Book: Слоеный торт



Слоеный торт

Коннолли, Дж. Дж.

СЛОЕНЫЙ ТОРТ

Привет, привет, привет

Тачку я ставлю под фонарем, там ее вряд ли взломают. Беру с заднего сиденья кейс, запираю дверь и направляюсь к себе. Все мысли о работе.

Вдруг прямо в лицо бьет яркий луч света. Я жмурюсь. Плохой знак. Луч скользит вниз. Кто-то оглядывает меня с головы до ног. Не иначе, легавые. Все, кранты: в кейсе два килограмма высокосортного чистейшего кокаина – только что доставили заграничные друзья. Потянет на сорок «кусков» или лет на двенадцать, в зависимости от того, какой предпочитаешь тариф. Ко всему прочему, у меня еще электронные ювелирные весы и манатол, итальянское слабительное для детей.

Что-то мне не по себе. Вообще-то я практически никогда не беру работу на дом. И попасться с первого раза… Даже обидно. Главное – не натворить глупостей. Ничего не предпринимай. Глубокий вдох. Даже не помышляй бежать. Расслабься, хорошенько все обмозгуй и не задерживай дыхание. Если бы пришли по твою душу, ты уже давно лежал бы в наручниках на капоте и выслушивал старую песню о праве хранить молчание и прочую лабуду.

– Простите, сэр, у вас все в порядке? – Как-то искренне он извиняется. – Нам только что доложили, что в этом районе произошло ограбление.

– Ограбление, говорите? Ну и ну. А вас всего двое? Возможно, вам стоит вызвать подкрепление.

– У нас сегодня напряженка, сэр.

– Хорошего мало. Что ж, если я что-нибудь увижу или услышу, сразу позвоню в участок.

– Спасибо, сэр. Спокойной ночи. Будьте осторожны.

– О да. Не сомневайтесь.

Полицейские продолжают обшаривать кусты в поисках грабителя, а я поднимаюсь к себе, чтобы осуществить магическое действо, превращающее два килограмма в целых три.

День дураков

Апрель 1997

Добро пожаловать в «Слоеный торт»

– Ну и куда он, на хер, запропастился?

– Не знаю, Морти. Не могу ответить на твой вопрос. Спроси лучше о футболе.

– Да пошел ты! Сколько на твоих часах?

– Думаю, столько же, сколько и на твоих. Ровно две минуты пятого.

– Он сказал, что придет в четыре?

– Ага.

– Минута в минуту?

– Ну да.

– И он не имеет привычки опаздывать?

– Нет. Обычно он очень пунктуален.

– В таком случае куда он, на хер, запропастился?

Я жду, хотя ненавижу долбаное ожидание. Вашу мать! Парень собирается приобрести у нас с мистером Мортимером полкило чистейшего кокаина – на этом берегу Темзы вы не найдете ничего более качественного – и заплатить за него двадцать тысяч фунтов стерлингов наличными. Пожалуй, пришельцу из другой галактики все происходящее показалось бы немного странным. Еще бы: за пакет белого порошка, от которого сносит крышу, один землянин отваливает другому сумму, за какую многие горбатятся целый год. Должен признаться, бывают дни, когда мне и самому кажется, что это малость противоречит здравому смыслу. А еще, на хрен, это противоречит закону.

Сейчас пятница, и мы с Мортом маемся в ожидании некоего типа по имени Джереми, чтобы вручить отложенные специально для него полкило кокаина. Это удовольствие обойдется Джереми в двадцать «штук». Парень должен понять, что мы делаем ему одолжение: теперь нам придется искать людей, чтобы сбыть оставшиеся полкило. Обычно мы стараемся реализовывать килограммы целиком. Иногда это целая проблема. Впрочем, обычно зависший остаток оказывается как нельзя кстати. Так всегда: сначала мы делаем вид, что разбить килограмм для нас проблематично, суетимся, переживаем и все равно соглашаемся. Бизнес есть бизнес. И именно эти полкило – чистейшей воды навар. Они появились на свет в результате того, что последние пару недель мы поработали усерднее обычного. Разбивали, делили, разбавляли. Так что двадцатку Джереми можно смело делить на двоих, потому как мы никому ничего не должны.

Я снял мокасины от Гуччи и водрузил ноги на письменный стол. Стол стоит в центре просторного офиса агентства недвижимости, в котором у меня доля. Апрельское солнце врывается сквозь окно, легкий ветерок обдувает пятки. Мы только что неплохо пообедали в итальянской забегаловке на улице Мерилбон. А что там вытворяют с цыплятами и томатным соусом – просто пальчики оближешь. Близятся выходные. Терри и Кларки, наши крошки – так за глаза называет Морти младших компаньонов, – мотаются по городу с поручениями. Все складывается удачно, и я доволен до глубины души. Единственное мое желание, чтобы засранец Джереми пошевеливался, потому как я уже начинаю понемногу выходить из себя. Так бывает всегда, когда кто-то опаздывает. Я стал дико раздражительным.

Золотое правило: держись как можно дальше от конечного потребителя. В противном случае он одолеет тебя своим нытьем: «Дай халявную дозу», «Дай нюхнуть», «Дай ключи от квартиры», «Дай денег внести залог», «Дай в кредит»… И, в конце концов, ты не выдержишь и сорвешься: «Дайте же отдохнуть», «Дайте выходной» и «Кто, мать вашу, даст мне силы?». Когда-нибудь при таком режиме работы наступит день, и ты поймаешь себя на мысли: «А есть ли вообще хоть где-нибудь в этой гребаной Вселенной цивилизованная жизнь? Хоть где-нибудь на задворках гребаной Солнечной системы?». Сильно сомневаюсь. Но безумие этого мира гарантирует успех нашему бизнесу. Мы зарабатываем столько, что бабки уже просто пихать некуда. Жизнь… Она до того хороша, что я даже чувствую на губах ее вкус. Спрос велик, но и предложение не отстает. Хотелось бы только достать этого недоумка Джереми и, будь он неладен, поторопить его.

Мы всегда работаем чисто и аккуратно. Слаженной командой. Я проверяю людей и отделываюсь от тех, кто работает грязно, кто создает много шума, кто может подставить нас в самый неподходящий момент. А также если замечаю, что они бездельничают, не умеют держать язык за зубами или хвалятся направо и налево своими достижениями. Тех же, кто чистоплотен и аккуратен, как мы, рады видеть в деле. Яркие машины, безвкусные бриллианты и золотые побрякушки так и призывают, чтобы их стащили, а задранные кверху носы умоляют, чтобы их обладателей облапошили. Зачем же тыкать представителей закона носом в свои успехи? Потребуются тишина и спокойствие, осмотрительность и сдержанность, и тогда никто не помешает вам делать свое дело. Копы скорее увлекутся теми, кто производит много шума и суеты. Кто-то скажет: какой смысл вести такую игру, если тратить все нечестные доходы не на предметы роскоши, а на покрытие старых счетов. Зачем тебе куча денег, если о них никому не известно? В нашем деле главное – остаться при своем мнении, но не всегда это удается.

Только не поймите меня неверно. Я не хочу сказать, что мы ведем монашеский образ жизни и отказываем себе в мирских удовольствиях. На людях я управляю довольно преуспевающим жилищным агентством, но все дела ежедневно ведет мой легальный партнер. Это приносит неплохой доход и возможность каждые полгода выбирать лучшие условия проживания. Но самое главное – агентство обеспечивает надежное прикрытие. Я всегда повторял, что хочу выйти из игры до того, как мне исполнится тридцатник. Мне уже двадцать девять, так что в этом году я намерен разобраться со всеми делами. Я уже имел дело с парнями, которые слишком долго задерживались в деле. Некоторые из них попались в лапы полиции. Другие, утратив чувство меры, начинали производить слишком много товара, теряли силы и рассудок. Иногда и то, и другое. В конечном счете, все они оказывались у разбитого корыта. Вот что с людьми делает жадность.

Некоторым дельцам нашего порошкового бизнеса неведома иная жизнь, кроме жизни вне закона. Они больше ничего не умеют. Если им и удается вырваться из этого болота, то встает проблема, чем занять свободное время. Цель в жизни нужна всем, даже наркодилерам. Но деньги уже не имеют значения: их столько, что и за всю жизнь не потратить. Власть – вот что теперь определяет их стремления. Власть, которую они получают над людьми, не способными прожить ни дня без их гребаного порошка. Год за годом они тянут эту лямку. И даже не видят своих денег. Просто в назначенный день слепо забирают причитающуюся долю и, не глядя, суют ее в какую-нибудь дыру. Вот, собственно, и все, как бы ужасно это ни звучало. Однако мои личные планы не предполагают подобного развития событий. Не хочу двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю опасаться за свою шкуру. Мне хочется праздности. Хочется удовлетворения от жизни. А случится это до или после того, как мне стукнет тридцать, не так уж важно. Все мои денежки крутятся в абсолютно незапятнанной системе. Я хочу вращаться в легальных деловых кругах, иметь положение в обществе и все, что сопутствует подобному образу жизни. И, пожалуй, еще кое-что – хочу быть неприкасаемым.

Успешен ли я? Весьма. У нас куча наркоты и куча клиентов. Мы очень близки к вершине пирамиды, к тем ребятам, которые и привозят товар на землю Британии, – импортерам, по-настоящему выдающимся финансистам, жестоким воротилам международного уровня. Мы вроде бы ворочаем большими деньгами и немаленькими объемами «дури», но когда сделки заключают эти парни, речь идет о миллионах фунтов и сотнях килограммов. Может, кому-то из моих коллег захочется примкнуть к высшей лиге и как можно дольше продержаться в ней, только мне с ними не по пути. В тридцать лет я выхожу из игры. Наметив план, придерживайся его.

Килограмм высококачественного нюхательного кокаина, обработанного и превращенного в крэк, обойдется покупателю в двадцать семь с половиной «штукарей». Таковы нынче рыночные цены. Разумеется, нам он достается гораздо дешевле. Спасибо Джимми Прайсу, мафиози еще старой закалки. Он сотрудничает с международными дилерами. Мы работаем с благословения Джимми, под его началом и защитой, но дело того стоит. Джимми доверяет нам и дает возможность брать в кредит аж на полмиллиона фунтов. Все потому, что ко времени нашего сотрудничества мы уже заслужили репутацию и кредитоспособность. Так что теперь мы просто заказываем то, что нам нужно, и никаких проблем. Джимми даже не в курсе, нюхают кокаин или яйца им натирают. Это его не интересует. Хотя я знавал многих его сверстников, которые пристрастились к этой дряни. Джимми абсолютно наплевать на «приход» от наркоты, и он терпеть не может видеть людей, теряющих контроль над собой. Наверняка он крайне редко лицезреет свой товар и уж точно вообще никогда к нему не прикасается. Чтобы не замараться, сэр Джеймс, так сказать, только присматривает за бизнесом. Получает выручку за торговлю товаром, к которому ни разу пальцем не притронулся. Это недосягаемый руководитель старшего звена. Протекция мистера Прайса не дает стопроцентной гарантии – вокруг постоянно снуют стаи легавых, – однако могу сказать точно, она помогает поддерживать связи. Доверяя нам работу, Джимми руководствуется здравым смыслом и благоразумием. Ему известно, что мы не какие-нибудь там идиоты. Он не менее нашего заинтересован в предоставлении нам свободы действий.

Я встречал мистера Прайса лишь дважды. Один раз, когда мы обменялись рукопожатиями на каком-то скучнейшем обеде, а другой – когда меня представили ему на приеме, устроенном в честь свадьбы младшей сестренки Кларки. Произошло это как-то промежду прочим, без лишней суеты. Морти работает с Джином Макгуайром, которого воскресные газеты окрестили бы вышибалой Джимми Прайса. Но он, скорее его телохранитель и по совместительству помощник и друг. Макгуайр добросовестно выполняет поручения босса, а тот доверяет ему свою жизнь. Морти и Джин выполняют основную работу по обороту денег и товара, а наживаются все вместе, день ото дня становясь все толще, все пухлее.

Морти отвечает за поставки товара, я же – за его сбыт. Иметь под рукой такого типа, как Морт, означает, что никто в здравом уме не захочет перейти вам дорогу. Потому что он бесстрашный и безжалостный сукин сын, да к тому же в случае нужды вызовет свою команду таких же беспощадных ребят. Его имя окружено мифами и легендами, суть которых заключается в том, что только безумец или самоубийца станет связываться с мистером Мортимером. Он совершенно не выносит дураков, во-первых, потому что они действуют на нервы, а во-вторых, в любой момент могут тебя по-крупному подставить. Я, правда, никогда не видел Морта в деле, но это и не обязательно. Достаточно того, что я о нем слышал. Однажды я стал свидетелем того, как Морти предостерег каких-то здоровяков, пытавшихся перебить наш бизнес. Они до сих пор не смеют приближаться к нашей территории.

Внешне Морти – что-то среднее между Великолепным Марвином Хаглером и Реем «Сахарком» Леонардом, немного выше ростом и, пожалуй, сейчас уже полутяж, несмотря на многие часы в тренажерном зале. Он классный малый. Любит своих дамочек, свой прикид и имеет в кармане годовой доход в четверть миллиона. Мистер Мортимер – весьма уважаемая личность. Многие фирмы Лондона имеют одну общую черту – все они относятся к Морти с огромным почтением. Однажды его даже пригласили улаживать споры, однако Морти отклонил предложение – зачем ему лишние неприятности? Его рецепт прост: чуточку обаяния и немного насилия (по его словам, иногда без этого не обойтись). Морти говорит: можно оправдываться, но не оправдывать.

Лет пятнадцать назад Морти тусовался с бригадой отвязных парней. Психи каких мало. Они познакомились в Борстале, колонии для молодых преступников. И хотя Морти формально не состоял в группировке, он был невероятно предан всем ее членам. Подобная преданность – явление обычное в коллективах такого рода, хотя, на мой взгляд, довольно-таки странное, порой даже граничащее с безумием. Они живут на всю катушку, то попадаясь в лапы полиции, то опустошая полки секс-шопов, то пропадая в публичных домах. Носят модные шмотки, таскают за собой горы наркоты и плюют на конспирацию. И вот однажды после бурной вечеринки, где, как и полагается, лилась рекой выпивка, расхаживали грудастые телки и на каждом подоконнике можно было найти следы «химии», один парень, которого даже его безбашенная команда считала слегка помешанным, всех удивил. В каком-то трогательном порыве он расплакался и заявил ребятам, что всех их любит, после чего засунул в рот ствол и вышиб себе мозги на глазах у всей честной компании. Положение безвыходное: вызвать «неотложку» нельзя, поскольку их разыскивают по всему Лондону и прилегающим к нему графствам. И даже если они все как один расскажут правду, полицейские не поверят ни единому слову.

– Как, он просто решил сунуть в рот обрез и спустить курок?

– Именно так оно и было.

– Ну, тогда все в порядке.

Думаете, все прошло бы таким образом? Да ни хрена подобного! Легавые скорее решили бы, что произошла перестрелка. Еще бы, такие отморозки заводятся даже из-за того, что им не понравился ваш взгляд. Или другой вариант: они играли в карты, и что-то не заладилось. Так или иначе, Морти предложил избавиться от изуродованного обезглавленного тела. Но и здесь что-то пошло не по плану, и Морти вляпался. Ему предъявили обвинение в противоправном укрывательстве тела и соучастии после факта преступления и приговорили к семи годам, из которых он отсидел пять с четвертью. Обвинение все-таки признало, что парень застрелился сам, а те, кого первоначально осудили за «убийство, совершенное группой лиц», получили оправдательный приговор в суде Олд-Бейли. Кроме Морти. Он молча отбывал свой срок. Все, что им удалось из него выудить, – это имя, звание и личный номер. За это Морти снискал уважение как в тюремных стенах, так и за их пределами. И я понимаю, почему он перестал водиться с психами.

Кларки – самый младший в семье настолько большой, что при попытке сосчитать ее членов сбиваешься где-то на середине. Если бы в нашем деле существовало элитарное подразделение, Кларки был бы его членом. Семья Кларков до сих пор является основной силой в этой части города, и не последней во всех остальных. Глава семейства, Старик Кларк, и старшие братья перестали грабить банки лишь по той причине, что, куда бы они ни направлялись, всегда на хвосте у них сидели представители закона. Двоих из братьев Кларк зажали так, что им пришлось перейти к менее заметным делам, чтобы подзаработать деньжат. Так или иначе, но сейчас, спрятав под маской стильные бачки, они бомбят банки со старым добрым обрезом в руках, запрыгнув в глянцевый автомобиль, мчатся по дорогам на огромной скорости, врубив на полную мощность магнитолу, наслаждаются адреналиновым кайфом. Но в наши дни подобные погони – занятие либо для отчаянных психов, либо для конченых наркоманов. Это уже не такая забава, как бывало раньше.

Раннее детство Кларки провел в разъездах. Он мотался по стране из одной тюрьмы в другую и объездил все от Паркхерста до Дарема, чтобы повидаться или со своим стариком, или с кем-то из старших братьев. Тюремные службы прилагали немало усилий к тому, чтобы Кларки не задерживались надолго на одном и том же месте, иначе они могли приспособиться к местным условиям и принести много горя. Думаю, и сейчас семейство Кларков доставляет Министерству внутренних дел Великобритании кучу хлопот, заставляя потом и кровью отрабатывать каждый шиллинг. Кларк-младший, должно быть, подумал, взвесил все «за» и «против» и пришел к выводу, что карьера романтика с большой дороги не для него – слишком много риска, а, если тебя сцапают, хлопот не оберешься. Поэтому он выбрал торговлю, если можно назвать так наш бизнес. Полагаю, Старик Кларк перекинулся словечком с Джимми Прайсом, и в один прекрасный день с легкой руки Короля Джеймса у нас с Морти появились младшие партнеры – Кларки и Терри. Взять их в долю оказалось дипломатичным ходом: рано или поздно эти ребята составили бы нам серьезную конкуренцию. Поначалу мы чувствовали себя слегка униженными, зато потом все пошло как по маслу.



Когда я уйду, думаю, именно Кларки будет выполнять мои функции: вести переговоры, пользоваться связями, которые я наладил, отслеживать движение денег, подсчитывать, кто и сколько нам должен, обеспечивать безопасное хранение запасов, следить, чтобы продукт всегда оставался безупречным, – тогда не придется кусать локти в случае неудачи. До сих пор я всего лишь намекал ребятам, что собираюсь завязать. Но решение мое твердо. И я сообщу им, как только представится подходящая возможность.

Если Кларки по роду деятельности преимущественно связан со мной, то Терри главным образом работает с Морти в области обеспечения безопасности. Паренек очень горяч и может в будущем наломать немало дров. Вот Морти и взял его под крыло, чтобы постепенно сгладить острые углы, – нельзя работать с ребятами, которые при каждом удобном случае выхватывают ствол. Если ты все время теряешь самообладание и начинаешь палить направо и налево, в твоей работе пропадает самое главное – элемент неожиданности, магия которого способна творить чудеса. Впрочем, Терри еще молод – научится. На нижних уровнях системы, разумеется, не обойтись без головорезов, но у нас, чтобы уладить дело, требуется проявить смекалку и пошевелить мозгами. Запугивать нужно дипломатично. Дело в том, что ни Морти, ни Терри нельзя назвать здоровяками, однако и слабаками их тоже не назовешь. В обоих чувствуется какая-то сила. Они относятся к делу так, словно им необходимо убить мерзавца, который собирается напасть на них. И не сомневайтесь, так и будет. Они похожи на мультяшек, которые не перестают преследовать тебя даже после того, как их взорвали динамитом, расстреляли из пушки, сбросили на голову гигантских размеров валун, отчего в реальной жизни им давно уже пришел бы конец. Искорка сумасшествия в глазах и манерная походка дают сигнал: с ними шутки плохи. А как эти двое ведут переговоры… сразу становится ясно: смех смехом, но лучше не суетиться и не переходить невидимую черту их терпения, иначе поутру сожалеть об этом придется на больничной койке. Как сказал один римский полководец: «Хочешь мира – готовься к войне».

Иногда приходится рисковать и рассказывать о нашем бизнесе подробнее, чем бы того хотелось. Если люди не имеют представления о том, чем мы торгуем, как же тогда нам находить клиентов, соблюдая при этом столь необходимую в нашем деле осторожность. Мы же не можем давать объявления с рекламой товара. Единственная возможность – привлекать людей посредством ранее установленных связей. К примеру, приходит человек по чей-то рекомендации. Значит, тот, кто за него поручился, гарантирует нам, что его подопечный, во-первых, не является тайным агентом или провокатором, во-вторых, платежеспособен, в-третьих, проявляет к нам должное уважение и, в-четвертых, не собирается валять дурака, тянуть резину, ходить вокруг да около и заниматься подобной хренью и не кинет нас в последний момент. Мы должны быть уверены, что у него серьезные намерения, а «тайна вкладов» гарантируется без напоминаний. Наш бизнес, как и любой другой, не терпит излишней суеты.

Как я оказался в игре? Всему виной стремительное продвижение по служебной лестнице в совокупности с данным мне от рождения благородством. Вообще-то я попал в дело совершенно случайно. Карьера наркоторговца не соответствовала моим школьным представлениям о будущей жизни. В те времена о подобном не грезил ни один мало-мальски нормальный человек. Это сейчас каждый пацан хочет стать частью преступного мира. Всем хочется быть наркодельцами. Полагаю, выглядит оно соблазнительно – легкие деньги и все такое. Так и есть, когда все ладится. Лет десять тому назад, в самом начале моего пути, наркобизнес еще не имел рыночных отношений. Не было ни спроса, ни предложения. Пакетик наркоты считался атрибутом поп-звезд или подарком на день рождения. Кокаин был чем-то особенным, достойным обсуждения. Теперь он даже не роскошь, а все больше и больше вынужденная необходимость. Уверен, многие и не замечают, что постоянно находятся под кайфом. Конечно, всегда были те, кто предпочитал кокаин, равно как и те, кто больше любил героин, и еще небольшая группка сомневающихся, но раньше это явление не имело таких масштабов. Сейчас же оно столь глубоко укоренилось в самом сердце страны, что, кажется, куда ни посмотришь – всюду увидишь наркомана, наркодилера или последствия их общения. Я знавал парней, которые десять лет назад яро протестовали против наркотиков. Они любили собираться в барах и с пеной у рта высказывались о том, что «никогда в жизни не прикоснутся к этой дряни», что «наркотики – яд, а их распространители – посланники дьявола, подонки, жалкие негодяи и кровопийцы». А теперь они все до последнего шиллинга хладнокровно тратят на кокаин. И плевать им на последствия. Чтобы «нагрузиться», они будут горбатиться всю неделю или распространят несколько граммов среди приятелей. Вроде как кто-то выполняет для дилера рекламную кампанию. Они прошли путь от паразитов до нужных людей, о знакомстве с которыми мечтают многие. Хороший распространитель не хуже пронырливого бухгалтера или хитроумного брокера. Если у вас таковой имеется, считайте, что вы в обойме. Парни, торгующие граммами, так сказать, в розницу, причем, заметьте, хорошим чистым товаром, без всяких там активных примесей, живут не хуже королей: на халяву посещают лучшие вечеринки города, потому что все хотят относиться к кругу самых лучших их друзей. Что за вечеринка без порошка? Я много раз наблюдал, как девятнадцатилетние сопляки из грязных микрорайонов в достаточно грубой форме и без стеснения заявляли поп-звездам и другим знаменитостям, что если они не станут в очередь и не будут разговаривать почтительно, то ни хрена не получат, ни грамма, ни понюшки – ничего. И те подчинялись, приносили извинения и терпеливо ожидали своей очереди.

Так начинал и я. Розничным торговцем. Развозил «кокс» всем, кто хотел нюхнуть. По грамму за раз. Нет денег – нет наркоты. Не пытайтесь меня найти. Я сам с вами свяжусь. Буду неподалеку. У меня был свой круг знакомых, и очень скоро я заработал хорошую репутацию, так что клиенты всегда охотно ждали моего появления. Можно продавать что угодно: стиральные машины, пиротехнику или обувь ручной работы. Главное – не облажаться, и люди захотят вернуться. А потом у меня, у одного из первых, появился пейджер. В пятницу к вечеру чертова штуковина нагревалась, как тостер. Еще бы, он сигналил каждые две минуты. Как только не сломался? Бедняга раскалялся докрасна. Меня доставали так, что я уже ненавидел гребаные деньги. Хотя вру. Ненавидел я работу на побегушках у всяких подонков. Когда мне было девятнадцать и я думал, что знаю в этой жизни все, они подваливали с таким видом, будто им открылась тайна бытия, и плевать им на меня и мне подобных. Я терпеть не мог, когда со мной разговаривали как со щенком, как с каким-то никчемным рассыльным. Как-то раз меня свели с так называемыми яппи, довольно состоятельными парнями, которые регулярно посещали светские тусовки. Все ультрамодные, владельцы того или иного бизнеса, представители стильной толпы возрожденного Сохо. При всем при этом они с приятелями по самые уши пристрастились к порошку и без дозы не могли протянуть и дня. Я забирал наличные, как только у них появлялось желание с ними расстаться, и ни разу в этом не раскаялся. Они всегда расплачивались при доставке. Наверное, им казалось, что я такой милый херувимчик с конфеткой за щекой, который внезапно появляется и потом так же внезапно исчезает в ночи. Потом я предупредил их компанию – мне кажется, они очень хорошо знали друг друга, – что в будущем буду обслуживать их лишь в том случае, если заказ составит как минимум четверть унции, то есть семь граммов. Смысл затеи в том, чтобы они объединялись, и таким образом за один вызов я мог распространять больше товара. Если им нужна только пара граммов, пусть скидывают на другой номер. На этот случай я приобрел пейджеры и для своих ребят, предоставив им право свободной торговли. Успеху способствовала уже заработанная репутация. Она и до сих пор помогает мне в делах.

Поскольку теперь я занимался уже «мелким оптом» и распространял кокаин пакетами, я направился к Испанцу, моему поставщику, и, сославшись на то, что реализую девяносто процентов его порошка, попросил увеличить свою долю. Я думал, это справедливо. Испанец просто рассмеялся мне в лицо, обозвал наглым ублюдком и послал ко всем чертям. Мол, не хочешь – не надо. После того, как меня поимели, оставалось два пути. Я мог взбрыкнуть и все бросить, до конца жизни проклиная свою гордыню. Либо, наступив себе на горло, вернуться к мудаку Испанцу и согласиться на его цену, а тем временем подыскивать нового поставщика. Что я и сделал. И тут откуда ни возьмись появился мистер Мортимер – ходячая легенда. До него уже дошли слухи о моих проблемах с поставками.

Наша встреча с Морти произошла в баре отеля в районе Найтсбридж – Морт всегда любил забивать стрелки в барах отелей. Шепелявый бармен поинтересовался, достаточно ли мне лет, чтобы употреблять алкоголь. Я оскорбился. Морти расхохотался, а бармен, извиняясь, добавил: «Ты же понимаешь, парень, я должен был спросить». Морти заявил, что я могу возвращаться к своему испанскому оптовику и что тот теперь будет относиться ко мне доброжелательнее. Рассказал, что у них состоялся разговор, и Испанец сообщил ему, что хочет – заметьте, сам хочет – обсудить со мной более справедливые условия нашего с ним сотрудничества. Я раз десять пытался вызнать у Морти, какой его-то интерес в этом деле, но тот каждый раз отвечал мне, что в данный момент ему ничего от меня не нужно, а вот в будущем, возможно, мои услуги пригодятся. Я был молод и заявил Мортимеру, что, если ему нужна доля или процент, пусть скажет сейчас, дабы я мог прикинуть, стоит ли игра свеч. Терпеть не могу эту чушь типа: «Однажды и мне может понадобиться твоя помощь». Ненавижу быть обязанным. Особенно какому-нибудь хоть и не буйному, но все равно психу. Разумеется, все это я выразил другими словами. Мое дерзкое отношение искренне позабавило Морти. Спустя годы он признался, что никогда раньше не встречал такого наглеца.

Мистер Мортимер встал, пожал мне руку и покинул бар, оставив меня в полной растерянности. Я не видел его ровно пять лет. Вернулся к своему поставщику, который, увидев меня, ужасно обрадовался или по крайней мере сделал вид. Как в гангстерских фильмах: «Черт, приятель, что ж ты не сказал, что водишь знакомство с мистером Морти? Слушай, брат, ты уж извини, что так вышло. Мне, правда, очень жаль. Ну, все? Забыли?». И я начал сбивать цену Испанца, и он уже обкрадывал сам себя. Это обстоятельство страшно бесило его, и, как бы он ни старался скрыть свое негодование от моих глаз, я все прекрасно видел. На самом деле Испанец не нес убытки, хотя, судя по всему, проклинал тот день, когда Морти решил заняться моим делом. Спустя годы я спросил Морти, с чего это вдруг он все затеял. Он ответил, что любит наблюдать за молодежью, за тем, как она прокладывает себе дорогу в жизни. К тому же ему никогда не нравился гребаный Испанец. Морт всегда считал его скользким высокомерным ублюдком и мелким пакостником. Несколько лет спустя Испанец приполз к нам на коленях и умолял взять его в долю. Я пошел ему навстречу, хоть и недолюбливал этого парня. Дело есть дело. А три, может, четыре года назад до нас дошли слухи, что он вылетел из окна третьего этажа собственной квартиры в Далстоне и приземлился на железнодорожные пути. Полиция не обнаружила на месте преступления никаких следов наркотиков. Такова жизнь.

Вскоре у меня появилась команда из пяти или шести ребят. Они выполняли всю повседневную работу. Я предоставил в их распоряжение пейджеры и необходимое оборудование, указал, в каком направлении работать. Так что мы стали зашибать неплохие бабки, а иногда даже очень хорошие. У нас появились все атрибуты роскошной жизни: костюмы от Жана-Поля Готье, джипы «Судзуки», шампанское и всякие дорогие безделушки. Ко мне стали приходить за крупными партиями, и я целыми днями разгребал все это дерьмо. Испанец пролетел, потому что оказался не способен приспосабливаться к меняющейся ситуации. Я же постепенно вышел на тех, кто работает по-крупному. Эти ребята обитают в тенистой местности Хайгейт и работают сдержанно и очень благоразумно. Они не станут испытывать судьбу. Мы тоже. Они и глазом не моргнут, если мы будем требовать от них все больше и больше. Наши отношения строились по схеме: заказ – доставка – деньги – увидимся. Буду на связи.

В восемьдесят шестом бизнес переживал небывалый подъем, и мне понадобилась помощь в распространении запасов. Думаю, такая же ситуация сложилась, когда изобрели порох. Практически в одночасье весь мир перевернулся. Те, кто еще вчера одержимо и злобно истребляли своих собратьев, внезапно после пары доз «экстази» проникались к тебе глубоким чувством, лезли целоваться и обниматься. Законопослушные же граждане, никогда ранее не злоупотреблявшие ни алкоголем, ни, боже сохрани, наркотиками, подсели на «кайф» и опустились ниже канализации. Они отказывали себе во всем ради того, чтобы снова и снова испытывать обманчивое ощущение свободного полета. Я снабжал их «химией», назначал свою цену, и мне платили. Спрос намного превышал предложение. Многие тогда сколотили огромные состояния.

Вскоре наступила эпоха дилетантов. Ребята, которые раньше выполняли свою работу сознательно и добросовестно, вдруг потеряли голову и окончательно съехали с катушек. Я пытался вернуть их на землю и напомнить, что наша деятельность в нормальном мире считается преступлением. В ответ они болтали какую-то чепуху о свободе и любви. Я перестал понимать их. Представьте себе: вы приходите за деньгами, а человек, к которому ты пришел, выписывает по квартире пируэты, размахивает в воздухе руками, причем музыка орет так, что нельзя разобрать ни единого слова. Попытаетесь найти парня, с которым еще недавно продуктивно работали, и обнаружите, что тот на пару деньков махнул на Ибицу. По прошествии двух-трех недель окажется, что он все еще в отлучке.

Единственное, что в то время выделяло меня среди этих парней и что ставит меня на голову выше их сейчас, – я не люблю наркотики. Я не фанатик. Мне на наркоту наплевать. Для меня она такой же товар, как и все остальные, лежащие на прилавках магазинов. Только торговать наркотой рискованней в силу ее нелегальности. Но, если ты достаточно дерзок и смел, тебя ждет высокая награда за риск. И ты всегда будешь впереди. Многих толкнуло на этот путь их собственное пристрастие к наркотикам. Такие не только торгуют, но и сами употребляют свой товар. Таким образом, они обворовывают сами себя. Бедолаги постоянно под кайфом, и им кажется, что это придает им уверенности, возвышает над всеми остальными наркоманами. Однако в действительности единственное их отличие – более высокий статус. Когда погаснут огни и опустится занавес, все их окружение перейдет к другому предприимчивому парню. Я перепробовал все, что когда-либо продавал. За исключением героина, но, в общем-то, я им и не торговал. Что вовсе не противоречит моим принципам. Просто мне хорошо известно, что заниматься героином в Лондоне не так уж и почетно. Многие мои знакомые уже соскочили с этого дела. Теперь героиновый бизнес делают турки, китаезы и индусы. Я стараюсь не вникать в детали. У меня свое предприятие. Каждый, кто угодил в героиновые сети, сразу выпадает из обоймы.

В восемьдесят восьмом и восемьдесят девятом газеты запугивали граждан статьями о бедах и несчастьях, которые несут с собой наркотики. Представители закона, словно обезумевшие, гонялись за преступниками. По большей части безрезультатно. И, чтобы как-то ублажить начальство из Министерства внутренних дел, производили показательные аресты. Пресса постоянно доставала их статьями о коррупции, растлении молодежи и бездействии органов защиты правопорядка. В действительности сама молодежь плевать хотела на коррупцию, с удовольствием поддавалась растлению и совершенно не переживала по поводу бездействия полиции. Что было потом? Многие тогда попались. Это дало пищу многочисленным слухам и легендам. Поговаривали, что легавые стали использовать подставных дилеров. Те внедрялись в систему, договаривались о сделках, а в установленное время вдруг появлялась полиция и загребала даже тех, кто случайно проходил мимо. Работал принцип: чем больше, тем лучше. Главное – отчетность. Однако, в противоположность общественному убеждению, они прибегали к подобным мерам лишь в случае крайней необходимости. Попадись они в лапы ловкому королевскому адвокату из Бейли, и самим суда не избежать. В Скотленд-Ярде есть специальное подразделение, занимающееся этими вопросами. Они проводят задержания, внедряют тайных агентов, провокаторов, собирают информацию через осведомителей. В большинстве своем это мелкие торговцы, которых удалось склонить к сотрудничеству в обмен на покровительство и неприкосновенность. Ничто в этом мире невозможно сохранить в секрете. Кругом полно болтливых и безответственных людей, людей, владеющих информацией, знать которую они не имеют никакого права. Я всерьез стал опасаться, что меня поймают и накажут по всей строгости закона. Один мой знакомый, не имевший ни хрена общего с торговлей – это я знаю наверняка, – получил семилетний срок просто потому, что имел неосторожность сидеть в тачке как раз тогда, когда неподалеку заключалась очередная сделка. Я начал замечать приметы и предзнаменования и принял решение на какое-то время покинуть город. Быстренько расплатился с долгами и поехал в Австралию навестить приятелей.



Как же было здорово! Охренительное время. Я прихватил с собой целый воз пилюль и потихоньку их сбывал. Изголодавшееся наркоманское сообщество Сиднея готово было оторвать товар вместе с руками. В то время их не особенно баловали разнообразием ассортимента. Как обычно, меня постоянно сопровождала свита – пара отвязных парней. И все бы хорошо, да только вскоре они стали ругаться по поводу и без повода. Это послужило мне хорошим уроком: ты можешь доверять парням, с которыми ведешь дела, лишь иногда, но глупо полагаться на них полностью. Я быстренько собрал манатки и рванул в Юго-Восточную Азию. Там я быстро нашел помощников. Они отлично справлялись с работой, проводили сделки и на месте, и в Соединенном Королевстве, так что денежки капали постоянно. Пару раз я получил под зад. Так, ничего серьезного. Не думаю, что парни имели какие-то злые намерения. Просто стали неуравновешенными, и все из-за того, что постоянно находились под кайфом. Когда у тебя слишком много товара, появляется синдром вечно жующего толстого продавца чипсов. Здесь я усвоил еще один урок: никогда не заводи дел с теми, кто не может контролировать наркотики и позволяет наркотикам контролировать себя. Им и в голову не придет тебя подставлять. Это случится само собой.

Оттуда я переехал в Штаты. В гребаную Калифорнию, где вдоволь насладился красотами пейзажа и красками жизни. Это наслаждение со мной делили люди, совершенно не похожие на тех, с кем мне приходилось общаться раньше. Люди из мира искусства – актеры и актрисы, режиссеры и сценаристы, музыканты, короче говоря, люди благоразумные и здравомыслящие, а не какие-то там подонки и отбросы общества. В Эл-Эй я вращался в кругу тех, кого считают сливками общества, чьи дома стоят у береговой линии и о знакомстве с кем можно только мечтать. И тут я вдруг осознал, что жутко скучаю по всему английскому: по холодному дождю, по тяжелой пище и по старой доброй британской матерщине. Когда я вернулся в серую, бесцветную старушку Англию, настроение мое потихоньку улучшилось. Торговля «экстази» очень скоро преобразовалась в высокоорганизованную отрасль. Цены значительно снизились, а управляли всем бригады накачанных мордоворотов. Поэтому я решил не конкурировать. У меня имелись и другие денежные источники, так что я не стал торопиться и срочно подыскивать новую работу. Однако, убедившись все же, что мое возвращение не осталось без внимания, стал ждать, что произойдет. Многие из моей старой команды, с которыми мы зажигали в восемьдесят восьмом и восемьдесят девятом, либо отсиживали срок, либо смылись на Гоа, либо отправились к праотцам. Так что я готов был рассмотреть новые предложения и завести новых компаньонов. В погоне за быстрой наживой я несколько раз ввязывался в безрассудные предприятия, но, не поимев ничего, кроме риска загреметь в тюрягу, решил потихоньку заниматься всем, что под руку подвернется, дабы не терять навыка и пополнять иссякающий запас наличности.

Потом, спустя почти пять лет с момента нашей последней встречи, мне позвонил Морти. Я сидел в каком-то пыльном старом кабаке на задворках старого района. Был полдень. Я читал утренний выпуск «Ивнинг стандард» и потягивал пиво из бутылки. Такое в моей жизни бывает крайне редко. И вот, когда я уже собирался уходить, подошел старик и сообщил, что мне звонят, и попросил следовать за ним.

– Думаю, ты что-то путаешь, приятель, – сказал я. – Никто не знает, что я здесь.

– Нет-нет. Спрашивают именно вас.

– Кто спрашивает?

– Не знаю. Мне просто сказали пригласить вас. Конечно же, он врал. Хотя это и не так уж важно. Ну откуда, скажите, ему знать, кто я такой? Он ведь даже не спросил, как меня зовут. Старик вошел в дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен». Следом я. Наверное, нет ни одного человека, кто не хотел бы войти в дверь с такой табличкой. Итак, старик ткнул пальцем в трубку и молча удалился. На другом конце линии оказался Морти. Думаю, он ожидал, что я взбешусь и начну выпытывать у него, как он узнал, что я здесь. Я не позволил себе выказывать эмоции. Потому что именно этого он и хотел. Мортимер вообще любит подстраивать такие сцены. Ты в ярости, а ему – забава. Я заговорил с мистером Мортимером в самой непринужденной манере, словно ничего нет особенного в том, что он позвонил мне именно в эту богом забытую пивнушку. Без предварительной договоренности. Как будто это мой рабочий кабинет и не застать меня в нем просто невозможно. Он хотел увидеться со мной в том самом баре, где мы встречались в восемьдесят шестом. Морти хотел что-то мне предложить. Хотел, чтобы я пришел, выслушал его и сказал все, что я об этом думаю. Сегодня днем? Согласен. Какие проблемы? Увидимся, мистер Мортимер. В три часа? Отлично. Мне подходит. До скорого.

Я повесил трубку, вернулся в бар и попросил бармена налить мне коньяку «Пять звезд». Меня переполняли эмоции. Внешне я сохранял спокойствие, но сердце бешено колотилось. Как будто меня хотели принять в масонскую ложу. Да, меня приглашали в большой бизнес. Морти – не тот человек, который станет вводить тебя в шайку воришек, специализирующихся по автомагнитолам. Мистер Мортимер играет по-крупному.

Старик ни в какую не захотел брать денег за выпивку, просто отстранил мою пятерку и продолжил разливать пиво, как будто друг Морти – и его друг. Даже такая мелочь дает понять, что ты избран.

И вот он, все тот же бар, что и пять лет назад, все тот же манерный бармен за стойкой, те же обои с золотым теснением и те же первоклассные шлюхи, только на пять лет старше. Я вхожу. Морти уже на месте и встречает меня взглядом. Без лишних слов он переходит прямо к делу. У него есть возможность достать кокаин исключительного качества. Причем количество будет определяться скоростью и объемами реализации. Товар очень хороший, просто отличный. Источник надежный и безопасный. Потом я узнаю, что это мистер Прайс. Также у Морти уже имеются желающие приобрести товар. Правда, он плохо разбирается в тонкостях переговоров. Для него это обычная торговля или профессия, мало чем отличающаяся от всех других. Впрочем, здесь наши мнения совпадают. Морти намерен заняться бизнесом просто потому, что не хочет оказаться в положении вымершего динозавра. Он и так уже староват для новичка: четыре десятка все-таки. Зато за эти годы Морти наработал кучу полезных связей, а также прочную репутацию безжалостного, но очаровательного негодяя. Прямой вопрос требует не менее прямого ответа. Тут дурака не сваляешь. Хочешь вступить в игру? Стать партнером? В равных долях? Пятьдесят на пятьдесят? Да или нет? Ответ нужен сегодня. Точнее, сию минуту. Морти говорил о ценах, о наличии товара так, словно он уже давно знаком с этим бизнесом. Почему я? Почему он обратился именно ко мне? Потому что я мыслю как парень, который не хочет попасться и загреметь на многие годы в тюрягу. Морти и так уже немало пришлось отмотать. А я рассуждаю как преступник, но как преступник, которого еще ни разу не ловили. Хоть он меня и не знает, но наслышан. И люди говорят, что на данный момент я подхожу как никто другой. Я – не трепло, в делах не приемлю суеты. Но для начала мне нужны здравомыслящие союзники. Хочу ли я начать продвигаться с самого нижнего уровня? С розничной торговли? Ему нужен партнер. В некоторых делах без партнера не обойтись. Что для меня важнее: сохранить репутацию или сколотить состояние? Он обещает, что я не буду мальчиком на побегушках. «Сынок, я просто хочу заниматься с тобой бизнесом», – сказал он. «Идет», – ответил я. И попросил лишь об одном: никогда больше не называть меня «сынком». Терпеть этого не могу, даже когда так зовет меня мой старик. Морти дал слово, что этого не повторится. Мы ударили по рукам.

Мы скинулись поровну: по десять «штук» каждый. Спустя несколько недель казна увеличилась втрое, а наш товар блуждал по всему Лондону. Мы забивали стрелки, вели переговоры, сливали определенным людям информацию о нашем предприятии. Как говорится, развернули бурную деятельность. Клиентов в Хайгейте теперь обслуживал я. Мы предложили им более выгодную цену, да и товар наш был лучше. Еще через пару лет к нам присоединились Кларки и Терри. С их приходом работы заметно прибавилось. Мне стали открывать двери там, где в иной ситуации просто захлопнули бы перед носом. Я на равных разговаривал с людьми, чьим единственным желанием было перемахнуть через стол, сдавить мне голову и не отпускать до тех пор, пока не вытекут глаза. Я видел, как они мечтали придушить меня, а потом глумиться над моим телом, пиная его ногами по заднему двору. Их останавливало только одно: моим компаньоном был Морти. Вскоре я узнал, что в «Первой лиге» люди понимают лишь один язык – язык власти, выраженной посредством насилия или угрозы насилия. Раньше я полагал, что чем выше ты поднялся, тем цивилизованней решаются проблемы. Ничего подобного. На самом деле угрозы всего лишь не выражаются так открыто. Оттопыренный пиджак как бы намекает, что его обладатель вооружен. Постоянно приходится выслушивать рассказы о пропаже людей, которые вышли из дома, чтобы забрать из химчистки белье, и так и не вернулись. Вот такая хрень теперь вошла в уравнение. Все потому, что слишком высоки ставки. Тут у любого сдадут нервы – очень уж много поставлено на кон.

Морти крайне редко выходил на сцену. По этой причине молва о нем росла и стремительно распространялась по всем точкам города. Я почувствовал, что сейчас можно провернуть любое дело. Мы отлично сработались и понимали друг друга буквально без слов. Если кто-то или что-то казалось мне подозрительным, мы выходили из игры. Сначала Морти немного бесила моя излишняя осторожность. Случалось, я подозревал всех и вся. Но если я видел хоть какой-то подвох, мы не брались задело. Вскоре вся солидная публика хотела отовариваться именно у нас. Люди прознали, что мы сотрудничаем только с серьезными и добросовестными профессионалами. Если мы заводили долгосрочные связи, то исключительно с неглупыми, здравомыслящими ребятами. Эта стратегия отлично работала, и я собирал барыши. Бывало, мы отказывались работать с мелкими бригадами, потому что нас не устраивало их безответственное отношение к делам. Им приходилось резко менять курс. Дело усугублялось и тем, что мы намеренно раздували шумиху вокруг неудавшейся сделки, тем самым подкрепляя свои подозрения. Конечно, после такого многие избегали нашего общества. Что, впрочем, свидетельство в нашу пользу.

Потом я столкнулся с еще одной проблемой. Меня в буквальном смысле завалило деньгами. А что можно сделать с таким количеством наличности, не вызвав подозрений или зависти окружающих? И меня отправили на встречу с бухгалтером в часе езды от Лондона. Он был в курсе, и я мог полностью раскрыть ему свои карты. Мистер Лонсдейл, так его звали, сказал, что будет лучше, если я начну платить налоги со своих доходов от торговли наркотиками. Разумеется, декларировать свое ремесло не стоит. Отличный выход – открыть фирму или вложить деньги в какой-нибудь проект. И чем больше их будет, тем лучше. Мне следует немедленно начать отмывание денег через легальные на вид подставные предприятия, но это должно выглядеть правдоподобно. Мистер Лонсдейл посоветовал не откладывать поиски в долгий ящик и предложил рассмотреть такие варианты, как магазины одежды, закусочные, цветочные киоски, автомойки, лотки с мороженым, тренажерные залы, вагончики с хот-догами, школы подготовки водителей, студии звукозаписи. Можно обратиться за помощью к надежным, проверенным людям и, если они придумают что-нибудь стоящее, пообещать им в конце каждого года выплату партнерских дивидендов. «Как только кто-нибудь положит на стол бизнес-план, – сказал Лонсдейл, – хватай его и тотчас же вливай в него финансы, разумеется, если речь идет о предприятии, где при заключении сделки используется наличный расчет.

Не страшно, если в действительности предприятие окажется нерентабельным. Зато по всем бумагам оно будет процветать. И даже если все боксы будут завалены гниющими цветами и гамбургерами, вагончики с хот-догами целыми днями будут заперты в гараже, а ты будешь по колено утопать в растаявшем мороженом, не волнуйся, по документам будет распродан каждый пункт ассортимента». Мистер Лонсдейл назвал меня курицей, несущей золотые яйца, и еще обладателем премии «Юный предприниматель года», а также царем, мать его, Мидасом. Потом предупредил избегать ночных клубов, баров, ресторанов и службы такси. Они не приносят ничего, кроме геморроя. Это излюбленная мишень налоговой мафии. Если хочешь основать бизнес и получать от него наличный доход, заниматься делами в данной области явно не стоит.

В конце финансового года я получил налоговую декларацию и отправил чек в качестве оплаты. А мистер Лонсдейл прислал мне рекомендации относительно того, как надлежит вести бухгалтерские книги. В благодарность я отстегнул ему неплохую сумму в несколько «штук» наличными, а к Рождеству презентовал унцию лучшего «кокса».

Прошло около года, и мистер Л. посоветовал мне заняться недвижимостью. Он познакомил меня с адвокатами и брокерами, на которых можно будет надавить в будущем. И тогда мне стало очевидно, что, оказавшись в системе, «грязные» деньги неизбежно превращаются в честный доход. Являясь собственником нескольких апартаментов, я все же проживал в съемной квартире и выплачивал квартплату через агентство недвижимости. Сбережения я хранил как в виде наличности, так и в разбросанных по всему городу банках. На мое имя были открыты счета и в Джерси, и даже на Кайманах. Абсолютно любой может завалиться в их лондонские отделения и плюхнуть на стойку мешок бабок. Эти придурки будут лизать ему задницу, и им до фонаря, откуда взялись банкноты.

Ровно в половине пятого, рассыпаясь в извинениях, заявляется Джереми. Черный пиджак, брюки в тонкую полоску и бежевое пальто с малиновым бархатным воротником. Он выглядит внушительно и очень походит на практикующего адвоката. Парень без конца оправдывается, объясняет, что застрял в пробке из-за аварии в Баттерси-Бридж. Мы успокаиваем его. Говорим: «Брось, Джереми. Без проблем», несмотря на то, что еще пару минут назад собирались прервать миссию и свалить к чертовой матери. Мы запираемся на замок и даем Джереми товар на пробу. Но он и без этого знает, что продукт отменный. Другого не держим. Я достаю из картотечного шкафа ювелирные весы, и мы вместе сверяем показания шкалы. Джереми – парень серьезный, он не привык верить людям на слово и всегда проверяет качество порошка своим собственным прибором, а также взвешивает пакет и пересчитывает деньги, невзирая на то, что мы сотрудничаем уже не первый год. Это называется хорошей деловой практикой, хорошими манерами и к тому же помогает держать марку. Джереми доволен качеством и достает из портфеля деньги. Морти заталкивает их в машинку для подсчета купюр.

Чтобы счетная машинка работала надлежащим образом, необходимо, чтобы все купюры были одинаково сложены, то есть королевой вверх. Некоторые же купюры, принесенные Джереми, лежат наоборот, так что подсчет постоянно прерывается. Это обстоятельство начинает действовать мне на нервы. Парню стоило бы позаботиться и привести деньги в порядок, а уж потом, черт его раздери, приходить к нам сюда. На самом деле налицо явный признак того, что ты переработался. Бред какой-то: парень приносит тебе двадцать «штукарей», а ты заводишься из-за того, что они неправильно уложены. Может, я уже пресытился и принимаю все, как что-то само собой разумеющееся. Возможно, я просто стал занудой и капризничаю по всякому поводу.

И вот все бабки лежат «дамой» вверх. Ровно двадцать тысяч. Мы довольны. Джереми не меньше. Пожав нам руки, он сваливает. Через пару часов Джереми разделит эти полкило на мелкие дозы, и уже к вечеру товар разойдется по рукам. Все заказано. Морти потер пакетом яйца. Двадцать штук по полтиннику – это сверток размером примерно с кирпич. Морти разбивает деньги на двадцать пачек, берет каждую и перетягивает четырьмя резинками: тремя по ширине и одной – в длину. Получаются очень красивые, компактные, тугие и страшно сексуальные кирпичики. Я смеюсь. Морт тащится от наличных. Для него в мире нет ничего сексуальнее. Нет, дело не в том, что на них можно купить, и не в свободе, которую они тебе предоставляют. Фишка в самом их существовании, их виде, запахе, ощущении, которое испытываешь, держа бабки в руках. Деньги возбуждают, греют душу, дарят радость и эстетическое удовольствие. Они – произведение искусства. Я прекрасно понимаю Мортимера: когда видишь кучу бабла и знаешь, что она хоть всецело, хоть частью принадлежит тебе, испытываешь трепет и покалывание в яичках. Это можно сравнить с созерцанием обворожительной красотки в яркий солнечный день. Возникают смешанные чувства: с одной стороны, похоть, с другой – признание истинной красоты. Морти смеется и бросает в меня пачку денег.

– Не надо мне. После того, что ты там делал. – Я швыряю ее назад, он ловит.

– Легкие бабки. – Морти бросает деньги на стол и потирает руки. – Ну, все. Баста. Будем отдыхать.

– Может, сначала определимся с финансами?

– Молодой человек, а покайфовать не желаешь? – Он достает личную дозу и делит на две белые полосы.

Я мотаю головой.

– И на выходные не возьмешь?

– Нет. Мне, Морт, и так хорошо. А ты давай-давай. И за меня разок.

– Благодарствую, – говорит он с иронией.

– Умеренность во всем, ты же знаешь.

– Я просто, мать твою, хочу поднять настроение. – Кажется, Морти становится в защиту.

– Да знаю я, Морт…

Но Морт уже меня не слушает. Он прижался к столешнице и втягивает носом подготовленную дозу. Надо сказать, доза небольшая. Некоторые не стали бы ради нее и мараться. Но Морти – не нарик. Хоть у него и случаются «улеты», в отличие от других он никогда не теряет голову. Да, он уважает продукт. Но не попадает в зависимость от него.

– Ну что ж, раз ты попудрил нос, может, выделишь мне мою долю наличных. Мне причитаются четыре «шестерки» – шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть фунтов стерлингов.

– Точно, мы с тобой забираем по трети, остальное делят между собой Терри и Кларки. Верно? – Он отсчитывает деньги и кладет их на стол.

– Мы же так договорились.

– Сколько-сколько, ты там говоришь, твоего?

– Шесть, шесть, шесть и шесть.

– Ну, вот твои шесть, шесть и пятьдесят.

– Черт, Морти. Каждый раз одно и то же.

– Ладно, ладно. Дашь сдачи? – простодушно говорит он.

– Знаешь, что я скажу? Давай-ка мне шесть тысяч семьсот. Остальное я буду должен.

– Можно подумать, ты голодаешь…

– Морт, дело же не в деньгах.

– … и живешь в конуре. – Чувствуется, напарник раздражен.

– Говорю, дело не в шестнадцати фунтах.

– Тогда почему ты так суетишься из-за каких-то гребаных пенни? – Мортимер пожимает плечами и смотрит на меня невинными глазами.

– Твоя взяла. Ладно, вот как мы поступим. Деньги твои, – тебе ведь они нужнее. Но за это сегодня ты моешь весы. Идет?

Как только я отворачиваюсь, чтобы показать, где весы, подлый Морт вскакивает, выбегает в двери и, перепрыгивая по три, а то и четыре ступеньки, как большой ребенок, мчится к выходу. При этом он заливается смехом и воет, как волк, радуясь, что и на сей раз весы мыть придется мне.

Суббота в «Лавленде»

В субботу утром без пятнадцати десять раздается телефонный звонок. Опять Морти со своими делами. Я даже не успеваю проснуться.

– Ты что, еще в постели?

– Сегодня суббота. Хочу поваляться подольше. Извечная проблема бывших зеков – нет еще семи, а они уже на ногах. Сна ни в одном глазу. И так каждое утро. Причем они, видимо, верят, что и все остальные просыпаются в таком же режиме.

– Послушай, тут есть кое-какое дельце. Ничего плохого. Один человек хочет с тобой встретиться.

– Мужчина или женщина?

– Не валяй дурака. По делу.

Ясно. Я не так глуп, чтобы выяснять подробности по телефону.

– Ладно-ладно. Где?

– Он хочет где-нибудь перекусить с нами на скорую руку. Ты как, «за»?

– Конечно.

– Встретимся в «Лавленде», скажем, в двенадцать тридцать. Идет?

– Идет. До встречи.

Морти имеет долю в сети секс-шопов под названием «Лавленд». Сеть включает в себя один большой головной магазин, который функционирует как счетная палата и как хранилище, а также четыре или пять филиалов, разбросанных близ станций главной железнодорожной ветки. Спустя год после того, как, отсидев пять с небольшим, Морти откинулся, владельцы обратились к нему с предложением. Шайки вымогателей наподобие безбашенной компании, членом которой некогда являлся сам Морти, не давали им житья, периодически вытряхивая все карманы. Так вот хозяева, предпочитавшие отсиживаться в тени, посчитали, что из бывшего браконьера Морт превратится в отличного егеря, если они предложат ему жирный кусок пирога. Они рассчитывали, что молва о покровительстве мистера Мортимера быстро распространится в бандитских кругах, и количество наездов значительно сократится. Не думаю, что Морт подумывал заняться грабежом секс-шопов или рэкетом. Но раз предложение поступило, он его принял, пожал ребятам руки и подмигнул так, словно уже давно этого ожидал. Так что теперь Морти можно сравнить с бывшими членами парламента или бригадными генералами. Они заседают в совете директоров крупнейших корпораций, ставят подписи под годовыми отчетами, закрывают глаза на неблаговидные дела и исправно требуют своего вознаграждения. От Морти, как и от них, требовалось лишь пару раз в неделю заходить за причитающимися деньгами. И хотя хозяева секс-шопов и сами имели неплохую репутацию, имя Морти в списках компаньонов гарантировало уважение в преступных кругах.

В половине первого я прибыл на место. Парнишка из магазина отослал меня в кабинет, расположенный позади торгового зала. Там на сооружении из коробок с порножурналами и эротическими пособиями, как на троне, восседает Морти. Он цедит из пластикового стаканчика горячий кофе и, посасывая мундштук, просматривает фотографии в утренней газете. Когда я вхожу, он даже не понимает глаз. За столом сидит Нобби. Ему принадлежит доля в бизнесе, и он исправно ведет дела и отдувается за всех партнеров. Сейчас Нобби барабанит пальцами по калькулятору и, тихо чертыхаясь, вписывает цифры в бухгалтерскую книгу.

Под потолком парит надувная кукла. Ее накачали гелием, и теперь, задевая стены и отскакивая от углов, она медленно и свободно плавает в воздухе. Огромные выпученные глаза мечтательно таращатся вдаль. Рот широко раскрыт, словно ей только что пришло какое-то ужасное известие или она пребывает в ожидании лакомого кусочка. Руки распростерты, ноги разведены в стороны и согнуты в коленях. Ярко-желтые нейлоновые волосы небрежно собраны в два конских хвоста и перевязаны засаленными красными ленточками. Входит паренек из магазина и, обращаясь к Нобби, спрашивает, не поступила ли партия латексного белья из Дании. У него, видите ли, там клиент, который возвращается уже третий или даже четвертый раз и все ждет именно этот определенный товар или что-нибудь подобное из ПВХ. Нобби только пожимает плечами. Еще ничего не поступало. С улицы дует легкий ветерок. От этого кукла мечется по потолку из стороны в сторону. Морти и Нобби даже не обращают внимания. Они уже просто ее не замечают. Морт закуривает еще одну сигарету, перегибает газету и продолжает читать. Но я-то знаю, он просто смерть как хочет, чтобы я спросил его о кукле.

– Ее вернул один наш покупатель, – говорит Нобби, заметив, что я рассматриваю потолок. – Сказал, что она износилась, не прошло и двух недель, и попросил либо заменить изделие, либо вернуть деньги. Мы, разумеется, послали его куда подальше. Так он обратился в какую-то юридическую консультацию, чтобы разузнать, что считается нормальной изнашиваемостью надувной куклы. Просто псих какой-то, мать его.

– Я сам все улажу, – говорит Морт.

– Ему предоставили бесплатную защиту в суде. Так что эта безумная затея вскоре может дойти и до суда по мелким тяжбам. А вот она, – Нобби указал на куклу, – наша обворожительная Донна, является и вещественным доказательством, и свидетелем, так что никому не под силу уладить эту проблему. Его адвокатша слишком серьезно взялась за это гребаное дело – ну, права потребителя и все такое. Будь он хоть ничтожной тварью, все равно у него есть права человека. Потом этот козел сообщает адвокатше, что использовал «малышку» приблизительно восемьдесят девять раз. Заметь, приблизительно. Выходит, он еще и счет вел. И что получается: за две недели ему восемьдесят девять раз причиняли моральный ущерб – это, мать его, где-то шесть раз в день. Прикидываешь? И это тоже следует принять к рассмотрению. И долбаная адвокатша раскладывает гребаную куклу на своем вонючем столе и рассматривает ее, как какой-то там гинеколог. И где после этого права человека? В заднице? Потом она говорит своему Билли Бантеру отнести игрушку домой и, – он продолжает, изображая бабу, – «хорошенько отдраить ее… ну, рабочие места, использовать только экстрасильный порошок, лучше даже на ночь замочить в хлорке, а утром тщательно потереть, все смыть и потереть снова». Хитрый ублюдок так и сделал. Теперь же наш человек, он же адвокат, заявляет, что в результате такого надругательства повредилось покрытие, так что мы не можем отправить «красотку» в лабораторию на судебную экспертизу, как это показывают в кино. Мудила Бантер попросту обосрал все наши шансы восстановить справедливость.

– Надругавшись над Донной?

– Именно. Его адвокатша, которая, как призрак, повсюду бродит со своим подопечным, в принципе с нами согласна. Она советует ему либо договориться с нами полюбовно, либо отвалить. Мы готовы подарить ему новую куклу, только чтобы дело не просочилось в местные газеты. Потому что оттуда все пикантные истории попадают прямиком в центральную прессу. И однажды ты прочтешь о гребаной кукле в этой вот дурацкой газетенке, – указывая на газету в руках Морти, заключает Нобби.

– Точно, это по их части.

– В общем, мы отдали придурку новую игрушку. Благо это обошлось нам всего в десятку – по такой цене мы получаем их из Голландии. И попросили быть с ней понежнее, не торопиться, короче, обращаться как с настоящей леди. Мы даже подарили ему какие-то залежавшиеся книжонки и не пользующиеся спросом журналы.

– А Донна вернулась домой.

– Она снова перешла в нашу собственность и даже в некотором роде стала талисманом.

