, Дэзи, милая?

— Я отдаю их Дэни.

— Вот как!

— Ей нравится играть в них…

— Пойдсм-ка лучше смотреть котят, Дэзи.

* * *

Всякий раз возвращаясь в Лондон из Калифорнии, Стах пытался, но неизменно безрезультатно, заставить себя не считать недели, оставшиеся до того дня, когда он снова увидит Дэзи. Он не устоял против искушения посоветоваться частным образом с судьей, с которым был знаком лично. Стах не упомянул о существовании Даниэль, а просто пояснил, что после разъезда с женой та ограничивает его контакты с ребенком. Ему дали понять, что в его положении единственный выход — придать делу гласность, и посоветовали ждать. Очень часто в подобных случаях, когда ребенок становится старше, доступ отца к нему облегчается, особенно если ребенок, полюбив отца, сам начинает настаивать на встречах с ним. Итак, он был вынужден ждать, по временам закипая от звериного, но бесполезного и бессильного гнева. Но он верил, что в конце концов победа будет за ним. Однако не сейчас, пока еще рано!..

* * *

К тому времени как Дэзи исполнилось пять лег, она уже оказывала вполне реальную помошь взрослым по дому, убирая постель Дэни и свою, прибирая в детской, вытирая посуду, поливая и пропалывая грядки на огороде. Франческа, получив от Мэтти еще один, на этот раз интересный сценарий, сообщила Дэзи, что должна ненадолго уехать, чтобы заработать для них кое-какие деньги, но что она скоро вернется.

— Надолго? — испуганно спросила Дэзи.

— Всего на шесть недель, — ответила Франческа, и Дэзи залилась слезами.

— Дэзи, — уговаривала ее Франческа, — ты уже достаточно взрослая, чтобы все понимать. Шесть недель — это совсем недолгий срок, и я сразу же вернусь, как только они пройдут. Всего шесть воскресений и шесть понедельников… Это совсем немного.

— А еще шесть вторников и шесть сред, — грустно сказала Дэзи. — Ты получишь много денег, мама?

— Да, дорогая.

— И ты приедешь прямо домой?

— Да, дорогая, в ту же минуту, как работа закончится.

— Ладно, мама, я все поняла, — покорно согласилась Дэзи.

Позднее Дэзи и Дэни обменялись длинным потоком невнятных звуков, но было ясно, что Дэзи что-то рассказывает, а Дэни задает вопросы. В конце их беседы Дэни, которая теперь уже умела хорошо ходить, опустилась, как грудной ребенок, на четвереньки и уползла в угол комнаты, где легла, укрывшись лоскутным одеялом и уткнувшись в стену личиком.

— Дэзи, что ты ей сказала? — спросила встревоженная Франческа.

— Я рассказала ей то, что ты сказала мне, мама, но она не поняла. Я не могла ей объяснить, хотя старалась, правда старалась. Она не понимает, что означают слова «приехать назад», «зарабатывать деньги».

— Попробуй еще раз!

— Я пробовала, но она сейчас не хочет меня слушать. Ох, мама, я так старалась.

— Все хорошо, Дэзи, дорогая, все хорошо. Мне не обязательно ехать. Это было всего лишь намерение. Не сможешь ли ты объяснить Дэни, что я остаюсь, что я никуда не еду?

Дэзи обвила мать руками за шею и прижалась своим теплым мягким лицом к щеке Франчески:

— Мама, пожалуйста, не грусти. Я помогу тебе с работой, я помогу тебе заработать деньги, обещаю тебе.

Франческа посмотрела на свою отважную маленькую дочь, заглянула в ее похожие на два цветка глаза, увидела ее светлые вблосы, заплетенные в одну длинную косу, почти до талии, ее коленки, покрытые ссадинами, полученными во время прогулок по лесу, ее руки, уже начавшие терять младенческую пухлость и постепенно становившиеся умелыми, сильными и заботливыми.

— Я знаю, что ты мне поможешь. — Франческа улыбнулась дочери, и ее грусть растаяла без следа. — Мы подумаем и выкинем что-нибудь такое… смешное.

— А мы не можем попросить денег у папы?

— Нет, Дэзи, это как раз то, что мы никогда-никогда не должны делать.

— Почему?

— Я объясню тебе потом, когда ты будешь постарше.

— Ох, — сказала Дэзи со вздохом, — вот еще одна вещь, которую мне надо не забыть спросить, когда я вырасту.

— Я часто это повторяю?

— Да, мама, но ничего, все хорошо, только не становись снова грустной. — Неожиданно Дэзи сменила тему разговора: — Мама, я действительно настоящая княжна? Папа так сказал.

—Да.

— И Даниэль — тоже?

— Конечно. Как же ты можешь быть княжной, а она нет?

— Но тогда ты, мама, должна быть королевой?

— Нет, Дэзи, я не королева.

— Но княжна это все равно что принцесса, а в сказках у принцесс матери всегда королевы, — настаивала Дэзи.

— Когда-то я была княгиней, — пробормотала Франческа.

— Когда-то… А теперь ты больше не княгиня?

— Дэзи, Дэзи, все это пока слишком сложно для тебя. И потом, все это — просто слова, которые не значат ничего такого, о чем тебе стоило бы беспокоиться. В Нашем мире не нужны княгини и княжны. Мы просто живем здесь, мы с тобой, Дэни, Маша, наш олень и птички. Разве этого тебе мало, моя Дэзи?

Что-то в выражении лица матери подсказало Дэзи, что не надо спорить. Но как бы хорошо ей ни жилось сейчас, она многого не понимала, и, похоже, никто не мог ответить ей на вопросы, особенно на те, самые важные, которые она даже не осмеливалась задавать. Например, почему отец так редко приезжает навестить ее? Почему он никогда не встречается с Дэни? А главное: в чем провинилась она сама, почему всякий раз он уезжает, пробыв с ней всего несколько дней?

* * *

— Маша, гляди, я почистила весь горох.

— А сколько стручков ты съела, малышка?

— Только шесть. Ну, восемь, может быть, десять.

— Сырые, они гораздо вкуснее, я тоже всегда так считала.

— Ах, Маша, ты все понимаешь!

— Интересно, повторишь ли ты это через десять лет?

— Маша, Маша… почему мы с Дэни такие разные?

— Что ты имеешь в виду?

— Мы с нею близнецы. Это значит, что мы родились одновременно, мне это мама сказала. Близнецы — это те дети, что вместе находятся внутри матери. Но Дэни не умеет говорить, как я, она не может бегать так же быстро, не умеет лазать по деревьям, боится грозы, дождя и птиц. Она не умеет, как я, рисовать и считать, не может сама нарезать себе мясо или шнуровать ботинки. Почему, Маша?

— Ах, Дэзи, я не знаю.

— Нет, ты знаешь, Маша, знаешь. Мама не хочет мне говорить, но ты скажешь, ты всегда все мне рассказываешь.

— Дэзи, ты родилась первой — вот и все, что мне известно.

— Родилась первой? — удивилась Дэзи. — Близнецы всегда рождаются вместе, вот почему их называют близнецами. Какая ты глупая, Маша!

— Нет, Дэзи, близнецы рождаются поочередно, один за другим. Вы обе были вместе внутри мамы, как она тебе и говорила, но одна из вас вышла из нее раньше другой. Ты родилась первой.

— Значит, это я виновата, — медленно проговорила Дэзи с таким видом, будто то, о чем она давно подозревала, получило теперь авторитетное подтверждение.

— Не говори глупостей, малышка. Никто в этом не виноват, на все господня воля. Надо думать как следует, перед тем как говорить такое, Дэзи.

— Да, Маша.

— Ты все поняла?

— Да, Маша.

Да, она все поняла: она родилась первой, и в этом ее вина. Дэзи хорошо знала: если Маша говорит о господней воле, значит, она сама чего-то не понимает.

* * *

Закончился 1957 год. Зимние штормы обрушились на дикие, продуваемые ветрами берега Большого плато, где гнездились пугливые птицы-перевозчики, а морские волны вымывали причудливых форм пещеры в прибрежных скалах; часто слышался рев морских львов, а вдали, в открытом океане, бесшумно плавали небольшие стада мигрирующих китов.

Волны выносили на берег много плавника. Франческа нашла в Кармеле ремесленника, делавшего из него декоративные светильники, и ей удалось заработать немного денег, отыскивая на берегу и поставляя резчику самые красивые куски дерева, предварительно отполировав их. Обычно Франческа отправлялась на берег одна, но однажды, в самом начале весны 1958 года, она взяла с собой Дэзи и Дэни. Оставив Дэни под присмотром сестры, она пошла вдоль берега и поисках плавника и неожиданно обнаружила, что зашла слишком далеко, — ее дети скрылись из виду. Она опрометью бросилась назад, но на полпути внезапно остановилась и застыла на месте.

Дэзи, сидя на теплом песке вдали от берега, куда не доставали даже самые большие волны, баюкала на руках Дэни, которая была теперь почти одного с ней роста. Всего неделю назад им исполнилось по шесть лет. Франческа догадалась, что Дэзи поет сестре песенку. Время от времени она материнским жестом гладила Дэни по голове и целовала ее в щеку, а на лице Дэни застыло ее обычное милое, довольное выражение. При виде этой сцены на умиротворенную душу Франчески снизошла такая простая и глубокая радость, что она была готова в молитвенном порыве опуститься на колени. Да, она оказалась права. Она поступила тогда правильно.

* * *

Неделю спустя в доме Стаха раздался телефонный звонок. Из Калифорнии звонил рыдавший Мэтти Файерстоун.

— Вы должны приехать как можно скорее. Франчески больше нет… она погибла. Она ехала на машине по шоссе из Кармела по берегу океана. Я всегда просил ее быть осторожнее. Какой-то сумасшедший гнал свой грузовик посередине дороги. Франческа свернула в сторону и вместе с машиной упала в океан.

— А Дэзи? — пронзительно выкрикнул Стах.

— Франческа была в машине одна. Я поехал и забрал Машу с детьми. Они сейчас здесь, в нашем доме. Приезжайте за ними, Валенский. Вы — единственный, кто у них остался. Господи, помоги им!

8

Весной 1963 года, в воскресенье, Стах и Дэзи, которой теперь было одиннадцать, вошли в ресторан лондонского отеля «Коннот», чтобы, как это было у них теперь принято, позавтракать вдвоем.

Как галерея Уффици в ряду музеев живописи, «Коннот» представлял собой одно из высших достижений западной цивилизации в сфере общественного питания, и Стах, по-прежнему озабоченный приручением своей непокорной дочери, считал, что насыщенная роскошью и комфортом атмосфера отеля как нельзя более подходит для этой цели. Швейцар приветствовал их у дверей, как старых знакомых. Отец и дочь пересекли вестибюль и по широкому коридору направились к ресторану.

Крепко держа Дэзи за локоть, Стах провел ее мимо длинных столов, заставленных блестящими серебряными подносами с самыми разнообразными закусками, салатами, омарами, фаршированными грибами и всевозможной выпечкой. Столы с закусками располагались вдоль широкого коридора, там же находился маленький зеркальный бар, стояли высокие вазы с весенними цветами, и выставленное на обозрение изобилие призывало Дэзи подолгу задерживаться у каждого блюда, чтобы постараться еще до чтения меню выбрать самое привлекательное.

Любимый столик Стаха и Дэзи помещался в самом центре зала, представляя собой отличный наблюдательный пункт.

Когда они появились в ресторане, многие посетители подняли головы от тарелок, чтобы взглянуть на эту пару. За прошедшие годы Стах совершенно не изменился. Коротко подстриженные светлые волосы оставались все такими же густыми, от его облика веяло решимостью и отвагой. Даже будучи один, он привлекал к себе внимание, но вместе с Дэзи становился объектом живейшего интереса и пристального изучения, что не характерно для высшего общества, где не принято внешне проявлять любопытство. Но Дэзи была просто сказочным ребенком. При росте, достигавшем уже пяти футов, она обладала той чуть заметной округлостью форм, что характерна для девочек накануне полового созревания. Тоненькая и хрупкая, безупречно сложенная, она выглядела такой чистой и одновременно исполненной жизненной силы, что при одном взгляде на нее у самых закаленных взрослых людей невольно вырывался подавленный вздох сожаления о собственной, давно ушедшей юношеской красоте и утраченном здоровье. Она была одета в платье из тончайшей шерсти цвета слоновой кости с набивными букетами бледно-розовых цветов и бледно-зеленых листьев. Ворот украшала гирлянда из объемных цветов, сделанных из той же ткани, что и платье.

Светло-золотистые длинные волосы Дэзи были гладко зачесаны назад и перехвачены лентой, но отдельные волнистые пряди, выбиваясь, спускались на лоб и курчавились за ушами.

Стах провел дочь к их столику с гордым видом собственника, чего он не в силах был скрыть. Он обожал Дэзи до такой степени, что порой это чувство пугало его самого. Много лет назад он понял, что очень опасно вкладывать весь капитал своих чувств в другое человеческое существо, но оказался беспомощен перед простым фактом существования ненаглядной дочери, этого сокровища, которое однажды уже почти потерял, этого упрямого, дерзкого, милого создания женского рода, в которое он влюбился с первого взгляда так, как не любил за всю жизнь ни одну женщину.

В Дэзи Стах видел свою навсегда оставшуюся в прошлом невинную, полную надежд юность, которая возвращалась теперь к нему только в мечтах или в те редкие, длившиеся всего несколько секунд мгновения, что человек испытывает сразу после пробуждения, когда краски вокруг неправдоподобно ярки и его охватывает ощущение беспричинного счастья.

Облаченный во фрак официант вручил Дэзи белую карту меню, хотя за три года совместных воскресных завтраков с отцом она выучила меню наизусть.

— Итак, княжна Дэзи, — любезно приветствовал ее метрдотель, — каков будет ваш выбор сегодня?

— С чем у вас пирожок «Мэнтенон»? — спросила она.

— Мелко рубленные яйца, смешанные с протертыми грибами и майонезом, в маленькой корзиночке из слоеного теста.

— Дэзи, ты уже ела яйца на завтрак. Почему бы тебе не начать с шотландской лососины?

— Она значится в разделе «экстра», папа, — угрюмо упрекнула его Дэзи.

Стах лишь вздохнул. Сколько раз он убеждай ее, что она смело может заказывать из этого раздела меню, но все напрасно. Привычка к бережливости, приобретенная в раннем детстве, не покидала ее даже в этом фешенебельном ресторане, где итоговый счет всегда настолько поражал воображение, что одно-два дополнительных блюда из раздела «экстра» прошли бы незамеченными. Она ходила с отцом в «Коннот» просто потому, что он водил ее сюда, но ничто не могло заставить ее заказать что-нибудь сверхдорогое, как бы соблазнительно ни называлось блюдо.

— Если позволите, — сказал метрдотель, — то сейчас сюда подкатят тележку с холодными закусками, чтобы вы могли выбрать. А еще я порекомендовал бы запеченных омаров с зеленью. Мы только что получили превосходную партию из Франции.

— Они еще живые? — спросила Дэзи.

— Конечно. Их нужно готовить живыми.

— В таком случае я закажу ланкаширское рагу, — заявила Дэзи, считавшая, что она сама не должна быть непосредственной причиной смерти хотя бы одного омара, а другие пусть поступают как знают.

Ленч наконец был заказан, и Стах с Дэзи развлекались легкой беседой, которой отец наслаждался. Мало-помалу он приучал дочь к своему миру, а она, в свою очередь, сообщала ему о всех важных событиях школьной жизни и рассказывала о проделках своих подруг. Но сегодня Дэзи занимала одна мысль.

— Как по-твоему, отец, я должна выполнять задания по математике? — спросила она.

— Естественно, ведь этот предмет входит в школьную программу, не так ли?

— Да, но я ее ненавижу, а потом — я не могу и учить математику, и как следует заниматься своим новым пони.

— На пони требуется не более получаса, ты прекрасно знаешь, — сказал Стах. — У тебя остается предостаточно времени на математику.

Дэзи — прирожденный полемист, тут же отставила аргумент с Мерлином.

— Анабель говорит, что не видит никакого смысла в том, чтобы я изучала математику. Она сама никогда ее не учила и, по ее словам, ничего от этого не потеряла. Анабель сказала, что ей никогда в жизни не приходилось проверять счета, а единственное назначение математики — именно в этом и еще в том, чтобы убедиться, насколько продавец рыбы обсчитывает тебя. Но если сказать ему об этом, то тебе не видать больше самой лучшей рыбы, поэтому все равно приходится мириться с его жульничеством.

— Итак, Анабель становится для тебя авторитетом в вопросах образования?

— Анабель для меня авторитет и во многом другом, — с достоинством заявила Дэзи. — Но если ты сумеешь назвать мне три причины, по которым я обязана учить математику, то я, так и быть, постараюсь, хотя мне кажется, что у меня не все в порядке с той извилиной в мозгу, которая нужна для этого.

— Я тебе назову только одну уважительную причину, поскольку не вижу необходимости искать другие. Леди Олден требует, чтобы все девочки в ее школе изучали математику, вот и все.

После десерта, пока Стах пил кофе, официант, как обычно, принес и поставил на стол серебряную вазу с миниатюрными сладостями — свежей клубникой в шоколаде, крошечными эклерами, засахаренной вишней. Каждая сладость лежала в отдельной бумажной розетке.

Стах с отсутствующим видом смотрел куда-то в сторону, а Дэзи проворно складывала по одной штучке этих деликатесов в свою маленькую сумочку, в которой специально для этого предусмотрительно расстелила свой носовой платок. Когда она впервые проделала этот номер, Стах пришел в ужас:

— Дэзи! Настоящая леди может съесть за столом сколько пожелает, но никогда ничего не забирает со стола с собой!

— Это не для меня.

— Ох! — Стах сразу понял, кому предназначались сладости.

Она берет их для той, другой. Он больше ни разу не заикался об этом, но каждую неделю безропотно ожидал очередной процедуры унижения. Он знал, что Дэзи ни в коем случае не позволит ему заказать коробку засахаренных фруктов, чтобы взять их с собой, поскольку они значились среди «экстра», но он не мог решиться лишить ее удовольствия захватить из ресторана гостинец для сестры.

* * *

Получив известие по телефону от Мэтти Файерстоуна о гибели Франчески и заказав билеты на самолет до Лос-Анджелеса, Стах погрузился в раздумья и пришел к выводу, что придется кое с кем поделиться всей этой историей, которую он до сих пор хранил в глубокой тайне. Ему нужна была помощь в устройстве будущей жизни, и единственным человеком, которому он мог довериться, была Анабель. В течение тех нескольких дней, пока Стах был в Калифорнии, она нашла лучшее в Англии заведение для умственно отсталых детей, школу Королевы Анны, и выполнила все формальности, чтобы поместить туда Даниэль.

Анабель сама вела большой автомобиль Стаха в аэропорт, чтобы встретить его маленький отряд, поскольку Стах твердо считал, что прибытие детей надо держать в тайне даже от шофера. На выходе из таможенного контроля она сразу увидела Стаха, ведшего за руку Дэзи. Малышка была смущена быстрой сменой событий в последние дни и убита горем. Она до сих пор не понимала, как могло случиться, что ее мама, уехав днем, больше не вернется домой. Как могла она умереть? Никто, ни Мэтти, ни Марго, ни Стах, не могли решиться рассказать ей подробности гибели матери, и Дэзи оставалась наедине со своим детским страхом из-за того, что ее покинули. Следом за Стахом шла Маша, неся на руках Даниэль, погруженную в свой мир безмолвия и неподвижности. Не задавая лишних вопросов, Анабель отвезла их в школу, помещавшуюся в сельской местности под Лозанной.

Когда они подъехали к массивному строению, бывшему когда-то главным зданием огромной помещичьей усадьбы, окруженному широкими лужайками, красивыми старыми деревьями и цветочными клумбами, Стах велел Дэзи, Анабель и Маше ждать его в машине. Он взял Даниэль на руки, в первый и последний раз дотронувшись до нее, и, выйдя из машины, поставил на дорожку. Дэзи выскочила за ним следом и повисла у него на ноге, когда он стал подниматься по ступенькам, а Даниэль молча тащилась позади.

— Папочка, куда мы идем? Ты здесь живешь? А почему Маша не идет с нами?

Стах остановился на широких ступенях.

— Дэзи, милая, твоя сестра на время останется здесь. Это прекрасное место, школа для таких, как она. А ты будешь жить в моем доме в Лондоне.

—Нет!

Стах склонился к непокорной дочери и заговорил спокойным, убеждающим тоном:

— Теперь выслушай меня, Дэзи, это очень важно. Она не умеет делать многое из того, что умеешь делать ты, например, узнавать время, читать те открытки, которые я посылал тебе, или скакать через веревочку. Так вот, если она какое-то время поживет здесь, в школе, то самые лучшие в мире учителя научат ее всему, и тогда вы сможете играть с нею так, как ты всегда хотела…

— Мне нравится играть с ней в те игры, которые она любит. Не оставляй ее, папочка, не оставляй! Она будет скучать без меня, и я буду скучать по ней. Пожалуй, папочка!

По мере того как Дэзи начала понимать всю непреклонность намерений отца, чудовищный ужас пришел Hti смену ее непокорному упрямству.

— Дэзи, я понимаю, что тебе нелегко с ней расстаться, но сейчас ты думаешь только о себе. Даниэль очень скоро понравится здесь, тут много детей, с которыми она сможет играть. Но если она не будет жить в специальном месте вроде этого, она никогда ничему не научится. Разве ты не хочешь, чтобы она училась? Неужели ты не желаешь, чтобы она научилась всем тем взрослым вещам, которые ты сама умеешь делать? Это несправедливо по отношению к ней, понимаешь? Ты же не хочешь быть нечестной, Дэзи?

— Нет! — воскликнула она. Слезы катились по ее лицу.

— Пойдем, и ты сама сможешь увидеть ее чудесную комнату, познакомиться кое с кем из учителей.

— Я не могу перестать плакать. Боюсь, что она расплачется за мной следом.

— Ты обязана успокоиться. Я хочу, чтобы ты объяснила ей то, что я сказал тебе. Ты всегда говорила, что она лучше всех понимает тебя.

— Сейчас она может не понять, папа.

— Давай попробуй.

Наконец Дэзи овладела собой настолько, чтобы общаться с сестрой на их собственном языке, и очень скоро Даниэль принялась размазывать по лицу крупные слезы и скулить, как маленькое животное.

— Она говорит: «Дэй, не уходи».

— Но ты рассказала ей обо всем, чему ее тут научат? — нетерпеливо спросил Стах.

— Она не понимает, о чем я говорю.

— Ну так это лишний раз подтверждает мою правоту. Если она научится тому, чему ее могут здесь научить, она будет все понимать. Теперь, Дэзи, заставь ее прекратить ужасный шум, который она производит, и мы с тобой вместе отведем ее в комнату. И ей тут будет чудесно, уверяю тебя, просто ты еще сама не понимаешь этого.

Опытные профессионалы, работавшие в этом заведении, привыкли к «грустным сценам», как они это называли, когда ребенка оставляли на их квалифицированное попечение, но не были готовы к тому, что придется разлучать Дэзи и Даниэль. Некоторые даже не сумели сдержать отнюдь не педагогичных слез, когда Стах наконец сумел увести Дэзи, действуя деликатно, насколько мог, но все же вынужденный применить силу.

После того как Стаху удалось насильно протащить визжавшую, отбивавшуюся и лягавшуюся Дэзи по коридору прочь от комнаты Дэни и водворить в машину, он решил, что подобные эмоциональные нагрузки только вредны для нее. Поэтому в следующее воскресенье, когда, как он обещал, Дэзи предстояло навестить сестру, Стах отказал ей в этом, обстоятельно разъяснив, что делает это ради ее собственного блага и ради ее сестры тоже. Маленькая девочка выслушала все его слова и, не удостоив отца ответом, просто повернулась и ушла к себе в комнату.

Через день Маша постучала к Стаху:

— Князь, малютка Дэзи отказывается есть.

— Должно быть, она заболела. Я сейчас вызову врача.

— Она здорова.

— Тогда в чем дело? Перестань укоряюще смотреть на меня, Маша, это, черт побери, не действует на меня с тех пор, как мне исполнилось семь лет.

— Она не желает есть до тех пор, пока ей не позволят навещать Дэни.

— Это просто смешно! Я не намерен подпадать под диктат шестилетней девочки. Иди и передай ей, что на меня подобные вещи не действуют. Она поест, когда проголодается.

Маша молча вышла и больше не возвращалась. Прошел еще один день, и Стах сам вызвал ее.

— Ну?

— Она по-прежнему не ест. Я вас предупреждаю, вы просто не знаете Дэзи.

Он отвернулся, все еще не сдаваясь, а Маша угрюмо смотрела ему в спину. Дэзи потребовался еще один день голодовки, чтобы заставить отца пойти на уступки. Она ничего не брала в рот до тех пор, пока не вырвала у него обещание, что сможет навещать Даниэль каждое воскресенье. После этого случая Стах раз и навсегда понял, что не стоит перечить Дэзи ни в чем, касающемся Даниэль.

В течение нескольких месяцев после смерти Франчески Стах продолжал получать письма от Мэтти Файерстоуна, в которых тот расспрашивал о детях и о том, как они себя чувствуют в Лондоне. С этими осложнявшими его жизнь обстоятельствами Стах решил покончить: он не мог мириться с необходимостью поддерживать переписку с агентом и его супругой, которых считал своими злейшими врагами. В один прекрасный день он написал им очень короткое письмо, в котором потребовал, чтобы его избавили от всяких посягательств на его личную жизнь, — письмо столь нелюбезное, резкое и безапелляционное, что Марго и Мэтти решили больше не писать Валенскому.

— Дэзи и Дэни — его дети, он имеет все законные права на них, так что мы ничего реально не можем поделать, — с грустью сказала Марго мужу.

По ее мнению, самым лучшим для них теперь было забыть Франческу, забыть близнецов, перевернуть последнюю страницу этой трагической главы их жизни. Все прошло, все осталось позади — они сделали все, что могли, и теперь должны отойти в сторону.

— Ты хотела сказать «попытаться забыть», — с горечью поправил супругу Мэтти.

— Ты прав. Единственная альтернатива для нас — затеять судебный процесс за право опеки над близнецами, но ты сам прекрасно знаешь, нам никогда его не выиграть.

— Однако эти малышки составляют настоящую семью, Марго.

— Я тоже так считаю, дорогой, но закон говорит другое, а это — единственное, что имеет значение.

Файерстоуны прекратили писать, а Дэзи, живя в Лондоне, продолжала каждое воскресенье навещать Дэни. Стах никогда не отвозил ее в школу Королевы Анны сам. Не желая рисковать, чтобы не встречаться с другой дочерью, он отправлял Дэзи в сопровождении Маши на поезде и такси.

* * *

В последующие годы каждое лето Стах брал Дэзи на школьные каникулы с собой в Нормандию, в дом «Ла Марэ», который он приобрел в подарок для Анабель вскоре после того, как она вошла в его жизнь. Однако каждые две недели Дэзи настаивала на том, что должна провести уик-энд в Англии, чтобы иметь возможность повидаться с Дэни. Угрюмо сжав губы, Стах субботним утром отвозил дочь вместе с Машей в аэропорт Довиль, а в воскресенье вечером приезжал туда, чтобы встретить их, но никогда не задавал никаких вопросов об их поездке.

Ежемесячно Стах получал отчеты о состоянии Даниэль из школы Королевы Анны. Эти послания неделями валялись нераспечатанные, прежде чем ему удавалось заставить себя прочесть их. Все равно в них одно и то же, убеждал он себя, и оказывался прав. Дэни была здорова, счастлива и хорошо себя вела. Она научилась некоторым простейшим вещам, обожала слушать музыку и играла с другими детьми. Она особенно привязалась к некоторым педагогам и, выучив несколько новых слов, даже общалась с ними. Но, похоже, только с сестрой у них бывали своего рода беседы.

Как ни странно, Дэзи никогда не заговаривала о сестре с отцом. Она не испытывала ни малейшего желания говорить о Дэни ни с кем, кроме Маши. Она не говорила на эту тему и с Анабель, хотя знала, что ей известно о существовании Даниэль. Тем более она не рассказывала никому из школьных подружек, что у нее есть сестра-близнец. Дэзи просто не осмеливалась говорить о ней. Запрет на эти разговоры был намного строже обычных тайн, это было табу в подлинном смысле этого слова: «Отец не хочет признавать Даниэль». Каким-то непостижимым образом Дэзи была убеждена, что ее собственное существование и судьба Дэни зависят от ее умения молчать. Это было выше ее понимания, но она знала это. Она не могла рисковать любовью отца, обретенной, а затем внезапно потерянной самым загадочным образом в первые годы ее жизни. Отец был не прав в отношении Дэни, но тут уж ничего не поделаешь — Дези хорошо знала пределы своих возможностей. Она могла дразнить Стаха по разным поводам, вести себя как маленький тиран, но только в определенных, четко очерченных границах. Лишившись матери, она была вынуждена крепко держаться за отца и без рассуждений принимать его отношение к своей сестре, чтобы не остаться полной сиротой.

Компромисс, достигнутый между нею и отцом в ту первую неделю после их приезда и давший ей возможность навещать Дэни, постепенно, мало-помалу становился приемлемым для Дэзи по мере того, как податливая натура ее сестры все более счастливо приспосабливалась к учителям и другим детям. Дэзи не оставалось ничего иного, как признать, что ей совсем не подошла бы школа, где находилась Дэни, а Дэни определенно не смогла бы учиться в школе леди Олден. Пятилетнее заключение на Большом плато отходило все дальше в прошлое под натиском впечатлений о теперешней жизни в Лондоне, той жизни, про которую она все меньше и меньше могла рассказать Дэни, пока наконец и вовсе перестала это делать. Их разговоры ограничивались узким кругом представлений Дэни и все больше напоминали беседы взрослого человека с ребенком, нежели разговор детей одного возраста. Дэзи часто рисовала картинки для Дэни и вскоре украсила ими все стены ее комнаты.

«Сделай пони», — постоянно требовала Дэни, которой часто приходилось видеть старых лошадей, выпасаемых на лугу рядом со школой Королевы Анны, и Дэзи, чьим высшим достижением, с точки зрения педагогов школы леди Олден, было более или менее удачное копирование яблок и бананов, научилась изображать картинки с участием лошадей, хотя считается, что хорошо нарисовать лошадь — одна из самых трудных задач.

* * *

Когда Дэзи впервые появилась в Лондоне, Рэм был тринадцатилетним подростком, переживавшим проблемы раннего созревания. Он всегда отбрасывал мысль о существовании сводной сестры, этого плода вторичной женитьбы отца после его рождения, и не признавал за узурпаторшей каких-либо прав. Ее просто не существовало. Нет, хуже, гораздо хуже, она была его соперницей.

Рэм куда сильнее, чем большинство его товарищей по школе, представителей высшего класса, был озабочен проблемой наследства.

Рэм, сколько себя помнил, всегда мечтал о том, как унаследует состояние Стаха — все состояние. Он вовсе не желал при этом смерти ему, даже не отдавал себе отчета в том, что его мечта может сбыться только после смерти отца. Он просто страстно желал наследства, не испытывая ни малейших угрызений совести. Он всем сердцем верил в то, что острое чувство несправедливости, которое постоянно мучает его и которое, хотя он никогда этого не сознавал, мешает ему быть счастливым, сразу исчезнет, стоит ему стать наследником, владельцем титула и состояния, то есть настоящим князем Валенским.

Факт существования на этом свете Дэзи означал, что ему уже никогда не достанется все. Сколько бы он ни убеждал себя, что даже если ей что-нибудь и выделят, то отцовского состояния с избытком хватит на двоих, все равно ее появление на горизонте нарушало приятную оформленность его планов на будущее. Но Рэм был достаточно умен и хитер, чтобы не обнаруживать своих чувств и скрыть их от взглядов взрослых.

Что же касается Дэзи, то с первой минуты, когда она увидела Рэма, он поразил ее воображение. В ее глазах он был подобен юным героям из сказок, которые, бывало, читала ей мать, тем героям, которые способны переплывать опасные реки и укрощать диких лошадей, взбираться на неприступные стеклянные горы, лететь наперекор ветрам и сражаться с великанами. Для маленькой девочки, прожившей, сколько она себя помнила, на уединенном Большом плато, этот высокий, прямой, смуглый и красивый мальчик, темнобровый, с тонким суровым лицом, окруженный ореолом чопорного Итона, был само очарование, особенно после того, как стал вести себя с нею, не допускавшей ни с чьей стороны непочтительного отношения, самым бесцеремонным образом.

Дэзи даже представить себе не могла всю силу его зависти, неотступно преследовавшей Рэма. На Рождество, когда они распечатывали подарки, он краешком опущенных глаз зорко следил, что там у Дэзи. Он убеждался, что подарки у обоих одинаково ценные, но тут же замечал, что отец не сводит глаз с Дэзи, желая насладиться ее радостью, и собственные подарки теряли для Рэма всякую ценность. Когда он, находясь в Итоне, получал письма от Дэзи, в которых та без всякой задней мысли описывала свои воскресные походы в «Коннот», Рэм с горечью вспоминал, что Стах водил его туда лишь по случаю дней рождения или чтобы отметить школьные праздники. Пару раз на Рождество его мать настояла, чтобы он приехал домой, в холодный замок около Эдинбурга, вместо того чтобы остаться с отцом, и как раз в эти два раза Стах увозил Дэзи на Барбадос, чтобы целый месяц греться на солнышке. Конечно, он специально выбирает именно эти праздники, убеждал себя Рэм, и боль обиды оттого, что его не взяли с собой, пронзала ему душу.

По мере того как Дэзи становилась старше, Рэм в каждый свой приезд в Лондон разглядывал ее с тайной надеждой на то, что у девочки наконец появились прыщи на лице или что она растолстела. Безо всякого удовольствия он ловил обращенные на него обожающие взгляды Дэзи и, когда она расспрашивала его о школьных делах, ограничивался самыми краткими ответами. Он следил, стараясь не пропустить ни единой мелочи, за тем, как она крадет у него внимание отца, занимает место рядом с отцом, принадлежащее по праву ему, Рэму. Но все равно Дэзи, не подозревавшая о его чувствах и движимая женским инстинктом, не прекращала попыток наладить отношения со сводным братом и завоевать его любовь. Она так часто рисовала его портреты, что даже Дэни, не имевшая никакого представления о том, кто он такой, стала просить ее: «Сделай Рэма».

* * *

В свое время Стах приобрел дом, совершенно не типичный для Лондона. Он нашел его на Уилтон-роу, маленьком тупике неподалеку от Букингемского дворца. Дом отличало уединенное расположение.

В этой спокойной, аристократической части Лондона, изобиловавшей иностранными посольствами, Стаху удалось подыскать очень большой особняк, низкий и довольно приземистый. Во всем Лондоне, пожалуй, нелегко было отыскать более уединенный и уютный дом, чем особняк князя Валенского.

* * *

Много лет подряд Стах и Дэзи проводили субботние дни в графстве Кент, где он держал конюшни, в которых размещалась большая часть его лошадей. Во время одной из совместных прогулок верхом по сельской местности, когда Дэзи уже почти исполнилось двенадцать, отец с дочерью выехали на цыган, расположившихся двумя таборами вплотную к владениям Стаха. Не веря своим глазам, он разглядывал фургоны, крытые ярко размалеванными брезентами, натянутыми на полукруглые шпангоуты. На прошлой неделе цыган здесь не было. Стах решил подъехать и разобраться с непрошеными гостями.

— Дэзи, возвращайся в конюшню, — приказал он, — я буду через минуту.

— О папа, неужели ты не позволишь взглянуть на цыган? — разочарованно воскликнула Дэзи.

— Это всего-навсего лудильщики, но я не хочу, чтобы они околачивались рядом с моими пони. Они всегда могут прихватить с собой одну-двух лошадок, а то и пяток.

— Ну, пожалуйста, папа, — умоляющим тоном просила Дэзи.

— Ладно, — вздохнул Стах, совсем не в восторге от непослушания дочери, — но только не позволяй никому из них гадать тебе, я запрещаю.

Цыгане были настроены дружелюбно и охотно отвечали на вопросы Стаха, говоря на своем забавном, с сильным акцентом английском. Да, они могут уехать, если он пожелает, но им хотелось бы остаться здесь на денек-другой, чтобы закончить все лудильные работы. Будучи не слишком убежден их аргументами, но не имея права прогнать их с не принадлежавшего ему луга, Стах развернул лошадь, чтобы удалиться, но тут обнаружил, что Дэзи поблизости нет. Он увидел ее на коленях перед ящиком; она ласково мурлыкала какую-то песенку, держа щенка, показавшегося Стаху похожим на мешок, набитый бобами. Задняя часть и задние ноги щенка свисали с одной стороны, голова и передние ноги — с другой, а на ладонях Дэзи покоился его толстый, раздутый живот. Щенок был какого-то невероятного серо-коричнево-голубого окраса с чисто-белыми ушами и лапами. На вид его нельзя было отнести ни к одной из известных собачьих пород.

«Черт побери, — подумал Стах, — щенок! Мне надо было иметь это в виду». Стах не испытывал интереса ни к каким животным, кроме лошадей. Поэтому он отвечал неизменным «нет» на все просьбы Дэзи подарить ей собаку. И Дэзи, казалось, смирилась и перестала говорить с отцом на эту тему.

— Это хорошая ищейка. Ларчер — помесь борзой и колли, — пояснил цыган. — Собака продается.

Если бы Стах имел хоть малейшее представление о собаках или охоте, то, услышав сказанное, немедленно взял бы Дэзи за руку и увел прочь. Ни один цыган не продаст, «хорошего» щенка ищейки, и вообще похвалы подобного рода лишены смысла: пока щенок не вырастет и не начнет охотиться, о нем ничего нельзя сказать. Охота — истинное призвание ларчера. Это собака для браконьеров, цыган, бродяг — быстрая, бесшумная, безжалостная. Хороший ларчер должен уметь в прыжке поймать низко летящую чайку; хороший ларчер должен охранять семью во время опасных ночных переходов; должен одним махом брать изгороди из колючей проволоки; милю за милей гнать оленя по замерзшей земле и самостоятельно убивать его.

— На мой взгляд, это всего лишь дворняга, — заявил Стах.

— Нет, сэр, это ларчер.

— Если это такая ценность, то почему вы его продаете?

— В помете их восемь штук. Разве мы можем таскать их всех с собой при наших переездах? Но все равно, это удачное приобретение для того, кто его купит.

Цыган прекрасно знал, что у щенка, которого с таким обожанием держала на руках Дэзи, одна лапка короче. Подобный ларчер скорее всего не способен поймать даже зайца, и потому не стоит даже того, чтобы его кормить. Он собирался удавить щенка перед тем, как трогаться в путь, но родословная ларчера была именно такой, как он сказал, и, будь щенок без этого изъяна, он, возможно, сумел бы продать его за сотню фунтов.

— Пошли, Дэзи, нам надо возвращаться.

Дэзи уже ничто не могло остановить: выражение ее глаз подсказывало Стаху, что он затянул с решением вопроса о собаке.

— Ладно, — торопливо пообещал он, — я куплю тебе собаку. В следующий уик-энд мы объедем несколько псарен, и ты выберешь себе такого пса, какого пожелаешь. А это — дворняжка. Тебе нужна собака чистых кровей.

— Я хочу Тезея.

— Тезея?

— Папа, ты же знаешь, Тезей — юноша, который пришел сразиться с Минотавром в лабиринте. Мы как раз проходим с леди Эллен греческие мифы.

— И это, по-твоему, Тезей?

— Я поняла это в ту же минуту, как его увидела.

— Смешная кличка для ларчера, — сказал цыган.

— Не ваше дело, — огрызнулся Стах. — Сколько вы за него просите?

— Двадцать фунтов.

— Даю вам пять.

— Я добавлю еще пятнадцать, возьму их из своих рождественских денег, папа, — вмешалась Дэзи, сбив с толку обоих мужчин, которые, похоже, с самого начала собирались сойтись на десяти фунтах.

Итак, ларчер Тезей, за которого Стах был вынужден в конце концов выложить двадцать фунтов, прибыл на постоянное жительство в Лондон, а к прочим обязанностям Дэзи прибавились кормление и воспитание щенка.

Тезей рос не по дням, а по часам и очень скоро из толстого, неуклюжего щенка прекратился в поджарую собаку, размерами с крупного, мощного грейхаунда и ростом в два с половиной фута в холке. Никакие запоры на дверях кухни и кладовок были не в состоянии сдержать этого зверя, который подкрадывался беззвучно, одним глотком сжирал свою добычу и исчезал прежде, чем кража бывала обнаружена. Он просто выполнял таким образом свое жизненное предназначение, малосимпатичную, но навязанную отбором во многих поколениях способность к воровству и презрение к закону.

* * *

Школа леди Олдеи, в которой училась Дэзи, считалась самой престижной школой в Лондоне для юных леди из аристократических и состоятельных семей.

Сама леди Олден, в прошлом замечательная красавица, была сторонницей жесткой дисциплины, и, если ее внимание задерживалось на одной из учениц, у бедняжки сердце уходило в пятки. Вооруженная внушительных размеров линейкой, леди Олден без колебаний опускала ее на костяшки пальцев провинившихся воспитанниц, и даже преподавательницы трепетали перед ней.

В один из дней, когда Дэзи была в школе, вскоре после того, как Тезей поселился в ее комнате, кухарка и надменный дворецкий составили заговор с целью избавления от пса. Кухарка подманила его к парадной двери, высоко держа в руке курицу, а затем выбросила приманку на мостовую. Когда Тезей бросился на улицу через раскрытую дверь, она захлопнула и заперла ее. Двое заговорщиков долго прислушивались, не начнет ли Тезей скрестись лапами в дверь, твердо решив не открывать, пока пес не убежит прочь. Но тот спокойно съел курицу, отряхнул свою жесткую шерсть, насторожил белые уши и отправился, ориентируясь по запаху, вслед за Дэзи в школу леди Олден. Когда Дэзи вышла из школы после обеда, она обнаружила собаку, терпеливо маячившую между входом и сторожевой будкой, в которой восседал школьный сторож и привратник Сэм, оберегавший и школу, и ее бесценных воспитанниц от контактов с внешним миром.

— Так, значит, это ваша собака, мисс, — сказал Сэм, который одинаково обращался ко всем ученицам, будучи не в силах запомнить разнообразные титулы девочек. — Но если вам кажется, что она может пребывать здесь каждый день, то вы ошибаетесь. Это против правил, с леди Олден случится припадок, если она узнает об этом.

Тем временем Тезей, вне себя от радости, прыгал вокруг Дэзи, клал лапы ей на плечи и преданно лизал лицо, проделывая все это молча, как и полагается ларчеру.

— Нет, Сэм, конечно же, нет, — поспешно ответила Дэзи.

Ходил ли пес когда-нибудь раньше к школе леди Олден? Кто знает… Такое нарушение правил немыслимо было даже вообразить, подобно тому, как невозможно даже помыслить, что студентам, обучавшимся на художника, позируют обнаженные мужчины или женщины. Но Тезей продолжал ходить в школу все следующие три года, пробирался в школьный сад через приоткрытую заднюю калитку, которой пользовался садовник, и безмятежно спал весь день на подушках, собственноручно принесенных Дэзи из своей комнаты, скрываясь в дальнем тенистом уголке сада, где его никто не замечал, кроме посвященного в заговор школьного садовника. Добряк ненавидел леди Олден, обожал собак и потому никогда не задавал никаких вопросов.

* * *

Дэзи исполнилось пятнадцать. Шел апрель 1967 года, и культурная жизнь Лондона была в самом расцвете, насыщаясь всеми новыми и живительными веяниями. Дэзи равным образом восторгалась «Битлз» и Видалом Сассуном, Рудольфом Нуриевым и Твигги, Мэри Квант, Джин Шримптон и Гарольдом Пинтером, но терпеть не могла Энди Уорхола, «Крошку» Джейн Хольцер и даже самого Мика Джиггера.

В тот год, когда любая продавщица из магазина могла позволить себе выбирать, одеться ли ей в кожаный костюм американской индианки с бусами и обручем на голове, или. подражая романтической героине-проститутке из фильма «Виват, Мария!», нацепить широкие брюки и блузку с оборками, в тот год, когда мини-юбки превратились в микро и неожиданно сменились шортами, Дэзи вынужденно продолжала довольствоваться синей матроской и голубым передником.

— Мне придется носить школьную форму до конца дней, если это взбредет в голову отцу и Маше, — жаловалась она Анабель.

— Гм-м, ты не производишь впечатления абсолютно лишенной всяких привилегий, — ответила Анабель, оглядев Дэзи с головы до пят.

Дэзи была одета в черные бархатные бриджи до колен, такой же жакет с золотыми пуговицами и черной тесьмой, а под ним — в гофрированную блузку из белого шелка. Ее туалет довершали белые чулки со стрелками и черные туфли-лодочки без каблуков, спереди украшенные розетками. Она уложила свои прекрасные волосы двумя волнами по обеим сторонам лица и перехватила их блестящими черными лентами, чуть-чуть подвела светлые брови и немного подкрасила тушью ресницы.

Еще в ту пору, когда Анабель узнала Дэзи шестилетней девочкой, она была поражена ее врожденным чувством справедливости. Дэзи только что лишилась матери, и ее, приехавшую в чужую страну жить с отцом, знакомым ей лишь по мимолетным свиданиям, вот-вот должны были разлучить с сестрой-двойняшкой. Анабель с трудом могла поверить в то, что эта девочка, повинуясь своей безраздельной преданности сестре, сумела заставить даже Стаха, человека, по мнению Анабель, выкованного из стали, уступить и настояла на том, что будет навещать сестру каждую неделю. Анабель с неизменным пристальным интересом следила за тем, как росла и взрослела Дэзи. Часто Анабель изумлялась тому, насколько легко, без видимых усилий, Дэзи сумела войти в абсолютно чужую дотоле жизнь. Но Анабель была достаточно мудра и сознавала, что далеко не до конца изучила Дэзи. Эта девочка была не из тех, кто откровенничает и любит делиться своими тревогами. А меж тем у ребенка были свои секреты, и, чтобы узнать их, требовалось заплатить немалую цену.

А вдруг Дэзи, размышляла Анабель, обманет ожидания и, повзрослев, станет еще одной просто хорошенькой девушкой? Теперь, когда Дэзи исполнилось пятнадцать лет, она сохранила в неприкосновенности свою чистоту и огненный темперамент, хотя в ее лице уже ясно проглядывали черты взрослой женщины. Даже она, женщина, могла легко представить себе, как учащенно должны биться мужские сердца при виде Дэзи. Полные, загадочные губы, манящие и еще такие невинные, эти глаза, столь искренние и непознаваемые в своих бархатных бездонных глубинах, и это тело, безупречное, сильное и гибкое. Счастливое дитя, она выглядит именно так, как диктует современная мода, романтично и слегка по-дикарски, даже сейчас, когда неожиданно обнажились и ее скрытое возмущение, и шумная детская обида по поводу одежды, на которую она прежде не обращала ровным счетом никакого внимания.

— Вы даже не можете себе представить, — с негодованием продолжала Дэзи, — какую бешеную борьбу мне пришлось выдержать с отцом, чтобы он разрешил мне пойти за покупками в «Эннехет». Вообразите, Анабель, отец хотел, чтобы я отправилась в «Хэрродс», в отдел для молодых леди, и накупила себе юбок из шотландки, а сверху к ним — двойки. Двойки, как вам это нравится!

— Это то, что до сих пор носят английские девушки, причем некоторые — при любых обстоятельствах, — мягко заметила Анабель.

— Только в деревне, только если они дочери священника, да и то исключительно с джинсами, — живо возразила Дэзи. — Он не понимает, что я уже выросла. Мне до сих пор еще запрещено встречаться с мальчиками, насколько я понимаю. Нет, это просто немыслимо!

Она вступила в мятежный возраст, это несомненно, подумала Анабель. Опасный, с точки зрения Стаха с его старомодными взглядами. В свои пятьдесят пять он стал настолько же консервативным во всем, касавшемся Дэзи, насколько не считался с приличиями в том, что относилось к нему самому. Обычная история для отцов хорошеньких дочерей, улыбнулась Анабель про себя. Впрочем, когда она сама была всего на год старше Дэзи, то сбежала из дома и вышла замуж за этого ужасного зануду, как там его звали? Он умер в прошлом году. Если бы она все еще была за ним замужем, то стала бы сейчас вдовствующей маркизой. При этой мысли Анабель не сумела сдержать улыбку, хотя изо всех сил старалась быть серьезной, поскольку искренне любила сидевшую напротив девушку и хорошо знала, какая ненависть поднимается в душах молодежи ее возраста, когда их не принимают всерьез. Анабель специально устроила этот ленч наедине, так как догадывалась о душевных волнениях Дэзи.

