Book: Черный Ангел



Черный Ангел

Джон Коннолли

Черный Ангел

Пролог

Восставшие ангелы падали, окруженные гирляндами огня.

И в своем падении, кувыркаясь в пустоте, они были прокляты, как прокляты недавно ослепшие, поскольку как темнота страшнее и ужаснее для тех, кто знавал свет, так и отсутствие благоволения и милости острее чувствуется теми, кто когда-то жил в этом благоволении. Они звали и плакали от боли и мук, и их горение впервые высветило тени. Те, кто падали первыми, оказались сплюснутыми в глубинах, и там они создали свой собственный мир. А когда последний ангел падал, он обернулся на небеса и увидел все, что должно было быть потеряно им на веки вечные, и это видение было настолько ужасно, что жгло ему глаза; а когда небеса сомкнулись над ним, ему было дано увидеть, как лицо Бога исчезает среди темных облаков. Так был он проклят еще и этим проклятием, став изгоем, отвергаемым даже своими собратьями, ибо что могло быть мучительнее для них, чем видеть каждый раз, когда они смотрели в его глаза, призрак Бога, мерцающего в черноте его зрачков?

И столь одинок был он, что разорвал себя надвое, чтобы иметь спутника в этом опустошительном одиночестве, и вместе эти части-близнецы одного и того же существа блуждали и скитались по все еще создающемуся мирозданию. Пришло время, и они объединились с горсткой других, тех, кто не хотел существовать, съежившись в том суровом царстве их собственного создания. В конце концов, что такое ад, как не вечное отсутствие Бога? Ад это не конкретное место, ад это вечный отказ от надежды, искупления, любви. Но эти ангелы впоследствии стали утомляться от бродяжничества по пустынному миру, не находя выхода своему гневу и отчаянию. Они нашли глубокое, темное место, и там они спрятали себя глубоко и надолго и ждали прибытия людей. И после многих лет люди прорыли шахты и осветили туннели, и самая большая из этих шахт оказалась среди богемских серебряных рудников в Кутна-Гора, и называлось это место Кант.

И сказывают, что, когда в шахте достигли самых глубин, шахтерские лампы замерцали, как если бы задул ветер, хотя никакого ветра и в помине не было на такой глубине. И глубокие вздохи услышали люди, как будто души были выпущены из неволи. Запахло гарью, и туннели разрушились. Поднялся вихрь грязи и пыли, он пронесся по руднику, давя и ослепляя все на своем пути. Те, кто выжил, говорили о голосах из бездны и биении крыльев в темных облаках. Вихрь свирепствовал в главной шахте, прорываясь наверх в ночное небо.

И мятежные ангелы приняли облик людской и приступили к созданию невидимого царства, которым они могли бы управлять через обман и коварство и развращенную волю других. Падших ангелов возглавили демоны-близнецы, самые могущественные из их числа, Черные Ангелы. Первый, которого звали Ашмаил, окунулся в пламя сражений, он нашептывал пустые обещания славы в уши честолюбивых правителей. Другой, по имени Иммаил, вел свою собственную войну с церковью, теми, кто представлял на земле того, кто низвергнул его брата. Он упивался огнем и насилием, и его тенью отмечено разграбление монастырей и сожжение церквей. Каждая половина этого двойного существа носила отметину Бога белым пятнышком на глазу: Ашмаил — на правом, а Иммаил — на левом.

Но, упиваясь своим высокомерием и яростью, Иммаил допустил, чтобы его увидели, пусть и на мгновение, в его истинном обличье падшего ангела. Цистерианский монах по имени Едрик из монастыря в Седлеце вступил в борьбу с Иммаилем. Они схватились над чанами с литым серебром в большом литейном заводе около самого Седлеца. И, когда Иммаил переходил из человеческого облика в другой, Едрик сумел схватить его и сбросить в кипящую расплавленную руду. Едрик призвал братьев начать медленно охлаждать металл, и Иммаил так и остался закованным в серебро, бессильный освободить себя из этой самой безупречной из тюрем.

Ашмаил почувствовал его боль и устремился освободить брата, но монахи хорошо прятали Иммаила. Все же Ашмаил никогда не прекращал искать своего брата, и со временем к нему в его поисках присоединялись такие же, как он. И еще люди, растленные его посулами. Все они метили себя так, чтобы могли узнавать друг для друга, и их меткой был дрек, двузубец, поскольку, как говорится в древних книгах, это было первое оружие падших ангелов. И они называли себя «приверженцы», «поборники», «сторонники».

Часть первая

Тому, кто не постигнет правды о так называемом дьяволе, никогда не разобраться в истоках зла.

Ориген (186-225)

Глава 1

Крепко держась правой рукой за поручень, женщина сходила из автобуса-экспресса, осторожно наступая на каждую ступеньку. Вздох облегчения вырвался у нее, как только она оказалась на земле. Это облегчение она всегда испытывала, когда выполняла простую задачу без происшествий. Она еще не была стара — только что разменяла пятый десяток, — но выглядела и чувствовала себя намного старше, потому что многое вынесла, и накопившиеся печали усилили предательский ход времени. Она давно перестала ежемесячно ходить в парикмахерскую красить свои серебристо-серые волосы. От углов глаз, словно затянувшиеся шрамы от старых ран, пролегли глубокие морщины, такие же как и на лбу. Женщина знала, откуда эти борозды, порой она ловила себя на том, что вздрагивает, будто от боли, увидев свое отражение в зеркале или в витрине магазина. Морщины становились заметнее и глубже, когда она задумывалась. На ее лице отражались одни и те же мысли, одни и те же воспоминания, одни и те же лица, которые она вспоминала: мальчик, теперь уже мужчина; ее дочь, какой она была когда-то и какой теперь могла бы быть; тот, кто зародил эту маленькую девочку в ее чреве, его остервенелое, перекошенное злобой лицо. Иногда она видела это лицо разбитым, буквально изодранным в клочья, каким оно было тогда, когда закрывали крышку гроба над ним, стирая наконец его физическое присутствие в этом мире.

Ничто, пришла она к выводу, не прибавляет лет женщине быстрее, чем проблемное дитя. В последние годы она пережила череду неприятных случайностей и отходила после столкновения с ними значительно дольше, чем когда-то. Ей все время приходилось быть начеку, хотя порой это были совершенно незначительные мелочи: край тротуара; ничтожные, не удостоившиеся внимания коммунальных служб трещины на тротуаре; внезапный толчок, как раз в тот момент, когда она поднималась со своего места в автобусе; оставленный незакрытым кран и вода, залившая пол кухни. Она боялась всех этих несчастливых случайностей больше, чем подростков, собиравшихся на автостоянке у торговых рядов около ее дома, поджидавших тех, кого они могли по каким-то своим причинам счесть легкой добычей. Она знала, что никогда не попадет в число их жертв, ведь они боялись ее сильнее, чем полицию, чем своих более порочных сотоварищей, поскольку знали о человеке, тень которого сопровождала ее по жизни. Что-то в ней восставало против этого, хотя их страх приносил ей чувство уверенности и защищенности. Эта защищенность была ею дорого оплачена, приобретена, как она верила, потерей его души.

Порой она молилась за него. Пока остальные прихожане вслед за проповедником возглашали «Аллилуйя!», били себя в грудь и трясли головами, эта женщина оставалась безмолвной, лишь беззвучно молилась, прижав подбородок к груди. Когда-то давным-давно она, бывало, просила Бога, чтобы человек этот смог бы снова повернуться к Его сияющему свету и получить спасение, отказавшись от насилия. Теперь она больше не надеялась на чудо. И, думая об этом человеке, она молила Бога, чтобы, когда эта заблудшая овца предстанет во время Страшного суда, Господь проявил милосердие и простил все его прегрешения. Чтобы участливее посмотрел на жизнь, прожитую этим человеком, и нашел в ней хоть малые крупицы добродетели, которые могли бы позволить простить этого грешника.

Но, может быть, не всех можно спасти, искупив их грехи, видимо, есть грехи ужасные настолько, что навсегда остаются по ту сторону прощения.

По словам священника, Бог прощает все, но только если грешник искренне признает свои грехи и захочет стать на путь исправления. Если это действительно так, то страшно подумать, но ее молитвы не будут иметь никакого значения и он останется проклятым навечно.

Женщина показала свой билет мужчине, разгружающему багаж из автобуса. Он был с ней груб и резок, но, похоже, он так вел себя со всеми пассажирами. Какие-то юноша с девушкой замешкались, словно не хотели покидать место, освещенное светом из окон автобуса. Потом, прижав сумочку к груди, она покатила чемодан к эскалатору, крепко держась за ручку. При этом тревожно оглядывалась вокруг, вспоминая напутствия соседей по дому: «Не принимай никаких предложений помочь. Не разговаривай ни с кем, даже если кто-то предложит помочь тебе с багажом, пусть даже этот кто-то прилично одет и очень вежлив...»

Но никто не предлагал ей помощи, и она без приключений вышла на суетливо-деловитую улицу этого чужого ей города, грязного, заполненного многолюдной толпой, неумолимого и беспощадного. Такими же чужими для нее могли бы оказаться Каир или Рим. Еще дома она старательно записала адрес на листочке бумаги. Человек из гостиницы объяснил ей по телефону, как добраться, она слышала раздражение в его голосе, поскольку ему пришлось несколько раз повторять адрес и название гостиницы. Но она ничего не могла поделать — она не различала знакомых звуков, когда кто-то говорил с таким явным иностранным акцентом.

Она шла по улицам, везя за собой сумку. Она тщательно отмечала номера улиц, пытаясь делать как можно меньше поворотов, пока не подошла к большому зданию полицейского участка. Там она прождала целый час, пока наконец не появился полицейский, готовый выслушать ее. Он держал перед собой почти пустую папку-скоросшиватель, но ей нечего было добавить к тому, что она уже сказала ему по телефону, а он, в свою очередь, мог лишь заверить ее, что они делают все, что могут.

Все же она тщательно заполнила еще какие-то бумаги, надеясь, что какая-нибудь самая незначительная деталь, которую она сообщит им, может вдруг привести их к ее дочери. Затем покинула участок и на улице остановила такси. Она протянула водителю листок бумаги с адресом ее гостиницы через маленькое отверстие в стекле, отделяющем пассажира от водителя. Потом спросила водителя, сколько стоит доехать туда, но он только пожал плечами. Он был выходцем из Азии и не сильно обрадовался маршруту, прочитав адрес.

— Как движение. Кто может знать?!

Он махнул рукой в сторону медленно движущегося потока автомобилей, грузовиков и автобусов. Кто-то сигналил, кто-то сердито кричал друг на друга. Над всей этой суматохой нависали непомерно высокие здания. Ей не понять тех, кто предпочитает оставаться в таком месте.

— Двадцать, может быть, — сказал таксист.

Она надеялась на меньшее. Двадцать долларов — сумма немалая, а она не знала, как долго ей придется пробыть здесь. Она забронировала гостиничный номер на три дня, и у нее хватало денег, чтобы потом заплатить еще за три дня, ведь можно и на еду тратить поменьше, и научиться разбираться в путанице лабиринтов подземки. Она читала о подземке, но никогда не была там и не имела ни малейшего представления о том, как работает этот транспорт. Она знала только одно: ей не нравилась даже мысль о необходимости спуститься под землю, в темноту, но она не могла позволить себе пользоваться такси все время. Лучше уж автобусы. По крайней мере они едут по земле, хотя, казалось, в этом городе по земле все двигалось слишком медленно.

Он может предложить ей деньги, конечно, как только она найдет его, но она откажется от любого подобного предложения так же, как она всегда отказывалась, неизменно возвращая присланные им чеки по тому адресу, который он ей дал. Его деньги были заражены, как и он сам, но сейчас она нуждалась в его помощи. Нет, не в его деньгах — в его знании. Что-то жуткое случилось с ее дочерью, в этом она не сомневалась, хотя и не могла объяснить, откуда знает об этом. Алиса, о, Алиса, ну какие силы завлекли тебя сюда? Ее мать была благословенна — или проклята — этим даром. Она ведала, когда кто-то страдал, и чувствовала, если кто-нибудь из дорогих ей людей попадал в беду. Мертвые разговаривали с ней, сообщая ей многое. Ее жизнь была заполнена шепотами.

Этот дар матери не передался ей, и за это женщина была благодарна, но иногда она сомневалась, не достался ли ей слабый след этого дара, одна только искра большой мощи, которая жила когда-то в ее матери. Хотя разве не все матери были прокляты способностью ощущать самые потаенные глубокие страдания своих детей, даже когда те были далеки от них. Одно она могла сказать наверняка: последние дни она не знала ни минуты покоя и слышала голос дочери, взывающий к ней, когда приходил мимолетный сон.

Она расскажет ему об этом при встрече, надеясь, что он поймет. Даже если он не поймет, он поможет, ибо они с ее девочкой были одной крови.

Если и существовало что-то, что он понимал и принимал в этом мире, это была кровь.

* * *

Я припарковался на улочке недалеко от дома и остальную часть пути проделал пешком. Я мог разглядеть Джекки Гарнера, ссутулившегося возле стены дома. От его дыхания в воздухе образовывалась легкая струйка пара. На нем были черная шерстяная шапка, черная куртка и черные джинсы. Перчатки он почему-то не надел. Под курткой я разглядел имя Сильвия на футболке.

— Новая подружка? — поинтересовался я.

Джекки распахнул куртку. Надпись на футболке гласила «Тим „Мэйняк“ Сильвия» и поясняла плохонькую карикатуру этого великого человека, одного из наших доморощенных местных героев. Тим Сильвия (или, лучше сказать, все его шестьдесят восемь и 260 фунтов) стал в сентябре 2002 года первым гражданином Мэна, способным постоять за себя и за Мэн в заключительном первенстве, и в тяжелой борьбе с соперниками добился титула чемпиона в тяжелом весе в Лас-Вегасе в 2003 году, нокаутировав непобедимого чемпиона Рикко Родригеса в первом же раунде. «Я здорово приложил его», — сказал Сильвия репортеру в интервью после боя, в ту же секунду наполнив сердца всех обитателей восточного даун-тауна гордостью. К сожалению, уже после его первого боя в чемпионском звании против Джена Гиганта МакДжи тест на применение анаболических стероидов дал положительный результат и Сильвия добровольно сдал свой пояс и титул. Я вспомнил, как Джекки рассказывал мне однажды, что он присутствовал на том поединке. Несколько капель крови МакДжи попало на его джинсы, и с тех пор Гарнер надевал их только в особых случаях.

— Неплохо.

— Их делает мой приятель. Могу достать тебе несколько штук подешевле.

— Зачем напрягаться, не стоит. По правде говоря, мне вообще не нужны такие.

Мои слова сильно задели Джекки. Все-таки для парня, который мог сойти за старшего брата Тима Сильвии, только забросившего тренировки, он был слишком чувствителен.

— Сколько их там, в доме? — поинтересовался я, но внимание Джекки уже переключилось на другой предмет.

— Эй, да мы одинаково одеты.

— Что?

— Одеты одинаково. Смотри: на тебе шапка, такая же куртка, джинсы. Если бы не твои перчатки и моя футболка, нас могли бы принять за близнецов.

Джекки Гарнер был хорошим парнем, но в тот момент я подумал, что у него все-таки с головой не все в порядке. Кто-то как-то говорил мне, что, когда Гарнер служил в армии в Берлине, прямо перед тем, как разломали Стену, снаряд случайно упал совсем близко от него. Целую неделю парень пролежал без сознания и потом еще шесть месяцев не мог вспомнить ничего из того, что случилось позже 1983 года. И хотя в основном он поправился, в его памяти оставались пробелы и он иногда смущал парней в «Бул Муз Мьюзик», спрашивая о «новых» компакт-дисках, которые выпускали лет 15 назад. Его комиссовали, и с тех пор он работал наемником. Он разбирался в оружии, знал, как вести слежку, и отличался недюжинной силой: на моих глазах он как-то завалил сразу троих парней в драке в баре. Но тот снаряд определенно натворил каких-то бед в голове Джекки Гарнера. Иногда он вел себя прямо как дитя неразумное. Совсем как сейчас.

— Джекки, мы не на танцульках. Ну и что, что мы одеты одинаково? — Он пожал плечами и посмотрел куда-то вдаль. Скорее всего, я опять его обидел.

— Я всего лишь подумал, как это забавно, — выдавил он с притворным безразличием.

— Да уж, в следующий раз позову тебя сначала помочь мне подобрать гардероб. Ладно, Джекки, пошли, а то холодновато. Надо быстрее заканчивать с этим делом.

Дело за тобой.

* * *

Обычно я не брался за такое. Муторно все это: залоги, заклады, долги, беглецы. Те, кто похитрее, удирали из штата куда-нибудь в Канаду или на юг. У меня, конечно, были свои люди в банках и телефонных компаниях, как и у большинства частных сыщиков, но все же мне не слишком нравилась сама мысль гоняться за каким-нибудь мерзавцем по стране за какие-то пять процентов от их обязательств, карауля, пока он выдаст себя у банкомата или вытащит карточку для оплаты за номер в мотеле.



Этот тип был совсем другое дело. Звали его Дэвид Торранс, и он попытался угнать мой автомобиль, чтобы на нем удрать после неудавшейся попытки ограбить бензоколонку на площади Конгресса.

Мой «мустанг» был припаркован на автостоянке у этой самой бензоколонки, и Торранс сломал замок зажигания, тщетно пытаясь завести мою машину, после того как кто-то заблокировался в его собственном «шеви». Копы изловили его через два блока, когда он пытался удрать уже пешком. За Торрансом тянулась целая серия менее значительных грешков, но с помощью речистого адвоката и апатичного полусонного судьи его отпустили под залог двадцать тысяч долларов, предоставленный неким Лестером Питсом, обязав ежедневно отмечаться в полицейском участке в Портленде.

Однако Торранс дал деру. Причиной для побега стало состояние здоровья той женщины, которая во время налета получила от Торранса удар по голове, вследствие которого позднее впала в кому, и против Торранса тут же выдвинули более тяжелые обвинения, и, возможно, его ждало даже пожизненное заключение, если бы женщина умерла. Если же Торранс не объявился бы, Питсу пришлось бы выплатить все двадцать тысяч, кроме того, его доброе имя оказалось бы запятнанным, а сам он вступил в конфликт с местными органами принудительного исполнения наказаний.

Я взялся за дело Торранса еще и потому, что знал о нем то, что никто еще, похоже, не знал: он встречался с женщиной по имени Оливия Моралес, официанткой в мексиканском ресторане в городе, у которой был ревнивый бывший муж с настолько мощным запалом, что вулканы могли показаться спокойными рядом с ним.

Я видел Торранса и Оливию вместе, после того как она закончила смену, за два или три дня до грабежа. Торранс был «фигурой» в том смысле, в каком бывают подобные типы в маленьких городках вроде Портленда. О нем ходили легенды, но до того провалившегося грабежа его не удавалось уличить ни в одном серьезном преступлении больше из-за какого-то везения и удачи, нежели из-за большого ума и изворотливости с его стороны.

Но он был тем малым, с которым считались и перед которым пасовали остальные босяки из-за его якобы ушлости. Но я никогда не признавал теорию наличия сравнительно большого интеллекта там, где дело касалось мелких преступлений, и тот факт, что в определенном кругу Торранса воспринимали как продувную бестию, сильно меня не впечатлил. Большей частью преступники — своего рода разновидность тупиц, поэтому-то они и преступники.

Если бы они не нарушали закон, они занимались бы чем-нибудь еще, чтобы пощипать чьи-то кошельки, например, проводили бы выборы во Флориде. Тот факт, что Торранс пытался совершить налет на бензоколонку, вооруженный одной бейсбольной битой, явно указывал на то, что он еще не поднялся с низов в воровской иерархии.

До меня дошли слухи, что Торранс сильнее увлекся наркотиками в последние месяцы, а ничто не разжижает мозги человека быстрее, чем старый «деревенский» героин.

Я рассчитал, что Торранс обязательно встретится со своей подругой, раз на него свалились неприятности. Мужчины в бегах обыкновенно стремятся к женщинам, которые любят их, будь то матери, жены или подруги. Если у них есть деньги, они постараются помешать тем, кто их ищет.

К сожалению, к Лестеру Питсу обращаются лишь те, чье положение близко к отчаянному, и Торранс, вероятно, использовал все доступные ему средства, чтобы раздобыть денег. Какое-то время он будет вынужден держаться поближе к дому, ведя себя сдержанно, пока не подвернется случай. Оливия Моралес, похоже, была верной подругой.

Джекки Гарнер хорошо ориентировался на местности, и я поручил ему держаться поблизости от Оливии Моралес, пока сам занимался другим делом. Он проследил, какие закупки она делает на неделю, и отметил, что она взяла упаковку «Лакки», хотя сама явно не курила. Джекки отправился за ней до дома, который она снимала, и видел, как немного погодя к дому подъехали двое мужчин на красном фургоне «додж». Когда он описал их мне по телефону, я признал в одном из них единокровного брата Торранса Гарри. Вот почему меньше, чем через сорок восемь часов, после того как Дэвид Торранс исчез из поля зрения, мы с Джекки уже стояли, пригнувшись, у стены сада, готовые сбить его «в полете».

— Мы могли бы вызвать копов, — предложил Джекки больше для проформы, нежели по какой-либо другой причине.

Я подумал о Лестере Питсе. Он относился к тому сорту парней, которым в детстве всегда попадало за жульничество в играх. Если бы ему представилась хоть малейшая возможность ускользнуть от необходимости заплатить мне мою долю, он непременно этим воспользовался бы, и в результате услуги Джекки мне пришлось бы оплачивать из собственного кармана. Вызов полицейских предоставил бы Лестеру именно такой шанс. Так или иначе, я хотел пойматьТорранса сам.

По правде сказать, мне он не нравился, и он обязан был заплатить за мою машину, к тому же, вынужден признать, поимка этого типа обещала мне море адреналина. К тому времени я уже несколько недель вел безмятежную тихую жизнь. Пришло время для небольшого волнения.

— Нет, мы должны сделать это сами.

— Полагаешь, они вооружены?

— Не знаю. Торранс до сих пор никогда не пользовался оружием. У него мало времени. На брате не было куртки, выходит, он величина неизвестная. Что касается другого парня, у него вполне может быть автомат. Мы ничего не выясним, пока не выбьем дверь.

Какое-то время Джекки оценивал ситуацию.

— Жди меня здесь, — сказал он и убежал.

Я слышал, как где-то в темноте открылся багажник его машины. Когда Джекки возвратился, он нес четыре цилиндра, каждый примерно фут в длину, с изогнутым крюком вешалки на одном конце.

— И с чем это едят? — поинтересовался я.

— Дымовые шашки, — он поднял два цилиндра в правой руке, затем два в левой: — Слезоточивый газ. Десять частей глицерина на две части натрия бисульфата. У дымовых шашек есть вдобавок аммиак. Они жутко воняют. Все домашнего изготовления.

Я посмотрел на вешалку, разноперую ленту, истертые трубы.

— Ничего себе, а совсем как фирменные. И кто бы мог подумать!

Бровь Джекки изогнулась, и он стал разглядывать цилиндры. Затем поднял правую руку.

— Или, может, эти газовые, а эти дымовые. В багажнике ужасный беспорядок, они там катались туда-сюда.

Я посмотрел на него.

— Твоя мамочка должна тобой гордиться.

— Эх, она ни в чем таком не нуждалась.

— И меньше всего в боеприпасах.

— Итак, какие будем применять?

Обращение к Джекки Гарнеру казалось все менее и менее похожим на хорошую идею, но перспектива отсутствия необходимости слоняться кругами в темноте в надежде, что Торранс когда-нибудь покажет свое личико, или пытаться прорваться в дом и встретиться нос к носу с тремя мужчинами и одной женщиной, возможно вооруженными, была, без сомнения, более привлекательна.

— Дым, — решился я наконец. — Думаю, отравление их газами могут счесть незаконным.

— Мне кажется, обкуривание также незаконно, — заметил Джекки.

— О'кей, посчитаем его менее незаконным, чем газ. Все, давай сюда одну из этих твоих штук.

Он вручил мне цилиндр.

— Ты уверен, это дым? — уточнил я на всякий случай.

— Уверен. Они весят по-разному. Я всего лишь пошутил над тобой. Потяни за штырь, затем бросай, не мешкай. И не слишком раскачивай из стороны в сторону. Это добро из летучих составов.

* * *

Далеко от Портленда, как раз когда ее мать прокладывала свой путь по улицам незнакомого города, Алиса очнулась от глубокого забытья. Ее лихорадило и тошнило, кости и суставы болели. Она снова и снова умоляла дать ей дозу, потому что почувствовала бы себя крепче. А они вместо этого вводили ей какую-то муть, которая вызывала ужасные, пугающие галлюцинации: какие-то жестокие существа толпились вокруг нее, пытаясь утащить ее в темноту.

Видения длились недолго, но их эффект изматывал, а после третьей или четвертой дозы она обнаружила, что все продолжалось и после того, как действие наркотика должно было постепенно проходить, — раздел между кошмаром и действительностью стал стираться. Кончилось тем, что Алиса взмолилась прекратить все это и взамен рассказала им все, что знала. Тогда они заменили наркотик, и она проспала без сновидений.

С тех пор время текло в расплывшемся неясном тумане бессмыслицы. Руки ее были привязаны к спинке кровати, глаза оставались завязанными с тех пор, как ее сюда притащили. Она поняла, что не один, а несколько человек держали ее здесь, поскольку разные голоса допрашивали ее за это время.

Дверь открылась, и шаги приблизились к кровати.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил мужской голос, который она уже слышала прежде. Сейчас он показался ей даже ласковым. По акценту она предположила, что мужчина — мексиканец.

Алиса попробовала заговорить, но горло страшно пересохло. К ее губам прижали чашку, и мужчина тонкой струйкой залил воду ей в рот, поддерживая затылок рукой так, чтобы она не пролила на себя. Его рука показалась ей холодной.

— Мне плохо.

Наркотики частично действовали, но ее измученному организму требовались уже значительно более сильные дозы.

— Скоро тебе станет лучше.

— Почему вы делаете это со мной? Это он заплатил вам?

Алиса ощутила замешательство, возможно, даже тревогу.

— О ком ты?

— Мой кузен. Он заплатил вам, чтобы вы меня украли и добили?

Раздался вздох облегчения.

— Нет.

— Но почему я здесь? Чего вы от меня хотите?

Она снова вспомнила, как ей задавали вопросы, но ей было уже не под силу вспомнить суть их вопросов или своих ответов. Алиса могла сказанным навлечь беду на подругу, она этого и боялась. Но ей уже не вспомнить ни имени подруги, ни ее лица. Сознание путалось, она была слишком утомлена, измучена жаждой.

Холодная рука погладила ее по лбу, легким движением убрала влажную прядь волос, прилипшую к коже, и она почти заплакала в знак благодарности за этот краткий миг заботы. Затем рука коснулась ее щеки, и она почувствовала, как пальцы исследуют края глазных впадин, челюсть, легко надавливая на кости. Алисе это напоминало действия хирурга, который обследует пациента перед операцией, и она испугалась.

— Больше ничего не надо делать. Все почти закончено.

По мере приближения к месту назначения стали понятны причины недовольства водителя. Такси двигалось по направлению к верхнему городу, и все вокруг становилось менее гостеприимным, даже уличные фонари перестали светиться ярким светом, разбитые лампы и осколки стекла были рассыпаны под ними на тротуарах.

Черных лиц теперь прибавилось, но ни одно из них не казалось дружелюбным. Какие-то здания еще сохранили былую красоту, и больно было видеть их низведенными до такой нищеты. Так же больно было смотреть на молодежь, проживающую в таких условиях, слоняющуюся вдоль улиц, терзающуюся собственными пороками.

* * *

Такси остановилось перед узким дверным проемом с названием гостиницы, и она заплатила водителю 22 доллара. Если он рассчитывал на чаевые, его ждало разочарование. У нее не было денег, чтобы давать чаевые только за то, что люди делали свое дело, но она поблагодарила его.

Он не помог ей достать вещи из багажника, лишь щелкнул замком и, пока она сама доставала сумку, все время тревожно косился на молодых людей, которые наблюдали за ними на углу улицы.

Вывеска обещала телевизор, кондиционер и ванну. Чернокожий клерк в футболке с надписью «D12» сидел, углубившись в какой-то учебник.

Он протянул ей регистрационную карточку, взял плату вперед за три ночи, затем дал ей ключ на длинной толстой цепи с половинкой кирпича вместо брелока.

— Ключ оставите у меня, когда пойдете куда-нибудь.

Женщина посмотрела на кирпич.

— Разумеется. Попытаюсь не забыть.

— Номер на четвертом этаже. Лифт там, слева.

Лифт пропах пережаренной пищей и людским потом. Аромат в ее комнате был немногим лучше. Повсюду на протертом ковре виднелись подпалины, большие черные круги, которые не могли оставить сигареты. К стене прижималась узкая железная кровать, номер оказался такой маленький, что передвигаться по нему можно было только боком.

Под грязным окном темнел радиатор, не подававший признаков жизни, рядом с ним стоял скособоченный стул. К стене крепился умывальник, над ним висело крошечное зеркало. Телевизор был привинчен тоже к стене, наверху, в правом углу комнаты. Она открыла дверь, полагая, что за дверью окажется ванная комната, но вместо этого в небольшом помещении обнаружила унитаз, сливное отверстие в центре пола и шланг для душа. Насколько она могла понять, принять душ можно было, лишь усевшись на унитаз или встав над ним, широко расставив ноги.

Она положила одежду на кровать, поставила зубную щетку и туалетные принадлежности рядом с раковиной. Потом посмотрела на часы. Было еще рано. Все, что она знала о том месте, куда направлялась, она почерпнула из единственного шоу по кабельному телевидению, но догадывалась, что активная жизнь здесь начинается только с наступлением темноты.

Она включила телевизор, легла на кровать и смотрела игровые шоу и комедии, пока не спустились сумерки. Тогда она натянула пальто, положила немного денег в карман и вышла на улицу.

* * *

Двое мужчин подошли к Алисе и снова что-то ввели ей. Считанные минуты потребовались, чтобы ее голова затуманилась, ноги и руки отяжелели. С ее глаз сняли темную повязку, и она поняла: конец близок. Как только к ней вернулось зрение, Алиса смогла увидеть, что один из мужчин был маленького роста и жилистый, с седой заостренной бородкой и редкими седыми волосами.

По цвету его кожи, рыжевато-коричневой, она предположила, что это и был тот самый мексиканец, который говорил с ней какое-то время назад. Другим оказался невообразимо толстый человек, огромный живот которого болтался, раскачиваясь, между бедрами, нависая и заслоняя пах. Его зеленые глаза утопали в складках, в поры на его коже въелась грязь. Непомерно раздувшаяся шея багровела, а когда он прикоснулся к Алисе, в ее кожу будто воткнули колючки и обожгли пламенем.

Двое мужчин подняли Алису с кровати и посадили в инвалидное кресло, затем покатили по полуразрушенному коридору, пока не привезли в облицованную белым кафелем комнату со сливным отверстием в полу. Они переместили ее на деревянный стул, кожаными ремнями привязали ей руки и ноги и так оставили ее прямо напротив длинного зеркала на стене. Она едва признала себя в отражении в зеркале. Серая бледность проглядывала сквозь ее темную кожу, как если бы белый человек аккуратно надел негритянскую полупрозрачную маску поверх лица. Ее глаза были налиты кровью, в уголках рта и на подбородке запеклась кровь. Прямо на голое тело был надет белый хирургический халат.

Комната ослепительно блестела чистотой, а свет люминесцентных ламп над головой беспощадно высвечивал черты ее лица, истрепанного годами потребления наркотиков и занятий проституцией. На какую-то секунду ей показалось, что она видит в зеркале мать, и это сходство заставило ее глаза заполниться влагой.

Прости меня, мамочка. Я никому не хотела сделать этим больно.

Ее слух обострился — последствие наркотиков, прокачиваемых через ее кровеносную систему. Изображение перед нею стало расплываться, меняться, принимать иные формы. Вокруг нее слышались голоса, они о чем-то шептались. Она попыталась повернуть голову и понять, кто это, но не смогла. Панический ужас накатил на нее.

Затем свет ламп исчез, и она погрузилась в полную темноту.

* * *

Женщина остановила такси и назвала водителю место, куда хотела ехать. Сначала у нее мелькнуло сомнение, не воспользоваться ли общественным транспортом, но она приняла решение пользоваться им только в светлое время дня. Ночью ей следовало путешествовать на такси, несмотря на расходы. В конце концов, вдруг что-то случится с ней в подземке или на остановке автобуса, прежде чем она успеет поговорить с ним. Тогда кто станет искать ее дочь?

Шофером такси оказался совсем молодой человек, белый. Таксисты в большинстве своем не были белыми, она это успела отметить еще раньше. Тех, кого она видела за рулем такси, можно было встретить разве только в больших городах и заморских землях.

— Мэм, вы уверены, что это — то самое место, куда вам надо? — удивился молодой человек.

— Да, — сказала она. — Отвезите меня в Поинт.

— Это неприятное место. Вы надолго туда? Не стоит там задерживаться, я могу подождать вас и привезти сюда обратно.

Она совсем не напоминала проститутку из тех, что он когда-либо видел, хотя он знал, что Поинт потакал самым разным вкусам. Нельзя сказать, будто место, где эта милая седовласая женщина остановила такси, отличалось особенной благочинностью, но таксисту не хотелось думать о том, что могло бы случиться, окажись она среди обитателей самого дна Поинта.

— Я все же пробуду там некоторое время. Не знаю, когда смогу вернуться, но благодарю вас за заботу.

Чувствуя, что он больше ничего поделать не может, таксист нырнул в поток и направился к Хантс-Поинту.

* * *

Он называл себя Джи-Мэк, он был плейа. Он одевался как плейа, потому что это составляло существенную часть такого явления, как плейа. В этом была вся суть. Золотые цепи и кожаное пальто, под которым изготовленный по специальному заказу черный жилет облегал голый торс. Штаны, специально скроенные широкими в бедрах, сужались к щиколоткам настолько, что он с большим трудом просовывал в них ноги. Пшеничные пряди волос скрывались под широкополой кожаной шляпой, а на поясе крепилась пара сотовых телефонов. Он не носил оружия, но оружие всегда оставалось под рукой. Это были его угодья, и на них паслись его «телки». Он надзирал за ними и теперь, за их задницами, едва прикрытыми короткими черными юбками из искусственной кожи, их титьками, выпирающими из дешевых белых не то бюстье, не то топов. Ему нравилось одевать своих женщин в одном стиле — нечто вроде бренда его фирмы.



Буквально все, мало-мальски заслуживающее внимания в этой стране, имело свой характерный отличительный знак, не важно, покупалось ли это в Баттерфризе, штат Монтана, или Эсвайпе, штат Арканзас. У Джи-Мэка работало не так много девочек, как у некоторых, но он только начинал разворачиваться. И имел большие планы.

Он наблюдал, как Шантал, эта высокая чернокожая проститутка с ногами столь тонкими, что он всякий раз поражался, как им удавалось удерживать ее тело, покачиваясь на каблуках, направлялась к нему.

— Глядим, с добычей, детка?

— Стольник.

— Стольник? Ты... мать твою... дуришь меня?

— Дела вялые, малыш. Ничего и не успела, так, всего-то пустые случаи, да сквалыга какой-то попытался надуть меня, только время потратила. Тяжело сегодня, малыш.

Джи-Мэк вытянутой рукой крепко зажал ей подбородок.

— А что бы мне не попытаться поискать, протащить тебя вниз по переулку да вытрясти хорошенько? И что, не найти мне стольника? И не найти мне бумажки повсюду? Думаешь, буду нежности расточать тебе, когда внутрь полезу? Ты этого захотела от меня?

Она затрясла головой, пытаясь высвободиться. Он чуть ослабил хватку, наблюдая, как она полезла под юбку. Секундой позже ее рука появилась с пластиковым пакетом. Внутри виднелись банкноты.

— Слышь, ты чего, хотела со всем этим деру дать? — изумился он, забирая пакет одними ногтями, со всей предосторожностью, чтобы потом руки не пахли ее духами. Она отдала ему и сотню из своей сумочки. Он поднял руку, словно готовясь ударить, затем позволил руке медленно опуститься и улыбнулся своей лучшей, одобряющей улыбкой.

— Прощаю, поскольку ты у меня новенькая. Но попробуй, мать твою, снова облапошить меня, сука, я так тебя, дерьмо, уделаю, ты кровоточить будешь неделю. А теперь убирай свою задницу отсюда.

Шантал кивнула и засопела, втянув воздух носом.

Правой рукой она погладила его пальто, затеребила лацкан.

— Прости, малыш. Я только...

— Проехали. Мы с тобой все выяснили.

Она снова кивнула, затем повернулась и отправилась назад на свое место. Джи-Мэк смотрел ей вслед. Еще часов пять есть, пока дела пойдут на убыль. Вот тогда-то он запрет ее и покажет, что случается с суками, которые ловчат с Джи-Мэком, пытаются обмануть его, утаить от него деньги.

Он и не думал воспитывать ее, зачем ему худая слава. Нет, он разберется с ней втихаря.

— С этими... — он грязно выругался, — всегда так. Только попробуй, спусти одной, так в следующий раз они все начнут тебя грабить, а потом только и останется, как самому идти на их место. Учить их надо в самом начале, иначе нечего и держать их при себе. Забавная штука — ты их наказываешь, а они все равно остаются с тобой.

Значит, сработал верно, и они чувствуют себя нужными, словно они теперь в семье, которой у них не было никогда. И ты, как стоящий папаша, наказываешь их, потому что любишь своих деток. Можно и поощрить тех, кто получше, но недовольных уже не будет, потому что каждой достается по заслугам. Все хорошо, пока все остается внутри семьи. Они — твои женщины, и ты можешь делать с ними, что тебе заблагорассудится, если только можешь дать им ощущение принадлежности, в котором они нуждаются. Надо быть психологом с этими суками, знать и соблюдать правила игры.

— Извините меня, — неожиданно раздался голос.

Он посмотрел вниз на невысокую седовласую чернокожую женщину в пальто. Она что-то держала рукой в сумке. Казалось, подуй на нее ветер с достаточной силой и она рассыплется.

— Чего тебе, бабуля? Ты вроде немного старовата, чтобы с тобой шалить.

Если женщина и поняла оскорбление, она не показала виду.

— Я тут ищу... ее, — выговорила она, доставая фотографию из бумажника, и Джи-Мэк почувствовал, как его сердце покатилось вниз.

* * *

Дверь слева от Алисы открылась, затем закрылась, но огни в коридоре за дверью также были погашены, и ей не удалось разглядеть того, кто вошел. Только пахнуло каким-то смрадом, и ее затошнило. Она не могла слышать шагов, и все же не сомневалась, что какая-то фигура кружится вокруг нее, оценивая.

— Пожалуйста, — выговорила Алиса, и на это ушли все силы. — Пожалуйста, что бы там я ни сделала, простите меня. Я никому ничего не скажу. Я даже не знаю, где я. Отпустите меня, и я буду хорошей девочкой, обещаю.

Шепот нарастал, послышался смех вперемежку с голосами. Потом что-то коснулось лица, она кожей почувствовала покалывание, и ее сознание переполнили образы. Казалось, кто-то роется в ее воспоминаниях, как в вещах или бумагах, на краткий миг поднося их к свету, затем отбрасывая ненужное ей под ноги. Она видела мать, тетю, бабушку...

Дом, полный женщин, на клочке земли на краю леса; мертвец, лежавший в гробу, женщины, собравшиеся вокруг гроба, ни одна из них не плачет.

Одна из них протягивает руку к хлопковой простыне, закрывающей мертвецу голову, вот простыня откинута: у него почти нет лица, оно разворочено, кто-то сотворил страшную месть над ним. В углу застыл мальчик, он высоковат для своего возраста, на нем дешевенький, взятый напрокат костюм, и она знает его имя.

Луис.

— Луис, — шепчет она, и ее голос, кажется, отзывается эхом по всей этой комнате, отделанной кафелем. Тот кто-то, что рылся в ее памяти, отходит в сторону, но она все еще слышит его дыхание, пахнущее землей.

Землей и чем-то горелым.

— Луис, — повторила она.

Ближе, чем брат мне. Моя кровь.

Помоги мне.

Ее руку, сжатую рукой другого, поднимают. Рука застывает на чем-то изодранном и разбитом. Она ощупывает то, что когда-то было лицом: глазные впадины, теперь пустые; фрагменты хрящей там, где когда-то был нос; лишенная губ щель для рта. Щель открывается, обхватывает пальцы, затягивая их внутрь, затем осторожно закрывается, и она снова видит тело в гробу: человек без лица, его голова, размозженная ударами того, кто...

— Луис!

Она уже теперь кричит, кричит им обоим. Рот на ее пальцах больше не мягок. Зубы прорываются из мякоти, острые, словно иглы, и впиваются в ее руку.

Это бред. Это не явь.

Но боль — это уже явь, и чье-то присутствие не ее бред.

Она еще раз зовет его по имени:

— Луис...

И начинает умирать.

* * *

Джи-Мэк по-прежнему отворачивал от нее лицо, разглядывая своих женщин, автомобили, улицы — все что угодно, лишь бы занять чем-то свое внимание и заставить ее отойти от него.

— Ничем не могу помочь, — выдавил он. — Обратись в «Пять-ноль». Там пекутся о пропавших.

— Она работала здесь, — сказала женщина. — Та, которую я ищу. Она работала на вас.

— Сказал же, ничем не могу помочь. Двигай отсюда поскорее, иначе нарвешься на неприятности. Никому не охота решать твои загадки. Люди здесь хотят делать деньги. Это бизнес. Видишь, кругом один доллар.

— Я могу заплатить вам. — Она вытащила стопочку потертых банкнот.

— Не нужно мне денег. Прочь с глаз моих.

— Пожалуйста, — с мольбой произнесла она, протягивая фотографию молодой чернокожей женщины. — Только посмотрите на эту фотографию.

Джи-Мэк взглянул на фото и тут же попытался изобразить полное безразличие, словно ничего особенного не увидел, но в животе у него резко кольнуло.

— Не знаю такой, — ответил он.

— Но, может быть...

— Я сказал, никогда не видел.

— Но вы даже толком не посмо...

И тут со страха Джи-Мэк совершил свою самую большую ошибку. Он резко развернулся и замахнулся на женщину. Удар пришелся по левой щеке. Она отшатнулась к стене, бледное пятно проявилось на ее коже — след от его удара.

Он грязно выругался.

— И не смей слоняться здесь больше.

Женщина судорожно сглотнула, и он увидел, как глаза ее наполнились слезами, готовыми пролиться через край. Она попыталась удержать их. «У старой суки железная воля», — невольно отметил он. Она снова положила фотографию в сумку, затем побрела прочь. С другой стороны улицы — Джи-Мэк заметил и это — на них внимательно смотрела Шантал.

— Мать твою, чего уставилась? — крикнул он ей и шагнул в ее сторону. Шантал попятилась, но тут ее заслонил зеленый «таурас». Делового вида тип средних лет опустил окно и вступил в переговоры с девицей. Когда они сошлись в цене, Шантал села в машину рядом с водителем и они уехали, направляясь к одной из многих комнат за пределами главной улицы. С этой сучкой придется побеседовать еще об одном ее пороке — любопытстве.

* * *

Джекки Гарнер стоял по одну сторону окна, я — по другую. С помощью маленького зубоврачебного зеркальца я видел, как двое мужчин в гостиной смотрят телевизор. Одним из них был Гарри, брат Торранса. Шторы на другом окне, которое я принял за окно спальни, были задернуты, и мне показалось, что я слышу изнутри голоса мужчины и женщины, говоривших между собой. Я дал знак Джекки оставаться на месте, затем сам передвинулся к окну спальни. Пальцами поднятой вверх правой руки я отсчитал: три, два, один, затем швырнул дымовую шашку в окно спальни. Джекки пробил своей шашкой стекло гостиной, затем через секунду последовал за ней сам. Немедленно вредоносные зеленые пары заструились из всех отверстий. Мы отступили, заняв позиции в тени, наискосок от парадного и черного входов в дом. Мне были слышны кашель и крики внутри, но я не мог ничего видеть. Тем временем дым полностью заполнил гостиную комнату. Зловоние стояло невероятное, глаза жгло даже мне, хотя я и стоял на большом расстоянии.

Парадная дверь открылась, и двое мужчин вывалились во двор. У одного из них в руке был пистолет. Мужчина упал на колени в траву, и его начало сильно тошнить.

Откуда-то над ним навис Джекки, прижал своей большой ступней руку с пистолетом, затем изо всех сил пнул его другой ногой. Второй мужчина, Гарри Торранс, лежал на земле не шелохнувшись, прижимая тыльные стороны ладоней к глазам.

Секундами позже открылся черный ход и появилась Оливия Моралес, споткнувшись на пороге. Почти вплотную к ней двигался Дэвид Торранс. Он был без рубашки и прижимал к лицу мокрое полотенце. Как только он вышел из дома, он отнял полотенце от лица и рванул в сторону соседнего двора. Его глаза покраснели и слезились, но так ужасно, как другие, он не страдал.

Дэвид почти уже забрался на стену, когда я появился из темноты и схватил его снизу за ноги. Он со всей дури шлепнулся о землю, пукнув при этом с оглушительным звуком. Так он и лежал там, разглядывая меня, слезы катились у него по щекам.

— Ты кто?

— Меня зовут Паркер.

— Ты отравил нас газом.

Он извергал обычные слова, как проклятия.

— Ты пытался украсть мою машину.

— Ага, но... ты... ты отравил нас газом. Какой же сукин сын травит людей газом?

Джекки Гарнер, неуклюже ковыляя, двигался по лужайке. Насколько я мог видеть, он оставил лежать на земле Гарри и другого мужчину, стянув их руки и ноги пластиковыми шнурами. Торранс повернул голову, пытаясь взглянуть на вновь появившегося.

— Вот этот и травит.

Джекки пожал плечами.

— Сочувствую. Но теперь по крайней мере знаю, что это сработает.

* * *

Джи-Мэк зажег сигарету и заметил, как дрожат руки. Он не хотел думать о девчонке на фото. Она исчезла, и Джи-Мэк никогда не хотел бы снова встретиться с теми, кто забрал ее. Они выяснят, что кто-то справлялся о ней, и тогда другой сутенер станет проявлять заботу о команде Мэка, потому что сам Мэк будет уже мертв.

И, хотя Мэк не знал этого, жить ему оставалось считанные дни.

Ему не следовало бить эту женщину.

* * *

А в белой, отделанной кафельной плиткой комнате Алиса, теперь раздавленная и разбитая, готовилась к последнему вздоху. Другой рот припал к ее губам в ожидании. Он мог чувствовать его прибытие, мог испытывать его сладость. Женщина содрогнулась, затем обмякла. Он ощутил, как ее душа вошла в него и новый голос добавился к большому хору внутри.

Глава 2

Дни похожи на листья, ожидающие своего часа, когда придется опасть.

Прошлое прячется в тени нашей жизни. Оно беспредельно терпеливо сохраняет спокойную уверенность в том, что все, что мы сделали, и все, что мы не сумели сделать, должно непременно вернуться и оставаться с нами навсегда. Когда я был молод, то без всяких мыслей провожал любой уходящий день, как пушинки одуванчика, которые вверяли себя ветру, легко и радостно выплывая из моих детских рук, и исчезали где-то за плечом, а я, тогдашний мальчишка, продолжал идти дальше по дорожке навстречу закату... и домой.

Тогда не о чем было сожалеть, ведь впереди предстояло еще столько дней. Царапины и ранки затянутся, обиды забудутся, и в мире достаточно света, чтобы озарить дни, которые шли на смену.

Теперь, оглядываясь назад через плечо на тропинку, которую я выбрал, я вижу, какой извилистой она стала, как заросла там, где семена прошлых поступков и наполовину уже забытых грехов пустили корни. Кто-то еще следует тенью за мной по моей тропинке. У этой тени нет имени, но она напоминает Сьюзен, мою погибшую жену, а вот и Дженнифер, моя первая дочь, которую убили вместе с матерью в нашем маленьком домике в Нью-Йорке, идет с ней рядом.

Какое-то время я жалел, что не умер тогда вместе с ними. Иногда те сожаления возвращаются с новой силой.

Я двигаюсь все медленнее по жизни теперь, и подлесок цепляет меня. Вот эрика оплетается вокруг лодыжек, трава щекочет кончики пальцев, и, когда я иду, под ногами похрустывает земля опавшими листьями полумертвых дней.

Прошлое, это чудовище моего собственного творения, поджидает меня.

Прошлое поджидает нас всех.

Я проснулся в темноте, рассвет еще только приближался. Рейчел спала подле меня в полном неведении. В маленькой комнате, рядом с нашей, безмятежно посапывала наша крошка дочь. Мы создали это место вместе. Тихую гавань для нас. Но то, что я видел вокруг себя сейчас, не было больше нашим домом. Какое-то странное совмещение несовместимого, сочетание несочетаемого, собранные вместе воспоминания о вещах.

* * *

Была кровать, которую мы с Рейчел выбрали, но стояла она теперь не в спальне, выходящей окнами на Скарборские болота. Нет, меня окружал город. Я мог слышать доносившийся снизу шум улицы и звуки сирены, завывающие вдалеке. Вот и туалетный столик из дома моих родителей, а на нем лежит косметика моей умершей жены. Я мог разглядеть щетку для волос на прикроватной тумбочке слева от меня, там, за головой спящей Рейчел. Волосы Рейчел — рыжие. Волосы, застрявшие в щетке, были светлыми.

Я вышел в коридор в Мэне, а спустился по лестнице в Нью-Йорке. Она ждала в гостиной. Там, за окном, болота светились серебром в сиянии лунного света. Какие-то тени двигались по воде, хотя ночное небо было безоблачным. Тени бесконечным потоком медленно перемещались на восток, пока где-то там, вдали, их наконец не втягивал в себя дожидающийся их океан. Теперь не слышно было движения транспорта, и никакие городские шумы не разрушали хрупкую тишину ночи. Все было неподвижно, если не считать теней там, на болоте.

Сьюзен сидела у окна, спиной ко мне, ее волосы стягивал зеленовато-голубой бант. Она смотрела через стекло на маленькую девочку, которая скакала вприпрыжку на лужайке. Волосы у девочки были такие же светлые, как у матери. Она считала шаги, от усердия опустив голову вниз.

И тут моя умершая жена заговорила.

«Ты забыл нас».

Нет, я не забыл.

«Тогда кто та, которая спит подле тебя теперь, на том месте, где когда-то спала я? Кто обнимает тебя в ночи? Кто она, родившая тебе дитя? Как ты можешь говорить, что ты не забыл, когда от тебя пахнет ее духами?»

Я здесь. Ты здесь. Я не могу забыть.

«Ты не можешь любить двух женщин всем сердцем. Одна из нас должна быть потеряна для тебя. Разве не правда, что ты больше не думаешь о нас в тишине между каждым ударом сердца? Разве нет в твоей жизни минут, когда нас нет в твоих мыслях, когда ты утопаешь в ее объятиях?»

Она выплевывала слова, и сила ее гнева распыляла кровь на стекле. Там, за окном, девочка перестала прыгать и посмотрела на меня сквозь стекло. Темнота затушевала черты ее лица, и я был этому благодарен.

«Она была твоим ребенком».

Она навсегда останется моим ребенком. В этом мире или в следующем, но она всегда будет моей.

«Мы не уйдем. Мы не исчезнем. Мы не отступимся и не оставим тебя. Ты будешь помнить нас. Ты нас не забудешь».

Она повернулась, и я еще раз увидел ее разбитое лицо и пустые глазницы, и воспоминания о мучениях, которые она вынесла ради меня, вернулись ко мне с такой силой, что я содрогнулся, все мое тело вытянулось, а спина прогнулась с такой силой, что я слышал, как трещит позвоночник. Внезапно я проснулся оттого, что душил себя в собственных объятиях: руки были скрещены на груди, пальцы вцепились в кожу и волосы на затылке. Рот скривила страдальческая гримаса. Рейчел гладила меня и шептала: «Тихо, тихо», а моя маленькая дочь плакала голосом той, другой, и весь этот мир был тем местом, которое мертвые не хотят покидать, ведь покинуть этот мир для них означает быть забытыми, а они никогда не будут забыты.

Рейчел успокаивающе провела рукой по моим волосам, затем пошла к нашему ребенку. Я слышал, как она воркует над дочерью, как ходит с ней на руках, дожидаясь, пока не утихнет ее плач. Она так редко плакала, эта маленькая девочка, наша Саманта, очень тихая девочка. Она совсем не была похожа на ту, что была потеряна, и все же временами я видел в ней некоторое подобие Дженнифер, даже в первые месяцы ее жизни. Также порой, мне казалось, я улавливал едва заметное сходство со Сьюзен в ее чертах. Но ведь этого не могло быть.

Я не забуду их. Их имена были в моем сердце наряду с многими, очень многими другими. Теми, кто однажды пропал, и теми, кого я не сумел отыскать; теми, кто доверял мне, и теми, кто противостоял мне; теми, кто умер от моих рук, и теми, кто умер от рук других. Каждое имя было написано, нет, вырезано бритвой, на моей плоти, имя поверх имени, буквы сливались и путались, и все же каждое отчетливо проступало, каждое тончайшей гравировки на моем сердце.

Я не смогу забыть.

Они не позволят мне забыть.

И они не отпустят меня.

* * *

Приглашенный священник в католической церкви Святого Максимилиана Колбейского с усилием совладал с собой и постарался внятно сформулировать свое смятение и недоумение от увиденного.

Что... что это на нем надето?

Объектом его смятения стал невысокого роста человечек, в прошлом вор-взломщик, одетый в костюм, который, казалось, сшили из какой-то особой синтетической ткани, добытой со складов НАСА. Сказать, что ткань поблескивала и мерцала при движении обладателя костюма, было бы недооценить ее способность преломления света. Этот костюм сиял, подобно ярчайшей новой звезде, охватывая каждый доступный цвет в спектре. Если бы Жестяной человек из «Волшебника из страны Оз», обновляя свой прикид, остановил выбор на мастерской по покраске автомобилей, в обновленном своем виде он чем-то напоминал бы Эйнджела.

— Похоже, его наряд сделан из какого-то металла, — заметил священник, не скрывая некоторого предубеждения.

— С высокими отражательными способностями, — добавил я.

— О, да. — Священник еще не оправился от потрясения и был явно сбит с толку. — Не думаю, что я когда-либо прежде видел хотя бы нечто подобное. Он... э... это ваш друг?

Я попытался не выдать голосом некоторого смущения.

— Он один из крестных отцов.

Наступила многозначительная пауза. Этот приглашенный священник служил миссионером в Юго-Восточной Азии и сейчас проводил отпуск дома. Вероятно, ему довелось многое видеть в своей жизни. В какой-то степени было лестно думать, что заштатный обряд крещения в Южном Мэне заставил его потерять дар речи.

— Надо, по возможности, держать его подальше от открытого огня, — сказал священник, как только сумел заставить себя произнести нечто вразумительное.

— Было бы разумно.

— Конечно, ему все равно придется держать свечу, но я попрошу его держать ее на вытянутой руке. С этим все должно быть в порядке. А крестная мать?

Теперь пришла моя очередь выдержать паузу перед ответом.

— Вот тут-то и начинаются сложности. Видите того джентльмена, стоящего рядом с ним?

Подле Эйнджела, возвышаясь над ним по крайней мере на фут, одетый в строгий темно-синий костюм, стоял его любовник Луис. Можно было бы описать Луиса как обывателя — республиканца, вышедшего из простонародья, — только любой уважающий себя обыватель-республиканец, вышедший из простонародья, поторопился бы запереть двери на все задвижки, закрыть ставни и ждать появления конной полиции, а не допустить в свою компанию этого человека.

Он был в темных солнечных очках, но даже под их защитой он, похоже, изо всех сил старался не смотреть в сторону своего столь впечатляющего спутника. По правде говоря, Луис производил бы хорошее впечатление, если бы не этот его бросающийся в глаза спутник.

Только вот дело как раз осложнялось тем, что Эйнджел явно демонстрировал желание следовать за Луисом по пятам повсюду и даже иногда заговаривал с ним.

— Высокий джентльмен? Он, кажется, немного не к месту.

Весьма верное впечатление. Луис выглядел, как всегда, безупречно, и мало что в его физическом облике могло навести постороннего человека на подобное высказывание. Вряд ли священника могли смутить его рост или цвет кожи. И все же, как ни странно, чувствовалось, что он совсем другой и от него исходит смутное ощущение потенциальной опасности.

— Ну, как я полагаю, он тоже будет крестным отцом.

— Два крестных отца?

— И крестная мать: сестра моей супруги. Она где-то там, на улице.

Священник заерзал на месте, выдав этим свои переживания.

— Как-то все чересчур необычно.

— Я знаю. Но в таком случае они необычные люди.

Был конец января, и в тенистых местах снег еще не таял. Двумя днями раньше я ездил на винный склад в Нью-Гемпшир закупать дешевую выпивку для праздника в честь обряда крещения.

Закончив с делами, я решил прогуляться вдоль реки Андроскоггин. Лед у берега все еще был толщиной с фут, хотя и усеян трещинами. Но середина реки уже освободилась ото льда, и вода медленно и неуклонно текла по направлению к морю. Я шел по берегу против течения, вдоль густо поросшего ельником уступа, который река создала за многие годы, отхватывая куски топи, где болотные ягодные кустарники мирно сосуществовали с елями и лиственницами. В конце концов я добрел до зеленовато-фиолетового болотистого берега, где мох сфагнум был увит клюквой. Я отщипнул ягоду, подслащенную морозом, и положил в рот. Потом медленно надкусил, чтобы почувствовать вкус сока.

Отыскал давно поваленное дерево, посеревшее и местами подгнившее, и присел на него. Наступала весна, а вместе с ней долгое неторопливое таяние. Снова появятся новые листья и новая жизнь.

Сколько себя помню, я всегда был «зимним» человеком. Теперь, больше чем когда-либо прежде, я не желал изменений, хотел остаться закованным в лед, запорошенным снегом, свернувшимся коконом. Я думал о Рейчел и Саманте и о тех других, кто ушел перед ними. Жизнь замедляется зимой, но теперь я хотел, чтобы она полностью остановила свое поступательное движение для всех, кроме нас троих. Если бы я мог удержать нас здесь, обернуть всех троих в белое, то, возможно, все было бы прекрасно. Если дни будут продвигаться только для нас, то никакая боль нас не застигнет. Никто не появится у нашего порога, никто не предъявит нам никаких требований, кроме тех элементарных вещей, в которых мы сами нуждались и которые легко и свободно отдавали друг другу.

И все же даже здесь, среди тишины зимнего леса и поросшего мхом болота, тайная жизнь продолжала идти полным ходом под покровом снега и льда.

Покой и неподвижность были всего лишь уловкой, иллюзией и могли провести лишь тех, кто не желал или не был способен приглядеться пристальнее и увидеть то, что лежит под поверхностью. Время и жизнь неуклонно и непреклонно движутся вперед.

Тем временем уже темнело. Скоро наступит ночь, и снова придут они.

Они приходили все чаще, маленькая девочка, которая была почти моей дочерью, и ее мать, которая была не совсем моя жена. Их голоса звучали все требовательнее, память о том, какими они были со мной в этой жизни, все больше искажалась под влиянием форм, которые они приняли в следующей. Когда они только начали приходить, я не мог бы объяснить, что это было. Я воспринимал их как видения, вызванные скорбью по ним, как творения моего лишенного покоя, измученного чувством вины сознания, но постепенно они стали принимать форму своего рода несусветной реальности. Я не привыкал к их присутствию, но учился принимать это. Реальность или воображение, но тогда они все еще символизировали любовь, которую я когда-то чувствовал и продолжал чувствовать. Но теперь они становились немного другими, и шепот их любви уже цедился сквозь сжатые зубы.

Мы не будем забыты.

Все трещало и разваливалось вокруг меня, и я не знал, что делать, поэтому сидел посреди снега и льда на подгнившем стволе дерева и отчаянно желал, чтобы часы прекратили свой бег.

* * *

Было много теплее, чем в предыдущие дни. Рейчел стояла у церкви, держа на руках Сэм, завернутую во все белое. Мать Рейчел, Джоан, стояла рядом. Наша дочь крепко зажмурила глаза во сне, как будто чего-то сильно испугалась. Зимнее солнце на ярко-голубом небе заливало своими холодными лучами Блэк Поинт. Наши друзья и соседи разбрелись по церковному двору, разговаривая друг с другом или куря. Большинство приоделись для случая, радуясь отличному поводу надеть на себя праздничную одежду зимой. Кое-кому я кивнул, отвечая на поздравления, затем присоединился к Рейчел и Джоан.

Когда я приблизился, Сэм проснулась и замахала ручонками. Она зевнула, затуманенным взглядом огляделась вокруг, затем решила, что нет ничего такого уж важного, чтобы не подремать еще. Джоан подвернула белый платок под подбородком Сэм, чтобы сохранить тепло. Эта невысокая, крепко сбитая женщина не слишком признавала косметику и очень коротко стригла свои серебристые волосы. Впервые повстречавший ее тем утром, Луис высказал предположение, что она пытается войти в контакт со своим вторым "я", страдающим лесбийскими наклонностями. Я посоветовал ему попридержать свое мнение при себе, иначе Джоан Вулф попытается войти в контакт со вторым "я" Луиса, разорвав грудь и вырвав сердце этого гея. Мы с ней по большей части неплохо ладили, но я знал, что ее беспокоит безопасность дочери и новорожденной внучки, и эти опасения объясняли появление отчужденности и холодности между нами. Я признавал, что Джоан имела причины испытывать тревогу из-за случившегося с моей первой семьей, но от этого мне ничуть не легче было выносить ее молчаливое неодобрение. Однако по сравнению с моими отношениями с отцом Рейчел мы с Джоан были просто сердечными друзьями. Стоило Фрэнку Вулфу залить в себя пару бокалов со спиртным, как он начинал чувствовать насущную потребность высказаться в мой адрес. И большинство наших встреч завершались словами: «Послушай, если хоть что-нибудь, хоть когда-нибудь, случится с моей дочерью...»

На Рейчел было светло-голубое однотонное платье, очень простенькое, без лишних украшений. На спине платье чуть замялось, а из шва почему-то торчала нитка. Она выглядела утомленной, рассеянной и смущенной.

— Я могу взять Сэм у тебя, если хочешь, — предложил я.

— Нет, с ней все в порядке.

Ответ показался мне слишком поспешным. Я был вынужден сделать шаг назад, как будто меня больно ударили прямо в грудь. Я посмотрел на Джоан. Через пару секунд она отошла к младшей сестре Рейчел, Пэм, которая курила и флиртовала с группой восхищавшихся ею местных парней.

— Знаю. — Я старался говорить спокойно. — Меня больше беспокоишь ты.

Рейчел на мгновение прижалась ко мне, но затем (словно отсчитывала секунды, когда можно будет снова увеличить расстояние между нами) отодвинулась от меня.

— Я всего лишь хочу, чтобы все поскорее закончилось. И хочу, чтобы все эти люди ушли.

Мы не пригласили слишком много народу на крестины. Кроме, естественно, Эйнджела и Луиса, из Нью-Йорка подоспели Уолтер и Ли Кол, основную же часть небольшой компании, ожидавшей церемонию, составляли ближайшие члены семейства Рейчел и некоторые наши общие друзья из Портленда и Скарборо. В общей сложности набралось человек двадцать пять или тридцать, не больше, и почти все после церемонии предполагали вернуться в наш дом. Обыкновенно Рейчел приходила в восторг от такой компании, но с появлением Сэм она становилась все более замкнутой, отдаляясь даже от меня. Я пытался вызвать в памяти события, сопровождавшие первые дни жизни Дженнифер, и хотя она была настолько же крикливой, насколько Сэм тихой, я не мог вспомнить, чтобы мне пришлось тогда столкнуться с чем-то подобным. Ничего невероятного не происходило. Естественно, на Сэм сосредоточилось все внимание молодой матери, вся энергия Рейчел теперь направлялась в одно русло. Я пытался помогать ей всем, чем только мог, и мог бы делать больше, если бы она только захотела. Я смог бы меньше работать, чтобы взять на себя часть домашних забот и дать Рейчел хоть немного времени для отдыха, но казалось, что ее почти раздражало мое присутствие, а с прибытием Эйнджела и Луиса тем утром, похоже, напряженность между нами все больше возрастала.

— Я могу сказать им, что ты плохо себя чувствуешь, — предложил я. — Чуть позже ты просто отнесешь Сэм наверх в нашу комнату и избавишься от всех. Они поймут.

Она покачала головой.

— Это все не то. Я хочу, чтобы они ушли. Понимаешь?

По правде сказать, тогда я ее не понял.

* * *

Женщина приехала к автомастерской рано утром. Мастерская размещалась на окраине района, в котором селились если еще не совсем преуспевающие, то уже не опасавшиеся признаться в своем стремлении к успеху. Она добралась на подземке до Куинз, но ей пришлось дважды сменить поезда, так как она перепутала линии. Улицы были более спокойные сегодня, хотя она по-прежнему находила мало приятного даже в этом месте. Лицо саднило, а левый глаз отзывался болью каждый раз, когда она моргала.

Женщине потребовалось какое-то время, чтобы прийти в себя после того, как тот молодой парень ударил ее. Не в первый раз на нее поднял руку мужчина, но никогда прежде ее не бил незнакомец, да еще годящийся ей в сыновья. Она чувствовала себя оскорбленной, и в ней закипал гнев, и в первые минуты ей захотелось, возможно, впервые в жизни, чтобы Луис оказался рядом, чтобы она могла пожаловаться ему, а затем наблюдать, как он в ответ размазывает по стенке этого мерзкого сутенера.

В темном переулке она оперлась руками о колени и склонила голову. К горлу подступила тошнота. Руки дрожали, капли пота поблескивали на лице. Она закрыла глаза и начала молиться, пока чувство гнева не ушло, и по мере того, как гнев покидал ее, руки переставали дрожать, а кожа снова становилась прохладной.

Рядом с собой она услышала женский стон и грубый мужской голос, произносивший грязные слова. Она посмотрела направо и увидела две тени, ритмично двигавшиеся на мешках с мусором. Автомобили медленно проезжали мимо. Окна были опущены, на лицах водителей в свете уличных фонарей и фар отражались жестокость и похоть.

Высокая белая девушка пошатывалась на розовых каблуках, ее тело лишь слегка прикрывало некое подобие белья. Подле нее чернокожая женщина облокотилась на капот автомобиля, чтобы привлечь внимание проходящих мужчин. Темп ритмичных толчков на мешках умножился, женские стоны, фальшивые и пустые, стали тоном выше, потом наконец прекратились вовсе.

Прошло несколько секунд, и она услышала шаги. Мужчина вышел из темноты первым. Он был белым, молодым и хорошо одетым. Его галстук сбился набок, и он поправлял руками волосы, чтобы привести их в порядок после своих упражнений.

Она почувствовала запах алкоголя и дешевого одеколона. Он едва взглянул на старуху у стены и повернул на улицу.

За ним через какое-то время показалась невысокая белая проститутка. По виду эта девчушка едва ли достигла возраста, когда по закону можно получать водительские права. Она была одета в черную мини-юбку и топ с неимоверным вырезом. Каблуки добавляли дюйма два к ее крошечному росту, темные волосы были коротко подстрижены, а тонкие черты лица грубо замалеваны дешевой косметикой.

Казалось, боль сковывала ее тело — с таким трудом она шла. Юная проститутка уже совсем было прошла мимо пожилой женщины, когда та протянула руку, нет, не удерживая, а просто умоляя остановиться.

— Извините меня, мисс.

Молодая девушка задержалась. Та, что была много старше, разглядела медленно гаснувший свет в ее огромных синего цвета глазах.

— Я не смогу дать вам денег.

— Мне и не нужно. У меня тут фотокарточка. Прошу вас, взгляните, может быть, вы скажете, не знаете ли вы ее.

Женщина достала из кармана фотографию дочери. После некоторого колебания девочка взяла снимок в руки. Какое-то время она разглядывала его, затем вернула назад.

— Она исчезла.

Пожилая женщина осторожно пододвинулась ближе. Она боялась чем-нибудь спугнуть собеседницу.

— Вы ее знаете?

— Да нет. Я видела ее тут, но она исчезла через день, может, через два после того, как я начала. Я слышала, здесь ее звали Ла Шан, но не думаю, что это было ее настоящее имя.

— Нет, ее зовут Алиса.

— Вы ее мать?

— Да.

— Она вроде бы была хорошей.

— Да, она хорошая.

— У нее была подруга. Серета.

— А вы знаете, где я могу найти ее подругу?

Девочка покачала головой.

— Она тоже исчезла. Мне жаль, но мне нечего больше сказать. Я должна идти.

Прежде чем женщина успела остановить ее, девушка влилась в поток. Женщина последовала за нею, не спуская с нее глаз. Она видела, как юная проститутка пересекла улицу и протянула деньги молодому чернокожему мужчине, который ударил ее, затем снова заняла место рядом с другими проститутками, выстроившимися вдоль улицы.

Где же полиция? Как они могли позволять всему этому продолжаться буквально у них на пороге? Этому рабству, этому страданию? Как полиция могла допустить, чтобы пользовались такой маленькой девочкой, медленно убивая ее? И если они могли допустить все это, неужели их заботила бы судьба другой заблудшей чернокожей девушки, которая упала в эту реку человеческой низости и которую затянул водоворот?

Какой же глупой надо быть, чтобы посчитать, что ей удастся в одиночку найти свою дочь в этом диком и странном городе, в который она решилась приехать. Она все же позвонила сначала в полицию, прежде чем задумала отправиться на север, и рассказала им все детали по телефону. Они посоветовали ей лично подать заявление, как только она приедет в город, и она сделала это. Она внимательно следила за выражением лица полицейского, когда рассказывала ему о своем ребенке, и видела, как оно менялось. Ее дочь для него была очередной наркоманкой, дрейфующей среди опасностей. Возможно, он действительно постарается сделать все возможное, как и обещал, но она знала, что исчезновение ее малютки не могло сравниться по важности с пропажей белой девочки, чьи родители имели деньги или влияние, или хотя бы той, у которой не найти следов от уколов между пальцами рук и ног. Утром она хотела еще раз зайти в полицию и описать им мужчину, который ударил ее, и молодую проститутку, с которой она успела поговорить, но потом поняла, что это ничего не даст. Она нуждалась в том, для кого ее дочь будет значить больше, чем всего лишь очередное имя в постоянно растущем списке исчезнувших людей.

В тот день было воскресенье, но жалюзи, закрывающие центральный вход в автомастерскую, оставались закрытыми лишь наполовину, и внутри играла музыка.

Женщина присела и, пригнувшись, пролезла в тускло освещенное помещение. Худощавый мужчина в рабочем комбинезоне склонился над двигателем большого иностранного автомобиля.

* * *

Парня звали Арно. Подле него из двух одинаковых динамиков небольшого разбитого радиоприемника раздавался голос Тони Беннетта.

— Здравствуйте, — нерешительно произнесла женщина.

Арно повернул к ней голову.

— Мне жаль, леди, но мы закрыты.

Он знал, что ему следовало закрыть жалюзи полностью, но ему нравилось, когда снаружи поступало хоть немного свежего воздуха, да и в любом случае он не собирался задерживаться допоздна. Этот «ауди» должен быть готов к утру понедельника, работы оставалось на час, максимум на два.

— Мне нужен один человек.

— Босса сегодня нет.

Женщина подошла ближе, и Арно увидел припухшую щеку. Он вытер руки о тряпку и на время забыл об автомобиле.

— Эй, с вами все в порядке? Что это такое с вашим лицом?

Женщина стояла теперь совсем близко к нему. Она пыталась спрятать и свою беду, и свою тревогу, но механик разглядел все это в ее глазах. Словно напуганный ребенок смотрел оттуда.

— Я ищу одного человека, — повторила женщина. — Он дал мне вот это.

Она вытащила кошелек из сумки и осторожно извлекла оттуда карточку, слегка пожелтевшую по краям. Если не считать этого признака естественного старения, она была в отличном состоянии. Механик отметил, что карточка, видимо, тщательно хранилась с давних времен. Так, на всякий случай, если вдруг очень понадобится.

Арно взял в руки карточку. На ней была только картинка: змей, распластавшийся под ногой ангела, облаченного в доспехи. В правой руке ангел держал копье, острие которого вонзалось в чудовище.

Черная кровь струилась у того из раны. На обороте карточки стоял телефонный номер сервисной службы. И единственная буква Л, выведенная от руки черными чернилами. Адрес автомастерской, в которой они теперь стояли, был написан теми же черными чернилами.