– Мне кажется, висящая под потолком резиновая баба – это просто отвратительно. Мало того, это, на хер, негигиенично, – поднимаясь, говорит Морти и протягивает Нобби газету. – Сдается мне, ты уже слишком долго общаешься с вонючими извращенцами.

– Да ты что! Ее подвергли промышленной обработке. Она даже на заводе не была такая чистая.

– Нобби, расскажи об этом ей самой, – подмигивая мне, бросает Морт.

– Ладно, Морти. Не уходи пока. Скажи сначала, что мне делать? – переводит разговор Нобби.

– Черт, я же уже сказал. Все, что не заказывал, или не можешь продать, или если качество не соответствует – все отсылай им обратно. Пусть заткнут себе в одно место. – Повернувшись ко мне, Морт объясняет: – Долбаные голландцы, которые поставляют нам все снаряжение, постоянно присылают Нобби товар, не имеющий для нас никакой ценности. Присылают либо слишком много, либо брак. В основном то, что плохо идет у них на родине. И сколько раз Нобби ни просил их прекратить, они не слушают и шлют все больше и больше.

– Взгляни-ка сюда. – Нобби достает из-под стола журнал. Открывает его и разворачивает центральную страницу, на которой, откинувшись назад, полулежит обнаженная девчонка. – Потри ее и понюхай. Она же не пахнет. – Он начинает натирать постер и сует мне под нос.

– Отвали!!! Убери от меня эту херню!

– У них вообще какое-то странное представление о порнухе. Если, например, ослу натягивают на хрен презерватив, то все в норме. Получается, что это безопасный секс, – объясняет Нобби. – А если ты хоть раз досмотришь их фильм до конца, что само по себе испытание не из легких, то в конце увидишь титры, в которых сообщается, что при съемках не пострадало ни одно животное. По-моему, они немного запутались.

– Ага, самую малость, – соглашаюсь я.

– Можно подумать, это нормально, если бедняжку подкладывают под скотину только при условии, что ослик Маффин по окончании съемок получит постель из соломы и пару леденцов на десерт, – вступает Морти.

– Понимаешь, эти люди ни черта не смыслят, – продолжает Нобби. – Это вы, британцы, откровенны в отношении своих желаний и предпочтений. То, что там считают крутой порнухой, для вас – детское кино, На материке такое порно показывают по телику, и ничего страшного. Потому-то мы и отсылаем эту хрень назад.

– А это оплачивается? – спрашиваю я.

– Да ты что? Ни в коем случае, – замотал головой Нобби. – И они, кажется, не возражают. Но подобная ерунда захламляет магазин, загораживает ходовой товар, отвлекает клиентов и ни хрена не продается. Понимаешь, сейчас народ увлекается Интернетом, и если мы не будем соответствовать, то все – конец. Прогорим к чертовой матери.

– Ладно, ты давай оформи всю документацию как положено, а остальное отошли назад. Заплатишь только за то, что возьмешь. Бухгалтерия – твой конек, юный Нобби, – проинструктировал Морти.

– Ага, наверное. Только, Морти…

– Хватит. Ты уже попросил совета, мать твою, и я его тебе дал, – раздраженным тоном вдруг выпаливает Морти и тычет Нобби пальцем в нос. – Все, я убираюсь. У нас с коллегой назначена деловая встреча. Да, Нобби. – Он говорит медленно, словно с ребенком. – Отошли Назад Это Дерьмо! Понял?

Мы уже на улице и направляемся туда, где припаркованы наши машины.

– Он славный парень, этот Нобби. Но порой действует мне на нервы. Отличный торговец, а приходится с ним разговаривать как с недоумком. Наверное, сказывается слишком продолжительное общение с гребаными извращенцами.

– Вот интересно, Морти, к вам приходят за детской порнушкой?

– Еще как приходят. Хотя в Интернете сейчас этого навалом.

– А вы что?

– Я проинструктировал на сей счет ребят из магазина. Они говорят этим маньякам, что в данный момент таких фильмов в наличии нет, что хранить их в магазине слишком неприлично и что если они придут после закрытия, когда никого уже не будет, то, возможно, что-нибудь и найдется. Короче, мы вешаем им на уши такую лапшу, только чтобы они вернулись.

– Ну а дальше-то что?

– Мочим их на хрен.

– Жестоко.

– По-другому не умеем.

– Надеюсь, не собственноручно?

– Да ты что? Побойся бога. Нобби не то что кулаком, даже клюшкой для гольфа замахнуться не может. Для этой цели всегда можно найти добровольцев.

Новички, образцы для подражания и герои

– Ты ведь ничего не запланировал на сегодняшний день? – спрашивает Морти, когда мы подходим к его машине.

– Нет. Куда мы едем, Морт?

– Возьмем мою тачку. Потом я тебя подброшу.

– По какому поводу встреча?

– Ты ел?

– Позавтракал.

– Еще не проголодался?

– Уже начинаю.

– Видишь ли, путь неблизкий. К тому времени, как доберемся до места, аппетит у тебя появится.

– Мать твою, Морт, куда мы едем?

– Перекусить.

– Это я уже понял, вот только где? И с кем?

– По-моему, это какая-то забегаловка. Кое-кто захотел с нами встретиться. Точнее говоря, встретиться с тобой.

– По делу?

– Да конечно, по делу. По другому поводу этот тип ни с кем не встречается.

Думаю, надо чуть-чуть подождать, и он сам все мне расскажет. Проходит минута.

– Сегодня мне позвонили от мистера Прайса, – говорит Морт. – Именно с ним мы и будем встречаться. Почему? Мне это неизвестно. И можешь даже не спрашивать.

– Зачем ему с нами встречаться?

– Я же сказал, не спрашивать. Поэтому-то ты и спросил.

– Он что, ничего не объяснил?

– Нет. Я уже говорил, помнишь? Он просто попросил, точнее сказать, повелел нам встретиться с ним и Джином в кабаке под названием «Амбар у Пепи» недалеко от Эппинга. Так что придется прокатиться.

– Да уж, придется.

– Он назначил встречу на два часа. Шофер Джимми подробно объяснил, как туда добраться, и даже набросал мне карту местности с координатами пункта назначения. Джеймс говорит, туда пускают только избранных. Это заведение не найдешь ни в одном каталоге. Его месторасположение тщательно скрывают от всякой шпаны.

– Готов поспорить, мы едем совсем не в кафе. Не станет Джимми назначать встречу так далеко от Лондона, чтобы просто перекусить. Ему нравится собственная жратва.

– Подожди немножко – и сможешь сам задать ему этот вопрос.

Думаю, сегодня вопросы задавать будет Джимми, и я не собираюсь этому препятствовать. Люди не достигают такого положения, если они не имеют амбиций и склонны к жалости. Такие Джимми Прайсы везде пользуются всеобщим уважением, как политики или магнаты, добившиеся успеха лишь благодаря собственным силам, прошедшие тернистый путь от самых низов и внушающие невольное почтение. Так их нередко романтизируют в кино. А в жизни эти многоуважаемые господа при необходимости могут вести себя как отвратительные, мерзкие ублюдки. К сожалению, подобная необходимость возникает не так уж и редко.

Уж кем и стоит восхищаться, так это Джеймсом. Он крут, как яйца. Нет ни одного бизнеса, ни честного, ни противозаконного, в котором у него не было бы доли. Он одним из первых осознал, что играть нагло и открыто, насмотревшись фильмов Джимми Каши, изводя этим законников, могут только дураки. Они лишь на время слезут с твоего хвоста, чтобы вернуться с более сильной поддержкой. Джим подумал, что намного лучше не высовываться и продолжать по– тихому вести свои темные дела. Если что-нибудь не заладится, нанять всех лучших адвокатов и вообще не привлекать к себе внимания. Это стало очевидным в наши дни, но мы имеем дело с типом из другой эпохи, когда принято было рисоваться принадлежностью к преступному миру. Про него говорят разное. Одни утверждают, что Джимми – один из немногих в Лондоне, кто держит в кулаке верхушку полиции, всех представителей высшей иерархии Скотленд-Ярда. Другие – что он чуть ли не единственный, кого власти мечтают схватить. Они готовы поставить на кон пенсию и твердую репутацию только ради того, чтобы упечь Джимми в тюрягу на энное количество лет. Одни вам скажут, что он гений, другие – что мечтатель, третьи посоветуют держаться от него подальше.

Разумеется, находятся и такие низшие подвиды, которые просто завидуют парню. Пьянчужки, прирожденные неудачники. Опрокидывая очередную рюмку, они заливают про то, что он – алкаш. А, проснувшись поутру, клянут себя, надеются и молятся лишь об одном: чтобы никто не слышал их пьяных откровений. И весь день рыдают и трясутся под одеялом, опасаясь за свою вонючую шкуру. Обычное дело после пьянки. Что это, если не зависть? Натворив в жизни достаточно глупостей, они тянут за собой воз неудач и промахов и мечтают лишь об одном: выехать за город и закопать его поглубже где-нибудь у обочины. Но даже если бы это было возможно, они никогда не смогут избавиться от людей, ставших свидетелями их ошибок. И осознание этого еще сильнее усугубляет их горе и сводит с ума. Начав с исправительной школы для малолетних преступников, эти людишки то и дело оказывались за решеткой. Они так и не сдвинулись с мертвой точки. Занимаются грязной работой, жрут собачье дерьмо, принимая его за еду, здоровье – ни к черту, будущего никакого… И они еще смеют бросать камни в огород Джимми. Что ж удивительного в том, что эти убогие не могут смириться с чужим успехом? Он выходит из особняка, весь загорелый, потому что только что вернулся из деловой поездки на Коста-дель-Крайм. И когда приезжает сюда, на окраину, как папа римский, ступая по лепесткам роз, машет рукой своим подданным. А эти отморозки притворяются, что либо заняты делом, либо что умирают от голода. Все-таки зависть – ужасное чувство. Она как раковая опухоль: если запустить, сожрет тебя изнутри. Низшие существа, подобные им, могут возненавидеть человека лишь за то, что ему не довелось хлебнуть баланды в тюремных застенках. Конечно же, в детстве Джимми оттрубил по полной программе, но его взрослые годы не были омрачены подобным обстоятельством. И это весьма удивительный факт, учитывая, сколько за это время он провернул различных афер и сколькими незаконными проектами занимался. Однако каждый раз благодаря каким-то животным инстинктам ему удавалось улизнуть от наказания. Черт подери, чем вам не справедливая игра?

Янки назвали бы Джимми правой рукой старика Дьюи. Вот кто настоящая легенда! Тут двух мнений и быть не может. Тот, черт его подери, был истинным джентльменом. Грешником, но определенно джентльменом. Разумеется, он мог совершать безумные поступки и был способен на все – и, тем не менее, внушал уважение своим подчиненным и даже тем, кто презирает людей, занимающихся подобной деятельностью. Мой предок, который честно вкалывал всю свою жизнь и куда только не водил поезда, и то испытывал к старику Дьюи глубокое почтение. Старина был Доном. С большой буквы. Родись Дьюи в другом сословии, то до конца дней своих управлял бы поездом или крупным городским банком. Но случилось то, что случилось: он вместе с помощниками до конца жизни управлял чуть ли не всем Лондоном.

Когда Дьюи скончался от сердечной недостаточности, Джимми почуял, что в воздухе запахло переменами. Наркотики изменили всю ситуацию. Прайс заметил, что на свет начали выходить новые, более молодые, более алчные, более одаренные и безжалостные семейства и кланы, и решил отойти в тень, дабы не оказаться в роли пережитка прошлого, раздавленного на пути прогресса. Джимми понял, что теперь ограничен в действиях, и, как в таких случаях поступают крупные корпорации, сократил объем работ. Вот что сделал Джимми: он выделил себе владение из национальных государств и королевств. Но оно не являлось ни областью, ни территорией в буквальном смысле. Его нельзя было обозначить на карте. Просто Джимми и его ребятам предоставлялось исключительное право беспрепятственно действовать в определенных районах. Сделки Джимми стали гибче и подвижнее. Меньше возни – больше прибыли. Они оставили производство и перешли на более высокий уровень.

Даже не знаю, боюсь ли я или просто волнуюсь, потому что всем хорошо известно: если Джимми послал за тобой, это дело чрезвычайной важности. К тому же мне предстоит встреча с легендой моей юности. Старик Дьюи, Джимми Прайс, Тайлеры, Безумный Ларри Флинн, парни Арчера, семейство О’Мара – семеро братьев и пятеро сестер, причем девчонки такие же чокнутые, как и парни, и, разумеется, клан нашего Кларки, – когда мы еще ходили пешком под стол, все они были столь же знамениты, как королевские семьи Европы. Их вражда и бесконечные размолвки, примирения и договоры, брачные союзы и громкие разводы, мифы и легенды, скандалы и побеги, предательства и измены – все эти события, словно шекспировские страсти, волновали наши детские души. Мы играли в «очко» в загаженных подъездах, в холодных подворотнях курили «бычки». Информацию получали с чужих слов, со слухов, с испорченного телефона. Разумеется, она была местами искажена, местами преувеличена. Немалой честью считалось, если случалось наткнуться на кого-то из «шестерок» больших боссов. Если бы было возможно, мы коллекционировали бы вкладыши с их изображениями.

– Что ты думаешь о Джимми Прайсе, Морт?

– Ты уже тысячу раз задавал мне этот вопрос.

– И ты так ни разу и не ответил на него.

– Он знаток своего дела.

– А точнее?

– Он отлично справляется со своей работой.

– Очень дипломатично, мистер Мортимер.

– Стараюсь.

– Я спрашиваю, нравится ли тебе этот тип?

– Думаю, такие, как Джимми, имеют иное предназначение. Они для любви не созданы.

– Знаю.

– Тогда почему спрашиваешь?

– Минутное помутнение сознания, Морти. Не знаю, что на меня нашло.

Он глубоко вздыхает и закатывает глаза.

– Я отвечу тебе. Нет, мне не нравится Джим. Но я, мать его, уважаю этого ублюдка.

– Не пойми меня неправильно, Морт, но ты боишься его?

– Я все понимаю правильно. Нет, я его не боюсь. Я вообще никого не боюсь. Что они могут мне сделать? Замочить и только-то.

Только-то.

– Но ты ведь уважаешь парня?

– Ага, за то, что он не позволил империи развалиться после того, как крякнул старик. Иначе все растащили бы по кирпичику. Все-таки Дьюи оставил после себя тяжелое наследство.

– Мне говорили.

– Джимми все уладил. Только пойми меня верно. Это совершенно не значит, что я с радостью провел бы свой отпуск с Джимми где-нибудь в тепленьком местечке. Между нами, мы тут – единственные реальные парни. А он временами ведет себя как недоверчивый и задиристый недоумок. Еще раз повторюсь: нет, мне совсем не нравится этот тип.

– Он нечист на руку?

– Как можно называть кого-то нечистым на руку в нашей-то игре? Здесь все такие. Он любит эти дурацкие игры разума, любит указать людям, в чьих гребаных руках власть, кто здесь, мать его, босс. Если у кого-то есть уязвимое место, Джимми сразу же это учует. У него нюх, как у ищейки.

– И пойдет по следу.

– Точно, черт подери. Этот парень подмял законников. Ему больше подойдет слово «хваткий». Уж никак не «нечистый на руку». Но если ему кто не нравится, тому несдобровать.

– Значит, ты знаешь, чего от него ждать. Морти смеется.

– Разве я это говорил? Нет, ты меня плохо слушал, дружище, Никогда не знаешь, чего можно ожидать, когда имеешь дело с такой скользкой личностью, как Джимми.

– Спасибо, что предупредил.

– Да ничего с тобой не случится. Ты ведь у нас талант, причем каких мало. Джимми не садится за стол с кем попало. Что плохого может с тобой произойти? Разве что он прикажет тебя убрать.

И Морти рассмеялся над своей остротой.

– Иногда, мистер Мортимер, твои слова так воодушевляют.

– Причем сделать это очень медленно, – Морти явно нравится его шутка. – Как в песне поется: «Ни о чем не волнуйся, мама». Знаешь, ты иногда слишком серьезно относишься к словам.

– Работа у меня такая.

Мы проезжаем по улице Хакни.

– Морт, это дорога на Эппинг?

– Должно быть. Потому что другой я не знаю. Субботний день. Все магазины забиты покупателями.

– Видишь то здание? Магазин ковров? Ну, вон там. Большой такой. – Морти показывает на огромное закопченное здание через дорогу, на вид нечто среднее между тюрьмой и церковью, фасад которого полностью залеплен кричащими постерами, обещающими скидки, уникальные предложения и оптовые цены.

– Ну вижу. И что в нем особенного?

– Когда-то там располагался работный дом.

– Очень похоже.

– А потом в нем расположили что-то вроде общежития или интерната для тех, кому досталось во время войны. Первой мировой, не последней. Там поселили не искалеченных или раненых людей, а тех, у кого повредило голову. Но только не физически. Понимаешь, о чем я? Людей, кому отстрелило рассудок. Такая вот херня… Мой прадед отхватил кусок того пирога.

– Да что ты говоришь? Он воевал?

– Да уж, поучаствовал в этой долбаной войне. Он записался в армию в Вест-Индии, наврал про свой возраст. Он у меня был большой выдумщик. Хотя им было на это глубоко наплевать.

– Сколько ж ему было?

– Пятнадцать с половиной. Но на самом деле он выглядел старше.

– Ему так хотелось.

– Прадед закончил жизнь в этом самом доме. Военные прозвали его Айпрес-Уайперс. Предок нахлебался такого дерьма, когда немцы обработали их из пушек. Только то не были пушки в нашем понимании. Их перевозили на поездах. Двадцать немецких ублюдков заряжали эти гребаные хреновины снарядами весом около тонны. Вот такая, мать ее, тяжелая артиллерия. А офицеры, эти маменькины сынки, и ногой не ступали в сторону фронта, потому как боялись замарать свои вонючие мундиры.

– Вот уроды!

– В общем, здоровенная хреновина угодила прямиком в блиндаж, где находился прадед. Прямое попадание. Он и его приятели оказались погребенными заживо. Потом выяснилось, что он провел под обломками целые сутки, прежде чем его откопали. Его вытащили на поверхность в полном сознании. То есть по сравнению со своими товарищами, которых разорвало на куски, он находился в сознании. Повсюду валялись руки, ноги, какие-то неопознаваемые куски плоти, и он сам был весь в крови, мозгах и других фрагментах тел.

– А он находился посреди всего этого дерьма?

– По-моему, у него ни хрена не оставалось другого выбора.

– И сознания?

– Да. Очнулся прадед в Брайтонском павильоне только спустя две недели. Тебе приходилось видеть Брайтонский павильон?

– Что-то не припомню.

– Если бы ты его видел, то вспомнил бы. Чертовски похож на Тадж-Махал. Только располагается в Брайтоне. У него длинные веретенообразные башни и своды, по форме напоминающие орех. И снаружи, и внутри – полная катастрофа: безумные, украшенные золотом стены с войлочно-шерстяными обоями, как в индийских, воняющих карри ресторанчиках. Но прадеду казалось, что он во дворце, потому что мой предок родился и вырос в глуши на каком-то маленьком островке. Потом он подумал: «Погодите, может, я уже умер, а это и есть рай?» Его охватила паника. Потом выяснилось, что помещение приспособили под госпиталь для индийских войск. В спешке и суматохе прадеда зарегистрировали как индийского солдата и на корабле переправили в Брайтон.

– Что же с ним было?

– Обе ноги переломаны, какая-то огромная повязка на башке. Врачи сказали, что там ничего не повреждено, однако с тех пор прадед окончательно съехал с катушек. Потерял связь с реальным миром, совершенно позабыл всю ересь про королевство и государство. Как будто в его голове что-то перевернулось, что-то замкнуло. Это точно. Он уже никогда не был таким, как прежде. Да и чему тут удивляться.

– Да уж. Попробуй посиди сутки в крови и мозгах своих приятелей.

– Все шестьдесят лет с того момента прадед производил разрушения везде, где появлялся. Он просыпался от собственного крика. Ему казалось, что он опять погребен заживо. И знаешь, что я тебе скажу: это был крик безумца. Бедолага жадно хватал воздух ртом, словно задыхался. И такая херня повторялась снова и снова.

– Посттравматический стресс. Так, кажется, это тогда называли. Черт, ему могли бы назначить лечение. Старик отсудил бы кругленькую сумму или, может, военную пенсию.

– Справедливо. Могли бы дать ему и орден. Но происходило все в те времена, когда люди считали, что называть чернокожего «негром» или «черножопым» – уже само по себе вежливо с их стороны.

Я улыбаюсь.

– Знаю, ты будешь смеяться, – продолжает Морти, – но это правда. Просто бред какой-то, только так и было на самом деле. В те времена все эти добрые люди считали, что у черных отсутствует так называемая «моральная устойчивость». Госпитали были переполнены солдатами, которых поимела война – назовите это посттравматическим стрессом, контузией или чем-то еще, – и все списывали на трусость или слабость характера, а иногда и на то, и на другое. А мой прадед оказался просто очередным психом, да вдобавок еще и черномазым.

– Могу предположить, что в таком печальном положении его психическое расстройство только усугубилось.

– Конечно. В общем, кончил он в этом самом заведении. Когда я был ребенком, старик частенько приводил меня сюда, показывал места, где жил, откуда совершал побеги, пивнушки, где пьянствовал с товарищами по несчастью. Короче, показывал достопримечательности.

Многие оказавшиеся на улице люди выглядят контуженным и обычными проблемами повседневной жизни. Годы изнурительной борьбы за выживание сделали свое дело. Лица безрадостные. Молодых не отличить от стариков. В глазах опустошенность. Это взгляд бедности, вынужденной экономить каждый пении каждую неделю из года в год, пытаться свести концы с концами от зарплаты до зарплаты, жить в счет аванса или на средства «рождественского клуба». В такие минуты я даже рад, что в деле. Некоторым людям приходится несладко, их унижают, им врут, ими подтираются. И таких немало.

– А знаешь, что он говорил мне? Я был мальчишкой, но он повторял это снова и снова. Я просто кивал и думал: что за хрень мелет чокнутый старик? Прошли годы, и до меня наконец дошло.

Мы стоим на светофоре. Морт уставился в окно на витрины магазинов. Нет сомнений, он думает о тех поездках в Ист-Энд, которые устраивал его сумасшедший вояка-прадед. Взгляд Морта рассеян. Видать, он отправился в путешествие по тропинкам памяти.

– Ну? – говорю я.

– Что ну? – возвращается Морт.

– Что же он тебе говорил?

– А, да. Черт, что-то я увлекся. Он говорил, что твой ум, твои мысли и твоя честность принадлежат только тебе, и ни одному мерзавцу не заставить тебя отказаться от них, если ты сам того не пожелаешь. Можешь подарить их или даже продать тому, кто предложит лучшую цену. Пускай они думают, что управляют тобой. Ты-то знаешь, что на самом деле ведешь собственную игру, играешь по собственным правилам. Пускай они верят в то, во что хотят верить. Только ты один знаешь, что к чему. Еще он постоянно твердил про какой-то «третий глаз». Мне представлялся огромный, старый, трехглазый монстр. Я жутко боялся. Понимаешь, люди воспринимали прадеда как рехнувшегося старого негра, который постоянно вопит и орет на прохожих, попадается за драку или получает по мозгам за то, что поколотил какого-нибудь старого картежника или просто рычит на окружающих. Но, несмотря на все это, он был глубоким мыслителем.

– Да, мне понравилось про ум, мысли и честность. Отлично сказано.

– Просто и метко. Когда я загремел по делу Джерри Килберна, именно тогда, в тот чертов момент, – он щелкнул пальцами, – я понял, о чем толковал мне старик. Восемь лет – не такой уж большой срок, но и маленьким его не назовешь. Слова прадеда постоянно прокручивались в моей голове. Они одновременно и поддерживали мое душевное равновесие, и сводили с ума. Понимаешь, о чем я?

– Более ли менее.

– В тюряге ведь девяносто процентов заключенных – полные отморозки. Они только тем и занимаются, что мочат друг друга. Идиоты. Они ни хрена не смыслят в жизни.

Мой дядя Уинстон и мой отец всегда говорили, что необходимо знать свою историю. Оба читали любую историческую литературу, которая только попадала им в руки. Уинстон занимается этим и по сей день. Понимаешь, очень важно, что я знаю об их борьбе. Хоть в молодости я и не ладил со своим стариком, но знай я тогда, что им пришлось пережить ради того, чтобы сейчас я сидел в этой машине и болтал с тобой, то так легко бы не отступился. Понимаешь меня?

– Вроде да.

– Если ты знаешь историю своего народа, его борьбу и происхождение, то знаешь, кто ты есть в этом мире.

– Разумно.

– Знаешь, у кого это есть? У свирепых ребят из ИРА. «Временная ИРА». Отряд Паркхерста. Все верно, они наломали немало дров. Причем объявили себя военнопленными. Да, в конце концов, все мы пленные. Но если забыть обо всем этом, найти время, чтобы посидеть и просто поговорить с ними, то понимаешь: у них есть знание.

– Могу себе представить этот разговор. Они же считают себя солдатами.

– А они и есть солдаты. Ребята же никого не взрывают ради прикола или потому, что это неплохой источник дохода. Они это делают, потому как верят, что находятся в состоянии войны. Видишь ли, слишком тесное общение с ними может подпортить тебе репутацию и отношения с законом. Власти находят в этом еще один способ наказать парней. Они держат их в полной изоляции. Некоторые недоумки, попавшиеся по мелочи, отбросы общества, ловятся на крючок и принимают правила игры, чтобы извлечь из ситуации хоть какую-то выгоду. Болваны и не подозревают, что законники используют их как лохов. Их подсылают к ирландцам в качестве провокаторов, но те – ребята самостоятельные и могут сами о себе позаботиться. На них где сядешь, там и слезешь. Главное – они держатся вместе.

– Представляю. Они производят впечатление фанатиков.

– В какой-то степени они и есть фанатики, только хладнокровные и расчетливые. И, как ты уже сказал, они солдаты. Но – хочу обратить особое внимание – эти ребята неоднократно прочли книгу по истории Ирландии, берущей начало еще десять тысяч лет назад – очень толстую, надо сказать, книгу, вот такой толщины, – он разводит большой и указательный пальцы на четыре дюйма, – а потом обсуждали ее, некоторые даже писали о ней стихи. Кто-кто, а они знают, откуда родом. Улавливаешь мысль? Знать свои корни – значит видеть цель своей жизни, свое предназначение. Понятно?

– Понятно.

– Я читал ирландскую историю, как и другие исторические книжки, которые удалось достать. Мне нравится. Факты всегда удивительней вымысла. Ведь все происходило на самом деле. Так что пока мои приятели на свободе, пытаясь повысить преступную квалификацию, выясняли, как устроены человеческие мозги, и ночами брали уроки психологии, социологии, теологии и прочей хренологии, я, запертый в тюремной камере, штудировал историческую литературу. Честно говоря, часто ночами я даже благодарил судьбу за то, что получил возможность, лежа под одеялом, почитать книги.

Мы добрались до проезжей части с двумя полосами движения. Морти разошелся.

– Видишь ли, люди полагают, что история учит нас не повторять чужих ошибок, но мы ошибаемся снова и снова, как будто нам это нравится, как будто человеческий род – неудачники по определению. – Он взвешивает свои слова. Улыбается и продолжает. – А может, и нет. Смотри, все великие империи и государства живут в страхе, что соперник возьмет над ними верх прежде, чем они сами успеют это с ним сделать. И все повторяется по кругу. Я понял одну важную вещь: чужие мысли не поддаются изучению и предсказанию, и, как только ты напишешь по ним учебник, их обладатели пойдут и выкинут такое, что все теории о мотивах, причинах и следствиях их поведения пойдут прахом. Вот, например, Гитлер или Александр Великий. Да возьми любого. Разве можно предугадать, что они сделают в следующую минуту?

– Твоя правда.

Интересно, Морти таким образом хочет предостеречь меня перед встречей с Джимми Прайсом или же он просто сотрясает воздух?

– Ты любишь историю своих предков. Да, Морт?

– Еще как, мать ее. Самое смешное, что в школе я ее просто ненавидел. Я даже мог бы поучаствовать в какой-нибудь телевикторине. Только запомни слова об уме, мыслях и честности. Они передавались из поколения в поколение. И теперь я передаю их тебе.

– Спасибо, Морт.

Мы съезжаем с проезжей части на узкую дорогу, по обеим сторонам которой густо растут деревья. Морт следует указаниям, написанным на оборотной стороне пачки из-под сигарет. Проехав еще десять минут, останавливаемся на перекрестке.

– Отличная инструкция. Где-то здесь должен быть указатель.

Я замечаю его.

– Вон там.

Крохотная деревянная табличка с надписью «Амбар у Пепи» указывает на еще более узкую дорожку, расположенную между двумя ветвями перекрестка. Не зная о ее существовании, заметить ее просто невозможно. Я смотрю на часы. Ровно час тридцать. Мы проезжаем по дорожке еще пару сотен ярдов вдоль аллеи. Макушки деревьев смыкаются и загораживают свет. Все очень красиво и одновременно жутковато, как будто мы попали в детскую сказку. Когда подъезжаем к месту, картина резко меняется. В конце аллеи деревьев мы круто сворачиваем и внезапно оказываемся на гравийном покрытии напротив массивного загородного дома, который едва ли можно назвать амбаром. Двухэтажное сооружение, наверное, уже отпраздновало свой трехсотый день рождения. Перед ним великолепно подстриженная лужайка, вся утыканная статуями. Тут вам и Давид, и безрукая Венера Милосская. Аккуратно подстриженная зеленая изгородь высотой около трех футов. Когда дом только построили, хозяева, наверное, называли его «особняк». Это образец унылой классики с громадными колоннами по обеим сторонам двустворчатых дверей. Парень в темно-зеленой с золотом ливрее открывает дверь «ауди». Морти дает ему ключи, и тот отгоняет тачку на стоянку с глаз долой.

– Запомни, он будет тебя проверять, может даже надавить. Сохраняй спокойствие, не огрызайся. Помни про три глаза, – говорит Морти, и мы входим в дом.

Ленч с мистером Прайсом

Внутри «Амбар у Пепи» – нечто особенное. Старинный интерьер сочетается с совершенно новой отделкой. Полы выложены белыми мраморными плитами. На стенах мозаика с изображением схватки между римскими божествами и силами природы. Дубовые поддерживающие опоры. На верхнем уровне расположена приемная. Три ступеньки вниз – и попадаешь на основной этаж, где находится ресторан. Еще ниже пристроена оранжерея. За ней вокруг фонтана разбит сад. В каждом углу зала высажены громадные растения высотой почти с двухэтажный дом. В дополнение ко всей этой роскоши по лужайке лениво бродят павлины и белые голуби. Очевидно, особняк построен на небольшом холме, потому что передняя располагается выше, чем основной этаж. Внутри тоже есть фонтан, прямо у задней стены. Вода медленно и тихо струится по уступам, что усиливает атмосферу спокойствия. На дне замерла рыбка. Это дорогущий зеркальный карп. Он нежится в прозрачной воде, словно знает, что ему никогда не угодить на сковородку.

Еще полчаса назад мы сидели в машине в занюханном Хакни. Теперь же вот-вот сядем за стол в заведении, которое просто сияет богатством. Там тридцать столиков, и ни одного свободного. Чтобы найти себе место, нужно быть бойскаутом. Официанты как будто только что сошли с обложек глянцевых журналов. Высокие, красивые, с точеными лицами и фигурами. В белоснежных фартуках длиной до лодыжек, они бесшумно передвигаются по мраморному покрытию. И море цветов. Они повсюду. Мастерски составленные букеты стоят в хрустальных вазах, стоимость которых составляет не меньше двух, а то и трех сотен за штуку. Уж я-то знаю. Вентиляторы на потолке спокойно вращаются на средней скорости. Здесь нет суеты. Все чинно и выдержанно.

У гардероба миловидная девушка забирает наши куртки и телефоны. Все посетители одеты неформально. Так выглядят богачи на отдыхе. Причем это получается у них как-то само по себе. Обязательно «Ральф», вельветовые брюки и парусиновые туфли «Тимберленд» на толстой подошве, «Барберри» и «Малберри». И мужчины, и женщины примерно в одинаковой одежде, разве что у дамочек на шеях повязаны шелковые платки от Гуччи, Гермеса или Шанель. Все пропитано атмосферой спокойствия и непринужденности. Морти сообщает дворецкому, что нас ожидает мистер Прайс, и тот через главный зал отводит нас в небольшую оранжерею, посреди которой на шесть или семь персон накрыт большой стол. Сквозь стекло светит весеннее солнце. На улице цветут вишневые деревья.

Джимми Прайс сидит спиной к дальней стене и следит за всеми, кто входит, выходит или проходит мимо него. У него выходной, он расслаблен и раскован. В руке стакан водки с тоником. На столе – кожаный портсигар. В другой руке Джимми толстенная тлеющая сигара. Несомненно, кубинская, «Монтекристо». На нем вязаный пестрый свитер из кашемира, который стоит три, может, четыре сотни фунтов. Рыжие с проседью волосы зачесаны назад, чтобы прикрыть лысину, но солнце, освещающее затылок Прайса, предательски сверкает на гладкой поверхности черепа. С момента нашей последней встречи он заметно постарел. Около часа назад Джимми побрился, и лицо до сих пор красное от раздражения. Щеки пылают, а под носом несколько мелких порезов. Парень вылил на себя слишком много дорогого лосьона после бритья, и теперь этот густой сладкий запах смешался с дымом сигар. Это наводит меня на мысль, что Джимми огреб кучу деньжат. Наваливал лопатами, а вывозил тачками. Не мешало бы позаимствовать хоть чуточку манер и стиля. Только, к сожалению, ему этого не дано.

Рядом с Джеймсом сидит Джин Макгуайр, «начальник штаба». С ним я уже хорошо знаком. На Макгуайре невообразимый синий костюм в мелкую полоску, что определенно выделяет его на фоне свободно одетых посетителей. Джин в костюме всегда выглядит как-то скованно, однако носит его, как другие спецодежду. Верхняя пуговица рубашки расстегнута, галстук съехал куда-то вбок. Он смуглый брюнет с ирландскими корнями и безумными кустистыми бровями. Перед Джином лежат две пачки «Ротманса», одну из которых он безжалостно мнет рукой. Другой рукой медленно и ритмично крутит засаленную золотую зажигалку «Данхилл». Напротив, на столе стоит короткий с толстыми стенками стакан с виски, который он уже наполовину осушил. Поить Джина виски – все равно, что кормить вишнями слона. Глаза его светятся сумасшедшим огоньком. Он, как и Морт, может быть отличным собеседником, но на службе превращается в полного психопата. Джин невысок, но крепкого телосложения, и у него самые огромные ручищи, которые мне только доводилось видеть в жизни. Ими он мог бы любого разорвать на части.

– Нас пересадили сюда из-за дыма. Им, видите ли, не нравится. – Джимми встает и приветствует нас. Мы обмениваемся рукопожатиями. У него пухлые и слегка влажные ладони. Джин, продолжая крутить в руке золотую зажигалку, лукаво мне подмигивает. Мы присаживаемся за стол и начинаем легкую светскую беседу, типа: «Как доехали?», «Пригодилась инструкция?», «Отличное местечко, не правда ли?»

– Вам надо побывать здесь вечерком в субботу, – говорит Джимми. – В это время вы не найдете ни одного человека в фермерской одежде. Все проходит на королевском уровне. Там вам и смокинги, и вечерние платья. А летом здесь работает ансамбль – группа скрипачей. Они исполняют классическую музыку прямо на траве. Говорю вам, это, мать его, просто потрясающее зрелище.

– Неплохо звучит, – замечаю я.

– А знаете, кого я здесь видел на прошлой неделе? Ну, угадайте, – обращается он к нам с Морти.

– Не знаю, – отвечает Морти.

– Ну хотя бы попытайтесь. Мы пожимаем плечами.

– Да ну вас. Так и быть, скажу. Рода Стюарта. Представляете? Здесь был Род, мать его, Стюарт, собственной персоной. Мне стоило только протянуть руку, и я мог бы коснуться его. – Джимми крепко хватает меня за руку. – Вот как близко он сидел.

– Он был один? – спрашивает Морти. Кажется, он немного впечатлен.

– Да его сопровождала целая футбольная команда.

– Вы взяли у него автограф?

– Не валяй дурака, Морт. Надо быть полным идиотом, чтобы гоняться за автографами в таком заведении. Здесь такое не принято.

– Зря. Это ведь очень серьезно, – говорит Морт. – Если бы мне пришлось столкнуться со Стиви Уандером или Барри Уайтом, я непременно подошел бы, поздоровался и попросил автограф.

– Только не здесь и не со мной. Моя малышка была в диком восторге, когда увидела Рода. На следующий день я съездил и купил ей все его записи.

Улыбаясь каким-то собственным мыслям, Джин подзывает официанта. Тот меняет пепельницу каждый раз, когда наш приятель добивает очередной «ротманс».

– Повторить.

– «Шивас ригал», сэр? Большой стакан? Джин кивает.

– Ах да, – вспоминает Джимми, – дай-ка нам меню. Еду здесь готовят с любовью, правда, сынок?

Официант не отвечает, но видно, что он немного смущен.

– Нет, я серьезно. Такой жратвы, как здесь, вам не доводилось пробовать ни разу в жизни. Здесь повара самого высокого класса. Скажи, сынок, я ведь прав?

– Конечно, сэр, – отвечает парень и удаляется за меню.

– Я что-то не голоден, – бормочет Джин. – Закажу я, наверное, бифштекс и пару булочек.

– Я тебя умоляю, Джин. Ты все время заказываешь этот дурацкий бифштекс. Не хочешь для разнообразия отведать чего-нибудь другого? Вот погляди, – официант как раз принес меню, – у них есть утка, кролик, отменная телятина, курица с травами и специями, попробуешь которую и сожрешь собственный язык. Теперь рыба. Хочешь – лосось, хочешь – морской язык, форель.

– Я хочу бифштекс.

– Смотри, печень под дьявольским соусом.

– Просто бифштекс.

– Ягненок.

– Если ты не возражаешь, Джеймс, я все же остановлюсь на бифштексе.

– Проклятие! Какой смысл приезжать в лучший кабак в стране, если не сказать, в целом мире, если ничего не собираешься жрать, кроме своего гребаного бифштекса?

– Я его хочу, Джим.

– С таким же успехом можно пойти в простую закусочную.

– Послушай, Джим, я не хотел сюда ехать. По мне, лучше бы мы встретились с парнями в пивнушке. В любой, которая тебе бы приглянулась. Ты сам захотел приехать именно сюда.

Джин высказывает свои возражения с мягким акцентом, характерным для графства Донегол, что в Ирландии.

– Ладно, ладно. Не продолжай. С меня хватит, Джин. Джимми произносит это таким тоном, словно Джин – психопат, с пеной у рта пытающийся доказать ему, что черное – это белое.

Парень в белом фартуке принимает заказ. Мы с Мортом заказываем одно и то же: паштет из утки и отварную семгу с молодым картофелем, кресс-салатом и латуком. Джимми же устраивает целое представление, демонстрируя свои ограниченные снобистские знания относительно блюд и вин. Джин просит бифштекс.

– Хорошо, сэр.

– Он у вас большой?

– Восемь унций, сэр.

– Тогда принесите два.

– Да, сэр. Как вам его приготовить?

– С кровью, на каждый положите поджаренное яйцо.

– Насколько поджарить яйца, сэр?

– Не сильно.

Официант записывает все в блокнот. Джимми мотает головой.

– Что за чушь, – вздыхая, говорит он и смотрит на нас с Морти. – Ни вкуса, ни стиля.

По-моему, как раз наоборот. Джин показал высокий стиль. Он сказал, чего хочет и как ему это приготовить. В пятизвездочном заведении это как раз то, что нужно.

Приносят первые блюда. Мы опять болтаем о всякой ерунде. Джимми рассказывает небылицы про старые добрые и не очень времена.

– Вот раньше была уголовная полиция! С ними можно было пропустить по стаканчику, потравить анекдоты и посмеяться. Возможно, вы даже учились с ними в одной школе, только их карьера сложилась несколько иначе. Они могли бы оказаться на вашем месте с таким же успехом, как и наоборот. По сравнению с тем, что творится теперь, прошлое кажется какой-то детской игрой в казаки-разбойники.

Джин быстро расправляется с бифштексом и омлетом, а также с уложенными в плетеную корзинку булочками. Кажется, чем больше он поглощает, тем сильнее разжигается его аппетит. Джимми не врал: еда действительно исключительная. Мы доедаем и хвалим Джима за хороший вкус в выборе ресторана. На это, думаю, он и рассчитывал. Жизнь приятна на вкус.

Джимми подзывает гарсона и заказывает кофе, бренди и, показывая на стакан Джина, еще двойной «Шивас». На наш столик прямо-таки налетела группа официантов. Они быстро убрали всю посуду и даже смели со скатерти мусор.

Так что теперь мы сытые и довольные сидим за чистым и аккуратно сервированным столом. Наш паренек возвращается с полным подносом, выставляет напитки, опять уходит к дальней стене и стоит там в ожидании дальнейших указаний. Джимми не заставляет его долго ждать.

– Сынок, нам тут нужно немного посекретничать. Мы крикнем, если что понадобится.

Парень без слов исчезает. Словно по сигналу Джин выпрямляется и становится очень внимательным. Морти смотрит на Джимми и ждет, что тот начнет разговор. И вот он – мистер Прайс. Теперь он снова босс. Выражение лица резко меняется. Только что он улыбался и дурачился – и в одно мгновение холоден и хмурит брови. Взгляд сосредоточен. Пухлый милый щенок мгновенно превращается в смертоносную кобру. Появляется такое чувство, словно он услышал мои мысли о нем самом, о том, что я считаю его недоумком. Или, может, заглянул мне в башку и прочитал их, как бегущую строку. Внезапно я ощутил себя полным придурком. Как можно было подумать, что тип вроде него достиг таких высот, будучи просто болтуном, и заставил отъявленных негодяев и асов преступного мира ходить перед ним на цыпочках, забивая им головы пустым трепом!

Чувствую себя мелкой-мелкой сошкой. Внутренний голос говорит мне: «Приятель, уж если кто и недоумок, так это ты». Я вдруг осознал, что мистер Прайс играет в свою любимую интеллектуальную игру. Так безжалостный гроссмейстер просчитывает партию на десять ходов вперед. Или древний китайский полководец, посмеиваясь над глупостью и самонадеянностью своих врагов, заводит их в смертельную ловушку. Джимми разминает кисти рук, хрустит пальцами. Интересно, скольких таких, как я, он уже стер с лица земли? Со сколькими забавлялся подобным образом? Забавляется ли он со мной? Я даже слышу, как он думает: «Ты считаешь меня идиотом, правда? Клоуном? Недоумком? Так ведь, сынок?» Любопытно, скольких он отправил на корм свиньям? Скольких сбросил в карьер? Скольких пропустил через бетонодробилку? Закатал в асфальт? Залил цементом и сбросил на дно морское? Я не могу заглянуть ему в глаза. Джимми уставился на мою переносицу. Что-то щелкнуло внутри него, и включилось автоматическое слежение за объектом, как на современных ракетных системах: стоит тебе только попасть в прицел, и живым они тебя не отпустят. Джимми вставил в рот сигару, позволил Джину ее поджечь, запрокинул голову и выпустил вверх густой клуб дыма. У меня по спине пробежал холодок.

– Чего ты хочешь, сынок?

– Простите?

– В жизни? К чему ты стремишься? Хочешь добиться того же, чего и я? Стать авторитетом?

Он разжимает руки, так часто изображают на картинах Иисуса Христа. Мне нечего ответить.

– Чего ты хочешь от жизни? Черт подери, поговори со мной, парень! – Его голос меняется. Интонация становится прицельной, сухой и плоской.

– Не знаю, мистер Прайс. Это очень дорогой вопрос, – уверенно отвечаю я, что меня крайне удивляет.

– Дорогой? Хороший ответ. Знаешь, еще несколько лет назад тебя могли бы принять за гомосексуалиста, оттого что ты употребляешь слово «дорогой». Ты не гомосексуалист?

– Определенно нет.

– Ты занимаешься сексом с мужчиной?

– Нет.

– Я и не думал, что занимаешься. Сейчас уже не так к этому относятся. Времена изменились. Я задам вопрос иначе. Как далеко ты готов зайти? Какие готов принести жертвы?

Прайс, Джин и Морти сидят полукругом и таращатся на меня в ожидании ответа. Причем Морти сейчас на их стороне. Но беда в том, что я ни черта не понимаю, к чему он клонит.

– Может, приведете пример? – наконец изрекаю я.

– Хорошо, очень хорошо. – Он смеется, но смеется коварно, с какими-то дурными намерениями. – Никогда и ни за что не связывай себя обязательствами. И не болтай лишнего, а еще лучше не болтай вообще. Мой тебе совет. Я объясню, почему задал этот вопрос. Я спрашиваю, мне отвечают. Люди много чего рассказывают. Мне это нравится. – Джимми прервался, чтобы глотнуть бренди. – Я храню информацию вот здесь. – Он тычет указательным пальцем себе в лоб. – Знание – сила. Это было сказано еще две тысячи лет назад, но слова до сих пор не утратили смысла. Этим я и торгую. Конечно же, не только этим. Но имущество, богатство, частная собственность – все это всего лишь средства, чтобы вести счет. Понимаешь?

Я киваю, хотя абсолютно не вникаю в смысл происходящего.

– Я беседовал о тебе с Джином, и с Морти, и с другими людьми. Так вот все они говорят, что ты толковый, чистоплотный и добросовестный работник. Тебя нет ни в одной полицейской картотеке. Ты умеешь зарабатывать деньги, не болтлив. Это немаловажно. Сейчас развелось столько трепачей, которые болтают о бизнесе направо и налево. Мне сказали, что ты занимаешься своим делом, как я люблю говорить, тайком. Черт подери, обожаю это слово. Тайком. Ты не транжиришь свои кровные, не шляешься по ночным клубам, не просаживаешь денежки на нанюхавшихся девок. Это неплохая характеристика. – Он останавливается, чтобы отдышаться. Отпивает из стакана и затягивается сигарой. После чего продолжает: – Слишком много вокруг предателей. Болтнешь лишнего, и тебя надолго упрячут за решетку, потому что эти уроды не умеют держать язык за зубами. Ты задумывался о будущем? Может, наметил план? А, сынок?

Вот дерьмо. Он прямо-таки застал меня врасплох. Такого поворота я никак не ожидал. Джимми задал прямой вопрос, стало быть, ему нужен прямой ответ.

– Тебе сколько лет, парень?

– Двадцать девять.

– Ты сколотил неплохое состояние, не так ли?

– Все верно.

– Ты куда-то вложил свои деньги? Разумно ими распорядился?

– Думаю, да.

– Красота. Это говорит о том, что ты позаботился о будущем. Нам всем следует так поступать. У меня много знакомых, которые, как и ты, подзаработав деньжат, хотели уйти из бизнеса. Они собирались работать, пока им не исполнится, скажем, тридцать, после чего планировали отойти от дел. Проще говоря, хотели завязать. Так они и поступали. Накопив капитал, парни открывали собственное легальное дело и становились честными предпринимателями. Однако не у всех получилось порвать с прошлым. Некоторые не могли совладать со старыми привычками и возвращались, чтобы получить очередную дозу адреналина. Некоторым же просто не разрешили наплевать на все и выйти из игры.

– Почему?

– Потому что они зарабатывали слишком много денег для других людей.

Последние слова повисли в воздухе. Джимми выдерживает паузу. Смахивает со скатерти пепел и пожимает плечами.

– Что касается меня, – он старается снова раскурить потухшую сигару, – я не стану никого удерживать против воли, даже злейшего врага.

Рад это слышать. Джимми известен мой план. Не понимаю, как он о нем узнал, но все же узнал. Возможно, что-то в моем поведении или в словах натолкнуло его на эту мысль. А может, не последнюю роль здесь сыграло его животное чутье.

– Да, мы должны думать о будущем, иначе оно нас раздавит. Мы и не заметим, как повторим судьбу динозавров. Все, что я рассказал тебе о старых добрых временах, это чушь, ерунда. Вижу, ты согласен.

Я открыл было рот, чтобы ответить, но Джимми жестом останавливает меня.

– Нет-нет, сынок. Никаких проблем. Все меняется. Лондон, да и мир в целом уже не те, что были еще неделю, да что неделю – еще день назад. И если мы не будем идти в ногу со временем, то отстанем, и нас растопчут как бесполезные пережитки прошлого. Соображаешь? – Да.

– Нам нужны молодые, гибкие ребята вроде тебя. Тогда останутся шансы удержаться на плаву. Вот послушай. Как-то раз мой приятель приводит ко мне в дом одного русского, чтобы кое-что обсудить.

Мы киваем.

– Этот русский ни слова не говорит по-английски, так что приходится объясняться на пальцах. Его переводчик, тоже русский, называет его не иначе, как Каннибал. Он до того ужасен, что от одного только взгляда на него бросает в дрожь. Лучше его не расстраивать, иначе тебе не жить. Другого варианта нет.

Джимми потирает ладони так, словно хочет подытожить сказанное. Джин и Морти кивают.

– Тогда я начинаю понимать, что его так прозвали за то, что он – безжалостный негодяй, настоящий зверь. Однако выясняется, что его называют Каннибалом, потому что он поедает человеческую плоть. Я не верю своим ушам. Переводчик объясняет, что в советских тюрьмах нечего жрать. Заключенные буквально умирают от голода. Поэтому они и поедают умерших.

– Готов поспорить, они не всегда дожидаются чьей-то смерти, – замечает Джин.

– Об этом я как-то не думал. В общем, этот ублюдок вошел во вкус и пристрастился к людоедству. Даже после освобождения он время от времени балует себя блюдами из человеческого мяса. И этот психопат сидит в моем доме и улыбается.

Прайс пожимает плечами.

– А вы не спросили, как он его готовит? – вдруг интересуется наш гурман Морти.

– Готовит? Что? – недоумевает Джеймс.

– Ну, мясо. Он его жарит на сковороде или, может, на огне? Или же запекает в духовке?

– Твою мать, Морти, ты совсем спятил. Чего ты хочешь? Чтобы я попросил у него поваренную книгу? Джин, ты слышал? Разумеется, я не спросил, как этот дикарь готовит себе еду. Я вышвырнул их за дверь. Так вот послушайте, к чему я все это говорю: мы должны объединить силы, иначе нас ждут большие неприятности.

Мы все понимающе закивали головой.

– Для многих улицы Лондона все еще вымощены золотом. Ради золота они готовы прикончить кого угодно. Человеческая жизнь у них не в цене. Некоторые такие уроды вышли из зоны военных действий. Славяне, например. Они перережут тебе горло всего за несколько фунтов. И им наплевать. Что с них взять? Голодный народ. Им уже мало «кока-колы» и записей Би-Джи. Им подавай бабки, и чем больше, тем лучше. А кого ради этого замочить, не имеет никакого значения. Тебе известно значение слова «взаимовыручка»? – Вопрос обращен ко мне.

– Это значит поддерживать друг друга, так?

– В точку. Только подумай, значение заключено в самом слове. Смотри: взаимная выручка, то есть выручать друг друга во всяких опасных ситуациях, вытаскивать из переделок. Это и есть взаимовыручка. Так что люди вроде нас должны поддерживать друг друга, держаться вместе.

Я киваю. Дядюшка Джеймс, надо отдать должное, мастерски запудрил мне мозги. Я уже готов платить за честь являться членом команды. Но он продолжает.

– За это нужно платить, и цена – преданность. С этого момента люди делятся на друзей и врагов. Преданность – вот наша сила. Понимаешь меня, сынок?

– Конечно, мистер Прайс.

– Джимми. Для тебя просто Джимми.

– Ладно, Джимми.

– Так-то лучше. Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал. Что-то подсказывает мне, что ты лучше всех подойдешь для этого поручения. Ты превосходно знаешь местность. Морти говорит, ты объехал весь мир, был и в Штатах, и в Австралии, и на Ближнем Востоке. К тому же ты отлично ориентируешься в Лондоне. Это правда?

– Что есть, то есть. Но я ведь не таксист.

– Знаю. Я не это имею в виду. Ты лучше всех моих знакомых умеешь общаться с представителями разных социальных кругов. Знаешь ходы и выходы. Свободно перемешаешься от Ноб-Хилла до Хангри-Хилла. Одинаково свободно контактируешь и с высшими, и с низшими слоями общества, не привлекая к себе слишком много внимания. У тебя есть опыт, смекалка и здравый смысл. Я прав?

– Наверное, да. Но с кем вы меня сравниваете, Джимми?

– Сынок, мне нужна твоя помощь, черт подери! Мистер Прайс выкладывает на стол конверт формата А4.

И я знаю, что в нем совсем не поздравительные открытки.

– Я хочу, чтобы ты выполнил для меня это поручение. Добровольно. В качестве личной услуги. Если откажешься, я подыщу кого-нибудь другого. Просто скажи. Я не обижусь.

– Продолжайте, мистер Прайс, то есть Джимми. Я в игре.

– Тогда лучше я начну сначала.

Крутая проблема крутого приятеля крутого Джима

– Есть у меня старый друг. Мы знакомы уже тысячу лет. Еще детьми мы наделали много глупостей: взламывали дома, склады, магазины, терроризировали местных рыночных торговцев, тащили все, что плохо лежало, – в общем, сладкая парочка трудных подростков. Кончилось тем, что нас поймали и отправили в исправительную школу. В те времена порядки там были похлеще нынешних. На нас постоянно давили, хотели сломать, превратить в конченых людей. Я возвращался туда несколько раз, бывал и в портлендской колонии, потом, наконец, поумнел и дошел до главного. Но не в их понимании, а в моем собственном. Я вывел для себя несколько правил. Первое: действуй быстро, наверняка и не попадайся. Второе: больше думай и не высовывайся. Проводить полжизни за решеткой – это не дело. Многие этого так и не уяснили. Впрочем, мой друг – способный малый. Он просчитывает ходы на десятки лет вперед. Сейчас он живет в так называемом мире праведников, но не перестает повторять, что эти «праведные» дела порой бывают бесчестнее любого криминального бизнеса.

– Охотно верю.

– Он говорит, что преступники – если поделить людей на два лагеря – порядочнее, честнее и преданнее законопослушных граждан. Всегда можно рассчитывать на своих криминальных собратьев. Но сам он не слишком уж им доверяет. Многие из них – отъявленные негодяи.

– Справедливое замечание.

– Не будем терять головы. В мире слишком много предателей. Мой друг много раз поддерживал меня, помогал избавиться от нечестной добычи. Он один из немногих, к кому в затруднительной ситуации я приду за советом. И он сделает то же самое, потому что уверен во мне. Он знает, что я не обижу старого приятеля. Знаете, – Джимми махнул по столу ребром ладони, – хоть наши пути и разошлись, но ни один из нас не забыл, откуда мы вышли. Мы знаем, что можем положиться друг на друга в любой ситуации. Сейчас мой друг – крупный воротила в бизнесе. Его жизнь – образец того, как сопливый мальчишка из трущоб добился успеха упорным трудом, заработал имя потом и кровью, вкалывая по шестнадцать часов в день без выходных. Теперь он может позволить себе насладиться плодами своей работы на скачках в Аскоте, на играх в поло. Газетчики на его примере состряпали кучи статей о том, как, проявив сильную волю, человек вырывается из объятий порока и становится на праведный путь. Не ускользнул от их внимания и тот факт, что в юности он отбывал заключение в исправительном учреждении, принял наказание как настоящий мужчина, усвоил урок и раскаялся. Ходили слухи, что, освободившись, он пожал начальнику колонии руку и пообещал, что тот больше никогда его не увидит. Все это чистейший вымысел, полная чепуха. Такого никогда не было.

При этих словах Джин и Морти заулыбались.

– В общем, теперь у него возникла одна проблема, и он решил, что я могу ему помочь. Не буду называть его имя. Скажу одно: он – личность известная и в долгу не останется. Так устраивает?

– Вполне.

– Он дважды был женат. Первый раз взял в жены особу голубых кровей, дальнюю родственницу одного известного мафиозного клана. Она получила первоклассное образование, водила знакомство с нужными людьми, к тому же носила двойную фамилию – чем вам не выгодная партия? Ко всему прочему, семья герцогини не имела за душой ни единого пенни. Очевидно, в нашей стране это извечная проблема всех аристократов. Тот капитал, что после смерти завещал ей отец, пошел на уплату налога на наследство. Но моего приятеля это обстоятельство ничуть не напрягало. К тому времени он зарабатывал деньги быстрее, чем она успевала их тратить. Дела шли в гору. Он владел баснословным состоянием, заключал сделки с иностранными правительствами. Она оставалась в Англии и расходовала финансы по собственному усмотрению. Каждый день она сливала огромные суммы денег. И все бы ничего, да только вскоре мой друг начал понимать, что, несмотря на красоту и манеры, дамочка совершенно чокнутая. И дело даже не в ее тратах – это он мог спокойно пережить, – дело в наркотиках. Он никогда их не одобрял, а тем более не мог смириться с тем, что его собственная жена попала в зависимость. Ночью она уходила из дома в чем мать родила и в таком виде бродила по окрестностям, пока кто-нибудь из местных не приводил ее домой.

– Она что, страдала лунатизмом?

– Куда там, ей просто хотелось голой прогуляться на свежем воздухе. Такое она выкидывала регулярно, как и много других безумных номеров. Эта аристократка родила дочь Шарлотт. Мой друг нежно зовет ее Шарли и целует землю, по которой она ходит. В конце концов, они разбежались, но мой друг до сих пор отстегивает им немалые суммы, так что его женщины ни в чем не нуждаются. Мне кажется, ребенка она родила, чтобы заманить его в ловушку. Эти благородные дряни такие ушлые. Люди вроде нее могут проследить историю семьи до Вильгельма Завоевателя. Они называют нашу королеву и членов королевской семьи германцами, да еще с таким лицом, словно им сунули под нос кусок дерьма. Да кем они, черт подери, себя возомнили?!

– Совершенно справедливо, – замечаю я.

– Мой друг объясняет это безумие кровосмешением. Я ему сказал: «По-моему, они похожи на далматинцев. Дурные собаки. Воротят нос от питбулей. А сами точно так же бросаются на людей».

Джимми щелкает пальцами. Джин и Морти кивают головами.

– Если у них недостаточно пятнышек, их топят, – говорит Джин.

– Кого? Членов королевской семьи? – сухо переспрашивает Джимми.

– Далматинцев.

– Джин, я ведь пошутил. – Прайс закатывает глаза. После чего продолжает: – Так или иначе, малышка Шарли получает от жизни все самое лучшее: элитные школы, пони, круизы, шикарную одежду. Мой приятель боготворит дочь, в то время как ее мамаша теряет последние капли рассудка. Она отдала свое чадо в пансион, а сама вернулась в город и связалась со всяким сбродом. Все время она или пьет, или глотает пилюли, которые достает у какого-то шарлатана с Харлей-стрит. А недавно мадам подсела на настоящий продукт. Ты понимаешь, о чем я? – Он подмигивает мне. – Роскошный дом, который мой кореш купил для нее, открыт для всяких подонков и отбросов общества.

– А он не пытался лишить ее родительских прав и добиться опеки над дочерью? – спрашиваю я.

– Хороший вопрос ты задал, сынок. Последнее время он борется не на жизнь, а на смерть, чтобы получить опекунство над собственным ребенком. Но каждый раз она заявляется в суд абсолютно трезвой, как ни в чем не бывало. И сумасшедшим уже считают его самого, ведь получается, что он рассказывает какие-то небылицы. Вот ведь изворотливая стерва. Я полагаю, немалую роль играют здесь и ее родственные связи. – Джимми с видом заговорщика оглядывается по сторонам. Инстинктивно мы слегка наклоняемся к нему. – Я сказал, что выручу его. И предложил похитить чертову бабу, напичкать дом «жучками» или применить метод шантажа. Был еще вариант: отстрелить яйца ее альфонсику или, может, расчленить паразита, поставляющего ей «дурь», полоснуть ему бритвой через всю задницу. В то время это считалось весьма популярной расправой. Я тогда водился с по-настоящему отчаянными ребятами. Они были способны на все. Ему бы не пришлось ни о чем волноваться. Но мой кореш отказался. Сказал, что мой план никуда не годится. Очень зря. Стоило ему произнести слово, и однажды утром его долбаная аристократка не проснулась бы от передозировки. Но он сказал «нет». Категорически. Откуда только он ее взял? Эту категоричность.

Джимми постепенно заводится. Похоже, он ненавидит старого приятеля за то, что тот не дал ему возможности сотворить зло. По-моему, он действительно хочет размяться, чтобы произвести впечатление на однокашника.

– Эта беспринципная дрянь просто открыто издевается над ним. Черт! Открыто.

Трижды он саданул рукой по столу, дабы усилить впечатление от сказанного. Должно быть, означенная особа глядела на нашего господина Джеймса Прайса сверху вниз, как на какого-то выскочку, нувориша, очевидно, считая его пресмыкающимся, место которому в тени под камнем. Он принял это за личное оскорбление.

– К-черту сучку. Она не стоит и пенни. Валяется, наверное, где-нибудь под забором.

Перевожу: он искренне надеется, что она валяется под забором. Джимми избавляется от нее щелчком пальцев.

В основном зале суетятся официанты. Они хоть и находятся слишком далеко, чтобы что-либо расслышать из нашего разговора, но все же заметно нервничают от того, что босс нецензурно выражается и колотит кулаками по столу. У него даже течет слюна, и он уже начинает злоупотреблять бренди по сотне фунтов за порцию.

– В общем, несколько лет мой приятель бился головой о стену в тщетных попытках переиграть систему. Пока наконец до него не дошло, что это бесполезно. Он продолжал отслюнивать суверены и набрал команду отчаянных молодчиков из бывших солдат и частей особого назначения, чтобы те, как ангелы-хранители, присматривали за малышкой Шарли. Мать вернула девичью фамилию, чтобы бывать в местах, где обычно не принимают людей вроде нас.