Обе с удивлением услышали звонок в дверь, прозвучавший внизу. Анабель до прихода Стаха не ожидала сегодня вечером никаких посетителей. В эту минуту в гостиную вошел Рэм, и Дэзи обрадованно поднялась ему навстречу. Теперь, когда Рэм работал в Сити и завел собственную квартиру, ей редко доводилось встречаться со своим двадцатидвухлетним сводным братом.

— Что за чудное одеяние ты на себя напялила? — бесцеремонно спросил он.

Рэм казался разочарованным. Он нагрянул, рассчитывая застать Анабель одну, чтобы иметь возможность поболтать с нею, а она оказалась занятой с Дэзи. Он даже не заметил обращенного на себя радостного взгляда сводной сестры, ее улыбки, которой она расцвела, завидев его, и которая тут же увяла, смятая его неосторожными словами.

— Ты ни черта не смыслишь в моде, Рэм, — вмешалась Анабель таким взволнованным тоном, какой ему редко доводилось слышать прежде. — Дэзи выглядит божественно, это последнему дураку ясно.

— Ну, если вы так считаете, Анабель, дорогая… — произнес он равнодушно, по-прежнему не обращая внимания на Дэзи.

— Мне пора, — заторопилась Дэзи. Ей уже не терпелось снять бархатные бриджи и гофрированную блузку, которыми она еще недавно так гордилась. Теперь она стыдилась, что выглядит… как этакий мальчик-паж. Одобрение Рэма, которого она тщетно искала последние девять лет, значило для нее все, хотя она часто убеждала себя, что по каким-то неясным ей мотивам он не любит ее и никогда не полюбит. Но он, как никто другой, обладал способностью больно ранить ее. Рэм, недоступный, всегда сдержанный, непроницаемый, отстраненный, со смуглым надменным лицом, на котором не проступали никакие эмоции, всегда обезоруживал ее, любящую и страстно желавшую угодить ему.

В школе леди Олден Дэзи училась предпоследний год и была признана лидером класса, мастером всевозможных розыгрышей; она была одной из немногих девочек, которых леди Олден ни разу не удавалось довести до слез своей линейкой, и возглавляла тесный кружок подружек, таких же отчаянных, помешанных на верховой езде, как она сама.

Стах прекрасно знал неукротимый нрав своей дочери. Часто в школе она была одной из главных возмутительниц спокойствия, о чем леди Олден в самых суровых выражениях неизменно сообщала ее отцу. Одна из проделок Дэзи — джимкана <Слово, заимствованное из хинди. В Англии стало обозначать любительский конный праздник с соревнованиями по верховой езде. (Прим. пер.)>, устроенная с ее подачи на частной территории Белгрейв-сквер, стоила Стаху большого штрафа и неприятных объяснений с полицией. Кроме того, Стах был шокирован ее поведением. Отец не мог припомнить, чтобы он в ее возрасте совершал нечто подобное, особенно если учесть, что она все-таки девушка.

После этого случая Стах долго сидел в одиночестве, размышляя о своей безрассудной дочери. Разве могла она вырасти воспитанной должным образом, имея перед собой только такие примеры, как он и Анабель? Конечно, они оба не абсолютно аморальны, но в глазах общественного мнения каждый из них нарушает общепринятые правила. Рэма в итоге сумели превратить в спокойного, малоэмоционального и трудолюбивого человека, но леди Олден так и не удалось укротить Дэзи. Что с нею будет, когда она перестанет жить под крышей отцовского дома? Эта история с джимканой выходит далеко за рамки невинных детских шалостей, думал Стах, мучительно ощущая свой возраст, каждый год из прожитых пятидесяти пяти. Он негодовал на самого себя, не сомневаясь, что именно он избаловал Дэзи. Но что следует ему предпринять, чтобы гарантировать ее благополучное будущее? Ведь он не всегда будет рядом, чтобы выручить ее из очередных неприятностей.

Стах задумался и о приведении в порядок своих собственных дел. В конце концов он пригласил к себе своего поверенного и внес изменения в завещание. Теперь большая часть его состояния была вложена в акции компании «Роллс-Ройс». Капиталовложения Стаха диктовались скорее эмоциями, чем холодным финансовым расчетом, и Стах поместил, пожалуй, слишком много средств в любимую им компанию.

Однако тренировки пони для поло отнимали теперь у Стаха почти все время. Он летал все меньше и меньше, уже не испытывая потребности в разрядке от ярости, в которой нуждался после того, как Франческа оставила его четырнадцать лет назад. Все это осталось в прошлом и казалось теперь не столь важным. Но он сохранил лицензию пилота реактивных самолетов и время от времени выполнял фигуры высшего пилотажа, участвуя в многочисленных авиационных шоу, столь популярных в ту пору по всей стране. Садясь за штурвал бережно содержавшихся старых «Спитфайеров» или «Харрикейнов» с их роллс-ройсовскими моторами «Мерлин», по-прежнему столь же надежными, как и прежде, он в продолжение нескольких часов испытывал тоску по прошедшим годам. В тот солнечный майский воскресный день, когда он летел на своем «Спитфайере» на авиационное шоу в Эссексе, его подвел не мотор — отказало шасси старого, двадцатисемилетнего самолета, не пожелавшее выпускаться. Стах приземлился на верхушки деревьев рядом со взлетно-посадочной полосой, рассчитывая таким образом смягчить удар при посадке. Многим пилотам-истребителям удавалось уцелеть при такой аварии и потом рассказывать о ней молодым летчикам. Но Стаху не повезло.

9

Через несколько недель после гибели Стаха Анабель, горевавшая о нем так, как ни об одном другом мужчине в своей жизни, и предчувствовавшая, что он был последним ее мужчиной, собрала остатки семьи вместе. Она настояла на том, чтобы Дэзи и Рэм провели лето в ее доме вблизи Онфлера, который Стах купил для нее семь лет назад. Видя, насколько не похож на себя самого Рэм, работавший без обычного своего прилежания, Анабель уговорила его взять отпуск в Сити на все лето. Но, руководствуясь присущим ей здравым смыслом, она решила, что трем грустным людям не стоит общаться друг с другом, и позаботилась о том, чтобы в большом доме не иссякал поток гостей, остававшихся пожить с ними на некоторое время: ее лондонские друзья и приятели по летней жизни во Франции, отвлекавшие и скрашивавшие унылое существование ее домочадцев.

По мнению Анабель, Дэзи переживала потерю отца намного сильнее Рэма. Теперь она осталась круглой сиротой, рядом с ней не было даже Маши, умершей два года назад. Когда Дэзи навестила Дэни, сестра со своей животной интуицией сумела учуять ее горе, хотя Дэзи улыбалась, обнимая и лаская ее. «Дэй, не делай», — сказала Дэни, вырываясь, и в конце концов Дэзи пришлось отпустить ее побегать в саду с подругами.

Рэм наконец стал настоящим князем Валенским. Он не только унаследовал лондонский дом отца со всей его ценнейшей старинной обстановкой, за исключением фигурок животных, выполненных Фаберже, которые Стах оставил Анабель вместе со значительным числом акций «Роллс-Ройса», но и стал владельцем всех отцовских пони для поло, его конюшен в Трувиле и Кенте, а также половины состояния Стаха, вложенного в акции «Роллс-Ройса», и остатков семейного золота, хранившегося в швейцарских банках. Стах завещал Дэзи вторую половину своего состояния, всю в акциях «Роллс-Ройса». Но несколько недель размышлений после истории с джимканой на Белгрейв-сквер убедили его в том, что Дэзи нельзя доверить право полностью распоряжаться ее долей наследства, пока ей не исполнится тридцать лет. Тогда-то он и назначил Рэма, ответственного и умного юношу, ее опекуном вместе с представителями Английского банка.

Рэм был теперь богат и обрел право полностью распоряжаться своим богатством. Но он все равно испытывал какое-то чувство неудовлетворенности, будто его отец, погибший столь внезапно, был еще жив, и будто Стах, а не он сам все еще оставался князем Валенским. Его угнетало чувство незавершенности — словно что-то все еще не доделано до конца, не завершено, и в чем-то он не успел победить.

Тем летом в доме у Анабель в «Ла Марэ» редко садилось за стол меньше восьми человек, а зачастую — и более дюжины. Приглашения Анабель охотно принимали все, кто ее знал. С возрастом, а ей было уже почти сорок восемь, она научилась создавать вокруг себя еще более интимную атмосферу, чем прежде, и все большее число людей стремились стать ее друзьями. Друзья Анабель чувствовали себя необыкновенно уютно в ее присутствии, а один из них, недавно вернувшийся в лоно католической церкви, как-то сказал, что, поговорив с нею, он ощущает себя очистившимся от грехов, будто побывал на исповеди, с той лишь разницей, что здесь от него не требуют обещания не грешить снова.

Дэзи избегала шумной компании, сборов за ленчем — она обнаружила, что горе меньше гнетет ее, если она в одиночестве отправляется с этюдником рисовать живописные дома в Онфлере или пытается запечатлеть на бумаге сосны, росшие с той стороны «Ла Марэ», которая обращена к океану.

Принимая ванну, Дэзи замечала, как с каждым днем ее кожа на открытых местах все больше приобретает цвет свежеобожженной глины. У нее не было привычки разглядывать свое обнаженное тело, и теперь она с интересом отметила резкий контраст между белыми грудями и загорелыми плечами, перерезанными белыми полосками в тех местах, где проходили бретельки от топов, которые она носила. Ниже тело оставалось белым до края теннисных шорт, а ноги были даже более загорелыми, чем плечи. Она поворачивалась перед зеркалом и так и сяк. С одной стороны, ее забавляла необычная «раскраска», делавшая ее похожей на пегую лошадь, а с другой — смущали налитые, хорошо сформировавшиеся груди и плавные, удлиненные очертания силуэта. Для своих пятнадцати лет Дэзи оставалась абсолютно неразвитой в сексуальном плане. Она вела изолированную от каких-либо соблазнов жизнь, предопределенную ее отцом, запрещавшим встречаться с мальчиками ее возраста. Она часто испытывала неясное физическое томление, которое либо подавляла, либо находила ему выход в занятиях спортом. Она нерешительно тронула рукой светлые волосы, росшие на лобке, и тут же, взглянув на себя в зеркало, отдернула руку. Волосы здесь намного мягче, чем на голове, подумала Дэзи, и, смущенная, принялась торопливо одеваться, вытащив свою постоянную летнюю униформу: поношенные, ставшие тесноватыми прошлогодние теннисные шорты — к несчастью, она забыла купить новые — и рыбацкую майку на бретельках, приобретенную в Онфлере. Волосы она не подбирала, и часто после прогулок по лесу ей приходилось вытаскивать древесную труху, сосновые иголки и мелкие веточки, застрявшие в спутанных прядях.

При виде Дэзи Рэм пришел чуть ли не в неистовство:

— Анабель, бога ради, поговорите с ней насчет того, в чем она ходит! В этом наряде она похожа на дикарку. Это не просто некрасиво, но почти неприлично, черт возьми! Глаза бы мои на нее не глядели! Вы совершенно не следите за этой девчонкой. Я удивляюсь, как вы позволяете ей выходить из дома в таком свинском виде.

— Рэм, успокойся. Онфлер — это курорт, здесь все так ходят, — мягко упрекнула его Анабель. — Это тебе следует немного расслабиться и проникнуться местным духом. У тебя такой вид, будто ты все еще в Итоне, на поле для игры в крикет, мой дорогой.

Рэм выдавил из себя улыбку, но все же развернулся и надменно удалился, кипя глевом. Бедняга, грустно покачала головой ему вслед Анабель. Всякий раз, как только Дэзи пытается заговорить с ним, думала она, Рэм обязательно находит в ней что-нибудь, к чему можно прицепиться, и теперь девочка почти оставила свои старания втянуть его в разговор. Но Анабель ничего не могла с этим поделать, разве только воздействовать на Рэма нежностью. Ей казалось, что его гнев и жестокость — это своего рода реакция на смерть Стаха.

* * *

Несколькими днями позже, во время завтрака, Рэм имел неосторожность заглянуть в газету перед тем, как приступить к своей яичнице с беконом, и Тезей мигом слизнул все, что было у него на тарелке. Рэм попытался добраться до пса с кулаками, но тот был уже далеко.

— Черт побери, Дэзи, твой проклятый пес совершенно обнаглел! — Лицо Рэма побледнело от злобы. — Я убью это животное, как только поймаю его.

— Если ты его тронешь, то я убью тебя! — вскричала Дэзи.

— Дети! Дети! — беспомощно забормотала Анабель.

— Я предупреждаю, Дэзи, что не собираюсь больше терпеть это грязное животное, — продолжал Рэм, — я не шучу.

Дэзи пододвинула к нему свою тарелку.

— Вот, можешь взять мой завтрак. Здесь то же самое, что съел Тезей. Ты сам ввел его в искушение, Рэм. А потом — он вовсе не грязный. Не понимаю, что ты так злишься.

Рэм оттолкнул пододвинутую тарелку.

— Я уже не хочу есть. Сыт по горло твоими оправданиями. Пусть держится от меня подальше.

Он резко встал, повернулся и ушел к себе в комнату.

— О боже, боже! — вздохнула Анабель. — Почему это люди не могут быть добрее друг к другу?

Из всех человеческих грехов самым непростительным она считала недоброжелательность.

* * *

В конце первой недели июня Анабель с особенным нетерпением поджидала приезда своих друзей — Ги и Изабель де Люсини, которые должны были привезти с собой и детей: Валери, бывшую на год младше Дэзи, и Жан-Марка, которому уже исполнилось восемнадцать. Она рассчитывала, что их компания избавит Дэзи от одиночества. Она помнила Жан-Марка пятнадцатилетним крепышом, довольно низеньким и упитанным, но приятным в общении и разговорчивым. Анабель с трудом узнала его в высоком привлекательном юноше с красивыми черными глазами, когда Жан-Марк вышел из машины и направился к ней, стоявшей в круглом вестибюле и поджидавшей гостей. У него были изысканные, обходительные манеры, которыми обычно обладает уже почти взрослый француз благородного происхождения, и Анабель с удивлением заметила, как скоро этот самоуверенный и весьма надменный молодой человек влюбился в Дэзи, причем так быстро и так драматично, будто с размаху налетел на скалу. Он вился вокруг Дэзи с не меньшей преданностью, чем Тезей, а за столом буквально не сводил с нее глаз, ел, не замечая, что лежит у него на тарелке, не слышал, когда к нему обращались с просьбами, например, передать соль.

Поначалу казалось, что Дэзи куда больше интересует его сестра Валери, чем Жан-Марк. Девушка вызвалась сопровождать их с Анабель в ежедневных утренних походах за покупками в Онфлер и с радостью носила за Дэзи корзинку. Однако постепенно Дэзи стала отвечать влюбленному юноше с тем лукавым озорством и кокетством, которых не замечалось за ней уже давно.

— Честное слово, Жан-Марк, кажется, мне придется обратиться к услугам охраны. Ваша привязчивость становится просто невозможной, — заметила она однажды после ленча, когда все гости, которыми был полон дом, разлеглись в шезлонгах на террасе, и лишь один Жан-Марк с озабоченным видом старался подтащить свой стул все ближе к Дэзи. Ее звонкий голос был хорошо слышен всем, и Анабель обменялась полными надежды взглядами с Изабель де Люсини.

Под влиянием обожающих взоров Жан-Марка за обедом появилась совсем новая Дэзи, нашедшая время, чтобы сменить свой обычный наряд на мини-юбку и тонкий летний свитер, и даже вызвавшаяся разливать кофе, то есть выполнять ту взрослую обязанность, которая никогда не вызывала у нее ни малейшего интереса, но с которой сегодня она справилась с величайшей грацией. Когда же Ги де Люсини сделал ей комплимент, эта новая Дэзи восприняла услышанное с равнодушным видом умудренной опытом женщины и лишь стрельнула своими черными глазами в сторону Жан-Марка, одарив его взглядом, одновременно вызывающим и соблазняющим, словно желая знать, почему тот позволил отцу произнести те слова, что вертятся в голове у него самого.

Теперь Дэзи позволяла Жан-Марку сопровождать ее на этюды в Онфлер, и они вдвоем несколько раз опаздывали к ленчу, возвращались домой обожженные солнцем, еще продолжая смеяться шуткам, понятным только им одним.

Четырнадцатого июля, в День взятия Бастилии, вся Франция выходит на улицы, чтобы плясать и веселиться. В эту ночь площадь перед зданием городского собрания Онфлера превратилась в танцевальный зал под открытым небом, куда мог прийти всякий. По случаю праздника Дэзи надела свое лучшее платье — изящное, длинное, белое. Тесный лиф и пышные рукава были сшиты из чередовавшихся полос кружев и плиссированной белой ткани; широкий ярко-розовый шелковый кушак с большим бантом туго перетягивал талию, длинная юбка с пышной кружевной оборкой ниспадала до самого пола. Дэзи разделила волосы вокруг макушки шелковой ленточкой, и заплела косички с бантами на концах.

Закрытое белое платье и детские косички с бантиками резко контрастировали с прямыми густыми бровями Дэзи и блестевшими от возбуждения темными бархатными глазами, похожими на сердцевину анютиных глазок. Полные губы приобрели новый чувственный абрис, а она сама впервые в жизни до глубины души прониклась уверенностью в том, что именно ей выпало счастье быть душой компании, гвоздем сегодняшнего вечера. Она сразу стала очаровательной, будто единым духом впитала в себя и материализовала все очарование дома «Ла Марэ». Никто из гостей был не в силах оторвать от нее глаз. Такое впечатление, что все они вступили в когорту влюбленного Жан-Марка, подумала Анабель, все, кроме Рэма, чьи постоянные претензии к сводной сестре, кажется, только возросли при виде ее успеха. Рэм оставался в стороне с недовольным выражением на лице, а серые глаза его были холоднее, чем глаза покойного отца.

Анабель всегда радовалась бесстрашию Дэзи. Нужно иметь смелость быть красивой женщиной, считала она. Красота в ее представлении означает постоянную готовность к бою, красота способна поставить ее обладательницу в сто самых нежелательных для нее ситуаций, которых некрасивая женщина может спокойно избежать. А Дэзи остались год-два девичества, чтобы превратиться в красавицу, с грустью и с легкой завистью думала Анабель.

Все обитатели дома, около четырнадцати человек, приехали в город, чтобы потанцевать и полюбоваться фейерверком. Дэзи, привлекавшая всеобщее внимание, словно невеста, живая, как традиционная музыка кабачков, требовавшая оттанцевавших с ней одного умения — кружиться, весело и легко переходила от одного танцора к другому: от рыбака к местному художнику, от мэра Онфлера к Жан-Марку, от мясника к матросам французских военных судов, зашедших в порт, а от них — снова к Жан-Марку. Она так гордилась собой, словно молодое деревце, впервые одевшееся листвой по весне; ее серебристые волосы мелькали в воздухе, и даже косички не спасали — пряди все равно выбивались и путались. На губах играла улыбка наивного, неосознанного, беспричинного счастья. Щеки горели розовым румянцем, а блеск черных глаз делал ее порхавшую фигурку в белом платье неотразимо соблазнительной. Пока под безостановочные звуки музыки продолжался вечер, Дэзи, похоже, успела перетанцевать со всеми мужчинами в городе, за исключением Рэма. Но тот не танцевал вообще, предпочитая стоять, скрестив руки на груди, у края тесной толпы танцевавших пар, толкавших друг друга, и неодобрительно глядел на них с презрительным выражением. Наконец Анабель и Изабель де Люсини принялись упрашивать спутников ехать домой, к немалому огорчению всей компании, которая, кажется, готова была вновь вдребезги разнести Бастилию, если им не позволят станцевать еще хоть один танец.

* * *

На следующее утро все опоздали к завтраку, а Жан-Марк не появился вообще. Его мать отправилась к нему в комнату, чтобы разбудить, но обнаружила постель пустой, а на подушке адресованную ей записку:


Дорогая мама!

Прошлой ночью у меня состоялся разговор с Рэмом, делающий невозможным мое пребывание здесь ни минутой дольше. Сегодня днем я буду уже в Париже. У меня есть ключ от квартиры, так что не волнуйся. Пожалуйста, извинись от моего имени перед Анабель и поблагодари ее за то чудесное время, что я провел в ее доме. Я не в состоянии больше ничего объяснить, но остаться я не мог. Не грусти.

Любящий тебя Жан-Марк.


Пораженная Изабель показала записку Анабель.

— Ma cherie, вы хоть что-нибудь понимаете во всем этом?

— Рэм? Ничего не понимаю. При чем же здесь Рэм? Если бы Жан-Марк поссорился с Дэзи, то меня ничуть не удивило бы исчезновение бедняжки, но — Рэм?

— Я намерена расспросить его, — сказала Изабелль озабоченно, и они с Анабель направились по дому искать Рэма.

* * *

В тот день перед ленчем Дэзи, прихватив альбом для эскизов, отправилась в одно из своих любимых потайных мест — благоуханную эвкалиптовую рощу, откуда открывался приятный вид на фермерский домик и где вся земля была густо усыпана опавшими листьями, образовавшими толстый, мягкий ковер. Она пребывала в приятной сладостной истоме после вчерашнего ночного триумфа, и ей не хотелось приниматься за работу. Вместо этого она растянулась на ковре из листьев и крепко проспала несколько часов. Ее разбудил звук шагов, доносившихся с лесной тропинки. Заинтересовавшись, кто бы это мог быть, она выглянула из своего укрытия и увидела шедшего быстрым шагом Рэма.

— Рэм, я здесь, — сонным голосом позвала она.

Рэм вошел в рощу и, не здороваясь, остановился прямо перед ней. Дэзи взглянула на него и рассмеялась:

— Если ты пришел полюбоваться видом отсюда, то как раз загородил его мне, а сам стоишь к нему спиной.

Рэм опустился на листья рядом с ней и молча, грубо вырвал альбом у нее из рук. Потом он схватил ее любимые карандаши, переломил каждый пополам и отбросил обломки далеко в сторону. Дэзи молча, с удивлением следила за ним.

— Я выгнал Жан-Марка прочь, так что можешь больше не выпендриваться перед ним, как грязная шлюшка! — почти прошипел Рэм сдавленным голосом. — Это представление вчерашней ночью было последней каплей. Я в жизни не видел такого отвратительного, непристойного зрелища: ты вешалась на шею каждому встречному рыбаку, каждому матросу, каждому проклятому фермеру. Они, должно быть, считают тебя местной вертихвосткой!

— Что?! — Дэзи не могла взять в толк, о чем он говорит.

— И не думай притворяться, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! Разоделась в пух и прах и прижималась ко всем здешним болванам, к каждому… да еще всеми частями тела! А что касается твоего бесценного Жан-Марка, то я сказал ему: «Может быть, у вас во Франции и принято, приехав в гости, соблазнять дочь хозяйки дома, но, по моему мнению, только грязная развратная свинья способна на подобную низость!»

— Соблазнять? Да ты с ума сошел! О господи, Рэм, я только позволила ему поцеловать себя в щеку, клянусь тебе. Он такой забавный, и не более того. Как ты мог подумать, что он может быть моим любовником? Ты все испортил, — сказала Дэзи, негодующе глядя на Рэма. Удивление и возмущение звенели в ее голосе. — Рэм, посмотри на меня, — приказала Дэзи. — Неужели по моему лицу не видно, что я не лгу?

Она протянула руку и попыталась, взяв его за подбородок, развернуть его лицом к себе, но от ее прикосновения он отпрянул, издав какой-то животный, протестующий звук.

— Нет, Рэм, это несправедливо! — воскликнула Дэзи и без всякой задней мысли, вполне невинно, просто чтобы прогнать обиженное выражение с обожаемого ею и сейчас такого угрюмого лица, крепко поцеловала Рэма прямо в плотно сжатые губы. Но этот ее поступок лишил его рассудка. Застонав, он обнял ее и зарылся лицом в ее волосы. Он покрывал их поцелуями, не пропуская ни единого локона, охваченный долго подавляемыми чувствами, в которых гнев мешался с желанием. Какое-то время он избегал целовать ее в губы, но жаркая волна похоти подтолкнула его к ее рту. Он сдался и набросился на ее губы с жадностью, с какой умирающий от жажды впивается в доставшийся ему сочный плод. Удивленная Дэзи невинно отвечала на его поцелуи, радуясь тому, что Рэм, которого она полюбила с первой их встречи и никогда не переставала любить, тот Рэм, который был тайным героем ее мечтаний, Рэм, у которого она безнадежно вымаливала улыбку или просто доброе слово, сейчас крепко обнимает ее, добр с нею, любит и целует ее.

Она бездумно отдалась во власть новых ощущений, покорно принимая исполнение смутных желаний, мучивших ее многие годы. Дэзи, никогда прежде ни с кем не целовавшаяся в губы, теперь открывала для себя сладость прикосновения мужских губ, шершавость бритых щек, твердость зубов, свежую влажность языка. Она отвечала на его поцелуи с такой страстью, будто каждый из них способен был вернуть ее к прежней беспечной, шумной, счастливой жизни, перенести назад в беззаботное прошлое.

Объятия и поцелуи Рэма настолько погрузили Дэзи в счастливые переживания, что она не заметила, как он расстегнул пуговицы ее тонкой блузки, пока не ощутила прикосновение его губ к соскам грудей. Ощущение его губ на этих чувствительных бугорках было столь незнакомым и восхитительным, что на глаза ей навернулись слезы. Дэзи, прежде не знавшая более высокого физического наслаждения, чем скакать на лошади ранним ясным утром, испытала всю силу охватившего ее желания, которого она никогда до этого не испытывала. Ее бледно-розовые соски темнели, становясь все тверже, пока он, держа ее груди обеими руками, целовал их, и она, откинув назад голову, целиком отдалась прикосновениям его губ и пальцев, ощущая его волосы на своих плечах, ничего не слыша, ничего не видя, превратившись в существо, у которого из всех чувств осталась лишь способность к осязанию. Она была ошеломлена, почти парализована всплесками желания, они пронизывали, словно электричество, все ее тело, но неожиданно очнулась, поняв, что Рэм неумело возится с поясом ее шорт, пытаясь снять их с нее. Она попробовала было оттолкнуть его, но Рэм приложил все силы, чтобы справиться с внезапно охватившим ее страхом и запоздалым осознанием происходящего. Она боролась с ним, терзаемая недоуменными мыслями, проносившимися в ее мозгу. Что происходит? Как это могло случиться? Что будет дальше? Но очень скоро, несмотря на все ее сопротивление, она оказалась полностью обнаженной, и ее бело-коричневое тело предстало перед ним во всей своей красоте.

— Нет! Нет! — умоляла она. — Пожалуйста, не надо!

Но Рэм оставался глух к ее мольбам. В его лице появилось нечто нечеловеческое, безжалостное; профиль напоминал острие занесенного для удара копья, когда он склонился над распростертым телом. Ничто не могло остановить его в ту минуту. Ослепленный страстью, он широко раздвинул ее ноги, торопливо нащупал вожделенное отверстие и грубо овладел ею, разрывая нежную девственную плоть, готовый либо взять ее немедленно, либо тут же умереть от неудовлетворенного желания.

Мозг Дэзи отказывался что-либо понимать. Красно-бело-черные молнии проносились перед ее зажмуренными глазами, словно напоминание о вчерашнем фейерверке. Она лежала, пытаясь в нечленораздельных звуках выразить бешеный протест против происходящего, но в то же время прижимала к себе его дергавшееся тело. Ведь этот жестокий незнакомец, терзавший ее, был не кто иной, как Рэм, ее любимый, ненаглядный Рэм, и сознание этого было единственным, что хоть немного успокаивало ее, не позволяло лишиться рассудка.

Все кончилось, и теперь уже Рэм рыдал, лежа рядом с ней, а Дэзи обнимала и успокаивала его, целуя темноволосую голову брата и приговаривая: «Все хорошо, все хорошо». Она продолжала цепляться за него, как потерпевший кораблекрушение хватается за обломки погибшего корабля. Эвкалиптовые листья кололи ей спину, впервые в жизни ее ноздри вдыхали острый запах мужского пота, смешанного с запахом спермы, по ее ногам струилась кровь, и она промокала ее листками шершавой бумаги из разорванного альбома. Дэзи взглянула на Рэма, прятавшего лицо, уткнувшись в ее подмышку, и темное пламя свернуло в ее глазах. Она инстинктивно старалась утешить его, но ее собственную душу переполняли незнакомые мрачные чувства, столь непохожие на привычные ясные и чистые представления о жизни. Разбуженное физическое желание мешалось в ней с мучительным чувством стыда, которого ей не приходилось испытывать прежде. Душа и тело нестерпимо ныли от боли и обиды. Ей ужасно хотелось кричать, кусаться, царапаться, наконец, просто бежать отсюда куда глаза глядят. Она страстно желала всего на один час вернуться в прошлое, но ясно сознавала, что назад возврата нет.

Когда они наконец вернулись домой, солнце уже садилось и закат был столь ярким, что невозможно было смотреть на простиравшийся от дома до самого горизонта лес. Члены семейства де Люсини, отчаявшись разыскать Рэма и получить от него вразумительное объяснение таинственного исчезновения Жан-Марка, торопливо собрали вещи и укатили в Париж. Когда Рэм и Дэзи появились, следуя друг за другом в нескольких футах, Анабель сидела в салоне. Войдя в дом, Дэзи поспешила отвернуться и почти бегом скрылась в своей спальне. Но Анабель удалось перехватить Рэма, также направившегося к лестнице.

— Рэм! Мы всюду искали тебя. Скажи, ради бога, что произошло у вас с Жан-Марком?

— Ничего такого, о чем стоило бы говорить.

— Какая наглость! Если ты его выгнал, то должны же быть тому веские причины!

— Повторяю, Анабель, давайте оставим это.

Необычайно разгневанная Анабель вскочила на ноги.

— Черт побери, так что же между вами произошло?

— Ну если вы так настаиваете, то извольте. Жан-Марк позволил себе возмутительные, недостойные высказывания в адрес Дэзи, а я заявил ему, что он не джентльмен.

— О господи, Рэм, от твоих слов так и веет восемнадцатым веком. Недостойные высказывания! О чем ты? Что такого мог он сказать?

— Послушайте, я не потерплю, чтобы Дэзи оскорбляли при мне. Жан-Марк совершенно недвусмысленно заявил, что, по его мнению, все английские девушки — шлюхи, а Дэзи — особенно.

— Он не мог сказать подобное! — воскликнула Анабель.

— Вы не присутствовали при этом. Но я уверен, что если бы вы услышали это собственными ушами, то возмутились бы не меньше моего, — настаивал Рэм.

— Ах, все это какое-то недоразумение! Вероятно, он совсем другое имел в виду. И с каких это пор ты стал таким ревностным защитником Дэзи? Теперь они все уехали на три дня раньше срока, и к тому же здесь разыгралась никому не нужная сцена. Хочу посоветовать тебе, Рэм, развивать в себе чувство юмора, — необычно резко заявила Анабель. Она взглянула на часы и взволновалась пуще прежнего. — Рэм, ты забыл, что у нас еще полный дом гостей и приближается время коктейлей. Если хочешь, чтобы от тебя была хоть какая-то польза, сбегай в город за льдом. Наш холодильник не справляется с нагрузкой. И довольно нам на сегодня неприятностей, говорю это тебе вполне серьезно, я уже сыта ими по горло.

Рэм отправился выполнять поручение, а Анабель, глядя ему вслед, подумала, что никогда прежде с ним не было так трудно, ни разу он так не сердил ее и не проявлял подобного равнодушия к ее переживаниям. Но полтора часа спустя, восседая во главе стола за ужином, она не могла не признать, что с отъездом Жан-Марка и его семьи атмосфера в доме заметно разрядилась. Вообще, по ее мнению, этот вечер оказался лучшим за все лето. Все присутствовавшие прониклись веселым и доброжелательным отношением друг к другу, и отнюдь не только благодаря четырем бутылкам шампанского, доставленным Рэмом в результате его похода за льдом. В немалой степени этому послужила перемена в настроении Рэма. Он наконец расслабился, и с лица его исчезло жестокое, неприязненное выражение, которое прежде столь часто с грустью замечала Анабель. Он играл роль хозяина дома с изяществом и очарованием, которых Анабель, сама замечательная хозяйка, никак от него не ожидала. Хотя внешне Рэм лишь своими светлыми серыми глазами походил на отца, он напомнил ей Стаха манерой вести стол, не подавляя ни одного из гостей и позволив каждому проявить себя с самой лучшей стороны. Стах всегда умел создавать вокруг себя какую-то особую атмосферу, и такую же способность неожиданно обнаружил Рэм.

Что касается Дэзи, то девушка, несмотря на горевшие румянцем щеки и лихорадочный блеск глаз, выглядела в тот вечер подавленной. Анабель приказала себе взять на заметку, что необходимо серьезно поговорить с Дэзи впоследствии насчет того, что ей не следует так подолгу бывать на солнце, если она не хочет, чтобы к тридцати годам ее кожа высохла и сморщилась, как у старухи. Дэзи не предложила своих услуг и охотно уступила Анабель право разливать кофе. Не было с ее стороны и тех мелких капризов, которыми она изводила бедняжку Жан-Марка. Она выглядела слегка рассеянной и утомленной, вся ее обычная кипучая энергия как-то растворилась. В этом нет ничего удивительного, решила про себя Анабель. Безостановочные танцы прошлой ночью не могли не сказаться, ведь она еще такая юная. Поэтому она ничуть не удивилась, когда Дэзи сразу после их затянувшегося допоздна ужина заявила, что отправляется спать.

Закрывшись у себя в спальне, Дэзи и изнеможении рухнула на кровать. Весь вечер она пребывала в таком смятении, что ей потребовалось мобилизовать все силы, чтобы продержаться до конца ужина. Слишком многое случилось с нею сегодня, чтобы она могла спокойно размышлять об этом. Ей все время казалось, что она все еще лежит на эвкалиптовых листьях и слышит голос Рэма, повторяющий ее имя. Неподвластная разуму дрожь сотрясала все ее приобретшее новый опыт тело. Дэзи распустила и с усилием расчесала волосы, стащила с себя платье и распахнула окно. Но чуть влажный теплый воздух был так неподвижен, звезды сияли так низко, сверчки пели так оглушительно… Всего этого раньше Дэзи даже представить себе не могла. Прежде она не понимала, почему взрослые столь часто спрашивают друг друга, как провели ночь, но сегодня она впервые пополнила собой бесчисленные ряды тех, кому знакома бессонница. Французы называют подобные ночи, когда голову переполняют мысли, от которых невозможно избавиться, белыми ночами.

Разве Рэм имел право делать то, что сделал? Несомненно, он виноват! Кто потом сам же и рыдал, вновь и вновь умоляя ее простить его? Конечно, это никогда не должно повториться. Ясно и то, что никто не должен ничего знать об этом. Эти здравые мысли кружились у нее в голове, переплетаясь с воспоминаниями о прикосновениях его губ, о его признаниях в любви. Он сказал, что любит ее, что всегда любил! Эти его слова снова и снова возвращались к ней, болезненно стучали в висках, пока первые лучи восходящего солнца не тронули верхушки сосен, и тогда Дэзи решила, что ей необходимо встать, отыскать Тезея, ночевавшего теперь на улице, и совершить с ним хорошую пробежку перед завтраком.

* * *

Рэм был счастлив, как никогда в жизни. Ему казалось, что он только сегодня по-настоящему обрел себя, полностью вступив в права наследника. Он наконец стал подлинным князем Валенским, со всеми привилегиями, которые давало обладание этим титулом. Само собой разумеется, что и Дэзи принадлежит ему по праву, как и все остальное, ранее принадлежавшее его отцу. Рэм оглянулся назад, на те недели, что прошли со дня смерти отца. Каким же идиотом он был все это время, каким злым и холодным по отношению к Дэзи, и все из-за неудовлетворенного желания обладать ею. Именно это, оказывается, было причиной преследовавшего его ощущения неполноты существования, недоступности счастья.

Какое значение имеет то, что Дэзи его сводная сестра! Если двое людей любят друг друга, родство не может служить препятствием, убеждал себя Рэм. Ведь надо же, до четырнадцати лет он не мог даже спокойно подумать о самом факте ее существования! Им не дано было испытать разделенное на двоих семейное тепло, произносить старые, многократно повторенные шутки, изучить друг друга с той пресыщающей полнотой, какая доступна обычным людям. Нет, обычные правила, придуманные обыкновенными людьми, не для него, и он не намерен их соблюдать точно так же, как никогда не следовал им его отец. Но он должен следить, чтобы посторонние не совали нос в его дела. В первую очередь это касалось Анабель, имеющей, по мнению Рэма, для содержанки отца слишком большое влияние на него и на Дэзи.

Рэм был счастлив и горд от того, кем он стал уже и кем еще ему предстояло стать, а также всем тем, чем он наконец овладел по-настоящему. Он тоже провел бессонную ночь, переполненный новыми ощущениями.

* * *

— Давай съездим в конюшни и решим, что делать с пони для поло, — предложил Рэм Дэзи следующим утром. Они были на кухне одни. Даже кухарка еще спала, и они сами приготовили себе завтрак, неожиданно радуясь выпавшей возможности самим поджаривать яичницу и отыскать джем из лесной земляники, который кухарка имела обыкновение прятать.

— Мне казалось, что ты не собирался ничего решать насчет их, по крайней мере, так ты говорил Анабель.

— Это было давно, и потом я не могу содержать такую ораву не только лошадей, но и людей в Трувиле. Они даром едят хлеб и ничего не делают. Либо я их оставляю, либо продаю. Но сначала нам следует на них взглянуть.

— Я буду готова через пятнадцать минут, а ты пока оставь записку Анабель.

С безудержно бившимся от волнения сердцем Дэзи взлетела наверх, чтобы переодеться в костюм для верховой езды.

* * *

Словно вырвавшиеся на свободу школьники, прогуливающие уроки, они целый день носились по зеленым лугам, пересаживаясь с одной лошади на другую, и, наконец утомившись, прилегли отдохнуть и перекусить под деревьями, наслаждаясь редисом с маслом и хрустящими булочками с ветчиной и сыром.

В конце концов Рэм пришел к выводу, что раз он не собирается играть в поло, то ему следует выставить всех пони на ближайший аукцион. Рэм предпочитал более крупных лошадей, умеющих хорошо скакать, а для Дэзи совсем недавно приобрели превосходную, светлой масти кобылу с черной гривой и хвостом, которую она держала в лондонской конюшне.

В течение всего длинного дня и потом, когда они возвращались на машине домой, ни Рэм, ни Дэзи ни словом не обмолвились о происшедшем с ними вчера в лесу. Лишь когда машина свернула с шоссе на дорогу к «Ла Марэ», Рэм снял одну руку с рулевого колеса и властно опустил ее на бедро Дэзи.

— Я собираюсь поцеловать тебя прямо туда сегодня ночью, — бесцеремонно заявил он.

Дэзи не осмеливалась поднять на него глаза. Ее тело горело огнем. Эмоции, весь день сдерживаемые физическими упражнениями, которыми они нещадно изнурили себя, вскипели и готовы были выплеснуться наружу.

— Нет, Рэм, — тихо ответила Дэзи, и этот ее запрет вмещал все.

— Молчи, — приказал он, и она весь остаток дня сумела сохранять спокойный вид, обращаясь к гостям со светской улыбкой, неизвестно откуда взявшейся.

Ночью, когда все огни в доме погасли, Рэм еле слышно постучал в спальню Дэзи и, не дожидаясь ответа, вошел и запер за собой дверь. Дэзи сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, обхватив колени руками и прижавшись к ним щекой. У нее был такой вид, будто она уже давным-давно сидит так, погрузившись в раздумья. Рэм подошел к ней и откинул назад ее волосы, падавшие на лицо. Дэзи не пошевелилась и не подняла к нему лица, она не хотела, чтобы он видел ее глаза.

— Мы не должны, Рэм, — сказала она.

— Ты все еще ребенок, Дэзи. Нет на свете ничего, что мы должны или не должны делать. Единственное, что мы должны делать, так это то, что мы хотим. А мы хотим любить друг друга.

— Но не так, как вчера. Рэм, любимый, давай просто побудем вместе, — проговорила она с надеждой и мольбой в голосе.

— Милая моя Дэзи, мы и будем просто вместе, — ответил Рэм.

Он подхватил ее, свернувшуюся клубком, на руки и перенес на кровать. Она лежала, притихшая, напряженная, смущенная, все так же обхватив себя руками. Когда же он первый раз поцеловал ее, она крепко стиснула губы и попыталась отвернуть голову в сторону, но Рэм не позволил ей сделать это. Очень нежно, очень осторожно, но настойчиво он разжал ее губы кончиком языка. Он решил, что раз уж она принадлежит ему, то сегодня он овладеет ею не спеша. У Дэзи перехватило дыхание, когда она почувствовала прикосновение его языка к стиснутым зубам. Потом его язык круговым движением прошелся по ее губам, и они загорелись огнем. Постепенно, против ее воли, пока его губы путешествовали вверх по ее шее к мочке уха, тело Дэзи стало расслабляться.

— Дэзи, моя Дэзи, — шепнул он ей в ухо таким голосом, какого ей прежде никогда не доводилось слышать. Протяжно вздохнув, она обвила обеими руками его шею и изо всех сил прижала к себе. О, как бы удовлетворена она была одним этим прикосновением, ей не надо было больше ничего, кроме его близости. Она почувствовала себя надежно укрытой в его объятиях, защищенной от всего и от всех, впервые с того дня, как ей сообщили о гибели отца.

— Обними меня покрепче, Рэм, просто обними и держи так. Обещай мне, обещай…

— Да, Дэзи, да, — отвечал Рэм, а его пальцы тем временем незаметно развязывали ленты ее длинного пеньюара. — Да, я держу тебя, милая, держу, — а его руки уже осторожно, по-воровски обхватывали ее маленькие, твердые груди и легонько поглаживали кончики сосков, затвердевшие под его пальцами и ставшие столь чувствительными, что — он был уверен в этом — теперь уже можно наклонить голову и коснуться их губами, а она не станет больше умолять его держать ее крепче. Он поочередно стал вбирать в рот эти крохотные бледно-розовые бутоны и нежно посасывать их, в то время как Дэзи, откинувшись на подушки, полностью отдалась во власть новых удивительных ощущений, пронизывавших ее от сосков грудей до самых интимных частей тела, будто Рэм касался соединявших их обнаженных нервов, о существовании которых она даже не подозревала.

Эрекция у Рэма наступила с того мгновения, как он впервые коснулся сидевшей на подоконнике Дэзи, но он инстинктивно избегал каких-либо прикосновений к ее телу своим возбужденным членом, пока не пробудит в ней, шаг за шагом, ответного желания. Но теперь он взял ее за руку:

— Посмотри, Дэзи, как сильно я люблю тебя.

Он потянул ее руку вниз и сомкнул ее пальцы вокруг своего трепещущего члена. Охваченная испугом, она тут же отдернула руку, и Рэм не стал настаивать. Вместо этого он покрыл ее губы долгим, горячим поцелуем и впервые ощутил, как дрогнули и сами приоткрылись ее губы, а кончик ее языка устремился навстречу его собственному. Следующие полчаса он целовал ее в губы и посасывал соски и наконец почувствовал, что ее губы постепенно стали подчиняться древнему, как мир, ритму. Тогда он прошептал снова:

— Дэзи, потрогай меня, потрогай, и ты поймешь, как я люблю тебя, пожалуйста, коснись меня.

Он снова взял ее руку, но на этот раз Дэзи была столь поглощена собственным нараставшим желанием, что не сопротивлялась. Рэм взял ее горячие пальцы и попытался показать, как надо обращаться с его болезненно раздувшимся от прилива крови членом, но не учел, насколько он сам возбужден. Прикосновение руки Дэзи мгновенно подвело его к оргазму. Он сжал член одной рукой и грубо воткнул его в девушку почти в самый момент извержения семени. Ему пришлось прикусить язык, чтобы рвущимся из груди воплем не перебудить весь дом. Ничего не понимавшая и не ощущавшая ничего, кроме боли, Дэзи молча наблюдала за мощными толчками, сотрясавшими тело Рэма. Через некоторое время, чуть отдышавшись, он снова поцеловал ее.

— Это я, и я снова держу тебя в объятиях, моя маленькая Дэзи, — пробормотал он и долго, молча, в полусне лежал рядом с ней, сжимая ее тело.

А Дэзи тем временем не осмеливалась ни пошевелиться, ни произнести хоть слово. Она чувствовала себя сообщницей, ведь это она сама позволила ему сделать с собой это. Но если бы она стала сопротивляться, то он непременно впал бы в один из своих обычных приступов ярости или, что еще хуже, просто отвернулся бы от нее, а она была не в состоянии вновь остаться в одиночестве. Дэзи искренне верила в то, что она ищет объятий Рэма единственно с той целью, чтобы почувствовать себя защищенной, ради уверенности в том, что кто-то любит ее, но теперь, болезненно взволнованная и опять разочарованная, она желала… впрочем, она сама не понимала, чего она желала. Она украдкой прижалась губами к его обнаженному плечу, но тут оба услышали, как кто-то открыл и минуту спустя захлопнул дверь в коридоре.

— Пожалуй, мне лучше уйти, — шепнул Рэм.

—Да.

Он торопливо поцеловал ее и ушел, оставив ни с чем, пылавшую, изнывавшую от неосознанного желания и стыда.

* * *

На следующий день после ленча Анабель сообщила, что на предстоящей неделе приезжает много гостей, которых она уже пригласила, и что, поскольку в спальне Дэзи две кровати, девушке придется разделить ее с кем-нибудь из вновь прибывших.

— Я никак не ожидала, что они все примут приглашение, но теперь уже поздно. Надеюсь, тебе понравится твоя будущая соседка по комнате. Она американка, и ее зовут Кики Кавана, она дочь моих старых друзей.

— Я тоже наполовину американка, Анабель, хотя совсем этого не ощущаю.

— Ты что-нибудь помнишь о том времени, Дэзи? — спросила Анабель, уловив в голосе девушки печальные нотки.

— Совсем немного. В основном это ощущение того, что мы живем вместе с мамой, Дэни и Машей, и кое-какие смутные воспоминания о самом разном: об огромных волнах, накатывающихся на берег, о лесе, о необыкновенно ярком свете-я никогда не видела такого света в Англии. Мне хотелось бы помнить больше. У меня такое чувство, будто моя жизнь разорвана на две части.

В ее голосе прозвучало столько горечи, что Анабель сразу пожалела о том, что вынудила Дэзи вспомнить годы, проведенные ею в Америке, тем более что девушка показалась ей еще более утомленной, чем позавчера за ужином.

10

Всю следующую неделю Рэм приходил в комнату Дэзи каждую ночь. Теперь, когда она принадлежала ему, все его столь долго подавляемые чувства вырвались наружу и сжигали его, доводя до исступления. Он был не в состоянии думать ни о ком и ни о чем, кроме Дэзи. Наконец-то она полностью принадлежит ему, наконец их отец не стоит между ними, оттесняя его, наконец он может делать с ней все, что пожелает. Ночью он дожидался того момента, когда коридор опустеет, чтобы прошмыгнуть в ее комнату. Теперь он уже не выжидал, пока в доме погаснут все огни, а просто запирал за собой дверь. Стоило ему увидеть нежную тайную белизну ее груди и живота, вдохнуть пьянящий аромат ее волос, почувствовать прикосновение янтарных рук, обнимавших его, как нестерпимое желание обладать ею охватывало его, сметая все остатки здравого смысла. А она, полностью оказываясь в его власти, испытывала странные смешанные чувства ожидания его поцелуев и ужаса перед тем, что он — она это знала теперь — обязательно проделает с нею. Каждую ночь она, страдая, поджидала его, надеясь на то, что уж на этот-то раз ей удастся остановить его, и каждый раз это ей не удавалось.