Немногие обладали такими карточками, а уж карточек с приписанным адресом мастерской механик вообще никогда не видел. Обычно хватало одной буквы Л.

По сути, эта небольшая карточка служила своего рода «вездеходовским пропуском» и подразумевала просьбу, нет, приказ, оказывать любую и всяческую помощь тому, кто владел ею.

— Вы звонили по номеру?

— Я не хочу говорить с ним ни через какую службу. Мне надо его увидеть.

— Его здесь нет. Он уехал из города.

— Куда?

Механик поколебался перед ответом.

— В Мэн.

— Я была бы благодарна вам, если бы вы дали мне адрес, где его искать там.

Арно направился в офис, налево от основного помещения мастерской. Там в полном беспорядке он отыскал записную книжку. Он просмотрел ее, нашел нужную ему запись, затем взял листок бумаги и переписал туда необходимые детали. Затем сложил бумагу и отдал женщине.

— Вы хотите, чтобы я позвонил ему вместо вас и предупредил о вашем приезде?

— Спасибо, не стоит.

— Вы на машине?

Она отрицательно качнула головой.

— Я приехала сюда на метро.

— Вы знаете, как добраться до Мэна?

— Еще нет. Автобусом, полагаю.

Арно надел куртку и вытащил набор ключей из кармана.

— Я отвезу вас в Порт Оторити и посажу там на автобус.

Впервые за все время женщина улыбнулась.

— Спасибо, я вам очень благодарна.

Арно посмотрел на нее, осторожно коснулся ее лица, ощупывая опухоль.

— Если вам больно, я могу помочь. У меня есть средство от ушибов.

— Ничего, пройдет и так.

Он кивнул.

«Тот, кто сделал вам больно, нажил себе большие неприятности. Тот, кто обидел вас, не проживет и недели».

— Тогда пойдемте. У нас есть время, я куплю вам кофе и горячей сдобы в дорогу.

«Мертвец. Он — мертвец».

* * *

Нас собрали небольшой группой вокруг купели, остальные гости разместились на ближайших скамьях. Святой отец сказал небольшую вступительную проповедь, и теперь мы приближались к сути церемонии.

— Отвергаете ли вы Сатану и все его пустые посулы? — вопросил священник.

Он ждал. Ответа не последовало. Рейчел осторожно кашлянула. Эйнджел же, судя по всему, внимательно изучал нечто интересное на полу перед собой. Луис сохранял безмятежное безучастие. Он снял очки, и его взгляд был обращен куда-то чуть выше моего левого плеча.

— Вам надо ответить за Сэм, — шепнул я Эйнджелу. — Он не подразумевает именно вас.

Мои слова подействовали, утренние солнечные лучи осветили бесплодную пустыню.

— Уф, о'кей, сейчас, — воодушевился Эйнджел. — Безусловно. Абсолютно. Отклоняю, — с энтузиазмом выпалил он.

— Аминь, — проговорил Луис.

Священник, похоже, смутился от такого напора.

— Это означает «да», — уточнил я.

— Верно. — Святой отец явно подбадривал себя. — Хорошо.

Рейчел бросала на Эйнджела гневные взгляды.

— Что-то не так? — удивился Эйнджел, недоуменно возводя руки кверху. Тут воск от свечи закапал на рукав его жакета. От рукава пошел едкий запах.

— Ау... уа... у... — заволновался Эйнджел. — Ведь первый раз только и надел.

Во взглядах Рейчел уже засверкали молнии.

— Только открой еще раз рот, так в этом наряде и похороним, — не сдержалась она.

Эйнджел затих. Принимая во внимание создавшуюся ситуацию, это был умнейший ход с его стороны.

* * *

Место было у окна с правой стороны. За один день она уже проехала и еще проедет больше штатов, чем за всю свою предыдущую жизнь. Автобус въехал на Южную станцию в Бостоне. Теперь ей надо было убить тридцать минут, и она, поблуждав по залу ожидания «Амтрэка», купила себе кофе и датское печенье. И то и другое стоило дорого, и она с тревогой посмотрела на оставшиеся купюры в кошельке и немного мелочи, но ее мучил голод даже после горячей сдобы, которую юноша из гаража так любезно купил ей. Она села и стала смотреть на проходящих мимо людей. Деловые люди в костюмах, при галстуках, измученные и беспокойные мамаши с детьми. Она смотрела, как со щелчком сменяются названия прибывающих и отбывающих поездов на большом табло над ее головой. Серебристые поезда на платформе были отполированы до блеска. Около нее села молодая чернокожая женщина и открыла газету. Аккуратно по фигуре подогнанный костюм, очень короткая стрижка. Коричневый кожаный портфель-дипломат она поставила у ног. На плече висела небольшая дамская сумочка. На левой руке мерцало обручальное кольцо с бриллиантом в тон портфелю.

"У меня есть дочь вашего возраста, — подумала пожилая женщина, — но она никогда не будет похожа на вас. Никогда в жизни не наденет такой ладно скроенный костюм, не станет читать то, что вы сейчас читаете, и ни один мужчина никогда не подарит ей кольцо, похожее на ваше. Моя дочь — заблудшая душа, мятежная душа, но я люблю ее, и она моя. Того мужчины, который зародил ее в моем чреве, уже нет. Он мертв, и его смерть не стала потерей для этого мира. Думаю, то, что он сотворил со мной, можно назвать насилием, раз я отдалась ему только из страха. Мы все боялись его и того, что он мог сделать с нами. Мы считали, что это он убил мою сестру, ведь она ушла с ним и не вернулась домой живой, а когда он сам возвратился к нам, он забрал меня вместо нее.

Но он умер за свои дела и умер ужасно. Нас спрашивали, хотим ли мы, чтобы они восстановили его лицо, хотим ли мы оставить гроб открытым. Мы попросили их оставить его таким, каким его нашли, и положить в сосновый гроб с веревками вместо ручек. Они отметили его могилу деревянным крестом, но в ночь после похорон я пришла на то место, где он лежал, забрала оттуда крест и сожгла его в надежде, что он будет забыт. Но я дала жизнь его дочери, и я любила ее даже при том, что в ней всегда было что-то от него. Возможно, моя девочка никогда не имела никакого шанса, взяв на себя проклятие своего отца. Он заразил ее, разлагая с самого мига ее рождения, причина ее разрушения лежала семенем у нее уже внутри. Моя дочь всегда была ужасным ребенком, сердитым ребенком, и все же зачем она уехала от нас ради той другой жизни? Разве могла она найти себя в таком городе, среди мужчин, которые пользовались ею за деньги, пичкали ее наркотиками и выпивкой, чтобы сделать ее податливой своим прихотям? Как мы могли позволить такому случиться с нею?

А мальчик — нет, мужчина, ведь он теперь уже мужчина, — пытался приглядывать за ней, но и он сдался, и теперь ее нет. Моя дочь пропала, и никому нет до этого ни малейшего дела, никто не разыскивает ее, никто, кроме меня. Но я заставлю их заняться этим. Она моя, и я верну ее. Он поможет мне, поскольку она — его кровь, и он должен ей по долгу крови.

Он убил ее отца. Теперь он возвратит ее к этой жизни и ко мне".

* * *

Гости разбрелись по дому. Кто-то, накинув пальто, вышел во двор. Там, под еще голыми деревьями, они наслаждались свежим воздухом, потягивая пиво и вино, закусывая горячим с бумажных тарелок. Как всегда, Эйнджел и Луис держались несколько в стороне от остальных. Они заняли каменную скамью, откуда было видно болото. Наш Лабрадор Уолтер улегся у них в ногах. Эйнджел нежно поглаживал ему голову. Я направился к ним, проверяя по дороге, вдоволь ли у всех питья и закуски.

— Хотите посмеяться? — вдруг спросил Эйнджел.

Я не был уверен, что настроен смеяться, но согласно кивнул.

— Живет один недотепа-селезень в пруду и прямо-таки кипятком писает, когда думает о другом селезне, который подкатывается к его девчонке. Решает нанять селезня-убийцу, ну, чтобы избавиться от соперника. Ему намекнули, что это обойдется ему в пять кусочков хлеба, оплата по результату.

Луис нарочито громко задышал, словно насосом закачивал воздух в легкие под невероятным давлением. Эйнджел проигнорировал его.

— Ну вот, прибывает этот селезень-убийца, и наш герой встречает его в тростнике. Убийца уточняет: «Значит, я его замочу, и к вам за оплатой». Наш недотепа возмущается: «Я вас не мочить его звал, он и так мокрый, когда ныряет».

Никто не отреагировал.

Наступила неловкая пауза.

— Мочить, — попытался объяснить Эйнджел. — Это значит...

— Глупость какая-то.

— Ну а мне смешно, — ерепенился Эйнджел.

Кто-то тронул меня за рукав, я обернулся. За спиной стоял Уолтер Кол.

Он уже ушел на пенсию, но в свое время, когда мы оба были полицейскими, он преподал мне очень многое. У нас были плохие дни, но теперь все позади, и он примирился с тем, кем я стал, и с тем, на что я был способен. Я оставил Эйнджела и Луиса препираться, и мы с Уолтером пошли назад к дому.

— Есть разговор. О твоем псе.

— Хороший пес. Не слишком умен, но зато предан.

— Я не нанимаю его на работу. Ты назвал его Уолтером.

— Мне нравится имя.

— Ты назвал своего пса в честь меня?

— Я думал, тебе это польстит. Остальным, во всяком случае, до этого нет дела. И он вовсе не похож на тебя. У него как минимум волос побольше.

— О, как смешно. На этого пса смотреть веселее, чем тебя слушать.

Мы вошли на кухню, Уолтер вытащил бутылку пива «Себаго» из холодильника. Я не предложил ему стакан. Я знал, он предпочитает пить из горлышка, как только появляется такая возможность, и каждый раз это означает, что он выпал из поля зрения жены. Я смотрел, как во дворе Рейчел разговаривала с Пэм.

Сестра Рейчел была ниже ее ростом, как говорится, кости да кожа. Всякий раз, обнимая Пэм, я опасался, как бы ее острые кости не проткнули меня насквозь. Сэм спала в одной из верхних комнат. С ней осталась мать Рейчел.

Уолтер заметил, что я следил за тем, как Рейчел двигалась через сад.

— Ладите вдвоем?

— Втроем, — напомнил я ему. — Кажется, все о'кей.

— Трудновато, когда в доме младенец.

— Я знаю. Еще не забыл.

Уолтер слегка приподнял руку. Казалось, он вот-вот коснется моего плеча, но его рука медленно опустилась.

— Прости. Нет, я не то чтобы забываю их. Не знаю, как и объяснить себе это состояние. Иногда все словно из другой жизни, другое время, что ли. Я понятно излагаю?

— Да. Я знаю, что ты хочешь этим сказать.

Подул ветер, и веревочные качели на дубу медленно завернулись дугой, как если бы невидимка-ребенок играл ими. Я мог видеть ручьи, серебрящиеся вдали на болотах, местами они сталкивались между собой, там, где их путь лежал через тростники, вода одного смешивалась с водой другого, и каждый изменялся безвозвратно после этих встреч. И в жизни людской все так же.

Когда пути наши пересекаются, мы уже не те, кем были до встречи, она навсегда меняет нас, подчас совсем ничтожно и неприметно, но в иной раз изменения бывают настолько глубокими, что ничто потом уже никогда не возвращается в прежнее состояние. Мы заболеваем другой жизнью, а потом и наша жизнь откладывает отпечаток на всех тех, кого мы встречаем после.

— Думаю, она тревожится.

— О чем?

— О нас. Обо мне. Ею слишком рискуют, и ей это причиняет боль. Она не хочет больше бояться, но она боится. Она боится за нас и за Сэм.

— Вы уже говорили об этом?

— Нет.

— Может, сейчас самое время, пока не станет хуже.

Куда уж хуже. Именно тогда мне было трудно вообразить, как еще могут сложиться обстоятельства. Мне невыносимо больно было отдаляться от Рейчел. Я любил ее и нуждался в ней, но одновременно я был раздражен и нервничал. Бремя вины всей своей тяжестью слишком быстро придавило меня в те дни. Я устал тащить его на себе.

— Много работы? — поинтересовался Уолтер, меняя тему.

— Есть немного.

— Что-нибудь интересное?

— Ты имеешь в виду что-то вроде неразрешимой головоломки?

— Примерно.

— Не думаю. Ты бы никогда так не подумал, но я силюсь стать разборчивым. Все довольно примитивно. Мне тут предложили дельце посложнее, но я отказался. Я стараюсь уберечь их, но...

Я замолчал. Уолтер ждал.

— Продолжай.

Я покачал головой. На кухню зашла Ли, жена Уолтера. Она нахмурилась, заметив, что он пьет из горлышка.

— Стоит мне отвернуться даже на пять минут, как ты напрочь забываешь о цивилизованном поведении, — заворчала она, улыбаясь при этом. — Скоро ты начнешь пить прямо из унитаза.

Уолтер прижал ее к себе.

— А ты знаешь, — добавила Ли, — они назвали собаку в твою честь. Надо думать, именно поэтому. Так или иначе, но теперь многим хочется взглянуть на тебя. И пес жаждет с тобой познакомиться.

Уолтер нахмурился, но она схватила его за руку и потянула в сад.

— Ты с нами? — спросила она меня.

— Немного погодя.

Я наблюдал, как Уолтер и Ли пересекают лужайку. Рейчел помахала им, и они подошли к ней. Наши взгляды встретились, и она чуть улыбнулась мне. Я поднял руку, затем прижал ладонь к стеклу, прикрыв ее лицо.

"Я стараюсь уберечь вас от боли, тебя и нашу дочь. Я выбираю спокойные дела. Но боль все равно приходит. Это то, чего я боюсь. Беда нашла меня тогда, и она найдет меня снова. Я сам представляю опасность для тебя и для нашего ребенка и думаю, что ты знаешь об этом.

Мы отдаляемся друг от друга.

Я люблю тебя, но мы отдаляемся".

Праздник продолжался. Одни гости разошлись, другие, из тех, кто не смог присутствовать на самих крестинах, заняли их места. Темнело, Эйнджел и Луис уже не разговаривали между собой, но еще больше отстранились от всего происходящего вокруг.

Оба не спускали глаз с дороги, которая шла от шоссе к побережью. Между ними лежал сотовый телефон. Еще днем позвонил Арно. Он позвонил, как только благополучно посадил женщину на скоростной экспресс на Бостон.

— Она не назвала своего имени, — сказал он Луису, его голос слегка потрескивал из-за плохой связи.

— Я знаю, кто она, — сказал Луис. — Ты правильно сделал, что позвонил.

И вот на дороге показались огни. Я присоединился к ним и стоял, слегка опираясь на спинку скамьи. Вместе мы наблюдали, как такси пересекло мост через болото, как закатные лучи скользили по воде, как свет фар отражался в их глубинах. В животе моем заурчало, голова затрещала, словно ее сжали тисками.

Я увидел, как там, в окружении гостей, застыла Рейчел. Она тоже, не шелохнувшись, наблюдала за приближающимся автомобилем. Луис поднялся, когда такси свернуло на дорогу к дому.

— Это не к тебе. У тебя нет повода для беспокойства.

Интересно, что этот человек принес с собой в мой дом.

Я вышел за ними через открытые ворота в конце двора. Эйнджел отступил в сторону, Луис подошел и открыл дверь такси. Из машины появилась женщина, крепко сжимающая в руках большую пеструю сумку. Она была ниже Луиса дюймов на восемнадцать, и, вероятно, их разделяло не больше десяти лет, но она несла на себе печать трудной жизни, горести, печали и заботы покрыли ее лицо вуалью из морщин. Я представил, какой красивой была она в молодости. Сейчас мало что напоминало о той былой красоте, только глаза продолжали светиться какой-то внутренней силой. На щеке выделялся след от удара. Похоже, ее ударили совсем недавно.

Она стояла совсем близко к Луису, пристально вглядываясь в него с какой-то особенной любовью, потом вдруг резким движением залепила пощечину.

— Алиса пропала. Ты взялся приглядывать за ней, но теперь Алиса пропала.

Луис обнял пожилую женщину, и она горько заплакала в его объятиях. Даже его огромное тело вздрагивало от ее рыданий.

* * *

Это история Алисы, которая провалилась в кроличью нору и никогда больше не вернулась.

Марта приходилась Луису тетей. Она родила ребенка, девочку, от мужчины по имени Дибер, теперь уже давно мертвого. Они назвали девочку Алисой, и они любили ее, но Алиса никогда не была счастливым ребенком. Она восставала против женщин, окружавших ее, и уходила к мужчинам. Все говорили ей, что она красавица, так оно и было на самом деле, но она была молода и вспыльчива.

Какой-то червь глодал Алису изнутри, он становился все прожорливее, хотя женщины любили девочку и заботились о ней. Да, они сказали Алисе, что ее отец умер, но только от других она узнала, кем был Дибер и какую смерть он нашел, когда оставлял этот мир. Никто не знал точно, кто убил ее отца, но ходили всякие слухи, и все сходились на том, что опрятно одетые чернокожие женщины в чистеньком домике с милым садиком сговорились против Дибера и тайно убили его вместе с ее кузеном, мальчиком по имени Луис.

Алиса восстала против них и всего, что они собой представляли: любовь, верность, семейные узы. Алиса угодила в плохую компанию и покинула надежный уют материнского дома. Она пила, покуривала какую-то травку, потом в обиход пошли более сильные наркотики, а затем она превратилась в законченную наркоманку. Она оставила знакомые места, перебралась жить в лачугу с жестяной крышей на краю темного леса, где мужчины платили ей за то, что она спала с ними. Ей выдавали наркотики, хотя их цена была гораздо меньше той, что отдавали за нее охотники за продажной любовью, и путы вокруг нее стягивались все крепче. Медленно она начала терять себя, секс и наркотики действовали как раковая опухоль, выедая все изнутри.

Алиса окончательно опустилась, хотя и пыталась убедить себя, что все это временно, мимолетно, нужно всего лишь для того, чтобы справиться с обидой от того предательства, которое, как ей казалось, совершили ее близкие.

Было воскресное утро, и она лежала на незастеленной кровати, голая, но в дешевых пластиковых туфлях. Голова трещала, тело ломало, кости рук и ног ныли от боли. Две другие женщины спали рядом, в своих отсеках, отделенные от нее одеялами, развешанными на веревках. Сквозь заляпанное грязью, затянутое паутиной стекло маленького оконца все же просачивался утренний свет. Она откинула одеяло в сторону и увидела, что дверь хижины открыта. Босой, без рубашки, на пороге стоял Лоу, его гигантские плечи буквально застряли в дверном проеме.

Пот блестел на его бритой голове и медленной струйкой стекал вниз между лопатками по белой, без признаков загара, волосатой спине. Держа в правой руке сигарету, он о чем-то переговаривался с другим мужчиной, который оставался снаружи. Алиса подумала, не Уоллис ли это по прозвищу Дылда-мулат. В своей лесной хибаре этот небольшого роста негр держал притон с проститутками и по мелочи приторговывал наркотиками или поддельным виски для тех, кто отличался консервативным вкусом. Раздался смешок, затем Алиса увидела, как Уоллис, застегивая молнию и обтирая пальцы о джинсы, прошел мимо большого окна на передней стороне хибары. Распахнутая рубашка обнажала птичью грудь и выпирающий животик. Уоллис был настоящим уродцем, к тому же мылся крайне редко. Если ей приходилось иметь с ним дело, она едва выдерживала его запах. Но сейчас она дошла до предела и нуждалась в нем. Она нуждалась в том, что он имел, пусть даже ее долг увеличится, долг, который ей все равно никогда не выплатить.

Она натянула футболку и юбку, чтобы прикрыть наготу, затем зажгла сигарету и взялась рукой за одеяло-перегородку, чтобы приподнять его. Воскресенье означало затишье. Кто-то из завсегдатаев уже готовится идти в церковь, там они рассядутся на скамьях и притворятся, будто слушают проповедь, даже если будут думать о ней. Но и для тех, чья нога не ступала на церковное крыльцо уже многие годы, воскресенье было особенным днем.

Если бы ей удалось собраться с силами, она могла бы отправиться в торговый центр и на свои совсем небольшие деньги подобрать себе какую-нибудь обновку, а может, даже чего-нибудь из косметики. Она задумала этот поход пару недель назад, но ей все что-то мешало. Тут как-то даже Уоллис плохо отозвался о ее платьях и нижнем белье, хотя типы, бывающие здесь, не слишком-то разборчивы. Некоторым, похоже, нравилось убожество ее нарядов и их непотребный вид, наверное, это добавляло пикантную остроту их грехопадению, но Уоллис вообще-то предпочитал делать вид, будто его проститутки чисты и опрятны, даже если их место обитания таковым не являлось. Если она выйдет пораньше, то сумеет сделать все дела и, вернувшись, еще позволить себе расслабиться. Может, работенка и подвалит к вечеру, но в любом случае не такая, как в предыдущую ночь.

Не было ничего хуже пятниц и суббот, в этом кошмаре разгоряченные алкоголем клиенты не гнушались и рукоприкладством. Правда, Лоу и Уоллис заступались за женщин, но не могли же они караулить их все время, а долгое ли дело для какого-нибудь детины кулаком свернуть скулу шлюхе. Раздался звук приближающейся машины. Алиса успела разглядеть ее в дверной проем, пока та поворачивала. В отличие от большинства добиравшихся сюда машин эта оказалась новой. Какая-то немецкая марка, даже хром на колесах без единого пятнышка. Двигатель коротко взревел, потом машина остановилась. Обе двери, передняя и задняя, открылись одновременно. Алиса не расслышала, что сказал Уоллис, но Лоу, бросив сигарету на землю, потянулся рукой за спину, туда, где из джинсов торчала рукоятка его кольта. Однако, прежде чем он сумел выхватить кольт, его плечи окутались красным облаком, кратким мигом вспенившимся в лучах солнечного света и затем разлившимся кровавой лужей на полу. Каким-то невероятным образом он устоял, его пальцы впились в дверной проем, удержав его на ногах.

Снаружи захрустел гравий, затем раздался звук выстрела, и часть головы Лоу исчезла. Пальцы разжались, и Лоу упал на землю.

Похолодевшая Алиса приросла к месту. Она слышала, как снаружи Уоллис молит кого-то о пощаде. Он отступал спиной к хижине, и она видела, как его тело становилось все больше и больше, по мере того как он приближался к окну. Прозвучали еще выстрелы, и стекло разбилось на тысячи частей, оставшиеся в раме осколки обагрились кровью.

Теперь зашевелились и другие обитательницы хибары. Справа от нее периодически повизгивала дородная Роулин. Алиса легко представила, как Роулин взобралась с ногами на койку и пытается забиться в самый угол, простыня прижата к груди, глаза еще сонные, а щеки в красных пятнах. Слева от нее Приа, метиска с примесью азиатско-индийской крови, бьется головой о стену. Скорее всего, Приа так еще и не протрезвела после вчерашнего — предыдущую ночь она проводила время с двумя джонсами, и они угощали ее.

На пороге появился мужчина. Алиса бросила короткий взгляд на его лицо, и это придало ей силы, в которых она так нуждалась. Алиса разжала руку, одеяло неслышно упало. Затем залезла на койку и по ней пробралась к окошку.

Сначала оно не поддавалось. Она уже слышала, как этот тип двигается по хибаре, приближаясь к загородкам шлюх. Она ударила по раме запястьем, и окошко открылось почти беззвучно. Алиса подтянулась и протиснулась в оконце как раз в тот момент, когда раздался еще один выстрел прямо рядом с ее койкой и взрыв осколков от стены. С Роулин покончено. Алиса — следующая. За ее спиной мужская рука схватила одеяло и с силой дернула его. Алиса кувырком полетела вниз. Неловко упершись руками в землю, она почувствовала, как что-то острое впилось ей в ладонь. Но она уже бежала под спасительную защиту деревьев, где упавшие ветки трещали под ногами, бежала все дальше в лес, спотыкаясь и увертываясь, укрывая голову. Дробовик взревел снова, выстрелом раздробило ствол ольхи всего в дюйме от ее правой ноги.

Алиса продолжала бежать, не обращая внимания на изрезанные камнями ступни, одежду, изодранную в клочья. Она остановилась только тогда, когда боль в боку стала невыносимой. Казалось, тело разрывало пополам. Она привалилась к дереву, но ей все чудилось, что где-то вдали все еще слышны ее преследователи. Она узнала лицо мужчины в дверном проеме. Это был один из тех, кто забрал Приа предыдущей ночью. Она не знала, почему он вернулся, не знала, какая сила заставила его сотворить то, что он сделал. Алиса знала одно — ей следовало убираться из этого места, так как эти двое знали, кто она. Они видели ее и постараются найти. Алиса позвонила матери с таксофона на бензоколонке. В это раннее воскресное утро никто еще ничего не отпирал. Мать принесла одежду и захватила для нее все деньги, какие только у нее были, и в тот же полдень Алиса уехала и никогда больше не возвращалась туда, где появилась на свет. Шли годы. Она звонила матери, ей всегда нужны были деньги. Звонки раздавались хотя бы раз в неделю, порой чаще, но она всегда звонила. Это была единственная уступка Алисы, и даже в самые отвратительные периоды дочь никогда не отступала от этого правила, поддерживая хоть такой мимолетный контакт с матерью. Марта была благодарна дочери за эти звонки. Так она узнавала, что Алиса еще жива.

А потом звонки прекратились.

* * *

Марта сидела на кушетке в моем кабинете, Луис стоял подле нее, Эйнджел притаился в моем кресле. Я устроился у камина. Зашла Рейчел, но, взглянув на нас, ушла.

— Тебе следовало приглядывать за ней. — Марта подняла глаза на Луиса.

— Я пытался. — Луис выглядел усталым. Он как-то сразу постарел. — Она не хотела от меня помощи. Того, что я мог ей предложить.

Глаза Марты вспыхнули.

— Как ты можешь говорить такое? Алиса запуталась. Заблудшая душа. Она нуждалась в ком-то, кто мог бы вернуть ее. Этим кем-то мог стать для нее ты.

На сей раз Луис ничего не ответил.

— Вы ездили на Хантс Поинт? — поинтересовался я.

— Когда мы говорили с Алисой в последний раз, она сказала мне, что обитает там, вот я и поехала.

— Это там вас ударили?

Она опустила голову.

— Какой-то мужчина ударил меня.

— Как его зовут? — спросил Луис.

— Зачем тебе это? Ты готов сделать с ним то, что сделал с другими? Ты думаешь, это поможет найти твою сестру? Ты хочешь считать себя важной птицей, но уже слишком поздно делать то, что сделал бы на твоем месте настоящий мужчина. Поступай как знаешь, только не надо мне этой трепотни.

Тут я не выдержал и вмешался. Взаимные обвинения никуда бы нас не привели.

— Зачем вы пошли к нему?

— Это Алиса сказала мне, что работает на него. Другой, тот, с которым она была прежде, умер. Она говорила, будто этот новый позаботится о ней, подыщет ей богатых мужчин. Богатых мужчин! Кому она нужна теперь, после всего, что с ней случилось?! Кому она нужна?..

Она снова начала плакать.

Я подошел к ней и протянул чистый носовой платок, затем осторожно опустился на колени перед нею и постарался успокоить.

— Нам нужно знать его имя, если мы хотим начать поиски.

— Джи-Мэк, — наконец смогла выговорить пожилая женщина. — Он называет себя Джи-Мэк. Там еще есть белая девочка, совсем-совсем молоденькая. Она помнит Алису, но там, на улице, Алису звали Ла Шан. Эта девочка не знает, куда делась Алиса.

— Джи-Мэк, — повторил Луис.

— Тебе это имя о чем-нибудь говорит?

— Нет. Последний раз я слышал, что она была с сутенером по кличке Щедрый Билли.

— Похоже, дела изменились.

Луис встал и помог подняться Марте.

— Мы должны дать тебе поесть. И тебе нужно отдохнуть. Она взяла его за руку и крепко-крепко ее сжала.

— Найди Алису ради меня. Она попала в беду. Я это чувствую. Ты должен найти ее и вернуть мне.

* * *

Жирный мужчина стоял у края ванны. Его звали Брайтуэлл, и он был очень-очень стар, гораздо старше, чем выглядел со стороны. Иногда казалось, будто он только что вышел из летаргического сна, но мексиканец, чье имя было Гарсия, предпочитал не спрашивать Брайтуэлла, откуда тот взялся. Он понял одно: надо повиноваться Брайтуэллу и надо быть осторожным с ним. Он видел, что Брайтуэлл сделал с женщиной, наблюдал через стекло, как жирные сальные губы закрыли ей рот последним поцелуем. Ему показалось, что в глазах женщины он увидел какое-то тяжкое и печальное знание в то самое мгновение, когда она обмякла и умерла, как если бы она поняла, что ждет ее дальше, когда ее тело уже не могло служить ей. Интересно, скольких еще отправил он в этот путь? Гарсия задумался. И даже если то, о чем подозревал Гарсия, не было правдой, кто поверит таким вещам о себе?

Химикаты разлагали останки. Зловоние было невыносимо, но Брайтуэлл даже не пытался закрыться от него. Мексиканец стоял сзади, прикрыв нижнюю часть лица белой маской.

— Что теперь? — спросил Гарсия.

Брайтуэлл сплюнул в бадью, затем повернулся спиной к разлагающемуся телу.

— Найду другую и убью ее.

— Умирая, она о ком-то говорила. Она звала какого-то мужчину.

— Знаю. Слышал, как она называла его имя.

Но мы думали, что она одинока, что о ней некому позаботиться, некому вспомнить.

— Нас дезинформировали, хотя, возможно, никому она не нужна. Никто и не вспомнит о ней.

Брайтуэлл обтек его и вышел, оставив наедине с разлагающимся телом. Гарсия не последовал за ним. Брайтуэлл был не прав, но Гарсия не нашел в себе храбрости возразить ему. Ни одна женщина на пороге смерти не станет столько раз называть одно и то же имя, если оно ничего не значит для нее.

Кто-то о ней еще вспомнит.

И он придет.

Часть вторая

Тот, у кого есть жена и дети, является заложником судьбы.

Фрэнсис Бэкон «Эссе» (1625)

Глава 3

Вокруг нас полным ходом продолжалось празднование крестин Сэм. Слышался смех, открывались бутылки. Кто-то запел песню, судя по всему, отец Рейчел, которого тянуло петь каждый раз, когда он начинал пьянеть. Фрэнк был юристом и относился к числу тех дружелюбных типов, которые поддерживают приятельские отношения со всеми и которым нравится быть в центре внимания повсюду, где бы они ни оказались. Такие, как он, считают, что украшают жизнь окружающих своим громкоголосием и неуемной инициативностью. Я наблюдал, как он вел себя на свадьбе. Он заставлял стеснительных женщин танцевать, искренне считая, что пытается вытащить этих скромниц из их раковин. Но они лишь неуклюже дергались на танцевальной площадке, напоминая новорожденных жирафов, и бросали безнадежно тоскливые взгляды в сторону своих стульев. Я предполагаю, кто-то возразит мне и скажет о его добрых намерениях, но, к сожалению, он не умел сочувствовать другим, чтобы держать эти добрые намерения при себе. Помимо опасений за судьбу дочери, которые он испытывал, Фрэнк расценивал мое присутствие на любых празднованиях в буквальном смысле как личное оскорбление, видимо, не сомневаясь, что я могу в любой момент разрыдаться или кого-то поколотить. Иными словами, испортить погоду во время парада, так тщательно подготовленного Фрэнком. Наедине мы и вовсе старались не встречаться.

Джоан верховодила в их браке, и одного ее негромкого слова обычно хватало, чтобы заставить Фрэнка заплясать под ее дудку. Она работала воспитательницей в детском саду и принадлежала к числу допотопных либеральных демократов, которые слишком уж близко к сердцу принимали изменения, произошедшие в стране за недавние годы, как при республиканцах, так и при демократах. В отличие от Фрэнка она редко открыто заговаривала о своей тревоге за дочь, по крайней мере не со мной. Только иногда, обычно, когда мы уже прощались с ними по завершении очередного, порой неловкого, порой умеренно милого посещения, вдруг, осторожно взяв меня за руку, шептала: «Ты ведь думаешь о ней, не так ли?»

И я в ответ заверял ее, что осторожен и внимателен, что забочусь о судьбе, но, глядя в глаза Джоан, я видел, как ее желание верить мне борется с ее опасением, что не в моих силах выполнить эти обещания. Интересно, висело ли надо мной, как и над пропавшей Алисой, проклятие, и рана, нанесенная в прошлом, будет так или иначе всегда отравлять мое настоящее и будущее.

Я пытался найти средство снизить риск того, что рана откроется вновь, главным образом, тем, что отклонял любую работу, предполагавшую хоть малейшую степень риска, причем недавний вечер, проведенный с Джекки Гарнером, был явным исключением. Беда же состояла в другом: любая работа, которая стоила того, чтобы ею заниматься, предполагала определенный риск, и поэтому я тратил время на дела, которые шаг за шагом, постепенно, иссушали мое желание жить. Я уже пробовал когда-то идти по этой дорожке, но тогда я еще не жил с Рейчел. Я не слишком долго сумел продержаться, прежде чем понял, что не в моих силах противостоять манящей глубине темной непроходимой чаще леса.

А теперь вот Марта постучала в мою дверь, и эта женщина принесла с собой свою собственную боль и страдания той, другой. Может статься, есть самое простое объяснение исчезновению ее дочери. Нет никакого смысла пренебрегать фактами: жизнь Алисы в выбранном ею месте была опасна до крайности, а ее дурные привычки и характер сделали ее еще более уязвимой. Женщины, которые работали на тех улицах, пропадали регулярно. Некоторые убегали от сутенеров или иных своих притеснителей. Другие, измученные грабежом и насилием, пытались покончить с этим миром прежде, чем он иссушит в них все жизненные силы. Но мало кому из них это удавалось, большая часть возвращалась назад в те же переулки, на те же автомобильные стоянки, полностью потеряв всякую надежду на спасение. Женщины следили друг за другом, сутенеры не спускали с них глаз. Ни цента не должно было уйти на сторону, но дело не только в этом. Случись кому-нибудь напасть на кого-то из женщин, сутенер тут же настигал обидчика.

* * *

Мы отвели тетю Луиса на кухню и поручили ее заботе одного из родственников Рейчел. Вскоре она уже сидела в удобном кресле в гостиной и угощалась цыпленком и пастой, запивая все это лимонадом. Когда Луис пошел проведать ее немного позже, он нашел ее спящей. Измученный и истощенный неимоверными усилиями организм не мог больше сопротивляться сну.

Уолтер Кол присоединился к нам. Он знал кое-что о прошлом Луиса, а подозревал и того больше. О жизни Эйнджела Уолтер был осведомлен лучше, поскольку Эйнджел имел своего рода «послужной список» содеянного им, этакое увесистое досье, детали которого, правда, уже стали достоянием относительно отдаленного прошлого. Я спросил Луиса, стоит ли нам привлекать Уолтера, и он согласился, хотя и неохотно. Луис не был доверчивым малым и уж, несомненно, не любил вовлекать полицию в свои дела. Однако Уолтер, хотя и ушел в отставку, все же сохранил связи с нью-йоркским департаментом полиции, которые я давно растерял, и в отличие от меня оставался в хороших отношениях с теми офицерами, которые еще продолжали служить. По общему признанию, все объяснялось очень просто. В департаменте служили люди, подозревавшие, что у меня руки в крови. Они дорого заплатили бы, чтобы вызвать меня для дачи показаний. Полицейские с улиц были не так категоричны, но Уолтер по-прежнему пользовался уважением тех, кто занимал посты повыше, а именно оттуда могла прийти помощь, если бы в этом возникла необходимость.

— Ты поедешь в город сегодня вечером? — спросил я у Луиса.

Он кивнул.

— Хочу, чтобы мне нашли этого Джи-Мэка.

Я чуть поколебался.

— Думаю, тебе надо подождать.

Луис сидел, опустив голову, правой рукой легонько похлопывая по подлокотнику кресла. Этого человека всегда отличало полное отсутствие лишних движений, и подобное поведение в значительной степени воспринималось мной как взрыв эмоций.

— Ты так думаешь? — бесстрастно поинтересовался он.

— Надо же кому-то и подумать. Ты появляешься там, весь увешанный пушками, бряцаешь ими, и все, пусть даже из обыкновенного чувства собственного сохранения, линяют оттуда, неважно, знают они тебя или нет. Если этот тип уйдет от тебя, нам придется перевернуть весь город с ног на голову, чтобы отыскать его, и ты потратишь впустую уйму драгоценного времени. Мы ничего не знаем об этом парне. И ситуацию надо менять до того, как мы пойдем за ним. Ты думаешь только о мести. Да, он оскорбил Марту. Но это может и подождать. Наша сегодняшняя забота — ее дочь. Мне надо, чтобы ты держался поодаль.

В этом тоже был свой риск. Джи-Мэк теперь знал точно: кто-то ищет Алису. Если предположить, что Марта права и что-то плохое случилось с ее дочерью, тогда перед сутенером вставал выбор: либо он твердо говорит, что ему ничего неизвестно, и заставляет своих женщин делать то же самое, либо ему надо бежать.

Правда, я надеялся, что у него не сдадут нервы, пока мы не доберемся до него. Он был новеньким, раз Луис ничего не знал о нем. И еще молодым. Это означало главное: Джи-Мэк достаточно самонадеян, чтобы считать себя этаким плейа на улице. Он сумел достичь определенного положения и откажется покидать свои позиции до тех пор, пока не возникнет крайняя необходимость.

Луис задумался. Все молчали.

— Как долго?

Я повернулся к Уолтеру.

— Через двадцать четыре часа у меня будет то, в чем вы нуждаетесь.

— Тогда мы наедем на него завтра ночью, — сказал я.

— Мы? — переспросил Луис.

— Мы, — подтвердил я.

Он остановил на мне взгляд.

— Но это личное.

— Я знаю.

— Давай начистоту. У тебя свои методы и свои принципы, и я уважаю их, но для твоей совести в этой пьесе нет ролей. Ты начнешь сомневаться, я хочу, чтобы ты отошел в сторону. Это относится ко всем.

Его глаза резко метнулись в сторону Уолтера и на мгновение задержались на нем. Я кожей ощутил, как Уолтер напрягся, и коснулся его руки. Он слегка расслабился. Уолтер никогда не вовлек бы себя во что-нибудь, что нарушало его собственный строжайший моральный кодекс. Даже без значка Уолтер все еще оставался полицейским, причем хорошим полицейским. Ему не было нужды оправдываться перед Луисом.

Больше никто ничего не сказал. Мы устало молчали. Я предложил Уолтеру позвонить по телефону в кабинете. Луис пошел будить Марту, чтобы взять ее с собой в Нью-Йорк. Мы с Эйнджелом направились к парадной двери.

— Она знает о вас с Луисом?

— Я с ней ни разу не встречался. И ничего не знал о его семье. Считал, кто-то растил его в тюрьме, потом бросил на произвол судьбы. Она явно неглупа. Если сейчас еще не поняла, то догадается достаточно скоро. Тогда и посмотрим.

Мы наблюдали, как Рейчел провожала друзей к машине. Красивая она. Я любил в ней все: ее походку, осанку, грациозность движений. Моя душа разрывалась. Это как трещина в стене, которая начинает медленно расширяться, угрожая прочности и целостности всей конструкции.

— Ей это не понравится, — заметил Эйнджел.

— Я в долгу перед Луисом.

Эйнджел чуть не расхохотался.

— Ты ничего не должен ни ему, ни мне. Пусть ты так чувствуешь, но мы так не считаем. У тебя теперь семья: женщина, которая любит тебя, и дочь, которая зависит от тебя. Смотри, не навреди им.

— Я и не собирался. Я знаю, за что я в ответе.

— Тогда зачем ты занимаешься всем этим?

Ну что я мог ответить ему? Мог сказать, что хочу. Мог сказать, что мне нужно. Но все это было только частичным объяснением, в этом я не сомневался. Вероятно, помимо всего где-то глубоко внутри меня, в потаенной части меня самого, я хотел заставить их уйти, ускорить, приблизить развязку, которая, как я видел, была неизбежна.

Нет, это не все. Есть еще кое-что, еще одна существенная составная для обоснования моего решения заняться этим делом. Я почувствовал это, как только увидел такси, свернувшее к нам, медленно подъезжавшее все ближе к дому. Я чувствовал это, когда наблюдал, как пожилая женщина ступила на гравий нашей дорожки. Я чувствовал это, когда она поведала нам свою историю, тщетно пытаясь сдержать слезы.

Она ушла. Алиса ушла, и, где бы она ни была теперь, она никогда больше не пройдет по этому миру, в котором однажды появилась. Я не мог бы объяснить, откуда я знаю, что Алиса ушла, так же как Марта не могла объяснить, откуда она узнала об опасности, грозившей ее дочери. Эта женщина, исполненная отваги от переполнявшей ее любви, появилась здесь не случайно — ее появление было как-то связано со мной.

Не знаю. Я знаю только одно — это должно быть сделано.

* * *

Мало-помалу почти все гости незаметно разбрелись по домам. Казалось, они забрали с собой всю ту беззаботную веселость, которую сами и принесли, не оставив ничего после себя в нашем доме.

Родители Рейчел, как и ее сестра, оставались ночевать у нас. Уолтер и Ли собирались провести пару дней с нами, но появление Марты заставило их отказаться от этого плана. Они поехали домой, чтобы Уолтер мог поговорить с полицейскими лично, если потребуется.

Я прибирался во дворе, когда Фрэнк Вулф буквально загнал меня в угол. Он был выше меня и намного крупнее. В средней школе он играл в футбол, но этому помешал Вьетнам. Фрэнк и не думал ждать, когда придет повестка. Этот человек уже тогда осознавал свой долг и ответственность. Джоан была беременна, когда он отправлялся во Вьетнам, хотя ни он, ни она об этом еще не знали. Его сын Куртис родился, пока он служил, а дочь — двумя годами позже. У Фрэнка были какие-то награды за Вьетнам, но он никогда не рассказывал, как они достались ему. Когда Куртиса, который стал к тому времени помощником шерифа в графстве, убили во время ограбления банка, Фрэнк не замкнулся в своем горе, что было бы вполне объяснимо, и не выносил жалости. Он сплотил вокруг себя всю семью, став ей несгибаемой опорой. Многими замечательными качествами обладал Фрэнк Вулф, но мы оказались слишком разными, чтобы когда-нибудь нам все же удалось выйти за рамки нескольких формально-вежливых обменов любезностями.

В руке Фрэнк держал пиво, но пьян он не был.

Я поднял несколько бумажных тарелок и бросил их в мешок для мусора. Фрэнк наблюдал за мной, но не двигался.

— Все хорошо, Фрэнк? — поинтересовался я.

— Это я у тебя собирался спросить.

У меня не было ни повода, ни необходимости отмахиваться от него. Да, Фрэнк не стал крупным адвокатом только из-за недостатка упорства. Я закончил собирать тарелки с поставленных на козлы помостов, завязал мусорный мешок и, взяв другой, принялся за пустые бутылки.

Бутылки весело позванивали, падая на дно мешка.

— Стараюсь изо всех сил, Фрэнк. — Мне не хотелось затевать с ним ссору, но она висела в воздухе, от нас уже ничего не зависело.

— По мне, так при всем моем уважении, не слишком-то ты стараешься. У тебя теперь есть долг, и ты несешь ответственность.

Я невольно улыбнулся. Опять эти два слова: «долг и ответственность». В них весь Фрэнк Вулф. Он, вероятно, надпишет их на своей могильной плите.

— Я знаю.

— И ты обязан жить согласно своему долгу и нести полную ответственность.

Он размахивал бутылкой пива передо мной, пытаясь таким образом подчеркнуть значение своих слов. До некоторой степени это ослабило эффект от его слов, делая Фрэнка похожим скорее на разбуянившегося пьянчужку, нежели на обеспокоенного отца.

— Послушай, все эти твои делишки заставляют Рейчел волноваться. Она постоянно волнуется и подвергается риску.

Нельзя рисковать теми, кого ты любишь. Мужчина так не поступает.

Фрэнк старался изо всех сил приводить разумные доводы, но он уже начинал играть у меня на нервах, возможно, как раз потому, что был прав.

— Ты только подумай, есть ведь и другие способы применить твой опыт. Я же не предлагаю тебе отказаться от всего. У меня есть связи. Я много работаю со страховыми компаниями, а они всегда ищут хороших следователей. И работа эта хорошо кормит: лучше, чем то, чем ты зарабатываешь теперь, это уж наверняка. Я могу обратиться к нужным людям.

Сам того не замечая, я со злостью швырял бутылки в мешок. Необходимо было сдержаться, я глубоко вздохнул и попытался опустить очередную бутылку как можно тише.

— Я ценю ваше предложение, Фрэнк, но не хочу работать страховым комиссаром.

Фрэнк исчерпал разумные доводы и повысил голос:

— Ну и почему это, черт возьми, тебе не подходит? Не можешь же ты, черт возьми, продолжать в том же духе! Разве ты не можешь понять, куда это все приведет? Ты хочешь, чтобы опять случилось то, что случилось...

Он резко оборвал себя, но было уже слишком поздно. Теперь «это» вышло наружу. «Это», черное и кровавое, будь оно проклято, пролегло между нами. Внезапно я почувствовал невероятную усталость. Энергия в моем теле иссякла, как источник в пустыне, и я поставил мешок с бутылками на землю.

Фрэнк покачал головой и открыл рот, но не произнес ни слова. Он не был человеком, способным извиняться. Хотя извиняться ему было не за что — все, сказанное им, было правдой.

Самое жуткое во всей этой истории заключалось в том, что Фрэнк никак не мог осознать, как легко могли бы мы понять друг друга, если бы захотели. Мы оба похоронили ребенка, и каждый из нас больше всего на свете боялся повторения случившегося. Я мог бы рассказать ему о Дженнифер, о том, как крохотный белый гробик исчезал под первыми комьями земли, о том, как аккуратно складывалась ее одежда и ботиночки, чтобы передать их другим, живым детишкам, о чувстве страшной утраты, которое нахлынуло вслед за всем этим, о зияющих пустотах в моем существе, которые уже ничем и никогда не заполнить, о том, как я не мог пройти вдоль по улице без того, чтобы любой проходивший мимо ребенок не напомнил бы мне о ней. И Фрэнк понял бы меня, потому что в каждом молодом человеке, выполняющем свой долг, он видел погибшего сына. Возможно, тогда часть напряженности между нами могла бы исчезнуть навсегда.

Но я не заговорил — старое чувство обиды и негодования выдвинулось вперед. Виновный человек, как и грешник, столкнувшись с неистовой праведностью и благочестием других, станет ожесточенно доказывать свою невиновность или найдет способ переложить свою вину на своих же обвинителей.

— Присоединяйтесь к своему семейству, Фрэнк, — сказал я ему. — Здесь нам уже нечего делать.

Я собрал мусор и оставил своего тестя в вечерней темноте.

Рейчел хлопотала на кухне, готовя кофе для родителей и одновременно пытаясь хоть немного разобраться в беспорядке на столе.

Я присоединился к ней. После возвращения из церкви мы в первый раз остались наедине друг с другом. Мать Рейчел пришла предложить нам помощь, но Рейчел сказала ей, что мы и сами справимся. Джоан посмотрела на меня взглядом, в котором в равной степени смешались сочувствие и упрек.

Рейчел лезвием ножа счищала остатки еды с тарелки в мусорный контейнер. Не глядя на меня, она спросила:

— Ну и что, собственно, происходит?

— Я мог бы спросить тебя то же самое.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты сегодня была слишком сурова и холодна с Эйнджелом и Луисом. Ты едва словом с ними обмолвилась, пока они были здесь. По правде говоря, ты и со мной почти не разговаривала.

— Может, если бы ты не проторчал весь остаток дня, запершись в своем кабинете, мы могли бы улучить минутку для разговора.

Это был справедливый упрек, хотя мы провели в кабинете меньше часа.

— Тут ты права. Но нам пришлось кое-что обсудить.

Рейчел хлопнула тарелкой по краю раковины, и осколки посыпались на пол.

— Что ты хочешь этим сказать?! Как это обсудить? Это же крестины твоей дочери!

Голоса в гостевой комнате затихли, затем зазвучали вновь, но уже приглушенно и напряженно.

Я потянулся к ней.

— Рейчел...

Она подняла руки и попятилась.

— Не надо. Не смей.

Я застыл не в силах двинуться. Я не хотел воевать с Рейчел. Все и так оказалось слишком хрупким. Один неверный шаг, самая малая оплошность, и мы были бы засыпаны осколками и черепками наших отношений.

— Что хотела та женщина? — спросила Рейчел, не поднимая головы. Растрепавшиеся пряди волос спадали на лицо, прикрывая глаза и щеки. Со сбившимися волосами, прикрывающими лицо, она слишком напоминала мне ту, другую.

— Это была тетя Луиса. Ее дочь пропала в Нью-Йорке. Думаю, Луис — ее последняя надежда.

— Он попросил тебя о помощи?

— Нет, это я вызвался помочь.

— Чем она занимается, ее дочь?

— Она была уличной проституткой и наркоманкой к тому же. Для полицейских ничего серьезного, значит, искать ее надо самим.

Рейчел расстроенно провела рукой по волосам. На сей раз она не пыталась остановить меня, когда я подошел обнять ее. Наоборот, даже позволила мне осторожно прижать ее голову к груди.

— Уолтер сделал несколько звонков. У нас есть выход на ее сутенера. Может, она скрывается где-нибудь. Иногда такие женщины выбывают на время из той жизни. Ты же знаешь.

Она осторожно обняла меня и крепко прижалась.

— Была, — прошептала она.

— Что?

— Ты сказал «была». «Она была проституткой».

— Я неправильно выразился.

Рейчел отрицательно покачала головой, не отрываясь от меня.

— Вот и нет. — Она уличила меня во лжи. — Ты ведь уже знаешь? Я не понимаю, как это у тебя получается. Думаю, ты просто ощущаешь, когда нет никакой надежды. Как ты выносишь это? Как у тебя хватает сил выдерживать такое напряжение?

Что я мог ей ответить?

— Меня все пугает. Я потому и не разговаривала с Эйнджелом и Луисом после крестин. Меня пугает их мир. Тогда, до рождения Сэм, мы обсуждали, как они станут крестными отцами. И это было... ну, в общем... это было нечто вроде шутки. Нельзя сказать, что я не хотела, чтобы они стали крестными, или соглашалась только для вида, а сама была против. Нет, тогда еще я не видела никакой беды в этом. Но сегодня, когда я увидела их там... Мне не хочется, чтобы у нас было что-то общее. Им нельзя быть рядом, ну хотя бы не так рядом. И в то же время я знаю, что каждый из них, ни секунды не сомневаясь, отдаст жизнь за Сэм. И за тебя, и за меня. Но вот только... Я чувствую, они приносят...

— Беду?

— Да, — прошептала Рейчел. — Они не хотят, но так получается. Беда следует за ними по пятам.

И тогда я задал вопрос, которого страшился сам:

— А за мной, ты думаешь, она тоже идет по пятам?

— Да. Мне кажется, те, кто в беде, находят путь к тебе, но за ними приходят и те, кто причиняет страдание и боль.

Она обняла меня еще крепче, неловко царапнув ногтями спину.

— И я люблю тебя уже за одно то, что тебе невыносимо больно отвернуться от чужого страдания. Я люблю тебя за твое желание помочь им, и я видела, как последнее время ты ходишь сам не свой. Я видела тебя, когда ты уходил от того человека, ты считал, что мог бы ему помочь.

Она говорила об Эллисе Чамберсе из Камдена, который обратился ко мне неделю назад. Его сын Нейл Чамберс попал в историю в Канзас-Сити. Какие-то типы крепко зацепили его на свой крючок. Эллис не сумел выкупить Нейла, нужно было вмешаться. Силовые методы, ничего больше, но, возьмись я за дело, пришлось бы оставить Сэм и Рейчел. И без риска не обошлось бы. Кредиторы Нейла Чамберса не отличались щепетильностью в выборе методов запугивания и наказания. Кроме того, Канзас-Сити не входил в сферу моего влияния, и я сказал Эллису, что ему следует поискать кого-нибудь из тех мест, поскольку чужой человек тут только помешал бы. Я навел справки и передал ему кое-какие имена, однако он тогда сильно расстроился. Он ожидал большего. И я знал, что он заслужил большего.

— Ты поступил так из-за меня и Сэм, — продолжала Рейчел, — но я-то видела, чего это тебе стоило. Видишь, как получается: любой твой выбор обернется для тебя болью. Я только не знала, сколько еще ты сможешь отворачиваться от тех, кто идет к тебе за помощью. Наверное, теперь знаю. Сегодня ты уже не сумел.

— Рейчел, она — семья Луиса. Что еще я мог сделать? Губы ее тронула едва заметная улыбка.

— Не она, так кто-нибудь еще. Ты же знаешь это.

Я поцеловал Рейчел в макушку. Она пахла нашим ребенком.

— Твой папа попытался поговорить со мной во дворе.

— Держу пари, вы оба в восторге.

— Это было классно. Мы обсуждали возможность поехать в отпуск вместе.

Я поцеловал ее снова.

— Ну а мы с тобой? Все хорошо?

— Не знаю. Я люблю тебя, но не знаю, — призналась она, выпустила меня из своих объятий и ушла, оставив меня одного на кухне. Я слышал, как она поднялась по лестнице, как наверху заскрипела дверь нашей спальни, где спала Сэм. Я знал: Рейчел склонилась над дочкой, прислушиваясь к ее дыханию.

Той ночью я слышал голос другой, доносившийся откуда-то снизу, но не стал подходить к окну. Ее голос сливался с целым хором других голосов, каким-то шепотом и плачем. Я закрыл уши и крепко зажмурил глаза. Сон все же сморил меня, и мне снилось серое безлистное дерево, его колючие, покрытые шипами листья загибались внутрь, и в них, словно в клетке, бились коричневые траурные голуби. Они колотились о ветви и кричали, трепещущие крылья издавали глухой свист, кровь налипла на их перья там, где шипы пронзали их плоть.

Я спал, и новое имя было вырезано на моем сердце.

Глава 4

Для путешественников, которые уже почти совсем отчаялись найти место для отдыха и приготовились двигаться без передышки до самой мексиканской границы, мотель «Спайхоул» возник на пути как неожиданный оазис. Возможно, они избегали Юму, пресытившиеся огнями и уставшие от толпы, страстно желая увидеть звезды, во всем своем блеске застывшие над пустыней. Вместо этого перед ними миля за милей простирались камни, песок и кактусы, и все это обрамляли высоченные горы, названия которых они не знали.

Указатель на шоссе направлял на юг, уведомляя утомленных путников о близости мягкой кровати, холодных напитков и кондиционированного воздуха. Мотель был прост и невзрачен, без всяких изысков, если не считать выполненной в винтажном стиле сверкающей вывески, которая ночью гудела, как огромный неоновый жук. Пятнадцать номеров «Спайхоула» размещались в постройке в виде буквы П, офис приютился на первом этаже в левом крыле.

Клиентура мотеля состояла столько же из традиционных постояльцев, сколько из тех, кого привлекал его рекламный щит на шоссе. В десяти милях к западу была стоянка для грузовиков «Лучший отдых у Гарри» с круглосуточным пищеблоком, магазином, торгующим всякой всячиной, душем, ванными комнатами и местом для стоянки для пятидесяти фур. Была там еще шумная «кантина», часто посещаемая теми людьми, кто всего на один шаг отличался от хищных существ из пустыни, начинавшейся за порогом. Стоянка для грузовиков иногда привлекала тех, кому там явно было не место, утомленных путешественников, которые жаждали только перевести дух после дороги. «Лучший отдых у Гарри» принадлежал человеку по имени Гарри Дин, который здесь, на границе, взял на себя дело, знакомое его предшественникам еще столетие назад. Гарри ходил по лезвию ножа, в достаточной мере уважая закон, и это обычно позволяло ему не ссориться с теми, кто был не в ладах с законом, но частенько посещал укромные уголки его заведения. Гарри сам платил кое-кому, и ему кое-кто в свою очередь платил. Он закрывал глаза на шлюх, которые обслуживали водителей грузовиков прямо в их фурах или в небольших кабинках на заднем дворе, и дельцов, которые снабжали водителей всякой дурью, когда у тех возникала потребность, до тех пор, пока вся эта шушера держалась со своим товаром подальше от основного заведения и благополучно хранила его среди груды барахла в багажниках своих пикапов.

Был понедельник, два часа ночи. «Лучший отдых» немного поутих и угомонился, Гарри помогал Мигелю, своему бармену, убираться за прилавком и пополнять запасы пива и ликера. Формально «кантина» уже закрылась, хотя любого, кто захотел бы выпить в это время ночи, могли обслужить в пищеблоке рядом.

Однако многие продолжали сидеть в темноте, переговариваясь с соседом по столику или молча. Эти парни не относились к числу тех, кого можно было заставить уйти. Гарри и не пытался. Они исчезали в ночи тогда, когда сами считали нужным.

Пищеблок и бар разделяла только дверь. Объявление на двери со стороны пищеблока гласило, что бар уже закрыт, но саму дверь в «кантину» пока никто не запирал. Тут Гарри услышал, как дверь открылась, поднял голову и увидел, что в бар входят двое мужчин. Оба белые. Один высокий, лет немного за сорок, с седеющими волосами и рубцом под правым глазом. На нем была синяя рубашка, синяя куртка и джинсы, немного длинноватые. В остальном ничем не примечательный тип.

Другой мужчина был почти столь же высок, как его спутник, но неприлично тучен, его огромный живот свисал и раскачивался на ходу. Его тело было непропорционально длине ног, коротких и слегка кривоватых. Лицо его было совершенно круглым и очень бледным, но черты изысканными. Зеленые глаза, обрамленные длинными темными ресницами; тонкий, прямой нос; большой рот с чувственными темными губами, больше напоминавшими женские. Но это легкое подобие традиционным понятиям красоты в один миг уничтожалось его подбородком и опухшей, раздувшейся шеей. Шея заворачивалась на воротник его рубашки, фиолетовая и багрово-красная, как напоминание о кишках, запрятанных в брюхе. Гарри вспомнился старый морж, которого он однажды видел в зверинце, огромное животное выворачивалось и надувалось в агонии. Этот мужчина, напротив, был далек от могилы. Он передвигался со странной для таких габаритов легкостью, словно скользил по усыпанному ореховой шелухой полу «кантины». Хотя кондиционер и работал на пределе возможности, рубашка Гарри вся вымокла от пота, у этого же человека лицо оставалось совершенно сухим, а его белая рубашка и серый жакет, казалось, вообще не знали, что такое пот. Мужчина уже начинал лысеть, но коротко подстриженные остатки волос отливали черным блеском. Гарри как загипнотизированный смотрел на этого мужчину — сочетание своеобразной красоты и вопиющего уродства, непотребной толщины и противоречащего ей изящества.

* * *

— Эй, мы закрыты, — окликнул их Гарри, когда наваждение прошло.

Толстый мужчина замер, его правая нога зависла над полом. Гарри внезапно оказался лицом к лицу с ним. Но прежде чем Гарри сумел разглядеть его, толстяк оказался уже слева, потом справа, опять слева и опять справа, все время шепча на языке, которого Гарри не понимал: какой-то набор шипящих и случайных резких согласных. Их точного значения Гарри не знал, но смысл ему был ясен.

— Прочь с моей дороги. Прочь с дороги, не то пожалеешь.

Лицо незнакомца расплывалось белым пятном, тело металось из стороны в сторону, а голос настойчиво пульсировал в голове Гарри, который ощутил подкатывающую к горлу тошноту. Он хотел, чтобы все это кончилось. Почему никто не вмешивался? Где Мигель?

Гарри с усилием протянул руку, чтобы ухватиться за стойку бара.

И движение вокруг него внезапно прекратилось.

Толстый стоял уже там, где его впервые увидел Гарри, у бара, его спутник — сзади. И оба смотрели на Гарри и слегка улыбались заговорщицки, как посвященные в тайну, которую только они и Гарри теперь разделяли.

— Прочь с дороги.

В дальнем углу Гарри увидел поднятую руку: это был Октавио, мексиканец, опекавший шлюх и прикарманивавший часть их дохода в обмен на свою опеку. В свою очередь Октавио делился с Гарри. Но его проблемы не касались Гарри. Он кивнул и вернулся к работе. Закончил отмывать следы пролитого пива, затем осторожно проскользнул в небольшую ванную комнату за баром и, закрыв стульчак, успел посидеть какое-то время, пытаясь унять дрожь в руках, прежде чем его неудержимо вырвало в раковину.

Когда он вернулся в «кантину», толстяк и его спутник уже ушли. Только Октавио поджидал его. Выглядел он ненамного лучше, чем Гарри.

— Ты в порядке?

Гарри сглотнул. Он все еще ощущал во рту желчь.

— Лучше мы это забудем.

— Думаю, ты прав.

Октавио жестом показал на бутылку бренди на верхней полке за стойкой. Гарри взял бутылку и вылил содержимое в стакан. Мексиканец положил двадцатку на стойку.

— И тебе не помешает.

Гарри налил и себе стакан, стараясь держать руку твердо.

— Тут была девка, — начал Октавио. — Не местная. Черная мексиканка.

— Помню, — сказал Гарри. — Она была здесь сегодня вечером. Новенькая. Я решил, что твоя.

— Она не вернется, — сказал Октавио.

Гарри поднес стакан к губам, но обнаружил, что ему не выпить содержимое. Вкус желчи возвращался. Девчонка сказала, что ее зовут Вера. Мало кто из этих женщин пользовался настоящим именем для работы. Гарри разговаривал с нею раз или два. Да и видел ее, возможно, раза три, не больше. Она казалась довольно приятной для шлюхи.

— О'кей, — сказал Гарри.

— О'кей, — повторил Октавио.

Так она и исчезла, эта девчонка.

* * *

В мотеле «Спайхоул» постояльцы занимали только три номера. В первом о чем-то спорила молодая пара, направлявшаяся в Мексику. В соседнем номере мужчина, не снимая куртки, сидел на кровати, наблюдая мексиканское игровое шоу. Он оплатил за комнату наличными и теперь отдыхал в этом затерянном в пустыне мотеле, наблюдая, как пары обнимают друг друга, когда выигрывают призы.

В последний номер из занятых вселилась одинокая путница. Она была молода, ей едва исполнилось двадцать. В «Лучшем отдыхе у Гарри» ее звали Верой, но те, кто искал ее, знали ее как Серету. Ни одно из имен не было настоящим, но для нее больше не имело значения, как ее называют. У нее не осталось ни семьи, ни того, кто бы мог о ней позаботиться. Когда-то она посылала деньги домой матери в Хуарес, чтобы пополнить тот скудный заработок, который мать получала за свою работу.

Когда Серета звонила домой, она врала Лилии, своей матери, будто работает официанткой в Нью-Йорке. Лилия не спорила, хотя знала, что ее дочь, еще до того как та уехала на север, часто видели у ограды жилого комплекса микрорайона Кампестре Хуарес, где жили богатые американцы, а из местных женщин в такие места допускали только прислугу или шлюх. Потом, в ноябре 2001 года, тело сестры Сереты, Жозефины, нашли среди восьми других тел на бывшем хлопковом поле около торгового центра Ситио Колозео Балле. Тела оказались страшно изуродованы. Среди бедняков начались волнения, поскольку эти восемь были не первыми молоденькими женщинами, которых находили мертвыми в этом месте, и ходили слухи о богатеях за запретными оградами, которые теперь добавляли к списку своих развлечений убийство ради забавы. Мать Сереты велела ей уезжать и больше не возвращаться. Мать так никогда и не упомянула в разговоре с дочерью ни Кампестре Хуарес, ни богатых мужчин в их черных автомобилях.

Лилия умерла годом позже, и Серета осталась совсем одна. В Нью-Йорке она нашла родственную душу в лице Алисы, но теперь даже эта дружба прервалась. Алисе следовало бы держаться вместе с Серетой, но болезнь слишком овладела ею, и она решила не уезжать далеко от большого города. Серета же направилась на юг. Она все знала про эти пустынные места и хотела, чтобы те, кто преследовал ее, решили, что она перебралась в Мексику. Сама же задумала двигаться вдоль границы в сторону западного побережья, где надеялась спрятаться на какое-то время, пока сумеет придумать следующий ход. Она знала, что владеет чем-то ценным. В конце концов, старик умер за это.

Серета тоже смотрела телевизор, приглушив звук. Она находила успокоение в поблескивании экрана, но болтовня мешала ее мыслям. Думала она о деньгах. Ей пришлось сбежать так внезапно, что у нее ни на что не хватило времени. Подруга дала ей свой автомобиль, и Серета помчалась вперед, стараясь уехать как можно дальше из города.

Когда-то она слышала о «Лучшем отдыхе». Там никто не задавал слишком много вопросов, и можно было быстро собрать кое-какие деньги. И, заплатив требуемую долю правильным людям, уехать оттуда без всяких дальнейших обязательств. Она сняла комнату в «Спайхоул» достаточно дешево, и на руках у нее оставались почти две тысячи долларов, накопленных всего за несколько дней благодаря особенно щедрому вознаграждению от водителя грузовика, чьим сексуальным вкусам, грязным, но безопасным, она потворствовала предыдущей ночью. Скоро она двинется дальше.

Далеко на севере мексиканец по имени Гарсия мог бы похотливо улыбнуться при упоминании имени Жозефина, вспоминая последние мгновения этой молодой женщины, пока он занимался останками другой...

В мотеле находился еще один человек. Худощавый молодой мужчина, тоже мексиканец, сидел за столом в конторе и читал книгу. Книга называлась «Шоссе Дьявола» и рассказывала о смерти четырнадцати мексиканцев, попытавшихся незаконно пересечь границу всего в нескольких милях от того места, где находился мотель.

Книга разозлила юношу, хотя он испытывал чувство облегчения, что его родители сумели неплохо устроиться здесь и подобная смерть не была уготована ему.

Было почти три часа ночи, и он уже собирался запереть дверь и уйти спать в заднюю комнату, когда увидел, как двое белых приблизились к офису. Он не слышал, как подъехала их машина, и предположил, что они, должно быть, специально припарковали ее где-то подальше. Он все же был настороже, хотя и не видел в этом особого смысла. Под столом лежало ружье, но у него никогда не возникало причины даже доставать его. Теперь, когда большинство постояльцев платили кредитной карточкой, мотели представляли собой скудную добычу для воров.

Один из мужчин был высок и одет во все синее. Каблуки его ковбойских ботинок защелкали по плиткам, и он вошел в офис. Его спутник являл собой образец тучности. Клерк, по имени Руис, подумал, что никогда прежде не видел такого ужаса, а он-то повидал немало жирных американцев. «Наверное, этому типу приходится приподнимать свой живот каждый раз, когда он мочится», — подумал Руис. Толстяк нес в руке коричневую соломенную шляпу с белой лентой, на нем был надет легкий жакет поверх белой рубашки и коричневые штаны. Коричневые ботинки были начищены до невероятного блеска.

— Здравствуйте, как поживаете?

— Все в полном порядке. Места есть? — ответил на приветствие худой.

— Когда у нас нет мест, мы включаем надпись «Мест нет» еще там, на дороге, чтобы избавить людей от пустой траты времени.

— Отсюда? — уточнил худой. В его вопросе прозвучал неподдельный интерес.

— Конечно. — Руис показал на ящик на стене с рядами выключателей. Каждый был тщательно подписан. — Я только щелкаю выключателем.

— Потрясающе, — сказал худой.

— Бесподобно, — оценил его спутник, заговорив впервые. В его вкрадчивом и несколько высоковатом для мужчины голосе интерес отсутствовал.

— Итак, вам комнату? — Руис очень устал за день, и ему не терпелось, чтобы эти двое побыстрее зарегистрировались и можно было бы прокатать их карты и пойти поспать. К тому же ему захотелось — он это точно осознал — выдворить их поскорее из офиса. Толстый мужчина пах как-то очень специфически. От того, что был в синем, запаха не шло, но этот коротконогий и толстый... От него пахло не то землей, не то навозом, и Руис невольно представил прозрачных червей, разрывающих влажные комья грязи, и черных жуков, удирающих под защиту камней.

— Нам может понадобиться больше, — ответил Синий.

— Два?

— Сколько тут номеров?

— Всего пятнадцать, но три уже заняты.

— Значит, трое постояльцев.

— Четверо.

Руис замолчал. Тут творилось что-то неладное. Синий больше даже не слушал. Он взял со стола книгу Руиса, стал разглядывать обложку.

— Луис Урреа, — прочитал он и повернулся к своему спутнику. — «Шоссе Дьявола». Взгляни, может, стоит купить такую.

— Я знаю маршрут, — Толстый поглядел на обложку и обрезал сухо: — Если хочешь, бери эту, сэкономишь деньги.

Руис собирался произнести какие-то слова, когда жирдяй ударил его по горлу, отшвырнув к стене. Руис ощутил боль, что-то сломалось внутри под этим ударом. Он задышал с трудом. Он попытался вымолвить слово, но у него ничего не получилось. И тут его настиг второй удар. Он медленно соскользнул на пол. Его лицо стало темнеть, он задохнулся, трахея была полностью разрушена. Руис услышал какое-то тиканье, словно часы отсчитывали его последние мгновения. Оба американца теперь даже не обращали на него внимание.

Толстый обошел вокруг стола, осторожно переступив через Руиса. Умирающий мексиканец снова поймал носом его запах, когда тот включил надпись «Мест нет» на щите на шоссе. Его спутник тем временем просматривал регистрационные карточки.

— Одна пара во втором, — сказал он жирному. — Один мужчина в третьем. Имя звучит по-мексикански. Одна женщина в двенадцатом, зарегистрирована как Вера Гудинг.

Жирный никак не реагировал. Он стоял над Руисом, наблюдая, как кровь и слюна застывают в углах рта умирающего.

— Я буду брать пару, — сказал он, приседая на корточки около Руиса. — Ты — мексиканца.

Он протянул правую руку и отодвинул волосы со лба Руиса. На нижней стороне предплечья стояла метка: как будто горячей вилкой с парными зубцами недавно прожгли тело. Жирный перевернул голову Руиса слева направо.

— Думаешь, стоит взять для нашего приятеля-мексиканца? — спросил Синий. — Он хорошо работает по кости.

— Слишком много проблем, — ответил Толстый с каким-то умиротворением. Он взял Руиса за волосы, слегка повернул голову, затем близко-близко наклонился к нему. Его рот слегка открылся, и Руис увидел розовый язык и зубы, почему-то заостренные по краям. Глаза Руиса выпучились от удушья, лицо побагровело. Руис выплюнул красную жидкость, и тут жирный впился в него поцелуем. Рука этого типа сжимала лицо и подбородок Руиса, не давая ему сомкнуть челюсти. Мексиканец попытался сопротивляться, но не мог бороться одновременно и с убийцей, и с подступавшей смертью. Какое-то слово сверлило его мозг, и он подумал: «Брайтуэлл. Что такое Брайтуэлл?»

Его рука на плече мужчины ослабела, ноги обмякли, жирный оторвался от него и поднялся на ноги.

— У тебя кровь на рубашке, — сказал Синий Брайтуэллу. В его голосе слышалась скука.

* * *

Дэнни Квинн наблюдал, как его подруга тщательно покрывала ногти маленькой кисточкой. Лак был смесью фиолетового и красного цветов. Такие ногти напоминали кровоподтеки, но Дэнни решил держать это мнение при себе. Ему нравилось наслаждаться покоем и счастьем, после того как они отдавались друг другу. В такие моменты Дэнни искренне любил Ме-лани. Он обманывал ее и, вероятно, обманет снова, хотя каждую ночь честно убеждал себя в своей преданности. Иногда он задавался вопросом, что случится, если она узнает о другой стороне его жизни. Дэнни любил женщин, но делал различие между обычным сексом и любовью. Секс означал для него немного, можно сказать, ничего, кроме насыщения порыва. Это было как почесаться и успокоить зуд.

Но Мелани он все-таки любил. Если бы он только мог повернуть обратно часы своей жизни и сделать выбор снова (его первая проститутка и позор, который он ощутил позже; первый раз, когда обманул, и чувство вины, последовавшее за этим), тогда он бы прожил жизнь по-другому, был бы лучше и в итоге счастливее.

«Я все начну сначала», — лгал он себе. Почти алкоголик или наркоман. В один прекрасный день алкоголик разом завязывает со своей пагубной страстью, но, стоит ему выпить хоть каплю, все начинается сначала, он уходит в запой.

Дэнни протянул руку погладить Мелани по спине и услышал стук в дверь.