– Может, она и права, Джимми. Вы сами сказали, что у них очень развиты родственные связи. Прямо как у нас.

– А вы были правы по поводу этого парня. – Обращаясь к Морти и Джину, мистер Прайс кивает в мою сторону. – Он на самом деле живчик. – Он делает глоток бренди и глубоко затягивается сигарой. – У нее дурные намерения. Разумеется, она желает девочке только хорошего, однако также стремится подпортить жизнь бывшему мужу. Ею движет злоба. Столько враждебности в чертовой бабе!

– Я, кажется, начинаю понимать, в чем дело, – замечаю я.

– Хорошо. Так вот Шарли устроили в престижную школу на южном побережье, но вскоре выяснилось, что она пошла в породу матери. Начала покуривать марихуану и связалась с дурной компанией. Девочке тринадцать, а она ночи напролет где-то шляется и возвращается лишь под утро. Ее выгнали из школы, потом из другой, из третьей, и уже не осталось ни одного учебного заведения, куда ее можно было бы отослать. Разве что в какую-нибудь среднюю школу при местном дурдоме. Нет, Шарли не какая-нибудь там тупица. Понимаешь, у нее что-то вроде шизофрении или, как говорят, раздвоение личности. С одной стороны, это милейшая девчушка, добрая, ласковая, с огромными карими глазами. Просто прелесть! С другой же – бесенок, одержимое демонами создание. Мне довелось видеть и то, и другое ее проявление.

– Может быть, она нуждалась в помощи специалиста? Джимми снова ударяет рукой по столешнице.

– Именно так я и сказал. Ее показывали лучшим знатокам детской психологии. Только на сеансах она вела себя как хорошо воспитанная юная леди, так что никому и в голову не приходило, что этот ангелочек способен выкидывать какие-то там номера. Шарли много раз обещала исправиться. И после каждого же раза раздавался звонок из полицейского управления. То она учинила погром в ресторане, то стащила из магазина какую-то вещицу, то оскорбила полицейского. Как и мать, она то и дело стала появляться на публике в обнаженном виде, и, судя по всему, ей это нравилось. Девочка ни в чем не нуждалась. Зачем она воровала? Бессмыслица какая-то. В общем, ее старик совершенно растерялся. Неприятности дочери являлись чуть ли не единственной проблемой и отравляли его упорядоченную сытую жизнь. Как будто он, подобно мифическому царю Мидасу, превращал в золото все, к чему прикасался. Потом друг мой снова женился. Вторая его избранница – вот кто настоящая женщина! Да за такой хоть в огонь, хоть в воду. Красива, как богиня, да к тому же умна, как профессор. Да, приятель мой не станет дважды наступать на одни и те же грабли. – Кажется, на лице Джимми промелькнула улыбка. Нет, я просто в этом уверен. – Именно тогда исчезла мать Шарли. Просто пропала без вести. Жуть какая-то! Дом был пуст, но все выглядело так, словно его покидали в спешке. Все вещи лежали на местах, ничего не упаковывалось. Дочь находилась в школе. В пепельнице лежал использованный шприц. На полуслове заикался старина Джимми Хендрикс – очевидно, заела пластинка. На столе разлитая выпивка. На кухне полно жратвы. Полицейские обнаружили в холодильнике завалы наркоты. Там было столько «кокса» и «герыча», что хватило бы на мировой тур «Роллинг Стоунз». И никаких признаков борьбы – стало быть, ее никто не похищал. Повсюду были распиханы бумажные деньги: в вазах, в ящиках стола, в карманах одежды – выходит, ограбления с отягчающими обстоятельствами тоже не происходило. В тот вечер к ней заходили люди, на следующий день были назначены встречи, причем ни одну из них она не отменяла. Такое впечатление, что эту чертовку просто выжгли с поверхности планеты. Полиции так и не удалось найти ее следов. Однако, учитывая ее прошлое, ничему удивляться не приходится. Она и не такое вытворяла. Так или иначе, но с тех пор ее больше никто не видел. И слава богу!

Я внимательно всматриваюсь в лицо Джимми, пытаясь понять, что еще он знает об этом деле. Краем глаза я вижу, как Джин слегка приподнял левую бровь, как будто его тоже не убедили слова Джимми. Возможно, Прайс решил убрать заносчивую аристократку в качестве бесплатного удовольствия для своего старого кореша. И молол он эту чепуху о том, что дамочка валяется сейчас где-нибудь под забором, лишь для того, чтобы сбить нас с толку.

– Друг пришел ко мне и спросил, что мне об этом известно. Но… – Он пожимает плечами и поднимает руки кверху. – Что я мог ему сказать?

Тема закрыта. Нам никогда не узнать правды.

– Шарли окончила школу и не имела представления о том, что делать дальше. Ясно одно: она не очень-то торопилась на биржу труда. Девчонка в общем-то и не нуждалась в деньгах. Папаша обеспечил ей неплохое содержание. Отправил ее в Швейцарию в какой-то пансион благородных девиц. Все шло как по маслу до тех пор, пока не раздался неминуемый телефонный звонок, и ему не сообщили, что дочурка совершенно помешалась. Тогда он отправился в Цюрих, чтобы выручить чадо, если надо, внести залог и забрать на родину.

– Что же вызывает эти приступы?

– Да что угодно: свет, темнота, полнолуние. Черт ее знает!

– А как она отреагировала на исчезновение матери?

– Не помню, чтобы она убивалась. Как-то один умник высказал предположение, что, мол, неплохо бы девушке самой начать зарабатывать на жизнь. Он не имел в виду, что ее нужно лишить наследства. Идея заключалась в том, что Шарли пора делать самостоятельные шаги. Тогда и самооценка ее повысится.

– Разумно.

– Ей всегда твердили, что она красавица, эдакая «английская роза». И отец договорился о фотосессии с самым лучшим и высокооплачиваемым фотохудожником, который за день работы обычно берет две-три «штуки». Сделали снимки, и новая жена наказала моему другу не вмешиваться в это дело, поскольку в таком случае ее успех не будет стоить и ломаного пенса. Он согласился. В Конце концов, Шарли должна снискать уважение собственными заслугами.

Здесь Джимми лезет в конверт и извлекает оттуда пару фотографий. Он подталкивает их в мою сторону, и они, скользнув по льняной скатерти, ложатся передо мной бок о бок. На первом глянцевом фотоснимке – Шарли с обнаженными плечами и едва прикрытой грудью. По краям изображение слегка смазано. Очевидно, фотограф намеревался добиться эффекта движения. Белокурые волосы распушены, немного растрепаны и словно развеваются по ветру. Свет падает сзади, делая лицо похожим на застывшую в удивлении маску с испуганными глазами и ярко-красными, густо покрытыми блеском губами. В итоге получилась эдакая юная соблазнительница с наивным и одновременно порочным взглядом. Однако что-то подсказывает мне, что душа Шарли не лежит к модельному бизнесу.

Вторая фотография представляет собой цветную фотокопию оригинального снимка, разрезанного напополам. Шарли тесно прижималась к какому-то здоровяку. Именно его и отрезали. Вне всяких сомнений, здесь стоял ее отец. Он был в темно-синем блейзере и обнимал ее за плечи, она же застенчиво и с любовью смотрела туда, где некогда находился папаша. Очаровательная, миленькая девушка. Только вряд ли из нее получится фотомодель. Не того она типа. Волосы не собраны и слегка взъерошены. Впрочем, так сейчас носят все молодые особы. Однако Шарли это даже к лицу. На ней какой-то балахон, вроде старого отцовского джемпера, в каком он обычно ездит играть в крикет. И еще какие-то бесформенные штаны. В такой одежде малышку совсем не видно. Она прижимает спрятанные в рукава руки к груди. Это придает ей вид защищенного и одновременно хрупкого создания. По-моему, второй снимок намного удачнее. На нем малышка больше походит на живого человека. Она мне даже нравится, но все равно есть что-то в этой девочке, что вселяет неопределенный страх.

– Ну, как она тебе, сынок? Прекрасное создание, правда? И немного сбитое с толку.

– Да, пожалуй. Она мила.

– Певчая птица в золоченой клетке. Девушки наивны и беспомощны, когда им двадцать один год.

Очевидно, Джимми не приходилось сталкиваться с моими двадцатилетними подружками.

– Ее слишком уж ограждали от окружающей действительности.

– Может быть. Ей предложили участвовать в крупной рекламной кампании какой-то косметики или нижнего белья. Это было как нельзя кстати и могло бы стать для нее первым шагом к вершине карьеры. Только вот Шарли куда-то запропала и объявилась лишь спустя две недели. Не думаю, что она сама знала, где ее носило половину этого времени. Наверняка опять шлялась с гребаными неудачниками, бездельниками, подонками, наркоманами. Вся в мать. Та тоже не могла отличить нормального человека от конченого. Вот тебе и уютный дом, и авто, и бабки… Казалось бы, что еще нужно? Так нет: надо обязательно связаться с людишками, которые станут пичкать тебя наркотой ради того, чтобы, подсев, ты покупала и на их долю.

– Эх, Джимми, Джимми. Все намного проще. Я, кажется, начал понимать, что за штучка эта Шарли: милая, но не такая уж невинная. Мой опыт показывает, что девушки вроде нее – папенькины дочки – ради желанного приза готовы на все. Эти своего не упустят.

– Вскоре положение усугубилось тем, что полиция стала проявлять к их проблемам повышенный интерес. Моему приятелю пришлось разбить несколько голов и посоветовать паре недоумков держаться подальше от его дочери. Они все поняли правильно. Отец отослал Шарли в Штаты, но и там она умудрилась влипнуть в историю. В общем, она снова здесь, и все по-прежнему. За тем лишь исключением, что теперь малышка всерьез подсела на порошок, а тебе должно быть хорошо известно, чем может окончиться для нее это пагубное пристрастие. Тут и до кладбища недалеко.

Чую, лицемерит, подлец. Джимми изо всех сил старается представить ее жертвой обстоятельств. Я же, напротив, убежден, что Шарли – добровольная их участница, если не сказать больше.

– Старик не желал лишать дочь наследства и оставлять ее без пенни в кармане. Это означало бы отдать ее прямо в лапы какому-нибудь последнему ублюдку. Кто-то сказал, что ей нужна жесткая любовь. Это американцы придумали. Ты просто самоустраняешься и оставляешь наркомана наедине с проблемой. Хватит потворствовать этому безумию. Его вместе с другими «больными» помещают в реабилитационный центр. Опять же американская идея. Так вот там под одной крышей собираются разнокалиберные «пациенты»: алкаши, героинщики, кокаинщики и подобный сброд, и все они должны помогать друг другу порвать с губительной привычкой.

Джимми легонько качает головой.

– Все считают, что это только в Америке наркомания, а у нас нет. Ошибочка. Здесь то же самое. Один приятель его второй жены надменно вздыхает: «Испорченное поколение. Что тут сделаешь».

– Чем она травится?

– С чего бы начать… Ну, стимулянтами, депрессантами, травкой, порошком… Только назови – она тут же попробует. Главное, чтобы товар был высшего качества. Ей нравится «кокс» – она от него улетает, – Джимми задирает руки к потолку, – и «герыч» тоже – от него плющит, – он вновь опускает их на стол.

– Не понимаю, почему они не могут остановиться, – решил я высказаться. – Это всего лишь вопрос дисциплины.

– В точку. У многих ее просто нет. Полное отсутствие силы воли.

– И самодисциплины, – говорю я, киваю и грожу пальцем кому-то невидимому, прекрасно понимая, что в противном случае я был бы намного беднее. Зато я нашел общий язык с Джимми. Теперь я знаю, как с ним обращаться.

– Ты прав. Так или иначе, Шарли отправили в Чиптон-Грандж, к юго-западу от Лондона. Она жила в большом старом загородном доме, расположенном на огромном участке земли. Вставала в семь, ложилась в десять. Свежий воздух, здоровенные порции добротной пищи – все условия, чтобы подкрепить здоровье и нарастить мяска на кости. Красота, мать ее!!! Режим хоть и строгий, но эффективный.

– Как у вас в исправительной школе.

– Да уж. А ты, сынок, нахал. В общем, поначалу она возненавидела это место, но потом ей даже понравилось. Там она спуталась с каким-то типом, хотя это запрещено. Встречаться они не могли, так что кто-то из них должен был уехать.

– Вполне разумно.

– Ага, тебе это кажется разумным, но любовь слепа, друг мой. И дабы их не разлучили, они решили свалить вместе. Ночью, в свете луны, рука об руку они вышли за территорию, на такси доехали до станции и сели на поезд до Лондона. Больше их никто не видел.

– Значит, она исчезла, как и мать?

– Ну, до сих пор она не объявлялась. В том-то и суть. Меня уже не так сильно напрягает просьба Джимми.

– Когда она удрала из этой лечебницы, как ее там, Чиптон-Грандж?

– Примерно три недели назад.

– А парень? Кто он такой?

– Тревор Аткинс, его еще называют Кинки. Даже не спрашивай, почему его зовут Кинки, потому что я и сам не знаю. Это его кличка. Для всех он Тревор Джон Аткинс, для сообщников же – просто Кинки.

– Я его знаю?

– Очень сомневаюсь. Это не твой уровень. Думаю, вы могли бы встретиться лишь при одном обстоятельстве: если бы ты переехал его на машине. Мне показывали его досье из полицейского управления. Парень – просто урод: не раз попадался за мелкое воровство, его выпускали под залог, а он сбегал. То он в тюрьме, то в бегах, то в наркологической клинике – короче говоря, неудачник-рецидивист. Я и сам не святой, только, по-моему, все эти центры, реабилитационные курсы и программы адаптации – пустая трата времени.

– Странная они пара: леди и хулиган.

– Для нас с тобой. Только вот в мрачном туманном мире наркотиков это не редкость. Там всегда можно встретить лорда с грязной шлюхой, титулованную леди со взломщиком, роскошную девицу с…

– … парнем вроде Кинки.

– Именно.

– И как, черт возьми, эти ребята туда попадают? Как им удается выплачивать «взносы»?

– Благодаря схеме принудительного членства. Ну, знаешь, как в привилегированных школах. За сложной организацией скрывается целая философия. Они принимают людей из различных социальных слоев.

– А что этот Тревор, то есть Кинки, что он принимает?

– Наш мальчик питает слабость к крэку.

– Так я и предполагал. Из какой он части Лондона?

– Родился где-то в Ист-Хэме. Но, судя по протоколам задержания и оставленным им самим адресам, где только он не жил: и в Тоттнеме, и в Килберне, и в Даун-Сауте, и в Стокуэлле, и в Брикстоне – в общем, везде.

– Он черный?

– Черный. И что с того? Слушай, мне наплевать, черный он, белый, желтый или, может, зеленый. И даже если бы он был из космоса – это ни хрена не значит. Меня он не интересует. Хоть бы он и сдох. Я хочу, чтобы ты…

Вот оно. Наконец-то.

– … нашел Шарли. Простенькое дельце.

Ничего себе простенькое! Попробуй спустись в преисподнюю, пройди все круги ада, где повсюду кишат кайфующие наркоманы, психопаты и всякие мерзкие твари. Я всегда старался держаться подальше от этого мира, сторонился его, словно чумы, боясь подцепить заразу.

– Почему вы решили, что я смогу ее найти?

– Ты способный парень. Свежая кровь.

– А как же наемники вашего друга? Думаю, у них больше возможностей.

– Эти вояки прекрасно подошли бы для миссии в Белфасте или Кувейте, но только не в Лондоне. В Лондоне они слишком заметны. К тому же я хочу, чтобы ее нашел именно ты. Сделай это для меня, сынок. Хорошо? Вопросы есть? Нет? Отлично.

Вот мы и заключили сделку. Ни больше ни меньше. По каким-то неведомым мне причинам Джимми хочет, чтобы Шарли нашел именно я. Он же, по-видимому, намеревается приписать себе мои заслуги, чтобы выслужиться перед старинным дружком. У него есть предчувствие, что я собираюсь отойти от дел, и он может запороть мне все планы. Если я умен, то сыграю в эту игру. Надо лишь дождаться, когда отношения Шарли и Кинки лопнут, как мыльный пузырь, и в подходящий момент оказаться поблизости и сыграть свою роль. Не думаю, что они протянут слишком долго.

– Видите ли, Джим, на это может уйти целый день, а может, и целая вечность.

– Найди ее.

– Сделаю все, что смогу.

– Сделаешь все, что сможешь, и найдешь ее.

– Попробую что-нибудь придумать.

– Черт подери! Ничего не надо думать! Просто найди ее! Понятно? Джин снабдит тебя всем необходимым. Мне надо знать, где они. Там уже решим, что предпринять.

– Понимаю, это, наверное, не мое дело, но… – Нет, это говорил не я. Кто-то другой. Только слова слетали с моих губ. Боже, заткнешься ты, наконец? – … что делать с парнем? Вы не хотите, чтобы он исчез?

Джин разглядывает пейзаж за окном, Морти буравит взглядом покрытую скатертью столешницу. Джимми достает из кожаного футляра новую сигару и медленно и терпеливо ее раскуривает.

– Ты прав, сынок, это не твое дело. Однажды ты окажешься за сотни миль отсюда и с трудом представишь, что это все происходило с тобой.

Он отводит взгляд, и я уже не вижу выражения его глаз. Джеймс показывает в сторону окна.

– Судьба Кинки заботит меня не больше, чем судьба букашек на тех розах. Специально для тебя повторю:МНЕ ПЛЕВАТЬ!

– Простите. Я зашел слишком далеко. Мне действительно очень жаль.

– Знаю. Но раз ты извинился, сынок, то все в порядке. Тут он со скоростью гремучей змеи подается вперед. Я даже отпрянул от неожиданности. Я и не предполагал, что старый козел может так проворно двигаться. Он пальцами хватает меня за щеку и начинает ее трепать.

– Вы только поглядите на это личико. Смотри, Джин. Морти, ты видишь? Сама серьезность.

Все смеются, и наш безумный дядюшка Джимми хохочет вместе с нами.

– Обо всем докладывай Джину. Я киваю.

– Детали, подробности, необходимые мелочи… Не сообщайте мне подробности, просто скажите, что дело сделано. Кто это сказал, сынок?

– Не знаю. Может, Уинстон Черчилль? Во время Второй мировой?

– Близко. Нет, это сказал я, Джеймс Лайонел Прайс. – И расхохотался так, что у него покраснело лицо. – По окончании дела тебя ждет неплохая премия. – Он игриво подмигивает.

Щелчком пальцев Джимми призывает официанта рассчитать нас. Подписывает бумажку, словно в этом заведении у него открыт счет, поднимается со стула и с довольным видом похлопывает себя по животу.

– Будем на связи. Приятно было пообщаться. Нет, серьезно, мне всегда приятно встречаться с людьми, не лишенными здравого смысла, да и манер тоже.

– Спасибо, мистер Прайс. Я тоже рад, что наконец познакомился с вами подобающим образом.

Все встают, выходят из-за стола и направляются к выходу. Джимми останавливается и молча указывает на стол, за которым мы только что сидели. Ах да. Я оставил там конверт с фотографиями Шарли. Приходится за ним вернуться.

В вестибюле нам возвращают куртки и телефоны. Мне нужно отлить, и я направляюсь в сортир. Тут я понимаю, что Джимми идет за мной следом.

– Надо опорожниться на дорожку. Смотри-ка, сколько тут цветов, – замечает он. – Черт, можно подумать, что попал в цветочный магазин. Или на похороны.

Смеется.

Мы мочимся, моем руки и уже направляемся к двери, как вдруг Джимми подпирает ее ногой. Он оглядывается по сторонам, хотя и так знает, что мы здесь одни.

– Послушай, сынок, выполни для меня эту работу и катись на все четыре стороны. Никто, повторяю, никто не станет тебе препятствовать. Усек?

Я киваю. Кто-то пытается открыть дверь. Джимми удерживает ее ногой.

– Если ты решился выйти из игры, да будет так.

В дверь барабанят и толкают все сильнее и сильнее. Я уже слышу, как там чертыхаются и осыпают нас проклятиями.

– Ни одна тварь не посмеет даже пискнуть в твою сторону. Даю слово.

Тот, кто стоит за дверью, стучит теперь так, как обслуживающий персонал стучится в гостиничный номер. Джимми хлопает меня по плечу и подмигивает. Потом убирает ногу и быстрым движением широко распахивает дверь. Там стоит дворецкий.

– Все в порядке, мистер Прайс? – встревоженно спрашивает тот и, глядя мимо нас, осматривает туалетную комнату.

– Все хорошо, Анжело. Дверь немного заедает. Должно быть, разбухла из-за дождя. – Босс подмигивает так, чтобы не видел Анжело. Дождя не было уже несколько недель. – В следующий раз, когда я приеду сюда обедать, обязательно захвачу набор инструментов, и мы уберем пару слоев. Тут работы-то на полминуты. Много снимать не придется. – Он проводит рукой по краю двери и меряет взглядом объем работ.

– Да, мистер Прайс. Спасибо, мистер Прайс. И мы выходим из уборной.

– Любят меня здесь, сынок, – замечает Джимми.

Морти и Джин уже ждут нас на улице, на гравийной дорожке. Прайс немного пьян, поэтому на солнце и свежем воздухе его развезло еще больше. Он даже слегка пошатывается. Шофер подруливает к нему на «ягуаре», выходит и открывает боссу дверь.

– Мы еще поговорим, – шепчет Прайс на ухо Джину. Усевшись в авто, Джимми снова мне подмигивает.

– Любит он тебя, – говорит Джин, как только заводится машина. – Ты ему как сын, которого у старика никогда не было, – смеется он. – С этого момента придется обращаться к тебе «Сынок Джимми». Да, мистер Мортимер?

– Называть вас Джимми? Ну, если вы настаиваете, мистер Прайс… Ой, простите, Джимми, – прикалывается Морти.

– Да пошли вы оба.

– Он сосватает тебе своих дочек. Неплохой получится брачный союз, – продолжает Джин.

– Они хоть ничего?

– Ну, моделями их не назовешь: габариты покрупнее будут. Но тебе понравятся. Мистер Мортимер говорил, тебе нравятся толстушки. Тем более сразу две. Правда?

– Прости, дружище. Сорвалось с языка, – подыгрывает Морти. – Зато у толстух плотные «киски».

– Созвонимся завтра утром, – разворачиваясь, бросает напоследок Джин. – Введу вас в курс дела. Adios, amigos.

Назад в асиенду

Возвращаемся в город. Молчим. Обдумываем ситуацию. Мы провели день с Джимми Прайсом. Он пытался услужить нам, накормил обедом. Да еще в таком шикарном ресторане. Наверное, он приглашает туда тех, на кого хочет произвести впечатление. Многие на нашем месте прыгали бы от счастья. Такую эйфорию испытывают лишь футболисты, забивающие победный гол на последних минутах матча финальной игры в розыгрыше кубка. Вся дальнейшая жизнь меркнет в сравнении с этим торжественным моментом. Они достигли наивысшего подъема, и никакое количество алкоголя, девочек и «кокса» никогда не принесет им такого удовлетворения, как этот опьяняющий миг. Таким образом, они становятся на путь неудачников. Остаток жизни будут в какой-нибудь занюханной забегаловке подробно пересказывать собутыльникам историю о том, как сидели за одним столом с «самим стариной Джимми». Будут хвалиться, как «большой босс» пригласил их на обед, потрепал за щеку и попросил об одолжении.

Какая-то двусмысленная ситуация. С одной стороны, Джимми одобрил мое намерение выйти из дела. Так что, если у кого-то возникнут проблемы в связи с моей отставкой, я спокойно сошлюсь на мистера Прайса. А проблемы наверняка возникнут. Мало кому удавалось сойти с дистанции и сохранить здоровье. Нужно было найти подход к старому психопату Джеймсу, и, кажется, мне это удалось. И все же что-то здесь не сходится. Я чувствую себя так, словно во время просмотра фильма в самый решающий момент выскочил за хот-догом и упустил какую-то важную деталь, так что теперь с трудом понимаю, что происходит на экране. С какой стати безжалостному мистеру Прайсу брать кого бы то ни было в долю? Почему я должен быть исключением? Мог бы я при всем желании ему отказать? Не проще было бы ему ткнуть мне в грудь пальцем и просто отдать приказ найти девчонку? Для меня это означало бы резко отступить от плана и, что самое важное, от собранных накоплений, активов, уже переваливших за отметку в один миллион фунтов. Никогда не забывай: ты имеешь дело со скользким типом, который любит кормить людей небылицами. Стоит ему поверить, и он поведает тебе очередную байку. Но, говоря откровенно, рассказы его относятся к разряду тех, знать которые нет никакой необходимости. Если бы дело обстояло именно так, Прайс мог бы спокойно пригласить меня в кафе около рынка, заказать мне бутерброд с ветчиной да чашечку чая с молоком, после чего велел бы разыскать девчонку. Тут либо я пользуюсь привилегиями, либо он меня шантажирует. А может, и то, и другое сразу. Я скорее склоняюсь к последнему варианту. Лучше, как говориться, горькая правда.

Машина несется по автостраде, ведущей обратно в центральную часть Лондона. Солнце устало садится, скрываясь за бесконечными рядами однотипных крыш. Я переключаюсь. Представляю себе, что все пространство – улица за улицей, миля за милей – все застроено домами. Вплоть до побережья. От Шотландии до Корнуолла земля Британии представляет собой ряды, бесконечные ряды стандартных одно– и двухуровневых домиков. А поля, фермы, леса – все это похоронено где-то под поверхностью. И в одном из этих домов, в одной из многочисленных комнат скрываются Шарли и Кинки. Они в полном порядке, влюблены, придумывают интимным местам друг друга смешные прозвища, лениво занимаются сексом в оранжевом свете пробивающегося сквозь щель в занавеске вечернего солнца. А может, наоборот: они стали заложниками друг друга и ситуации, сосут «леденцы» и готовят две дозы героина. Что меня ожидает? Что я увижу? Поцелуи и объятия? Или же саморазрушение двух молодых людей?

Морти ждет, что я заведу разговор первым. А мне нравится разглядывать линию горизонта, созерцать закат солнца. Это будит в душе какую-то печаль. Ведь я всегда, как безумный, вел борьбу ради того, чтобы не закончить жизнь в одном из таких домов, чтобы не сидеть перед телевизором и с детской наивностью зачеркивать номера на лотерейном билетике, чтобы не питаться размороженными, приготовленными в микроволновке котлетами по-киевски и сырой картошкой-фри, сокрушаясь по поводу того, что они никогда не получаются такими аппетитными, как нарисовано на коробке. Я жертвовал собственной свободой, чтобы, прозябая в настоящем, не жить одной лишь надеждой на будущее, на то, что, может быть, на следующей неделе, в следующем году, а может, и в следующей жизни мне наконец-то повезет. Черт, ненавижу эти слова – «может быть». Я сказал: чтобы не закончить там жизнь? Нет, не так. Скорее чтобы не закончить жизнь, вернувшись в одну из этих лачуг. Помню, по субботам, поглощая сосиски, яичницу и жареную картошку, отец доставал припрятанные за дедовскими часами купоны. Однако никогда не выигрывал ничего, кроме бесплатного кредита на следующую неделю. Ни разу он даже не приблизился к выигрышу. Он мечтал прийти как-нибудь на работу и похвалиться сослуживцам, таким же работягам, как и он, что сорвал куш. Куда там! «Галифакс-Таун» или «Алоа-Сити» не очень-то его щадили. Десять очков – максимум, что набирал мой старик. А чтобы выиграть хотя бы четырехзначную сумму, требовалось в два раза больше. Только это обстоятельство нисколько не охлаждало его пыл. Думаю, даже подстегивало. Я похож на того молодого стрелка из «Великолепной семерки». Он ненавидит горожан, даже презирает их, называет бесхарактерными. А все потому, что сам родился и вырос в таком же точно городишке, и его пугает перспектива быть застреленным в столь ненавистном ему месте. Его это просто бесит. Однако где, скажите, он подыхает? Там, в Балугавилле.

– Можно поменять кассету, Морт?

Для Маркина Гея нужно определенное настроение.

– Можешь вообще выключить. Я выключаю магнитолу.

– Найдешь ее, и все будет в порядке, – продолжает Морти. – Ты нравишься старику. Без дураков. Я сразу это понял. Ему нужны здравомыслящие парни.

– По-моему, он выдвинул ультиматум.

– Его право, брат. Только подумай, пять лет он блюдет наши интересы. Босс просто требует вернуть ему долг. Таков наш бизнес.

– Да уж, лучше попытаться.

– Как в старой песне поется: «Однажды вместе посмеемся над судьбой». Сынок, – Морти пародирует Джимми Прайса, даже делает вид, что раскуривает сигару, – сыно-о-ок, не воспринимай себя слишком серьезно.

Он протягивает руку и пытается, как Джимми, ухватить меня за щеку.

– Отвали, Морт.

– Не говори мне это слово слишком часто. Тебе может понравиться. А это… Надо бы сделать несколько копий. – Он показывает на фотографии в конверте.

– Хорошая мысль. Плохо только, что у нас нет карточек Кинки.

– Я прекрасно знаю, как он выглядит.

– И как?

– Как и все остальные обдолбанные ниггеры.

– Значит, теперь можно называть…

– Заткнись ты. Если ты вдруг не заметил, я сам черный. Поэтому имею право называть собратьев ниггерами. Белых, между прочим, за это сажают за решетку. Черные могут говорит все, что угодно.

– Ладно. Нужно найти хоть какую-то зацепку.

– И какую?

– Надо искать Кинки. Думаю, он приведет нас к цели, Морт.

– Знаешь, о ком я подумал? О твоем приятеле Билли Фальшивке.

– Точно. Почему мне самому это не пришло в голову?

– Потому что я умнее.

– Ты ведь знаешь, что это его ненастоящее имя. Парень не любит, когда его так называют.

– Да ты что? Разве при рождении его не нарекли Уильямом Фальшивкой? Кто бы мог подумать!

Издевается. А лицо сделал такое, будто эта новость потрясла его до кончиков пальцев.

– Попробую его найти. Надо всех обзвонить. Может, его нет в стране. Такое бывает. Хорошо бы он согласился.

Проехав по городу, мы еще сильнее ощущаем тяжесть возложенного на нас задания. Лондон – это десять разных городов, соединяющихся друг с другом. Морти высаживает меня у моей тачки, и я направляюсь домой. По дороге замечаю студию, где делают цветные копии с фотографий. Она вот-вот закроется. Я торможу. Быстро заскакиваю внутрь. Парень делает мне по пять копий с каждой. Я дома. Делаю пару звонков нашим общим с Билли знакомым. Удача. Он в городе. Ему передадут мое сообщение. Мне предложили навестить пару клубов в Вест-Энде, где обычно тусуется Билли. Взяв клейкую ленту, приклеиваю оба снимка Шарли на зеркало в ванной. Я видел это в кино. Быстро принимаю душ, заказываю еду из тайского ресторанчика, ем, одеваюсь и отправляюсь немного прокатиться и хорошенько все обдумать. За рулем как-то лучше думается.

В субботу вечером

Я совершенно не настроен на веселье. Вероятность того, что я наткнусь на Билли, не очень-то велика. Мне удалось проскользнуть в пару мест в Вест-Энде, где, как было сказано, он может ошиваться. И я не заплатил ни пенни, потому что знаком с владельцами заведений. В этой части города можно встретить кого угодно: и пышногрудых красоток, и хулиганов, и жуликов, и наркоманов, и крупных бизнесменов, и фотомоделей… Здесь попадаются и пустышки, выдающие себя за состоятельных особ, и по-настоящему богатые дамочки, которые выглядят как дешевые проститутки. А также толпы представителей шоу-бизнеса и простых шлюх, похожих на папенькиных дочек. И, конечно же, граммовые пакетики кокаина и пилюли, которых море. Выпивка по десятке за порцию. Музыка гремит из всех дверей. В общем, жизнь бьет ключом. Атмосфера, как на большой вечеринке, немного дикая и безнравственная. Повсюду употребляют наркотики, танцуют, пьют и, полагаю, трахаются за каждым углом. Даже если случится так, что кто-то из присутствующих вдруг умрет, что вряд ли, то, скорее всего это будет не насильственная смерть, а смерть из-за причиненного самому себе вреда. Тут почти никогда не бывает драк и проявлений бессмысленной агрессии.

У меня редко возникает желание «нюхнуть», разве что в качестве стимулирующего средства перед сексом. Если все же настроение есть, я с удовольствием делаю две дорожки и уношусь в места, куда в нормальном состоянии не попасть.

Пару граммов чистейшего кокаина, абсолютно без примесей, почти прозрачного, я на всякий случай храню в аптечке в ванной комнате. Товар первоклассный. Мы вместе с Морти, Терри и Кларки оставили его себе для личного пользования. Иногда ведь и нам необходимо отвлечься. Но это не означает, что я – наркоман. Хочу – принимаю. Не хочу – обхожусь. Зависит от настроения.

Я сижу у стойки бара в каком-то клубе, расположенном в районе Беркли-сквер, и болтаю с барменом. Танцпол далеко, и вся субботняя толпа именно там. Вдруг какой-то парень окликает меня по имени и, не успел я и сообразить, направляется прямиком в мою сторону. Какой же я тормоз! Если бы я его заметил, то обязательно увернулся бы от встречи. Но он заметил меня первым, так что деваться мне некуда. Это член одной иногородней бригады молодчиков. Мы иногда с ними работаем. Обычно у меня хорошая память на имена. Но я, хоть убей, не могу вспомнить, как зовут этого типа. В отличие от остальных членов банды он не опасен. Что-то вроде прилипалы. Так, мальчик на побегушках. Вот черт, он хлопает меня по спине. Трясет руку. Называет приятелем. Терпеть этого не могу.

Ребята, с которыми он связан, время от времени появляются на горизонте и требуют сотрудничества. Обитают они за чертой города, за трассой М-25, поэтому мы зовем их «Деревенщиной» или «Бандитос». Они забивают стрелку через Джимми или Джина, так что послать их не так уж и просто. Бывает, молодчики нагрянут в город, как злодеи из старых вестернов, и начинают палить направо и налево, терроризируя местных жителей. Их позиция: если у тебя есть ствол, надо, чтобы все об этом знали, даже законники. А чего стоят их дикие фантазии о том, что они являются прямыми потомками знаменитых гангстеров, чьи имена гремели в шестидесятые – семидесятые годы: Близнецов и других романтиков с большой дороги. Они прочли все книги, посмотрели все фильмы, изучили все мифы и легенды. В общем, потешные ребята. За исключением, пожалуй, трех моментов: неоправданная жестокость, в основном по отношению друг к другу – таким образом они пытаются установить своего рода иерархию; номера телефонов – их просто невозможно запомнить; и их грязная работа и наплевательское отношение – они легко подведут тебя под статью. Из-за этих комиков можно схлопотать десятки лет заключения. Десять, двенадцать, пятнадцать или двадцать лет тюряги – это уже не шутки. Им не дано постигнуть идею мира и спокойствия. И не моя обязанность обучать их работе. Морти верно сказал: они живут в неорганизованном преступном мире.

Все в жизни они измеряют наличными. Наличными же и расплачиваются. Мы иногда даже принимаем чеки и переводим деньги с одного чистого счета на другой. Конечно, если это проверенные клиенты, те, с кем мы давно сотрудничаем и кому доверяем. Как правило, это парни, живущие по принципу мира и спокойствия. Одни покупатели расплачиваются за товар бриллиантами, отправляя их с курьером из-за границы. Они вкладывают их в конверт с мягкой подложкой и как-нибудь во время обеда в одном из ресторанов города их забирают. А Морти однажды в обмен на два с половиной килограмма «зерна» получил дом с четырьмя спальнями в Саутхолле, хотя цена на «овес» тогда была намного выше. Чистые деньги, запущенные в систему, стоят гораздо больше, чем пачки наличных в пластиковом пакете. Хотя и от них мы никогда не отказывались. У нас есть фирмы-прикрытия, довольно успешные сами по себе и доказывающие, что в первую очередь мы – неплохие предприниматели. Только вот «деревенские» ничуть не беспокоятся по этому поводу. Для них это слишком сложно. Они живут на широкую ногу: в огромном доме, у которого припаркованы две новенькие тачки, повсюду светят наличными и даже раз в две недели выписывают танцовщицу-креолку. У них это называется «бал». По-моему же, это безграничная тупость и жадность. Они бы еще попросили напечатать о себе в газете, желательно сразу на первой полосе. Мне этого не понять. Зачем обращать на себя внимание? Зачем выставлять себя напоказ?

В общем, они рисуются, мы же ведем себя вежливо и любезно, но пытаемся держаться от них на почтительном расстоянии. Когда они заезжают, мы оказываем им радушный прием и в определенный момент отказываемся от сделки, ссылаясь на переизбыток или же недостаток товара, в зависимости от того, продают они или же покупают. Мы, конечно, стараемся не вести с ними торговлю, при этом приходится еще соблюдать интересы алчного Джимми П. Поэтому действовать нужно очень тактично. Однако сотрудничать с ними иногда все же приходится. Только в том случае, если отказывать уже просто глупо, да и неприлично. Но и в таких редких случаях мы прикладываем максимум усилий, чтобы они не мешкали и свалили как можно быстрее. Каждый член нашей команды бесконечно капает им на мозги, изводит разговорами о безопасности. Переговоры ведутся вполголоса, при этом мы осторожно оглядываемся по сторонам, ерзаем на месте, напускаем на себя взволнованный вид, словно полицейские сидят у нас на хвосте, уголовный отдел отслеживает каждый наш шаг, и вот-вот нагрянут парни из Скотленд-Ярда и повяжут нас по рукам и ногам.

Один раз мы поставляли товар небольшой группе в Финсберри-парк. Сообразительные ребята. Так вот мы придумали с ними одну фишку. Они притворяются полицейскими и как будто бы держат нас под наблюдением. Мы пообещали им товар по специальной цене за кило при условии, что они блестяще сыграют роль. Нужно было сделать так, чтобы их присутствие бросалось в глаза. Поэтому прямо напротив места встречи с нашими приезжими «друзьями» мы пригнали фургончик с цветами – прямо как в кино, – из окна которого, словно невзначай, торчали толстенные линзы телеобъектива, который жужжал и щелкал, как безумный. Никогда нельзя предугадать, что эти недоумки выкинут в следующий момент. В общем, они, тыча прямо в направленные на них камеры средними пальцами и хватая себя за яйца, на всю улицу орали в сторону подставных легавых: «Отсосите, суки!» Потом мы даже проявили пленки и отпечатали фотографии. Первоначально все задумывалось как шуточный эксперимент, чтобы показать ребятам с Финсберри, с чем нам иногда приходится сталкиваться. На самом же деле мы сами увидели, чего можно ожидать от приезжих отморозков, когда поблизости бродят полицейские, даже если и не настоящие. Только дураки верят, что закон глуп. Добрая половина сотрудников криминального отдела имеет ученую степень по той или иной политической дисциплине. И по-детски наивные простаки, поливающие законников грязью, лишь разжигают в них еще более сильное желание сгноить нас всех за решеткой. Морти позаимствовал снимки, чтобы передать их Джимми и Джину. Те сочли их уморительными и от души посмеялись. Морт вернулся с директивой продолжать ублажать этих шутов, поскольку, по словам мистера Прайса, «нам нужны такие психи, как во время военных действий стране нужны фанатики. В определенный момент их безумие может сыграть нам на руку». Справедливое высказывание. Только вот обязанность развлекать этих психопатов возложили на нас. Джимми, видите ли, считает, что от нас не убудет. А по мне, это просто шайка здоровенных, примитивных, задиристых и совершенно бесполезных недоумков.

Я лихорадочно прокручиваю в башке знакомые имена, пытаясь припомнить, как все-таки зовут моего нежелательного собеседника. На нем немодная футболка с дизайнерским логотипом, которую наверняка скроили на какой-нибудь подпольной фабрике. Одежда ему явна мала: рукава слишком коротки, а длина футболки не дотягивает даже до брючного ремня. Он очень похож на большого ребенка, которому мама прокипятила шмотки, а потом еще засунула их в барабанную сушилку, так что они дали приличную усадку. Парня сопровождает девушка невероятной красоты. Просто прелесть! Я чуть не воскликнул: «Черт подери! Что ты делаешь вместе с этим уродом?!» Белокурые волосы, веснушки на переносице, неброский макияж. Прекрасное лицо, невинное и в то же время сексуальное. Коротенький обрезанный топ открывает плоский живот, темный здоровый загар и пирсинг в пупке. Грудь стоит без всякой «поддержки», соски торчат вверх. Подтянутая, упругая, спортивная попка.

– Здорово. Рад тебя видеть, – улыбаясь, вру я и хлопаю его по плечу. – Как делишки?

– Отлично, приятель. Просто здорово. Знакомься, это Тэмми.

– Привет, Тэмми.

Чудесная улыбка. Дивные глаза. Темно-синие. Что это? Мое «Я»? Мой пенис? Или она сама со мной заигрывает? Девушка хлопает ресницами, чуть-чуть расправляет плечи, и теперь ее соски задираются еще выше.

– Привет, – отвечает Тэмми и смотрит на меня огромными глазами.

– Ты тут с кем, приятель? – пристает Тупица.

– Я тут по своим делам. Скоро ухожу. Нет никакого настроения. Сегодня был трудный день.

– Хочешь «шампусика», приятель? – Он держит за горлышко бутылку шампанского. Их бокалы наполнены до краев.

– Нет. И так хорошо. Что-то не хочется сегодня пить.

– Только один стаканчик. Чтобы язык развязался.

Да он укуренный, и Тэмми тоже. Она вообще пыхтит как паровоз. Я до сих пор не вспомнил его имя, зато сузил список возможных вариантов. Он – друг одного дельца из провинции, главаря банды по имени Джей Ди. Следовательно, имя этого тюленя или Том, или Дик, или Гарри, или Берт, или же Эрик – они были очень популярны до войны. Простые традиционные имена.

– А ты что делаешь в этой части города, старина? – интересуюсь я.

– Хотелось чего-нибудь новенького. Тэмми решила проверить этот клуб.

– Давно вы встречаетесь? – обращаюсь я к девице.

– Не-а. Так, виделись три… может, четыре раза. Сколько, Сид?

Сидни. Точно. Так его зовут. Значит, она говорит, у них не серьезно. Эх, Тэмми, я достал бы для тебя кое-что из аптечки в ванной комнате.

– Четыре.

– Что? Прости, Сид? – Никак не соображу, о чем он.

– Мы виделись четыре раза.

Значит, по всей вероятности, Сид считал. Наверное, он полагал редкой удачей повстречать знакомое лицо. Его даже нисколько не смутило то обстоятельство, что я не кинулся ему на шею и не стал участвовать в ритуальном похлопывании по спине. Должно быть, они уже давно слоняются по кабакам и успели под завязку зарядиться кокаином и алкоголем. По-моему, Тэмми попросту использует дружка в качестве шофера и по совместительству личного наркодилера, не питая к нему при этом ни романтических чувств, ни сексуального влечения. Даже принимая это во внимание, переспать с ней – дело не из легких. У ребят свой кодекс чести, который не одобряет подобных шагов. Они могут расценить это как личное оскорбление. В общем, приходится нести всякую чушь о том, как мне нравится этот клуб и какая приличная публика, а ди-джей – просто виртуоз. Только на самом деле в голове у меня роятся совершенно иные мысли. Я представляю, как Тэмми стягивает с себя коротенький топ, скидывает прозрачные босоножки. Потом я расстегиваю молнию на ее узких джинсах, обнажаю изгибы бедер, стягиваю маленькие эротичные трусики. И вот она стоит передо мной совершенно голая. Наверное, малышка уложилась бы секунды в четыре. Интересно, она тоже об этом думает? Сид тем временем продолжает ездить мне по ушам, травит какие-то старые байки, сам же над ними и смеется. Только, по-моему, он несет полный бред. И мне-то уж точно не до него. От всех этих эротических фантазий у меня такая эрекция, что вот-вот лопнут штаны. Хватит! Надо думать головой, а не хреном. Буду слушать Сида, чего бы мне это ни стоило. Это, по крайней мере, вежливо. Нет, Тэмми, больше я не поведусь на твои уловки, больше ты не увидишь в моих глазах и намека на желание. Но все же, с каким наслаждением я бы похитил тебя с этой вечеринки и увез бы в какое-нибудь тихое местечко, где мы спокойно смогли бы посоревноваться в вольном стиле, где оцениваются оригинальность, воображение, похоть и животная страсть.

Красотка глядит на меня так, словно знает, что я могу засыпать ее порошком по самую шею. Между нами явно возникла телепатическая или химическая связь. Только бедняжка Сид этого не замечает. Она же по заискивающей манере, с которой обращается ко мне Сид, догадалась, что я – парень со связями и что неплохо бы ей со мной закрутить. Тэмми танцует на месте, приподнимается, покачивает бедрами, очень медленно вырисовывая ими в воздухе восьмерку. Глаза полузакрыты. Голова откинута назад. Не знаю, что возбуждает ее больше: музыка, «кокс» или процесс соблазнения моего члена. Пытаюсь представить себе, что прямо в этот момент мы оказываемся в одной постели. Она – надо мной, танцует и одновременно трахает меня, даже не отдавая себе в этом отчет. Движения ее ритмичны. Она удовлетворяет себя моим членом, пощипывает клитор, кусается и царапается, как дикая кошка. Или подсовываю ей под задницу подушку и покрываю ее сверху, и мы делаем «это» медленно и долго. Потом я переворачиваю ее и покусываю упругие маленькие груди. Или я внизу, прильнул к влажным губам, языком ласкаю скользкую «киску», она же постанывает и в предвкушении оргазма умоляет: «Да, да. Вот так. Еще. Да. Да-а-а-а!!!», и я кончиком языка вырисовываю на клиторе знак доллара: $$$$$$$$$.

– Хочешь нюхнуть, приятель? – кричит Сид и одновременно толкает меня в бок локтем. Я возвращаюсь на землю.

– Что?

– Нюхнуть? Хочешь сделаю полоску?

– А, нет, спасибо, Сид. Что-то не хочется. А ты давай.

– Тэмми, а ты? Не хочешь немножко расслабиться?

Она кивает, и Сид протягивает ей пакетик. Красотка, покачиваясь, отворачивается и, повернувшись вновь, шаловливо мне подмигивает, а в глазах – огоньки. Черт, она точно заигрывает со мной. Хорошо еще, что Сид опять ничего не видит.

Мы, словно лучшие друзья, сидим плечом к плечу на высоких табуретах. Бар потихоньку пустеет. Исключительно из вежливости я спрашиваю Сида, как там дела у его знакомых, и он с радостью принялся рассказывать мне историю из жизни одного его кореша. Кажется, он имеет в виду двоюродного брата Джея Ди. Я встречался с ним, наверное, пару раз. Он всегда старается оставаться в тени, мнит себя «большим боссом», крупным кокаиновым магнатом.

– Забавная история. Приятель, ты будешь смеяться.

– Ну, давай, приятель. Я весь внимание.

Вот эта история. Один его старый друг, с которым они вместе росли, учились в школе, вместе вышли на большую дорогу и наворотили кучу дел, вместе же терроризировали всю округу. (Где-то я уже это слышал.) Зовут парня Дарен, но он предпочитает называться Герцогом. Он зашибает кучу бабок. Чем только не занимается этот Герцог: и порошок распространяет, и пилюли, и стероиды, сбывает за бугром ворованные тачки, приторговывает пиратскими копиями еще не вышедших в прокат фильмов, продает домашнюю порнографию, финансирует нелегальный оборот спиртных напитков, участвует в торговле оружием – в общем, крутится.

Герцог приобрел огромный дом с полным комплектом удобств: там тебе и бассейн с гидромассажем, и гараж на три машины, и все это на нескольких акрах земли. А однажды на Рождество ради смеха он преподнес своей подружке маленький баллончик со слезоточивым газом в съемном чехле из двадцатичетырехкаратного золота. Чехол этот по специальному заказу изготовил один ювелир, так что вещица получилась чертовски роскошной. Дамочка повесила подарок на кольцо, на котором находились еще ключи от спортивного «мерса», от дома, пара брелков Гуччи и Шанель, поэтому в такой компании он не выглядел подозрительно и походил на дорогущее ювелирное украшение. Больше всех шутка уморила самого Герцога.

Зовут барышню Сара, но ей больше нравится имя Саша. За глаза же люди чаще называют ее Шмара. У них обоих серьезные проблемы с кокаином. С раннего утра, едва продрав глаза, они втягивают носом полоску за полоской. Это продолжается целый день, и к вечеру эти двое превращаются в абсолютных параноиков, неврастеников и психопатов. Ко всему прочему дамочка еще и тоща, как смерть. Но, кажется, ее это ни капельки не смущает. Герцог вдобавок колет стероиды, рубает коктейли из говяжьей вырезки и печени ягненка и с маниакальным упорством тягает «железо» в тренажерном зале. По всему дому разбросан порошок, что очень глупо с их стороны. «Снежок» повсюду: в сахарнице на кухонном столе, на зеркале в ванной комнате, на прикроватной тумбочке, а еще у каждого из них есть своя заначка, припрятанная от партнера на «черный день». А такой день неизбежно настает у каждого одержимого кокаиновой страстью человека. Она считает, что у него есть проблема, он, в свою очередь, полагает, что проблемы у нее. Но оба в своих иллюзиях думают, что разгульная жизнь – явный признак того, что они добились успеха. В реальной жизни, несмотря на роскошный дом и кучу шикарных «тачек» в гараже, они едва сводят концы с концами, хоть и с шиком, но из последних сил проживают каждый новый день.

У них нет детей, потому что Саша не хочет портить девичью фигуру. На мой взгляд, это и фигурой-то трудно назвать. «Кокс» высушил ее до такой степени, что задница стала размером с горошину. Вместо детей они завели двух жирных, как свиньи, доберманов, и Герцог обучает их обратным командам. Например, если крикнуть «Фас», собаки максимум вильнут хвостом, а по команде «Сидеть» они разорвут незнакомца в клочья. Только он так и не выяснил, работает это или нет, потому что не нашел ни одного добровольца, согласившегося бы поучаствовать в эксперименте. Парень выдумал этот метод сам, но до сих пор не выяснил, как он действует. Кинологам, наверное, это не понравилось бы.

В состоянии сильного алкогольного или наркотического опьянения Герцог всегда твердит, что ненавидит законников.

– Гребаные легавые. Плевать я на них хотел, – так и говорит он своей Шмаре.

Но больше всего Герцог опасается того, что в один прекрасный день кто-нибудь окажется еще безумнее, дурнее и безнравственнее его самого и просто скинет его с трона. Хотя вряд ли найдется кто-то более чокнутый и отмороженный, чем он. Этот парень – самый настоящий психопат. Да и подружка его с каждым днем становится все более и более нервной и раздражительной. Его паранойя подпитывает ее помешательство, и наоборот. В общем, атмосфера накалена до предела, и вот-вот произойдет замыкание.

И это еще не самое плохое. Хуже то, что по всему дому они прячут оружие. А вдруг кто-то ворвется и попытается отнять бабки или наркоту, так бережно припрятанные ими во всех углах дома? Надо сказать, оружие у них самое современное, последнее слово в науке и технике. Тут и лазерный прицел, и шестьсот выстрелов в минуту. Такие пушки, наверное, только у подразделения Скотленд-Ярда, охраняющего дипломатический корпус. Поначалу Герцог надежно прятал их в тайниках, которые специально для этих целей смастерил для него двоюродный брат, профессиональный строитель, и доставал только для того, чтобы похвастаться перед закадычными дружками. Потом просто перестал убирать их обратно. И теперь за спинкой кожаного дивана, под подушкой, под раковиной на кухне и даже в подставке для зонтов – в любом месте можно обнаружить или «глок», или «узи» калибра девять миллиметров, или еще какой-нибудь пистолет с труднопроизносимым названием. Степень одержимости неуклонно возрастает и уже приближается к опасной черте. По сравнению с этой парочкой вооружение полиции напоминает ассортимент магазина детских игрушек. Законники и рядом не стояли с этими двумя психами. Каждая собака в районе испытывает перед их шайкой благоговейный страх. Наверное, потому они и возомнили себя «грозой всего сущего». По-моему, это самообман, плод больного воображения, подкрепленный ложными фантазиями и извращенным самомнением. Только для них это самая настоящая реальность.

Однажды утром, когда Герцога не было дома, приходит к ним тип из городского совета. Дело в том, что они поставили чересчур высокий забор, и люди, точнее сказать, легавые, не могут рассмотреть, что за ним происходит. В общем, оказалось, что, во-первых, при строительстве они захватили около двух футов общественной земли, а во-вторых, Герцог, как обычно, заблуждаясь по поводу своей значимости и предназначения на этой планете, не побеспокоился о том, чтобы взять простое разрешение на строительство. Должно быть, он думал, что никто не обратит внимания на забор длиной в сто ярдов, высотой в двенадцать футов, с осмотрительно натянутой поверху колючей проволокой, окруживший с трех сторон место его обитания.

Парень из городского совета с головы до пят был упакован в полиэстер, в руке нес пластиковый кейс с эмблемой в виде короны. В общем, выглядел в точности так, как и должен выглядеть член ратуши, пришедший побеседовать по поводу проблемы с забором. Однако одурманенная параноидным бредом Герцога Саша увидела в нем мастера конспирации. Уж слишком он безупречен, слишком уж похож на рядового служащего городского совета. Она не станет рисковать. Где-то в промежутке между моментом, когда парень, стоя у ворот, позвонил по внутренней связи и она, нажав кнопку, впустила его, поверив в историю с забором, и той секундой, когда он оказался на крыльце дома, Шмара утратила веру и запаниковала. Открыв дверь, чокнутая баба дала парню возможность ощутить ее сомнения на собственной шкуре и выплеснула бедолаге в глаза двойную дозу слезоточивого газа. Тот заорал во весь голос и нажал тревожную кнопку на портативном устройстве, которые теперь выдают всем служащим городского совета, – слишком много ненормальных развелось в последнее время. Завыла сирена, очень пронзительная и оглушительная, дамочка запаниковала еще сильнее и угостила парня добавкой. На крик прибежали собаки и залаяли на них обоих, потому что одна выкрикивала команду «Сидеть!», подразумевая «Фас!», а другой голосил ту же команду в ее прямом значении. Псы совершенно растерялись и не знали, что делать.

Шмара, подозревая, что остальные члены банды ворвутся сюда с минуты на минуту, бросилась вооружаться. Спустя мгновение она вернулась с заряженным «узи» в руках. К этому времени пострадавший поднялся на ноги и пытался сбежать, но не тут-то было. Он ни хрена не видел. Бедняга падал снова и снова, натыкался на столбы и припаркованные у дороги автомобили. И тут подружка Герцога совершенно случайно спустила курок. Раздалась трехминутная автоматная очередь, которая просто напополам разрезала одну псину и напрочь вышибла все стекла в джипе «мицубиси». Шмара отшвырнула раскаленный автомат и истерично заголосила во все горло. Парень, весь в слезах, умолял не убивать его, вставал и снова валился, ковыляя вдоль фасада дома. Саша запрыгнула в спортивный «мерс», чтобы сбежать как можно дальше из этого кошмара. Ей было абсолютно плевать, куда ехать, ведь она еще не оправилась от шока. Дамочка задела незваного гостя за плечо в тот момент, когда тот поднимался с земли, и он сослепу подумал, что теперь, чтобы окончательно прикончить, она собирается переехать его на машине. Но Шмара, сорвав ворота с петель, скрылась в неизвестном направлении. Оставшийся в живых пес обнюхивал тело своего менее удачливого собрата и жалобно скулил. Дверь нараспашку. На земле валяется израильский пистолет-пулемет. У дома стоит джип с выбитыми окнами. На всю катушку визжит оглушительная сирена отпугивателя хулиганов. По двору, плача и причитая, ползает полуслепой член городского совета. А сама хозяйка дома со скоростью девяносто миль в час несется по извилистой загородной дороге и яростно жмет на клаксон, как будто это ей как-то поможет.

Сид рассказывает историю буйного помешательства, словно это какой-то уморительный анекдот. На мой же взгляд, это лишнее доказательство того, что я совершенно прав, отказываясь работать с подобными отморозками. У них другие приоритеты. Они – чертовы психи.

– Чем же дело закончилось, Сид?

– А, она вызвала старика по мобильному. Тот пришел в ярость, во-первых, потому что ему пришлось оторваться от дел, и, во-вторых, потому что она застрелила Майка Тайсона.

– Боксера?

– Да нет. Собаку. Ну, разумеется.

– Короче, он отвесил ей пару штук, но, в конце концов, простил. Если бы он в тот день остался дома, может, вообще ничего не случилось бы.

Да уж. Могло быть и хуже. Заложники, осада, перестрелка, число жертв и толстуха-дикторша, тревожным голосом начинающая специальный выпуск теленовостей. Вот такая картина возникает у меня в голове.

– Что случилось с домом?

– Герцог не стал рисковать и послал на разведку пару ребят. И правильно сделал. Там уже вовсю орудовали легавые, растаскивали дом по частям. Слетелись, как мухи на дерьмо.

– Кого-нибудь замели?

– Хрен его знает! Об этом сообщали в новостях. Без подробностей. Показали дом, натянутую ленту, снующих туда-сюда полицейских.

– Все это хорошо. Только я спрашиваю, замели кого-нибудь или нет?

– Да. Они навестили всех, потому что нашли записную книжку Герцога с нашими номерами. К тому же он любит оставлять по всему дому записки.

– Скорее, вас вычислили по телефонным счетам. Взяли и проследили всех, с кем он последнее время разговаривал по телефону. И что ты им сказал?

– Ну, сказал, что знаю его со школы, что иногда пьем вместе пиво в каком-нибудь баре. А что бы ты сказал на моем месте?

– Да то же самое. Нельзя все усложнять. Чем проще, тем лучше. И что, законники остались довольны?

– Кажется, да.

– А наши телефоны Герцог тоже записал в свою книжку? Подумай.

– Такое возможно.

– Но ты не знаешь.

– Нет, не знаю. Черт, я уже жалею, что все тебе рассказал.

Ах ты, болван, ни на что не годный придурок, бестолковый алкаш! Тебе бы только посмеяться, да? Поиграть в войнушку со своими тупыми соратниками?… Черт бы вас побрал, сборище идиотов!

– Да ладно тебе, приятель. Не напрягайся. Я просто спросил, – говорю я, похлопывая его по плечу.

Словно по сигналу возвращается Тэмми. Она стояла в очереди, чтобы получить место в кабинке. Мы с Сидом сидим бок о бок спиной к бару. Она склоняется над ним и целует прямо в губы. Теперь они, как какие-то эскимосы, трутся носами, и она протягивает ему пакетик с порошком.

– Спасибо, малыш Сиди, – шепчет Тэмми.

И в тот же самый момент сует что-то мне в руку. Чутье мне подсказывает, что это не для глаз малыша Сиди. Кажется, клочок глянцевой бумаги. Я сильно сжимаю кулак. Сердце бешено стучит, и член снова напоминает о себе. Поцелуй был просто отвлекающим маневром.

– Правда она прелесть? – спрашивает Сид.

– Правда, приятель.

Тэмми вешается на него и покусывает ему ухо. Что она делает с этим поленом Сидни? Черт ее знает. Он улыбается, как полный идиот. Записка прожигает мне ладонь. Умираю, как хочу в нее заглянуть. Что бы там ни было написано, сегодня больше никаких знаков внимания. Мне надо бы поучиться терпению. Так, посижу еще пять минут. Молча. Потом вежливо сваливаю.

Хорошо бы Сид пошел «попудрить нос». Но нет, он засовывает пакетик в задний карман. Тэмми пританцовывает, обхватив руками Сида за шею, однако взгляд ее устремлен на меня. Она знает, о чем я думаю, и, кажется, ее это заводит. Еще немного, и малышка подсядет на меня, как на кокаин. Если у меня случится еще одна эрекция, я могу застрять здесь на десять или двадцать минут, а может, и на всю ночь, пытаясь от нее избавиться. Так, на счет «три» встаю. Один, два, три… Поднимаюсь, быстрым движением запихиваю записку в карман. Все. Я готов попрощаться и уйти.

– Ладно, народ. Я сваливаю.

– Уже, приятель?

– Да, я ведь просто вышел подышать. Еще увидимся, Сид. Приятно было познакомиться, Тэмми.

– До скорого, – тянет порядком нагрузившаяся, но все равно хорошенькая Тэмми.

– До скорого, приятель. Смотри не балуйся.

– Ага, ты тоже не шали, Сид. И присмотри для меня за Тэмми.

Жму ему руку и ухожу. Еще пара слов прощания по пути к выходу. Спускаюсь по лестнице. И вот она – улица и долгожданная прохлада весенней ночи. Достаю из кармана клочок бумаги. Это обрывок клубного флайера. Девичьим почерком написано, местами нацарапано: «Парень, ты меня заводишь. Позвони мне» и номер телефона. Она живет за городом. Приписка: «Не говори Сиду». Молодец, Тэмми. Без тебя бы я не догадался. Она еще оставила мне поцелуй: на записке отпечаток губной помады. Трогательно. Все-таки удачно я сегодня прошвырнулся. Нужно обязательно сохранить эту записку. Она для меня дороже золота. Тэмми, малышка, ты тоже меня заводишь. И двое таких заводных ребят обязательно должны быть вместе. Какие бы отношения ни связывали ее с малышом Сиди, она страшно рисковала, передавая мне записку прямо у него под носом. Поэтому я просто обязан как можно быстрее оправдать ее ожидания. Нельзя заставлять такую куколку слишком долго ждать. А сейчас лучше будет переключиться на другой канал, иначе я либо свихнусь, либо врежусь в фонарный столб. Не так уж это и легко. Всю дорогу домой я пытаюсь не думать о Тэмми – сексуальной малышке Тэмми, – но она все равно танцует вокруг кровати, совершенно обнаженная, если не считать черных кожаных сапог на высоком каблуке и с острыми носами.