Дэзи еще ни разу не получила физического удовлетворения от их близости и оставалась еще столь наивной и невинной, что даже не представляла, что такое оргазм. Но если бы она и знала, то все равно постеснялась бы попросить его доставить ей удовольствие, ибо просить об этом означало для нее соучастие в их преступлении. Она воспринимала только минуты объятий и поцелуев и старалась изо всех сил отключить сознание на все остальное время. А потом наступала расплата. Стыд и раскаяние липким туманом окутывали ее и не отпускали в течение всего жаркого дня.

В отличие от Рэма Дэзи постоянно испытывала невыносимое чувство вины, хотя благодаря своей невинности не могла ясно сформулировать свои ощущения, выливавшиеся в сокрушавшую ее слабость и черную меланхолию. Но душа ее рвалась на части от привязанности к Рэму, привязанности не менее сильной, чем чувство вины. Она с шести лет была влюблена в Рэма и не представляла, как ей избавиться от своей зависимости от него. Чувство вины и боязнь остаться одной, без единой родной души, постоянно боролись в ее сердце, и с каждым днем она становилась все более удрученной и несчастной, не в силах ясно смотреть на вещи, додумать все до конца.

— Дэзи, давай съездим в Довиль на денек, только вдвоем, ты и я, и пройдемся по магазинам. Все бутики там ломятся от одежды, и мы сможем посмотреть, что новенького предлагают Диор, Сен-Лоран и Курреж. Ты так выросла, что тебе необходима новая одежда, — сказала Анабель, с удивлением вглядываясь в осунувшееся лицо Дэзи.

— Мне ничего не нужно, Анабель. Я так устала, что не представляю, как смогу выдерживать примерки.

— Тогда у меня есть грандиозная мысль. Мне давно хотелось испытать на себе действие восстановительной терапии в водолечебнице, что рядом с набережной. Говорят, там творят чудеса. Почему бы нам не попробовать?

— На мой взгляд, это напоминает пытки водой, — безразличным тоном произнесла Дэзи.

Ничуть не расстроенная отказом, Анабель предложила поехать на машине за сыром в Понт-Левек, где занимались сыроварением, начиная с тринадцатого века, или, на худой конец, просто поужинать на ферме Сент-Симон. В прошлые годы Дэзи обожала подобные вылазки, но сегодня она отвергла все предложения Анабель одно за другим. Ей с ее тайной не хотелось оставаться наедине с Анабель, она опасалась, что та, столь чувствительная к чужому настроению, сумеет докопаться до истины; но куда сильнее Дэзи боялась, что сама расскажет все Анабель, и тогда… Она даже подумать боялась о том, что сделает с нею Рэм.

Однажды днем Дэзи, расстроенная и печальная, забилась в глубокую нишу на террасе, чтобы почитать по-французски Бальзака или что-нибудь из того, что надменная мисс Вест, их учительница французского в школе леди Олден, задала им на летние каникулы. Не успела она осилить и трех страниц из толстого тома, с трудом понимая, что читает, как Рэм разыскал ее в укромном месте.

— Я искал тебя в лесу, — с упреком в голосе сказал он. — Почему ты прячешься здесь? На улице так хорошо.

— Мне хотелось побыть одной.

— Ну ладно, мне надо поговорить с тобой. Я решил, что нам делать с лондонским домом. Он слишком велик для нас. Мне кажется, что и отцу не нужны были такие хоромы. К тому же сейчас цены на большие дома заметно выросли. Я намерен продать его и купить дом разумных размеров, такой, с которым могли бы управиться трое или четверо слуг. Мне кажется, что мы могли бы поселиться в Мэйфер, на Аппер-Брук-стрит или на Саут-Одли-стрит, где-нибудь в том районе.

— Ты хочешь сказать — мы будем жить вместе? — с удивлением взглянула на него Дэзи.

— Естественно. Ты же должна иметь жилье. Не считаешь же ты, что стала достаточно взрослой, чтобы жить одной?

— Но я думала… мне казалось, что я буду жить с Анабель, а не с тобой, Рэм, — пролепетала Дэзи.

— Ни в коем случае я не допущу этого. Анабель через несколько месяцев найдет себе нового мужчину, который станет содержать ее, и тебе не следует жить в таком доме. Надеюсь, ты сама понимаешь всю двусмысленность ее положения.

— Рэм! Как ты можешь говорить такие гадости?! Ведь Анабель для меня — почти что мать!

— Это только подтверждает мою правоту в том, что ты еще ребенок и не способна понять, что Анабель живет на содержании у богатых мужчин, всегда жила так прежде и будет жить…

— Неправда! Как ты можешь быть таким ужасным!

— Тогда почему отец так и не женился на ней?

Дэзи колебалась, не находя, что ответить, и, рассердившись, решила сменить тему:

— А что будет со слугами? Как ты поступишь с ними?

— Назначу им пенсию, — равнодушно ответил Рэм. — Они, все до одного, слишком стары. Мне не улыбается мысль, что мы обречены терпеть их при себе и ждать, пока они все не перемрут в буфетной. Они — еще одно из безумств нашего отца, вроде тех сентиментальных соображений, чтобы вкладывать все свои деньги в «Роллс-Ройс». Я намерен расставаться с «Ролле» и заберу оттуда и твои деньги тоже. Сейчас самое время заставить наши деньги работать, и к тому же пришла пора как можно больше денег перевести за пределы Англии.

— Нет, Рэм! Ты не имеешь права продавать мои акции. Папа оставил их мне, и я не собираюсь расставаться с ними.

— Дэзи, — попытался вразумить ее Рэм, — на рынке нет места эмоциям. Я — твой законный опекун, и если я захочу продать твои акции, то имею все права на это.

— Ты хочешь сказать, что сделаешь это? Против моей воли? — гневно взглянула на него Дэзи. Акции «Роллс-Ройса» казались ей теперь единственной опорой в жизни, реальной и осязаемой памятью об отце, о его постоянной заботе, той единственной связью с прошлым, которую Рэм готов был столь неожиданно и грубо разорвать.

— Ладно, черт с ними, — рявкнул он, — держись за свои акции, если они так много для тебя значат.

— А моя лошадь? Где я буду ее держать? — спросила Дэзи, стараясь нащупать еще какую-либо твердую опору в своей жизни, которую Рэм не смог бы разрушить одним решительным словом.

— Не беспокойся, мы подыщем для нее другую конюшню рядом с новым домом. Ты сможешь, если захочешь, держать хоть две дюжины белых лошадей и целую псарню гончих, — заявил Рэм, с облегчением поняв, что Дэзи, похоже, избегает называть истинные причины, по которым им не следует жить вместе.

— А как же твоя квартира? — робко поинтересовалась Дэзи. — Мне казалось, что ты доволен ею.

— Она слишком мала для нас двоих. Я в один миг смогу избавиться от нее и к тому же окажусь в выигрыше. Большую часть картин я намерен выставить в Сотби, хотя, разумеется, я оставлю себе пару Рембрандтов и всю мебель. Боже мой, ты даже не представляешь себе, сколько в наше время стоят все эти французские штучки! Не говоря уже об иконах: они одни — целое состояние.

— Итак, значит, ты решил продать все. Все, что я люблю, все, среди чего я выросла.

Дэзи взглянула на него, и ужас застыл « ее широко раскрытых глазах. Она, конечно, могла пристыдить Рэма, готовая разорвать его на куски, однако со своим имуществом он имел право делать все, что пожелает.

Он обнял ее и привлек к себе.

— Мы будем вместе, только ты и я, и никаких дряхлых слуг рядом, всюду сующих свой нос и опекающих тебя, как малое дитя. Ты ведь сама хочешь этого, не так ли?

Она ничего не ответила, продолжая смотреть в сторону. Приняв ее молчание за знак согласия, Рэм запустил руку к ней под блузку, по-хозяйски властно сжав одну из грудей, и принялся водить пальцем вокруг соска. Несмотря на всю свою злость, она ощутила, что ее сосок невольно затвердел, а Рэм тем временем, задрав блузку повыше, приник губами к ее груди. Другая его рука забралась ей под юбку, нащупывая пушистые волосы на лобке, ища пальцами самое укромное теплое местечко. Дэзи задрожала or ужаса, заслышав чьи-то легкие шаги по лестнице, ведущей на террасу, но Рэм, глухой ко всему на свете, с еще большим неистовством набросился на ее соски с такой страстью, будто стремился вобрать всю Дэзи внутрь себя. Напрягая все силы, Дэзи оттолкнула его, отодвинувшись как можно дальше, насколько позволяли размеры диванчика, на котором они сидели, и, одернув блузку, с испугом взглянула в ту сторону, откуда послышались шаги. Изумленный Рэм наконец все понял и пришел в себя; и, когда появилась Анабель, неся вазу с цветами, она застала их сидящими на расстоянии метра друг от друга, причем Дэзи показалась ей полностью погруженной в Бальзака.

— Дети, как вы меня напугали! Я была уверена, что одна здесь. Взгляните на эти розы, разве они не прекрасны? Дэзи, они для твоей комнаты. Элеонора Кавана и ее дочь приезжают завтра рано утром, и я расставлю в доме цветы к их прибытию.

— Господи, опять новые люди! Этот дом начинает походить на постоялый двор, — недовольно пробормотал Рэм.

— Они тебе понравятся, — заверила Анабель, мало заботясь о том, случится ли так на самом деле. Ей показалось, что, судя по их виду, Дэзи с Рэмом опять ссорились.

Этим вечером Дэзи сразу после ужина поднялась к себе в комнату и заперлась. Позднее Рэм несколько раз стучал в дверь, каждый раз все настойчивее, и шепотом звал ее. Но она с вызовом поглядывала на дверь, решившись не отвечать ему. Только заслышав его удалявшиеся шаги, Дэзи разразилась слезами.

Следующим утром, рано на рассвете, Дэзи выпорхнула из «Ла Марэ», сунув в карман кусок хлеба и апельсин, и отправилась скитаться по проселочным дорогам Онфлера вместе с Тезеем, которого держала на поводке, не позволяя псу заглядывать на соседские скотные дворы. Дэзи рассчитывала, что, оставшись одна в компании со своей собакой, она сумеет найти путь назад, в те времена, когда ее жизнь была несложной и подчинялась строгим правилам, когда она знала свой жизненный путь и следовала ему. Часы шли, солнце уже стояло высоко над головой, и тут до Дэзи дошло, что Анабель, наверное, давно ждет ее к ленчу. Сегодня должны приехать новые гости: Элеонора Кавана с дочерью, у которой такое смешное имя и которая, как считает Анабель, должна ей понравиться. Сама мысль о встрече с незнакомыми людьми показалась Дэзи невыносимой, но, с другой стороны, эта девушка будет жить с ней в одной комнате, что намного облегчит существование, поскольку Дэзи не могла справится с ситуацией самостоятельно.

О прибытии матери и дочери Кавана в «Ла Марэ» Дэзи стало известно еще на подъездной дорожке к дому, где уже стоял громадный, вишневого цвета «Даймлер» и добрая дюжина чемоданов, которые шофер в униформе перетаскивал в дом. «Ах, черт!» — выругалась про себя Дэзи, наблюдая эту сцену. Это было самое крепкое ругательство из всех, которые она знала. Анабель никак не предупредила о том, что визит официальный. Они что, вообразили себе, будто принадлежат к особам королевского дома? Дэзи бросила взгляд на свои запыленные теннисные туфли, на юбку, из которой давно выросла, и поношенный свитер. «Мои волосы, наверное, похожи на воронье гнездо, — промелькнуло у нее в голове. — Впрочем, они сейчас, наверное, пьют херес на террасе, и у меня еще есть время привести себя в божеский вид», — решила она.

Никем не замеченная, Дэзи проскользнула вверх по лестнице и торопливо добежала до дверей своей комнаты. Оттуда не доносилось ни звука, и Дэзи, влетев в комнату, застыла на пороге, чуть не упав, при виде сидевшей с ногами на подоконнике девушки, глядевшей на море. Поздно! Девушка обернулась, с удивлением уставилась на Дэзи.

— Не может быть, чтобы ты была Дэзи!

— Почему это?

— Дези — это маленькая девочка пятнадцати лет.

— А тебе самой-то сколько?

— Мне уже почти семнадцать.

Дэзи присвистнула.

— На вид тебе столько не дашь.

Кики Кавана в возмущении соскочила с подоконника, выпрямившись во весь рост, каждый сантиметр которого демонстрировал дерзкую и решительную, уверенную к себе женщину. У нее были изогнутые брови, лицо только что нашкодившего котенка и короткие растрепанные волосы, когда-то каштановые, а теперь перемежавшиеся зелеными прядями. В ее темно-карих глазах горели желтые, дьявольские огоньки, а прекрасной формы головка была украшена крошечными, безупречной формы ушами. Наряд ее представлял нечто среднее между свадебным гуцульским платьем и вычурным одеянием новоиспеченной афганской принцессы: красный полотняный хитон с многочисленными складками, украшенный богатой вышивкой, с аппликациями из позолоченной кожи и с бахромой, был перепоясан несколькими разноцветными ремешками. Девушке недоставало только ножных браслетов с бубенцами.

— Кем бы ты ни была, но выглядишь ты совершенно восхитительно, — заявило это создание Дэзи. — Я пыталась убедить мать, что сейчас самое время возврата к классике, но она никогда меня не слушает. Стоит ей увидеть тебя, и она будет жалеть, что позволила мне сотворить вот это с моими волосами.

— Может быть, тебе стоит снова перекрасить их? — предложила Дэзи.

— Я уже пробовала — ничего не выходит. Придется подождать, пока отрастут. Ах, черт! Я не могу спуститься вниз и знакомиться с людьми в таком виде. Ты не одолжишь мне что-нибудь… какие-нибудь рубашку и шорты? А заодно и немного твоих волос?

Кики с нескрываемым восхищением рассматривала Дэзи. Даже старые теннисные туфли Дэзи казались ей верхом совершенства.

— Но мои наряды будут тебе велики. Я, конечно, подыщу что-то, но ты просто утонешь в моих вещах, — ответила Дэзи, совершенно очарованная этой маленькой цыганкой, поселившейся в ее комнате.

— Не обращай на меня внимания. Я всегда прихожу в подобное состояние при виде высоких красивых натуральных блондинок вроде тебя. У меня при этом возникает ощущение, будто меня слегка ткнули в дерьмо, но это быстро проходит. Через минутку я приду в себя. Вообще-то мне кажется, что я вовсе не дурна собой, но все эти древесные нимфы сразу заставляют меня спуститься на землю. Вот пидор! Как тебе нравится это словечко? Меня только что научили ему в Англии, и оно кажется мне страшно полезным. — Она одарила Дэзи вызывающей улыбкой.

— Леди Олден категорически запрещает употреблять его, так что наверняка это недурное словечко. Каждый раз, как у нас кто-нибудь произносит это слово, он получает линейкой по пальцам.

— Линейкой! Высшая мера наказания? Ах да, телесные наказания, не так ли? Ты уже испытала это на себе? Как они смеют! Значит, ты и вправду Дэзи?

— Ну конечно, кто же еще?! Иначе что бы я делала в этой комнате?

— Я думала… впрочем, ладно, не имеет значения. Оставим это. Я решила больше никогда не говорить «не имеет значения». Это выражение сводит людей с ума, и они непременно норовят все из тебя выудить. Мне раньше казалось, что Дэзи — ужасно глупое имя, настоящий анахронизм, но теперь я вижу, что оно для тебя подходит, поскольку ты… Как правильно «для тебя» или «тебе»?

— Тебе.

— Мое вам спасибо, у меня нелады с грамматикой. Понимаешь, я представляла себе маленькую девочку по имени Дэзи, настоящую княжну, и что же, мать твою, я вижу? Говорю тебе, одного твоего вида достаточно, чтобы смутить меня. Впрочем, любой на моем месте смутится. Слушай, знаешь, что я ненавижу больше всего?

Дэзи не могла отвести глаз от Кики. Только сейчас она заметила ее ногти, покрытые зеленым лаком, подкрашенные зеленой тушью ресницы, обведенные зелеными тенями глаза.

— Тех расфуфыренных дамочек, что уверяют нас в «Вог», будто они живут, имея всего три восхитительные серые юбки, сшитые лет пятнадцать назад, — конечно же, у Мейна, у кого же еще? — парочку простеньких кашемировых черных свите-рочков, но зато позволяют себе раз в год прибавить какую-нибудь новую драгоценность к своей коллекции, вроде бесценных старинных китайских комнатных тапочек. Ясно же, что это наглое вранье, но попробуй опровергни. Вот дерьмо, мне никогда не нравилось это платье! — Она ткнула пальцем куда-то в середину своего искусно сшитого туалета.

— Стой, не переодевайся и никуда не исчезай, — скомандовала Дэзи, войдя в свою роль лидера, которую всегда играла в школе, — я сию минуту вернусь.

Она возвратилась через пять минут с заколотыми на макушке волосами, в которые было воткнуто несколько пурпурных цветков бугенвиллеи, увивавшей стены дома. На ней было надето мини-платье из серебряной бумаги, то самое, что она приобрела у «Биба» за три фунта. Платье было одноразовым, и Дэзи до сегодняшнего дня не осмеливалась надеть его.

— У тебя есть какие-нибудь украшения от Пако Рабана? — спросила она Кики.

— Можешь не сомневаться. Минутку…

Кики покопалась в одном из своих семи чемоданов и вытащила старинное литое металлическое украшение в виде искусно обрамленного большого зеркала, которое вешают на шею, — своеобразный символ целомудрия. Она защелкнула украшение на шее Дэзи.

— Серьги?

— Нет, думаю, что это будет чересчур. Я просто пойду босиком. Эффект тот же, но хлопот меньше.

— Тебе не может быть пятнадцать лет, — решительно заявила Кики, восхищенно глядя на Дэзи.

— Я просто мудра не по годам. Идем, нанесем этим старикам внизу удар, который они не скоро забудут.

В течение недели, пока семейство Кавана гостило у них, к Рэму вернулась его ненависть ко всему на свете, и он не раз подумывал об убийстве, мечтая избавиться от Кики. Но если бы он проконсультировался по этому поводу с ее матерью, то она сказала бы, что в таком деле не обойтись без «посеребренной пули», что означало пулю наемного убийцы. Резвая и многоопытная шалунья Кики настолько преуспела в своих проказах, что, невзирая на ее очевидные способности, уже четыре лучшие частные школы в Америке умудрились «позабыть» включить ее в списки своих учениц на следующий год. С раннего детства она обладала редкой неустрашимостью и отсутствием инстинкта самосохранения.

Кики была долгожданной и единственной дочерью в большой семье, глава которой был одним из магнатов автомобильной индустрии, где у нее было три старших брата. Тем не менее Кики отличалась врожденной неподкупной и бескомпромиссной честностью и привыкла говорить правду о себе и других. Это столь редкое качество делало ее в глазах многих весьма эксцентричной. Ее честность уживалась с импульсивностью, и они с Дэзи, бывшей на полтора года младше, сразу нашли общий язык. Но главное, что отличало этих девушек друг от друга, так это отношение к своим родным. Кики привыкла к обожанию своих многочисленных родственников, хотя сама относилась к ним довольно равнодушно, воспринимая любовь отца, трех братьев и в особенности матери как должное. Дэзи немного смущало, но одновременно и восхищало подобное отношение.

Впрочем, за ту неделю, что Кики с матерью прожили в «Ла Марэ», у девушек находилось не слишком много времени для серьезных бесед. Словно две молодые лошадки, что вырвались на вольные пастбища из тесного стойла, обе спешили насладиться вспыхнувшей между ними дружбой. Дэзи, проспавшая целую ночь без помех, повеселела и вновь ощутила прилив жизненных сил. К ней вернулась жизнерадостная, беззаботная юность, толкавшая на долгие вылазки в Онфлер, где обе девушки с удовольствием слонялись по улицам, не переставая болтать. Когда подходило время чая, они ловили такси и ехали в Довиль, где, напоминавшие бродяжек в своих хипповых одеждах, неспешно проходили через вестибюли Шикарных отелей, наслаждаясь возмущенными взглядами пожилых дам в чопорных и строгих дорогих туалетах от Ша-нель. Они развлекались, ведя учет количеству дам, которых им удалось заставить опустить глаза, по отелям и дням. Обнаружив, что шорты и юбки Дэзи прекрасно подходят Кики, стоит их только подтянуть повыше и потуже затянуть на талии, они увлеченно менялись одеждой. Сняв кабинку для переодеваний на пляже, они подолгу плавали в холодной воде и постоянно опаздывали к трапезам в «Ла Марэ», редко находя нужным извиниться, но, впрочем, Анабель, радовавшаяся, что оправдались ее надежды найти для Дэзи подружку, мало нуждалась в их извинениях. Кики была довольна всем, кроме одного.

— Твой братец, похоже, ненавидит меня, — заявила она Дэзи. — Я кокетничаю с ним, как ненормальная, приглашаю его всюду с нами, но мне не удается никуда заманить его. Уверяю тебя, это редкий, если не первый случай в моей практике. Он что, имеет что-нибудь против американок? Или его смущают мои зеленые волосы? Или он просто чудик? Что-то я никак не пойму.

— А, Рэм безнадежен, не обращай на него внимания. Это все его итонская спесь. Он не старается быть нарочито грубым, просто он такой, вот и все, — уклончиво ответила Дэзи, при этом подумав: «Если бы только ты могла себе представить, каким ревнивым может быть Рэм! Конечно, Кики и в голову не приходит, что я цепляюсь за ее общество, чтобы не оставаться с ним наедине». Дэзи наблюдала за ним через стол, но Рэм неизменно сидел с каменным лицом. Лишь слабое подрагивание век выдавало его чувства, но Дэзи явственно ощущала, как он рвется к ней.

Несколько раз Рэму удавалось застать ее на лестнице одну, где он готов был немедленно наброситься на нее с поцелуями, но голос Кики, неотступно следовавшей за Дэзи, всякий раз вынуждал его отступить. Рэм бесился, впадал в отчаяние, но Дэзи старалась постоянно держаться поближе к Кики. Она хорошо понимала, что этот живой щит не сможет служить ей вечно, но тем не менее хотела использовать его до конца. Ей необходимо было какое-то время, чтобы побыть врозь с Рэмом, и она готова была рисковать, не боясь того возмездия, которое неизбежно наступит, когда она лишится защиты в лице Кики. Каждую ночь, в то время как ее подруга уже давно спала, Дэзи лежала без сна, пытаясь, хотя и безуспешно, привести в порядок свои мысли и чувства. Она вновь и вновь перебирала в уме историю своей давней привязанности к Рэму, и с каждым днем в ней росла убежденность в несправедливости того, что делает с ней Рэм, несмотря на всю его самоуверенность. Как-то раз ей пришла в голову мысль посоветоваться с Кики, но, подумав о тех словах, которые ей пришлось бы произнести вслух, она поняла, что это абсолютно невозможно. Эту ношу она вынуждена нести в одиночестве, сгорая от стыда, от страшного, неизбывного, бесконечного стыда.

Наконец наступил день, когда мать и дочь Кавана должны были уехать на Лазурный берег, чтобы встретиться там с отцом Кики, летевшим через Париж из Детройта. Оттуда они все вместе собирались отправиться на машине в Лимож, и им предстояло провести в дороге два дня. А еще через несколько недель Кики должна была приступить к учебе на первом курсе Калифорнийского университета в Санта-Крусе. Хотя формально она не окончила среднюю школу, уровень ее подготовки был признан достаточным для продолжения образования в этом самом либеральном и свободном от условностей университете, готовом принять ее. Поэтому родители Кики спланировали свой отдых так, чтобы провести с любимой дочерью как можно больше времени. Не могло быть и речи о том, чтобы разочаровать отца и позволить Кики остаться в «Ла Марэ», о чем упрашивали Анабель и Дэзи.

— Дэзи, обещаю тебе, что на Рождество ты поедешь в Штаты в гости к Кики, — говорила Анабель расстроенным девушкам.

— До Рождества еще целый миллион лет. Почему бы Дэзи тоже не поехать учиться со мной в Санта-Крус? — упорствовала Кики.

— Она должна проучиться в школе леди Олден еще один год до того, как сможет сдавать вступительные экзамены в университет, — терпеливо объясняла Анабель.

— Ах, мать твою! Простите меня, Анабель, но у меня такое состояние, словно у брошенной любовницы или что-то вроде того, — заявила Кики.

— Тебе не следует выражаться подобным образом, — рассмеялась Анабель, которой все больше нравилось это невозможное создание, взбалмошная дочка ее старинной подруги Элеоноры, бывшей до своего великолепного «автомобильного» брака весьма консервативной и благонравной американской барышней.

Тем вечером, стоило Рэму поскрестись в дверь ее комнаты, Дэзи немедленно открыла ему. После отъезда Кики она поняла, что приняла наконец то решение относительно своей будущей жизни, на которое не отваживалась раньше. И теперь, подобно истомленному жаждой путнику, бросающемуся к воде, чтобы напиться, ей не терпелось поскорее вернуться назад, к прежней девичьей жизни, снопа стать такой же чистой и непорочной, какой она была когда-то в День взятия Бастилии. Она ощущала спокойствие, уверенность в себе и была преисполнена решимости покончить со всем этим. Ее застенчивость исчезла без следа. Она вполне способна обойтись без Рэма. Его покровительство и опека будут для нее слишком тяжелой ношей. Лучше уж рассчитывать только на себя. Впервые со дня смерти отца Дэзи полностью сосредоточилась и мыслила с абсолютной ясностью.

Рэм вошел и запер за собой дверь. Он поспешил заключить Дэзи в объятия, но она резко отпрянула И, подойдя к окну, уселась на подоконник. Она все еще оставалась в желтом платье, которое не успела сменить после ужина, а все лампы в ее комнате были зажжены.

— Сядь, Рэм, мне надо поговорить с тобой.

— С этим можно обождать.

— Нет, ни секунды, Рэм. С тем, чем мы занимались прежде, покончено. Я твоя сестра, а ты мой брат. Я не желаю больше этим заниматься, потому что это нехорошо и мне это не нравится.

— Это работа этой суки Кики! Ты все ей рассказала, да?! — с бешенством выкрикнул Рэм.

— Ни единого слова. Никто ничего не знает и не узнает никогда, я тебе обещаю. Но с этим покончено.

— Дэзи, ты говоришь как маленькая мещанка. «С этим покончено»! Как это может быть, если мы любим друг друга? Ты принадлежишь мне, дурочка, и сама хорошо это знаешь.

— Я принадлежу только себе самой — и никому больше. Ты можешь делать, что тебе заблагорассудится, можешь продать все, что когда-то любил наш отец, вести тот образ жизни, что сам для себя выбрал, но я намерена остаться жить с Ана-бель на Итон-сквер. Убеждена, что она примет меня. И конец всему! Ты мне больше не нужен.

Рэм приблизился к ней и, крепко сжав пальцы, ухватил ее руку чуть ниже плеча. Дэзи продолжала сидеть молча, неподвижная, словно мраморная статуя. В комнате было предостаточно света, чтобы Рэм мог заглянуть в самую глубину ее бархатистых глаз, и обнаруженные в них твердая непреклонность Дэзи и ясно читавшееся осуждение привели его в ярость.

— Убери руку, Рэм, — приказала она.

Ее слова, произнесенные со спокойным достоинством, подействовали на него, как красная тряпка на быка. Сильными руками он схватил ее за плечи и рывком поднял с подоконника, поставив перед собой, как провинившегося ребенка, которому должен быть преподан урок послушания. Но Дэзи осталась спокойной и бесстрашно смотрела прямо ему в глаза. Рэм прижал ее к себе изо всех сил и впился губами в ее недрогнувшие в ответ губы. Она лишь прерывисто дышала. Укротив свой гнев и призвав на помощь все свое искусство, он принялся целовать ее долгими, нежными, непрерывными поцелуями, которые еще неделю назад приводили ее в трепет. Но теперь она оставалась пассивной и отстраненной, а губы ее были плотно сжаты и холодны как лед. Твердой, требовательной рукой собственника он гладил ее по голове, шепча в ухо:

— Дэзи, Дэзи, если ты не хочешь этого, то не надо, я буду просто целовать и обнимать тебя, я обещаю, клянусь тебе…

Но все то время, что он прижимал ее к себе, покрывая жадными поцелуями ее щеки, Дэзи чувствовала, как угрожающе давил на ее живот его поднявшийся член. Собрав остатки сил, Дэзи рванулась и высвободилась из его рук.

— Не выйдет, Рэм, я тебе не верю. Я ничего не хочу от тебя: ни твоих поцелуев, ни объятий, ни слов.

Она говорила тихо, понизив голос, чтобы никто в доме их не услышал, но в ее словах звучало презрение. Дэзи пятилась назад, пока не уперлась спиной в стену, а он надвигался на нее с искаженным от вожделения лицом и горящими глазами — желание сейчас же овладеть ею сжигало его. Рэм совсем потерял голову. Он навалился на нее всей своей массой, прижал к стене, грубо задрал юбку.

— Ты бы никогда не осмелился на это, если бы отец был жив, грязный трус, — прошипела Дэзи.

Рэм с размаху хлестнул ее ладонью по лицу. Дэзи ощутила вкус брызнувшей крови — она поранила о зубы щеку изнутри. Он ударил ее еще раз, потом еще, а затем, когда она в панике попыталась набрать в грудь воздуху, чтобы закричать, зажал ей рот ладонью и поволок на кровать. Дэзи сопротивлялась изо всех сил, но в течение нескольких ужасных минут ей так и не удалось сбросить его руку со своего рта. Сглотнув, Дэзи почувствовала, как он сорвал с нее трусы, но ему пришлось еще дважды ударить ее, прежде чем он сумел коленями разжать и развести ей ноги. А потом начался показавшийся ей вечностью скрежещущий, обжигающий кошмар, когда Рэм с безжалостностью помешанного вновь и вновь вколачивал свой член в ее сухое, сопротивляющееся насилию лоно. Наконец все было кончено, и он ушел, а Дэзи осталась лежать неподвижно, не вытирая текшую изо рта кровь, растоптанная, уничтоженная, неспособная даже заплакать. Прошло еще много времени, прежде чем долгожданные слезы хлынули из ее глаз. Выплакавшись, Дэзи решительно встала с кровати и, ощущая боль во всем теле, пошла будить Анабель.

Анабель дала ей теплой воды и мягкое полотенце, помогла остановить кровь, а потом, крепко прижав к себе, слушала вновь и вновь повторявшуюся исповедь Дэзи, пока та, немного успокоившись, не заснула в ее постели. Только тогда Анабель дала волю душившим ее рыданиям, еще более горьким и мучительным, чем у Дэзи. Она предала Стаха, предала Дэзи. Преступление Рэма останется безнаказанным: она осознанно лишила себя возможности отомстить ему. Конечно, она больше не скажет с ним ни единого слова — он перестал для нее существовать, но у нее не было прав обратиться к правосудию. Что случилось, то случилось, говорила она себе, проклиная свою слепоту и доверчивость.

Как только рассвело, Анабель позвонила по телефону в тот отель в Лиможе, где остановилось на ночь семейство Кавана.

— Элеонора, это Анабель. Не спрашивай меня ни о чем, но скажи, как ты думаешь, возможно ли, чтобы Дэзи поступила в Санта-Крус?

— В этом году? А она не слишком молода для этого? — ответила Элеонора, верная своей привычке тут же брать быка за рога.

— Сейчас дело не в ее возрасте, главное, сумеет ли она сдать вступительные экзамены? Это очень важно, Элеонора, иначе я не отпустила бы ее от себя так рано.

— Я уверена, что она вполне готова к обучению в колледже. Послушай, я выясню, есть ли у них еще места и где она сможет сдать экзамены, хорошо?

— Ты сможешь сделать это завтра, нет, л имею и виду, сегодня, не дожидаясь возвращения домой? — умоляла Анабель.

— Можешь на меня положиться. — Элеонора была не из тех, кто задает лишние вопросы. — Я позвоню им, а потом свяжусь с тобой и сообщу, куда посылать документы Дэзи.

— Да хранит тебя господь, Элеонора!

— Анабель, ведь мы же старые подруги! И не волнуйся, Дэзи поступит в Санта-Крус, я тебе гарантирую. В конце концов, сумела же я заставить их принять Кики. Но имей в виду, это все же не Гарвард.

Зато это более чем в десяти тысячах километров от Рэма, подумала Анабель, вешая трубку.

11

— Ручная вязка! — взволнованно воскликнула Кики.

— Что? — спросила Дэзи, взглянув на нее поверх страницы с перечнем учебных дисциплин, предлагаемых Калифорнийским университетом в Санта-Крусе. Кики уже добрых полчаса сидела в кресле, задумавшись и тоскливым взором уставившись на свои нераспакованные чемоданы, сваленные в углу комнаты в студенческом общежитии.

— Но это то что надо! Это выход! Пусть хоть ношеное, краденое или выменянное, но главное — связанное вручную, домашней вязки, на спицах. Полагаю, нам не следует выступать тут, словно мы — парочка куколок, не так ли?

— Мне казалось, что я навсегда избавилась от униформы, расставшись с леди Олден. Не вздумай сказать, что теперь я обречена носить ее снова, но только другую. А потом, почему то, как мы одеты, имеет столь большое значение? — удивилась Дэзи. — Я думала, что здесь можно ходить в чем хочешь.

— Дэзи, ты все еще ничего не понимаешь, — терпеливо вздохнула Кики. — Если ты знаешь, как одеться в определенном месте или к определенному событию, то все остальное образуется само собой. Ты слишком долго прожила в одной школе, где тебе не приходилось беспокоиться на этот счет, но если бы ты перебывала в стольких же школах, что и я, то ты знала бы, что выжить можно, лишь оставаясь самой собой, но только если ты вписываешься в окружение. Теперь же, если мы желаем не привлекать к себе лишнего внимания, то есть никаких княжон или дочек автомобильных королей из Гросс-Пойнта, то мы сию же минуту облачаемся в свитера ручной вязки, пусть даже шерсть кусается.

— Ладно. Ну а теперь, как насчет того, чтобы решить, какие курсы ты собираешься посещать. Не хочешь ли заняться этим? — Дэзи многозначительно помахала перед ней каталогом.

— Наверное, там есть курс серфинга, это звучит очень заманчиво, а также курсы плавания на каяках, вождения мотоцикла и школа современных танцев. Единственное, что мне абсолютно противопоказано, это прыжки с трамплина.

— Кики, ты просто невозможна! Там и близко нет ничего подобного.

— Вот гадство!

— Я выбрала гончарное дело, рисование, граверное дело и живопись — все необходимые для художника дисциплины, — заявила Дэзи. — А еще, поскольку мы все обязаны изучать что-нибудь из гуманитарных и социальных наук, то предлагаю нам обеим записаться на курсы психологии. Ах, черт, здесь написано, что нам следует еще изучать западную цивилизацию, это обязательный предмет для первокурсников.

— Я запишусь куда угодно, лишь бы остаться здесь, — сказала Кики, устремив блаженный взор в окно.

— Слушай, запишись вместе со мной на верховую езду. Мы должны заниматься какими-либо физическими упражнениями. Вот, дьявол, такой курс тут не указан.

— Дай-ка мне этот проспект, — потребовала Кики. — Ага! Занятия театральной деятельностью вполне соответствуют гуманитарному образованию. Мы запишемся туда, полагаю, что я должна быть великолепна в драме.

— Отлично. С нашим образованием все решено, — удовлетворенно констатировала Дэзи. — Теперь пошли по магазинам. Или нам лучше приобрести собственный ткацкий станок?

Оказалось, что линейка леди Олден сослужила в свое время определенную службу. На вступительных экзаменах Дэзи обнаружила вполне приличный уровень знаний, и университет гостеприимно распахнул двери перед новой юной студенткой из Лондона.

Кики и Дэзи поселились в общежитии Коуэлла, первого независимого колледжа-интерната, недавно открывшегося при Калифорнийском университете в Санта-Крусе. Колледж был основан в 1965 году, всего за два года до поступления в него Дэзи и Кики, и располагался в живописной местности неподалеку от залива, в ста девяноста пяти километрах к югу от Сан-Франциско.

Дэзи и Кики учились, с трудом переползая с одного курса на другой, так как выбирали для изучения дисциплины, которые неизменно оказывались намного сложнее, чем можно было ожидать по их названиям, и девушкам приходилось заниматься намного усерднее, чем они рассчитывали, все глубже погружаясь при этом в распахнувшийся перед ними мир театра и изобразительного искусства.

Дэзи с удивлением обнаружила, что ее способности к рисованию, которыми она прежде не пренебрегала лишь в тех случаях, когда надо было скрасить одиночество или изобразить какую-нибудь забавную сценку для Дэни, на деле оказались намного серьезнее, чем она предполагала. У нее открылся настоящий талант. Дэзи с увлечением рисовала акварелью и пастелью, писала маслом. Ее не привлекали ни экспрессионизм, ни абстрактная живопись, и она предпочитала заниматься тем, что ей удавалось лучше всего, — реалистическими портретами, пейзажами и, конечно, живописанием лошадей. А Кики нашла выход для своей шумной, пытливой и непосредственной натуры в театральном ремесле, где любые ее выходки и высказывания не вызывали удивления товарищей по сцене, каждый из которых так или иначе стремился к «самовыражению», и это больше всего привлекало Кики в театре. А еще театр — это веселое занятие, то есть то, чего Кики искала в любом деле. В Санта-Крусе она получила возможность заниматься именно таким ремеслом, получив при этом академическую стипендию.

За время учебы у Кики было немало любовных приключений, и она щедро делилась своей благосклонностью с многочисленными поклонниками, отбросив все внушавшиеся ей в Гросс-Пойнте глупости, вроде женской добродетели, доброго имени, общественных приличий. Для нее не существовало авторитетов, кроме нее самой, а ее главными качествами были душевная щедрость и абсолютная искренность. Кики обладала поразительной способностью завязывать романы с самыми неподходящими мужчинами, но упивалась своими ошибками и находила в себе силы вовремя порвать с очередным избранником, страдая сама, но не заставляя мучиться других. Любые попытки пристыдить ее, вызвать чувство вины только забавляли ее. Главное — развлечения, и почему это люди не хотят понять подобную очевидность, недоумевала Кики. Позабавился, собрал манатки — и вперед, к новым приключениям. Почему, спрашивается, необходимо учиться на собственных ошибках? Все равно в следующий раз столкнешься с чем-нибудь другим и неизбежно совершишь новую ошибку.

Все годы, проведенные в Санта-Крусе, Дэзи и Кики прожили в одной комнате, нередко болтая до поздней ночи, делясь опытом и переживаниями, но Кики не могла не признать, что, несмотря на все свое умение опутать собеседника невидимыми щупальцами, тянувшимися из ее эксцентрично мыслящей головки, многие стороны натуры ее подруги так и остались недоступными и непонятными ей. Даже в последний год их совместного обучения Дэзи все еще представляла для нее загадку, а Кики была небольшая любительница разгадывать загадки, у нее не хватало на это терпения.

Однажды зимой 1971 года, когда девушки учились на последнем курсе, Кики неожиданно заявила:

— Дэзи, ты только задумайся о клиторе!

— Перед ленчем?

— Ну почему, я спрашиваю тебя, почему он расположен именно там, где он есть? Спрятанный, почти незаметный, и его просто невозможно обнаружить без специальных на то указаний, которые мне уже надоело давать всем.

— Мне кажется, что надо просто говорить своим парням, чего ты от них хочешь, и они сделают все как надо, — равнодушно отвечала Дэзи. Жалобы подруги на сей счет были для нее не в новинку.

— Почему я обязана, черт побери, составлять для них подробную карту? Ведь мужчинам не приходится указывать нам, женщинам, где у них член. Это несправедливо!

— Ну и куда бы ты хотела передвинуть клитор? — невозмутимо поинтересовалась Дэзи. — На кончик носа?

— Из-за этого я, конечно, не собираюсь бросать секс, — поспешила заверить подругу Кики, — но в этой области требуются реформы.

— Гм-м, — хмыкнула Дэзи, терпеливо ожидая, когда Кики доберется до истинной причины начатого ею разговора. Всякий раз, когда та затевала подобную беседу, это означало, что у нее на уме нечто другое.

— Раз уж мы подняли эту тему, то есть одна вещь, касающаяся тебя, которую я до сих пор не могу понять, — продолжала Кики.

— Всего одну?

— Да, как тебе удается до сих пор оставаться девственницей? Все только и говорят про это, ты понимаешь? Тебя прозвали «Валенская — поцелуй меня в щечку».

— Понимаю. Это совсем не по-американски… Я смущаю тебя, не так ли? — рассмеялась Дэзи.

— Все к тому идет. Ты понимаешь, что скоро тебе будет девятнадцать? Всего через несколько месяцев, а ты все еще девственна. Не будем говорить о том, по-американски это или нет, но это просто неестественно и вредно для здоровья. Правда, Дэзи, я говорю серьезно.

— Я жду своего принца, — начиная раздражаться, ответила Дэзи.

— Вздор. Ты ходишь на танцы с Марком Горовицем, который без ума от Жанет, а она не любит танцевать; ты ездишь кататься верхом с этим гомиком Джином; ты ходишь в кино с кем попало, но обязательно в толпе; ты позволяешь Тиму Россу покупать тебе пиццу, а он настолько влюблен в тебя, что счастлив был бы заплатить даже за твою колбасу с перцем; ты ездишь в китайский ресторан в Сан-Франциско с тремя девицами… подумать только, в то время как любой, самый привлекательный парень в колледже готов бежать за тобой на край света! Я уж не говорю про всех тех мужиков, с которыми я тебя знакомила, когда мы ездили к нам домой на каникулы! Самые завидные женихи Гросс-Пойнта, включая этих очаровательных задниц, моих братцев, были высокомерно отвергнуты тобой. А те, с которыми ты встречалась летом у Анабель? Я видела письма, которые они тебе шлют, а ты даже не соизволишь на них ответить. Что с тобой? — закончила, подбоченившись под своим пончо, Кики, в негодовании сверкая глазами.

Внезапно посерьезнев, Дэзи взглянула на подругу. Кики уже затевала этот разговор года два назад, и совершенно очевидно, что поднятая ею тема настолько всерьез волнует ее, что она способна начать действовать. А уж если Кики возьмется за дело, то она сумеет освободить… хоть самого Наполеона с острова Эльба.

— О'кей, ты права. Я действительно не желаю связываться ни с одним мужчиной. Я не хочу, чтобы кто-то посторонний приобрел хоть какую-то власть надо мной. Я не желаю близости ни с одним мужчиной. Меня выводит из себя, если они считают себя вправе поцеловать меня просто потому, что мы вместе провели вечер. Какого дьявола, кто их об этом просит, кто им это позволяет?! Как они смеют вести себя так, будто я им чем-то обязана?!

— Ладно, смотри на все это проще, успокойся, никто не говорит о подобных вещах. Предполагается, что тебе должна нравиться физическая близость с парнями. Или тебе в детстве не рассказывали об этом? Разве я не просвещала тебя на этот счет?

— Но мне вовсе не нравится это, я совершенно не желаю пробовать это, вот в чем дело. Ты должна понять это раз и навсегда, — сказала Дэзи, подводя итог разговору.

— Ты права, я должна, но вряд ли мне это удастся.

— Постарайся, — посоветовала ей Дэзи.

С первого дня появления Дэзи в Санта-Крусе самые разные молодые люди досаждали ей своими нежными чувствами, но, по мере того как у нее оставалось все меньше свободного времени, их обожание стало вызывать у нее не больше волнения, чем забытая в прачечной рубашка. Ни одному из них она не подала ни малейшей надежды на возможность обладания ею, отвергая их любовь.

К девятнадцати годам красота Дэзи расцвела. Ее необыкновенные серебристые волосы, которые она никогда не стригла и лишь изредка подрезала не более чем на полсантиметра, почти достигали талии. Как Дэзи ни старалась укротить их, заплетал в косу, завязывая в пучок или перетягивая ленточками, все равно более короткие пряди выбивались и курчавились у неб на шее, висках и ушах, образуя сияющий ореол вокруг лица. Кожа ее сохраняла теплый оттенок спелой груши, унаследованный ею от Франчески, а глаза ее разили мужчин наповал. Огромные, бархатистые и бездонные, они неизменно притягивали, оставаясь загадочными. Хороши были и се соболиные брови, добавлявшие красоты ее лицу. По мере того как Дэзи становилась старше, линия ее пухлых славянских губ — единственное, что, помимо цвета волос, делало ее похожей на Стаха, — становилась более жесткой. В Санта-Крусе она еще продолжала расти, но на ее фигуре не сказалась университетская пища. Дэзи оставалась такой же стройной и гибкой, как прежде. Каждый день, невзирая на погоду, она скакала верхом, и у нее сформировались сильные, но изящные руки, плечи, икры ног и бедра, свойственные наездникам. Ее груди немного увеличились в объеме, но остались такими же высокими и упругими, как и четыре года назад.

Они обе, Кики и Дэзи, носили собственную униформу, которую придумали себе при поступлении в университет: джинсы и свитера ручной вязки, причем джинсы должны были выглядеть как можно потрепаннее, а свитера и кофты напоминали кольчуги из древних времен. Валенская и Кавана стали живыми легендами кампуса, где каждый был своеобразной личностью, но эти девушки выделялись среди всех своей внешностью и взглядами, не говоря уже о Тезев. спавшем у них в комнате и сопровождавшем их повсюду. Единственным местом, куда псу по требованию остальных студентов вход был воспрещен, оставалась столовая.

Невзирая на задушевную дружбу, Дэзи никогда не рассказывала Кики про Дэни, которой она дважды в неделю посылала по почте рисунки с изображениями сценок из ее собственной жизни либо из жизни самой Дэни, или портреты учителей Дэни и ее подруг, так хорошо знакомых Дэзи. Порой Дэзи задавалась вопросом, не следует ли сообщить Кики о существовании своей сестры-близнеца, но год шел за годом, а подходящий для этого момент так и не наступал. Дэзи по-прежнему находилась под властью того табу, которое наложил ее отец еще тогда, когда ей было всего шесть лет, табу настолько абсолютного, что она даже не задавалась вопросом о его причинах. Чем дальше, тем обязательнее и сильнее становилось это табу, поскольку никогда не возникал сам предмет обсуждения или объяснений. Просто существовал ужасный запрет, который необходимо соблюдать, ибо последствия его нарушения непредсказуемы, иррациональны, но от этого не менее реальны.

Среди всех живущих на свете людей единственным человеком, знавшим про Дэни, оставалась Анабель, но даже с ней Дэзи избегала говорить о своей сестре. После внезапной гибели Стаха Анабель заверила Дэзи в том, что Дэни хорошо обеспечена, но в глубине души Дэзи сознавала, что Дэни — тот крест, который она должна нести сама. Она родилась первой — ничто не могло изменить этого прискорбного факта, и Дэзи по-прежнему питала самую глубокую привязанность к Дэни, чувствуя себя ответственной за сестру. Очень часто, в самый разгар веселья, перед нею вставал образ Дэни, ее двойника, второй ее сущности, — скорее ее дитя, нежели сестра, — и горячие слезы подступали к глазами Дэзи при мысли о том, что для Дэни никогда не будут доступны приобретаемые самой Дэзи новые опыт и познания всего того, чего лишена ее сестра. Единственным утешением для Дэзи служила уверенность в том, что Дэни счастлива, насколько это для нее возможно, и что школа Королевы Анны стала для нее настоящим родным домом, а служащие и другие пациенты — членами ее семьи.

Хотя Дэзи была лишена возможности навещать Дэни, но во время рождественских и пасхальных каникул она обязательно летала в Англию повидаться с сестрой, а каждое лето проводила у Анабель в «Ла Марэ», так что могла навещать сестру. Каждый раз, когда Дэзи приезжала в школу Королевы Анны, служащие фотографировали сестер вместе, и эти снимки, скопившиеся за тринадцать лет, оставались в комнате Дэни, пришпиленные к специальной пробковой доске на стене. Время от времени Дэни показывала их своим подругам и учителям, приговаривая: «Смотри, Дэй, смотри, Дэни. Красиво?» — получая неизменный ответ: «Да, да, чудесная Дэни, чудесная Дэй».

Все время учебы в колледже Дэзи получала письма от Рэма, поскольку все счета за обучение, поездки и покупки пересылались ему для оплаты. Точно так же она была вынуждена обращаться к нему за деньгами. Поэтому Дэзи не могла, как ей того хотелось, рвать и выбрасывать его письма, не читая. К несчастью, денежные дела по-прежнему гарантировали Рэму власть над сводной сестрой, и она с нетерпением ждала того момента, когда закончит учебу и сможет работать, чтобы стать совершенно независимой.