Мелани Гарднер боялась, что Дэнни обманывал ее. Она не знала, почему она так думает, ведь никто из ее друзей никогда не видел его с другими женщинами, и она никогда не находила никаких признаков его измен ни на одежде, ни в карманах. Однажды, когда он спал, она попыталась прочесть его электронную почту, но он всегда тщательно удалял и полученные послания, и свои ответы на них, все, кроме тех, которые имели отношение к его бизнесу. В записной книжке мелькало множество женских имен, но она не знала, кто они такие. Как ни крути, Дэнни считался одним из лучших электриков в городе, и она знала, что именно женщины, как правило, обращались к Дэнни по делу: вероятно, их мужья слишком стыдились признать, что в их домашнем хозяйстве есть то, что они не в силах исправить самостоятельно.

Теперь, сидя на кровати, постепенно остывая, она почувствовала жгучее желание выяснить у него правду. Она хотела спросить его, встречается ли он с кем-нибудь еще, бывал ли он с другой женщиной с тех пор, как они вместе. Она хотела смотреть ему в глаза, когда он будет отвечать. Она полагала, что тогда сумеет понять, обманывает ли он ее. Она любила его. Любила слишком сильно и боялась спрашивать. Если бы он солгал, а она поняла, это разбило бы ее сердце. Если он признается и ее опасения окажутся оправданными, ее сердце не выдержит.

Напряженность, которую она чувствовала, прорвалась наконец этим вечером в бессмысленном споре о музыке, потом они занялись любовью, хотя Мелани не слишком и хотела. Это позволило ей отсрочить выяснение отношений, и ничего больше, и она занялась маникюром.

Мелани старательно нанесла последний мазок на мизинец ноги, затем опустила кисточку назад в лак, как всегда, тщательно закрутила пузырек. Она видела, как Дэнни потянулся к ней.

Она открыла было рот, чтобы заговорить, и услышала стук в дверь.

* * *

Эдгар Сертаз машинально нажимал кнопки на дистанционном пульте, мельком проглядывая каналы. Их оказалось так много, что, когда он закончил с просмотром, уже забыл, нашел ли где-нибудь раньше что-то, заслуживавшее внимание. Наконец он остановился на вестерне. И счел действие крайне затянутым. Трое мужчин ожидали поезд. Поезд прибыл. Мужчина с губной гармошкой вышел из вагона. Он убил всех троих. Испанец играл ирландца, а американский актер с очень знакомым лицом оказался злодеем, и это немного озадачило Сертаза, поскольку этот америкос всегда играл хороших парней в тех фильмах, которые Сертазу довелось видеть. Мексиканцев в фильме было немного, и это было хорошо. Сертазу надоедало смотреть на крестьян в белом, теребящих в руках свои сомбреро, когда они просят помощи против бандитов от бандитов же в черном, как если бы все мексиканцы были жертвами или каннибалами, питавшимися себе подобными.

Сертаз был комиссионером, посредником. Как и женщина в соседней комнате, он имел некоторое отношение к Хуаресу, и он и его товарищи, занимавшиеся контрабандой наркотиков, имели отношение ко многим смертям в городе. Его бизнес был опасен, но ему хорошо платили за все его треволнения. Завтра ему предстояла встреча. Надо продумать, как организовать поставку кокаина на два миллиона долларов, за которую он со своими партнерами получит сорок процентов комиссионных. Если поставка пройдет без помех, следующий груз окажется значительно больше и его доля станет соразмерно выше. Сертаз обеспечивал всю поставку, но ни наркотики, ни деньги не попадали в его руки. Эдгар Сертаз научился отстраняться от этого риска.

Колумбийцы все еще заправляли производством кокаина, но мексиканцы давно заняли место крупнейших торговцев наркотиками. Колумбийцы сами способствовали выдвижению мексиканцев на эти роли, хотя и невольно, оплачивая работу мексиканских контрабандистов кокаином вместо наличных денег. Иногда до половины каждой отгрузки в Соединенные Штаты отходило мексиканцам.

Сертаз оказался среди первых «мулов», но стремительно прошел путь до высокого положения в картеле Хуареса, управляемом Амада Каррильо Фуэнтесом, по прозвищу Господин Неба, после того как первым использовал гигантские реактивные самолеты для транспортировки колоссальных грузов с одной территории на другую.

В кино тем временем женщина прибыла на поезде. Она ожидала, что ее встретят, но на перроне никого не оказалось. Она поехала на ферму, где ирландец, сыгранный испанцем, лежал мертвый на столе для пикника рядом со своими детьми.

Сертазу все это надоело. Он нажал на пульт, чтобы выключить эту ерунду, и тут услышал стук в дверь.

* * *

Дэнни Квинн обернул полотенце вокруг талии и пошел к двери.

— Кто там?

— Полиция.

Это было ошибкой, но Брайтуэлл сказал так по рассеянности. Длинная дорога утомила его. Жара изнуряла весь день, а теперь сравнительная прохлада ночной пустыни застала врасплох.

Дэнни посмотрел на Мелани. Она взяла кошелек и направилась в ванную, закрывая за собой дверь. Они брали с собой немного травки, но Мелани может смыть ее в сортире. Досадно, конечно, но Дэнни всегда сумеет достать еще.

— Покажите удостоверение. — Дэнни все еще не открывал дверь. Он посмотрел в глазок и увидел за дверью очень толстого мужчину с круглым лицом и мощной шеей, держащего значок и заламинированное удостоверение личности.

— Ну давай же, открывай. Всего-то обычная проверка. Ищем нелегалов. Осмотрю номер, задам несколько вопросов и уйду.

Дэнни выругался, но немного успокоился. Подумал, успела ли Мелани смыть в унитаз их тайные запасы. Хорошо бы нет. Он открыл дверь и учуял какой-то неприятный запах. И тут же понял, что совершил ошибку. Никакой это не полицейский.

— Один? — спросил толстяк.

— Моя подруга в ванной.

— Скажи, пусть выйдет.

«Все не то, — подумал Дэнни, — все не то».

— Хей, позвольте мне еще раз взглянуть на ваш значок.

Толстый мужчина полез в карман куртки. Когда его рука заново появилась, в ней не было бумажника. Дэнни Квинн успел увидеть сверкание серебра и затем почувствовал, как лезвие ножа вошло в его грудь. Мужчина схватил Дэнни за волосы и провернул нож в теле жертвы: вниз и налево. Он услышал голос девчонки, звавшей из ванной.

— Дэнни? — крикнула Мелани. — У тебя все в порядке?

Брайтуэлл отпустил волосы Дэнни и выдернул лезвие. Парень упал на пол. Его тело содрогнулось в конвульсиях, и толстяк поставил ногу ему на живот, чтобы Дэнни затих совсем.

Будь у него больше времени, Брайтуэлл мог бы поцеловать его, как целовал Руиса, но у него возникло более неотложное дело.

Из ванной раздался звук воды, спускаемой в унитазе, но девчонка пыталась заглушить шум открывающегося окна и отрывавшейся от стены сетки от насекомых. Брайтуэлл подошел к ванной, поднял правую ногу и с силой выбил дверь.

* * *

Эдгар Сертаз слышал стук в дверь соседнего номера, раздавшийся через секунду после того, как кто-то постучал в его собственную дверь. Он слышал, как мужской голос назвал себя полицейским, утверждая, будто охотится на нелегалов.

Нашли дурака! Сертаз знал: когда полицейские вылавливают нелегалов, они никогда не проявляют столько обходительности. Они действуют жестко, быстро и всегда с позиции силы. Он также знал, что этот относительно дорогой и успешный мотель никогда не значился в их дерьмовом списке. Простыни здесь всегда чистые, а полотенца в ванной меняются каждый день. Да и расположен он был в стороне от нелегальных тропок. Если уж мексиканцу и удавалось забраться так далеко, он селился в мотель «Спайхоул» не ради того, чтобы принять ванну и посмотреть порнографический фильм. Скорее уж, он забивался в угол фуры, движущейся на север или на запад, поздравляя себя и своих приятелей с тем, что они одолели пустыню.

Сертаз не ответил на стук в дверь.

— Открывайте — сказал голос. — Это полиция.

Сертаз вытащил свой облегченный «смит-вессон» с коротким четырехдюймовым стволом. Он не позаботился о лицензии на него, и в его мозгу промелькнули две мысли: если это на самом деле полицейский рейд, то он здорово влип. Если же это не полиция, то он все равно влип, но с этой неприятностью еще можно попытаться справиться.

«Хотите, чтобы я открыл, — решил Эдгар, — так я открою».

Он перехватил оружие, подошел к деревянной двери и начал стрелять.

Синий отпрянул, когда первый из выстрелов поразил его в грудь, хотя пуля слегка замедлила скорость, проходя сквозь дверь. Вторым выстрелом его ранило в правое плечо, и он громко хрюкнул, уткнувшись в песок. Соблюдать тишину теперь стало бессмысленно. Синий вытащил свой пистолет и выстрелил с земли как раз в тот момент, когда дверь в номер мотеля открылась.

Но в проеме двери никого не оказалось. Потом показался пистолет Сертаза, там, где мексиканец пригнулся под окном. Синий увидел смуглый палец на спусковом крючке и приготовился к концу.

Раздались выстрелы, но стрелял не мексиканец. Это Брайтуэлл, стоя в окне, стрелял вниз под углом. Он выстрелил прямо в макушку Эдгара Сертаза, мексиканец перевернулся через голову, и еще две пули вонзились вдогонку ему в спину.

Синий приподнялся на ноги. Кровь текла по его рубашке.

Они услышали, как кто-то бежит от противоположной стены мотеля. Дверь в последний номер мотеля оставалась закрытой, но они знали, что их добычи уже нет внутри.

— Беги, — сказал Синий.

И Брайтуэлл побежал. Он бежал не так изящно, как ходил, покачиваясь из стороны в сторону на своих коротких ногах, но все равно достаточно быстро. Он слышал, как завелся двигатель и раздались выстрелы глушителя. Секундой позже из-за угла мотеля вылетел желтый «бьюик». За рулем сидела молодая женщина. Брайтуэлл выстрелил, целясь правее головы водителя. Ветровое стекло разбилось, но автомобиль продолжал движение, заставив его отскочить, чтобы не попасть под колеса. Следующими выстрелами разорвало шины и разбило заднее стекло. Он с удовлетворением наблюдал, как «бьюик» задел грузовичок Эдгара Сертаза и остановился как вкопанный.

Брайтуэлл встал на ноги и приблизился к разбитому автомобилю. На месте водителя неподвижно лежала молодая женщина. Кровь струилась по ее лицу, но все остальное у нее оказалось цело.

«Отлично», — подумал Брайтуэлл, открыл дверь и вытащил ее из автомобиля.

— Нет, — прошептала Серета. — Прошу вас.

— Где... Серета, слышишь?

— Я не знаю, что...

Брайтуэлл ударил ее кулаком в нос. Нос от удара сломался.

— Я спросил: «Где это?»

Серета упала на колени, обхватив лицо руками.

— В сумочке. — Он едва различил звуки.

Толстяк подошел к машине и вытащил сумочку. Он начал вышвыривать ее содержимое на землю, пока не нашел маленькую серебряную коробку. Он открыл коробочку с особой осторожностью и внимательно осмотрел кусочек лежавшего внутри пожелтевшего от времени пергамента. По всей видимости, удовлетворившись осмотром, положил обратно в коробку.

— Зачем ты взяла эту коробочку? — Ему был искренне любопытен ее ответ.

Серета плакала. Она что-то ответила, но слова приглушали слезы и ладони, обхватившие разбитый нос. Брайтуэлл наклонился ниже.

— Я не слышу тебя.

— Она такая хорошенькая. У меня никогда не было таких красивых вещиц.

Брайтуэлл почти с нежностью погладил ее по волосам.

Приковылял Синий. Он немного покачивался, но держался на ногах. Серета отползла за автомобиль, пытаясь остановить кровь из носа.

Она взглянула на Синего, он, казалось, весь мерцал. На секунду ей померещилось черное изнуренное тело, изодранные крылья, бессильно опавшие на спину, и длинные когтистые пальцы.

Желтые глаза светились на лице или на том, что казалось лицом, в открытом рту виднелись маленькие острые зубы. И снова перед ней был мужчина, умирающий стоя.

— Иисус, помоги мне, — проговорила она. — Иисус, Господи мой, помоги мне.

Брайтуэлл с силой пнул ее по голове, и она затихла. Он оттащил обмякшее тело Сереты к автомобилю, открыл багажник, затем уложил ее внутрь, сходил к своему «мерседесу» и вернулся с двумя пластиковыми канистрами бензина.

Синий полулежал-полустоял, облокотясь на «бьюик». Его глаза задержались на мгновение на канистрах, затем устремились вдаль.

— Разве ты не хочешь ее? — спросил он.

— Ее слова застрянут тогда у меня в горле. Странно все-таки.

— Что? — спросил Синий.

— Почему она должна верить в Бога, а не в нас.

— Возможно, в Бога верить легче, — проговорил Синий. — Бог так много обещает...

— ...но выполняет всего ничего, — закончил за него Брайтуэлл. — Мы меньше раздаем обещаний, но держим слово.

Если бы Серета могла увидеть его, Синий снова замерцал бы перед ее глазами. Его спутник не замечал этого. Он видел Синего, поскольку он всегда видел Синего.

— Я исчезаю, — сказал Синий.

— Я знаю. Мы были неосторожны. Я был неосторожен.

— Это не имеет значения. Наверное, я буду блуждать какое-то время.

— Наверное, — согласился Брайтуэлл. — Когда-нибудь мы найдем тебя снова.

Он обрызгал бензином своего спутника, его одежду, волосы, кожу, затем облил остатками салон «бьюика». Бросил пустые канистры на заднее сиденье и встал перед Синим.

— Прощай, — сказал он.

— Прощай, — ответил Синий. Почти ослепленный бензином, он нащупал открытую дверь «бьюика» и опустился на место водителя. Брайтуэлл взглянул на него, вытащил из кармана зажигалку, дождался пока пламя вспыхнет. Он бросил зажигалку в автомобиль и ушел, не оглядываясь, даже когда взорвался бензобак и темнота позади него осветилась новым разрывом. Синий покинул этот мир и был преобразован.

Глава 5

Все мы живем двойной жизнью. У каждого из нас есть своя реальная жизнь и потаенная жизнь.

Мы настоящие только в своей тайной жизни. Мы смотрим на симпатичную женщину, новую сотрудницу в мини-юбке, и в тайной жизни не видим ни вен, готовых разорваться под ее кожей, ни родинки, своей формой напоминающей старый кровоподтек. Она безупречна в отличие от той, которую мы оставили где-то позади себя утром, мысли о новых ухищрениях в спальне уже забыты, как рождественская свеча, и о них никто не вспомнит еще многие месяцы. И мы берем за руку новую фантазию, незапятнанную действительностью, и уводим ее, и она видит нас такими, какие мы есть настоящие.

Мы храбры и сильны в своей тайной жизни и не страдаем от одиночества, поскольку место когда-то любимых (и когда-то желанных) супругов легко занимают другие. В тайной жизни мы выбираем совсем другую дорогу — ту, которая уже предлагалась нам однажды, но от которой мы ушли в сторону. Мы живем жизнью, которой могли бы жить, которую нам заменили наши мужья или жены, заботы и печали наших детей, придирки мелких тиранов в конторе. Мы становимся тем, кем могли бы стать.

В своей тайной жизни мы мечтаем об ответном ударе. Мы направляем пистолет и нажимаем на спусковой крючок, и это не стоит нам ничего.

Нет никаких сожалений о причиненной ране, о сгорбившемся, уже слабеющем теле, которое оставляет душа. А рядом ждет тот, другой, кто соблазнял нас, тот, кто обещал, что все будет так, как хотелось бы, внушал нам, что это и есть наша судьба. И этот другой просит только одну маленькую привилегию: ему надо прижаться губами к умирающему мужчине, испускающей дух женщине и почувствовать на вкус сладость того, что исходит от них к нему. Он требует только этого, и кто мы такие, чтобы отказываться?

Имя того, другого, — сладкоголосый Брайтуэлл. Он прикормил нас историей нашего прошлого, рассказал нам, как он долго-долго блуждал в поисках тех, кто был потерян. Мы не верили ему сначала, но он знает способ убедить нас. Его слова внутри нас распадаются на элементы, всасываются нашей кровеносной системой и, в свою очередь, становятся частью нас самих. Мы начинаем вспоминать. Мы глубже заглядываем в его зеленые глаза и узнаем наконец правду.

В своей тайной жизни мы когда-то были ангелами. Мы обожали и преклонялись, и нас обожали, и перед нами преклонялись. А когда мы пали, нас жестоко наказывают вечной отметиной прошлого, всего утерянного нами, мучительной памятью обо всем, что однажды было нашим.

Мы не похожи на остальных. Нам было открыто все, и в этом откровении заложена суть свободы.

Теперь мы живем своей тайной жизнью.

Я проснулся и понял, что лежу один в кровати. Колыбель Сэм была пуста, матрасик холоден на ощупь, как если бы на него никогда не клали ребенка.

Я подошел к двери и услышал какие-то звуки, раздающиеся из кухни внизу, натянул тренировочные штаны и пошел вниз.

Через полуоткрытую дверь я видел тени, двигавшиеся в кухне, услышал, как открылась дверь туалета, затем закрылась. Женщина разговаривала. «Рейчел, — подумал я, — она спустилась с Сэм вниз, чтобы покормить ее, и говорит с девочкой, как всегда говорит с нею, возясь с домашними делами, делясь с дочуркой мыслями и надеждами». Я толкнул дверь, и кухня предстала передо мной.

У кухонного стола сидела маленькая девочка, слегка наклонив голову, и ее длинные белокурые волосы касались деревянной поверхности стола и пустой тарелки на столе перед нею, синий узор по краю которой слегка потускнел. Она не двигалась. Что-то капнуло с лица девочки и упало на тарелку, расплывшись красным пятном на ее поверхности.

«Кого ты ищешь?»

Это спросила не девочка. Этот голос, казалось, долетал до меня откуда-то из далекого, темного места и одновременно слышался совсем близко, будто кто-то невидимый нашептывал мне в ухо, обдавая леденящим холодом.

Они вернулись. Я хочу, чтобы они ушли. Я хочу, чтобы они оставили меня и дали мне жить.

«Ответь мне».

Не тебя. Я любил тебя и буду всегда любить тебя, но тебя больше нет.

«Нет. Мы здесь. Везде, где есть ты, там будем и мы».

Пожалуйста, мне нужно, чтобы вы наконец обрели покой. Все обращается в прах. Вы рвете меня на части.

«Она не останется. Она оставит тебя».

Я люблю ее. Я люблю ее, как когда-то любил тебя.

«Нет! Не говори так. Скоро она уйдет, но, когда она покинет тебя, мы все еще будем здесь. Мы останемся с тобой, и мы будем лежать подле тебя в темноте».

Стена справа от меня затрещала, на полу образовался разлом. Разбилось окно, и осколки стекла рассыпались передо мной. Каждый осколок отражал лес, и звезды, и лунный свет, как если бы целый мир распадался вокруг меня на части.

Наверху расплакалась дочка, и я побежал туда, перепрыгивая через ступеньки. Рейчел стояла у колыбели с Сэм на руках.

— Где ты была? — спросил я. — Я проснулся, а вас нет.

Рейчел посмотрела на меня. Она выглядела усталой. На ночной рубашке виднелись пятна.

— Мне пришлось поменять пеленки Сэм. Я отнесла ее в ванную, чтобы не разбудить тебя.

Рейчел положила Сэм в кроватку. Убедившись, что дочери удобно и сухо, собралась лечь и сама. Я постоял над Сэм, наклонился и осторожно поцеловал ее в лоб.

Маленькая капелька крови скатилась на лицо крошки. Я вытер кровь большим пальцем, затем подошел к зеркалу в углу комнаты. Под левым глазом торчал маленький осколок стекла. Я дотронулся до него и укололся. Уже осторожнее нащупал осколок и вытащил его. Капля крови, как слеза, стекла по щеке.

— С тобой все в порядке? — спросила Рейчел.

— Я порезался.

— Сильно?

— Нет, — ответил я. — Ничего страшного.

* * *

В Нью-Йорк я уезжал на следующий день, рано утром. Рейчел сидела за столом на кухне, на том самом месте, где ночью сидела маленькая девочка, кровь которой медленно капала, образуя маленькую лужицу на тарелке. Сэм проснулась два часа назад и почему-то неудержимо плакала. Обычно, если девочка выспалась и была накормлена, ей доставляло удовольствие простодушно наблюдать за происходящим вокруг. Уолтер особенно привлекал ее внимание, появление пса всякий раз заставляло лицо Сэм светиться. И пес предпочитал держаться поближе к девочке. Я знал, что собак иногда приводит в замешательство появление новорожденного, поскольку нарушает иерархию в доме и создает путаницу в их головах, соответственно, заставляя активно выражать неприязнь к младенцам. Уолтер вел себя иначе. Хотя он был молод, он, казалось, сразу принял на себя определенные обязательства по защите маленького существа, которое появилось на его территории. Даже накануне, в суете праздника, он не сразу позволил себе отойти от Сэм. Судя по всему, он позволил себе расслабиться и занял место подле Эйнджела и Луиса, только убедившись в постоянном присутствии Джоан рядом с девочкой.

Фрэнк уже уехал на работу, избежав встречи со мной перед отъездом. Джоан еще не проснулась, но еще вечером она предложила Рейчел побыть с ней, пока я буду в отъезде. Я был благодарен ей за заботу, да и Рейчел приняла предложение матери без возражений. Наш дом был хорошо защищен. События недавнего прошлого заставили меня позаботиться об этом. Система датчиков движения предупреждала нас о всяком чужом присутствии в наших владениях (разве только лисы в силу своих малых размеров могли проскочить незамеченными), на главных воротах, во дворе и на стене дома, обращенной в сторону болота, круглосуточно работали видеокамеры, передавая изображение на мониторы в моем кабинете. Стоила вся эта система безопасности значительных средств, но она себя оправдывала.

— Всего на пару дней, — сказал я, целуя Рейчел на прощание.

— Я все знаю и понимаю.

— Буду звонить.

— Хорошо.

Она держала Сэм на руках, тщетно пытаясь ее успокоить. Я поцеловал Сэм и почувствовал тепло Рейчел, ее груди, коснувшейся моей руки. Мы не были близки с тех пор, как родилась Сэм, и это еще больше отдаляло нас друг от друга.

Я молча вышел из дома и направился в аэропорт.

* * *

Сутенер Джи-Мэк сидел в погруженных во тьму апартаментах на Кони-Айленд-авеню, которые он делил с несколькими из своих женщин. Существовала еще точка в Бронксе, поближе к Поинту, но он все меньше и меньше пользовался тем местом в последнее время, с тех самых пор, как те двое начали искать его шлюх. Еще больше страху нагнало на него столкновение со старой негритянкой, поэтому он отступил к своему личному лежбищу и рисковал появляться в Поинте только ночью, из предосторожности предпочитая всякий раз держаться на значительном расстоянии от главных улиц.

И на Кони-Айленд-авеню Джи-Мэк не до конца был уверен в своей безопасности. Надо сказать, в давние времена эта улица считалась очень опасным местом, еще с девятнадцатого столетия, где бандиты охотились на отдыхающих, возвращавшихся с пляжей. В восьмидесятые годы двадцатого столетия район вокруг Фостер-авеню колонизировали проститутки и торговцы наркотиками, их присутствие высвечивалось яркими огнями близлежащей бензоколонки.

Сейчас здесь по-прежнему ошивались шлюхи и торговцы наркотиками, но они уже не так явно демонстрировали себя. Им приходилось биться за место с евреями, пакистанцами, русскими и еще какими-то типами. Много их тут понаехало отовсюду, Джи-Мэк и названий таких стран никогда раньше не слышал, откуда они убегали в Штаты. После 11 сентября для пакистанцев наступили тяжелые времена, Джи-Мэк слышал, будто многих арестовали федералы, кто-то двинулся в Канаду, а то и насовсем домой. Некоторые меняли имена, и вокруг Джи-Мэка замелькали Эдди и Стивы с типично азиатской внешностью. К примеру, тот же водопроводчик. Джи-Мэку пришлось вызывать его неделю или две назад, когда одна из сук умудрилась устроить засор, смыв что-то, о чем Джи-Мэк даже знать не хотел. Водопроводчика когда-то величали Амиром. Именно это имя было напечатано на старой карточке, которую Джи-Мэк прикрепил к двери холодильника магнитом, но на новой карточке значилось новое имя — Фрэнк. Даже три цифры, 7, 8, 6, которые, как Амир однажды сказал ему, символизировали фразу «Во имя Аллаха», теперь исчезли. Остался только адрес. Впрочем, Джи-Мэка это не слишком заботило. Он знал, что Амир — неплохой водопроводчик. Какой смысл питать злобу к тому, кто умеет делать свою работу, тем более когда нуждаешься в его услугах. Но Джи-Мэк раздражал запах, исходивший от пакистанских магазинов, от пищи, которую подавали в их ресторанах. Ему не нравилось, как они одеваются: слишком вычурно или слишком обыденно, хотя всегда опрятно. Он опасался их самолюбия, маниакального желания добиться лучшей жизни для своих детей. Джи-Мэк сильно подозревал, что этот малый Фрэнк, который был на самом деле Амиром, до чертиков надоел своим отпрыскам проповедями об американской мечте. Наверное, он и Джи-Мэка приводил им в пример, разумеется, отрицательный, как чернокожие не стараются выбиться в люди, хотя Джи-Мэк и был много успешнее того же Амира. Лично Джи-Мэку все эти пакистанцы ничего плохого не сделали, ну, кроме еды и одежды, но такое дерьмо, как 11 сентября, касается всех, и от Фрэнка-Амира вкупе с его соплеменниками требовалось хотя бы прояснить, на чьей они стороне.

Жил Джи-Мэк на последнем этаже трехэтажного дома из коричневого кирпича с ярко выкрашенными карнизами поблизости от исламского центра, кстати, отделенного от Еврейского центра дневного пребывания одной только детской игровой площадкой. Факт этот кто-то называл прогрессом, но такое на вид мирное соседство двух воюющих сторон сидело у Джи-Мэка в печенках. Хуже были только эти чертовы хасиды в конце улицы в своих потрепанных длиннополых черных пальто, со своими тщедушными детками с показушными пейсами. Джи-Мэка не удивляло, что они всегда держались группками, в одиночку ни один из этих странного вида евреев не смог бы постоять за себя, если бы дело дошло до драки.

Он слушал, о чем две его шлюхи болтали в ванной. У него на тот момент их было девять, и три из них обитали тут же на койках, которые он сдавал им по условиям их «контракта». Две другие все еще жили со своими мамашами (надо же было кому-то заниматься их ублюдками, пока они на улице), остальным он снимал точки прямо в Поинте.

Джи-Мэку исполнилось двадцать три, все его женщины были старше. Он начал с продажи травки школьникам, но со своими честолюбивыми замашками нацеливался на широкий бизнес с биржевыми маклерами, и адвокатами, и молодыми белыми парнями с голодными глазами, которые на уик-эндах заполняют длинными ночами бары и клубы в поисках приключений на свою голову. В мечтах Джи-Мэк видел себя в отменном прикиде, за рулем улетной тачки.

Долгое время он грезил семьдесят первым «катлэс сьюприм», с кремовым кожаным салоном, отделанным сверкающим хромом, хотя «катлэс» имел стандартные 18-дюймовые диски, а Джи-Мэк понимал, что тебя никто всерьез не примет, если у тебя нет по меньшей мере 22-дюймовых. Но перед теми, кто метил сесть за руль семьдесят первого «катлэс сьюприм» с 22-дюймовыми дисками, вставала необходимость заниматься чем-то покруче, нежели впаривать травку прыщавым пятнадцатилетним соплякам. Поэтому Джи-Мэк вложился в "Е", дальше — больше. Мало-помалу барабан начал раскручиваться, посев стал приносить урожай.

Но у Джи-Мэка не было крыши, чтобы действовать по-крупному. Он решительно не хотел снова в тюрьму. В девятнадцать лет он уже отсидел шесть месяцев в Отисвиле и до сих пор просыпался ночью от собственных криков. Джи-Мэк был тогда смазливым молодым парнишечкой, и с ним вовсю поразвлекались в первые дни, пока он не примкнул к организации исламистов, в рядах которой числились большие отморозки, не слишком любезничавшие с теми, кто пытался обидеть кого-нибудь из потенциальных адептов.

Джи-Мэк провел остальной срок, вцепившись в эту организацию, как в деревянный обломок после кораблекрушения, но стоило ему освободиться, как он отбросил весь этот вздор, как ненужный хлам. Они его не забыли и после появлялись, задавали вопросы, болтали всякий вздор, но на воле они Джи-Мэку не требовались. На свободе Джи-Мэк чувствовал себя уверенно, посыпавшиеся на него угрозы не принимал всерьез, и в конечном счете исламисты отстали, признав его случай безнадежным. Если возникала нужда, он все еще иногда заигрывал с ними. Он был не из тех, кто безоглядно их слушал, но совсем неплохо, что белые этого Фаррахана в дерьмо не засунули, и присутствие его последователей в их одеяниях повыбивало спесь из всех этих губошлепых благопристойных представителей среднего класса.

Однако обеспечить себе ту жизнь, о которой Джи-Мэк грезил так болезненно страстно, можно было, только взяв на себя наркоту большой партией, а ему претила эта мысль. Поймают за хранение, он подпадет под уголовщину класса "А" — и пятнадцать лет автоматом.

Даже если повезет и у обвинителя не будет домашних неприятностей, он не будет страдать от простаты и спустит класс до "Б", то и тогда Джи-Мэку придется провести оставшуюся часть своих двадцатых за решеткой и отсылать куда подальше всех, кто попытается утешать его. Годами-то он будет еще молод, когда выйдет на свободу, но полгода тюрьмы состарили Джи-Мэка больше, чем ему хотелось, и он не верил, что сумеет прожить эти «от пяти до десяти» за решеткой.

Еще сильнее ему захотелось порвать с жизнью торговца наркотиками после одного случая. Какие-то опустившиеся наркоманы, похоже, выдали кого-то, кто был напуган тюрьмой даже больше, чем Джи-Мэк, и имя Джи-Мэка как-то всплыло на поверхность. Полицейские, однако, ничего не нашли. В соседнем полуразрушенном доме был старый камин, и Джи-Мэк прятал за расшатанным кирпичом свои запасы. Полицейские взяли его, хотя получили один пшик взамен своего ордера на обыск. Джи-Мэк знал, что у них на него ничего нет, поэтому сохранял спокойствие и ждал, пока они отпустят его. Ему понадобилось три дня, чтобы набраться храбрости и вернуться к тайнику. Буквально за пять минут он избавился от своих запасов, отдав их за полцены на улице. С тех пор он держался подальше от всей этой дури и нашел другой источник дохода. Если Джи-Мэк едва не вляпался в дерьмо с наркотиками из-за неосведомленности, то о «кисках» он знал все. Он получал свое и никогда не платил, по крайней мере не прямо и не наличными, но знал, что полно желающих платить. Черт возьми, он даже знал пару сук, которые торговали, но их никто не охранял, а такие женщины всегда находятся в уязвимом положении. Они нуждались в мужчине, который позаботился бы о них, и Джи-Мэку не потребовалось долго убеждать их, что он именно тот, кто им нужен. Ему только приходилось время от времени поколачивать одну из них, но не слишком сильно, остальные же смирились легко, осознав свою заинтересованность в нем. Потом умер старый сутенер Щедрый Билли, и часть его женщин попросились к Джи-Мэку, сильно пополнив его конюшню.

Оглядываясь назад, он не мог вспомнить, почему он все же взял к себе эту наркоманку Алису. Другие девчонки Щедрого Билли разве только травку покуривали, ну немного баловались кокаином, если кто-нибудь предлагал им или они, изловчившись, умудрялись обхитрить Джи-Мэка, хотя он и обыскивал их регулярно, чтобы свести воровство к минимуму.

Наркоманки — телки непредсказуемые, и один их вид мог отпугнуть от них. Но эта девица... Она была какая-то особая, этого никто не мог отрицать, но уже на грани. Наркотики уничтожали лишний вес, и ее тело впечатляло безупречностью форм, а лицом она чем-то напоминала тех эфиопских сук из модельных агентств. И вроде негритянка, да черты не столь откровенно негритянские, тонко очерченный нос и кофейный цвет кожи. К тому же с ней не расставалась Серета, мексиканка с легкой чернокожей примесью, которая была одной из лучших женщин Щедрого Билли. Серета и Алиса четко определили, что пойдут к нему только вдвоем, пришлось Джи-Мэку довольствоваться таким раскладом.

По крайней мере Алиса, или Ла Шан, как она называла себя на улицах, оказалась в меру сообразительна, чтобы понимать, насколько джонсы не любили метки и следы от уколов. Она всегда держала при себе запас жидкого витамина в капсулах и выжимала содержимое на руку, после того как кололась, чтобы скрыть следы. Он догадывался, что она кололась и в другие потайные местечки на теле, но это его уже не касалось. Джи-Мэка заботило только, чтобы отсутствовали явные следы уколов и чтобы она контролировала себя, когда ловила клиентов. У потребительниц героина было одно достоинство: они уходили в себя минут на пятнадцать, возможно на двадцать, сразу после укола, но уже через тридцать минут они оказывались готовы на все. Они даже почти могли сойти за нормальных девиц, правда, только до того момента, пока действие наркотика не начинало постепенно проходить и они не заболевали снова. Тогда уж их охватывал нестерпимый зуд, и они начинали нервно дергаться. Большей частью Алиса, похоже, контролировала свое пристрастие, но, взяв ее, Джи-Мэк был уверен, что эта наркоманка не протянет больше пары месяцев. Подтверждение его расчетов отражалось в ее глазах, в том, как глубоко эта жуткая зависимость проникла в нее, в том, как ее волосы постепенно белели. Но на ее внешности он все еще мог зарабатывать хорошие деньги какое-то время.

И именно так все и шло еще пару недель, но потом она начала утаивать от него заработок, и по мере усиления наркотической зависимости ее привлекательность стала исчезать даже быстрее, чем он ожидал. Люди иногда забывали, что дерьмо, проданное в Нью-Йорке, намного сильнее, чем где-нибудь еще: даже героин был приблизительно десятипроцентной чистоты против не то трех-, не то пятипроцентной где-то еще, например в Чикаго. Джи-Мэк слышал как минимум об одном наркомане, который прибыл в город из какого-то захолустья, уже через час по приезде прикупил зелья, накинулся на него и умер от передозировки через час.

Алиса хирела на глазах, поскольку дурь сильно сказывалась. Ради дозы она шла на все: Джи-Мэк выпускал ее к совершенному отребью, и она шла к ним с улыбкой, даже не интересуясь, наденут ли они резинки. Она отказалась от витамина, ведь он стоил денег, а на деньги покупались наркотики, и стала вводить иглу между пальцами ног и рук. Скоро — Джи-Мэк осознавал это — ему придется развязаться с ней, и она закончит жизнь на улице, беззубая, убивающая себя за десять долларов на мешках мусора у рынка на Хантс Поинт.

Тут этот старикашка появился, все курсировал по улице на своей тачке, и эта задница, его громила-водитель, замедлял ход и подзывал женщин. Он приметил Серету, она предложила ему взять и Алису, затем эти две шлюхи уселись на заднее сиденье с засохшим старым придурком и сами будто очумели. Но Джи-Мэк учел его вставную челюсть и не упустил случая воспользоваться ситуацией. Он переговорил и с водителем, которому четко объяснил цену, чтоб шлюшки не могли соврать ему, занизив улов. Водитель привез их через три часа, и Джи-Мэк получил свои деньги. Он обыскал сумки девиц и нашел по лишней сотне у каждой. Он позволил им оставить себе по пятьдесят, остальное забрал. Похоже, старикашке понравилось то, что девицы показали ему, поскольку он снова приехал через неделю: тот же выбор, та же договоренность. Серета и Алиса балдели, да и старик обращался с ними по-хорошему. Он угощал их выпивкой и конфетами у себя в Куинзе, позволял им резвиться в его большой старой ванне, давал им немного денег сверху, которые Джи-Мэк время от времени позволял им припрятать. В конце концов он не чудовище...

Все шло хорошо и легко, пока девицы не исчезли. Сначала они просто не вернулись от старикашки вовремя. Джи-Мэк не волновался, пока не пришел к себе. Спустя час, а то и два, раздался звонок Сереты. Она плакала, и он никак не мог успокоить ее настолько, чтобы понять суть дела, но постепенно она сумела сообщить ему, что какие-то люди нагрянули в дом к старикашке и начали с ним ругаться.

Девчонки были наверху в ванной комнате, приводили в порядок прически и накладывали косметику перед отъездом. Те типы начали кричать, требуя от старика какую-то серебряную коробку. Они говорили ему, что не уйдут, пока он им эту коробку не отдаст. Тут вошел Люк, водитель старика, и крики стали сильнее, затем раздался звук, который можно было бы принять за лопнувший баллон, если бы Алиса и Серета не провели столько времени на улице и не разбирались, где выстрелы, а где хлопки.

После этого люди внизу что-то сделали со стариком, и он умер. Они принялись шарить по всему дому, но начали снизу. Женщины слышали, как открываются ящики, бьются керамика и стекло. Скоро они добрались бы и наверх, и тогда все закончилось бы, но тут к дому подъехала машина. Серета рискнула выглянуть в окно.

— Частная охрана, — прошептала она Алисе. — Они, должно быть, как-то задели сигнализацию.

Из машины вышел мужчина. Он осветил фонарем фасад дома, затем проверил дверной звонок. Потом вернулся к машине и о чем-то говорил по радио. Где-то в доме зазвонил телефон. Это был единственный звук. Люди внизу затихли. Секунды через две женщины услышали, как открылась дверь черного хода из кухни — это ушли те люди. Удостоверившись, что опасности нет, женщины последовали за ними. Алиса разорвала чулки, карабкаясь по стене, а Серета расцарапала весь бок, но они убежали.

Теперь обе тряслись от страха, что за ними придут из полиции, но Джи-Мэк велел им не терять голову. У полицейских ничего нет на них. Даже если обнаружат их отпечатки, их не впутать в это дело, если только они не влипнут во что-нибудь еще. Надо лишь сохранять спокойствие. Он велел им возвращаться, но Серета отказалась. Джи-Мэк начал кричать, и сука повесила трубку. Тогда он в последний раз говорил с ней, но девчонка была напугана и, судя по всему, направилась на юг, поближе к своему народу. Она всегда грозилась выкинуть нечто подобное, как только накопит достаточно денег, хотя Джи-Мэк и считал это пустым позерством, мечтами, которые развеиваются вместе с сигаретным дымом, но которым большинство этих шлюх предается время от времени.

Смерть старика Уинстона и его водителя наделала шума. Уинстон не был очень богат, не так, как Трамп или другие, но в определенных кругах его знали как собирателя, знатока и торговца антиквариатом. Полицейские считали все случившееся неудавшимся ограблением, пока не нашли женскую косметику в ванной (оставленную женщинами, в панике покидавшими дом), и стали искать женщину, а возможно, и двух женщин, чтобы те могли пояснить кое-что следствию. Полицейские нагрянули в Поинт, после того как им стало известно, что старику Уинстону нравилось ездить по этим улицам в поисках проституток. Когда они вышли на Джи-Мэка, тот стал убеждать их в своем полном неведении. Но копы настаивали, так как кто-то видел Джи-Мэка, разговаривавшего с водителем Уинстона, и уже считалось, что именно женщины Джи-Мэка были тогда в доме старика. Джи-Мэк отнекивался: он говорит со многими мужчинами, иногда с их водителями, но это вовсе не значит, что он имеет с ними дело. Джи-Мэк даже не пытался отрицать, что он плейа. Следует сказать часть правды, чтобы скрыть вкус лжи. Он уже велел другим шлюхам молчать обо всем, и они молчали и из страха перед ним, и из страха за подруг, поскольку Джи-Мэк объяснил им, что Алиса и Серета живы только до тех пор, пока убийцы ничего про них не знают.

Но это было вовсе не неудавшееся ограбление, и те типы все-таки выследили Джи-Мэка так же, как полиция сделала перед ними, только он не смог одурачить их своим якобы полным неведением. Джи-Мэк не любил вспоминать о них: об этом жирном типе с раздутой шеей и запахом свежевыкопанной могилы, исходящим от него, и его тихом приятеле в синем, у которого был такой вид, словно все происходящее надоело ему донельзя. Он не любил вспоминать, как они поймали его в переулке, прижали к стене, и стоило Джи-Мэку произнести первую ложь, как толстяк засунул пальцы в рот Джи-Мэка и захватил ими его за язык. Джи-Мэка тогда чуть не вытошнило от пальцев этого типа, но худшее только начиналось: в голове Джи-Мэка зазвучали голоса, тошнота подкатила к горлу. Ощущение того, что чем дольше он позволит этому человеку прикасаться к нему, тем хуже ему будет, овладело им, и, казалось, все его внутренности скрутятся и выйдут наружу в руки к этому типу.

Он признался, что это были его девчонки, но он не слышал о них с той ночи. Они исчезли, но они ничего не видели. Они все время были наверху. Они не знали ничего, что могло бы помочь полицейским.

Тут-то все и прояснилось, и Джи-Мэк проклял тот час, когда он согласился взять Серету и ее подружку, эту наркоманку, в свою конюшню. Жирный объяснил ему, что их волнует не то, что те видели.

Они ищут то, что женщины взяли.

* * *

На второй вечер счастливый и пресыщенный после нескольких часов умеренного удовольствия, Уинстон показал Серете коробочку, пока Алиса приводила себя в порядок. Ему нравилось показывать свою коллекцию красивых вещиц этой темноволосой девчонке (она была сообразительнее и живее, чем ее подруга), объяснять происхождение некоторых из экземпляров, рассказывать истории, с ними связанные. Серета догадалась: кроме секса Уинстону просто хотелось с кем-нибудь поговорить. Она не возражала. Это был хороший старик, щедрый и безобидный. Возможно, он поступал не очень умно, доверяя женщинам, которых едва знал, тайны своих сокровищ, но по крайней мере ей, Серете, он довериться мог, а она уж глаз не спускала с Алисы на случай, если та вдруг соблазнится украсть какую-нибудь вещицу в надежде позже продать.

Коробочка, которую он держал, была не такая интересная, как другие сокровища в его владении: драгоценности, картины, крошечные слоновые статуэтки. Потускневшее серебро, никакой резьбы или украшений. Но Уинстон рассказал ей, какая это древняя вещица и как она ценна для тех, кто понимает, что она представляет собой. Старик осторожно открыл коробочку. Внутри Серета увидела свернутую бумажку, вернее нечто, напоминавшее бумагу.

— Нет, не бумага, — подсказал ей Уинстон. — Пергамент.

Взяв чистый носовой платок, он вытащил кусочек пергамента и развернул перед ней. Серета увидела какие-то слова, знаки, буквы, рисунки зданий и прямо посередине край, напоминавший край крыла.

— Что это? — удивилась Серета.

— Это карта, — ответил он, — или часть ее.

— А где другая часть?

Уинстон пожал плечами.

— Кто знает? Потеряна, возможно. Это только одна из многих частей. За долгие годы остальные разошлись по всему миру. Я когда-то надеялся, что смогу отыскать их, но теперь уже сомневаюсь, по силам ли мне это. В последнее время стал подумывать, не продать ли. Я уже навел кое-какие справки. Там посмотрим.

Он положил пергамент на место, затем закрыл коробочку и поставил на маленькую полку около туалетного столика.

— Почему бы не положить ее в сейф? — спросила Серета.

— Зачем? — удивился Уинстон. — Будь ты вором, ты бы взяла ее?

Серета посмотрела на полку. Коробка затерялась среди сувениров, каких-то украшений, которые, казалось, заполняли каждый угол дома Уинстона.

— Если бы я была вором, я не смогла бы даже найти ее.

Уинстон удовлетворенно кивнул, затем сбросил с себя халат.

— Пожалуй, еще разочек.

«Виагра», — подумала Серета. Эта проклятая синяя пилюля порой становилась настоящим бедствием.

Джи-Мэк не стал долго раздумывать, когда ему предложили деньги за любую информацию, которая могла бы подсказать, где найти проституток. Никто не оставлял ему никакого выбора, так как толстый четко дал понять, что, если Джи-Мэк попытается обвести их вокруг пальца, ему не поздоровится и в результате кто-то другой приберет за ним его шлюх. Джи-Мэк нанял ищеек, но никто ничего не слышал ни о той, ни о другой женщине. Серета отличалась осторожностью и сообразительностью. Если Алиса осталась вместе с Серетой и во всем слушается подругу, а то и пытается сопротивляться своей пагубной страсти, они могут скрываться довольно долго.

И тут вернулась Алиса. Она позвонила дверь в их лежбища на Кони-Айленд и попросила пустить ее. Было уже поздно, и только Летиция оставалась дома, ее свалил какой-то вирус. Петиция был пуэрториканкой и новенькой, но ее тоже обо всем предупредили, и она знала, как поступить, если Серета или Алиса вдруг появятся. Она впустила Алису, уложила на одну из коек, затем позвонила Джи-Мэку на сотовый. Тот велел ей удержать Алису на месте, не позволять ей уйти.

Но, когда Летиция вернулась в спальню, Алиса уже ушла, прихватив с собой сумку Летиции с двумя сотнями долларов. Худенькой негритянки и след простыл, когда пуэрториканка выскочила на улицу. Джи-Мэк пришел в ярость, когда вернулся. Избив Летицию, изрыгая на нее все проклятия, которые только приходили ему на ум, он прыгнул в автомобиль и стал прочесывать улицы Бруклина, надеясь поймать Алису. Догадываясь, что наркоманка попытается воспользоваться деньгами Летиции, он объехал всех торговцев, кое-кого из них он знал по имени. Он добрался уже почти до Кингс Хайвэй, когда наконец увидел ее. Алиса сидела в наручниках на заднем сиденье полицейского автомобиля.

Джи-Мэк последовал за автомобилем к полицейскому участку. Он мог бы дать за нее залог, но, приди кому-нибудь в голову связать ее с происшествием у Уинстона, Джи-Мэк огребет уйму неприятностей, а он этого не хотел. Сутенер позвонил по номеру, который толстый тип дал ему, и передал тому, кто ответил, где находится Алиса.

Человек сказал, что они позаботятся обо всем. Днем позже появился Синий и заплатил Джи-Мэку. Не столько, сколько ему обещали, но (вкупе с подразумеваемой угрозой расправы, если он станет жаловаться) достаточно, чтобы удержать его от возражений, и больше чем достаточно для первого взноса за машину.

Они велели ему держать язык за зубами, и Джи-Мэк молчал. Он заверил их, что у Алисы нет родственников и никто не придет справиться о ней. Он сказал, что знает это наверняка, поклялся в том, что знает ее очень давно, что мать ее умерла от инфекции, а отец был негодяем, которого убили в драке из-за какой-то женщины пару лет спустя после рождения дочери, которую он никогда не стремился видеть. Джи-Мэк все это выдумал по ходу дела, случайно угадав правду об отце, но это не имело значения. Он заплатил полученными за Алису деньгами за «катлэс сьюприм» на хромированных двадцатитрехдюймовых дисках «Джорданс» и поставил машину в безопасный гараж. Джи-Мэк буквально ожил, пора было наращивать и укреплять конюшню, но он всего несколько раз садился за руль нового приобретения, предпочитая держать машину в тщательно скрываемом гараже и лишь иногда посещать ее, как любимую женщину.

Правда, полицейские могли еще раз прийти к нему из-за залога, но у них и без того дел по горло в этом большом, блудливом городе, и им некогда волноваться о какой-то уличной проститутке, да еще наркоманке, которая удрала, чтобы уйти из жизни.

И вдруг возникла эта негритянка со своими вопросами, и Джи-Мэку не понравилось выражение ее лица. Он вырос среди таких женщин. Если им не показать сразу же, с самого начала, где их место, они не отстанут. Как собаки. Джи-Мэк и ударил ее поэтому. Именно так он всегда поступал с женщинами, которые пытались идти ему наперекор.

Возможно, она уехала и забыла о нем.

Он надеялся на это. Если она начала задавать вопросы и убедила кого-нибудь еще задавать те же вопросы, люди, заплатившие ему, могут прознать про это. И вот тогда — Джи-Мэк не сомневался ни секунды, дабы подстраховать себя, они свяжут его, пристрелят и захоронят в багажнике его автомобиля.

* * *

Мы с Луисом оказались в странной ситуации. Я не работал на него, но работал с ним. На этот раз я не вызывал огонь на себя, и все происходящее представляло личный интерес для него, а не для меня. Чтобы немного успокоить свою совесть, Луис оплачивал мне все расходы.

Он поселил меня в «Парк-Мередиен», и, признаюсь, обычно мне доводилось останавливаться в намного худших местах. На маленьких экранах в лифтах показывали старые мультики, а телевизор в моей комнате по размерам оказался больше, чем кровати в некоторых из тех нью-йоркских гостиниц, в которых я бывал. Сам номер немного отдавал минимализмом, но я не стал жаловаться Луису. Мне не хотелось казаться придирчивым. В гостинице имелся большой гимнастический зал и хороший тайский ресторан в нескольких метрах от него. Можно было поплавать в бассейне на крыше отеля, и оттуда же открывался ошеломляющий вид на Центральный парк.

Я встретил Уолтера Кола в кофейне на Второй авеню. Курсанты полицейской академии шныряли мимо нашего окна, волоча за собой черные вещевые мешки, и напоминали скорее солдат, нежели полицейских. Я пытался припомнить, был ли похож на них когда-то, и обнаружил, что не могу. Выходило, будто некоторые периоды моего прошлого оставались наглухо закрытыми от меня, другие же продолжали выступать, как выпаренная соль на поверхности настоящего, подобно разлитым на полях ядовитым веществам по когда-то плодородной почве.

Город сильно изменился после того дня, когда подвергся атаке террористов, и курсанты, похожие на военнослужащих, теперь больше вязались с обликом его улиц. Жителям Нью-Йорка напомнили о том, что все они смертны, уязвимы для сил, угрожающих им извне, и, как следствие, все они и те улицы, которые они любили, подверглись безвозвратным изменениям. Мне это напомнило женщин, с которыми я общался по долгу службы. Их уже когда-то избивали мужья и могли в любой момент наброситься снова. Эти женщины, казалось, всегда ожидали удара, даже если надеялись, что этого больше никогда не повторится. Мой отец однажды ударил мою мать. Я был еще маленьким, семи или восьми лет, не больше. Она поставила жарить свиные отбивные на небольшом огне отцу на ужин. В этот момент раздался телефонный звонок, и она вышла из кухни ответить на звонок. Сын ее подруги выиграл стипендию в каком-то большом университете. Это была особенная причина для радости, поскольку муж этой подруги несколькими годами ранее внезапно умер и бедная женщина из сил выбивалась, одна воспитывая троих детей все эти годы. Мама задержалась у телефона. Масло на сковороде начало шипеть, дымиться и выплескиваться, и пламя поднялось вверх. Чайное полотенце стало тлеть, и внезапно из кухни повалил дым. Отец оказался там как раз вовремя, чтобы не дать вспыхнуть занавескам. Он схватил мокрую тряпку, стал тушить масло на сковороде и при этом слегка обжег руку. Мама кончила разговаривать как раз на этом месте драмы, и мы с ней пошли на кухню, где отец уже лил холодную воду себе на место ожога.

— О нет, — воскликнула мама. — Я ведь только...

И тут отец ударил ее. Он был испуган и сердит. Он и ударил-то ее не сильно. Он бил раскрытой ладонью и даже попытался остановиться, когда сообразил, что делает, но было уже слишком поздно. Он ударил ее по щеке, и она слегка покачнулась, затем осторожно поднесла руку к лицу, как бы желая убедиться, что ее ударили. Я смотрел на отца, а он белел на глазах. Я думал, что он вот-вот упадет, поскольку он пошатнулся.

— Бог мой, что я наделал!

Он попытался обнять ее, но она оттолкнула его. Она не могла смотреть на него.

За все оставшиеся годы, прожитые ими вместе, он никогда больше ни разу не поднял на нее руку. С тех пор он даже в гневе редко повышал голос. Но тогда человек, которого она знала, внезапно превратился в незнакомца. В тот момент мир, который казался ей таким знакомым, перевернулся. Все стало чужим и опасным, и она узнала о своей незащищенности.

Оглядываясь назад, не могу сказать, простила ли она его когда-нибудь по-настоящему. Я не верю, что простила, не думаю, что женщина может когда-либо по-настоящему простить мужчину, который поднял на нее руку, и уж, конечно, не того, кого она любила и которому доверяла. Любовь тоже страдает немного, но доверие страдает больше, и где-нибудь глубоко внутри себя она будет всегда ждать и остерегаться другого удара. «В следующий раз, — говорит она себе, — я уйду от него. Я никогда не позволю ему бить себя снова». Тем не менее большая их часть все же остается. В моей семье следующего раза не случилось бы никогда, но мать не могла знать этого, и во все последующие годы, как бы отец ни пытался загладить свою вину, ничто не могло убедить ее в обратном.

Вот и сейчас, глядя на прохожих, настоящих карликов на фоне необъятности зданий, окружающих нас, я думал: «Что они сделали с этим городом?»

— Ты еще здесь? — Уолтер постучал по столу пальцем.

— Я вспоминал.

— Ностальгия?

— Только по нашему заказу. К тому времени, когда его принесут, инфляция съест все мои деньги.

Где-то вдалеке я мог видеть нашу официантку, которая лениво пересчитывала мелочь, передвигая монеты по прилавку.

— Нам следовало заставить ее подсчитать цену, прежде чем она отошла, — заметил Уолтер. — Выше голову, вот и они.

Двое мужчин пробирались между столами к нам. На обоих обычные куртки, один с галстуком, другой — без. Тот, что повыше, тянул почти на два метра, тот, что поменьше, был примерно одного со мной роста. И все же их облик буквально кричал сам за себя: «Полицейские!»

Уолтер встал поприветствовать детективов, представил меня, и я тоже обменялся с ними рукопожатием. Высокого звали Мэкки, того, что пониже ростом, — Дании. Любой, кто понадеялся бы использовать их как доказательство засилья ирландцев в нью-йоркском департаменте полиции, вероятно, был бы смущен: Дании оказался чернокожим, а Мэкки походил на азиата, хотя оба в значительной степени свидетельствовали в пользу способностей кельтов обольщать и совращать представительниц женского пола любой расы.

— Как идут дела? — спросил Дании, присаживаясь рядом. Он явно оценивал меня. Мы не встречались раньше, но, как и все, кто проработал в системе по нескольку лет, он знал мою историю. Вероятно, наслушался и всяческих баек, не иначе. Будем считать, меня не слишком волновало, верил ли он всему или нет, пока это не препятствовало нашим планам.

Мэкки, похоже, больше интересовался официанткой, нежели моей персоной.

Я пожелал ему удачи. Мэкки окажется уже очень старым и разбитым к тому времени, как он куда-нибудь сдвинется в отношениях с этой женщиной, если она и ухажеров третирует как клиентов.

— Вот это ноги, — восхищенно заметил он. — А какова она с фасада?

— Уж и не припомню, — ответил Уолтер. — Давненько не видали ее лица.

Мэкки и Дании числились в штате поддивизиона нью-йоркского департамента полиции уже пять лет. Ежегодно город тратил двадцать три миллиона на контроль над проституцией. «Контроль» — оперативный термин. Проституция не собиралась исчезать, сколько бы денег ни выделял город на решение проблемы. Возникала необходимость приоритетов. Мэкки и Дании входили в состав группы по проблемам сексуальной эксплуатации детей, ведавшей всеми пятью районами Нью-Йорка и занимавшейся борьбой с детским порно и детской проституцией. Ежегодно триста двадцать пять тысяч детей подвергались сексуальной эксплуатации, из них более половины убежали из дома или их прогнали из дома родители или опекуны. Нью-Йорк служил для них магнитом. В городе постоянно работали более пяти тысяч малолеток, и ни о каком отсутствии спроса на них не шло и речи. Группа привлекала к работе молоденьких сотрудниц, некоторые из них, хоть это и невероятно, и правда сходили даже за тринадцати— или четырнадцатилетних девочек. Они выходили на отлов «цыплячьих ястребов», как педофилы джонсы предпочитали называть себя. Но по большей части эти типы, хоть их и ловили с поличным, избегали тюремного заключения, если до этого у них не было приводов. Но, худо-бедно, их регистрировали как сексуальных обидчиков, и всю оставшуюся жизнь их можно было контролировать.

Много тяжелее оказывалось отловить сутенеров, и тут методы становились более изощренными. Некоторые сутенеры объединялись в настоящие банды, и в этом крылась опасность как для детей, так и для полицейских. Имелись и такие, кто активно занимался переброской маленьких девочек через границы. Так, в январе 2000 года шестнадцатилетняя девочка из штата Вермонт по имени Кристэл Джонс была найдена задушенной в квартире на Зерега-авеню в Хантс Поинте. Она была одной из множества девочек из Вермонта, соблазненных поездкой в Нью-Йорк в хорошо организованном сексуальном кольце Барлингтон — Бронкс. Тем, кому приходилось сталкиваться с подобными смертями, неожиданно выделенные двадцать три миллиона долларов не показались даже достаточной суммой.

Мэкки и Дании приехали в Ист-Сайд, чтобы побеседовать с курсантами о работе, но, видимо, эти беседы прибавили немного оптимизма и уверенности в будущем их подразделения.

— Эти дети хотят одного — ловить террористов, — возмущался Дании. — Да этот город раз десять купят и продадут, пока они будут допрашивать мусульман относительно их диеты.

Наша официантка вернулась из своего далека, неся кофе и рогалики.

— Простите, мальчики. Отвлеклась.

Мэкки воспользовался удобным случаем и ринулся в атаку.

— Что случилось, великолепная, ты увидела свое отражение в зеркале?

Официантка, а звали ее Милен, одарила его взглядом, каким она могла бы посмотреть на комара, безрассудно севшего ей на руку во время очередного пика паники по поводу вируса лихорадки с берегов Нила.

— Нетушки, увидела тебя, и пришлось ждать, пока мое сердце перестанет так колотиться. Думала, вот-вот умру, такой ты красавчик. Меню на столе. Вернусь с кофе.

— И не рассчитывай, — заметил Уолтер, когда она исчезла.

— Думаю, пошла похихикать.

— Да, я уже запылал. И все равно эта леди выглядит на миллион долларов.

Мы с Уолтером обменялись взглядом. Если та официантка и напоминала миллион долларов, то все в старых купюрах.

— Вы добыли что-нибудь для нас? — Шутки кончились, и Уолтер вернул нас к делу.

— Джи-Мэк: настоящее имя Тайрон Бэйли, — Дании словно выплюнул это имя. — Парень рожден сутенером. Улавливаете мысль?

Я знал, что он подразумевал. Мужчины-сводники, как правило, много изворотливее, чем средний преступник. У них есть способности ладить с людьми и управлять ими, и это позволяет им держать проституток в руках. Они не склонны к крайним мерам, хотя почти поголовно видят свою обязанность и свое право хорошим ударом ставить на место женщин, когда обстоятельства этого требуют. Короче говоря, они трусы, но трусы одаренные. Они хитры, способны к интриге эмоциональной и психологической, а иногда по-настоящему верят, будто их преступление таковым не является из-за отсутствия явных жертв. Порой они искренне считают свое дело этаким элементом сферы обслуживания, где всего-навсего обеспечивают работой проституток и оказывают услуги тем мужчинам, которые предпочитают этот вид развлечения.

— Он и сам подвергся насилию. Отсидел всего шесть месяцев, но это было в Отисвилле, и отнюдь не счастливым опытом для него. Его имя всплыло во время расследования афер с наркотиками с год или два назад, но он оказался в самом конце цепочки, да и обыск у него ничего не дал. Похоже, этот опыт поощрил его подыскать альтернативный способ применения своих талантов. Он завел себе небольшую «конюшню» из женщин, а последние два месяца явно пытается расширить дело. Несколько недель назад умер сутенер по прозвищу Щедрый Билли — его называли так из-за того, что у него такса была слишком низкой, он буквально отдавал своих шлюх за гроши — и его девочек разделили среди акул Поинта. Джи-Мэку пришлось ждать своей очереди, и, после того как остальные отобрали товар, для него выбора не оставалось.

— Та, о которой вы справляетесь, Алиса Темпл, уличное имя Ла Шан, работала у Щедрого Билли, — Мэкки принял эстафету. — Когда-то она была красивой женщиной, но поношенная, слишком уж поношенная. Не похоже, чтобы она могла еще долго тянуть, даже в том районе. Джи-Мэк говорит всем, будто позволил ей уйти, ведь она для него ничего не стоила. Ведь никто не станет платить хорошие деньги за женщину, глядя на которую можно решить, что она умирает от вируса. Кажется, она дружила с другой проституткой, Серетой, чернокожей мексиканкой. Обе старались не разлучаться. По всему видно, Серета исчезла примерно в одно время с вашей девчонкой, но в отличие от подруги она так и не появлялась снова.

— ??? — Я подался вперед.

— Эту Алису взяли недалеко от Кингс Хайвэй примерно с неделю назад. За хранение запрещенного вещества. Похоже, у нее начинались проблемы. Ломка. Полицейские нашли ее с иглой в руке. Не успела даже ввести наркотик.

— Ее арестовали?

— Ночь выдалась тихая, залог ей установили прежде, чем солнце взошло. Она внесла залог где-то в пределах часа.

— Кто заплатил?

— Залоговый поручитель, Эдди Тагер. Дата суда назначена на девятнадцатое, выходит, у нее есть еще пара дней.

— А этот Эдди Тагер связан с Джи-Мэком?

Данни пожал плечами.

— Он мелкая сошка, так что это возможно, но большинство сутенеров, как правило, сами оплачивают залог за своих шлюх. Залог обыкновенно не слишком-то большой, зато они глубже сажают на крючок своих девочек. На Манхэттене, если кто-то попался первый раз, обычно всего-то и назначается обязательное прослушивание курса охраны здоровья и безопасного секса, возможно, общественно полезные работы, особенно если у судьи день выдался тяжелым, но в других районах в судах вообще нет специальных программ, рассчитанных на проституток, так что к ним применяется что-нибудь иное. Полицейские из отдела по расследованию убийств допрашивали Джи-Мэка и утверждают, что он отрицал все, кроме разве своего рождения.

— Убийства?

— Его допрашивали в связи с убийством антиквара по имени Уинстон Алиен. Этому Алиену нравилось общаться с шлюхами, и следствие считало, что, возможно, две из девочек Джи-Мэка могли оказаться с ним той ночью, когда все и произошло. Джи-Мэк клялся, будто он ни при чем, но день совпал с исчезновением Алисы и ее подруги с улиц. С тех пор ничего нового. Тупик.

— Кто-то говорил с Тагером?

— Оказалось, его не так-то просто найти, да и времени искать его в каждой щели ни у кого не было. Давайте говорить прямо: если бы вы с Уолтером не появились со своими вопросами, Алисе Темпл потребовалось бы много усилий, чтобы на нее вообще обратили внимание, даже в связи со смертью Уинстона Алиена. Женщины исчезают в Поинте. Такое случается.

Как будто что-то промелькнуло между Дании и Мэкки. Это не объяснить словами, но я почувствовал.

— В последнее время больше, чем обычно?

Это был бросок вслепую, но он попал в корзину.

— Возможно. Какие-то слухи, болтают всякое. Проблема в одном: те, кто пропадает, по большей части либо бездомные, либо некому их хватиться, у них нет никого. К тому же не все только женщины. Из того, что мы имеем, резкий скачок в Бронксе за прошедшие полгода. Может совсем не иметь смысла или наоборот, но, если мы не начнем поднимать тела, все так и останется всего лишь проблеском на экране радара.

— Это не очень нам помогло, но это следует знать.

— Ну, нам пора, — сказал Мэкки. — Да, мы подумали, что, возможно, если мы снабдили вас этой информацией, вы тоже поможете нам, взяв на себя часть веса, а то и выясните кое-что по ходу дела про того же Джи-Мэка.

— Например?

— У него появилась молоденькая девочка, зовут ее Эллен. Работает вроде, хотя далеко он ее не отпускает. Мы пытались поговорить с нею, но не нашли никаких зацепок, что он ее втянул и принуждает к такой работе. Джи-Мэк хорошо натаскивает своих женщин. Если узнаете что-нибудь о ней, может, скажете нам?

— Да, мы слышали, как Джи-Мэк называл Алису мерзавкой, мерзкой наркоманкой. Мы решили, вам и это следует знать, на всякий случай, если вы планировали говорить с ним.

— Я запомню. Где его территория?

— Его девочки обслуживают внизу Лафайета. Ему доставляет удовольствие следить за ними, и он обычно паркуется на соседней улице. Слышал, что у него появилась новая машина «катлэс сьюприм», да еще на дисках с большой задницей, семьдесят первая или семьдесят вторая, как будто он какой-то там миллионер-рэпер.

— И как давно?

— Недавно.

— Выходит, дела его идут хорошо, коли он такое себе позволяет.

— Полагаю, да. Налоговых деклараций нам никто не показывал, не могу утверждать наверняка, но, похоже, с недавних пор он при деньгах.

Да, надо бы выяснить, с какой стати он так разбогател.

Мэкки задержал на мне взгляд. Я кивнул, давая ему понять, что понял то, что он сообщал: «Кто-то заплатил сутенеру за молчание».

— Жилище есть?

— Да, в Бруклине, в конце Кони-Айленд-авеню. Какие-то из его женщин живут с ним. Кажется, у него еще есть стойло. Он курсирует между ними.

— Оружие?

— Эти парни не настолько глупы, чтобы носить при себе. Более успешные держат один или два пистолета и могут использовать в случае неприятностей, но Джи-Мэк все же еще не в той лиге.

Возвратилась официантка. Настроение у нее совсем испортилось. Дании и Мэкки заказали тунца на хлебной водке и ассорти из индейки. Дании попросил «солнечную сторону» вместе с тунцом. Приходилось только восхищаться его настойчивостью.

— Салат или картофель фри, — сказала официантка. — Солнечный свет дополнительно, и им придется наслаждаться снаружи.

— Как насчет фри и улыбки? — спросил Дании.

— Как насчет моей улыбки после того, как с вами что-нибудь случится?

Она ушла. Мир вздохнул с облегчением.

— Приятель, тебе пожелали смерти, — возмутился Мэкки.

— Я мог бы умереть на ее руках, — сказал Дании.

— Ты умираешь на своей жалкой заднице прямо сейчас, а ее и близко нет. — Он вздохнул и высыпал так много сахара в кофе, что его ложка застряла в вертикальном положении.

— Итак, вы думаете, Джи-Мэк знает, где эта женщина? — спросил Мэкки.

— Мы спросим его об этом. — Я пожал плечами.

— И вы думаете, он вам это скажет?

Я думал о Луисе: что он сделает с Джи-Мэком за то, что тот ударил Марту.

— Не сразу, но скажет.

Глава 6

Джекки О был одним из тех старомодных франтов, которые полагали, будто человек должен украшать место. Обычно он носил деловой костюм цвета желтой канарейки, ослепительно белую рубашку с розовым галстуком и желто-белые, сшитые на заказ, кожаные ботинки. В холодную погоду он накидывал плед поверх белого длиннополого кожаного пальто с желтой отделкой. Ансамбль завершала белая мягкая фетровая шляпа с розовым пером. Он опирался на старинную черную трость с набалдашником в виде головы серебряной лошади. Если отвинтить голову, высвобождалось восемнадцатидюймовое лезвие, упрятанное внутрь трости. Полицейские знали, что Джекки О носил эту трость-шпагу, но никогда не допрашивали и никогда не обыскивали его. Иногда он служил отличным источником информации и как одна из серьезных фигур в Поинте даже пользовался некоторым уважением. Он тщательно следил за женщинами, работавшими на него, и пытался обращаться с ними по справедливости. Он оплачивал им резинки, и это уже было больше, чем можно ожидать от большинства сутенеров, заботился, чтобы каждая из них, выходя на улицы, имела при себе спрей, заряженный перцем. Джекки О хватало сообразительности понимать, что красивая одежда и хороший автомобиль отнюдь не подразумевают принадлежности к определенному слою общества, но он не знал, как это обойти. Свои доходы он пускал и на приобретение произведений современного искусства, но иногда сокрушался в душе, что даже самые красивые из его картин и скульптур запятнаны тем, каким способом он финансировал их закупку. По этой причине он любил торговать в надежде, что постепенно сумеет смыть пятно со своей коллекции.

Много лет назад он приобрел квартиру по совету своего бухгалтера, и теперь она превратилась в самое ценное его приобретение. Но посетителей у Джекки О было немного. Как ни крути, он проводил большую часть жизни среди проституток и сутенеров, и никто из них не принадлежал к тем, кто мог бы оценить картины, развешанные по стенам его квартиры. Реальные знатоки искусства предпочитали не общаться с сутенерами. Не сказать, чтобы они пренебрегали услугами таковых, но уж явно не мечтали зайти к ним на «сыр с хересом». Именно это заставило сердце Джекки О радостно забиться, когда он посмотрел в глазок стальной двери и увидел за ней Луиса. «Вот тот, кто сумеет оценить мою коллекцию», — успел он подумать, но тут же сообразил, какова вероятная причина для посещения. Выбор у Джекки О, конечно, был. Он мог не впустить Луиса, но в этом случае он только ухудшил бы ситуацию, или он мог впустить его и надеяться, что ситуация настолько плоха, чтобы уже не сможет стать намного хуже. Ни тот, ни другой вариант не казался ему привлекательным, но, чем дольше Джекки О стал бы увиливать, тем сложнее было бы пытаться успокоить такого посетителя.

Перед тем как открыть дверь, он снял с предохранителя пистолет, который держал в правой руке, затем засунул его назад в кобуру, лежавшую на этажерке в холле. Он состроил гримасу, как можно ближе напоминающую выражение радости и удивления, насколько позволяло охватившее его беспокойство, отпер замки, открыл дверь и даже успел произнести несколько слов: «Дружище! Добро пожаловать!», прежде чем Луис схватил его за горло. Дуло «глока» вдавилось в пустоту под левой скулой Джекки О, пустоту, размер которой был увеличен из-за открытого рта Джекки О. Закрыв пяткой дверь, Луис протащил сутенера в жилую часть квартиры и швырнул на кушетку. Было два часа дня, и Джекки О еще не успел снять красное шелковое кимоно, надетое поверх сиреневой пижамы. Он нашел, что трудно сохранять достоинство в подобном одеянии, но предпринял отчаянную попытку.

— Эй, дружище, как это понимать? Я впускаю тебя в свой дом, и так-то ты обращаешься со мной в ответ на мое же гостеприимство. Ты только взгляни, — он указал пальцем на воротник кимоно, показывая дыру, размером дюймов в шесть. — Ты порвал мое кимоно, а это дерьмо, между прочим, дорогущий шелк.

— Заткнись, — сказал Луис. — Ты знаешь, почему я здесь.

— С чего бы это?

— Ты не понял, это не вопрос. Это утверждение. Ты знаешь.

Джекки О не стал дальше ломать комедию. С этим человеком нельзя было валять дурака. Джекки О помнил, как он первый раз увидел его почти десять лет тому назад. Но еще раньше он слышал о нем легенды, хотя никогда не сталкивался с этой легендарной фигурой.

Луис был другим в те дни: внутри него горел холодный огонь, и это нельзя было скрыть от окружающих, хотя свирепость его медленно убавлялась уже тогда, языки пламени начинали беспорядочно колебаться от встречных ветров. Джекки О предполагал, что человек не может вечно безнаказанно убивать и наносить увечья. Цена этому непомерно высока, и со временем она все равно возрастает. Одни только психопаты и маньяки, наихудшие из убийц, не понимают, что творят. Или, возможно, в них уже не остается ничего, на чем новое преступление могло бы оставить свой след. Луис, однако, не относился к их числу, и когда Джекки О впервые познакомился с ним, последствия его деяний уже исподволь начинали сказываться на нем.

Где-то очень далеко на того, кто охотился на молодых женщин, после очередного убийства приготовили западню. Какие-то всесильные люди отдали распоряжение убрать этого человека, и его утопили в ванне гостиничного номера, куда он вселился, соблазненный обещанием девочки и гарантией, что никто не задаст ему никаких вопросов, если она испытает немного страданий, поскольку он, мол, человек с деньгами и это позволяет ему потворствовать своим вкусам. Гостиничный номер оказался не из дорогих, и при мужчине после его смерти не оказалось никаких вещей, кроме бумажника и часов. Часы так и оставались на его руке, когда он умер. Надо сказать, когда его нашли, он был полностью одет. Люди, заказавшие его смерть, не хотели, чтобы даже самая незначительная деталь могла позволить предположить его самоубийство. Его убийство предназначалось служить предупреждением для других подобных типов.