Воскресенье в розарии

В восемь утра раздается телефонный звонок. Это Джин.

– Знаешь розарий в Риджентс-парке?

– Нет, но смогу найти.

– Тогда увидимся там в одиннадцать. Сядешь на скамейку и будешь читать газету. Я к тебе подойду.

Розарий располагается в самом центре парка. Я устраиваюсь на скамье, с которой хорошо видно всех, кто приходит и уходит, и вынимаю газету. Вокруг меня сотни разных сортов роз, у каждого свое название, только для «цветовода» вроде меня они все, как говорится, на одно лицо. Я проходил по китайскому саду. Там цапли стоят на одной ноге, миниатюрные озерца, замысловатые мостики – вот это действительно оригинально, даже изумительно.

Я листаю цветное приложение и думаю о безмятежности и упорядоченности этого места. Наверное, стоит приходить сюда почаще. Особенно весной. И вдруг краем глаза замечаю фигуру в тренировочном костюме и шерстяной кепке. Сначала это просто силуэт поднимающегося по небольшому уклону человека. Но он приближается, и я уже могу разглядеть рюкзак на плечах и грубые, подбитые гвоздями ботинки. Они ритмично стучат по гравию дорожки. Человек все еще далеко от меня, но, поскольку в этой части города очень много казарм, мне кажется, что это какой-нибудь ненормальный солдат тренируется перед марш-броском по пересеченной местности. Рюкзак плотно пристегнут ремнями и, судя по виду, очень тяжел. И только я подумал, что надо быть полным психом, чтобы так выкладываться, когда этого все равно никто не видит, как бегун оказывается совсем близко, и я понимаю, что это – наш Джин. Лязг подошв становится все громче. Макгуайр приближается ко мне с широченной улыбкой на лице. Весьма необычное явление, поскольку его отличительной чертой является каменная физиономия. Пот из-под кепки стекает по лицу, собирается на подбородке в большие капли, которые срываются и падают на грудь. Старомодный тренировочный костюм промок так, будто старина Джин добирался сюда вплавь. От него даже идет пар. Рюкзак – из той же эпохи, старый, как дорожный мешок, с пряжками и кожаной шнуровкой. Джин, пыхтя, останавливается, переводит дыхание и, отхаркивая огромные сгустки соплей, сплевывает их прямо на кусты роз. Одним движением он скидывает с плеч рюкзак и ставит его на землю около моей лавки. Он тяжелый даже для Джина. В нем что-то звякает.

– Доброе утро, молодой человек.

– Доброе утро, мистер Макгуайр. Что в мешке?

– Всякая всячина. Это тебе.

Он лезет в рюкзак и достает пластиковую бутылку воды, жадно пьет, полощет рот и снова сплевывает, поливает голову и шею, после чего предлагает мне попить. Я мотаю головой. Кто станет пить воду со слюной и мокротой, особенно чужой?

– Ты что, еще не нашел девчонку? И не найдешь, если будешь попусту тратить время, просиживая штаны в парке и читая дурацкие газетенки. Думаешь, по воскресеньям не надо работать?

– Ради бога, Джин. Я же только…

– Шучу, не бойся ты так. Я просто пошутил.

– Знаю. Надеюсь, сумка была тяжелой не из-за бутылки.

– А, там еще несколько старых кирпичей. Я не ищу легких путей.

Я заглядываю в рюкзак. Там действительно лежат восемь строительных кирпичей, а на дне красная кирпичная пыль. Макгуайр лезет в карман, вытаскивает «Ротманс» и свой золотой «Данхилл» и закуривает.

– И часто ты вот так вот бегаешь, Джин?

– Два или три раза в неделю. Надо поддерживать форму. Три-четыре мили. Не так и много. Я знаю и таких, кто бегает целые марафоны с полным мешком за спиной.

– Какие-то смешные у тебя знакомые.

– А кто из нас не смешной, сынок?

Джин снова сует руку в рюкзак и извлекает какие-то бумаги.

– Члены семьи, друзья и тому подобное. В основном окружение Кинки. Но есть кое-что и на принцессу.

– Я посмотрю, только понятия не имею, что искать. Да они же все мокрые! Джин!

– Ладно. Потом высушишь.

– Да, любовь слепа.

– Это точно. А ты что, и вправду веришь, что девчонка так чиста, как описал ее Джимми? Веришь, сынок? – Джин тихо смеется.

– Нет. Она еще та штучка, эта принцесса Шарлотта. Мне кажется, она вьет из бедолаги веревки. Как говорится, он прыгает через обручи. Вот тупица.

– А он даже и не догадывается об этом. – Джин затягивается сигаретой.

– Есть у меня одна мысль. Хочу кое-кого попросить выручить меня.

– Кого же?

– Его зовут Билли Фальшивка. Знаешь его?

– Знакомое имя.

– Хочу разобраться как можно быстрее.

– Не спеши. Отпускай хлеб свой по водам.

– Цитируешь Библию, Джин?

– Ветхий Завет.

– Да, конечно. В конце концов, сегодня же воскресенье.

– Ты посмотри там про Кинки. – Он указывает на бумаги. – Невеселое чтиво. Полнейший неудачник. Его жизнь – беспросветная депрессия. В конце его даже становится жалко.

– Но теперь-то у него появился шанс вырваться. Он влюблен в принцессу, она отвечает ему взаимностью. Он женится, войдет в хорошую семью, устроит свою жизнь.

– Тогда Кинки действительно лучше исчезнуть. – Произнеся это, Джин приподнял брови.

– Кажется, вчера я слегка облажался с исчезновением Кинки. Так?

– Да уж. Но ты нравишься старику, к тому же он был в особенно приподнятом настроении. Возможно, он что-нибудь принял, потому и не стал углубляться. Однако ты заставил меня понервничать, сынок.

– С чего вдруг он так завелся?

– Ты поставил его в неприятное положение. Если бы Джимми тебя не любил, то обязательно наказал бы тебя, заставил бы попотеть. Это же… – Макгуайр подбирает подходящее слово, – протокол, этикет, если угодно.

– Понимаю. Не знаю, кто тогда говорил вместо меня.

– Общаясь с людьми вроде Джимми, учишься быть хитрее. Пойми меня правильно, я люблю старика, несмотря на все его недостатки. И все равно, чем меньше болтаешь, тем больше шансов выйти сухим из воды.

– Теперь-то я понимаю.

– Он считает тебя дерзким и сообразительным. Видишь ли, если пресмыкаться перед ним, лизать ему задницу, он подумает, что ты неудачник, и станет относиться к тебе соответствующим образом. Ты будешь мыть его машину, стричь газон, а он в это время будет посмеиваться над тобой. Я уже тысячу раз наблюдал подобную картину. Парни думают, что приглянулись боссу, а его на самом-то деле бесит, как они пытаются выслужиться перед ним. Тебе же он поручил серьезную работу, возложил на тебя свои надежды. И все потому, что ты подтвердил то, что говорили ему о тебе мы с Морти: ты – талант.

– Спасибо.

Джин щелчком посылает окурок в розовый куст. Мы сидим в тишине. В парке много людей. Они прогуливают собак. Некоторым мы киваем. Сквозь просвет в живой изгороди наблюдаем, как какой-то мужчина бросает своему лабрадору огромное полено. Со второго или третьего раза пес ловит его на лету. Джин снова закуривает и втягивает дым глубоко в легкие.

– Умные собаки эти лабрадоры. – Я первым нарушаю молчание.

– Они не умеют разгадывать кроссворды, – возражает Джин. Недобрая улыбка появляется на его лице. – Звонили твои друзья.

– Это ты о ком?

– Ну, как ты их называешь, «деревенщины»?

– Вот черт! Джин смеется.

– Я знал, что ты обрадуешься.

– Они как заноза в заднице.

– Зато пополняют казну.

– От них одни неприятности.

– Да брось.

– Они опасны.

– Не преувеличивай.

– Они грязно работают.

– Будь осторожнее, – уже серьезным тоном произносит Джин.

– Забавно, но вчера ночью в клубе я наткнулся на одного из их шайки. Он рассказывал мне о каком-то безумном происшествии.

– Как тебе повезло, – сухо замечает Макгуайр.

– Это Сидни. Заявился туда со своей подружкой. Черт, Джин, вот это девочка!

Кажется, Джину это совсем не интересно. Лучше расскажу о ней Морту. Он оценит.

– Девочка – огонь. Мой член всю ночь стоял по стойке «смирно». С тобой такое случалось? Представляешь, на него можно было повесить мокрую шубу, и он бы не согнулся. Она хотела меня. Я это видел.

Всем видом мой собеседник показывает, что ему не нужно знать то, о чем я рассказываю. Так выглядят ученики католической школы, когда начинаешь слишком красочно описывать подробности.

– Джин, знаешь, она…

– Послушай меня, – перебивает он, – не смей, понял? Ни при каких обстоятельствах не прикасайся к подружкам этих ребят. Понятно? Я спрашиваю, ты меня понял?

– Черт, Джин. За кого ты меня…

– Да или нет? Отвечай, черт подери! Ты понял?

– Да я ничего и не собирался делать, – бессовестно вру я.

– Хорошо. Мы занимаемся серьезным делом. Не позволяй своему члену управлять твоими мыслями. Ясно?

– Он даже и не из их команды…

– Ты что, меня не слушал? Мне плевать на это.

– Ладно, – с обиженным и невинным выражением лица соглашаюсь я. В конце концов, иногда нужно быть угодливым.

– И чего они хотят? Покупают или продают? – Надо менять тему разговора.

– У них чертовски большая партия таблеток из-за границы. Целый вагон. И они уверяют, что качество самое лучшее. Джимми не позволит нам отказаться. Он ни за что не упустит такой возможности. Старик не хочет, чтобы их одурачили, как это иногда случается.

– У нас это называется самозащитой.

– Знаю. И еще я знаю, почему ты так поступаешь. Только на сей раз придется обойтись без цирковых номеров с фургонами мороженого.

– Фургон был цветочный.

– Без разницы.

– Это постоянная работа?

– Нет, я спрашивал у них вчера вечером…

– Вчера вечером?

– Ну да. Мы встречались с ними вчера. Ребята позвонили, когда я пришел домой. Пришлось возвращаться. Не хотелось, конечно, но что поделаешь. Случай-то особый.

– Спасибо. Удружил.

– Ты ведь и вправду их не любишь, а?

Эх, Джин. Ты ведь и так знаешь ответ. Зачем же спрашиваешь?

– Еще как. Терпеть не могу. Они и к делу-то относятся как к игре. Кажется, и тюрьма для них тоже своего рода развлечение.

– Да, тихо работать они не умеют, – соглашается Джин. – А ты у нас дисциплинированный, как солдат. Джимми был прав? Ты действительно собираешься завязать? Говори прямо, сынок.

– Что ж, между нами, мне показалось, что мы договорились: я нахожу ему Шарли и могу свободно выходить из дела.

– Когда?

– Через пару-тройку месяцев.

– Должно быть, вы оба изъяснялись загадками, потому что ни хрена подобного я не заметил. Когда вы уже успели договориться? Вчера?

Не буду рассказывать ему о происшествии в туалете.

– По крайней мере, я так воспринял его слова.

– Так ты спланировал свою отставку?

– Просто я подумал, что главное в нашем бизнесе – вовремя завязать. И будь моя воля, я бы и связываться не стал с этими головорезами. Выпалил бы им все, что о них думаю.

– На них можно хорошо навариться. Может, у тебя развивается состояние, которое я называю «боязнь ворот».

– «Боязнь ворот»? Что еще за хрень?

– Ну, когда истекает срок заключения, многих охватывает паника. Парни просто не могут побороть страх, потому что видят конец. А ты боишься, что тебя поймают.

– Однако таково мое мнение. И я имею на него право. Никто не переубедит меня, что эта шайка доставляет нам больше денег, чем хлопот. Кроме шуток. Все очень серьезно.

– Возможно, ты передумаешь, когда узнаешь размер гонорара.

– Никак не ожидал услышать это от тебя, Джин. Интересно, сколько ты потратишь в Лонг-Лартин или в Гартри?

– Я предпочитаю остаться без гроша в кармане, но на свободе, чем с кучей бабок, ожидающих, когда же ты оттрубишь свою «дюжину» или даже «пятнашку».

– Мне передать им, что предложение тебя не заинтересовало? Никто тебя не принуждает. Можешь отказаться.

– Если бы… Ладно. Я согласен. Только попрошу занести в протокол, что мне все это не по душе.

– Принято к сведению. – В голосе Джина промелькнули нотки раздражения. Он выдерживает многозначительную паузу и продолжает: – Они свяжутся со мной и назначат встречу. Постараюсь убедить их провернуть все уже на этой неделе. Обговоришь с ними детали. Не волнуйся, я тебя не брошу. На стрелку поедем вместе.

– Что решили с оплатой?

– В общем, ты берешь у них партию таблеток и продаешь их. Джимми уверен, что у тебя есть люди на севере. Прибыль делим пополам.

– Что? Пятьдесят на пятьдесят?

– Все верно, сынок.

– Вы что, рехнулись? Джин, ты же сам понимаешь, что это бред. Половина выручки только за то, что они потрудились встретиться с нами? – Как-то несправедливо, мистер Макгуайр. – О какой партии товара идет речь? – интересуюсь я.

– Точно не знаю. Что-то около двух миллионов.

– Черт подери! Это же хренова туча таблеток.

– А бабок сколько! Только запомни, от них ты услышишь об этом впервые. Ясно?

– Ясно. Хотя, по-моему, шестьдесят на сорок звучит куда лучше.

– Посмотрим, что он на это скажет. Только мне кажется, ты жадничаешь, сынок.

– Предложение поступило только вчера?

– Да. Мы встретились ночью. Черные очки, разговоры полушепотом. Ты же знаешь, как они любят играть в шпионов.

– Почему они всегда обращаются к нам?

– Ты – заложник собственной деловитости.

– Не могу сказать, что польщен.

– Вчера они только и повторяли, какой ты молодец, классный чувак и добросовестный работник.

– При встрече поблагодарю их лично.

– Сарказм совсем тебе не идет.

– Я мог бы прекрасно прожить без этих людей. Вот что я скажу тебе, Джин: работенка сулит нам неплохую прибыль, но если бы я вдруг узнал, что работать придется на постоянной основе, ушел бы, не раздумывая. Просто сбежал бы из этого парка и не останавливался до тех пор… – Джин смеется. – Не могу позволить себе убивать на этих шутов полный рабочий день. Мой организм не вынесет такого напряжения. Я превращусь в комок нервов. Они видят то, чего нет, и не видят того, что есть.

– Они хотят сделать все по-быстрому.

– Кто бы сомневался. Интересно, они что, думают, что в Диснейленд попали? Кто же позволит таким бабкам лежать без дела?

– Когда?

– Как только – так сразу. Понятия не имею, что сейчас творится на рынке пилюль. К среде или четвергу я уже буду владеть ситуацией. Там будет видно, что можно сделать.

Джин кивает.

– Я снова сменил номер домашнего телефона, – сообщает он. – Есть ручка? Хочу тебе его дать. – Протягиваю ему ручку, и он записывает номер на пачке «Ротманса», отрывает кусок и отдает мне. – Ты знаешь мой распорядок. Звони либо рано утром, либо поздно вечером. Можешь попробовать позвонить и днем. Только это не лучшее время. Придется тебе попотеть.

– А я не возражаю. Может, ты прав относительно «боязни ворот», и мне следует перенести отставку на более ранний срок. Возможно, это моя последняя сделка. После нее я сделаю вам ручкой.

– Ну ты и хитрюга! Из тебя и слова не вытянешь.

– Хитрюгой обычно называла меня мама. Моя схема такова: работай, пока молод, копи деньжата и завязывай.

– Потом договорим. Я остываю. Пойду лучше пробегусь.

Он набрасывает рюкзак на плечи и пристегивает ремни.

– Adios, молодой человек. Ах, да! Забыл тебе сказать…

– Слушай, Джин, я больше ничего не хочу слышать. Пожалуйста, оставь меня в покое. У меня и так дел по горло. Не сочти меня грубияном, но я правда не уверен, что в состоянии вынести еще одно известие.

Я ни разу еще не видел, чтобы Джин так много улыбался.

– Я всего лишь собирался сказать тебе, что где-то здесь есть куст роз, названный в честь сэра Бобби Мура.

– Кого?

– Не могу поверить. Неужели ты его не знаешь? Он выиграл чемпионат мира! В 1966 году. Черт, ты обязан знать Бобби Мура.

Он качает головой. Я тоже.

– Я тогда еще не родился.

Бессовестная ложь. Мой старик целыми днями только и твердил, каким тот был джентльменом. Меня даже чуть не назвали в его честь.

– Джимми очень огорчится, если узнает, что ты был здесь, а я не показал тебе этот куст. Он где-то там. Да хрен с ним. Adios, сеньор.

И он убегает от меня по дорожке. Скрип башмаков слышится все дальше и дальше. Он прав, у меня уйма дел. Мы действительно наступаем на всех фронтах. Я даже чувствую приближение конца. Только в эту минуту моей душе угодно сидеть здесь и вдыхать прохладный весенний воздух. Читаю газету, раздел деловых новостей. Вот где дела творятся! Это уже совершенно другой уровень – международный. Там орудуют многонациональные синдикаты, а к их боссам люди вроде Джимми Прайса обращаются не иначе, как «сэр». Они проворачивают такие махинации, что в сравнении с ними мы с Морти, Джин и Джимми, верхушка нашей иерархии, и тем более Терри и Кларки – мы все выглядим как сборище мелких наркоторговцев с Оксфорд-стрит или шайка уличных грабителей. Эти люди совершают налеты на целые страны, захватывают территории, грабят население и растаскивают природные ресурсы. Наступит день, и правительство при поддержке народа выступит с заявлением о том, что необходимо положить конец противозаконной торговле наркотиками, потому что она абсолютно вышла из-под контроля. Они обратятся к сознательным гражданам из клубов Пэлл-Мэлл и Сити и призовут их к решительным действиям против преступного мира. Предоставят им безвозмездные ссуды, снизят налоговые ставки и выдадут субсидии. А весь этот спектакль будет разыгран только ради того, чтобы выставить их как героев, жертвующих собственным благополучием и здоровьем во имя спасения нации. СМИ посвятят все выпуски проблемам законодательства и спорам о правопорядке. Ренегаты, приторговывающие «химией» и монопольно стригущие «капусту», будут сурово наказаны и надолго изолированы от общества с полной конфискацией имущества. Разумеется, найдутся и несгибаемые личности и нытики, которые станут донимать разговорами о старых добрых временах, о том, как легко зарабатывались деньги и как было весело, пока все не испортил этот новый режим. Когда же эти мафиози от правящей верхушки поймут, сколько золотишка, дензнаков, купюр, бабок, капусты, пиастров, нала, шиллингов, монет, сколько даже не миллионов, а миллиардов денег может просочиться сквозь их нежные, сухие, наманикюренные ручки, они устранят дельцов вроде меня, а при необходимости вообще сотрут с лица земли. Но это лишь в том случае, если до нас не дойдут их слова.

Наверное, им выгодно, чтобы стало еще хуже. Думаю, они хотят, чтобы ситуация повисла в воздухе. Кажется, они даже не против того, чтобы страна оказалась на пороге гражданской войны. Представьте себе, что в одночасье, как в Лондоне, так и в других северных городах появятся закрытые территории, по районам будут разгуливать военизированные отряды торговцев и всякой нечисти. Конечно же, подальше от мест проживания самих владык мира. Они выведут на улицы британскую армию, чтобы справиться с врагом, вооруженным не деревянными дубинками, а оснащенным по последнему слову военной науки и техники. Главный констебль обратится к правительству с просьбой все легализовать, потому что они не смогут вечно бороться с этим злом. Надо просто передать дела в руки тому, кто сумеет умело ими управлять, организует все на должном уровне, будет взимать налоги, платить за переработку, может, даже найдет лечение и щедро вознаградит сам себя за беспокойство. Хозяева выдвинут членам правительства требования и условия дележа, и последние, будучи пешками в игре лондонских картелей, согласятся участвовать в мошенничестве в надежде на то, что им перепадут жалкие крохи с хозяйского стола. Я не верю, что ребята из Парламента вообще могут что-либо решать. Уверен, они всего лишь выполняют указания этих масонов, которые забавно пожимают друг другу руки, попивают бренди на диванах из вишневой кожи, какие украшают собой джентльменские клубы при дворе. Они-то и дергают за веревочки, как настоящие кукловоды.

Думаете, им есть дело до соотечественников? Да насрать им на них. Они могут позволить себе открыто выставить себя дураками. Им же все равно. Можно даже сказать, что это помогает им сдерживать народные волнения. Синдикаты, захватывающие в конечном итоге монополию на рынке наркотиков, везде приветствуются как победители. Их главари произносят волнующие шекспировские речи о том, как им удалось спасти Британию в трудный час, когда она оказалась на грани самоуничтожения, когда ее изнутри разрывали междоусобные конфликты, порожденные слабостями ее грешных детей, ее безвольного народа, испорченного подачками и отсутствием дисциплины, низким уровнем морали преступников и криминальных элементов общества. После столь удачного рекламного хода скользкие ублюдки удаляются восвояси, имея на руках лицензию на печать денег. Специальные органы станут давать народу то, что он хочет и когда хочет. Сегодня «отключка», сегодня хорошо, а что будет завтра – на это наплевать. Если наступит хаос – а он обязательно наступит, – богатые и привилегированные очень скоро снова вернутся в замки и крепости, где будут жить да наживаться и смеяться каждый раз, возвращаясь из собственных банков, пожалованных им в знак благодарности и с всеобщего благословения в качестве вознаграждения за добросовестную работу. Вот это жизнь! Но если сделать шаг назад и проанализировать ситуацию с точки зрения логики, придется признать, что все это – не что иное, как блестяще продуманная и безупречно исполненная махинация. Этими личностями невозможно не восхищаться! Только я не стану дожидаться результатов и объединений. Меня уже там не будет.

Понедельник

Томми, он же Коуди, он же Билли, он же Хьюго

Парень, к которому я хотел обратиться за помощью с делом Шарли, это Томми Гаррет по кличке Коуди или Билли Фальшивка. Его настоящее имя – Томас Роджер Гаррет, но как-то в пятницу вечером – тогда мы были еще детьми – по телику показывали «Белую жару», и с того момента он всегда называл себя Коуди. Это имя намертво прилепилось к нему. Оно очень ему подходило, поэтому Томми предпочитал, чтобы все звали его именно так. Кличка Билли Фальшивка ему не нравилась, хотя многие знали его как раз под этим прозвищем. Но, с другой стороны, это даже удобно. Зато твое настоящее имя не склоняет всякая шваль. Нет, он не выдавал себя ни за адвоката, ни за иностранного легионера, ни за гинеколога. Он занимался несколько иным родом деятельности. Коуди был первоклассным мошенником, лучшим в своем классе. Его бизнес охватывал все виды жульничества: от фиктивных векселей, дутых дорожных чеков и поддельных чековых книжек до более сложных и изощренных обманных операций.

У Коуди дар подражания. Стоит ему пообщаться с человеком всего пару минут, и он может в точности воспроизвести его голос, интонацию и манеры. Он замечает малейшие детали во внешности объекта подражания и мастерски их повторяет: старомодный галстук, кольцо на мизинце, журнал под мышкой и даже запах одеколона. Однажды Коуди раскрыл мне свой секрет. «Главное – не переборщить, – сказал он. – Все делается просто и ненавязчиво. Ты не должен выглядеть как карикатура. И не пытайся убедить человека, что показываешь именно его. Это не твоя забота. Основная задача – убедить самого себя!»

Коуди великолепный актер. Его сцена – влиятельные банки и кредитные организации. Он заколачивает хорошие деньги, всегда работает очень аккуратно и пользуется надежными контактами, а главное – не высовывается. Коуди избегает шумных вечеринок, не шатается по злачным местам и не любит трепаться о делах. Мне он нравится. С ним можно поговорить о жизни, а не только о бизнесе, махинациях и о том, кто кому сколько должен. Работа для Коуди, как и для меня самого, – лишь средство достижения цели, а цель – «дольче вита», добропорядочная жизнь. Коуди подогнал нам кучу значительных клиентов, и я очень это ценю. Я одолжил ему уйму наличных, выписывал чеки для него. Парень прогоняет их по всевозможным счетам в разных странах, создавая тем самым видимость бурного финансового потока, оборота огромных денежных сумм, чтобы убедить кого надо в том, что его коммерческая деятельность бурлит и осуществляется честно и в рамках закона. В нужный момент, подготовив почву для дальнейших операций, он выпрашивает колоссальный кредит, потом объявляет себя банкротом и с благодарностью делает ручкой. Коуди уезжает за границу в длительный отпуск, но и там не тратит времени попусту. Он вернулся из Гонконга в Лондон всего несколько дней назад. Ему уже успели передать мое сообщение, и вчера поздно ночью он мне позвонил. Я не стал ничего объяснять по телефону.

Коуди захотел встретиться в ресторане одного шикарного торгового центра на Пиккадилли после того, как утихнет суета и волнение обеденного часа пик. Заодно он намеревался заглянуть к своему парикмахеру и подцепить какую-нибудь красотку из тех, кто любит ошиваться в подобных местах. Их называют бандитками высшей пробы. Это богатые девицы, вылезающие из своих роскошных убежищ, чтобы пробежаться по магазинам и накупить кучу шмоток или провести время со старыми приятелями. Породистые, хорошо воспитанные малышки отличаются хорошо поставленным произношением и здоровым отношением к разовому сексу. Они сами ищут крепких парней, чтобы устроить скачку галопом.

Очевидно, торговый центр совсем недавно перенес капитальный ремонт. Об этом кричат лилово-оранжевые стены с хромированными элементами. Мой приятель уже на месте. Он сидит за столиком, расположенным у дальней стены, немного левее и выше всех остальных. Оттуда ему открывается отличный обзор. Коуди видит всех, кто входит и выходит из магазина, и сам предстает перед посетителями в наиболее выгодной позиции. Томми Гаррет чертовски хорошо выглядит. За время отпуска парень неплохо подзагорел. Он одет как игрок в поло на отдыхе: поношенные, выцветшие джинсы «Ливане», твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях, шелковый носовой платок персикового цвета в верхнем кармане, рыжие сапоги для верховой езды и соответствующая образу форменная тенниска с поднятым вверх воротом и огромной цифрой «четыре» на груди. Под этим номером играет Чарли Виндзор. У Томми вьются волосы, но он и не старается с этим бороться, так что они растрепаны и лежат кое-как. На мизинце золотое кольцо. Поддельный «ролекс» на запястье. Перед ним на столе стопка газет, а рядом внушительная пачка банкнот, и Коуди лениво пролистывает «Геральд трибьюн» с видом равнодушным, надменным и демонстрирующим достаток. Прогулка по магазинам превращает дамочек-шопоголичек со средствами в дикарок, возвращает их к первобытному состоянию. Стоит войти в торговый центр, и ты сразу чувствуешь это. Атмосфера беспечности сводит их с ума. Они уже обожают этого пройдоху. Не надо даже менять наживку. Да, Коуди?

Коуди поднимается, приветствует меня, сдержанно и твердо пожимает мне руку, мы хлопаем друг друга по спине.

– Рад тебя видеть, старик, очень рад.

Ну и произношение. Как в старом черно-белом кино. Чистейший Итон. Он подмигивает мне. Я вижу, как хищницы вокруг навострили свои маленькие ушки. Мы садимся, Коуди подзывает официантку и заказывает два салата с морепродуктами. Мы пододвигаемся ближе друг к другу, чтобы спокойно поговорить.

– Ну, как там твой бизнес? – интересуется мой приятель.

– Хорошо. Дел невпроворот. Где люди, там и кокаин.

– Переведи это на латинский язык, и получится отличный девиз для компании.

– Если бы в нашем деле практиковали рекламу, вышел бы отличный слоган.

– Потребность в химической стимуляции возникает в результате бессодержательности, неблагодарности и отсутствия целеустремленности.

– Не сочти за грубость, Коуди, но, по-моему, сейчас рановато для таких разговоров.

Он смеется.

– Ты сказал, у тебя ко мне дело.

– Не желаешь немного поработать?

– Возможно. Зависит от того, что за работа. У меня сейчас финансы крутятся на Дальнем Востоке. Отличное прикрытие. Я здорово потрудился. Должна выйти неплохая прибыль.

– Тогда это дело для тебя.

За завтраком я объясняю ситуацию с Шарли и Кинки. Кажется, Коуди думает, что это пара пустяков.

– Почему?

– Отчаяние – страшная вещь. Возьми денег и кого-нибудь в качестве прикрытия, и гребаные наркоманы выложат тебе что угодно. Покажи им понюшку, и они достанут для тебя луну с небес.

– Джимми Прайс заплатит премию, как только девчонка окажется в кругу семьи. Я отдам тебе эти деньги и еще две «штуки» сверху.

– А премия большая?

– Он не сказал.

– Плохо, черт возьми.

– Я не хотел давить на него. Честно говоря, я просто хочу, чтобы она нашлась, и готов даже приплатить за это.

– Он попросил тебя, а ты хочешь соскочить и переложить поручение на кого-то другого?

– Я бы и сам мог ее найти, но дел по горло.

– Но если оплата производится по результатам, я не вижу, ради чего стараться. Джимми Прайс – хитрый ублюдок. Он купит тебе порцию шанди и сырный рулет, думая, что оказывает великую честь. Тебе следует серьезнее относиться к денежным вопросам, сначала все хорошенько взвешивать, а потом уже предпринимать какие-то шаги. Иначе люди будут недовольны.

– Вот что я сделаю, Коуди. Я положу тебе семь «штук» из собственного кармана, чтобы ты нашел Шарли. Если ты ее находишь, я прибираю премию Джимми Прайса.

– Получается, если он пожалует тебе десять «штукарей», тогда ты навариваешь три.

– Верно. Так что решай сам, Коуди, как тебе лучше. И вот еще что: если Джимми расщедрится, он может дать мне кило товара беспошлинно. Я не стану посвящать в это Морти, потому что он возомнит, что имеет право на его часть. Так что эта прогулка обещает стать весьма прибыльной. Таких легких денег ты еще ни разу в жизни не зарабатывал. Потом смеяться будешь.

– Веди себя прилично! Не учи ученого.

– У тебя есть бабки, мистер Гаррет?

– У меня они всегда есть. Вот что: я выбираю семь «штук». По три с половиной за душу.

– Как-то странно ты считаешь.

– Ничего странного. Три с половиной за Кинки, и еще три с половиной – за коварную принцессу.

– На него мне наплевать. Я хочу только…

– Придется тебе угостить меня выпивкой. Не очень-то Мне хочется рыскать по городу в поисках каких-то придурков. Хоть я и вернулся, но отпуск у меня еще не закончился. Хотелось бы застать конец футбольного сезона, пробежаться по магазинам… Все-таки устаешь от этого восточного образа…

– Ладно, Коуди. Получишь ты три с половиной «штуки» за душу и бутылку в придачу. Для тебя это карманные деньги.

– Все-таки это самый коварный клоун, которого только носит Земля, – выпаливает Коуди.

– Ты о ком? – недоумеваю я.

– Джимми Прайс, будь он неладен.

Мы практически уже касаемся носами и переходим на шепот. Внезапно Коуди становится очень серьезным.

– Я возьмусь за это дело и выложусь по полной. Но сделаю это для тебя. И никаких разговоров с Прайсом. Я буду стараться лишь из уважения к тебе.

– Спасибо. Буду очень признателен.

– Ты ведь часто выручал меня с деньгами.

– Вот фотографии, полезная информация.

Я передаю через стол конверт и сразу же чувствую облегчение.

– Поосторожнее с Прайсом. Не хочу, чтобы ты оказался в неприятном положении, – предупреждает Коуди.

– Да я и сам это уже понял.

– Будь очень внимателен. А что, Джин все еще с Прайсом?

– Он вроде его правой руки. Ему нравится старик. Джин ему предан.

– Преданность всегда восхищала меня в людях. Но она может сыграть злую шутку. Ты просто перестаешь воспринимать факты.

– Совершенно справедливо.

– Я знал Джина, когда был еще ребенком. Бегал для него к букмекеру и ставил на фаворитов, пока он попивал пиво в «Старом белом медведе». Если Джин выигрывал, выигрыш забирал сам, но никогда не забывал отслюнить мне пятерку. В те времена я мог позволить себе купить пару ботинок.

– Даже сдача до сих пор осталась на шикарный обед и пару фотографий.

– Не глумись. Преданность Джина славится еще со времен режима старика Дьюи. Он подобрал Джина, когда тот был в полной заднице. Парня постоянно закрывали за пьяные драки. Женушка его забрала детей и вернулась в Ирландию, в родной Донегол, оставив Джина подыхать под забором.

– Сколько у него детей?

– Трое. И все дочери.

– В голове не укладывается: Джин – и вдруг семьянин.

– Очевидно, так же подумала и его жена, поэтому-то и сбежала на родину.

– Но он ведь никогда не говорил, что имеет детей.

– Да он вообще мало говорит. Это какая-то закрытая книга. В общем, судьба Джина складывалась не так, как у его сотоварищей, живущих случайной работой. Те, заработав лишний шиллинг, отсылали его домой, и вместе с деньгами пропивали свои жизни в какой-нибудь занюханной забегаловке.

– Из развлечений у них были либо драки, либо сопли. Такие ребята обожают поплакать под меланхоличные мелодии музыкального автомата.

– Именно так старик Дьюи и Прайси заполучили в свои ряды нашего Джина. Он выбил дерьмо из шестерых отморозков из Голуэя. Все происходило как по сценарию взрывного вестерна. Стулья разбивались о головы, люди вылетали из окон. Он уложил кучу народа. Наш друг завелся из-за того, что его жена уехала домой, он оказался в заднице, без работы, без денег, без крыши над головой. Он не мог помыться, побриться, поменять белье. У него ничего не осталось. Как же так? Он всегда был хорошим кормильцем, вставал с петухами и уходил на работу. Только вот ей этого было недостаточно. И рассказать об этом некому, потому что… Ну, ты знаешь почему. Завязалась драка, и Джин просто разгромил все вокруг и не останавливался, даже когда неприятель капитулировал и выбросил белый флаг. Он бился с легавыми и загнал их в тупик. Полицейские вынуждены были вызвать подкрепление. Но даже тогда они получили мощный отпор и с превеликим трудом смогли наконец погрузить его в фургон. Пару человек после этого отправили в реанимацию. В общем, зрелище было захватывающее.

– Представляю.

– Боссы разглядели в парне огромный потенциал. Он безжалостен, абсолютно предан, не задает вопросов, не болтает – отличный телохранитель и преемник в одном лице. – Коуди снова подмигивает. – Он был иностранным легионом Дьюи, а теперь выполняет те же функции для Джимми Прайса.

– Что-то не пойму я тебя, Коуди. Это ты о чем?

– Знаешь, один французский король еще в давние времена не мог или не хотел доверять своим военным, считая, что те при первом удобном случае могут его предать. По этой причине он приказал помощнику набрать армию из иностранных наемников, которым совершенно наплевать на внутренние противоречия Франции до тех пор, пока им платят хорошие деньги.

– Ты хочешь сказать, Джин – наемник?

– Не совсем. Я хочу сказать, что он не вникает в политику. Где люди, там политика. Джин предан Джимми П., потому что Джимми П. проявил к нему сострадание.

– И, несомненно, сделал это с тонким расчетом. Вот ведь хитрый ублюдок!

– Соображаешь. Старику нужен был такой парень, как он, потому как Безумный Ларри совсем распустился. Пойми меня правильно, я хорошо отношусь к Джину. Он прекрасный человек. Только не понимает одного: его долг перед Джимом уже давно уплачен и даже трижды переплачен.

– Но он почему-то еще держится возле Прайса.

– Ясно почему. Джимми подкрепляет его преданность. Дает ему почувствовать себя востребованным и незаменимым, внушает ему, что тот – лучший в своем деле. Людьми иногда движут странные мотивы. Даже под личиной такого безжалостного злодея, как Джин, может скрываться ребенок. Может быть, где-то в глубине души он ищет одобрения взрослых, которого недополучил в детстве.

– Сбавь обороты, Коуди. Ты уже залез в такие дебри, что я перестаю тебя слышать. Ты что, опять купил в аэропорте брошюру по психологии?

Он смеется.

– Мой интерес к мотивам человеческого поведения не просто дилетантский.

– Думаю, Джин намного умнее, чем мы привыкли его считать. Он подыгрывает Джимми ровно столько же, сколько Джимми ему. Они угождают друг другу.

– Любые отношения есть соглашение двух сторон. Своего рода сделка.

– Черт подери! Благодарю вас, профессор Коуди Гаррет, за глубокое понимание вопроса.

– Из меня бы вышел первоклассный психолог. Я просто создан для этой работы.

– Ты прав.

– Знаю.

– А теперь послушай, Коуди. Если ты выйдешь на след Шарли и Кинки, а меня вдруг не окажется поблизости, свяжешься с Джином или Морти. Хорошо?

– Если я выйду на Шарли и Кинки, а тебя вдруг не будет, я дождусь, пока ты появишься. Хорошо?

– Хорошо.

– Мне не нужны лавры героя. Я сообщу тебе, откуда забрать беглецов, на этом наша сделка закончится. Сделаю все возможное, слово скаута.

– Слово скаута и семь «штукарей» в придачу. Он снова смеется.

– Пойду теперь постригусь. Здесь за углом. Тебе тоже не мешает немного подровняться. Пойдем. Тебе там понравится.

– С какой стати?

– О, это сказочное место! Настоящая старомодная цирюльня! Там на окнах и витринах королевские гарантии – очень ценная вещь. Давай постригись. За мой счет. Ты платишь за еду, я – за стрижку.

– Мне вообще-то надо заниматься делами.

– Да черт с ними! В таких местах можно многому научиться.

– Например, чему?

– Сам увидишь.

Мы подходим к магазинчику с фасадом из старой древесины. Витрины, оклеенные коронами и гербами из золотой фольги, заставлены всяческими парикмахерскими принадлежностями, кожаными и алюминиевыми фляжками, оправленными серебром картинами с изображением фазанов. Все оформлено в спокойном деревенском стиле. Как только отворяется дверь, раздается звон колокольчика, и мы оказываемся внутри, Коуди опять начинает говорить своим слащавым бархатным голосом.

– Здравствуйте, сэр, – обращается к нему женщина за прилавком.

– Хьюго. Пожалуйста, зовите меня просто Хьюго, – отвечает Коуди.

– Хорошо, сэр.

– Мне нужно подстричься, но, боюсь, мне не назначено. Видите ли, я только что вернулся из Китая. Работал в Гонконге.

– Вы у нас не впервые, сэр?

– Нет. Обычно с моей шевелюрой сражается Дженкинс.

– Сейчас проверю, свободен ли мистер Дженкинс, сэр.

– Хорошо. Я подожду.

И она уходит за Дженкинсом. Внутреннее убранство помещения соответствует внешнему. Все отделано темным деревом, от пола до потолка все пространство занимают выставочные витрины с опасными бритвами, кисточками для бритья, кожаными ремнями для заточки бритв, зеркала, расчески – в общем, полный комплект инструментов, чтобы привести джентльмена в божеский вид. Стена за прилавком полностью загружена разными бутылочками и коробочками, тюбиками и сосудами, одеколонами, лосьонами после бритья, кремами и бальзамами для волос. Здесь пахнет аристократией, богатством, роскошью и праздностью.

Женщина возвращается.

– Мистер Дженкинс сможет принять вас через минуту, сэр. Он как раз заканчивает с клиентом.

Тут из дверей появляется парень. Дженкинс, наверное. Он провожает клиента к выходу, желает ему счастливого пути, кланяется и, наматывая на палец прядь волос, интересуется, не угодно ли джентльмену чего-нибудь еще. Хоть бы старику захотелось, чтобы ему отполировали задницу. Так и надо будет этому Дженкинсу! У дверей клиент сует в его влажную ладошку монету в один фунт. Дженкинс еще сильнее теребит свои волосы и кланяется еще ниже.

– Благодарю вас, сэр, огромное вам спасибо. Возьми себя в руки, приятель. Это всего лишь фунт.

– А! Молодой лорд Хьюго. – Цирюльник поворачивается к нам лицом и приветствует Коуди. – Как ваши дела, сэр? Прекрасно выглядите.

– Вы тоже, Дженкинс. Надо бы привести в порядок мою шевелюру. У меня есть шанс?

– Разумеется, сэр. Для вас мы всегда найдем время, – заискивает парень.

– Совсем забыл, это мой очень хороший приятель, Пепе Гонсалес. Ни слова не говорит по-английски. Солгите. Он все равно не поймет ни единого слова. Только не произносите при нем… – Прикрыв рот рукой, Коуди губами произносит слово «даго», так чтобы это видели все находящиеся за прилавком люди. Они смущенно смеются. – Пепе – наемный игрок в поло. Он из Чили. Совершает турне. Отлично играет, паршивец. Ему бы тоже подправить прическу. Получится? Пепе, я сказал, что ты тоже хотел бы постричься, – обращаясь ко мне, он повышает голос. Я изображаю безграничную признательность и, кивая головой, благодарю с сильнейшим чилийским акцентом.

– О, уверен, что это можно устроить, сэр лорд Хьюго. Мы сейчас не очень заняты. Пожалуйста, пройдемте.

Цирюльник проводит нас в глубь помещения, и нашему взору открывается парикмахерский салон с восемью кожаными креслами, по два у каждой стены. Четыре кресла уже заняты престарелыми джентльменами. Джентльменов бреют зловеще поблескивающими бритвами, а в это время прелестные девушки делают им маникюр и всячески обхаживают их. На стенах развешаны сертификаты, фотографии и благодарственные письма от выдающихся личностей, в числе которых Уинстон Черчилль и Дж. Ф. Кеннеди. Место сильно напоминает музей знаменитостей. И среди всего этого мы с Коуди, и нас провожают до наших кресел. Одному черту известно, кто в них сиживал. На короткое мгновение возникает сентиментальное чувство, какой же прекрасный город наш Лондон. Можно обналичить чек где-нибудь в Тоттнеме или Брикстоне, Килберне или Альдгейте, запрыгнуть в такси, примчаться сюда и тут же спустить всю наличность в компании английских пэров и членов старинных богатых семейств. Я даже ощущаю прилив гражданской гордости, когда парикмахер принимается колдовать над моими волосами. Все-таки можно поднять свое положение в обществе. Мы уже это сделали.

– Чуть, нет, ровнять, да, – лопочу я на англо-чилийском языке. – Лорд Хьюго говорить стричь чуть, isa dix, миллиметр. Нет, чуть. – Я на пальцах показываю, сколько нужно срезать. Он интересуется, говорю ли я по-английски.

– Нет, сеньор. Испанский. Я есть говорю…

– Ты попал, дружище.

– Говорю я есть испанский? Да? Чили?

– Это где-то за Хибер-Пасс. А теперь послушай меня. Заткнись, ты, сальный ублюдок. Понимать меня? Закрой пасть, не то обрею, как барашка.

– Да, ровнять. Dix миллиметр. Хорошо.

– Закрой свой рот. Ни хера ты не понимаешь, идиот гребаный.

В соседнем кресле Коуди распыляется по поводу того, что зря все-таки вернули узкоглазым Гонконг, что в назначенный день следовало послать этих долбаных коммунистов к чертям собачьим. Пусть, мол, выращивают свой рис. Папаши одобрительно кивают. Один даже снисходит до того, что со словами «Побольше бы нам таких, как Хьюго, и в мире было бы больше порядка» пожимает ему руку. Дженкинс соглашается со всем. Думаю, он не протестовал бы, даже если бы лорд Хьюго приперся бы в его дом и на его глазах за один присест поимел и его жену, и дочку-подростка.

– Ровнять, я ровняю, мы ровняем, ты ровняешь, – бормочу я.

– Кончай болтать, придурок, – шипит мой мастер.

Я подбираю состриженные локоны и поднимаю их к свету, чтобы измерить длину.

– Ровнять isa dix миллиметр, да?

– Да. Достал уже. Возьми и посмотри сам.

Теперь я вижу, что именно Коуди выгадывает из этой вылазки в лагерь столпов общества. Он, задрав ноги, восседает в кресле, его обхаживают по высшему разряду, моют шампунем, стригут, бреют, подают горячее полотенце, делают маникюр и полировку. А он разглагольствует по целому списку тем, включая закон и порядок. С важным видом Коуди заявляет, что, по его личному мнению, чтобы решить эту проблему, необходимо проводить жесткую линию, особенно в отношении мошенников и наркоторговцев. Тут же призывает вернуться к лагерям, ссылкам и каторжным работам. Старшее поколение одобрительно кивает. Мой парень достригает последние пряди. В общем, вышло неплохо. Заканчивая, он что-то бормочет себе под нос.

Дело сделано. Чтобы расплатиться, мы с Коуди возвращаемся в магазин. Пользуясь тем, что платит мой друг, я набираю на его счет дорогуших шампуней, лосьонов и всякой ерунды фунтов на сто. Он сохраняет самообладание. Вытаскивает из кармана портмоне из змеиной кожи и расплачивается хрустящими, свеженькими двадцатифунтовыми купюрами. Всего двести пятьдесят соверенов. В спешке мы покидаем заведение. Коуди сует в потную ладошку Дженкинса десятку, я же пихаю своему цирюльнику двадцать семь пенсов мелочью и расплываюсь в широкой чилийской улыбке.

– Лорд Хьюго, был рад встрече с вами. Заглядывайте почаще.

Что за сделка?

Я трижды занес в телефон номер Тэмми под тремя разными именами, а оригинал припрятал в надежном месте. А вдруг я потеряю трубку, или она вдруг возьмет, да и сотрет все номера? На всякий случай ее номер я даже накарябал карандашом на стене за диваном. Мне часто доводилось терять телефоны подружек, и это сводило меня с ума. Только этот номер я не намерен потерять ни при каких обстоятельствах. Я уже собираюсь нажать зеленую кнопку вызова, чтобы дозвониться новой знакомой и назначить долгожданную встречу и… Мой дружок напрягается при одной только мысли об этом. И вдруг, словно по волшебству, телефон сам начинает трезвонить. На дисплее отображается номер Джина.

– Привет, Джин. Как дела?

– Отлично. Ты где?

– На углу Довер-стрит и Пиккадилли.

– Не морочь мне голову. Где это?

– Джин, ты что, не знаешь, где Пиккадилли?

– Только в «Монополии». Знал бы – не спрашивал.

– Это в Вест-Энде.

– Если я когда-нибудь еще задам тебе этот вопрос, просто ответь: «Вест-Энд», договорились?

– Ладно, Джин.

– Твои друзья хотят сегодня вечером переговорить с нами. Я не приеду за тобой, это слишком долго. Бери такси и приезжай сам. Станция метро «Хайбери» в Ислингтоне.

– Тогда уж быстрее добраться на метро.

– Вот и добирайся, черт подери.

Иногда Джин подвержен резкой смене настроения. Сейчас он Розовая пантера, через минуту же – крокодил Снэппи. Издержки общения с Джимми Прайсом. Я слышу, как он закуривает сигарету.

– Где мы с тобой встретимся, Джин?

– Там рядом со станцией есть бар.

– Как он называется?

– Какая разница? Сойдешь с гребаного поезда, поднимешься по лестнице, выйдешь на улицу и увидишь. Упрешься прямо в него.

– Во сколько встречаемся?

– Через двадцать минут. В половине пятого.

– Там, наверное, грязно и отвратительно.

– Нам что, встречаться в автоматической прачечной?

– Но забегаловки у метро всегда такие.

– Иногда, сынок, ты ведешь себя как педик.

– В смысле? Странно? Или как? Спорим, я оттрахал больше…

Он уже отключился. Я захлопываю крышку телефона. Вот так у нас всегда: тебя оскорбляют – ты оскорбляешь. Если через двадцать минут я спрошу Джина, что он имел в виду, он либо сочтет, что я заточил зуб, либо пошлет куда подальше. Черт с ним. У меня на сегодня грандиозные планы.

Спустя тридцать минут я в баре. Как и сказал Джин, он прямо перед входом в метро. Довольно оживленное и чистое место. Только никакого Джина там нет. Я жду пятнадцать минут. Вбегает Морти и сообщает, что Джин вместе с Микки-Железякой застряли в пробке. Сейчас они свернут на кольце и будут здесь с минуты на минуту. Мы выходим на улицу. Через секунду подъезжает «BMW» Джина. За рулем Микки. Преодолевая вечерний поток машин, мы направляемся в сторону Холлоуэй-роуд. Джин поворачивается и объясняет, что договорился встретиться с «деревенскими» в их гараже, в Эдмонтоне. Мы просто поглядим на товар и выясним, сколько они за него хотят. В общем, обсудим детали. Им не терпится дать делу ход. У меня на коленях стоит чемоданчик с набором мужских туалетных принадлежностей, вставших Коуди в стольник фунтиков. Джин искоса оглядывает мою «косметичку» и удивленно приподнимает бровь. М-да, сейчас не самое подходящее время выяснять, что он имел в виду, обозвав меня педиком.

Все молчат. Говорить-то, в общем, и не о чем. Джин прослушивает запись Джонни Кэша «Жизнь в Сан-Квентине». Микки-Железяка ни хрена не умеет водить машину. Он управляет так, будто сидит за рулем танка. Только я не хочу быть тем человеком, который откроет ему на это глаза. Он всегда молчит, не говорит ни слова и беспрекословно выполняет все распоряжения. Но за преданностью и полным повиновением скрываются беспощадность и садистские наклонности. Микки напоминает мне андроида из какого-нибудь научно-фантастического фильма, у которого неисправная проводка вызвала сбой коммуникационной цепи. Меня усадили за спиной Микки, так что я вынужден созерцать его мощный затылок. Да уж, об такую башку сломается даже железный прут, причем отдача еще и отобьет тебе руки. Шеи у него практически нет. И при всем при том у парня крохотные, словно у ребенка, поросячьи ушки. Микки – из бывших военных, а все бывшие военные, которых мне доводилось встречать, поголовно алкаши. Все они покидают ряды вооруженных сил в надежде поступить на службу в какое-нибудь элитное охранное агентство и сопровождать звезд шоу-бизнеса или других важных персон. Однако половина из них в лучшем случае устраиваются охранниками в круглосуточный супермаркет и получают мрачную униформу, длинный рабочий день и монотонное патрулирование полок со спиртными напитками. Некоторые перебиваются случайными заработками. И у них еще хватает наглости смотреть на тебя свысока, словно они лучше, чем есть на самом деле.

Если не повезет и ты попадешься в лапы Микки после того, как он уже опрокинул десять пинт спиртного в одно лицо, берегись! Он затравит тебя историями о старых счастливых временах, проведенных в Ирландии в его любимом полку. То были лучшие деньки его жизни. Как они кололи чертовых Пэдди! А как поддавали фениям! Заодно дрючили и протестантов! Все они одинаковые, эти ирлашки. Вечно роются в дерьме. Микки до смерти утомит рассказами о том, как по субботам они с ребятами развлекались, устраивая погромы в домах аборигенов. В общем, Железяка – редкостный зануда. Но в любом случае сегодня вечером его присутствие будет как нельзя кстати.

В Эдмонтоне мы сворачиваем с кольцевой дороги и въезжаем в промышленную зону. Микки притормаживает, чтобы прочитать напечатанные на роликовых воротах цифры. Отыскав нужную, останавливает машину и слегка кивает Джину. Мы выходим. Парни осматриваются, обследуют улицы, крышу здания и пустырь, находящийся по другую сторону забора из колючей проволоки. Все выглядит довольно мирно. Микки думает, что снова вернулся на Фоллс-роуд. Удовлетворенные результатом Джин и Железяка лезут обратно в салон и, порывшись под передними резиновыми ковриками, возвращаются с нарочито оттопыренными куртками. У Мика невероятно довольное выражение лица. Мол, хочешь получить – могу устроить. Он уже готов дать отпор любому. Железяка коротко подмигивает мне. В сопровождении этих двоих я чувствую себя немного увереннее. С трудом представляю, как стал бы договариваться с «Бандитос» в одиночку.

Джин трижды бьет ногой по ставням. Отворяется дверь, и мы проходим внутрь. Поначалу там довольно темно, но глаза постепенно привыкают. Внутри помещение кажется больше, чем снаружи. Все пространство от пола до потолка заставлено коробками. Лишь посередине огромный стол и несколько стульев. Тут же словно с неба свалившееся офисное оборудование: телефоны, факсы и тонны аккуратно подшитых и уложенных в стопки бумаг. Похоже, кто-то затевает бумажную аферу.

Я успокаиваюсь. Из трех членов банды я знаю двоих, Большого Фрэнки и Джея Ди. Слава богу, они из них самые вменяемые. Парень же, который открывал нам дверь, всего лишь «шестерка». Слава богу, они не прислали на переговоры более агрессивных друзей. Тогда мы проторчали бы здесь всю ночь, пока эти олухи разыгрывали бы перед нами спектакль, демонстрируя замашки потомственных гангстеров, или разыгрывали простачков. Самый прагматичный из них – Джей Ди. С ним проще всего договориться. Кажется, он сегодня за главного. Этот парень ни за что не допустит, чтобы из-за какой-то там гордыни и упрямства сорвалась выгодная сделка.

Несмотря на то, что я не люблю работать с этими недоумками, сделка может принести неплохой навар. Если все проедет так, как я запланировал, мы сможем срубить хорошие деньжата. Лично я намереваюсь выйти из этого дела, в самом худшем случае, с сотней «штук» в кармане. Эти фунтики потом присоединятся к моей пенсии на заграничных счетах. При удачном раскладе цифра увеличится вдвое и составит четверть миллиона. Надеюсь, Коуди справится с задачей, и мне останется только упаковать чемоданы и забронировать тур в… Впрочем, место не имеет никакого значения. Если у этой шайки два миллиона таблеток, тогда, наварив даже по пенни с каждой, мы уже получаем двадцать «штук». Однако нельзя что-либо подсчитать, пока нет покупателя. А в стране всего-то пара команд, если хотите, картелей, которым я доверил бы информацию об этой партии.

– Гэри, принеси-ка парням пивка, – говорит Большой Фрэнки.

Гэри, парень на побегушках, открывает стоящий в углу новехонький холодильник. Там, как в баре или магазине, все полки заставлены разными сортами пива. А на дверце стоят баночки «колы» и заплесневевшая бутылка молока.

– Хотите пива? – справляется Джей Ди.

– А вода есть?

– Только в унитазе. – Хохочет. Его сильно позабавила собственная шутка. – Не парься, приятель. Шучу. Есть у нас вода, Гэри?

– Нет. Но есть «кола». Подойдет?

– Вполне, – отзываюсь я.

Гэри разносит напитки. Я сажусь с одной стороны стола, Джей Ди – с другой. Он закуривает «Бэнсон», глубоко затягивается и выпускает дым, массирует шею, разминает ее и изрядно отпивает из банки «Стеллы Артуа». Джей Ди нервничает. Очевидно, ему не терпится извлечь из дела максимальную выгоду.

– Итак, Джей Ди. Что у вас есть?

– Два миллиона «экстази». Самого высокого качества. – Отлично. Он доволен собой.

– И чего от нас нужно?

– Ничего нам от вас не нужно. Только узнать, готовы ли вы взять их у нас.

– Что ж. Может, да. Может, нет. Насколько я понял, вы хотите, чтобы мы их реализовали, причем сделать это нужно срочно, так?

Он кивает.

– Скажи мне одно, – продолжаю я. – Зачем вы нагребли так много, если не можете сбагрить?

– Не твое дело. Не суйся.

Пару мгновений парень для пущей значимости буравит меня суровым взглядом. Он сидит, откинувшись на спинку стула. Джей Ди начинает психовать, раздраженно фыркает и раздувает ноздри. Я сразу представляю себе, как Морти закатывает к небу глаза. Потом склоняюсь над столом, кладу на него локти и заговариваю спокойным голосом.

– Погоди, друг, не суетись. Не принимай все мои слова за издевку. Джей Ди, мы же оба понимаем, что я ни на что не соглашусь, пока не выясню подробности. Это ведь очень важно.

– Ладно. Уговорил.

– Это бизнес, Джей. – Поднимаю руки, ладони открыты, и откидываюсь назад. Так я даю ему понять, что настроен миролюбиво. – Там, где вы их взяли, еще есть?

– Наверное. Да, скорее всего, – отвечает мой собеседник и улыбается своим тайным мыслям.

– Почему бы вам не сбавить обороты? Можно же сбывать, скажем, по сотне тысяч в неделю.

– Не пойдет. Мы хотим получить бабки немедленно.

– Ты понимаешь, что тогда придется сплавить весь товар за одну сделку?

– Да. Это бы нас устроило.

– Тогда рынок наводнится, цены упадут. Два миллиона «экстази» – примерно столько выбрасывают на британский рынок каждые выходные. Он насыщен. Если банда вроде вашей запустит еще два миллиона, порядок нарушится.

– В общем, вы, ребята, сами не хотите покупать их и скидывать по сотне тысяч за раз, так?

– Для нас это означает «заморозить» наличные. Но мы могли бы найти для этого людей. Только тогда придется сбросить цену. Они возьмут таблетки по дешевке.

– Разве не люди поддерживают цены на рынке?

– Если бы. Это всего лишь миф.

Джей Ди сигнализирует Гэри, чтобы тот принес еще пива. Потом сминает пустую банку и швыряет ее в угол. Мне на самом деле хочется раскрутить сделку, но для этого необходимо предложить покупателю выгодные условия, чтобы его не отпугнуть.

– Отменные часы. Это «ролекс»?

– Конечно, «ролекс», мать его.

Часы у Джея Ди – из числа безвкусных и броских украшений: усыпанный бриллиантами циферблат и толстенный золотой браслет. В общем, самая настоящая фальшивка. Любой погонщик верблюдов с Эдгар-роуд с легкостью отличил бы ее от настоящей «фирмы».

– Сколько за них отдал?

– Их цена – двенадцать «штукарей», но мне они достались за четыре с четвертью.

Парень бросает на меня насмешливый взгляд.

– Я бы поспорил.

– Тебе бы только спорить, приятель. Ладно, что ты там хочешь сказать?

– Ты говоришь, они стоят двенадцать «штук». Однако я бы сказал иначе: они стоят ровно столько, сколько за них готов выложить покупатель. Понимаешь?

– Ни хрена. Ты меня озадачил. Оно и видно.

– Мысль такова: цена любого предмета, будь то партия пилюль, золотые слитки, пакетики порошка, человеческая жизнь, тачки, дома или «ролексы», равна тому, сколько я могу получить за него реально. Глупо пытаться искусственно поддерживать цену, если рынок ее снижает.

– Ты хочешь сказать, что мои гребаные часы ни хрена не стоят?

– Нет, совсем не то. Я просто пытаюсь объяснить, что рыночная цена определяется малой распространенностью и нехваткой товара, а также желанием покупателя распрощаться со своими кровными. Иными словами, рыночными силами.

– Ты же не хочешь сказать, что меня поимели?

– Ни в коем случае, Джей Ди. Товар прибыльный.

– Да?

– Я хочу разъяснить, что цена, по которой я смогу реализовать партию таблеток, будет зависеть от многих факторов. Только подумай: легальность, малая распространенность, качество, количество, доступность, правка на сезонные колебания, колебание курса валют, пассивная реклама, активность полиции…

– Послушай. – Джей Ди наваливается на стол, таращится мне прямо в глаза и, нервно подергивая шеей, тыкает пальцем в свой «ролекс». – Тебе нравятся эти часы?

– Да, они замечательные.

– Тогда ладно. – Он снова откидывается и сплевывает. Скрестив на груди руки, мой собеседник погружается в раздумья. В этот момент парень сильно похож на обиженного ребенка. Команда послала его обсудить обстоятельства сделки с самоуверенным аферистом. Ребята сказали, что тот примет все выдвинутые ими условия. И теперь он, Джей Ди, выглядит полным идиотом и весьма разочарован. Его задачей было организовать расчетный день. Он не справился. И, судя по всему, они хоть и получат внушительную сумму, но гораздо меньше, чем рассчитывали.

– Поверь, Джей Ди, все мы хотим выиграть от этой сделки. Только вот бабки с неба не падают. Обещаю, я постараюсь провернуть все так, чтобы все оказались в выигрыше.

– Да уж постарайся, друг.

– Вы должны доверять нам. Чтобы купить товар, требуется крупная сумма денег. Нам придется искать где-то наличные. Скорее всего нужно будет временно изымать их из оборота в ущерб другим делам. – Все это время я вожусь с калькулятором, наугад набираю цифры и делаю вид, будто что-то вычисляю в уме. – Да, бизнес от этого может пострадать. Хорошо бы вы дали нам таблетки на реализацию.

– Не пойдет.

– Дай мне сказать. Я просто хочу, чтобы ты дослушал до конца. Если бы ты убедил своих ребят нам поверить, предложение стало бы более заманчивым.

– Нам нужны наличные. Расчет на месте.

– Ради нескольких дней вы готовы потерять двадцать пять процентов от конечной прибыли? Это же куча бабок.

– Наличные или ничего. Понятно?

– Ты хоть соображаешь, что из-за каких-то там пары дней вы лишаете себя половины миллиона фунтов?

Он смеется.

– Парень, должно быть, глухой. Говоришь ему, говоришь, а он ни хрена не слышит и все прет свое. Да вы, ребята, зашибаете уйму деньжат за пару телефонных звонков. Так вот и заработайте. Рассчитайтесь с нами, а потом делайте все, что вздумается.

– Я выясню цену, Джей. Тогда и поговорим. Дай мне время до четверга, максимум до пятницы.