В течение двух лет, в 1967-м и 1968-м, переписка с Рэмом носила официальный характер. Он только подтверждал оплату всевозможных чеков из доходов от ее акций. Однако со временем он начал вставлять в адресованные Дэзи письма фразы более интимного свойства. Первый раз, покончив с деловыми вопросами, он приписал:


Хочу надеяться, что мои поступки в прошлом не настроили тебя против меня до конца наших дней. Я не перестаю упрекать себя за случившееся, считая, что все это было не чем иным, как следствием временного помешательства.


Следующее ежеквартальное письмо от Рэма оказалось еще более взволнованным:


Дэзи, я никогда не прощу себе того, что сделал с тобой. Я не перестаю думать о том, как сильно я любил тебя тогда и продолжаю любить до сих пор. Ты принесешь мне громадное облегчение, если напишешь, что прощаешь меня. Надеюсь, что теперь ты способна понять, как буквально сводила меня с ума.


Это письмо привело Дэзи в смятение. У нее возникло такое впечатление, будто Рэм вошел и дотронулся до нее. Она окинула взглядом комнату и встретилась глазами с Кики, задрожав при мысли о том, что здесь ее единственное надежное убежище, куда Рэм может добраться только благодаря споим письмам.

Распечатывая новое письмо от Рэма, пришедшее в следующем, 1969 году, Дэзи очень надеялась, что, не дождавшись от нее ответа на свои предыдущие два письма, он вернется к прежним, чисто деловым отношениям, но вместо этого прочла:


Я понимаю, что ты еще не готова отвечать мне, Дэзи, но это никак не влияет на мои чувства к тебе или на уверенность в том, что настанет день, когда я получу возможность лично просить у тебя прощения. Что бы ты ни думала обо мне, я остаюсь твоим братом, и ничто на свете не способно отменить этот факт, точно так же, как ничто не может лишить меня воспоминаний. Неужели ты забыла эвкалиптовую рощу? Неужели ты больше не испытываешь никаких чувств к тому, кто так сильно любит тебя ?


Все последующие письма от Рэма Дэзи, не вскрывая, выкидывала в большой мусорный ящик, стоявший в кафе, не желая, чтобы послания сводного брата находились у нее в комнате, пусть даже в корзине для мусора. Каждое новое письмо, доставленное почтальоном в ее жилище, вызывало у Дэзи мысль о свернувшейся в клубок змее. Ее ненависть к Рэму и страх перед ним лишь усиливались из года в год, а каждое его слово, несмотря на все смирение Рэма, казалось, содержит скрытую угрозу.

Долгие часы размышлений убедили Дэзи в том, что ее преждевременно приобретенный сексуальный опыт оказался возможным только потому, что она тогда все еще находилась во власти горя, вызванного смертью отца, повергшей ее в состояние, при котором она словно утратила часть себя и отчаянно цеплялась за Рэма, чтобы вновь обрести цельность. Она непрестанно укоряла его в душе, постоянно убеждая себя в Том, что именно он, а не она, повинен в случившемся. И все же чувство собственной вины, для которого, как она была уверена, нет никаких оснований, не оставляло ее, вынуждая с яростью отвергать любые попытки кого бы то ни было снова вовлечь ее в любовные отношения. Дэзи будто отгородилась высокой стеной от всякого секса, не сулившего ничего, кроме боли, стыда и смущения. Вместо этого она развила столь бурную деятельность, что ее наполненное существование абсолютно поглощало всю ее энергию.

Дэзи с воодушевлением занималась оформлением спектаклей в студенческих театрах Санта-Круса и к последнему курсу стала руководить коллективом театральных художников и декораторов. Дэзи также овладела многими видами сценического ремесла: освещением, разработкой и пошивом костюмов и другими. Она обожала сцену! Дэзи находила удовольствие от самой работы и поиска материалов, ощущая радость от того, что можно сделать на сцене. Дэзи еще не знала, какую работу ей удастся получить в театре, но это стало ее мечтой, и до окончания колледжа она стремилась освоить как можно больше специальностей, которые могли бы пригодиться ей в жизни.

Как-то в начале последнего года учебы, когда Дэзи была занята эскизами костюмов к футуристической постановке шекспировской «Бури», в комнату влетела взволнованная Кики.

— Эй, Дэзи, где ты? Ах, как здорово, что ты тут. Послушай, я только что получила письмо от Зипа Саймона. Он возглавляет отдел рекламы в папиной компании и приезжает сюда на следующей неделе. Мы обе приглашены к нему.

— Что понадобилось столь важной персоне из «Юнайтед моторе» в наших скромных, но милых сердцу пенатах? Кстати, ты оторвала меня от работы. Как считаешь, во что должен быть одет Просперо на борту космического корабля?

— В скафандр, но прервись на минутку. Я тебе много раз говорила, что Зип обещал мне: если они будут снимать рекламный ролик для телевидения где-нибудь поблизости, он позволит нам взглянуть, как это делается. И вот теперь они будут работать в Монтерее на следующей неделе. Они делают рекламу «Скайхока», той самой новой модели, которую держат в таком секрете, сама понимаешь.

— Рекламный ролик для ТВ! О да! Это, конечно, великое действо, — пренебрежительно заметила Дэзи. — Прекрати сходить с ума, Кики!

Среди студентов Санта-Круса считалось хорошим тоном не смотреть телевизионные передачи, кроме самых эксцентричных. Тем более презрительным было их отношение к любым коммерческим передачам.

— Дэзи Валенская! — негодующе воскликнула Кики. — Разве ты не знаешь, что современная реклама — самый подробный и полезный источник информации, изобретенный человечеством, ибо дает наиболее полное представление о повседневной жизни!

— Ты только что сама это придумала!

— Вовсе нет! Я вспомнила об этом потому, что мне надоело слушать, как все тут кругом рассуждают о башнях из слоновой кости и прочей ерунде. Вот подожди, Дэзи, пойдут они все работать, и тогда посмотрим, что они запоют.

— Слышу голос истинной дочери славного города Детройта!

— Элитная свинья!

— Капиталистический поросенок!

— Я первая сказала «свинья», так что победа за мной, — заявила Кики, довольная своим преимуществом в их давней игре в оскорбления.

* * *

На следующей неделе обе девушки появились у отгороженного веревкой квартала Кэнери-роу, одной из улиц Монтерея, что находился менее чем в часе езды на машине от Санта-Круса. Там уже толпилась небольшая толпа зевак. Неподалеку стоял громадный фургон с надписью «Кино» и большой грузовик, в кузове которого находился покрытый брезентом новый «Скайхок». Старинный, но в отличном состоянии «Скайхок» стоял посреди улицы. Кики и Дэзи осторожно протиснулись сквозь толпу к веревочному ограждению и осмотрели площадку, где должен был сниматься телевизионный рекламный ролик.

— Ничего пока не происходит, — констатировала Дэзи.

— Странно, — прошептала Кики, разглядывая группы людей, застывших на отгороженном пространстве. Указывая в сторону мужчин, одетых в старомодные костюмы с галстуками темных тонов, она многозначительно заметила: — Эти типы из нашего рекламного агентства, а другие — от клиента, старого приятеля моего папаши.

— А вон те — должно быть, съемочная группа, — сказала Дэзи, кивнув в сторону сбившихся в кружок мужчин и женщин в таких потрепанных джинсах, что в них не стыдно было показаться даже в студенческом городке. Все они пили кофе из пластиковых стаканчиков и непринужденно, словно на пикнике, жевали галеты. Внимание девушек привлекли еще двое, расположившихся поодаль: высокий рыжеволосый мужчина и молоденькая пухленькая, строго одетая женщина. В отличие от остальных, эти обнаруживали какие-то признаки активности.

— Что-то тут не так, — раздраженно пробормотала Кики. — Мне уже выпадало бывать на съемках рекламы, и им там не приходило в голову стоять просто так, ничего не делая.

— Слушай, тебя не назначали здесь командовать, — напомнила ей Дэзи.

— Ладно, зато хоть Зип Саймон тут. Эй, Зип, идите сюда! — крикнула Кики с самоуверенностью.

Невысокий лысый мужчина отделился от группы людей в деловых костюмах и подошел к девушкам, чтобы провести их за веревочное ограждение, охраняемое полицейским.

— Кики, как поживаешь, детка? — Он обнял ее. — А как зовут твою подружку?

— Дэзи Валенская.

Зип Саймон мрачно вздохнул.

— Сдается мне, девочки, что вам не удастся посмотреть, как снимают рекламные фильмы. У нас большая беда, и я до сих пор не могу в это поверить. Подумать только, Норт — самый великий режиссер в рекламном деле и не может снимать. Это — катастрофа!

— Какая катастрофа? Кто-нибудь заболел? — спросила Кики.

— К сожалению, нет, на это мы наплевали бы. Мы несколько месяцев планировали и готовили съемки этого чер-тового ролика, а теперь вот накололись с натурой.

— А что такое с ней произошло? — спросила Кики.

— Тут все перестроили, мать их так, вот что! Норт связывался с местными парнями, и эти ублюдки показали нам превосходные снимки Кэнери-роу в ее первозданном виде, а когда мы приехали сюда, то оказалось, что здесь все переделано в современном стиле, и во всем этом сраном городишке не осталось ни одного дома, который выглядел бы достаточно древним. Вот дерьмо! Прости меня. Кики. Извините и вы меня за мои выражения, подружка Кики.

— А почему они должны выглядеть старыми? — поинтересовалась Дэзи.

— Потому что этого требует сценарный планшет, — заявил Зип с таким видом, будто поведал им обо всем, что они хотели узнать.

— А что это такое «сценарный планшет»? — не унималась Дэзи.

Зип недоверчиво уставился на нее. Подобное невежество несказанно удивило его, но в то же время перед ним был новый человек, которому он мог пожаловаться на судьбу.

— Сценарный планшет, дорогая подружка Кики, это такой большой лист бумаги с приклеенными на нем фигурками действующих лиц с выходящими изо ртов пузырями, на которых написаны реплики каждого. Улавливаете? Для нас, бедных тружеников рекламы, это все равно что Библия. И вот на этом самом планшете вы можете увидеть старинный «Скайхок», припаркованный перед рестораном на Кэнери-роу лет сорок назад. А из ресторана выходит парочка, одетая по моде того времени, садится в автомобиль и отъезжает. Затем следует еще одна сцена, и вы видите уже новую модель «Скайхока» на том же самом месте, и снова выходит парочка, одетая уже по-современному, опять садится в машину и отъезжает, а голос за кадром говорит: «Скайхок» от «Юнайтэд моторз» по-прежнему самая лучшая машина».

— Мне это нравится, — взвизгнула Кики.

— Это замечательно — просто и выразительно. Мы собираемся снимать такие сценки по всей стране и во всех исторических, живописных местах, точнее, собирались, а теперь… кто знает, что из всего этого выйдет.

— Но почему бы вам не провести своего рода реконструкцию? Постройте декорацию, — предложила Дэзи.

— Потому что у нас нет на это времени. Завтра новая машина должна быть отправлена обратно на завод is Детройт, где ее будут демонстрировать собранию акционеров. Грандиозное мероприятие! Даже не спрашивайте меня, сколько народу приглашено. И если мы не снимем то, что хотели, сегодня, то мы профукаем впустую целый съемочный день. Как по-вашему, это заслуживает того, чтобы сделать харакири?

— О Зип, не стоит быть столь жестоким по отношению к себе. Ведь не вы же выбирали натуру для съемок, — ласково проворковала Кики.

— Я собираюсь сделать харакири не себе, а Норту.

— Кто из них Норт? — полюбопытствовала Дэзи.

Зип указал ей на рыжего мужчину.

— Вот тот сукин сын, а девка с ним — его продюсерша Бутси Джейкобе.

Стоя в метрах тринадцати с лишним от Саймона, Норт тем временем говорил своей коллеге так тихо, что его никто не мог расслышать:

— Бутси — это же безнадежно!

— Этот парень из местной скаутской организации вылетит со службы на следующей неделе, — пообещала она, стараясь сохранять обычное для нее хладнокровие. — Всучить нам фотографии двухлетней давности! Это надо же — двухлетней! О'кей, ладно. Норт, согласна, это моя вина, что я не перепроверила. Ты ни на кого не можешь положиться, все правильно, я тебя понимаю, можешь не повторять, особенно если учесть, что клиент со своей шайкой и все эти вонючки из агентства торчат тут и наблюдают весь этот спектакль. Все это отвратительно. — В ее уверенном голосе явно звучали нотки паники. — Если бы только они могли оставить нам этот новый «Скайхок» на пару дней, то мы сумели бы перебраться в большую студию в Бербанксе и отснять все там, но это абсолютно исключено.

— Ты бы лучше подумала о том, как нам выпутаться, — сердито прервал ее Норт, — в конце концов, это твоя работа, а не моя.

Фредерик Гордон Норт был лучшим режиссером коммерческих роликов в Соединенных Штатах и самым высокооплачиваемым.

Этому существовало много разных объяснений, но истина заключалась в том, что Норт вкладывал в свою работу всю душу и требовал того же от остальных, работавших с ним. Именно эта абсолютная самоотдача Норта любимому делу заставляла клиентов ценить его и заискивать перед ним. Конечно, немаловажное значение имело техническое совершенство его работ, но не в этом заключалось главное достоинство его роликов. Как и во всяком подлинно художественном произведении, главным в них было то, что они несли на себе отпечаток любовного отношения к делу.

Дэзи отвлеклась от изучения Норта и его продюсерши и вновь обратилась к Зипу Саймону:

— Простите, но у вас ведь нет никаких иных проблем, помимо неподходящей декорации?

— Нет, только эта одна маленькая деталь, — с едкой горечью ответил Саймон. — Мы не в состоянии до завтра построить декорации, даже если будем работать всю ночь, а завтра автомобиль должен быть отправлен назад.

— Я могу это сделать, — вызвалась Дэзи.

— Ну разумеется. Еще пару минут назад вы даже не знали, что такое «сценарный планшет», подружка Кики.

— Меня зовут Дэзи Валенская, и я возглавляю оформительскую группу Калифорнийского университета в Санта-Крусе, — с достоинством заявила Дэзи. — У меня под началом сорок работников самой высокой квалификации, которые по одному моему телефонному звонку способны в течение часа примчаться сюда и работать всю ночь.

— Это правда? — спросил Саймон у Кики.

— Конечно! Бога ради, Зип, они настоящие профессионалы, — заверила Кики, напустив на себя хорошо знакомый ему, но до сих пор неизвестный Дэзи непререкаемо-властный вид дочери своего могущественного отца. Она хорошо знала, когда и где надо им пользоваться.

— Ладно, какого дьявола, Дэзи, давайте переговорим с Нортом. Попытка не пытка — в нашем положении хватаешься за соломинку.

Зип Саймон был так раздосадован всем случившимся, что не стал бы спорить с Нортом, если тот ухватится за эту абсурдную идею. С нынешними съемками сильнее облажаться было уже невозможно.

Норт и Бутси Джейкобе с подозрением наблюдали за их приближением. Зип Саймон, вице-президент «Юнайтед моторе» по рекламе, нечасто прибегал к личному общению с режиссерами рекламных роликов, создаваемых по его заказам, а уж в данный момент, да еще в сопровождении двух девушек в одежде хиппи, его присутствие казалось Норту и вовсе нежелательным.

— Норт, это Кики Кавана, дочка моего шефа и вашего заказчика, и ее подруга Дэзи… ах да, Валенская.

Норт нахмурился: трудно представить себе нечто худшее, чем присутствие на съемочной площадке дочери клиента, да еще с подругой. Хуже могло быть только появление самого папаши собственной персоной.

— Привет. Сожалею, что у нас сегодня нет времени поболтать. Рад был с вами познакомиться.

Норт повернулся, чтобы уйти, оставив о себе впечатление абсолютного нерадушия и память о своих горящих гневом голубых глазах.

Дэзи поймала его за руку.

— Мистер Норт, я смогу придать этому месту любой вид, какой вы пожелаете, к завтрашнему утру или даже раньше.

Норт обернулся и окатил ее взглядом, полным ледяной иронии.

— Кто пустил вас на съемочную площадку?

— Послушайте, — сказал Саймон, — эта девчушка возглавляет постановочную службу или что-то вроде этого в том колледже, где учится Кики. В ее распоряжении множество мастеров, которые горят желанием построить для вас декорацию.

— Дети? — полюбопытствовал Норт у Дэзи.

— Люди, которые умеют и любят трудиться.

— Мне все равно, кто они такие. Вы серьезно думаете, что можете придать этому зданию точно такой же вид, какой оно имело пятьдесят лет назад, и сделать это не позднее восьми часов завтрашнего утра? — Он с отвращением кивнул в сторону сиявшего свежей кирпичной кладкой и окраской здания с громадными современными окнами.

— Мы постараемся, — решительно заявила Дэзи, смело глядя на Норта. Перед ней стоял ярко-рыжий мужчина, его узкое лицо, усыпанное веснушками, напоминало лисью морду с длинным острым носом. Но его голубые глаза ясно говорили о том, что, как бы плохо ему ни было в данный момент, он непременно выпутается. Он весь состоял из сплошных острых углов, и в чертах его умного лица не было никакой мягкости, размытости или хотя бы капли обаяния. Он обернулся к Бутси Джейкобе и тихо спросил:

— Что ты думаешь по этому поводу?

— Мы нарушим около семнадцати профсоюзных законов или более того, я еще точно не подсчитала. Использование труда не членов профсоюза — это главное и самое неприятное. С другой стороны, что они сумеют сделать, ведь они же просто любители. Мне кажется, я покончу с собой, — угрюмо проговорила Бутси.

— Почему не попробовать дать нам эту работу? — нетерпеливо спросила Дэзи.

— Норт, — сердито сказал Зип Саймон, — вы зашли в тупик. Теперь появился шанс, чтобы сделать хоть что-то до того, как я утром погружу новый «Скайхок» в самолет. Меня мало волнует, каким образом вы снимете этот проклятый ролик — сверху, сбоку или даже повиснув головой вниз на дереве, это ваше дело. Для этого мы вас и наняли. Но у меня нет настроения возвращаться в Детройт и сообщать моему боссу, что натура случайно оказалась перестроенной и мы не сумели сделать такую простую вещь. Мисс Кавана говорит, что эта юная леди способна нам помочь. Так позвольте ей сделать это, если, конечно, у вас нет какой-нибудь идеи получше на этот счет.

От возмущения лысина у него на голове приобрела почти пурпурный оттенок. Бутси переглянулась с Нортом.

— Хорошо, вызывайте свою команду, — сказала Джейкобе.

Уж если Зип Саймон так волнуется из-за того, что они не получат свой рекламный ролик, то что же будет с ней самой, если она не сумеет организовать эту съемку? Она ведь умоляла рекламное агентство во избежание лишних хлопот позволить ей построить декорацию Кэнери-роу прямо на заводе, они уперлись. Подавай им, видите ли, подлинную древность, мать ее так! Вот и мотайся теперь с первой моделью автомобиля по всей стране в поисках исторических мест для съемок. Что за бредовая затея! Но, с другой стороны, сейчас найдется немного клиентов, готовых заплатить столько за шестидесятисекундный ролик. А тут еще появляется дочь клиента со своими очень полезными предложениями. Ладно, пускай, если из этой затеи со съемками ничего не выйдет, то, может быть, часть вины падет на голову этой самой дочки? Впрочем, как знать, может быть, при правильном освещении и с подходящими фильтрами, подав легкий ветерок… как знать? Так рассуждала про себя Бутси. А Дэзи тем временем уже направилась к телефону.

В Санта-Крусе не было своей футбольной команды, зато был целый факультет театрального искусства, где, как хорошо знала Дэзи, хранились задники, подмостки и другие детали декораций от прошлых постановок «Трамвая желания» и «Зачарованного леса». Она велела своим людям захватить все, что те сочтут пригодным, и доставить все как можно скорее. Она собрала всех, не только художников, бутафоров и монтировщиков декораций, но и рабочих сцены, осветителей и даже костюмеров.

Бригада прибыла на место в полном составе, прихватив с собой все то имущество, которое нашлось на складе.

Через полтора часа после звонка Дэзи все было готово к ночной работе. Художественный директор рекламного агентства вручил Дэзи фотографии натуры до перестройки, и команда Дэзи взялась за дело. В течение долгих часов, пока все не закончили, Зип Саймон, художественный директор и Бутси провели с работавшими целую ночь, наблюдая за их кипучей деятельностью. А остальная часть съемочной группы и актеры отправились спать. Норт хладнокровно удалился к себе в отель, чтобы поужинать и отдохнуть. Подсобные рабочие стояли начеку всю ночь, и к рассвету декорация была готова. Давно ушедший в прошлое Моптерей возник снова, пусть не в абсолютно точных деталях, по в целом соответствовавший изображению старых фотографий. Декорация была сделана на живую нитку, и любой сильный порыв ветра мог бы развалить ее, но так или иначе та исчезнувшая натура существовала в реальности и могла сослужить спою службу.

Совершенно вымотанная, но взволнованная своей удачей, Дэзи не смогла уехать и осталась до конца съемок. На глазах у Дэзи вчерашняя толпа распивавших кофе вальяжных людей превратилась в дружную команду. Они трудились настолько слаженно и дисциплинированно, что могли поразить куда более опытного профессионала, нежели Дэзи. Они все превратились в рабов Норта, подчиняясь исходившей от него гипнотической власти. Одобрительные и неодобрительные реплики, которыми он подстегивал актеров, чередовались обращениями к сидевшей на ящике девушке, которая была словно прикована к громадному секундомеру, висевшему у нее на шее.

Наблюдая за Нортом, Дэзи поняла, что этот высокий, худой, возбужденный мужчина тридцати лет — по призванию прирожденный дрессировщик, которого не устрашит и клетка с гремучими змеями или львами. Не обращая внимания на кипевшие вокруг него страсти, Норт, раз взяв в руки хлыст, уже не выпускал его, и каждый находившийся на съемочной площадке был убежден, что режиссер не спускает с него глаз даже тогда, когда актер не виден в кадре.

— А сколько времени должен длиться ролик? — спросила Дэзи у Кики.

— Четыре секунды! — выпалила Кики.

— Четыре секунды! — изумленно пробормотала Дэзи. — Что можно сделать за четыре секунды?

— Продать автомобиль, — расхохоталась Кики.

Вновь и вновь Дэзи слышала, как Норт командует: «Приготовились… начали!» — до невозможности растягивая паузу между первым и вторым словом. Сколько раз ей казалось, что все уже сделано, и сделано превосходно. Но Норт, по-видимому, никогда не бывал доволен.

В какой-то момент увлеченная съемками Дэзи поймала на себе его внимательный взгляд.

Обращаясь к паре, одетой по-современному и готовой сесть в новый «Скайхок», Норт резко сказал им:

— Вы должны сыграть это так, чтобы все поняли, будто вы намереваетесь сию минуту отвезти ее домой и трахнуть как следует. Со мной такого не было с 1965 года, но, надеюсь, я понятно объяснил?

Возможно, его установка кому-то показалась странноватой, но актеры уловили суть и мгновенно превратились из пары просто знакомых во влюбленных.

Работа шла без единого перерыва, не прерывались даже на ленч, поскольку над всеми нависла необходимость как можно быстрее отправить новый «Скайхок» обратно в Детройт. Погрузку автомобиля и отправку в аэропорт, с тем чтобы его перегрузили там на грузовой самолет, оттягивали до последнего, но наконец снова укрытую брезентом машину увезли, и лишь тогда Норт объявил перерыв.

Дэзи казалось, что после ленча, когда наступил черед старинного «Скайхока», который можно было снимать сколько угодно, напряжение на съемочной площадке должно сойти на нет, однако оно оставалось прежним. В производстве коммерческих фильмов время — главный противник. Норт и Бутси торопились в Нью-Йорк на встречу с очередным клиентом, которая должна была состояться завтра днем. Наконец Норт произнес:

— Снято, сворачиваемся.

Техники немедленно кинулись собирать оборудование, фотомодели со своей свитой скрылись и фургоне, юпитеры, камеры, звукозаписывающее оборудование и все остальное имущество было мгновенно погружено в фургон с надписью «Кино». Все происходившее очень напоминало разборку циркового павильона, и Дэзи внезапно ощутила неожиданную грусть оттого, что время, которое весь день измерялось долями секунды, потекло в своем обычном, размеренном темпе.

— Эй, они, похоже, смоются, не попрощавшись! — удивленно воскликнула Кики.

— Нет, вон они идут сюда, — возразила Дэзи. — Как они могут не поблагодарить?

— Проследите, чтобы разобрали декорацию и всему тут придали прежний вид, — приказал Норт.

— Ух ты, будьте уверены, — ответила Дэзи.

— Простите нас, но мы должны успеть на самолет, — торопливо проговорила Бутси. — Вы были великолепны. Дэзи, учтите, из вас получится замечательный ассистент.

— Спасибо, но вряд ли, — ответила Дэзи.

— Пошли, Бут, у нас нет времени на разговоры, — нетерпеливо оборвал ее Норт. — Счастливо, леди.

Он схватил Бутси за руку и потянул ее к поджидавшей их машине. Когда они отъехали, Бутси Джейкобе заметила:

— Ты мог бы быть с ними полюбезнее, они действительно помогли нам, слава богу.

— Им не пришлось бы делать это, если бы ты как следует выполняла свои обязанности, — равнодушно ответил Норт.

«Никто тебя не волнует, если только не связан как-то с твоей проклятой работой», — сердито подумала Бутси, но не решилась высказать свое возмущение вслух.

* * *

Четыре месяца спустя, в феврале 1971 года, когда до окончания колледжа оставалось всего четыре месяца, Дэзи получила письмо от Анабель.


Дэзи, дорогая!

Какой ужас! Я до сих пор не могу оправиться от шока, вызванного последними событиями. Честное слово, я могу понять, что чувствовал министр авиации, когда, выступая в парламенте на прошлой неделе, заявил: «В самом страшном сне мне не могло присниться, что положение дел так ужасно». Могу себе представить, как ты себя чувствуешь, узнав, что «Роллс-Ройс» идет с молотка за долги. Это кажется невероятным. Еще три месяца назад правительство намеревалось просто оказать компании финансовую помощь, но когда они заглянули в бухгалтерские книги!.. Такая дура в финансовых делах, как я, конечно, все потеряла, но полагаю, что Рэм успел забрать твои деньги оттуда много лет назад. Мне противно об этом вспоминать, но я, когда он советовал мне в свое время продать акции, решила, что он слишком молод, чтобы вмешиваться в вопросы размещения капиталовложений, сделанных Стахом, и нечего даже думать об этом. Ты не знаешь, во что он вложил твои деньги ? Я ненавижу задавать подобные вопросы, но тому есть убедительная причина. Хотя мы с твоим отцом не были официально женаты, я считала себя ответственной за содержание Даниэль и после его смерти оплачивала все счета из ее заведения благодаря доходам от тех акций, которые он мне оставил. Когда же эти акции перестали чего-либо стоить, я обратилась к Рэму. Дэзи, я понимаю, как ты к этому отнесешься, но это было единственным, что мне оставалось делать. Я была вынуждена все ему рассказать, в конце концов, она и его сводная сестра толке. Невозможно было дальше утаивать от него ее существование. Но он отказался сделать для нее что-нибудь! Он заявил, что, раз Стах не нашел нужным сообщить ему о Дэни, значит, отец не желал, чтобы он о ней знал. Более того, Рэм сказал, что поскольку он прежде не был посвящен в эту тайну, то она для него просто не существует и он не несет за нее никакой ответственности. А ведь он буквально купается в деньгах! Рэм категорически отказался дать хотя бы шиллинг на оплату ее счетов из школы. Прости меня за то, что я все ему рассказала, но я была уверена, что он поможет.

Так или иначе, но я пришла к выводу о необходимости кардинально сократить свои расходы. Я продаю дом на Итон-сквер и переезжаю на постоянное жительство в «Да Марэ». На тот небольшой капитал, что у меня еще остался, продав картины и Фаберже, а затем вложив вырученные деньги во что-нибудь надежное, я смогу прожить остаток своей жизни. Мне хватит самого скромного дохода, особенно если кое-кто из моих друзей, имеющих обыкновение навещать меня, согласится приезжать и оставаться у меня в качестве гостей, оплачивающих свое пребывание.

Проблема не в том, что станет со мной, я как-нибудь сумею выкрутиться, но что станет с Даниэль? Школа прислала свой ежеквартальный чек на сумму примерно в пять тысяч американских долларов, и я вдруг обнаружила, что не в состоянии собрать столько денег.

Теперь — к делу. Не могла бы ты взять на себя часть, желательно большую, оплаты по счету из школы Королевы Анны? Я надеюсь, что Рэм сумел толково распорядиться твоими средствами. Но довольно об этом. Ты, конечно, приедешь в «Ла Main» на Пасху, моя прелесть, не так ли? Может быть, все яблони будут цвести, как в прошлом году, впрочем, тогда была ранняя весна.

Всегда любящая тебя Анабель.


Дэзи трижды прочла письмо, пока его смысл полностью дошел до нее. Она неделями не заглядывала в газеты и лишь из письма узнала о банкротстве компании «Роллс-Ройс». Прежде, еще до того, как она стала выбрасывать его письма, не распечатывая, Рэм ни разу больше не заводил речь о продаже ее акций, но она всегда полагала, что оставленные ей отцом акции стоят примерно десять миллионов долларов. Дэзи с удивлением обнаружила, что не имеет ни малейшего представления, где находятся ее деньги. Прервав всякие отношения с Рэмом, она оставалась полностью зависимой от него в финансовом отношении. Что он там писал в своих письмах, которые она не желала читать?

Дэзи присела к письменному столу и написала Рэму короткое письмо, в котором просила его выслать ей полный отчет о ее финансовом положении. Потом она написала значительно более длинное письмо Анабель. Сообщив о том, как прискорбно ей было узнать о тех переменах в жизни, которые та готовилась произвести, Дэзи заверила Анабель, что та может не беспокоиться по поводу будущих расходов на содержание Дэни. С этой минуты, писала Дэзи, она принимает на себя все заботы о сестре. Не может быть и речи о том, чтобы Анабель продолжала тратиться на нее, она и так была слишком щедра. Она написала, что просто не представляла, откуда берутся деньги на оплату счетов за Дэни, иначе давно взяла бы на себя все расходы. Конечно, она понимает, почему Анабель пришлось все рассказать Рэму, и не сердится на нее за это. А что касается приезда в «Ла Марэ» на Пасху, то у нее даже мысли не возникло о том, что она может пропустить эту поездку.

Дэзи отправила оба письма по почте и поспешила в клуб, куда уже немного опаздывала, на генеральную репетицию «Гамлета», поставленного исключительно средствами мимики и современного танца.

Дэзи испытывала постоянное беспокойство, дожидаясь ответа от Рэма, однако, подавляя это чувство, с головой ушла в работу. Через пять дней она получила телеграмму следующего содержания:


За прошлый год трижды писал тебе, чтобы получить разрешение на продажу твоих акций, не получив ответа, решил, что ты настаиваешь на их сохранении, к сожалению, компания сейчас национализирована. Акции ничего не стоят, пока правительство не компенсирует потери акционеров, что сомнительно, поскольку твои акции обычные, а не привилегированные. В течение последних четырнадцати месяцев оплачивал все твои расходы из собственных средств, поскольку доходы по акциям «Роллс-Ройса» были недостаточными. Намерен продолжать поддерживать тебя, полагаю, это будет способствовать укреплению наших отношений. Рэм.


Дэзи выронила телеграмму на пол и бегом кинулась в общую ванную комнату. У нее было такое ощущение, будто кто-то подкрался к ней во сне и нанес сокрушительный удар по голове. Она успела добежать до кабинки туалета как раз в тот момент, как ее начало рвать. Дэзи упала на колени и обхватила прохладный унитаз, будто он был последним ее прибежищем в этом мире. Когда сухие позывы рвоты закончились, она долго еще стояла на коленях, прижимаясь к гладкому фаянсу, благодаря бога, что в туалете не было никого из студентов. Ей казалось, что затвердевший комок ужаса по-прежнему стоит у нее в горле. Она чувствовала, что вновь скатывается в черную пропасть, заполненную страхом перед неизведанным будущим, в одну из тех пропастей, где она уже побывала, когда умерла ее мать, когда их разлучили с Дэни, когда погиб отец. Ей казалось, что все огромные и внезапные утраты прошлого снова сошлись вместе и навалились на нее, когда она получила это неожиданное известие. Все ее прошлые победы, все ее упрямое желание быть самостоятельной показались ей пустой мишурой теперь, когда она знала, что за все платил Рэм из его собственных денег, хотя она была убеждена, что содержит себя сама из своих средств. Ее акции ныне ничего не стоят, и она в неоплатном долгу у него. Почему он просто не продал ее акции, не спрашивая у нее разрешения? Как ее опекун, он мог и обязан был это сделать, видя, что происходит с «Ролле-Рейсом». Может быть, он намеренно допустил, чтобы это произошло, чтобы низвести ее до того состояния, в котором она сейчас находится?

«Мне никогда не суждено это узнать», — решила Дэзи, да и какое это имеет теперь значение! Она должна что-то предпринять. При мысли об этом к ней начал возвращаться свойственный ей боевой дух. Она вышла из ванной комнаты и решительным шагом направилась к себе, чтобы все обдумать.

Оставалось еще более четырех месяцев до выпускных экзаменов, после чего у нее появится шанс найти работу. «Значит, — сказала себе Дэзи, — л не буду сдавать выпускные экзамены, ибо у меня нет на это времени». У нее было одно-единственное сокровище — пасхальное яйцо из ляпис-лазури, покоившееся в футляре на дне ее ящика в комоде. Это яйцо отдала ей Маша, когда лежала при смерти шесть лет назад. Маша рассказала, что ее отец подарил это сокровище матери Дэзи, когда та обнаружила, что беременна. Настало время продать яйцо — это позволит выручить средства для Дэни на целый год, а может быть, и больше.

Работа. Дэзи хорошо понимала, что найти работу в театре у нее почти нет шансов. Лишь однажды за последних четыре года перед ней замаячила возможность получить какую-нибудь другую работу, когда та женщина-продюсер коммерческих роликов, кажется, ее звали Бутси, сказала Дэзи, что из нее мог бы получиться неплохой ассистент продюсера. Что это такое, Дэзи точно не знала, но наверняка там платят больше, чем в театре. «Надо узнать у Кики телефон той рекламной компании и Зипа Саймона, что работает у отца Кики, позвонить, представиться и поинтересоваться насчет работы. Что я теряю? — думала Дэзи. — В худшем случае мне просто откажут. А вдруг они согласятся? Даже если они никогда никому не говорят спасибо…»

12

— Снова звонили из этой кошачьей компании, — с надеждой в голосе проговорил Арии Грин, коммерческий директор студии рекламных роликов Фредерика Гордона Норта.

— Ну и что? — спросил Норт.

— На этот раз они просят сделать шесть тридцатисекундных роликов за очень большие деньги. Сущая ерунда, а мы можем очень неплохо заработать.

— Сколько раз мне надо повторял, Арни? Никакой пищи для кошек! Ни за какие деньги я не стану снимать эту дрянь. Я не переношу одного ее вида.

— А что мне ответить «Вейт уотчерз»? Эти люди, следящие за своим весом, желают, чтобы мы дали рекламу их новых программ.

— Можете передать им, чтобы они отвязались. Я просмотрел сценарий и хочу сказать, что предлагаемая концепция фильма мне кажется изначально никуда не годной, а раз я имею возможность выбирать, то я решил ничего не снимать для «Вейт уотчерз».

Арни Грин печально вздохнул. Он был в курсе всех финансовых дел студии и уже набрал заказов больше, чем Норт был способен выполнить, не расширяя производства, но он не любил отказываться от потенциальных клиентов.

— Где Дэзи? — спросил он, оглядывая комнату для совещаний.

— Она пробивает Эмпайр-Стейт-Билдинг ради съемок на их крыше рекламы лака для волос «Ревлон». Ей надо покончить с этим на этой неделе, до пятницы, припоминаешь? — ответил Норт. — А зачем она тебе понадобилась?

— Она получила счета от вспомогательных служб и забрала их вчера вечером домой, чтобы проверить, заявив, что у нас перерасход средств. Она не позволит мне оплатить их, пока не выяснит из-за чего. Честное слово, Норт, мне кажется, что она параноик. Всякий раз она утверждает, что нас надувают с этой рыбой. Я твержу ей, что мы обязаны угощать клиентов на ленч копченой лососиной, что они всю дорогу из Чикаго только и мечтают о копченой лососине. Уже четыре года я талдычу ей об этом, но она все равно проверяет счета.

— Она делает это, чтобы не оказаться на улице, — коротко ответил Норт. Его почему-то раздражало, что Дэзи находит в себе силы и желание тратить свое свободное время после изматывающего рабочего дня на то, чтобы беспокоиться о счетах. Это раздражало его не меньше, чем ее привычка проводить уик-энды в деревне, поближе к конюшням. Спасибо Бутси, умудрившейся найти на место ассистента чистокровную русскую княжну с этими ее проклятыми великосветскими приятелями. Если бы она не работала так чертовски хорошо, он ни за что не отдал бы ей место Бутси, когда оно освободилось. Но, с другой стороны, кто мог вообразить, что Бутси в глубине души мечтает забеременеть, а если это произойдет, захочет сохранить ребенка. Хотя, конечно, после десяти лет замужества она имела на это право, Норт не мог этого отрицать.

Фредерика Гордона Норта все называли просто Нортом, потому что он запрещал обращаться к себе, употребляя свои два первых имени, которыми наградили его родители, происходившие из старинных, хорошо обеспеченных коннектикутских фамилий. Он не признавал и разных уменьшительных имен вроде Фред, Фредди, Рик, Рикки. Робкая попытка его сотоварищей по Йелю придумать ему прозвище также не удалась. Прозвище Флэш, как нельзя лучше подходившее ему, удержалось за ним не больше одного дня. Только родители по-прежнему называли его Фредериком, но для братьев и сестер он был уже Норт. Впрочем, им вообще нечасто удавалось обращаться к нему, только на Рождество и в День благодарения, поскольку вся их семья не отличалась особо тесными родственными узами, а сам Норт меньше, чем кто-либо еще, стремился общаться с родными.

Почти с самого рождения Норт предпочитал одиночество, и, даже учась в Эндовере, а затем в университете в Йеле, он ухитрился принимать самое минимальное участие в обязательных общественных мероприятиях. Он целиком и полностью отдал свое сердце драматической школе Йельского университета. Его жизненное предназначение было тогда абсолютно ясным для него: он хотел стать режиссером и ставить на сцене Шекспира, О'Нила, Ибсена, может быть, даже Теннесси Уильямса. Но он окончил курс обучения в школе, так и не постигнув своего истинного предназначения. Ведь театральные постановки занимают долгое время, а нетерпеливая натура Норта требовала скорых результатов.

Почти сразу после окончания университета один третьеразрядный оператор рекламных роликов предложил Норту испытать себя в качестве режиссера коммерческого ролика. Этот первый его тридцатисекундный ролик захватил Норта. Теперь он точно знал, чего хочет. Норт немедленно и без колебаний покинул мир великой драматургии и направился на Мэдисон-авеню, где в течение следующих четырех лет постигал тайны ремесла под началом Стива Эллиота, старейшины рекламного кино, этого типичного человека эпохи Возрождения, играющего на скрипке и пробивного, как бульдозер, который в начале 50-х годов со своим братом Майком был среди первых кинорежиссеров, сменивших свой диплом на карьеру постановщика коммерческих роликов. Братья Эллиот основали собственную фирму, ставшую впоследствии известной под именем «ЭАЭ Скрин Джейс» и поныне являющуюся гигантом индустрии рекламного кино.

К двадцати пяти годам Норт открыл собственное дело и, первые шесть месяцев живя на сэкономленные средства, пустил в ход все свои связи, приобретенные во время работы в «ЭАЭ Скрин Джеймс», чтобы получить скромные заказы. Когда он оказался на гребне успеха, ему только что исполнилось тридцать. Когда Дэзи пришла работать к нему, Норту было уже тридцать два и он превратился в сварливого, не терпящего возражений, грубого в общении с подчиненными аса своего дела, обладавшего выдающимся талантом и не меньшим обаянием, которое он, впрочем, приберегал для неизбежных в его ремесле контактов с самыми важными клиентами и для значительно более частых амурных похождений с длинной чередой очаровательных женщин, с двумя из которых он имел неосторожность вступить в брак, в обоих случаях закончившийся неудачей. Хорошо еще, что ему удалось не обзавестись детьми, о чем Арни Грин постоянно напоминал ему, приходя с чеками на алименты, и приговаривал при этом:

— По крайней мере тебе не надо, как мне, давать деньги на детей — постучи по дереву.

* * *

Удостоверившись, что у нее больше не будет проблем с мистером Джонсом, смотрителем Эмпайр-Стейт-Билдинг, Дэзи направилась к себе на квартиру, которую снимала в Сохо вместе с Кики. Возможно, подступавшая весна так подействовала на нее, и Дэзи охватили воспоминания, которым не могла помешать даже поездка в грохочущей подземке. Дэзи с трудом могла поверить, что прошло уже четыре года, как она покинула Санта-Крус.

Бутси Джейкобе в тот год немедленно откликнулась на ее письмо, сообщив, что они остро нуждаются в ассистенте. Когда Дэзи поближе познакомилась с предложенной ей работой, она поняла, что их «острая нужда в ассистентах» была постоянной и вполне обоснованной, поскольку мало кто мог удержаться на этой весьма ответственной, но низкооплачиваемой должности. Но у нее не было иного выхода. Ей, как не члену профсоюза, платили всего сто семьдесят пять долларов в неделю, но этого хватало на жизнь и даже на то, чтобы откладывать понемногу на оплату счетов Дэни. Если принять во внимание, что Дэзи работала по двенадцать часов в сутки, почти ничего не тратя на себя, то ее прежний образ жизни казался ей сказкою. Конечно, без тех тридцати тысяч долларов, что они выручили за яйцо Фаберже из ляпис-лазури, ей никогда не удалось бы справиться с оплатой чеков до тех пор, пока она не нашла новый источник пополнения своего бюджета. Спасибо за то детишкам, позирующим верхом на пони! Храни их господь!

* * *

Дэзи хорошо помнила, как все это началось. Джок Мидлтон, игравший когда-то в поло вместе с ее отцом, получил письмо от Анабель, в котором та просила его присмотреть за Дэзи в Нью-Йорке. Джок пригласил ее на уик-энд в свое семейное поместье в Фар-Хиллз, в ту часть Нью-Джерси, что служит землей обетованной для всех помешанных на своем увлечении лошадников. Дэзи прихватила с собой костюм для верховой езды, просто так, на всякий случай, если ее принудят сесть на лошадь, и замечательно пропела субботу, катаясь целый день верхом с ватагой старших внуков Мидлтонов. Вечером того же дня, во время парадного ужина, она была представлена миссис Мидлтон как княжна Дэзи Валенская. В воскресенье Дэзи в качестве ответной признательности за гостеприимство нарисовала карандашный портрет старшего внука Мидлтонов верхом на пони. Она подписала его просто «Дэзи», как привыкла подписывать свои работы.

Несколько недель спустя она получила письмо от миссис Мидлтон, в котором та сообщала, что рисунок Дэзи приводит всех в восторг, и интересовалась, не согласится ли княжна нарисовать также портрет Пенни Дэвис, десятилетней дочери их соседей. Миссис Дэвис готова заплатить пятьсот долларов за рисунок карандашом или шестьсот пятьдесят — за акварель. Миссис Мидлтон очень извинялась за то, что осмеливалась заговорить о деньгах с дочерью князя Стаха Валенского, но миссис Дэвис настаивает на своем. Миссис Мидлтон ужасно смущена, что обращается к Дэзи с подобным предложением, но ее соседка не оставляет ее в покое ни на секунду. Дэзи достаточно просто сказать «нет», и та больше не посмеет ее беспокоить.

Дэзи тотчас же рванулась к телефону, чтобы немедленно согласиться. Она даже была готова предложить написать портрет маслом, но вовремя опомнилась — ведь у нее не было денег на холст и краски.

Когда Дэзи приехала в огромное имение Дэвисов «Монтселло», ей была представлена Пенни, уже облаченная в самый лучший свой костюм для верховой езды. С первого взгляда на девочку Дэзи заметила ее напряженное, застывшее лицо и страх, читавшийся в глазах.

— Мне кажется, княжна, что нам не мешало бы позавтракать всем вместе до того, как вы приступите к делу, — заявила миссис Дэвис. — А еще хочу вас предупредить, что вас ждет «Кровавая Мэри» после того, как сеанс закончится.

— Это очень заманчивое предложение, но прежде мне хотелось бы прокатиться верхом вместе с Пенни, — ответила Дэзи, которой вовсе не улыбалось работать с моделью, скованной беспричинным ужасом и, совершенно очевидно, не желавшей слышать ни о каких портретах.

— Так как насчет ленча?

— Мы перекусим позже. Пенни, как ты смотришь на то, чтобы натянуть какие-нибудь джинсы и пойти показать мне конюшню?

Когда девочка вернулась, немного расслабившись, Дэзи шепнула ей:

— Тут есть где-нибудь поблизости «Макдоналдс»?

Пенни быстро осмотрелась по сторонам и, убедившись, что мать ее не услышит, едва шевеля губами, прошептала в ответ:

— Есть, примерно в девяти километрах отсюда, если скакать верхом напрямик, но только мама не разрешает мне ходить в это заведение.

— Но мне-то можно, а я тебя приглашаю. Поскакали?

Девочка удивленно взглянула на Дэзи, и глаза ее загорелись.

— А ты и вправду княжна?

— Точно! Но для тебя я — Дэзи.

— И княжны действительно любят ходить в «Макдоналдс»?

— Даже королям это нравится. Пошли, Пенни, мне хочется поскорее проглотить биг-мак.

Пенни указывала дорогу по полям между изгородями. Десять минут спустя после двойного биг-мака Дэзи уже знала, что Пенни считает всю эту затею с портретом «дурацкой». Действительно, кому, черт побери, понравится перспектива до конца дней любоваться собой, изображенной на портрете со скобкой на зубах?

— Пенни, обещаю тебе, клянусь, я не собираюсь рисовать твою скобку. Если хочешь, я могу даже изобразить, какая ослепительная у тебя будет улыбка, когда ее снимут. Но подумай вот о чем. Конный портрет — это в равной мере портрет и лошади, и всадника. Через год-другой, когда ты подрастаешь, Пинто придется продать, а так у тебя останется ее изображение на память. Слушай, ты осилишь еще один? Я, например, собираюсь. Отлично, тогда мне, может быть, удастся выпросить побольше соуса.

— Дома на ленч предполагается заливная форель.

— Угу! А что, интересно, подадут на ужин?

— Жареную утку. Это будет нечто фантастическое. Мама пригласила на нее всех знакомых.

— Очень хорошо, — философски заметила Дэзи, — утка меня привлекает намного сильнее форели.

Всю вторую половину дня совершенно освоившаяся Пенни охотно позировала, и Дэзи сделала дюжину эскизов. Она также много снимала ее «Полароидом», позаимствованным на студии. Все это должно было содействовать Дэзи в написании акварели, которую она собиралась закончить уже дома.

Когда в воскресенье шофер Дэвисов отвозил Дэзи домой, она вспомнила, с какой церемонностью представляла ее вчера вечером миссис Дэвис своим многочисленным гостям, приглашенным на званый ужин, именуя ее, подобно миссис Мидлтон, не иначе как «княжна Дэзи Валенская». После четырехлетнего пребывания в Санта-Крусе, где все звали ее просто Валенской, Дэзи почти совсем забыла про свой титул, но сейчас ей пришло в голову, что он может оказаться весьма кстати, по крайней мере, в этой стране любителей лошадей. Поскольку рисование портретов детей верхом на пони, вероятно, могло стать наилучшим коммерческим приложением ее таланта, Дэзи, стиснув зубы, решила выжать из своего княжеского происхождения все, что можно, до последнего пенни. Закончив акварельный портрет Пенни Дэвис, она тщательно подписала его, старательно выводя каждую букву: «Княжна Дэзи Валенская». Шестьсот пятьдесят долларов для Даниэль стоили того!