И тут невезение Джекки О проявилось как никогда. На беду он как раз удачно пристроил одну из своих самых дорогих женщин на работу и выходил из гостиничного номера как раз на том же самом этаже, в тот самый момент, когда появился убийца. Он не знал тогда, что этот человек был убийца. Но он ощутил нечто подспудно бурлящее под внешне спокойной поверхностью, подобное бледному призраку акулы, скользящему в темноте морских глубин. Их взгляды встретились, и Джекки продолжал двигаться в спасительную безопасность людской толчеи. Он не знал, куда направлялся повстречавшийся ему в коридоре человек, не знал, что тот делал в том гостиничном номере, да и не хотел знать. Он даже не оглядывался, пока не дошел до поворота на лестницу, а к тому времени человек уже скрылся из виду. Но Джекки О читал газеты, и ему не надо было быть математиком, чтобы сложить два и два.

В тот момент он проклял свой роскошный профиль и свое пристрастие к необыкновенной одежде. Он знал, что никому не составит труда отыскать его, и он не ошибся.

Выходит, отнюдь не в первый раз Луис вторгался в его жилище и отнюдь не впервые Джекки ощущал в своей плоти его оружие. В тот первый раз Джекки уже собирался распрощаться с жизнью, но в голосе его сохранялась твердость, когда он произнес:

— Ты не заставишь меня бояться, сынок. И я был молод, и мне хватило бы сил самому сделать то же самое.

Пистолет медленно отодвинулся от его лица, и Луис, не произнеся ни единого слова, покинул его дом, но Джекки знал, что с тех пор должен этому человеку жизнь. Когда-то Джекки многое слышал об этом юноше, и эти истории начали приобретать значение. Спустя несколько лет Луис вернулся, немного постаревший, назвал Джекки О свое имя и попросил присмотреть за молодой женщиной с мягким южным акцентом и растущим пристрастием к наркотикам.

И Джекки старался изо всех сил. Он пытался убедить ее поискать другую дорожку, когда она дрейфовала от сутенера к сутенеру. Он помогал Луису разыскивать ее в тех все более частых случаях, когда понимал, насколько ей нужна помощь. При необходимости он вмешивался в дела других, напоминая тем, кто использовал ее, что она другая и никому не избежать вопросов, если он ее обидит. И все же договоренность эта была несоразмерной, и он видел боль на лице молодого человека от того, что эта женщина, его кровинка, переходила от мужчины к мужчине, из рук в руки, и мало-помалу умирала в каждых руках. Постепенно Джекки стал заботиться о ней все меньше и меньше, поскольку и она начала все меньше и меньше заботиться о себе. Теперь она пропала, и ее невезучий опекун сводил счеты с теми, кого считал ответственными за ее судьбу.

— Она была у Джи-Мэка, — сказал Джекки О. — Я пробовал говорить с ним, но он не прислушивается к старикам. А ведь у меня и свои девочки есть. Не мог я следить за ней все время.

Луис сел на стул напротив кушетки. Дуло пистолета оставалось направленным на Джекки О. Это нервировало сутенера, но сам Луис как-то сразу успокоился. Гнев исчез так же внезапно, как появился, и это заставляло Джекки О бояться еще больше. По крайней мере гнев и ярость относились к числу человеческих эмоций. Теперь же он становился свидетелем того, как человек освобождается от подобных чувств и готовится нанести удар своему собрату.

— Что ж, после твоих слов у меня возникает два вопроса. Первый. Ты сказал «была»: «она была девчонкой Джи-Мэка». Это прошедшее время, и это мне не нравится. Во-вторых, в последний раз, как я слышал от тебя, она работала у Щедрого Билли. Тебе, как предполагалось, следовало сообщить мне, если ситуация изменится.

— Щедрый Билли умер, — ответил Джекки О. — Тебя нигде не было. Его девчонок поделили.

— Ты взял кого-нибудь из них?

— Да, одну взял. Азиатку. Я знал, что она приносит хорошие деньги.

— Но не Алису.

— У меня и так уже слишком много девочек. — Джекки О понял свою ошибку.

— Но не так много, чтобы не найти местечка для азиатки.

— Старик, но она же совсем особое дело.

Луис слегка подался вперед.

— Алиса тоже была особое дело.

— Ты думаешь, я не знаю? Но я сказал тебе еще давным-давно: я не возьму ее никогда. Чтобы ты смотрел в мои глаза и видел человека, который раздавал ее всем и каждому? Я ясно дал понять тебе это еще тогда.

Луис моргнул.

— Да, это так.

— Я думал, ей будет неплохо у Джи-Мэка, поверь мне, — продолжал Джекки О. — Он из начинающих. Только собирает труппу. Я не слышал ничего плохого о нем, у меня не возникало причины для беспокойства. Он не хотел слушать моих советов, но этим он ничем не отличается от любого другого с молодой кровью.

Медленно к Джекки О начала возвращаться уверенность в себе. Все это не было правильно. Он был у себя дома, но к нему проявляли непочтительность, и по большому счету вся эта история его не касалась. Джекки О слишком долго был в деле, чтобы соглашаться терпеть подобное дерьмовое отношение даже от такого человека, как Луис.

— И что бы там ты ни говорил, какого хрена ты меня в чем-то винишь? Разве это касается меня? Она была твоей заботой. Ты хотел, чтобы кто-то приглядывал за ней, но этим «кем-то» следовало быть тебе.

Последние слова вырвались слишком необдуманно. Начав, Джекки О уже не мог остановиться, и теперь он не знал, разрядится ли обстановка или он получит удар в лицо. Но не случилось ни того, ни другого. Луис вздрогнул, и Джекки О увидел: чувство вины залило лицо Луиса, как струи дождя.

— Я пытался, — тихо произнес он.

Джекки О кивнул и молча посмотрел в пол. Он видел много раз, как женщина снова и снова возвращалась на улицы после бесчисленных попыток увести ее оттуда. Да, Луис, сидящий сейчас перед ним, действительно пытался. Она вырывалась из общественных больниц и убегала из частных клиник. Однажды, когда в последний раз Луис попытался вернуть ее туда, она порезала его бритвой. После того случая Луис попросил Джекки О продолжать делать только то, что тот мог, но мог-то Джекки О совсем мало, ведь Алиса катилась вниз и катилась стремительно. Возможно, стоило найти ей кого-то получше Щедрого Билли, но Билли не принадлежал к числу тех, кто легко расставался со своей собственностью. Он получил предупреждение от Джекки О о том, что случится с ним, если он поведет себя неправильно с Алисой, но ведь речь не шла о муже и жене, и Луис не был отцом невесты. Билли был сутенером, а Алиса — всего лишь одной из его шлюх, и разговор мог идти только о шлюхе. Даже при всем своем желании, а Щедрый Билли был далеко не ангел и далек от благотворительности, имелся предел того, что сутенер мог или хотел сделать для женщины, которая по собственной доброй воле пожелала зарабатывать проституцией. Ну а когда Щедрый Билли умер, Алиса оказалась у Джи-Мэка. Джекки О знал: тот не слишком желал брать ее в свою «конюшню», но и сам он отнюдь не хотел этого. С ней уже возникали проблемы, и при дневном свете она скоро стала бы напоминать ходячего мертвеца из-за всего того дерьма, которое она вливала в свой организм. Джекки О не имел дело с наркоманками. Они были непредсказуемы и распространяли болезнь вокруг себя. Джекки О всегда старался удостовериться: его девочки практикуют безопасный секс, неважно, сколько бы какой-то там джонни не предлагал им сверху за лишнее. Женщина, подобная Алисе... Ну, в общем, к черту все это, невозможно предугадать, куда заведет наркоманку потребность в дозе.

Другие сутенеры не отличались такой щепетильностью, как Джекки О. Они не имели никакой социальной совести. Как он сказал, он полагал, ей будет неплохо с Джи-Мэком, только вышло так, что Джи-Мэк оказался не настолько умен, чтобы поступать правильно.

В этом занятии Джекки О продержался достаточно долго. Он рос на этих улицах и не отличался благоразумием в те далекие времена. Он воровал, продавал травку, вскрывал автомобили. Не так много Джекки О отказался бы сделать, чтобы урвать доллар, однако он всегда придерживался одной линии — не калечить жертвы. Он носил пушку, но никогда не испытывал желания воспользоваться ею. Чаще всего, те, у кого он крал, и лица-то его не видели, ведь он старался сводить контакт с ними к минимуму. Теперь эти сукины дети, эти наркоманы, врываются в жилища в любое время. И когда все спят, и когда никто не спит, но никому ведь не понравится смотреть, как эти одержимые пытаются утащить их DVD-плеер, и тут уж не миновать схватки. Насилие совершается без всякой на то необходимости, а Джекки О этого не одобрял.

В ряды сутенеров Джекки О вступил случайно. Так вышло, что он оказался сутенером, сам того не ведая, из-за той первой женщины, на удочку которой он попал самым серьезным образом. Джекки О явно не везло, когда он встретил ее, из-за каких-то негров, ограбивших его при закупке товара, который мог бы обеспечить его травкой на целый год. Это было чревато серьезными проблемами, и, когда Джекки О расплатился с долгами, он оказался на улице. Ему было к кому обращаться, но в конце концов в округе не осталось ни одной берлоги, где бы он не переночевал хотя бы раз. Тогда-то он и встретил женщину в баре в подвальчике, слово за слово, а там у них и сладилось, как бывает между мужчиной и женщиной. Она оказалась старше его лет на пять и сдала ему кровать на одну ночь, потом на вторую, затем на третью. Она сказала ему, что у нее есть работа, на которой ей приходится задерживаться допоздна, но только на четвертую ночь он увидел, как она готовится к выходу на улицу, и сообразил, о какой работе идет речь. Но он остался с нею, решив переждать, пока дела не пойдут на поправку, и в какие-то ночи даже сопровождал эту женщину к тем улицам, где она курсировала в ожидании клиентов, а потом крался за ней и джонсами, следя за тем, чтобы никто не причинил ей вреда, и за это она отсчитывала ему по десять долларов.

Однажды в ночь на четверг он услышал ее крик из кабины фургона и, подбежав, увидел, как какой-то тип избивает ее. Джекки О застал того врасплох, ударив его по затылку кастетом, который хранил в кармане своей куртки на такой случай. После этого Джекки О и вовсе стал ее тенью, а довольно скоро он стал тенью и для целой группы других женщин.

Джекки О никогда не оглядывался назад.

Он старался не слишком глубоко задумываться о своем занятии. Джекки отличался богобоязненностью и щедро платил в местную церковь, считая такие взносы вкладом в будущее. Он знал, что в глазах Бога был грешен, но, если Джекки О не станет заниматься этим делом, кто-то другой окажется на его месте, а кто-то другой не позаботится о женщинах так, как Джекки О заботился о них.

Так вот Джекки О и пас своих женщин, и контролировал свои улицы, и поощрял своих коллег поступать так же. Надо сказать, это имело смысл: сутенеры и своим женщинам помогали, и, не раз и такое случалось, полицейским тоже. И выгода в этом была. Джекки терпеть не мог, когда его женщины, полуголые, на высоких каблуках, разбегались от полиции нравов во время внезапных облав. Упади они на своих каблуках, беды не миновать. А если вовремя подать сигнал, они смогут незаметно ускользнуть и притаиться в укромном местечке, пережидая, пока у полицейских не пройдет пыл.

Именно так слухи дошли до Джекки вскоре после того, как Алиса и ее подруга пропали с улиц. Женщины начали рассказывать о каком-то черном фургоне с затемненными, но треснувшими стеклами. На улицах считалось, что фургоны следует избегать во всех случаях, поскольку их изготавливали на заказ специально для похищения и насилия. Его женщины запаниковали, поскольку сплошь и рядом передавались истории о тех, кто пропал за недавние месяцы: девчонки, молодые мужчины, в основном бездомные или наркоманы. Джекки О серьезно подумывал, не поместить ли пока некоторых женщин в больницу на излечение, чтобы успокоить их, поскольку сначала он сильно сомневался в существовании мифического фургона. Никто из этого фургона никогда не выходил, как они говорили, и Джекки предположил, что это могли быть, например, полицейские, но тут "Пула, одна из его лучших девочек, зашла к нему по дороге на улицу.

— Тебе следует понаблюдать за этим черным «транзитом». Слышала, как они справляются о девочках, которые обслуживали какого-то старикашку из Куинза.

Джекки О всегда прислушивался к мнению Лулы. Эта самая старая из его шлюх знала улицы и других женщин, и Джекки привык доверять ее инстинкту.

— Ты думаешь, полицейские?

— Никакие они не полицейские. Все у них битое, и с ними что-то не так, с этими типами внутри.

— Как они выглядят?

— Белые. Один — толстый, весь из жира. Второго не разглядела.

— Уфу-фуф, ладно. Скажи девочкам, пусть сматываются, если увидят этот фургон. И сразу ко мне, ты слышишь?

Лула кивнула и отправилась на свое место на ближайшем углу. Джекки О той ночью предпринял небольшую прогулку, пообщался с другими сутенерами.

— И какого хр-рена ты сук слушаешь, Джекки, — возмутился свиноподобный малый, которому нравилось откликаться на прозвище Гавана: он курил сигары, самые дешевые, из доминиканских. — Стар-реешь, парень. Улицы тепер-рь не твое место.

Джекки проигнорировал колкость. Он появился здесь намного раньше него и останется и тогда, когда Гаваны и след простынет. В довершение всего он набрел и на Джи-Мэка, но тот только отмахнулся. Джекки О понимал, Джи-Мэк всего лишь пустомеля, однако старина Джекки смутился и почувствовал себя совсем уж не в своей тарелке.

Через ночь и самому Джекки О впервые попался на глаза черный фургон. Заднее окно больше не было ни разбитым, ни затемненным, и Джекки О сообразил, что они заменили стекла обычными.

Шины тоже были новыми, и, хотя боковые панели были слегка мятые, выглядели эти вмятины скорее нарочитой попыткой отвлечь внимание от фургона и его обитателей, показать, что он якобы не так ухожен, как на самом деле.

Джекки подобрался к двери водителя. Ему показалось, он сумел разглядеть внутри фигуру одного или двух человек сквозь окна стекла. Он постучал по стеклу, но ответа не последовало.

— Эгей, — сказал Джекки, — откройте. Может, я вам чем-нибудь помогу. Ищете телочек?

Молчание в ответ.

И тут Джекки О сотворил явную глупость — попытался открыть дверь.

Оглядываясь назад, Джекки О не мог сообразить, с чего это он так поступил. В лучшем случае он мог заставить того, кто находился внутри фургона, облить его мочой, в худшем случае — получить дуло пистолета в лицо вместо ответа. Он схватил ручку и потянул. Дверь открылась. Зловоние обдало Джекки О. От этого запаха Джекки стало плохо, но ему показалось, что он разглядел помещение фургона прежде, чем дверь резко захлопнулась, и фургон отъехал прочь. Даже сейчас, в своей собственной квартире, оглядываясь назад, Джекки мог вспомнить только отдельные обрывочные образы.

— Как будто он был весь заполнен мясом, — рассказывал он сейчас Луису. — Нет, не мясом на крюках, как в мясной лавке, а какими-то внутренностями, багровыми, фиолетовыми и красными. Какие-то куски лежали на панелях и полу, и я мог видеть кровь, стекающую отовсюду, и лужи крови внизу. Впереди было одно сиденье, и на нем сидели две фигуры, но они были почему-то черные, если не считать их лиц. Один показался огромным и жирным. Он был ближе всего ко мне, и запах шел главным образом от него. На их лицах, скорее всего, были маски, потому что лица казались раздавленными.

— Как это? — удивился Луис.

— Я не очень хорошо разглядел пассажира. Проклятье, я вообще многого там хорошо не разглядел, но лицо толстого напоминало череп. Кожа у него какая-то вся сморщенная и черная, а нос выглядел так, будто его отломили, оставив только ту часть, что прямо подо лбом. А глаза зеленые с черным, совсем без белков. Я видел и зубы, он что-то произнес, когда дверь открылась. Острые зубы, и все желтые. Похоже на маску, так ведь?

Казалось, Джекки говорит сам с собой, продолжая мысленный спор в своей голове, который шел еще с той злополучной ночи, когда он открыл дверь фургона.

* * *

После ленча мы с Уолтером попрощались с Мэкки и Дании. Они предложили встретиться еще раз, если нам опять понадобится их помощь.

— Никаких свидетелей, — сказал Мэкки, и взгляд его выдавал тайную мысль, которая мне не понравилась. Меня не особо сильно волновало, что они могли слышать обо мне, но я не собирался позволять кому-нибудь вроде них оскорблять меня.

— Если есть что сказать, говори сейчас.

Дании встал между нами.

— Только для полной ясности, — спокойно сказал он. — Ваше право — решать вопрос с Джи-Мэком по своему усмотрению, но лучше бы ему продолжать дышать и ходить, когда вы завершите свои дела. Если он вдруг исчезнет, у вас, разумеется, должно быть хорошее алиби. С этим все ясно? Иначе нам придется прийти по вашу душу.

Он не смотрел на Уолтера, когда говорил. Он смотрел мне в глаза. Только раз он повернулся к Уолтеру со словами:

— Тебе тоже лучше быть осторожнее, Уолтер.

Уолтер не отвечал, и я не реагировал. В конце концов, Дании имел основание для своих слов.

— Тебе необязательно идти сегодня, — повернулся я к Уолтеру, как только эти двое полицейских скрылись из виду.

— Ерунда. Но ты слышал, что Дании сказал: они придут за тобой, если что-то случится с этим Джи-Мэком.

— Я не собираюсь и пальцем трогать этого сутенера. Если он имеет хоть какое-нибудь отношение к исчезновению Алисы, тогда мы это от него и узнаем, а позже я попытаюсь привести его в участок, чтобы он все поведал полиции. Но ручаться я могу только за себя самого.

Я увидел такси, подал сигнал и с удовлетворением наблюдал, как водитель, лавируя среди машин, пробирается ко мне через два ряда движения.

— Те парни тебя до добра не доведут, — сказал Уолтер без улыбки.

— Возможно, это я их до добра не доведу. Спасибо за все, Уолтер. Я свяжусь с тобой.

— Будь осторожней!

Я сел в такси и уехал.

* * *

Где-то далеко Черный Ангел волновался и возмущался:

— Ты допустил ошибку. От тебя требовалось проверить все. Ты уверил меня, что никто не начнет задавать вопросы.

— Она была всего лишь обычной шлюшкой, — сказал Брайтуэлл. Он вернулся из Аризоны в подавленном состоянии из-за потери Синего. Он будет найден снова, но время поджимало, и им требовались все тела, которые они могли собрать и обследовать.

Теперь, со смертью девиц, все еще свежих в его памяти, он подвергся критике за свою небрежность, и ему это не нравилось. Слишком долгое время он был один, ему не перед кем тогда было отчитываться. Теперь контроль раздражал его и заставлял нервничать, как никогда раньше.

— Нет, — сказал Черный Ангел. — Она была самой необычной шлюхой. О ней наводят справки. Заведено дело.

Две большие синие вены пульсировали на висках Брайтуэлла, вздуваясь по обе стороны черепа. Он злился и чувствовал, как растет его нетерпение.

— Если бы те, кого ты послал убить Уинстона, сделали свою работу должным образом и осторожно, нам не пришлось бы сейчас вести этот разговор, — сказал Черный Ангел. — Тебе следовало посоветоваться со мной.

— Тебя было не найти. Я понятия не имею, куда ты деваешься, когда исчезаешь в тени.

— Это не твое это дело. — Черный Ангел встал, облокотившись руками на полированный стол. — Ты забываешься, господин Брайтуэлл.

Глаза Брайтуэлла снова гневно сверкнули.

— Нет, — проговорил он. — Я никогда не забываюсь. Я всегда остаюсь собой. Я искал, и я нашел. Я обнаружил тебя и напомнил обо всем, чем ты когда-то был. Это ты забыл себя. Это ты забыл все.

Брайтуэлл был прав. Черный Ангел вспомнил их первое столкновение, отвращение, которое он почувствовал, а затем слабые проблески понимания и окончательное прозрение и принятие. Черный Ангел отошел к окну. Там, внизу, люди наслаждались солнечной погодой, машины медленно двигались по запруженным улицам.

— Убей сутенера, — велел Черный Ангел. — Разузнай все, что сможешь, о тех, кто задает все эти вопросы.

— А потом?

Он бросил Брайтуэллу кость.

— Подумай сам. — Не было никакого смысла напоминать ему о необходимости стараться больше не привлекать к себе внимания. Они все ближе подбирались к своей цели, и, кроме того, Брайтуэлл все больше выходил из-под контроля.

Если он когда-либо действительно был под его контролем.

Брайтуэлл ушел, а Черный Ангел утонул в воспоминаниях. «Странные формы мы приобретаем», — подумал он. Подойдя к зеркалу в позолоченной раме на стене, осторожно дотронулся рукой до своего лица, ощупывая череп под кожей. Затем бережно вынул контактную линзу из правого глаза. Он вынужден был носить линзу несколько часов, так как ему приходилось встречаться с людьми и подписывать бумаги, и теперь все в глазу будто горело.

Что-то не получалось.

Черный Ангел придвинулся ближе к зеркалу, оттянул кожу под глазом. Белое сияние пролегло через голубую радужную оболочку, словно поникший парус на судне в море или лицо, мимолетно мелькнувшее из-под покрова.

* * *

Той ночью Джи-Мэк отправился на улицы с пистолетом, заткнув его за пояс джинсов. Это был девятимиллиметровый «хай-поинт», заряженный особыми патронами для максимального поражения. Этот пистолет стоил Джи-Мэку совсем недорого, и он полагал, что, если поблизости появятся полицейские и ему придется расстаться с пистолетом, он не слишком разорится. Он всего-то стрелял из пистолета пару раз, в лесу Нью-Джерси, и знал, что выбранные им пули не слишком подходили. Сбивалась точность стрельбы, и отдача получалась довольно скверная, но Джи-Мэк знал, что, если дойдет до дела, он будет стрелять в упор и всякий, кто окажется рядом, свалится как подкошенный.

Он оставил «катлэс сьюприм» в тайнике и поехал на «додже». Джи-Мэк не переживал, что кто-то увидит его за рулем этой старушечьей машины. Те, чье мнение имело значение для него, знали, что он приобрел «катлэс». Он мог забрать новую тачку в любое время. Но «додж» значительно меньше привлекал внимания, а под капотом у него было всего предостаточно, чтобы выручить хозяина из неприятности, если в этом возникнет потребность.

Он припарковался в переулке, том самом, в котором Джекки О ждал обитателей черного фургона, хотя Джи-Мэк и не подозревал об этом, и оттуда проскользнул на улицы Поинта. Он старался держаться в тени, обходя своих шлюх, затем вернулся к машине. Он проинструктировал младшую из сук, Эллен, как действовать посредницей, принося деньги ему, и избавился от необходимости снова возвращаться на улицы.

Он был напуган и не стыдился признаваться в этом. Он устроился сзади, за креслом водителя, вытащил из тайника «глок-23» и снял с предохранителя.

«Хай-поинт» под его рукой сработал бы, если бы он столкнулся с неприятностью на улице, но «иок-23» он нянчил, как дитя. Пистолет попал к нему от того малого, которого с позором выгнали из полиции Южной Каролины из-за дела о коррупции. Теперь он успешно продавал огнестрельное оружие совсем иным клиентам. У него не было повода жаловаться. Заряженный патронами «40 С энд В», пистолет предназначался для убийства. Джи-Мэк вытащил «хай-поинт» из кобуры и теперь держал по пистолету в каждой руке. Рядом с «глоком» стало ясно, каким куском дерьма в действительности был «хай-поинт», но Джи-Мэка это не слишком беспокоило. Речь шла о жизни или смерти, и два пистолета всегда лучше, чем один.

* * *

Мы прибыли в Хантс Поинт незадолго до полуночи.

В девятнадцатом столетии в Хантс Поинте селились семьи богатых землевладельцев, но число обитателей этого места постепенно увеличивалось, пополняясь городскими жителями, завидующими роскоши, доступной первоначальным поселенцам Поинта. После Первой мировой войны по Южному бульвару проложили железнодорожную ветку, и особняки уступили место многоквартирным домам. Сюда начал перебираться городской бизнес, привлеченный наличием места для развития и доступной близостью к Трай-Стэйт. Бедняки и семьи рабочих, почти шестьдесят тысяч человек, две трети населения, только в семидесятых годах были выдавлены отсюда, поскольку репутация Хантс Поинта росла в деловых кругах. Это привело к открытию нью-йоркского производительного рынка в 1967 году и Хантспоинтского мясного рынка в 1974-м. Здесь торговали автомобильными стеклами, вторичным сырьем, размещали перерабатывающие предприятия, склады, коммерческие склады отходов производства и, конечно, большие рынки, к которым подъезжали и от которых отъезжали грузовики, иногда по ходу дела обеспечивая проституток небольшим заработком. Почти десять тысяч человек все еще продолжали жить в этом районе, и по их инициативе для регулирования движения автотранспорта здесь появились светофоры, изменились маршруты проезда грузовиков. Благодаря их же стараниям высаживались новые деревья, был создан парк вдоль берега.

Им хотелось постепенно облагородить этот осколок Южного Бронкса и создать нормальную среду обитания для себя и для будущих поколений, но, на их беду, они жили на перекрестке, куда свозились все отходы производства, макулатура и даже весь мусор, которым ежедневно обеспечивал славный город Нью-Йорк. Здесь, на этом небольшом полуострове, нашли место две дюжины станций по переработке отходов, и половина всего этого гниющего мусора и большинство нечистот завершали свой жизненный цикл именно здесь.

Когда я подъехал, улицы были забиты машинами, женщины фланировали между ними на нелепо высоких каблуках, в одежде царил откровенный минимализм. Представлены были все возможные формы, все возможные возрасты, все возможные цвета. В этом смысле Поинт олицетворял собой равенство. Некоторые женщины при движении тряслись так, как если бы демонстрировали заключительные стадии болезни Паркинсона, дергаясь и переминаясь с ноги на ногу, но пытаясь удержать позвоночник прямо. На местном жаргоне это называлось танцом хлыста. Две девицы на Лафайет ели бутерброды, которыми их снабжала благотворительная организация по работе с ночными труженицами, а также обеспечивала их медицинским обслуживанием, презервативами, чистыми иглами и, если удавалось, даже продуктами. Их головы постоянно вращались, так как нельзя было ни на минуту выпустить из поля зрения ни сутенеров, ни джонсиков, ни полицейских.

Я направился в «Грин Мил» ждать остальных. «Грин Мил» был легендарным ресторанчиком в Хантс Поинте. Просуществовав на этом месте многие десятилетия, он оставался основным местом отдыха для промерзших сутенеров и усталых проституток. Когда я попал туда, было относительно тихо, так как бизнес на улицах был в полном разгаре. Парочка сутенеров сидели у одного из окон, просматривая копию журнала «Райдс» и обсуждая относительные достоинства различных сцеплений. Я выбрал место около двери и стал ждать. Мое внимание привлекла темноволосая молоденькая девчушка в одной из кабинок.

Ее короткое черное платье мало чем отличалось от комбинации. Я видел, как несколько женщин вошли в ресторанчик и передали ей деньги, а затем ушли. Когда ушла последняя, девчушка закрыла небольшой кошелек с деньгами и тоже покинула ресторан. Но примерно минут через пять вернулась, и все повторилось сначала.

Как раз вскоре после очередного ее возвращения, ко мне присоединился Эйнджел. Он оделся подобающе случаю, если такое вообще практически возможно. Джинсы, сильно потертые, замызганные больше обычного. При взгляде на куртку можно было предположить, что ее сняли с какого-то погибшего байкера, не страдавшего борьбой с антисанитарией.

— Мы нашли его.

— Где?

— В переулке, в двух кварталах отсюда. Сидит в «додже», слушает радио.

— Один?

— Похоже, да. Вон та девчонка, у окна, вроде как деньги ему носит раза два за час, но, кроме нее, около него нет никого, часов с десяти.

— Считаешь, вооружен?

— На его месте я бы вооружился.

— Он не знает о нас.

— Он знает о ком-то. Луис говорил с Джекки О.

— С этим старым хронометром?

— Точно. Достопочтенный ветеран и навел нас на мысль. Он считает, Джи-Мэк знает, как сильно ошибся, и знает это с той самой ночи, когда перед ним предстала Марта. Изнервничался слишком.

— Странно, почему он все еще здесь.

— Джекки О думает, сбежал бы, если бы мог. У него скудный запас: судя по всему, потратил все на фасонную тачку, а друзей у него никаких нет.

Душераздирающая история.

— Я так и предполагал, что ты ему посочувствуешь. Плати прямо в кассу. Оставишь на столе, кто-нибудь свистнет.

Я заплатил за кофе и последовал за Эйнджелом.

Девчонку мы перехватили в тот момент, когда она свернула в переулок. Свой «додж» сутенер припарковал за углом, за большим домом из коричневого кирпича. Какое-то время мы оставались вне поля его зрения.

— Эй, — обратился я к ней.

— Не сегодня.

Она попыталась обойти меня. Я схватил ее за руку. Ее рука буквально утонула в моей ладони, мне пришлось плотно сомкнуть пальцы, чтобы она не выскользнула. Девчонка открыла рот, чтобы закричать, но Луис рукой сжал ей челюсть, и мы переместились в тень.

— Успокойся. Ничего плохого мы тебе не сделаем. — Я показал ей свою лицензию, но не дал достаточно времени на запоминание деталей. — Я следователь. Понимаешь? Мне всего-то нужно переговорить с тобой.

Я кивнул Луису, и он осторожно разжал ей рот. Девчонка кричать больше не пыталась, но он держал руку наготове на всякий случай.

— Как тебя зовут?

— Эллен.

— Ты — одна из девочек Джи-Мэка?

— И что?

— Откуда ты?

— Из Абердина.

— Ты и миллион других фанаток Курта Кобэйна. А если серьезно, откуда?

— Детройт, — сказала она, по-кошачьи прогнув спину. Скорее всего, опять врала.

— Сколько тебе лет?

— На все эти ваши вопросы я отвечать не обязана.

— Не обязана. Но я же могу спросить. Не хочешь говорить, никто тебя не заставляет.

— Мне девятнадцать.

— Враки, чушь собачья, — разозлился Луис. — Тебе столько не будет еще году в две тысячи седьмом.

— Да пошел ты!

— Ладно, слушай меня, Эллен. Джи-Мэк влип в крупные неприятности. После сегодняшнего дня его в деле больше не будет. Забери все деньги, что у тебя в кошельке, и уходи. Для начала вернешься в «Грин Мил». Наш друг побудет там с тобой, чтобы удостовериться, не наговоришь ли ты кому чего лишнего.

Эллен, казалось, опешила. Я заметил ее напряжение, но Луис немедленно поднес руку вплотную к ее рту.

— Эллен, так надо.

Подле нас появился Уолтер Кол.

— Все хорошо, голубушка, — сказал он. — Живее, я пойду назад с тобой, куплю тебе кофе и все, что захочешь.

Выбора у Эллен не оставалось. Уолтер положил ей руку на плечо. Почти покровительственно. Но он оставался начеку — вдруг она попытается бежать. Девчушка оглянулась на нас.

— Не делайте ему больно, — попросила она. — У меня никого, кроме него, нет.

Уолтер перевел ее через дорогу. Она села на прежнее место, а он прямо за ней, чтобы слышать, о чем она говорит с другими женщинами, и остановить ее, если бы она вдруг рванулась к двери.

— Совсем же ребенок, — сказал я Луису.

— Да, но займемся ей позже.

Джи-Мэк пообещал Эллен десять процентов от всего, что принесут другие женщины, если она будет сновать между ними и «доджем» всю ночь. Эллен с радостью согласилась. Вместо того чтобы морозить задницу в своей одежке и пытаться соблазнять и раскошеливать этих потаскунов, ей надо будет провести всю ночь, потягивая кофе и перелистывая журналы. Джи-Мэку же ничего другого не оставалось. Не мог он оставлять своих женщин слишком надолго без присмотра. Суки и так грабили его, и он может остаться с одной мелочью к концу ночи. Он понимал, что и Эллен слегка запустит руку в его кошелек и в итоге выгодной эту ночь для него не назовешь. Непонятно, как долго ему удастся продержаться в тени, пытаясь избежать встречи, которая неизбежна, если он не найдет достаточно наличных для бегства. Он подумал было о продаже новой машины, но эта мысль задержалась не дольше пяти секунд. Джи-Мэк обожал свой автомобиль.

Какая-то фигура мелькнула в зеркале заднего вида. «Хай-поинт» был сзади за поясом джинсов, но «глок» грел правую руку, которую он держал у самого бедра. Джи-Мэк крепко сжал рукоять. Она стала скользкой от потной ладони. Человек приблизился, пошатываясь, вплотную к стене. Джи-Мэк сумел разглядеть этого типа. «Никакой», в изодранных джинсах, каких-то дешевеньких тапочках, явно купленных в магазине для «бережливых». Мужчина долго возился со своими штанами, затем повернулся в сторону, прижавшись лбом к стене, замер в ожидании струи. Джи-Мэк снял руку с «глока».

Окно со стороны водителя рассыпалось вдребезги, обсыпав Джи-Мэка с головы до ног осколками стекла. Он попытался поднять пистолет в тот момент, когда разбилось противоположное окно, но получил удар в голову, оглушивший его. Затем сильная рука легла на его правую руку, и дуло пистолета намного большего размера, чем у него в руке, вжалось в висок, причинив ему сильную боль. Джи-Мэк мельком увидел чернокожего мужчину с коротко подстриженными седеющими волосами и редкой сатанинской бородкой. Мужчина явно не выражал радости по случаю встречи с Джи-Мэком. Левая рука Джи-Мэка потянулась к «хай-поинту», укрытому со спины курткой, но тут пассажирская дверь открылась, и голос другого мужчины произнес:

— Я бы не стал делать этого.

Джи-Мэк послушался, и «хай-поинт» выскользнул из его джинсв.

— Отпусти «глок», — приказал Луис.

Джи-Мэк разжал руку, и пистолет упал на пол.

Луис осторожно отодвинул дуло от виска Джи-Мэка и открыл дверь автомобиля.

— Выходи, — сказал Луис. — Руки подними.

Джи-Мэк посмотрел налево, где я стоял на коленях прямо у пассажирской двери. «Хай-поинт» казался игрушкой по сравнению с моим кольтом. Это была «ночь больших стволов», но никто не предупредил об этом Джи-Мэка. Он осторожно вылез из машины, осколки стекла со звоном посыпались на землю. Луис развернул парня, подтолкнул к машине и заставил широко расставить ноги. Джи-Мэк почувствовал на себе чьи-то руки и увидел невысокого роста мужчину в дешевенькой джинсе, которого совсем недавно принял за пьянчужку.

Трудно было поверить, что его так легко одурачили.

Луис легонько ткнул в него дулом пистолета.

— Сумел убедиться в своей тупости? Ну а теперь мы хотим дать тебе шанс показать нам, какой ты смышленый. Повернись-ка! Только медленно.

Джи-Мэк выполнил приказ. Теперь он стоял лицом к Луису и Эйнджелу, который держал его пистолет. Джи-Мэку этот пистолет уже не видать как своих ушей. Впрочем, хотя он, вероятно, и не осознавал этого, в тот момент он находился буквально на волосок от смерти.

— Что вам от меня надо? — спросил Джи-Мэк.

— Информацию. Мы хотим знать о женщине по имени Алиса. Она одна из твоих.

— Она исчезла. Не знаю я, где она.

Луис стукнул Джи-Мэка своим пистолетом. Парень свернулся клубком, руками обхватив разбитый нос, кровь потекла между пальцами.

— А старуху помнишь? Ту, что разыскала тебя пару ночей назад и задала тебе этот же вопрос? Помнишь, как ты повел себя с ней?

После секундного замешательства Джи-Мэк кивнул, не поднимая головы. Капли крови орошали изъеденный временем асфальт у его ног, траву, пробивавшуюся сквозь трещины.

— Что ж, я еще даже бить тебя не начал за твою грубость и несдержанность! Или ты отвечаешь прямо сейчас на мои вопросы, или тебе на своих ногах отсюда не уйти. Понял меня? — Луис говорил все тише, пока совсем не перешел на шепот. — И хуже всего для тебя то, что я не стану убивать тебя. Я оставлю тебя калекой, с руками, которые не будут держать, ушами, которые не будут слышать, и глазами, которые не будут видеть. Тебе все ясно? Вопросов ко мне нет?

Снова Джи-Мэк кивнул. Он не имел основания сомневаться, что этот человек выполнит все свои угрозы в буквальном смысле.

— Смотри на меня, — приказал Луис.

Джи-Мэк опустил руки и поднял голову. Нижняя челюсть отвисла от удара, зубы были измазаны кровью.

— Что с ней случилось?

— Какой-то тип пришел ко мне, — начал Джи-Мэк. Его голос звучал искаженно из-за развороченного носа. — Пообещал мне хорошие деньги, если я смогу выследить ее.

— Зачем она ему?

— Она бывала в доме у одного старого пугала по имени Уинстон, а на того напали. Старика убили, его водителя тоже. Алиса и другая девчонка, Серета, на беду оказались там. Сбежали, но Серета взяла там что-то, прежде чем убежать. Эти парни, ну, кто все затеял с Уинстоном, хотели вернуть себе вещицу. — Джи-Мэк попытался сплюнуть кровь, которая теперь сочилась по губам и подбородку. Боль заставила его вздрогнуть. — Послушай, она же была наркоманка, — сказал он. Это была уже мольба, но говорил он все так же монотонно, как если бы сам не верил тому, что сообщал Луису. — Незаметно для себя скатывалась. Не зарабатывала больше сотни, да и то в удачную ночь. Так или иначе, мне пришлось бы скоро избавляться от нее. Он сказал, что ничего плохого с ней не случится, ей только надо сказать им о чем-то.

— Ты пытаешься сейчас убедить меня, будто поверил ему?

— Какое это имеет значение? — Джи-Мэк посмотрел Луису прямо в лицо.

Впервые за все годы знакомства с Луисом мне показалось, что он теряет контроль над собой. Я видел, как он поднял пистолет и его палец напрягся на спусковом крючке. Я вытащил руку и остановил его, чтобы предотвратить выстрел.

— Если убьешь его, мы ничего больше не узнаем.

Пистолет продолжал сопротивляться нажиму моей руки еще пару секунд, затем замер.

— Как его зовут? — сказал Луис.

— Он не называл себя. Мерзкий, жирный урод, от него жутко разило. Я и видел-то его только один раз.

— Он назвал телефон, место, чтобы связаться с ним?

— С ним был другой, тот называл. Худой такой тип, весь в синем. Он пришел ко мне, после того как я сказал ему, где ее найти. Он принес мне мои деньги и велел мне помалкивать.

— Сколько? — спросил Луис. — За сколько ты продал ее?

Джи-Мэк сглотнул.

— Они обещали еще... если она сдаст им Серету.

Я отступил подальше от них. Если Луис хотел убить его, то пусть сделает это сейчас.

— Она моя сестра, — сказал Луис.

— Я не знал. Да не знал я! Думал, у нее никого нет. Не думал, что кому-то до этого всего вообще есть дело.

Луис схватил Джи-Мэка за горло, уперев дуло пистолета в грудь. Лицо Луиса исказилось, и откуда-то из глубины его тела с силой вырвался вопль, из той глубины, где хранилась его любовь, преданность, окруженные стеной всего того зла, которое он свершил.

— Не надо, — взмолился сутенер, теперь уже плача. — Прошу вас, не надо. Я знаю больше. Могу сказать.

— Говори. — Луис приблизился к нему так близко, что кровь изо рта Джи-Мэка брызгала на его лицо.

— Я пошел за этим типом, после того как тот принес деньги. Хотел знать, где смогу найти его, если придется.

— То есть в том случае, если нагрянут полицейские и тебе придется сдать его, чтобы спасти свою шкуру.

— Вовсе нет, поверьте, без всякой мысли!

— И?

— Отпустите меня, — попросил Джи-Мэк. — Я скажу вам, только отпустите меня.

— Ты еще и издеваешься надо мной!

— Послушайте, прошу вас, я поступил плохо, но сам я не трогал ее. Вам надо поговорить с ними, у них узнать, где она, что с ней. Я скажу вам, где найти их, но отпустите меня, и я уйду. Я уйду из города, и вы никогда не увидите меня снова, клянусь.

— И ты хочешь добиться сделки с тем, кто воткнул ствол в твою грудь?

Тут вмешался Эйнджел.

— Мы не знаем, что она мертва. Может, еще есть шанс найти ее живой.

Луис перевел взгляд на меня. Если Эйнджел играл хорошего полицейского, а Луис плохого, то мне отводилась роль где-то посередине. Но, если Луис убьет Джи-Мэка, меня не ждет ничего хорошего. Я не питал иллюзий: Мэкки с Дании пойдут по моему следу, а у меня нет никакого алиби. Сначала начнут задавать щекотливые вопросы, потом полезут в старые раны, а лучше бы оставить все как есть и не копаться в этом больше.

— Я скажу так: выслушай его. Поищем этого парня. Если он лжет, поступишь с ним, как сочтешь нужным.

Луис задумался. Все это время жизнь Джи-Мэка висела на волоске, и он знал это. Наконец Луис отступил на шаг и опустил пистолет.

— Где тот тип?

— Я проследил за ним. Это за Бедфордом.

— Похоже, купил ты себе еще несколько часов жизни. — Луис согласно кивнул.

* * *

Гарсия наблюдал за этой четверкой из своего укрытия. Он поверил всему сказанному Брайтуэллом и обещанной награде. Теперь на его запястье появилась метка, по которой он мог быть узнан другими подобными ему, но в отличие от Брайтуэл-ла он был простым пехотинцем, обычным призывником в большой войне возмездия. Брайтуэлл также носил метку на запястье, и хотя ее нанесли гораздо раньше, казалось, она никогда так и не заживет. Когда Гарсия подходил близко к Брайтуэллу, он иногда чувствовал запах паленой плоти, если зловоние, исходившее от этого жирного человека, не заглушало его.

Гарсия не знал, действительно ли толстяка звали Брайтуэлл. Надо сказать, он даже не задумывался над этим вопросом. Он доверял Брайтуэллу и был благодарен за то, что тот нашел его, привез в этот огромный город и дал место, где можно было работать и воплощать свои навязчивые идеи. Он только засомневался, разумно ли было не вмешиваться, когда эти трое приблизились к сутенеру Джи-Мэку, но он не пошевелился бы, пока Брайтуэлл не двинулся первым.

Они только немного опоздали. Минутой бы раньше — и эти незнакомцы нашли бы сутенера мертвым. Гарсия наблюдал, как двое из них подхватили Джи-Мэка под руки и двинулись прочь от его «доджа». Третий мужчина сначала вроде бы последовал за ними, затем остановился. Он внимательно оглядел переулок, его пристальный взгляд на мгновение задержался на тени, укрывавшей Гарсия, затем он запрокинул голову и начал сантиметр за сантиметром осматривать здания с их грязными окнами, выходящими на переулок, и разбитыми пожарными лестницами. Еще через минуту он уже догнал своих спутников, но двигался, пятясь назад, все время оставаясь спиной к ним, не спуская глаз с грязных окон, как если бы знал о присутствии противника.

* * *

Брайтуэлл решил убить их. Он отправится за этой четверкой, потом они с Гарсия разрежут их и займутся ими. Он не боялся их, даже над чернокожим мужчиной при всей молниеносности его движений витал дух неотвратимой смерти. Если сделать все быстро и чисто, то последствий можно не опасаться.

Брайтуэлл стоял в грязном коридоре, рядом с выходом на пожарную лестницу, откуда единственное окно выходило на переулок. Он предпринял меры предосторожности и удалил предохранитель из флуоресцентной лампы позади себя, чтобы его нельзя было заметить, если бы по какой-нибудь невероятной причине в доме включился свет. Наблюдатель собирался уже отвернуться от окна, как вдруг белый мужчина в темной куртке, стоявший к нему спиной все то время, пока эти трое возились с Джи-Мэком, обернулся и стал изучать окна. Когда пристальный взгляд этого человека задержался на окне, за которым стоял Брайтуэлл, тот почувствовал, что у него сжалось горло. Он сделал шаг к окну, его правая рука инстинктивно вытянулась и прикоснулась к стеклу, кончики пальцев замерли напротив фигуры мужчины там, внизу. Воспоминания пронеслись в его памяти: о падении, пожаре, отчаянии, гневе.

Воспоминания о предательстве.

Теперь мужчина внизу, в переулке, двигался спиной вперед, как если бы он тоже ощущал какое-то враждебное присутствие, которое было одновременно неизвестным и все же знакомым ему. Его глаза продолжали шарить по окнам над собой в поисках любого признака движения, любого проявления того странного ощущения, которое заполняло все его существо. Наконец он исчез из поля зрения Брайтуэлла, но толстяк не двигался. Он почему-то закрыл глаза и, весь затрепетав, прерывисто выдохнул, все мысли об убийстве разом покинули его. То, что так долго и упорно ускользало от него, теперь неожиданно раскрылось ему, переполнив восторгом.

«Вот мы и нашли тебя наконец, — думал он. — Ты обнаружен и раскрыт».

Глава 7

Отступая дальше по переулку, я пытался найти слово, подходящее по смыслу для обозначения того чувства, которое испытал, когда прощупывал взглядом окна. Ощущение, что за нами следят, было сильно с самого начала, но мне так и не удалось обнаружить хоть какие-нибудь признаки, свидетельствующие о ведущемся наблюдении.

Когда Эйнджел и Луис повели Джи-Мэка, а я еще раз напоследок внимательно просмотрел все окна, то испытал некоторое ощутимое покалывание у основания шеи. Я чувствовал какое-то волнение и тревогу в ночи, как если бы неслышный взрыв произошел где-нибудь на расстоянии и ударная волна теперь приближалась к месту, где мы стояли. Колоссальная сила, казалось, мчалась ко мне, и я уже почти настроился увидеть вспышку в воздухе, расширяющийся круг воздушной воронки, взбалтывающий мусор и раскидывающий по периметру старые газеты. Мое внимание сосредоточилось только на одном конкретном окне на четвертом этаже старого дома, облицованного коричневым камнем, рядом с выходом на ржавеющую пожарную лестницу. Окно не светилось, но мне показалось на миг, будто я видел движение за стеклом чего-то черного, затем тут же на время уступившего место серому. Погребенные воспоминания, неведомые и все же знакомые, пытались выплыть ко мне из подсознания.

Во мне ожили страх и сожаление, невыносимое чувство потери переполнило меня. Что-то невыразимо ценное отнимали у меня навсегда, на веки вечные.

И мы горели. Потом это наполовину всплывшее воспоминание, наполовину созданное моей фантазией прошлое, этот фантом моего воображения оказался связанным с реальной потерей, ибо боль возвратила смерть моей жены и моей дочери, пустоту, которую их уход оставил внутри. И все же мука, которую я вынес той ночью, когда потерял свою семью, и жуткая, истощающая боль, нагрянувшая потом, по какой-то странной причине показались мне не такими сильными, как то чувство, которое охватило меня теперь в переулке, когда вдали медленно таяли звуки шагов моих друзей и бормотания обреченного Джи-Мэка, зажатого между ними. Был только вой, и пустота, и фигура, притаившаяся за пожелтевшим стеклом. Какой-то холод коснулся моей щеки, так неприятна бывает неожиданная ласка бывшего возлюбленного, когда-то желанного и любимого, а теперь отвергнутого. Я отпрянул, и мне показалось, что такая моя реакция каким-то образом вызвала ответное чувство у того, кто укрывался за окном. Я ощутил, как его удивление при виде меня перешло в очевидную враждебность, и подумал, что никогда прежде не находился вблизи такой ярости. Мой порыв подняться к нему немедленно исчез. Мне захотелось бежать, умчаться в несусветную даль, затаиться и заново стать собой где-нибудь далеко, запрятать себя в какую-нибудь иную личину и притаиться, залечь на дно, чтобы они уже не выследили меня.

Они.

Он.

Это.

Я что, узнал кого-то?

Я медленно двигался вслед за Эйнджелом и Луисом в сторону оживленных улиц. И тут голос, когда-то до боли знакомый мне, проговорил слова, которые я в тот момент до конца и не понял:

— Ты обнаружен.

Мы нашли тебя снова.

Луис уже сидел за рулем своего «лексуса», когда я добрел до них. Эйнджел забрался на заднее сиденье рядом с Джи-Мэком угрюмым и сутулым, пофыркивающим разбитым в кровь носом. Прежде чем сесть, я вытащил пару наручников из кармана куртки и велел Джи-Мэку пристегнуть себя к подлокотнику двери. После того как его правая рука была неловко прижата к телу, я сел в машину рядом с Луисом и мы направились в Бруклин.

— Там все в норме? — поинтересовался Луис, мельком взглянув на меня.

Я оглянулся через плечо на Джи-Мэка, но тот углубился в свои горести и боль.

— Мне почудилось, что за нами следили, — негромко ответил я. — Очевидно, откуда-то сверху.

— Если так, то кто-то был и внизу. Думаешь, они пришли по это дерьмо?

— Скорее всего, но мы их опередили. Правда, теперь они о нас знают.

— Думаю, они и так уже знали о нас. Иначе зачем им заметать следы?

Луис поправил зеркало заднего вида, но характер ночного движения не позволял с точностью определить, велась ли за нами слежка. Какая, собственно, разница? Следовало всего лишь принять в расчет эту слежку и посмотреть, как станут развиваться события.

— Сдается мне, тебе есть что еще сказать нам, — обратился я к Джи-Мэку.

— Тот тип в синем пришел сам, заплатил мне, затем велел не задавать лишних вопросов. Это все, что я знаю о нем.

— Как они думали забрать ее?

— Он сказал, что меня это не касается.

— Ты когда-нибудь прибегал к услугам Эдди Тагера, поручителя для своих девиц?

— Вот еще! Черт побери, зачем мне это? Они чаще всего сами выпутываются. Если же кто из них и влипает по-серьезному в какое-нибудь дерьмо, сам договариваюсь, смотрю, можно ли что-нибудь сделать. Неужто я похож на тетку-благотворительницу — какого-то поручителя подкармливать!

— Держу пари, ты реально понимаешь, как они выплачивают назад залог.

— Это бизнес. За бесплатно вам тут никто ничего не сделает.

— Ладно. Итак, когда Алису арестовали, ты-то сам что делал?

Он не ответил. Я хлопнул его разок по щеке, думаю, не слабенько.

— Отвечай.

— Позвонил по телефону, который они дали мне.

— Мобильному?

— Да.

— У тебя и номер записан?

— Да черт возьми, я его и так помню.

Из его носа опять потекла кровь. Джи-Мэк сплюнул на пол, затем назвал цифры. Я записал их на свой сотовый, потом на всякий случай продублировал запись в записной книжке, хотя понимал, что многого это нам не даст. Если эти типы не совсем идиоты, они избавились от телефона, как только заполучили девчонку.

— Где Алиса держала вещи? — спросил я.

— Кое-что оставляла у меня, косметику там и всякое дерьмецо, я позволял ей, но жить она больше предпочитала у Сереты. У той какая-то комната на Вестчестере. Да и не нужна мне в моей берлоге шлюха-наркоманка. — При слове «шлюха» он с опаской посмотрел на Луиса.

Из Джи-Мэка мы уже все выудили. Что до Луиса, на выпады сутенера он не отреагировал. Мы подъехали к моей машине, и я последовал за ними в Бруклин.

Я повернул направо, на 10-ю у «Раймундс Дайнер» с его деревянной вывеской «Биркеллер», для пущей ясности иллюстрированной кружкой пива и свиными ребрышками. На один квартал дальше, у Берри, стояло здание склада, все еще сохранившего некоторые следы своего предыдущего существования: в нем был пивоваренный завод в годы, когда этот район являлся сердцем пивоваренной промышленности Нью-Йорка. Стены пятиэтажного здания покрывали всевозможные надписи и граффити. Прямо по центру его восточного фасада проходила пожарная лестница, а от угла до угла здания где-то на уровне последнего этажа была натянута рекламная растяжка из ткани. На ней красовалась надпись: «Если бы ты жил здесь, ты бы уже сейчас был дома!» и номер телефона. Кто-то краской из баллончика перечеркнул слово «дома» и написал поверх «поляком». Ни в одном из окон не горел свет. Я наблюдал, как Луис сначала объехал весь квартал, затем припарковался на 11-й улице. Я встал перед ним и пошел к его машине. Он разговаривал с Джи-Мэком, отклонившись назад.

— Это то самое место, ты уверен?

— Да, уверен.

— Если врешь, моего кулака тебе не миновать.

— Я знаю. — Джи-Мэк попытался выдержать пристальный взгляд Луиса, но у него ничего не получилось.

Луис переключил свое внимание на нас с Эйнджелом.

— Выйди посмотри по сторонам. А я займусь нашим миленочком.

Мне сказать было нечего.

Джи-Мэк забеспокоился, и причины у него на то имелись весьма веские.

— Эй, но я же сказал вам все, что знал, — запротестовал он слегка дрогнувшим голосом.

— Не стану я его убивать, — игнорируя Джи-Мэка, сообщил Луис мне.

Я кивнул.

Эйнджел вышел из машины, и мы исчезли в темноте, а Луис увез Джи-Мэка.

* * *

Наше настоящее невероятно хрупко, а почва под нашими ногами слаба и предательски ненадежна. Под ней же все пространство занято лабиринтами прошлого, это огромные соты, созданные пластами дней и лет, где накапливаются воспоминания, ожидающие момента, когда тонкая корка над ними взломается и все, что было и что есть, может снова стать единым целым. В этих сотах идет своя жизнь, и Брайтуэлл теперь готовился к ее вскрытию. Для него все в одночасье изменилось, и надо было строить новые планы. Брайтуэлл набрал номер, которым почти никогда не пользовался, и стоило сонному голосу ответить, как он увидел белое пятнышко, мерцающее в темноте.

— Они нас опередили. Они его забрали и теперь едут куда-то. Но вскрылось нечто любопытное...

* * *

Луис припарковал машину на стоянке для поставщиков у китайского продовольственного магазина, рядом с медицинским центром «Вудхал» на Бродвее. В окно он бросил Джи-Мэку ключ от наручников и молча наблюдал, как тот освобождал руку, затем отошел, чтобы позволить тому выйти из машины.

— Ложись на живот.

— Прошу вас, сжальтесь.

— Ложись.

Джи-Мэк опустился на колени, затем вытянулся во весь рост на асфальте.

— Разведи руки и ноги в стороны.

— Мне жаль. — Лицо Джи-Мэк исказил страх. — Поверьте.

Он повернул голову, чтобы посмотреть на Луиса, и заплакал, увидев, что небольшой «22», который Луис всегда брал с собой для подстраховки, снят с предохранителя.

— Теперь ты жалеешь, кто бы сомневался. Это и по голосу твоему слышно.

— Пожалуйста, — кровь и сопли смешались у Джи-Мэка на губах. — Прошу вас.

— Это твой последний шанс. Ты все нам сказал?

— Да! Ничего больше у меня нет. Клянусь!

— Ты правша?

— Что?

— Повторяю, ты правша?

— Да.

— Выходит, ударил ту женщину этой рукой?

— Я не....

Луис мельком осмотрелся и, удостоверившись, что вокруг нет ни души, выстрелил в правую руку Джи-Мэка. Тот вскрикнул. Луис отступил на два шага и выстрелил в правую лодыжку сутенера.

Джи-Мэк заскрежетал зубами и прижался лбом к асфальту, но боль оказалась совершенно невыносимой. Задрав кровоточащую правую руку и оперевшись на левую, он приподнялся, чтобы посмотреть на свою раненую ногу.

— Теперь тебе далеко не уйти, а то вдруг мне придется отыскивать тебя снова, — сказал Луис. Он поднял пистолет и направил его в лицо Джи-Мэка. — Ты счастливчик, парень. Не забывай об этом. Но уж лучше помолись, чтобы я нашел Алису живой. — Луис опустил пистолет и пошел назад к машине. — Больница через улицу, — сообщил он, перед тем как уехать.

* * *

Если не считать пожарной лестницы, у здания был, похоже, только один вход или выход, как уж считать, с единственной стальной дверью. Никаких звонков, зуммеров, табличек с именами.

— Ты думаешь, он солгал нам? — спросил Эйнджел.

Луис снова присоединился к нам. Я не спрашивал его о Джи-Мэке.

— Нет, — сказал Луис. — Не лгал. Открывай.

Пока Эйнджел работал с замком, мы с Луисом наблюдали за обстановкой на улицах, заняв позиции у противоположных концов здания. Эйнджел провозился довольно долго для него — минут пять.

— Старые замки — хорошие замки, — сказал он в свое оправдание.

Мы проскользнули внутрь, закрыв за собой дверь. Первый этаж представлял собой совершенно пустое пространство, когда-то использовавшееся для размещения чанов, бочек. Давно уже не было скользящих дверей, пропускающих внутрь грузовики, и входы заложили кирпичом. Направо, за тем местом, где раньше размещалась небольшая конторка, была лестница на следующий этаж. И никакого лифта. Следующие три этажа во всем походили на первый: открытое пространство без всяких признаков жизни.

Последний этаж сильно отличался от нижних. Там кто-то, хотя и не очень решительно, начал разделять огромную площадь на квартиры, однако, судя по всему, работы, затеянные некоторое время назад, впоследствии приостановились. Видно, успели возвести стены, но большинство дверных проемов так и осталось без дверей, и сквозь них виднелись пустые помещения. Скорее всего, архитектор запланировал сделать пять или шесть квартир, но более или менее завершенными можно было считать только работы в одной из них. На закрытой зеленой входной двери никаких табличек не оказалось. Я занял позицию слева, Эйнджел и Луис разместились справа. Я дважды постучал, затем резко отодвинулся. Никакого ответа. Я попытался снова, но с тем же самым результатом. У нас имелось два варианта развития событий, но ни один из них не казался мне привлекательным. Либо мы могли попытаться взломать дверь, либо Эйнджел вскрывал оба замка и рисковал головой, если кто-то находился внутри и прислушивался к происходящему за дверью.

Эйнджел сделал выбор. Он опустился на одно колено, разложил свой небольшой набор инструментов на полу, затем протянул что-то из этого набора Луису. Одновременно они принялись за замки, стараясь по возможности оставаться под прикрытием стены. Прошло, вероятно, не больше минуты, хотя мне показалось, что время тянулось вечно. Оба замка в конце концов поддались, и Луис с Эйнджелом толкнули отпертую дверь.

Налево от входа была кухня, похожая на камбуз, с остатками какого-то фаст-фуда на столе. В холодильнике лежали сливки, до истечения годности оставалось еще три дня, и бумажный пакет с плоским хлебом, также свежим. Кроме каких-то банок с бобами и консервированной птицей и пары упаковок макарон с сыром, больше из продовольствия в квартире ничего не было. Коридор вел в холл, где стояли диван, мягкое кресло, телевизор и видеомагнитофон.

Дальше налево находилась меньшая из двух спален с небрежно заправленной односпальной кроватью. На спинке стула у окна висело что-то из одежды, под кроватью валялись ботинки. Под прикрытием Эйнджела я проверил туалет, но там обнаружил только дешевые брюки и рубашки.

Мы услышали тихий свист и последовали на звук. В дверном проеме стоял Луис, закрывая от нас вторую спальню. Он отступил в сторону, и мы увидели... Алтарь... Да, кажется, это был алтарь.

Часть третья

Но ни тебя, ни меня Ему не уничтожить;

Он в силах изменить нас, но не одолеть;

Мы бессмертны, и нам суждено бороться

С Ним, если он пожелает воевать с нами.

Лорд Байрон «Небо и Земля» (1821)

Глава 8

Городок Седлец находится приблизительно в тридцати милях от Праги. Нелюбопытного путешественника, возможно, отпугнет унылое предместье, и он может даже не остановиться здесь, а поспешит к близлежащему и лучше известному городу Кутна-Гора, который, разросшись, теперь фактически поглотил и сам Седлец. Но когда-то все в этих местах было по-другому: ведь в этой части бывшего Королевства Богемия находился один из самых крупных серебряных рудников Средневековья. К концу тринадцатого века именно в этом районе добывалась треть всего серебра в Европе, но серебряные монеты чеканились здесь уже с X века. Серебро многих соблазняло перебираться сюда, превращая эти края в серьезного соперника для экономического и политического превосходства Праги. Съезжались все: интриганы и авантюристы, торговцы и ремесленники. А там, где крепла экономическая мощь, всегда появлялись представители единовластия, стоявшего над всем. Где появлялось богатство, туда приходила и Церковь.

Первый цистерцианский монастырь был основан в Седлеце Мирославом из Цимбурка в 1142 году. Монахи, привлеченные возможностью добывать серебряную руду, прибыли сюда из Валдсассенского аббатства в Верхней Палатинате, так как Валдсассен являлся составной частью моримонской линии монастырей, связанных с добычей горной руды. (Цистерцианцы, надо отдать им должное, культивировали крайне прагматичное отношение к богатству и его накоплению.) Выходило, что Бог улыбался, глядя на их старания, и благословлял их, так как во второй половине тринадцатого века богатейшие залежи серебряной руды были найдены и на монастырских землях. Благодаря этим открытиям резко возросло влияние цистерианцев. Печально, но внимание Бога очень скоро переключилось на что-то другое, и уже к концу тринадцатого столетия монастырь пострадал от первого из многочисленных набегов неприятеля и был разгромлен. Процесс разрушения достиг своего апогея в 1421 году, когда монастырь подвергся очередному нападению, после которого там остались лишь тлеющие руины. Это нападение было отмечено и первым появлением поборников веры.

* * *

Седлец, Богемия, 21 апреля 1421 года.

Шум сражения стих. Стены монастыря перестали содрогаться, и монахи на время избавились от зависшего в воздухе серого пепла, который оседал на их белых одеяниях, накапливался в тонзурах так, что молодые казались старыми, а старые выглядели мумиями. Где-то на юге еще полыхали пожары, и убитые накапливались за ближайшими воротами кладбища, куда каждый день подвозили все новые и новые тела.

Аббат Седлеца стоял в воротах своего домика, в тени монашеской церкви. Он был наследником великого аббата Хейденрейха, дипломата и советника королей, умершего сто лет назад, благодаря которому монастырь стал центром влияния, власти и богатства. При аббате Хейденрейхе на землях ордена были открыты огромные залежи серебра, но при этом он никогда не забывал монашеского долга перед менее удачливыми детьми Бога. Так, вместе с собором росла и больница, среди поселений рудокопов, с одобрения Хейденрейха, были построены временные часовни, монахи хоронили мертвых, без числа привозимых к монастырскому кладбищу, без осуждения и жалоб. "Какая ирония, — подумал аббат, — что в основе достижений Хейденрейха лежат те самые семена, которые теперь проросли и привели к гибели сообщества, поскольку они стали магнитом для всякого рода католиков и их лидера, святого римского императора Сигизмунда, претендента на корону Богемии. Его армии взяли в осаду Кутна-Гору, и усилий аббата не хватило, чтобы удержать некоторое расстояние между монастырем и лагерем императора.

Знаменитое богатство Седлеца являлось искушением для всех. Этот город давал кров картезианским монахам из Праги, чей монастырь был разрушен несколькими годами ранее во время разрушительных столкновений, которые последовали за смертью Вацлава IV. Те, кто стремился ограбить Седлец, не нуждались в особых мотивах.

Все началось с убийства реформатора Яна Гуса. Аббат когда-то встречал Гуса в бытность того деканом факультета искусств Университета Праги, ректором которого он стал впоследствии. Ян Гус тогда готовился к посвящению в церковный сан, и аббат был потрясен его горячим рвением. Однако реформистские настроения Гуса таили в себе опасность, и, по мнению аббата, было ошибкой назначить этого человека в 1402 году (до того момента, как он возглавил реформистское движение, оставалось еще десять лет) проповедником на кафедру церкви Вифлеема, основанной в Праге. Но в те годы Гус был личным исповедником самой королевы, и только в горячечном бреду кто-нибудь посмел бы высказываться против него. Да и в любом случае существовали более неотложные проблемы, и не самая маловажная из них заключалась в противоречивых претензиях трех различных пап: Иоанна XXIII итальянского, бежавшего из Рима и нашедшего убежище в Германии; Григория XXII французского; Бенедикта XIII испанского. Последние двое уже смещались с престола однажды, но отказывались мириться с такой судьбой. Церковь переживала кризис, и в такие времена претензии Гуса на издание Библии на чешском языке и его настойчивое нежелание читать мессу по-латыни в Чехии привели к тому, что его посчитали еретиком. Ко всему прочему, он придерживался убеждений другого еретика, покойного Джона Уиклифа, и во всеуслышание называл Иоанна XXIII антихристом (впрочем, с таким определением этого нравственно испорченного человека аббат отказывался спорить, по крайней мере в глубине души). Едва ли можно было посчитать неожиданностью отлучение Гуса от церкви.

В 1414 году Сигизмунд вызвал Яна на Церковный собор для дачи объяснений по поводу своих претензий. Гуса заключили в тюрьму и подвергли пыткам. Он отказался отречься от своей веры, и в 1415 году его доставили на Место дьявола, туда, где проводились казни. Его раздели донага, руки и ноги перевязали мокрыми веревками и приковали за шею к деревянному столбу. Облили голову маслом и разожгли соломенный сноп у шеи. Всего полчаса потребовалось, чтобы пламя занялось и Гус, в конечном счете, задохнулся от густого черного дыма.

Его тело разорвали на части, кости сломали, а сердце поджарили на костре. Потом все останки сожгли, пепел сгребли и заложили в тушу бычка, которую выбросили в Рейн.

По всей Богемии последователи Гуса, взбудораженные его смертью, поклялись защищать его учение до последней капли крови. Сигизмунд объявил Крестовый поход против них и послал в Богемию на подавление сопротивления армию в двадцать тысяч человек. Но гуситы, возглавляемые Яном Жижкой, одноглазым рыцарем, который переделывал телеги в военные колесницы и называл своих людей воинами Бога, уничтожили армию Сигизмунда. Теперь император зализывал свои раны и планировал следующий ход. Был составлен мирный договор, по которому никто не должен был преследовать тех, кто принимал четыре гуситских постулата веры, включая отказ духовенства от всех мирских благ и светской власти, постулат, с которым аббат Седлеца был совершенно определенно не согласен. В тот день горожане Кутна-Горы направились к монастырю в Седлеце, вокруг которого собрались отряды гуситов, чтобы молить Яна Жижку о милосердии и прощении. Дело в том, что сторонников Гуса заживо сбрасывали в крутно-горские рудничные шахты, и горожане боялись за свою жизнь. Аббат слушал, как обе стороны пели «Хвала Тебе, Господи» в знак подтверждения их перемирия, и ему было не по себе от этого лицемерия. Гуситы и не думали обрекать на разграбление Кутна-Гору, так как именно рудники и мастерские представляли настоящую ценность, они хотели обезопасить себя на случай сопротивления. Но аббат понимал, что вскоре обе стороны — и гуситы, и Сигизмунд — снова вцепятся друг другу в горло из-за бесчисленного богатства города.

Теперь гуситы ушли на некоторое расстояние от монастыря, но он все еще различал их костры. Скоро они придут вновь и тогда не пощадят никого из тех, кого найдут в городе. Аббат был полон гнева и сожаления. Он любил монастырь, он участвовал почти во всем новом строительстве, и возведение храмов само по себе было таким же актом созерцания и размышления, как и церковная служба, проводимая внутри этих строений, где каждый камень был наполнен духовностью, а строгий аскетизм линий предостерегал против любого отвлечения от молитвы и созерцания.

Монастырский костел, самый большой в этих землях, повторял своей формой католический крест и гармонично вписывался в естественный рельеф речной долины. Архитектура монастырского костела являла собой воплощение первоначальных планов, составленных основателем ордена, Бернаром Клервоским, наполненных его любовью к музыке, которая проявилась в его вере в мистику чисел, основанную на теории музыки августинцев и применении этой теории к архитектурным пропорциям. Четкость и чистота линий и соблюдение пропорций выражали божественную гармонию, и таким образом монашеский костел Успения Богородицы и Святого Иоанна Крестителя служил прекрасным, хоть и безмолвным, гимном Богу. Каждая колонна, каждая архитектурная деталь, каждая в совершенстве рифмующаяся арка, казалось, пели: «Хвала Тебе, Господи».

Аббат страшился гуситов, но также знал, что святости монастыря угрожали и другие силы, и вопрос состоял лишь в том, какой враг ворвется в его ворота первым. Слухи достигали ушей аббата, слухи, полные смысла только для него одного: слухи о наймитах с отметиной в виде двузубца, во главе с Капитаном с бельмом на глазу и всегда и повсюду следовавшим за ним жирным подобием человека, уродливым и опухшим.

Те, кто приносил аббату эти жуткие вести, еще не знали, какой из сторон солдаты Капитана предложили свои услуги, но аббат понимал, что это уже не имело значение. Они поднимали любые флаги для собственного удобства, скрывая свои истинные цели, и их лояльность становилась огнем, который хладнокровно и быстро сжигал все на своем пути, оставляя после себя одну только золу. Аббат знал, что искали воины Капитана. В самом Седлеце и не было особенных богатств, хотя мало кто верил в это. Самое знаменитое сокровище монастыря, дароносицу из позолоченного серебра, перепоручили заботам августинианцев в Клостернюбурге еще шесть лет назад. Тем, кто придет грабить это место, делить будет нечего.

Но Капитана не интересовали такие пустяки. И аббат начал готовиться к неминуемому, поскольку угроза разрушения становилась все явственнее. Монахи иногда слышали, как где-то вдалеке раздавались приказы; потом слышали стоны раненых и умирающих у своих ворот. Но они не прекращали работу. Лошади были оседланы, и огромная, с закрытым верхом повозка, одна из двух специально построенных для аббатства, стояла наготове у потайного входа в сад монастыря. От тяжести колеса утопали в земле. Кажется, время настало.

Аббат неожиданно вспомнил слова из «Книги Еноха» и вздрогнул. Одного хранения этой книги, осужденной как ложное Священное писание, было достаточно, чтобы назвать его еретиком, вот почему он тщательно скрывал эту работу. Но в ней он нашел ответы на многие вопросы, мучившие его, и среди них о природе ужасного, прекрасного творения, порученного его заботам, которое теперь ему предстояло как-то уберечь.

«Брось его в темноту... Бросай камни беспорядочно и прицеливаясь, но закрой его во тьме; Там будет он оставаться навечно; Закрой его лицо, чтобы не мог он увидеть свет. И в день великого суда пусть он сгорит в огне».

Покои аббата находились в самом центре концентрических укреплений монастыря. В первом круге, в котором он теперь стоял, находились церковь для вновь обращенных членов ордена, здание монастыря и крытая галерея. По поперечному нефу собора в противоположной стороне от реки размещались Ворота Мертвых, ведущие на кладбище. Это были самые важные ворота в монастыре, их замысловатая форма резко контрастировала с абсолютностью архитектуры, окружавшей их. То были ворота между земной жизнью и вечной, между этим миром и следующим. Аббат надеялся, что когда-нибудь и его пронесут через них и захоронят рядом с его братьями. Тем, кто уже убежал по его указанию, поручено было вернуться, когда станет безопасно, и разыскать его останки. И, если ворота все еще будут существовать, останки аббата следовало пронести через них. Если нет, им предстояло отыскать для него место, чтобы он смог покоиться подле руин церкви, которую он так любил.

Второй круг принадлежал инициированным членам. Здесь также были зернохранилище и освященный участок земли у двери в церковь, где выращивалось это зерно. В пределах третьего круга находились ворота монастыря; церковь для посвященных членов ордена, прихожан и паломников; жилые помещения, сады и, главное, кладбище. Аббат внимательно смотрел на эти стены, которые защищали монастырь, их линии вырисовывались даже в темноте, на фоне пылающих костров на склонах. «Словно адское пламя», — подумал аббат. Он не верил, что христиане должны воевать между собой во имя Бога, ему были ненавистны те, кто убивал от имени всепрощающего Бога, но еще больше он ненавидел тех, кто оправдывал Божьим именем свою жажду власти. Ему даже иногда казалось, что он почти разделял гнев гуситов, хотя и хранил такие свои чувства глубоко в душе. Если неосторожно выдать подобные мысли, недолго оказаться на колесе или на костре за свое безрассудство.

Аббат услышал шаги. К нему приблизился молодой послушник. Он был весь перепачкан в грязи, на боку у него висела шпага.

— Все готово, — сказал послушник. — Слуги спрашивают, не нужно ли обернуть копыта лошадей и завязать уздечки. Они боятся, как бы на шум не сбежались солдаты.

Аббат ответил не сразу. Юноше показалось, что аббат взвешивает последнюю возможность спасения. Но тот только вздохнул и, как животные, привязанные к телеге, принял свое неизбежное бремя.