Джей Ди склоняется над столом, хватает меня за руку и довольно-таки сильно ее сжимает.

– Не буду говорить, что с тобой приятно иметь дело. Ты упертый, как осел, черт тебя дери.

– Я возьму образцы и, пожалуй, пойду. Надо заняться делами.

Джей Ди кивком подает Гэри знак. Тот исчезает за стеной из коробок, потом возвращается с коричневым пузырьком в руках и протягивает его мне. На нем наклейка с надписью «Мультивитамины и микроэлементы. Высокоэффективные. Сто штук». Я отворачиваю крышку и вытряхиваю несколько на ладонь. Выглядят таблетки весьма внушительно. Они размером с верхнюю фалангу мизинца. Таких больших «экстази» я не встречал уже много лет.

– Надеюсь, мы сможем договориться, – напоследок бросаю я.

Наконец мы выходим. Похоже, расчетный день обещает быть удачным. Плохо, что они отказались отдать товар в кредит. Трудно будет собрать сразу столько наличных, и это лишь затянет дело. Можно, конечно, попросить денег у Джимми. Но это не самое удачное решение проблемы. Слишком многим откроются наши планы. А нам лишние свидетели ни к чему. Я прячу пузырек во внутренний карман. Он – верхушка весьма прибыльного айсберга. Теперь бы произвести серьезные расчеты, но только Морт не дает мне покоя. Ему сильно хочется узнать, по какой цене мы сможем скинуть таблетки. Очередной раз призываю его быть терпеливым и прошу Микки высадить меня у станции метро «Семь сестер».

– Кажется, ты их расстроил! – кричит мне вслед Морти.

– Пошли они! – откликаюсь я и запрыгиваю в вагон поезда. Десять минут – и я на станции «Кросс», поднимаюсь по лестнице, на улице ждут такси, и никакой очереди. Заскакиваю в машину и прошу таксиста отвезти меня к Хокстонскому рынку. Там проживает сэр Алекс, главный дегустатор химической продукции. Этот парень знает толк в наркоте. Надеюсь, он дома. Уверен, он будет, как обычно, рад меня видеть. Я всегда консультируюсь с Алексом, потому что он говорит начистоту. Он скажет прямо, дерьмовый продукт или же, наоборот, высшего качества.

В окнах горит свет. Значит, кто-то дома есть. Я прав, Алекс действительно очень мне рад. Он крепко меня обнимает и, разумеется, похлопывает по спине. Потом хватает за рукав и тащит наверх, словно я его вновь обретенный брат. Мы не виделись шесть недель, а по его поведению можно подумать, что все шесть лет. Он волочет меня наверх, чтобы познакомить со своими товарищами. Только у меня на это совершенно нет времени.

– Ты как? – интересуется Алекс.

– Очень занят. Времени в обрез.

– Все в порядке?

– Да, наверное. Дела идут, только не хватает времени на отдых. Ладно, ты что-нибудь запланировал на вечер?

– Да, один знакомый играет сегодня, так мы хотели послушать.

– Хорошо. У меня есть товар, который нужно проверить. По десятибалльной шкале. Ну, ты знаешь, что к чему.

– Конечно.

– Его хозяева уверяют, что их продукт особенный, обладает мощным действием, такой, как производили в восьмидесятых.

– Все они так говорят.

– Все равно проверь.

– Ага.

– Результат мне нужен завтра в полдень.

– Если подождешь часок, получишь его сегодня.

– Времени нет.

Двадцать минут спустя я дома. Морти оставил мне зашифрованное сообщение: он договорился, завтра мы отправляемся в путешествие, нужно паковать чемоданы. В переводе это означает, что завтра мы едем на север. В сообщении сказано, что Морти заедет за мной в час дня. В переводе: надо ждать его в девять утра. Я пристраиваю коричневый пузырек на полочку в ванной, где уже стоят другие сосуды с лекарствами и всяческими лосьонами. Думаю, нет особой необходимости затыкать его пробкой. Затем я ем, принимаю обжигающе горячий душ, наливаю себе бренди и крошу туда половинку таблетки валиума. Хочу отключиться, а по-другому мне не заснуть. Только промаюсь всю ночь. После двух глотков сдобренный алкоголь ударяет в голову. Долгий выдался денек. Где-то в пять минут двенадцатого я вырубаюсь. Это для меня рекорд. Я свято верю в первые часы сна.

Вторник

На север

Не отрываясь от газеты, Морти бормочет: «Привет» и залезает в машину. Мистер Кларк арендовал новенький «ровер», воспользовавшись фальшивым водительским удостоверением и поддельной кредитной карточкой. В крайнем случае, мы бросим машину и пойдем пешком. Хорошо, что за рулем Кларки. Вот кто действительно умеет водить машину. Он управляет тачкой так, словно она – часть его самого, его продолжение. С ним едешь ровно, спокойно. Не то, что с Морти. Этот водит как псих. Он все время куда-то спешит, лавирует между потоком машин на скорости шестьдесят миль в час, как будто у нас на хвосте легавые. Кларки посещает курсы экстремального вождения, на которых обычно проходят подготовку водители-телохранители. Инструкторы из числа бывших полицейских обучают их, как уберечь своего подопечного от похищения, как уйти от преследования и другим очень полезным навыкам. Там он черпает кучу знаний о тонкостях работы законников. Парень сейчас нарезает огромные круги по городу, пытаясь вычислить, установлена ли за нами слежка. Ребята из регионального управления могут использовать для этих целей до шести автомобилей, подключая их к процессу выслеживания поочередно. Местные же имеют в распоряжении лишь изъятую рухлядь, сгруженную на служебном дворе. Очевидно, Морти попросил Кларки соблюдать тишину и покой. Так что парень в основном помалкивает.

Кларки внимательно следит за светофором. Притормозит, где нужно, или же, наоборот, прибавит скорость, чтобы подъехать к перекрестку как раз тогда, когда загорается желтый свет. После чего резко сворачивает налево или направо. Все действия – в рамках закона. Но преследователь вынужден будет выполнить такой же маневр, тем самым обнаруживая себя. По ходу движения Кларки не отрывается от зеркала заднего вида, чтобы увидеть, не проскочил ли кто на красный сигнал светофора. Три или четыре раза он объезжает кольцевую дорогу, не сводя глаз с зеркала. Сквозь поток мы протискиваемся к Риджентс-парку и там делаем еще кружок. Как же там красиво! Все яркое, свежее. Цветут вишневые деревья… В Хендоне останавливаемся на заправке. Кларки проверяет давление в шинах, масло, воду, но, самое главное, наблюдает, не припарковалась ли на тихой улице вслед за нами какая-нибудь машина. Потом парень входит внутрь, платит деньги и возвращается с бутылками воды и пакетиками закуски, после чего мы держим курс на любимую и дорогую автостраду номер один.

Ненавижу уезжать из Лондона. Когда я оборачиваюсь и сквозь заднее окно вижу, как увеличиваются цифры на указателях расстояния до города, мне становится грустно. Кларки держит сто миль в час. Я смотрю в окно и мечтаю, составляю планы, прокручиваю в голове вчерашние переговоры с «деревенщинами». Что-то в этом деле определенно не сходится. Например, зачем им все эти таблетки, если они понятия не имеют, сколько они стоят. Разумнее было бы прийти к нам пару месяцев назад и, сообщив, что собираются сбыть крупную партию пилюль, поинтересоваться, не возьмемся ли мы помочь им в этом. В любом деле сначала нужно наладить сбыт, а уж потом обзаводиться товаром. Я всегда знаю, куда спихнуть продукцию, прежде чем ее заказываю. Я не стану просить Джина прислать мне семьдесят килограммов «дури», чтобы потом ломать голову, куда их пристроить.

Мои размышления внезапно прерываются стуком барабанов и ревом басов. Морти опять врубил свои записи. Потом он уменьшает громкость и начинает разглагольствовать о том, что мы с мистером Кларки напрасно растрачиваем свою молодость. В ответ Кларки замечает, что сорокапятилетнему мужчине следует сидеть дома, слушая Ната Кинга Коула и покуривая сигары, вместо того, чтобы нюхать порошок, слушать звуки джунглей и гоняться за молодым Ричардсом.

Где-то около Бирмингема Кларки рассказывает нам историю о четырех турках, решивших вскладчину заказать шлюху с Грин-Лейнс, которая принимает клиентов в квартире над тем клубом отдыха, где они берут «герыч». Когда они к ней завалили всей гурьбой, выяснилось, что это сестра одного из них.

– Так он трахнул ее или нет?

– А ты бы стал это делать?

– Я же не знаю, как выглядит его сестра. Так сделал он это? Его дружки, должно быть, да, – не унимается Морти.

– Что-то ты разошелся, Морт. Можно подумать, тебя это заводит, – потешается Кларки.

– Наверняка он и раньше трахал свою сестренку, – заключает Морт.

Проходит еще час. Мы сворачиваем с трассы и подъезжаем к живописной зеленой провинции Манч. Потом пересекаем азиатскую часть города. Я даже чувствую запах специй. На кольцевых развязках и автобусных остановках виднеются дорожные указатели с гордой надписью «Центр города». Для коренных лондонцев, выезжающих за пределы столицы, это всегда дурное предзнаменование. Я гляжу на часы. Двенадцать пятнадцать. Что-то Алекс не звонит. Вскоре мы съезжаем с центральной улицы в переулок с рядами типовых двухэтажных домов с подземными гаражами. Кларки сбрасывает скорость – на узких улочках особо не разгонишься. К тому же строения располагаются слишком близко друг к другу. Постепенно вид становится все мрачнее и зловещее. На окнах каждого третьего дома стальные ставни, как будто прежние обитатели среди ночи упаковали вещи и в спешке покинули свои жилища. На крышах установлены спутниковые телевизионные тарелки. Кажется, самым популярным подарком к Рождеству здесь является сигнализация. На углу улицы чернеют два выгоревших дотла дома. Вдоль обочины стоят ржавые железные бочки, вымазанные смолой и скрепленные железными прутами. Похоже, здесь повеселилась не одна банда головорезов. Словно генерал армии, объезжающий занятые территории, Морти внимательно осматривает местность, стараясь не пропустить ни одной мелочи.

Заметив магазинчик, он просит Кларки притормозить у обочины, потому что ему вдруг захотелось жевательной резинки. На самом деле моему корешу просто охота прошвырнуться. Морт зазывает внутрь и меня и показывает разноцветные плитки шоколада и радужные карамельки, аккуратно выложенные под стеклом, словно драгоценности со старой Бонд-стрит. Азиатские торговцы, по-моему, страшно напуганы. Они глаз с нас не сводят, нервничают, наверное, решили, что мы собираемся их ограбить. Должно быть, мы и в самом деле выглядим угрожающе и зловеще в длинных плащах и темных солнечных очках. Почувствовав это, Морти заговаривает с ними медленно и спокойно, пытается быть вежливым, говорит «пожалуйста» и «спасибо», но этим только нагоняет на бедных продавцов еще больше страху.

Мы выходим на улицу. За то короткое время, пока мы находились в магазине, автомобиль уже успели окружить местные ребятишки. На своей территории они чувствуют себя уверенно и совершенно нас не боятся. Чернокожие пацанята, мальчишки со светлой кожей и рыжими волосами, очень похожие на ирландцев, полукровки с дредами и просто белые детки, которые ярким пятном выделяются среди всего этого многообразия. Им лет по десять-двенадцать. Все курят самокрутки и без конца сплевывают на тротуар. Лица у этих детей прожженные, как у закаленных жизнью стариков. Кларки, прислонившись к машине, наблюдает, как они грязными руками лапают новое блестящее покрытие, оставляя на полированной поверхности сальные пятна. Мальчишки намеренно пытаются разозлить нашего друга, но парень не поддается на провокации. Самое страшное, что через каких-то несколько лет эти детишки вырастут и станут взрослыми парнями. Кому-то, может, повезет вырваться из этого болота, как случилось с нашим знакомым Ронни. Но большинство станут неудачниками, озлобленными на целый мир, презирающими более успешных ровесников и ненавидящими женщин, удовлетворить потребности которых они будут не в состоянии. Один паренек буравит меня глазами, в которых читается ненависть и зависть. Можно подумать, я никогда не был в его положении. Так и тянет спросить: «Я, что ли, засунул тебя в эту дыру?»

Какой-то пацаненок просит Кларки угостить его сигареткой.

– Не курил бы ты, сынок.

– Пошел ты. Из Лондона приперлись, что ли?

– А если и так, – отвечает Кларки.

– За собой следи. Здесь вам не дома, – дерзит приятель сорванца и, сложив пальцы в виде пистолета, выстреливает в нашего друга.

Морти покатывается со смеха. Я хохочу над Морти.

– Какая прелесть. Воинственно настроенные аборигены, мистер Кларк.

– Мне кажется, мистер Мортимер, что нас опять заманили в ловушку проклятые апачи. Наверное, они – гангстеры.

Морти достает из кармана двадцатку и показывает ее своре мальчишек. Потом комкает купюру и бросает в толпу. Между ними завязывается драка. Лишь двое стоят в стороне, но только потому, что у них нет ни единого шанса. Победитель вырывается и тут же пускается наутек. Тем временем Морт комкает и снова швыряет еще одну бумажку, но ее подхватывает порыв ветра и несет вниз по улице. Ребятня бросается вдогонку.

Морти доволен собой. Кажется, это маленькое представление забавляет его. Наконец он жестом командует нам возвращаться в «ровер», чтобы под шумок двинуться в путь. Мы отъезжаем, и тут я замечаю симпатичного паренька, который стоит на тротуаре у входа в магазинчик и даже не помышляет ввязываться в рукопашный бой. Он складывает руки пистолетом и стреляет нам вслед. Я делаю вид, что уворачиваюсь от выстрела. Но лицо его остается каменным.

Ронни ни за что на свете не вынес бы разлуки с родиной. Он знает здесь каждую собаку. Время от времени мы ведем дела с ним и с теми, с кем он работает. Это продолжается уже пять лет. Если нам в руки попадает хороший товар, мы вызываем Ронни. И наоборот. Вчера вечером Морти позвонил по телефону и договорился о встрече. Столичные пижоны и зажравшиеся горожане напрасно недооценивают умственные способности и мастерство ребят с севера. Они совершают ошибку, думая, что у тех нет класса. Есть! Они хотят того же, чего и вы: побольше пиастров, тишины и покоя. Если судить о северянах по ордам футбольных фанатов, съезжающихся в дни чемпионата из Кингс-Кросс и Юстона, улюлюкающих и писающих на каждом углу, то, скорее всего, сложится негативное впечатление.

Тревор, Ронни, Шанкс и Виктор – классные дельцы, настоящие игроки. У них крупный бизнес. Намного крупнее нашего. Они контролируют огромную долю оптовой торговли на всем северо-западном побережье. Это обстоятельство не может не впечатлять. Многие потребители считают, что покупают товар из первых рук. На самом же деле ни один грамм не проходит мимо этих ребят. А все остальные – всего лишь распространители. Те, кто их ненавидит – из зависти ли, или из страха – и кто не встанет с ними помочиться у одной стены, покупают их продукцию через третьих лиц. Такие ребята легко смогут купить два миллиона таблеток, отложить их на неопределенное время и продолжать заниматься своими делами, совершенно не заботясь о движении денежной наличности.

Когда мы подъезжаем, Ронни уже ждет на улице. Он запрыгивает на заднее сиденье и здоровается со всеми по кругу. Парень спокоен и далек от суеты, выхоленный и ухоженный, как породистый жеребец. Рон рассказывает мне, что купил три квартиры и соединил их в одну. Каждая обошлась ему в двенадцать тысяч, так что за тридцать шесть «штук» он обзавелся дворцом. Мы проезжаем то, что я бы назвал зоной военных действий. Здесь считается зазорным, если у тебя нет оружия или какой другой огневой силы, если ты не палишь направо и налево, если не похищаешь людей. Пистолет рассматривается как модный аксессуар. У Ронни соблазнительная женушка, роскошные «тройные» апартаменты, куртка от известного итальянского дизайнера, он ведет себя сдержанно и имеет бокс на Мейн-роуд. Ну, родился ты на севере, смеялся здесь и плакал, любил и ненавидел. Ну, любишь ты родину. И наличных подзаработал. Так скорее сваливай отсюда! Поезжай в Лондон и живи там, не зная бед! Лично я поступил бы именно так.

Мы выезжаем из Манчестера и следуем указателям на Ливерпуль. Я всегда думал, что они давно срослись, образовав один огромный город. Но Ронни считает, что это богохульство. Их все еще разделяет полоска травы, к тому же характер жителей Манчестера сильно отличается от нрава ливерпульцев. Манчестерцы сдержанные и чудаковатые, верят в добро. Жители Ливерпуля же заводные и резвые, как чертики из коробки. Они очень похожи на коренных лондонцев: тоже любят роскошь, заботятся об имидже и разбираются в моде. И те, и другие обладают талантом вызывать раздражение у всех живых существ.

Мистер Кларк отлично подготовился и свободно ориентируется на местности без подсказок и карт. Спустя двадцать минут мы съезжаем с автомагистрали и, минуя небольшую кольцевую развязку, сворачиваем на двухполосную второстепенную дорогу. Через триста ярдов Кларки закатывает «ровер» на стоянку неопределенного вида придорожной гостиницы. Здесь обычно останавливаются бизнесмены, вынужденные таскаться по стране по делам фирмы. Подходящее место для деловых встреч, легальных или не очень, поскольку располагается оно между двумя городами. Мы решили тут переночевать, поэтому заранее забронировали номер «люкс». Впрочем, это громко сказано. На самом же деле номер скорее похож на трехкомнатную квартиру с просторной гостиной, в которой можно принимать деловых клиентов, бразильских шлюх и вообще кого угодно. Стены везде бетонные, оклеенные виниловыми обоями. В комнатах пластиковая мебель с растительным орнаментом. Если в коридоре вы случайно натолкнетесь на обслуживающий персонал гостиницы, вам мило улыбнутся и издевательски скажут: «Добрый день, сэр».

Когда мы регистрируемся по липовой кредитке Кларки, у меня звонит телефон. Это сэр Алекс. Он звонит из автомата. Сначала он обильно извиняется за опоздание, ведь уже двадцать пять минут второго. Чтобы лучше слышать, я выхожу на улицу.

– Здорово, – говорит Алекс.

– Как твои дела?

– Хорошо, друг.

– Как мои дела?

– Отлично.

– Правда?

– Ага. Просто замечательно.

– По десятибалльной шкале?

– Десятка.

– В самом деле?

– Помнишь, ты сказал мне, что тот парень сказал, и я ответил тебе…

– Ну да, – соображаю я.

– В общем, он был прав.

– Это точно?

– Точнее быть не может. – Алекс смеется.

– Тогда порядок, – я уже слышу звуковые сигналы, – спасибо за помощь.

– Это тебе спасибо, при…

Все. Отключился. Что ж, новость хорошая. Если Алекс утверждает, что таблетки стоящие, значит, товар действительно отменный. Мелкие торговцы отродясь не видели ничего лучше. Все складывается просто великолепно. Я уже вижу конец своей карьеры, финальный занавес, выходное пособие в четверть миллиона совепенов и слюнявый поцелуй на прощание.

Тревор и Шанкс из Ливерпуля, как и приятель Ронни – Виктор. Но парень вывел собственную формулу жизни и постоянно переезжает с места на место. Словно Чеширский Кот, исчезая в одном месте, он внезапно появляется в другом. Все трое уже в баре. Мы просим их подождать еще пять минут, а потом следовать за нами. Эти ребята очень серьезные и проницательные, им не откажешь в предусмотрительности и профессионализме. Внутри своего круга они образовали некий негласный союз, существование которого тщательно скрывается от конкурентов. Действует он лишь благодаря силе личности Тревора. Парень – первоклассный делец и, что удивительно, настоящий джентльмен. И как только он умудряется сохранить это качество в таком безжалостном бизнесе, как наш, где преследуются малейшие проявления слабости и мягкосердечия. Тревор около шести с половиной футов ростом, и для такого громилы у него весьма интеллектуальное лицо.

Все поднимаются в номер. Шанкс тут же достает свой маленький детектор подслушивающих устройств и обходит с ним все комнаты. Ронни и Виктор улыбаются. Шанкс и его игрушки наверняка стали в их компании предметом шуток. Также он выдергивает из розетки телефон, потому что умники-легавые могут использовать и его в качестве «жучка».

– Лучше перестраховаться, – бормочет Шанкс и плюхается в мягкое кресло.

– Как здесь обстановка, Тревор? Спокойная? – интересуюсь я.

– Ты что! Все в состоянии войны. Каждый хочет урвать кусочек пирога.

– Люди стали такие завистливые, – вступает Ронни. – Думают, им все вокруг должны, палить начинают, напрягают законников.

– А те тоже хотят покоя, как и все остальные. Это однозначно, – говорит Шанкс.

– Только некоторые все никак не могут успокоиться. Все им мало, – заключает Тревор.

– Куда бы ты ни поехал, везде одна проблема – алчные ублюдки.

– Тебе-то лучше знать, не так ли? – бросает Шанкс.

– О чем это ты, брат? – с обидой требую я.

– Ну, не тебе лично, а той команде, что под твоим началом.

– О ком это ты? – теперь недоумевает Морти.

– Как будто не знаете. Те ребята из пригорода. – Шанкс начинает раздражаться.

– Скажи, наконец, о ком ты. Черт подери, говори же! – Я перехожу на повышенные тона.

Шанкс подается вперед.

– Значит ли это, что вы не в курсе?

– Шанкс, если ты ничего не говоришь, откуда, черт подери, мне знать, в курсе мы или нет? – Чувствую, в воздухе запахло грозой.

– Слушай, приятель, не разговаривай со мной так. Я тебе не какая-то лондонская сука, понятно? – Шанкс бросает на меня суровый взгляд.

– Шанкс, я ни хрена не понимаю, к чему ты клонишь. Тебе известно что-то, чего не знаем мы?

– Ладно, ладно. – Он делает глубокий вдох. – Твоя команда, «Ковбои», «Деревенщины», «Выскочки» чертовы, как ты там их называешь?

– А, понятно. Только это не наша команда.

– Да что ты? Не могу поверить, что ты ничего не знаешь.

– Мать твою, Шанкс. Как я могу знать то, о чем ты никак не можешь сказать?

– Следи за базаром, – предупреждает он.

– Не кипятись, брат, сбавь обороты, – обращается ко мне Виктор. До этого момента он не произнес ни слова. – Шанкс, он всего лишь пытается тебе помочь, а ты не даешь.

– Завязывай, друг, – вступает Тревор. – Хватит валять дурака, объясни им, наконец.

Мне неловко вдвойне. Я чувствую, что у меня вот-вот забурлит в животе.

– Хорошо, – выдержав паузу, произносит Шанкс. – Кое-кто пришел к нам за «кислотой», за крупной партией. Все были заняты, поэтому я сам взялся разрулить это дело. Рванул в Амстердам. И пока я там находился, на каждом углу шептались о том, как ваша бригада вывернула фабрику по производству «экстази».

Очень, очень плохая новость. Особенно учитывая то, что об этом треплются на каждом углу.

– Как? Пожалуйста, Шанкс. Это важно.

Тот бросает взгляд на Тревора. Тревор кивает.

– Парни приехали туда и развели бурную деятельность, распустили слух, что собираются прикупить очень крупную партию товара. Однако никто не захотел с ними связываться. Им давно перестали доверять. Слишком много шума они производят. И тут они вышли на одну немецкую группировку, больше похожую на армию неонацистов.

– Скинхеды, что ли?

– Нет. Эти ребята не похожи на бритоголовых отморозков в громоздких ботинках со скобками. Они ходят в костюмах, ездят на дорогих автомобилях. Увлекаются идеологией, поэтому наверняка хотят собрать капитал для собственных целей. Мне известно, что их босс, Отто, имеет шикарный особняк на самом красивом канале, и стоит он миллион фунтов стерлингов. Он разъезжает по городу на черном «порше». Каждую ночь проводит с новой девицей. Разумеется, блондинкой. Так что не все денежки идут в фонд вооружения.

– Разве не странно, что неонацисты занимаются изготовлением и продажей таблеток?

– Ну, если подумать, то не очень. Оправдать можно все, что угодно. Молодежь разлагается. Им хочется кайфа, и ты даешь им эту отраву. Она пожирает души слабых и немощных. Таким образом, происходит естественный отбор. Ну, ты знаешь: выживает сильнейший. Хотя, честно говоря, думаю, немцам на это наплевать. Посмотри на ИРА. У них есть политический орган, вооруженное формирование, а также и группа, рассматривающая их организацию как прибыльное дельце. Как-то раз мы встречались с парнем из ИРА или ЮДА… Не помню точно, в общем, из какого-то тамошнего племени. Так вот, кроме денег, говорить с ним абсолютно не о чем.

– Победителей не судят.

– Ты все правильно понимаешь. Так и эти правые ребята из Амстердама участвуют в сомнительных предприятиях. Но случись так, что их теневая деятельность выплывет на поверхность, они тут же объявят себя политическими заключенными. Кое-кто напел мне, что у них есть вебсайты, на которых они выклянчивают взносы на решающую вооруженную битву. И, что самое интересное, денежки идут отовсюду. Но основная помощь поступает, разумеется, из Штатов. Там все помешаны на оружии.

– Отличная система выкачивания денег. Просто и неизбито, – замечаю я.

– Может, нам с тобой тоже стоит попробовать? – предлагает Морти чернокожему Виктору.

– Их верхушка не желает расовой войны. Им это не нужно. Они и так неплохо живут. Североевропейский Белый Альянс, – поясняет Шанкс, – занял свою нишу на рынке. В общем, эти ваши ребята заказали большую партию товара. Заявили, что возьмут только высший сорт и готовы выложить за него любую сумму. Немцы – назовем их так, хотя среди них много скандинавов, голландцев и бельгийцев, – так вот они потребовали задаток или поручительство. Дальше непонятно. Одни говорят, что те заплатили деньги. Другие – что нет. Никто пока не владеет точной информацией. Потом обе группы отправились обмывать сделку, что само по себе необычно, так как и те, и другие ужасно недружелюбные, жутко невоспитанные, шумные и матерые грубияны.

– Одним словом, свиньи, – заключает Тревор. – Давайте называть вещи своими именами.

– Если взять руководителей, они вменяемые и уравновешенные люди, трезво смотрят на вещи. Но их пехота – просто бешеные псы, безоговорочно верят во всю расовую чушь, что вешают им на уши. С ними ваши друзья и отправились кутить.

– Они нам не друзья, – устало поправляю я. – Но у них действительно много общего.

Представляю, что там творилось: канистры пива, бутылки шнапса, шлюхи, ломаный английский, дружеские объятия, грандиозные планы на будущее, братание… Меня даже затошнило.

– Наступает день сделки, – продолжает Шанкс. – Все уже лучшие друзья. Но когда товар посчитан и немцы хотят получить свои деньги, английская бригада наставляет на них полуавтоматические пистолеты. Договаривались приходить без оружия, но оказались вооружены обе стороны. В Амстердаме поговаривают, что немцы сами собирались кинуть наших земляков, только те их опередили.

– Никому верить нельзя, – задумчиво произносит Морти.

– Дальше – хуже. Они начали ругаться, орать друг на друга. Короче, в перепалке подстрелили одного немца, который на самом деле оказался бельгийцем. Две пули попали ему в кишки. Он потом умер, поскольку соратники не стали рисковать и не повезли бедолагу в больницу с огнестрельным ранением.

– И он умер от потери крови, – изрекаю я.

– Ага. И теперь нацисты-психопаты возлагают всю ответственность за это происшествие на вашу группу. – В голосе Шанкса появляются тревожные нотки.

– Погодите. – Морти встает с кресла. – Эти уроды не имеют к нам никакого отношения. Сколько можно вам повторять?

– Успокойся, Морт, – невозмутимо говорит Виктор. – Вы говорите, что с ними не связаны, но в Амстердаме думают иначе.

– Но почему именно мы? – Я пожимаю плечами.

– Потому что в подтверждение своей кредитоспособности они прикрывались вашими именами, – продолжает он. – И переубеждать вам нужно не нас. У вас, парни, небольшая проблема.

– Как это мягко сказано, Виктор! У нас серьезная размолвка с организацией обманутых нацистов, которые не славятся способностью воспринимать резонные доводы. К тому же мы сидим в одной комнате с толковыми ребятами, которые наверняка думают, что мы решили впарить им груз похищенных таблеток. А это уже пахнет неуважением и непрофессионализмом. Мы, как какие-то любители или новички, даже не выяснили происхождение продукта. Шанкс точно считает, что дело нечисто.

– И когда это случилось? – спрашиваю я.

Шанкс смотрит на меня так, словно до сих пор не убежден в нашей непричастности.

– Десять, может, двенадцать дней назад. Вот вам подсказка. Есть у меня один знакомый в Амстердаме. Мы часто с ним работаем. Так вот он общается с этими немцами. Периодически выпивает с ними, чтобы поддерживать отношения. Он поведал мне, что будто бы главного зачинщика зовут Герцог. Вам это имя о чем-либо говорит? Вы когда-нибудь о нем слышали?

Морти и Кларки мотают головой. Мы переглядываемся. Болтовня гребаного шута Сидни теперь не кажется мне такой забавной. Перед глазами мелькают отдельные кадры: Герцог, кокаин, его подружка, снова кокаин, член муниципального совета, слезоточивый газ, собаки, автомат, стрельба, бегство, попойка в Амстердаме, заговор, обман, налет, моя пенсия, стартовый капитал, мертвый бельгиец – ой! – разгневанные немцы, поиски наличных, встреча с нами, таблетки на продажу, выгодное предложение, удивленные глаза, простаки, мы.

– Скажу вам честно, ребята, – признается Тревор, – когда вы вошли, я подумал, что вы уж совсем обнаглели. Вы что, действительно ничего не знали об ограблении?

– Кажется, нас подставили. – Я готов лопнуть от злости. – Кто?

– Те козлы, которые сперли пилюли. Они уже связались с нами. Просят скинуть сразу весь товар.

– Кому? – не понимает Тревор.

– Подумай. Зачем, по-твоему, мы сюда приехали?

– Но вы ведь не знали, что таблетки краденые?

– Нет, пока вы нам не сказали. Клянусь здоровьем матери.

– О каком количестве идет речь?

– О двух миллионах штук. Тревор присвистывает.

– Это же целая куча. Можно сорвать банк.

– Не стоит. Только перессоримся и наживем массу неприятностей.

– Справедливо. Другое дело, если бы они были легальные, – соглашается Тревор.

– Но кто-то ведь все равно наварится на этих придурках, – возражает Морти.

– И нарвется на неприятности, – настаивает Виктор.

– Послушайте, может, вам все же стоит убедить немцев, что это не ваших рук дело. От этого вы только выиграете, – предлагает Тревор. Он встает и начинает взад-вперед ходить по комнате. Потом продолжает: – Безрассудство не принесет никому ничего хорошего. В качестве компенсации они могут потребовать голову кого-нибудь из вас. Так уж у них заведено: жизнь – за жизнь. Может, это будешь ты, – он показывает по очереди на каждого из нас, – а может, ты или ты.

– Но мы же здесь ни при чем, – встревает Кларки, забывая о том, что все свидетельствует не в нашу пользу.

– Ни хера себе ни при чем! Вы приехали сюда, чтобы сбагрить нам эти сраные таблетки. – Тревор прямо нависает над Кларки.

– Но мы же никогда никого не кидали.

– Ладно, допустим, что мы вам верим. Ну и как все это выглядит?

– Хреново.

– Вот именно.

Тревор садится на место.

– Подождите, – вступаю я. – Вы же нас знаете. Мы что, когда-нибудь занимались грабежом? Или кидали на бабки?

– Мы-то знаем. Здесь нет проблемы, – отвечает Шанкс. – Только вот я не думаю, что нацистское братство станет просить у нас рекомендации.

– Шанкс, мы никого туда не посылали. Эти уроды пытаются втянуть нас в сомнительное дело.

– Но, черт возьми, вы же взялись за него. Я поворачиваюсь к Шанки лицом.

– Тот ваш знакомый из Амстердама, кто он такой?

– Что-то вроде фармацевта.

– Нормальный?

– Не совсем. Старый озлобленный хиппи-неудачник. Перебрался туда еще в семьдесят шестом, да так и не вернулся.

– Может он выступить посредником? С ним можно договориться?

– За деньги он сделает все, что угодно. Хочешь, чтобы я с ним поговорил?

– Не сейчас. С этим повременим. Сначала мне нужно связаться кое с кем в Лондоне.

– Слушай, если тебе нужны ребята, чтобы утрясти дело… ну, ты понимаешь, – он изображает винтовку, – мы вполне можем сгодиться.

– Полезная информация. – Я подмигиваю. Никогда не знаешь, как себя вести с ребятами вроде Шанкса. Может, он просто намекает, что в его фирме есть специально натасканные псы, так что лучше дурака не валять.

– Понимаете, – говорит Шанкс, – может случиться так, что единственным способом доказать свою непричастность будет привести им этого козла Герцога. Как-то между двумя тамошними организациями возник конфликт. Так чтобы его урегулировать, одной из них пришлось в качестве доказательства своих честных намерений преподнести в ящике со льдом, которые мы обычно берем на пикник, голову своего проштрафившегося сотрудника.

– Как на пикник, говоришь?

– Ага. Они могут запросить компенсацию.

– Почему у нас?

– Они думают, что вы их обидели, а немного гульденов поможет решить дело.

– Ни хрена они от меня не получат! – взрывается Морти, трясет головой, а глаза загораются гневным огоньком.

– Шанкс просто советует, каким образом все утрясти, – заступается Тревор. – Если вам нужны специалисты, можем подсказать что-нибудь до того, как вы вернетесь.

– Спасибо. Будем признательны. Короче, вы не хотите связываться с этими таблетками? – Я встаю.

– Давайте не будем пороть горячку, – останавливает меня Ронни. – Если цена действительно выгодная, можно еще подумать.

– Они точно такие, как делали десять лет назад. – Я снова сажусь.

– Так все говорят. Но по понятным причинам лучше пока не распространяться по этому поводу. – Он прижимает палец к губам. – Нам нужно обсудить вопрос между собой.

– Имеете право. Думаю, нам не помешает сделать то же самое. Я оставлю вам образцы.

– Если нас это не заинтересует, – говорит Рон, – я перезвоню и просто скажу: «Отменяется», и ты поймешь.

Окажись я на их месте, то подумал бы прежде всего о потенциальной выгоде. Полмиллиона за груз – это двадцать пять пенсов за штуку. А потом – на мое усмотрение. Как ни крути, это выгодно.

– Вы правда ни хрена не знали? – снова заводит Шанкс, встает и мотает головой.

– Кларки!… – вскрикивает Морти. – Что?

– Расскажи парням историю о том турке.

Тихая ночь

Внезапно я пробуждаюсь ото сна с каким-то странным чувством. Мне снилось, что я присутствую на великом сражении. Упорядоченными рядами друг на друга наступают армии различных исторических эпох и сталкиваются в жесточайшем рукопашном бою. В небе появляется «Спитфайр» и начинает атаковать римские легионы. «Красные мундиры» из-под Ватерлоо вступают в схватку с батальонами «Ваффен СС». Все это действо происходит на овальном поле, похожем на площадку для игры в крикет, по периметру которой на рейках развешены яркие флаги и вымпелы. Я сижу за столом на небольшом, покрытом травой холмике. Со мной на пикнике Джимми Прайс. По характеру баталия напоминает спортивное мероприятие, только предсмертные крики сражающихся очень реальны. Голова у Джимми в два раза больше, чем в жизни. Он ненасытно запихивает еду в рот, хохочет, как будто его забавляет кровавое зрелище, давится, захлебывается словами, показывает пальцем и хлопает себя по бедру. Стол накрыт разными яствами: тут и дичь, и красиво поданная рыба – словно мы попали на какой-то средневековый королевский пир. Слуги в ливреях из «Амбара у Пепи» все подносят и подносят новые блюда. Вдруг на скатерть шлепаются крупные капли дождя, и начинается самый настоящий летний ливень. Джимми устремляет в небо недовольный взгляд, будто хочет сказать: «Что за черт! Дождь? Я не заказывал никакой дождь! Что вы себе позволяете!» Потом выражение его лица резко меняется, он со всей силы шлепает меня по спине – у меня даже синяк остается – и ржет что есть мочи, аж до посинения. В этот момент раздается звонок будильника, и я просыпаюсь. Странно, но я не могу решить, считать этот сон кошмаром или нет.

Морти и Кларки собираются провести вечер в Манчестере с Виктором и Ронни. По глазам мистера Мортимера я могу сказать, что он намерен оторваться по полной, поэтому решаю воздержаться. Они наседают на меня с уговорами, и в тот момент, когда я уже готов сдаться, Тревор приглашает меня к себе познакомиться с женой и детьми, а заодно и отобедать. Говорит, его жена превосходно готовит тайскую пищу. Пожалуй, соглашусь. Неплохо бы немного проветриться. Парочка косячков, бутылка доброго вина, в общем, ничего лишнего. Оставив корешей в баре отеля, я потихоньку ускользаю в номер, чтобы вздремнуть часов до шести. И вот уже шесть. Меня разбудили вовремя. Заказываю кофе в номер и включаю телевизор. Что это там мне снилось? Наверное, всегда сразу же после пробуждения трудно отделаться от странного ощущения нереальности происходящего. Жутковато. Не люблю я этого. Кажется, я не вникаю в смысл того, что мелькает на экране. Даже канал не получается переключить. Может быть, следовало бы заплатить за это отдельно. Вот тебе и свобода выбора, черт подери! Я швыряю пульт дистанционного управления и тут же об этом жалею, поскольку он пролетает через всю комнату и, ударившись о стену, разбивается вдребезги. Теперь мне не остается ничего другого, как смотреть местные новости и погоду. Хотя в принципе мне совершенно на это наплевать. Все равно я не вылезу из постели, пока не выпью кофе. И только после запрыгну в душ и тогда уже окончательно приду в себя. Наверняка эти умники взыщут с меня за причиненный ущерб в тройном размере.

Основной сюжет местных новостей раскручивается вокруг жестокого убийства. Если это показывают по телевизору, то я не возражаю. Кажется, какой-то торговец подержанными лодками – черт знает, что за профессия! – был найден убитым в своем плавучем доме, который одновременно служил ему и офисом, где-то в заливе в десяти милях от Ливерпуля. Интервью берут у полицейского, но он не очень-то разговорчив. Однако говорит, что за все время службы в полиции, за целых двадцать три года, он еще ни разу не сталкивался со столь зверским, ужасающим и бессердечным актом насилия. Почему-то я ему верю. Бедняга напуган и бледен как полотно, как будто что-то вдруг случилось с цветовой схемой телевизора и он передает черно-белое изображение. Бригады телевизионщиков тычут ему под нос микрофоны и закидывают своими дурацкими вопросами. И каждый раз, когда законник отвечает, что не может ответить, они на мгновение отступают и возвращаются на позицию уже с новыми темами. Он старается не вдаваться в подробности, но картина все же проявляется: прежде чем убить, парня сначала жестоко пытали, и одного взгляда на полицейского достаточно, чтобы понять, что над потерпевшим действительно хорошо поработали.

А вот и мой кофе. «Это похоже на ограбление?» – спрашивает один из журналистов. «Нет», – отвечает представитель власти и начинает объяснять, что крупные суммы наличных и другие ценные вещи были обнаружены на месте преступления в целости и сохранности и что преступник или группа преступников некоторое время находились на месте и, по всей видимости, тщательно обшаривали помещение. «Возможно, это заказное убийство, и здесь поработал профессиональный киллер», – предполагает другой репортер. Полицейский считает, что рано еще что-либо утверждать и что они сохраняют объективность и ждут от граждан посильной помощи в раскрытии зверского убийства. Наемные киллеры, думаю я, никогда не задерживаются на месте преступления. Скорее у них тут завелся убийца-психопат. И хотя мое и без того мрачное настроение нисколько не поднимается, все же я не могу оторваться от просмотра новостей. Попивая кофе вприкуску с бесплатным миндальным печеньем, я все глубже погружаюсь в подробности дела. Теперь они опрашивают соседей. Какой-то милый старичок рассказывает, что убитый мистер Ван Хайер – ну, что-то в этом роде – был человеком положительным, всегда здоровался, иногда они вместе выгуливали собак, он не лез в чужие дела и потихоньку занимался своим делом. Вот так всегда: милых, тихих и ничем не примечательных людишек чаще всего находят убитыми в их собственных домах. Странно, почему считается, что если собака виляет тебе хвостом, то ты просто не можешь быть плохим человеком. Чтобы сдали нервы, совсем не обязательно увидеть в дурацком сне Джимми Прайса в парке военных аттракционов, испытать разочарование от несостоявшейся встречи с девушкой и просмотреть в прямом эфире репортаж о резне. Достаточно просто проснуться в шесть часов вечера в этом гребаном бункере.

Я не спеша принимаю душ, потом включаю ледяную воду, стою под струей, сколько могу выдержать, и выхожу. Эта процедура возвращает меня к жизни. Я надеваю голубую водолазку, джинсы и черные замшевые мокасины от Гуччи. Сегодняшняя встреча обернулась полным провалом, я бы даже сказал, разоблачением. Радует лишь одно: не одному мне придется возвращаться и расхлебывать эту кашу, объясняя Джину и Джимми о «маленьком» озорстве «Бандитос». Сегодня вечером я не хочу даже думать об этом. Сейчас не самое подходящее время обсуждать тактику с Морти и Кларки. Уверен, они обязательно проглотят по образцу, что я им оставил. Завтра нам возвращаться домой – по дороге и поговорим.

Тревор сказал, что пришлет за мной машину ровно в семь пятнадцать, и попросил ждать у входа. Проходя мимо бара, я вижу, как Морти развлекает Кларки, Шанкса, Виктора и Ронни. У них прекрасное настроение в предвкушении мощного отрыва. Они шумят и балагурят. Я решаю незаметно проскользнуть мимо, чтобы не пришлось подходить и здороваться. Выхожу, водитель открывает мне заднюю дверцу. Я усаживаюсь. Мотор не заглушён, поэтому мы сразу же срываемся с места и вскоре съезжаем на проселочную дорогу, по которой летим со скоростью пятьдесят миль в час.

Парень отлично справляется с управлением, и его уверенное вождение вселяет в меня доверие. Из окна открывается вид на словно сошедший с открытки живописный пейзаж: долины и маленькие деревушки залиты светом почти полной луны. Вскоре картина меняется: местность становится лесистой, и чем дальше мы едем, тем растительность гуще и плотнее. У меня есть правило – никогда не вступать в беседу с таксистом, потому что никогда не знаешь, куда тебя это заведет. Но этот тип, кажется, и сам не особо любит пустословить, все пятнадцать минут нашего пути он в основном помалкивает.

На извилистой лесной дорожке водитель снижает скорость и внезапно останавливается. Здесь начинается просека, ведущая на небольшой холм. Ее ни за что не найдешь, особенно в ночное время суток, если толком не заешь, что искать. Парень нажимает кнопку на увитой плющом панели. Раздается гудок, и молчаливый шофер медленно ведет машину к вершине холма. Еще пятьдесят ярдов, и мы проезжаем сквозь распахнутые стальные ворота, после чего они автоматически начинают закрываться. Словно по мановению волшебной палочки зажигается свет, заливая лес резким белым светом, и деревья отбрасывают причудливые тени. Должно быть, здесь полно инфракрасных лазерных лучей или датчиков движения, упрятанных в дорожном покрытии. Миновав еще сотню ярдов, мы тормозим прямо перед домом, выстроенным в шведском стиле. Он целиком из дерева и прячется у склона холма, сливаясь с окружающим миром словно в целях маскировки. В гараже припаркованы два автомобиля: «сааб» с откидным верхом и «лэндровер-дискавери». Над входными дверями и гаражом установлены камеры наружного наблюдения, так что Тревор имеет возможность просматривать всю прилегающую территорию. Место до того изолированное, что уже одно это гарантирует его владельцу полную безопасность. Но оборудование Тревора предназначено для того, чтобы оповестить его о приближении куда более опасного врага, чем какой-нибудь садовый воришка. Оно должно уберечь его семью от таких призраков, как вымогатели и похитители.

Водитель бесшумно останавливается напротив дома, вылезает, обходит машину и открывает заднюю дверь. Я выбираюсь из салона, он садится обратно и уезжает прочь. За все время парень не проронил ни слова, ни единого звука. Очень впечатляет. Я нахожу кнопку звонка и жму ее, внутри слышится протяжный гудок. Тревор открывает дверь и улыбается, держа одной рукой громадного датского дога за массивный стальной ошейник-удавку. Пес ведет себя довольно дружелюбно, совсем не так, как злобные шавки, страдающие комплексом неполноценности и вынужденные компенсировать его, проявляя излишнюю агрессивность. На его спине можно спокойно катать маленьких детей. Псина тяжело дышит и подпрыгивает от восторга. В нем около пяти футов роста, а веса, должно быть, двенадцать или все тринадцать стоунов. Он очень похож на Гуфи.

– Это Альберт. Он тупой, как пробка, – сообщает Тревор.

Если собаки похожи на своих хозяев, то Тревор и Альберт просто созданы друг для друга. На фоне хозяина дог выглядит не таким огромным.

Тревор приглашает меня в дом. Дом действительно потрясающий. Везде деревянные полы и балки, но не из старой древесины, а из свежей светлой сосны. Все продумано и выполнено с особым вкусом. По всему дому распространяется аромат кокоса, лайма, лимонника и других тайских пряностей. Тревор проводит меня на кухню.

– Это Мэнди, – представляет он свою жену.

Она маленькая и изящная. Опять-таки по сравнению с мужем. Стоя рядом, девушка достает ему только до груди. Мэнди белокура и довольно мила. Их дети, полуторагодовалая дочь и трехгодовалый сын, едят за стойкой треску с Печеными бобами. Малышка сидит на высоком детском стульчике, а Мэнди ее кормит. Это именно то, что необходимо мне сегодня вечером, – уютная обстановка семейной Жизни и домашняя пища.

– Сейчас покушают дети, потом начнем мы. Они и так уже засиделись.

– Ты сам выстроил этот дом?

– Нет. Но если бы я и стал что-то строить сам, – говорит Тревор, – то это обязательно был бы именно он. Его соорудили для одной шведской фирмы, перебравшейся сюда в восьмидесятые. Они построили завод недалеко от города. А эти дома предназначались для высшего руководства. Здесь вдоль дороги еще с дюжину таких.

– Их не так-то легко найти.

– Что ты хочешь от шведов? Для них главное – единение с природой, а не удаленность от окружающего мира.

– И что же потом случилось с заводом? Обанкротился?

– Многие считают, что это была очередная авантюра правительства. Таким образом они пытались создать новые рабочие места, но затея провалилась. Шведы снялись с места, а дома выставили на продажу.

– Зато ты от этого выиграл.

– Это точно.

Тревор с гордостью показывает мне дом. Ему есть чем гордиться, он хороший кормилец, преданный муж и заботливый отец. Жена и детишки его просто обожают. Пока Мэнди укладывает детей спать, парень накрывает обеденный стол у окна.

– Летом мы открываем двери и обедаем прямо на этой крыше. Двери полностью складываются, и получается, как будто здесь вообще нет никаких стен. Да, летом наш дом действительно великолепен.

– Он и сейчас неплохо смотрится.

– Неплохо для бывшего зека и водителя такси, а? – Он хитро подмигивает мне. Я знаю о Треворе абсолютно всю его подноготную.

– Именно так ты и начинал?

– Отмотал срок и откинулся. Мой приятель совершенно бесплатно дал мне машину и работу. Так я и стал водителем.

Вообще не принято задавать вопросы о статье отсидки. Джин сказал бы, что это неэтично. Но я уже знаю, в чем суть.

– Ты же знаешь, я сидел вместе с Морти. Мы не были большими друзьями, но несколько раз наши пути пересекались. Я не очень хорошо его знал, но тогда он как-то избегал людей. Был замкнутым. Впрочем, как и все в тюряге.

– Он говорил, что ему не очень-то нравилась та компания, – соглашаюсь я. – Морти считал их всех отбросами и стукачами, подонками, признавшими свою вину в надежде, что им скостят срок, неудачниками, козлами и наркоманами. Все-таки он сноб, этот мистер Мортимер.

Мы смеемся.

– Вот что я скажу тебе, – продолжаю я, – наш друг может высказываться как истинный тори. Даже голос у него меняется. Он прямо-таки выговаривает каждое слово. В такие минуты ему бы на трибуну. Представь: «Вы, рецидивисты и жалкие карманники, ворующие кошельки у старушек! Где же ваша мораль? Где та энергия, что создала эту страну? Грабьте же тех, кто может себе это позволить! Пора избавляться от социального обеспечения! Пусть голодают лентяи и уклонисты!»

– Но на самом-то деле он не такой?

– Конечно же, нет. Что он, идиот? Ему просто нравится разводить людей. Когда черный парень толкает такие речи, многие считают своим долгом ответить и попадают на его удочку. Морти хлебом не корми – дай поспорить. Одно могу сказать точно: он лучше будет сидеть с закоренелыми преступниками, чем с мелкими жуликами. Это для него вопрос самоуважения.

– Морти всегда ходил по территории с таким лицом, как будто там жутко воняло дерьмом. Его роба всегда была…

– Что-что?

– Тюремная роба. У него она всегда была чистая и идеально выглаженная, а ботинки начищены до блеска, как у солдата. Он как будто на всех глядел свысока.

– В своей робе?

– Конечно, не каждый день. По воскресеньям да по праздникам. Особенно он старался, когда к нему приходил какой-нибудь посетитель. Но все равно каждый день наш.

Морти надевал чистую рубашку и, наверное, нижнее белье. Некоторые неделями не меняли одежду.

– В общем, он был тюремным щеголем.

– Ему даже прислали галстук.

– Прислали?

– Ну да. Там ведь их не выдают.

– Не знаю.

– Ну, я тебе говорю. Но Морти умудрился где-то достать его. Он всегда переезжал с места на место при полном параде. И если вдруг наш парень видел, что у тюремщика не застегнута верхняя пуговица, он прямо приказывал ему поправиться. И, знаешь, чаще всего ему подчинялись. Лето, сто двадцать градусов жары[1], аж мозги плавятся, а Морти в шерстяном костюме и при галстуке.

– Кто-нибудь еще носил такую униформу?

– Если бы ты ее надел, тут же поднял бы бунт. Только представь себе, как Морти с самым серьезным лицом заявляет: «Застегни пуговицу, неряха». Думаю, его считали психом и потому выполняли его требования. Достаточно было заглянуть ему в глаза, чтобы понять, на что он способен.

– Спорить не стану.

– Я спокойно отсидел свой срок. Заработал всего-то пару царапин. Ничего серьезного. Ты же знаешь, за что меня закрыли, да?

Я знаю. Но он должен сам мне об этом рассказать. Таков порядок.

– Хочешь поделиться?

– Я работал вышибалой в одном клубе. Там завязалась драка, потому что мы не хотели пускать каких-то пьяных отморозков. Один из них пытался откусить мне ухо. Я хотел оттолкнуть его к стене, но мы оба вылетели сквозь витрину. Осколки посекли все его тело. Повсюду была кровь. На мне же не осталось ни царапины. Парень умер, потому что перерезал главные артерии на ноге и руке. На самом деле он выскочил из окна и удрал, но на заднем дворе магазина просто рухнул замертво. Его обнаружили по следам крови на асфальте.

– Если бы не убежал, мог бы выжить.

– Возможно. Меня обвинили в убийстве, сказав, что я намеренно вышвырнул его из окна. Его приятели подтвердили это. Законники не очень-то им поверили, но, поразмыслив, решили, что доказательства неопровержимые, к тому же это улучшит их отчетность.

– И ускорит продвижение по службе.

– Меня посадили, чтобы эти козлы получали хорошую пенсию. Но здравый смысл все же победил. Кое-кто убедил приятелей убитого забрать показания, и обвинение изменили на непредумышленное убийство.

– Сколько же тебе дали?

– Пятерку. У меня ведь уже были приводы. Оттрубил я три года. Освободившись, дал себе зарок даже жвачку не плевать в неположенном месте. Но потом понял: если не пойдешь напрямик, никуда не попадешь.

– Это верно, Тревор.

– Видишь ли, в те времена в Ливерпуле бушевала война таксистов. Поджигали офисы, подсылали людей с мешком мелочи, которые висели на телефоне и отсылали машины по вымышленным адресам, избивали водителей, информировали социальные и налоговые органы о неучтенных заработках.

– Как это низко.

– Я бы сказал, мелочно. Мой приятель предложил мне стать компаньоном. У него душа не лежала к этой работе. Он прикинул, что тридцать процентов от чего бы то ни было намного лучше, чем сто процентов от ничего. И я отправился на переговоры с владельцами других фирм. Тогда мы и поделили город. Я доказал им, что эта бессмысленная вражда не пойдет на пользу общему делу. В конечном итоге всех нас просто посадят. Напротив, если мы получим возможность общаться друг с другом, то сможем поддерживать цены, не допускать их снижения.

– Неплохо звучит.

– Потом мы взяли под свой контроль и другие компании и выбрали самый дорогой участок рынка: роскошные авто, лимузины. Конфликт был исчерпан.

– И как же ты оказался на темной стороне?

– Мы часто развозили по городу посылки разным людям, знакомым и не очень. Одно за другое… Да ты и сам знаешь. Раз уж ты оказался в игре… – Тревор пожимает плечами.

Каждый хочет водить с тобой знакомство. Иногда и недели достаточно, чтобы маленький бизнес превратился в огромное предприятие. Поэтому нужно всегда держать ухо востро, чтобы не упустить своего и соответствовать стремительно растущему рынку. Я слышал, все обстояло еще серьезнее и кровопролитнее. Войны таксистов переросли в войны контрабандистов. Набрав силы и союзников, создав мощную сеть таксопарков, Тревор двинулся прямиком к торговле наркотиками. Одно влечет за собой другое. Конкурентов устраняли, некоторые пропадали без вести. Если в определенных деловых кругах становилось известно, что ты кого-нибудь пришил, с умыслом или по неосторожности, ликвидировал соперника или убрал с дороги неугодного коллегу, это нисколько не вредило твоей репутации.

Слышатся шаги Мэнди. Она спускается по лестнице. Тревор прикрывает пальцем рот и едва заметно подмигивает. Она достает блюда из духовки и ставит их на стол, одновременно опуская лапшу в вок. И как только ей удалось все это приготовить?! Должно быть, девушка – просто какой-то гений кулинарии. Здесь вам и карри из королевских креветок с кокосом и листьями лайма, и рис с жасмином, и филе рыбы, запеченной с имбирем и зеленым луком, и соте из цыпленка и говядины, и тайский салат с арахисовым соусом. Тревор откупоривает бутылку вина, ставит на стол воду. Просто пир какой-то!

– Вы так питаетесь каждый вечер?

– Да, если только не выезжаем куда-нибудь в ресторан. Почему бы и нет? – отвечает Мэнди. – Вот он, – кивает в сторону Тревора, – все это может съесть один, без посторонней помощи. Если уж еда нам необходима для жизни, то пускай она будет вкусной.

Мы приступаем к трапезе.

– У тебя такой же бизнес, как у Тревора? – интересуется она.

– Да, – отвечаю я. Интересно, что она имеет в виду: торговлю наркотиками или таксопарк. Некоторые рассказывают женам все, другие – ничего. Уверен, Морти даже имени не назвал бы своему Ричарду, если бы думал, что тот может его растрепать. Мы заводим разговор о Лондоне. Мэнди говорит, что Лондон ей нравится, но жить там она бы не хотела. Слишком уж он равнодушный. По-моему, этим грешат все крупные города. И Ливерпуль – не исключение. Лондон – просто родоначальник и король равнодушия, поэтому-то я его и люблю. Я могу затеряться в нем без особых усилий. Я проживаю в роскошном районе. Там огромные особняки и шикарные апартаменты, но никто не знает, кто живет по соседству. Мы на ходу киваем друг другу и, занятые собственными делами, спокойно бредем себе дальше. Никаких тебе задушевных разговоров, никакого обмена сплетнями через садовый забор. Если меня постигнет судьба бедолаги из местных теленовостей, все мои соседи выйдут на улицу и охотно расскажут репортерам и журналистам, каким я был хорошим парнем и не совался в чужие дела.

Еда отменная, ничем не уступает той, что я пробовал в Таиланде. Тревор продолжает есть до тех пор, пока ни на одной тарелке не остается ни кусочка пищи, ни рисинки, ни ниточки лапши. Тогда он откидывается на спинку стула и с довольным видом раскуривает сигарету. Парень молча смакует каждую затяжку и забавляется, пуская ртом кольца дыма, чтобы одно попадало в другое. Вдруг он подскакивает и распахивает задние двери.

– Пойдем, кое-что тебе покажу.

Тревор щелкает выключателем, и тропинка, ведущая к расположенному за домом саду, заливается ярким светом Фонарей.

– Идем, бери выпивку с собой. Мэнди, ты идешь с нами?

– Лучше я останусь. Вдруг детки проснутся.

– Ладно. Мы недолго.

Мы выходим на настил крыши, и нас окутывает ночная прохлада. Спускаемся вниз на пять или шесть ступенек и оказываемся на лужайке. Снаружи зябко, к тому же сгущается туман. Но, кажется, Тревору все равно, хоть он и одет только в спортивную майку. Он кивает мне, чтобы я следовал за ним через лужайку, расположенную под небольшим уклоном. По обеим сторонам высажены высокие, тонкие деревья. Гравийная тропинка уводит нас прямо в лес. Фонарики развешены на ветвях через каждые несколько ярдов и хорошо освещают нам путь. Они медленно покачиваются на ветру. Мы углубляемся в лес примерно на сотню ярдов. В темноте гримасничают тени, облака тумана вьются над нашими головами. Где-то вдалеке кричат совы, в кустах шевелятся маленькие существа. И внезапно мы выходим к берегу реки, где посреди большой поляны возвышается мини-версия главного дома. Сооружение освещается прожекторами, наполовину вкопанными в дерн. Мы обходим его кругом. Одна половина дома стоит на берегу, другая же нависает над водой, ее поддерживают массивные деревянные сваи.

– Летний домик, – с сияющим видом поясняет Тревор. Он ведет меня на балкон. Там стоят кресла, и мы присаживаемся на них.

– Впечатляет. Это тоже построили шведы? – спрашиваю я.

– О да. Эти ребята знают, как нужно жить. Здесь есть сауна и бассейн с водопадом. Шведы, наверное, парились в ней всей шведской семьей, да еще и соседей созывали.

Он хохочет.

– А ты? Приглашаешь, должно быть, друзей позагорать голышом?

– Я что, похож на идиота? Многих своих знакомых я не пустил бы даже на порог. Видишь, какие у тебя привилегии.

– Я тронут.

Тревор показывает на противоположный берег, удаленный от нас на двадцать футов.

– Сейчас река сильно обмелела, почти пересохла. Но стоит пойти дождю или растаять снегу, она превращается в настоящего монстра. Поток такой мощный, что легко унесет взрослого человека.

Дождя не было уже несколько недель. Речка превратилась в ручеек. Но на другом берегу виднеются границы высокой воды, куда силой течения выбросило камни и мелкие ветки. А в том месте, где русло поворачивает и скрывается из виду, вода размыла часть берега, и свисающий ком вот-вот рухнет вниз.

– Я часто прихожу сюда по ночам, чтобы выкурить косячок. – Тревор закуривает невесть откуда взявшуюся самокрутку. – Я готов сидеть здесь в любую погоду, курить, глядеть на воду и любоваться звездами. В общем, снимаю напряжение. Это приводит меня в норму.

– Звучит заманчиво.

– А когда мороз, и река стремительно несется мимо! Черт подери, лучшего зрелища и быть не может! А как насчет тебя, брат? Ты сидел?

– Ни разу. Мне везло.

– Я слышал, ты проявлял осторожность. Знаешь, за что я единственно благодарен тюрьме? Я научился ценить все это. – Его взгляд скользит вокруг. На балконе уже темно. Я могу разглядеть черты Тревора лишь в тот момент, когда он затягивается сигареткой – ее отсвет освещает его лицо.

– Это может показаться тебе бреднями старого хиппи, но если тебя ни разу не лишали возможности делать то, что ты всегда принимал как должное, тебе никогда не понять цену свободы.

– Да, но многие ведь и возвращаются, и не раз.

– Потому что по-другому не могут. Либо гонятся за главным призом. Только представь, изо дня в день ты просыпаешься и видишь все те же лица… Меня угнетает одна только мысль об этом.

Кажется, его очень быстро забрало. Дым имеет очень резкий запах. Крепкая травка, должно быть. Впрочем, Тревор не станет курить какое-нибудь дерьмо.

– Об этом ты думаешь, сидя здесь по ночам?

– И об этом тоже. Так, строю планы на будущее. – Он делает глубокую затяжку и задерживает дыхание. Несколько мгновений мы молчим, прислушиваемся к журчанию воды.

– Ты знаешь, что такое «Коза ностра»? – неожиданно спрашивает мой приятель. – Вроде. Это мафия, да?

– Конечно. Но сам термин. Тебе известно, что он означает на самом деле?

– Нет, – мотаю я головой.

– Он означает «наше дело». Вникаешь?

Не знаю, какого ответа он ждет от меня. Очевидно, я еще недостаточно накурился. Тревор замечает мое недоумение.

– Суть в том, что все мы должны участвовать в каком-то процессе, в нашем деле, вместе с теми, кого уважаем и кому доверяем, должны держаться друг друга, работать ради того, во что верим, быть честными друг с другом. Это только пойдет нам на пользу.

– Но в жизни все иначе. Это принесет нам одни проблемы.