Постепенно молва о Дэзи начала распространяться по округе, и она стала получать все новые заказы на детские портреты верхом. Цены на ее работы повышались, и теперь, четыре года спустя, Дэзи уже могла запрашивать и получала по две с половиной тысячи долларов за акварель. Эти заработки, которые начались незадолго до того, как подошли к концу деньги, вырученные Дэзи за Фаберже, позволяли ей оплачивать содержание Даниэль, не обращаясь за помощью к Рэму. Дэзи никогда не рассказывала Анабель, откуда у нее берутся деньги, так как не хотела посвящать ее к то, что после банкротства «Роллс-Ройса» осталась без гроша в кармане. Точно так же она никому на студии не говорила, почему проводит так много уик-эндов, летая то в Аппервиль, штат Виргиния, то в Юнионвиль, штат Пенсильвания, то в имение вблизи Киниленда, штат Кентукки. Дэзи понимала, что на службе ее считают законченной великосветской штучкой, но, поскольку она хорошо справляется со своей работой, кому какое дело до того, как она проводит свободное время. Конечно, Кики знала о ее занятии. Очень скоро в определенных кругах общества стало признаком хорошего тона иметь портрет своего ребенка верхом на пони, выполненный княжной Дэзи Валенской.

* * *

Когда Дэзи была вынуждена покинуть Санта-Крус, чтобы найти себе работу, ей пришлось наконец рассказать Кики про Даниэль. У нее не осталось иного способа объяснить свой уход из колледжа всего за четыре месяца до выпускных экзаменов.

Дэзи хорошо помнила тот день, когда поведала свою историю Кики. Дэзи предвидела те два вопроса, которые подруга обязательно задаст, как только полностью осознает содержание услышанного.

— Но почему Рэм не желает содержать бедняжку Даниэль?

— Потому что он хочет досадить мне. У нас с ним были постоянные разногласия по поводу семейных дел. Здесь ничего невозможно поделать, мы с ним никогда не станем друзьями. Поверь мне, это навсегда. Он не признает Дэни своей сестрой, он даже ни разу не видел ее. В этом не может быть никаких сомнений.

— Тогда почему ты не желаешь позволить мне помочь тебе? — спросила Кики, поняв по тону Дэзи, что ей не стоит углубляться в чужие семейные разлады.

— Я знала, что ты обязательно это предложишь. Прежде всего я обязана справиться с этим сама, поскольку все эти проблемы будут возникать постоянно, и даже ты, при всей своей щедрости, не можешь на неопределенный срок взвалить на себя ответственность за чужих родственников. Но я не настолько горда, чтобы не позаимствовать у тебя пару сотен долларов до тех пор, пока не получу свой первый гонорар.

Но Дэзи не могла предугадать все возможные реакции Кики.

— Тогда я тоже ухожу из колледжа. Мы покинем его вместе, — объявила Кики, когда Дэзи все же удалось убедить ее, что она не позволит Кики содержать Дэни постоянно.

— Ни в коем случае! Об этом не может быть и речи. Я отказываюсь быть причиной того, что ты останешься без всякого аттестата. Твоя мать никогда мне этого не простит. Но я постараюсь снять квартиру, достаточно просторную для нас двоих, и в ту же минуту, как ты сдашь выпускные экзамены, я жду тебя с распростертыми объятиями и с чеком на оплату половины арендной суммы за квартиру задним числом.

— Боже мой, ты невыносима, — недовольно проворчала Кики. — Могу я, по крайней мере, заплатить хотя бы за мебель?

— Половину.

— Могу себе представить, что это будет какое-нибудь барахло от Армии спасения.

— Если только ты не уговоришь свою мать переслать нам ненужную мебель. У тех, кто меняет обстановку каждый год, должны появляться вещи на выброс. Мы можем согласиться на пожертвования вещами, но никогда не должны принимать деньги. Если берешь у людей деньги, то даешь им право указывать, как тебе надо поступать. Уяснила?

— Но мы сможем принимать деньги в качестве подарков на Рождество или ко дню рождения, ведь так? — спросила Кики с грустью.

— Несомненно. И мы не станем никогда и никуда ходить с кем-либо из тех, кто не в состоянии заплатить за ужин. Походы на «немецкий» манер закончены. Мы обе просто вернемся назад — в пятидесятые годы.

Пока Дэзи карабкалась по лестнице на третий этаж обшарпанного дома, где располагалась их квартира, ее ноздри вбирали в себя разлитый повсюду, всепроникаюший запах свежей выпечки. Уже пятнадцать лет, как Сохо был объявлен городской трущобой, подлежащей сносу. Но ныне район превратился в бурлящий приют богемы, населенный художниками.

Зато здесь Кики наконец решила вечно мучивший ее вопрос, как ей следует одеваться. Смерть бабушки сделала Кики настолько богатой, что у нее появились собственные средства на содержание своего собственного театра, где она была одновременно владелицей, и продюсером, и ведущей актрисой. Театр назывался «Хэш-хаус». Сара теперь одевалась в костюмы той постановки, которая в данный момент шла в ее театре. Назначив себя на единственную главную женскую роль в новом спектакле, Кики в последнее время щеголяла в лиловых трико, тесно облегавших ее стан, розовых платьях, пурпурного цвета замшевых сапогах и боа из розово-лиловых перьев, что было удивительно ей к лицу.

Дэзи открыла дверь и огляделась. Квартира была пуста. Значит, Кики еще не вернулась из театра.

Со вздохом облегчения Дэзи плюхнулась на пышный, обтянутый коричневым атласом диван, недавно доставленный в их апартаменты от матери Кики.

Дэзи поднялась с удобного дивана только для того, чтобы скинуть бейсбольную куртку, которую купила после своего выхода на студию. Тогда, в то первое утро, она заявилась на работу, одетая в абсолютно новые, тщательно отглаженные джинсы, в свою лучшую кашемировую водолазку и любимый клетчатый пиджак для верховой езды, сшитый на заказ давным-давно, еще в Лондоне.

— О нет! — прошипела Бутси, взглянув на приближавшуюся Дэзи.

— Что-то не так? — встревоженно спросила Дэзи.

— Боже мой, разве тебе непременно надо выглядеть расфуфыренной старой обезьяной?

— Но это же мой самый скромный пиджак!

— В нем-то все дело, куколка, от него за версту разит большими деньгами. Имей в виду, тебе предстоит много времени проводить со съемочной группой, быть с ними со всеми на дружеской ноге, чтобы они тебе доверяли и рассказывали обо всем, что ты обязана знать. Они все — самые замечательные в мире ребята, но только в том случае, если почувствуют, что тебе нужна их помощь, и увидят в тебе работящую девушку, которой необходима эта работа. Этот пиджак кричит о том, что ты катаешься верхом, причем не один год. Так что поскорее избавься от него!

— Но вы-то сами тоже недешево упакованы, — попыталась возразить Дэзи.

— Я — продюсер, детка, и могу одеваться, как сама захочу.

Теперь, когда Дэзи занимала место Бутси и ей платили четыре сотни в неделю, она все еще по-прежнему время от времени надевала бейсбольную куртку. Эта куртка помогла Дэзи найти себе друзей и единомышленников. Именно эта куртка помогла Дэзи стать своей для ребят в то время, когда она отчаянно в этом нуждалась.

* * *

Дэзи взглянула на часы. Через час за ней должны были заехать, чтобы отвезти на ужин в «Ла Гренойл», что давали в честь премьеры нового мюзикла Хола Принса. Ее пригласила миссис Хамилтон Шорт, владелица обширного поместья в Мидлбурге, у которой было трое детей, и Дэзи не просили еще нарисовать ни одного из них… пока. Наступает время для Золушки превратиться в принцессу, подумала Дэзи и нехотя встала, чтобы пойти в свою комнату и совершить обряд превращения рабочей лошадки в княжну, а уж если по правде, то и одной работяги в другую.

* * *

Рэму исполнилось тридцать в 1975 году. Он жил на Хилл-стрит в доме, отделанном Дэвидом Хиксом в строгом и роскошном холостяцком стиле. Рэм стал членом «Уайт-клаб» — самого закрытого из британских мужских клубов — и состоял в «Маркс-клаб», чей частный ресторан посещали в основном представители молодой элиты Лондона. Его костюмы стоили девятьсот долларов каждый. Он считался одним из лучших стрелков на Британских островах и владел парой уникальных спортивных ружей. Он был коллекционером и собирал преимущественно старинные редкие книги и частью авангардистскую скульптуру. Он носил белые шелковые пижамы, отделанные вишневым кантом, тяжелые шелковые халаты и рубашки из лучшего хлопка. Он давно взял за правило, что будет носить головной убор только на рыбной ловле или катаясь верхом на яхте, а остальное время ходил с непокрытой головой. Он посещал самую дорогую частную парикмахерскую «Трампер» на Керзон-стрит. Ежедневно, кроме воскресений, он обедал вне дома.

Имя Рэма часто мелькало в слащавых заметках о светской жизни, заполнявших журналы «Харперс» и «Квин». Его имя нередко упоминал Найгел Демпстер в своей многозначительной колонке в «4 дейли мейл», где порой называл Рэма «нашей последней надеждой среди отважных русских белогвардейцев», хотя Рэм подчеркнуто избегал вступления в монархическую лигу. Рэма абсолютно не интересовали эти люди, которых он в массе своей считал пустыми. У него не было ни малейшего желания расталкивать локтями аристократов в изгнании, и он оставался равнодушен к проблемам тех из них, кто отчаянно нуждался в средствах. Деловое чутье Рэма позволило ему многократно увеличить свое состояние. Он стал полноправным партнером инвестиционного треста «Лайон менеджмент лимитед», добившегося впечатляющих успехов в инвестировании крупных капиталов в различные корпорации и пенсионные фонды тред-юнионов, в высокоэффективные международные предприятия.

Если Рэму хотелось провести уик-энд в одном из тех дворянских загородных поместий, которые, невзирая на налоги, продолжали существовать в Великобритании, то ему было достаточно просто снять трубку и позвонить любому из дюжины молодых лордов, с кем он некогда учился вместе в Итоне. Не меньшее число самых утонченных и очаровательных молодых красавиц рады были бы заполучить его к себе в постель, поскольку Рэм относился к той небольшой группке богатых и знатных молодых людей, чье имя неизменно фигурировало в списках самых завидных женихов Англии.

Однако его богатство и титул ничего не значили бы в британском обществе, если бы у него не было того, о чем он даже не осмеливался мечтать в юности, а именно, собственной земли. Земля досталась ему по линии семьи матери, той семьи, которой он почти открыто пренебрегал в юные годы. Его мать была единственным ребенком нетитулованной дворянской фамилии Вудхиллов из Вудхилл-Мэнор в Девоне, настоящих сквайров, живших на этих землях еще до прихода нормандских завоевателей и со спокойной уверенностью поглядывавших свысока на всех этих выскочек с новоявленными графскими титулами, чья родословная редко простиралась в прошлое далее XVIII столетия, или просто нуворишей, купивших себе титулы герцогов и возвеличивших своим бизнесом Англию во времена королевы Виктории. По мнению Вудхиллов, все они были «ужасными новыми людьми».

Самым важным для Валенского было то, что он после смерти своего деда унаследовал Вудхилл-Мэнор с девятью сотнями гектаров приписанной к имению земли. Это был тот самый крохотный кусочек Англии, владение которым поставило Рэма на равную ногу с его королевским высочеством герцогом Майклом Кентским; с Николасом Сомсом, старшим сыном Уинстона Черчилля; с маркизом Блэндфорд-ским, который в один прекрасный день должен был превратиться в двенадцатого герцога Мальборо; с Гарри Сомерсетом, наследником герцога Бофора.

Рэм ежедневно приезжал в свой офис в Сити и напряженно работал там до вечера. Домой он всегда возвращался пешком, считая прогулку необходимым физическим упражнением, переодевался к ужину, отправлялся куда-нибудь по очередному приглашению, там немного выпивал и довольно рано возвращался домой, чтобы отойти ко сну. Изредка он звонил по телефону, чтобы договориться о поездке к кому-либо из приятелей на уик-энд. Так же редко он позволял себе провести ночь у какой-либо молодой женщины. Но в этих случаях он никогда не просил о повторной встрече, не желая обременять себя лишними привязанностями и порождать несбыточные надежды у своих партнерш.

Когда Рэм отпраздновал свое тридцатилетие, он решил, что ему пора подумать о женитьбе. Не немедленно, разумеется, но в свое время. Рэм отнюдь не собирался становиться одним из тех одиноких стариков, что ужинали в «Уайт-клаб». Предметом их интересов были лишь еда да вино. Рэм не желал себе подобной судьбы, и со свойственными ему упорством, практичностью он принялся перебирать возможные кандидатуры на роль своей будущей супруги.

Рэм отдавал себе отчет в том, что, несмотря на все свои преимущества завидного жениха, он не нравится женщинам. Но причина их неприязни была ему непонятна. Впрочем, его это не слишком волновало.

Когда в «Вог» и других английских, французских или американских журналах, время от времени упоминавших о появлении княжны Валенской на уик-эндах среди прочих любителей лошадей, печатались фотографии Дэзи, Рэм разглядывал их с горьким разочарованием. Он испытывал невероятное отвращение к ее работе у Норта, считая дело, которым она занималась, низким, вульгарным, заслуживающим всяческого презрения. Ее связи в обществе представлялись ему неразборчивыми. Всякий раз, когда кто-нибудь спрашивал его о Дэзи, Рэм считал своим долгом подчеркнуть, что она всего лишь его сводная сестра, что в ней нет ни капли английской крови и он ничего не знает о ее частной жизни. Если бы Дэзи не являлась ему во сне и если бы не мечты о ее любви, безнадежные, бесконечные, никогда не покидавшие его, выбивавшие из колеи, разрушавшие его душу, то он смог бы и сам почти поверить в то, что говорил о ней. Как он желал ее смерти!

13

Залы для совещаний должны создавать нужное настроение, но ни один не служит этому столь определенно, как этот, на студии Фредерика Гордона Норта, подумала Дэзи. Она с интересом осматривалась вокруг, отмечая про себя продуманные размеры этого помещения, отсутствие всего лишнего, откровенную строгость, подчеркнутую аскетической белизной стен и ничем не покрытым, отполированным до зеркального блеска паркетным полом. Ни одна чувствительная натура не была способна устоять перед обволакивающей роскошью нолловских хромированных кресел с сиденьями и спинками, обтянутыми кожей цвета олова, и перед громадой строгого овального стола из белого мрамора. Со своего места за столом Норт имел возможность управлять батареей кнопок, сигнализируя демонстратору в соседнем помещении, когда следует притушить свет в зале, опустить из-под потолка экран, прокрутить фильм. Зал для совещаний помещался на последнем этаже трехэтажного здания бывшей музыкальной школы в Ист-Энде между Первой и Второй авеню. Семь лет назад Норт купил этот дом и превратил его в одну из немногих имевшихся в городе частных студий по съемке рекламных роликов.

Теперь, в конце 1975 года, шесть месяцев спустя после съемки ролика, рекламировавшего лак для волос, в зале для совещаний должно было состояться очень важное заседание. Перед запуском обычных работ Норт имел обыкновение совещаться только с Дэзи и Арни Грином, но сегодня он настоял на участии всех своих основных сотрудников в первом совещании по поводу съемок рождественского рекламного ролика кока-колы. Дэзи уже знала всех собравшихся за столом как свои пять пальцев. Здесь были: Хьюби Трой, театральный художник, работавший на студии по контрактам, но сделавший с Нортом уже столько фильмов, что его можно было считать штатным сотрудником; две девушки — ассистентки Дэзи, обе окончившие Принстон; Алик Апдайк, ассистентка Дэзи по костюмам и найму актеров, высокая, скромно одетая и необщительная девица, и Винго Спаркс, их постоянный оператор, мужчина двадцати девяти лет в неглаженных парусиновых брюках и замызганной тенниске. Винго окончил Гарвард и был сыном одного известного оператора и племянником другого. Если бы не эти семейные связи, ему бы ни за что не пробиться в Союз операторов.

Дэзи задержала свой внимательный взгляд на Арни Грине, коммерческом директоре, который, проработав большую часть жизни на «ЭАЭ», где служили не менее четырехсот человек, никак не мог поверить в тот факт, что служит теперь на «игрушечной» студии, подобной нортовской.

Наконец Дэзи взглянула на Ника по прозвищу Грек, постоянного агента Норта, отвечавшего за поиск новых заказов. Насколько было известно Дэзи, Ник являлся единственным агентом в городе, который пробил себе дорогу в рекламный бизнес через бейсбол. В середине 60-х слава о Нике как о подающем надежды игроке дошла до Дейна Бернбаха из рекламной фирмы «Дойл». Дейн разыскал молодого парня и предложил работу в агентстве ради того, чтобы тот играл за их команду. Но парень влюбился в рекламный бизнес, понравившийся ему намного больше любого дела, которое мог бы предложить ему испанский Гарлем. Высокий, ослепительно красивый юноша сам нарек себя Ник Грек и остался в деле. Теперь он зарабатывал больше сотни тысяч долларов в год, носил семисотдолларовые костюмы и ежедневно завтракал в ресторане «21», добывая самые выгодные заказы с той же легкостью, с какой ящерица ловит языком насекомых.

Когда Норт был уже готов призвать всех к порядку и открыть совещание, Ник выступил вперед.

— Компаньерос, я обращаюсь ко всем вам. Тут у меня результаты нового опроса Гэллапа, — заявил он, достав вырезку из «Нью-Йорк тайме» и размахивая ею в воздухе перед сидевшими.

— Воздержись, Ник, — попросил Арни, зная, что если Ник Грек заговорит, то масса времени уйдет впустую.

— Подожди, ты не понял. Это касается всех нас. Вы все, минутку внимания! Этот опрос касался честности и этики представителей различных профессий.

— Это не имеет ровным счетом никакого отношения к «Коке», Ник, — оборвал его Норт. — Так что почему бы тебе не убраться отсюда и не заняться делом. Например, найти голодного, богатого и потенциально выгодного клиента, чтобы накормить его завтраком? Катись, у вас много работы.

— Только после того, как я сообщу вам потрясающую новость, — ответил убежденно Ник. — Вы будете потрясены, когда услышите, что из двадцати профессий на предпоследнем месте по рейтингу стоят те, кого тут называют «практиками рекламы», то есть все мы, компаньерос. Мне кажется, что мы не должны сидеть и равнодушно взирать на то, как нас мажут грязью. Этот вызов не должен быть оставлен без ответа!

— Ник, как человек, сжигаемый южным темпераментом, ты лучше всех нас сумеешь выразить наше возмущение. Катись отсюда! Сочинители заголовков в газетах всего мира с нетерпением дожидаются тебя, — твердо заявил Норт. Через секунду на его лице снова появилась обычная хитроватая улыбка. — Забудь про это, Арни. Ну а теперь, когда мистер Красавчик смотался отсюда, поговорим для разнообразия о рекламе. Я хочу предупредить, что все, кто не делает себе заметок, об этом пожалеют. Речь идет о полутораминутном ролике, рядом с которым, судя по сценарию, все, что снимал Макс Рейнхардт, — куча дерьма. Более того, Люк Хаммерш-тейн желает иметь юмористический фильм, и они даже вообще не собираются показывать рекламируемый продукт. Все это делает будущий ролик совершенно непохожим на те, что снимались прежде.

— Не показывать продукт? — Голос Арни Грина даже сорвался от изумления.

— Нет! Не только не показывать, но даже и не упоминать его в течение целых невероятно длинных полутора минут! Только в самом конце раздастся голос Хелен Хейес, которая произнесет: «Неважно, как ваша семья проведет ночь перед. Рождеством, но „Кока-кола“ желает вам восхитительных праздников в течение всего года».

— Ты что-то говорил о юморе? — спросила Дэзи.

— Да, Люк называет это «Обратная сторона Рождества», и он всерьез захвачен своей идеей. Ему удалось отговорить «Коку» от большого монтажа из сцен рождественских ужинов по всей Америке с участием людей самых разных национальностей, от этой обычной усредненной тягомотины, и он сумел всучить им это. Разве я не говорил всегда, что Люк — лучший в мире автор рекламных идей?

— Так-то оно так, но вы двое никогда не работаете вместе, вы постоянно сражаетесь друг с другом, — все еще недоверчиво заговорила Дэзи.

— Это так. — Норт бросил на нее недовольный взгляд, раздраженный тем, что его перебили. — Люк — мой близкий друг, но у нас с ним разные концепции рекламного бизнеса. Однако в данном случае ему нужна моя помощь. Любой другой, кроме меня, слепит из их сценария либо вяленькую юмористическую сценку, либо самую тоскливую классику.

Угловатое лицо Норта, его резко обрубленный кончик носа, даже веснушки излучали нетерпеливое желание поскорее взяться за дело… Дэзи не раз доводилось видеть его в таком состоянии, но сегодня она впервые отметила, насколько взволнован он брошенным ему вызовом.

— Можно узнать, в чем заключается «Обратная сторона Рождества»? — с обычным своим нахальством, чуть растягивая слова, поинтересовался Винго.

— Главное заключается в том, что «Кока» не хочет быть назойливой во время специальной рождественской программы Си-би-эс, вот почему, Арни, мы не должны впрямую демонстрировать их продукцию.

— Будут какие-нибудь съемки вне студии? — полюбопытствовал Винго.

— Слава богу, нет, мы все будем делать здесь, в студии. Хьюби, тебе предстоит поставить декорацию не с одной или двумя, а с тремя стенами. В течение года мы еще ни разу не использовали такие, так что не теряйся, ты сам хорошо знаешь, что и как надо делать. Вот тебе ксерокопия сценарного планшета. Я хочу, чтобы все было таким, как принято у среднего класса, но отличным и совершенно достоверным, достоверным настолько, чтобы ощущался запах рождественской елки, запах школьного спектакля, даже запах автомобиля, забитого пассажирами.

Когда Хьюби, получив указания, ушел, Норт сурово обвел глазами оставшихся и продолжил:

— Дэзи, обрати внимание вместе с Алике вот на что. В этом деле особенно важен подбор актеров, вы знаете, как выглядят обычно рекламные ролики «Коки»: все — сплошь настоящие американцы, слишком много зубов и такое количество светлых волос, что этими блондинками можно заселить половину Скандинавии. Так вот, мне ничего подобного не надо. Этот ролик должен совершенно отличаться от остальных. Мы хотим показать всю эту нелепую и смешную суету под Рождество и предложить людям просто посмеяться от души. Для сцены с детской рождественской пьесой мне не нужен маленький красавчик. Мне нужны самые обычные, настоящие дети, в очках, толстые, прыщавые, сопливые. Ищите кособоких, горбатых, сутулых — чем сутулее, тем лучше. Не смотрите на меня так. Вы что думаете, я не понимаю, насколько труднее будет работать с ними? Все это ерунда, леди, если ребенок не может сидеть спокойно, сконцентрировав внимание, и слушать отдаваемые ему указания, тем более это будет похоже на любительское кино. Мне как раз это и требуется, мне надо, чтобы наш фильм выглядел именно так: реальная рождественская сценка из реальной жизни.

— Норт, — подозрительно взглянула на него Дэзи, — и все это есть в сценарии? Ты уверен, что заказчику понравятся сутулые дети? «Кока-кола» в своих рекламных фильмах всегда предпочитает снимать более красивых людей, чем те, что в жизни.

— Дэзи, ты можешь сделать мне небольшое одолжение и постараться держать свои предположения при себе? — раздраженно огрызнулся Норт. — По сценарию здесь предполагается дюжина ребятишек всех цветов: трое черных, пятеро белых и по паре азиатов и чикано — латиноамериканцев. Для остальных тридцатисекундных сцен тебе надо подобрать восьмерых на эпизод с украшением елки и еще восьмерых, которые будут изображать семью с автомобилем, плюс еще собака, но настоящая большая, ужасного вида псина, здоровенная, лохматая, слюнявая, а не какая-нибудь болонка, а еще младенец девяти месяцев от роду. Достань мне самого спокойного ребенка на свете. Не забудь, что нам придется подолгу держать его на свету, чего делать нельзя. Поэтому позаботься, чтобы у нас была дюжина младенцев в запасе. Возьми это себе на заметку. Но только посмей привести ко мне хоть одно знакомое лицо, и я оторву тебе голову. То, что мы должны снять, будет настоящим диккенсовским «Рождественским гимном» в рекламном деле.

— Винго, — обратился Норт к молодому оператору, — здесь в городе три голливудские студии снимают свои фильмы. Позаботься, чтобы набрать ту команду, которая нам понадобится, именно у них. Бери своего ассистента, и садитесь с ним на телефоны. Говори всем, что актеры понадобятся на четыре дня, начало съемок через десять дней.

— Четыре дня? — переспросил Винго. — Неужели мы не сумеем снять девяносто секунд за три?

— С детьми, собаками и младенцами? Мы неизбежно перерасходуем отпущенное время. Если ты им скажешь про четыре дня, а мы уложимся в три, то они всегда найдут себе занятие на четвертый. Неужели ты предпочитаешь остаться без команды, не закончив съемок?

— Эта идея не лишенная смысла, — ответил Винго.

— Тогда почему ты еще здесь?

— Отличный вопрос, — весело проговорил Винго, поднимаясь с места. — На самом деле все окажется намного сложнее, чем ты сейчас говоришь, Норт, но, в конце концов, Люк не требует от нас, чтобы мы снимали, как Роберт Олтман.

До того как Винго успел дойти до двери, Норт стрельнул ему в спину еще одной колкостью:

— Молодой человек, от своих секретарш я слышал, что некая молодая леди по имени Маурин названивает тебе сюда каждые десять минут. Почему бы тебе не бросить ее, чтобы она от нас отстала?

— Прошу прощения, босс, но с сегодняшнего утра у меня уже больше нет времени на светские разговоры, — ответил Винго, проворно закрыв за собой дверь.

— Этот мальчик далеко пойдет, — удовлетворенно проговорил Норт, — мне нравится нахальство.

«Да, конечно, — обреченно подумала про себя Дэзи, — но только в мужчинах. Попробовала бы хоть одна женщина вести себя так! Ты тут же пригрозил бы оторвать ей голову, вырвать сердце и съесть его на завтрак».

— Дэзи, — сказал Норт, — завтра мы идем в агентство на встречу с Люком и его людьми. Тебе не кажется, что ради такого случая стоит постараться выглядеть если не как леди, то хотя бы похожей на женщину?

Он бросил недовольный взгляд на Дэзи.

— Я приложу к тому все силы, но при тех деньгах, что ты мне платишь, я не могу гарантировать результат, — отпарировала Дэзи.

Ее никогда не оставляло раздражение от того, что она, называясь «продюсером рекламных фильмов» и отвечая за все бесчисленные детали съемок всех роликов на студии, оставалась неохваченной профсоюзными льготами, и она получала за свою работу намного меньше положенного, хотя и работала больше всех на студии. Норт, по своему обыкновению, пропустил выпад Дэзи мимо ушей.

Вскоре после того, как Дэзи освоилась со своей новой должностью, она уяснила себе, что ее постоянно все разыскивают, чтобы разрешить очередную проблему, а из-за неизменных джинсов и рабочей рубашки ее трудно различить в толпе одетых так же людей на съемочной площадке. Поэтому ей предстояло придумать себе наряд, отвечавший трем главным условиям: он должен быть дешевым, практичным и заметным. В холодную погоду она надевала широкие брюки наподобие тех, что носили в американском военном флоте во времена Второй мировой войны, сшитые из грубой, прочной ткани и снабженные бесчисленными пуговицами. Летом она носила белые морские клеши. К этим двум основным составляющим своего туалета Дэзи приобрела дюжину мужских маек для регби самых вызывающих фасонов и ярких расцветок. В громадной замусоренной студии она всегда ходила в теннисных туфлях, одетых на толстые белые носки, заплетала волосы в одну толстую косу и заводила ее вперед на плечо, но при этом, по крайней мере, волосы не падали ей на глаза.

«Если ты хочешь, чтобы я выглядела как леди, Норт, то я тебе устрою такой вид, что ты упадешь, — подумала Дэзи и весь остаток времени на совещании она продумывала, как ей завтра одеться. — Я надену костюм модели 1934 года, туфли на высоких каблуках, шиньон, а главное — перчатки. Вот тебе, безжалостный тиран!»

Как бы Дэзи ни бранила про себя Норта, она никогда не переставала изумляться тому, как это ему удается выдавать одну свежую идею за другой из того, казалось, абсолютно неисчерпаемого запаса, что хранится в его голове. Высшая похвала, которую ей доводилось слышать из его уст после завершения съемок сложнейшего рекламного ролика, состояла в небрежно сказанных словах: «Возможно, это у нас получилось». Но ради этих слов она, подобно всаднице, боровшейся за место в олимпийской команде, была вынуждена преодолевать любые препятствия, не задумываясь об их высоте. «Можно понять фотомоделей, снимавшихся у нас, — стараясь быть справедливой к нему, думала Дэзи, — когда те сообщают, каким божественно привлекательным является для них мой босс, но откуда им знать его так, как знаю его я? Как могут они представить себе его твердокаменность и отсутствие всякого человеческого тепла? Это сверкающий бриллиант, но сияет он холодным светом». Тем не менее Дэзи была благодарна Норту за то, что он посвящал ее во все тонкости работы. По мере того как Дэзи оттачивала свое профессиональное мастерство, она стала получать все большее удовлетворение мастера от сознания того, что целый съемочный день, в котором ничего не склеилось бы без нее, прошел все же без сучка без задоринки. Она гордилась собой, когда приливы творческого вдохновения позволяли ей разрешить казавшиеся неразрешимыми проблемы, неизбежные при любых съемках. Без ложной скромности она знала, что отлично справляется с тем делом, которым занимается. Черт с ним, ему можно было бы многое простить, если бы он хоть один-единственный раз признал это!

* * *

Творческим людям, снимающим рекламные телевизионные ролики, нечасто выпадает случай пренебрегать в своей работе установившимися правилами и нормами. Обычно они вынуждены работать в жестко регламентированном мире, где неудачно запломбированный зуб может поломать судьбу женщине, тогда как, наоборот, безупречно белые зубы гарантируют ей любовь и счастье на всю жизнь, в мире, где настроение мужа с утра может оказаться безнадежно испорченным недостаточной крепостью поданного ею кофе, а мужественность оценивается сортом пива, который он привык пить. Все эти женщины перемещаются в пространстве, на котором густые здоровые волосы являются самым дорогим в мире сокровищем, а вспотевшие подмышки представляют постоянно подступающую угрозу; они действуют на территории, где лучшие друзья существуют только затем, чтобы делать критические замечания, а выбор женщиной того или иного тампона способен разграничивать беззаботное здоровое существование и безнадежную бездну постоянных забот. Этот иллюзорный мир полон угроз, и единственная надежда как-то выжить в нем — правильно выбрать вид страховки или приобрести комплект новых радиальных шин для своего автомобиля. Мир этот требует от всех живущих в нем бесконечных физических усилий, и самые красивые женщины поставлены здесь в такие условия существования, что вынуждены непрерывно драить до блеска полы, чистить туалеты и добиваться безупречного качества стирки. Здесь удивительно много невероятно здоровых и красивых людей, наслаждающихся жизнью в самых отдаленных уголках Земли только потому, что купили хороший лосьон после бритья или правильно выбрали подходящую тушь для ресниц. В этом мире вполне допустимы любые двусмысленные высказывания, если они способствуют продаже товаров, какие бы грязные ассоциации они ни вызывали, но в то же время в рекламе лифчиков категорически запрещается показывать женщину в бюстгальтере, а обнаженный пупок вообще не имеет права на существование в фильме, будто его и в природе не существует; беременная женщина должна выглядеть столь невинной, что можно подумать, она никогда не испытывала физического влечения ни к одному мужчине, включая собственного мужа. Здесь действует даже специальный запрет, не позволяющий снимать женщину, посасывающую кончик собственного пальца.

В рекламном деле ничего нельзя предугадать заранее, и поющие коты могут иметь такой успех для продажи кошачьего питания, как ни одна другая реклама любого другого товара. Поэтому люди, порождающие новые рекламные идеи, пребывают в постоянном страхе, не зная, вознесет ли их очередная идея на вершину славы или низвергнет в геенну провала. Поскольку все большей популярностью начинают пользоваться короткие десятисекундные ролики, а проведенные исследования показывают, что зритель не способен запоминать в рекламе больше одной фразы, то опасность совершения дорогостоящей ошибки постоянно возрастает, а прессинг, испытываемый создателями рекламы, непрерывно усиливается, особенно если учесть, что несколько секунд на телевидении в самое удобное время показа стоят уже многие сотни тысяч долларов.

При создании рождественского поздравления от «Кока-колы» Люк Хаммерштейн сумел убедить своих боссов довериться его интуиции, и, если бы она его подвела, это могло бы обернуться для него катастрофой. Если бы в то время, когда он был блестящим раскованным молодым человеком — выпускником не менее блистательной Школы визуальных искусств, кто-нибудь посмел сказать Люку Хаммерштейну, что он будет вынужден регулярно отсылать свои самые оригинальные идеи на проверку их эффективности среди тщательно отобранной аудитории — чем и занимается компания «Аудиенс серией инкорпорейтед» — перед тем, как решить окончательно, стоит ли запускать их в дело, то он только насмешливо улыбнулся бы в ответ на подобное оскорбительное предположение. Но то было давно, в самом начале 60-х годов. А в более суровые 70-е годы, когда с деньгами стало туго, а продажа всех товаров упала, Люк смог предугадать грядущие перемены в рекламном деле задолго до того, как они произошли.

По мере того, как в течение этих волнующих десяти лет Люк, пройдя все этапы своей карьеры, вырос из ассистента до директора агентства, отвечающего за разработку рекламных идей и имеющего под своим началом больше пятидесяти человек сотрудников с годовым бюджетом в 80 миллионов долларов, он начинал все более походить на молодого оксфордского профессора, постепенно расставаясь с тем грациозным изяществом, которое культивировал в себе в начале пути. Люк Хаммерштейн, будучи единственным отпрыском консервативной еврейской семьи из Германии, занимавшейся банковским делом и финансовыми инвестициями, стал настоящей суперзвездой Мэдисон-авеню, хотя его мать, считавшая рекламу никчемным и ненужным делом, до сих пор отказывалась в это поверить.

С первых шагов своей карьеры Люк понял, что художественный руководитель, желающий иметь вес к рекламном бизнесе, должен быть больше, чем просто художником. Успешным результатом каждой рекламной кампании являлся рост продаж рекламируемой продукции.

Поэтому представившаяся Люку редкая возможность сделать для «Кока-колы» коммерческий ролик, игнорируя при этом заботу о последующих продажах, вызывала у него прилив небывалого вдохновения.

Заказчик ролика «Кока-колы» был представлен на съемках достойно. Число наблюдателей от требовательного клиента поутру составляло около шести гостей, но ко времени ленча неизменно доходило до дюжины. Дэзи не раз доводилось участвовать в съемках, во время которых количество представителей заказчика и рекламного агентства нередко превышало число людей, непосредственно снимавших фильм. Норт называл их «голодными шакалами». Но на этот раз народу на съемках толкалось столько, что большая студия была переполнена как никогда.

Оглядываясь назад, когда все уже было позади, Дэзи никак не могла решить для себя, что же явилось для нее высшей, самой трудной точкой всего этого предприятия. То ли это был придуманный ею хитрый ход с подбором детей для съемок, которые выглядели как дети с улицы, но на самом деле являлись профессиональными фотомоделями? Они с Алике потратили четыре дня в поисках детей, которые вынуждены были прекратить работу в качестве моделей по причине сломанных конечностей, преждевременного высыпания юношеских прыщей, избыточной полноты, выпавших зубов, наложенных для исправления прикуса скобок на зубах, или детей, выросших из своего амплуа — а ведь здесь каждый месяц играл роль, — а то и просто непослушных детей, у которых возникали проблемы с соблюдением дисциплины. Дэзи набрала из них банду мешковато одетых юных субъектов. Эта публика создала столько хлопот на съемках, что вполне убедила Норта в своей «нормальности», однако если бы не их профессиональная тренировка в прошлом, то им не удалось бы отснять сцену школьного рождественского спектакля не только за полтора сумасшедших дня, но и за неделю, а может, и за месяц.

Не исключено, что наивысшим было то удовлетворение, которое Дэзи испытала, всучив Тезея в качестве исполнителя роли собаки в «автомобильной» сцене. Поскольку Норт желал иметь «трудную» собаку, ей пришла в голову мысль: а почему бы ей самой не заработать те деньги, которые в иной ситуации ушли бы на неизвестную собаку? Хотя Тезей был уже псом почтенного возраста, взбалмошный нрав его нисколько не изменился. Тогда как раз подошла ее очередь вносить арендную плату за квартиру за положенные два месяца, а расходы на содержание Дэни, как обычно, оставили Дэзи без гроша в кармане. Она уговорила Кики сыграть роль проводника собаки, снабдив ее самыми строгими инструкциями.

— Держи его на поводке до тех пор, пока Норт не подаст сигнал. Когда наконец все семейство втиснется в машину, один из детей издаст жалобный вопль: «Мы забыли мою собаку». Вот тогда и спускай его.

Норт с самым презрительным видом осмотрел Тезея.

— Где ты разыскала это животное, Дэзи? Я прежде не видел ничего подобного.

— Не волнуйся, у него отличные рекомендации.

— Но мне хотелось иметь какую-нибудь более приставучую собаку, что-то по-настоящему лохматое и неряшливое.

— Приставучесть этой собаки я тебе могу гарантировать, — успокоила его Дэзи.

Поскольку она самолично рассовала крошечные кусочки сырой говядины по многочисленным карманам актеров, занятых в сцене, причем костюмы Дэзи специально выбирала такие, чтобы все карманы надежно застегивались, она была уверена в успехе. Со своими охотничьими наклонностями и чутьем Тезей обнюхает этих несчастных людей с головы до ног в поисках своего любимого лакомства.

И Тезей не подкачал. Раз за разом он вскакивал в плотно набитый людьми автомобиль и, прокладывая себе дорогу среди восьми членов «семьи», совал свой нос в самые интимные места и самым бесцеремонным образом переступал лапами, приводимый в исступление запахом пищи. Все вокруг пахло мясом, но где же оно, недоумевал пес. После съемки очередного дубля Кики с поводком в руках просовывалась в машину и кусочком мяса, который она доставала из врученной ей загодя сумки, битком набитой резаными сырыми бифштексами, подманивала к себе Тезея. Эти кусочки никоим образом не могли его насытить, но годились в самый раз для того, чтобы поддерживать аппетит Тезея на должном уровне. В середине дня Норт восхищенно заметил:

— Эта дворняга — самый несносный пес из всех, что мне приходилось видеть. Он уже довел всех до того, что они готовы лезть от него на стену. Отлично, Аликс, превосходно!

«Этот сукин сын, как всегда, даже не выдал денег на съемки пса», — подумала Дэзи. Тем временем у актрисы, исполнявшей роль матери семейства, случился острый приступ аллергии на шерсть Тезея, и она начала чихать без передышки, будучи не в силах остановиться.

— Впиши это в сценарий, — приказал Норт присутствовавшему на съемках сценаристу, и в течение следующих двадцати девяти дублей несчастная женщина должна была в промежутках между чиханьями говорить: «Ты же знаешь, что я начинаю чихать от этой собаки», на что ее сын высокомерно отвечал: «Ну мам, это у тебя чисто нервное». Несомненно, что настоящей кинозвездой в этой тридцатисекундной сцене, которую все стали называть «Через все преграды вперед к бабушке», стал Тезей.

К последнему съемочному дню, когда они добрались до сцены с украшением елки, ребяческое веселье охватило даже «голодных шакалов», и они стали наперебой предлагать новые сюжетные ходы и ситуации, отсутствовавшие в сценарии.

— Это начинает напоминать еврейский театр, — заявил Норт. — Ребята, у нас и так хватает проблем. Могу вам пообещать, что и без ваших советов у нас все пойдет наперекосяк. Поэтому, мать вашу так, не могли бы вы помолчать?

Норт как в воду глядел: у них действительно ничего не получалось, и пришлось снять не меньше сорока пяти дублей, пока осветители не сумели добиться того эффекта, чтобы при включении елочной гирлянды предохранители вылетали хотя бы только на съемочной площадке, а не вырубался весь свет вообще и вся студия раз за разом не погружалась в кромешную тьму.

* * *

Уже давным-давно коммерческий рождественский ролик «Кока-колы» завоевал премию «Клио», которая в рекламном деле значила не меньше кинематографического «Оскара», а Нью-йоркский клуб художественных руководителей присудил ему свою ежегодную награду, давно уже прошли фестивали коммерческих фильмов в Венеции и Корке, в Токио и Париже, где ролик не только демонстрировался, но и неизменно завоевывал почетные призы, однако, если бы Кики спросили, что ей больше всего запомнилось из этих четырех незабываемых дней съемок, у нее на этот счет не возникло бы ни малейшего сомнения. Что значили для нее все эти призы и награды по сравнению с той минутой, когда она познакомилась с Люком Хаммерштейном!

Кики так сочувствовала бедняге Тезею, проведшему целый день в поисках спрятанного от него мяса, что спустила его с поводка сразу, как только было объявлено об окончании съемок последнего дубля.

— Прошу прощения, собачий поводырь, — обратился к ней Люк, — но вам известно, что ваш пес в данный момент разоряет стол с едой?

— Не волнуйтесь из-за еды, — ответила Кики, — если вы голодны, то могу пригласить вас поужинать, а если сыты, то мы можем поехать ко мне поболтать.

Люк Хаммерштейн был среднего роста мужчиной с мускулистым телом. Его зеленые глаза смотрели одновременно дерзко и мечтательно, в них читались решимость и доброта. Его веки были меланхолически приспущены, но манеры отличались безупречностью. Он сразу приглянулся Кики.

— О боже! — произнес Люк. — Это — приглашение?

— Я так и думала, что у вас хватит ума догадаться. Мы вроде уже не дети, — ответила Кики с неприкрытым обожанием, лучившимся из ее темно-карих глаз.

— А как быть с собакой?

— Забудьте про нее. Я просто была временной нянькой при ней по просьбе подруги.

Кики по-прежнему была похожа на крошечную цыганку-оборвыша, какой она предстала перед Дэзи в день их знакомства, но теперь она стала еще агрессивнее и увереннее в себе. Однако все ее выходки были, в общем-то, безобидными, а фривольность в поведении и потворство собственным прихотям не таили в себе опасности. Она старательно избегала жизненных осложнений. За всю свою жизнь Кики еще не доводилось встретить мужчину, хоть отдаленно похожего на Люка. Она протянула руку и погладила его остроконечную шелковистую бородку, мысленно представив себе, какие сказочные возможности, какие фантазии и приятные ощущения она в себе таит.

— Ну… — заколебался Люк.

Весь сегодняшний день он видел Кики на съемочной площадке, и она стала для него частью разворачивавшегося действа. И вот вдруг совершенно неожиданно она превратилась во властную женщину, питавшую в отношении его вполне определенные намерения и не дававшую себе труда их скрыть. В своих черных облегающих брюках, заправленных в черные сапоги, и в строгой черной рубашке, которые Кики сочла наиболее подходящими для ее сегодняшней вспомогательной роли, она показалась ему начинающей разбойницей с большой дороги. Но он вспомнил, что согласно опросам, результаты которых он недавно прочел, женщина, сама делающая первый шаг, оказывает неотразимое эротическое воздействие на мужчину.

— У меня остается право выбора? — осведомился Люк.

— Ни малейшего, — ответила Кики с деспотическими нотками в голосе.

— Полагаю, что я… Впрочем, что я теряю?

— Ничего из того, что вам следовало бы сохранить, — заверила его Кики и рассмеялась. Ее продолжительный смех, звонкий и соблазнительный, прозвучал как дуновение свежего весеннего ветра. Следя за ними издали, Дэзи старалась угадать, кто из двоих, Кики или Тезей, представляет сейчас наибольшую угрозу для окружающих, но, увидев выражение лица Люка Хаммерштейна, решила, что уже поздно спешить ему на выручку. В конце концов, он взрослый мужчина и должен уметь сам за себя постоять, но зато она просто обязана спасти остатки пищи на столе, накрытом для членов съемочной группы, которые работали много часов сверхурочно и рассчитывают на ужин, равным образом как и на оплату сверхурочных. Одним решительным движением Дэзи за ошейник стащила Тезея со стола, оторвав его от пиршества, которое он себе устроил среди тарелок с ростбифом, солониной и ветчиной.

— Боже мой, Дэзи, неужели у тебя не хватает здравого смысла держаться подальше от этой негодной собаки? — спросил проходивший мимо Норт.

— Тезей, мое сокровище, — обратилась к псу Дэзи, подав ему сигнал рукой, которому она обучила его еще десять лет назад, — пойди и поцелуй как следует твоего дядюшку Норта.

* * *

На уик-энд после съемок ролика для «Кока-колы» Дэзи была приглашена в Мидлбург к Хамильтону и Топси Шортам. Решая, что ей взять с собой из одежды, Дэзи подумала о том, насколько важной может стать… нет, уже является эта поездка. Дело в том, что она нуждалась в деньгах. На все прошедшее лето ее «лошадники» разъехались по всему миру, и она несколько месяцев не имела заказов на изображение их детей верхом, а значит, не получала гонораров. Миссис Шорт намекнула ей тем небрежным тоном, которым некоторые богатые дамы-патронессы имеют обыкновение разговаривать с художниками, что если тот маленький набросок, который она попросила Дэзи сделать со старшей дочери, покажется ей удовлетворительным, то Дэзи может рассчитывать на заказ трех портретов маслом всех ее детей, предназначенных миссис Шорт в качестве возможного подарка мужу на день рождения. По подсчетам Дэзи, этот заказ принесет ей не менее шести тысяч долларов, хотя, учитывая недостаток свободного времени, это потребует от нее нескольких месяцев работы.

Но у нее не было сомнений на тот счет, что ей действительно необходимо подзаработать немного денег. Через месяц ей предстояло вносить ежеквартальную плату за Дэни, а расценки в школе Королевы Анны росли год от года, намного опережая те суммы, что Дэзи удавалось зарабатывать живописью или откладывать из своей зарплаты. Содержание Дэни обходилось ей теперь уже в двадцать три тысячи долларов в год, и у Дэзи не было даже средств, чтобы съездить в Англию навестить свою сестру, которую она не видела уже почти восемь месяцев. Хотя Дэзи продолжала самоотверженно рисовать картинки для Дэни, порой у нее было столько работы, что ей приходилось заменять собственные рисунки открытками, которые тоже нравились Дэни и которые она покупала для сестры в маленьком магазинчике в Сохо.

И вот сегодня, когда Дэзи так нуждалась в ее совете, от Кики не было ровно никакой пользы. Хотя та познакомилась с Люком Хаммерштейном еще вчера, но до сих пор подруга ходила как лунатик.

— Кики, — заметила Дэзи, — я вчера видела, как ты приставала к Люку Хаммерштейну. Ты до сих пор никак не научишься вести себя как… ну, как положено леди.

— Дорогая моя Дэзи, — высокомерно ответила Кики, — зато мой метод дает результаты, а это главное. Должна тебе заметить, что общение с субъектами вроде Ника Грека самым плачевным образом отразилось на твоей манере изъясняться.

— Что ты имела в виду, сказав «дает результаты»? — подозрительным тоном переспросила Дэзи. — Куда это вы вдвоем отправились прошлой ночью?

— Сначала я показала Люку интересные местечки в Сохо, потом мы поехали ужинать, — ответила Кики, и лицо ее засияло радостным и вместе с тем таинственным светом.

— Ну и?..

— Княжна Валенская, принимая во внимание, что, дожив почти до двадцати четырех лет, вы ухитрились иметь всего два незначительных любовных приключения, причем с робкими, нетребовательными, легко приручаемыми и довольно пассивными мужчинами, я считаю, что данный феномен не может рекомендовать вас как человека, к которому следует обращаться за советами в любви. Когда мне будет что рассказать, я обещаю ответить на твои вопросы.

За те годы, что она прожила в Нью-Йорке, Дэзи, лишь бы преодолеть собственное предубеждение в отношении секса, позволила себе заниматься любовью с некоторыми из самых преданных своих поклонников. Она убедилась в том, что физически она вполне к этому способна, но эмоционально ее это мало тронуло, и ее отношения с мужчинами не стали ни серьезными, ни продолжительными.