— Нет, — сказал он. — Не надо обертывать копыта и подвязывать уздечки. И пусть поторопятся и не стараются двигаться тише.

— Но тогда их засекут, и они погибнут.

— На все Божья воля, — аббат повернулся к послушнику и ласково потрепал юношу по щеке. — А теперь иди и возьми с собой столько человек, сколько сможешь провести безопасно.

— А как же вы?

— Я...

Но слова аббата заглушил лай собак. В монастыре давно не осталось тех, кто мог бы обеспечить его защиту, и теперь только собаки бродили между вторым и третьим кругом обороны. Ужас переполнял собак, они истерично лаяли, как если бы учуяли волков и знали, что умрут в борьбе с ними. Молодой послушник вытащил шпагу.

— Идемте, — настаивал он. — Скоро здесь будут солдаты.

Аббат обнаружил, что не в силах двинуться с места. Ноги не слушались, руки дрожали. Нет, это не солдаты. Никакие солдаты не могли заставить собак реагировать таким образом. Вот почему он приказал снять их с цепи: собаки унюхали пришельцев и предупредили монахов об их приближении.

И тут засовы на воротах внутренней стены вылетели из петель, одна половина ворот отлетела куда-то к деревьям, вторая повисла, наполовину оторванная.

Спасавшиеся бегством собаки влетали в образовавшуюся брешь, те, что не успевали, падали под стрелами, которые летели в них от теней за воротами.

— Иди, — сказал аббат, — и проследи, чтобы повозка добралась до дороги.

Бросив последний испуганный взгляд на ворота, со слезами на глазах послушник убежал. Вместо него к аббату приблизились двое слуг с алебардами. Они были очень стары. Убежать из монастыря им помешала и их старческая немощь, и их многолетняя привязанность к аббату.

Из-за стены очень медленно появилась группа всадников и вступила во внутренний двор. На большинстве всадников были простые кольчуги со щитками в паху, под мышками и на локтях. Головы троих закрывали итальянские цилиндрические шлемы с забралами, лица нельзя было различить в Т-образном промежутке, свободном от металла. Длинные волосы, спадавшие на лица других, скрывали их почти так же, как шлемы — их товарищей. Человеческие останки: скальпы, кисти и гирлянды ушей свисали с седел. Лошади их были покрыты белой пеной, смешанной со слюной, даже животные казались какими-то обезумевшими. Среди всадников оказался один пеший. Белокожий и невероятно толстый, словно весь покрытый жиром. Его шея раздувалась ужасной багровой массой. Верхнюю часть тела прикрывал панцирь из множества маленьких металлических пластин, склепанных друг с другом и сверху покрытых тканью, так как его торс был слишком бесформенным и он не мог воспользоваться обычными доспехами.

Точно так же прикрывались его бедра и голени, но голова оставалась непокрытой.

Он был очень бледен, с почти женскими чертами лица и большими зелеными глазами. В руке он держал голову женщины, его бледные пальцы запутались в ее волосах. Аббат узнал лицо этой женщины, даже искаженное смертельной мукой: эта слабоумная нищенка просила милостыню у ворот монастыря, и ей не хватило ума даже убежать прочь от этого места в лихое время. Когда всадники приблизились, аббат смог разглядеть символ на их седлах: якорь, грубо прорисованный кровью недавних жертв.

Тут из самой гущи сподвижников верхом на черной лошади появился их предводитель. Остроконечный шлем на голове, украшенные затейливой резьбой по черненому серебру латы прикрывали его грудь.

Все его латы — от шлема до латных рукавиц с длинными защитными манжетами, от набедренника, прикрывавшего уязвимое место, где заканчивалась кольчуга и начинались щитки для бедер, до наплечников, расширяющихся к груди и лопаткам, почти смыкающихся в этих местах, — отливали иссиня-черным цветом. Его единственным оружием был длинный меч, который так и оставался в ножнах.

Аббат начал молиться.

— Кто они? — прошептал один из слуг. — Это люди Яна?

— Нет, — у аббата пересохло в горле, и он с трудом шевелил языком, — не Яна и не люди.

За монастырским садом послышались звуки выезжающей на дорогу повозки. Вот она еще двигается по траве, вот по земле, а вот и выбралась на дорогу. Стук копыт убыстряется, люди пытаются поскорее оставить монастырь.

Черный предводитель всадников поднял руку, и шестеро откололись от остальных и галопом помчались вокруг часовни, чтобы отрезать путь убегавшим. Шестеро остальных спешились и окружили своего предводителя, медленно приближавшегося к аббату и его людям. Все они несли арбалеты, уже подготовленные к выстрелу. Аббату прежде не доводилось видеть такого оружия. Эти легкие арбалеты, небольшие по размерам, можно было носить на поясе, и они имели специальное устройство для оттягивания стрелы. Две выпущенные стрелы, и слуги упали возле аббата.

Капитан всадил шпоры в бока лошади. Животное продвинулось, и тень Капитана упала на старого монаха. Лошадь остановилась так близко к аббату, что брызги от ее влажного дыхания долетели до его лица. Капитан снял шлем и отдал его одному из своих приближенных. Темный капюшон скрывал волосы и черты лица. Он не поднимал головы и слегка отворачивался от монаха, чтобы его лицо нельзя было рассмотреть.

— Где? — спросил он надтреснутым и охрипшим от криков в пылу сражения голосом.

— У нас тут нет ничего ценного, — ответил аббат.

Из-под складок капюшона Капитана раздался странный звук. Так, наверное, звучал бы смех змеи, если бы змеи умели смеяться. Он начал освобождать руки от латных рукавиц.

— Ваши шахты сделали вас богатыми. Вы не могли растратить его по пустякам. У вас и сейчас полно всякого добра. Но я пришел за другим. Я ищу только одно, и ты знаешь что.

Аббат выступил вперед. Правой рукой он схватил крест на груди.

— Этого здесь нет.

Он слышал, как невдалеке раздалось дикое ржание лошадей и послышался лязг металла о металл. Там сражались его люди, чтобы защитить повозку и ее груз. «Эх, если бы они отправились в путь чуть раньше! Если бы они выехали раньше, его ложь не удалось бы раскрыть так быстро, как сейчас».

Капитан склонился к шее своей лошади. Он уже снял рукавицы, и на его пальцах, освещенных лунным светом, были видны сплошные белые шрамы. Он поднял голову и прислушался к крикам монахов, которых резали его люди.

— Ты зря погубил их, — сказал он. — Теперь их кровь на твоих руках.

Аббат еще крепче сжал свой крест. Его отточенные грани впились в кожу, и кровь просочилась по его пальцам, как если бы в подтверждение слов Капитана.

— Твое место в аду. Возвращайся туда, — сказал аббат.

Капитан поднял бледные руки к капюшону и отбросил грубый материал, покрывавший лицо. Темные волосы обрамляли его красивые черты, казалось, кожа будто светилась в ночном воздухе. Он протянул правую руку, и ему вложили в нее арбалет. Аббат успел заметить только белое пятнышко в черноте правого глаза Капитана, а дальше в последние минуты земной жизни перед ним возник лик Господа.

— Никогда, — сказал Капитан, и аббат услышал унылый звук тетивы арбалета в тот момент, когда стрела проникла в его грудь. Аббат откинулся назад на дверной косяк и медленно соскользнул по стене. По сигналу Капитана его сподвижники бросились в здания внутреннего круга, их шаги эхом отзывались по камням. Из-за монастырской церкви появилась маленькая горстка оставшихся защитников монастыря. Они промчались навстречу захватчикам, чтобы вступить с ними в бой.

«Немного времени, — думал аббат. — Нам нужно еще немного времени».

Его монахи и прислужники, те немногие, что остались, оказывали ожесточенное сопротивление, преграждая путь солдатам Капитана в церковь и во внутренние помещения.

«Только еще немного времени, Боже мой, — молился он. — Только немного».

Капитан посмотрел на аббата, прислушался к его словам. Аббат чувствовал, как его сердце затухало, как раз тогда, когда сподвижники Капитана, тесня монахов на лестнице, забрались в церковь и расползлись по стенам, совсем как ящерицы по камням. Один прополз вверх тормашками по потолку, затем спустился вниз за спиной защитников и заколол последнего своим мечом.

Аббат оплакивал своих людей, даже когда прохладный наконечник стрелы коснулся его лба. Помощник Капитана, раздутый и ядовитый, теперь стоял на коленях около него, открыв рот и наклонив голову, как будто готовился поставить печать последнего поцелуя.

— Я знаю, кто вы, — прошептал аббат, — и вам никогда не найти того, что вы ищете.

Бледный палец нажал на пусковой крючок.

На сей раз аббат не услышал свист тетивы.

* * *

Вплоть до восемнадцатого столетия цистерцианцы Седлеца не имели возможности начать серьезное восстановление монастыря, в том числе и церкви Успения, простоявшей без крыши и свода со времен Гуситских войн.

Семь капелл теперь формируют кольцо вокруг ее пресвитерии, и ее интерьеры в стиле барокко украшены фресками, хотя эти интерьеры и скрыты от публики, поскольку ее восстановление еще продолжается.

И все же это поразительное сооружение, возможно самое внушительное из подобных в Чешской Республике, — не самая любопытная достопримечательность Седлеца. Обратите внимание на указатель, предлагающий вам идти направо, который гласит: «Kosnice» — «костехранилище». Те, кто последует по указанию, попадут в маленький, относительно скромный храм, расположенный в центре запустевшего кладбища. Это церковь Всех Святых, построенная в 1400 году. В семнадцатом веке был заново возведен ее свод, а вся церковь восстановлена уже в восемнадцатом веке архитектором Сантини-Аихлом, который также произвел основные работы по восстановлению церкви Успения Богородицы.

В церковь Всех Святых можно войти через пристройку, сделанную по проекту Сантини-Аихла уже после того, как выяснилось, что фасад церкви начал сильно крениться. Лестница направо ведет в саму церковь Всех Святых, ту самую, где однажды зажгли свечи в память о мертвых в двух ее башенках. Даже в лучах весеннего солнца мало что может привлечь путешественника, случайно бросившего взгляд на башенную кладбищенскую церковь Всех Святых, если он и разглядит ее из окна комфортабельного туристического автобуса. В конце концов, есть много чудесного в Кутна-Горе с его узкими улочками, тщательно охраняемыми средневековыми постройками и величественным собором Святой Варвары.

Но церковь Всех Святых — это совсем не то, что видно снаружи, поскольку фактически это два помещения. Первая церковь находится над землей, вторая — в подвальном этаже. Все, что наверху, — это гимн возможной лучшей жизни за пределами нашего мира, а то, что лежит внизу, является напоминанием о бренности и мимолетности всего смертного. Это странное, потаенное место, и ни один человек, хоть раз побывавший среди его чудес, никогда не сможет забыть этого посещения.

Легенда гласит, что Джиндрих, аббат Седлеца, привез с собой из Палестины мешок земли, которую он и развеял по всему кладбищу. И с тех пор это кладбище стало восприниматься как частица самой Святой земли, и сюда стали привозить умерших со всей Европы. Так уж получилось, что хоронили на этом кладбище и тех, кто умер от чумы, и тех, кто погиб в многочисленных конфликтах, случавшихся вокруг этого места, и тех, кого привозили издалека в Святую землю. Надо было что-то делать с обилием костей на кладбище. В 1511 году эту задачу поставили перед полуслепым монахом. Он стал складывать кости в пирамиды и таким образом начал большую работу, которая прославит Седлец. По повелению императора Иосифа II имущество монастыря и сам монастырь продали семье Шварценбергов, вернее, их ветви из Орлика, но создание склепа продолжилось и при них. Сюда привезли резчика по дереву по имени Франтишек Ринт и предоставили ему полную свободу действий. Воображение Ринта привело его к созданию памятника смерти из останков сорока тысяч людей.

Большая люстра из черепов свисает с потолка склепа. Черепа формируют основу для ее подсвечников, каждые опираются на тазовые кости, а плечевая кость вставлена в их верхние челюсти.

В том месте, где на люстрах обычно радуют глаз филигранные хрустальные подвески, вертикально свисают бедра, соединяя черепа с центральной подвеской через систему позвоночников. Там еще полно всяких костей, маленьких и больших, они формируют саму центральную подвеску и украшают цепи из костей, которые прикрепляют черепа к потолку. Большие связки черепов, каждый сжимающий кость в челюсти, повторяют линии склепа на каждой стороне люстры. Кости, черепа свисают гирляндами, образуют четыре конусообразные пирамиды на полу под сводами, по углам квадрата под люстрой, каждый череп удерживает одну свечу по центру черепной коробки.

Там еще много всяких других чудес: дароносица, сделанная из кости, с черепом в самом центре, там, где располагается гостия, из нее торчат шесть бедер, мелкие косточки и позвонки использованы как орнамент. Кости украшают деревянный алтарь. Есть венки, вазы, кубки, подсвечники, фиалы — все сотворено из костей; даже герб семьи Шварценбергов сложен из костей, с короной из черепов и тазовых костей. Те кости, которые не нашли практического применения, сложены в большие пирамиды под каменными арками.

Здесь спят мертвые.

Здесь хранятся сокровища, видимые и невидимые.

Здесь искушение и соблазн.

И здесь беда и зло.

Глава 9

Окна в комнате были забиты листами железа, и любое проникновение естественного света снаружи исключалось полностью. На верстаке лежали ребра, лучевые кости, локтевые кости, части черепа. Запах мочи добавлял неприятный едкий душок к застойному воздуху никогда не проветриваемого помещения. Под скамьей стояли четыре или пять деревянных упаковочных ящиков с соломой и оберточной бумагой. К дальней стене, справа от забитого железом окна, на кронштейне крепился стол. По всему периметру стола стояли черепа, все без нижней челюсти, с закрепленной под верхней челюстью костью, по всей видимости, от предплечья. Из отверстий, проделанных в верхней части черепов, торчали зажженные свечи. Они мерцали, освещая черную фигуру, высотой приблизительно в два фута, стоявшую в центре стола.

Похоже, фигуру эту сотворили из комбинации человеческих останков и останков животных. Кожа, перья и кости крыла какой-то большой птицы были тщательно очищены и обработаны, затем заново скреплены рукой умельца так, чтобы новое крыло, созданное им, было расправленным, как если бы существо, которому оно теперь принадлежало, готовилось взлететь. Крыло крепилось к позвоночнику, от которого отстояла небольшая грудная клетка, составленная из ребрышек. Они могли бы принадлежать ребенку или обезьяне, но я не сумел бы различить их. Налево от спинного хребта вместо второго крыла начинался скелет руки, собранный из всех необходимых для этого костей вплоть до крошечных пальчиков. Рука была поднята, пальцы крепко сжаты. Каждый палец заканчивался маленьким острым ноготком. Правая нога напоминала заднюю ногу кота или собаки, судя по сочленению сустава. Левая была явно ближе к человеческой, но ее еще не доделали: видна была только рамка — от лодыжки и вниз.

Слияние животного и человека лучше всего проявлялось на голове этой странной фигуры, не пропорциональной по отношению к остальным частям тела. Кто бы ни работал над этой дикой для восприятия скульптурой, он обладал мастерством, способным воспроизвести картину, созданную его расстроенной психикой. Тут его неуемная фантазия явно разыгралась, и мне пришлось с очень близкого расстояния внимательно изучить голову фигурки, чтобы отыскать границы, где кончалось одно существо и начиналось другое: половинка челюсти примата была тщательно прикреплена к такой же части скелета ребенка, в то время как верхняя часть лицевой области между челюстями и лбом была сформирована из кусочков костей и черепов птиц.

И в завершение из человеческого черепа торчали рожки: один едва видимый и похожий на бугорок с головы олененка, другой напоминал туго скрученный бараний рог, завивавшийся аж на затылке, почти касавшийся ключицы этого диковинного существа.

— Если этот малый взял квартиру в субаренду, он в полном дерьме, — заметил Эйнджел.

Низко нагнувшись над верстаком, Луис внимательно изучал один из черепов.

— На вид кажутся старыми, — сказал я, отвечая на вопрос, которого никто не произносил вслух.

Луис кивнул, затем вышел из комнаты. Я слышал, как он переставляет какие-то предметы в поисках хоть какой-нибудь зацепки к разгадке местонахождения Алисы.

Я пошел на запах мочи и оказался в ванной комнате. В самой ванне, погруженные в желтую жидкость, лежали кости.

От резких паров аммиака глаза заслезились. Зажав носовым платком нос и рот, я бегло осмотрел шкафчики с выдвижными ящиками, затем вышел оттуда, плотно закрыв за собой дверь. Явно потрясенный увиденным, Эйнджел все еще исследовал статую. Скульптура эта могла занять достойное место в какой-нибудь художественной галерее или музее. Захватывало дух от мастерства исполнения, от плавности перехода одной субстанции в другую.

— Черт возьми, никак в толк не возьму, что это или кто это такой, — задумчиво произнес Эйнджел. — Напоминает человека, превращающегося в птицу, или птицу, превращающуюся в человека.

— Ты много видел птиц с рожками или рогами? — удивился я его фантазии.

Эйнджел задумчиво дотронулся пальцем до выпуклости на черепе.

— Тогда, значит, не в птицу. Я так думаю.

— И я тоже.

Я поднял с пола обрывок газеты и взял со стола один подсвечник из черепа, затем посветил внутрь миниатюрным фонариком. На внутренней поверхности черепа был выгравирован ряд последовательных чисел. Я осмотрел другие черепа — все имели подобную маркировку, кроме одного, который покоился на тазовой кости. Его отличала метка с изображением, напоминающим вилку с двумя зубьями. Я аккуратно уложил череп в ящик, поместил туда пронумерованный череп, потом осторожно упаковал скульптуру и отнес ящик в соседнюю комнату.

Луис стоял на коленях перед раскрытым чемоданом, где находились инструменты: всякие скальпели, пилочки, малюсенькие костяные пилочки, — тщательно разложенные по карманчикам из мешковины. И пара видеокассет. На одной из них имелась этикетка с длинной колонкой букв и дат.

— Он готовился к отъезду, — сообщил Луис.

— Похоже.

— Нашел что-нибудь? — Он увидел на коробку в моих руках.

— Возможно. Какая-то маркировка на черепах. Надо кое-кому показать, да и скульптуру тоже.

Луис вытащил одну кассету из чемодана и вставил ее в видеомагнитофон, затем направился к телевизору. Сначала ничего не было видно, потом картинка прояснилась. Показался желтый песок и камни, затем полураздетое тело молодой женщины, лежавшей лицом вниз на песке. Кровь текла по ее спине, ногам, пятна расплывались на белых шортах. Темные волосы рассыпались по песку, как тонкие полоски чернил.

Молодая женщина зашевелилась. Послышался мужской голос, говоривший на языке, напоминавшем испанский.

— Думаю, он сказал, что она все еще жива, — предположил Луис.

Перед камерой прошла фигура. Пара дорогих черных ботинок попала в кадр.

— Нет, — сказал другой голос по-английски.

Камеру оттолкнули, избегая четкого изображения не то мужчины, не то девушки. Послышался треск. Как будто кто-то раздавил кокосовый орех. Кто-то смеялся. Опять в кадре оказалась лежащая девушка. Теперь голова ее лежала в луже крови.

— Пута, — снова раздался первый голос.

Шлюха!

Несколько секунд изображения не было, затем кадры возобновились. На сей раз, темные волосы девушки были покрашены «перышками». Природа вокруг не изменилась: тот же песок и те же камни. Какое-то насекомое переползало струйку крови у рта — единственной части лица, которую было видно из-под волос. Чья-то рука показалась в кадре, стягивая волосы назад так, чтобы оператор мог заснять ее.

На этом часть закончилась, и началась новая, с другой мертвой девушкой, которая лежала голышом на скале.

Луис включил ускоренный показ. Я потерял счет убитым женщинам. Когда кассета кончилась, он вставил вторую. Два или три раза появлялись темнокожие девушки, и он останавливал пленку, приближался к экрану и внимательно рассматривал кадр. Все женщины был латиноски.

— Думаю, надо вызвать полицию, — предложил я.

— Еще рано. Этот парень не оставит все это дерьмо здесь, где любой может его найти. Он вернется, и скоро. Если ты прав насчет слежки в переулке, здешний жилец может появиться в любую минуту прямо сейчас. Будем ждать.

Прежде чем открыть рот, я тщательно продумал, что мне ему сказать. Если бы Рейчел оказалась свидетелем этого, она могла бы оценить, отметив, что я расту над собой.

— Луис, у нас нет времени ждать. Копы больше нашего понимают в слежке. Этот парень — звено в цепочке, как знать, какой длины эта цепь и сколько нам еще надо пройти звеньев. Чем дольше мы останавливаемся на месте, тем меньше шансов найти Алису прежде, чем с ней случится что-нибудь плохое.

Даже опытные полицейские портили все дело в разговоре с близкими пропавших людей. Дорогого стоит сначала обдумать, какими словами следует объяснять ситуацию, и только уж потом начинать говорить.

Я осторожно поднял коробку, которую принес.

— Побудь здесь еще немного, посмотри, может, еще что-нибудь бросится в глаза. Если я не смогу вернуться сюда раньше их, я позвоню и дам тебе время, чтобы выйти прежде, чем я поговорю с полицейскими.

* * *

Гарсия сидел в своей машине и наблюдал за мужчинами, которые входили в его квартиру. Он догадался, что проклятый сутенер оказался изворотливее и сообразительнее, чем они думали, иначе им не удалось бы выйти на его базу.

Сутенер явно послал кого-то проследить за ним, чтобы иметь некоторое поле для маневра в том случае, если его предательство рикошетом ударит и по нему самому. Гарсия был разъярен. Еще бы день, два — и квартира была бы пуста, а ее обитатель далеко отсюда. Но сейчас там оставалось слишком много ценного для него. Ему хотелось это вернуть. И все же инструкции Брайтуэлла были ясны как день: проследить их движение, но никак не проявлять себя и не пытаться нападать на них. Если они разделятся, он должен следить за мужчиной в кожаной куртке, тем самым, который задержался в переулке, как если бы знал об их присутствии там. Когда Толстый уходил от Гарсии, он казался рассеянным, сбитым с толку и в то же время странно возбужденным. Гарсия о многом догадывался и предпочел ни о чем не расспрашивать.

Не нападать на них.

Но это было прежде, чем Брайтуэлл узнал, куда эта троица направляется. Теперь они зашли в убежище Гарсии и оказались совсем близко к тому, что искали, хотя могут и не узнать ничего, даже если увидят. Но если эти трое вызовут полицию, тогда Гарсия, как и дома, и в этой стране станет меченым, и за ним начнет присматривать полиция. И тогда, поскольку его разоблачение угрожает им большими неприятностями, те самые люди, которые сейчас защищали его, опасаясь за свои головы, сами станут представлять для него серьезную опасность. Гарсия постарался вспомнить, можно ли по оставшимся в квартире вещам найти связь между ним и Брайтуэллом. Не сказать, чтобы он сильно верил в это, но он не раз смотрел некоторые телевизионные полицейские шоу, и иногда казалось, что они могли творить чудеса. Потом он вспомнил, как трудился не покладая рук все последние месяцы, создавая то, ради чего его привезли в этот город. И его творению тоже угрожало присутствие нежданных визитеров. Если они обнаружат это или даже решат сообщить в полицию независимо от своих находок в квартире Гарсии, то все пропало. А ведь он так гордился своими работами, его творение достойно стоять рядом с церковью Капучинов в Риме, церковью за дворцом Фарнезе да даже самого Седлеца.

Гарсия вытащил сотовый. Звонить Брайтуэллу следовало только в критической ситуации, но Гарсия полагал, что на сей раз положение именно таково. Он набрал номер и стал ждать.

— Они сейчас зашли ко мне, — сказал он, как только толстяк ответил.

— Что-то там осталось?

— Инструменты, — ответил Гарсия. — Материалы.

— Что-нибудь, о чем мне следует беспокоиться?

Гарсия задумался, затем принял решение.

— Нет, — солгал он.

— Тогда уходи.

— Ладно. — Гарсия солгал снова.

«Когда все сделаю».

* * *

Сара Йитс принадлежала к той категории людей, которые всегда нужны в жизни. Помимо ума, сообразительности и веселого нрава, она обладала знаниями по эзотерической, понятной лишь посвященным, информации, статус, который, по крайней мере частично, она приобрела благодаря своей работе в библиотеке Музея естественной истории. Эта темноволосая женщина казалась лет на двадцать моложе своего возраста и относилась к особой категории личностей, которая отпугивала тупоумных и вынуждала сообразительных и хватких думать еще быстрее. Я не был уверен, под какую категорию подпадал я в градации Сары. Надеялся, конечно, быть отнесенным ко второй группе, но иногда подозревал, что могу оказаться там лишь по какому-то упущению, и Сара только и ждет, когда откроется вакансия в первой группе, чтобы сразу же перевести меня туда.

Я позвонил ей домой. Прозвучали несколько звонков, прежде чем в трубке раздался мрачный голос разбуженной Сары.

— Ага? — сказала она.

— Привет и тебе тоже.

— Кто это?

— Чарли Паркер. Я позвонил в неудачное время?

— Да, это уж явно ты, раз стараешься острить. Ты ведь в курсе, сколько сейчас времени, не правда ли?

— Ну, это только в детском саду бывает мертвый час, да и то днем.

— Да, ты рискуешь оправдать название того часа, когда мне звонишь, если у тебя не окажется серьезного основания для этого звонка.

— Очень серьезное. Мне нужно задействовать твои мозги по конкретной теме.

Я слышал, как она вздохнула и снова откинулась на подушку.

— Продолжай.

— У меня на руках кое-какие предметы из одной квартиры. Это человеческие кости. Из одних сделаны подсвечники. Есть еще статуэтка, она сборная. Тут всего понемножку: и человеческих, и животных. Я нашел целую ванну мочи с костями там же, выходит, кто-то стремился состарить их внешний вид. Скоро я должен вызвать полицейских и сообщить им о своей находке, поэтому времени у меня в обрез. Ты первая, кого я разбудил по этому поводу, но, похоже, мне придется еще много кого побеспокоить сегодня ночью. Скажи, есть ли кто-нибудь в музее — или не в музее, — кто окажется способным сообщить мне хоть какую-то информацию, которая мне поможет?

Сара надолго замолчала, и я решил, что она заснула снова.

— Сара? — позвал я ее.

— Черт побери, ты нетерпелив. Дай человеку подумать.

Сара встала с кровати, велела мне не класть трубку. Я слышал, как она открывает и закрывает ящики. Наконец она произнесла:

— Никого из музея тебе не назову, потому что есть у меня такая странная привязанность к своей работе и терять ее из-за тебя в мои планы не входит. Она оплачивает мою аренду, ты же знаешь, и позволяет мне держать телефон, чтобы такие неисправимые засранцы, как ты, которые даже открытку на Рождество не удосуживаются послать, могли звонить мне в ночь-полночь, взывая о помощи.

— Не знал, что ты так религиозна.

— Дело не в религиозности. Люблю, грешным делом, подарки.

— В этом году сделаю тебе подарок.

— Я тебя за язык не тянула. Ладно, если нужда у тебя не пропадет, придумаю, как организовать тебе разговор кое с кем утром, но вот с этим малым тебе надо встретиться при любом раскладе. Ручка есть? Итак, записывай, твой тезка даже. Его зовут Неддо, Чарльз Неддо. Жилище у него на Кортленд-лайн. Табличка около его двери говорит, что он антиквар, но его магазин полон всякого разного барахла. Ему бы и цыпленка не прокормить этим, если бы не побочные заработки.

— Какие?

— Он имеет дело с тем, что у собирателей называется эзотерикой. Главным образом, всяческие вещи, связанные с оккультизмом, но он, это известно, продает и артефакты, которые тебе вообще не найти нигде, кроме как в музейных хранилищах. Он держит те товары в закрытой комнате за гардинами в задней части магазина. Я раза два бывала там и за свои слова ручаюсь. И сдается мне, нечто подобное я там видела, хотя у Неддо такие вещи очень старые. С него и надо начать. Он живет над магазином. Иди буди его, а меня отпусти спать.

— А с незнакомцем он станет говорить?

— Поговорит, если взамен что-нибудь получит. Не забудь взять с собой свои находки. Если они его заинтересуют, то и ты кое-что узнаешь.

— Благодарю тебя, Сара.

— Есть за что. Да, кстати, слышала, ты нашел подругу. Как такое могло случиться?

— Удача.

— Твоя, как я понимаю, не ее. Не забудь про мой подарок.

И она повесила трубку.

* * *

Луис двигался по этажу, освещенному лунным светом. Ремонт здесь так и не закончили. Он прошел через несколько недоделанных дверных проемов и увидел окно. Но оно не выходило на улицу. Вместо улицы Луис увидел тускло освещенный интерьер белой, отделанной кафельной плиткой комнаты. Пол в комнате был покатым к центру, где находился слив в канализационный сток, над сливом стоял стул. К подлокотникам и ножкам стула были приделаны кожаные кандалы.

Луис открыл дверь и вошел в белую комнату. Какая-то тень отклонилась влево, и он чуть не выстрелил в нее, но успел увидеть собственное отражение в двустороннем зеркале. Он опустился на колени. Пол, слив — все было чистым. Даже стул тщательно очищен от следов тех, кто сидел на нем. Он уловил запах дезинфицирующих средств и отбеливателя. Его пальцы в перчатках коснулись деревянного подлокотника, затем он с силой сжал дерево.

«Не здесь, — подумал он. — Господи, пусть она не закончила свою жизнь здесь!»

* * *

Кортленд-лайн отличался нагромождением пожарных лестниц и свисающих отовсюду проводов. Фасад магазина Неддо был выкрашен в черный цвет, и единственным ключом к его бизнесу была маленькая медная пластина на кирпичной кладке со словами «НЕДДО. АНТИКВАРИАТ», написанными романским шрифтом, большими буквами. В витрине серые драпировки давным-давно не менялись, и, казалось, весь фронтон магазина совсем недавно обсыпали мешком пыли. Налево от витрины была черная стальная дверь с домофоном и вмонтированным глазком видеокамеры.

Все окна наверху были темные. Отъезжая, я не заметил никакой слежки. Эйнджел наблюдал, как я дошел до своей машины, и я выбрал самый запутанный маршрут к Манхэттену. Раза два мне показалось, что я видел помятую желтую «тойоту» позади, но она совсем пропала к тому моменту, когда я добрался до нужного мне места.

Я нажал кнопку домофона. Буквально через несколько минут мне ответил мужчина, и по его голосу нельзя было сказать, что этого человека разбудили звонком.

— Я ищу Чарльза Неддо.

— А вы кто?

— Моя фамилия Паркер. Я частный сыщик.

— Немного поздно для визитов, не правда ли?

— У меня важное дело.

— Насколько важное?

Переулок был пуст. Я вытащил статуэтку из мешка и, осторожно держа ее за подставку, показал перед глазком видеокамеры.

— Вот настолько.

— Покажите свое удостоверение.

Удерживая фигурку, я нащупал бумажник и раскрыл его. Какое-то время не было слышно никаких звуков, потом голос сказал:

— Подождите там.

Паузу он держать умел. Еще немного — и я мог бы уже пустить корни. Наконец я услышал, как проворачивается ключ в замке и отодвигаются засовы. Дверь открылась, и передо мной предстал мужчина средних лет. Колючие пучки седых волос, торчащие вверх, придавали ему вид стареющего панка. Маленькие круглые глаза, пухлые губы в недовольной кривой усмешке.

На нем был яркий зеленый халат, который, похоже, с трудом обхватывал его тело. Под халатом виднелись черные брюки и белая рубашка, мятая, но чистая.

— Пожалуйста, покажите еще раз свое удостоверение личности, — сказал он. — Я хочу убедиться.

Я протянул ему свою лицензию.

— Мэн, — произнес он. — В Мэне есть несколько хороших магазинов.

— Вы имеете в виду магазин Вина?

Он только сильнее нахмурился.

— Я говорю об антикварных магазинах. Что ж, полагаю, вам лучше войти. Мы не можем держать вас у двери в такой поздний час.

Он закрыл дверь, снял цепочку и отступил в сторону, чтобы позволить мне войти. Оказавшись внутри, я предположил, что истертые ступеньки лестницы ведут в жилую половину Неддо, в то время как направо дверь открывала доступ к самому магазину. Именно через эту дверь Неддо и повел меня мимо стеклянных витрин, заполненных старинным серебром, между рядами разбитых стульев и колченогих столов, пока мы не вошли в маленькую заднюю комнату с телефоном, огромным серым шкафом с выдвижными ящиками, как будто вывезенным из кабинета какого-нибудь советского бюрократа, и столом, освещенным лампой на кронштейне, и лупой, закрепленной на этом кронштейне. Гардина была задернута почти до конца, чтобы скрыть дверь за ней.

Неддо сел за стол и вытащил очки из кармана халата.

— Давайте сюда, — велел он.

Я поставил статуэтку на стол, затем вытащил черепа и положил их по обе стороны от нее. Мельком взглянув на черепа, Неддо сосредоточил все внимание на скульптуре из костей. Он ничего не касался руками, держась за основание, когда надо было повернуть фигуру, и пользовался большой лупой, чтобы детальнее разглядеть принесенную мной диковинку. В течение всей экспертизы он не проронил ни слова. Наконец он отодвинул фигуру в сторону и снял очки.

— Что заставило вас подумать, что я заинтересуюсь этим? — спросил Неддо. Он изо всех сил старался оставаться бесстрастным, но руки у него дрожали.

— Разве вам не следовало спросить это у меня еще прежде, чем вы пригласили меня войти? Тот факт, что я здесь, в вашем кабинете, и есть ответ на ваш вопрос.

— Тогда позвольте мне задать вопрос иначе: кто навел вас на мысль, что меня могут заинтересовать подобные произведения искусства? — проворчал Неддо.

— Сара Йитс. Она работает в Музее естествознания.

— Библиотекарь? Яркая девочка. Я буквально наслаждался ее редкими посещениями.

Хмурое лицо Неддо слегка смягчилось, и его маленькие глазки оживились. Судя по его словам, Сара теперь даже изредка не заходила сюда, и по выражению на его лице — смеси страстного желания и сожаления — я в значительной мере догадался, почему Сара теперь установила дистанцию между ними.

— Вы всегда работаете так поздно? — поинтересовался он.

— Могу ответить вам тем же вопросом.

— Я очень мало сплю. Меня мучает бессонница.

Он натянул резиновые перчатки и переключился на черепа. Я заметил, что он обходился с ними деликатно, почти уважительно, как будто опасаясь неосторожным движением осквернить их. Но что могло быть хуже того, что уже сотворили с ними? Тазовая кость, на которой крепился череп, слегка выдавалась за пределы нижней челюсти, словно окостенелый язык. Неддо положил череп на кусок черного бархата и отрегулировал лампу. Череп заблестел.

— Где вы их нашли?

— В одной квартире.

— И там были еще такие?

Я не знал, насколько можно доверять ему. Мое колебание выдало меня.

— Полагаю, что были, раз вы не хотите отвечать мне. Не берите в голову. Только уточните, как именно располагались эти черепа, когда вы их нашли?

— Я не вполне уверен, что понял ваш вопрос.

— Лежали ли они в каком-то определенном порядке, и если да, то в каком? Они опирались на что-нибудь еще?

Я задумался над ответом.

— С одной стороны скульптуры и еще между черепами лежали четыре кости, сложенные пирамидой одна на другую. Изогнутые. Что-то вроде кусочков бедра. За ними в линию позвонки, вероятно, из нижнего отдела позвоночника.

Неддо закивал.

— Кое-чего не хватает.

— Вы раньше видели нечто подобное?

Неддо поднял череп на уровень глаз и стал вглядываться в его пустые глазницы.

— О да, — как-то размягченно произнес он и повернулся ко мне. — В этом есть нечто прекрасное, вы не находите, мистер Паркер? Разве мысль, что кто-то из костей создает настоящее произведение искусства, не кажется вам поучительной?

— Нет, — ответил я с жаром и тут же пожалел, что так погорячился.

— А почему так? — Неддо посмотрел на меня поверх очков.

— Мне и раньше приходилось сталкиваться с теми, кто пытался создавать произведения искусства на костях и крови. И не хотелось бы встречаться с ними вновь.

— Ерунда, — отмахнулся он, словно отстраняясь от неприятной мысли. — Не знаю, о ком говорите вы, но...

— Фолкнер, — перебил я его.

Неддо остановился. Всего лишь моя догадка, ничего больше, но всякий, кто интересовался подобными вопросами, не мог не знать о преподобном Фолкнере, да и, возможно, о других из тех, с кем мне пришлось работать. Я нуждался в помощи Неддо, и если для этого следовало подразнить его, подвесив ему морковку в виде туманного обещания открыть тайну, то я с удовольствием сделаю это.

— Да, — заговорил он спустя некоторое время и вроде бы стал смотреть на меня с возобновленным интересом. — Да, преподобный Фолкнер — именно такой пример. Вы встречали его? Постойте-постойте, да вы же тот самый, не так ли? Вы тот самый детектив, который нашел его? Да, теперь вспомнил. Фолкнер исчез.

— Так говорят.

— Тогда вы видели ее? Вы видели книгу? — Неддо весь аж напрягся от возбуждения.

— Да, видел. Ничего прекрасного я в ней не нашел. Он сотворил ее из кожи и костей. Люди умирали, чтобы он мог создать ее.

— И все же я бы многое отдал, чтобы взглянуть на эту книгу. — Неддо покачал головой. — Что бы там вы ни говорили о нем и как бы вы ни воспринимали этого человека, Фолкнер всего лишь часть многовековой традиции. Эта книга не единственная в своем роде. Существовали и другие, ей подобные, пусть не столь богато украшенные. Их создатели наверняка не отличались фолкнеровской претенциозностью и честолюбием, но сырье они брали то же самое, и такие антроподермические переплеты коллекционеры определенного направления ищут и находят.

— Антроподермические?

— Переплеты, сделанные из человеческой кожи, — сухо пояснил Неддо. — В Библиотеке Конгресса хранится экземпляр «Скрутиниум Скриптуарум», изданный в Страсбурге до 1470 года. Эту книгу подарил библиотеке некий доктор Воллбехр, который заметил, что деревянные крышки переплета книги уже в девятнадцатом столетии были обтянуты человеческой кожей. Утверждается также, что принадлежащий Библиотеке юридической литературы Гарварда второй том «Practicarum Quaestionum Circa Leges Regias Hispaniae» Хуана Гутьерреза семнадцатого столетия подобным же образом обтянут кожей некоего Джонаса Райта, хотя личность последнего джентльмена остается еще под вопросом. Потом есть еще копия бостонского «Разбойника с большой дороги» Джеймса Альена, или Джорджа Уолтона, поскольку негодяй известен под двумя именами. Крайне необычная вещица. После смерти Альена с него сняли кусок его эпидермы и обработали его, как обрабатывают замшу. Из этой «замши» изготовили переплет для книги, написанной этим человеком, которую потом подарили Джону Фенно-младшему, чудом избежавшему смерти от руки Альена во время ограбления. Именно эту книгу я видел собственными глазами, хотя за другие поручиться не могу. Мне показалось тогда, от переплета шел не совсем обычный запах... Итак, вы видите, что независимо от чувства отвращения или неприязни, которые вы можете испытывать к преподобному Фолкнеру, он не был ни в коем случае уникальным в своих устремлениях. Отталкивающих, возможно, и, скорее всего, опасных для кого-то, но определенного художественного направления. Которые снова подводят нас к этому предмету. — Он положил череп на кусок бархата. — Человек, изготовивший это, также не отошел от традиции использования человеческих останков для создания декоративного украшения, или «мементо мори», если вам так больше нравится. Вы знаете, что такое «мем...» — Он остановился, почти сконфузившись. — Конечно, вы знаете. Извините. Теперь, когда вы упомянули Фолкнера, я вспоминаю все, связанное с ним. Ужасно, просто ужасно.

Но за этим внешним сочувствием я сумел разглядеть булькающее кипение его нездорового интереса и понял, что если бы он мог себе позволить, то расспросил бы меня обо всем: о книге, Фолкнере, подробностях дела. Такого шанса ему больше никогда не представится, и его огорчение было почти осязаемо.

— На чем я остановился? Ах да, кости как декоративное украшение... — И Неддо начал говорить, а я внимательно слушал и запоминал.

— Во времена Средневековья слово «церковь» относилось не просто к самому зданию, но и к земле, на которой оно стояло, в том числе и к «chimiter», или «cemetery», — «кладбищу». Процессии и службы иногда проводились в пределах внутреннего двора, или «атриума», церкви, и точно так же, когда дело заходило о размещении тел умерших, покойников иногда хоронили в пределах самого основного здания, в стенах и даже под водосточными трубами, или «sub stillicidio», как это тогда называлось, поскольку дождевая вода признавалась за приобретшую святость самой церкви, если стекала по крыше и стенам церкви. «Cemetery» — кладбище — обычно означало внешнюю часть церкви, называвшуюся «атриум» на латыни или «aitre» по-французски. Но у французов имелось и другое значение «aitre»: «charnier» — склеп. Оно появилось для обозначения специфической части кладбища, а именно, крытой галереи вдоль церковного двора, в которой и размещались склепы.

Таким образом, как Неддо объяснил, кладбище в Средневековье имело четыре стороны, одну из которых образовывало непосредственно здание церкви, три оставшиеся стены украшались галереями или портиками, сильно напоминавшими крытые аркады монастырей (их монахи тоже использовали для захоронения умерших братьев), в которые укладывались тела покойных. Как только черепа и конечности мертвых высыхали, их размещали над портиками, часто создавая художественные композиции. Большая часть костей поступала из огромных общих могил для бедных в центре атриума. Для таких общих могил ямы рыли неглубокие и неширокие, максимум тридцать футов глубины и пятнадцать или двадцать футов в ширину, нечто вроде канавы. Мертвых укладывали туда зашитыми в саван (иногда до пятисот тел в одну яму) и прикрывали тонким слоем земли. Останки эти становились легкой добычей для волков и кладбищенских грабителей, которые снабжали анатомов. В таких условиях тела разлагались очень быстро, и о некоторых общих могилах поговаривали, что они могли поглотить тело всего за девять дней. Это воспринималось как чудо. Когда одна канава заполнялась доверху, другая, более ранняя, открывалась и освобождалась от костей, которые потом и употребляли на украшение склепов.

Даже останки богатых шли в дело, хотя первоначально богачей хоронили в самом здании церкви, традиционно предавая земле под каменными плитами пола. Вплоть до семнадцатого века большинство смертных придавали мало значения тому, где конкретно будут покоиться их кости, до тех пор пока они оставались в пределах церкви в первоначальном смысле этого слова. Так что обычным делом было видеть человеческие останки в галереях склепов, или в крытых галереях, или у ступенек лестницы, ведущей в само здание церкви, даже в маленьких часовнях, специально предназначенных для этих целей.

— Церкви и склепы, украшенные подобным образом, — явление совершенно обычное для Средневековья, — заключил Неддо, — но самым ярким примером подобного отношения, и все-таки очень специфичным, я думаю, является монастырь Седлец в Чешской Республике.

Пока Неддо говорил, его пальцы осторожно скользили по обводам черепа. Затем он просунул руку в отверстие снизу, чтобы ощупать все впадины изнутри. Как я заметил, он все больше напрягался и даже украдкой бросил взгляд на меня, но я притворился, будто ничего не замечаю. Я взял в руки серебряный скальпель с костяной ручкой и сделал вид, что внимательно рассматриваю этот скальпель, а в отражении в лезвии наблюдал, как Неддо перевернул череп вверх тормашками и направил свет на его внутреннюю поверхность. Когда внимание антиквара было полностью поглощено этим процессом, я резко отодвинул в сторону гардины в задней части кабинета.

— Вам пора уходить, — услышал я его слова, сказанные изменившимся голосом. Интерес и любопытство сменились тревогой.

Дверь за гардиной была закрыта, но не заперта. Я открыл ее. За спиной я услышал, как Неддо прикрикнул на меня, но было слишком поздно: я уже стоял внутри.

Каморка оказалась крошечной, переделанной из туалетной комнаты, и освещалась парой красных ламп, вмонтированных в стену. Четыре черепа аккуратно лежали около раковины, от которой сильно и едко пахло каким-то чистящим средством. На полках по всему периметру комнатушки лежали множество костей, рассортированных по размерам и форме. Я увидел всякие части тел в растворах в стеклянной посуде: руки, ноги, легкие, сердце. Семь флаконов какой-то желтоватой жидкости выстроились в небольшом стеклянном шкафчике, очевидно специально сделанном на заказ. В каждом плавал человеческий зародыш на разных стадиях развития, в последней фляге плод показался мне полностью сформированным.

В другом месте имелись рамки для картин, сделанные из бедерных костей; множество флейт различных размеров из полых костей; даже кресло из человеческих останков с красной бархатной подушкой в центре, напоминающей кусок сырого мяса. Я увидел подсвечники, кресты и странный череп, у которого от какой-то чудовищной болезни на лбу образовались костяные наросты, напоминающие цветную капусту.

— Вы должны уйти, — настаивал Неддо. Его охватила паника. Только вот от чего? Запаниковал, испугавшись моего вторжения на этот склад странных предметов или той гравировки, которую нащупал внутри черепа? — Вам не следует здесь находиться. И мне больше нечего вам сообщить.

— Да вы вообще мне ничего не рассказали, — возмутился я.

— Идите утром в музей. Отнесите все в полицию, если желаете, но я не могу больше заниматься вашим вопросом.

Я взял один из черепов, лежавших около раковины.

— Положите на место, — рассердился Неддо.

Я повертел череп в руке. В низу черепа, совсем близко от того места, где позвоночник когда-то соединялся с ним, виднелось аккуратное круглое отверстие. У других черепов отверстие располагалось на том же месте. Никаких сомнений — все владельцы черепов были расстреляны.

— О, вы должны преуспевать каждый раз, когда возобновляют постановку «Гамлета», — сказал я, поднимая череп на раскрытой ладони. — Увы, бедный Йорик. Ты все шутишь, но мы-то ведь совсем не понимаем по-китайски. Китай, не так ли? Именно оттуда вам поставляют эти черепа, правда? На свете не слишком много других мест, где с казнями все очень тщательно продумано. — Я показал Неддо отверстие в черепе. — И кто, как вы считаете, платит за пулю, господин Неддо? Не знаете? Не знаете, как это происходит в Китае? Ну тогда слушайте. Вас запихивают в грузовик и везут на футбольный стадион, и затем кто-то стреляет вам в голову. А потом ваши родственники получают счет. Кроме тех бедных душ, у которых нет никаких родственников и счет посылать некому. Вот тут-то некие предприимчивые индивидуумы и берут на себя продажу останков. В дело идет все: печень, почки, даже сердце. Затем отделяются ткани от костей, и остальное предлагается вам или кому-то вроде вас. Интересно, существует ли какой-нибудь закон против торговли останками казненных заключенных, вы не задумывались?

— Не знаю, о чем это вы, — глухо сказал Неддо, снимая череп с моей ладони и кладя его на место рядом с другими.

— Давайте рассказывайте мне о обо всем, что я принес, или я сообщу, куда следует, о вашем «спецхране». И в результате ваша жизнь станет много хуже, уж это я вам гарантирую.

— Вы знали, что внутри черепа есть какие-то пометки, не так ли? — уточнил Неддо, отступая из дверного проема комнатушки и возвращаясь к своему столу.

— Я нащупал их кончиками пальцев точно так же, как вы сейчас. Что они означают?

Неддо, казалось, буквально на глазах уменьшался в размере, словно сдувался в своем кресле. Даже одежда внезапно как-то обвисла на нем.

— Числа внутри первого черепа указывают, что его происхождение известно и законно. Это, возможно, череп от какого-то тела, пожертвованного медицинской лаборатории, или из старой музейной экспозиции. В любом случае его первоначальное поступление куда-то, куда мы не знаем, было оформлено должным образом. У второго черепа никаких порядковых номеров нет, только метка. Вам надо поискать кого-то, кто сможет вам об этом рассказать много больше. Я знаю только одно: лучше не сталкиваться с теми, кто поставил эту метку. Они называют себя сторонниками, приверженцами, поборниками веры.

— А что означает эта метка?

— Мистер Паркер, как вы думаете, какого возраста этот череп? — Неддо ответил на мой вопрос вопросом.

Я приблизился к столу. На вид череп был потертым и слегка пожелтевшим.

— Не знаю. Ему лет десять.

— Ему несколько месяцев, а то и недель. — Неддо покачал головой. — Старили его искусственно, перетирали с землей с песком, вымачивали в специально подготовленном растворе урины. Вы, вероятно, можете почувствовать легкий запах мочи на своих пальцах.

Я решил не проверять.

— Откуда он?

— Похож на кавказский, вероятно, мужской. — Он опять пожал плечами. — Имеются очевидные признаки повреждений, но не слишком существенных. Из городского морга или больницы, откуда угодно. Но не оттуда, откуда (как вы предположили) поступили черепа в мое хранилище. В нашей стране нелегко приобрести человеческие останки. Большую их часть, кроме тех, которые жертвуются на медицинские цели, приходится покупать в других странах. Какое-то время Восточная Европа служила хорошим источником, но теперь и там все труднее получить незарегистрированные трупы. В Китае, как вы догадались, менее щепетильны, но там возникают проблемы с источником таких останков, и они дорого стоят. Не такой уж большой выбор, кроме очевидного.

— То есть самому снабжать себя.

— Да.

— Убийство.

— Да.

— И эта метка как раз это и означает?

— Полагаю, да.

Я спросил, есть ли у него фотоаппарат, и он вытащил из ящика стола пыльный «Кодак-момент». Я сделал приблизительно пять снимков черепа снаружи и три или четыре с внутренней стороны, каждый раз регулируя расстояние, надеясь, что знак выйдет ясно хотя бы на одном из них. Наконец я получил два хороших изображения.

— Вы когда-либо встречали кого-нибудь из... как их там, сторонников или ревнителей веры? — спросил я.

— Я встречаю очень многих особенных людей по роду своей деятельности. — Неддо скорчился в своем кресле. — Если зайти слишком далеко в своих суждениях и оценках, то можно утверждать, что среди них есть фигуры зловещие, даже активно неприятные и отталкивающие. В общем, да, я встречал их.

— Как вы их узнаете?

— У них вот здесь есть особая метка — не то якорь, не то крюк. — Неддо ткнул пальцем в отворот рукава своего халата, около дюйма выше запястья.

— Татуировка?

— Нет, — сказал Неддо. — Они выжигают ее на теле.

— Можете назвать какие-нибудь имена?

— Нет.

— Разве у них нет имен?

— О, они все имеют имена, самые наихудшие из них уж точно. — Неддо выглядел совершенно больным.

Его слова показались мне знакомыми. Я попытался вспомнить, где слышал это прежде.

«Они все имеют имена».

Но Неддо теперь было не остановить.

— Меня уже спрашивали о них относительно недавно. Ко мне приходил агент ФБР, примерно с год назад. Он хотел знать, не получал ли я какие-нибудь подозрительные или необычные заказы, связанные с тайными обрядами. Особенно на человеческие кости, или на скульптуры из костей, или на какой-нибудь пергамент с витиеватыми рисунками либо письменами. Я попытался объяснить ему, что все подобные заказы необычны, а дальше он начал угрожать мне почти так же, как вы сейчас. Излишнее внимание ко мне спецслужб и тем более их обыск в моем доме принесли бы мне неудобства и затруднения в делах и к тому же были бы потенциально губительны, если бы привели к уголовному преследованию. Ему я сказал все, что и вам. Вряд ли его это удовлетворило, но, как видите, я продолжаю работать.

— Помните, как звали агента?

— Босворт. Филипп Босворт. Честно говоря, не покажи он мне свое удостоверение, я принял бы его за бухгалтера, например, или клерка из адвокатской конторы. Он выглядел немного хрупким для человека из ФБР. Однако широта его эрудиции впечатляла. Он приходил ко мне еще раз, чтобы уточнить некоторые детали относительно другого случая, и, признаюсь, я наслаждался процессом взаимного открытия, которое возникло в ходе нашего общения.

На этот раз я уже сразу признал скрытый подтекст в словах Неддо, почти сексуальное удовольствие в подобном исследовании. Процесс взаимного открытия? Надеюсь, встреча с Неддо принесла Босворту больше удовлетворения, нежели мне. Неддо оказался скользким, как угорь, обмазанный вазелином, и каждое полезное слово из сказанного им приходилось выуживать из многослойной обертки сбивчивой путаницы. В одном не возникало никаких сомнений: знал он значительно больше, чем рассказал, но отвечал только на прямые вопросы, односложно, без всяких дополнительных подробностей.

— Теперь о статуэтке, — произнес я.

— Любопытная вещь. — Руки Неддо снова затряслись. — Вот... если бы у меня было больше времени...

— Вы хотите, чтобы я оставил ее здесь? Не думаю, что это имеет смысл.

— Мне все равно. Ничего стоящего, это какая-то копия гораздо более древнего произведения. — Неддо пожал плечами и вздохнул.

— Продолжайте.

— Это копия другой скульптуры, значительно большего размера, по общему признанию, не меньше восьми, а то и девяти футов высоты.

Оригинал был утерян и не всплывал ни разу на протяжении очень долгого времени, хотя известно место его создания — Седлец. Из костей тамошнего склепа. Время — пятнадцатый век.

— Вы ведь упомянули, что подсвечники также являются точными копиями оригиналов из Седлеца. Звучит так, словно кто-то сильно тяготеет...

— Седлец — необычное место, и первоначальная статуя из человеческих останков — необыкновенное творение, если допускать ее существование, а не считать все это только мифом. Поскольку никто никогда ее не видел, тут полно места для всяческих предположений, вымыслов и догадок, но наиболее заинтересованные исследователи едины в представлениях о ее внешнем виде. Статуя, которую вы принесли с собой, вероятно, и является отражением такого представления, насколько я могу судить из того, что когда-либо видел. До сих пор я имел возможность исследовать только эскизы и иллюстрации и потратил на это много усилий. Кем бы ни был этот человек, мне хотелось бы повстречаться с ее создателем.

— Мне тоже, — признался я. — Какова была цель создателя оригинала? Для чего он ее сделал?

— Версий очень много. Ваша скульптура в миниатюре повторяет ту, другую. Хотя и та, большая статуя из останков в Седлеце, сама является воссозданием иного творения — статуи из серебра, невероятно дорогой. Подобно этой, она изображает метаморфозу. Статуя называется «Черный ангел».

— Метаморфозу? Какого рода?

— Превращение человека в ангела или человека в демона, чтобы быть точнее, и это подводит нас к сути бытующих в мире коллекционеров и исследователей разногласий. Ясно, что любой частный коллекционер почел бы за счастье заполучить «Черного ангела» уже из-за самого художественного воплощения темы трансформации человека в демона. Но она столь настойчиво разыскивается не только по одной этой причине. Существует мнение, что серебряный оригинал в действительности своего рода тюрьма. Что скульптура из серебра суть не художественный образ, созданный художником, но сам момент этого перевоплощения, застывший во времени. Якобы некий монах по имени Ердик вступил в схватку с Иммаилем, падшим ангелом в человеческом обличье. Происходило это в Седлеце. В ходе схватки между ними Иммаиль упал в чан с расплавленным серебром, как раз в момент своего перевоплощения, когда начала проявляться его истинная сущность.

По всеобщему мнению, серебро — проклятие для таких существ, и Иммаиль оказался не в состоянии освободиться из чана, стоило ему начать погружаться в серебро. Ердик приказал начать медленно остужать серебро, как при отливке изделий, а остатки вылить из чана. То, что получилось в результате, и был «Черный ангел», то есть Иммаиль, облитый серебром. Монахи спрятали эту своеобразную серебряную статую, не в силах уничтожить ее обитателя, закованного в серебро, и опасаясь, что она может попасть в руки тех, кто пожелает освободить Черного ангела или использовать статую, чтобы пополнять ряды своих приспешников. С тех самых пор статую не могут найти. Ее вывезли из Седлеца еще в пятнадцатом веке, незадолго перед разрушением монастыря. Ее местонахождение записали тайнописью и пометили на особой карте. Карту впоследствии порвали на кусочки и разослали по многим цистерианским монастырям Европы.

С тех самых пор мифы, предположения, разного рода суеверия и, возможно, даже зерна правды — все слилось воедино, и появилась цель, которая за прошедшие почти пятьсот лет превратилась в идею фикс. Копия серебряной скульптуры из мертвой плоти и костей была создана почти одновременно, хотя я не смогу вам сказать почему. Возможно, таким образом монахи Седлеца стремились передать память о случившемся, как вечное напоминание о реальности зла и его воплощения в этом мире. Но и та скульптура исчезла из Седлеца примерно в те же самые сроки, что и серебряная статуя. Возможно, ее спрятали от бедствий военного времени, так как Седлец был атакован и разрушен в самом начале пятнадцатого столетия.

— А сторонники есть среди тех, кто ее ищет?

— Да, их больше, чем всех остальных.

— Вы, похоже, многое знаете об этом.

— Да, но считать себя экспертом в этом вопросе не могу.

— А кого вы считаете таковым?

— Есть такой аукцион в Бостоне, «Дом Штернов», там всем заправляет женщина по имени Клаудия Штерн. Она специализируется на продаже всего, что связано с тайными обрядами, и у нее особый интерес к «Черному ангелу» и мифам, связанным с ним.

— А почему?

— Она утверждает, будто сама владеет одним из фрагментов карты, который выставляется на аукцион на следующей неделе. Предмет этот спорный. Якобы несколько недель назад некий искатель сокровищ Мордант обнаружил под каменной плитой в Седлеце этот самый фрагмент карты. Мордант умер в церкви, вероятно, пытаясь скрыться вместе с этим кусочком пергамента.

— Или, точнее, как я подозреваю, при попытке бежать от кого-то?

* * *

«Что, если?..»

Эта мысль не давала покоя Морданту уже довольно давно. Он был значительно умнее и сообразительнее многих представителей своего племени и осторожнее тоже. Он постоянно искал большую славу, великолепный приз, игнорируя всякую мелочь и не беспокоя себя поиском даже чего-то средненького. Законы мало что значили для него: они писались для живых, а Мордант имел дело исключительно с мертвыми. С этой целью он потратил многие годы на изучение тайны Седлеца, снова и снова сопоставляя между собой мифы этих таинственных мест и размышляя над тем, что может быть сокрыто в них. Что было запрятано и что остается запрятанным до сих пор.

«Что, если?..»

И вот теперь он забрался в самое хранилище костей. Используя пару зажимов и проводов, он предварительно отключил сигнализацию. Холодный воздух леденил легкие, по мере того как он спускался по лестнице в самое сердце подвального хранилища. Он был окружен костями, многочисленными останками тысяч людей, но это не тревожило его, хотя могло бы привести в полное смятение чувствительную душу. Мордант не страдал суеверием, но и он был вынужден признать изматывающее ощущение нарушения всякого и всяческого смысла в этом месте. Любопытно, но струйки пара, уплывающие вверх при каждом выдохе, заставили его нервничать. Ему явно было не по себе, как если бы некий неведомый дух вытягивал из него всю жизненную силу, медленно иссушая его, выдох за выдохом.

«Что, если?..»

Он двигался между пирамидами черепов, под огромными украшениями из позвонков и гирляндами берцовых костей, пока не приблизился к небольшому алтарю. Там он опустил черный парусиновый мешок на пол. В мешке громко звякнули инструменты. Мордант вытащил оттуда молоток и зубило и принялся за работу. Ему предстояло поднять камень, вмощенный в пол. Тень распятия упала на него, когда лунный свет просочился в щель в стене сзади него.

«Что, если?..»

Он пробился через известковый раствор и увидел, что еще несколько ударов — и образуется трещина, достаточно большая, чтобы вставить лом. Он так увлекся своей работой, что не услышал, как кто-то подошел к нему сзади. И только когда слабый несвежий запах проник в его ноздри, он остановился и обернулся, все еще стоя на коленях. Он был не один.

«Что, если?..»

Мордант поднялся с колен, принимая извиняющуюся позу, как если бы имелось совершенно разумное объяснение его присутствию и его действиям в этом святом месте. Но, почувствовав уверенность в ногах, он подтолкнул себя вперед и размахнулся молотком. Мордант промазал, зато увидел ступеньки. Чьи-то руки вцепились в него, однако он оказался проворнее и быстрее, к тому же был решительно настроен на бегство. Его удары теперь попадали в цель. Высвободившись, он ринулся к лестнице, поднялся наверх.

Мордант всего на секунду не успел заметить чье-то присутствие справа. Тень отделилась, нанесла удар ему точно в кадык и подтолкнула назад к самому краю лестницы. Секунды две он шатался на краю верхней ступеньки, размахивая руками, пытаясь сохранить равновесие, затем упал на спину и кубарем покатился вниз по ступенькам.

«Что, если?..»

Шея Морданта сломалась на последней ступеньке.

* * *

В седлецком костехранилище всегда было холодно, вот почему старушка тепло укуталась. На правой руке позвякивало кольцо с ключами. Она шла по дорожке к двери, созданной Сантини-Аихлом. Поколения сменяли друг друга, а уход за этим местом всегда оставался заботой ее семьи. Содержание помещения поддерживалось продажей книг и открыток, их продавали тут же, на маленьком столике у двери, и входной платой от тех посетителей, которые преодолели большое расстояние, чтобы побывать тут. Приблизившись, старушка увидела, что дверь приоткрыта. На первом камне у входа виднелись пятна крови.

Она зажала рот рукой и остановилась поодаль. Ничего подобного тут раньше никогда не случалось: склеп был местом священным, и его никто не тревожил веками.

Она медленно вошла, уже напуганная тем, что могла увидеть. Перед алтарем в неуклюжей позе лежало тело мужчины, его голова откинулась под неестественным углом. Один из камней под распятием был полностью вынут, и там что-то тускло мерцало в раннем утреннем свете. Черепки одного из самых красивых подсвечников лежали у ног мертвеца. Странно, но ее больше волновал ущерб, причиненный склепу, а не судьба этого человека. Как можно было сотворить такое? Ведь это останки тех, кто был когда-то такими же людьми, как они. Разве не красота создана из их останков? Она подняла кусок черепа с пола, ласково погладила пальцами, и тут ее внимание было отвлечено еще одной новой вещицей в склепе.

Она дотянулась до маленькой серебряной коробки в руке мертвеца. Видно было, что коробку открывали. Она осторожно подняла крышку. Внутри лежал кусок пергамента, туго свернутый, очевидно, его не успели развернуть. На ощупь он оказался очень гладким. Старуха начала разворачивать пергамент. В углу был герб: боевой топорик на фоне открытой книги. Она не знала такого. Она увидела символы и рисунок какого-то здания, потом рожки и часть жестокого лица, искаженного агонией. Рисунок казался очень детальным, тщательно прорисованным, хотя и обрывался на шее, но старуха уже достаточно увидела, чтобы не желать ничего больше рассматривать. Зрелище оказалось слишком ужасным для нее. Она положила пергамент обратно в коробку и поспешила за помощью, едва ли заметив, что в склепе чуть теплее, чем всегда, и что тепло идет откуда-то из-под камней под ее ногами.

И в темноте, далеко на западе, два глаза внезапно открылись в богатой комнате, огни-близнецы, зажженные в ночи. И в сердце одного ученика белое пятнышко замерцало памятью о Божественном.

* * *

Неддо был почти опустошен своим рассказом.

— В какой-то момент между обнаружением тела и приездом полиции пергамент, хранившийся в серебряной коробке, исчез. Теперь же подобный фрагмент предлагается для продажи через аукцион Клаудии Штерн. Нет никаких свидетельств, что это фрагмент из Седлеца, но орден цистерцианцев недвусмысленно выдвинул свои требования запретить продажу. Но дело, кажется, все равно движется. Будет много интересного, хотя сам аукцион — всегда сугубо частное дело. Собиратели такого рода, как правило, м-м... затворники, несколько скрытные люди. Их пристрастия могут быть поводом для непонимания и возникновения недоразумений.

Я оглядел предметы, собранные в тайном хранилище Неддо: человеческие останки, превращенные в украшения, и почувствовал настоятельную потребность покинуть это место.

— У меня могут возникнуть еще вопросы к вам, — сказал я, достал визитную карточку из бумажника и положил на столе. Неддо поглядел на нее, но трогать не стал.

— Я всегда здесь, — ответил он. — Естественно, мне любопытно, к чему приведут ваши поиски. Не стесняйтесь обращаться ко мне днем и ночью. — Он ехидно улыбнулся. — По правде говоря, ночью, вероятно, лучше всего.

* * *

Прошел час, потом другой, а Гарсия все не покидал свой наблюдательный пункт. Ему становилось явно не по себе. Он попытался проследить за человеком, о котором так беспокоился Брайтуэлл, но еще не был знаком с улицами этого огромного города и потерял его буквально через несколько минут. Он полагал, что этот тип вернется к своим, а они-то нервировали теперь Гарсию намного больше, поскольку все еще не выходили из его квартиры.

Он ожидал, что появится полиция, но этого не случилось. Сначала это дало ему надежду, но теперь он потерял и эту уверенность. Они, должно быть, все уже увидели. Возможно, даже просмотрели часть его записей. Кто в такой ситуации не звонит в полицию?

Гарсии нужно было вернуть назад свои вещи. Среди них была одна вещица, которая навела бы их на мысль о связи с той девчонкой. Без нее такую связь отыскать стало бы невозможно.

Подъехала машина, и тот мужчина в черной куртке вышел из нее и позвонил в домофон. Гарсия разглядел, что он вернулся назад с коробкой.

Оставалось надеяться, что он принес обратно все, что забирал из квартиры и куда-то возил.

Минутой позже открылась дверь, и негр, и его малютка-спутник уехали. В квартире остался только один человек. Гарсия покинул убежище и направился к двери.

* * *

Я в последний раз обыскал комнаты. Луис с Эйнджелом уже обшарили там все, но я хотел убедиться, что ничего не было пропущено. Покончив с обитаемым пространством, я направился к комнате, выложенной белым кафелем, которую обнаружил Луис. Назначение ее было понятно. И, хотя она была вычищена до блеска, меня интересовал вопрос, задумались ли эти типы о чистоте труб. Трубы явно меняли совсем недавно. Если кровь попала в слив, в трубах могли остаться следы.

Банки с краской, старые кисти с засохшей намертво щетиной лежали на козлах у дальней стены вместе с грудой старых, забрызганных краской листов бумаги. Я потянул за один, поднимая небольшое облако красной пыли. Я исследовал пыль, затем скинул листы с козел. На древесине оказалось слишком много кирпичной пыли, да и на полу под козлами тоже. Я провел по стене рукой и почувствовал под ладонью царапины. Приблизившись, увидел, что кафель лежит не совсем ровно, выступая вперед по сравнению с другими не больше, чем на несколько миллиметров. Пальцами я схватился за выступающий край и начал двигать его из стороны в сторону, пока не сумел вырвать совсем. Тут полетела и вся конструкция, открыв отверстие в стене. Я опустился на колени и посветил внутрь фонарем.

Там лежал человеческий череп, установленный на столбик из костей, вокруг которых обвивался кусок красной бархатной ткани. Шарф с золотыми блестками покрывал голову, оставляя открытыми только гнезда глаз, носовую впадину и рот. У основания столбика лежали кости пальцев от двух рук, украшенные дешевыми кольцами. Около них стояли подношения: шоколад, сигареты и небольшой стакан с янтарной жидкостью с запахом виски.

Серебряный медальон блеснул в луче фонарика. Я потянулся, взял его и щелчком открыл замочек. Внутри были фотокарточки двух женщин. Первую я не признал. Второй была женщина по имени Марта, которая приехала в мой дом в надежде на спасение своего ребенка.

Внезапно раздался взрыв, сверкнула молния. Дерево и камень раскололись у моей руки, отлетевшие черепки ударили в лицо и ослепили правый глаз. Я опустил фонарь и лег на пол, поскольку небольшого роста грузная фигура мелькнула тенью в дверном проеме и скрылась из поля зрения. Я слышал, как щелкнул затвор, слышал голос человека, произносящий одни и те же слова много раз. Они звучали как молитва.

— Санта муэрте, реза пор ми. Санта муэрте, реза пор ми...

Где-то вдали я расслышал звук шагов на лестнице, это поднимались Эйнджел и Луис, закрывая западню. Бандит тоже услышал их, и его молитва зазвучала громче. Я услышал крик Луиса.

— Не убивай его!

Глава 10

Мексиканец лежал среди обломков стола, сброшенные простыни, запутавшиеся вокруг его ног, напоминали обрывки савана. Одна из банок открылась, и белая краска заливала тело. Кровь, еще движимая биением его медленно затухающего сердца, пульсируя, выливалась из отверстия в груди и смешивалась с краской. Правая рука с растопыренными пальцами касалась стены, напоминая паука на кирпичной кладке. Это он пытался дотянуться до черепа, лежащего на алтаре.

— Муэртесита, — сказал он еще раз, но теперь уже прерывистым шепотом. — Реза пор ми.

Луис и Эйнджел появились в дверном проеме.

— Вот дерьмо, — сказал Луис. — Я же велел тебе не убивать его.

Пыль до сих пор не осела, все так же заволакивая комнату, и содержимое тайника еще не открылось ему. Луис опустился на колени подле умирающего человека. Правой рукой он сжал лицо мексиканца и повернул его голову к себе.

— Скажи мне, скажи, где она.

Глаза мексиканца были устремлены куда-то вдаль. Его губы продолжали двигаться, повторяя это странное заклинание на его родном языке. Он улыбнулся, как если бы взгляд его поймал что-то невидимое для остальных, там, где порвалась ткань земного существования и где в образовавшуюся щель он увидел наконец свою награду или свою кару. Только его одного ожидавшее, только ему одному ведомое теперь. Мне показалось, я заметил удивление в его немигающем взгляде и страх, но глаза уже начали терять яркость, веки обвисли.

Луис сильно хлопнул умирающего по щеке. В правой руке Луиса появилась маленькая фотокарточка Алисы. Я не видел такой раньше и задумался, откуда у него этот снимок. Может, Марта отдала ее ему, а может, она всегда хранилась у него как отголосок жизни, оставленной позади, но не забытой.

— Где она? — спрашивал Луис.

Гарсия закашлялся кровью. В последний миг он попытался изрыгнуть проклятие, но только оскалился окровавленными зубами, затем весь затрепетал, рука упала с кладки и бухнулась в краску. Он умер.

Луис опустил голову и обхватил лицо рукой.

— Луис, — позвал я его. Он посмотрел на меня, и я замолчал на секунду, не зная, что сказать. — Мне кажется, я нашел ее.

* * *

Первыми появились сотрудники службы быстрого реагирования, примчавшиеся на сигнал о выстрелах, поступивший от диспетчера. И вот я уже всматриваюсь в автоматные стволы, пытаясь идентифицировать фамилии и серийные номера в беспорядке огней и криков, сопровождавших их прибытие. Копы осмотрели место действия, мертвого мексиканца, кости, во множестве разбросанные по квартире, но стоило им понять, что их роль на тот вечер уже сыграна, как они отступили и позволили коллегам из «Девять-шесть» занять позиции. Сначала я честно пытался отвечать на их вопросы как можно четче но скоро замолчал частью из желания защитить себя и своих друзей (не хотел разглашать слишком много, пока не получил возможности все обдумать, привести свои мысли в порядок и самому во всем разобраться), частью из-за картины, так и стоявшей у меня перед глазами.

Вот Луис застыл перед проломом в кирпичах, смотрит на останки девушки, которую когда-то любил, его рука зависла в воздухе. Луис хочет прикоснуться к тому, что от нее осталось, но не может. Я заметил, как он оказался в другом времени и в другом месте: в доме, полном женщин, в тех днях, которые он провел среди них, в том замкнутом и уединенном мире, остававшемся таким, кто бы ни добавлялся к ним.

"Я помню ее. Я помню ее в колыбели, помню, как я присматривал за ней, пока женщины готовили или убирали. Я единственный мужчина, который тогда держал ее на руках, потому что ее отец, Дибер, был мертв. Это я убил его. Он был первый. Он отнял у меня маму, и в наказание я стер его из этого мира. Я не знал тогда, что сестра моей мамы беременна от него. Я только знал, хотя никто не давал мне никаких доказательств, что он замучил мою маму до смерти и его никогда не остановит, что я его сын, если ему выпадет шанс отыграться и на мне. Вот я и убил его, и его дочь росла без отца. Это был низкий, подлый человек с низменными наклонностями и желаниями, и она на себе испытала бы всю его гнусность и подлость, останься Дибер жив. Но Алиса так и не поняла этого, не поняла, каким отродьем был ее отец.