– Сейчас, возможно. Но изначально идея была благородная. Я прочел много книг о мафии и…

Тревор продолжает, но я уже не слушаю его. В голове звучит сигнал тревоги. Когда парни изучают литературу о мафии – это всегда дурной знак. Начитавшись дерьмовых книжиц, постепенно приходишь к мысли, что это весьма рыцарское и героическое занятие. Те, кто слишком сильно углубляется в тему, в конечном итоге приносят много горя себе и окружающим. У них возникает желание громко заявить о себе каким-нибудь отчаянным способом. Кажется, они просто забывают о том, что их деятельность расценивается как преступление. Во времена первых мафиози чертов мир был совершенно другим. Своей властью они не уступали правительству, выбирали президентов Соединенных Штатов, управляли целыми городами, контролировали полицию, судей, спорт, профсоюзы. Остальным править было уже нечем.

– … Понимаешь меня, брат? – Тревор хватает меня за руку.

– Да, конечно. Твоя правда, дружище. Я в растерянности.

– Я знал, что ты поймешь. Бывает, поговоришь об этом с человеком и теряешь его навсегда, потому что он вдруг оказывается жалким козлом. Я говорю о доверенных людях, не лишенных интеллекта, которые объединяются, чтобы вместе выполнять свою работу, давать народу то, что он хочет. Никто никому ничего не навязывает. – Тревор поднимает вверх тлеющий косяк. – Мы всего лишь удовлетворяем спрос и можем повысить производительность, если будем работать с теми, кому доверяем.

– И у кого те же цели.

– Соображаешь.

– И все-таки это грязный бизнес. Сейчас не те времена. Я тоже читал книги. При всем своем блеске многие мафиози были просто старыми ублюдками, разыгрывали из себя повелителей мира, жили на широкую ногу до тех пор, пока…

– Послушай, попытайся понять одно: никогда не смей врать мне и моим ребятам. У нас будет «Коза ностра».

– Договорились.

Надеюсь, он не собирается говорить о гребаных таблетках. Сменю лучше тему.

– И все же, Тревор, люди становятся алчнее, их сердца черствеют. Они уже не понимают, что хорошо, а что плохо. Не знают, когда остановиться. Мы избрали слишком опасный способ зарабатывать на жизнь. В наше время жить вообще опасно. Даже честных граждан убивают в их собственных домах.

– Это правда. Развелось слишком много психопатов.

– Я видел новости сегодня по телевизору, еще до того, как приехал сюда. Там рассказывали, что какого-то бедолагу замочили в его же доме.

– Что там произошло? Я не смотрел. – Тревор снова поджигает самокрутку.

– Тихий парень жил на лодке, не лез в чужие дела. Кто-то связал его, долго пытал, а потом прикончил.

– На лодке? В шлюпочной мастерской? – В его голосе слышатся тревожные нотки.

– Ага, примерно в десяти милях вверх по реке. Легавый просто…

– Его имя случайно не называли? Он не голландец? – Кажется, Тревор надеется услышать отрицательный ответ.

– Судя по всему, да.

– Мать твою!… – Тревор швыряет тлеющий окурок в реку. Он тут же гаснет. – Скажи, что конкретно сообщали в новостях. – Он встает и начинает мерить балкон шагами. Я рассказываю все, что помню. – А теперь подумай хорошенько. Его имя случайно не Ван Так?

– Именно, Ван Так, – щелкнув пальцами, отвечаю я.

– Мне нужно вернуться в дом и сделать пару звонков. Тревор тут же срывается с места, оставляя меня сидеть в полном недоумении. Но его целеустремленность и серьезный настрой побуждают меня последовать его примеру. В месте, где тропинка изгибается плавной петлей, парень шагает по траве напрямик, и под тяжестью его веса ломаются ветки. Вскоре он обгоняет меня и совсем скрывается из вида. Когда я вхожу в дом и следую на кухню, Тревор уже набирает чей-то номер на висящем на стене аппарате. Он жутко матерится и орет на Мэнди, чтобы та поскорее тащила сюда его мобильник. Она тут же приносит телефон, и он, просмотрев забитые в памяти номера, яростно жмет кнопки быстрого набора. Вдруг Тревор изо всех сил ударяет трубкой о стену, и та, разлетевшись на куски, повисает на проводе и болтается из стороны в сторону.

– Где эта сука Шанкс?… Где, мать их, все остальные? Он прижимает к ушам оба телефона в надежде, что хоть кто-нибудь ответит. Последний раз я видел Шанкса, когда тот с ребятами сидел в баре отеля. Было это три часа назад. Я в полной растерянности стою в дверном проеме.

– Подожди минутку, – бросает мне Тревор и поворачивается к жене. – Мэнди, куда я засунул ту телефонную книжку?

Мэнди опускается на колени и выдвигает один из кухонных ящиков. Я вижу стандартный карманный блокнот с адресами, приклеенный липкой лентой к задней стенке. Она тут же отрывает его и протягивает мужу. Прижимая трубку плечом к голове и зажав в руке мобильник, Тревор принимается проворно перелистывать страницы. Наткнувшись на нужный номер, парень выпускает трубку из-под подбородка, она свободно падает на пол, а он тем временем уже нажимает кнопки мобильника. Происходит соединение.

– Слава богу, ты на месте. Я сейчас подъеду… К черту все дела! Я буду через двадцать минут. Все, увидимся.

Он захлопывает крышку телефона.

– Послушай, детка. Тут кое-что случилось. Я вернусь, как только смогу. Продолжай набирать Шанкса. Если дозвонишься, скажешь, чтобы связался со мной.

Интересно, а мне-то что делать? – думаю я.

– А ты, – словно отвечая на мой вопрос, говорит Тревор, – поедешь со мной.

Глубокое разочарование Ван Така

– Ван Так занимается… точнее, занимался перевозками. Он торговал лодками, в основном легальными, но случалось, и ворованными, исключительно для видимости.

Тревор гонит «дискавери» по темным проселочным дорогам. Ветви стегают по лобовому стеклу. Я инстинктивно уворачиваюсь. Мой спутник уже не кажется таким одурманенным.

– Короче, он занимался контрабандой, – заключаю я.

– Соображаешь. Он связывался с нужными людьми, подбирал товар. Ван Так был посредником. И это хорошо у него получалось.

– Ты с ним работал?

– Постоянно. Бедняга был гением, мог уладить любой вопрос. Он перевозил для нас по воде различные грузы. Сдается мне, у него как раз имелось кое-что про нашу честь.

– Кое-что крупное?

– Какое же еще? Конечно, крупное. Из-за мелочи я и мараться бы не стал. Я же не какой-то там залетный турист. Кстати, этим делом занимался Шанкс.

– Не та ли «кислота», о которой талдычил Шанкс?

– Если бы. В этом случае я бы просто отшутился. Если мой груз завис, я могу влететь на крупную сумму. Но для этого надо переговорить с Шанксом.

– Он договаривался с голландцем?

– Ага. По большей части мы закупаемся в Голландии. Ван Так получает товар и доставляет его нам уже в Великобритании. Однако как только продукт оказывается у Ван Така, он уже принадлежит нам. Догоняешь? Поэтому я не могу заявиться к поставщикам, рассказать им историю с Ван Таком и заявить, что, коль я не получил свой товар, то платить за него не собираюсь.

– Ребята серьезные? – спрашиваю я, хотя сам прекрасно знаю ответ.

– Разумеется, серьезные. – Тревор качает головой. – Но мы заключили с ними сделку, поэтому должны платить. Они же не виноваты, что людей убивают.

– Да, в общем-то, никто здесь не виноват.

– Не знаю, не знаю. Кто-то все же должен быть виноват. Готов поспорить, это связано с поездкой ваших друзей в Амстердам.

– О каком объеме идет речь, Тревор?

– Наша партия товара трижды перекроет ваши вшивые таблетки.

Мы уже говорим о миллионах, о тоннах кислоты.

– Надеюсь, ты везешь нас не в шлюпочную мастерскую? – беспокоюсь я. Может, Тревор задумал выполнить смертельную миссию?

– Не болтай ерунду. Там сейчас, должно быть, все кишит легавыми.

– У Ван Така были документы на ваш груз?

– Товар доставлен на имя Ван Така. В документах никакого намека на нас. Он был еще тот конспиратор. Все зашифровывал, а ключи к шифрам хранил вот здесь. – Тревор тыкает пальцем в висок. – Тысячи кодов и цифр.

Дороги становятся все шире, меньше виляют и лучше освещаются.

– Законники в курсе его деятельности? – спрашиваю я.

– Именно это я и намерен сейчас выяснить. Не могу ждать, пока появится Шанкс.

– У вас свой человек в полиции?

– К сожалению, нет. Но у нас есть знакомый репортер из местной газеты, который на короткой ноге со всеми сотрудниками уголовного отдела. Они вроде как собутыльники.

– Они рассказывают ему, а он – вам.

– В противном случае ему просто отрежут яйца. Я сразу предупредил его об этом. Пока что он получает все, чего душа желает: и наличные, и «кокс», и девочек. Хочешь отпуск – на тебе отпуск. Но предпочитает все же живые деньги. Легавых, когда те нажрутся, тянет на откровения. Наш парень оказывается в гуще событий и иногда добывает стоящую информацию. Они постоянно подкидывают ему что-нибудь пикантное.

– Он отрабатывает свои гонорары?

– Слушай, у нас и без того забот хватает. Не беспокойся ты о нем, мы держим его под контролем.

Тревор курит одну за одной. Он вписывается в повороты, даже не глядя по сторонам. Вот мы добираемся до двухполосной дороги, ведущей в Ливерпуль. Тревор топит в пол педаль газа. Силой ускорения меня вдавливает в кресло. Спустя пять минут мы уже на окраине города. Еще две минуты, Тревор сбавляет газ, и мы попадаем на улицы, сильно напоминающие спокойные зеленые предместья Лондона с рядами унылых домов эпохи Тюдоров и эдвардианских времен. Это Ноб-Хилл. Ливерпуль.

Наехав колесами на тротуар, Тревор останавливает тачку. Потом выходит и, не утруждаясь даже запереть дверь, шагает по дорожке к дому, жестом указывая мне следовать за ним. Дом разделен на три квартиры. Тревор жмет среднюю кнопку звонка и удерживает ее несколько секунд. Когда звонок начинает хрипеть, он на мгновение убирает палец, после чего снова принимается звонить. Другой рукой парень со всей силы стучит дверным кольцом. За дверью загорается свет, появляется силуэт. Потом слышится бряцанье ключей и скрип отодвигаемой щеколды.

– Поторопись, черт подери, сонная тетеря! – подбадривает Тревор и колотит ногой по двери.

Дверь отворяется, и на пороге нас встречает заспанный парень в халате. Оглядевшись, не следят ли из окон какие-нибудь любопытные соседи, он направляет нас по лестнице в гостиную и говорит, что вернется через секунду. В доме очень уютно. Интерьер напоминает картинки в каталогах или макеты, используемые в мебельных салонах. Все гармонирует: и диваны, и торшер, и ковер, и даже шторы. Теперь я вижу, куда ушла часть денег Тревора: в углу размещается последняя новинка на рынке видео-аудиоаппаратуры – современный высокотехнологичный телевизор с огромным экраном и домашний кинотеатр. Полагаю, он стоит никакие меньше двенадцати «штук», а это почти годовая зарплата журналиста местной газеты. Хозяин возвращается и наглухо задергивает шторы. Парень очень напряжен и взволнован. Он принимается поспешно собирать остатки еды, заказанной в индийском ресторане, но так нервничает, что то и дело роняет на пол жестяные контейнеры. Коричневый бумажный пакет вот-вот порвется, потому что дно пропиталось маслом и уже начинает расползаться. По всей видимости, еда предназначалась для двоих. Вскоре все собрано, и парень относит пакет на кухню.

– Тревор, там было две порции. В доме кто-то еще.

– Дункан, – шепчет Тревор, когда хозяин входит обратно в комнату. – В квартире есть кто-то, кроме нас?

– Ну. – Парень улыбается, как провинившийся школьник. – Там, в спальне, одна бабенка с работы. Когда ты позвонил, у нас как раз происходило соитие.

– У нее есть имя, Дункан? – неожиданно спокойно спрашивает Тревор.

– Конечно, есть. – Дункан озадачен.

– Какое?

– Джоан.

– Так пойди и скажи Джоан, чтобы она одевалась, дай ей денег на такси и отправь подальше отсюда. Нам предстоит серьезный разговор.

Дункану совсем не нравится, что ему указывают в его собственном доме, но тем не менее он удаляется. Мы слышим, как Джоан повышает голос, а Дункан пытается утихомирить ее. Тревор достает из шкафчика бутылку бренди, откупоривает ее и, усевшись задом наперед на стул, цедит ее маленькими глотками. Сейчас он жутко похож на бандита. Дункан рассыпается в извинениях, женщина же, резко бросив напоследок: «Пошел к черту, мерзавец», со всей силы захлопывает за собой входную дверь. Я слышу, как, перескакивая через ступеньки, он бежит вверх по лестнице, после чего, задыхаясь, влетает к нам в комнату. Теперь в нем прибавилось спокойствия и уверенности. Он протягивает мне руку.

– Добрый вечер. Я – Дункан, а вы?…

– Не важно. – Никто не любит подхалимов.

– О, да вы, похоже, лондонец?

– Как я уже сказал, это не важно.

Парню около тридцати. Волосы зачесаны назад клином, что придает лицу грубое выражение. Руки в карманах халата, который он, очевидно, позаимствовал в бахрейнском «Хилтоне». Дункан сильно напоминает мне главу частной школы, изымающего у воспитанников косячки с травкой, чтобы вечерком выкурить их самому в своей каморке. У Дункана отсутствует ярко выраженный акцент, которым грешат и Тревор, и Шанкс.

– Слушай, Дункан, отстань от него. Скажи лучше, что тебе известно об убийстве в шлюпочной мастерской?

– Я этой темой не занимаюсь. А что, есть интерес?

– Конечно, есть. Иначе я бы сюда не приперся.

– Можно мне тоже стаканчик? – Дункан показывает на бренди в руках Тревора.

– Возьми стакан и принеси пива моему другу. И побыстрей.

Хозяин снова скрывается на кухне. Где-то в глубине души мне даже приятно, что мой друг не дает спуску этому самонадеянному типу. Дункан возвращается и протягивает мне бутылку «Стеллы». Потом подходит у Тревору, и тот наливает ему недетскую порцию выпивки.

– А теперь, Дункан, присаживайся вот сюда. – Он показывает на уютное кресло. – Я уже много раз просил тебя об услуге, и за это подкидывал тебе немного деньжат на личные расходы. По-твоему, я был справедлив с тобой?

– Да, – кивает головой Дункан.

– Так вот, может, ты и не занимаешься этой темой, но ц хочу, чтобы ты подставил ради меня свою шею. Ясно? Позвони кому-нибудь из своих дружков-детективов и разузнай подробности дела Ван Така, был ли он убит из-за сомнительных связей. В общем, узнай все, что сможешь.

– Это невозможно.

– Что я слышу? У тебя нет их номеров?

– Есть, но… – Дункан осекся. Наверное, уже жалеет, что не солгал.

– Что же тогда?

– Просто это немного неуместно. Раньше я никогда этого не делал.

– Надо же когда-то начинать.

– Я даже не знаю, как они это воспримут.

– Вот и выясним.

– А вдруг он меня раскусит?

– У тебя уже есть кто-то на примете? – соображает Тревор. Бедный Дункан, он уже дважды попался за такое короткое время.

– Ну, есть один сержант уголовной полиции. Эдакий одинокий волк. Общение со мной – чуть ли не единственное светлое пятно в его жизни.

– А он владеет информацией?

– Не знаю.

– И не узнаешь, пока не спросишь. Дункан отпивает из стакана.

– Тревор, мне правда не хочется этого делать.

– Послушай, слюнтяй, ты охотно загребаешь мои наличные, а взамен я получаю какие-то базарные сплетни.

– Но ведь и полезные сведения тоже. Ты же сам так сказал.

– Допустим. Я всегда рассматривал тебя как выгодное Капиталовложение, которое в будущем принесет неплохой доход. Так вот будущее наступило сегодня. Я никогда не сомневался, что твой день настанет. И он настал.

– А нельзя ли отложить его до завтра? Тогда все будет выглядеть не так очевидно.

– Мне на это насрать. – Но…

– Никаких «но», козел. Каждая вонючая вещь в этом доме куплена на мои бабки. И не думай, что мне неизвестно о твоей ячейке. В каком она банке?

Дункан вздрагивает. Его большая тайна, причина такой самоуверенности, оказывается, ни для кого и не была секретом.

– Короче, Дункан. Звони своему сержанту, в лоб не бей, подмасли чем-нибудь, пообещай, что сходите как-нибудь пропустить по кружечке шанди, а там обо всем и расспросишь.

Репортер молчит, думает, как бы поаккуратнее все провернуть.

– Скажу, что у меня чисто нездоровое любопытство. Не для печати.

– Молодец! Видимо, я в тебе не ошибся. Да, Дунк. Если у него нет полной информации, пусть позвонит тому, у кого есть.

– Это будет нелегко, Тревор. Придется покрутиться, – осторожно возражает Дункан.

– Но ведь возможно.

– Что-нибудь придумаю. Надо пораскинуть мозгами.

Дункан протягивает стакан для добавки. Я вижу, как розовеют его щеки, а вместе с кровью возвращается и высокомерие. Парень лихорадочно соображает, как бы ему выпутаться из этой ситуации, а также думает о превосходстве и власти одних людей над другими. Вдруг он смотрит на часы, хватает пульт дистанционного управления и включает телевизор. Местные новости только что начались, и как раз передают репортаж об убийстве Ван Така. Мы словно зачарованные пялимся в экран, пытаясь уловить хоть что-нибудь, что могло бы привести нас к разгадке. Сюжет меняется, и Дункан выключает телевизор. Он идет в соседнюю комнату и возвращается с «Филофаксом». Прилично отхлебнув из стакана, парень потирает руки и набирает номер. Раздается три гудка.

– Алан? Это Дункан. Ну, привет, старый ты развратник. Как делишки?

Алан и Дункан обмениваются любезностями и принимаются болтать о пустяках. Со стороны даже кажется, что лучших друзей не сыскать в целом свете, что они вместе прошли сквозь огонь и воду и никогда не оставляли друг друга в беде. Дункан советует Алану подсидеть кого-то там из коллег, чтобы получить повышение по службе. «Он, несомненно, отличный полицейский и добросовестный работяга, – замечает Дункан, – но… как бы это сказать помягче? Наверное, не получится. В общем, он – пьянь». Оба покатываются со смеху. Теперь у них есть сомнительная причина очернить более способного сослуживца Алана. Даже с того места, где я сижу, слышно, как хохочет приятель Дункана. Представляю, каково находиться с ним в одной комнате. Наверное, это просто убийство. Тихо выругавшись, Тревор жестом указывает репортеру, чтобы тот переходил к делу. Однако Дункан только кивает и продолжает пустую болтовню. Он рассказывает Алану пару анекдотов, типа: «Привидение и Пэдди приходят в пивнушку», и все такое прочее… Или «Парень из Уэльса приходит в бордель»… Каждый раз, когда история доходит до кульминации, из трубки раздается дикий рев. «А помнишь вот этот, Эл?… Очень смешной».

Этот Дункан – настоящий жулик, Коуди Гаррет мог бы им гордиться. Мне даже немного жаль беднягу Алана. Сидел себе в своей занюханной гостиной один-одинешенек, поглощал какую-нибудь искусственную пищу из пакетиков, в то время как его сослуживцам накрывали стол любящие жены. Наверное, он уже было собрался спать, но что-то замешкался, словно чуял, что ему позвонит его веселый дружок Дункан. Самое печальное – узнай Алан, что им манипулируют, все равно закрыл бы на это глаза.

Дункан раскручивает Алана на пару историй из его полицейской жизни. Тот охотно рассказывает о том, как на мальчишнике Чаза за дополнительную плату они устроили так, чтобы стриптизерши изобразили лесбийские отношения, и еще о скандале в ночном клубе, когда вышибалы не хотели пускать их внутрь, так что пришлось предъявлять жетоны. «Мы должны как-нибудь вместе выпить. В пятницу вечером? Ладно. Тогда я позвоню, Эл».

Тревор мотает головой. Похоже, Дункан подводит разговор к концу. Он даже поворачивается в сторону журнального столика, на котором стоит телефонный аппарат. Тревор вскакивает, со злобным лицом бросается к хозяину квартиры и размахивает своим огромным кулаком в шести дюймах от его носа.

– Может, стоит договориться сейчас относительно времени и места, чтобы мне завтра не разыскивать тебя по всему городу? Ты у нас человек занятой. Как насчет шести тридцати у «Масонов»? Идет. Тогда там и увидимся. Да, и захвати побольше денег.

На том конце провода раздается оглушительный смех. По-моему, Тревор намерен выбросить Дункана из окна, потому как разговор окончен, а дело до сих пор не сделано.

– Сегодня на побережье произошло нечто ужасное, верно?

Кажется, мой приятель сейчас расцелует своего информатора. Тревор просит Дункана держать трубку так, чтобы и он мог услышать суть разговора.

– По телику передавали, что там орудовал настоящий садист. Только не говори, что у нас завелся серийный убийца. Хорошая пища для слухов. – Дункан смеется.

Наступает пауза.

– Ты разжег мой аппетит, старый проказник. Я знаю, это против правил, но ведь тебя подобная чушь никогда не волновала. Ты ведь меня знаешь: я никогда не печатаю ничего, что могло бы тебя скомпрометировать. Мне просто любопытно узнать вашу, так сказать, «внутреннюю» версию. У меня просто какой-то нездоровый интерес к этому убийству. Я же псих ненормальный. Только не повторяй за мной последние слова.

Алан опять ржет. Тревор вставляет сигарету Дункану в рот и дает ему прикурить. Тот затягивается.

– Он сказал, что позвонит приятелю, с которым вместе учились на сержантских курсах. Тот занимается расследованием этого дела. В пятницу, когда мы встретимся, он обо всем мне расскажет.

– Скажи, чтобы позвонил своему приятелю сейчас. У тебя хорошо получается, Дунк. Постарайся выяснить, известно ли им о противозаконной стороне бизнеса Ван Така.

Дункан поднимает руку, призывая его помолчать.

– Алан, а ты никак не можешь позвонить ему прямо сейчас? Если вы вместе учились и знакомы уже кучу лет, может, его обрадует твой звонок, и он не упустит возможности вспомнить время былое, а? Знаешь, что меня интересует? Почему выбрали именно его? Не было ли у него проблем с законом? Сделай мне одолжение, позвони своему товарищу прямо сейчас. Честное слово, торжественно обещаю, что ни одна душа не пронюхает о нашем разговоре. Позвони ему, а потом мне. Хорошо?

Дункан внимательно выслушивает ответ и заходится смехом.

– Первый раунд всегда за мной, старый ты алкаш. Обязательно перезвони мне, Эл. Я никуда не уйду, буду ждать.

Он кладет трубку, отхлебывает бренди из стакана и глубоко затягивается сигаретой.

– По-моему, мы переборщили, – выдыхает репортер. – Похоже, мы просто подставляем парня. У него могут возникнут проблемы.

– Ну и черт с ним. И с его проблемами тоже. Твой приятель – не дурак. Сам разберется, кому и что можно сказать. Уверен, он в состоянии отличить козла от нормального человека. Не желаешь чашечку кофе, Дункан?

– Да, было бы неплохо.

– А ты? – Тревор поворачивается ко мне.

– Я бы не отказался, – отвечаю я.

– Тогда ступай на кухню, Дунк, и принеси нам три кофе. Да поторопись, а то скоро перезвонит твой дружок – алкаш Алан.

Дункан неохотно поднимается и шагает на кухню. Тревор с видом заговорщика окликает меня. Глаза его мечут молнии, как будто он немного тронулся умом.

– Мне необходимо узнать, куда делся товар. Как Шанкс договорился с Ван Таком? Видишь ли, иногда он отсылал накладную прямо Шанксу, и тот получал груз сам.

– Закладную?

– Нет. Накладную. Накладную. Ты что, никогда не перемещал груз? Контейнер прибывает в док Ливерпуля, там его вскрывают и однородный груз разбивают на мелкие партии. Накладная – это своего рода квитанция на получение твоей части товара. Ты предъявляешь накладную и показываешь, что ты – именно тот человек, чье имя указано на документе или вписано на обороте, как на чеке, и уходишь.

– Вроде ничего сложного.

– В большинстве случаев так оно и бывает. Короче, если такой документ лежал на столе Ван Така, когда его убили, то сейчас он уже на полке вещественных доказательств уголовной полиции. И завтра утром они примчатся в док, разорвут упаковочную корзину и обнаружат партию лучшего греческого мрамора и партию моей «дури». Либо они засядут там в ожидании прибытия карго и сразу после разгрузки наложат на него арест. В этом случае товар можно смело списывать со счетов.

Тут я понимаю, что мы шепчемся.

– Но ведь ты не исключаешь возможности, что накладная может оказаться у Шанкса?

– Не исключаю. В действительности же я надеюсь, что груз вообще не прибыл в Англию. Тогда мы можем попросить поставщиков на время отложить его доставку, а там уже что-нибудь придумаем. Мне кажется, все это имеет отношение к налету на немцев.

– Тревор, а не кажется ли тебе, что какие-нибудь местные охотники за легкой наживой прикончили Ван Така и планируют прибрать к рукам твою партию?

– Он был нашим тайным козырем. Кроме меня и Шанкса никто и не подозревал о его существовании.

– Это ты так думаешь.

Звонит телефон, и как раз в этот момент входит Дункан с подносом в руках, на котором стоят три чашечки кофе и корзинка с печеньем. Он ставит поднос на журнальный столик и ждет.

– Ну, ты будешь отвечать или нет? – в бешенстве ревет Тревор. – Хватит валять дурака, сними же наконец чертову трубку!

После шестого сигнала репортер поднимает телефон.

– Алан? – говорит он, как будто совсем и не ждал от него звонка. – И как успехи? – Брови Дункана удивленно ползут вверх, а лицо вытягивается так, будто услышал очень тревожную информацию или съел что-то очень кислое. – Правда? И сильно? Что они сделали?… Черт, это же безумие… Похоже, у нас орудует маньяк… Нет, разумеется, ни слова. Я смотрю, тебе это нравится. А Ван Так? О нем что-нибудь известно?

Снова пауза.

– Ну, ясно. Вот бедняга. И врагу не пожелаю такого конца… Ни за что, Алан. Я и в мыслях не держал ничего подобного. Ничего публиковать я не собираюсь. Теперь я вообще жалею, что спросил… В любом случае напечатать такое мы не можем: людей просто вывернет наизнанку.

До меня опять доносится оглушительный хохот с противоположного конца комнаты. Кажется, Алана забавляют кровавые подробности дела.

– А если серьезно, ты не думаешь, что там поработал психопат… именно… Ладно, с тобой хоть и приятно поболтать, но уже поздно. Давай, увидимся у «Масонов». В восемнадцать тридцать… Услышишь что-нибудь – звони.

Дункан кладет трубку.

– Эти типы, они что, охотятся за вами? Если да, то у вас, ребята, серьезные проблемы, – выпаливает репортер.

– Расскажи, что точно говорил тебе твой друг, – настаивает Тревор.

– Между прочим, никакой он мне не друг. Он пытался дозвониться одному приятелю, но его не оказалось дома. Поскольку Алан был пьян, ему хватило наглости набрать номер знакомого полицейского, расследующего это дело, и тот не упустил возможности скинуть с себя часть бремени, нести которое в одиночку ему стало не под силу. Так вот жертва – какой-то голландец. Его убили не сразу, а сначала около двух дней держали в заточении. Об этом свидетельствуют признаки разложения на ранах: одни были нанесены более двадцати четырех часов назад, другие – еще совсем свежие. Также свидетели видели, как двое опрятно одетых мужчин входили в шлюпочную мастерскую в воскресенье еще до полудня. Патологоанатомы редко ошибаются, так что им верить можно. Так вот они установили, что парня пытали приблизительно двое суток. Его искусно обработали: проломили череп, переломали ребра и руки. Потом обмотали бедолагу проводом и подключили к электрической сети. Так что парень просто поджарился заживо.

– Бедный Ван Так, – вздыхает Тревор.

– Подождите, это еще не все. На этом они не остановились. Ребята только-только вошли во вкус. Они выкололи ему глаз, а на его место засунули какой-то острый или тупой предмет.

– Похоже, им нужна была информация, – обращается ко мне Тревор.

– Я могу продолжить, – не унимается Дункан. – Эти изверги начали отрезать парню пальцы. Один за другим. Сначала – на одной руке, потом – на другой. Раны на мизинцах старее, чем на остальных пальцах.

– Прелестно, – говорит Тревор. – Если бы это было заказное убийство, его просто застрелили бы из пистолета с глушителем и убрались подальше от места преступления.

– Точно. Работа хоть и жестокая, но не совсем профессиональная, – соглашаюсь я.

– Именно. Оставшись там, они рисковали быть пойманными с поличным. Но, может, вы оба пока воздержитесь от критики и дадите мне закончить? У него в легких обнаружена вода, поэтому полицейские считают, что его топили в ванной, там ему отрезали большие пальцы на ногах и волоком протащили по всему помещению – повсюду найдены кровавые следы. Полиция просто в шоке, потому что некоторые детали свидетельствуют о том, что во время всех этих зверств преступники еще и готовили себе еду и ели прямо без отрыва от работы. Под конец парни, видимо, сжалились и решили добить измученную жертву, обмотав его проводом и подключив к электросети. И пока голландец поджаривался заживо, убийцы все равно продолжали отрезать от него кусочки.

– В смысле?

– Уши, нос…

– И яйца? – спрашивает Тревор.

– Знаешь, я как-то не догадался спросить.

– Как обнаружили тело? – интересуюсь я.

– Пришла уборщица, ирландка, кажется. Она и вызвала полицию.

– От чего наступила смерть? – снова я.

– Парень потерял много крови, и сердце не выдержало.

– А что легавые думают о делах Ван Така? – подхватывает Тревор.

– Он чист. На него нет ничего ни у них, ни в Интерполе.

– Они не считают, что его убийство может быть делом рук какого-нибудь психопата?

– Не исключено. Однако законники намерены просмотреть всю документацию, все телефонные счета, все, что может вывести их на след убийц.

– Так, где тут у тебя туалет? – Тревор встает и направляется к выходу.

– Дверь прямо перед тобой.

Судя по голосу, Дункан уже порядком опьянел.

На журнальном столике звонит телефон Тревора. Я поднимаю его. На дисплее высвечивается имя Шанкса и городской номер. Я отвечаю.

– Тревор? – спрашивает Шанкс, подчеркивая свой акцент.

– Это я, Шанкс. Тревор вышел помочиться.

– Я только что вернулся домой, а на автоответчике уже двадцать сообщений от Мэнди. У вас все в порядке?

– Думаю, Тревор лучше объяс…

– Мне показалось, что звонил мой телефон? – На ходу, застегивая ширинку, в комнату врывается сам Тревор. – Давай его сюда.

Он выхватывает у меня мобильник.

– Слушай, Шанкс, тут кое-кого замочили. Ага. А теперь вспомни, где та «рождественская открытка»? Это важно. Она у голландца или все еще в магазине?

Тревор задает вопрос медленно и неторопливо, четко произносит каждый слог. Можно подумать, что он – ведущий телевикторины, и сейчас разыгрывается финальный суперприз. Потом очень внимательно и напряженно выслушивает ответ, потому как от него зависит судьба двух миллионов соверенов, результат напряженной годовой работы и, возможно, повышенное внимание законников. В течение всего разговора с Шанксом он то и дело кивает. Я плохо слышу голос на том конце, но мне кажется, тон стал выше и местами даже переходит на крик.

– Ты говоришь, в субботу? Тогда документ еще был у него на руках? А где, на хрен, был товар? Черт подери, Шапки, возможно, у нас появился шанс. Но только возможно.

Звонит телефон Дункана, и тот снимает трубку. Тревор расхаживает по комнате, выслушивая безумные разглагольствования Шанкса. Прикрыв рукой микрофон, он подмигивает мне.

– Шанкс считает, что нам не о чем беспокоиться. Нужно только выждать время и не паниковать. У него в доках есть свои люди.

Одним глазом я присматриваю за Дунканом. Он что-то торопливо строчит в своем репортерском блокноте. Потом резко обрубает собеседника, словно тот начинает его доставать.

– Тревор, – повесив трубку, произносит хозяин квартиры.

– Черт возьми, Дункан. Не можешь подождать? Ты что, не видишь, что я сейчас занят? Совсем рехнулся ты, что ли? ~ трясет головой мой приятель.

– Мне нужно уходить. Кое-что случилось, и я должен бежать прямо сейчас.

– Ну и вали. Мы сами закроем за собой дверь. – Голос Тревора веселеет прямо на глазах.

– Звонил один мой связной. В общем, это относится к вашей истории. – Дункан тупо уставился в ковер.

– И ты собираешься взять за нее Пулитцеровскую премию, да? Заткнись, наконец. Да не ты, Шанкс. Тут со мной наш зануда-газетчик.

– Он работает в доках, – продолжает Дункан. Услышав «в доках», Тревор на мгновение умолкает.

– Секундочку, Шанкс. Не отключайся. А ты, – он тычет пальцем в сторону репортера, – выкладывай, что там у тебя.

Бедный Дункан. Им снова овладел страх. Не поднимая глаз, он начинает бормотать дрожащим голосом.

– Этот парень… В общем, он работает на экспедитора… Так вот он говорит, что полиция на основании полученной информации только что арестовала три тонны гашиша очень высокого качества, который перевозили с грузом греческого мрамора. Там сейчас полно легавых и таможенников. Еще он говорит, что они приехали с какой-то накладной и принялись все обшаривать. Через три с половиной часа им улыбнулась удача.

– Шанкс, – говорит Тревор в трубку мобильника, – нас только что отымели. Завтра увидимся. Конец связи.

Он аккуратно захлопывает крышку телефона и засовывает его в задний карман джинсов. Взявшись за два конца журнального столика, Тревор медленно поднимает его вверх. Поднос с нетронутым кофе и печеньем соскальзывает на пол. Долю секунды Тревор удерживает столик над головой, затем точным движением, как будто он проделывал это сотни раз перед зеркалом, резко и со всей силы швыряет его прямо в широкий экран телевизора. Из груди вырывается рев дикой ярости. Стекло экрана тотчас же покрывается мельчайшими трещинками, осколки разлетаются по всей комнате. Потом он поднимает стеллаж с дисками и запускает его в стену. Тревор швыряет все, что попадается ему под руку в комнате Дункана. Он раскидывает обеденные стулья и движется дальше. Все эти действия сопровождаются истошным воплем: «Бля-я-я-я-я-дь!!!» Я стою в углу и стараюсь быть тише воды, чтобы, не дай бог, не привлечь внимания своего друга. Бедный Дункан следует моему примеру и молча наблюдает, как Тревор разносит его квартиру. В ход идет все: лампы, цветы в горшках, настольные часы, вазы, видео – все хрупкие предметы валяются теперь на полу и вряд ли могут быть использованы в дальнейшем. Соседи сверху стучат по полу, но, к счастью, Тревор совершенно не обращает на это внимания. Спустя тридцать секунд он внезапно успокаивается. Он тяжело дышит, как будто до него только что дошла вся бессмысленность его поведения. Тревор оглядывается по сторонам. Беспорядок и хаос вызывают крайнее удивление на его лице. Кажется, он растерян.

– Пошли. Нам пора, – обращается он ко мне. Дункан трясется от страха в своем углу и буквально готов наложить в штаны. – Извини, приятель, – проходя мимо него, бросает Тревор. – Я возмещу все убытки.

Среда

Снова утро

Морти до сих пор хохочет, вспоминая рассказ о моих ночных похождениях. Тревор высадил меня на заправке где-то у черта на куличках, а хреновы недоумки смотрели на меня из-за прилавка, как будто я просил у них не такси, а космический корабль. Когда мне все же удалось донести до них свою мысль посредством заезжего коммивояжера, который выступил в роли переводчика, дорога обратно в гостиницу заняла у меня почти час. Дерьмовый водитель сбился с пути и отказывался признавать это, так что примерно через двадцать минут мы проехали мимо все той же заправки. Могу поклясться, я даже видел, как он помахал рукой своим приятелям-провинциалам. Затем этот козел решил нагреть меня на двадцать пять фунтов. Видите ли, он устроил мне экскурсию. Я возмутился, начал сбивать цену, мы повздорили. Наконец, после того как сбежался гостиничный персонал, и кто-то уже собирался вызывать полицию, мы сошлись на пятнадцати соверенах. Ни ему, ни мне не хотелось связываться с законниками.

Около четырех утра, почувствовав чью-то руку на своем члене, я просыпаюсь. Прихожу в себя и вижу какую-то обкуренную шлюху, которая стоит на коленях у моей кровати с сигаретой в зубах и вот-вот стянет с меня трусы и возьмет в рот моего дружка. Мистер Мортимер и Кларки всячески подбадривают ее, твердят, что я только что откинулся из тюряги, где целых пять лет не полировал свой хрен, и буду очень признателен, если она немного его побалует. Мне страшно неприятно и даже омерзительно, что мне в штаны лезет какая-то вонючая, грязная телка. Я посылаю ее подальше. Тогда она поворачивается к Морти со словами, что все равно хочет получить свои деньги. Морти и Кларки покатываются со смеху.

– А ну гоните мои бабки. Слышите, вы? Вы сказали, что заплатите на месте, козлы вонючие.

Ее задница маячит всего в футе от моего лица. Колготки явно ей маловаты, поэтому сильно прилегают к телу. Я вижу все, что под ними. Интересно, какой узор у нее на трусиках? Иногда мне в голову приходят самые неожиданные мысли в наиболее неподходящий момент. Морти рассчитывается с ней.

– И еще денег на такси. Вы обещали отвезти меня обратно.

Медвежата Тедди! Точно. У нее на трусах нарисованы медвежата Тедди. Как странно все бывает в жизни. Она зарабатывает на жизнь, отсасывая у мужиков, а у нее на подштанниках медвежата Тедди. Мне бы еще поспать. Морти сует ей еще сорок фунтов, и телка немного утихает. По крайней мере, они выключают свет. Под громкий хохот Морти я снова погружаюсь в сон. Хорошо бы ей попался мой таксист. Они просто созданы друг для друга.

Утром мы спустились в столовую без одной минуты девять, в то время как завтрак заканчивается в девять ровно. Персонал не очень-то рад видеть нас. Очевидно, после жалоб других постояльцев гостиницы менеджер ночной смены вынужден был доложить о шуме, который мы подняли в пять утра. Морти направляется прямиком к прилавку самообслуживания, набирает себе полноценный завтрак и тут же принимается жадно поглощать пишу. Я беру фрукты и чашку кофе. Кларки же выстраивает перед собой в ряд четыре высоких стакана с апельсиновым соком. У обоих моих спутников стеклянный взгляд. Ни один из них не прошел бы выборочный тест на наркотики.

– Я думал, тебе понравится наш маленький сувенир из Манчестера. Особенно после вашей корпоративной вечеринки с Тревором, – замечает Морти. Для человека, проспавшего всего три часа, у него слишком бодрый голос.

– Да он психопат какой-то, этот ваш Тревор.

– Слышите, мистер Кларк. Наш коллега шокирован и потрясен тем, что один из самых грозных и уважаемых наркодилеров севера Англии обладает суровым нравом.

Кларки ухмыляется.

– Он кажется таким славным малым, – говорю я. – Только все меняется, когда он выпивает рюмку или выкуривает косячок и…

– Он становится помешанным мафиози. В сочетании с алкоголем и наркотой этот парень просто чума. На уме только ветер и дождь, честь и братство, и всякая подобная хрень. Когда я сидел с ним в тюряге…

– Ты помнишь его с тюряги?

– Конечно, черт подери, я помню его с тюряги. Мы вместе мотали срок. Как, по-твоему, мы нашли Тревора? По «желтым страницам» телефонной книги?

– Просто он сказал, что ты его не запомнил.

– Не знаю, почему он так сказал, потому что я прекрасно его помню. Черт, эти вонючие яйца совсем сдохли.

– Если бы они не сдохли, то давно стали бы курами.

– Я имею в виду, что они слишком долго лежали на горячей сковороде. Здесь все напоминает мне воскресное утро в тюрьме, а обслуживающий персонал сильно похож на тюремщиков. – Морт кивает в сторону официанток в черной униформе.

– Тогда тебе не следует есть яйца. Так почему ты запомнил Тревора? Он говорил, что сидел тихо, особо не высовывался и…

– Тревор?! Тот самый Тревор, с которым мы вчера здесь встречались?

– Да, Морти. Он сказал, что ему дали пять лет, а отсидел всего три, так что он, должно быть…

– Нет. Все наоборот: ему дали три года, а отсидел он все пять. Кое-кто ошибся в расчетах. С трудом верю, что крупнейший дилер севера страны не в ладах с математикой.

– Тогда почему он мне так сказал?

– Хрен его знает. Может, у Тревора проблемы с памятью. Послушай меня, Тревор и его дружки сбрасывали тюремщиков с деревьев.

– Что? Они их убивали?

– Нет. Что за чушь. В таком случае он до сих пор сидел бы за решеткой. Нет, внизу была натянута сетка, как в цирке под трапецией, и тюремщики и «стукачи» приземлялись на нее.

– А те тоже считали, что это смешно?

– Ничего подобного. Его серьезно поколотили штатские, еще те головорезы. Да он и сам хорош, этот Тревор. Псих, каких мало.

У меня перед глазами возникла четкая картина того, как вчера ночью мы уходили из квартиры Дункана, ступая по усыпанному осколками ворсистому ковру.

– Он описал тебя как эдакого тюремного Криса Юбанка.

– Кого?

– Ну, он сказал, что ты носил форму и галстук.

– А… Так это только для того, чтобы рассмешить ребят. В этом-то все и дело: Тревор все воспринимает слишком серьезно. Ван Так не имеет отношения ни к нам, ни к нашим «подопечным», ни к гребаным европейцам. Эти ливерпульцы, скажу я вам, – Морти указывает ножом на стайку проворных официанток, – просто какие-то ненасытные твари. Когда они не поют свои дурацкие песни типа «Ты не одинок» или «Он – мой брат», то обязательно тырят другу друга золотишко. Есть у них такая отвратительная черта характера. Какие-то ублюдки до смерти замучили бедного голландца только ради того, чтобы узнать ПИН-код, хотя в любой момент могли отправиться в доки, прихватив с собой накладную, и сорвать джек-пот в виде трех тонн гашиша. Не знаю, зачем вообще упоминать об этом.

– Вчера ночью Тревор лишился трех тонн товара, потому что кто-то обработал его агента, так что, по-моему, он имел право…

– Хочу сказать вам кое-что еще. Никакие гребаные немцы не получат от нас ни пенни. Если мы сможем пристроить эти пилюли, то заплатим «Бандитос», или как вы там их зовете, их долю, отдадим Джимми его часть прибыли и после умоем руки.

– Из-за того, что они – нацисты?

– Послушай, мне абсолютно наплевать, кто они и во что верят. Они ни хрена от нас не получат. Вопрос закрыт.

– Ты до сих пор намерен найти покупателя?

– Намерен. Возможно, эти ребята захотят возместить свои убытки.

– Звонил Шанкс. Он сказал, что нужно подождать пару дней, пока у Тревора не поднимется настроение. Похоже, все они скорбят по упущенным трем тоннам сырья.

– Спасибо за информацию.

– Мы еще ни разу не реализовывали похищенный товар, Морт. Это неблагоприятно отразится на нашей репутации.

– Зато благоприятно скажется на нашем кошельке. Здесь главное – не увлечься. Ты же не собираешься выдвигать свою кандидатуру на выборах?

– Нет!

– Вот и хорошо.

Конечно, здоровый оптимизм и добрая бравада всегда уместны в процессе уговоров. Но, кажется, мистер Мортимер чересчур увлекается, как говорят американцы и северные лондонцы, отрицанием фактов, закрывает глаза на неприятные обстоятельства. Разве капитан «Титаника» говорил своим пассажирам и экипажу: «Айсберги? Плевать я на них хотел!»? Нет, я так не думаю.

К столику подходит официантка, чтобы убрать лишнюю посуду. Кларки поглаживает ей руку, и девушка в ужасе убегает. Она смотрит на нас так, будто мы каннибалы какие-то. Кларки так и не притронулся к соку. Высокие стаканы выстроены в идеально ровный ряд. Девушка возвращается к подружкам. Они, очевидно, проводят небольшое совещание по поводу нас. Им не терпится, чтобы мы поскорее освободили помещение. Дамочки бросают в нашу сторону неодобрительные взгляды.

– Сколько же таблеток он вчера принял? – интересуюсь я, кивая в сторону Кларки.

– Две. И знаешь, что он о них сказал? – Морти смотрит на мистера Кларка, как на диковинного зверя в зоопарке.

– Нет, не говори. Они такие, как делали старые добрые времена?

– Он сказал, что глотает пилюли с двенадцати лет, но лучше этих ему еще ни разу не приходилось пробовать.

– Что-то я сегодня не настроен выслушивать любимые темы Кларки, вроде: «Я начал торговать кокаином еще в начальной школе».

– Парень говорит, что он обычно принимает только две таблетки, и ни в одном глазу. Ноты только погляди на это…

Наш Кларки, открыв рот, таращится в белый оштукатуренный подвесной потолок с неоновыми лампочками и системой распылителей, как будто это творение рук Микеланджело.

– Давайте-ка убираться отсюда. У меня запланирован ленч в Сохо, поближе к цивилизации. Если хочешь, можешь присоединиться, – заявляю я. – И, кстати, лучше за руль сяду я.

И тунец может решить чью-то жизнь

Вот это совсем другое дело. Ради такого я и вступил в ряды наркодилеров. Мы с Морти усаживаемся за столик в весьма привилегированном заведении в Сохо. Все продвинутые люди стараются сейчас обедать в этом трендовом месте. Сюда невероятно трудно попасть. И даже в среду днем почти все места заняты. Всю дорогу Морти названивал туда каждые пять минут и, должно быть, до смерти утомил администратора, так что ему все-таки удалось зарезервировать столик. Сначала нас хотели запихнуть в самый угол нижнего этажа, но то ли Морти дал кому-то взятку, то ли поднял шум, и в конечном итоге мы сидим наверху за хорошим столом, повернутым в зал, и видим всех, кто входит и выходит. Хорошая возможность заняться нашим любимым спортом – разглядыванием сочных дамочек. Какое наслаждение прийти к живописному пруду с чистой водой, куда на водопой слетаются всякие диковинные птички, просто сидеть и молча созерцать эту удивительную картину.

Место – просто чудо какое-то! Повсюду в полированных стальных вазах стоят невиданные цветы, на столах в хрустальных чашах плавают орхидеи. На стенах развешаны огромные абстрактные картины, слегка безумные, я бы даже сказал, что их автор определенно страдает каким-то психическим расстройством. Целые плиты бетонных стен расписаны основными цветами: оранжево-красным, ирландским зеленым, бирюзовым и королевским пурпуром, а некоторые участки вообще не тронуты отделкой, что придает залу вид подземной автостоянки. Свет проникает в помещение сквозь застекленную крышу. Вся обстановка выдержанная и роскошная, но совершенно не похожа на «Амбар у Пепи». Джимми Прайсу бы не понравилось. Он бы сказал, что тут слишком много претенциозных идиотов. Клиентуру в большинстве своем составляют представители прессы, телевидения, киноиндустрии и рекламного бизнеса. К счастью, мы с Морти выглядим надлежащим образом. Мы похожи на кинопродюсеров, вынашивающих сюжет нового фильма и, разумеется, не порнографического. Здесь все очень цивилизованно, и можно качественно перекусить. Как раз то, что мне сейчас нужно. Значительная часть нашей продукции оседает в носовых ходах вот этой публики. Но сейчас слишком рано, и многие из них еще не вылезли из постелей. Те же, чьи лица нам все-таки посчастливилось лицезреть, ограничиваются простой водой по четыре пятьдесят за бутылку. Возможно, все обстояло бы иначе, приди мы сюда в пятницу вечером, а не в среду днем. Думаю, тогда народ страны СМИ отпускает тормоза и пускается в безумное веселье выходных дней со всеми вытекающими отсюда последствиями и ощущениями. Сегодня же в ресторане стоит вокзальный гул: люди обсуждают дела, обмениваются сплетнями, заключают сделки. Добавьте сюда еще мягкий звон бокалов, шорох шагов, объятий и воздушных поцелуев. Мне приходилось быть свидетелем того, как этот почтенный народец веселится по полной программе. Безумие, разврат и беспутство – вот девиз подобных мероприятий.

Кларки вылез у станции «Килберн», взял такси и поехал повидаться с каким-то там Ричардом, и мы присвоили себе «ровер». Я никак не могу достать Джина. Он не отвечает ни по домашнему телефону, ни по мобильнику. Хотя, в общем-то, это обычное дело. Нужно сообщить новости о таблетках, их происхождении и обстоятельствах переговоров. Но поскольку найти его не представляется возможным, мы имеем полное право расслабиться, скинуть башмаки и отведать приличную жратву. Быть может, на меня подействовал оптимизм Морти, или же возвращение на привычную землю вернуло мне уверенность, и мне даже захотелось расцеловать тротуар Килберн-Хай-роуд, но в данный момент дело с немцами, «деревенщинами» и Ван Таком не кажется мне уже такой серьезной проблемой, как сегодня утром, когда я проснулся в гостиничном номере.

Мы заказываем томатный суп с апельсином и поджаренным фенхелем, тунца по-корсикански, два хорошо прожаренных бифштекса, силь-ву-пле, оливковый хлеб к супу и чесночный хлеб чиабата к основному блюду, а также по две бутылки воды, одну с газом, другую – без. И хватит. Мы – люди без претензий.

– Я приходил сюда в субботу с подружкой, – жалуется Морти. – Заказал тунца по-корсикански. И что, ты думаешь, они мне принесли? Салат из консервированной рыбы.

– Как-то дешево.

– Я бы так не сказал. Десятка за порцию – приличные деньги.

– Нет же, я имею в виду – для них это дешево.

– Вот тут ты прав. Что такое тунец по-корсикански? Это кочанный салат, молодой картофель, зеленый горошек, анчоусы, так? Вареные яйца, соус и, черт подери, запеченный кусок тунца. А еще лучше – зажаренный на сковороде.

– Именно. Надеюсь, ты его вернул?

– Конечно. Я пригласил главного. Никаких скандалов и угроз. Парень чуть не сгорел от стыда. Это произвело впечатление на мою спутницу.

– Они исправились?

– Да. Можно было дожать и вообще не платить за ужин, только я не стал этого делать. Только пояснил им, что они спутали меня с кем-то другим. Я не лох и не стану есть дерьмовый салат из консервированного тунца.

– Дело даже не в деньгах, а в том, что они как будто издеваются над нами.

– Со мной этот номер не пройдет. Ничего у них не выйдет.

– И что же ты ел?

– Ну, они где-то раздобыли для меня кусок тунца. Возможно, даже посылали за ним. Черт его знает.

– И как, было вкусно?

– Вполне. Особенно после ожидания. Нам приносят суп.

– Знал я одного парня в тюрьме. Так вот он убил человека за банку консервированного тунца.

Вот и приехали.

– Это как? – недоумеваю я.

– Атак. В каждой тюряге есть ребята, увлеченные «железом». Так вот они обычно откладывают все свои заработки на питание. Обычно они покупают в столовой консервы из тунца, открывают банку, съедают содержимое и тут же приступают к тренировке. Таким образом они накачивают мышечную массу. Тунец ведь – это чистый белок. Вот такой механизм. Ты можешь вечно таскать «железки», но только без надлежащего питания все это пустая трата времени.

– Правда?

– Истинная правда. В общем, у одного парня по имени Винни Тейлор тунец пропал прямо из камеры. Винни почему-то вбил себе в голову, что это дело рук Фрэнки Брауна. Парень разошелся так, что пулей вылетел из камеры, ворвался к Фрэнки и полоснул его по горлу. Прямо по яремной артерии. Раз – и готово. Кровь брызнула во все стороны.

– Ты тоже находился в той камере?

– Ага. У нас был небольшой перекур. Этот суп холодный.

– Он таким и должен быть.

– В общем, когда Винни ворвался в камеру, нас там сидело трое или четверо. Он ринулся прямиком к Фрэнки, тремя большими шагами настиг его… Раз, два, три – бац! – Морти изображает режущее движение своей суповой ложкой. – Все закончилось в считанные секунды. Два надреза с каждой стороны. Тейлор прекрасно знал, что делает, поэтому не дал никому шанса остановить его.

– Вы сбежали?

– Верно. Винни стоял над ним. Мы ничего не могли поделать. Кровища хлынула на стены, на нас. Там было залито все.

– Откуда взялось оружие?

– Да, в общем-то, все имели заточки. Соседство обязывало.

– И все произошло из-за банки тунца. Сколько она стоит? Шестьдесят пенсов? Восемьдесят?

– Черт его знает. Так или иначе, дело было не только в долбаном тунце…

Я уже и сам об этом догадался.

– Тут еще замешана всякая культуристская чушь типа уважения, общественного положения и все такое.

– У кого лучше квалификация, верно?

– Точно. Все это довольно-таки странно. В общем, напряжение постепенно нарастало, и в один момент прорвало.

– Чем все закончилось?

– Строгой изоляцией. Винни упекли в Мур.

– Куда?

– В Дартмур. Это случилось в Скрабзе, в крыле «Д». Говорят, его той же ночью перевели в другой блок, а затем отправили в Мур. Бедняга, оттуда мало кто возвращался.

– Тебя допрашивали?

– На следующий день. Я ничего не мог им сказать. В любом случае Винни практически сразу сдался сам. А что ему оставалось делать? Его взяли с окровавленными руками над телом Фрэнки, к тому же он не пускал в камеру тюремщиков, не дал им возможности оказать Брауну помощь. Такова жизнь.

– Такова жизнь. – Я пожимаю плечами.

– Странный парень этот Винни, но люди не позволяют себе вольностей по отношению к нему.

– Ему дали пожизненное?

– У него уже было одно. Этот дурень укокошил из-за бабы какого-то козла. Им оставалось только впаять ему второе пожизненное без права условно-досрочного освобождения до две тысячи пятидесятого года. К тому времени парню стукнет где-то девяносто пять. Два пожизненных – итог всей истории.

Морти пожимает плечами и отрывает кусок оливкового хлеба.

– Нужно было вовремя пройти курс управления эмоциями, – замечаю я.

– Да, Фрэнки Браун опоздал.

– Опоздал Винни Тейлор. Нашли же, в конце концов, кто спер эту злосчастную банку консервов?

– Слава богу, нет.

Пару мгновений до меня доходят его слова.

– Что? Так это ты стащил тунца, Морти? Морти молча доедает суп и отодвигает тарелку.

– Ну, если только между нами, то да. – Он понижает голос и оглядывается по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто из посетителей наш разговор. – Это сделал я. Мне жутко хотелось жрать.

– А ты когда-нибудь, ну, кому-нибудь, ну… В общем, рассказывал об этом?

Морти приподнимает бровь и задирает глаза к потолку, словно не может поверить своим ушам. Медленно он объясняет мне, как какому-то глупому ребенку.

– Понимаешь… Как бы тебе это втолковать? Э-э… эта ситуация немного отличается от групповой психотерапии. Ясно, брат?

– Да, Морт.

Приносят основные блюда.

– Что я вижу! Похоже, нам принесли настоящего тунца по-корсикански.

У меня звонит телефон. Номер неизвестный. Линия вроде городская. Может, это Джин. Я жму кнопку приема вызова.

– Ты где? – спрашивает Коуди.

– В Сохо. Вместе с Морти. Мы обедаем.

– Есть ручка?

– Ага.

– Записывай адрес.

Я хватаю бумажную салфетку и пишу.

– Диктуй, что там у тебя, Коуди.

– Многоквартирный дом на другой стороне Юстон-роуд, если поворачивать с Кингс-Кросс. Приезжай, как освободишься. Шум не поднимай, руки в карманы. Все понял? Ты на машине?

– Да.

– Припаркуешься у тротуара. И давай быстрее.

– Новости хорошие?

– Сколько вас ждать?

– Полчаса. Там оба?

– Только шоколадка. Ясно, это Кинки.

– Ты должен быть доволен. Уже три с половиной есть.

– Слушай, тридцать минут – потом я ухожу.

Гаррет отключился. Странный у него голос, совсем на него не похоже.

– Коуди звонил. Кажется, он нашел нашего приятеля Кинки.

– Уже что-то. А девчонки с ним нет?

– Нет. Он сказал, чтобы мы приехали прямо сейчас. Давай-ка завернем тунца в хлеб и прихватим с собой воду, возьмем такси и поглядим, что там у него есть для нас.

– Ты предлагаешь бросить здесь нашу тачку? Куда надо ехать?

– На Кингс-Кросс. На такси туда легче добраться.

– Просто чудесно. Ладно, протяну тебе руку помощи, а за это ты оплатишь обед.

Я плачу, и мы покидаем ресторан, держа в руках по дорогущему бутерброду с тунцом и по бутылке воды. Такси отказывается везти нас куда бы то ни было, пока мы не закончим трапезу. Лучше бы мы остались в ресторане. Хоть доели бы спокойно.

Мы высаживаемся напротив станции, проходим по подземному переходу и оказываемся на нужной стороне Юстон-роуд. На ограждениях сидят, а то и висят наркоманы и алкаши. У входа полно путешествующих, офисных служащих и встречаются даже туристы. Морт притягивает к себе одного пьяницу и просит показать нужную нам улицу. Парень, не то ирландец, не то шотландец, тупо таращится на салфетку с адресом, тычет в нее пальцем и, пошатываясь, что-то бессвязно бормочет себе под нос. Он пытается сфокусировать взгляд сначала на мне, потом на Морти, но у него получаются только кривляния и гримасы. Мы хохочем над ним. Алкаш, и не думая обижаться, заливается смехом вслед за нами. Морти пихает ему в ладонь горсть мелочевки. В благодарность пьянчуга пытается пожать ему руку, но Морта эта идея явно не вдохновляет.

Дом сильно походит на крепость. Он обнесен проволочным забором, а за столом консьержа с газетой в руках сидит охранник. У входной двери располагается панель домофона. Я ввожу номер квартиры и нажимаю кнопку звонка. Тут же с жужжанием отворяется дверь, и мы проникаем внутрь. Сторож даже не отрывается от газеты. Мы проходим мимо него и втискиваемся в кабину лифта. Там жутко воняет мочой, что и неудивительно. В таких местах, как это, всегда чем-то воняет. Нужная квартира находится на шестом этаже. На площадке нас встречает парень. Я знаю его. Это Цыпочка. По слухам он может ходить, не касаясь пола. В действительности же у него очень легкая походка, потому что при ходьбе он наступает только на цыпочки. Отсюда и прозвище. Парень ведет ту же игру, что и Коуди. У него неплохо получается, хотя, конечно, до Билли Фальшивки ему еще далеко. Он прикладывает к губам палец и шикает на нас, чтобы мы не шумели, одновременно прочесывая взглядом коридор. Вдруг кто-то следит за нами? Нам с Морти приходится утихомириться. Действительно, что-то мы разошлись после сытной трапезы.

Не произнося ни слова, Цыпочка жестом велит нам следовать за ним. Он подмигивает нам, кивает через плечо и закрывает дверь. Все эти действия парень проделывает без единого звука. В помещении жутко воняет гниением и затхлостью, как будто там что-то или кто-то сдох. На полу навалена груда утрамбованной почты, счетов, заявлений, а также пустых конвертов из-под денежных переводов из Жиробанка. Внутри какой-то шум и суета. Цыпочка провожает нас в гостиную, где нас ожидают Коуди и еще трое каких-то ребят, которые сидят на обветшалом мебельном гарнитуре прямо напротив него. Коуди поворачивается к нам.

– Одну минуточку, инспектор. Кажется, мы наконец сдвинулись с места, – обращается он к нам, когда мы входим. – «Крэк» – это козни дьявола, а вы – его прихвостень, мистер полицейский. Вы продали душу, чтобы молиться у его алтаря. Кинки теперь с архангелом Гавриилом. Ему ничего не угрожает, и он вместе с добрыми ангелами вот-вот вступит в бой с силами Люцифера, силами зла, которые на земле представляете именно вы.

Ну и глаза! Злобные, безумные – глаза наркомана. Он бледен и напуган. Судя по интонации, собеседник Коуди принадлежит к среднему классу, родом из пригорода Лондона, но уже давным-давно сбился с истинного пути.

– Послушай, Грэм, может, ты все-таки помолчишь и позволишь высказаться другим?

– Попробуй заглушить слово Назаретянина.

– Откуда взялись деньги? Слушай, я не собираюсь никого арестовывать. Мне нужно всего лишь добраться до сути произошедшего. Можешь мне поверить. – Коуди сейчас обращается к пареньку лет пятнадцати на вид, грязному сопливому уличному босяку. Тот молчит, рассеянно вытягивает набивку из подлокотника дивана, скручивает из нее шарики и бросает их на пол. Религиозный придурок с признаками «крэкового» психоза не унимается и в голос вещает свою культовую чушь. Я уже не обращаю на него внимания, пропускаю мимо ушей эту ересь, в то время как Коуди все еще пытается заткнуть ему рот.

Я поворачиваюсь спиной к троице недоумков и шепчу Цыпочке:

– Кинки здесь? Парень кивает.

– Кто-то из этих?