— У меня было три любовника, — сердито поправила она Кики, — и один из них — твой собственный двоюродный брат.

— Но я правильно охарактеризовала этих джентльменов? — настаивала Кики.

— Ты забыла сказать, что все они были весьма привлекательными.

— Готова исправить свою ошибку. Да, были, но не в моем вкусе. Вот Люк Хаммерштейн совсем другое дело…

— Пожалей меня, Кики, и давай помоги мне собраться. У меня остался всего час на сборы. Машина придет за мной в шесть, а самолет Шортов вылетает ровно в семь. Как ты считаешь, что мне следует надеть в субботу вечером? Мне по этому поводу была сказана обычная чушь вроде того, что «не волнуйтесь, милочка, насчет туалетов: у нас на ужине будет всего человек шестьдесят». Они там у себя в Мидлбурге считают «претенциозным» переодеваться к ужину, поэтому в качестве компромисса носят, понимаешь ли, шелковые блузы, длинные твидовые юбки, бабушкины жемчуга, все ужасно дорогое и довольно-таки безвкусное. Сама понимаешь, что у меня нет подобного барахла. Да я бы ни за что и не надела его, даже если бы могла себе это позволить.

Начав проводить уик-энды в домах «лошадников», Дэзи была вынуждена изобрести свой собственный, ни на что не похожий стиль в одежде. У нее не было средств, чтобы приобретать роскошные вечерние туалеты, и поэтому она стала приверженицей старой моды, избегая при этом бутиков, торгующих антикварными образцами, столь дорогими, что их могли позволить себе разве что Бэтти Мидлер или Барбра Стрейзанд. Она избегала также магазинов, где продавались прошлогодние модели знаменитых кутюрье, как правило, датированные, и уж подавно не пользовалась услугами блошиных рынков, где только счастливчик способен отыскать приличные вещи.

Все свои покупки Дэзи делала в Лондоне на благотворительных базарах, на посещение которых она всегда находила время, летая навестить Дэни. Ни одно ее приобретение не стоило дороже тридцати пяти долларов, но за эту ничтожную цену Дэзи приобретала неповторимые вещи.

Дэзи провела Кики в их третью спальню, где она хранила свои выходные туалеты, висевшие на длинной металлической палке, пересекавшей комнату. Девушки принялись изучать развешанные там платья.

— Насколько проще все было, если бы ты носила что-то обычное, — вздохнула Кики.

— Ты совершенно права. Но это попросту слишком дорого для меня и скучно, хотя, я согласна, намного упрощает жизнь, — ответила Дэзи.

— Может быть, это? — предложила Кики.

— Нет, оно слишком шикарное, — задумчиво проговорила Дэзи, теребя пальцами ткань бледно-лилового атласного платья косого кроя, датированного 1926 годом. — А что ты скажешь насчет вот этого, на бретельках, от Л юсьена Лелонга?

— Честно говоря, оно мне никогда на тебе не нравилось. Твоя внешность лесной нимфы плохо вяжется с полосками, как бы здорово ни было сшито само платье, что-то тут есть от зебры. А как ты смотришь на черный бархатный костюм от Шанель? Ему, возможно, уже лет сорок, но выглядит так, словно его только вчера сшили, — ответила Кики.

— Сейчас неподходящее время для черного бархата, тем более за городом, где все зеленеет.

— Подожди-ка, я тут вижу доувские брючные костюмы, ты мне говорила, что они сшиты около 1925 года? Ты только взгляни, Дэзи, парча цвета цикламен, и зеленый атлас с черным атласным жакетом. Да это же шик!

— Эти костюмы хороши для Локаст-Вэлли или для Саратоги, но вряд ли подойдут для Мидлбурга.

— Так же, как, наверное, этот белый атласный костюм от Ревиллона?

— Боюсь, что так… Вот черт!

Кики осторожно раздвигала вешалки с платьями, завистливо вздыхая над сокровищами Дэзи. Все они были ей длинны, но она буквально дрожала от восхищения при виде их.

— Ага! Как же я забыла! — воскликнула Дэзи. С победным видом она вытащила ансамбль, придуманный дерзким Шипарелли в конце 30-х годов. Его модели всегда лет на сорок опережали свое время. Ансамбль состоял из твидового жакета светло-зеленого цвета с блестками на лацканах и тоже зеленых, но более темного оттенка плисовых брюк. — В самый раз, ты не находишь?

— Черт побери, это настоящий вызов, мол, «колебала я вас, миссис Шорт, я прекрасно понимаю, что это — твид, это — блестки, и я знаю, вы всегда считали, что они не сочетаются друг с другом, но теперь вы может убедиться, что они прекрасно сочетаются».

— Не болтай глупости. Мне действительно необходим этот заказ, и потому для меня очень важно выглядеть так, будто я в нем вовсе не нуждаюсь.

— Тогда тебе следует снова надеть мои изумруды.

— Изумруды к зеленым блесткам?

— Именно так, изумруды к блесткам.

14

Из всех возможных различий во вкусах, привычках, интересах и привязанностях существует одно, сильнее прочих разделяющее людей на два лагеря: это их отношение к лошадям. Люди могут любить собак или кошек, но не чувствовать при этом, что их существование заметно отличается от тех лиц, кто равнодушен к подобным животным, но лишь лошадники не только отказываются понимать людей, не разделяющих их пристрастия к лошадям, но для них и сама мысль о том, что таковые субъекты существуют на свете и составляют большинство, понуждает их усомниться в будущем человечества. В своей обычной жизни лошадник может быть главой государства или безработным, но лошади для него — страсть, единственный смысл существования.

— Ты глупое, бестолковое, бессловесное животное, — тихо говорил Патрик Шеннон своей лошади. Патрик брал частные уроки верховой езды в открытом манеже при конюшнях, расположенных в Пипеке. Весь последний месяц его личный шофер привозил его в школу верховой езды каждый вечер, сразу после окончания напряженного рабочего дня в «Супракорп» — корпорации с двухмиллиардным оборотом, где Патрик был президентом и главным управляющим. Ради этого он пожертвовал своей светской жизнью и игрой после работы в сквош в университетском клубе. Ради этой раздражавшей его, унизительной процедуры обучения тому делу, в котором он никогда не сумеет добиться настоящего успеха. В свои тридцать восемь лет Патрик Шеннон был настоящим атлетом, всю жизнь игравшим в мяч и любые игры, так или иначе связанные с мячами. У него, выросшего в сиротском приюте, всегда находилась возможность поиграть в мяч, но не было и не могло быть никакого опыта общения с лошадьми. Он ненавидел этих тварей, которые пускали слюни, храпели и фыркали, норовили повернуть голову и ухватить его за ногу своими ужасными огромными зубами, кобенились, словно глупые молодые девушки при виде того, что им не нравилось.

Цепь событий, приведшая Патрика Шеннона к верховой езде, прослеживалась четко. Ему в голову запала мысль о том, чтобы «Супракорп» приобрела еще одну компанию по торговле недвижимостью, единственным владельцем которой был Хэмильтон Шорт. Хэм в ходе переговоров пригласил Шеннона в следующем месяце провести уик-энд в его поместье в Мидлбурге, штат Виргиния. Шорт, будучи уверен в том, что Шеннон занимается верховой ездой, что-то пролепетал про «небольшие конные прогулки», а Шеннон, поторопившись принять приглашение, слишком поздно сообразил, что ничего не сказал о том, что не умеет ездить верхом. Итак, с того момента, как Шеннон принял приглашение Шорта, верховая езда стала для него вызовом, а фрондировать, не считая риска, он любил больше всего на свете.

Шорт сказал, что у него намечены очень приятные прогулочные маршруты. Шеннон велел одному из своих секретарей навести справки об этом имении, и тот доложил, что оно называется «Плантация Фэрфакс» и занимает семьсот двадцать девять гектаров. Там имеется собственная взлетно-посадочная полоса для частных самолетов, а имение обслуживают двенадцать человек прислуги, и оно стоит, по самым скромным оценкам, четыре миллиона долларов.

От Шеннона не потребовалось больших усилий, чтобы понять: если ему придется скакать верхом по площади почти в восемьсот десять гектаров, то он вынужден будет проводить в седле не один час. Шеннон был умным человеком, известно, что умный ирландец по уму даст сто очков вперед любому другому представителю человеческого племени. Один самый уважаемый Шенноном ирландец, а именно Джордж Бернард Шоу, как-то сказал: «Если бы жизнь состояла из одного счастья, то это никто не смог бы. выдержать. Это был бы конец света». Пэт Шеннон мрачно усмехнулся, вспомнив его слова, и в пятидесятый раз за вечер послал свою лошадь в легкий галоп.

— Вы делаете успехи, — сухо произнес Чак Байере тоном, отнюдь не соответствовавшим содержанию его реплики.

У него никогда прежде не было подобного ученика, и он надеялся, что такой ученик больше никогда не появится. Шеннон заявил, что желает научиться ездить верхом. Ради бога, тысячи людей уже научились этому. Но никто прежде не требовал, чтобы его научили ездить рысью уже к концу первого занятия, легким галопом — к окончанию второго и настоящим галопом — к концу третьего.

Байере предупредил, что это невозможно и что Шеннон в конце концов переломает себе кости, а затем заставил его подписать документ, гласивший, что конюшня не несет ответственности за любые травмы ученика, но что Шеннон, в свою очередь, отвечает за любые травмы лошади. Однако этот чудак действительно галопировал уже после трех уроков.

Неумение ездить верхом скорее всего послужило для Шеннона своего рода вызовом, на который он должен ответить, неким препятствием, которое необходимо преодолеть. Он приезжал на занятия полностью сосредоточенным и брался задело, словно каторжник. Шеннон ненавидел часы, проводимые им в манеже, столь же неистово, сколь Байере ненавидел учить его.

За весь месяц у них лишь однажды случился разговор, выходящий за рамки формальных отношений ученика и тренера. Как-то раз Байере заметил, что Шеннон сильно прихрамывает в своих новых сапогах, приобретенных у «М. Дж. Ноуд Инк.», солидной фирмы, снабдившей его также великолепной одеждой для верховой езды.

— Какие-то проблемы с сапогами, мистер Шеннон? — не без злорадства заметил Байере.

— Стер лодыжки до крови, — равнодушно ответил Шеннон, говоря об этом, как о чем-то несущественном. — Полагаю, что так бывает всегда, когда разнашиваешь новые сапоги.

— Совсем необязательно, но далеко не все переносят это так стойко, как вы.

— Какой размер обуви носите вы, мистер Байере?

— Двенадцатый.

— Это мой размер. Не продадите ли мне свои сапоги?

— Что? Нет, мистер Шеннон, вряд ли вам понравятся мои сапоги.

— И все же они мне понравились. Это как раз то, что мне надо. Прекрасная кожа и хорошо разношены. У нас с вами один размер, а у вас наверняка есть еще несколько пар.

— Разумеется.

— Я заплачу столько, сколько вы скажете, Байере, но я хочу купить ваши сапоги. Готов заплатить за них вдвое дороже, чем заплатили вы при покупке, нет, черт побери, втрое.

— Вы в этом абсолютно уверены, мистер Шеннон? — спросил Байере, не подавая виду, насколько он оскорблен.

— Господи, ведь это просто сапоги, а не какая-либо святыня! — воскликнул Патрик, не замечая собственной наглости. Все три последних часа он испытывал страшную боль, но ни за что на свете не признался бы в этом.

— Они — ваши, — отрывисто бросил Байере. — Отдаю даром.

Он многим занимался в своей жизни, но никогда не торговал поношенной обувью.

— Спасибо, Байере, — ответил Шеннон, — я высоко ценю вашу щедрость.

Он считал, что Байере поступил так, как обязан был поступить мужчина в подобной ситуации, как бы он ни пожалел затем об упущенной выгоде. Бизнес есть бизнес. Шеннон не имел ни малейшего представления о том культе вещей и о трепетном отношении ко всем кожаным штуковинам, который царит в мире лошадников.

Скряга ты, Пэт Шеннон, что бы ты там ни воображал о себе, мать твою, думал Байере, вручая ему свои поношенные сапоги.

Многие люди, бывшие рядом с Шенноном в разные периоды его жизни, не очень лестно думали о нем, и все они рано или поздно убеждались в том, что самые худшие их предположения на его счет оказывались верными. Мало кто из них любил Шеннона, но, если бы даже тот узнал об этом, вряд ли он сильно удивился. Его это мало заботило, тем более что, карабкаясь все выше, он даже не вспоминал имен этих людей. Он был авантюристом чистой воды и всего, чего он достиг, добился сам, следуя только им самим намеченным планам и ни у кого не прося советов.

Мало кого в деловом мире Шеннон считал себе равным. По крайней мере, ни один, кто унаследовал свое состояние от родителей, как бы велико оно ни было, не мог быть причислен в его глазах к этой избранной группе. Они должны были сделать себя сами. Бог видит, он же сумел!

Еще находясь в сиротском приюте, Шеннон удостоился стипендии для продолжения образования в частной католической школе для мальчиков имени Святого Антония. Эту стипендию для мальчиков-сирот, обнаруживших отличные способности в учебе и спорте, учредил бывший воспитанник школы, пожилой бездетный миллионер. Очутившись в школе Святого Антония, Шеннон впервые попал в совершенно новый мир, который ему предстояло завоевать. Ему были незнакомы те мальчики-из высшего среднего класса Восточного побережья, среди которых он оказался; все, что те считали само собой разумеющимся, было для него непознанной страной. Первые два года он наблюдал, прислушивался, изучал, чувствуя себя гораздо уютнее в компании взрослых преподавателей и воспитателей, чем среди своих сверстников. Благодаря няням из приюта, обучавшим его, он всегда говорил правильно; к тому же, на его счастье, в школе считалось обязательным ношение формы, и все мальчики были одеты одинаково. Он привык к тому, что его черные волосы должны быть коротко подстрижены, что его агрессивность на футбольном поле и способности к бейсболу только приветствуются, и к тому, что, как бы ни изнурял он учебой свой мозг, предпочтительнее демонстрировать знания и интеллект во время экзаменов или в контрольных работах, а не в классной комнате.

С юных лет он готовил себя к тому, чтобы прорваться наверх. Пэт Шеннон очень тщательно выбирал среди товарищей тех мальчиков, с которыми хотел бы подружиться, и наметил для себя одноклассников, выделявшихся среди остальных не столько выдающимися способностями, сколько наличием характера. К моменту окончания школы у Пэта было шестеро друзей, с которыми он не расставался. Верность друзьям была его религией. Если бы кто-то из друзей попросил его без объяснения причин, скажем, послезавтра днем встретиться, например, в Сингапуре, Пэт обязательно был бы там к назначенному сроку. И его друзья отвечали ему тем же. Лишенный в детстве семьи, он создал ее для себя из своих друзей. Этот жестокий человек имел любящую душу, но предпочитал, чтобы его любили немногие, и в этом была его сила.

В детстве Шеннон был высоким, крепко скроенным мальчиком, быстрым и резким, как леопард. Его внешность не оставляла сомнений в его происхождении. Он являл собой классический тип брюнета-ирландца с иссиня-черными волосами, широко расставленными темно-синими глазами, тяжелыми густыми бровями, высоким лбом и белой, легко красневшей от прилива крови кожей, а его улыбка была столь открытой и обезоруживающей, что могла легко заставить собеседника позабыть о его остром уме, хотя это было отнюдь не безопасно.

В старших классах он стал старостой, капитаном футбольной команды и первым учеником по всем предметам. Он сумел добиться максимальной стипендии для поступления в Тьюлейн и окончил его в три года за счет напряженных занятий, оставаясь в школе каждое лето и резко сократив занятия спортом, ограничившись только футболом. К двадцати трем годам Патрик Шеннон, выпускник Гарвардской школы бизнеса, был готов завоевать мир.

За неделю до окончания Гарварда его заметил и нанял на работу Нэт Темпл, человек несколько десятилетий назад основавший корпорацию «Супракорп». Шеннон отвел себе десять лет, чтобы достичь положения, близкого к самому верху в структуре корпорации. Первые три года он был обречен на совершенно нещадную, изнурительную работу. Навещая своих друзей, Пэт Шеннон убедился в том, что для хорошей жизни требуются время и деньги, но, по его расчетам, у него до тридцати лет не должно было появиться ни того, ни другого. Хотя его манили удовольствия жизни, врожденная самодисциплина и вошедшая в плоть и кровь целеустремленность вынуждали его не отступать от намеченного плана. Он никогда не рассчитывал жениться на деньгах, хотя среди сестер его друзей и одноклассников было немало таких, кто бы мог предоставить ему подобную возможность, но в браке такого рода его ничто не привлекало. Он должен был сам всего добиться. Потребность в самоутверждении проявлялась в нем сильнее всех остальных чувств, и каждая новая победа, одержанная им, заключала в себе новый вызов, на который он обязан был ответить. На жизненном пути Шеннона словно никогда и не было ни одного плато, ровного места, на котором он мог бы отдохнуть и, оглянувшись назад, прийти к выводу, что все победы уже одержаны, игра сделана и он достиг всего, к чему стремился.

Теперь, к своим тридцати восьми, он был на гребне успеха. Нэт Темпл, который первым разглядел потенциальные возможности Шеннона, три года назад оставил место президента корпорации, сохранив за собой должность председателя правления, предоставив Пэту возможность самому руководить компанией дальше. С момента назначения Шеннона на этот пост корпорация начала бурно расти. Стоимость акций компании за это время выросла вдвое.

Многие влиятельные держатели акций «Супракорп» до сих пор не целиком доверяли Шеннону. У него были враги. Были люди, которым стали ненавистны его молодость и достигнутые им успехи, ибо такие люди не любили никакого риска. До поры до времени его недруги помалкивали, но следили за ним и ждали удобного момента, чтобы спихнуть Шеннона, как только он предоставит им такую возможность.

Шеннон обладал теперь всеми материальными доказательствами своих достижений: ему принадлежали апартаменты на верхних этажах небоскреба Юнайтед-Нейшнс-Плаза. Теперь Пэт был членом трех клубов: «Сенчюри», «Ривер» и университетского; он владел собственным домом в Ист-Хэмптоне, где у него почти никогда не было времени бывать. А еще ему предстоял неизбежный развод с женщиной, которую ему следовало бы узнать лучше до того, как жениться на ней, красивой и общительной.

Хорошо, что у них не было детей. В противном случае их развод скорее всего не состоялся бы, поскольку Шеннон, не будучи религиозным человеком, тем не менее хорошо помнил и никогда не мог забыть одиночества сироты, оставленного родителями. Когда его короткий брак распался, он позволил себе несколько романов, завоевывал очередную избранницу с откровенным физическим желанием и таким напором, с каким пожирает сухую осеннюю траву пламя от случайно оброненной спички. Он решительно запрещал себе влюбляться вновь, опасаясь новых страданий. Любовь — слишком большой риск даже для него, решил Шеннон.

Его детищем была «Супракорп» и сотканная ею паутина из различных дочерних компаний, производивших косметику, парфюмерию, продукты питания, а также сеть магазинов, телевизионных станций, фирм по продаже недвижимости. Еще его «детьми» были мальчики из Полицейской атлетической лиги, с которыми он втайне от всех проводил почти все свободные уик-энды. Он учил их житейской сметке, щедро делился с ними всем, что знал и умел, будь то удары по мячу, запуск воздушного змея или правила деления больших чисел.

Годы не изменили его улыбку. Она по-прежнему оставалась такой же открытой и неотразимо обаятельной, а его синие глаза светились прежним блеском. Но теперь две глубокие вертикальные складки залегли по краям губ, а широкий лоб, на который постоянно падали непослушные черные волосы, бороздили морщины.

Занимаясь с детьми, Патрик Шеннон не пытался обратить время вспять, он просто заново переживал свои юные годы, которых по-настоящему у него никогда не было. У него никогда не находилось времени для свободного, беззаботного существования. Зато, уверял он себя, у тебя было достаточно времени, чтобы обрести успех, влиятельность, богатство, познания и немного настоящих друзей, пусть даже ценой теперешней ностальгии по юношескому веселью и играм.

* * *

Когда Хэмильтон Шорт, умелый и удачливый торговец недвижимостью, заработал свои первые три миллиона долларов, он вложил их в долгосрочные казначейские облигации и забыл о них. В сорок два года, став обладателем небольшого брюшка и лысины, он уже имел за спиной десяток миллионов, с помощью которых ему не составило большого труда убедить Топси Маллинс, робкую, с пышными формами восемнадцатилетнюю девушку, происходившую из старинной, но обедневшей семьи из Виргинии, выйти за него замуж. В течение последующих восьми лет, пока интересы бизнеса вынуждали семейство Шорт переезжать из Далласа в Майами, а затем в Чикаго, Топси произвела на свет троих детей — все девочки, — а Хэм заработал еще несколько миллионов. По его подсчетам, личное состояние теперь приближалось к двадцати пяти миллионам, а его бизнес расцвел как никогда.

В свое время Топси на остатки семейных денег прошла обучение в знаменитой школе верховой езды, где познакомилась со многими девушками из богатых, известных в обществе семейств из Нью-Йорка и Лонг-Айленда. Она продолжала следить за карьерой своих подружек по модным журналам и колонкам светских новостей в прессе, испытывая безумную зависть и злобу. Она вышла замуж ради денег, но единственное, что дало ей замужество, — это три беременности и три переезда из одного, по ее мнению, провинциального города в другой, а потом и в третий.

Для Топси, страстно стремившейся попасть в высшее общество, принимая во внимание ее ограниченный кругозор, возможность быть вхожей в высший свет Нью-Йорка означала принадлежность к этому обществу. Но ей хватило здравого смысла, чтобы понять, насколько провинциалке сложно проникнуть в высший свет, тем более такой провинциалке, как она, опирающейся на поддержку нескольких полузабытых подружек и имевшей мужа, вряд ли способного украсить собой какой-либо прием. Поэтому она решила завоевать Нью-Йорк со своей территории, из Виргинии, где ее семья пользовалась известностью и уважением. По ее мнению, собственное имение в самом сердце огромной территории в Северной Виргинии, известной под названием Охотничья страна, помогло бы снять с нее клеймо обладательницы «новых» денег.

Когда Топси заявила Хэму, что наступило самое время приобрести имение в крошечном Мидлбурге, традиционно распадавшемся на две неравные части — миллионеры и их прислуга, ему в разговоре безжалостно было дано понять, что он может рассчитывать на свою привычную, удобную и хорошо организованную семейную жизнь только при условии, если у них будет приличное, очень приличное владение в Мидлбурге.

К двадцати пяти годам многообещающая в юности красота Топси расцвела во всем блеске. В течение семи лет замужества она, лишь ненадолго отвлекаемая рождением детей, занималась исключительно собой, оттачивая свою привлекательность. Ее каштановые волосы, кроткие глаза, пышная грудь, широкие бедра и тонкая талия оставались столь же неотразимы, как и в те времена, когда впервые покорили воображение Хэма Шорта. Хотя теперь Хэм нечасто наслаждался прелестями супруги, но тем не менее он не желал семейных проблем. Он не был слишком чувственным человеком. Одно быстрое занятие любовью в неделю или две — вот все, на что он претендовал, но он настаивал на том, чтобы у него в доме царили мир и покой, пока он зарабатывает свои очередные миллионы. Ему было все равно, Мидлбург или Майами, лишь бы Топси прекратила свое нытье по поводу отсутствия вокруг нее светского общества.

К счастью, Хэм Шорт продолжал успешно наживать свои миллионы и в последующие два года, поскольку расходы на содержание плантации «Фэрфакс» высасывали из него деньги, словно кит, пожирающий планктон.

Голова Хэма Шорта, владельца всего этого великолепия, в последнее время была занята куда более серьезными вещами. Предложение, полученное им от «Супракорп», было очень интересным. Если он согласится присоединить свою компанию по торговле недвижимостью к «Супракорп», ворочающей двумя миллиардами долларов, то пакет акций, который он получит, увеличит его состояние до такой отметки, что, вместо того чтобы думать, как ему заработать тридцатый миллион, он сможет оперировать цифрой в шестьдесят миллионов. Помимо того, это позволит ему избавиться от ежедневной рутины, от той работы, которую он выполняет практически в одиночку. Его дети — девочки, и ему некого вводить в семейный бизнес, поэтому присоединение к «Супракорп» позволит ему начать вести ту жизнь джентльмена, которую Топси постоянно стремится ему навязать. Но, с другой стороны, разве он желает утратить контроль над своим делом? Что может быть привлекательнее, чем ощущать себя владельцем собственной компании и обладать свободой в принимаемых решениях, как это происходит сейчас? Стоит ли превращаться в филиал «Супракорп» и быть одним из руководителей отделения под руководством Патрика Шеннона? Так ли уж он сам хочет жить как джентльмен, ограничив свои интересы этим Мидлбургом и этими проклятыми лошадьми? Может быть, приближающийся уик-энд, благодаря которому у него есть шанс пообщаться с Шенноном в качестве своего гостя, позволит ему найти ответы хотя бы на часть мучивших его вопросов, порождавших сомнения насчет того, продавать ли ему компанию. Именно по этой причине он попросил Топси до минимума сократить число приглашенных на этот уик-энд.

— Кто приедет к нам на уик-энд? — спросил он жену.

— Хэммингсы и Стентоны из Шарлотсвиля, Демпси из Кинленда и княжна Дэзи Валенская, которая сделает наброски для портрета Синди. Конечно, твой Шеннон и… еще кое-кто из Нью-Йорка.

Хэм Шорт хорошо знал первые три пары, все они были заядлыми лошадниками.

— А что это за леди из Нью-Йорка? — небрежно поинтересовался он.

— Робин и Ванесса Валериан, — ответила Топси, и ее глаза широко распахнулись от волнения и радостного предвкушения.

— Портной? За каким чертом они тебе понадобились? — не ожидая ответа, спросил Хэм, не заметив при этом взволнованного состояния жены.

— О, Хэм, прямо не знаю, как я тебя выношу, — запричитала Топси. — Ты просто позоришь меня. Валерианы — ах, я даже не знаю, как тебе это объяснить, чтобы ты понял, — одни из самых шикарных людей в Нью-Йорке. Они бывают абсолютно всюду и знают абсолютно всех! Мы с Ванессой немного знакомы по школе, она училась на три класса младше меня. В мой прошлый приезд в Нью-Йорк за покупками мы случайно встретились и зашли посидеть в ресторан, но я совершенно не была уверена, что они примут мое приглашение и приедут к нам.

— Почему? Мы что, недостаточно хороши для портного и его жены? — возмутился Хэм.

— Мы не из тех, кого можно считать шикарными, Хэм. Мы просто богатые люди, причем не так, как принято, то есть мы не те, какими должны быть истинно богатые люди, — ответила Топси, и в ее голосе проскользнула обвинительная нотка. — Можешь не фыркать! Для того чтобы считаться по-настоящему богатым, наше состояние должно оцениваться не меньше чем в двести миллионов. Я сама не раз читала списки самых богатых людей, и ты не хуже меня понимаешь, что мы просто мелочь по сравнению… впрочем, неважно с кем!

Топси вскочила с кресла и, подбежав к китайской вазе, которую она по настоянию своего декоратора и украдкой от мужа купила за 2800 долларов, принялась водить по ней пальцем.

— Недостаточно шикарны? А кто, черт побери, сказал, что мы обязаны быть «шикарными»? Кто, черт возьми, это решает? И вообще, что все это значит, кто уполномочивал Валерианов, черт их возьми, решать, шикарны мы или нет?

Хэм почувствовал себя глубоко оскорбленным. Он гордился своими деньгами и терпеть не мог, когда ему напоминали о том, что он при всем своем богатстве все еще не компания по-настоящему большим людям.

— О, Хэм, честное слово, это просто означает, что они, черт побери, вхожи туда, куда мы никогда не попадем. Их приглашают на все крупные приемы, они не сходят со страниц «Вог». Без Валерианов любой прием не имеет знака качества!

— Знак качества? Господи, Топси, ты совершенно одурела, вот и все. Вначале ты заставила меня купить этот «музей» и столько лошадей, что их хватило бы для бригады легкой кавалерии. Теперь ты в наилучших отношениях со всеми соседями, но тебе все равно нужны какие-то еще знаки от портного! Я не в силах больше понимать тебя!

Если бы Хэм Шорт не был настолько раздражен и раздосадован, то наверняка заметил бы некоторую наигранность в демонстративном восхищении Топси, в том, как она настаивала на особом шике Валерианов.

— Робин Валериан — один из самых известных в стране дизайнеров по костюмам, — гордо заявила Топси, — а что касается Ванессы, то она считается самой элегантной женщиной в Нью-Йорке.

— Мне достаточно было взглянуть на его фотографию, чтобы понять, что он собой представляет. Он выглядит законченным гомиком.

— Не говори глупостей, Хэм! Они с Ванессой женаты почти столько же, сколько мы с тобой. Мужчины вроде тебя непременно считают других мужчин, имеющих несчастье заниматься не просто деланием денег, геями.

— А, так теперь их называют геями? Полагаю, что можно пользоваться только этим названием и никаким иным?

— Да, это на самом деле так, — огрызнулась Топси тоном, не терпящим возражений. Последнее замечание мужа окончательно вывело ее из себя.

* * *

Пока Хэм остывал, Топси в тысячный раз прокручивала в голове ту встречу, что состоялась у них с Ванессой в Нью-Йорке несколько недель назад. Ванесса проводила ее в библиотеку, налила бокал «Дюбонне» и забросала Топси вопросами.

— Расскажи мне, как ты живешь, — с неподдельным интересом расспрашивала она. — Каково это, жить круглый год в Мидлбурге, божественно или тоскливо?

— Если бы я не ездила раз в неделю в Нью-Йорк, то не уверена, что смогла бы это выдержать, — призналась Топси. — Хотя я родилась в Виргинии, но мне кажется, что душой я принадлежу Нью-Йорку. Там просто слишком тихо, но Хэму нравится.

— А Хэм получает все, что ему нравится?

— Более или менее.

Ванесса встала и прикрыла дверь библиотеки.

— Мне кажется преступлением держать такую восхитительную красотку, как ты, в заточении в этой лошадиной стране, — сказала она Топси, подходя и устраиваясь с ней рядом на сдвоенном диванчике.

Топси вспыхнула от волнения и удивления. В школе Ванесса была признанным лидером, и в нее была влюблена половина девочек из класса. Ее еще тогда, в школьные годы, считали искушенной во всем и даже развращенной.

— Благодарю, — пролепетала Топси, отпив глоток «Дюбонне».

— Это чистая правда. Представляешь, я еще в школе обратила на тебя внимание. Я хорошо помню восхитительные рыжевато-каштановые волосы — они стали теперь чуточку темнее, — и даже эта ужасная школьная форма, которую нас заставляли носить, не могла скрыть того, что твоя фигура обещала стать превосходной. Я тебе завидую, ведь я сама такая тощая. Я бы многое отдала за такие округлости, как у тебя. Ты когда-нибудь замечала, что я наблюдала за тобой в юные годы, Топси?

Топси смогла только отрицательно покачать головой.

— Впрочем, у тебя тогда мысли были заняты совсем другим. Я исподтишка наблюдала за тобой во время завтраков.

Ванесса рассмеялась и как бы невзначай взяла руку Топси в свою и принялась внимательно, словно гадалка, рассматривать ее ладонь. Неожиданно она склонилась над ее рукой и поцеловала ладонь Топси своими теплыми раскрывшимися губами, рассмеялась и отпустила руку подруги, будто ничего не случилось. Больше ничего между ними не произошло, но с того дня Топси постоянно возвращалась мыслями к этой сцене, стараясь отгадать, что могло бы случиться дальше, и убеждая себя в том, что ничего дальше, вероятно, и не могло произойти. Просто ты глупышка, уговаривала она себя.

— Хэм, — сказала Топси, возвращаясь мыслями к настоящему, — давай не будем ссориться, пожалуйста. Я и так нервничаю сегодня из-за этого уик-энда.

— О'кей, дорогуша, может быть, я чего-то не понимаю, но если тебе это доставляет удовольствие, то прекрасно. Однако, коли хочешь знать мое мнение, на этих Валерианов гораздо большее впечатление произведут Хэммингсы, Стентоны, Демпси, Патрик Шеннон и эта, забыл как ее зовут, княжна. Так что кончай бредить и, Христа ради, оставь в покое эту вазу, пока ты ее не разбила. Конечно, она застрахована, но я ужас как не люблю собирать осколки.

Поздним субботним утром все гости Топси Шорт, ночевавшие в ее доме, собрались в конюшне. Топси руководила распределением лошадей, наделяя каждого всадника, и только многолетний опыт наездницы помог ей справиться с этой задачей так, чтобы не показать, насколько она взволнована. Она была охвачена эмоциями, которые не решалась даже проанализировать, ей было не по себе, она была наэлектризована нетерпеливыми ожиданиями, чего не испытывала уже много лет. Ей предстояло остаться дома, чтобы составить компанию Ванессе Валериан, поскольку та еще за завтраком с очаровательной усмешкой объявила, что всегда, со школьных лет, испытывает ужас перед лошадьми. Она сообщила об этом с таким видом, будто поведала о своем несомненном достоинстве.

Патрик Шеннон крепко сидел в седле на крупном вороном мерине, но был слишком поглощен непривычными ощущениями, чтобы замечать веселое деловое оживление, царившее вокруг. Ведь он впервые по-настоящему сел на лошадь в присутствии других всадников, а не только одного тренера.

Юная Синди Шорт восседала на прелестном пони, а Дэзи досталась рослая гнедая кобыла, приобретенная Шортами два года назад на всемирно известном июльском аукционе лошадей-однолеток в Кинленде за кругленькую сумму п сорок тысяч долларов. Позавтракав вместе с Синди рано утром и проведя с девочкой утренние часы в конюшне, Дэзи успела стать ее закадычной подружкой. Собираясь кататься верхом, Дэзи оделась со строгой элегантностью. Она собрала волосы в узел на затылке и заправила под обтянутый сверху черным бархатом защитный шлем, являвшийся столь же неотъемлемой частью костюма наездника, как каска у строительных рабочих. Концы своих туго заплетенных кос она связала лентой, чтобы выбивавшиеся пряди не цеплялись за ветви деревьев.

— Синди, — крикнул Хэм Шорт, которому не терпелось похвастаться перед гостями успехами своей дочери в верховой езде, — ты поезжай первой, а мы — за тобой.

Привыкшая к своей роли образцово-показательного ребенка, Синди тронула рысью, а потом перевела пони в галоп. Дэзи, которой хотелось понаблюдать за своей будущей моделью во время езды верхом, подождала, пока Синди успеет покрасоваться перед восхищенными зрителями, а потом последовала за пухленькой фигуркой девочки. В это свежее виргинское утро Дэзи сидела на лошади со столь благородным и непринужденным изяществом, что могла бы являть собой необыкновенно величественное и грациозное видение, если бы не Тезей, трусивший у самых копыт лошади своей характерной, раскачивающейся, словно у полупьяного, побежкой.

Патрик Шеннон, глядя вслед удалявшейся по некрутому подъему Дэзи, внезапно понял, что такое настоящая верховая езда. «Кем бы она ни была, — подумал он, — но дело свое знает». Шеннон, всю свою жизнь проведший в борьбе за место под солнцем, имел наметанный взгляд и сразу отличал людей, без видимых усилий выполнявших заведомо трудную для остальных работу. Глядя вслед удалявшейся Дэзи, он видел стройную, прямую спину, абсолютную неподвижность ее рук и плеч, легкую, уверенную посадку ее головки и переполнялся восхищением и горечью. Он остро завидовал ее рассчитанным движениям, над которыми сам, обливаясь потом, бился последний месяц. Для того чтобы так управлять лошадью едва заметными движениями рук, коленей и лодыжек, заставляя треклятое животное ровно идти вперед, причем ни шагом, ни рысью, ни легким галопом, а вот так, быстрым галопом, не прикладывая при этом ни малейших усилий, надо просто родиться в седле, думал Шеннон. Это — врожденное, данное от бога, в отличие от всех остальных людей, обычных, вроде меня, которым всему этому надо прилежно учиться.

В тот момент, когда он убеждал себя расслабиться, Хэм Шорт направил свою лошадь к нему.

— Как вы смотрите на то, чтобы нам отстать от остальных? — осведомился Шорт. — Я предпочитаю седла западного типа, в них удобно, как в кресле-качалке. Простите, но у меня было мало времени, чтобы освоить английское.

— Как пожелаете, — ответил Шеннон, а Хэм Шорт удивился про себя, почему гость выглядит столь ошеломленным.

* * *

Ванесса Валериан и Топси возвращались домой почти в полном молчании, изредка нарушаемом любезными замечаниями приехавшей относительно погоды, великолепия особняка и красоты окружающей местности. Но все ее реплики с трудом доходили до сознания Топси. Когда они вышли на подъездную дорожку к дому, Ванесса обняла Топси одной рукой за талию.

— Покажите мне дом, — приказала она своим низким, страстным голосом, придававшим ей большую долю очарования. Она была гибкой, как тростинка, такой тонкой и стройной, что платья, смоделированные ее супругом, всегда сидели на ней лучше, чем на любой из профессиональных манекенщиц. Она тщательно следила за своей внешностью, главную особенность которой составляла абсолютно белая кожа, резко контрастировавшая с черными, подстриженными под мальчика волосами и свисавшей на глаза челкой. Эта немодная уже прическа «Принц Валиант» считалась ее «фирменным знаком», как писали модные журналы, и наряду с другими отличительными особенностями Ванессы придавала ей облик, благодаря которому эту женщину невозможно было спутать ни с кем. У нее была несколько тяжеловатая, почти прямоугольная нижняя челюсть, густо обведенные тушью почти восточного типа глаза, ярко-красная помада на полных губах, смелая, широкая улыбка, не сходившая с ее лица и запечатленная на всех когда-либо публиковавшихся в прессе ее фотографиях. Руки ее были удивительно хороши: длинные, изящные, но одновременно округлые и сильные — руки скульптора или пианистки. Ногти она всегда подстригала коротко и не надевала никаких колец. Ванесса никогда не пыталась хоть как-то усовершенствовать и изменить свою внешность и несла свой длинный нос с такой гордостью, будто он был знаком ее принадлежности к королевскому роду. В это теплое виргинское утро Ванесса выбрала тонкое платье из черного кашемира, огромные золотые серьги и восемь браслетов работы Дэвида Вебба, нимало не позаботившись о том, подходит ли ее туалет к данному моменту или обстановке.

Трепещущая Топси провела гостью по анфиладе роскошных комнат.

— Все это восхитительно, — проговорила Ванесса, — и этот дом очень тебе идет. По сравнению с ним все в Нью-Йорке кажется таким грубым. А теперь, малышка Топси, не находишь ли ты, что настало время показать мне верхние помещения? Очень любопытно взглянуть на твою спальню. Парадные комнаты никогда так не раскрывают сущность человека, как личные апартаменты, ты не находишь? Или я слишком любопытна? Это потому, что я уже насмотрелась у тебя стольких замечательных вещей, что просто заболеваю от зависти. Когда ты в следующий раз заглянешь к нам в гости, будучи в городе, — а я надеюсь, что это будет скоро, — ты сама поймешь почему.

У Топси от радости дух перехватило, когда она услышала эти волшебные, столь многообещающие слова.

В спальне Ванесса присела на край широкой кровати под балдахином, который Топси сумела отстоять, споря с упрямым декоратором, и соорудила из почти двухсот семидесяти пяти метров отличного шелка персикового цвета.

— Это и есть супружеское ложе? — спросила Ванесса, указав вялым взмахом руки на кровать с четырьмя колонками, поддерживавшими балдахин по углам.

— Ложе? Ах да… Нет, Хэм спит в своей комнате. Он любит работать допоздна, а рано утром начинает звонить по телефону.

— И он приходит навестить свою женушку сюда, в ее постель, или она ходит к нему? — с невозмутимым видом поинтересовалась Ванесса.

— Зачем? Ах…

— Ох, Топси, до чего же ты мила. Ты снова покраснела, как тогда в Нью-Йорке. Я прекрасно знаю, что стоит покрасневшему человеку сказать об этом, так он тут же покраснеет еще сильнее, но я не могу удержаться… Иди, сядь рядом, я не могу разговаривать, когда ты чуть ли не в километре от меня.

Ванесса похлопала рукой по покрывалу рядом с собой, и Топси, сама того не желая, подчинилась, покорно присев на кровать. Ванесса взяла ее руки в свои и кругообразным движением провела одним из своих тонких пальцев по ладони Топси.

— Мне было интересно, пригласишь ли ты нас… после того, что случилось в Нью-Йорке, я боялась, что напугала тебя. Нет? Я рада, я так этому рада. Я каждый день вспоминала тебя, думала о том, что мы легко могли бы стать близкими, очень близкими друзьями. Тебе не хотелось бы этого, милая Топси?

С этими словами Ванесса облизнула подушечку указательного пальца и быстрым движением коснулась еще влажным кончиком пальца середины раскрытой ладони Топси. Убедившись в том, что Топси осознала столь недвусмысленное приглашение к действиям, но не отпрянула прочь, Ванесса поднесла ее руку к своим губам и вобрала один из пальцев Топси в рот, а затем принялась обсасывать его, начиная с основания до самого ногтя. Топси застонала.

— Тебе это нравится? Помнишь, когда я первый раз поцеловала тебе руку, вспомни, как ты удивилась тогда. А ты помнишь, что я тебе тогда сказала? Я сказала, что много лет назад положила на тебя глаз?

Топси молча кивнула.

Сильная и быстрая Ванесса обвила Топси одной рукой за талию, покрывая быстрыми поцелуями ее шею прямо над ключицей.

— Дорогая, я не сделаю тебе ничего, что тебе не понравилось бы. Не бойся меня. Ведь ты не боишься, правда? Ну и хорошо.

Неслышно ступая по полу в одних чулках, Ванесса подошла к двери и заперла ее. Она поспешила назад к кровати, на которой полулежала-полусидела Топси, глядевшая на нее широко раскрытыми глазами, выдававшими отчаянную борьбу их хозяйки с подступившим искушением.

— Как ты прелестна! Как?! У тебя еще туфли на ногах? — Ванесса издала хриплый смешок. — Позволь же мне снять их наконец…

Она нагнулась и сняла с Топси туфли.

— Закрой глаза, — шепнула Ванесса, — и позволь мне быть хорошей с тобой, тебе же необходим кто-то, кто был бы с тобою нежен, не правда ли, крошка… Кто-то, кто дал бы тебе почувствовать то, о чем ты всегда мечтала, но никогда не испытывала в жизни. О да, я думаю, что сумею. Стоило мне только взглянуть на тебя, как я поняла, что ты создана для меня.

Говоря так, Ванесса ловко расстегнула пуговицы на блузке Топси и застежку ее бюстгальтера, обнажив роскошные, круглые, мягкие груди с выпуклыми коричневыми сосками, казавшимися удивительно темными на фоне белого тела.

— О, да ты просто красавица! Ты великолепна, я всегда это знала, — шептала Ванесса, легонько касаясь полураскрытых губ Топси кончиком пальца с покрытым темно-красным лаком ногтем. Она склонилась над своей добычей, не желая вспугнуть ее каким-либо резким движением. Своими теплыми проворными пальцами она пробежала по телу Топси от самой шеи и круговыми движениями, едва касаясь, погладила ее груди, не дотрагиваясь пока до сосков, ставших, как она заметила, твердыми и напряженными. Утонченно сластолюбивая, она готова была выжидать и не спешила получить удовольствие немедленно. Сейчас ее заботило только одно: надо было как следует завести эту женщину, которая — Ванесса была уверена — никогда в жизни не испытывала того мучительного удовольствия, которое она собиралась ей доставить.

— Топси, это все ради тебя, я сама ничего не хочу. Тебе не стоит шевелиться, просто ляг на спину и позволь мне полюбоваться тобой.

Она расстегнула юбку Топси и осторожным движением стянула ее, одновременно продолжая обсасывать пальцы Топси, попарно беря их в рот и облизывая быстрыми касаниями своего искусного языка. Топси дрожала всем телом, будучи не в силах поверить, что пришла в такое возбуждение лишь от легких прикосновений к ее груди и манипуляций с ее пальцами. Когда Ванесса сказала, что от нее ничего не требуется, Топси расслабилась, поскольку не знала, что ей надо делать самой. Теперь Ванесса, сложив щепоткой пальцы обеих рук, ухватила и нежно сжала соски Топси. Она все делала умело и ласково. Только когда Топси начала громко вздыхать, не в состоянии больше сдерживаться, она накрыла губами один из ее сосков и кончиком языка коснулась его горячей твердой выпуклости, а потом то же самое проделала с другим. Еще несколько томительно долгих минут Ванесса не оставляла этих крупных коричневых сосков, попеременно покусывая и облизывая их языком, пока они не сделались почти болезненно твердыми. Только тогда она опустила руки и освободила Топси от еще остававшегося на ней белья.

Глаза ее подруги оставались плотно зажмуренными. Ванесса отметила это про себя, пока торопливо сбрасывала с себя одежду. Тем лучше, так даже проще, для первого раза. Она подхватила одной рукой голову Топси, заведя ладонь ей под затылок и нежно баюкая, а пальцами свободной руки легко, почти неощутимо, но от того еще более возбуждающе пробежала вниз по телу Топси вплоть до треугольника каштановых волос на лобке. Топси не сделала никакого протестующего движения, и тогда Ванесса со свойственной ей грацией оседлала тело лежавшей женщины, опершись на колени по обе стороны пышных бедер Топси. Она осмелилась пронести пальцами по восхитительно белым бедрам и ногам Топси сверху вниз до розовых ступней, а потом снова потянулась вверх, избегая касаться кудрявившихся на лобке волос. Она заметила, что руки Топси ожили и пришли в движение. Вот одна из них схватила руку Ванессы и потянула ее вниз. Ванесса высвободила руку и прошептала: «Нет-нет, не спеши…» Она принялась ласкать нежную кожу Топси на внутренних поверхностях ее бедер, постепенно продвигая все выше и выше. Топси застонала и раскинула ноги. Ванесса увидела блеск увлажнившегося лона Топси. Сама Ванесса с трудом сдерживала себя, чтобы немедленно не приникнуть к подруге. Вместо того она низко склонилась и нежно подула на густые волосы, росшие на лобке Топси, чтобы обнажить набухший клитор. Выждав немного, она припала к нему губами, попеременно целуя его долгими всасывающими поцелуями и лаская легкими прикосновениями свернутого в трубочку языка.

— Трахни меня, ради бога, трахни, — прохрипела Топси, не в состоянии терпеть дольше.

* * *

Прошло много времени, прежде чем Топси, потерявшая ему счет, с кружившейся головой поднялась и села на кровати.

— Через десять минут они все будут здесь, и Хэм, должно быть, уже меня ищет. На что я, должно быть, похожа?

— Ты выглядишь восхитительно, — ответила Ванесса, торопливо натягивая одежду. — У тебя есть поблизости пояс с чулками?

— Да, я когда-то покупала их, чтобы соблазнять Хэма, но они не произвели на него впечатления. А что?

— Не могла бы ты надеть их сейчас, для меня? И ходить без трусиков весь сегодняшний день, вечером и завтра? Я могла бы тогда, взглянув на тебя, мечтать о том, что ласкаю тебя там, под платьем, а ты, посмотрев на меня, видела бы, что я об этом думаю.

—Ох!

— Ты сделаешь это?

— Конечно, господи, конечно!

Пока гости Шортов собирались к аперитиву перед ленчем, Робин Валериан присоединился к жене и, подойдя, обнял ее за плечи.

— Ты хорошо покатался, мой ангел? — спросила Ванесса, подняв к нему лицо с крупным носом и широко распахнутыми восточными глазами.

— Чудесно. Как жаль, что ты вдруг стала бояться лошадей, моя бедная крошка. Прежде ты прекрасно ездила верхом. А как ты поохотилась?

— Прекрасно. Просто великолепно.

— Я в этом не сомневался. Порой я ненавижу тебя.