Алису всегда мучили вопросы, она всегда сомневалась, но, когда она начала разгадывать правду о случившемся, я оказался далеко от нее. Однажды я ушел в лес — она была тогда еще совсем ребенком — и выбрал свою собственную дорожку. Меня носило по жизни вдали от нее и от других, и я не знал о том, что случилось с нею, пока не стало слишком поздно.

Именно так я говорю себе: я не знал.

А потом наши дорожки пересеклись в этом городе, и я попытался исправить свои ошибки, но не смог. Мои ужасные ошибки не поддавались исправлению. А теперь она мертва, и уже меня мучает вопрос: не я ли это сделал? Не я ли дал толчок этому размеренному медленному падению, хладнокровно решив убрать из жизни ее отца еще до ее рождения? В каком-то смысле разве мы с ним не оба отцы той женщины, которой она стала? Разве я не несу ответственности за ее жизнь и за ее смерть? Она была моей кровью, и она ушла, и меня стало меньше на ее уход из этого мира.

Как мне больно. Мне так больно".

И я отвернулся от него, когда он опустил голову, потому что не хотел видеть его в таком состоянии.

Я провел остальную часть ночи и большую часть следующего утра среди дознавателей нью-йоркского департамента полиции, в отделе «9-6» на Мезероул-авеню. Как от бывшего полицейского (пусть и с определенными неясностями в моем послужном списке), они добились от меня некоторой ценной информации. Я рассказал им, что на квартиру мексиканца меня навел мой источник, рассказал, как нашел дверь на склад открытой, как вошел внутрь и увидел, что творилось в квартире, как собирался вызвать полицию, но в тот момент на меня напали. Защищаясь, я убил нападавшего.

Два детектива допрашивали меня: женщина по имени Бэйярд и ее коллега, большой рыжеволосый полицейский по имени Энтуистл. Надо сразу сказать, они были предельно вежливы, в немалой степени благодаря тому факту, что справа от меня уселась Франциска Неаглей. Еще до моего приезда в Нью-Йорк Луис принял меры, чтобы определенная номинальная плата поступила на мой счет от компании «Эрли, Чаплин и Коэн», где Франциска была главным партнером. Компания оформила все официально, и поэтому она могла присутствовать на допросе и вмешиваться, если ее что-то не устраивало.

Эта высокая, внешне удивительно привлекательная женщина выглядела безупречно, хотя я и поднял ее ни свет ни заря. Она спокойно заходила в бары, где в уик-энды соскребали с пола кровь, и могла с каменным лицом устроить такую обструкцию, что титан казался пластилином по сравнению с ней. Одно появление Франциски уже сослужило мне хорошую службу. Те из полицейских, кому хоть раз приходилось с ней сталкиваться, смущались и тушевались.

— Кто вывел вас на Гарсию? — спросил Энтуистл. — Это его имя? Кажется, так. Он не может подтвердить нам это прямо сейчас.

— Простите, но я предпочел бы не называть своего информатора.

Бэйярд посмотрела в свои записи.

— Но это случайно не сутенер по имени Тайрон Бэйли, больше известный как Джи-Мэк?

Я не отвечал.

— Женщина, которую вы искали, была из его «конюшни», не правда ли? У меня нет сомнений, что вы говорили с ним. Я предполагаю, было бы неразумно не поговорить с ним, если вы искали ее, не так ли?

— Я говорил с очень многими.

— Куда вы клоните, детектив? — вмешалась Франциска.

— Я всего лишь уточняю, когда мистер Паркер в последний раз говорил с Тайроном Бэйли.

— Но мистер Паркер не подтвердил, ни опроверг ваше утверждение, будто он когда-либо вообще говорил с этим человеком, поэтому ваш вопрос неуместен.

— Только не для мистера Бэйли, — заметил Энтуистл. У него были желтоватые пальцы, в голосе клокотал застарелый бронхит. — Рано утром он поступил в приемный покой Вудхала с огнестрельным ранением правой руки и правой ноги. Ему пришлось ползти, добираясь туда. Вряд ли ему теперь стоит надеяться выступать за «Янки».

Я закрыл глаза. Луис не счел нужным упомянуть, что Джи-Мэка уже настигла небольшая порция великого отмщения.

— Я говорил с Бэйли где-то между полуночью и часом ночи. Это он дал мне адрес в Уильямсбурге.

— Это вы его подстрелили?

— Он так вам сказал?

— Какое там. Он весь на обезболивающем. Мы пока ждем, когда с ним можно будет поговорить.

— Я его не трогал.

— И вы не знаете, кто бы это мог быть?

— Нет, не знаю.

— Детектив! Может, продолжим?! — снова вмешалась Франциска.

— Жаль, но ваш клиент, или ваш служащий, или как вы там его называете, похоже, плохо влияет на здоровье людей, с которыми встречается.

— Тогда, — сказала Франциска, сама безукоризненная корректность, — или выдвигайте против него иск о нанесении вреда здоровью, или давайте продолжим по существу.

Не скрою, я восхищался умением Франциски вести словесные баталии, но подгонять этих полицейских не стоило, поскольку тело Гарсии все еще зависло на мне, Джи-Мэк где-то вылечивался от пулевых ранений, и тень Бруклинского столичного центра предварительного заключения замаячила передо мной в качестве моего будущего спального места.

— Мистер Паркер убил человека, — сказал Энтуистл.

— Человека, который пытался убить его.

— Это только его утверждение.

— Ну же, детектив, мы ходим по замкнутому кругу. Давайте без ребячества. У вас есть комната со следами взрывов; склад, полный человеческих останков, часть из них могут быть идентифицированы как останки той женщины, которую мистера Паркера и наняли искать; есть две видеомагнитофонные записи, которые, похоже, содержат кадры, запечатлевшие убийство по крайней мере одной женщины, а может, и других. Мой клиент обязался сотрудничать со следствием всеми возможными способами, но вы тратите свое время, пытаясь запутать его вопросами о каком-то мужчине, которому нанесли телесные повреждения уже после его встречи с моим клиентом. Мистер Паркер доступен для дальнейших вопросов в любое время и готов ответить по любым обвинениям, если таковые будут ему предъявлены в будущем. Итак, в чем же, собственно, дело?

Энтуистл и Бэйярд переглянулись, затем извинились и вышли. Ждать их пришлось довольно долго. Мы с Франциской не обменялись ни словом в ожидании их возвращения.

— Вы можете идти, — сказал Энтуистл. — Пока. Мы были бы вам весьма благодарны, если бы вы сообщали нам о своем желании выехать за пределы штата.

Франциска начала собирать свои записи.

— Да, вот еще, — добавил Энтуистл. — И попытайтесь не пристрелить кого-нибудь еще, выждите хотя бы некоторое время! Вижу, это входит у вас в привычку. Можете опять не удержаться.

Франциска подбросила меня к моей машине. Она ничего не спрашивала меня о событиях предыдущей ночи, а я не рассказывал. Нам обоим так было значительно легче.

— Думаю, с вами все будет в порядке, — сказала она, когда мы подъехали ближе к складу.

Снаружи еще не сняли оцепление, вокруг которого толпились любопытные зеваки, они держали бессменную вахту вместе с командами телевизионщиков и разных репортеров.

— Человек, которого вы убили, идет из трех или четырех против одного вашего, и, если кости на складе как-то связаны с ним, тогда никто не станет преследовать вас в связи с его смертью, особенно если останки, найденные вами в стене, действительно Алисины. Они могут придраться к применению оружия, но, когда встает вопрос о маньяках, все решает суд. Нам остается только ждать, а там посмотрим.

У меня была лицензия, и, с тех пор как я оставил службу, это были, вероятно, лучшие сто семьдесят долларов, которые я тратил каждые два года. Лицензия была выпущена на усмотрение специального уполномоченного, и теоретически он мог бы отказать мне в заявлении на возобновление, но такого никогда не случалось.

Я поблагодарил Франциску и вышел из машины.

— Передайте Луису мои соболезнования, — сказала она на прощание.

Рейчел я позвонил, как только вернулся в гостиницу. Она ответила на четвертый звонок.

— Все хорошо? — спросил я.

— Все прекрасно, — вяло ответила она.

— С Сэм все в порядке?

— Да, она в порядке. Спала до семи. Я только-только покормила ее. Теперь спущу ее вниз снова на часик, а то и на два. Как твои дела? — все-таки спросила Рейчел, помолчав секунд пять.

— Были проблемы. Ночью. Один человек умер. Она промолчала.

— Думаю, мы нашли Алису или то, что от нее осталось.

— Расскажи мне. — Ее голос выдал, что она измотана ожиданием.

— Человеческие останки в ванне. Главным образом, кости. И еще в нише в стене. Там нашел ее медальон.

— А человек, тот, кто умер? Это он ее убил?

— Еще не знаю наверняка. Похоже, что так оно и есть. — Я ждал следующего вопроса, не сомневаясь, что она задаст его.

— Ты убил его?

— Да.

Она вздохнула. Сэм начала плакать. Рейчел успокаивала ее.

— Мне пора.

— Я скоро вернусь.

— Дело закончено, так ведь? Ты уже знаешь, что случилось с Алисой, человек, который убил ее, мертв. Что еще тебе там делать? Приезжай домой. Возьми и вернись, договорились?!

— Я вернусь. Я люблю тебя, Рейчел.

— Я знаю, — у нее перехватило горло от волнения, — я это знаю.

* * *

Я проснулся уже после полудня, разбуженный телефонным звонком. Звонил Уолтер Кол.

— Похоже, ночка у тебя выдалась не из легких.

— Что ты знаешь?

— Немногое. Ты способен пополнить мои знания. Жду тебя в «Старбаксе» через тридцать минут.

Я смог добраться туда только через сорок пять, хотя и очень старался. По пути я думал о нашем разговоре с Рейчел, о проделанной работе. В каком-то смысле Рейчел права, дело завершено. И записи дантиста, даже анализ ДНК, если потребуется, они возьмут у Марты для сравнения, подтвердят, что в квартире Гарсии мы нашли останки Алисы, сомневаться в этом не приходилось. И Гарсия был причастен к ее смерти, а то, возможно, и сам являлся непосредственным исполнителем. Все верно. Но начать с того, что все это никак не объясняло, почему Алиса убегала или почему Эдди Тагер выплатил за нее залог. А ведь имелся еще антиквар Неддо с его разговорами о каких-то сторонниках или поборниках веры и агент ФБР Филипп Босворт, который, по всей видимости, занимался делом, явно как-то перекликавшимся с моим.

Существовали, наконец, мое собственное беспокойство, мои собственные ощущения. За случайными поверхностными деталями этого дела крылось нечто другое, шла какая-то тайная работа. И все это каким-то образом переплеталось с чем-то, глубоко запрятанным в пещерах прошлого.

Мои волосы еще не высохли после поспешно принятого душа, когда я уселся напротив Уолтера за столиком в углу кафе. Он был не один. С ним пришел Дании, тот самый детектив, который рассказал нам о Джи-Мэке.

— Ваш коллега знает о нашей встрече? — поинтересовался я.

— У нас нет тайн. Он спокоен, хотя он и считает, что это вы стреляли в Джи-Мэка.

— Копы из «Девять-шесть» тоже. Хотите — верьте, хотите — нет, но я с Джи-Мэком мараться не стал бы. Мэкки придется просто поверить мне на слово.

— Только не подумайте, будто нас действительно сильно взволновало его самочувствие. Мэкки заботит только одно: не должно всплыть, что это мы с ним навели тебя на него, но слухи уже пошли.

— Не вы одни показали нам на него. Передайте Мэкки, что ему не о чем волноваться.

— Нам? — насторожился Дании.

Проклятье. Я чувствовал себя усталым.

— Нам с Уолтером.

— Правильно. Так и есть. Я не подумал.

Мне не стоило впутывать еще и Дании. Я даже не понял, зачем он пришел.

— Итак, я правильно понял, мы здесь, чтобы распробовать горячие сдобы?

— Этому парню нелегко помогать, — Дании повернулся к Уолтеру за поддержкой.

— Крайне самостоятелен, — съязвил Уолтер. — Поза сильного мужчины. Полагаю, за этим кроется противоречие в отношении полов.

— Уолтер, я сейчас не в настроении.

— Считай, проехали, — Уолтер примирительно махнул рукой. — Как заметил Дании, мы хотели тебе помочь.

— Помнишь Серету — другую девчонку? Похоже, они и ее отыскали, — сообщил Дании.

— Где?

— В мотеле, сразу на выезде из Юмы.

— Убийства в мотеле «Спайхоул»? — Я же видел это в новостях.

— Да. Они опознали ее. Нашли в багажнике машины. Да и так ясно, что это она, так как машина зарегистрирована на ее имя, да и права только обуглились, но они ждали подтверждения. Судя по всему, когда огонь добрался до нее, Серета еще была жива и в сознании. Она умудрилась пробить спинку заднего сиденья, но выбраться ей не удалось.

Я попытался вспомнить детали телерепортажа.

— Там ведь было второе тело?

— Да, мужчины. Но там совсем безнадега. Никаких карточек, никакого бумажника. Они все еще упорно ищут его из того, что имеют, но вряд ли найдут, разве только поместят его карточку на молочных пакетах. Ему попали в грудь. Пуля так в нем и осталась. Стреляли из оружия, найденного у мексиканца, тот тоже убит, он из постояльцев мотеля. Они разрабатывают версию, что все остальные жертвы случайные. Тот мексиканец замешан в темных делах, и федералы уже взяли его на заметку да и мексиканская полиция тоже. Но теперь, из-за Алисы, вырисовывается кое-что другое.

Из рассказа Джи-Мэка следовало, что Алиса с Серетой оказались в доме Уинстона, когда убили хозяина дома и его помощника, но они ничего не видели. Зато забрали какую-то вещь из этого дома. Очевидно, именно эта вещь и представляла особую ценность, раз ради нее эти люди были готовы совершить столько убийств. Они отыскали Алису, а от нее, видимо, узнали, где предположительно скрывалась Серета.

Мне не хотелось вспоминать, как они добыли нужные им сведения.

— Ваш приятель Джи-Мэк завтра уже, наверное, выпишется из больницы, — сказал Дании. — Я слышал, он по-прежнему стоит на своем. Про проституток своих ничего не знает, на парня, который в него стрелял, даже не посмотрел. Но тот, кто стрелял, свое дело знает туго. И лодыжка, и пятка рассыпались на кусочки. Теперь всю жизнь с палочкой проходит.

Я подумал о черепе Алисы в нише в стене квартиры Гарсии и представил, как страдала Серета в последние минуты жизни, когда огонь подбирался к ней, медленно поджаривая ее тело, пока она не потеряла сознание.

Продавая Алису, Джи-Мэк обрек на смерть их обеих.

— Жестоко.

— Мир — жестокая штука. — Дании пожал плечами. — Кстати, Уолтер пытался побеседовать с Эллен, молоденькой проституткой, о которой я вас спрашивал.

Я вспомнил совсем юную девочку в черном платьице.

— До чего-нибудь договорились?

Уолтер покачал головой.

— Там все не просто. И снаружи, и изнутри. Хочу зайти в «Сэйф хоризон», и у меня есть приятель, который занимается этими вопросами. Постараюсь пробиться.

Дании встал и взял свою куртку со стула.

— Послушай, — сказал он мне, — чем могу, тем тебе буду помогать. Я обязан Уолтеру, и, если он захотел, чтобы я вернул ему долг, помогая тебе, я согласен. Но я люблю свою работу и планирую оставаться на службе. Не знаю, кто всадил эти чертовы пули в это дерьмо, но, если тебе удастся встретиться со стрелком, попроси его в следующий раз отвезти этого мерзавца сразу куда-нибудь в Нью-Джерси. Ясно излагаю?

— Ясно.

— Да, чуть не забыл. Там какая-то чертовщина, в этом мотеле. Кровь клерка из «Спайхоула», размазанную по лицу, брали на анализ и нашли в ней добавление чужой крови. Чудные дела, но эта кровь оказалась какой-то странной.

— Странной?

— Старой, как будто долго где-то хранилась и сильно испортилась. Они думают, в образцы могли попасть какие-то токсины, их там полно выявили, они все еще пытаются определить их происхождение. Говорят, будто кто-то мазанул по лицу мальчишки куском лежалого мяса.

Мы дали ему уйти и через минут пять поднялись сами.

— Куда ты теперь? — спросил Уолтер, когда мы ждали, пока мимо нас проедет автобус.

— Надо кое с кем встретиться и поговорить. Как думаешь, тебе удастся выяснить, кто владеет тем складом в Уильямсбурге?

— Думаю, это не составит мне труда. Эти «Девять-шесть», вероятно, уже в курсе, но я лучше узнаю в другом месте.

— Копы из «Девять-шесть» знают имя убитого. Не думаю, что они жаждут поделиться информацией со мной, так что держи ухо востро, смотри, вдруг что всплывет.

— Нет проблем. Ты еще пробудешь в «Меридиен»?

Я подумал о Рейчел.

— Возможно, еще только ночь. Мне надо съездить домой.

— Ты говорил с ней?

— Утром.

— Сказал, что случилось?

— Большей частью.

— Звучит так, как если ты опять что-то там задумал. Смотри, не играй с огнем. Тебе следует быть с ней рядом. А то все пойдет шиворот-навыворот. Гормоны и все такое. Ты же знаешь. Даже маленькие обиды воспринимаются ими как конец света, не говоря уж о крупных проблемах. В общем, тогда уж точно конец всему.

Я пожал Уолтеру руку.

— Благодарю тебя.

— За совет?

— Нет, совет твой высосан из пальца. Благодарю за все, что ты для меня делаешь.

— Эх, я все же был когда-то полицейским. Я иногда даже тоскую, но это помогает — напоминает, что я все правильно сделал.

* * *

Моя следующая встреча была с Луисом. В кафе на Бродвее. Он, видно, совсем не спал. Чисто выбрит, рубашка аккуратно выглажена, но какой-то сам не свой.

— Сестра Марты прилетит сегодня, — сообщил он. — Привезет что-нибудь по зубам, медицинские записи, все, что сможет найти. Марта остановилась в какой-то жуткой норе в Гарлеме. Я заставил ее переехать, обеих поселю в «Пьере».

— Как она?

— Еще надеется. Говорит, может, это и не Алиса. Медальон ничего не значит, кроме того, что этот тип отнял его у нее.

— А ты? Ты-то что думаешь?

— Мы нашли ее. Я как-то знаю, сразу понял. Почувствовал, как только увидел медальон.

— Полицейские получат положительные результаты завтра. Они, вероятно, отдадут ее через день или два, как только патологоанатом подпишет бумаги. Ты поедешь домой к ним?

Луис покачал головой.

— Не думаю. Меня там никто не ждет. В любом случае, там все кончено. Пусть лучше все остается так. У меня есть чем заняться.

— Например?

— Например, отыскать тех, кто такое сотворил над ней.

Я втянул глоток уже остывшего кофе, потом подождал, пока официантка подогреет его.

— Тебе следовало сказать мне, что ты сотворил с Джи-Мэком.

— Мне было не до этого.

— Хорошо, давай договоримся на будущее: если мы собираемся что-то делать, надо делиться своими планами. Те двое из «Девять-шесть» возлюбили меня за показатели по результатам стрельбы. Тот факт, что я оставил мертвеца на их поле, несильно помог в моем случае.

— Они говорили, как там этот мерзавец сутенер?

— Когда я был у них, он все еще находился под наркозом, но теперь уже очнулся. Сказал полицейским, что никого не видел.

— Он ничего не скажет. Ему лучше молчать.

— Я не об этом.

— Послушай, — возмутился Луис, — я же не прошу тебя заниматься всем этим. Я с самого начала ни о чем тебя не просил.

Я подождал, не скажет ли он еще чего. Но он молчал.

— Ты закончил?

— Да. — Он примирительно поднял правую руку. — Прости, не хотел.

— Не за что извиняться. Я прошу одного: если ты кого-то подстрелил, всего лишь скажи мне об этом. Мне бы хотелось иметь алиби на этот случай. Особенно если, как в этот раз, у меня оно действительно было.

— Люди, убившие Алису, узнают, что этот сутенер проболтался, — сказал Луис. — Считай, что он уже мертв.

— Что ж, когда они придут, убежать ему точно не удастся.

— И что теперь?

Я рассказал ему о том, как умерла подруга Алисы, Серета, и о теле, найденном с нею в ее машине.

— Он не был застрелен в машине. Мэкки сказал мне, что копы нашли следы крови из номера до двери машины. Этот парень подошел к машине, потом сел на место водителя, дверь оставил распахнутой. И все время был еще жив, даже когда начал гореть.

— А если кто-то держал его под прицелом?

— Тогда это должен был быть пулемет какой-то. Но, послушай, все равно получить пулю в лоб намного спокойнее, чем заживо сгореть. Плюс он был не из числа постояльцев. Они все наперечет, и все убиты.

— Какой-то клиент Сереты?

— Тогда почему он не оставил никаких следов в ее номере? Даже если и так, что он делал у номера мексиканца, когда получил выстрел через дверь?

— Выходит, один из убийц?

— Выходит, так оно и есть. Он убивает, его подстреливают, он ранен, но его с собой не берут, сообщники оставляют его в машине и поджигают вместе с Серетой.

— И он не возражает.

— Он даже не встает с места.

— Итак, кто-то выяснил, где Серета, и следил за ней.

— И убил ее.

Он пытался соединить отрывочные сведения.

— Это Алиса сказала им.

— Возможно. Если и она, то они ее заставили.

Он снова задумался.

— Мне трудно об этом говорить, но на месте Сереты я не сказал бы Алисе больше положенного. Возможно, какие-то общие сведения, безопасный телефон для связи, но не больше. Тогда даже Алиса не вывела бы их на подругу, поскольку и сама мало знала.

— Итак, кто-то там выследил ее, владея информацией, полученной здесь убийцами Алисы.

— И получается, что кто-то там знает кого-то здесь.

— Гарсия мог служить связующим звеном. Учитывая, как близко «Спайхоул» расположен к мексиканской границе, мексиканские контакты будут иметь смысл. Надо этим заняться.

Надеюсь, ты не придумал все это, чтобы выманить меня прочь из города и проводить в жизнь э-э... более дипломатичную линию в расспросах?

— Ты слишком высокого мнения о моих умственных возможностях. Я до этого даже не додумался.

— Я судил не о твоем уме, а о твоей изворотливости. Ты ведь пройдоха.

— Как я уже сказал, у кого-то там может быть информация, которая нам пригодится. Кто бы это ни был, он или она легко ею с нами поделятся. На твоем месте я бы подумал, какие меры воздействия можно применить, и подумал бы уже здесь. Я всего лишь хочу сфокусировать твой гнев на конкретной цели.

Луис прицелился в меня ложкой, изобразив на лице некое подобие улыбки.

— Ты слишком много времени проводишь в постели с психологом.

— В последнее время не слишком много, но благодарен тебе за идею.

По правде говоря, Луис был прав: я хотел, чтобы он уехал на пару дней. Это дало бы мне возможность не зависеть от него в своих действиях. Я боялся, что, если я дам ему слишком много информации, он возьмет все на себя и попытается сам заставить говорить тех, кто был так или иначе причастен к этому делу. Я же хотел начать с залогового поручителя. Потом мне следовало поговорить с теми, кто сдал Гарсии в аренду апартаменты на складе. И еще я хотел разыскать того агента ФБР, Босворта. «В конце концов, — посчитал я, — натравить на них Луиса можно и позже».

Я вернулся в гостиницу с дополнительным грузом для своего дорожного сундука. Прежде чем Эйнджел покинул склад, я успел отдать ему скульптуру из костей, и теперь Луис вернул ее мне. Если полицейские узнают, что я утаил это вещественное доказательство, меня ждут серьезные неприятности, но скульптура давала мне возможность подобраться к Неддо. К тому же у меня возникло ощущение, что благодаря этому странному произведению искусства другие двери откроются мне. Рассчитывать, что фотографии или рисунки возымеют такой же эффект, было глупо.

* * *

Эйнджел и Луис улетели в Тусон тем же вечером через Хьюстон. В это время Уолтер вернулся ко мне с конкретной информацией: склад являлся частью наследства, по которому велась некая бесконечная тяжба, и единственным контактом, выявленным полицейскими, оказался некий адвокат Дэвид Секула, контора которого располагалась на Риверсайд-драйв.

* * *

Номер телефона на растяжке на здании склада направлял заинтересованных лиц к автоматической службе сервиса компании «Амбассад риэлити» по обслуживанию недвижимости, только вот эта самая «Амбассад риэлити» уже три года не подавала налоговой декларации. Вроде бы умер ее исполнительный директор, и компания ушла с рынка. Я записал адрес Секулы и номер его телефона: позвоню ему утром, когда буду в полной боевой готовности. И начну разговор на свежую голову.

Я оставил три сообщения на автоответчике Тагера, залогового поручителя, но он не отвечал на мои звонки. Его офис был где-то в Бронксе, рядом со стадионом «Янки». Тагер также стоял в списке на завтра. Кто-то попросил его отправить залог по почте для Алисы. Если я выясню, кто этот человек, приближусь на шаг к решению задачи: вычислить того, кто решил ее убить.

* * *

В тот момент, когда Эйнджел с Луисом направились в сторону терминала «Дельта» в аэропорту имени Джона Кеннеди, человек, способный ответить на некоторые неотложные мои вопросы, прошел через паспортный контроль, забрал свой багаж и вышел в зал прибытия.

Этот священник прибыл в Нью-Йорк на рейсе «Бритиш Эйрвэйс» из Лондона. Ему было под пятьдесят, он был высок ростом и отличался телосложением человека, который умеет наслаждаться едой. Его непокорная растрепанная борода была значительно светлее, нет, даже рыжее, чем его шевелюра, и делала его похожим на пирата, как если бы он совсем недавно отошел от дел и прекратил пугать мирные суда салютом из всех пушек. В одной руке он нес небольшой черный чемодан, в другой — свежий номер «Гардиан».

Его встречал мужчина немного моложе его. Как только двери зашипели и закрылись, пропустив в страну священника, он пожал ему руку и предложил забрать у него чемодан. Но священник не отдал ему багаж, а протянул газету.

— Я взял тебе «Гардиан» и «Ле Монд», — сказал он. — Знаю, ты любишь европейские газеты, а здесь они значительно дороже.

— А «Телеграф» вместо них нельзя было?

Встречавший говорил без ярко выраженного акцента. Видимо, какой-то из восточноевропейских языков был ему родным.

— Они немного консервативны для меня. Так я выказал бы симпатию к ним.

Его спутник взял «Гардиан» и на ходу стал просматривать первую страницу. Увиденное, похоже, разочаровало его.

— Мы не все столь же либеральны, как вы.

— Я не знаю, что случилось с вами, Пауль. Вы вроде бы предпочитали сторону хороших парней. Таким темпом вы скатитесь до приобретения акций «Халибуртона».

— Это больше не страна беспечных либералов, Мартин. Все сильно изменилось с тех пор, как мы посещали ее в последний раз.

— Признаюсь, да. На паспортном контроле парень так резко остановил меня, перегнулся через стол да еще тыкал мне в зад пальцем.

— Да он храбрец, не то что я. Однако я рад вашему приезду.

Они направились на автостоянку, но не стали касаться волновавшей их темы, пока не вышли из здания аэропорта.

— Есть успехи? — спросил Мартин.

— Слухи, ничего больше, но аукцион состоится уже на днях.

— Мы вроде как приманку поставим, чтобы посмотреть, кто на нее клюнет, но фрагменты не имеют для них никакого смысла. Они нуждаются в целом. Если они так близко, как мы думаем, они непременно клюнут.

— Вы вовлекли нас в рискованное дело.

— Мы в него уже вовлечены, так или иначе, хотим мы того или нет. Смерть Морданта подтвердила это. Если он сумел отыскать путь к Седлецу, то и другим это по плечу. Лучше сохранять хоть какой-то контроль над происходящим, чем ничего не знать.

— Но ведь это была всего лишь догадка. Морданту просто повезло.

— Не так чтобы очень, — сказал Мартин. — Он ведь сломал себе шею. И внешне все выглядит как несчастный случай. Ладно, вы сказали, ходят какие-то слухи.

— Две женщины пропали в Поинте. Вроде как они оказались у коллекционера Уинстона, когда того убили. Наши друзья сообщают нам, что обе потом были найдены мертвыми: одна — в Бруклине, другая — в Аризоне. Разумно предположить: что бы ни взяли из коллекции Уинстона, теперь это надежно спрятано.

Бородатый священник на миг закрыл глаза, его губы двигались в бесшумной молитве.

— Еще убийства, — сказал он, закончив молиться. — Плохо, слишком плохо.

— Это не самое худшее.

— Говорите.

— Кое-кто обнаружил себя: толстый человек. Он называет себя Брайтуэллом.

— Если он вышел из тени, это означает, что они верят в близость цели. Иисусе, Пауль, разве у вас совсем нет хороших новостей для меня?

Пауль Мазел улыбнулся. Мрачноватая у него получилась улыбка, но он так до конца и не понял, доставляло ли ему самому хоть какую-то степень удовольствия очередное сообщение. Наверное, да. Пожалуй, стоило поделиться информацией с коллегой.

— Один из их людей убит. Мексиканец. Полиция полагает, это он убил одну из проституток, чьи останки они нашли среди прочих в его квартире.

— Убит?

— Застрелен.

— Кто-то принес миру пользу, но ему придется заплатить за это. Им это не понравится. Кто этот человек?

— Некто Паркер. Частный детектив, и, похоже, для него это дело привычное.

* * *

Брайтуэлл сидел перед экраном компьютера и ждал, пока принтер закончит изрыгать последние страницы работы. Когда принтер остановился, он взял стопку газет и рассортировал их по датам, начиная с самой старой из вырезок. Он проглядел детали тех первых убийств еще раз. Вот фотографии женщины и ребенка, какими они были в жизни, но Брайтуэлл только мельком взглянул на них. Он не задерживался на описании преступления, хотя знал, что многое осталось недосказанным. Брайтуэлл предположил, что они не решились печатать ужасающие подробности кровавой расправы над женщиной и ее дочерью. А может, полиции удалось скрыть некоторые детали, чтобы не поощрять подражателей. Впрочем, Брайтуэлла интересовала только информация о муже этой женщины, и он отмечал желтым маркером особенно примечательное. Он выполнял подобное упражнение на каждой странице, идя по следу мужчины, освежая историю предшествующих пяти лет, отмечая с интересом, как прошлое и настоящее перекликалось в жизни Паркера, как одни призраки прошлого всплывали из небытия, другие откладывались в сторону для передышки.

Мистер Паркер. Такая печаль, такая боль — и все это лишь возмездие за оскорбление Его, о котором ты теперь даже и вспомнить не можешь. Твоя вера была смещена с правильного места. И тебе невозможно откупиться. Ты был проклят, и нет тебе никакого спасения.

Ты был потерян для нас так долго, но теперь наконец нашелся.

Глава 11

Контора Дэвида Секулы размещалась в не слишком шикарных апартаментах, но в добротном старинном коричневого кирпича доме на Риверсайд. Медная табличка на стене гласила об адвокатском статусе господина Секулы. Я нажал кнопку домофона. Раздался одобряющий перезвон, как будто специально для того, чтобы убедить тех, кто в последнюю минуту, не дожидаясь ответа, готов был сорваться и убежать, что все в конце концов завершится благополучно. Секундой позже динамик ожил, и женский голос поинтересовался, чем мне можно помочь. Я назвал свое имя. Женщина спросила, записывался ли я на прием. Я признался, что не делал этого. Тогда она объяснила мне, что мистер Секула не сможет меня принять. Я сказал ей, что, конечно, могу остаться сидеть на ступеньках и найду, как скоротать время, даже перекусить смогу, но я не надел дома памперсы, и, если дам течь, одной неприятностью для нее станет больше.

Меня впустили. Немного обаяния срабатывает безотказно.

Секретарша Секулы представляла собой весьма впечатляющее зрелище, хотя эффект был сродни детским ужастикам. Длинные черные волосы были собраны назад и стянуты на затылке красной лентой. Синие глаза, светлая кожа, бледное лицо с легким намеком на румянец на щеках, ну а губы... Ее губам последователи Фрейда могли посвятить целый симпозиум, который продлился бы не меньше месяца. На ней была надета темная блузка, не слишком (но достаточно) прозрачная: сквозь нее удавалось установить цену дорогого кружевного бюстгальтера. Почему-то мелькнула мысль о рубцах и шрамах, покрывающих ее тело: там, где блузка прижималась к коже, проступали какие-то неровные следы. Ее серая юбка кончалась чуть выше колена, дальше ноги обтягивали толстенные черные чулки. Она напоминала женщину, которая могла бы пообещать мужчине ночь блаженства, такого, какого он никогда дотоле не испытывал, но лишь в том случае, если потом она сама сможет насладиться медленным его умерщвлением. Судя по выражению лица этой дамы, я не мог предположить, что она готова сделать подобное предложение лично мне, разве только могла бы пренебречь первой частью программы, связанной с блаженством, и прямиком перейти к медленной пытке. «Интересно, — подумал я, — женат ли Секула». Если бы я сказал Рейчел, что нуждаюсь в секретарше, похожей на эту женщину, она предложила бы мне заранее подписать согласие на временное химическое вмешательство с непременным обязательством бесповоротного решения вопроса о полной кастрации, если я начну поддаваться искушению.

Зона приемной, покрытая серыми коврами, плавно переходила в большую переднюю комнату с черным кожаным диваном под окном, выходящим на залив, и суперсовременным кофейным столиком, целиком отлитым из черного стекла. Небольшие кресла по обе стороны столика соответствовали по форме дивану, стены были украшены картинами, если это правильное название для того вида искусства, которое предлагалось для обозрения посетителям. Лично мне представилось, как некто, страдающий от жесточайшей депрессии, простояв невероятно долго перед незаполненными холстами, вдруг озаренный мыслью оплатить себе пожизненное лечение в отличной неврологической клинике, нанес по ним серию беспорядочных ударов кистью, обмакнутой в черную краску, а потом с чистой совестью назначил порядочную сумму за полученный результат. Вся обстановка вокруг меня свидетельствовала о минимализме, воплощенном в жизнь. Даже стол секретарши отвечал требованиям этого художественного течения: ни намека на файл или хотя бы случайный лист бумаги. Либо Секула был не слишком загружен делами, либо, я не мог исключить такую возможность, он днями напролет мечтательно разглядывал свою секретаршу.

Я показал ей свою лицензию. Судя по всему, это ее никак не впечатлило.

— Хотелось бы поговорить с мистером Секулой. Несколько минут, не больше.

— Мистер Секула занят.

Мне показалось, я услышал, как кто-то монотонно бубнит по телефону за двойной черной дверью справа от меня.

— Трудно поверить, — заметил я, снова вступая в безукоризненную чистоту приемной. — Он, верно, выясняет отношения со своим декоратором?

— А какое у вас к нему дело? — Секретарша не соблаговолила назвать меня по имени.

— Мистер Секула ведет дела по недвижимости в Уильямсбурге. Я хотел бы задать ему несколько вопросов.

— Мистер Секула ведет много дел по недвижимости.

— Тут недвижимость какая-то особенная. Там, похоже, целая гора трупов.

— Мистера Секулу уже приглашали в полицию. — Секретарша мистера Секулы и глазом не моргнула, когда я упомянул о мертвецах из Уильямсбурга.

— Тогда это дело свежо в его памяти. Я, пожалуй, посижу тут у вас и подожду, пока он не освободится.

Я уселся в одно из кресел. Оно оказалось неудобным настолько, насколько может быть неудобной только очень дорогая мебель. Минуты через две у меня заныл копчик. Через пять заболел весь хребет, да и другие части моего тела взывали о милосердии. Я уже начал подумывать, не расположиться ли мне на полу, как черные двери открылись и человек в сером костюме, отливавшем блеском антрацита, вышел в приемную. Его каштанового цвета волосы были тщательно подстрижены и уложены волосок к волоску, словно на модели-фаворите во время конкурса парикмахеров. Впрочем, он и сам олицетворял воплощенное совершенство фотомодели. Ни единого изъяна во внешности, ни единого намека на индивидуальность. Глядя на него, невозможно было судить о его характере.

— Здравствуйте, мистер Паркер. Я Дэвид Секула. Сожалею, что заставил вас ждать. Дел у нас больше, чем может кому-нибудь показаться.

Секула явно слышал все, что говорилось в приемной. Возможно, секретарша просто оставила селекторную связь включенной.

И меня заинтересовало, с кем Секула говорил по телефону. Может быть, его разговор не имел ничего общего со мной, но тогда мне пришлось бы смириться с мыслью, что мир не вертится вокруг моей персоны. А я очень сомневался, что готов решиться на подобное смирение.

Я пожал руку Секулы, мягкую и сухую, словно сжал еще ни разу неиспользованную губку.

— Надеюсь, вы оправились после испытания, выпавшего на вашу долю, — заговорил он, сопровождая меня к своему кабинету. — Какой все-таки ужас!

Полицейские, вероятно, объяснили Секуле мою причастность к этому делу, когда беседовали с ним. Они, ясное дело, забыли про секретаршу, а может, и пытались ей все объяснить, но она не собиралась вникать в ту околесицу, которую они несли.

— Пожалуйста, никаких звонков, Хоуп. — Секула задержался у стола своей секретарши.

— Понятно, господин Секула.

— Хоуп — Надежда. Хорошее имя, — подсуетился я. — Оно вам подходит. — Я улыбался ей. Мы уже подружились. Возможно, меня пригласят составить компанию в загородной поездке. Мы могли бы выпивать, смеяться, вспоминать, как сначала между нами возникла неловкость, прежде чем все узнали друг друга и осознали, какие мы замечательные.

Но госпожа Надежда не улыбнулась мне в ответ. Что ж, планы на совместную поездку, видимо, отменяются.

Секула закрыл за нами двери и показал мне рукой на стул с высокой прямой спинкой, стоявший у его стола. Как раз напротив окна, но я не мог видеть, куда оно выходит, поскольку шторы были плотно задернуты. По сравнению с приемной кабинет Секулы напоминал архив после попадания в него авиационной бомбы, хотя все же выглядел опрятнее, чем кабинет любого адвоката из тех, в которых мне довелось бывать прежде. Файлы на столе присутствовали, но аккуратно сложенные в стопочки и в хороших чистых папках, на каждом — отпечатанная этикетка.

Пустая мусорная корзина дополняла картину. Казалось, файловые стеллажи были упрятаны за ложными дубовыми панелями на стенах или просто не существовали вовсе. Картины на стенах кабинета также внушали намного меньше тревоги чем там, в приемной: оттиск фавна, играющего на лютне, подписанный — ого-го! — Пикассо, и огромный холст, напоминавший пещерную наскальную живопись. Слоями наложенное масляными красками изображение лошадей — лошади были буквально вырезаны в слоях краски: прошлое оттянулось на настоящем. На холсте также значилось имя художника — Элисон Риедер. Секула заметил мой взгляд.

— Коллекционируете?

Интересно, он что, смеется надо мной? Но Секула казался вполне серьезным, должно быть, платил своим сыщикам по завышенной ставке.

— Для коллекционера я слишком плохо разбираюсь в искусстве.

— Но ведь на стенах вашего дома есть картины?

Я нахмурился. Мне было не совсем ясно, куда он клонит.

— Ну да.

— Прекрасно. Человек должен ценить красоту во всех ее проявлениях.

Он подбородком показал на дверь кабинета, за которой располагались «соблазнительные» формы его секретарши, и усмехнулся. У меня почему-то не закралось сомнений, каковы были бы последствия подобного жеста, если бы она его видела. Она бы отрезала ему голову и воткнула ее на палке на рельсах в Центральном парке.

Секула предложил мне на выбор напитки из бара или кофе. Я отказался. Он сел за стол, сложил руки домиком и как-то сразу помрачнел.

— У вас самого-то нет повреждений? Ну, кроме... — Он дотронулся до своей левой щеки.

У меня остались порезы на лице от осколков, а левый глаз слегка кровоточил.

— Вы не видели второго парня, — ответил я.

Секула попытался понять, не шучу ли я. Я не стал говорить ему, что вид Гарсии, тяжело сползавшего по стене, все еще свеж в моей памяти и что я живо представлял, как кровь этого типа пропитывает пыльные, забрызганные краской плитки. Как губы Гарсии складываются в молитве к какому-то божеству, позволившему ему оказаться замешанным в убийстве женщин, однако по-прежнему предлагавшему надежду на защиту тем, кто молился тому божеству. Я не стал рассказывать адвокату о металлическом привкусе крови, отравлявшем мне ту немногую пищу, которую я позволил себе в тот день. Я не стал говорить ни о зловонии, которое шло от Гарсии после смерти, ни о том, как глаза этого типа остекленели вместе с предсмертным дыханием. И я не упомянул о последнем вздохе, или о том, как он его испускал: длинный, медленный выдох, полный как сожаления, так и облегчения.

Всегда считалось, что для описания момента, когда мгла сменяется светом и человеческая жизнь становится смертью, следует использовать какие-то синонимы слов «освобождение» и «спасение». Достаточно лишь оказаться рядом с умирающим, чтобы поверить — пусть на короткий миг, — что вместе с последним вздохом тело покидает нечто, находящееся за пределами нашего понимания, и некая сущность начинает свое путешествие из этого мира в другой.

— Не могу представить, каково это — убить человека, — произнес Секула, как если бы прочел мои мысли.

— А зачем, собственно, вам это даже желать представить?

— Понимаете, и в моей жизни бывали моменты, когда у меня возникало желание убить кого-то, — он, казалось, придавал этому вопросу серьезное значение. — Мимолетно, конечно, но возникало. Но, сдается мне, я никогда не смог бы жить с этим и не пережил бы последствий: не столько юридических, сколько моральных и психологических. Но, и это важно отметить, я никогда не попадал в ситуацию, в которой мне пришлось бы принимать решение: убивать или нет. Возможно, при определенных обстоятельствах я оказался бы способен на убийство.

— А вам приходилось когда-нибудь защищать тех, кого обвиняли в убийстве?

— Нет, я главным образом работаю в области деловых отношений, и это возвращает нас к теме вашего визита. Могу сообщить вам то же, что и полиции. Склад этот когда-то принадлежал пивоваренной компании Рейнгольд. Она закрылась в семьдесят четвертом году, и склад был продан. Его приобрел джентльмен по имени Август Уэлш, который впоследствии стал одним из моих клиентов. Когда он умер, возникли некоторые юридические сложности по распоряжению его состоянием. Мой совет вам, мистер Паркер: составьте завещание. Даже если вам придется писать на салфетке, обязательно составьте завещание. Мистер Уэлш не заглядывал в будущее. Несмотря на мои неоднократные просьбы, он отказался записать свою волю на бумаге. Думаю, он считал, будто составление завещания неким образом подтвердит приближение его смерти. Завещания, на его взгляд, писали те, кто ждал смерти. Я пытался втолковать ему, что каждого из нас неминуемо ждет подобная участь. Его, меня, даже его детей и его внуков. Все тщетно. Он умер, так и не оставив завещания, и его дети начали ссориться между собой. Такое часто случается в подобных ситуациях. Мне удалось распорядиться его состоянием наилучшим способом по тем временам и по тем обстоятельствам. Оставив нетронутыми его акции, я добился, чтобы любая прибыль немедленно реинвестировалась или размещалась на независимых счетах, и я постарался извлечь наибольшую выгоду из разнообразной недвижимости, оставшейся после него. К сожалению, этот склад не относился к числу его удачных вложений. Недвижимость в том районе растет в цене, но мне не удавалось найти кого-нибудь, кто пожелал бы направить достаточные средства на перестройку здания. Я передал это дело в руки фирмы «Амбассад риэлити», занимающейся недвижимостью, и в значительной степени забыл об этом деле вплоть до нынешней недели.

— Вы знали, что «Амбассад риэлити» ушла с рынка?

— Несомненно, меня должны были поставить в известность, но, вероятно, передача ответственности за сдачу в аренду здания не являлась в тот момент приоритетным вопросом для меня.

— Выходит, этот человек, Гарсия, не подписывал никакого арендного договора ни с агентством недвижимости, ни с вами.

— Нет, насколько я знаю.

— И все же на верхнем этаже склада велись какие-то ремонтные работы. Проведены электричество и вода. Кто-то платил по счетам за коммунальное обслуживание.

— "Амбассад", полагаю.

— И теперь не осталось никого, у кого можно спросить?

— Боюсь, нет. Мне жаль, но я ничем не могу больше помочь вам.

— В этом мы в одинаковом положении.

Секула изобразил на своем лице сожаление. Хотя и не слишком успешно. Подобно большинству профессионалов, он не любил, когда посторонние бросали тень сомнения на любой аспект его бизнеса. Он встал, давая мне понять, что наша встреча завершена.

— Если я вспомню о чем-нибудь, что могло бы вам пригодиться, я дам вам знать, — сказал он на прощание. — Сначала, конечно, сообщу полиции, но в данных обстоятельствах я не вижу препятствий, почему бы и вас не поставить в известность, тем более что полиция не возражает.

Я попытался перевести услышанное на доступный пониманию язык и пришел к выводу, что я узнал все, за чем пришел. Поблагодарив Секулу за помощь, я оставил ему свою визитку. Он проводил меня до двери кабинета, мы еще раз обменялись рукопожатием, затем он закрыл за мной дверь. Я попытался в последний раз пробиться сквозь вечную мерзлоту, сковавшую черты его секретарши, выразив свою благодарность за все сделанное ею для меня, но дама осталась глуха к лести. Если Секула проводил в ее обществе и ночь, то я не завидовал ему. Тому, кто с ней спит, приходится по уши кутаться от холода, а может, и натягивать теплую шапку.

Мой следующий визит был на Шеридан-авеню в Бронксе, в офис Эдди Тагера. К востоку от стадиона «Янки» и вокруг здания суда дома на улицах пестрели вывесками контор залоговых поручителей. Большинство вывесок составлялись как минимум на двух языках, и если контора могла позволить себе неон в витринах, то она обычно стремилась, чтобы слово «fianzas» светилось на вывеске так же ярко, как и «залог».

Когда-то в индустрии залогов преобладали довольно вульгарные типажи. Они по-прежнему не сошли со сцены, но играли все менее заметные роли. Большинство поручителей на крупные суммы, включая и Хэла Банкомба, старались рассчитывать на поддержку ведущих страховых компаний. По расчетам Луиса, Алиса в случае беды должна была позвонить именно Хэлу Банкомбу. Тот факт, что она не назвала этого поручителя, даже оказавшись в совершенно отчаянном положении, указывал на неутихающую враждебность, которую она испытывала к Луису.

Я встретился с Банкомбом в небольшой пиццерии на 161-й улице как раз в тот момент, когда он ел пиццу, лежавшую на бумажной тарелке перед ним. Он начал было вытирать пальцы о салфетку, чтобы обменяться со мной рукопожатием, но я попросил его не придавать значения церемониям. Я заказал воду и кусок пиццы и присел за его столик. Банкомб был небольшого роста жилистым человеком, лет пятидесяти. Он излучал смесь спокойствия и абсолютной уверенности в себе, которая характерна для тех, кто повидал в жизни слишком много и успел достаточно поучиться на своих старых ошибках, чтобы не сомневаться, что больше не сделает слишком много новых.

— Как идет бизнес? — поинтересовался я.

— Все в норме, хотя могло бы быть и лучше. У нас в этом месяце несколько побегов, а это не есть хорошо. По нашим подсчетам, мы уступили штату не меньше двухсот пятидесяти тысяч за прошлый год, надо теперь наверстывать. Придется мне перестать быть таким хорошим для некоторых. По правде сказать, я уже перестал.

Он показал мне правую руку. Синяки на суставах, порванная кожа.

— Тащил сегодня парня с улицы. Если он удерет, это обойдется нам в пятьдесят тысяч, вот я и не был готов дать ему шанс удрать.

— Держу пари, он возражал.

— Поболтал руками немного. Отвели его куда следует, но там заартачились, а судья, установивший залог, уехал на западное побережье до завтра, вот я и запер парня в комнате при конторе. Клянется, будто у него есть что предложить в качестве имущественного залога: какой-то дом в хорошем месте в Канзас-Сити, но мы в нашем штате не можем принять такую недвижимость. Попробуем продержать парня ночку у себя, а уж завтра утром попытаемся пристроить понадежнее.

Он прикончил первый кусок и принялся за второй.

— Да, заработок у вас не из легких.

— Верно, но не всегда. — Он пожал плечами. — Мы с партнерами неплохо справляемся со своей работой. Как говорится, дело мастера боится или взялся за гуж, не говори, что не дюж, как уж вам больше нравится.

— Что вы скажете мне об Эдди Тагере? Он тоже мастер?

— Плоховаты дела у Тагера. Отчаянный он, работает главным образом по Куинзу, Манхэттену, а там один беспредел. Работать по Бронксу и Бруклину — это пикник по сравнению с ними, но нищим выбирать не приходится. Тагер берется за тех, у кого сроки невелики: не столько залог, сколько штраф. Но, по слухам, проститутки его стороной обходят, по большей части, если попадают в переплет, к нему не идут. Он норовит с них еще лишнее взять в знак благодарности. Понятно, куда я клоню? Я очень удивился, когда услышал, что он заплатил за Алису. Ее бы предупредили, чтобы не связывалась с ним.

Он прекратил есть, как если бы внезапно потерял аппетит, и в сердцах швырнул тарелку вместе с недоеденным куском пиццы в контейнер для мусора.

— Мне становится плохо, как подумаю обо всем этом. Я как раз сидел здесь, просматривал бумаги, что можно, улаживал по телефону. Кто-то мимоходом сказал мне про Алису. Она попалась полицейским, когда они травили наркоманов и торговцев наркотиками, но я полагал, что у меня есть время в запасе. Ну, посидит она пару часов, а я за это время наберу еще дел, чтобы сразу несколько было, и тогда уж предстану перед ними по делу о ее залоге. Настоящий геморрой с этими судейскими, ждешь-ждешь, всю душу вымотают, с одним ты делом пришел или с несколькими. Всегда есть смысл сразу несколько залогов оформлять, пять-шесть, к примеру, занести и ждать, пока всех сразу освободят. К тому времени, как я туда добрался, ее уже выпустили. Я просмотрел записи и решил, что Алиса выбрала Тагера, чтобы досадить нашему общему другу, у нее с ним какие-то нелады были. Поэтому на свой счет ничего не принял. Вы знаете, она совсем опустилась за это время. А уж в последний раз, когда я ее видел, она выглядела ужасно. Но она не заслужила всего этого. Никто не заслуживает подобного.

— Вы Тагера давно видели?

— Наши пути с тех пор не пересекались, но я наводил справки о нем. Похоже, он лег на дно. А может, и сбежал со страху. Вероятно, до него дошло, что у нее остался еще кто-то из родни и они крайне неодобрительно отнесутся к его причастности к этому делу, если она не вернется.

Банкомб объяснил мне, как найти контору Тагера. Он даже предложил пойти со мной, но я отказался. Вряд ли мне могла понадобиться чья-нибудь помощь, чтобы заставить заговорить Эдди Тагера. Именно тогда у него оставалась единственная валюта для выкупа своей жизни — слово.

* * *

Эдди Тагер котировался так низко, что вынужден был жить и работать на задворках пострадавшего от пожара винного склада, закрытого на реконструкцию еще во времена Уотергейта и с тех пор так и не восстановленного. Я без труда нашел это место, но на мой звонок никто не ответил. Я обошел здание и попытался постучать в дверь черного хода. Под моим ударом дверь слегка приоткрылась.

— Эй, есть тут кто?!

Я открыл дверь пошире, зашел внутрь и сразу оказался в кухне маленькой квартирки. Небольшая стойка отделяла кухню от гостиной с коричневым ковром на полу, коричневой кушеткой и коричневым телевизором. Даже обои на стенах были светло-коричневые. Повсюду валялись какие-то газеты и журналы. Самые свежие были двухдневной давности. Дальше начинался коридор с открытой дверью, ведущей в кабинет. Направо была спальня и около нее маленькая ванная с покрытой грибком занавеской на душе. Перед тем как зайти в кабинет, я проверил каждое помещение. Нельзя сказать, что кабинет содержался в безупречном состоянии, но попытки поддерживать там хотя бы относительный порядок были налицо.

Я пролистал недавние файлы, но не смог найти ничего, касающегося Алисы. Я сел на стул Тагера и обыскал все ящики его стола, но опять ничего важного для себя там не обнаружил. В верхнем ящике лежала коробка с визитками, но ни одно из имен не показалось мне знакомым.

У двери на полу я увидел небольшую стопку корреспонденции: всякая реклама и счета, в том числе и от компании мобильной связи Тагера. Я вскрыл конверт и стал просматривать страницы, пока не нашел дату ареста Алисы. Как и большинство поручителей, Тагер пользовался мобильником для работы. За один только тот день он сделал не то тридцать, не то сорок звонков, причем частота их увеличивалась по мере приближения ночи. Я положил счет обратно в конверт и уже собрался убрать его в карман куртки, чтобы потом посмотреть внимательнее, но тут заметил бурое пятно на бумаге. Я посмотрел на руки и увидел кровь на пальцах. Я вытер кровь о конверт, затем, пытаясь понять, где я мог испачкаться, стал припоминать свои действия в обратном порядке, пока не оказался снова на стуле Тагера.

Кровь застыла пятном на нижней стороне столешницы и в правом углу стола. Пятно было не очень большим, но, посветив фонарем, я разглядел прилипшие волосы, потом отыскал еще несколько капель крови на ковре. Стол был большой и тяжелый, но когда я осмотрел все пространство вокруг, то увидел старые вдавленные отметки на ковре от его ножек. Стол явно сдвигали с места.

Если кровь принадлежала Тагеру, тогда кто-то довольно сильно ударил поручителя головой об угол стола, вероятно, когда тот уже лежал на полу.

Я вернулся на кухню, намочил там носовой платок под краном, затем протер все поверхности, которых касался руками. Платок покрылся розовыми разводами. Я вышел тем же путем, как только убедился, что поблизости никого нет. Я не стал никуда звонить. Мне пришлось бы объяснять, что я делал в конторе у Тагера, и тогда я уже сам нуждался бы в поручителе, чтобы меня выпустили хотя бы под залог. Я не думал, что Тагер вернется. Кто-то заставил его отправить по почте залог за Алису, и это означало, что он стал одним из звеньев в цепи событий, которые привели к ее смерти. Гарсия действовал не в одиночку, и получалось, что теперь его сообщники выявляли слабые звенья в этой цепи. Я нащупал в кармане счет за сотовый телефон. В этом списке номеров я надеялся обнаружить еще какую-нибудь зацепку, звено, которое они могли пропустить.

Было уже поздно и темно. Я решил, что до утра, когда я займусь номерами телефонов из счета Тагера, мне больше ничего сделать не удастся, и вернулся в гостиничный номер. Из номера позвонил Рейчел. Трубку взяла ее мать, так как Рейчел уже легла. Накануне Сэм плохо спала ночью, потом проплакала почти весь день. Теперь девочка наконец заснула от изнеможения. Рейчел тоже уснула. Я велел Джоан не тревожить Рейчел, но передать ей, что я звонил.

— Она волнуется за тебя, — призналась Джоан.

— Я в полном порядке. Не забудь сказать ей об этом.

Я пообещал сделать все возможное, чтобы вернуться в Мэн к ночи следующего дня, и, попрощавшись с тещей, повесил трубку. Затем направился в тайский ресторанчик около гостиницы не столько ради ужина, сколько ради того, чтобы чем-то заняться, а не сидеть одному в номере, размышляя над тем, как сам, своими собственными руками, разрушаю семью. Меню я предпочел вегетарианское. После моего посещения конторы Тагера медный привкус во рту от пролитой крови вернулся ко мне с новой силой.

* * *

Чарльз Неддо сидел в кресле в своем кабинете. Весь письменный стол был завален репродукциями из книг, изданных после 1870 года. Почти на всех вариации на тему «Черного ангела».

Он никогда до конца не понимал, почему до этой даты подобные изображения не встречаются. Нет, не правда. Скорее, в последней четверти девятнадцатого столетия все рисунки и иные изображения приобретали некое единообразие; становились... как бы это сказать... менее отвлеченными, абстрактными, что ли. В них появилась некоторая общность линий, особенно когда это касалось художников из Богемии. Изображения, дошедшие до нас из более ранних столетий, отличались большим многообразием. Если бы не определенные знаки — в словесном ли описании, в отметинах ли на самом изображении, — невозможно было бы утверждать, что все они тогдашние представления об одном и том же субъекте.

Где-то звучала музыка, играли пьесы для фортепиано Сати. Ему нравились эти полные меланхолии мелодии. Он снял очки, откинулся на спинку кресла и потянулся. Рукава рубашки с закатанными манжетами поползли вниз по его исхудалым рукам, обнажив небольшую, слегка затянувшуюся ранку на левой руке, чуть выше запястья, как если бы совсем недавно неопытной рукой кто-то попытался свести какую-то татуировку с его кожи. Ранка немного побаливала, и Неддо осторожно прикоснулся к ней, кончиками пальцев провел по краю. «Можно отклониться от начертанного пути, укрыться среди ничего не стоящих древностей, — подумал он, — но прежняя одержимость, прежние неотступные мысли никуда не исчезают. Иначе зачем окружать себя костями?»

Он вернулся к рисункам. Его охватило все возрастающее волнение. Он буквально сгорал от нетерпения. Визит частного сыщика многое объяснил ему, а сегодня вечером у него были другие неожиданные посетители. Эти два монаха выказывали нервозность и нетерпение, и Неддо понял, что их появление в городе было особым знаком.

Выходит, теперь события развивались стремительно и в самом ближайшем времени наступит неминуемая развязка. Неддо сказал монахам все, о чем знал, и затем получил от старшего из них отпущение грехов.

Пьеса Сати закончилась, и комната погрузилась в тишину. Неддо стал собирать бумаги. Ему казалось, он знал то, над чем трудился Гарсия и зачем. Они были близко, и теперь, как никогда прежде, Неддо понимал, какая борьба происходит внутри него самого. Ему потребовались многие годы, чтобы высвободиться из-под их влияния, но, как алкоголик, он боялся, что на самом деле ему так никогда окончательно и не избавиться от тяги к падению.

Левой рукой он дотронулся до нательного креста и почувствовал, как ранка выше запястья начала гореть.

* * *

Рейчел уже глубоко спала, когда ее разбудила мать. Она вскочила и хотела что-то сказать, но Джоан прикрыла ей рот ладонью.

— Шшш... Слышишь?

Рейчел молча замерла. Несколько секунд было тихо, потом она услышала какие-то звуки на крыше.

— Там наверху кто-то есть, — прошептала Джоан.

Рейчел кивнула, продолжая прислушиваться. Раздавались какие-то странные звуки, мало похожие на шаги. Ей показалось, будто кто-то ползет по черепице, и, кто бы он ни был, ползет очень быстро. Ее передернуло. Как будто огромная ящерица ползла по крыше их дома. Шум усилился, и на сей раз эхом задрожала стена за изголовьем кровати. Спальня была расположена во всю ширину первого этажа, и кровать упиралась в наружную стену дома. Теперь казалось, что кто-то полз по стене к крыше, причем явно опираясь на четыре конечности.

Рейчел одним махом оказалась у туалета и осторожно открыла дверь. Отодвинув в сторону две коробки с обувью, она посмотрела на небольшой сейф за ними. Ей всегда не нравилось, что в доме хранится оружие, пусть даже и запрятанное в укромное место, и это она настояла, чтобы оружейный ящик запирался на кодовый замок с пятизначным шифром. Ей хотелось оградить Сэм от возможности залезть в него, хотя ящик и висел на уровне шести футов от пола. Она набрала код и услышала, как щелкнули задвижки. Внутри лежали два ружья. Она вытащила то, что поменьше. Рейчел ненавидела огнестрельное оружие, но, пусть и неохотно, все же согласилась научиться пользоваться им. Она зарядила ружье, затем вернулась к кровати и опустилась на колени. На стене крепилась небольшая белая коробочка с красной кнопкой. Рейчел нажала на кнопку и в тот же момент услышала, как задрожало окно в соседней комнате, как если бы кто-то пытался открыть его.

— Сэм! — закричала Рейчел.

Зазвучал сигнал тревоги, в клочья разрывая тишину болот, и Рейчел, а за ней Джоан вбежали в комнату Сэм. Девочка плакала, разбуженная оглушительным ревом сирены. Девочка корчилась в кроватке, ее маленькие ручки молотили воздух, лицо побагровело от слез. На какую-то долю секунды Рейчел показалось, что она увидела какой-то бледный силуэт, метнувшийся на темном фоне окна, затем все исчезло.

— Возьми ее, — обернулась Рейчел к матери. — Беги в ванную и запри дверь.

Джоан схватила ребенка в охапку и выбежала из комнаты.

Рейчел медленно приближалась к окну. Ружье немного подрагивало у нее в руках, хотя палец осторожно, но твердо лежал курке. Ближе, еще ближе: десять футов, пять, четыре, три...

Звук скребущегося или ползущего существа снова послышался где-то наверху, но на этот раз он удалялся от комнаты Сэм куда-то к противоположной части дома. Шум отвлек Рейчел, и она подняла голову, чтобы проследить за его продвижением, как если бы ее напряженный взгляд мог проникнуть через потолок и черепицу и позволил бы ей увидеть то, что происходило на крыше.

Когда Рейчел снова перевела взгляд на окно, она увидела голову прямо у верхнего края рамы, свисавшую вверх тормашками. Темные пряди волос обрамляли бледное лицо.

Лицо женщины.

Рейчел выстрелила, окно разбилось. Она продолжала стрелять, даже когда снова раздался звук, обозначавший присутствие какого-то странного существа на крыше и стене, но на этот раз постепенно удалявшийся. Она увидела синий свет фар, пробивавшийся сквозь темноту, и услышала даже сквозь рев сирены, как навзрыд плакала Сэм.

И тут она заплакала в голос вместе с дочерью от страха и злости, все еще не снимая палец с курка, она уже расстреляла все патроны. Ночной воздух заполнял комнату, принося с собой запах соленой воды, болотной травы и зимнего одиночества.

Глава 12

Немногие назвали бы Санди и Ларри Крэйн счастливой парой. Приятели Ларри из Союза ветеранов иностранных войн, ряды которого непреклонно редели со временем, из тех, кто еще оставался в живых из быстро истощавшегося взвода ветеранов Второй мировой, изо всех сил старались примириться с Ларри и его женой, когда те изредка посещали мероприятия, устраиваемые Союзом ветеранов, чтобы вместе с ними порадоваться встрече. Марк Холл, его однополчанин (их осталось уже только двое из всего подразделения), частенько жаловался жене, что после «дня Ди» однополчан волновал только один вопрос: кто убьет Ларри раньше — немцы или кто-то из своих. Ларри Крэйн был отъявленный ловкач, мог пролезть в игольное ушко, если надо. Он даже банку с леденцами открывал так бесшумно, что невольно приходила мысль, а не лучше бы ему было служить в каком-нибудь специальном подразделении. Но Ларри родился необыкновенным трусом, поэтому и в собственном подразделении от него было мало толку, что уж говорить об элитных частях, в которых крепкие и отчаянные парни вынуждены действовать во вражеском тылу в ужасающих условиях. Черт побери, Марк Холл мог поклясться, что не раз видел, как Ларри прячется за лучшими парнями во время боя в надежде пересидеть за их спинами, пока они принимают на себя пули, предназначенные ему.

И, как часто это бывает, Ларри Крэйн мог спокойно оставаться элементарным сукиным сыном, трусливым, как все эти женоподобные маменькины сыночки, но он был страшно удачлив. Посреди всей той резни он оставался целехоньким, не пролив ни капли своей крови. Холл мог не признаваться в этом никому, мог даже отказываться признаваться в этом самому себе, но, по мере того как война все дольше затягивалась, Холл все больше прилеплялся к Ларри Крэйну в надежде, что часть удачи этого парня перейдет и на него. Может, так оно и случалось, раз он оставался жив, когда другие гибли.

Но не таким уж счастливым был этот счастливый случай для Марка Холла. Он заплатил свою цену за частицу удачи Ларри, став вторым "я" Ларри Крэйна, поделив с ним однажды воспоминания о том, что они сотворили в цистерцианском монастыре в Фонфруаде. Марк Холл не говорил об этом с женой. Он не говорил об этом ни с кем, кроме Бога, и то только в момент тайной исповеди самому себе. Он ни разу не переступил порога церкви, начиная с того памятного дня, даже сумел убедить единственную дочь провести свадьбу на открытом воздухе, предложив ей самую дорогую гостиницу в Саванне для брачной ночи. Жена считала, что ее Марк пережил некий кризис веры, пройдя сквозь невзгоды войны, а он позволял ей думать так, поддерживая ее предположения, время от времени глухо намекая на «увиденное в Европе». Он полагал, что в этом есть зерно правды, пусть и скрытой под толщей лжи, потому что он действительно видел ужасы войны и сам принимал в них участие.

Бог мой, какими они были еще детьми, когда их послали воевать, послали убивать. Невинными детьми, и невинные дети не испытывали никакого желания брать в руки оружие и стрелять в таких же детей, как они. Сейчас, глядя на внуков, изнеженных, избалованных и наивных, несмотря на всю их претенциозность и все их всезнайство, он не мог создать отчетливый образ самого себя в их возрасте. Он вспоминал, как сидел в автобусе на Кэмп Уолтерс и щеки его были мокры от слез его мамочки. Он тогда услышал, как водитель велел неграм садиться на задние сиденья, потому как передние места занимали только белые. И не имело значения, что все они — и белые, и черные юноши — отправлялись на одну и ту же войну, а пули не различают цвета кожи. Чернокожие не возражали, хотя он видел, как негодовали некоторые из них, сжимая до боли кулаки, а кто-то из белых новобранцев освистывал их, пока они шли к указанным местам. Чернокожие знали: лучше смолчать. Но одно лишнее слово — и все взорвалось бы, и штат Техас припомнил бы им все. Любой из тех ребят, подняв руку на белого человека, избавил бы себя от переживаний по поводу немцев или японцев. Их собственная страна позаботилась бы о них, прежде чем они успели бы подняться с места, и никого никогда не привлекли бы к ответственности за то, что произошло бы тогда с этими «черномазыми».

Позже он узнал, что некоторых из тех черных парней, кто умел читать и писать, призывали записаться в кандидаты в офицерскую школу, поскольку в армии США создавалось воинское подразделение из черных солдат — 92-я дивизия, больше известная как дивизия Буффало, названная в честь чернокожих солдат, сражавшихся в войнах с индейцами. Они с Ларри Крэйном оказались вместе где-то в Англии, на каком-то дьявольски пропитанном дождем поле, и кто-то сказал им об этом. Крэйн тогда начал скулить и материться: ведь каким-то черномазым подфартило получить погоны, а он оставался всего лишь рядовым пехотинцем.

Война брала свое, и скоро некоторые из тех черных солдат также оказались в Англии, что вызвало у Крэйна новый приступ жалоб, перемешанных с руганью. Для него уже не имело значения, что чернокожим офицерам в отличие от белых не позволяли входить в штаб через переднюю дверь или что черные отряды пересекали Атлантику без всякого эскорта, потому что их считали не слишком ценным грузом для военных действий. Нет, Ларри Крэйн видел только одно: бесстыжих и нахальных ниггеров. Даже после того, как берег в Омахе был взят штурмом и со стены захваченной немецкой огневой позиции, где они курили, они увидели, как низведенные до уровня сборщиков человеческого мусора черные солдаты брели с мешками по песку, наполняя их частями тел погибших. Нет, даже тогда Ларри Крэйн увидел повод для своих окропленных ругательствами причитаний. Он называл негров трусами, недостойными касаться останков лучших парней, хотя это армейское начальство не использовало их в бою. Так было до тех пор, пока зимой 1944 года офицеры, подобные генералу Дэвису, не стали допускать чернокожих солдат в боевые пехотные подразделения и дивизия Буффало не начала с боями пробиваться сквозь Италию. У Холла не возникло много проблем с неграми. Да, Марк предпочел бы не спать с ними на соседних койках и, дьявол его побери, не стал бы пить с ними из одной бутылки. Но он понимал, что они могли словить пулю так же, как его белый сосед, и, пока они направляли свое оружие в нужную сторону, он был рад носить с ними одну униформу. По сравнению с Ларри Крэй-ном это делало Марка Холла настоящим оплотом либерализма, но Холлу хватало ума не слишком афишировать это, он только изредка возражал Крэйну или просил того держать свой проклятый рот на замке и не распускать свой окаянный язык. Время от времени Холл пытался увеличивать дистанцию между собой и Ларри Крэйном, но постепенно пришел к пониманию, что Ларри относится к числу живучих счастливчиков, и все больше держался подле него. Тогда-то они и оказались в Фонфруаде, и узы, связывающие их, стали намного теснее, отвратительнее и неразрывнее.

Шли годы, Марк Холл поддерживал подобие дружбы с Ларри Крэйном, иногда выпивая с ним, когда не удавалось каким-либо образом отговориться от встречи. Ему пришлось пригласить чету Крэйнов на эту треклятую (одно только разорение!) свадьбу, хотя жена ясно дала ему понять, что не хотела бы срамить дочь в столь знаменательный день присутствием Ларри и этой неряхи Санди. Она угрюмо дулась на него целую неделю, пока он не проинформировал ее, что это он оплачивает чертов «знаменательный день», и, если у нее есть проблемы с его друзьями, тогда, возможно, ей следует самой пополнить свой счет в банке да и оплатить с него все расходы по свадьбе.

Да-да, именно так все и прозвучало. Какой он крутой парень, переругавшийся с женой, чтобы прикрыть свой собственный позор и свою вину!

Холл полагал, что и у него на Ларри Крэйна кое-что есть. В конце концов, они были там вместе, и оба оказались замешаны в том, что произошло. Он дал добро Ларри выгодно пристроить часть их находки, а затем принял с благодарностью свою долю. Те деньги позволили Холлу купить часть дилерской сети по продаже подержанных автомобилей и таким образом заложить фундамент всего, что сделало его автомобильным королем всей Северо-Восточной Джорджии. Именно так его величали и в газетной рекламе, и в коммерческих радиопередачах, и на телевидении: Автокороль, Номер один, Повелитель цен, Непобедимый автокороль, Несравненный и незаменимый король подержанных авто.

Это была империя, выстроенная на дельном и разумном управлении, низких накладных расходах и небольшой крови. Именно небольшой. На фоне всей крови, пролитой за годы войны, та кровь была чуть больше, чем маленькое пятнышко. После того дня они с Ларри никогда не обсуждали случившееся. И Холл надеялся, что им никогда не придется обсуждать это снова, до самой смерти.

Смерть — и это любопытнее всего — всегда в конце концов случается.

* * *

Санди Крэйн сидела на табурете у кухонного окна и наблюдала, как ее муж, подобно Тарзану, усмиряющему змею, сражается с садовым шлангом. Она затянулась ментоловой сигаретой и стряхнула пепел. О, как ее муж ненавидел этот пепел в раковине! Утверждал, будто из-за этого пепла от раковины разило старым монетным двором. Санди же считала, что раковина и без того довольно воняла и дополнительный запах от пепла не вносил никакой дисгармонии в уже имеющиеся ароматы. Если не дать Ларри повода скулить из-за запаха ее сигарет (она была в этом убеждена), он найдет, к чему еще придраться. По крайней мере она получала некоторое удовольствие, и это давало ей силы. Тем более не сравнить же ее ментоловые с той вонючей дешевкой, которую он покупает себе.

Ларри теперь присел на корточки, все так же безрезультатно пытаясь распутать шланг, и снова потерпел неудачу. Сам виноват. Она постоянно твердила ему, что если бы он не был упрям и ленив, как ослиный зад, и нормально скручивал бы шланг после использования, а не закидывал как попало в гараж, то не имел подобных проблем. Но Ларри не был бы Ларри, если бы слушался советов кого-либо и менее всего — собственной жены. Так он и потратил всю жизнь, выкарабкиваясь из тех волчьих ям, в которые сам себя и загонял, а она потратила свою жизнь на вечные «я же тебе говорила!».

Кстати, об ослиной заднице. Со своего наблюдательного пункта Санди теперь отчетливо видела расселину ягодиц Ларри, оголившуюся из-за сползших штанов. Она едва могла выносить лицезрение его голого торса. Это причиняло ей почти физическую боль. В нем все было обвислым и ослабевшим: ягодицы, живот, малюсенький морщинистый орган, теперь фактически лысый, как и его такая же малюсенькая морщинистая голова. Не то чтобы она сама оставалась еще конфеткой, нет, но она была моложе, чем ее муж, и знала, как лучше преподнести то немногое, что имела, скрывая недостатки. Кое-кто из мужчин имел возможность обнаружить несовершенство Санди Крэйн, хотя и несколько поздновато, когда спадала на пол ее одежда, но они все-таки справлялись со своей задачей. Будь она менее женщиной, она бы не знала, кого презирать больше: мужчин или себя. Санди Крэйн по этому поводу особо не волновалась и, как и в большинстве других аспектов своей жизни, научилась в одинаковой мере презирать всех, кроме себя.