Он отрицательно мотает головой, опять же не говоря ни слова. Надеюсь, парню не удалось ускользнуть от нас. Я возлагаю на него большие надежды. Возможно, это мой последний рывок перед финишем. На полу разбросаны лиловые и золотистые жестяные банки. В углу валяется старая надорванная коробка с куриными ножками. Им, по всей видимости, уже не один день. Об этом свидетельствует гнилостный запах, усугубленным еще и тем, что шторы наглухо задернуты, а окна не открывались уже, наверное, целую вечность. Помещение ужасно захламлено. Я прохаживаюсь по комнате, разыгрывая из себя офицера полиции, и, как положено, касаюсь предметов кончиком шариковой ручки. На столе, судя по всему, некогда стоял телевизор. Во-первых, к нему повернуты все кресла. Во-вторых, на его почетном месте нет пыли. В-третьих, его выдает неизвестно откуда взявшийся антенный провод. Самого телевизора в квартире нет. Место это, полагаю, и раньше не тянуло на образец внутреннего убранства, и его фотографии навряд ли помещались на страницах журналов интерьера, но сейчас оно и вовсе не пригодно для жизни. Полная клоака.

Повсюду разбросаны обугленные ложки, шприцы со следами крови, приспособления из пустых банок для курения «кристаллов», самодельные трубки из пластиковых бутылок, выжатые лимоны, жуткого вида серые, надкусанные батончики «Кит-Кат», их обертки из фольги и пустые пузырьки. В общем, все необходимое для пикника законченных наркоманов. Коуди пытается теперь раскрутить последнего из троицы. На него страшно взглянуть: лицо бледное, потное и нездоровое. Похоже, он относится к разряду наркоманов, работающих за дозу. Такие парни сделают, что угодно: и ограбят, и прикончат, и сопрут. Джимми называет их «тюремным мясом».

– Вы, ученики зла, имя вам – Сатана. Я обречен. Меня приносят в жертву. Мы должны вернуться к Антихристу, пока еще не стало поздно.

Грэм снова заводится, на сей раз с двойной силой. Чтобы разобраться в его голове, не хватит и двух таблеток. Я ловлю взгляд Коуди и знаком приглашаю его пройти на кухню.

– Сержант, – следуя за мной и Морти, обращается он к Цыпочке, – глаз не своди с этого трио.

– Коуди, – сразу рублю я, – где, черт возьми, Кинки? Надеюсь, ты не позволил ему…

– А что, Цыпочка тебе ничего не сказал?

– Нет, Коуди. Где же он? Скажи, наконец, где прячется этот засранец.

– Пошли.

Он проводит нас по коридору и отворяет дверь. Затем рукой в перчатке включает свет и вежливо отступает в сторону, пропуская нас вперед. В нос бьет резкий запах разложения. Тот душок у входной двери ничто по сравнению с этой вонью. Она просто сбивает с ног.

– Кинки, – сообщает мистер Гаррет, кивая в сторону спальни.

Я вхожу.

Кинки мертв. Достаточно одного взгляда, чтобы это понять. Глаза-щелочки приоткрыты на четверть дюйма. Достаточно мирная картина, как будто парень спал, и его вовремя заморозили. Он похож на восковую фигуру или на вырезанного из дерева Христа на кресте: руки раскинуты, голова слегка наклонена. Кровь отлила от лица, отчего черная кожа обретает пепельный оттенок. Губы уже посинели. Тело лежит на ветхом матрасе, наполовину его прикрывает грязное, замызганное одеяло. На полу валяются свечка, ложка, бутылка воды, зажигалка «Бик», пустой пузырек и обертка из фольги, а также крошечный шприц с мелкими пятнышками крови. На матрасе под трупом следы кала и мочи.

– Ничего не трогай. Вообще не вынимай руки из карманов. Погаси искушение, – шепчет мне Коуди.

– Вот не повезло бедолаге, – качает головой Морти.

– Да, такого конца и врагу не пожелаешь. Слушайте, тут просочилась информация, что парню вроде кто-то дал две «штуки» наличными, чтобы тот отступился от девчонки, – сообщает Коуди.

– А он спустил все на «герыч», – заключает Морт, прикрывая нос шелковым пурпурным носовым платком.

– И еще на «кристаллы». И про соседей не забыл. Угостил всех. Парень ведь только-только из клиники. Наверное, у него была чистая кровь. И вот так вот вдруг сорваться… Вернуться к тому, с чего начинал…

Коуди умолкает. Тут не нужно лишних слов. Тело Кинки говорит само за себя. Он поворачивается ко мне.

– Стал бы Джимми давать ему два «штукаря» от имени ее папаши?

– Кто его знает, Коуди. Думаю, нам стоит убраться отсюда.

Кинки накупил новой одежды: пару свитеров и спортивные штаны. На одном свитере до сих пор красуется магазинная этикетка. Пару белых кроссовок «Рибок», только что вынутых из коробки, Кинки аккуратно поставил в ногах. Готовился, наверное, сразу же надеть обновку после пробуждения. Он завязал бантиком шнурки, словно хотел любоваться ими, отходя ко сну. Коробка бережно сложена в углу комнаты, как будто парень собирался ее сохранить.

– У этих… у этой шайки на руках было восемьсот фунтов, когда мы сюда нагрянули.

– Пускай оставят их себе, – говорит Морти. – Это же не наши бабки.

– А как вы его обнаружили? – спрашиваю я, кивая в сторону трупа.

– В общем-то, легко. Нам немного повезло. Поспрашивали, пустили в ход твои денежки и получили адресок. Вернувшись с двумя «штуками» на руках, парень не очень-то старался не засветиться. Здесь это большие деньги.

Ребята вроде Кинки не открывают сберегательных счетов и не назначают себе еженедельных пособий. Они одним махом спускают все бабки, потому что где-то в глубине души считают себя недостойными денег. Деньги для них – всего лишь средство достижения цели, а целью является забвение. И теперь Кинки достиг окончательного забвения.

– Чья квартира? – интересуюсь я.

– Владелец сейчас в Калли, отбывает шесть месяцев за нарушение общественного порядка. Так, ничего серьезного. А этот чокнутый Грэм должен присматривать за квартирой в его отсутствие.

– И он отлично справляется, – подмечает Морт и кивает в сторону Кинки. – Трупы в спальне, распродажа имущества… Не дом, а сортир какой-то.

– Оставим Кинки в покое, – говорит Коуди, проявляя сторону характера, о существовании которой я даже и не подозревал.

Мы выходим. Морти бормочет что-то себе под нос, что совсем на него не похоже.

– Что там у тебя, Морт? – Коуди оборачивается в дверном проеме.

– Я просто говорил, что у кого-то получается, а у кого-то нет. – Морт крестится и следует за нами.

– А теперь расскажи им то, что только что рассказал мне, – велит Цыпочка пятнадцатилетнему оборванцу, как только мы входим в гостиную.

Атмосфера стала еще напряженнее. Кажется, наш друг запугал праведника, должно быть, пригрозив ему муками ада или чем-то пострашнее. Парень вздрагивает и нервно ерзает, но все же предпочитает помалкивать. Каждый раз, когда он порывается раскрыть рот, Цыпочка, который на самом деле вовсе не прочь поскандалить, потому-то его и взяли для этого задания, бросает на него суровый взгляд и грозит пальцем. Действует моментально.

– Вы ведь на самом деле не из полиции, да? – изрекает подросток с чистым лондонским акцентом.

– Почему ты так решил, сынок? Говори, не бойся, – подбадривает Коуди.

– Да не похожи вы на законников. Они выглядят совсем не так, как вы. Особенно вот этот. – Он указывает на Ухмыляющегося мистера Мортимера.

– Ты удивишься, сынок, если узнаешь, как теперь выглядят полицейские, – со знанием дела вещает Коуди. – Поверь мне, я мог бы показать тебе полицейских, которые абсолютно не похожи на полицейских.

– Легавый не позволил бы себе такую обувь. – Парень тычет пальцем в мои черные замшевые мокасины от Гуччи.

Сообразительный мальчуган!

– А может, он копил на них.

– У вас у всех слишком много денег.

– Ну, предположим, мы – не из полиции. Это что-то меняет?

– Плевать мне на это. Можно мы оставим себе деньги?

– Посмотрим на ваше поведение. Вот что я скажу тебе: не вздумай расстраивать кого-то из этих троих, иначе можешь пожалеть, что они – не полицейские. Это понятно?

Ровно минуту этот наглец изучает нас и наконец кивает.

– А теперь, молодой человек, говори, что ты там рассказал нашему другу.

– А ты, Грэм, помалкивай. Ясно?

– Кинки говорил, что ему заплатили, чтобы он оставил девчонку в покое, но она ему действительно нравилась.

– Кто это был? Он говорил об этом? – допытываюсь я.

– Не знаю я, приятель, но она велела ему вернуть их, сказала, что от них одно только зло. А Кинки ответил, что и деньги оставит, и девчонку не бросит. Она и осталась здесь.

– Здесь? Она была здесь? – в один голос вскрикиваем мы с Коуди, после чего он поворачивается и многозначительно смотрит мне в глаза. До меня доходит его молчаливая просьба предоставить расследование ему.

– Еще три дня назад. Она ничего не употребляла. Никакой наркоты. И не хотела, чтобы Кинки это делал. Сказала, что сможет вытащить их обоих. Только когда появились бабки, он расслабился.

– Сорвался?

– Ага. Девчонка взбесилась, и парень совсем растерялся. Ему хотелось и ширнуться, и ее не потерять.

– Постарайся вспомнить, кто дал ему деньги?

– Он не говорил.

– Или не знал.

– Что-то не догоняю я.

– Их передал кто-то третий.

– Вообще не врубаюсь.

– И не надо. Как он себя повел?

– Стал просаживать бабки. Вы бы тоже так поступили. Но она заявила, что уйдет, если он хотя бы притронется к наркоте. Так Кинки и потерял ее. Дурень.

– Куда она направилась?

– В Брайтон.

– Откуда тебе знать?

– Я слышал, как они ругались.

– И девчонка свалила? Когда?

– Во вторник утром. Бабки он срубил в воскресенье ночью. Она задержалась немного, хотела вразумить его, но парень ничего не хотел слушать. Так что она умотала.

– В Брайтон?

– Ну да. Малышка кричала: «Ты что, думаешь, это так просто? Нельзя просто взять деньги и кинуть этих людей».

– О ком она говорила?

– Не знаю. Угостишь сигареткой, друг? – Паренек обращается к Морти.

Морт протягивает ему сигарету и дает прикурить, что делает крайне редко.

– И Рону тоже дай.

Морти швыряет сигареты парочке, сидящей на диване.

– Я имел в виду на потом.

– Выкладывай все начистоту, и, клянусь, тебе не придется сожалеть об этом. По крайней мере какое-то время, – заявляет Коуди.

– Ладно, папаша, – говорит мальчуган и смеется, пытаясь приободрить товарищей, которые, кажется, совсем скисли и застыли от страха. – Я расскажу вам. – Он подается вперед и глубоко затягивается сигаретой. – Я пришел сюда, хотел выпросить у Кинки дозу для себя, но тот уже крепко спал и храпел вовсю. Так что я позаимствовал у него немного «дури». Вы когда-нибудь пробовали наркотики?

Он по очереди оглядывает нас всех. Мы мотаем головами.

– Я и не думал, что пробовали. В общем, если тебе нужна доза, ты должен достать ее. Во что бы то ни стало. Понимаете, о чем я? Короче, я ширнулся и улетел. Спустя некоторое время, а точнее, под утро, я услышал, как кто-то крадется по квартире. Я решил, что это Кинки меня застукал. Но это был не он. Какой-то чувак ковырялся в замке входной двери. Я решил, что это легавые…

– И что потом? – дожимает Коуди.

Мы все вшестером ждем продолжения истории.

– Потом я отъехал. Я подумал, к черту все. Мне хорошо – и ладно.

– Ты уверен, что это было на самом деле?

– Послушай, друг, если ты хочешь, чтобы я поклялся, то я клянусь. А если хочешь чего-то другого, так и скажи.

– Тебе приходилось слышать слово «правда»? – вопрошает Коуди.

– Черт подери! Да что с тобой? Друг, я всего лишь пытаюсь вам помочь.

– Тебе приходилось говорить правду? – не унимается наш друг.

– Слушай, я же не врывался сюда под видом полицейских.

– Не дави на парня, брат, – вступается Морти. Кажется, он почувствовал в пареньке родственную душу.

– Это все, что тебе известно, сынок? – смягчается Гаррет. – Все.

– А вам нечего добавить? – обращается он к его дружкам. Те мотают головами.

– Вам нужно куда-то идти? Они дружно кивают.

– Тогда мы уходим. Да, ни о чем не желаете попросить, прежде чем мы уйдем?

Парень вскакивает и исчезает, но не успеваю я оглянуться, как он возвращается и несет в руках «Рибоки», свитера и штаны, на ходу запихивая вещи в пакет, в котором они прибыли из магазина.

– Вот как мы с вами поступим. Слушаете? – говорит Коуди. – Мы спокойно выйдем из квартиры, погрузимся в лифт, спустимся на нем вниз, по сторонам смотреть не будем. Ясно? Выйдем на улицу, повернем за угол, два раза свернем направо. Сможете отличить право от лево? Хорошо. Пойдете за мной. Мой друг, – кивает в сторону Цыпочек, – будет следовать за нами по пятам. Как только я пойму, что все чисто, сразу же верну вам бабки. Все понятно? Вопросы есть? Нет? Отлично.

Цыпочка уже вышел и без лишней суеты проверяет площадку. Вдруг он запрыгивает назад и закрывает дверь. Я слышу, как открывается лифт, и из него выходят люди. Цыпочка прикладывает палец к губам. Я слышу собственное дыхание и громкую болтовню многочисленно семейства бангладешцев, проходящих мимо нашей двери. Язык похож на пение, причем итальянское. Мы все молчим. Люди на площадке смеются и шутят. Потом шум прекращается, и до нас доносится стук захлопывающейся двери.

Цыпочка выползает наружу и придерживает лифт. По его сигналу мы набиваемся в кабину и спускаемся на первый этаж. Грэхем показывает на заднюю дверь, и мы устремляемся туда, чтобы избежать встречи с охранником. Вот мы и на улице. Коуди берет на себя роль проводника и выводит нас к Грей-Инн-роуд. У нашего приятеля просто мания преследования. Ему повсюду мерещатся хвосты. Внезапно он кидается в узкий переулок, затем резко останавливается у заброшенного пожарного выхода какой-то дешевой гостиницы и заталкивает туда сорвиголов, чтобы осуществить дележ добра Кинки.

Там Коуди отдает парням шмотки, каждому по три сотни фунтиков и на ходу громко и доходчиво предупреждает о необходимости держать язык за зубами. Мы с Морти безучастно стоим на тротуаре и слышим каждое его слово.

– Я найду вас, как нашел и его, и если что-то будет не так, прикончу, и следов не останется. Это ясно? Ясно?!

Из дверей выбегает наглый подросток.

– Увидимся еще, друг. – Он выхватывает из руки Морти тлеющий окурок и запихивает деньги в карман штанов.

– Не вздумай потратить все на «герыч». Помни, к чему это привело твоего дружка. – Морг покачивает головой.

– Кинки не сам ушел, – пятясь, выкрикивает малец, спеша на важную встречу с десятифунтовым пакетом. – Ему помогли.

Случай – вещь великая

Коуди с Цыпочкой выходят из дверей и осматриваются по сторонам. Улица пустынна.

– Послушайте, – слегка напряженно говорит Гаррет. – Думаю, нам надо перебазарить. Тут есть кафе в двухстах ярдах отсюда, называется «У Джорджа». Встретимся там через десять минут. А сейчас разделимся. Вы двое идите тем путем, мы же пойдем этим. Ладно?

С этим наши товарищи демонстративно разворачиваются и быстрыми шагами удаляются. Мы с Морти остаемся на глухой улочке, которая до сих пор еще вымощена булыжником.

– Я знал этого парня, – изрекает Морт.

– Кого, Цыпочку? Ясное дело. Он парень знаменитый.

– Нет же. Кинки. Я останавливаюсь.

– Правда? Откуда?

– Он мой дальний родственник, какой-то десятиюродный племянник.

– Вот черт! Правда, что ли? Мне жаль, Морт.

– Все нормально. Я не видел его и его семью с тех пор, как ему было лет пять. Это аж двадцать лет назад.

Он снова закуривает.

– Там, в спальне, я не сразу это понял. Тревор Аткинс. Помню, он был славным ребенком. Только мы редко виделись.

– Все равно. Какая дрянная доля… Не знаю, что и сказать.

– Нечего тут говорить. Пустое. Я не хотел распространяться об этом при ребятах.

– И не надо. Им совершенно не обязательно об этом знать.

Мы обходим большой крюк, наслаждаясь свежим воздухом. Потом входим в кафешку и заказываем два кофе.

– Перекусить не желаете? – елейным голосом вопрошает бармен за стойкой. – У нас в меню отличный пирог.

Похоже, этот пирог лежит здесь с первого дня открытия заведения. Даже целлофан покрыт толстенным слоем пыли. Морти здесь не нравится. Для него тут слишком грязно. Столы плохо протерты. И, по всей видимости, их протирали жирной тряпкой, поскольку пластиковая столешница очень скользкая и блестит ярче, чем положено. У моего кореша такое выражение лица, которое появляется каждый раз, когда ему что-то неприятно и омерзительно. Все же Морти присаживается, но не расстегивает ни одной пуговицы на плаще, не снимает водительских перчаток и старается не класть локти на стол.

Коуди подает мне сигнал выйти на улицу.

– Я знаю, что ты скажешь, Гаррет.

– Это, черт подери, уже слишком. Я думал, будет весело. А тут тебе труп. Ты слышал, что сказал тот парень? Кто-то прикончил его дружка.

– Мальчишка погорячился. Чего не наговоришь с перепугу. Я тут вот что придумал. Я отдам тебе три с половиной «штуки», которые должен за Кинки, но если ты найдешь для меня девчонку в Брайтоне, я подниму тебя на десять тысяч.

– Получается тринадцать с половиной?

– Размечтался. Не жадничай, Коуди. Всего получается десять.

– Я собирался поделиться с Цыпочкой парой «штукарей». Видишь, как все повернулось. Теперь он оказался замешан в убийстве…

– Парень просто переборщил с дозой. Ты сам говорил, такое встречается здесь на каждом шагу. Слушай, сядешь на поезд до Брайтона и к утру станешь богаче на десять тысяч фунтов.

– Заплатишь Цыпочке его долю?

– Черт с тобой. Договорились, – соглашаюсь я.

Чем дальше, тем все сильнее я хочу поскорее разобраться с делами и выйти из игры. Я считаю, что в данном случае неплохо распорядился двенадцатью «штуками» соверенов. Коуди приоткрывает дверь кафе и окликает своего приятеля.

– Не хочешь прокатиться до Брайтона? За две «косых»? Цыпочка кивает, и они вдвоем удаляются по Каледониан-роуд в направлении вокзала. Я оборачиваюсь и вижу Морти. У него мечтательный вид. В дверях на меня налетает какой-то придурок, который пытается заскочить из кафе одновременно со мной.

– Смотри, куда прешься, идиот, – выдает мне болван, подергивает головой и выпячивает вперед грудь, как будто хочет вытеснить меня из дверей. Его лицо испещрено шрамами. Один идет от правого глаза до середины подбородка. Очевидно, я не первый, с кем он сталкивался в проходе. Это большой толстый мужик. При желании я мог бы лбом разбить ему нос и вытолкнуть из кафе пинком под зад, и он даже не дал бы мне сдачи, потому что сдох бы от сердечного приступа. Но вместо этого я веду себя как человек благородный и воспитанный и позволяю жирному хаму первым протиснуться внутрь. Он одет как бомж. Мало того, от него прет перегаром и всевозможными ароматами тела, давно забывшего, что такое ванна. Он с трудом передвигает ноги, так что его будущее весьма проблематично, впрочем, как и мое.

– Морти! – восклицает толстяк, завидев моего друга. – Дьявол тебя возьми! Сколько же мы не виделись?! Ах ты, черт! Где ты был все это время?!

Сидит себе мирно Морти, мечтательно смотрит по сторонам, как вдруг какой-то тупица голосит над самым его Ухом. Бедный. У него такой вид, будто кто-то грубо прервал Полет его мечты, и она с грохотом рухнула на землю. Я от– лично разбираюсь в мимике Морти и могу сказать с первой секунды, рад он видеть человека или нет. Ему даже не обязательно что-либо говорить. Я чувствую это изнутри. Морт поднимает глаза. Определенно скажу, радости в них мало. Видимо, этот парень доставил ему немало хлопот. Толстяк бухается напротив Морти, а когда я присаживаюсь за тот же столик, окидывает меня презрительным взглядом, словно я нарушаю их дружескую идиллию.

– Привет, Фредди, – похоронным голосом изрекает мистер Мортимер.

После этого Фредди заводит песню о старых добрых временах. Со стороны может показаться, что когда-то они крепко дружили, но их пути почему-то разошлись. Он орет на бармена и заказывает огромную порцию жареной картошки с овощами и яичницу с беконом. Похоже, парень съедает по три такие тарелки вдень. Морти – взрослый мальчик. Если ему не захочется разговаривать с этим чудаком, он просто встанет и уйдет. Мне нужно позвонить. Для этого я собираюсь выйти на улицу. Когда я объявляю о своем намерении за столом, Фредди вворачивает свое слово, типа: «Ну и вали!» и покатывается со смеху, словно это действительно потешно.

Я снова набираю Джина. Опять безуспешно. Но возвращаться сразу не хочу. Минут пять еще я слоняюсь по соседним магазинчикам, после чего медленно бреду обратно в кафе. За это время ни один волосок не пошевелился на голове Морти, не дрогнул ни один мускул на его лице. Он даже не притронулся к кофе. Зато Фредди в ударе. Не умолкая ни на мгновение, он еще умудряется уплетать заказанную еду. Наблюдать за тем, как Фредди поглощает пищу, а тем более с близкого расстояния, – зрелище не для слабонервных. Он загребает вилкой яйца и бобы и вместе с ломтиками бекона забрасывает в рот, потом толстыми грязными пальцами вытягивает изо рта твердую корочку. Парень поглощает еду так быстро, что даже забывает дышать. В процессе трапезы он, не унимаясь, продолжает нести какую-то чушь. Возможно, при иных обстоятельствах мы могли бы даже посмеяться над этим. Только не сегодня. Настроение не то. Фредди накалывает сосиску прямо посередине и надкусывает ее с обоих концов. Невероятно! Куском хлеба он подбирает растекшиеся по тарелке желток и маргарин. Не люблю я находиться рядом с такими, как он, дольше, чем необходимо. Иначе мне понадобится прививка от столбняка. Парень вызывает во мне отвращение. Он болтает без перерыва. Все у него козлы, мрази, сволочи или мнят себя королями мира только потому, что имеют в кармане лишний шиллинг.

Фредди опустошает тарелку и отодвигает ее от себя. Потом удовлетворенно откидывается на спинку стула. Что-то он чересчур самоуверен. Что он о себе возомнил? Кажется, толстяк доволен собой. Он вытирает рот тыльной стороной ладони, подается вперед и угощается сигаретами Морти, оставляя на золотой поверхности зажигалки жирный отпечаток большого пальца. Морти сносит и это. Только глазами сверкает. Фредди прикуривает, затягивается и медленно выпускает дым с таким видом, будто курит толстенную сигару, отмечая выигрыш на тотализаторе. Большим и указательным пальцами парень крутит фильтр. На лице возникает глупая ухмылка. Он приподнимается, водружает локти на стол и придвигается к Морти. При этом, причмокивая, извлекает кусочки пищи, застрявшие между зубами.

– Морти, не пожертвуешь пару фунтов в память о старых временах? Что-то не везет мне с работой последнее время.

Морти, не произнося ни звука, словно робот, лезет в карман брюк, достает пачку купюр, вытягивает две двадцатки и бросает на стол.

– Может, округлим до шестидесяти? В память о прошлом? А?

Мистер Мортимер снова сует руку в карман, извлекает еще одну банкноту и швыряет на столешницу. Странно. Обычно Морти не потакает попрошайкам. Да, он может дать им денег, но только если они их не выпрашивают.

– Заплатишь, Морти? – Толстяк показывает на пустую тарелку. – В память о былом?

Этот Фредди достанет кого угодно. Морти же просто пожимает плечами, как будто онемел. С дурацкой самодовольной улыбкой на лице парень подмигивает Морту. Не сочти за грубость, Фредди, но, по-моему, ты – полный козел.

– Ну, ладно, – говорит он и снова лукаво подмигивает моему приятелю.

Очевидно, он хотел продолжить следующим образом: «Ладно, Морти, сопливый ты ублюдок». Некоторые считают доброту слабостью характера. Какое-то мгновение Фредди откровенно издевается над Мортом прямо ему в лицо. Морти же, тонко улыбаясь, глазеет в одну точку поверх его плеча.

Потом происходит нечто ужасное. Ситуация выходит из-под контроля. Фредди врубается слишком поздно. Это самая грубая ошибка в его биографии. Глаза толстяка наполняются страхом, руки вздымаются вверх в попытке защититься, но Морти уже не остановить. Он вскакивает, в мгновение ока хватает Фреда за волосы на затылке, дергает назад и со всего маху, со скоростью миллион миль в час впечатывает парня рожей в столешницу. Нос толстяка глухо взрывается. Я слышу, как хрустят хрящи и кости: Морти повторяет это несколько раз подряд. Кровь брызжет мне на плащ. Я успеваю отпрыгнуть прежде, чем опрокидывается стол. Страх парализовал Фреда. Он даже символически не пытается сопротивляться, даже не смеет предпринять жалкую попытку вырваться. Просто отлетает к стене и валится на пол. Морти подлетает и вцепляется парню в глотку, поднимает его и обрушивает бедняге на голову все, что плохо лежит. Бутылки с соусом разбиваются о его физиономию. Тяжелая стеклянная пепельница отскакивает от челюсти, потом от черепа. Один раз, два, десять. Фредди пытается заслониться руками, но Морти это не останавливает, и он осыпает старого «приятеля» мощными ударами по башке. Потом подходит вплотную и, на секунду задержавшись, чтобы зафиксировать ногу, бьет его в пузо коленом. Еще и еще. Прямо в солнечное сплетение. Выбивая воздух из легких. Мужик багровеет. Голова болтается туда-сюда, как мячик.

Он валится и выблевывает содержимое желудка. Морти поднимает Фредди за воротник и наносит серию из двух ударов коленом в лицо. Очень быстрых и сильных. После чего отпускает парня, и тот грохается на пол. Лицо разнесено в клочья. Это уже и лицом назвать трудно. Какое-то кровавое месиво. Фредди вот-вот отключится. «Нет, нет, нет…» – слабым голосом молит он о пощаде, но Морти неумолим. Диким голосом он орет: «Козел вонючий, смешно тебе, да? Смейся, сука! Чего же ты не смеешься? Убью тебя, сволочь! Замочу, как скотину!»

Теперь Морт колотит его по голове каблуком и с каждым ударом выкрикивает «сука» и «козел», словно отбивает ритм. Он хочет сломать ему шею, голова Фреда отскакивает то в одну, то в другую сторону. Лицо скорчено от боли и непонимания. Парень все еще не верит в то, что с ним происходит. Глаза его совершенно заплыли. Морти продолжает топтать его ногами, но по какой-то странной причине Фредди пытается подняться на ноги. Он, как пьяный, изо всех сил старается выпрямиться. Он не хочет драться, просто стремится встать. Дурак. Лежи. Ради бога, оставайся на полу!

– Смешно тебе? Давай же посмеемся вместе, жирный подонок! – вопит Морти и, разбежавшись с четырех шагов, пинает голову Фредди, как футбольный мяч. Фред грохается назад и распластывается на скользком полу, только одна нога подогнута и прижата его собственным телом. Голова повернута к плечу под опасным углом. Из носа хлещет кровь. Бедняга дрожит, трясется и подергивается, словно в истерике. Морти еще дважды пинает его голову.

– Посмейся теперь, Фредерик.

Еще три-четыре секунды, и снова звучный удар. Морти стоит над истекающим кровью толстяком, тяжело дышит и пыхтит. У Фредди вид такой, словно он выпал из окна десятого этажа. Он неловко лежит на полу кафе в луже соусов и собственной крови.

– Не желаешь чашечку чая, Фредди? Давай выпьем с тобой, а потом еще раз посмеемся. Что ты на это скажешь, Фред? Где ты пропадал все это время, старый черт? Давненько тебя не видел.

Морти проходит за прилавок. Хозяин кафе закрывает руками голову и прячет лицо. Мой друг берет с плиты большой стальной чайник с кипятком и возвращается туда, где лежит Фредди.

– Да, выпей-ка чайку, старина. Не волнуйся, я заплачу. В память о прошлом. Нет-нет. Спрячь свои деньги. Я плачу.

С этими словами он поливает обжигающим горячим чаем окровавленную голову толстяка. Фредди издает ужасающий вопль. Это агония. Адская мука. Он сворачивается калачиком и подвывает. Тут я не выдерживаю и срываюсь. Это уже перебор.

– Хватит с него, Морт. Ради бога, оставь его в покое! – выпаливаю я.

Морти останавливается, поворачивается и холодно смотрит мне прямо в глаза.

– Можешь валить отсюда. Я сам решу, когда с него хватит. Это не твое дело. Понятно, сынок?

Я не отвечаю. Зачем рисковать? Неохота попадать под горячую руку из-за какого-то Фреда. Морти одним махом выворачивает остатки чая и запускает ему в лицо сам чайник. Тот орет еще громче, чем в первый раз. Со звоном чайник врезается в щеку и, крутясь, отскакивает на пол. На ухе повисает дымящийся чайный пакетик.

Оставшийся без стола старик так и сидите вилкой и ножом в руках. Официантка прижимает руки к шее и осторожно поглаживает ее, как будто пытается успокоить саму себя. Ее взгляд прикован к телу Фредди. Тот еще больше свернулся клубком и прикрывает голову руками. Морти оглядывает почти пустое кафе с вызывающим видом. Но никто не смеет даже шевельнуться. Надо быть совершенно безумным, чтобы перечить человеку, чьи глаза сверкают яростью, а тело дрожит от переизбытка энергии. Морт пыхтит и пятится назад к двери. Разбросанные по полу столы и стулья преграждают ему путь, так что он поднимает их и расшвыривает в разные стороны. Посреди этого бедлама стою я и стараюсь оттереть с плаща пятна крови. Но они только втираются в ткань, что выглядит еще хуже. За столом сидят трое строителей и, не смея поднять глаза на нас с Морти, буравят глазами пол. Должно быть, один из них украдкой бросает на моего приятеля хитрый взгляд. Внезапно Морти подходит к ним.

– На что это вы уставились, придурки? Уроды чертовы, – тихо и холодно произносит Морт.

Я стремительно подскакиваю к нему, а парни снова опускают глаза. Кажется, от страха они даже перестали дышать. Бармен уже врубился, что к чему. Очень медленно и спокойно он опускается все ниже и ниже и наконец совсем скрывается за прилавком. В другом месте и в другое время это могло бы выглядеть даже комично.

Морти возвращается и распахивает дверь, снова, как прожектором, прочесывая взглядом кафе. Я стою как вкопанный. Он молча указывает на меня рукой в перчатке, затем большим пальцем – на дверь за его спиной. При этом не сводит глаз с посетителей. Единственные звуки в помещении – те, что доносятся с кухни: шипение жарящейся пищи, бурление закипающей воды. Можно прибавить сюда всхлипывания официантки, а также стоны и противное нытье Фредди. Я переступаю через него, чтобы протиснуться к двери, и тот начинает, как ребенок, гукать над собственной кровью. Кровь теперь идет у бедняги из ушей. Плохой признак. Я осторожно пробираюсь сквозь завалы из столов и стульев, стараясь не растянуться на склизком полу, залитом чаем, красным и коричневым соусами и кровью. Я выхожу из дверей и снова оказываюсь на Калли-роуд.

Мы резво шагаем, слегка опустив головы, и стараемся не вызвать подозрений. Морти то и дело кутается в плащ. Мы двигаемся быстро и смотрим прямо вперед. Транспорт движется, люди суетятся, и нам легко удается раствориться среди этой суматохи. Морти резко сворачивает в закоулок. Я – за ним. Он что-то бормочет себе под нос.

– Вот козел. Всегда найдет, что сказать. Хочешь посмеяться надо мной, да, урод? Болтаешь, болтаешь. Трещишь без умолку.

Фредди даже нет поблизости. Они не виделись много лет. Морти психует, дергается, глаза его гневно сверкают. Он разворачивается и шагает обратно на три-четыре шага, чтобы удостовериться, не идет ли кто за нами следом. Он еще безумнее, чем в кафе. Страшно сказать, но тогда он вроде как контролировал себя. Это было что-то наподобие хирургической операции. Ни одной эмоции. Только холодное равнодушие. Теперь же он каждую секунду сплевывает на землю и клянет Фредди. Как будто сработал механизм замедленного действия. Сейчас адреналин наполняет каждую его клеточку. Я всерьез беспокоюсь о своем собственном здоровье. Что-то не хочется мне попасть под раздачу. Морти все глубже погружается в пучину старых или воображаемых обид. Вот оно – торжество паранойи. Я и сам просто пылаю изнутри. Меня аж трясет от напряжения.

Кажется, Морти хорошо знает эту местность. Мы виляем по переулкам, лавируем между домами. Шагаем быстро, иногда переходим на бег. Морти постоянно опережает меня на несколько шагов, выглядывает из-за углов и ворчит, чтобы я не отставал. Он вдруг останавливается на мосту у входа в канал.

– Слушай меня. Пойдешь сейчас в ту арку, – Морт показывает на арку, ведущую в район муниципальных домов, – сворачивать не будешь, понятно? Так ты выйдешь на Аппер-стрит. Там купишь газету, сядешь в такси и направишься за город. Домой поедешь не сразу. В такси будешь читать газету и прикрывать ею лицо. Ясно тебе?

Морти не хочет, чтобы нас поймали вместе. До нас доносится вой первых сирен. Он прав. Нам совсем не нужно, чтобы какой-то герой-водитель сообщал полиции о том, что подобрал пару мужчин, соответствующих нашему описанию.

– Да, да. Разумеется, Морт.

Я поворачиваюсь и ухожу. Поднимаюсь на три ступеньки, и он снова окрикивает меня. Так и хочется идти дальше, но я оборачиваюсь.

– Слушай. Прости, что так вышло с Фредом. Но, клянусь, он сам напросился. – Голос его звучит вполне вменяемо, но глаза… Они все еще гневно горят и метают молнии.

– Знаю, Морт.

Над головой слышится шум подлетающего вертолета. Для Кингс-Кросс это – не такая уж редкость. Однако не исключено, что именно сейчас он прилетел сюда по наши души.

– Я свяжусь с тобой позже. Не забудь о том, что я тебе сказал. Ты должен затеряться.

Я следую своей дорогой. Мой друг спускается вниз и растворяется на дорожке, идущей вдоль канала.

– Козел вонючий, Фредди, вот ты кто, – слышу я удаляющийся голос.

Последствия

Спустя десять минут я вышел на Аппер-стрит. Купил «Ивнинг стандард», уплатив без сдачи. Тут же остановил такси и буркнул шоферу отвезти меня к станции метро «Семь сестер». Я сделал так, как велел Морти, и всю дорогу прикрывал газетой лицо, так что водитель даже и не пытался завести разговор. Но читать я все равно не мог. Я постоянно думал о Фредди. Непредсказуемая все-таки штука – жизнь. В одну минуту он доволен собой, как та большая глупая собака, вылизывающая свои яйца, а десять секунд спустя его просто имеют у всех на глазах, просто вытрясают кишки наружу, и его жизнь уже больше не будет такой, как прежде. От «Семи сестер» я перешел на «Виктория-лайн» и добрался до Грин-парка. Там я выбрался из метро и купил себе новую куртку в магазинчике на Бонд-стрит. Старый плащ я вывернул подкладкой наружу и перекинул через руку.

Поскорей бы надеть обновку и сложить в пакет запачканную кровью вещь. Я сворачиваю в первый же переулок. Проверив карманы, я натыкаюсь на салфетку с адресом, который Коуди дал мне всего пару часов назад. Бросаю взгляд на витрину магазина. Там выставлено шикарное пальто из кожи с меховым воротником и ценником на две «штуки» фунтов. Однажды утром в понедельник сюда мог бы заглянуть Кинки и приобрести эту вот вещицу, но вместо этого он очень скоро будет примерять на себя двухфунтовый серый пластиковый пакет с застежкой-молнией. Если ему повезет. Меня вдруг осенило: никто ведь до сих пор не сообщил властям о его смерти.

Я незамеченным возвращаюсь на Пиккадилли и становлюсь в очередь в телефонную будку. Оторвав кусок салфетки с адресом, оставшейся частью берусь за трубку, чтобы не оставить отпечатков пальцев. После этого набираю номер 999. Ответ следует незамедлительно.

– Какая служба вам требуется?

– «Скорая помощь».

– Ваш адрес, сэр?

Я называю его. В этот же миг на входе в отель «Ритц» карликовый пудель какой-то дамочки бросается на швейцара, облаивает его и хватает за штанину. Все свидетели этого зрелища хохочут над забавными выходками ничтожного существа.

– Боюсь, здесь у нас мертвый парень. Дверь открыта.

– Кто вы, сэр?

– Не знаю.

– Вы не знаете своего имени?

– Нет. По крайней мере сейчас.

– Но мне нужно имя.

– Тревор Аткинс.

– Это вы, сэр?

– Это имя, которое вам нужно.

Я кладу трубку, шагаю по Пиккадилли и с чистой совестью выбрасываю салфетку в мусорное ведро. Потом, прогулявшись по Грин-парку, выпиваю чашечку кофе у живописного озера и наконец сажусь в такси и еду домой.

В башке полная неразбериха. Я плюхаюсь на диван, но тут же вскакиваю, слоняюсь из комнаты в комнату и, как какой-то умалишенный, разговариваю с собственным отражением в ванном зеркале. То, что мне пришлось пережить в том кафе, я назвал бы опустошающей шоковой терапией. Я возвращаюсь в спальню и пытаюсь прилечь хотя бы на несколько минут, но тут на глаза попадается обрывок пачки «Ротманса», лежащий на прикроватном столике, и я набираю телефон Джина. После семи или восьми гудков я уже собираюсь повесить трубку, как вдруг он отвечает.

– Да?

– Привет, Джин. Ты как?

– Нормально, сынок. А ты? – По телефону его ирландский акцент кажется еще сильнее.

– Мне, Джин, особо похвастать нечем.

– Подъезжай. Прыгай в такси и ко мне. Мне в любом случае нужно с тобой переговорить. Есть ручка? Бумажка?

Я записываю адрес. Он велит мне оставить машину, взять такси и перезвонить, как только я окажусь у входной двери.

Джин живет в эдвардианском многоквартирном доме где-то в районе Майда-Вэйл. По моей просьбе таксист высаживает меня на углу, и до входа я иду пешком. Звоню по домофону. Джин впускает меня внутрь. Я захожу в кабину лифта. Черт подери, это какой-то пережиток прошлого! Раздвижные двери приходится закрывать самому. Остатки блестящего латунного обрамления полировали столько раз, что края просто закруглились. Коридоры пыльные. Джин проводит меня в квартиру и заталкивает в гостиную, где совсем мало мебели. Сам же возвращается в ванну, чтобы завершить бритье и смыть с лица остатки мыльной пены.

На столе лежит огромный том «Уголовной практики Блэкстоуна», открытый на странице 685. Это примерно середина. Вытираясь полотенцем, входит Джин и замечает, что я рассматриваю книгу.

– Знаешь, что однажды сказал мне один мой знакомый из книжного магазина? Он сказал, что чаще всего воруют учебную литературу.

– Правда? Ну, это, в общем, понятно. Студенты спускают все деньги на пиво, так что учебники им приходится тырить.

– Верно. А знаешь ли ты, какие учебники тянут чаще других?

– Ну, скажем, юридические. Это все-таки внушительная подсказка. – Я указываю на «развлекательную» литературу Джина.

– И ты прав, молодой человек. – Он снисходительно покачивает головой.

– Мне кажется, это всего лишь городская легенда.

– Никогда не позволяй правде испортить хорошую историю, – подмигивает Макгуайр. – Есть не хочешь?

Я вдруг понимаю, что ничего не ел уже несколько часов, с тех пор, как на тротуаре в Сохо вместе с Морти доедал бутерброд с тунцом. Но я совсем не голоден, только в животе урчит. Наверное, мне все же лучше перекусить, иначе окончательно перестану соображать и съеду с катушек.

– А что? У тебя есть предложение?

– Можно заказать что-нибудь в китайском ресторанчике. У них там неплохая жратва.

– Хорошая мысль.

Джин удаляется и через мгновение возвращается с открытой банкой пива и протягивает ее мне. Затем перебирает внушительную коллекцию меню навынос и набирает номер. Он заказывает обед на четыре персоны и еще всякой всячины.

– Если заказать на двоих, там нечего будет есть, – пожимает он плечами.

Джин не сообщает своего имени. Кажется, там его давно уже знают. Он просит купить по дороге еще пару пачек «Ротманса».

– В общем, все по обычной схеме, – говорит он китайцу на другом конце провода.

Джин кладет трубку, следует в свой кабинет и выходит оттуда с двумя толстыми стаканами и бутылкой ирландского виски в руках. Ставит стаканы на журнальный столик напротив и наливает нам огромные порции выпивки.

– Придется полчасика подождать, – кивает он в сторону телефона. – Знаю, ты обычно не употребляешь крепких спиртных напитков, но у тебя немного растрепанный вид. Куда-то девалась твоя обычная непроницаемость. Это вот Ирландское виски. Его, как и волынку, изобрели в Ирландии, только чертовы шотландцы своровали идею и наживись на ней. Ирландцы делают и то, и другое с большим чувством. Вот, – протягивает мне стакан, – это сгладит острые углы.

– Ну и денек сегодня выдался, – вздыхаю я.

– Знаю. Я уже слышал и о Кинки, и о Фредди.

– Ты разговаривал с Морти?

– Очень коротко. Но я с ним еще поговорю. Может, сегодня, только чуть позже.

И как только этим ребятам удается узнавать обо всем сразу, как что-то происходит? У них что, своя собственная радиостанция?

– А что с Фредди? О нем что-нибудь известно?

– Он в интенсивной терапии. У парня кровоизлияние в мозг. Такое бывает у боксеров. Ему еще повезло, что он выжил. Его на вертолете отправили в лондонскую больницу в Уайтчепел.

– Вид у него был потрепанный. Я даже подумал, что он… в общем, скопытился.

– Да, такое случается.

– Черт, такое случилось на моих глазах, Джин.

– Сынок, если бы ему суждено было сдохнуть, он окочурился бы еще до того, как прилетел вертолет. Уж не знаю, повезло Фреду или нет, но этот парень всегда нарывался на хорошую порку.

Макгуайр закуривает сигарету, слегка качает головой и продолжает:

– Мистер Мортимер – не тот человек, кому можно безнаказанно нагрубить. Стоит взглянуть ему в глаза, и становится понятно, что он может дать мощный отпор. Если Морти объявляет перемирие в войне с обществом – это праздник для всего человечества. Если наберется сотня таких, как наш друг, то разразится гражданская война. Я не хочу сказать, что Фредди Херст, эта заноза в заднице, заслужил подобной трепки, но следует либо уважать подобных Морти, либо старательно избегать их общества.

Так вот я и учусь жизни.

– А кто вообще этот парень, Фредди?

– Фредди Херст. Но учти, от Морти ты услышишь это впервые. Понятно?

– Понятно.

– Он когда-либо рассказывал тебе о том, как попался на попытке избавиться от трупа?

– Черт, все уши прожужжал. Джин смеется.

– Заводилой их маленькой шайки был Фредди Херст. У него был шрам во все лицо. – Он проводит пальцем от глаза до подбородка.

– Точно. Это он, – киваю я.

– Знаю. В общем, Фредди был главой банды, входящей в синдикат гангстеров. Без него не обходилось ни одного налета. Когда Морти попался с трупом на руках, они могли легко отмазать его от обвинения, потому что все и так уже схлопотали по двенадцать, а некоторые и по четырнадцать лет.

– Но как это могло помочь мистеру Мортимеру?

– Главный прокурор признал, что убийства как такового не было и что Джерри Килберн, которого, кстати, я хорошо знал, потому что он сожительствовал с Безумным Ларри, застрелился под давлением. Всего-то требовалось, чтобы пара человек из всей этой толпы выступили в качестве свидетельства и поклялись под присягой, что они, угрожая Морти расправой, заставили его избавиться от тела.

– Но Морти отказался от защиты.

– Это он теперь так говорит. Но в те времена все ожидали, что парни поступят так, как следует. Морти, конечно, не мог открыто просить их об этом. Хотя парням еще одно обвинение существенной разницы не составляло. Годом больше, годом меньше. В сущности, Морти и не нужно было нести этот детский лепет, только Фредди и беспокоиться об этом не пожелал.

– Получается, они встретились впервые за двадцать лет?

– Нет, они встречались уже тысячу раз. Просто у Морти впервые оказалось скверное настроение. Видишь ли, так всегда и получается с людьми вроде Мортимера. Сегодня какой-нибудь идиот смеется с ним, хлопает по плечу, и все в порядке. Назавтра же он возвращается, задает все те же вопросы, все так же смеется, но – хлоп! И парень оказывается на больничной койке.

– А что, Безумный Ларри из этих? – Я немного шокирован.

– На сто процентов. Убежденный гомосексуалист, – радостно объявляет Джин.

– Я и не знал.

– Подумай, сынок, как тебе повезло. Многие молодые ребята впервые узнавали об этом, когда он пытался их изнасиловать.

– Совершить мужеложство?

– Какая разница. Думаю, ему приглянулся бы твой зад, – подмигивает Джин.

– Ни хрена подобного. А что случилось с Безумным Ларри?

– Черт его знает, – мотает головой мой собеседник.

Вот так поворот! Его боялись, его уважали. Он был крутым налетчиком. И вдруг оказывается, что у парня другая ориентация. Готов поспорить, что он жил в соответствии с принципом: «Лучше дать, чем взять», и у него на попечении всегда находились сирые и убогие. Мне даже невыносимо думать об этом. В Ларри стрелял какой-то человек в маске прямо на пороге его апартаментов. Всадил в него четыре пули. Считалось, что парень, который обнаружил тело и вызвал «скорую», был всего лишь случайным прохожим. Но в свете всего того, что поведал мне Джин, кажется, между ними существовали более тесные отношения. Когда парень вернулся из телефонной будки, Ларри уже в квартире не оказалось. Полиция обнаружила четыре гильзы, пули, застрявшие в деревянной части стены, и кровавый след, ведущий к тротуару. Но никаких следов самого Ларри.

– Погоди-ка, Джин, ты сказал, все улажено?

– И хорошо, что улажено. Я послал кое-кого повидаться с Мортом. Он потом вернулся и рассказал, как все случилось. Затем я отослал его же переговорить с парнем, который собирался перекинуться словом с Дэнни О'Марой. Он вернулся с ответом, что, если нам нужно убрать Фредди Херста, он не возражает. Он вообще удивлен, что никто до сих пор этого не сделал. Также передал, что, когда Фредди очнется в больнице, его семья должна получить небольшую компенсацию. Пускай валят во Флориду и фотографируются с Микки и Минни в Диснейленде. Еще Дэнни сказал, что попросит кого-нибудь перебазарить с хозяином кафе и поинтересоваться, есть у него желание сохранить бизнес или нет.

– Раскошелиться придется Морти?

– Конечно. Послушай, хоть Фредди и не пользуется особой популярностью и толку от него нет никакого, но ему все же стоит выплатить небольшое пособие. И получит он его в любом случае, от нас или от кого-то другого.

– Он объявит себя жертвой криминальных разборок?

– Именно. Некоторые козлы считают, что жизнь это футбольный тотализатор, и специально нарываются на трепку, чтобы сорвать как можно больше деньжат. Так или иначе, Морти может себе это позволить. Десять, даже пятнадцать «штук» – сумма не смертельная.

– А Дэнни не интересовался, с какой стати мыс Морти оказались в районе Калли?

– Полагаю, у него есть дела поважнее, чем волноваться, где и чем вы двое обедаете. Короче, если мы не известим О'Мару о своем решении, он, вполне возможно, воспользуется своим правом и будет действовать по собственному усмотрению. Теперь давай-ка выкладывай все подробно. И, как ты вчера сказал Джею Ди, ничего личного.

Джин принимается опрашивать меня, внимательно выслушивая каждую мелочь. Он снова и снова задает мне вопросы о том, с чего началась стычка в кафе. Так обычно ведут себя законники. Вновь и вновь задают тебе один и тот же вопрос, потом другой, третий…

– Ладно, вы вернулись со стрелки с Билли Фальшивкой и Цыпочкой.

Потом миллион вопросов о Билли и Цыпочке.

– Хорошо, побазарили с ними, так? Вошел Фредди.

Я рассказываю Джину, что в момент столкновения мне показалось, что Фред под кайфом. У него абсолютно не было тормозов. Ему как будто доставляло удовольствие глумиться над Морти.

– Как же он просчитался, – замечает Джин.

И подмигивание, и кивок головы, и даже слова: «Ладно, Морт» – все это серьезные ошибки Фреда. Далее Джин интересуется развитием событий. Шаг за шагом, удар за ударом. Но не так, как жаждущие кровавых подробностей легавые. И не как мастер, изучающий изделие своего подмастерья. Он сдержанно, расчетливо выслушивает каждую подробность, словно изучает свидетельские показания и готовит защиту.

– Ты считаешь, Фредди спровоцировал Морта на подобную агрессию?

– Думаю, да. Но я бы не попался на такую наживку.

– Ты ведь не мистер Мортимер.

Снова и снова начинаем все заново, с самого начала, подробнее, больше деталей, еще больше…

– А что за парни, что сидели в кафе? Снимал ли Морти перчатки? Подумай хорошенько. Снимал или нет? Уверен? Точно не снимал? Кто платил за чай и кофе?

– Кажется, никто. Мы так и не рассчитались. Фредди пытался раскрутить Морти на несколько фунтов. Сказал: «Заплатишь, Морт?» Кажется, эти слова и сыграли роковую роль.

– Дай-ка я перепроверю. У тебя ведь нет судимостей? Нет? И досье на тебя не заведено? Отлично. Так Фредди ел что-нибудь? Хорошо. Значит, он ел. Этот жирный ублюдок постоянно жрет, даже когда спит.

– Думаю, в ближайшее время его ждет только жидкая пища. Вряд ли ему позволят положить хоть что-нибудь на язык. Я вспомнил, Морти плевал в него. С этим могут возникнуть проблемы. Хотя вряд ли. Сомневаюсь, что осталось что-то для анализа ДНК.

– Ладно, прогоним ситуацию еще раз, сынок.

– Ради бога, Джин. Ты хочешь доконать меня?

– Давай-давай. Еще разок. Шаг за шагом. С самого начала.

– Не могу я больше. Утомился.

– Ничего. Потом отдохнешь. Давай. Медленно и подробно. Ты избавился от плаща? Нужно выбросить его в огромный мусорный бак, каких полно на задних дворах гостиниц Вест-Энда. Только обязательно оторви рукава, чтобы никто больше не смог надеть его.

– Ты что? Я заплатил за него пять сотен!

Как только эти слова слетают с языка, я понимаю, насколько глупо они звучат. Речь идет об убийстве – ненавижу это слово, – и мы еще даже не сдвинулись с мертвой точки.

– Я дам тебе пять сотен. Дам даже шесть, сынок. Прямо сейчас. Из собственного кармана. Только, черт подери, избавься от этого гребаного плаща.

– Прости, Джин.

– И никаких творящих чудеса химчисток и вызывающих подозрения костров. Понятно?

– Да. Извини, Джин.

– Ничего, сынок. Все нормально.

Убийство. Может статься, что я замешан в убийстве. Вот дерьмо! Мне это совсем не в жилу. Это не мое. Да, я торгую наркотой. Никаких разговоров о морали. Никаких оправдывающих обстоятельств. Да, я преступаю закон. Но я не убиваю людей. Меня совсем не прельщает перспектива стоять с поднятыми руками, когда полицейские ворвутся в мой дом, и убеждать их гоняться за всякими мерзкими типами, убийцами и грабителями, вместо того чтобы отнимать время у честных граждан. Хреновенький расклад: трое мужчин сидят за столиком в кафе, двое уходят, а третий полумертвый валяется на полу в луже крови. Это, мой друг, наш старый добрый английский закон называет убийством, совершенным группой лиц. И единственный способ выкрутиться из столь неприятного положения – это путь на свидетельскую трибуну, приношение присяги и свидетельство в пользу обвинения. А значит, мне придется с потрохами сдать своего друга Морти и обеспечить его пожизненным сроком. Неприятная дилемма. Убийство, точнее, покушение на убийство, умышленное причинение тяжких телесных повреждений… Это не я, ваша честь, не в моем стиле.

– Можешь придумать что-то получше, сынок? – спрашивает Джин. – Нет? Тогда сочини себе алиби.

Некоторое время мы сидим в тишине.

– Что-нибудь выдумал?

– Нет, Джин.

– Ладно. Рассказывай все о Кинки. А потом про Герцога и немцев. Кажется, Морти думает, что ты считаешь это проблемой.

Жаль, что я не остался дома и не отключил телефон. Еще двадцать минут я подвергаюсь тщательному дознанию. Такое впечатление, что Джин обучался технике допроса. Очень уж она основательная.

– Вот что еще. Только, если что, я тебе этого не говорил.

– Ладно.

– Этот парень Кинки – дальний родственник Морти.

– Да ты что? Вот так поворот.

Кажется, Джин в уме протоколирует все мои ответы, неторопливо обдумывает каждый из них, потом резко ускоряет темп и начинает допрашивать меня «с пристрастием», заваливает вопросами, одним за другим, бац, бац, бац… Выведывает все относящиеся к делу детали, прерывает меня и велит, именно велит, а не просит, подумать получше, затем просит сказать первое, что придет мне в голову. Черт, мистер Макгуайр. Дай же мне хоть продохнуть.

Внезапно прямо мне в ухо звонит телефон. Эти долбаные старики до сих пор используют в качестве звонка пожарную сигнализацию. От неожиданности я подскакиваю. Будь у меня когти, я бы, как кот из мультфильма, вцепился в потолок и ни за что не спустился бы вниз. Черт, это хоть привело меня в чувство. На лице Джина появляется тонкая улыбка. Похоже, его позабавил мой цирковой номер.

– Да расслабься ты, сынок. Это всего-то разносчик еды на своем блестящем мопеде. Я просил его позвонить снизу по мобильнику. Только потом по домофону. Люблю, видишь ли, когда известно, кто ко мне поднимается.

Телефон звонит четыре раза и умолкает. Джин смеется. Я тоже. Что-то наш друг Макгуайр последние два дня взял моду стебаться над нами при каждом удобном случае. Аппетит накатывает на меня с удвоенной силой. Я отпиваю добрый глоток пива и, черт с ним – в конце концов, почему бы и нет? – прикладываюсь к ирландскому напитку.

– Может, еще что-нибудь вспомнишь? – не унимается Джин.

– Отвали, бога ради.

Ответ отрицательный. Думаю, я поведал Джину все, что только мог вспомнить. И вот теперь сижу здесь и размышляю, что, пожалуй, иногда я слишком сильно волнуюсь понапрасну. Мы перекусываем, обильно запивая пищу пивом. Джин сидит напротив и постоянно подливает в мой стакан. Я быстро распробовал виски, и вскоре очертания комнаты расплываются у меня перед глазами. Мне тепло и комфортно, как будто у меня выходной.

– Как думаешь, тебе пригодится оружие? – неожиданно озадачивает меня Джин.

– Надеюсь, что нет.

– Если хочешь, могу одолжить.

Он поднимается и идет в спальню. Мгновение спустя возвращается с парой пушек, парой удобных, смертоносных черных пистолетов.

– Похоже, ты не понимаешь, что может произойти. Вокруг нас болтается множество чокнутых.

– Ты же знаешь, я не люблю оружие. А тем более в кого-то стрелять. Это не по мне.

– Ладно, твое дело.

Джин садится у низкого журнального столика и кладет один пистолет на стеклянную столешницу среди коробочек из-под китайской еды, тарелок, фольги, среди остатков риса, кисло-сладких свиных яиц, крекеров и лапши. Другой же сжимает в своих массивных ручищах, где он совершенно теряется, выглядит крохотным и сильно походит на пистолет-зажигалку.

– Он ведь не заряжен?

– Подожди. Сейчас проверю.

Джин берет оружие со стола, вынимает обойму и выщелкивает на стекло пять патронов. Несколько секунд они вертятся полукругом, взад и вперед, и наконец останавливаются. Джин заталкивает магазин обратно, целится в потолок и спускает курок. Пистолет щелкает, как игрушечный. Взявшись за ствол, Джин передает пушку мне. Я уже порядком захмелел, так что мне даже нравится, как уютно она устраивается в моей ладони. Мне приятно ощущать в руке вес столь мощного предмета. Даже несмотря на то, что пистолет не заряжен, я чувствую ту власть, которую он может мне дать. Кто-то же вложил в него всю душу. Люди говорят, что оружие олицетворяет собой член. Но если бы мой член столько весил, я бы сильно хромал.

Джин расчищает на столе место и принимается разбирать пистолет. Он почти на него не глядит. В ловких луках мистера Макгуайра оружие разваливается на части, а он аккуратно укладывает их в ряд по краю столика. У него выходит одно непрерывное действие, руки постоянно в движении. Металл не сопротивляется, а даже наоборот, сотрудничает с ним. И очень скоро отдельные части выстраиваются на стекле.

– Наверное, ты можешь сделать это с завязанными глазами.

– Могу и делаю.

– Зачем?

– Успокаивает. Очень помогает при медитации.

– При медитации? Это песнопения и все такое, да? Видел я монахов в Таиланде.

– Это лишь один подход. Медитация – это концентрация части сознания на мирских задачах, молитвах и дыхании. Она дает возможность оставшейся части сознания обрести мир и покой.

– А ты концентрируешься на «пушках»?

– Иногда да. – Он снисходительно смеется над своей личной шуткой. – Это всем известно, сынок.

По-моему, Макгуайр считает, что это классика. Ждет не дождется рассказать своим партнерам. Физиономия расплывается в самодовольной улыбке. Не дай себя одурачить. Джин, конечно, радушный хозяин, но не забывай, что он способен и на хитрости и черные дела. Он легко сконцентрирует твое внимание при помощи приема «ствол во рту» или «пистолет в ухо». Так что не дай себя одурачить. Не дай провести себя. Наслаждайся пищей, уткой в сливовом соусе, кисло-сладкими королевскими креветками, пивом, виски, теплом. Слушай забавные истории Джина о старых дружках, о бешеных семидесятых, о «ягуарах», о Безумном Ларри, оказавшемся геем, о Криклвудском картеле. Но только не забывай, на что способен этот парень. Я смотрю на часы. Уже без четверти двенадцать.

– Лучше я пойду.

– Расслабься, сынок. Еще ведь рано.

Джин открывает еще одну банку пива и протягивает ее мне. Куда мне деваться? Ай, к черту все. Он в тысячный раз наполняет мой стакан виски. После этого все плывет у меня перед глазами.

– Ты забыл свое печенье с предсказанием. Что там сказано? – заплетающимся языком выговаривает мистер Джин.

Я разворачиваю бумажку и, прикрыв один глаз, читаю.

– Остерегайся лести.

– Это всегда хороший совет, сынок, – подмигивая, соглашается он.

Четверг? Не самое подходящее время

Люди считают, что похмелье, испытываемое в настоящий момент, самое тяжелое в мировой истории, но на сей раз это правда. Я просыпаюсь без малейшего понятия о том, где нахожусь. Вскоре я понимаю, что лежу дома в собственной постели. Глаза не открываются. Шторы распахнуты, и яркий дневной свет причиняет нестерпимую боль. Во рту засуха. Кажется, мне в виски загнали гвозди. Ломит все тело, как будто меня переехал автобус. На костяшках рук синяки, пальцы воняют сигаретным дымом. На часах без пяти десять. Состояние хреновейшее. Я мокрый от пота.

Попытайся я подняться, тотчас рухнул бы обратно. Даже думать об этом тяжело. Сейчас бы стаканчик воды, но меня мутит от одной мысли о том, что для этого предстоит добраться до кухни. Одежда разбросана по полу. Не хватает одного мокасина, брюки вывернуты наизнанку, рубашки тоже нет, а посреди кучи валяется новая куртка. Нужно поспать еще пару часиков. Для начала привести в порядок мысли. Так, что я помню? Фредди, Кинки, немцы, «деревенщины», таблетки… От этих воспоминаний становится еще хуже. Почему-то представляется какой-то бедный парень, которому не посчастливилось проснуться под одним одеялом с Безумным Ларри. У меня даже мурашки по спине пробегают. Звонит мобильник. Я его не вижу, но все равно не в состоянии ответить на звонок. Хорошо бы подняться и зашторить окно. Но, поразмыслив немного, я решил сложить вдвое подушку под головой, а другой накрыться сверху. Так, по крайней мере, можно временно выйти из положения.

Протянув руку за подушкой, я тут же в ужасе отдергиваю ее. Прямо на кровати, на простыне покоится огромная черная полуавтоматическая «пушка» с самодельным глушителем. Это не один из тех пистолетиков, с которыми вчера забавлялся Джин. Те двое – просто младшие братья этого чудовища. От мысли о вчерашней ночи голова болит еще сильнее. Это не оружие, это просто монстр какой-то. Глушитель же выглядит совсем несерьезно. Он короткий и толстый, по старинке обмотанный несколькими слоями изоляционной ленты. Такое чувство, что я проснулся в одной кровати с черной мамбой, опасной и в то же время прекрасной, смертоносной и одновременно впечатляющей. Только вот как это чудо попало сюда? Совершенно очевидно, передо мной один из сироток Джина. Но каким образом пушка оказалась в моей койке? Наверное, сам Джин бегает сейчас трусцой в каком-нибудь розарии с пятидесятикилограммовым рюкзаком на плечах. А ведь именно он довел меня до такого состояния. Доброго тебе утра, Джин, и огромное спасибо. Моя благодарность не знает границ. Мобильник умолкает.