* * *

Дэзи позавтракала вместе с Синди и ее младшими сестрами в комнате для игр, а потом довольно долго рисовала, делая наброски с восседавшей на своем пони старшей дочери хозяев. Младшие девочки, одна семи, а вторая пяти лет, тоже сидя верхом, внимательно и с неподдельным интересом наблюдали за происходящим. Проработав до тех пор, пока Синди не устала позировать, Дэзи смогла наконец позволить себе насладиться главным удовольствием от своих уик-эндов в домах лошадников: она поехала кататься в одиночестве. Эти часы, когда она скакала на лошади одна, свободная, как ветер, переполненная бездумной радостью, были той роскошью, которую она больше нигде не могла себе позволить, и Дэзи при первой же возможности старалась не упустить верховую прогулку, но, разумеется, не в ущерб работе. С наступлением сумерек она нехотя, шагом подъехала к конюшне, чтобы поставить лошадь и, вернувшись к себе в комнату, принять ванну перед тем, как переодеться к ужину.

Начинается самое противное во всех уик-эндах, подумала Дэзи, снимая и тщательно складывая костюм для верховой езды. Этот обязательный ужин с приглашенными, эти обязательные светские беседы, необходимость разыгрывать роль, входя в обязательный образ княжны, которого ждет от нее хозяйка… да просто требует от нее. Кики часто удивлялась, почему Дэзи так не любит свой титул и пользуется им лишь для того, чтобы ее работы лучше продавались. Мне страшно понравилось бы быть княжной, часто говорила она, с суровым видом кивая в сторону Дэзи, которая никому, даже Кики, не сумела бы объяснить, почему она не в состоянии пересилить себя и признаться, что чувствует себя самозванкой под именем княжны Дэзи Валенской, а сама не имеет никаких прав на этот титул. Несомненно, любые титулы — вещь давно устаревшая в современном мире, если не считать нескольких стран, где еще сохранились монархии, но тем не менее очень многие люди в разных странах без смущения продолжают носить их, не испытывая никаких неудобств подобных тем, от которых страдала Дэзи.

Погрузившись в горячую ванну, Дэзи ощутила знакомый приступ беспричинной грусти, время от времени накатывавшей на нее. В прошлом она безуспешно пыталась сопротивляться ему, не понимая до конца причин своей печали. Бывали у нее и приступы депрессии, приближение которых она всегда угадывала. Когда подобное состояние настигало ее дома, Дэзи натягивала на ноги грубые шерстяные носки, забиралась под ворох одеял, собранных по всему дому, и часами лежала, дрожа всем телом и пытаясь разобраться, почему будущее представляется ей в таком мрачном свете, ища хоть какую-нибудь зацепку, некое событие, ситуацию или местечко, которые помогли бы ей справиться с собой и обрести чувство реальности.

Сколько бы раз Дэзи ни пыталась проанализировать причину этих отчаянных приступов грусти, она неизбежно сталкивалась с уймой неприятных вопросов, на которые никто не был в состоянии дать ей ответы. Например, что было бы с ней, будь у нее, как у большинства людей, живы оба родителя? Как бы сложилась ее жизнь, если бы все они жили вместе? Многие вопросы Дэзи так и остались без ответа — ведь, кроме матери и отца, никто не мог раскрыть ей их тайны.

Дэзи вышла из ванной комнаты и начала одеваться. Расчесывая волосы, она обратила внимание на лежавшие на туалетном столике поддельные изумруды, одолженные ею у Кики. Ожерелье и браслеты прекрасно подойдут к зеленому твидовому жакету с блестками на лацканах, но серьги надо бы замаскировать волосами. Сегодня вечером она решила оставить волосы распущенными. Целый день они были заплетены в косы, а сейчас струились роскошным серебряным водопадом. В зеленом брючном костюме она была похожа на юного Робин Гуда. Покончив с одеванием, Дэзи взглянула на себя в зеркало тем придирчивым взором, которым обычно смотрела на норовистую лошадь, и громко приказала себе: Дэзи Вален-ская, какой смысл думать о том, что могло бы быть, если… как есть, так тому и быть.

По тому, как Дэзи держит голову, Патрик Шеннон сразу узнал в ней ту девушку, которую видел сегодня утром. Он понял, что это та самая прекрасная наездница, как только она вошла в гостиную. Иначе он счел бы ее вновь прибывшей гостьей, поскольку не встречался с нею ни за завтраком, ни за ленчем. Когда Дэзи появилась в комнате, где уже собрались остальные гости, всем показалось, что время на секунду остановилось, — разговоры на какое-то мгновение стихли, а затем зазвучали с новой силой.

Дэзи ни с кем не была знакома, и Топси обошла вместе с ней гостиную, представив девушку собравшимся. Когда они приблизились к Патрику, тот как раз подумал, что мог бы и сам догадаться, кто она такая. Он не имел обыкновения тратить время на светские сплетни, но тем не менее, как и все, слышал о существовании княжны Валенской. Он живо припомнил детскую фотографию Дэзи, виденную им когда-то на обложке журнала «Лайф».

Они пожали друг другу руки, обменявшись небрежными улыбками. Дэзи была поглощена запоминанием новых имен, ведь эти люди могли бы стать ее заказчиками, а Шеннон попытался найти для нее место в своей классификации, поскольку был тем человеком, который любил немедленно определить нового знакомого на надлежащее место, чтобы знать впоследствии, как к нему относиться. Он уже вычеркнул лошадников как совершенно никчемных людей, не отвечавших его шкале достоинств, нацепил на Ванессу и Робина Валерианов ярлык типов, с которыми он ни в коем случае не станет вести никаких дел, и пришел к убеждению, что Хэм Шорт — тот человек, с которым можно выгодно и приятно поработать, ибо ему понравился стиль поведения Хэма. Когда Дэзи повернулась, чтобы быть представленной семейству Демпси, Шеннон подумал о ней как о поверхностной, изнеженной, избалованной, думающей только об удовольствиях пустой особе. Урок, преподанный ему бывшей женой, был хорошо усвоен, и он прекрасно знал подобный тип женщин.

Во время ужина его первоначальное мнение о Дэзи лишь упрочилось, особенно после того, как он услышал разговор сидевшей справа княжны с Дейвом Хеммингом и Чарли Демпси.

— Я никогда не забуду вашего отца, игравшего на большом турнире в Монтре в тридцатых годах, — сказал Чарли Демпси, обращаясь к Дэзи. — По-моему, никогда больше не удавалось собрать более сильную команду, чем та.

— Вздор, Чарли, — заявил сидевший через стол Дейв Хемминг, вмешиваясь в разговор. — При всем моем уважении к Стаху, самой сильной командой были Гест, Сесил Смит и Педли с Хичкоком на третьем номере.

— Думаю, что вы оба правы, — улыбнулась Дэзи, — ибо никто, даже Сесил Смит, не умел ездить на лошади лучше моего отца.

Дэзи уже привыкла к подобным разговорам за последние несколько лет. Почти каждый лошадник старше пятидесяти лет имел собственные воспоминания о ее отце, и ей нравилось их слушать. Благодаря этим разговорам отец оживал на короткое время, даже несмотря на то, что все воспоминания говоривших относились к очень далекому времени, то есть еще до ее рождения. Пока собеседники обменивались репликами, она обернулась к Шеннону.

— Вы увлекаетесь поло, мистер Шеннон? — вежливо поинтересовалась она.

— Не имею о нем представления, — ответил тот.

— Это нечто новенькое.

Ему показалось, что Дэзи насмехается над ним.

— А чем занимаетесь вы, княжна Валенская, когда не играете роль арбитра в дискуссиях об играх, состоявшихся сорок пять лет назад?

— Всем понемногу. В этот уик-энд я рисовала эскизы к портрету юной Синди верхом на ее пони.

— Развлечения ради?

— Более или менее.

Дэзи считала необходимым скрывать истинную коммерческую подоплеку своих появлений на подобных приемах. Маска дилетантки, под которой она имела обыкновение скрываться, как нельзя лучше позволяла завуалировать тот факт, что она находится здесь, чтобы заработать так необходимые деньги, и что весь вечер она, как правило, осторожно, но целенаправленно подыскивает среди гостей тех, у кого есть дети и кто может представлять для нее интерес как возможный клиент. Она не желала показать, что занимается не чем иным, как охотой за заказчиками.

— Вы охотитесь здесь по соседству, мистер Шеннон?

— Охочусь? Здесь? Нет.

«Господи, — подумал Шеннон, — разве можно ожидать от меня, что всего после месяца занятий в школе верховой езды я начну скакать через изгороди?»

— В таком случае, где же вы охотитесь? — продолжала свои расспросы Дэзи.

— Я вообще не охочусь, — коротко ответил Патрик.

— Ну конечно, разумеется, вы этим не занимаетесь. Тогда зачем же вы их нацепили?

Шеннон заглянул ей в глаза, но в черной бархатистой глубине ее зрачков он не увидел ничего, кроме отблеска свечей. Пламя свечей, букеты хризантем, блеск тяжелого серебра и сверкание ирландского хрусталя — все это лишь оттеняло красоту девушки, перед которой меркло все яркое убранство столовой. Но он ясно различил насмешливые нотки в ее настойчивых расспросах.

— Я уверяю вас, что не охочусь, никогда не охотился прежде и не имею ни малейшего желания заниматься этим в будущем, — ответил он с ледяной вежливостью.

— Но… ваши сапоги… — смущенно пробормотала Дэзи.

— А что с ними такое? — встрепенулся Патрик.

— Ничего, — поспешила ретироваться она.

— Нет, я настаиваю. Что там насчет моих сапог? — Теперь он был просто уверен в том, что Дэзи насмехается над ним.

— Ну, разве… Нет, это и в самом деле не имеет никакого значения. Просто глупо с моей стороны, что я обратила на это внимание, — промямлила Дэзи, стараясь не встречаться с ним взглядом.

— Так что там с сапогами? — непримиримым тоном продолжал настаивать Шеннон.

Теперь уже Дэзи рассердилась. Если этот человек собирается допрашивать ее, словно свидетеля на уголовном процессе, то она с радостью его отбреет.

— Мистер Шеннон, у вас черные сапоги с коричневыми голенищами. Такие сапоги носят люди из свиты охотника, например загонщики, или хозяин гончих, или сам хозяин охоты. Только они имеют право носить их. Если же вы не охотник, то должны носить одноцветные сапоги.

— Вот дьявол!

— Кто-нибудь должен был вам подсказать, — поспешила добавить Дэзи.

— Вы хотите сказать, что, как предполагается, каждый обязан знать об этом?

— Это действительно не так уж важно, — как можно холоднее ответила Дэзи.

— А вы не считаете, что это сделано намеренно? — спросил Шеннон, распаляясь при воспоминании о Чаке Байерсе, отдавшем ему сапоги, ничего не объяснив.

— Это просто недоразумение, — начиная раздражаться, сказала Дэзи.

— Тогда почему никто ничего мне не сказал? Я скакал в этих сапогах весь день, — суровым тоном упрекнул он всех.

— Полагаю, они все сочли, что вы охотник. Это самое простое предположение.

— Я не так уж здорово езжу верхом, и любой нормальный человек не может заподозрить во мне охотника, — злобно заметил он.

— Тогда, возможно, они все оказались достаточно тактичны и, полагая, что вы расстроитесь, не захотели огорчать вас. Однако почему вы сердитесь на меня, мистер Шеннон, ведь не я продала вам эти сапоги?

Дэзи повернулась к Чарли Демпси и продолжила разговор о поло, а Патрик Шеннон остался сидеть уязвленный, с трудом сдерживая гнев при мысли о том, что все, с кем он катался сегодня верхом, наверняка удивились его сапогам и, будучи слишком вежливыми, чтобы расспрашивать его, без сомнения, покатывались со смеху у него за спиной. Шеннона отнюдь не радовала мысль о том, что он выглядел перед ними полным идиотом.

15

В апартаментах, принадлежавших семейству Валериан, была одна-единственная, скрытая от постороннего глаза комната, фотографии интерьера которой не появлялись в прессе, неизменно ставившей читателей в известность относительно очередной осуществляемой Робином не реже одного раза в каждые два года смене мебели и всей обстановки в их огромной квартире на Парк-авеню. Здесь они с Ванессой проводили вдвоем редкие свободные минуты, совершая свой любимый ритуал омовения перед тем, как переодеться к выходу или для домашнего приема гостей. Каждый вечер в шесть часов они неукоснительно встречались в этой комнате, стены и пол которой покрывали цветные шерстяные ковры, а с куполообразного, обитого медными листами потолка струился мягкий теплый свет невидимых светильников, обливая висевшие на стенах корзины с орхидеями. Посредине совершенно пустой комнаты на небольшом возвышении помещалась огромная овальная ванна из черного фибергласа, равная по размерам целой ванной комнате в обычных домах. Резервуар глубиной примерно на пятнадцать сантиметров больше обыкновенной ванны снабжался водой из четырех хромированных кранов, устроенных так, чтобы распылять воду под углом в 11 градусов и создавать водяные вихри. Супруги любили лежать в воде, которая действовала на них успокаивающе, и, попивая ледяное белое сухое вино, неспешно обсуждали свои дела и все происшедшее с ними за день. Погрузив свои прекрасно сложенные и замечательно ухоженные тела в теплую воду и наслаждаясь подводным массажем, они общались, и подобное общение еще больше укрепляло их тесные узы.

Между Ванессой и Робином существовали более прочные и перспективные отношения, чем это встречается во многих гетеросексуальных семьях, где отсутствует тот дух товарищества, что присущ семьям мужчины-гомосексуала и лесбиянки, который помогает обоим супругам добиваться немалых успехов, как совместных, так и для каждого в отдельности.

Так бывает и между гомосексуалистами, состоящими в законном браке, но там царит плотская любовь, которая не всегда гарантирует прочную привязанность и взаимную поддержку, чего нельзя было сказать о чете Валериан. Живя вместе, они обнаружили массу преимуществ, главным из которых явилось отсутствие пересудов относительно их нетрадиционных сексуальных наклонностей. А ведь объектами обсуждения неизменно становятся именно одинокие мужчины и женщины из тех, которым за тридцать. Однако объединившись, они образуют ту ячейку общества, называемую семейной парой, которая позволяет без труда вписываться в общественную жизнь. Валерианы считались идеально подходящими друг другу и даже служили желанным украшением всех светских приемов.

Живя вместе, они создали необычайно уютный дом, и Робин обладал абсолютной свободой в удовлетворении своей страсти к созданию интерьеров в стиле барокко и не менее замечательных композиций из цветов. Он сам подбирал и обучал превосходно вышколенную прислугу, а Ванесса устраивала изысканные, тщательнейшим образом спланированные приемы, в немалой степени способствовавшие карьере ее мужа. Наконец, поскольку они были избавлены от ревности и вольны в удовлетворении своих сексуальных потребностей, то получали дополнительное удовольствие от сознания того, что другой участник семейного содружества с нетерпением предвкушает известия о новом увлечении партнера, готовый оказать помощь, дать совет, облегчить путь к успеху и даже помочь заманить объект страсти в свои сети, а в случае неудачи — утешить и успокоить.

Их брак открывал обоим путь к таким вершинам истеблишмента, которые ни один из них никогда не сумел бы покорить в одиночку. Именно в качестве супружеской четы Валерианы обедали в Белом доме, путешествовали на самых роскошных яхтах, получали приглашения погостить в загородных имениях самых знатных английских и ирландских семейств. Хотя о них ходили самые разные слухи, их тем не менее считали безупречной семейной парой, ибо кто в наше время обращает внимание на сплетни? В широком мире знаменитостей, где им выпало вращаться, их брак гарантировал безопасность каждому, а в тесном интимном кругу посвященных лиц их считали замечательно ловкими мошенниками и приветствовали ту замечательную мудрость, с какой они использовали друг друга. В этом кружке была хорошо известна одна истина, впрочем никогда не высказываемая вслух во всей ее грубой наготе: успех не определяется принадлежностью к тому или иному полу, он либо есть, либо его нет. Единственное, что имеет значение, — наш ли это счастливчик, или не наш.

Валерианы относились к той разновидности семейных пар, в которой обоим супругам — активным гомосексуалистам — было чем поделиться друг с другом.

Робин и Ванесса по-своему глубоко и нежно любили друг друга. Если он вдруг простужался и заболевал, Ванесса каждый час давала ему таблетку витамина С и следила за тем, чтобы он принял лекарство. Если же она возвращалась домой усталой, то Робин готов был часами массировать ей спину, а затем, когда она немного приходила в себя, он отправлялся на кухню и отдавал приказания повару, готовившему ужин, и сам приносил поднос в комнату Ванессы. Он устраивал ее в постели, подоткнув со всех сторон подушками. Их супружеская жизнь была живым, постоянно развивавшимся, имевшим прочные корни совместным предприятием, в которое каждый вносил свой вклад. Недаром Ванесса часто цитировала Рильке: «Любовь помогает двум одиноким сердцам защищать, оберегать и прославлять друг друга».

Помимо любви их связывала самая тесная дружба. Робин восхищался энергией Ванессы, той необузданной силой, с которой она добивалась всего, чего бы ни пожелала, и был благодарен ей за ту роль, которую она сыграла и продолжала играть в его карьере. У нее был собственный врожденный стиль, и она привносила в его роскошные туалеты особую изюминку. Способности Робина как дизайнера были довольно ограниченны. Он знал, что необходимо, чтобы наряды отличались красотой и женственностью, и специализировался на платьях для балов и коктейлей, в изобилии используя кружевную или гофрированную отделку и возможности тафты, но ни разу в своей жизни он не предложил ни одной по-настоящему новаторской идеи. Тем не менее самые богатые женщины по всей стране из года в год неизменно покупали дорогие модели Робина Валериана. В известной мере этим он был обязан исключительно дружелюбным отзывам в модных журналах, сотрудники коих радовались возможности оказаться в списке приглашенных на приемы, устраиваемые этой самой выдающейся парой. Но главное, почему его туалеты так хорошо раскупались, заключалось в том, что Ванесса с ее знаменитым невероятным, просто дьявольским чутьем ко всему шикарному очень часто появлялась на фотографиях журналов одетой в сшитые им платья и окруженной людьми, славившимися высоким положением и отменным вкусом. Туалет от Валериана стал для многих дам высшего общества синонимом заведомо шикарного наряда, в котором они могли чувствовать себя почти что Ванессой Валериан и смело отвечать на вызов самого безжалостного требования высокой моды.

Эта семейная пара, оберегавшая свой дом-крепость с преданностью кровных родственников, оказалась счастливо избавленной от неизбежной переменчивости в отношениях любовников, от строгих ограничений моногамии, но зато пользовалась всеми преимуществами, предоставляемыми браком.

Ванесса Валериан была тонким и искусным мастером сложной науки покровительства. Она выработала свою собственную теорию, согласно которой одолжение, сделанное нужному человеку в нужный момент, причем без заранее обдуманного намерения и расчета на немедленную отдачу, неизменно рано или поздно оказывается полезным и даже ценным в сложной мозаике ее жизни.

Когда Топси Шорт невзначай упомянула, что Дэзи Валенская делает наброски к портрету Синди в качестве пробы, по которой Топси затем предстоит решить, стоит ли ей заказать портреты маслом всех трех ее дочерей верхом на пони, Ванесса уловила в словах подруги легкий намек на открывающиеся перед ней благоприятные возможности. Она наблюдала за Дэзи прошлым вечером за ужином и в отличие от остальных сразу заметила, что зеленый костюм от Шиапарелли был не менее чем сорокалетней давности, что изумруды Дэзи — подделка и что эта девушка так или иначе уязвима. Было не совсем понятно, откуда взялась эта уязвимость при титуле, баснословном наследстве, оставленном ей отцом, и при ее красоте, но Ванесса была убеждена в том, что не ошиблась.

— Почему бы нам не взглянуть на ее наброски, пока она не уехала в Нью-Йорк? — предложила она.

— Не уверена, что ей это понравится, — ответила Топси. — Она предупредила меня, когда я ее приглашала, что это будут очень приблизительные зарисовки, нечто вроде кратких заметок для памяти. Она обещала прислать мне готовый эскиз через несколько недель.

— Какое имеет значение, понравится ей это или нет? Давай взглянем на них, моя крошка Топси, это должно быть забавным.

Дэзи неохотно позволила женщинам заглянуть в свой альбом, где уже имелось с десяток быстрых карандашных набросков, глядя на которые ни один непрофессионал не смог бы догадаться, каким будет готовый рисунок. Топси просмотрела эскизы молча, но на ее лице явно читалось разочарование, однако Ванесса мгновенно оценила способности Дэзи.

— Вы великолепно рисуете, впрочем, вы и сами это прекрасно знаете, — сказала она Дэзи. — Топси, ты совершишь большую ошибку, если немедленно не закажешь княжне Дэзи портреты всех своих дочерей. Через несколько лет тебе придется выложить вдвое больше за любую ее работу, да еще при условии, что она пожелает найти для тебя время.

— Ну… я не знаю. А что будет, если портреты не понравятся Хэму?

Топси с обожанием смотрела на Ванессу. Как могла она сейчас что-то решать относительно каких-то картин, когда чувствовала, как ее обнаженные бедра под юбкой трепещут, изнывая по ласкам волшебных рук Ванессы.

— Не могу себе представить, чтобы ему не понравилось, и если ты сейчас не сделаешь это — слушай меня, Топси, — то лишишься возможности запечатлеть своих девочек до того, как они начнут взрослеть. Сейчас у девочек самый подходящий возраст. На твоем месте я бы ни секунды не стала раздумывать. Я заказала бы настоящие большие портреты маслом, которые можно будет передавать по наследству как фамильное достояние. Да, именно так… — уточнила Ванесса, поглядывая на Дэзи. — Если только у вас найдется время взяться за такую работу?

— Я смогла бы выкроить время, — ответила Дэзи.

— Прекрасно, значит, мы договорились. Я оказала тебе большую услугу, Топси, и не хочу, чтобы ты об этом забывала. Когда-нибудь ты будешь благословлять меня за это.

— Благодарю вас, миссис Валериан, — поспешила вставить и Дэзи.

Ванесса уловила признак облегчения, промелькнувший на лице Дэзи. Итак, значит ей нужны деньги. Это любопытно.

— Вы меня благодарите? Это Топси должна быть мне благодарна. Ей чертовски повезло, что она сумела ухватить вас, — ответила Ванесса с открытой, простодушной улыбкой, приятно взволнованная тем одолжением, которое подсказал сделать для Дэзи ее безошибочный инстинкт. Княжна Вален-ская теперь у нее в долгу. — Когда мы в следующий раз будем в Англии, я непременно скажу Рэму, насколько талантливой я вас нахожу. Мы большие друзья с вашим братом и просто очарованы им.

— Спасибо, миссис Валериан, — снова автоматически поблагодарила Дэзи, ощутив ледяной укол в самое сердце…

— Что тебе нужно, Люк Хаммерштейн, так это испытать настоящее потрясение, — проговорила своим мелодичным голоском Кики.

— Я был близок к тому на этой выставке, — ответил он, подыскивая столик в ресторане «Танцзал».

— Мне казалось, что тебе было интересно. Много ли на свете людей, которые могут похвастать тем, что видели копии рисунков и узоров с крышек канализационных люков Квебека?

— Я определенно увидел их впервые, хотя с детских лет просто мечтал об этом. Меня радует тот факт, что в Сохо нашлись люди, изготавливающие такие копии для демонстрации. Это послужит на пользу культурному обмену, который несомненно поспособствует укреплению наших непростых отношений с Канадой.

— Да, меня очень беспокоит Канада.

— Правда?

— Конечно. У нас в Детройте, в самом центре его деловой части, есть тоннель, ведущий прямо в Канаду. Когда мы с братьями были маленькими, то постоянно приставали к отцу, чтобы он сводил нас туда. Это казалось нам таким романтичным.

— В самом деле?

— Конечно же, нет. Но твой вопрос лишний раз подтверждает, что ты ничего не знаешь ни про Детройт, ни про Канаду.

— Не всем выпадает такое счастье.

— Ты снова смешишь меня, — сказала Кики, и ее задорно изогнутые брови поползли вверх под челку, временно приобретшую свой натуральный каштановый цвет.

— Прошу прощения, ничего не могу с собой поделать. Ты похожа на Беатриче из «Много шума из ничего». Если помнишь, про нее говорили, что она родилась в час веселья.

— Но в конце концов она заполучила своего парня?

— Ты угомонишься когда-нибудь?

Люк Хаммерштейн потерял свою невинность в двенадцать лет, но ему еще не доводилось встречать женщину, столь откровенную в своих желаниях, как Кики Кавана. До сих пор он никак не мог разобраться, то ли она — ходячая энциклопедия женского коварства, то ли та истинная бескорыстная любительница плотских наслаждений, какой хотела казаться. Люк был человеком, привыкшим к женской изобретательности, но Кики оказалась настоящим «зеленым беретом» к извечной войне полов. В их отношениях ей принадлежала главенствующая роль, и подобное положение немало забавляло его, хотя и выводило из равновесия, что он вынужден был признать в глубине души.

— Добудь мне, ради бога, чего-нибудь выпить, — попросил он.

— Это место нам не подходит. Я знаю, что тебе сейчас нужно, — сказала Кики, внимательно глядя на Люка.

— Так что же?

— Китайская кухня!

— Господи, а ты права, это единственное, что я смогу сейчас проглотить. Как ты догадалась?

— Очень просто, ведь ты — еврей, а все евреи, когда испытывают культурный шок, приходят в себя, только проглотив какой-нибудь деликатес или пообедав в китайском ресторане. Это нам, язычникам, достаточно просто усесться в кружок и наблюдать, как сгорает белый хлеб.

— Ты хочешь сказать «поджаривается»? — мягко поправил ее Люк.

— Нет, именно горит, как святочное полено. Собирайся, мы идем в «О-Хо-Со», это прямо через дорогу.

Поскольку у них еще не приняли заказ, они без лишних разговоров покинули «Танцзал» и перешли через улицу в бар китайского ресторана.

— Двойной бурбон джентльмену, а мне — крепкий сидр, — бросила она официанту. — Ну а теперь давай поговорим о вчерашней ночи. Почему ты не пожелал заниматься любовью? Ты что, действительно так сильно устал? — спросила она Люка с самой непристойной усмешкой, какую способна была изобразить.

— Вот черт, стоит тебе вести себя со мной, как подобает порядочной женщине, как ты все портишь своим нетерпением. Подожди, пока парень дойдет до кондиции.

— Ну вот я, например, несмотря на сумасшедший день, ничуть не устала, а с чего это ты так устал? Так в чем дело? Ты что, застеснялся? Или ты обязательно хочешь дождаться третьего свидания, ибо так тебе подсказывают твои религиозные убеждения?

— Дай парню созреть, — невозмутимо напомнил Люк.

Полностью отдавая себе отчет в своих возможностях, он не хотел обнаруживать свои слабости. Прежде он не встречал женщину, достойную себя, и втайне этим гордился. Как он любил говаривать, три его старших сестры дали ему куда более полное представление о всех типах женщин, чем он сам. того хотел, но теперь он ясно понимал, что все это — в прошлом. Кики раззадоривала его не хуже крупье в Монте-Карло или подставных игроков в Лас-Вегасе. Он улыбнулся ей чуть насмешливо.

— Знаешь, кого ты мне напоминаешь? — сердито спросила Кики. — Те выкопанные из земли греческие головы V века до нашей эры, что хранятся в «Метрополитен»: у них такие же самодовольные загадочные улыбки. Абсолютное самодовольство, которое длится три тысячи лет. Честно говоря, хотя бы ради приличия мог бы притвориться.

— Подожди, пока плод созреет, — повторил он.

— Ладно, тогда берегись!

— Ты всегда предупреждаешь свою будущую жертву?

— Я стараюсь быть честной, ведь мужчины во многих отношениях гораздо более хрупкие существа, чем женщины.

Люк только вздохнул, видя, что Кики смотрит на него, словно на сверток с подарками, который ей не терпится поскорее развернуть, чтобы узнать, что в нем.

— О'кей, давай поговорим о ком-нибудь еще. Расскажи мне о своей матери, — предложила Кики.

— Моя мать — сверхконсервативная женщина. Она никогда не меняет мебель в доме. У нас в доме полное смешение различных стилей, пастельные тона, большое количество стекла.

— А моя — меняет мебель каждый год. Сейчас у нее как раз начинается период модерна, ведь он вроде бы возвращается.

— Моя мамаша предупредила меня, что если я вздумаю жениться на хорошенькой нееврейке, то она вышибет меня вон.

— А моя мать уверена, что единственный надежный способ обновить только что полученную от меховщика шубу из соболей — это пойти в ней в японский ресторан. Она заказывает там сукияки, которое готовят прямо за столом, и сидит в шубе в течение всего обеда. Потом требуется почти неделя, чтобы проветрить ее, но зато, как она выражается, после этого шуба знает, кто ее хозяйка. А еще мне кажется, что она — антисемитка.

— А моя мать ушла из своего клуба, когда туда стали допускать не только немецких, но и русских евреев.

— А моя еще того хуже. Она прошла курс обучения искусственному дыханию «изо рта в рот» на случай, если у отца случится сердечный приступ, но однажды, когда она была в банке, у одного мужчины прямо перед ней случился такой приступ, и она даже не попыталась спасти его, потому что он выглядел так омерзительно, что она побоялась чем-нибудь от него заразиться, и он умер у ее ног.

— О боже, неужели она действительно так поступила? — спросил возмущенный Люк. Кики поняла, что выиграла эту игру под названием «Кто хуже отзовется о собственной матери?».

— Нет, — созналась она, — но это действительно произошло с той дамой, что является агентом по покупке недвижимости.

— У моей матери нет такого агента, — с холодной усмешкой произнес Люк.

— Разве вы никогда не переезжали? У вас обязательно должен был появиться такой агент, если вы покупали дом.

— Моя мать не признает переездов, она боится всего нового. Она попросту владеет…

— Апартаментами на Пятой авеню, домом на Паунд-Ридж и поместьем в Вест-, нет, в Ист-Хэмптоне. Я права?

— Почти что. Как тебе удалось так точно все угадать?

— Это же так очевидно! Мне кажется, что наши матери очень похожи, хотя и не подозревают об этом.

— Ты знаешь, — угрюмо спросил Люк, — что людей, покупающих корм для домашних животных, впятеро больше, чем покупающих детское питание? Разве это не ужасно?

— Нет, дурачок. Просто дети вырастают и начинают есть обычную пищу, а животные питаются этим кормом всю свою жизнь.

— А ты не глупа, — нехотя признал Люк. Большинство его знакомых вполне искренне начинали возмутиться этой статистикой закупки кормов.

— Ты не хочешь пожать мне руку? — с надеждой в голосе спросила Кики.

— Только не в то время, пока я ем омара по-кантонски, — недовольно ответил Люк.

— Ты слишком холоден, — пробормотала Кики, с жадностью разглядывая его губы. — Все-таки в мужских губах, обрамленных усами и бородой, есть нечто такое… особенное.

— Ты это говоришь просто для того, чтобы спровоцировать меня к доказательствам, что я не зануда. Это у тебя не выйдет.

Люк спокойно, с явным удовольствием принялся за своего омара. Кики разочарованно наблюдала за ним: у нее ничего не получалось. Большинство мужчин в ее богатой практике не могли устоять против ее хорошо организованных и совершенно бесстыдных атаки. Сконфуженные, сбитые с толку, польщенные, они сдавались на милость и становились легкой добычей. Люк оказался твердым орешком.

Может быть, он просто голоден? Или устал? Ничего! Дэзи уехала на весь уик-энд, а у нее припасено достаточно провизии на завтрашние завтрак и ленч и найдется достаточно времени, чтобы сломить сопротивление этого упрямца. Она просто обязана покорить его.

— Принесите, пожалуйста, горячий чай, — попросила она пробегавшего мимо официанта, — и каких-нибудь пирожных, чтобы поднять настроение.

* * *

В следующую пятницу после поездки на уик-энд в Мидлбург обстановка на студии показалась Дэзи непривычно мирной. Норт в первый раз за этот год уехал отдохнуть на неделю, и поэтому до середины следующей недели никаких съемок не предвиделось. Хотя у Дэзи оставалась еще куча дел в офисе, она с радостью приняла приглашение Ника Грека и Винго Спаркса позавтракать вместе с ними. Обычно она съедала свой завтрак, не отходя от письменного стола, держа сандвич в одной руке и телефонную трубку в другой.

Когда официант подал заказанную еду, Ник как бы между прочим спросил:

— Ну, как идут дела, детка? Ты справляешься? Всем известно, как непросто работать с Нортом. Порой мне кажется, что он просто тебя недооценивает.

— Да уж, благодарностей от него не дождешься, но, когда он не орет с пеной у рта, это означает, что я хорошо поработала.

— Итак, ты хочешь сказать, что тебя удовлетворяет подобная оценка с его стороны? — спросил Винго.

— А почему бы и нет? Что в этом плохого? — ответила Дэзи, не намеренная жаловаться своим коллегам.

— Многое, — сказал Ник. — Это все равно что довольствоваться крошками с богатого стола, подружка, и я, Ник Грек, решил сказать тебе, что с этим пора кончать.

— К чему ты клонишь, Ник? — с удивлением спросила Дэзи. — Ты получаешь свои комиссионные, и это отнюдь не крохи.

— Может быть, ты ей скажешь, Винго? — обратился Ник к молодому оператору.

— Не бойся, я скажу. Слушай, Дэзи, у нас с Ником был разговор. Мы оба решили открыть собственное дело. Ник — лучший агент в городе, ему известны все заказчики, которые хотели бы иметь ролики, снятые в манере Норта, но не желают платить столько, сколько он запрашивает. Норт считает меня просто оператором, но я могу справиться и с его работой. Мне известна масса парней, которые совмещают обязанности режиссера и оператора. Для того чтобы получить удостоверение оператора, мне потребовалось пять лет, однако я могу режиссером объявить себя хоть завтра. И я хорошо справлюсь с этим делом.

— Откуда ты это знаешь? — с вызовом осведомилась Дэзи.

— Я достаточно долго наблюдал за тем, как он работает, и потом, не такое уж это сложное дело — ставить рекламные фильмы.

— Вот что мы придумали, — прервал Ник приятеля, — мы решили организовать собственную студию, но хотим, чтобы ты была с нами в качестве партнера и продюсера. Тебе не потребуется вкладывать в дело ни цента, но ты будешь владеть третьей частью акций и доходами от них. Мы зовем тебя потому, что ты лучший из известных нам продюсеров, ты работаешь прилежнее всех, умеешь разговаривать с людьми так, что они готовы все для тебя сделать, ты следишь за расходами, будто это твои собственные деньги, и по два раза проверяешь каждый чек. Итак, дорогая леди, ты можешь поучаствовать в нашем деле, ничего не вкладывая и ничем не рискуя.

— Значит, вы с Винго и я просто так соберем манатки и смоемся? — спросила Дэзи.

— Ну, не совсем так, — запротестовал Винго. — Норт найдет, кем нас заменить. В конце концов, незаменимых людей нет.

— Да, рано или поздно… Но как долго он еще не сможет нормально работать, вот в чем вопрос. По-моему, это нечестно.

— Плевать, — беззаботно отрезал Ник, — наш бизнес — вообще жестокая вещь.

— Скажи мне, Ник, — спросила Дэзи, — кто дал тебе возможность стать агентом, кто научил всему? Кто показал тебе, как надо одеваться, помог избавиться от неотесанности, соглашался терпеть твои лишние траты в первые месяцы твоей работы, когда тебя еще никуда не допускали? Кажется, Норт, не так ли? А тебя, Винго, кто взял тебя на постоянную работу оператора, вместо того чтобы приглашать временных, с почасовой оплатой, как делают все остальные? Интересно, сколько дней в неделю ты работал, если бы был свободным художником? И кто, единственный, согласился взять парня, только что получившего операторскую карточку? Большинство режиссеров предпочитают опытных людей, они не хотят возиться с неопытными новичками, зачем им лишние хлопоты… И как тебе в голову могло прийти, что ты сумеешь быть таким же замечательным режиссером, если все, чему ты научился, так это смотреть, как работает Норт? Неужели ты не понимаешь, что не имеешь представления о том, почему он делает то или иное, откуда у него берутся идеи? А еще, разве тебе известно хоть что-нибудь о подборе актеров? Ведь известно, что именно в выборе персонажей — ключ к успеху рекламного фильма.

— Тихо, Дэзи, успокойся. Если ты собираешься говорить о лояльности… — раздраженно прервал ее Ник.

— Ты чертовски прав, я собираюсь говорить именно о лояльности. Я могу припомнить тот случай, когда ты заявился пьяным и так грубо говорил с художественным руководителем «Би-энд-оу»… что мы потеряли тогда заказ.

— Заткнись, Дэзи, мать твою!.. — воскликнул Ник. Лицо его перекосилось, будто он испытывал боль.

— Катись сам к черту! Я считаю, что у Норта были причины злиться на тебя, но он никогда не подыскивал себе нового агента, потому что у него были обязательства перед тобой, каков бы ты ни был, хороший или плохой, хотя ты бывал не просто плох, ты бывал ужасен.

— Но Норт так груб. с тобой… — примирительным тоном вмешался Винго.

— Это мои проблемы, — отрезала Дэзи, — и я не нуждаюсь ни в чьем сочувствии. Он груб, потому что всегда работает крайне напряженно. В его работе не бывает ни одного мгновения, когда он не ощущал бы нехватку времени. Если человек может выкрутиться из положения, то он обязательно выкрутится, и Норт прекрасно это знает. Сводить любые неполадки и неувязки к минимуму — в этом и заключается моя работа. В его грубости нет никакого личного оттенка. Он смотрит на меня просто как на свой рабочий инструмент, и ему нет необходимости разыгрывать передо мной благонравного английского джентльмена. На самом деле вы оба — точно такие же инструменты в его руках. Если бы ты не торговал работами Норта, Ник, тебе пришлось бы в поте лица зарабатывать свой хлеб. А ты, Винго?.. Что бы ты делал, хотела бы я знать, если бы Норт не проверял каждый кадр перед тем, как ты начнешь снимать? Вы оба неплохо устроились за его спиной. Я не хочу сказать, что у тебя нет никакого таланта, Винго, просто ты еще не готов к тому, чтобы быть режиссером-оператором. А то, что вы с Ником сговорились потихоньку от Норта и собираетесь слинять со всем, чему он вас научил и что доверил вам, да еще пытаетесь сманить меня, — это самая черная неблагодарность с вашей стороны.

— Ник, — сердито сказал Винго, — мы явно ошиблись с тобой насчет княжны. Она определенно не понимает, что означает быть самостоятельной. Дэзи, тебе, может, больше никогда в жизни не выпадет шанс, подобный этому.

— А может случиться, что в следующий раз мне предложат ограбить банк, и, как знать, возможно, я с радостью соглашусь. А теперь слушайте меня, вы, умники. Я не успела проглотить ни кусочка из того ленча, на который вы меня позвали, и мне больше не хочется есть. Я возвращаюсь в студию. Что касается меня, то, считайте, этой замечательной встречи не было. Вы мне ничего не говорили, и я не высказывала вам моего отношения ко всему этому. Что бы вы там ни решили, это ваше личное дело. Я забыла обо всем. Лично я надеюсь, что мы еще поработаем вместе. У нас неплохая команда. Но, с другой стороны, если вы решили уходить, счастливого пути. Пока, еще увидимся!

Когда Дэзи ушла, Ник взглянул на Винго.

— Думаю, что мне следовало бы назвать ее сукой.

— Этого никто не посмеет о ней сказать. Мне просто жаль, что я не сумел объяснить ей, что она не права.

Вернувшись вечером домой, Дэзи застала Кики, листавшую последний номер «Сохо уикли ньюс».

— Дэзи, у тебя завтра вечером свидание?

— Ты же знаешь, что да. Твой кузен приезжает в город и приглашает меня поужинать с ним.

— Ах да, я совсем забыла. Значит, ты еще не дала ему от ворот поворот?

— Кому, Генри? Мне кажется, что он не понимает английского языка. Мне уже надоело говорить ему «нет», но он такой настырный. Он вообще-то очень милый человек, и мне не хотелось обижать его. Я много раз повторяла ему, что нам не следует встречаться, но Генри не обращает на мои слова никакого внимания. А почему ты спрашиваешь?

— Я просто подумала, что мы могли бы пойти куда-нибудь вместе. Тут вокруг масса всего интересного. В «Перформинг гэраж» — грандиозное выступление чечеточников, в церкви Святого Марка — поэтические чтения, в «Ла Мама» — премьера Брехта, в «Трех торговцах» — концерт электронной музыки, — угрюмо перечисляла Кики.

— О господи! Что с тобой? Ты мерила сегодня температуру? Что у тебя болит? — спросила Дэзи, изумленно глядя на подругу.

Кики свернулась клубочком на тахте, надеи старый халат и обложившись со всех сторон книгами, корреспонденцией и журналами.

— Не валяй дурака, со мной все в порядке. Я просто подумала, что мы должны серьезно заняться своим культурным развитием, вот и все. У меня, по крайней мере, есть мой театр, пусть он сейчас и простаивает. А чем занимаешься ты, кроме того, чтобы будить в миллионах женщин зуд приобретательства? — сердито проговорила Кики. — Эта твоя работа да еще общение с лошадниками скоро превратят тебя в полную идиотку, если ты не займешься собой.

— Давай просто сопоставим некоторые факты, — начала Дэзи, оставив без внимания тираду Кики. — Ты не вспоминала о культурном развитии с тех пор, как университет совершенно безосновательно выдал тебе диплом. Это означает, что впервые за эти восемь лет у тебя на эту пятницу не назначено свидание и ты по этой причине ударилась в панику. Но это абсурд, и ты сама прекрасно это понимаешь. Стоит тебе только свистнуть, и дюжина парней прискачет сюда в тот же миг.

— Мне они не нужны! — Заявление Кики прозвучало скорее сконфуженно, чем твердо.

— Так кто же тебе нужен?

Кики упрямо молчала.

— Ну что, поиграем в угадайку? Кого же хочет наша Кики? Кто заставил ее в прошлую субботу так набить холодильник, что мы вынуждены были всю неделю питаться паштетами и сырами, чтобы разгрузить его? Кто оказался таким недобрым, что…

— Ох, прекрати это, Дэзи! Порой ты бываешь такой противной, — прохныкала Кики.

— Люк до сих пор не позвонил, — спокойно констатировала Дэзи.

— Нет, и я готова пристрелить его! Как он смеет так поступать со мной? Я просто не могу понять! Никто так со мной не обращался, ни один человек!

Все маленькое тело Кики вибрировало от возмущения. Было такое впечатление, что она с трудом сдерживает себя, чтобы не сползти вниз и не начать стучать кулаками и ногами по полу, словно ребенок.

— Никто, кроме Люка Хаммерштейна.

— Это правда, вот в чем дело, — жалобно проговорила Кики.

— Кики, я тебе сочувствую, но надо иметь мужество смотреть правде в глаза, если ты не в состоянии ничего изменить.

— Ах, держите меня, мисс Одинокое Сердце снова учит меня!

— У тебя есть еще хоть кто-то, с кем ты могла бы поговорить об этом?

— Дэзи Валенская, тебе прекрасно известно, что у меня никого нет, кроме тебя.

— Думаю, что на этот раз ты права, — улыбнулась польщенная Дэзи. — Сегодня мой черед поиздеваться над тобой, как это делала ты пятьдесят или шестьдесят раз до того… не имеет значения — сколько. Но ты не первая, кому сегодня не повезло со мной. И что интересно — я в этом совершенно не виновата.

— Помолчи и слушай. Этот сукин сын отклонил все мои авансы, причем уже дважды. Как можно простить его после этого? Может быть, он импотент, как ты считаешь? Или, может, он болен какой-нибудь неизлечимой венерической болезнью и не сознается в этом? А может быть, о господи, может быть, он в кого-то влюблен? О боже! Готова поклясться, что все дело именно в этом, это единственное, что может быть!

— Если бы это было так, то мне было бы известно. Они с Нортом близкие друзья, и до меня обязательно что-нибудь бы дошло. Студия — это большая коммуна, в которой подобные сплетни мигом расходятся. Кики, ты просто все это выдумала.

Зазвонил телефон, и Дэзи сняла трубку.

— Алло, привет, Люк, это Дэзи.

Кики рванулась было к аппарату, но Дэзи отпрянула, крепко сжимая трубку на длинном шнуре.

— Нет, к сожалению, ее нет дома. Понятия не имею… По правде, я почти не видела ее всю неделю, только на бегу… но я могу ей передать…

Кики подавала ей отчаянные сигналы, но Дэзи только строила в ответ страшные гримасы и бросала твердые взгляды, одновременно размахивая свободной рукой.

— Хорошо… Я попрошу ее перезвонить вам, как только она сможет. Я оставлю ей записку сверху на всех остальных посланиях. Я уже начинаю чувствовать себя так, словно работаю на коммутаторе. Просто не знаю, почему Кики до сих пор не завела себе секретаршу или что-то вроде этого. Нет, ничего, не имеет значения… по крайней мере, вы тот клиент, которого я знаю лучше других. Всего хорошего, Люк!

— Дэзи! Как ты могла?! — воскликнула Кики, когда подруга повесила трубку.

— Именно так тебе и следует поступать.

— Ты, наверное, шутишь. В эту старую наивную игру давно уже никто не играет.

— Каждый поступает так, как его научили в детстве. Жаль, что ты плохо знакома с Анабель.

— Но я в жизни не разыгрывала из себя недотроги, — настаивала Кики, — и у меня было больше мужчин, чем у всех известных мне женщин.

— Тех мужчин, которые тебе не очень-то были нужны. Легко заполучить парня, в котором ты не заинтересована по-настоящему. Я знаю тебя не один год. Нет ничего проще, чем поймать какого-нибудь простака, который идет прямо в расставленные тобой силки, воображая себя победителем. Попробуй припомнить имя хотя бы одного парня, который хоть однажды заставил бы тебя страдать.

— А почему я должна позволять мужчинам заставлять меня страдать? Что в этом хорошего? — упрямо фыркнула Кики.

— Ничего. В страданиях нет ничего замечательного. Но я говорю о том, что ты упорно отказывалась очутиться в положении, когда тебе пришлось бы страдать. Ты всегда находила самые необременительные отношения — хороший секс, много веселья и ничего существенного, извини меня за это определение. И вот появляется мужчина, который что-то для тебя значит, и ты не знаешь, как к нему подступиться. Ты пытаешься поставить старый спектакль с новыми актерами, и у тебя ничего не выходит. Значит, постарайся сменить сценарий. Люк сильнее тебя, он намного тверже, чем ты себе представляешь. Он тебя раскусил, понял, как ты умеешь переступать через мужчин, и не пожелал, чтобы с ним ты поступила так же. Что ему еще остается, как не попытаться проявить стойкость? Он выжидал пять дней перед тем, как позвонить? Отлично, ты должна не отвечать на его звонок неделю, а может, и дольше. А когда ты встретишься с ним снова, ты станешь для него совсем другой, новой Кики.

— Боюсь, что уже поздно, я выдала себя, — грустно промолвила Кики. — Мне кажется, я уже дала ему понять, что я собой представляю. И потом вся эта жратва! Я готова перерезать себе глотку! Дэзи, я действительно потеряла голову, я обожаю его так…

— Первое впечатление можно исправить. Ведь ты же актриса, ты не забыла об этом? Будь сама собой и не спеши. Пусть ок как следует поразмыслит. Мне кажется, что такую тактику мужчины называют «поманить, а потом дать задний ход».

— Думаю, что правильнее было бы назвать это заманиванием в ловушку, — пробормотала Кики, просияв от восхищения. — Дэзи, я постараюсь это сделать. А что, если это не сработает?

— Тогда тебе придется покориться судьбе. Лучше знать это с самого начала, чем обнаружить истину спустя несколько месяцев, когда ты вся изведешься из-за этого парня.

— Слушай, я уже больше не могу есть субботние остатки. Давай пойдем съедим по пицце? Мне надо сменить обстановку.

— Давай.