Она была на двадцать лет моложе мужа, да и встретила Ларри, когда тому пошел уже шестой десяток. В нем и тогда не на что было посмотреть, но его материальное положение отличалось стабильностью. Он владел баром и рестораном в Атланте, которые потом, когда «гомики» облюбовали этот район, продал явно себе в ущерб. Это и был ее Ларри, по тупости превосходящий до отказа набитый автобус безъязыких глухонемых идиотов! Из-за своего предвзятого мнения не заметивший, что геи, обитавшие по соседству, оказывались бесконечно богаче, чем его тогдашняя клиентура, и уж, конечно, шикарнее. Он продал бизнес, возможно, за четверть его нынешней цены и с тех пор все бушевал и никак не мог успокоиться. Та продажа превратила его в еще большего расиста и ненавистника сексуальных меньшинств, чем он был прежде, хотя уж куда больше. Ведь Ларри Крэйну, чтобы совсем ничем не отличаться от тех, кто сжигает деревянные кресты на задних дворах, оставалось лишь надеть на голову наволочку и проделать в ней дырочки для глаз.

Иногда она задавалась вопросом, что, черт побери, вообще заставляло ее оставаться с Ларри. Но тут же останавливала себя, прекрасно понимая, что встречи урывками в номерах мотелей или в спальнях других женщин вряд ли могли перейти в разряд длительных отношений с солидным финансовым подкреплением. С Ларри она по крайней мере имела дом, машину и умеренно комфортный образ жизни. Немногочисленные запросы Ларри становились все непритязательнее теперь, когда сексуальный «двигатель» отказал ему полностью. Да к тому же он так раздражался и так кипел яростью на весь мир, что это был только вопрос времени, когда его хватит удар или сердечный приступ. Даже злополучный садовый шланг мог сослужить ей службу, если она сумеет научиться держать свой рот закрытым достаточно долго.

Санди выкурила сигарету, зажгла другую от тлеющих угольков, затем бросила окурок в контейнер для мусора. На столе в ожидании, когда Ларри вернется от своих трудовых подвигов, лежала газета. Нужно же было ему откуда-то почерпнуть повод для жалоб на оставшуюся часть дня. Она взяла газету со стола и стала листать ее, хотя и сознавала, что этого простого действия с лихвой хватит, чтобы заставить ее мужа закипеть от злости. Он любил первым читать газету. Он ненавидел, когда от страниц газеты на него шел запах духов и ментола. А как он бушевал при виде измятых, скомканных, а то и порванных во время чтения страниц! Но если ей не удастся просмотреть газету теперь, то к тому времени, когда она получит эту газету, все новости будут уже с бородой и больше того — пропахнут запахом уборной, так как ее муж, казалось, лучше всего концентрировался, сидя на толчке, подвергая свое состарившееся тело очередной экзекуции по вымучиванию застойных испражнений.

В газете ничего интересного не было. Никогда не было. Санди не знала, что она каждый раз ожидала в ней найти. Она ведь знала, какое разочарование ждет ее, и все равно открывала. Она занялась просмотром почты. Она всегда вскрывала всю почту, даже письма, адресованные лично мужу. Ларри бесился и стонал, когда она делала это, но по большей части сам потом отдавал ей их, чтобы она разобралась во всем сама. Ему всего лишь нравилось притворяться, будто он все еще при деле. Этим утром, однако, Санди не была в настроении выслушивать его бредовые придирки и вскрыла только те конверты, которые обещали хоть немного развлечь ее. Обычная макулатура, всякий хлам, хотя на всякий случай она откладывала присланные купоны на скидки. Пришли какие-то счета, и опять предлагали какие-то кредитные карточки, чтоб они ими подавились, и бланки подписки на журналы, которые никогда не будут читаться.

А вот и какой-то конверт, похожий на официальное уведомление. Она открыла его и прочла вложенное письмо, затем перечитала, чтобы убедиться, что правильно поняла все детали.

К письму прилагались две цветные фотокопии страниц из каталога аукционного дома в Бостоне. «Ничего себе! — подумала Санди. — Нет, ничего себе!» Пепел от сигареты упал на бумагу. Она смахнула его. Очки Ларри для чтения лежали на полке около его витаминов и лекарств для лечения ангины. Санди схватила их и наспех вытерла кухонным полотенцем. Муж ни черта не сможет прочесть без своих очков.

Ларри все еще боролся со шлангом, когда ее тень упала на него. Он поднял голову.

— Не загораживай мне свет, черт возьми! — пробурчал Ларри, затем увидел, что жена сделала с его газетой, которую зачем-то машинально захватила с собой, и теперь та, скрученная, торчала у нее из-под мышки. — Дьявол, во что ты превратила газету? — возмутился он. — Теперь ее только в птичью клетку класть.

— Забудь ты эту проклятую газету. На, читай. — Она протянула ему письмо.

Он поднялся, задыхаясь и подтягивая штаны на свой худой живот.

— Не могу же я читать без очков.

Она протянула ему очки и нетерпеливо наблюдала, как он посмотрел стекла на свет, потом стал вытирать их грязным краем своей рубашки и только потом надел на нос.

— Что это? — продолжал бурчать он. — Что такое важное ты притащила сюда, и зачем тебе понадобилось превращать мою газету в тряпку?

Она ткнула пальцем на важные строчки.

— Черт побери! Вот это да! — воскликнул Ларри.

И впервые почти за десятилетие Ларри и Санди Крэйн наслаждались моментом разделенного удовольствия.

Ларри Крэйн держал жену подальше от своих дел. Это был его принцип. На заре их отношений, Ларри не раз обманывал доверие Санди и по очевидным причинам предпочитал не вдаваться в подробности своих дел. С тех пор он так и придерживался принципа, что даже небольшое знание — опасная вещь.

Одно из немногих оставшихся пристрастий Ларри — его увлечение скачками — вышло из-под контроля, и он задолжал деньги таким людям, которые не любили долго размусоливать с подобными вопросами. Два дня назад они твердо обозначили свою позицию, когда Ларри заплатил часть долга, достаточно существенную, чтобы позволить ему продержаться еще пару-другую недель. Его дом был единственным достоянием, которое он мог реально обратить в наличные, поскольку даже продажа автомобиля не покрыла бы его долги, но он не представлял, как заставить Санди одобрить продажу дома и переезд в какую-нибудь собачью конуру ради оплаты его пагубных пристрастий.

Конечно, он может попытаться обратиться к Марку Холлу, но из этого колодца он уже вычерпал почти всю воду пару лет назад, и только абсолютное отчаяние заставит его припасть к нему снова. В любом случае Ларри затеял бы опасную игру, если бы снова разыграл эту карту. Шантажировать старину Холла небезопасно, а Ларри Крэйн не имел никакого желания провести остаток жизни в тюрьме. Он полагал, что Холл знает это. Старый Холл бывал разным, но глупым не был никогда.

Итак, Ларри Крэйн боролся с садовым шлангом и думал, нет ли резона как-нибудь избавиться от Санди. Например, удушить ее этим шлангом и утопить тело, а затем получить страховку. Вдруг тень самой Санди упала на него. Ларри знал, что шансов успешного убийства жены у него не больше, чем шансов на управление «Плейбоем» в те дни, когда Хью Хефнеру немного нездоровится. Санди была крупной и сильной женщиной, к тому же всегда начеку. Да он только замахнется на нее, как она сломает ему хребет, словно он соломинка в каком-то из ее любимых дешевых коктейлей.

Но по мере того как Ларри читал и перечитывал письмо, до него доходило, что, на его счастье, ему не придется прибегать к столь отчаянным мерам. Ларри когда-то видел нечто похожее на описание в присланных фотокопиях, но он и не подозревал, что это вообще могло стоить денег, а теперь вот читал, будто это могло бы принести ему десятки тысяч долларов. Но «могло бы» еще вовсе не означало наступления события. Тем, что разыскивали эти люди, он, Ларри Крэйн, фактически не владел на данный момент, а владел этим Маркус Е. Холл, Автокороль.

* * *

В то время как Марк Холл по-прежнему официально оставался главой фирмы, старик уже давно лишь номинально управлял фирмой. Его сыновья, Крейг и Марк-младший, приняли на себя ежедневное управление семейным бизнесом уже почти десять лет назад. Джинни, его дочь, получила долю в двадцать процентов, поскольку Крейг и Марк-младший отвечали за всю работу, пока Джинни только сидела и ждала свои деньги, чтобы потратить их. Джинни, правда, видела все это немного в ином свете и последние пять лет при каждом удобном случае поднимала бучу по этому поводу. Король видел в поведении дочери руку ее мужа Ричарда. Дик (а сыновья Марка иначе и не называли Ричарда и в лицо, и за глаза, и всегда с некоторым привкусом яда, поскольку хорошее образование не мешало им разбираться в уличном жаргоне, а на улице этим именем принято называть мужское достоинство) был юристом, а если и существует порода грызунов, которые ради денег могут прогрызться в самое сердце семьи и выгрызть его полностью изнутри, так эта порода называется юристы. Они все оправдывают деньгами. Король подозревал, что стоит ему умереть, как Дик начнет предоставлять в суд всякие свои бумаги и требовать большей доли в бизнесе, ссылаясь на те времена, когда сама Дева Мария была в трауре. Собственные законники Короля уверяли его, что ничего в безупречно составленных и должным образом оформленных бумагах фирмы не допускает двойного толкования, но на то они и законники, чтобы внушать своему клиенту то, что, по их мнению, он желает от них услышать. Не миновать сыновьям судебных разбирательств после его смерти, в этом Марк Холл не сомневался. И в результате распадется на части и его любимое детище, дилерская сеть, и не менее любимая семья.

Король стоял у офиса основного фирменного салона на дороге номер 1, потягивая кофе из большой кружки, украшенной золотой короной. Он все еще любил поработать здесь пару дней и делал это каждый месяц. Другие продавцы не возражали, ведь все, что он зарабатывал на комиссии, складывалось в общий котел. В конце каждого месяца тянули жребий, и все комиссионные шли к какому-то одному из продавцов или продавщиц, поскольку теперь в сети работали две женщины и им удавалось продавать уйму автомобилей тем мужчинам, у которых имелся привод от содержимого их штанов к содержимому их бумажников. Выигравший платил за пиво и ставил угощение, так что все были счастливы.

Было четыре часа дня: мертвое время да еще будний день в середине месяца. Король и не ожидал многого. Так, забежит кто-нибудь в конце дня, когда станут закрываться офисы, но у них в карманах пусто.

Но неожиданно в дальнем секторе салона он увидел мужчину, склонившегося над ветровым стеклом «вольво» 2001 года выпуска, V70 Турбо-вагон, 2,4-литровый движок, кожаный салон, AM/FM-кассетник / CD-плеер, крыша от солнца, пробег 45 000 миль. Эту машину прежние хозяева явно считали сделанной из яичной скорлупы — ну ни единой царапины за все время, пока на ней ездили. Мальчики Короля выставили ее за двадцать тысяч, и торг был вполне уместен. Козырек от солнца да еще темные очки на носу — его лицо из офиса и не разглядишь толком! Правда, все равно видно, какой этот тип старый и сильно потертый. Зрение Короля уже подводило его, но, стоило ему сфокусировать на субъекте внимание, он за тридцать секунд осмотра мог рассказать о человеке столько, сколько все эти заумные психологи не могли и после долгих лет учебы.

Король поставил кружку на подоконник, поправил галстук, вытащил ключи от «вольво» из ящика и направился в зал. Кто-то поинтересовался, не понадобится ли ему помощь, кто-то весело рассмеялся вдогонку. Король знал: сотрудники салона присматривали за ним, притворяясь, будто не делают этого.

— Этот парень постарше меня будет. Как бы не помер, прежде чем я заставлю его подписать бумаги.

Раздался новый взрыв смеха. Король увидел, что старикашка открыл дверь «вольво» и проскользнул на сиденье водителя. Хороший знак. Заставить их сесть в проклятый автомобиль — задача сложная, ну а уж после тест-драйва грех не заполучить клиента. Ведь продавец, хороший парень, выкроил время из своего напряженного графика только ради этой ознакомительной поездки. Он знал немного о спорте, возможно, ему нравилась та же самая музыка, раз он прошелся по всей шкале и нашел то, что вызвало улыбку. И после всего этого... В общем, разве приличный человек может не выслушать теперь рассказ о достоинствах этого прелестного автомобиля? И... эх, здесь жарковато, пойдемте лучше поговорим в прохладном офисе, да еще со стаканом холодной содовой в руке, уф-ф, хорошо! А, вы хотите переговорить сначала со своей женой? Вы правы. Но ей непременно понравится этот автомобиль: он безопасный, опрятный, у него гарантированная возможность получить хорошую цену потом, когда соберетесь его перепродавать. Да, вы можете уйти, не подписав бумаги, но, когда вернетесь после разговора с женой, машины здесь уже может и не оказаться. И зачем вам эта беседа с вашей милой женой, вы и так знаете, что она скажет вам то же самое, что и я: это дешево. Вы дадите ей надежду, а затем приведете сюда, чтобы выяснить, что этого малыша уже продали, и окажетесь в худшем положении, чем были прежде, когда все это затеяли. Поговорите с банком. У нас отличный финансовый пакет, намного лучше, чем в любом банке. Да что вы пугаетесь? Это только числа: вам никогда не придется выплачивать так много...

Король добрался до «вольво», наклонился и заглянул в окно машины.

— Рад вас видеть. Как ваши де...

Слова замерли на губах. В машине сидел Ларри Крэйн собственной персоной, с немытыми волосами, забитыми грязью морщинистыми складками на лице, и усмехался ему всеми своими желтыми зубами.

— Ну, я-то, отлично, Король, просто великолепно.

— Пришел выбрать машину, Ларри?

— Да, подыскиваю, Король, это точно, но пока не покупаю. Бьюсь об заклад, ты мог бы дать мне скидку, по старой памяти, вроде как фронтовики оба.

— Ты прав, могу и скинуть в цене для тебя.

— Да, — сказал Ларри. — Бьюсь об заклад, ты мне скинешь цену, и я в ответ тебе скину.

Он приподнял одну ягодицу и испортил воздух. Король кивнул, но теперь даже остатки напускной теплоты, которую он едва сумел продемонстрировать, улетучились.

— Не нужна тебе никакая машина, вовсе не нужна, Ларри. Чего тебе тут надо?

Ларри Крэйн наклонился и открыл пассажирскую дверь.

— Садись со мной, Король. Открой окно, а то задохнешься от вони. У меня к тебе предложение.

Король не сел в машину.

— Денег от меня, Ларри, ты не получишь. Я давно тебе это объяснил. Наши счеты закончены.

— Я и не прошу денег. Садись же, старина. Тебе это ничего не стоит, послушать-то можно.

Король с хрипом набрал воздуха. Он с тоской посмотрел на свою контору наверху, жалея, что вообще не проигнорировал этого посетителя, затем заставил себя сесть в «вольво».

— У тебя от этого дерьма ключи есть? — спросил Ларри.

— Да, я взял.

— Тогда давай с тобой покатаемся. Надо бы поговорить с тобой.

* * *

Франция, 1944 год

Французские цистерцианцы привыкли хранить тайны. Монастырь в Понтиньи, что в Бургундии, с 1164 по 1166 год давал приют Томасу Бекету, английскому прелату, сосланному за противодействие Генриху II, пока сам прелат не решил вернуться в свою епархию, где его и убили за его же хлопоты. Лох-Дье, в Марселе, в Миди-Пиренеях, предоставили убежище для Мо-ны Лизы во время Второй мировой войны — сочетание высоких крепостных стен и огромных владений послужило хорошим доводом для предоставления убежища этой знатной даме. Другие монастыри, далекие от войны, хранили и свои собственные сокровища: цистерцианцам из Лох-Киндара в Шотландии было поручено сохранить забальзамированное сердце лорда Джона Баллиола, умершего в 1269 году, и его жены, леди Деворгиллы, последовавшей за ним двумя десятилетиями позже; в «Злата Коруна» в Чешской Республике прятали шип, по легенде, из тернового венца, надетого на голову самого Христа, выкупленный у короля Людовика Премышлем Отакаром П. Но все это были известные реликвии, о них знали, знали, что их хранят монахи, и вплоть до двадцатого столетия мало кто беспокоился о том, что сами монастыри могут подвергнуться опасности из-за оберегаемых ими церковных реликвий.

Но в монастырях в глубочайшей тайне хранились и иные ценности. Укрытые за стенами подвалов или в пределах больших алтарей, они подвергали опасности и монастырские стены, и обитателей монастырей. От аббата к аббату тайно передавалось это знание, и лишь очень немногие ведали, что скрывается под библиотекой в Салеме в Германии или под декоративными плитами, которыми вымощен пол церкви в Булэнде в Северном Йоркшире.

Или в Фонтфруаде.

Монахи селились в Фонтфруаде еще с 1093 года, хотя первое формальное сообщество, вероятно составленное из бывших отшельников ордена бенедиктинцев, было создано в 1118 году. Само аббатство Фонтфруад появилось в 1148 или 1149 году и стремительно превратилось в надежное укрепление на линии фронта в борьбе против ереси. Когда Римский Папа Инокентий III пошел против Манишеанс, его легатами были два монаха из Фонтфруада, один из которых, Пьер Кастельно, был впоследствии убит. Еще один аббат Фонтфруада вел кровавый крестовый поход против Альбижансьанс и как поборник веры поднял своих монахов против сил Монсегура и Кверибю, которых привечали либералы Арагона. Не было, возможно, ничего неожиданного в том, что Фонтфруад наконец получил заслуженную награду за свою несгибаемость, когда один из его аббатов, Жак Фоурниер, стал Римским Папой Бенедиктом XII.

Аббатство Фонтфруад было в придачу еще и богато, его процветание опиралось на 25 усадеб и ферм со стадами более чем в двадцать тысяч голов крупного рогатого скота. Но постепенно монахи стали беднеть. Во время Французской революции Фонтфруад превратили в приют города Нарбон. Как ни странно, в этом было спасение Фонтфруада, поскольку аббатство сохранилось, тогда как многие другие запросто подвергались разрушению. Цистерцианцы еще не раз процветали в своем аббатстве с 1858 до 1901 года, когда государство выставило Фонтфруад на продажу и его приобрела и отреставрировала пара французских покровителей искусства из Лангедока.

И всегда, даже тогда, когда ни один монах не спасал свою душу в монастырских кельях, Фонтфруад не оставался без пристального внимания цистерцианцев. Они пробирались туда, когда там располагался приют, проявляя заботу о больных и увечных в облике обывателей, и они возвратились в его окрестности, когда богатые благотворители Густав Файет и его жена Мадлен д'Андок приобрели здание монастыря, чтобы не дать вывезти этот архитектурный шедевр в Соединенные Штаты. Меньше чем в миле от Фонтфруада находится небольшая церковь, далеко более скромное посвящение Богу, чем ее грандиозный сосед, и оттуда цистерцианцы внимательно следили за Фонтфруадом и его тайнами. Почти 500 лет монастырь оставался нетронутым, пока Вторая мировая война не вступила в свою заключительную стадию и в округе не появились солдаты.

— Нет. О-хо-хо! Я тоже получил такое же письмо, но выбросил его в мусорку.

Марк Холл в отличие от Ларри Крэйна понимал, что времена изменились. В те месяцы после войны в мире все еще царил хаос, и можно было легко избежать неприятностей, всего лишь проявляя некоторую осторожность. Сейчас все изменилось. Он внимательно просматривал газеты и следил за публикациями по делу Мидора с особым интересом и беспокойством. Джо Том Мидор служил в армии США во время Второй мировой войны и утащил манускрипты и ковчег для мощей из пещеры, расположенной близ Кведлинбурга в Центральной Германии, где городской собор спрятал свои сокровища на время боевых действий. В мае 1945 года Джо Том отправил свои трофеи матери. Вернувшись, он показывал их женщинам в обмен на их сексуальную благосклонность. Мидор умер в 1980 году, и его брат Джек и сестра Джейн решили продать эти трофеи, тщетно попытавшись замаскировать их происхождение. Стоимость сокровищ приближается к 200 миллионов долларов, но Мидоры получили только три миллиона. Кроме того, продажей этих ценностей они привлекли к себе внимание прокурора Восточного Техаса, Кэрола Джонсона, который в 1990 году начал международное расследование. Шестью годами позже Большое жюри предъявило Джеку, Джейн и их адвокату Джону Торигану обвинение в незаконном сговоре с целью реализации краденых сокровищ. Эта статья тянула на десять лет тюремного заключения и уплату штрафов до 250 тысяч долларов.

То, что они избежали такой участи и заплатили только 135 тысяч долларов, для Марка Холла было уже не столь существенно. Он твердо осознал, что для них обоих лучше всего унести с собой в могилу знание о существовании остатка их находки из Фонтфруада. Но тут подвернулся этот жадный тупица Ларри Крэйн, способный навлечь на них невероятные бедствия. Холла и так уже сильно обеспокоили эти письма. Их появление означало, что кто-то неведомый проследил связи и сделал определенные выводы. Если они притаятся и откажутся заглатывать приманку, то, возможно, Холлу все же удастся сойти в могилу, не растратив наследство детей на оплату юристов.

Они припарковались на подъезде к дому Короля. Жена Холла поехала навестить Джинни, поэтому там стоял только один автомобиль. Ларри дрожащей рукой коснулся локтя Короля. Король попытался стряхнуть ее, но Ларри уже двумя руками обхватил и крепко сжал его локоть.

— Давай посмотрим. Это все, что я прошу. Нам надо только сличить с фотографией и удостовериться, что у нас с тобой именно то, что они ищут. Эти люди отваливают такой куш! Это же уйма денег.

— У меня есть деньги.

— Ну и пусть, но я-то, мать твою, их не имею! — закричал, не сдержавшись, Ларри Крэйн. — Я в полном дерьме, Король, влип по самые уши. У меня проблемы.

— Какие проблемы могут быть у такого старого козла, как ты?

— Ты же знаешь, я всегда любил играть на скачках.

— Ах ты, мать честная! Я знал, что ты из тех придурков, которые мнят себя умнее остальных идиотов, но играть на бегах вправе только те, кто может позволить себе проиграться. Насколько я помню, ты уж точно не возглавляешь подобный список.

Крэйн проглотил оскорбление и снес удар. Ему хотелось наброситься на Короля и дубасить его головой о новенькую деревянную приборную панель скандинавской мерзости, но этим он ни на йоту не приблизится к деньгам.

— Пусть так, — прошипел он, и на какое-то мгновение Крэйн обнажил ненависть к самому себе, так тщательно затаенную под слоем ненависти к другим. — Нет у меня твоих талантов, это уж точно. И женился я неудачно, и в делах не туда попер. И детей у меня нет, но, может быть, к лучшему. Я бы и с ними напортачил. Думаю, все говорят, что так мне и надо, за все получил по заслугам. — Он ослабил хватку. — Но эти жлобы, они меня растопчут, Король. Они заберут мой дом, их ничто не остановит. Дьявол, это единственное, что у меня осталось из того, что имеет цену, но при этом мне от них все равно не отвертеться, а я не смогу вынести боли. Все, о чем я прошу тебя, — посмотреть на нашу вещь, подходит ли она. Может, мы смогли бы договориться с теми парнями, которые ищут ее. Мы можем обтяпать все без шума, и никто никогда ничего не узнает. Прошу тебя, Король, сделай это для меня, и ты никогда больше не увидишь меня. Знаю, тебе не нравится, что я все время верчусь подле тебя, и твоей жене тоже, она спит и видит меня горящим в аду, и она с удовольствием спустила бы меня с лестницы при случае, но меня это нисколечко не волнует. Я только хочу услышать, что скажет этот парень, и мне надо знать, что у нас с тобой есть именно то, что он ищет. Я принес свою часть.

Он вынул засаленный коричневый конверт из целлофанового мешка, который лежал на заднем сиденье. Внутри была маленькая серебряная коробочка, очень старая и очень потертая и исцарапанная.

— Я почти забыл про нее, — объяснил он.

От одного взгляда на эту вещицу здесь, у порога его собственного дома, у Холла по телу пробежали мурашки. Он с самого начала не знал, зачем они прихватили и эту коробочку. Разве только внутренний голос подсказал ему, что вещь эта необычная, возможно, даже очень дорогая. Ему думалось, он сразу же понял ее ценность, даже если бы тогда никто не погиб за нее.

Но это было тогда, когда его кровь была все еще горяча.

— Я не знаю, — сказал Король.

— Доставай, — прошептал Ларри. — Давай соединим их и удостоверимся.

Король замер и ничего не отвечал. Он смотрел на свой славный дом, аккуратно подстриженную лужайку, окно спальни, которую он делил с женой. "Если бы я мог уничтожить только один кусок моей жизни, если бы я мог вернуться назад и не совершить только одно это действие! Все, что пришло потом, все мое счастье и вся моя радость были отравлены этим поступком. За все блаженства в жизни, за все богатство, которое я накопил, и за то положение, которое я получил, я никогда не знал ни единого дня покоя ".

Король открыл дверь машины и медленно направился к дому.

* * *

Рядовой Ларри Крэйн и капрал Марк Т. Холл попали в серьезную переделку.

В то время как главные американские силы продолжали движение в восточном направлении, их взвод был назначен в патруль в Лангедоке и попал в западню за деревней Нарбон. Их встретили немцы в коричневой с зеленым камуфляжной форме, поддержанные полугусеничной машиной с тяжелой пушкой.

Эта униформа и подвела американцев. Из-за нехватки снаряжения некоторые подразделения все еще использовали экспериментальный камуфляж, состоявший из двух частей артикула М образца 1942 года, который походил на типичную поношенную форму Вафен СС в Нормандии. Холлу и Крэйну уже доводилось оказываться в подобной ситуации по ходу боевых действий, когда их подразделение открыло огонь по четверке стрелков 2-й бронетанковой части, которые оказались отрезанными в ожесточенной борьбе со 2-м соединением войск СС около Сент-Дени-ле-Гаст. Двоих стрелков застрелили, прежде чем те получили возможность доказать свою принадлежность к американцам, еще один умер от ран.

Лейтенант Генри сам произвел фатальный выстрел, и Марка Холла иногда мучил вопрос, не потому ли лейтенант в тот критический момент позволил вражескому отряду выдвинуться из темноты раньше, чем приказал своим парням открыть огонь.

Но было уже слишком поздно. Холл никогда не видел, чтобы какое-нибудь воинское подразделение двигалось с такой скоростью и точностью, как те немцы. Одна минута — и они оказались перед американцами, в следующую минуту они уже были рассеяны среди деревьев с обеих сторон дороги, быстро и спокойно окружая врага, чтобы окончательно добить его. Капрал Холл и рядовой Крэйн каким-то чудом уцелели. Они оказались в заполненной жижей канаве и лежали там, пока кругом рвались снаряды, а деревья и кустарники рассыпались в щепки, разлетавшиеся в воздухе, как стрелы.

— Немцы, — сказал Крэйн совершенно некстати. Лицо его было вымазано грязью. — Здесь не должно быть никаких немцев, их же здесь не осталось. Какого дьявола они делают в Нарбоне?

«Нас убивают, — подумал Холл. — Убивают, вот что они тут делают». Но Крэйн был прав: немецкие войска отступали из этого района, а эти солдаты явно продвигались вперед. У Холла кровь текла по лицу и волосам, а взрывы кругом все продолжались. Их товарищей разрывало на части. В живых оставалась только горстка, и Холл мог видеть, как немецкие солдаты приближаются к уцелевшим, чтобы прикончить их. Немцы постепенно переставали прятаться, так как потребность в этом отпадала.

Эти немцы сильно отличались от других. Они имели какую-то цель.

Он услышал, как хнычет Крэйн. Холл чувствовал его дыхание, поскольку Крэйн вплотную притиснулся к капралу в надежде, что тело Холла обеспечит ему хоть какое-то прикрытие. Холл все понял и с силой толкнул Крэйна.

— Чего ты жмешься ко мне?!

— Мы должны держаться вместе, — взмолился Крэйн.

Звуки орудийного огня становились теперь все реже, и они слышали только одиночные очереди немецких автоматов. Холл знал, что это приканчивают раненых.

Он пополз через подлесок. Секундой позже за ним последовал Крэйн.

* * *

Много миль отделяло их сейчас от того злополучного места, много лет отделяло их от событий того дня. Ларри Крэйн сидел в «вольво» с кондиционером и тер пальцем крест, вырезанный на шкатулке. Он пытался вспомнить, чем была примечательна бумага, которая когда-то хранилась в этой коробке. Он припомнил, как разглядывал написанное на ней, но ничего не сумел понять и поэтому отложил ее в сторону. Он только догадался, что это латынь, но, скорее всего, какие-то обрывки слов. Что-то реальное заключалось в ином — в паре крошечных буковок, тщательно выведенных в правом верхнем углу пергамента. И Марка Холла, и Ларри Крэйна больше привлекли иллюстрации на присланных фотокопиях. Они напоминали наброски для какой-то статуи, но непонятно было, почему кому-то пришло в голову сотворить подобную статую из чего-то, что явно напоминало кости, кусочки высушенной кожи — останки, не то человеческие, не то каких-то животных.

Но кому-то все это вдруг понадобилось, и, если Ларри Крэйн прав, эти люди готовы заплатить щедрое вознаграждение.

Два солдата бесцельно блуждали в отчаянных попытках найти убежище, чтобы укрыться от дикого, неожиданно нагрянувшего холода, который становился все ощутимее, и от немцев, которые, возможно, теперь прочесывали местность в поисках оставшихся в живых, чтобы об их появлении никто не смог сообщить превосходящим силам противника. То была вовсе не отчаянная атака погибающих, не последняя, бессмысленная попытка немцев сдержать союзнический поток вроде действий тевтонского короля Канута.

Эсэсовцы явно специально десантировались в этом месте, возможно, по пути захватили американский бронетранспортер. И Холл не сомневался, что они имели какую-то очень серьезную тайную задачу. Эта уверенность была подкреплена увиденным, когда они с Крэйном отступили: люди в штатском, появившиеся из укрытия за бронетранспортером, явно направляли действия солдат. Но какое это имело сейчас значение для Холла? Никакого.

Ему оставалось только надеяться, что дорожка, которую они с Крэйном выбрали, уведет их как можно дальше от того места, куда направлялись немцы.

Мало-помалу они поднялись на какую-то возвышенность и наконец оказались в необитаемой части Корберийских холмов. Никаких зданий поблизости, никакого выпаса домашнего скота. Холл предположил, что даже если здесь когда-то и паслись стада, все пошло на снабжение продовольствием нацистов.

Начался дождь. Ноги Холла промокли. Высшему начальству почему-то пришло на ум, будто новые походные ботинки на пряжках, с недавних пор поставляемые в войска для солдат, выдержат холодную зиму, если их смазывать жиром. Однако Холл теперь мог поспорить, что даже ранней осенью дело обстояло весьма плачевно. Ботинки, хоть и обильно смазанные жиром, промокали и совсем не держали тепло. Пока они с Крэйном брели по холодной и влажной траве, пальцы ног начало ломить от боли так сильно, что на глазах выступили слезы. В довершение их бед из-за проблем с налаживанием поставок они с Крэйном были одеты только в шерстяные брюки и жакеты «от дядюшки Исаака».

На двоих у них имелись четыре осколочные гранаты, Ml у Крэйна и автоматическая винтовка у самого Холла. У него оставалось еще девять патронов, включая тот, что уже сидел в стволе ружья, а у Крэйна были еще два пояса, итого, в общей сложности, 25 магазинов.

Они также имели четыре НЗ-пайка, по два на каждого — консервы из колбасного фарша и сосисок. Не так уж плохо, но и не слишком хорошо, особенно если те немцы нападут на их след.

— Ты представляешь хоть примерно, где мы? — спросил Крэйн.

— Не имею ни малейшего понятия.

Надо же такому случиться, что из всего их подразделения в живых после той проклятой кровавой резни остались именно они, вдвоем с Ларри Крэйном. Этот парень и впрямь заговоренный. Холл уже походил на подушку для булавок со своими осколками, которые попали в него, а у Крэйна ни одной царапины.

Все же правильно поговаривали у них, что Крэйн заговоренный, и, пока он, Холл, оказывается где-то рядом с ним, частица этой неведомой защиты достается и ему. Достойная причина чувствовать благодарность.

— Холодно, — сказал Крэйн. — И сыро.

— Ты думаешь, я не заметил?

— Ты собираешься идти, пока не свалишься с ног?

— Я собираюсь продолжать идти, пока...

Он замер на полуслове. Они стояли на вершине небольшого холма. Справа от них в лунном свете сияли белые камни. Чуть дальше на фоне ночного неба вырисовывался целый комплекс зданий. Холл мог разглядеть какое-то подобие двух шпилей и много-много темных окон на стене.

— Что это?

— Церковь, а может, и монастырь.

— Ты думаешь, там есть монахи?

— Нет, если у них есть хоть капля здравого смысла.

— И что будем делать? — Крэйн присел на корточки на землю, опираясь на винтовку.

— Спустимся, осмотримся вокруг. Вставай.

Холл ухватил Крэйна за плечо и случайно измазал его кровью.

— Эй, ты меня испачкал, — возмутился Крэйн.

— Ну, прости, я же не нарочно.

* * *

Санди Крэйн говорила с сестрой по телефону. Ей нравился муж ее сестры. Красивый мужчина. Он носил хорошую одежду, и от него всегда приятно пахло. Он и деньги имел, и не боялся тратить их на жену, чтобы та могла выглядеть как можно лучше в этом ее клубе любителей гольфа или на благотворительных обедах, которые они, казалось, посещали каждую вторую неделю и о которых ее сестра никогда не уставала рассказывать ей. Ладно уж, Санди еще утрет ей нос, как только Ларри приберет к рукам те деньги. Только восемь часов прошло с того момента, как она открыла письмо, но Санди уже мысленно раз десять потратила это нежданно свалившееся богатство.

— Да. Ларри, похоже, получит э... какие-то деньги. Какое-то вложение окупилось, и теперь мы... ждем, ну... пока оплатят чек.

Она сделала паузу, чтобы выслушать фальшивые поздравления сестры.

— Что ж, возможно, мы могли бы побывать в твоем клубе как-нибудь и даже узнать про членство.

Санди не могла и подумать, чтобы просить сестру рекомендовать Крэйнов в члены этого шикарного клуба. Но было забавно подергать ее и подразнить. Лишь бы только на этот раз Ларри не удалось зажать от нее деньги или все испортить.

* * *

Холл и Крэйн были уже на расстоянии броска камня от внешней стены, когда увидели тени от движущихся огней.

— Ложись! — прошептал Холл.

Двое солдат вжались в стену и услышали голоса.

— Французский, — сказал Крэйн. — Они говорят по-французски. — Он рискнул заглянуть за стену. — Трое. Оружия я не увидел.

Люди двигались куда-то влево от них. Холл и Крэйн замерли в тени стены, потом пробрались к фасаду главной церкви, где единственная дверь оставалась открытой. Над ней был тимпан с тремя резными барельефами. Хотя они не знали об этом, дверь, за которой они наблюдали, вообще редко открывалась. В прошлом ее отпирали только для того, чтобы принять останки герцогов Наваррских и щедрых дарителей из числа благородных граждан, которых предполагалось захоронить в Фонтфруаде.

Из церкви доносились какие-то странные звуки: будто кто-то двигал там камни и охал от напряжения. Часовой из тени справа от них не спускал глаз с дороги, ведущей к монастырю. Он двигался спиной к солдатам. Холл приблизился к нему, доставая кинжал из-за ремня, выпростал руку, зажал тому рот и прижал кончик ножа к его шее.

— Стой, ни звука. Понимаешь?

Мужчина кивнул. Холл разглядел белую одежду под изодранной накидкой.

— Ты монах? — прошептал он.

Человек кивнул.

— Сколько внутри? Покажи на пальцах.

Монах поднял три пальца.

— Монахи?

Снова кивок.

— Хорошо, мы идем внутрь, ты и я.

Крэйн присоединился к ним.

— Монахи, — сказал Холл, и Крэйн вздохнул с облегчением, Холл тоже немного успокоился. — Все равно надо быть начеку. Ты прикрывай меня.

Он подтолкнул монаха вниз.

На каменном полу церкви лежали золото — чаши, монеты, мечи и кинжалы, — драгоценные камни. Как и сказал монах, внутри были трое: двое, раздетые по пояс, что-то пытались сделать при помощи ломов. По голым спинам ручьем стекал пот, изо рта на холодном воздухе шел пар. Третий монах, самый старый из них, стоял подле, подгоняя их. Его белое одеяние касалось пола, но на ногах были видны сандалии. Он произнес какое-то имя, но, поскольку ответа не последовало, направился к двери.

Холл вошел в часовню. Он отпустил монаха и слегка подтолкнул его вперед. Крэйн встал рядом.

— Все хорошо, — сказал он. — Мы американцы.

Но лицо старого монаха от этой новости не прояснилось, и Холл понял, что тот опасался союзников не меньше, чем немцев.

— Нет, — сказал он, — ты здесь не должен быть. Ты должен идти. Уходи!

Он неплохо говорил по-английски. Монахи, прервавшиеся на короткий отдых, удвоили усилия.

— Не думаю, что должен, — сказал Холл. — Мы попали в беду. Немцы! Мы потеряли много парней.

— Немцы? — встрепенулся монах. — Где?

— Около Нарбона, — сказал Холл. — СС.

— Тогда они скоро будут здесь, — произнес монах.

Он повернулся к часовому и велел тому возвращаться. Крэйн хотел было преградить путь монаху, но Холл остановил его.

— Скажите нам, что вы делаете?

— Лучше тебе не знать. Пожалуйста, оставьте нас.

Большой камень, который монахи пытались поддеть ломами, упал на место, и оба аж взвыли от гнева и разочарования. Один из них с горя опустился на колени.

— Вы хотите все это спрятать?

Наступила тишина.

— Да, — сказал монах после недолгого молчания, но Холл понял, что ему сказали не всю правду. «Интересно, разве монаху пристало лгать в церкви? — неожиданно подумал он. — Наверное, это он от отчаяния».

— Им не справиться вдвоем, — сказал Холл. — Мы можем помочь, правда? — повернулся он к Крэйну, но тот не спускал глаз с сокровищ, лежавших на полу, и ничего не слышал. Холл с силой хлопнул Крэйна по руке. — Я сказал, что мы можем помочь им. Ты как?

— Конечно, — кивнул Крэйн.

Он скинул жилет, положил оружие на пол, и они с Холлом присоединились к монахам. Холл мог видеть, что на головах у них выбриты тозуры. Они повернулись к своему настоятелю, ожидая его решения.

— Bien, — сказал настоятель наконец. — Vite.

От усилий четверых людей камень начал подниматься быстрее, но дело оказалось не из легких. Дважды камень соскальзывал и падал на свое место, пока его наконец не подняли достаточно высоко. Холл заглянул в образовавшуюся нишу.

Там, прямо в земле, лежала серебряная шестиугольная коробка размером примерно в шесть дюймов, залитая воском, чтобы на нее не попадала грязь. Простая коробка, ничем не украшенная. Только крест на крышке. Старый монах опустился на колени и осторожно потянулся за ней. Не успел он взять ее в руки, как снаружи раздался голос монаха, стоявшего на страже.

— Черт побери! — воскликнул Холл. — Только этого нам не хватало.

Старый монах уже запихнул в тайник золото и просил товарищей положить камень на место, но они были измотаны, и у них ничего не получалось.

— Пожалуйста, — произнес монах. — Помогите им.

Но Холл и Крэйн уже направились к двери.

Какие-то люди, человек двенадцать, а то и больше, продвигались по дороге, в отсветах лунного свете поблескивали их шлемы. Позади них появился бронетранспортер и еще больше людей за ним. Оба американца, переглянувшись, растаяли в темноте.

* * *

Холл добрался до верхнего пролета лестницы и потянул за шнур. Свет проникал не во все углы чердака. Жена постоянно уговаривала его установить мансардное окно на крыше или хотя бы заменить лампы в светильнике на более мощные, но Марку, по правде говоря, ничего из этого не казалось первостепенной задачей. Как ни крути, они не так часто сюда и забирались, и он уже давно позабыл, что лежало в большинстве этих коробок и старых чемоданов. Он был слишком стар, чтобы разобраться во всем этом, поэтому примирился без особого труда с тем фактом, что дети сами займутся всем этим барахлом, когда они с Джинни умрут.

Он точно знал, где лежала только одна коробка. На полке со всякими памятными сувенирами военного времени, которые когда-то предназначались для того, чтобы их показывали в кругу семьи, а теперь воспринимались как очередные накопители пыли. Нет, он немного покривил душой. Подобно большинству солдат, он собирал сувениры на войне. Форменные фуражки, пистолет, даже церемониальный меч — все это он нашел на развалинах бетонного дзота на Омахе.

Он поднял их, не задумываясь ни на секунду. В конце концов, если бы он не забрал, кто-то другой сделал это. Прежним хозяевам от всего этого было уже мало толку. По правде говоря, когда он зашел в тот дзот, там лежало обугленное тело того офицера, который недавно был очень гордым обладателем этого меча. Не слишком хорошая смерть — заживо сгореть в забетонированном дзоте от напалма, залившегося внутрь через оружейную щель. Впрочем, в смерти вообще нет ничего хорошего. Но стоило Холлу возвратиться домой, как его желание напоминать себе о войне сильно поуменьшилось, а уж любые мысли о том, чтобы показывать военные сувениры в кругу семьи, и вовсе были отложены, как и сами эти сувениры.

Холл поднялся на чердак, пригибая голову, чтобы не удариться о низкий потолок, и начал прокладывать себе путь между коробками и скатанными ковриками, пока не добрался до нужной полки. Меч все еще лежал там, в оберточной бумаге и прозрачном целлофане, но он ничего этого пока не тронул.

За мечом лежала запертая коробка. Он всегда хранил ее запертой, хотя бы потому, что там находился пистолет и он не хотел, чтобы кто-то из мальчишек, когда они были маленькими, обнаружив его, начал играть с ним.

Ключ хранился в банке с ржавыми гвоздями, подальше от шаловливых ручонок. Он вывалил часть гвоздей на пол, вытащил ключ и открыл им коробку. Рядом стоял дорожный сундук, заполненный старыми, когда-то дорогущими книгами в твердом переплете, на него он и сел передохнуть, держа коробку на коленях. Какая-то она стала тяжелая, много тяжелее, чем отложилось в его памяти, но прошло очень много времени с тех пор, как он открывал ее, а он не становился ни моложе, ни крепче. Вдруг он подумал, что все это плохие воспоминания и старые грехи, которые потяжелели с годами. Эта коробка как раз и была материальным воплощением греха, приобретшего объем, вес и форму. Ему чудилось, что она тянет его голову вниз, как если бы она висела на цепи, обвивавшейся вокруг его шеи.

Он открыл коробку и начал медленно выкладывать содержимое на пол у своих ног: сначала пистолет, потом кинжал. Серебряные ножны с чернением, украшенные главной эмблемой смерти.

Когда-то он самым тщательным образом обработал кинжал, прежде чем убрать его на хранение, и тогдашние его предосторожности не пропали даром. Целлофан снялся легко, и в тусклом свете сверкнуло лезвие, смазывавший его жир придал ему дополнительный блеск.

Он положил кинжал около пистолета и вытащил третий трофей. Многие солдаты привозили с войны железные кресты, снятые с врага, самые простые. Но сейчас Холл держал в руке крест, украшенный венком из дубовых листьев. «Офицер, с которого снял тогда этот крест, должно быть, совершил какой-то особенный поступок, — думал Холл. — Он, наверное, пользовался особым доверием, если его послали в Нарбону, чтобы разыскать монастырь Фонтфруад и забрать то, что хранилось в этом монастыре».

Теперь только два предмета оставались в коробке. Первым был золотой крест, размером в четыре дюйма, украшенный рубинами и сапфирами. Холл сохранил его, наверное, даже помимо своей воли. Он был очень красив, этот крест, и ему иногда казалось, что крест этот символизировал его собственную потерянную веру. Теперь, когда приближалось время смерти, он начал понимать, что не совсем отошел от веры. Крест всегда оставался запертым в глубине чердака вместе с его прошлым и прошлым его жены и детей. По правде сказать, что-то из его прошлого было совершенно бесполезно, о чем-то было бы лучше совсем забыть. Но ведь осталось же что-то в его жизни, что нельзя было вот так отвергать, что хранило свою ценность даже в чердачной пыли, среди всего этого хлама пустых воспоминаний.

Он провел кончиком пальцев по поверхности креста: вот рубин, размером с ноготь его большого пальца. "Я сохранил крест, потому что он стоит очень дорого, — сказал он себе. — Я оставил его, потому что он был великолепен и потому что где-то в своем сердце и душе я все еще верил в его силу, чистоту и совершенство. Я верил в то, что он олицетворял собой. Он всегда лежал на этом месте в коробке, преграждая путь к тому кусочку пергамента на самом дне, олицетворял что-то незыблемое, делая содержание пергамента менее опасным, Ларри Крэйн не понимал этого, не верил ни во что. Но я-то верил. Меня же растили в вере, и я буду умирать в вере. То, что я сделал в Фонтфруаде, ужасно, и я буду наказан за это после смерти. И все же в тот момент, коснувшись кусочка пергамента, я понял, что это было связано с чем-то еще более омерзительным, чем сотворенное мною зло в монастыре во Франции.

Те немцы рисковали жизнью не ради золота и драгоценных камней. Для них это были всего лишь безделушки. Нет, они пришли туда за тем обрывком пергамента, и если тогда и случилось что-то хорошее в мире, так это то, что он не попал к ним в руки. Хотя этого и недостаточно, чтобы спасти меня от проклятия. Нет, мы с Ларри Крэйном будем гореть в аду вместе за содеянное нами той ночью".

* * *

Эсэсовцы со всех сторон спускались вниз по ступенькам, как потоки грязной, мутной воды, и сливались вместе в небольшом внутреннем дворе перед входом в церковь, создавая своего рода почетный караул для четырех в штатском, вылезших из бронетранспортера. Из укрытия Холл видел, как старый монах попытался преградить им путь. Его отшвырнули в руки выстроившихся солдат, а те откинули его дальше к стене. Холл слышал, как он пытался поговорить с офицером высокого чина, тем, с кинжалом на поясе и рыцарским крестом на шее, который сопровождал мужчин в штатском. Монах протягивал ему свой украшенный драгоценными камнями золотой крест. Холл не понимал по-немецки, но было ясно: монах пытался убедить офицера, что он может показать ему, где лежит еще больше всякого золота, если тот захочет.

Офицер резко оборвал его, затем он и те, в штатском, вошли в церковь. Холл услышал крики и короткую автоматную очередь. Затем кто-то громко приказал прекратить огонь — это Холл, уже различавший некоторые немецкие слова, понял. Он не знал, как долго все будет длиться. Как только немцы доберутся до того, за чем они прибыли сюда, они не оставят в живых ни одного свидетеля.

Холл начал пробираться назад, прячась в тени, пока не добрался до деревьев и не уткнулся в бронетранспортер. Пассажирская дверь была открыта, за рулем сидел солдат, наблюдавший за происходящим во внутреннем дворе. Холл вытащил из ножен свой штык и пополз к самому краю дороги. Когда он убедился, что его не видно другим солдатам, он, пригнувшись, перебрался через размытую дорогу и залез внутрь машины. Немец почувствовал его присутствие только в последнюю минуту и уже хотел поднять тревогу, но Холл левой рукой зажал ему рот, а правой воткнул штык в самое сердце.

Насаженный на штык немец задергался, затем замер. Холл пригвоздил его к сиденью, затем проскользнул из кабины в заднюю часть бронетранспортера. Он хорошо видел солдат справа на ступенях лестницы и большую часть тех, кто стоял во внутреннем дворе, но налево от него стена скрывала еще по крайней мере троих. Он посмотрел налево и тут увидел Крэйна, следившего за его действиями из зарослей кустарника. «Хотя бы на этот раз, — подумал Холл, — сделай все правильно, Ларри». Он пальцем показал Крэйну, что тот должен обойти бронетранспортер сзади, не покидая кустарник, чтобы контролировать немцев, невидимых Холлу. Спустя какое-то время Крэйн кивнул и начал двигаться.

* * *

Ларри Крэйн попытался зажечь сигарету, но эти ироды, будь они прокляты, убрали прикуриватель из «вольво», чтобы не поощрять курильщиков портить прошедшую предпродажную подготовку машину табачным дымом. Он обшарил карманы, но его собственная зажигалка куда-то пропала. Он, вероятно, в спешке оставил ее дома, когда собирался на встречу с этим старым хрычом Автокоролем, чтобы осчастливить того перспективой неожиданно свалившегося богатства.

Ларри схватил первый попавшийся под руку пиджак. Он терпеть не мог этот пиджак, во-первых, из-за кожаных заплат на локтях, во-вторых, из-за слишком длинных рукавов, и старался его не надевать, чтобы не походить на еврейского профессора из Нью-Йорка. Ему вовсе не хотелось чувствовать себя старше и меньше ростом. Теперь из-за той спешки, будь она неладна, он не мог закурить. Можно биться об заклад, что Король не запер за собой дверь в дом, когда зашел внутрь. Ларри прикинул, где можно найти спички. Скорее всего, на кухне. В худшем случае, он сможет прикурить от плиты. Ему не впервой, он как-то даже подпалил себе брови, и с тех пор правая бровь росла пучками.

Чертов Король в этом его распрекрасном доме, с его жирной женой, отменными сыновьями и дочерью, этакой откормленной кобылицей, издающей радостное ржание при виде своего хозяина, то бишь мужа. Королю-то нет особой нужды в деньгах, он и так много имел и теперь заставлял своего старого боевого друга корчиться на крюке, пока сам не решит, стоит ли клевать на приманку. Ну и дьявол с ним, как-нибудь заставим его и обтяпаем это дельце. Неужто ему, Ларри Крэйну, позволить переломать себе пальцы только потому, видите ли, что наш Автокороль мучается сомнениями? Ну его к дьяволу, старый ублюдок никогда не открыл бы это дело, если бы не Ларри. Они покинули бы тот монастырь все теми же бедняками, и на старости лет Холл дрожащей рукой считал бы медяки и вырезал отовсюду купоны на скидки, а не строил бы сейчас из себя столпа делового сообщества Джорджии и не жил бы в этом дьявольски шикарном особняке в великолепном районе. «Думаешь, что они по-прежнему будут уважать тебя, если вскроется, как ты достал деньги на покупку того первого твоего салона? Фу ты, ну ты! Да ставлю на кон твою ослиную задницу, не будут. Они всю душу из тебя вынут, из тебя, твоей суки жены и всего вашего жалкого выводка!»

Ларри теперь явно накачал себя до предела. Ему потребовалось время, чтобы заставить свою старую кровь разбушеваться. Не позволит он этому Автокоролю окунуть себя в дерьмо опять, на сей раз не позволит и никогда больше не позволит.

Сигарета насквозь пропиталась ядовитой слюной Ларри Крэйна, когда он зашагал в дом Короля за спичками.

* * *

Офицер появился на пороге церкви, вместе с ним вышли люди в штатском. Один из них нес серебряную коробочку в руках, а остальные — какие-то мешки, очевидно, с награбленным золотом. Вслед за ними появился кто-то из тех монахов, которым Холл и Крэйн помогали сдвигать камень. Его со связанными руками вывели два эсэсовских солдата и поставили у стены рядом с аббатом и монахом, караулившим у дверей часовни. С его места было видно троих монахов, четвертый, похоже, был уже убит, а остальных явно ожидала та же участь. Аббат было взмолился о чем-то, но офицер уже повернулся к нему спиной и велел троим солдатам расстрелять пленников.

Холл подвинул ствол пулемета и увидел, что Крэйн наконец добрался до места. Он насчитал двенадцать немцев перед собой. На Крэйна останется всего какая-то горстка, если все пройдет без заминок. Холл глубоко вздохнул, положил руки на огромный пулемет и передернул затвор.

Тишину ночи разорвал оглушительный грохот, мощь оружия сотрясала Холла, пока он стрелял. От столетнего здания отскакивали кусочки камня, когда пули прорывались в монастырь, покрывая оспинками и щербинками фасад церкви и разрушая часть перемычки над дверью, хотя к моменту попадания в стены они уже пролетали сквозь немецких солдат, раздирая их в клочья, словно те были бумажными. Он мельком увидел вспышку от оружия Крэйна, но не мог ничего расслышать. В ушах звенело, в глазах мелькали черные человечки-марионетки в униформе, танцующие в ритм музыки, которую он сам создавал. Он заметил, как исчезла голова офицера, видел, как одного из штатских швырнуло об стену, но тело этого мертвого штатского все еще продолжало дергаться от каждого попадания пуль. Он прекратил обстреливать внутренний двор и лестницу лишь тогда, когда убедился, что все, кто попадал в поле его зрения, убиты. Весь мокрый от дождя и пота, он почувствовал невероятную слабость в ногах.

Когда Крэйн вышел из своего укрытия в кустарнике, Холл тоже вылез из бронетранспортера и оба стали рассматривать свою работу. Внутренний двор и ступени лестницы были залиты кровью, куски тел и костей, казалось, вырастали из трещин, подобно ночецветам. Один из монахов у стены был мертв, убит, возможно, рикошетом или выстрелом умирающего немца. Мешки с церковным добром лежали на земле, часть их содержимого рассыпалась вокруг. Тут же валялась серебряная коробка. На глазах у Холла уцелевший аббат потянулся к ней. Все его лицо было изранено осколками камней, отлетавших от стены, и по нему струйками стекала кровь. Другой монах, тот, что караулил во дворе, уже пытался засунуть золото обратно в мешки. Ни один из них не сказал ни слова американцам.

— Эй, — позвал Крэйн.

Холл посмотрел на напарника.

— Смотри, он собирает наше золото. — Крэйн дулом показал на мешки.

— Почему «наше» золото?

— Мы спасли им жизнь, верно? Мы заслуживаем некоторой награды. Не трогай, — сказал Крэйн, направив дуло на монаха, но монах и не думал прерывать своего занятия. — Arret! — крикнул Крэйн, затем добавил на всякий случай: — Arret! Francais, oui? Arret!

Но монах уже собрал рассыпавшееся добро в мешки и, взяв в каждую руку по мешку, выпрямился, собираясь куда-то пойти. Крэйн выстрелил перед ним на дорожке. Монах замер как вкопанный, подождал секунду или две, затем продолжил свой путь.

Следующие выстрелы попали ему в спину. Он споткнулся, выронил мешки на пол, но удержался, цепляясь за стену церкви. Монах попытался встать, но колени подкосились, и он рухнул в грязь прямо у самого входа.

— Какого дьявола ты стрелял? — заорал Холл. — Ты убил его! Ты убил монаха.

— Это наше, — сказал Крэйн. — Это наше будущее. Я не для того столько всего вынес в этой треклятой войне, чтобы возвращаться домой нищим, да и ты тоже, думаю, не хочешь вернуться на ферму.

Старый аббат безучастно смотрел на бездыханное тело у двери.

— Ты знаешь, что нужно делать, — произнес Крэйн.

— Мы можем уйти.

— Нет, не можем. А если он расскажет кому-нибудь о нас? Он нас запомнил. Нас расстреляют как грабителей, как убийц.

«Нет, это тебя расстреляют, — подумал Холл. — А я буду героем. Я убил эсэсовцев и спас сокровище. Я получу... Что? Благодарность? Медаль? Может, ни то, ни другое. Скажут, что героического я сделал? Да ничего! Направил орудие на группу нацистов. Они даже выстрелить не успели в ответ». Он посмотрел в глаза Ларри Крэйна и понял, что того, первого монаха с раной в груди, убили не немцы. Ларри уже тогда начал осуществлять свой план.

— Ты убьешь его...

— Или?..

Дуло оружия Крэйна замерло в воздухе между Холлом и монахом. Все было ясно без слов.

— Или мы действуем заодно, — сказал Крэйн, — или никаких «мы» больше не существует. Вообще.

Позже Холл доказывал себе, что он бы непременно погиб, не вступи он тогда в сговор с Крэйном, но глубоко внутри себя он знал, что это неправда. Даже тогда он мог дать отпор этому типу. Он мог попытаться заспорить, выждать момен и как-то изменить ситуацию, но он не стал этого делать. Все его прошлые столкновения с Ларри Крэйном подтвердили одно: с этим человеком спорить бессмысленно. Но ведь Холлу хотелось тогда чего-то большего, чем благодарность перед строем, большего, чем медаль. Ему хотелось хорошей жизни, хотелось, чтобы было с чего начать эту хорошую жизнь. Крэйн оказался прав: он не собирался возвращаться домой таким же убогим и нищим, каким уходил на войну. У него не было пути назад, теперь, когда Крэйн убил безоружного монаха, а то и двоих. Пришло время выбора, и в тот момент Холл понял, что, возможно, им с Ларри Крэйном было предначертано свыше найти друг друга и что не такие уж они и разные. Краем глаза он заметил, как оставшийся в живых монах сделал шаг к церковному крыльцу, и направил свой пистолет на него. Холл прекратил считать после пятого выстрела. Когда вспышки кончились и пятна исчезли перед его глазами, он увидел крест, отброшенный в сторону на несколько дюймов от протянутой к нему руки старика. Вокруг, словно рубины, алели капельки крови.

Они несли мешки с золотом и коробочку почти до Нарбона и запрятали их в лесу, за развалинами сельского дома. Через два часа конвой зеленых грузовиков вступил в деревню, и они присоединились к своим соотечественникам, а затем с боями продолжили путь дальше по Европе, проявляя различную степень доблести. Потом их начали отправлять домой. Обоим удалось задержаться в Европе на какое-то время, и они вернулись в Нарбон на джипе, явно великоватом для их трофеев или ставшим великоватым, как только заплатили соответствующую взятку.

Холл нашел выход на людей, занимавшихся антиквариатом, которые в свою очередь действовали в качестве посредников для некоторых из не слишком щепетильных собирателей предметов искусства и древностей, уже прокладывавших свой путь по костям послевоенной европейской культуры. Никто из них не проявил особого интереса ни к серебряной коробочке, ни к ее содержимому. Сам рисунок на пергаменте не производил приятного впечатления, даже если и стоил каких-то денег, то только для специалистов, а не для обычных собирателей ценностей, наводнивших послевоенную Европу. Поэтому Крэйн и Холл поделили этот трофей между собой, Крэйн забрал примитивную серебряную коробочку, а Холл оставил себе пергамент. Крэйн как-то попытался продать коробку, но ему давали за нее совершенный пустяк, и он решил оставить ее себе как сувенир.

По правде сказать, ему почти нравилось вспоминать о случившемся тогда, много лет назад!

Ларри Крэйн нашел какие-то длинные спички в ящике и зажег сигарету. Он разглядывал пустую кормушку для птиц на заднем дворе, когда услышал звук шагов спускающегося по лестнице Холла.

— Я здесь, — сообщил он ему.

— Я не помню, чтобы приглашал тебя в дом, — сказал Холл, входя на кухню.

— Хотелось покурить, а зажигалку дома забыл, — даже не смутился от его грубости Крэйн. — Принес бумагу?

— Нет.

— Ты, да ты... — начал Крэйн, затем замолчал, поскольку Холл двинулся на него. Оба старика стояли лицом к лицу: Крэйн, прижатый спиной к раковине, Холл перед ним.

— Нет, не принес. Говорю тебе, я устал от тебя. Ты всю мою жизнь был как невыплаченный долг, долг, который я так никогда и не смогу выплатить. Но сегодня и здесь все заканчивается.

— Ты кое о чем забыл, дорогуша. Я знаю, как все происходило там, у той церкви. Я видел, что ты там делал. Если я пойду ко дну, то и тебя потащу за собой, у нас с тобой одна метка. — Крэйн выпустил дым в лицо Холла, затем наклонился совсем близко к нему. — Все кончится тогда, когда я тебе это скажу.

Глаза Крэйна внезапно вылезли из орбит. Рот раскрылся до невероятных размеров, последняя порция сигаретного дыма вперемешку со слюной выплеснулась Холлу в лицо. Левая рука Холла вытянулась в знакомом движении, закрывая рот Крэйну, правая в тот же миг всадила лезвие эсэсовского кинжала Крэйну под ребро.

Холл знал, что делал. В конце концов, когда-то давно он делал это довольно часто, когда-то давно. Тело Ларри Крэйна обвисло на нем, от запаха из его рта Холла чуть не вырвало, и он на время потерял контроль над собой.

— Скажи это сейчас, Ларри, — прошептал Холл. — Скажи, что теперь все кончено.

Крови пролилось намного меньше, чем он ожидал. Он успеет все отчистить. Холл отогнал «вольво» на задний двор, затем обернул тело Крэйна в целлофан, оставшийся от недавнего ремонта в доме.

Убедившись, что тело перевязано очень крепко, Холл впихнул его в багажник и поехал в сторону болот.

Глава 13

В аэропорту Тусона шла реконструкция, и временный туннель вел от пункта выдачи багажа к стойкам фирм, занимавшихся прокатом автомобилей. К одной из них подошли двое мужчин, и им предложили «камри». Это заставило того, кто был пониже ростом, горько сетовать на свою судьбу весь путь до подземной стоянки.

— Лучше бы сбросил немного веса, а то задницу никуда не можешь пристроить, все тебе кажется чертовски тесным, — возмутился Луис. — Вот я, смотри, выше тебя на целый фут и то могу вписаться в «камри».

Эйнджел остановился.

— Как! Ты думаешь, я толстый?

— Все к тому идет.

— Но ты никогда раньше ничего подобного мне не говорил.

— Ну и что ты хочешь этим сказать? Да я тебе с самой нашей первой встречи говорю, что твоя проблема в том, что ты падок до сладкого. Тебе пора сесть на это аткинсовское дерьмо.

— Да я с голоду умру от этого Аткинсона.

— Думаю, ты упустил суть. Это в Африке народ голодает. Ты же сядешь на диету, совсем как белка. Тебе всего-то и придется впасть в спячку и дозволить телу пережечь все, что в нем накопилось.

Эйнджел тайком попытался прихватить излишки на талии.

— И сколько я могу отжать и все еще оставаться здоровым?

— По телевизору говорят, целый дюйм.

Эйнджел посмотрел на то, что он сжимал в кулаке.

— Дюйм вбок или вверх?

— Послушай, парень, только задашь им этот вопрос и считай, что влип по самое некуда.

Впервые за много дней Эйнджел позволил себе слабо улыбнуться, правда, только на краткий миг. С момента появления Марты Луис почти не ел и не спал. Эйнджел, просыпаясь ночью, всегда находил кровать пустой, а подушки и простыню на месте его любовника давно остывшими. В ту первую ночь, когда они доставили Марту назад в Нью-Йорк и потом перевезли в другую гостиницу, он тихонько подкрался к двери спальни и молча смотрел, как Луис, сидя у окна, глядит на город, внимательно всматриваясь в каждое лицо проходивших мимо прохожих, в тщетной надежде отыскать среди них Алису.

Он исходил своей виной, как люди исходят потом, и комната, казалось, пропахла какими-то горькими и стариковскими запахами. Эйнджел знал об Алисе все. Он сопровождал своего друга, когда тот искал ее, сначала по Восьмой авеню, когда они только узнали о ее приезде в Нью-Йорк, а позже и в Поинте, когда реформы Джулиани стали жалить по-настоящему и полиция нравов начала прочесывать улицы Манхэттена на регулярной основе, «призраки» департамента полиции Нью-Йорка смешивались с толпой ниже 44-й, а команды наружного наблюдения ожидали сигнала к атаке в фургонах без опознавательных знаков. В самом начале в Поинте все складывалось иначе. «С глаз долой — из сердца вон», — такова была мантра Джулиани. Если туристы и делегаты всяческих конгрессов, прогуливаясь по Манхэттену (если они случайно или преднамеренно не слишком отклонялись от Таймс-сквер), не натыкались на слишком уж много их подростков-проституток, значит, все обстояло много лучше, чем прежде. Дальше, в Хантс Поинте, 90-й округ имел в своем распоряжении не больше десяти человек и всего одного секретного сотрудника, женщину-офицера. Такого численного состава хватало только для проведения спецоперации раз в месяц, как правило, нацеленной на мужчин из числа постоянных посетителей этих мест. Правду сказать, время от времени устраивались и тотальные зачистки, но проводились они нечасто, пока «нулевая терпимость» на самом деле не начала жалить, и тогда уже полицейские провели череду задержаний, которые почти неизбежно вели к арестам, так как бездомные и наркоманки, из которых состояла большая часть уличных проституток в городе, не могли позволить себе оплатить штрафы, и их тут же заключали в тюрьму на три месяца. Почти непрерывное преследование полицейских вынуждало женщин «мотаться», чтобы их не застали на одном месте две ночи подряд. Это также вынуждало проституток все чаще искать безлюдные места, что превращало их в потенциальные жертвы изнасилования, похищения и убийства.

Именно в эту засасывающую бездну варварства, жестокости и отчаяния опускалась Алиса, и их вмешательство не имело никакого смысла. По правде говоря, Эйнджел прекрасно понимал, что эта женщина находила странное удовольствие служить вечным укором Луису своим погружением в такую жизнь, хотя для нее самой это означало лишь неуклонное падение и в конечном счете вело к неминуемой гибели. Луису оставалось немногое. Сутенер, который кормился от нее, должен был знать, какими последствиями ему грозило любое происшествие с ней, и оплачивал за нее штрафы, спасая от попадания в тюрьму. Временами Луис больше не мог становиться немым свидетелем ее деградации, и вряд ли стоило удивляться, что Алиса выскользнула из расставленной им сети после смерти Щедрого Билли, когда перешла под крыло Джи-Мэка.

И вот в ту первую ночь Эйнджел какое-то время молча наблюдал за ним, пока наконец не выдержал:

— Но ты же пытался.

— Не слишком.

— Так, может, она где-нибудь...

— Нет, — Луис едва заметно покачал головой. — Ее уже нет. Я могу чувствовать это, как если бы у меня оторвали какой-то кусок.

— Послушай...

— Иди спи.

И Эйнджел вернулся в спальню, потому что ему нечего было больше сказать. Не имело никакого смысла пытаться убедить Луиса, что в случившемся нет его вины, что человек сам делает свой выбор и нельзя спасти того, кто не хочет быть спасенным, сколько ни старайся. Луис не поверил бы ему, не смог бы поверить. Он во всем видел свою вину. Выбор Алисы был не совсем ее собственный выбор. Поступки других повлияли на нее, и он оказался среди этих других.

Теперь, впервые после появления Марты и обнаружения останков в Уильямсбурге, Луис казался бодрым и энергичным. Эйнджел понимал, что это означает: кого-то ждет расплата за содеянное с Алисой. Эйнджел не слишком волновало кого, раз это принесло его возлюбленному некоторое облегчение. Они добрались до арендованного автомобиля, золотистой «камри».

— Как же я ненавижу эти машины, — сказал Эйнджел.

— Да-да, ты уже говорил об этом. К счастью, мы не берем ее.

— Меня буквально взбесило, что вообще можно было подумать, что мы возьмем «камри».

Они опустили сумки на землю, наблюдая, как мужчина в фирменной куртке компании по прокату автомобилей приближается к ним.

— Похоже, у вас какие-то проблемы с этой машиной, — заметил он.

— Шина спущена, — кивнул Луис.

Служащий компании опустился на колени, вытащил из кармана перочинный нож и осторожно вставил лезвие в правую переднюю шину. Затем прокрутил нож, вытащил лезвие и стал с удовлетворением наблюдать, как шина начала спускаться.

— У меня есть для вас кое-что другое, — сказал он, поднимаясь с колен. — Отличный «меркури», там дальше, в конце этого ряда. Одному из вас придется возвратиться в офис, чтобы мы могли оформить замену.

— Я схожу, — вызвался Эйнджел. — В любом случае, машина-то на мое имя.

Они вдвоем направились к стойке компании. Луис взял вещи, нашел «меркури», затем открыл багажник. Прежде чем поднять коврик, прикрывающий запасное колесо, он окинул взглядом гараж. Под ковриком лежали два девятизарядных «глока», рядом — восемь запасных обойм, связанных изолентой попарно в четыре комплекта. Вряд ли им понадобится больше, разве только они решат объявить войну Мексике. Луис сунул оружие в карманы пальто, добавил запасные обоймы, вернул коврик на место и сверху положил багаж. Когда Эйнджел вернулся, он уже крутил ручку настройки каналов и на какой-то малоизвестной местной радиостанции нашел «Дрожь». Луису нравился Хауи Гелб.

Как только Эйнджел сел на свое место, Луис отдал ему один из «глоков» и две из запасных обойм. Оба проверили пистолеты, затем, удовлетворившись осмотром, спрятали их.

— Ты знаешь, куда нам ехать? — спросил Эйнджел.

— Да. Думаю, да.

— Великолепно. Ненавижу разбираться в картах. — Он потянулся к радиоприемнику.

— Ты, парень, не трогай приемник.

— Раздражает же эта тягомотина.

— Оставь.

Эйнджел вздохнул. Они выехали из унылого полумрака гаража в черноту ночи. Небо было усеяно звездной пылью, и холодный воздух пустыни проникал в вентиляционную систему салона, освежая их.

— Красиво, — отметил Эйнджел.

— Мне нравится.

Прожорливый коротышка Эйнджел еще несколько секунд созерцал окрестности, затем не выдержал:

— Как думаешь, нам удастся где-нибудь остановиться поесть пончиков?

* * *

Было поздно, и я вернулся на Кортленд-лайн. Вкус тайской пищи все еще стоял у меня во рту. На Лафайет раздавался смех, люди курили и флиртовали у одного из местных баров.

Витрина «Древность и классика инкорпорэйтед» была освещена, люди внутри тщательно расставляли вновь поступившую мебель, какую-то утварь, украшения. Звуки гулко отзывались в пустом переулке, и я слышал, как мои шаги по тротуарным плитам откликаются где-то эхом.

Я подошел к входной двери. На сей раз Неддо тут же снял цепочку, стоило мне только назвать себя. Он провел меня в тот же самый укромный кабинет, позади магазина, и предложил чаю.

— Здесь на углу есть небольшой магазинчик, чай я беру у них. Это хороший чай.

Я наблюдал, как он поставил пару фарфоровых чашек, настолько маленьких, что они напоминали чашечки из кукольного сервиза. Взяв одну из них, я увидел, что эта очень старая чашка была покрыта сетью тончайших коричневых трещинок не толще волоска. Чай оказался ароматным, и крепким.

— Я прочитал все о случившемся, все, что нашел в газетах, — заговорил Неддо. — И знаете, ваше имя нигде не упоминается.

— Возможно, их волнует моя безопасность.

— Больше, чем вас самого, это ясно. Кто-то может подумать, что у вас есть желание свести счеты с жизнью, мистер Паркер.

— Счастлив заметить, что оно не исполнилось.

— Пока. Надеюсь, вас никто не проследил по дороге сюда. Я вовсе не мечтаю умереть вместе с вами.

Я сказал, что был очень осторожен.

— Но теперь, мистер Неддо, расскажите мне о Санта-Муэрте.

Мой вопрос озадачил Неддо, но секундой позже его лицо просветлело.

— Ах, это из-за мексиканца, который умер. Вы из-за него ведь спрашиваете?

— Давайте сначала вы. А уж потом я посмотрю, что смогу дать вам взамен.

Неддо согласно кивнул.

— Это мексиканская святыня, — сообщил он. — Святая смерть. Санта-Муэрте. Покровительница изгоев, тех, кто живет за гранью закона. Даже преступники и скверные люди нуждаются в своих святых. Ей поклоняются в первый день каждого месяца, иногда публично, чаще тайно. Старухи просят ее спасти их сыновей и племянников от преступлений, в то время как те же самые сыновья и племянники молятся ей же о хорошей поживе или просят помочь расправиться с врагами. Смерть могущественна, мистер Паркер, и она всесильна для них, как истина в последней инстанции. В зависимости от того, как повернется ее коса, она может принести защиту или гибель. Стать сообщницей или убийцей. Через Санта-Муэрте смерти придают облик. Она создание людей, не Бога.

Неддо встал и исчез в лабиринте своего магазина. Он возвратился с черепом, закрепленным на грубом деревянном бруске, обернутым в синий газовый платок, украшенный изображением солнечного диска. Череп был весь выкрашен в черный цвет, кроме зубов, на которые не пожалели золотой краски. Дешевые серьги были ввернуты в кость, а макушку венчала грубовато изготовленная корона из окрашенной проволоки.