Кики уже порхала по комнате, стараясь выглядеть при этом сдержанной. Дэзи с нежностью взглянула на подругу и потихоньку вышла из гостиной. Когда Кики входит в роль, она любит побыть в этот момент одна. Дэзи не спеша мыла руки и внезапно ощутила, что начинает проваливаться в ту же пропасть странной тоски, испытанной ею всего неделю назад, когда она гостила у Шортов в Мидлбурге. Высказывая Винго и Нику Греку все, что она думает по поводу их подлых планов, и затем уверенно наставляя Кики, она пребывала в отличном настроении. Но теперь, совершенно неожиданно, оставшись наедине с собой, она с испугом задумалась о собственной жизни, состоящей из обрывков и кусочков, не складывающихся даже в такую полезную осязаемую вещь, как лоскутное одеяло. Работа на студии при всей своей сложности и трудности не давала ей ощущения прочности и незыблемости существования. С каждым новым фильмом все вчерашние достижения и триумфы сменялись новыми неразрешимыми трудностями, а то, что Норт всего лишь не сердился на нее, отнюдь не заменяло простой его благодарности, что бы она там ни говорила сегодня во время ленча. А ее живопись! Все ее рисунки и акварели, после того как она получала за них плату, оставались в полном распоряжении капризных клиентов, ставивших ее работы не многим выше снимков профессиональных фотографов. Дэзи отчетливо понимала, что всю свою жизнь она обречена цепляться за свою работу, снова и снова утверждать себя. Ее не слишком удачные любовные эксперименты доставили ей еще большее разочарование, нежели она могла признаться Кики. Ее недавние глубокомысленные рассуждения по поводу нежелания Кики страдать от любви проистекали из того, что эта черта характера была свойственна ей самой в еще большей степени. Одна мысль о том, что ей придется провести еще один вечер, отбивая притязания бедного милого Генри Кавана, приводила ее в уныние. Дэзи и помыслить не могла, что позволит ему любить себя. Как это ни прискорбно, но она, став взрослой, еще ни разу не была влюблена, и это служило постоянным источником неловкости и депрессии. Дэзи вспомнила о Кики, репетировавшей сейчас роль недотроги в соседней комнате. Да, единственное, что было надежным и постоянным в ее жизни, так это дружба с Кики. Она была в неоплатном долгу перед Кики за ее душевную поддержку и неизменную преданность в течение всех этих лет, прошедших после смерти отца.

Тезей притопал в ванную комнату и сразу уловил настроение Дэзи. Он положил передние лапы ей на плечи, как делал это всегда, когда она была маленькой, и лизнул ее в нос.

Дэзи с удивлением обнаружила, что плачет. Черт тебя побери, Дэзи, сказала она самой себе, ты всегда ходишь с таким видом, будто тебе известны ответы на все вопросы, существующие в этом мире. Так что довольно плакать. Хватит! У тебя все хорошо, и живи как живется.

16

— Привет, Хэм.

—Да?

— Это Пэт Шеннон. Как дела?

— Лучше не бывает, — ответил, ухмыльнувшись, Хэм Шорт.

Тот, кто, участвуя в деле объединения компаний, звонит первым, выкладывает свои карты на стол. Ему нравились мужчины, сами звонившие по телефону. Ничто так не раздражало его, как звонок секретарши, заставлявшей дожидаться, пока она соединит его со своим боссом. В таких случаях он неизменно бросал трубку, независимо от того, насколько важен был для него прозвучавший звонок.

— Как вы смотрите на то, чтобы в удобное для вас время приехать в Нью-Йорк и провести со мной целый день в «Супракорп»? Мне бы хотелось, чтобы вы побольше узнали о нас.

— Что, если завтра?

— Отлично. Мы пошлем за вами один из наших «Гольфстримов».

— К черту «Гольфстрим»! Я летаю только на своем «Аэрокоммандер». Организуйте только перелет по тому маршруту, который я люблю.

— По западному?

— Точно. Я готов лететь куда угодно, но лишь со своим собственным уютным сортиром.

— Машина с водителем будет ждать вас в аэропорту. Когда вы доберетесь?

— Ровно в девять, но накиньте еще около часа на ожидание коридора для посадки.

— Значит, завтра увидимся. Жду вас с нетерпением.

— Договорились.

* * *

Офис корпорации «Супракорп» занимал целиком пять этажей в доме 630 по Пятой авеню, громадные двери которого охраняли бронзовые фигуры атлантов. Выйдя из лифта на десятом этаже, Хэм Шорт очутился в просторных, богато отделанных интерьерах.

Хэм назвал свою фамилию заведующему приемной и отошел к стендам, на которых были выставлены образцы продукции, выпускаемой предприятиями корпорации. Не прошло и двух минут, как его радостно приветствовал Пэт Шеннон, вышедший навстречу Шорту в одной рубашке с закатанными рукавами, расстегнутым воротничком и съехавшим набок узлом галстука. Они прошли по широким, ярко освещенным скрытыми светильниками коридорам, устланным темно-коричневыми коврами, и Хэм испытал такое ощущение, будто находится на космическом корабле. Шеннон провел гостя в свой кабинет. Хэм, недолюбливавший широко распространенный в офисах стиль изысканной, слегка приглушенной, но бездушной роскоши, который он и здесь успел отметить по пути, с удивлением обнаружил, что попал в помещение, которое с равным успехом могло бы оказаться и на ранчо где-нибудь неподалеку от Санта-Фе. Шеннон жестом пригласил Хэма сесть в одно из глубоких кожаных кресел и налил ему чашку кофе из термоса, стоявшего на низком журнальном столике.

— Ну что, эта привычка работать засучив рукава создавалась тремя поколениями?

Шеннон улыбнулся, и глубокие складки по краям рта стали еще отчетливее.

— Дьявол меня забери, если я понимаю, как мужчина может работать в пиджаке целый день. А что касается трех поколений, то тут мне нечего сказать. Перед вами круглый сирота, Хэм.

— Не ищите у меня сочувствия. Я сам ушел из дома в двенадцать лет и всегда считал себя сиротой.

— Что вы знаете о «Супракорп», Хэм? — спросил Пэт Шеннон, выглядевший сейчас еще моложе, чем в Мидлбурге. Повседневная одежда Шеннона и то, как удобно он расположился в своем старом кресле, а также отсутствие с его стороны всяких попыток скрыть свою заинтересованность в Хэме Шорте и веселый блеск его глаз — все это создавало у Хэма ощущение, что он встретился с хорошим приятелем, а не просто с человеком, с которым ему предстоит напряженный деловой разговор.

— Только то, что я сумел прочитать в «Уолл-стрит джорнэл». Наверное, это не составляет и десятой доли той информации, что ваши парни сумели раскопать, изучая мой маленький бизнес.

— Мы очень заинтересованы в вас и вашем деле, Хэм.

— Это я понял. Как вы на меня вышли? — Хэм был польщен, но тем не менее соблюдал осторожность.

— Мы хотим внедриться в сферу торговли недвижимостью. У нас уже есть подобное отделение, и оно быстро растет и развивается. Помимо ваших на рынке недвижимости есть еще немало других операций, представляющих для нас интерес. Но мы хотим привлечь именно Хэма Шорта, причем заинтересованы значительно больше в вас самом, нежели в вашем капитале. Мы восхищаемся тем, как вы строите свои дела. Нам нужен такой человек, как вы.

— Давайте не будем ходить вокруг да около.

— Да, это лишняя трата времени. Я хочу показать вам, что мы собой представляем. Если мы купим вашу компанию, Хэм, то через несколько лет вы не только удвоите свое состояние, будучи одним из крупнейших держателей акций «Супракорп», но также войдете в наш совет директоров. Ну и, конечно же, вы будете продолжать руководить вашим делом, пользуясь всеми преимуществами, которые дают наши кредитные линии и наши собственные капиталы, которые мы готовы вложить в дело.

— Но я должен буду отчитываться перед вами? — решительно спросил Шорт.

— Да. Я и сам отчитываюсь перед акционерами. И потом, если я буду всем доверять, то у меня возникнут проблемы.

— Гм-м… — лишь пробормотал Шорт.

Ему нравился Шеннон, но он еще никогда в своей жизни ни перед кем не отчитывался. С другой стороны, его всегда привлекали крупные, многоотраслевые корпорации. Пэт Шеннон сказал все, что должен был, и Шорт, кажется, хорошо его понял. На вершине власти есть место только для одного. Шеннон вывел Торта из кабинета.

— Некоторые наши отделения расположены здесь же, — пояснил Шеннон, пока они шли про коридору. — Например, «Лексингтон фармасевтикалс». «Лексингтон» производит все виды лекарств, начиная с чудодейственных средств от… Привет, Джим, — Шеннон задержал мужчину, проходившего через холл. — Хэм, это Джим Голден, один из вице-президентов «Лексингтон фармасевтикалс». Джим, это Хэмильтон Шорт.

— Рад познакомиться, мистер Шорт. Пэт, как провел время в Париже? Когда ты вернулся?

— Вчера. В Париже все было как обычно, два полных дня заседаний. Там помещается фирма «Чойсел и О'Хара» — наше отделение, занимающееся импортом вина и ликеров, — пояснил он Хэму. — Теперь давайте заглянем в «Трои ком-мюникейшнс». Здесь находится их представительство, а киностудия и телевизионная станция расположены, конечно, на побережье, но наше издательство и главные конторы наших семи телерадиостанций тоже помещаются в этом здании, двумя этажами выше. Со следующего года мы планируем начать издание книг в твердых обложках.

— Книгоиздание всегда казалось мне чисто джентльменским занятием и потому умирающим бизнесом, — сказал Хэм. Шеннон и Джим Голден дружно рассмеялись.

— Ни в коем случае, Хэм. Если бы дело обстояло так, как вы говорите, то, можете быть уверены, «Супракорп» не стала бы влезать в это предприятие. Мы приобрели всего одно отделение, дела которого пока плохи. Это «Элстри косметике».

— «Элстри»? Английская фирма? Мне кажется, что еще моя матушка пользовалась их продукцией.

— В этом и заключается вся проблема. Эта фирма даже еще более почтенная и респектабельная, чем «Ярдли» или «Роджер и Галле». Матери пользовались ее косметикой, но, к сожалению, никто из дочерей не желает ее покупать. Мы приобрели эту фирму два года назад, но до сих пор никак не можем довести ее до ума. Я собираюсь сам заняться новой рекламной кампанией. Мы планируем запустить целую линию новой продукции. Теперь двинулись в «Трои коммюникейшн». Я устрою вам небольшую ознакомительную экскурсию перед ленчем.

— Отлично.

Ленч — недурная мысль, и чем скорее он состоится, тем лучше. После ленча у Шорта была встреча с его банкиром, и он расспросил его о том, что тот думает о Шенноне.

— Он настоящий пират, — сказал Реджинальд Стейн.

— Мне он таким не показался, — заметил Хэм Шорт.

— Слушай меня, Хэм, это самый настоящий речной пират или что-то вроде этого. Он, на мой взгляд, излишне смел, слишком много рискует, а я скупил слишком много акций «Супракорп», поэтому и тревожусь.

— Но ты только посмотри, как растет корпорация, — возразил Хэм.

— Я понимаю и не виню тебя, но сейчас все растут, Хэм. Сейчас наступили золотые дни для некоторых видов бизнеса, а «Супракорп» участвует в большинстве из них. Что меня беспокоит больше всего, так это запредельный риск, а ты, Хэм, не хуже меня знаешь, что такой бизнес всегда излишне опасен. Шеннон пытает счастья там, где не следует это делать, и мне это не нравится. Он не печется о безопасности и вместе с собой подвергает опасности и меня. Так же будет и с тобой, мой друг.

Банкир помолчал немного, а потом спросил:

— Хэм, а почему ты о нем расспрашиваешь?

— Просто так, Реджи, из чистого любопытства.

Зато теперь Хэм Шорт обрел уверенность в том, что не станет иметь никаких дел с корпорацией. Он слишком немолод и богат для этого. Лишние сложности ему ни к чему. Может быть, Пэт Шеннон и способен жить под постоянным надзором держателей акций, но Хэм Шорт не намерен ни перед кем отчитываться. Даже перед Топси.

* * *

— И, пожалуйста, миссис Гиббонс, утром на завтрак подайте мне яйца в коричневой скорлупе, — велел Рэм, отдавая распоряжения своей домоправительнице поздним вечером в пятницу, после ужина в своем имении Вудхилл-Мэнор.

— Слушаю, сэр, — ответила эта дородная, с чувством собственного достоинства дама. — Королева Елизавета тоже ест только коричневые яйца со своей фермы в Виндзоре.

Миссис Гиббоне за сорок лет службы в Вудхилле пережила нескольких хозяев, но внук ее последнего господина и повелителя, к ее немалому облегчению, постепенно, не сразу, но уже начинал ей нравиться.

Те редкие уик-энды, которые Рэм в одиночестве проводил в Девоне, служили для него необходимой передышкой. Всю эту зиму он трудился с особым усердием и возвращался домой намного позже обычного. Принятое решение подыскать себе жену вынуждало его принимать такие приглашения на приемы и уик-энды, которые в иное время он, безусловно, отклонил бы, но теперь ему следовало просматривать возможных кандидаток в невесты, чтобы затем получать возможность сделать логически обоснованный и глубоко продуманный выбор.

Хотя ему до сих пор еще не удалось найти ни одной относительно приемлемой кандидатуры, но зато он, по крайней мере, точно знал теперь, кто ему заведомо не нужен. Закончив в очередной раз перебирать в памяти всех девиц, с которыми его знакомили за последние четыре месяца, и опять отвергнув их всех, Рэм погрузился в сон.

На следующее утро, прихватив одно из своих замечательных ружей, он вышел пройтись. Рэм намеревался проверить — хотя бы символически — состояние изгородей вокруг своих владений, хотя, конечно, он вряд ли сумел бы обойти более трехсот шестидесяти четырех гектаров своих угодий без помощи управляющего и его людей. Но сама мысль прогуляться по собственной земле доставляла ему удовольствие.

Даже теперь, в самом начале февраля, когда до первой зелени было еще далеко, в воздухе ощущался запах еще не скорой весны. Но Рэм не замечал этого. Его мысли были заняты недавно прочитанной им статьей Квентина Кру, в которой тот подсчитал, что человек, зарабатывающий двести пятьдесят фунтов в неделю и не тратящий на себя ни единого шиллинга, даже за время, прошедшее с Распятия Христова, не способен скопить состояние, равное тем, каким владеют герцоги Вестминстерский, или Букленч, или граф Кадоген. Сейчас в Англии насчитывается девятнадцать герцогов, каждый из которых владеет более чем четырьмя тысячами пятьюдесятью гектарами, подумал Рэм. Да, только в Англии земля — это состояние, но лишь до тех пор, пока правительство не истощит его с помощью налогов. Крупные частные состояния в Британии просуществуют недолго, в лучшем случае до конца моей жизни или даже того меньше, подумал Рэм. Но он давно предвидел подобные изменения и вкладывал столько средств за рубежом, что теперь, даже вынужденный покинуть Англию и оставить там все свое имущество, он все равно останется очень богатым.

Должна ли его будущая жена быть богатой, спрашивал он себя. Нет, благодаря его предусмотрительности, это вовсе необязательно. А требуется ли от нее абсолютно безупречное происхождение? Несомненно, принадлежность к добропорядочной семье является минимальным требованием. Должна ли она быть девственницей? На этот вопрос Рэм тоже твердо отвечал: «Да». Хотя в наши дни подобное требование кому-то могло показаться старомодным, но в сознании Рэма прочно укоренился образ невинной девушки, не испорченной лондонскими сезонами, еще не вполне сформировавшейся, которая обожала бы его и преклонялась перед ним. Да, именно такую жену он искал.

Рэм обернулся, чтобы полюбоваться своим домом.

Впечатления, подобные тем, что он испытывал, глядя на Вудхилл, но значительно более сильные, Рэм вынес из своей недавней деловой поездки в Германию.

Там он был приглашен в гости в старинный баварский замок, которым владел его партнер по бизнесу. В этом замке сменилось двадцать два поколения старинного рода, существовавшего невзирая на войны, эпидемии и другие исторические потрясения.

Сидя за ленчем со своими любезными хозяевами, Рэм обратил внимание на проезжавших верхом в сопровождении грума по противоположной стороне лужайки перед домом двух девочек лет одиннадцати и тринадцати.

— Наши дочери, — указал в сторону окна барон, не сумевший скрыть своей гордости за этим небрежным жестом, и продолжил объяснять Рэму, почему ни один человек из списка номер один Альманаха Гота не может сочетаться браком с особой, не включенной в перечни номер один и два, не утратив при этом своих королевских прерогатив. Этот экскурс мало занимал Рэма, но перед его мысленным взором навсегда остались образы мимолетно увиденных им девочек, таких чистых и невинных, будто они только что сошли со старинного гобелена.

К сожалению, он не мог жениться на какой-нибудь немецкой девушке. Этот вопрос не подлежал обсуждению. Не имело никакого значения, насколько хорошо она воспитана и бегло говорит по-английски, к какому древнему германскому роду принадлежит и сколь высоки все ее остальные достоинства: в Англии на нее все равно смотрели бы как на иностранку. Даже сам он, князь Джордж Эдвард Вудхилл Валенский, прямой потомок Рюрика, по-прежнему считался «каким-то иностранишкой» в представлении всего этого нетитулованного дворянства.

Рэм пожал плечами и продолжил прогулку. Он без всякого возмущения констатировал тот непреложный факт, что ему с его недостаточно укорененным английским происхождением ни в коем случае нельзя брать в жены неангличанку. По его мнению, даже королеве Виктории так и не удалось избавиться от пятна, появившегося на ее репутации в связи с национальностью принца Альберта, немца по происхождению.

Пока Рэм угрюмо разбирал в уме достоинства некоторых, наиболее заслуживающих внимания посемнадцатилетних красавиц, ему неожиданно пришло в голову, что следовало бы обратить свой взор на семнадцатилетних девушек. Восемнадцать лет — слишком сложный, слишком своевольный, упрямый и эгоистичный возраст. К восемнадцати годам девушка уже испорчена, решил Рэм, сорвав веточку с молодого дуба и невидящим взглядом разглядывая начавшие набухать почки.

Сара Фейн. Это имя всплыло в его памяти, и через минуту он уже вспомнил, как за деловым завтраком на прошлой неделе лорд Джон Фейн что-то говорил ему о своей дочери. Тогда он не обратил на это внимания и сейчас вспомнил лишь о собственном удивлении по поводу того, что эта тема возникала в их тогдашней беседе. Кажется, прошло совсем немного времени с той поры, когда он впервые увидел ее, тогда еще четырнадцатилетнюю девочку. Он тогда проводил уик-энд в имении лорда Джона в Йоркшире.

Неужели с тех пор прошло уже три года? Его память сохранила воспоминание об этой высокой, скромной и молчаливой девочке с ясными голубыми глазами и длинными распущенными светлыми волосами, постоянно падавшими ей на лицо. В ней было нечто воздушное, и она не сутулилась, подобно многим подросткам, чтобы казаться менее заметной. Напротив, она хорошо держалась, твердо вышагивая по вересковой пустоши в имении отца вслед за охотниками. Ладно, какие бы ни были у нее планы на новый лондонский сезон, он все равно не начнется раньше первой пятницы в мае, когда состоится закрытый просмотр в Королевской академии. Рэм решил повнимательнее присмотреться к Саре Фейн или, если быть совсем точным, к достопочтенной Саре Фейн, как принято в Англии именовать дочерей пэров. Вполне вероятно, что она станет еще одним его разочарованием и предпочтет работать фотомоделью или секретаршей при каком-либо важном лице, но тогда она ему приглянулась, и к тому же, по всем его расчетам, ей не должно было еще исполниться восемнадцать. Когда он вернется домой, ему следует внести ее в свою записную книжку, чтобы не забыть, что этот объект заслуживает внимания. В конце концов, ее дед был графом.

17

— Нет, Кики, все это мне не по душе. Как ты не можешь понять?

Дэзи подошла к окну и выглянула на улицу. В это раннее осеннее утро 1976 года Принс-стрит уже заполнили туристы. Было еще совсем тепло. Колдобины на мостовой, оставшиеся с прошлой зимы, стали вдвое больше прежнего и обещали стать еще глубже к будущей весне. Похоже, городские власти не спешили заделать асфальт, по-видимому, считая колдобины историческими достопримечательностями этих мест.

— Дэзи, попробуй взглянуть на это по-другому, — уговаривала ее Кики. — Представь, что ты делаешь им одолжение, надевая это их платье на их прием. Возможно, тебя в нем сфотографируют, а это — неплохая реклама для Робина Валериана.

— Я не доверяю всему этому, — упрямо повторила Дэзи.

— Но платье такое прелестное, — возразила Кики.

— Не о том речь. Я готова признать, что платье красиво, хотя и не в моем стиле. Полагаю, что ты не станешь спорить, что вся эта мешанина из шифона и перьев, один к одному срисованная с прошлогодней коллекции Сен-Лорана, больше подходит тридцатипятилетней женщине? Но я совсем не это имела в виду. У меня такое ощущение, что меня опутывают пусть золотой, но паутиной.

— О чем ты говоришь? Благодаря Ванессе в прошлом году тебе удалось получить два больших заказа, тот групповой портрет маслом трех девочек Шорт и еще один, двоих мальчиков Хемингуэй, который ты закончила на Рождество. Она сумела убедить тебя поднять на полтысячи долларов расценки за твои акварели, настояла на том, чтобы подарить тебе пару платьев, и приглашает на множество приемов. Против всего этого тебе нечего возразить. А что она получила взамен?

— А разве она должна была что-то получить? В этом-то все и дело, именно поэтому я ей не доверяю. Ванесса не из тех женщин, которые делают добро просто так, ради собственного удовольствия. Я знаю ее лучше тебя, а вот ты мне скажи, чего она от меня добивается?

— Ах… — Кики на мгновение утратила дар речи.

— Она что, видит во мне почетную гостью на своих приемах? Неужели ты думаешь, что этого для нее достаточно?

— А почему бы и нет? Вполне возможно, если она любит коллекционировать людей, а это на нее похоже.

— Брось, Кики, я вовсе не такая важная персона или необыкновенно обаятельная дама и все такое…

— Ты просто недооцениваешь себя, пора с этим кончать. Слушай, тебя почти не знают в нью-йоркском высшем обществе, поскольку всю неделю ты слишком занята на студии, а на уик-энд обычно уезжаешь работать над своими портретами. Таким образом, ты представляешь собой некую загадочную незнакомку, а это что-нибудь да значит для Ванессы.

Кики негодующе передернула плечами. Щедрость Ванессы по отношению к Дэзи представлялась ей вполне естественной. Ее всегда возмущало, что Дэзи не пользуется преимуществами своего знатного происхождения и не извлекает должной выгоды из своей красоты и княжеского титула, не желая вскочить на подножку поджидающего ее поезда со всеми американскими знаменитостями.

— Дэзи, ты обязана помнить, что ты вовсе не Золушка, а законная княжна, принцесса.

— А ты — романтическая особа, начитавшаяся сказок. Нет, беру свои слова назад. Ты — чудовищно циничная особа, стремящаяся заставить меня извлекать прибыль из моего происхождения. Но теперь даже Серж Оболенский не использует больше свой титул.

— Ну и пусть! Ему же не приходится торговать портретами детей лошадников. А все остальные Оболенские прекрасно пользуются своим происхождением и продолжают называть себя князьями и княгинями.

— Кики, ты не считаешь, что нам с тобой давно пора кончать носиться со всей этой княжеской мишурой и подумать о том, что мне следует взять с собой в Венецию? Ты не знаешь, какая погода бывает там в сентябре?

— Переменчивая, — уверенно заявила Кики.

— Люку следовало бы отлупить тебя.

— Он не склонен к сексуальным извращениям, — самодовольно заявила Кики.

— Ах так? К чему же он тогда склонен?

— К тому, чтобы обнимать меня, целовать, поглаживать, вообще обращаться со мной ласково и бережно…

— И трахать тебя?

— Какая ты все-таки грубая, Дэзи! На самом деле, ну, если ты так настаиваешь, могу сказать, что ему определенно понравится… заниматься со мной любовью, — заявила Кики жеманно.

— Прошу прощения! А ты у нас теперь настолько чистенькая, что не можешь ему позволить это. Или все-таки уже позволила, а? — с интересом осведомилась Дэзи.

— Я в полной растерянности. Я делаю все так, как ты мне велела. Я всего лишь соглашаюсь прийти на свидания, когда он назначает их мне, причем это бывает нечасто, и я придумала себе целый фантастический мир, в котором существует другой мужчина, настолько реальный, что я и сама готова в него поверить. Но с каждым днем я все сильнее влюбляюсь в этого сукиного сына, а он избегает меня! Как ты считаешь, не совершила ли я ошибку, не переспав с ним?

— Ни в коем случае! Давно ушли в прошлое те времена, когда девушки заманивали мужчин, отказывая им в сексе, и я вовсе не то имела в виду, когда учила тебя быть неприступной. Это не относится к сексу, глупышка, это намного глубже и касается твоей души.

— Мне кажется, что моя душа вполне доступна для него, — обреченно проговорила Кики, — и он прекрасно это знает. Человек может закалить свою душу, если приучает себя сдерживать свои чувства?

— У тебя есть знакомый психоаналитик?

— Конечно, нет.

— Возможно, тебе пора начать подыскивать его. Ладно, хватит! Что у тебя есть подходящее из нарядов, чтобы я могла занять у тебя?

* * *

Арни Грин, коммерческий директор студии Норта, чувствовал себя глубоко несчастным человеком. Он всячески пытался отговорить Норта, чтобы тот не брался за эту работу для «Пан-Ам». Заказ был, конечно, выгодным, но предполагал натурные съемки в Венеции, а это означало, что сам Норт, а также Дэзи и Винго целую неделю будут отсутствовать и все это время не смогут встречаться с клиентами. Следовательно, к тому времени, когда они вернутся на студию, в графике работы может образоваться простой длиной в несколько дней.

— Стоит ли эта работа того времени, которого она потребует? — сразу спросил он Норта, когда Ник Грек впервые заговорил об этом заказе и попросил назначить цену.

— Возможно, что и нет, — ответил Норт, — но, так или иначе, я еще никогда не бывал в Венеции и хочу взглянуть на нее, пока она окончательно не ушла под воду.

Арни тяжело вздохнул. Была бы его воля, Норт никогда не устраивал бы съемок на натуре, расположенной от их офиса дальше Центрального парка. Нехотя он был вынужден согласиться с тем, что, если сценарий требует тучи голубей, площади Святого Марка и гондол, то все это, не считая голубей, вряд ли удастся найти на озере в Центральном парке.

— Ладно, Норт, но, Христа ради, не свались там в канал. В лучшем случае ты подхватишь гепатит в этой воде. И не ешь, пожалуйста, сырых устриц, от них тоже бывает гепатит.

— А на закат мне можно смотреть или от этого могут заболеть глаза?

— Никто не хочет меня понять…

— Неправда, — дружески улыбнулся Норт, — но ты напрасно беспокоишься.

— Ладно, пусть так, но ведь всегда что-нибудь идет не так, я не прав?

— Конечно, иначе снимать было бы так же просто, как пришивать пуговицы. Но ты же знаешь, что Дэзи справится с любыми осложнениями. Ведь именно за это мы ее и держим, не так ли?

* * *

К тому времени, когда они получили свой багаж в аэропорту Марко-Поло, прошли таможенный контроль и погрузились в «вапоретто» — речной катер, своего рода венецианский вариант автобуса, было уже совсем темно и Норт с Дэзи мало что смогли разглядеть.

Винго с шестью фотомоделями — тремя женщинами и тремя мужчинами — должен был приехать на следующий день. Дэзи могла использовать лишний день, чтобы последний раз осмотреть места съемок, договориться с местной полицией об охране от толпы зевак и проверить, все ли готово к размещению технического персонала, декораторов, костюмеров, парикмахеров, которых должны были доставить из Рима к следующему полудню.

Все-таки Венеция производит необыкновенное впечатление, думала Дэзи, глядя из окна своего номера, выходившего прямо на Большой канал, а в ушах у нее стоял слабый шелест волн, бьющихся о борт «вапоретто». Неважно, сколько вы читали о Венеции, как прочно в вашем сознании засела мысль о том, что этот город построен на воде, — реальность все равно превосходит все ожидания. Нарерное, Венецию невозможно изобразить, решила Дэзи. Множество картин, запечатлевших этот город, казалось бы, опровергали эту ее мысль, но в реальности город выглядел совершенно неправдоподобным, будто Дэзи, подобно Алисе, пройдя через зеркало, оказалась в волшебной стране чудес, в игрушечном мире, таком нематериальном и до странного романтическом.

Завтра в семь часов утра ей предстоит приступить к работе, подумала Дэзи, отвернувшись от окна и окинув взором свою высокую комнату с обитыми шелком стенами в бело-голубую полоску и с розовыми парчовыми шторами на окнах. Это означало, что для сна ей осталось от силы пять часов.

Готовясь лечь в постель, Дэзи подумала о том, удастся ли ей, как она планировала, вернуться в Нью-Йорк через Лондон, чтобы повидать Дэни. В этом году ей не удалось съездить в Европу на Рождество. Двух картин маслом и шести акварелей ей едва хватило на покрытие расходов на содержание Дэни, так что ей пришлось думать не о путешествиях, а о том, как раздобыть еще денег. Да, прошло много времени, даже слишком, подумала Дэзи. Как давно она не встречалась ни с Дэни, ни с Анабель! Она решила до окончания съемок не заговаривать с Нортом о нескольких днях отпуска. Но потом, когда все будет позади, а Лондон — так близко, он не сможет так просто отказать ей, и ее билет на обратную дорогу можно будет легко переделать без особых лишних расходов.

Дэзи устало сняла с себя джинсы, футболку и куртку, в которых ходят английские коммандос, приобретенную за пятьдесят центов на церковной распродаже в Лондоне пять лет назад. Этот наряд она не снимала с момента вылета из Нью-Йорка. Потом она долго стояла под лениво струившимся душем, совершенно непохожим на тот быстрый хлещущий поток, под который они вынуждены были становиться дома из-за вечно неисправного напора воды. После душа Дэзи облачилась в несколько старомодный ночной пеньюар. Хотя голова ее была забита мыслями о работе и одновременно мечтами о предстоящей встрече с Венецией, она быстро забылась неглубоким, чутким сном, полным обрывочных сновидений. Когда зазвонил дорожный будильник, Дэзи легко вскочила с постели и подбежала к окну. Ее сон как ветром сдуло утренним светом, отражавшимся в воде. Ошеломленная, почти парализованная от восхищения, она застыла у окна, любуясь открывавшимся из него видом, пока наконец не заставила себя очнуться усилием воли. Это настоящее безумие, подумала она, ожидать, что кто-то сможет полноценно работать здесь. Следовало приехать на неделю раньше, чтобы привыкнуть к этой красоте. Впрочем, возможно, на это не хватило бы и месяца. Она испытала приступ мучительной зависти к Норту, у которого в распоряжении был еще целый день, для того чтобы полюбоваться городом. Ближе к вечеру, когда Норт наконец прибыл в отель, он обнаружил поджидавшую его в вестибюле Дэзи, уютно устроившуюся в кресле.

— Все в порядке? — спросил он.

— Не совсем.

— Что ты хочешь этим сказать? Если не все еще сделано, тогда почему ты прохлаждаешься в вестибюле?

— Норт, подожди. — Она предупреждающе подняла руку. — Кажется, у нас возникли небольшие проблемы.

— Это твои проблемы, — равнодушно ответил Норт, — а у меня ноги гудят.

Норт двинулся к стойке портье, чтобы взять ключ от своего номера. Дэзи догнала его и схватила за плечо.

— Норт!

— Ну, какого черта? Честное слово, Дэзи, это твоя работа — заниматься всеми этими мелочами. Ладно, расскажи мне, что произошло. Может, нет разрешения на съемки, или гондолу выкрасили не в тот цвет, или у одной из моделей вскочил прыщ? Нужно импровизировать, сколько раз я тебе это повторял. Так импровизируй, Дэзи! Я уже тысячу раз тебе говорил: ты должна позаботиться обо всех мелочах, чтобы они не мешали мне, когда я начну работать.

— Как ты думаешь, мы сможем достать билеты на «Алиталию», чтобы вернуться домой?

— Какое мне дело до «Алиталии», когда мы работаем для «Пан-Ам». Боже мой, Дэзи, ты совершенно утратила чувство реальности. — Норт, возмущенный, отвернулся.

— Самолеты других компаний не приземляются в Италии, — тихо сообщила Дэзи ему вслед. — Всеобщая забастовка. Винго с моделями не смогут прилететь сюда.

Норт резко развернулся к ней.

— Что из того? — Он снова начал закипать. — Мало ли какие неприятности могут случиться. Ты связывалась с моделями из Рима? Если я не сумею снять наших девочек, я могу использовать других. Я могу также обойтись и без Винго. В Риме полно кинооператоров и красивых женщин.

— Железная дорога тоже бастует, — коротко сказала Дэзи.

— В таком случае вели им добираться на машинах, черт побери! Если они выедут сегодня, то завтра утром уже будут здесь. Если бы они выехали сразу, как ты узнала про забастовку, то, готов держать пари, они уже были бы здесь, — укоризненно добавил он.

— Технический персонал тоже бастует, Норт. У нас нет команды. Ни один человек в Италии не притронется ни к какой аппаратуре, которая, кстати, тоже застряла где-то между Римом и Венецией. У нас нет ни камер, ни юпитеров, ни хлопушки, даже секундомера — ничего. Вот почему я не стала связываться с римскими фотомоделями.

— Прекрасно, очень весело, очень умно! А тебе не пришло в голову, что мы можем переехать во Францию или Швейцарию и снимать там? Готовься к отъезду.

— Что?! Снимать площадь Святого Марка, гондолы и голубей во Франции или в Швейцарии? — иронически переспросила Дэзи.

— Но, черт их всех побери, мы же можем позвонить в Нью-Йорк. Ты прекрасно знаешь, что рекламному агентству ничего не стоит переписать сценарий, они справятся с этим за час.

— К величайшему сожалению, забастовка распространяется на телефон и телеграф, — медленно и тщательно выговаривая каждое слово, сообщила Дэзи. — Если только среди этих голубей на улице есть почтовые… Короче говоря, мы здесь застряли.

— Это какой-то бред! Дэзи, ты даже не пытаешься хоть что-то предпринять! Позвони и найми машину. Мы можем взять катер, доплыть до материка, пересесть там на автомобиль, доехать до ближайшей границы и позвонить в Нью-Йорк оттуда. Пусть подберут нам другое место для съемок, ведь «Пан-Ам» летает всюду. Какого дьявола ты сидишь тут и дожидаешься меня, вместо того чтобы додуматься самой до такой простой вещи? Почему ты еще не собрала вещи? Что с тобой? Такое впечатление, что ты спишь на ходу!

— Все такси и пункты проката автомобилей бастуют, точно так же, как гондольеры и экипажи «вапоретто», — сказала Дэзи, стараясь не выдать обуревавшую ее радость.

— Вот дерьмо! Дэзи, они не имеют права так поступать!

— Я передам им это, когда они приступят к работе, — ответила Дэзи.

— Это… это просто нецивилизованно! — вскричал Норт, размахивая руками.

— Почему бы тебе не попытаться философски взглянуть на вещи, Норт? Раз уж мы не можем ничего предпринять… — миролюбиво предложила Дэзи.

В глубине души Дэзи была в восторге от того, как развивались события этого дня. Убедившись, что все возможные пути отступления отрезаны, и обнаружив, что ее телефон молчит, она спустилась вниз к стойке портье, где по радио передавали новые сообщения о расширении забастовки, доставлявшие ей все большее удовольствие. Ее охватило странное чувство, которое она сама не смогла точно определить, пока наконец до нее не дошло, что это — предвкушение праздности, знакомой ей по каникулам в колледже. Необыкновенно внимательная гостиничная прислуга — по два человека на каждого из нескольких сотен постояльцев — разделяла ее праздничное настроение. Кто знает, возможно, завтра они тоже присоединятся к забастовке? По крайней мере, как сказал ей один из служащих гостиницы, погода сейчас самая подходящая для того, чтобы бастовать. И Дэзи полностью была с ним согласна. Больше всего на свете она желала сейчас, находясь в Венеции, иметь несколько свободных дней. А портье заверил ее, что постояльцам «Гритти Палас» ни в коем случае не придется голодать. Руководство гостиницы готово к тому, что гостей придется кормить из буфета. Худшее, что может ожидать княжну, так это то, что ей придется самой стелить постель.

— Философски? — переспросил Норт, выходя из себя от гнева. Он не привык, чтобы события управляли им. — Мы заперты здесь, будто вернулись в средневековье, и ты еще говоришь о философском отношении к жизни!

— Есть только один-единственный способ выбраться отсюда, — лукаво заметила Дэзи.

— Какой, говори ради Христа! — закричал Норт.

— Отправиться вплавь.

Встретившись с Нортом взглядом, Дэзи пискнула от долго сдерживаемого смеха.

— Я подумала об Арни, — задыхаясь от душившего ее смеха, с трудом выговорила она, — его лицо!

Перед глазами Норта возникло угрюмое лицо Арни Грина, предостерегавшего их от неминуемого гепатита, и он медленно, неохотно, но разразился смехом.

Портье и швейцар посмотрели на двух американцев, корчившихся от смеха посреди вестибюля, и, обменявшись улыбками, пожали плечами. Молодая княжна, подумал портье, одета совершенно неподобающим образом для дочери князя Стаха Валенского, который до своей гибели всегда был желанным гостем отеля, неизменно приезжая в Венецию на неделю-другую в сентябре после окончания сезона поло в Дови-ле. Например, сегодня она спустилась в вестибюль в белых мужских брюках и полосатой бело-розовой футболке. Но может быть, теперь такая мода?

— Это ты все подстроила, не так ли? — спросил Норт, приходя в себя.

— Это было совсем непросто, — скромно согласилась Дэзи.

— Суметь закрыть на замок целую страну, чтобы получить выходной, это надо же!

— Могу тебя заверить, что я очень старалась, но мне не удалось провернуть это из Нью-Йорка.

— Ты по крайней мере проверила, как поживает наша гондола?

— Лучшее, что мне удалось найти, — это парень с весельной лодкой.

— Куда тут можно пойти? Я просто обязан что-нибудь выпить, пока бармены тоже не забастовали.

— Может быть, бар «Генри»? — предложила Дэзи.

— Ты хочешь сказать, что мы пойдем туда как туристы?

— Конечно, но сначала я должна переодеться, а тебе надо принять ванну. Буду ждать тебя здесь через час. Думаю, мы сможем добраться туда пешком, я уже купила карту.

— Я провел на ногах целый день. Вели парню с лодкой подождать.

— Слушаюсь, босс.

Норт против собственной воли улыбнулся Дэзи. Он подумал, что ему действительно не в чем ее упрекнуть, по крайней мере, пока он сам не узнает в подробностях об этой забастовке.

Поднявшись к себе в номер, Дэзи долго размышляла, какое платье ей выбрать из тех, что она захватила с собой на тот случай, когда она не сможет показаться в своей рабочей униформе. Она чувствовала себя совершенно беспомощной. Наконец она остановилась на вечернем платье от Вионне середины двадцатых годов. Кики настояла на том, чтобы она взяла с собой это узкое, плотно облегавшее ее фигуру, открытое платье из черного бархата с невероятно низким вырезом, державшееся только на двух тонких бретельках из хрустальных бусинок. Такие же бусины были нашиты на платье широкими концентрическими кругами, создавая впечатление гигантского ожерелья. По бокам платье было присобрано вверх от подола и открывало колени. Этот туалет сам по себе мог произвести фурор. Черный бархат в сентябре? А почему бы и нет, подумала Дэзи, распуская волосы. Это платье требовало соответствующей сложной прически. Она обеими руками забрала вверх свои светлые волосы и продолжала мучительно раздумывать, что бы с ними сделать. У нее сегодня не было настроения делать пучок или заплетать их. Наконец она разделила волосы на прямой пробор и, достав несколько метров серебряной ленты, которую ей удалось умыкнуть на съемке рекламы «Холлмарка», обернула ею голову, прижав самые непокорные пряди, падавшие на лицо, и оставив остальные волосы распущенными. Накинув на плечи накидку из зеленой с серебряными нитями парчи, Дэзи, выглядевшая не менее романтично, чем героини картин Тьеполло и Джиованни Беллини, спустилась в вестибюль.

Норт уже ждал ее, готовый к выходу. Обычно небольшой любитель спиртного, он сегодня мучительно хотел выпить. Считается, что алкоголь помогает расслабиться? Прекрасно, ему это необходимо сегодня вечером, чтобы справиться с опасно легкомысленным настроением. Он должен почувствовать под собой твердую почву, а здесь, черт побери, почти нет почвы. Отраженный свет от воды в каналах придавал всему вокруг какую-то зыбкость. Куда, к черту, подевалась Дэзи? Почему она заставляет себя ждать? Норт не мог припомнить случая, чтобы ему приходилось когда-нибудь ждать ее за все время, что она у него работала.

— Господи! Какая красавица! — услышал он возглас портье позади себя.

— Красавица! — эхом отозвались швейцар у дверей, пробегавший мимо официант и еще двое мужчин, слонявшихся в вестибюле.

— Хорошо, — сказал Норт, оглядев Дэзи. Теперь ему еще сильнее захотелось выпить.

— Что желает синьорина, «Мимозу» или, может быть, «Беллини»? — спросил официант.

Норт оглядел длинное узкое помещение знаменитого бара.

— Вы умеете готовить мартини? Я имею в виду настоящий сухой мартини? — спросил Норт с сомнением в голосе.

— Как дважды два, сэр. Со льдом?

— Мне — двойной. А тебе, Дэзи?

— Что такое «Мимоза»? — спросила она у официанта.

— Шампанское со свежевыжатым апельсиновым соком, синьорина.

— Принесите, пожалуйста.

Официант продолжал стоять подле, не подавая никаких признаков того, что собирается удалиться. Он смотрел на Дэзи, всем своим видом выражая неподдельное восхищение, что явно читалось на его морщинистом лице.

— Нам бы хотелось получить свои напитки сразу, — решительным тоном поторопил официанта Норт, выводя того из оцепенения. — Итак… — сказал Норт, и в его голосе одновременно прозвучали удивление, недоверие и вызов.

— Итак? — переспросила Дэзи со слегка наигранной невинностью. — Что ты хочешь этим сказать? Ты думаешь, раз в Венеции никто не выглядит сильно обеспокоенным, то никакой забастовки нет?

— Значит, так ты выглядишь, когда не на работе? Значит, в студии ты притворяешься тихоней, и я, черт побери, совершенно тебя не знаю? Итак, значит, ты смоешься, как только представится такая возможность?

— Итак, — Дэзи пожала плечами. — Что в этом плохого?

— Это я как раз и пытаюсь для себя прояснить. Я чувствую, что за всем этим что-то кроется.

— Норт, надо плыть по течению.

— Что бы это, черт побери, значило?

— Сама точно не знаю, но мне показалось, что это выражение как раз к месту и времени. Как тебе нравится мартини?

— Вполне приличный, — неохотно признался Норт, хотя мартини был лучшим из всех, какие ему доводилось пробовать. — А как твой апельсиновый сок?

— Божественный, восхитительный, сказочный, просто неземное наслаждение…

— Иными словами, ты хочешь повторить?

— Еще спрашиваешь!

— В этих словах я ощущаю легкий намек на интимность.

— Отлично, Норт, — одобрительно сказала Дэзи, — когда ты начинаешь говорить об интимности, ты движешься в правильном направлении.

— В направлении чего?

— Чтобы попасть в струю.

— Понятно.

— Надеюсь, что ты понимаешь. Я всегда считала тебя быстро обучаемым, — шутливо произнесла Дэзи, вертя пальцами ножку бокала.

— Вот, значит, в какую игру ты теперь играешь — легкая похвала вперемежку с незаметными оскорблениями.

— Мне кажется, что лесть слишком приторна.

— Мне остается только удивляться тому, что ты еще не сказала, что защищаешь меня, когда кто-нибудь называет меня дураком.

— Ты не прав. Когда я слышу, как кто-нибудь называет тебя дерьмом, я всегда за тебя заступаюсь.

— Господи! Подожди только, пока мы вернемся домой. Официант, повторите напитки нам обоим.

— Мне становится весело, — объявила Дэзи.

— И мне тоже, — констатировал Норт удивленно и слегка недоверчиво.

— Странное ощущение, не правда ли?

— Очень. Но я не думаю, что это нам повредит. Если только, конечно, мы не привыкнем к нему, — глубокомысленно заявил Норт.

— Ты хочешь сказать, что веселье весельем, но реальная жизнь не располагает к тому, чтобы веселиться, по крайней мере, не очень к тому располагает?

— Именно так. Ты определенно не лишена чувства меры. Это то, что я всегда говорю о тебе, защищая тебя от нападок, когда все твердят, что Дези Валенская — трудолюбивая зануда, неспособная веселиться. Я им всегда говорю, что, очень может быть, ты порой бываешь веселой и нельзя судить о человеке по внешнему виду.

— Ты все-таки действительно дерьмо, Норт, — сказала Дэзи, повысив голос.

— Я всегда знал, что ты питаешь ко мне слабость.

— Что же ты до сих пор не соблазнил меня? — поинтересовалась Дэзи.

— Я слишком ленив. И потом, ты права, я действительно дерьмо в определенном смысле. Мне кажется, я не из тех добродушных слюнтяев, которые тебе обычно нравятся.

— Тебя даже нельзя назвать злобным жлобом.

— Не надо меня провоцировать. Ты велела мне подходить к жизни философски, вот я и пытаюсь.

— Ну и долго это будет продолжаться?

— Плыви по течению, Дэзи.

— Это мое выражение.

— Я способный плагиатор.

— Придумай что-нибудь свое, — настаивала Дэзи.

— Не надо быть жадиной. Ты, должно быть, голодная. Может быть, мы поедим чего-нибудь?

— Я сегодня не завтракала, — жалобно призналась Дэзи.

— Почему?

— Я была слишком занята, собирая сведения о забастовке. — Дэзи с самым невинным видом взглянула на Норта.

— О какой забастовке? — удивился Норт.

— Может быть, мы поедим?

— А это моя фраза, но я разрешаю тебе ею пользоваться. Я сегодня щедрый. Куда мы пойдем?

— Мы можем остаться и поесть здесь, — предложила Дэзи.

— Слава богу, а то я не в силах подняться. Официант, принесите нам все, что у вас есть.

— Все, синьор?

— Именно все.

Норт широко развел руки.

— Слушаюсь, синьор.

Официант понимал, как трудно синьору. Действительно, как он мог сделать продуманный заказ в присутствии столь великолепной, ослепительной юной красавицы?

* * *

— Премного благодарна за чудесный вечер, — сказала Дэзи, стоя перед дверью своего номера и едва заметно улыбаясь.

— Ах… он мне тоже понравился, — ответил Норт. — Я правильно ответил? — Он хотел поймать взгляд Дэзи, но та стояла, скромно потупившись.

— Нет, ты должен был сказать, что надеешься снова встретиться со мной, и попросить разрешения позвонить мне, когда мы вернемся назад в город.

— Могу я?..

— Надо говорить не «могу я», а «вы позволите?», — поправила его Дэзи.

— Вы позволите мне войти? — спросил Норт.

— Нет, ты можешь позвонить мне по телефону.

— Но я спросил, можно ли мне зайти? — повторил Норт.

— Ладно, но в таком случае надо предварительно позвонить.

Норт нетерпеливо поддел пальцем ее подбородок и приподнял ей голову, но Дэзи опустила ресницы, по-прежнему избегая встречаться с ним взглядом.

— Телефонисты бастуют. Как же мне позвонить?

— Ах, правда. Тогда тебе следует постучаться в мою дверь, — сымпровизировала Дэзи.

— Я спросил, можно мне войти? — настойчиво повторил Норт.

— Зачем?

— Просто так…

В тусклом свете, освещавшем коридор, его лицо утратило обычную жесткость. Хотя его манеры оставались такими же самоуверенными, а широкие плечи были по-прежнему вызывающе развернуты, обычно исходившие от Норта непреклонная воля, готовность к борьбе слегка стушевались, будто размытые лунным светом.

— Ну ладно, в таком случае полагаю, что можно, — ответила Дэзи, отпирая дверь ключом.

— Очень разумно, — заверил ее Норт.

— Разумно?

— Прекрати переспрашивать каждое мое слово.

— А ты прекрати мною командовать, — огрызнулась Дэзи.

— Ладно.

Норт обнял ее и потянулся к ее губам.

— С этого момента я буду тебе только приказывать.

— Я не уверена, что это хорошая идея.

— Я именно тот человек, который рождает идеи!

Норт подхватил ее на руки и отнес на кровать.

— Ты, Дэзи, очень придирчивая особа. От меня потребуются значительные творческие усилия.

Он поцеловал ее в губы,