— Вот, — сказал Неддо, — типичный образ Санта-Муэрте. Как правило, это задрапированный скелет или череп, часто окруженный подношениями и свечами. Она наслаждается сексом, но, так как не имеет никакой плоти, одобряет желания других и живет опосредованно через них. Она носит яркие цветастые одежды и кольца на каждом пальце. Она предпочитает неразбавленное виски, сигареты и шоколад. Вместо гимнов в ее честь ей играют музыку мариачей. Она негласная, тайная святая. Святая Гваделупская Дева, может быть, и покровительствует этой стране, но Мексика — такое место, где люди бедны и вечно за что-то борются, они обращаются к преступлению либо по необходимости, либо по склонности характера. Но люди эти остаются глубоко религиозными, хотя, чтобы выжить, вынуждены нарушать законы, устанавливаемые церковью и государством, тем более что это государство глубоко прогнившее и коррумпированное. Санта-Муэрте позволяет мексиканцам сочетать потребности с глубокой религиозностью. Алтари Санта-Муэрте и места поклонения ей существуют в Тэпито, Тихуане, Соноре, Хуаресе — везде, где бедняки собираются вместе.

— Звучит как культ.

— Это и есть культ. Католическая церковь осудила такое обожание, приравняв его к поклонению дьяволу, и, хотя у меня самого очень много сложностей с этим достопочтенным учреждением, нетрудно заметить, что в данном случае имеется некоторое оправдание позиции католической церкви. Большая часть тех, кто молится Санта-Муэрте, всего лишь ищут защиту от зла и жестокости в собственной жизни. Но есть и такие, кто желает, чтобы она одобрила причинение зла другим. Культ этот дал мощную поросль среди самых омерзительных типов: торговцев наркотиками, похитителей людей, поставщиков детей-проституток. В начале этого года в Синалоа произошли массовые убийства, погибли больше пятидесяти человек. И почти на всех телах нашли ее изображение. На татуировках или на амулетах и кольцах.

Он пересек комнату и щеткой почистил пыль в пустых глазницах запрещенной святой.

— И это далеко не самый ужасный случай из известных, — закончил он. — Еще чаю?

Он снова наполнил мою чашку.

— Человек, который умер в квартире, держал нечто похожее в тайном алтаре в стене одной из комнат, и он взывал к Санта-Муэрте, когда напал на нас. Думаю, он — и не один, а с кем-то еще, — использовал эту квартиру для пыток и убийств. Скорее всего, череп в алтаре как раз и принадлежал той женщине, которую я искал.

— Сочувствую, — произнес Неддо, посмотрев на череп на своем собственном столе. — Если бы я знал об этом, я проявил бы больше такта и не стал бы показывать вам этот. Могу убрать его, если вам станет легче.

— Можете оставить. По крайней мере, теперь я хоть знаю, что этот алтарь означает.

— Мужчину, которого вы убили, опознали? — спросил Неддо.

— Его имя Гомеро Гарсия. У него большой «послужной список» преступлений, совершенных еще в юности, в Мексике.

Я не стал рассказывать Неддо, как заинтересовались Гарсией федералы. Информация о его смерти вызвала шквал телефонных звонков в «Девять-шесть» от мексиканцев, да еще пришел формальный запрос от мексиканского посла. Не стал рассказывать ему и о том, что департамент полиции Нью-Йорка всеми возможными способами сотрудничает сейчас с мексиканскими правоохранительными органами, предоставляя им все без исключения копии любого материала, касающегося расследования смерти Гарсии. Как правило, бывшие малолетние мексиканские преступники раньше не возбуждали такого интереса в дипломатических и правоохранительных сферах.

— Откуда он?

Мне не очень-то хотелось говорить на эту тему. Я все еще слишком мало знал о самом Неддо. Да и его нездоровая восторженность всякий раз, когда он описывал или показывал мне человеческие останки, как минимум заставляла меня испытывать чувство неловкости. Он заметил мои колебания.

— Мистер Паркер, вы можете одобрять или не одобрять мои интересы и мой способ зарабатывать себе на жизнь, но имейте в виду, что я знаю много больше обо всех интересующих вас фактах, чем кто бы то ни было другой в этом городе. У меня нюх ученого. Я могу помочь вам, но только, если вы сообщите мне, что вы уже узнали.

Похоже, выбор у меня был небольшой.

— Слишком уж мексиканцы заинтересовались этим Гарсия, учитывая его юношеский послужной список на их территории, — решился я наконец. — Они предоставили нашим полицейским некоторые сведения о нем, но явно чувствуется, что большую часть они придерживают. Родился Гарсия в Тэпи-то, но его семья покинула те места, когда он был еще младенцем.

Он начал осваивать профессию серебряных дел мастера. Очевидно, таковы были традиции в его семье. Похоже, Гарсия переплавлял краденое серебро и получал долю от продажи. Это занятие как раз и привело к его первому аресту. Он отсидел в тюрьме три года, затем освободился и снова взялся за старое.

Правда, с тех пор Гарсия никогда не привлекался к уголовной ответственности, и официально считается, что больше ничем противозаконным он не занимался.

— Где он занимался своим ремеслом, мистер Паркер? — Неддо наклонился вперед в кресле, и в его голосе слышался новый настоятельный интерес. — Где он обосновался?

— В Хуаресе, — ответил я. — Он жил в Хуаресе.

— Женщины, — протяжно и с пониманием вздохнул Неддо. — Та, которую вы искали, не была первой. Думаю, Гомеро Гарсия был профессиональным убийцей и специализировался на женщинах.

* * *

В «Лучшем отдыхе у Гарри» явно не было наплыва постояльцев, когда «меркурий», теперь значительно запылившийся, вполз на автостоянку.

Где-то в темноте виднелись большие фуры, но никто не сидел в столовой, и всякому одинокому водителю грузовика, ищущему услады от женщины, предоставился широкий выбор, если он приехал пораньше вечером. Впрочем, излишнее внимание полиции после убийств в «Глазке» несколько поубавило даже количество женщин. Кантину уже заперли на ночь, и только две женщины теперь оставались там, полусонно сутулясь у бара, в надежде заполучить парня, который все не уходил, покуривая сигарету с марихуаной и потягивая остатки спиртного. Лампочки на гирлянде у барной стойки едва освещали их лица.

Эд складывал ящики из-под пива в подсобке, когда из темноты появился Луис.

— Это ты владелец? — спросил он.

— Да, — ответил Эд. — Что-нибудь ищете?

— Кого-нибудь, — поправил его Луис. — Чьи здесь женщины? Кто о них заботится?

— Женщины здесь сами заботятся о себе, — ответил Эд и улыбнулся собственному остроумию, затем отвернулся, собираясь снова заняться ящиками. Этим типом займутся его люди, надо только сказать им о его появлении.

Тут Эд обнаружил, что путь к ящикам ему заблокировал оплывший жиром коротышка с трехдневной щетиной и стрижкой, которую месяц назад можно было бы назвать приличной. Эд даже не возмутился, потому что тот верзила у двери держал в руке пистолет. Нельзя было сказать, что дуло пистолета точно нацелено на Эда, но ситуация могла получить дальнейшее развитие, и сию минуту никак нельзя было определить, чем все закончится.

— Имя, — сказал Луис, — я хочу имя человека, который пас Серету.

— Не знаю я никакой Сереты.

— Прошедшее время, — уточнил Луис. — Она мертва. Это она умерла в «Глазке».

— Мне жаль это слышать, — заметил Эд.

— Ты сам скажешь ей об этом, если сейчас не назовешь мне имя.

— Мне не нужны неприятности.

— Это твои лачуги, вон там? — спросил Луис, указывая на три небольших домика, притулившихся прямо у края автостоянки.

— Да, иногда водители устают спать в своих грузовиках. Им хочется чистых простыней на ночь.

— Или на час.

— И так случается.

— Если ты не начнешь сотрудничать, я затащу тебя в одну из этих лачуг и буду бить до тех пор, пока ты не скажешь мне все, что мне надо узнать. Если ты назовешь его имя, но соврешь, я вернусь и опять же в одном из этих милых строений прикончу тебя. У тебя есть выбор.

— Октавио, — заторопился Эд. — Октавио его имя, но он отсюда исчез. Он уехал, когда шлюху убили.

— Рассказывай, что здесь случилось.

— Она проработала всего пару дней, до того как те типы появились. Один был невероятно жирным, ну прямо-таки сплошной жир, другой — этакий тихоня, весь в синем. Они сразу спросили об Октавио, немного поговорили с ним, потом уехали отсюда. Он велел мне забыть о них. Той ночью всех тех и убили в мотеле.

— Куда делся Октавио?

— Не знаю. Честно, он не говорил. Он со страху сбежал.

— Кто же заботится о его женщинах, раз он в бегах?

— Племянник.

— Опиши мне его.

— Высокий для мексиканца. Тонкие усы. Носит зеленую рубашку, синие джинсы, белую шляпу. Сейчас он вот там.

— Как его звать?

— Руис.

— Вооружен?

— Иисусе! Они все вооружены.

— Зови его.

— Как это?

— Я сказал, зови. Скажи, мол, девчонка хочет поговорить насчет работы.

— Тогда он узнает, что я навел вас.

— Я все сделаю так, чтобы он увидел наши пушки. Не сомневаюсь, он поймет тебя. А теперь зови его.

Эд пошел к двери.

— Руис, — крикнул Эд. — Тут девчонка к тебе, говорит, хочет потолковать с тобой насчет работы.

— Пускай заходит, — ответил мужской голос.

— Она не зайдет. Говорит, боится.

Парень выругался. Они услышали приближающиеся шаги. Дверь открылась, и молодой мексиканец вышел на свет. Он выглядел сонным, и от него шел слабый запах марихуаны.

— Эта дрянь подорвет твое здоровье, — произнес Луис, проскользнув за спиной мексиканца и вытащив серебристый «кольт» у него из-за пояса, при этом уперев собственный пистолет в загривок Руиса. — Хотя не с такой скоростью, как пуля. Давай прогуляемся с нами. Он не вернется, — Луис повернулся к Эду. — Проговоришься, нам придется опять потолковать с тобой. Тебе о многом следует забыть. Для тебя теперь так лучше.

С этими словами они увели Руиса. Они проехали пять миль, пока не нашли грунтовую дорогу, затем покатили в полную темноту до тех пор, пока больше не могли видеть движение на шоссе. Через некоторое время Руис сообщил им все, что они хотели знать.

Они двинулись дальше и ехали до тех пор, пока наконец не добрались до потрепанного трейлера, который стоял позади недостроенного дома на неогороженной земле. Человек по имени Октавио услышал, как они подъехали, и попытался бежать, но Луис прострелил ему ногу. Октавио покатился вниз с песчаной насыпи и застрял в иссохшем колодце.

Ему сказали, чтобы он отбросил пушку, иначе умрет там, где лежит.

Октавио отбросил пистолет и наблюдал, как тени-близнецы склонились над ним.

* * *

— Самые-самые отпетые, — сказал Неддо, — это в Хуаресе.

Чай остывал. Образ Санта-Муэрте все еще стоял между нами, слушая и не слыша, взирая на мир пустыми глазницами.

Хуарес! Теперь я понял.

Полтора миллиона человек проживает в Хуаресе, большинство в неописуемой бедности, которая делает жизнь еще невыносимее, поскольку эта нищета царит в тени богатства Эль-Пасо.

В Хуаресе полно контрабандистов, промышляющих наркотиками и людьми. Есть проститутки, почти дети, едва достигшие половой зрелости, и дети, которым никогда не прожить достаточно долго, чтобы вступить в эту самую половую зрелость. В Хуаресе есть огромные электросборочные цеха, которые обеспечивают дешевыми микроволновками и фенами другие страны. Дешевыми за счет рабочих на этих заводах, получающих по десять долларов в день и лишенных элементарных прав и защиты профсоюзов. За забором по всему периметру протянулись ряд за рядом дощатые строения — без канализации, водопровода, электричества, мощеных дорог. Они служат домом мужчинам и женщинам, которые трудятся в цехах. Тех, кому повезло, каждое утро отвозят на работу красные и зеленые автобусы, когда-то возившие американских детишек в школу и обратно. Остальные же вынуждены ранним утром предпринимать рискованную прогулку через Ситио Колозио Балле или еще какой-нибудь такой же зловонный район. За их домами простирались муниципальные свалки, где мусорщики зарабатывали больше, чем фабричные рабочие. Есть там и бордели, и тиры на улице Угарте, где молодежь травит себя «мексиканской смолой» — дешевой производной героина из Синалоа, оставляя за собой горы окровавленных игл. Около восьмисот банд хозяйничают на улицах города почти безнаказанно, ее члены чувствуют себя выше закона, который бессилен против них или, правильнее сказать, слишком коррумпированный, чтобы интересоваться ими. Федералы и ФБР больше не предупреждали местную полицию в Хуаресе о своей деятельности в их сфере влияния, придя к выводу, что информировать ее надо только в том случае, если хочешь заранее предупредить тех, против кого готовится операция.

Но это еще не самое ужасающее из того, чем знаменит Хуарес. В прошлом десятилетии в городе были изнасилованы и убиты больше трехсот молодых женщин. Были среди них проститутки из публичных домов, просто легкодоступные женщины, но в основном погибали простые, трудолюбивые, бедные и беззащитные девочки. Как правило, мусорщики натыкались на их искалеченные тела среди мусора, но власти в Чиуауа продолжали закрывать глаза на убийства, даже когда тела начали появляться с ошеломляющей регулярностью. Не так давно федералы задумали провести расследование, возбудив дела по торговле человеческими органами как оправдание для вмешательства. Но упор на торговлю органами был в значительной степени всего лишь дымовой завесой. Самыми правдоподобными версиями, подкрепленными слухами и тем страхом, который охватил население и граничил с паранойей, были версии хищнических безумств богатых людей и деяний религиозных культов, среди которых подозревался и культ Санта-Муэрте.

За все время только одному человеку предъявили обвинение — египтянину Абдел Латифу Шарифу, подозреваемому в убийстве не меньше двадцати женщин. Следователь утверждал, что Шариф продолжил свои убийства даже из тюрьмы, оплачивая членам Лос Ребелдос, одной из банд города, убийства женщин от его имени. Каждому члену банды, участвовавшему в убийстве, платили по тысяче песо. Когда члены Лос Ребелдос оказались в тюрьме, Шариф, как считали, завербовал вместо них четверку водителей автобуса, которые убили еще двадцать женщин. В награду они получали ежемесячно по тысяче двести долларов, распределяемых между ними и кем-то пятым, пока они убивали не меньше четырех девочек ежемесячно. Большинство обвинений против Шарифа было опровергнуто в 1999 году. Шариф даже вместе с сообщниками не мог быть обвинен в убийстве всех жертв насилия в окрестностях. Действовал кто-то еще, поскольку убийства продолжались даже тогда, когда Шариф уже находился в тюрьме.

— Есть такое место под названием Анапра, — заговорил Неддо. — Настоящие трущобы. Одни лачуги. Двадцать пять тысяч человек живет там в тени горы Кристо Рэй. Знаете, что находится на вершине горы? Статуя Иисуса. — Он глухо рассмеялся. — Разве не удивительно после этого, что люди отворачиваются от Бога и обращают свои взгляды к скелетному божеству? Именно из Анапры, как считают, Шариф украл многие из своих жертв, а теперь другие приняли это на себя, чтобы вытянуть жилы из женщин Анапры или другого какого места.

Все больше и больше тел находят с изображениями Санта-Муэрте. Некоторых уродовали после смерти, их тела лишены конечностей, головы отсечены. Если кто-то верит слухам, преступники учли ошибки своих предшественников. Они ведут себя осторожно. У них есть покровители. Говорят, что они богаты и что они упиваются этим видом спорта. Может, и правда. А может, и нет.

— В квартире Гарсии мы нашли видеозаписи, — вспомнил я в подтверждение его слов. — На них засняты женщины, мертвые и умирающие.

Неддо хватило порядочности выказать некоторое сопереживание.

— И все же он был здесь, в Нью-Йорке. Возможно, он пережил свой пик там и сбежал. Возможно, он планировал использовать записи, чтобы шантажировать подонков или гарантировать свою безопасность. Может даже быть и так, что подобный человек получал удовольствие от просмотра записей своих преступлений, заново переживая случившееся по многу раз. Независимо от причины его прибытия на север он, кажется, обеспечивает человеческую связь между Санта-Муэрте и убийствами в Хуаресе. Неудивительно, что мексиканские власти заинтересовались им так же, как я.

— Кроме Санта-Муэрте, в чем еще ваш интерес? — решил уточнить я.

— В Хуаресе существует небольшой склеп, — объяснил Неддо. — Часовня с останками мертвых. Не слишком знаменитая. Ее первоначальные создатели не обладали особым мастерством. В течение долгого времени убранство часовни приходило в упадок, пока относительно недавно кто-то не потратил много времени и усилий для его восстановления. Я посетил этот склеп. Объекты были мастерски восстановлены. Даже появились новые дополнения, такие как бра, подсвечники, дароносицы, — все далеко превосходит качество оригиналов. Тому, кто взялся за подобное творчество, якобы предложили использовать для этой цели только останки из склепа, но у меня закрались сомнения на этот счет. Я не мог провести тщательную экспертизу работ, так как священник, ответственный за содержание часовни, был одновременно и скрытен, и напуган, но я уверен, что некоторые из костей состарены искусственно, как и череп, который вы приносили ко мне в первый вечер нашего знакомства. Я попросил о встрече с мастером, сотворившим все мною увиденное, но тот уже покинул Хуарес. Я слышал позже, что федералы искали его. Поговаривали, что у них были строжайшие указания захватить его живым, а не убивать. Это случилось год назад. А напротив склепа тот же самый мастер устроил место поклонения Санта-Муэрте. Очень красивое место и очень красиво украшенная статуя. Если Гомеро Гарсия приехал сюда из Хуареса и был таким преданным приверженцем Санта-Муэрте, тогда, возможно, он и тот реставратор склепа один и тот же человек. В конце концов мастер, способный производить тончайшую работу с серебром, вполне мог справиться с другими материалами, включая кость.

Неддо откинулся назад в кресле. Еще раз его слабость выплеснулась наружу. Как и тогда, когда он рассказывал мне о проповеднике Фолкнере и книге из кожи и костей.

Вероятно, Гарсия прибыл в Нью-Йорк по своей собственной воле и без помощи других, но я сомневался в этом. Кто-то обнаружил его таланты, нашел ему склад в Уильямсбурге и предоставил место для работы. Он был привезен на север из-за своих способностей, вывезен из мест, попавших в поле зрения федералов, и, возможно, подальше от тех, для кого он поставлял женщин.

Я снова подумал о фигуре с крыльями, созданной из останков птиц, животных и людей. Вспомнил пустые корзины, отброшенные за ненадобностью обломки костей, кости, лежавшие на верстаке, как в мастерской скульптора. Гарсия создавал свое творение по заказу. Кем бы ни был его заказчик, мастера убили, когда его работа близилась к завершению.

Я посмотрел на Неддо, но тот углубился в созерцание Санта-Муэрте.

Интересно, сколько еще Неддо утаил от меня?

* * *

Мой сотовый зазвонил, когда я приближался к гостинице. Это был Луис. Он дал мне номер телефона-автомата и велел отзвонить ему с городского таксофона. Я позвонил с улицы, используя свою карточку «Эй ти ти». В трубке слышался шум машин на улице и пение людей.

— Что ты раскопал? — спросил я.

— Сутенера Сереты звали Октавио. Он залег на грунт после того, как она была убита, но мы нашли его племянника и через него вышли на Октавио. Мы сильно прижали его. Он сказал нам, будто бы решил вернуться в Мексику, в Хуарес, откуда он родом. Эй, ты еще там?

Я чуть не выронил трубку. Это было второе упоминание о Хуаресе менее чем за час. Гарсия, возможно, знал Октавио еще в Хуаресе. Серета сбежала из Нью-Йорка и появилась в зоне действия Октавио. Когда нашли Алису, она, вероятно, сказала им, в каких краях обитает ее подруга. Гарсия направил туда своих людей, и Октавио выплыл на свет. Тогда те двое были посланы, чтобы найти Серету и отобрать у нее что-то важное для них.

— Да, я здесь, — откликнулся я. — Объясню все, когда вернетесь. Где Октавио теперь?

— Он мертв.

Я глубоко вздохнул, но не сказал ничего.

— У Октавио были контакты в Нью-Йорке, — продолжил Луис. — Он должен был позвонить туда, если кто-нибудь начнет справляться о Серете. Это адвокат по имени Секула.

* * *

В Скарборо Рейчел сидела на краешке кровати, качая Сэм, которая наконец заснула. Патрульный автомобиль стоял у дома, и местные полицейские заделывали разбитое окно.

— Позвони ему, Рейчел, — сказала Джоан. Она стояла подле дочери, уперев руки в бока.

Рейчел покачала головой, но ничего не ответила матери.

— Это не может так продолжаться, — возмутилась Джоан. — Никак не может.

Но Рейчел только крепче прижимала дочь к груди и ничего не отвечала.

Глава 14

Уолтер Кол ответил мне на следующее утро. Я еще спал, когда он позвонил. Я направил ему факсом распечатку звонков с сотового телефона Эдди Тагера и попросил его посмотреть, что он мог сделать со всем этим. Если бы ему совсем ничего не удалось, мне было к кому обратиться, правда, уже в обход закона. Я только посчитал, что Уолтер сумеет получить нужную нам информацию быстрее, нежели я.

— Ты знаешь, что вмешательство в частную переписку считается преступлением во всех штатах? — уточнил для начала мой бывший напарник.

— Я и не вмешивался. Я по ошибке решил, что письмо было адресовано лично мне.

— Ладно, для меня звучит убедительно. Всякий может ошибиться. Но все же, вынужден предупредить тебя. Пойми, мне делают любезность, и нельзя же выходить за рамки, иначе мне перестанут доверять.

— Не переживай. Ты и так сделал для меня предостаточно.

— Переслать тебе список по факсу?

— Позже. Пока только прочитай имена. Выбери те, где звонили около часу дня. Того дня, что я отметил.

Примерно в это время Алису забрали с улицы. Кто-то же должен был войти в контакт с Тагером, чтобы сказать о залоге, и я надеялся, что, как только Тагер внес залог за Алису, он немедленно отзвонил тому абоненту.

Уолтер начал зачитывать имена, но я не узнал ни одного из них. По большей части мужчины. Два номера принадлежали женщинам.

— Повтори имена женщин.

— Гэйл Фридман и Хоуп Захн.

— Скажи, второе — корпоративный или частный номер?

— Сотовый. Счета идут на абонированный почтовый ящик в Аппер Вест Сайде, зарегистрированный на частную компанию «Робсон Риэлити». «Робсон» была частью «Амбассад груп», той самой, что контролировала переоборудование склада в Уильямсбурге. Судя по всему, Тагер дважды звонил по этому номеру в тот день. Один раз в четыре часа четыре минуты и второй раз в четыре тридцать пять. Больше звонков с его сотового не было до следующего полудня, ну а этот номер вообще больше не появлялся.

Хоуп Захн.

Я представил Секулу в его спартанской приемной, вспомнил, как он обращается к своей холодной красавице-секретарше с просьбой, чтобы его не беспокоили, в то время как сам разводит меня.

«Никаких звонков, пожалуйста, Хоуп».

Дни Секулы сочтены.

— Тебе это хоть как-то помогло? — спросил Уолтер.

— Ты подтвердил кое-что. Можешь переслать эту информацию по факсу в мой номер?

У меня был персональный факс на столе в углу комнаты. Я повторил ему номер.

— Я также проверил номер сотового телефона, который Джи-Мэк дал нам, — сказал Уолтер. — Это призрак. Если и существовал когда-либо, сейчас о нем нигде никакого упоминания.

— Я так и предполагал. Не имеет значения.

— Так что теперь?

— Я должен съездить домой, а там посмотрим.

— Посмотрим?

Все будет зависеть от любезности незнакомцев, я полагаю. Хотя не знаю, может, слово «любезность» тут совсем не подходит...

Я вышел попить кофе и по пути позвонил в офис Секулы. Какая-то девушка подошла к телефону, но по голосу я понял, что это не та секретарша Секулы, которую я видел. Эта девочка так весело щебетала, словно вылетела из птичьего вольера.

— Здравствуйте, соедините меня с Хоуп Захн.

— Ой, боюсь, ее не будет в офисе несколько дней. Я могу принять у вас сообщение.

— А как насчет мистера Секулы?

— Он тоже в отъезде, к сожалению.

— Когда вы ожидаете их обратно?

— Простите, — опомнилась секретарша, — не могу ли я узнать ваше имя?

— Скажите Хоуп, что звонил Эдди Тагер, — продиктовал я после некоторого раздумья. — В связи с Алисой Темпл.

По крайней мере Захн или Секуле, вернувшимся в офис, будет о чем подумать.

— У нее есть ваш номер?

— Она хотела бы думать так, — сказал я, затем поблагодарил ее за внимание и повесил трубку.

* * *

Санди Крэйн немного беспокоилась о муже, что означало что эта неделя превращалась в реальное «впервые» для нее. Впервые за последние годы на горизонте замаячили деньги; впервые возникло беспокойство за мужа (пусть и со значительной долей личного интереса), который до сих пор не вернулся домой от своего старого военного приятеля. Но он и раньше иногда не ночевал дома, так что его отсутствие пока не совсем выходило за рамки обычного. Правда, как правило, его отлучки совпадали со скачками во Флориде, да и нынешняя поездка имела цель, совсем необычную для той жизни, которую он вел последнее время.

Санди знала, что ее муж любит играть на деньги. Это немного волновало ее, но, пока он держался в пределах разумного, она не собиралась поднимать из-за этого шум. Если бы она начала пенять ему на его проигрыши, тогда и он мог бы, в свою очередь, решить обуздать ее траты, а, что уж там говорить, Санди любила побаловать себя. Она не исключала, что муж мог попытаться вычеркнуть ее из игры, но эти ее опасения не могли сильно разрастись: она твердо знала, что Ларри очень нуждается в ней. Он постарел и ослаб, у него не было друзей. Даже если тот заносчивый сукин сын, Холл, согласился, Ларри все равно надо держать жену под боком, чтобы удостовериться, что его не одурачат. Санди все-таки немного удивляло, что муж не позвонил ей из Джорджии накануне вечером, но и это было на него похоже. Может, откопал бар, где мог скулить и стонать всю ночь напролет или — если Холл все же пошел на сделку — немного расслабиться и отпраздновать это событие. Ну а теперь, вероятно, отсыпается где-то в номере мотеля между походами к унитазу. Ларри вернется, куда он денется.

Санди потягивала водку — еще одно «впервые» для этого времени дня — и снова размышляла над тем, как ей потратить деньги. Новая одежда для начала и автомобиль без всяких этих вонючих стариковских запахов. Ей также понравилась идея о молодцеватом малом с крепким телом и двигателем, который мурлыкал бы вместо покряхтывания, как у истощившихся двигателей тех мужчин, которые сейчас время от времени обслуживали ее потребности. Она не возразила бы даже против оплаты его времени. Уж в таком случае он тем более не сможет ей ни в чем отказать.

Раздался звонок в дверь, и она пролила немного водки в поспешной попытке подняться с кресла. У Ларри был ключ, так что это не мог быть он. А вдруг что-то случилось с ним? Вдруг этот ублюдок Холл позволил совести взять верх над собой и во всем признался полицейским? Если так, Санди Крэйн на суде прикинется тупее, чем дети из специальной школы, каждое утро проезжавшие мимо ее дома в небольшом автобусе, эти жуткого вида маленькие человечки, которые махали ей из окон, считая, будто она этому рада. Да пропади все пропадом, она мышей лучше переносила, а эти недоделки вызывали у нее только содрогание, хуже, чем змеи и пауки.

Какие-то незнакомые мужчина и женщина стояли в дверях. Оба прилично одеты. Мужчина в сером костюме, женщина в синем жакете и синей юбке. Даже Санди не могла не признать, что женщина хороша как картинка: длинные темные волосы, бледная кожа, упругое тело. Мужчина держал в руке портфель, у женщины на правом плече висела коричневая кожаная сумка.

— Госпожа Крэйн? — уточнил мужчина и представился: — Мое имя Секула. Я адвокат из Нью-Йорка. Это моя помощница, мисс Захн. Ваш муж вчера обращался в нашу фирму. Он сказал, что у него есть вещица, которая нам интересна.

Санди не знала, то ли проклинать мужа, то ли воздать хвалу его предвидению. «Все зависит от того, как повернется дело», — решила она. Старый дурак так стремился гарантировать продажу, что пошел на контакт с людьми, приславшими ему письмо прежде, чем даже заполучил в свои руки бумагу, которая когда-то лежала в шкатулке. Она могла почти воочию видеть, как Ларри кривит рот в хитренькой усмешке, в полной уверенности, что разыграл этих больших городских увальней как по нотам. Вот только ума ему явно не хватило. Либо он слишком много уступил им, либо наговорил с три короба про эту свою шкатулку, так что у них слюнки потекли. Иначе разве стояли бы они теперь у дверей их дома?! Санди задумалась, не проговорился ли он им и про Марка Холла, но тут же решила, что он этого не сделал. Знай они о Холле, стояли бы они у него на пороге, а не здесь.

— Мужа сейчас нет, — сказала она. — Я ожидаю его возвращения с минуты на минуту.

Улыбка на лице Секулы не дрогнула.

— Вы же наверняка не станете возражать, если мы подождем его. Мы действительно хотели бы заполучить вещицу как можно скорее, без ненужной суеты и излишнего внимания к ней.

— Не знаю, не знаю, — Санди неловко переминалась с ноги на ногу. — Не сомневаюсь, люди вы хорошие и все такое, но я вправду не люблю впускать незнакомцев в свой дом.

Улыбка, по-видимому выгравированная на лице Секулы, начинала вызывать у нее мурашки по телу, как улыбки детей из автобуса: какая-то бессмысленная она была. Даже дерьмовый умник Холл вкладывал что-то человеческое в свои плохонько сыгранные гримасы, когда пытался всучить очередному лоху подержанный драндулет.

— Я понимаю. Но посмотрите, не убедит ли вас в наших хороших намерениях вот это? — Секула прислонил свой портфель к стене, открыл замки и повернул его так, чтобы Санди могла увидеть содержимое. В портфеле лежали небольшие стопки покойных президентов, этакие ровные зеленые холмики. — Только как символ нашей доброжелательности.

— Я думаю, что могу сделать исключение, — произнесла Санди, чувствуя, как покрывается потом. — Только на этот раз.

Забавнее всего было то, что Секула вовсе не желал причинять боль этой женщине. Они оттого-то и оставались нераскрытыми столь долгое время — хотя за другими уже шла охота, — что каждый раз избегали применять силу. Они не идут на кровь, если не возникает абсолютной необходимости в этом, или, точнее, не шли до тех пор, пока расследования Секулы не сделали их поиски безотлагательными. Последующая вербовка Брайтуэллом Гарсии отметила переход к следующей стадии и экскалацию насилия.

Секула был привлечен к делу вскоре после окончания юридической школы. Вербовка была тонкая, шла исподволь. Сначала использовали его к тому времени уже потрясающие юридические навыки для расследования подозрительных продаж, установления собственности и происхождения везде, где необходимо, потом мало-помалу перешли к более детальным расследованиям темных, тайных жизней, которые так много людей прячут от окружающих. Секула рассматривал это как захватывающее приключение, даже когда пришел к пониманию, что его талант использовали больше с целью подчинить своим интересам объекты следствия, нежели чтобы оказать содействие в судебном расследовании, публичном или частном. Информация, собранная Секулой, использовалась только на благо его нанимателей, которые сосредоточивали в своих руках влияние, знание и богатство. Но Секула быстро обнаружил, что его не слишком тяготит подобное развитие событий.

В конце концов, специальностью Секулы была адвокатура, и, если бы он вступил в сферу криминального права, он, естественно, обнаружил бы себя в роли защитника того, что большинство обывателей расценивают как непростительное зло. В сравнении с этим, по крайней мере на начальном этапе, работа, которой он занимался, если и была нравственно скомпрометирована, то в самой малой степени. Оплачивалась его деятельность щедро, он разбогател, значительно обойдя большинство своих коллег по адвокатскому цеху, которые работали вдвое больше него. Он получал и другие награды, Хоуп Захн среди них. Ему приказали нанять ее, и он охотно подчинился. С тех пор она доказала свою необходимость для него и лично, и профессионально, и, надо признать, сексуально. Если Секула имел слабость, то это всегда были женщины, но мисс Захн утоляла все его сексуальные аппетиты и некоторые другие, которые он в себе и не предполагал, пока она не обнаружила их.

И когда после многих лет Секулу проинформировали относительно истинного характера их поисков, он едва ли сумел заставить себя хотя бы слегка удивиться. Время от времени он задавался вопросом, явилось ли такое равнодушие степенью, до которой он был уже развращен к тому моменту, или все произошедшее естественно вытекало из природы его сущности, и его наниматели всего лишь распознали это намного раньше, чем он сам заподозрил в себе подобные качества. По правде говоря, нацелиться на ветеранов было идеей самого Секулы, вдохновленного раскрытием деталей сделок, осуществленных через посредника в Швейцарии вскоре после окончания Второй мировой войны. Продажа прошла незамеченной среди потока послевоенных дел, когда награбленные вещи переходили из рук в руки с пугающей скоростью, а их предыдущие владельцы во многих случаях уже обратились в прах или осели золой на деревьях Восточной Европы. Путь обозначился перед Секулой, когда он получил копии отчетов дома аукциона от их чем-то обозленного служащего, уверенного в готовности адвоката заплатить разумную цену за информацию. Секула был благодарен швейцарцам за их скрупулезное внимание к мелочам, которое подразумевало, что даже дела сомнительного происхождения всегда регистрировались и подробнейшим образом описывались. Во многом, как он отмечал про себя, швейцарцы имели много больше общего с нацистами, чем им хотелось бы в этом признаваться, по крайней мере в их жажде документарно отражать свои прегрешения.

Запись со всей откровенностью детализировала продажу частному коллекционеру, обосновавшемуся в Хельсинки, ювелирной дароносицы, датируемой четырнадцатым веком. Изделие описывалось скрупулезно, и этого было достаточно, чтобы указать Секуле на связь дароносицы с предметами, украденными из Фонтфруада: заключительная согласованная цена продажи; комиссия дома; сумма, которая переходила продавцу. Формальным продавцом являлся частный дилер по имени Жак Год, проживавший в Париже. Секула тщательно проследил по бумагам следы Года, затем предпринял внезапную атаку. Семья Годов с тех пор расширила дело их дедушки и теперь пользовалась серьезной репутацией в торговле. Секула, исследуя записи швейцарского аукционного дома, откопал не меньше дюжины дальнейших сделок, инициированных Годом, которые можно было отнести к сомнительно-подозрительным, только проявив некоторую лояльность. Он сравнил упомянутые изделия со своим собственным списком ограбленных или исчезнувших в годы войны сокровищ и припас достаточно свидетельств, способных разоблачить Года как спекулянта на страданиях других и одним махом разрушить репутацию дела его потомков, так же как поставить их под сокрушительный удар уголовного и гражданского преследования. После серии секретных переговоров, получив гарантии от Секулы, что информация, которую они ему передадут, не получит огласки, дом «Год и Фререс» тайно передал ему копии всех документов, касающихся продажи сокровищ Фонтфруада.

Но на этом след оборвался, так как сумма выплачивалась через Года наличными фактическим продавцам (после вычета из нее комиссионных самому Году за его содействие, которые показались Секуле чрезмерными, на грани откровенного грабежа). Единственной зацепкой, которую нынешние владельцы дела могли дать ему, было то, что Год в рассказах называл продавцов американскими солдатами. Едва ли это удивило Секулу, поскольку союзники были так же склонны к мародерству, как и нацисты. На той стадии войны американцы не дислоцировались в этих местах Франции в значительном количестве, но он разузнал о случаях столкновений воюющих сторон в Нарбоне и Фонтфруаде при весьма схожих обстоятельствах и счел вполне вероятным, что оставшиеся в живых участники первого столкновения могли впоследствии оказаться очевидцами и второй. Секула идентифицировал возможную связь между гибелью взвода американских Джи-ай и налетчиками из СС, а затем гибелью эсэсовцев в Фонтфруаде. Через свои контакты в советах ветеранов и ассоциации «Ветераны иностранных войн» адвокат установил личности и адреса тех, кто еще оставался в живых из солдат военного времени, которые базировались в конкретных местах в конкретное время, а также адреса родственников погибших.

Затем он разослал больше тысячи писем якобы в поисках общей информации о сувенирах военного времени, которые могли бы представлять интерес для коллекционеров, и совсем немного особых писем, определенно намекавших на исчезнувшую из поля зрения коллекционеров находку из Фонтфруада. Если он ошибался в своих расчетах, то всегда имелся шанс, что письма могли бы все-таки выудить некоторую полезную информацию.

Если он окажется прав, обилие посланий послужило бы прикрытием его истинной цели. В особых письмах упоминались денежные вознаграждения, которые можно было бы получить за необычные вещицы, привезенные с фронтов Второй мировой войны, но не связанные непосредственно с боевыми действиями, причем особый упор Секула сделал на рукописи. В письмах также неоднократно повторялось, что откликнувшимся на его предложение будет гарантирована самая строгая конфиденциальность. Реальной приманкой была выписка из каталога аукциона, выпущенного «Домом Штерн», с фотографией серебряной коробочки невзрачного вида. Секула мог только надеяться, что тот, в чьи руки попала коробочка из Фонтфруада, сохранил и саму коробку, и ее содержимое.

И вот накануне утром, ближе к полудню, какой-то мужчина позвонил и описал Секуле некое подобие фрагмента какой-то карты и коробку, в которой хранился этот обрывок пергамента. Звонивший был стар и попытался сохранить свою анонимность, но он выдал себя с самого начала — воспользовался домашним телефоном, чтобы вызвать Нью-Йорк. И вот теперь всего день спустя они сидели перед этой неприглядного вида пьянчужкой в домашней пижаме, закапанной водкой, наблюдая, как она все больше пьянеет прямо у них на глазах.

— Он скоро вернется домой, — уже не совсем членораздельно выговаривая отдельные слова, заверяла она посетителей. — Ума не приложу, куда он запропастился.

Санди попросила их еще раз показать ей деньги, и Секула охотно покорился.

— Подождите, пока он не увидит все это. — Она провела по лицам на банкнотах коротким толстым пальцем и хихикнула. — Старик уписается от радости.

— Возможно, пока мы его ждем, мы могли бы посмотреть вещицу, — предложил Секула.

— Всему свое время, — отреагировала Санди, почесав пальцем нос. — Ларри добудет ее для вас, даже если ему придется выколотить ее из этого старого хрыча.

Секула почувствовал, как напряглась мисс Захн подле него. Впервые за улыбкой, наклеенной на его лице, стал проявляться угрожающий оскал.

— Вы хотите сказать, что вещица, которую вы собрались продать, не принадлежит вам? — осторожно поинтересовался он.

— Нет, принадлежит-то все Ларри, но так уж вышло, что в деле есть еще один тип, и, дьявол его побери, нужно и его слово. Но он согласится. Ларри добьется этого. — Санди Крэйн попыталась исправить свою ошибку, но было уже слишком поздно.

— Кто он, госпожа Крэйн? — спросил Секула.

Санди затрясла головой. Если она скажет им, они уйдут говорить с самим Холлом и заберут с собой эти чудесные купюры. Она и так сказала уже слишком много. Настало время помолчать.

— Он скоро вернется. — Санди проявила твердость. — Поверьте мне, все под контролем.

Секула встал. Все могло бы пройти так просто и легко. Отдали бы деньги, пергамент перешел бы к ним, и тогда они просто уехали бы отсюда. Ну а если Брайтуэлл впоследствии, когда-нибудь позже, и решил бы убрать продавца, тогда он сам бы этим и занялся. Ему следовало бы догадаться, что подобные случаи никогда не бывают слишком простыми!

Нет, на это Секула был совсем не пригоден. Вот почему мисс Захн находилась с ним. Она, напротив, была очень хороша по этой части. Она уже вскочила на ноги, снимая жакет и расстегивая блузку, в то время как Санди Крэйн, открыв рот от недоумения, наблюдала за происходящим. Санди не могла ничего произнести, только какие-то бессмысленные междометия срывались с ее языка. Лишь когда мисс Захн расстегнула последнюю кнопку и стянула с себя блузку, жена Крэйна наконец начала что-то понимать в происходящем.

Секула обмирал от восторга при виде татуировок на теле своей любовницы, хотя и с трудом мог вообразить, какую боль ей, видимо, пришлось вынести, пока все это колдовское чудо наносилось на ее тело. Только кожа лица и кисти рук мисс Захн оставались не закрашены рисунками. Зловещие, неправильной формы и размеров, искаженные лица переходили одно в другое, и было почти невозможно различить среди них отдельные существа. И глаза, кругом глаза, которые тревожили, приводили в трепет каждого, даже Секулу. Их было множество — от крупных до совсем маленьких, всевозможных расцветок, они покрывали все ее тело, словно овальные раны. Теперь, когда она направилась к Санди Крэйн, все они, казалось, задвигались, их зрачки начали то расширяться, то сужаться, вращаясь в своих орбитах, исследуя это новое незнакомое им место и пьяную женщину, теперь съежившуюся от ужаса перед ними.

Но, очевидно, это было не больше, чем игра света.

Секула вышел в холл и закрыл за собой дверь. Потом прошел в гостиную и уселся в кресле. Это положение давало ему возможность хорошо видеть подъезд к дому и улицу за ним. Он попытался найти что-нибудь почитать, но увидел только номера «Ридерс Дайджест» и рекламные проспекты каких-то супермаркетов. Он слышал, как госпожа Крэйн что-то говорила в комнате, затем ее голос стал глуше. Секундой позже Секула поморщился. Женщина начала кричать так, что не помогал даже кляп.

* * *

За всю историю своего существования нью-йоркское городское подразделение ФБР меняло места обитания так часто, что ему следовало бы комплектовать штат цыганами. В 1910 году, когда все только формировалось, его разместили в старом здании городской почты, там, где теперь располагается Сити Парк Холл. С тех пор контора перебывала в различных местах на Парк Роу, в здании подказначейства в Уолл и Нассау, в Гранд Сентрал Терминал, в здании суда США на Фоли-Скуэр, на Бродвее, и в бывшем Линкольн Верхаузе на 69-й Восточной, прежде чем наконец не обосновалась в Джекобе Джавиц Федерал билдинг, близ той же Фоли-Скуэр.

Где-то около одиннадцати я заглянул туда и попросил соединить меня со специальным агентом Филиппом Босвортом, тем самым, который заходил к Неддо, чтобы расспросить того о Седлеце и «приверженцах». Меня отфутболивали по кругу, пока я наконец не оказался в отделе ОСМ, бывшей внутренней канцелярии, до того как всех наделили звучными наименованиями. К заведующему отделом и его штату стекались все нераскрытые дела. Мужчина, представившийся как Грэнтли, спросил мое имя и род занятий. Я предоставил ему номер своей лицензии и сказал, что хотел бы переговорить со специальным агентом Босвортом в связи с расследованием исчезновения пропавшего без вести человека.

— Специальный агент Босворт больше не работает в конторе, — объяснил мне Грэнтли.

— А вы можете сообщить мне, где его найти?

— Нет.

— Можно я оставлю вам номер своего телефона, чтобы вы передали его Босворту?

— Нет.

— И вы не можете помочь мне как-нибудь иначе?

— Не думаю.

Я поблагодарил его. Не слишком уверен, что было за что, но так принято. Из вежливости.

Эдгар Росс по-прежнему служил одним из специальных агентов в нью-йоркском подразделении. В отличие от большинства других городских подразделений, за исключением округа Колумбия, в Нью-Йорке специальные агенты были подответственны заместителю директора, довольно приличному малому по имени Уилмотс, но Росс все же имел у себя под командой немногочисленное семейство заместителей специальных агентов и, таким образом, оказывался самым влиятельным официальным лицом в подразделении из тех, кого я знал. Наши дорожки пересеклись еще тогда, когда шел поиск человека, который убил Сьюзен и Дженнифер, и, я полагаю, Росс чувствовал себя немного в долгу передо мной из-за всего, что произошло тогда. Я даже подозревал, что он против своей воли испытывал болезненную симпатию ко мне, но, возможно, я слишком насмотрелся полицейских телесериалов, в которых грубоватые лейтенанты тайно лелеют гомоэротические фантазии в отношении частных сыщиков-индивидуалов под их командой. Я не думал, что чувства Росса ко мне зашли тогда так далеко, впрочем, его не так-то просто было раскусить.

Я позвонил в офис Росса, как только разделался с Грэнтли, назвался секретарше и стал ждать. Спустя несколько минут она поведала мне, что Росс не может подойти к телефону, но она передаст ему, что я звонил. Я подумал было, не сделать ли мне передышку и подождать его ответного звонка, но потом пришел к выводу, что могу до посинения ждать и не дождаться его звонка. Поскольку секретарша несколько задержалась с ответом, я заключил, что Росс находился где-то рядом, но не захотел подойти. Видно, закостенел, с тех пор как мы говорили в последний раз. Я рвался домой, к Рейчел и Сэм, но мне хотелось иметь на руках всю возможную информацию, прежде чем я покину город. Я чувствовал, что мне ничего не остается, как потратиться на такси до Федерал Плаза.

Иногда говорят — на стыке культур. Так вот это место и есть настоящий стык различных культур. На восточной стороне Бродвея располагаются огромные здания федеральных контор, окруженные бетонными баррикадами, украшенные немыслимыми, покрытыми ржавчиной творениями современных скульпторов.

С другой стороны, прямо напротив громады ФБР, пестреют витрины магазинов дешевых часов и кепок, с неплохим побочным заработком на содействии в подаче иммиграционных заявлений, и витрины дисконтных магазинов, предлагающие костюмы по 59 долларов 99 центов. Я взял кофе в «Данкин Донатс», затем пристроился и стал ждать Росса. Я знал, что Росс был человеком устоявшихся привычек; когда мы встречались в последний раз, он как раз разоткровенничался со мной на эту тему. Я знал, что он предпочитает обедать в ресторане «Веранда» на углу Бродвея и Томаса, месте встреч руководящих кадров уже с конца девятнадцатого столетия. Оставалось только надеяться, что он неожиданно не выработал в себе новую привычку потреблять ленч за рабочим столом. Кофе был давно выпит, и я ждал его уже около двух часов, когда Росс наконец появился. Я с удовольствием отметил, что был прав, когда он направился к «Веранде», но мое удовлетворение быстро сменилось болью сожаления, стоило мне увидеть гримасу, которая появилась у него на лице, когда я неожиданно возник рядом.

— Нет, только не это, — проговорил Росс, несколько придя в себя. — Исчезни.

— Ты не пишешь, не звонишь, — пожаловался я. — Мы не общаемся, теряем друг друга. Все теперь совсем не так, как прежде.

— Но я не хочу с тобой общаться. Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

— Купишь мне ленч?

— Нет, нет и нет! Какая часть предложения «оставь меня в покое» тебе не понятна?

Он остановился на перекрестке. Это была его ошибка. Ему следовало воспользоваться шансом отделаться от меня потоком машин.

— Я пытаюсь найти одного из твоих агентов.

— Послушай, я не твой личный мальчик на побегушках в конторе, — возмутился Росс. — Я же занятой человек. И занят серьезными делами. Повсюду кишат террористы, торговцы наркотиками, бандиты. На них уходит уйма времени. Остальное время я посвящаю людям, которых люблю: семье, друзьям. Да уж кому угодно, только не тебе.

Он хмурился на приближающийся поток машин. Еще немного, и он поддался бы соблазну вытащить пистолет и начать угрожающе размахивать им, лишь бы перескочить от меня на другую сторону.

— Ладно тебе кипятиться, я знаю, глубоко в своем сердце ты тайно любишь меня. Возможно, ты даже написал мое имя на своем пенале. Я ищу агента Филиппа Босворта. В офисе мне сказали, что он больше не работает в подразделении. Мне просто хотелось бы поговорить с ним.

Надо отдать ему должное, он сделал великолепную попытку оторваться от меня. Всего на какую-то долю секунды я отвел взгляд от него, как он тут же нырнул поперек потока. Но я не дал ему уйти от меня.

— Я надеялся, тебя уже убили, — сказал он, но я понял, что заинтриговал его.

— Хватит притворяться этаким жестокосердным малым. Уж я-то знаю, какой ты мягкий и пушистый внутри. Послушай, мне всего-то надо задать этому Босворту несколько вопросов.

— Зачем? Почему вдруг такое внимание к его особе? Что такое важное для тебя связано с ним?

— А все эти штучки в Уильямсбурге, человеческие останки в апартаментах на складе и все прочее? Он может знать кое-что относительно подноготной тех людей, кто со всем этим связан.

— Тех? Я слышал, там и был-то всего один тип. Его пристрелили. Ты и пристрелил. Ты вообще пристрелил кучу народа. Тебе следует прекратить это.

Мы были уже у входа в «Веранду». Если бы я попытался проследовать за Россом внутрь, я и глазом моргнуть не успел бы, как персонал вытолкал бы меня взашей на улицу. Я видел, как он колеблется между мудрым решением пройти внутрь и попытаться забыть о моем появлении как о кошмарном сне и реальной возможностью вытянуть из меня какую-нибудь полезную для себя информацию, если я таковой обладаю. К тому же он не исключал вероятность того, что я останусь ждать, пока он не поест, и тогда весь этот кошмар для него начнется по новой.

— Кто-то поселил его в эту квартиру, предоставил ему это место для работы, — я словно размышлял вслух. — Он ничего не делал в одиночку.

— Копы утверждают, ты расследуешь чье-то исчезновение.

— Откуда ты знаешь?

— Мы получаем сводки. Мои люди позвонили в «Девять-шесть», когда твое имя всплыло.

— Вот видишь, я же знаю, что небезразличен тебе.

— Все относительно. Кто та девица, которую они нашли?

— Алиса Темпл. Друзья друзей.

— У тебя слишком много друзей, и у меня есть серьезные подозрения по поводу них. Ты водишь плохую компанию.

— Мне придется выслушать наставления, прежде чем ты поможешь мне?

— Ну вот, видишь, вот поэтому-то у тебя все не слава богу и с тобой очень трудно иметь дело. Ты не умеешь вовремя останавливаться. Я никогда не встречал парня, который так сильно бы увлекался и все время во что-нибудь впутывался.

— Босворт, — перебил я его. — Филипп Босворт.

— Посмотрю, что смогу для тебя сделать. Кто-нибудь с тобой свяжется. Возможно. Не звони мне, договорились? Только не звони мне!

Дверь «Веранды» отворилась, и мы отступили в сторону, пропуская стайку старушек. Росс прошел внутрь ресторана. Я придержал дверь.

Я сосчитал до пяти, чтобы он успел скрыться из виду.

— Ладно, — крикнул я ему вслед, — перезвоню тебе, как договорились.

* * *

Марк Холл не мог остановить рвоту с того самого момента, как добрался до дому. Его живот пузырился и закипал кислотой, пока в конечном счете не восстал окончательно и не начал извергать из себя содержимое. Он почти не спал ночь, и теперь голова и все тело тупо болели. Он только обрадовался, что жена была в отъезде, иначе она бы стала трястись над ним, заставляя вызвать врача. Без нее он мог не покидать ванную комнату, тяжело опустившись на пол и припав щекой к прохладе унитаза, ожидая очередного позыва на рвоту. Он не знал, как долго пробыл там. Он знал сейчас только одно. Всякий раз, когда он вспоминал о том, что сотворил с Ларри, зловоние последнего выдоха Крэйна накатывало на него, словно призрак Ларри дышал на него где-то рядом. И тут же начинался новый неудержимый приступ рвоты.

Все было странно. Он так долго ненавидел Крэйна. Каждая встреча с ним служила Холлу напоминанием о суде, перед которым ему предстояло неизбежно оказаться, словно при виде Ларри он видел вместо него беса, усмехающегося ему из могилы. Он давно надеялся, что Крэйн просто уползет прочь умирать, но, как и во время войны, Ларри Крэйн по-прежнему был стойким везунчиком, и его не брала смерть.

За войну Марк Холл убил столько людей, сколько выпало ему на долю убить. Кого-то из них издали, далекие фигуры, падающие вместе с эхом от выстрела винтовки, кого-то рядом с собой, так, что их кровь брызгала ему в лицо и оставляла пятна на форме. Ни одна из тех смертей не мучила его, кроме первой, когда наивный мальчик из автобуса, отвозившего новобранцев для прохождения курса молодого бойца, превратился в мужчину, способного лишить жизни другого человека.

Но тогда шла война и все было справедливо и просто: если бы он не убивал их, тогда они непременно услали бы к праотцам его самого. Но он давно поверил, что те дни убийств остались далеко позади. Не мог же он представить себя втыкающим нож в безоружного старикашку, пусть даже и такого гнусного и омерзительного, как Ларри Крэйн. Шок и отвращение, которые он испытал, вытягивали теперь из него жизненные силы, и ничто отныне не могло оставаться по-прежнему.

Холл услышал звук дверного звонка, но не пошевелился. Он был слишком слаб, чтобы встать, и его переполнял стыд. Он не смог бы никому посмотреть в глаза, даже если бы сумел подняться. Он остался сидеть на полу, не открывая глаз. Должно быть, Холл задремал, потому что, когда он открыл глаза, дверь ванной комнаты открылась и он увидел две пары ног, женские и мужские. Его взгляд поднялся по ногам женщины, проследовал вверх, к краю ее юбки и к ее рукам. Холлу показалось, будто он увидел кровь на ее руках. «Интересно, — подумал он, — а на моих руках кровь видна, как у нее?»

— Кто вы? — едва сумел выговорить Марк. Его голос звучал как равномерное шуршание дворницкой метлы, собирающей мусор со двора.

— Мы пришли поговорить о Ларри Крэйне, — ответил Секула.

— Я его не видел, — сказал Холл, попытавшись поднять голову, чтобы посмотреть на мужчину, но любое движение причиняло ему боль.

Секула присел на корточки перед стариком. Холлу он ни капельки не понравился. Какое-то слишком чисто выбритое лицо и хорошие зубы.

— Вы кто, полиция? — спросил Холл. — Если вы полицейские, покажите свои удостоверения.

— С чего вы взяли, что мы из полиции, мистер Холл? Вам есть в чем покаяться? Вы вели себя как плохой мальчик?

Холла снова чуть не вырвало, на него опять накатил запах Ларри Крэйна.

— Мистер Холл, отвечайте, мы вроде спешим, — не дал ему отвлечься Секула. — Я полагаю, вам известно, за чем мы пришли.

Этот жадный тупица Ларри Крэйн. Даже после смерти он нашел способ разрушить жизнь Марка Холла.

— Ничего больше нет, — проговорил Холл. — Он забрал все с собой.

— Куда?

— Не знаю.

— Не верю.

— Дьявол с вами. Прочь из моего дома.

Секула встал, кивая мисс Захн. На сей раз он не ушел. Ему следовало убедиться, что она понимает безотлагательность момента. Ей не потребовалось много времени. Старик начал говорить, как только игла приблизилась к его глазу, но мисс Захн все равно всадила ее внутрь, дабы удостовериться, что он не обманул ее. Но к этому моменту Секула отвернулся — запах рвоты настиг его.

Когда она закончила, они уложили Холла, ослепленного на левый глаз и связанного, в его машину, затем отвезли туда, где он утопил тело Ларри Крэйна, в жиже канавы около грязного болота. Коробочка покоилась на груди Крэйна, там, где ее положил Холл, перед тем как оставить гнить своего старого военного приятеля. В конце концов он полагал, что, если Крэйн так истово хотел заполучить эту вещицу, следовало и оставить ее ему. Пусть забирает с собой, куда бы он ни отправлялся.

Секула осторожно вытащил коробку из цепкой хватки мертвого старика и открыл ее. Кусочек пергамента лежал внутри нетронутым. Коробочка, изготовленная очень тщательно, оказалась способна уберечь содержимое и от воды, и от снега, и от всего остального, что могло бы уничтожить информацию, содержавшуюся в ней.

— Осталась всего одна, — сказал Секула женщине. — Мы теперь уже близко.

Марк Холл, автомобильный король, сидел в грязи, по-стариковски часто и тяжело дыша, прижимая левую ладонь к раненому глазу. Когда мисс Захн взяла его за руку и повела к воде, он не сопротивлялся. Не сопротивлялся он и тогда, когда она заставила его опуститься на колени и держала его голову под водой до тех пор, пока он не захлебнулся. Когда старик затих, они оттащили его к канаве и положили возле его прежнего товарища, объединяя двух стариков в смерти, как те были объединены, пусть и не по обоюдному желанию, в жизни.

Глава 15

Уолтер позвонил мне, когда я уже выезжал из города.

— У меня еще новости, — сказал он. — Медицинская экспертиза подтвердила идентичность останков, найденных в квартире Гарсии. Это Алиса. Токсикологические тесты показали также наличие препарата ДМТ, диметилтриптамина, в крохотной частице ткани, которую обнаружили прилипшей к основанию ее черепа.

— Я никогда о таком не слышал. Как он действует?

— В принципе это — галлюциногенный препарат, обладает крайне специфическими признаками. Он порождает паранойю и вызывает у тех, кто его принимает, галлюцинации с появлением иного разума, духов или монстров. Иногда он вызывает ощущение путешествия во времени или в другие миры. Хочешь еще новость? Они нашли следы этого ДМТ и в теле Гарсии. Медики полагают, что найдут препарат в продуктах на его кухне, но они все еще проводят экспертизу.

Было похоже, что Алису накачали препаратом, чтобы добиться от нее нужной им информации. Это позволило ее похитителям маскироваться под спасителей, как только эффект от наркотика начал постепенно проходить. Но и Гарсии скармливали ДМТ. Возможно, они использовали препарат как средство контроля над ним, чтобы он почти постоянно пребывал в страхе. Высокая дозировка не требовалась, нужно было только удерживать его на грани критического состояния, его паранойей можно было управлять, если потребуется.

— У меня есть еще кое-что для тебя, — продолжал Уолтер. — В здании в Уильямсбурге есть не то цокольный, не то полуподвальный этаж. Вход в него был замаскирован ложной стеной. Кажется, мы теперь знаем, как Гарсия распорядился остальными костями...

Нашли его сотрудники следственного криминального отдела нью-йоркского департамента полиции. Они не поленились и обшарили все здание, проходя этаж за этажом, осматривая все закоулки сверху донизу, сверяя планы здания с тем, что они видели вокруг, отмечая каждое изменение, новое или давнишнее.

Разрушив свежую кладку, полицейские нашли стальную дверь на этаже площадью почти в сорок квадратных футов и защищенную тяжелыми сложнейшими замками и задвижками. Им потребовался целый час, чтобы открыть ее при помощи все той же службы быстрого реагирования, которая прибыла по вызову в ночь, когда пристрелили Гарсию. Открыв дверь, они спустились по временной деревянной лестнице в темноту.

Пространство внизу было тех же размеров, что и ведущая туда главная стальная дверь, и около четырех метров в глубину. Гарсия хорошо поработал в этом укромном месте. Гирлянды заточенных костей, свисавшие из углов помещения, в каждом углу замыкались на гроздья черепов. В стены были зацементированы декоративные вставки из кусочков наполовину зачерненных костей, части челюстей, бедер, фаланги пальцев и ребра выступали из стены, похожие на фрагменты, обнаруженные в ходе каких-то неоконченных археологических раскопок. Четыре башни из подсвечников, созданных из мрамора и костей, стояли квадратом в центре комнаты, свечи держались в черепах с костями, совсем как в тех, что я обнаружил в квартире Гарсии. Четыре цепи из костей связывали башни, словно преграждая доступ к какому-то пока еще неизвестному дополнению к этому хранилищу костей. Там еще обнаружили небольшую пустую нишу около метра высотой, но явно приготовленную для установки еще какого-то экспоната экспозиции, возможно, для той миниатюрной скульптуры, выполненной из кости, которая теперь лежала в багажнике моего автомобиля.

Медицинским экспертам предстояло выполнить сложнейшую задачу идентификации останков, но я знал, с чего они могли начать. Со списка умерших или пропавших женщин из района Хуареса, в Мексике, и тех несчастных, которые исчезли с улиц Нью-Йорка с тех пор, как Гарсия появился в этом городе.

Я направлялся на север и прибыл в Бостон, когда стрелки приближались к пяти. Аукцион «Штерн и компания» был расположен в переулке почти на задворках Флит-центра — весьма необычное месторасположение для подобного бизнеса, в явной близости к череде баров, включая зону аванпоста местных путан. В нижней части окон из затемненного дымчатого стекла лаконичная надпись золотом сообщала название компании. Справа была выкрашенная в черный цвет деревянная дверь с декоративным золотым дверным молоточком в виде зевающего рта и золотым почтовым ящиком с выгравированными на нем драконами, хватающими себя за хвосты.

Я надавил на дверной звонок и стал ждать. Дверь открыла молодая особа с красными волосами и фиолетовым лаком на ногтях, слегка облупившимся на кончиках.

— Боюсь, мы уже закрыты, — этими словами приветствовала она меня. — Мы открыты для публики с десяти до четырех с понедельника по пятницу.

— Я не клиент, — успокоил я ее. — Мое имя Чарли Паркер. Я частный сыщик и хотел бы видеть Клаудию Штерн.

— Она ждет вас?

— Нет, но я думаю, она захочет встретиться со мной. Вас не затруднило бы показать госпоже Штерн вот эту вещицу.

Я протянул ей коробку, которую держал в руках. Молодая женщина с некоторым сомнением осторожно раздвинула слои газеты, чтобы увидеть содержимое, и ей открылась часть костяной статуи. Какое-то время она молча рассматривала увиденное, затем шире открыла дверь, чтобы пропустить меня внутрь, велела мне подождать в небольшой приемной и исчезла за полуоткрытой зеленой дверью.

Комната, в которой меня оставили, выглядела немного обшарпанной. Ковер на полу был изношен и потерт, обои на углах сильно пообветшали, затертые боками проходивших мимо людей, с отметинами от неловких ударов проносимыми мимо негабаритными предметами. Справа от меня стояли два стола, заваленных газетами и с водруженным на каждый из них компьютером, сейчас погруженным в глубокую спячку. Слева от меня находились четыре упаковочных ящика из которых торчали спирали деревянных стружек, похожие на непослушные волосы клоуна. За ними на стене висело несколько литографий, изображавших сцены битвы ангелов. Я подошел, чтобы поближе рассмотреть их. Они напоминали работы Густава Доре, иллюстратора «Божественной комедии», но мне показалось, что это иллюстрации к какому-то другому произведению, совсем незнакомому мне.

— Битва ангелов, — проговорил женский голос у меня за спиной, — и падение мятежного воинства. Они датируются началом девятнадцатого столетия и выполнены по заказу доктора Ричарда Лоренса, профессора древнееврейского языка из Оксфорда для иллюстрации его первого перевода на английский язык «Книги Еноха», изданного в 1821 году. Эти литографии были отвергнуты и остались неиспользованными, не став иллюстрациями из-за разногласий художника с автором. Здесь вы видите часть из немногих существующих копий. Остальные были уничтожены.

Я повернулся и увидел невысокого роста симпатичную женщину лет пятидесяти с небольшим, одетую в черные брюки и белый свитер, запачканный в самых разных местах чем-то темным. Если бы не едва заметный намек на золото, оставшийся на висках, угадать прежний цвет ее волос оказалось бы невозможно, так как она была совсем седой. Но морщины почти не тронули ее лицо, да и шею тоже. Если я правильно определил ее возраст, она хорошо выглядела для своих лет.

— Госпожа Штерн?

— Клаудия, — и протянула мне руку для рукопожатия. — Приятно с вами познакомиться, господин Паркер.

Я снова повернулся к иллюстрациям.

— Почему же остальные рисунки были уничтожены?

— Художник, его имя Ноулес, был католиком и регулярно выполнял работу для издателей как в Лондоне, так и в Оксфорде. Его работы почти безукоризненны, хотя и не совсем оригинальны. Он много заимствует у других авторов, работавших в том же стиле. Соглашаясь на выполнение заказа, Ноулес не задумывался о спорном характере «Книги Еноха» и встревожился только после беседы с местным католическим священником, когда они неожиданно затронули тему его работы. Священник поведал ему историю этого произведения. Вам что-нибудь известно о библейских апокрифах, господин Паркер?

— Ничего стоящего того, чтобы поделиться с кем-нибудь своими знаниями, — ответил я.

Я немного слукавил, поскольку натыкался на «Книгу Еноха» и раньше, хотя никогда не видел подлинного текста. Странник, убийца, который отнял у меня жену и дочь, ссылался на Еноха. Один из множества неясных текстов, которые разожгли его фантазии.

Клаудия Штерн улыбнулась, показывая белые зубы с легким желтоватым налетом по краям и у десен.

— Тогда, возможно, я смогу просветить вас, а вы сможете в свою очередь просветить меня относительно того предмета, которой передали моей ассистентке. «Книга Еноха» на протяжении приблизительно пяти столетий была составной частью официально признанного канона, и фрагменты ее были найдены среди свитков Мертвого моря.

Перевод Лоренса был основан на источниках, датированных вторым столетием до Рождества Христова, но сама книга может быть еще старше. Из того, что мы знаем, или думаем, что знаем, о падении ангелов, все большей частью восходит к «Книге Еноха», и, вполне возможно, сам Иисус Христос был знаком с этим произведением, поскольку есть явные отголоски «Еноха» в некоторых из более поздних Евангелий. Впоследствии священники и богословы отвергли его в значительной степени из-за теорий о природе ангелов.

— Это как ученые споры о том, что первично: яйцо или курица?

— В некотором роде, — ответила госпожа Штерн. — Несмотря на то что как минимум корни зла на Земле до определенной степени все же признавались за падением ангелов, сама их природа спровоцировала разногласие. Действительно ли они были материальны, телесны? Если так, что можно сказать об их потребностях и склонностях? Согласно «Книге Еноха» не гордыня явилась великим грехом падших ангелов, но вожделение. Овладевшее ими страстное желание совокупляться с женщинами, самым красивым выражением самого грандиозного создания Бога — человечества. Это привело к неповиновению и восстанию против Бога, и в наказание их сбросили с небес. Подобные предположения нашли немного понимания у владык церкви, и «Книга Еноха» была осуждена и исключена из канона, а некоторые даже зашли так далеко, чтоб объявили это произведение еретическим. Его содержание было в значительной степени забыто вплоть до 1773 года, когда шотландский исследователь по имени Джеймс Брюс путешествовал по Эфиопии и там ему в руки попали три экземпляра книги, которые были сохранены церковью в этой стране. Через пятьдесят лет после этого Лоренс закончил свой перевод «Книги Еноха», и вот таким образом впервые за тысячелетие книга была представлена англоговорящему миру.

— Но без иллюстраций Ноулеса.

— Ноулеса смущала полемика, которая могла вспыхнуть после публикации, да и его священник, очевидно, пригрозил отказом в причастии, если Ноулес внесет свой вклад в эту работу. Ноулес уведомил доктора Лоуренса о своем решении. Лоуренс отправился в Лондон, чтобы там обсудить вопрос лично, но в ходе этого обсуждения между ними возник жаркий спор. Ноулес начал бросать свои иллюстрации в огонь — оригиналы вместе с пробными оттисками с гравюры. Лоуренс схватил то, что успел, со стола художника и сбежал. Честно говоря, сами по себе иллюстрации не особенно ценны, но мне нравится история их создания, и я решила оставить их у себя, несмотря на поступающие время от времени предложения выставить их на продажу.

В какой-то мере они символизируют то, что этот дом всегда имел своей целью: сделать так, чтобы невежество и страх не внесли свой вклад в разрушение тайного и загадочного искусства и чтобы подобные произведения находили свою дорогу к тем, кто способен глубже оценить их. Теперь, если вы желаете, мы войдем внутрь и сможем обсудить ваше дело.

Я последовал за ней через зеленую дверь и дальше по коридору, который вел в рабочую зону. В одном углу мастерских ассистентка с красными волосами проверяла состояние каких-то книг в кожаных переплетах, в то время как в другом мужчина средних лет с поредевшими каштановыми волосами работал над живописным полотном, освещенным рядом ламп.

— Вы пришли в интересное время, — сказала Клаудия Штерн. — Мы готовимся к аукциону, кульминацией которого станет вещица, имеющая отношение к Седлецу, как и принесенная вами статуэтка. Но в таком случае, как мне представляется, вы уже знали об этом, и именно этим обусловлено ваше появление здесь. Позвольте поинтересоваться, кто рекомендовал вам принести статуэтку, выполненную из человеческих костей, именно мне?

— Чарльз Неддо. Он дилер из Нью-Йорка.

— Я знаю господина Неддо. Он одаренный любитель. Иногда он появляется здесь с весьма необычными предметами, но он так никогда и не научился различать, что ценно, а что следует отбросить прочь и забыть.

— Он высоко отзывался о вас.

— Неудивительно. По правде говоря, господин Паркер, наш аукцион специализируется на подобных вещах и наша репутация старательно завоевывалась в течение всего прошлого десятилетия. Прежде чем мы вышли на сцену, таинственные артефакты прятались с глаз и ими занимались только подпольные торговцы, сомнительные нечистоплотные люди с темным прошлым. Иногда кто-нибудь из известных домов выставлял «сомнительный материал», это случалось, но реально ни один из них не специализировался в этой области. «Штерн» уникален, и крайне редко продавцы тайн выставляют свои раритеты на продажу, не проконсультировавшись с нами. Точно так же очень многие частные коллекционеры обращаются к нам и официально, и конфиденциально с вопросами, касающимися своих коллекций, рукописей и даже человеческих останков. — Она подошла к столу, на котором статуэтка, найденная у Гарсии, теперь была бережно установлена на крутящийся круг, используемый для исследования. Штерн щелкнула кнопкой на настольной лампе, и лампа белым светом осветила кости. — Я полагаю, господин Неддо рассказал вам кое-что об истоках этого образа?

— Он, кажется, решил, что это изображение демона, попавшего в чан с серебром, где-то в пятнадцатом столетии. Он назвал его «Черным ангелом».

— Иммаил, — кивнула госпожа Штерн. — Одна из наиболее интересных фигур в демонической мифологии. Редко обнаруживается присвоение имени столь недавнее.

— Присвоение имени?

— Согласно Еноху, две сотни ангелов восстали, и первоначально они были низвергнуты на горе под названием Армон, или Эрмон. Herem на древнееврейском означает «проклятие». Некоторые, конечно, спустились дальше и основали ад, но другие остались на Земле. Мне кажется, Енох дает имена девятнадцати из них. Иммаила нет среди этих имен, хотя есть имя его близнеца, Ашмаила, которое появляется в некоторых версиях. Фактически первое упоминание Иммаила встречается в рукописях, написанных в Седлеце после 1421 года, в котором скульптура «Черный ангел», как предполагается, и была создана, и все это внесло вклад в его мифологию.

Она медленно крутила колесо, исследуя скульптуру со всех возможных ракурсов.

— Где вы говорили, нашли эту вещь?

— Я не говорил.

Она опустила голову и посмотрела на меня поверх очков с половинками стекол.

— Не говорили? Но мне бы хотелось знать это, прежде чем я продолжу.

— Первоначальный владелец, который и был, вероятно, создателем этой статуэтки, сейчас уже мертв. Это некий мексиканец по имени Гарсия. Неддо полагает, что именно этот человек восстанавливал склеп в городе Хуарес и создал святыню мексиканской местной святой — Санта-Муэрте.

— И как этот мистер Гарсия встретил свой конец?

— Вы не читаете газет?

— Нет, если без этого можно обойтись.

— Его застрелили.

— Какая жалость! Он, похоже, обладал замечательным талантом, если сумел сотворить нечто подобное. Это действительно очень красиво. Я предполагаю, что использованные им человеческие кости не старые. Большинство костей — детские, вероятно выбранные по причинам размера. Присутствуют также какие-то собачьи и птичьи кости, а ногти на концах конечностей — кажется, когти кота. Статуэтка просто замечательна, но, скорее всего, продать ее не удастся. Слишком много вопросов будет задано об источнике детских костей. И имеется большая вероятность, что они могут быть связаны с совершенным преступлением. Любой попытавшийся либо купить, либо продать эту вещь без уведомления властей поставил бы себя как минимум в положение обвиняемого в создании препятствий для вершения правосудия.

— Я и не пытался продавать эту вещь. Человек, создавший эту статую, причастен к убийству по меньшей мере двух молодых женщин в Соединенных Штатах и, возможно, намного большего количества в Мексике. Кто-то обеспечил его переезд на север, в Нью-Йорк. Я хочу выяснить, кто это мог быть.

— Итак, куда в ваше расследование втиснуть эту вещицу и зачем вы принесли ее ко мне?

— Я дума