Теперь начинает трезвонить телефон у кровати. Четыре пронзительных звонка, и включается автоответчик. Но каждый звонок болью откликается в моей голове, словно какой-то садист вбивает в нее длиннющие гвозди. Я закрываю уши подушкой. Проигрывается приветственное сообщение, и раздается ревущий голос Джимми Прайса:

– Ты дома, сынок? Черт тебя возьми, где же ты? Без лишних раздумий хватаю трубку.

– Здравствуйте, мистер Прайс.

– О, так ты дома.

– Да. Все в порядке. Просто я спал.

– Что? Это в десять-то утра? Плохо. Очень плохо.

– Ночь выдалась бурная.

– Слушай, мне абсолютно насрать, чем ты там занимался.

Я уже жалею, что снял чертову трубку. Джимми крайне редко звонит кому-то домой.

– Послушайте, Джим. Обычно в это время я уже не…

– Не называй меня Джимми, мать твою, ты, идиот хренов. Что это за бредятина, сказать Джею Ди, что пилюли ни хрена не стоят. Кто ты такой вообще, чтобы решать, что стоит, а что нет? Недоумок гребаный. Потом ты валишь на север к своим дружкам-ливерпульцам и предлагаешь товар по шесть пенсов за штуку. И за каким хером ты запугиваешь людей рассказами о мертвом Шварце, о таинственных киллерах…

Если бы я или Джеймс Лайонел Прайс находились под наблюдением, и наши разговоры прослушивала бы уголовная полиция, региональный убойный отдел, таможня, отдел по борьбе с наркотиками, отдел по борьбе с мошенничеством и даже танцевальный ансамбль центрального полицейского управления Лондона, им не составило бы труда расшифровать нашу беседу. Им не пришлось бы с громоздкими наушниками на башке просиживать штаны в продуваемых сквозняками фургонах под видом мороженщиков, цветочников или кого там еще. Вон там, в моей куртке, лежит мобильник. По нему вычислить меня – проще простого. Спросите любого новичка в сфере телекоммуникаций, что в наше время полицейские вытворяют с телефонами, и у вас волосы зашевелятся на голове. Если кто-то из представителей правопорядка заинтересуется моими ежедневными переговорами, им всего-то потребуется подключить свою собственную версию переадресации вызова. Сидя в комфортных креслах где-нибудь в типовом здании, задрав ноги, разгадывая кроссворды в «Тайме», поглощая бутерброды с тунцом и попивая яванский кофе, они без помех будут прослушивать наш разговор с Джимми по громкой связи. А если вдруг попадется что-нибудь пикантное, в любой момент на досуге смогут прослушать цифровую, автоматически усиленную запись живого разговора.

– Еще кое-что, привереда долбаный, мистер «Это дорогой вопрос», – шепелявит Джимми. – Либо ты найдешь покупателя на таблетки, либо это сделаю я. Понятно тебе, недоумок? И не хрен поручать поиски чертовой стервы гребаному выскочке-мошеннику. Ты сам ее найдешь, козел. Поднимешь свою драную задницу и поедешь в Брайтон. И не особо злоупотребляй оружием…

Мистер Прайс, у меня только один вопрос. А не пойти бы вам на хер? На хер!!! Мистер, мать твою, Прайс. Подкаблучник идиотки-жены с искусственными сиськами и полной коллекцией Рода Стюарта. Ты, брюзжащий старпер, шут гороховый, засунь себе в жопу свою фальшивую почтенность и пародию на дом эпохи Тюдоров. Разумеется, ничего подобного я не произношу. Конечно, я не трус, но далеко и не дурак.

– Посмотрю, что можно сделать, – озвучиваю я.

– Нечего валяться в постели весь день. Давай поднимайся.

– Я готов выйти в любую минуту. Хоть прямо сейчас.

– Не ври мне, дрянной мальчишка, – рычит Прайс.

– Я и не…

– И завязывай с выпивкой. Терпеть не могу пьяниц.

Он отключается. И, слава богу. К чему была вся эта тирада? Только четыре дня прошло, как он попросил меня разыскать для него принцессу, которая теперь стала «чертовой стервой». А с момента разговора о пилюлях минуло всего три дня. Не понимаю, почему он вдруг так паникует. Из-за того, что не может получить все и сразу? Прямо ребенок какой-то.

Что мне сейчас действительно необходимо, так это сексуальная сестричка Тэмми. Только она вернет меня к жизни. И меньше всего я желаю провести сегодняшний день в жарком душном салоне авто с нашим непредсказуемым мистером Мортимером и Кларки, у которого рот вообще никогда не закрывается, пытаясь найти покупателя на вагон таблеток сомнительного происхождения. Выбрал же Джимми именно нынешнее утро, чтобы позвонить без предупреждения. Как будто, так и хотел подловить меня. Ну и пошел ты, мистер Прайс, король динозавров. Я не стану жалеть, если больше никогда не увижу тебя. Думаю, сегодня я все же пропущу школу.

Тут до меня доходит, что во время разговора я рассеянно поднял «пушку». И все это время, держа в одной руке пистолет, а в другой трубку, я лениво наводил его то на лампочки, то на кактус, то на валяющийся на полу мокасин. Когда я повесил трубку, в руках у меня осталось лишь оружие. Интересно, оно заряжено? Как это там вчера делал Джин? Я верчу пистолет в руках, пытаясь припомнить какие-нибудь хитрости, что-то нажимаю, тяну, и тут обойма падает на постель. О да. Он заряжен. И еще как! Я отщелкиваю патроны, и они падают на кровать. Один за другим. Всего шестнадцать. Магазин пуст. Шестнадцать патронов грудой лежат на белой простыне. Все это немного загадочно и с каждой минутой становится все таинственнее.

И вдруг – бац! – словно удар в живот, дурное предчувствие. Ненавижу это отвратительное ощущение. А вдруг вчера ночью мы куда-то выходили, и я подстрелил какого-нибудь бедолагу? Мне приходилось много раз слышать рассказы о том, как напившиеся в хлам парни совершали безумные и очень серьезные поступки, о которых ни хрена не помнили на следующее утро. Потом их арестовывали, но они искренне не знали, виноваты они или нет. Хоть и отрицали свою вину, их все равно признавали виновными. Так и отсиживали сроки в неведении. Не ведали даже, действительно ли они заслуживают наказания, или их приговорили напрасно. Не знали, имеют ли право отстаивать свою правоту, протестуя на крыше тюряги, привлекая друзей и родственников к доказыванию своей невиновности. Именно так поступил бы Безумный Ларри. Я впадаю в панику и обнюхиваю пушку. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Но пистолет пахнет лишь ружейным маслом и металлом. Гора с плеч. Хорошо, что из него не стреляли. За это спасибо. А то в моей голове уже прокрутился кошмарный сценарий кровавого побоища. Все, панике конец.

Я забиваю патроны обратно в магазин, и они плотно заходят в него. Это так эротично. Кто-то над ними поработал: сточил наконечники пуль. Я старательно стираю с каждого «снаряда» свои отпечатки пальцев. Кто знает, где они потом могут оказаться. Также нельзя допустить, чтобы хоть один патрон затерялся. Поэтому я внимательно пересчитываю их в обойме. Пятнадцать, шестнадцать. Все на месте. Запихиваю магазин обратно в пистолет. Они идеально подходят друг другу. Как же он прекрасно сконструирован. А как приятно ощущать в руке его вес. Этот намного тяжелее вчерашних собратьев. Почти вдвое. Замечательный инструмент. А теперь – в душ. Побриться, почистить перышки. Хочу поскорее убраться отсюда. Съесть где-нибудь омлет, попариться в сауне и расслабиться под руками массажиста в Порчестер-Холл. Хочу устроить себе выходной после того разноса, который мне учинил старый козел.

В душе у меня, как у кота, возникает внезапная водобоязнь. Но постепенно она проходит, и мне становится легче. Бреясь перед зеркалом, я произношу самому себе зажигательную речь. Я все еще нетвердо стою на ногах. В голове шумит – похмелье дает знать о себе. Мне удается осушить полпинты воды и проглотить пригоршню витаминов, но они не задерживаются в организме надолго. Поэтому я варю кофе. Может, стоит опохмелиться? Наливаю в чашку порцию бренди. Для полноты добавляю щепотку кристалликов кокаина, которые хранятся за зеркалом в ванной. В своих страданиях виноват я сам, от этого еще тошнее. Надеваю черный костюм. Он хорошо пошит, но совсем не представительный, из первоклассной легкой шерсти. Под него натягиваю красивую золотистую водолазку из мериносовой шерсти от одного типа из Барселоны. В гостиной натыкаюсь на второй мокасин, соединяю их в пару и закладываю обратно в шкаф. Я решил для себя, что они приносят мне несчастья. У этой пары обуви плохая карма. Что-то сегодня я не могу собраться с мыслями. По крайней мере, хоть отдаю себе в этом отчет. Достаю черные ботинки от Прады и не успеваю завязать второй шнурок, как раздается телефонный звонок. Решено: если это опять Прайс и он намерен устроить мне вторую серию нападок, пошлю его куда подальше. Мне все лучше и лучше. Оказывается, просыпаться с утра полупьяным не так уж и плохо. Хотя приход от «коки» сильно переоценен. Не знаю, как нам вообще удается сбывать эту дрянь.

– Алло?

– Добрый вам день, – на превосходном английском выговаривает голос с немецким акцентом.

– Кто вы?

– Меня зовут Клаус.

– Мы знакомы?

– Возможно. Полагаю, у вас имеется некоторая собственность, принадлежащая мне и моим компаньонам.

– Кажется, я догадываюсь, кто вы, Клаус.

– Мистер Ван Так в конечном итоге все же сообщил мне ваш номер.

Его английский лучше моего. Отдаю должное их системе образования.

– Во-первых, не имею понятия, откуда он его взял, – замечаю я. Он был кассиром для наркодельцов, их чертовым инкассатором.

– Не знаю, но он у него был. К тому же он поручился за вашу организацию перед моей.

– Какую организацию? У меня никакой организации нет.

– Ее возглавляет ваш коллега, именуемый Герцогом, ваш личный друг и деловой партнер. Я ведь не ошибаюсь?

– Клаус, я этого Герцога в жизни не видел.

– Как же. Они приехали в Амстердам и назвали ваше имя, имя мистера Мортимера, мистера Кларка, а Ван Так поручился за вашу надежность и отзывался о вас как о человеке честном и благородном.

– Послушайте, Клаус, почему бы вам не подъехать ко мне? Я велю прислуге приготовить завтрак, мы намелем кофе и все обсудим, как взрослые люди. Как вам мое предложение?

– Очень гостеприимное. И взрослое.

– Вы знаете, где я живу, Клаус?

– Нет.

– Тогда идите на хер.

Отдохнуть и восстановить силы

Я как раз выхожу из дверей, когда звонит сотовый. На экране высвечивается мобильный номер Кларки. Отвечаю.

– Выходи к уличному телефону. Понимаешь, о чем я? – говорит он.

Я слышу на заднем фоне какой-то гул, как будто Кларки находится на станции главной железнодорожной линии.

– Ага. Дай мне пять минут.

– Идет. – Он отключается.

В пяти минутах ходьбы от моей квартиры располагаются три телефонные будки. Кларки знает все три номера. Через пять минут он позвонит на один. Если тот будет занят, парень перезвонит на второй, потом на третий и так до тех пор, пока я не сниму трубку. Какое чудесное весеннее утро. Солнце такое яркое, так что я надеваю темные очки. Начинаю обливаться потом. Уверен, он имеет запах ирландского виски. Как только я подхожу, раздается звонок. Вхожу в будку и отвечаю.

– Ну что там, Кларки?

– Откуда ты знаешь, что это я? Парень тоже звонит из автомата.

– Ты что, вернулся из космоса?

– Эти таблетки, черт бы их подрал! Расскажу, когда увидимся.

– Жду, не дождусь.

– Слушай, давай уж разделаемся с этим. Скажи, у «Бандитос» были промышленные шкафы?

– Черт его знает. Мне казалось, там было что-то типа кабинок, какие обычно используют на заводах или стройплощадках для хранения спецодежды.

– Ну, в общем, они похожи на обычные шкафы, только сделаны из стали? – допрашивает меня Кларки.

– Точно. А что?

– Прошлой ночью полиция выловила такой из реки с двумя трупами внутри. Прикинь, легавым пришлось доставать его подъемным краном. Для тяжести его до отказа набили стокилограммовыми пакетами цемента.

– В таком случае контейнер должен был погрузиться на большую глубину. Как же им удалось его обнаружить?

– Его зацепила баржа, потому как он пошел ко дну в вертикальном положении. Тот, кто сбросил его в воду, явно неподрассчитал.

– А откуда ты об этом узнал?

– Из новостей. Где ты был? Я оборвал тебе весь телефон.

– Гулял. При встрече расскажу. И зачем мне было выходить на улицу? Чтобы услышать это?

– Нет. Кое-что еще. По своим каналам мой старик выяснил подробности. В общем, там было два тела. Без голов, без рук. Здоровенный парень и костлявая баба. Они считают, что он был каким-то образом связан с теми иногородними ребятами. Понимаешь, о ком я.

– Да.

– Их обоих разыскивали для допроса о перестрелке и хранении оружия.

– Это ведь не Джей Ди? Стой, я уже и сам знаю ответ.

– Нет. Кличка того парня – Герцог, как у Джона Уэйна.

– Это уже точно или просто предположение?

– Точнее не придумаешь. Вся его шайка куда-то исчезла. Может, они свалили из города. Но наш Морти все еще намерен провернуть сделку. Только если чертовы немцы рассердятся, нам, возможно…

– Один чертов немец уже звонил мне.

– Что?!

– Позвонил мне с утра. Каким-то образом мой номер оказался у Ван Така. А Герцог со своей фирмой приперлись в Амстердам и назвали наши имена в качестве поручителей.

– Вот дерьмо! И меня назвали? И Морти?

– Ага.

– Наверное, разорялся, орал, требовал вернуть пилюли. Да?

– Нет. Парень разговаривал до безобразия вежливо, но Я послал его подальше.

– Ты? Послал подальше? Ты в своем уме? – не веря своим ушам, тараторит Кларки.

– Не совсем. Последнее время у меня что ни день, то приключение.

– Обычно в критических ситуациях ты ведешь себя иначе. Именно ты призываешь нас всех сесть за стол и все досконально обмозговать, а уж потом предпринимать какие-то действия.

– Поверь мне, Кларки, я уже раскаиваюсь. Теперь я понимаю, что сделал не очень удачный ход.

– Надеюсь, нам всем не придется пожалеть об этом, брат.

– Послушай, Кларки. В понедельник ночью мы с Морти ездили в Эдмонтон на встречу с «деревенщинами». Разыщи Терри, и вместе отправляйтесь туда. Посмотрите, что там происходит.

– Там полным-полно полицейских. И не протолкнешься. Тела ведь нашли именно в Эдмонтоне.

– Если увидишь легавого, дашь отбой. Пойми же, мне просто необходимо знать, что там творится. Я дам тебе адрес. Прочтешь карту местности, поглядишь на нее. Там увидишь огромный кусок нетронутой земли. Возьмешь бинокль и…

– Бинокль? Ты не шутишь? – восклицает Кларки.

– Какие уж тут шутки. Купишь на Оксфорд-стрит. Там Полно магазинов с подобными игрушками для взрослых. Потом приедешь на место и разберешься. Разведаешь, что к Чему, после еще немного поколесишь вокруг. Ищи большие желтые тачки. Ищи все, что сможет нам пригодиться. Так действуют полицейские.

– А чем займешься ты? – записывая адрес, интересуется Морти.

– У меня выходной. Никаких дел. Мне уже сегодня досталось от Джимми Прайса. Позвонил утром и облаял. Хоть он и приятель твоего отца, но все равно он…

– Мой старик и сам не в восторге от этого типа. Считает, что тот теряет квалификацию. Но это между нами.

– Так или иначе, у меня краткосрочный двадцатичетырехчасовой отпуск. Это не обсуждается.

– А что я такого тебе сказал?

– Да ничего личного, Кларки. Не пойми меня превратно. Просто сегодня я не хочу, чтобы кто бы то ни было беспокоил меня всякими неприятными известиями о взломе дома, об избиении людей или о порубленных трупах в выловленных из воды промышленных шкафах.

– Я подумал, тебе будет интересно. Какой-то ты напряженный.

Уже прорываются звуковые сигналы.

– Не надо говорить мне, что я напряженный, мистер Кларк. И вообще никому не надо это говорить.

– Да расслабься ты. Вдохни поглубже…

Все. Отключился. Голос у Кларки какой-то напуганный. Ну да и черт с ним. Сегодня мне на все плевать. И раз уж я здесь, позвоню Джину. Нужно вернуть ему его детище. Кидаю десять пенсов, набираю номер. Он отвечает мне бодрым, свежим, как маргаритка, голосом.

– Ну, здорово, сынок. Отлично вчера повеселились, да? Я и не знал, что ты знаешь блатные песни. – Я тоже. – И голос у тебя хороший, когда разойдешься.

– Послушай, Джин, когда ты собираешься вернуть себе свою собственность?

– Так, давай еще раз. Что-то не доходит.

– Кажется, вчера я прихватил один из твоих предметов для медитации. Догоняешь?

– Нет, сынок. Теперь совсем растерялся.

– Ну, те штуковины, при помощи которых ты концентрируешь разум. Ну?

– Сынок, ты что-то темнишь. Я присутствовал при этом?

– Да.

– Ты уверен?

– Черт возьми, Джин. – Я уже начинаю терять терпение.

– Тише, тише, сынок. Наверное, у тебя голова болит после вчерашнего, только я в этом не виноват.

Ни хрена подобного.

– Джин, я спрошу прямо. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Клянусь всемогущим господом богом, мне уже начинает казаться, что я разговариваю с полным психом. Ни черта я не понимаю, о чем ты мне толкуешь! – рявкает Джин.

Может, он правда не понимает. Может, я выиграл пушку в лотерею. Может, вчера вечером я отправился слоняться по городу, и мне вдруг пришло в голову купить себе черный пистолет. Возможно, в тот момент идея казалась мне очень удачной. Да, бывает же.

– Слушай, Джин, куда я вчера пошел после тебя?

– Не могу поверить, что ты звонишь мне, чтобы выяснить свое местонахождение. Все что, с ума посходили? – Я слышу, как он цокает в трубку. Наверняка еще и неодобрительно головой качает.

– Так ты не знаешь? – уточняю я.

– Оказывается, мы оба в неведении. Слушай, мне нужно бежать. Может, просто поедешь домой и отлежишься пару часиков?… Слушаешь, сынок?

– Ага.

– Созвонимся позже.

Мне определенно необходимо отдохнуть и восстановиться после напряжения последних нескольких дней. Нужно отвлечься, развеяться, встряхнуться. И доктор бы не порекомендовал лучшей терапии. Кто пожелает увидеться со Мной, мятым и потрепанным, в четверг в половину двенадцатого? Я шагаю обратно к дому. Судьба любит смелых. Была, не была. Звоню Тэмми.

– Привет, Тэмми. Помнишь субботний вечер?

– О да. Почему же ты так долго не звонил?

– Занят был, милая. У тебя заспанный голос. Ты только проснулась?

– Недавно. Вчера опять гуляли с Сидом. Вернулись поздно.

– Со своим парнем, что ли?

– Не парень он мне. Так, тусуемся просто. Когда увидимся?

– Как только захочешь. Чем сегодня занимаешься?

– Ничем. У меня выходной. Когда ты позвонил, я как раз лежала и думала, чем бы заняться.

– Что? Ты лежишь? Голая?

– На мне только футболка. Чувствую напряжение в брюках.

– Слу-ушай, – растягивает она.

И я слышу, как в трубке что-то шуршит.

– Что это?

Малышка смеется. Она дразнит меня.

– Послушай еще раз. Снова тот же шуршащий звук.

– Что это, черт возьми? – не выдерживаю я.

– Я потерла трубку о свою киску. Тебе понравилось? – опять заливается смехом.

Не поддавайся. Это всего лишь способ завладеть вниманием парня и подольше удержать его. Я вышагиваю по дороге, а у меня в штанах сильнейший стояк.

– Так, Тэмми, ты лежишь, на тебе только футболка, и ты натираешь трубкой свою киску?

– Нет.

– Не натираешь?

– Нет, на мне уже нет футболки.

Снова этот звук. Потом звонкий дразнящий смех.

– О боже! О, боже мой! Какое прохладное утро. Только взгляни на мои соски.

– Если бы я мог. Спорю, они торчат, как солдаты, по стойке «смирно». Черт, я совсем рехнусь.

– Жаль, что со мной сейчас нет сексуального парня, способного оценить все мои прелести.

У меня подкашиваются колени, так что я прислоняюсь к стене. Я слышу, как девушка постанывает в трубку.

– Тэмми, ты что, ну, трогаешь себя?

– А что еще остается бедной девочке?

– Послушай, малышка, почему бы тебе не приехать ко мне прямо сейчас? Прыгай в такси и приезжай. Можешь даже не одеваться. Просто накинь сверху пальто.

– Хорошая мысль. Но далеко ли ехать? Девочка может замерзнуть.

– Вот что. Встретимся на полпути. В отеле «Черчилль» на Портман-сквер.

– В отеле?

– Да. Будет весело. Я забронирую номер на имя мистера Смита. Приезжай. Там и встретимся.

– Звучит заманчиво, красавчик.

– Можем скрыться там на пару дней. Так даже проще. Там есть обслуживание номеров.

– Сейчас мне нужно, чтобы меня кто-нибудь обслужил в постели.

Девчонка умеет дразнить.

– Подумай об этом, Тэмми. Через час мы уже будем валяться под одеялом.

– Я определенно «за». Знаешь, девочка может отличить мужчину, который знает, на какую кнопку надавить, знает, что женщине нужно. И ты производишь именно такое впечатление.

– Да, я такой, Тэмми. До сих пор еще никто не жаловался. Хотя я и никогда этому не обучался.

– Знаешь, я сейчас… ну, в общем, сама сниму напряжение, сыграю соло. У меня все мокнет от одного разговора с тобой… – Она стонет и одновременно посмеивается.

– Тэмми, мне подъехать к тебе?

– Нет, красавчик. Но до нашей встречи придется оказывать самой себе помощь.

– Мне придется делать то же самое, потому что у меня жуткая эрекция, Тэмми.

Она хохочет.

– Сохрани ее для меня. Слышишь? Обещаю, ты не разочаруешься.

– Так и сделаю.

– Послушай, мистер Смит. – Ее настроение внезапно меняется, голос становится серьезнее. – Знаешь, мне не хочется, чтобы ты думал, будто бы я прыгаю в постель с любым, кто с утра позвонит мне. Просто ты мне нравишься. У нас все может получиться.

Звучит нежно и искренне.

– Ты тоже мне нравишься, Тэмми. Очень нравишься. Увидимся в номере отеля «Черчилль» где-нибудь через час.

– Дай мне полтора. Придется ведь ловить такси.

– Возникнут проблемы – звони на мобильный. Хорошо? Я уже скучаю по тебе, – говорю я.

– До встречи, мистер Смит. Отель «Черчилль» на Портман-сквер. Постараюсь приехать как можно быстрее. Я уже не на шутку завелась. А пока обойдусь этим. Слушай.

Опять все тот же шуршащий звук. Потом воздушные поцелуи и смех. И конец разговора. Я плетусь домой с пульсирующим членом в штанах. Как же она меня заводит. Эта Тэмми очень сексуальная штучка, но, надо признать, не слишком сообразительная. Мне все ясно уже после первых десяти минут разговора. «У нас все может получиться», – сказала она. Пожалуй, соглашусь. Часто попадаются женщины хоть и сексуальные, но какие-то вялые или чопорные. Однако эта малышка обладает и сексуальностью, и темпераментом. Хорошо бы Коуди порадовал меня результатами. Тогда, вероятно, я выйду из игры даже раньше, чем планировал. Отправлюсь в долгосрочный отпуск. Кто знает, может статься, Тэмми захочет составить мне компанию. Возможно, я бегу впереди паровоза, но мне кажется, наше свидание будет просто безумным.

Я возвращаюсь домой. На постели до сих пор чернеет пушка, по всей вероятности, моя собственная. Атрибут криминального образа жизни. Сую пистолет под матрас. Кладу во внутренний карман костюма немного «кокса», проверяю наличные, спускаюсь по лестнице и ловлю такси. Добравшись до отеля, бронирую двухместный номер на четвертом этаже на имя мистера Смита, инструктирую администратора, чтобы позвонил мне сразу же, как ко мне придут. Оплачиваю две ночи вперед, даю чаевые портье, несмотря на то, что багажа у меня никакого нет. Как только он уходит, делаю себе две дорожки «белого», так как чувствую, что силы начинают покидать мое тело. Поскольку «кокс» кристаллический, предварительно толку его. Втягиваю носом одну полоску, и тут же немеет пол-лица. Комната идеально подходит для полуденного свидания. Кровать гигантских размеров, такая же ванная комната, в которой огромная ванная и не менее громадная душевая кабина. Мы с Тэмми сможем потом вместе искупаться. Я потею и весь чешусь. С потом выходит алкоголь, поэтому я прихожу в норму. И даже чувствую заряд энергии. Нужно снова принять душ, чтобы освежиться. Поэтому, скинув одежду и поместив ее в шкаф, запрыгиваю в кабинку.

Напор в душе очень сильный. Вода хлещет по телу, и я вспоминаю Тэмми. Тогда в субботу ночью она выглядела такой страстной, такой соблазнительной в своем едва прикрывающем тело облачении. Как же я желал сорвать с нее одежду и усадить себе на колени. И вот сейчас, очень скоро, она, быть может, нырнет со мной под душ. Интересно, что на ней будет надето и сколько времени после закрытия двери пройдет, прежде чем мы окажемся голыми и завалимся вон на ту огромную кровать. Может, она и вправду просто набросит пальто, прыгнет в такси, войдет в дверь и позволит ему соскользнуть с плеч, скинет босоножки, и мы окунемся в пучину страсти. Мой «дружок» опять встал торчком, как будто собирается заглянуть мне в глаза. Он становится слишком нежным и чувствительным. Быть может, на Тэм будет эротичное нижнее белье, черное, или красное, или темно-темно-лиловое, а я бережно и аккуратно, запасшись терпением, буду медленно стягивать его зубами, чтобы наконец добраться до долгожданного приза.

И пошли они все подальше! Это будет наша с тобой «Коза ностра», моя и твоя, Тэмми. Пускай весь мир катится к черту. Я и ты, в нашем собственном мире, в этой маленькой комнате. Столько, сколько мы того пожелаем. Пока я не отвлекусь, пока не успокоюсь и не восстановлю силы, чтобы вновь вернуться к трудовым будням. Я на таком подъеме, словно проглотил «экстази». Именно об этом грезишь, будучи молодым и неопытным. Именно об этом мечтаешь, когда еще не имеешь понятия, как управляться со своим членом. Ждешь, что в дверь роскошного номера, по три сотни за ночь, постучится вот такая вот сексуальная, игривая и прекрасная женщина. А у тебя наготове «кокс» – вдруг пригодится – и наличность, чтобы удовлетворить любой ее каприз: шампанское, лобстеры – все, на что хватит воображения. В субботу ночью мне снился сон, и вот в четверг днем я жду, что он сбудется. Иногда ожидание лучше, чем результат. Но что-то подсказывает мне, что это не наш случай. Кажется, такого стояка у меня не было еще ни разу в жизни. Кровь пульсирует, я сам весь пульсирую. Чувствую себя живым на все сто процентов. В ушах звенит ее голос: «Сохрани ее для меня». Именно так я и поступлю. Она войдет в дверь, а я уже буду обнаженный и гордый, повернусь боком, чтобы падающий из окна свет выгодно подчеркнул мою потрясающую эрекцию. По моим подсчетам, Тэмми должна появиться с минуты на минуту.

Я выключаю воду, выхожу из кабинки и тянусь за полотенцем. В глазах полно воды. Вытираясь, я вдруг понимаю, что в ванной я не один. На это уходит доля секунды. Потом события разворачиваются бурно. Я хочу закричать, но ничего не выходит. Двое громадных ребят в одинаковых голубых полусинтетических комбинезонах, бейсбольных кепках и темных очках стоят за моей спиной. Один хватает меня за руки, заламывает их за спину и связывает вместе толстым пластиковым кабелем. Второй хватает за голову, зажимает рукой рот и залепляет его серым скотчем, затем выхватывает из-за пояса большой мешок для мусора, натягивает мне на голову и фиксирует, обмотав вокруг шеи все тем же скотчем. Близнецы действуют весьма слаженно. Такое впечатление, что они либо хорошо все отрепетировали, либо проделывали подобное уже не раз. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди, словно я принял большую дозу амилнитрата. Парни поднимают меня и укладывают на кафельный пол ванной, очень аккуратно, словно переносят ценные антикварные старинные часы. Кто-то из них нащупывает под пластиком мой нос и прорывает дыру, чтобы я не задохнулся. То же он проделывает с ушами. Может, следует послать подальше этих гребаных немцев?

– Слышишь меня, боец? Если да, то кивни дважды головой.

Парень отчетливо произносит каждый слог с легким шотландским акцентом. Я киваю два раза.

– Не сопротивляйся – и тебе ничего не будет.

Все произошло слишком быстро, чтобы я мог даже подумать о том, чтобы оказать сопротивление. Но по какой-то непонятной причине их профессиональное отношение к делу, а также и английский акцент вселяют в меня уверенность, что я в некотором роде в безопасности. Я трезво оцениваю ситуацию и понимаю: окажись на их месте немцы или даже «деревенщины», я бы уже подвергался серьезному избиению. Голова бы моя отскакивала от стен, от пола и даже от потолка. Я также отдаю себе отчет в том, что если бы эти амбалы намеревались прикончить меня, я бы уже давно был покойником. Они, конечно, могли бы вывезти меня за город и там порешить. Но почему-то я в этом сильно сомневаюсь. В соседней комнате раздается телефонный звонок. Наверняка это Тэмми. Она приложила все силы и добралась до места пораньше.

– Кое-кто желает перебазарить с тобой, боец. Веди себя тихо, и ты не пострадаешь.

Они поднимают меня и перекладывают на что-то мягкое и щекочущее. Это уже не похоже на холодный кафельный пол. Судя по ощущениям моего тела, это что-то вроде ковра. Телефон умолкает. Меня вдруг начинают перекатывать.

– Ты только взгляни, – замечает Боец и заливается смехом. – У кого-то глаза на лоб вылезут.

Приятель Бойца тоже хохочет. Интересно, о чем это они говорят. В комнате снова звонит телефон. Похоже, администратор сказал Тэмми, что номер не отвечает, а она попросила его перезвонить еще раз. Меня запихивают в какую-то длинную коробку. Я чувствую боковины и дно. Слышу, как захлопывается крышка. Звуки их возни приглушаются. Меня ставят вертикально и маленькими шажками оттаскивают назад. Заваливают и куда перевозят. Если бы я мог говорить, попросил бы о христианской любви к ближнему и умолял бы моих похитителей остановиться и объяснить Тэмми, что меня забрали против воли и что мое отсутствие не является знаком бездействия. Я бы и сам не поверил, если бы мне выдали такое.

– Прости, Тэмми, меня похитили!

– Кто, чертовы пришельцы? Ага, ничего лучше придумать не смог.

Что ни день, то новые знакомства

Был у меня один клиент, так он употреблял порошок унциями, после чего дурел по-настоящему. Однажды утром он проснулся в ломке и никак не мог вспомнить, куда запихнул спасительную дозу наркоты. И что, выдумаете, предпринял этот гений? Вызвал полицию, чтобы те приехали и помогли ему в поисках. Парню влепили восемнадцать месяцев. Почему это пришло мне в голову? Возможно, пришло и мне время вызывать поддержку. Я ничего не ел с шести часов прошлого вечера, поэтому ощущаю слабость во всем теле, а в животе урчит и мутит. Во рту пересохло, будто я жевал песок. Я чувствую себя игрушкой чревовещателя. Да, в коробке темно, но, возможно, когда меня вынут из нее, мне не понравится еще больше и темное убежище покажется мне милым и уютным.

Я пролежал в ящике около часа. И вдруг слышу, как открывается крышка. Чувствую, как кто-то разрезает скотч, намотанный вокруг моей шеи, и стягивает с головы пластиковый мешок для мусора. Как хорошо снова наслаждаться прохладой свежего весеннего воздуха. Я жмурюсь, но вижу, что мистер Боец касается кончиком пальца слегка изогнутых в улыбке губ. Куда исчез синий комбинезон, а с ним и бейсболка и темные очки в тяжелой оправе? Теперь на нем рубашка с галстуком и черный кожаный пиджак.

– Перекатись влево, боец, – приказывает он.

Я выполняю. Он перерезает пластиковый кабель.

– Вылезай и оденься, боец. – Он тычет пальцем в пакет из спортивного магазина, в точности такой, какой мы видели у Кинки.

Мы находимся в каком-то помещении вроде бытовки. Отовсюду доносятся звуки строительных работ, ревут дрели, гудят генераторы. Пол покрыт толстенным слоем пыли. Я выбираюсь из деревянного контейнера и голый направляюсь проверить, что там купил мне добрый мистер Боец. В дверях стоят двое амбалов и переговариваются в лацканы пиджаков. Видимо, они либо скрытые психи, либо телохранители. Думаю, они служили в армии. В пакете нахожу черный тренировочный костюм «Адидас» с золотыми фирменными полосками и черные кроссовки «Найк» как раз моего размера.

– Тебе требуется еще что-то для физического комфорта? – справляется Боец.

Должно быть, издевается. Может, вступим в половое сношение, миссис Боец? А ты как думаешь, дорогуша?

– Можно мне пописать и попить?

– Вон там, а воды я тебе принесу. – Он указывает на дверь в углу.

Я вхожу в биотуалет и делаю свои дела. Выбираюсь и вижу, что парень уже встречает меня с двухлитровой бутылкой воды, как будто он, словно кролика, вынул ее из шапки.

– Можно вопрос? – смелею я, очевидно, оттого, что до сих пор жив.

– Слушай, боец, любопытство сгубило кошку. Тоска сгубила тарантула, а любопытство – кошку.

Наверное, такой у телохранителей профессиональный юмор, потому что все как один они заливаются смехом. Один, тем не менее, отвлекается. Ему в наушник поступает сообщение.

– Вас понял. Приступаем, – отвечает он в лацкан. – Босс ждет нас внизу. – Это уже Бойцу.

Мне протягивают желтую каску. Боец занимает позицию ведущего. Мы быстро выходим из комнаты, шагаем вдоль строительных лесов, потом по коридору со старой кирпичной кладкой. Минуем рабочих, похожих на инженеров-строителей. Нас ведет Боец, временами переходя на бег рысцой. Наконец мы добираемся до грузоподъемника. Боец сообщает обслуживающему его рабочему, что нам необходимо спуститься к самому основанию фундамента. Кабина скрипит и повизгивает. Интересно, насколько безопасно нам всем, этим громилам и мне, здесь находиться. Но, судя по невозмутимым лицам, их это ничуть не беспокоит. На дне шахты лифт медленно притормаживает и останавливается. Дверь поднимается, мы покидаем кабину и снова следуем за Бойцом. Теперь мы движемся по дощатому настилу, уложенному поверх бугристого глинозема. Внезапно он выводит нас к огромному котловану размером с целое футбольное поле. Хоть он и расположен под открытым небом, его все равно освещают прожектора. Мы углубились где-то на семь этажей. Тут повсюду стоит тяжелая техника, экскаваторы, бульдозеры с оранжевыми фарами, но совершенно нет людей. Все тихо и пустынно, словно все в спешке покинули это место. «Боец» подводит меня к двум бытовкам, причем одна располагается на крыше другой, и мы поднимаемся по боковой лестнице в заваленный планами и чертежами офис.

Там, лицом к парням в желтых касках, ботинках со стальными мысами, вельветовых штанах и рабочих рубашках, очень похожих на строителей или технологов, стоит какой-то мужчина. Руки скрещены на груди, на подбородке – ямка, что придает ему задумчивый вид. У мужчины пронзительные голубые глаза, здоровый загар и серебристо-серые, аккуратно подстриженные волосы. Его сшитый по индивидуальному заказу костюм из легкой шерсти на Савил-роу, должно быть, потянет на все две с половиной «штуки». Он внимательно слушает подчиненных, взвешивает каждое их слово, молча кивает. Потом достает из пачки французскую сигарету и закуривает ее, несмотря на развешанные повсюду таблички о запрете курения. На ногах у него шоколадного цвета замшевые мокасины ручной работы, украшенные кисточками и бахромой. Наверное, купил их на Джермин-стрит. Мужчина не обращает внимания на наше присутствие. И никто из нас не вмешивается.

Мы с этим типом знакомы. Правильнее сказать, он мне знаком. Иногда последняя часть головоломки аккуратно ложится на свое место, но в данном случае вся головоломка целиком падаете неба и прямиком мне на голову. Имя этого джентльмена – Эдвард Райдер. Я и не догадывался, что он имеет отношение к нашему миру. Но до меня наконец дошло, что он – лицо влиятельное, побратим Джимми Прайса, и именно ему я помогаю разыскать дочь Шарли. У нее другая фамилия, поэтому я и не провел между ними никакой параллели. К тому же без смокинга и черной бабочки я его и не узнал. Этот тип и его красавица-жена, которая моложе мужа на целых двадцать лет, не сходят со страниц глянцевых журналов, каких полно на кассах в супермаркетах. Вот Эдди с женой на благотворительном обеде, вот они на игре в поло, вот они с королевской семьей и иными представителями аристократической мафии. И везде будет подписано: «Благотворитель, бизнесмен и владелец транснациональной компании мистер Эдвард Райдер с женой». Ему, должно быть, пятьдесят пять, но он отлично выглядит.

– Две недели! Им подавай еще две недели? – качает головой. – Черт подери, дай им только палец… Ладно. Мне нужно поговорить с этим парнем. – Кивает в мою сторону. – Пошли.

Эдди проворно марширует мимо меня и сбегает вниз по лестнице. Я следую за ним и догоняю. Боец держится в десяти футах позади. Глинозем хоть и не ровный, но сухой.

– Если это насчет того, что я разыскиваю вашу дочь, то…

Эдди резко останавливается, сверкает на меня глазами-бусинками и поднимает руку, веля замолчать. Мы возобновляем движение и подходим к краю длинного узкого прохода, выкопанного с одной стороны котлована. Эдакая полость в огромной яме. Я осматриваю отверстие и вижу, что там находится группа людей. Очевидно, это археологические раскопки. Они сметают землю сухими кисточками и собирают ее в мешки. Все перетянуто веревкой, образующей что-то наподобие сетки. В некоторых местах выкопаны траншеи, другие прикрыты брезентом. Студенты работают небольшими группами, копают маленькими лопатками и просеивают землю. Ребята трудятся с энтузиазмом. Мы стоим над ямой на смотровой площадке, сооруженной из подмостков и дощатого настила. Эдди останавливается, смотрит вниз и снова покачивает головой.

– Вот. – Он подзывает меня кивком головы. – Видишь? Он показывает на склон котлована. Там видны пласты глины различных оттенков, земли и грязи. Очень похоже на песок в бутылке, что моя бабушка привезла с острова Уайт.

– Посмотри на слои почвы, – рассуждает Эдди. – Разные оттенки и даже цвета. Ты ведь знаешь, что это? Это история. Видишь там человека? – Он показывает на парня в рубашке с короткими рукавами, резиновых сапогах и твидовой охотничьей шляпе. – Так вот он может выделить в них разные исторические эпохи: от римлян, викингов и средневековья вплоть до того момента, когда было построено это здание, которое мы потом снесли.

– Где мы? – спрашиваю я.

– Конечно, ты не знаешь. Лондонский Сити, в пятидесяти ярдах от Темзы. Римляне построили здесь гавань. В те времена на этом месте был залив.

Эдди говорит четко и спокойно, как будто брал уроки ораторского искусства. Карл у Клары украл кораллы. Его речь похожа на речь светского человека, пытающегося произвести впечатление выходца из более низкого сословия. Но в ней вы не найдете ни единой ошибки. Этот парень сохранит свое достоинство в любом месте: и в местной забегаловке, и на благотворительном балу. Человек в охотничьей шляпе замечает нас и машет рукой. Эдди Райдер салютует ему в ответ и одаривает широкой улыбкой.

– Идиот, – бормочет он себе под нос. – Полный придурок. – В его голосе появляются комические нотки. – Погляди на него. Спроси его об абсолютной власти в эпоху средневековья, и он часами будет рассказывать тебе об этом. Задай вопрос об ингредиентах омлета, и он в растерянности разведет руками. Лондонская корпорация попросила меня предоставить этой толпе еще немного времени. Разумеется, я согласился. В противном случае они вернулись бы с решением суда. Это место, видите ли, представляет собой большую историческую ценность. Мне и моим партнерам оно обходится в пятьдесят три тысячи в день. Я хочу, чтобы они убрались, чтобы я смог быстро возвести свое административное здание в двадцать семь этажей. Оно будет великолепным.

– Когда эти люди закончат?

– Если они вообще закончат. Они просто сказали Корпорации, что им нужно еще две недели.

– А вы не могли просто ответить, что вам нужно продолжать работу?

– И выглядеть после этого вандалом? Филистером? Мне приходится быть любезным, притворяться, что меня на самом деле интересуют их раскопки. Они приходят и демонстрируют мне осколки древнего ночного горшка или кость овцы. На днях сюда заезжал лорд-мэр Лондона. Он стоял там, где сейчас стоишь ты. Нас сфотографировали для газеты. Я улыбался, но в действительности же мне хотелось лишь одного – сбросить чванливого недоумка в эту яму. А теперь им подавай еще две недели… Ты знаешь, кто я такой? – повернувшись ко мне, вопрошает Эдди Райдер.

– Вы Эдвард Райдер, друг Джимми Прайса.

– Это Джимми тебе сказал? – Он тихо смеется. – Да. – Что-то подсказывает мне, что у него совсем иная точка зрения.

– Также он попросил тебя разыскать мою дочь Шарлот. Зачем?

– Мистер Райдер, до меня только что дошло, что мистер Прайс меня подставил.

– Но зачем? Ты еще не ответил на мой вопрос.

Я сообщаю ему обо всем, что сказал мне Джимми Прайс в субботу в «Амбаре у Пепи». Нет смысла изображать из себя умника.

– Видишь вон того парня, это мистер Боец. – Эдди одной лишь бровью указывает в сторону телохранителя. – Он за десять минут найдет кого угодно.

– Так вы не желаете, чтобы ее нашли?

– Нет. Не хочу, чтобы этим занимался ты. Если мне надо, я узнаю, где она проводит дни и ночи. Мистер Прайс поимел тебя. А впрочем, не только тебя. В некотором смысле он поимел нас всех. Ничего не поделаешь. Так мы взрослеем. Возможно, я задолжал тебе извинение.

– За что?

– Думаю, мистер Боец довольно грубо обошелся с тобой. По-моему, ты приторговываешь кокаином. Некоторые наркоторговцы слишком вольно обращаются с автоматическим оружием. Но ты не похож на стрелка, больше на любовника.

– А почему этот парень всех называет «бойцами»?

– Думаю, старые армейские замашки, – шепчет Эдди.

– Контрразведка?

Райдер мотает головой, но пальцем подзывает меня приблизиться.

– Они считают, что о контрразведке знают все. Их же подразделение – совсем другое дело. Я даже сомневаюсь, что их отряд официально существует. Министерство обороны не подозревает о нем даже во время военных действий. Он говорит по-русски, по-гэльски и по-арабски. О, кстати, – восклицает Эдди, как будто его вдруг осенило, – двое твоих друзей были схвачены в Брайтоне одновременно с тобой. Они находились в Севен-Дайл в доме одного торговца, задавали кучу вопросов под видом офицеров полиции. Двое моих людей, выдав себя за полицейских, арестовали их. Какая ирония! Мистер Боец хотел подкинуть им в номер гостиницы героин. Достаточно, чтобы предъявить обвинение в попытке сбыта…

Всегда под рукой «герыч», да, мистер Боец? Достаточно только раз заглянуть в его глаза, чтобы понять: этот здоровяк способен вломиться в дом и добить обдолбанного наркомана в полубессознательном состоянии. Тот парень был прав. Кто-то действительно прикончил Кинки зато, что он и бабки взял, и от приза не отказался.

– … но к чему наживать себе врагов? – заканчивает Эдди.

– Так почему же все-таки Джимми попросил меня найти вашу дочь, мистер Райдер?

– Пожалуйста, зови меня Эдди. Я думал, ты какой-нибудь уличный мальчишка, которого Джимми привлекает к грязной работе. Но теперь вижу, что ты – одаренная личность.

Надо будет вытатуировать на лбу: «Остерегайся лести».

– Спасибо, Эдди. Но почему?

– В качестве компенсации. У тебя проблемы, но не со мной. Я отпущу тебя. Я знаю Джимми Прайса уже тридцать пять лет. Столько не дают и за убийство. Вся чушь, что он тебе рассказывал, все это в определенной степени правда. Мы действительно провели вместе многие детские годы, но я всегда хотел вырваться оттуда. Дьюи, которого ты не помнишь, потому что тогда еще не родился, бывало, отводил меня в сторону и твердил о том, что я должен выйти из игры, уехать как можно дальше от этого мира. Старик часто повторял: «Джимми – проходимец, но преступником можешь стать ты».

– И что это значило?

– Дьюи любил говорить загадками. Особенно после нескольких стаканчиков. – Эдди смеется. – Я всегда понимал это как: «Завяжи прежде, чем это сделает Джимми» или «Вся ваша деятельность утянет тебя на дно». Я старался держать Джима в поле зрения. Этому научил меня Дьюи. Классный был парень, проницательный, обаятельный. Придешь, было, в паб, которым он владел в начале семидесятых, а там рядом со старшими офицерами полиции сидят и пьют легкий эль закоренелые преступники.

– А чем все это время занимался Джимми?

– Лизал задницу Дьюи. Но до старика ему было далеко. Прайс пытался ему подражать, вплоть до того, что купил после его смерти дом Дьюи. Ты был в нем хоть раз?

– Я всего лишь сбываю для него товар. Мы не общаемся.

– Ты неплохой знаток. Район Хай-Триз в Тоттеридже. Прекрасный был дом, пока Джимми не приложил к нему руку и не начал украшать его, как будто это публичный дом или притон дешевых бандитов. Я посещал его. Джимми запорол всю красоту.

– Не хочу торопить вас, но почему вы сказали, что у меня проблемы?

– Всему свое время. Надеюсь, ты – здравомыслящий молодой человек и до всего дойдешь сам. Так вот я построю на этом месте административное здание, когда весь этот цирк уберется отсюда. Главные инвесторы – русские.

– Мафия?

– Черт возьми, сынок. Где твои манеры? Ты, как и большинство людей, делаешь поспешные выводы. Почему все считают, что если это русские, то они обязательно являются членами организованной преступной группировки? Многие из них служили в КГБ. Замечательные люди. Хотя многие, опять же, скажут, что КГБ и мафия – это одно и то же. Что касается меня, то их деньги ничем не хуже всех остальных.

Конечно, не хуже. Особенно после того, как их несколько раз прокрутил сам Эдвард Райдер, Я приму это как утверждение о связи с мафией.

– Прошу прощения. Не знаю, что на меня нашло.

– Эти русские – исконно русские, россияне. Сложно, да? Видишь ли, Россия, бывший Советский Союз, – огромная страна. Ее постоянно сопровождают прилипалы или ре-моры.

– Это какая-то республика?

– Нет-нет. Ремора – это такая скользкая рыба, плавающая вместе с акулами. Вот здесь, – он тычет пальцем себе в шею, – акула не может ни добраться до них, ни избавиться от их общества. Реморы держатся к ним вплотную и извлекают из этого выгоду. Они находятся под защитой акулы, и никто их не трогает. К тому же эти рыбки – падальщики. Постоянно подбирают остатки после акульей трапезы. И акула в конечном итоге привыкает к их постоянному присутствию.

Эдди отзывается о своих партнерах как об акулах.

– Так и кого же привезли с собой россияне?

– Чеченцев. Вот кто настоящая проблема. Эти два лагеря друг друга терпеть не могут.

– Кажется, я о них слышал.

– Это возможно. Чечня – маленькая, но весьма опасная область. Можно даже сказать, поселение. Они захотели независимости от Москвы и развязали партизанскую войну. Российская армия, в прошлом могучая Красная, вошла туда и потерпела поражение. Так что чеченцы вернулись обратно в каменный век, хотя сами понесли много потерь.

– Так они – ребята серьезные?

– Очень серьезные. Такие серьезные, что лучше об этом даже не знать. Они прорубят лед на замерзшем озере, бросят в воду какого-нибудь бедолагу, окружат прорубь и будут пить водку, курить и покатываться со смеху до тех пор, пока тот не замерзнет до смерти. Безжалостные, бессердечные и коварные – такова их ментальность. Другие фирмы в России сторонятся их, потому что знают, на что они способны. Чечня – это русская Сицилия, только в десять раз хуже.

– Они в вас стреляли?

– Пытались. Но в нашем мире нет такого понятия, как легкие деньги. Они заманивают тебя в ловушку, и если ты слишком жаден или слаб, то ты попался. Поначалу деньги сами плывут тебе в карман, но вскоре ты уже не сможешь вырваться из трясины. По крайней мере без… – Эдди проводит пальцем по горлу. – Русские объяснили мне, что у этих людей нет чести, им нельзя доверять, но если я хочу сотрудничать с чеченцами, я вправе сделать это. Только в таком случае они разорвут со мной все связи. Мне не нравится этот ультиматум, но всего не заработаешь, ведь так?

– И они уехали?

– О нет. Ни в коем случае. Они нашли другого партнера.

– Кого? Где?

– Каждый год я устраиваю прием гостей на открытом воздухе. Это значимое событие в жизни города, хоть это и мое личное мнение. Я всегда приглашаю туда Джимми, потому что, если я этого не сделаю, поднимется шум. К моему стыду, некоторых моих друзей забавляют его ужимки.

– Представляю себе Прайса со своими претензиями в кругу аристократов.

– Но для меня стало пыткой разыгрывать перед людьми этот цирк. Вот тебе еще один жизненный урок. Дьюи всегда повторял, что нужно учиться на собственных ошибках. Итак, Джимми познакомился с реморами, тремя обаятельными джентльменами из Грозного, столицы…

– Чечни?

– Точно.

– Проблемы? – спрашиваю я, уже заранее зная ответ.

– Есть немного, – вращая глазами, отзывается Эдди.

Достаем атлас

– Джимми даже не мог найти Чечню на карте. Джин Молот знал истинное положение дел и посоветовал ему избегать их общества. Я никогда не узнаю, почему Джин не всадил пулю в башку Джимми сразу после похорон Дьюи и не взял на себя руководство делами. Никто бы и слова не сказал, ни Кларки, и Арчеры, никому бы это и в голову не пришло. Знаешь, что случается с такими вот доморощенными донами? Они начинают мнить себя, как говорится, всесильными, всемогущими, богоподобными правителями. Возможно, это и так, но лишь в их собственном мирке.

Я понимающе киваю. Но, по-моему, если бы у Джимми сложилось с чеченцами, это вполне устроило бы Эдди. Это отвело бы внимание от него самого и московской фирмы. У них появилась бы уйма пространства, чтобы заняться отмыванием долларов, марок и фунтов через эту огромную историческую яму.

– Джимми твердит, что я стал чересчур мягким, общаясь столько времени с этими дворянами. Но я ему отвечаю, что им абсолютно плевать, кто ты и какое положение занимаешь в преступной среде Лондона. Парни пережили Гитлера и Сталина. И где теперь эти двое психопатов?

– Ему не понять.

– Высокомерие. Мне это хорошо известно. Джимми невозможно переубедить. Что они и использовали против него. Он считает, они у него в кармане. Парни же охотно разыгрывают из себя простачков. Любой мало-мальски умный человек сообразит, что Джимми невероятно глуп. Они развели его, как американского туриста на Оксфорд-стрит трюком с тремя картами.

– Это еще как?

– О, этот фокус стар, как мир. Вот здесь у них товар. – Он поднимает правую руку. – А здесь – покупатель. – Поднимает правую. – Эти ни за что не отпустят товар, пока не получат за него полную сумму. Заметь, полную. Вот они получают девяносто процентов суммы, но тут покупатель теряет интерес к сделке. Будучи подозрительным, он ни при каких обстоятельствах не собирается выплачивать им больше ни пенса. В итоге товар зависает. Им необходимы деньги, чтобы купить следующую партию, а их нет. Тогда они готовы выплатить заемщику любые дивиденды.

– И Джимми на это купился?

– Парни знают свое дело.

– Что за товар?

– Может, героин, может, оружие или уран. В той части мира полно всякой всячины. Не знаю, но это, впрочем, и не важно.

– Так он что, подсобрал наличные и завязался с этими ребятами?

– Я так и не узнал об этом, потому что они попросили его не говорить мистеру Эдварду. Он и не сказал. С одной стороны, я даже рад, с другой же – жалею, что он этого не сделал. Тогда бы я смог скинуть со своих плеч этот груз.

– О какой сумме идет речь, мистер Райдер?

– А ты угадай, сынок.

– Миллион?

– Чуть больше. – Два?

– Бери выше.

– Пять?

– Умножь на два.

– Черт. Десять миллионов? Ни хрена себе!

– Приплюсуй еще три.

– Что? Тринадцать миллионов фунтов?!

– Да, – сухо подтверждает Эдди.

– Вот черт! Давайте выражаться прямо. Джимми развели на тринадцать миллионов соверенов какие-то кидалы из Восточной Европы.

– Ну, он, конечно, не вручил им тринадцать миллионов при первой же встрече. Джимми не тот человек, чтобы, поддавшись первому порыву, нанести визит в банк и снять со счета тринадцать миллионов. Нет, эти ребята работают с долгосрочными проектами. Они привлекли к делу человека, который объявил себя продавцом, потом людей, назвавшихся покупателями, – их собрали со всех концов света. Затем в один прекрасный день объявили Джимми, что они разрывают отношения. Мол, «спасибо, но в ваших инвестициях мы больше не нуждаемся. До свидания, мистер Прайс». Джимми, очевидно, впал в ярость: «Мы, черт вас подери, заключили сделку, гребаные русские ублюдки, а теперь вы пытаетесь меня кинуть!» Думаю, именно так он и отстаивал свою позицию. Но потом с парнем, который собирает деньги, случилось какое-то несчастье: то ли его арестовывают, то ли убивают, то ли все вместе. Эту басню они и скормили нашему Джимми.

– И что, он поверил?

– Чеченцы умеют убеждать. В вашем бизнесе иногда приходится верить некоторым людям на слово.

– Когда на кону тринадцать миллионов? Нет, вряд ли.

– В защиту Джимми скажу, что на все про все у них ушло восемнадцать месяцев, и мы – я и ты – даже выгадали от того, что узнали об этом так поздно.

– Это точно.

– Все начиналось с первоначального взноса в полтора миллиона и пяти процентов с конечной выручки. Но они разыграли все таким образом, что сумма его вклада увеличивалась день ото дня. Эти умники прикидывались, будто бы в группе возникли разногласия, Джимми поддерживал то одних, то других, метался между ними, в общем, вел себя как истинный Джеймс Прайс. Все было обставлено таким образом, чтобы внушить ему, будто он своим участием милостиво выручает их из затруднительного положения, совершает эдакий акт милосердия и является главой всего предприятия. «А что нам теперь делать, мистер Прайс?»

– Где же, черт возьми, он раздобыл такую уйму денег?

– Человек с положением Джимми мог запросто накопить такую сумму в течение жизни. К тому же у него имеются и резервные варианты, способы пополнить денежные запасы. Подумай сам, Джимми – малый практичный и при деньгах. Это теперь он расслабился и то и дело проветривает бумажник, но несколько лет назад он был очень прижимистым. Если ты пригласил его в кафе и угостил чашкой чая, а у него возникло подозрение, что где-то, может, в Инвернессе, чай дешевле, то чаепитие уже не при несет ему удовольствия, даже несмотря на то, что его оплачиваешь ты.

– Но тринадцать миллионов. Я бы удавился.

– Сомневаюсь, что он воспринимает это как буддийский монах. Предприятие было задумано масштабное. Оно обещало стать для Джимми финалом чемпионата мира. Как ты думаешь, сколько он успел собрать?

– Если честно, я никогда не задумывался над этим вопросом.

– Уверен, ты сам уже отложил некоторую сумму. Наркотики ведь довольно прибыльный бизнес. Я бы и сам не прочь заняться им. Дождусь только, когда его легализуют.

– Чем же закончилось сотрудничество Джимми с чеченцами?

– В один прекрасный день они смылись, Джеймсу оставалось лишь пыхтеть и краснеть от возмущения. После этого он начал искать виноватых, и ему вдруг взбрело в голову, что всю аферу подстроил я. Еще бы, уязвленная гордость и ущемленное самолюбие играют с людьми злые шутки. Он отказывался верить, что кто-то кинул его. Проще было подумать, что его просто-напросто предали. Кто же еще может предать, как не человек из близкого окружения? Тот факт, что все это время его нагло разыгрывали, даже не принимаются во внимание. Слишком уж очевидно. Я знаю Джимми. Он может все перевернуть с ног на голову. Простые факты искажаются в его голове до неприличия, и он начинает верить во всю эту муть. Пораскинув мозгами, он решил, что я намеренно познакомил его с этой бандой головорезов, чтобы избавиться от конкурента. Некоторым трудно смириться с тем, что у всех у нас время от времени случаются провалы.

– Компенсация. Вы что-то говорили о компенсации.

– Да, говорил. В отчаянии Джимми хотел, чтобы я обсудил со своими московскими партнерами возможность возмещения его фондов. Однако те лишь одарили меня косыми взглядами и с нравоучительным видом развели руками: мол, сам виноват, мы ведь предупреждали. Видишь ли, Джимми не в ладах с географией. Он думает, что все русские приехали на одном маршрутном автобусе. Ему не понять, что от Лондона до Москвы примерно такое же расстояние, как от Москвы до Грозного. Но Джимми ведь ничего не докажешь. Он даже меня обвинил в организации всего этого мошенничества.

– Но ведь это не так, да? – И неизвестно с чего я вдруг подмигиваю ему.

– Сынок, ты мне нравишься. Вокруг тебя хорошая аура, как сказала бы моя жена, но есть в тебе и одна дерзкая нотка, которая может доставить тебе немало хлопот на протяжении жизненного пути.

– Прошу прощения за свою выходку, мистер Райдер. Это было непочтительно с моей стороны.

– Это уж точно, – соглашается он, вытаскивает из пачки сигарету и закуривает.

Кое-что проясняется.

– Так Джимми решил использовать вашу дочь как заложницу?

Эдди кивает.

– Подлая уловка.

Он снова кивает, но не произносит ни слова.

– Я так понимаю, мистер Прайс меня просто развел.

– Полагаю, это наименьшая из твоих проблем. Видимо, ему известно о таблетках и о немцах.

– Так Шарли в порядке? Я могу о ней не беспокоиться? Райдер делает шаг вперед.

– Не смей, мать твою, беспокоиться о моей чертовой дочери, понятно тебе, урод!

Он тычет мне пальцем в грудь, сверкает полными злобы глазами. Старик серьезно рассержен. Он аж трясется от злости. Но внезапно подключает что-то еще. Эдди делает глубокий вдох и на мгновение закрывает глаза. Похоже на упражнения, рекомендованные к выполнению в моменты эмоциональной перегрузки. Эта неожиданная вспышка гнева сильно озадачила меня.

– Прости, сынок, не сдержался. Спасибо за участие, но моя дочь пребывает в отличном физическом и душевном состоянии.

Звучит как официальная версия.

– Рад слышать это, – натянув улыбку, выдавливаю я.

– Тебе следует беспокоиться о себе самом.

– Откуда вы узнали, что Джимми поручил мне разыскать вашу дочь?

– Вы оставили фотографии Шарлотт на столе в «Амбаре у Пепи».

– Всего-то на пять секунд.

– Этого оказалось достаточно. Анжело, метрдотель, заметил их и позвонил мне, точнее, Бойцу. Мы с Шарлотт иногда обедаем там, и он узнал ее за тот короткий миг, который вы ему предоставили.

– Значит, вы не спускали с Джимми глаз?

– Я никогда не спускаю глаз с его лилейной задницы. В «Амбаре у Пепи» Джимми ненавидят всеми фибрами души. В несчастный день я привел его в это заведение. Теперь он выкупил места на многие месяцы вперед.

– У меня сложилось впечатление, что он у них самый любимый клиент.

Эдди нравится моя шутка.

– Они не склонны посылать людей подальше. Возможно, тут сыграл роль и тот факт, что привел его все-таки я.

Потому-то его и принимают. Но получают удовольствие, доставляя ему кучу хлопот.

– Что-то в голове не укладывается, как Джин мог иметь отношение к похищению людей, особенно молодых особ.

– Я уверен, он не был в восторге, но Джин слишком предан собственным интересам. Преданность может быть не только благословением, но и проклятием. Думаю, Джимми хотел, чтобы ты допустил промах и попался, пытаясь отыскать Шарлотт.

– Чтобы доказать свою серьезность?

– Возможно. Одному Богу известно, что у некоторых на уме. А теперь ты мне кое-что расскажешь. О каких таких таблетках говорил сегодня утром по телефону Джимми?

Выходит, кто-то все же прослушивает мои разговоры. Я мотаю головой и непонимающе гляжу на Эдди. Он выражает неодобрение.

– По-моему, я проявил сочувствие по отношению к тебе, молодой человек, учитывая тот факт, что ты вступил в заговор с целью похищения моей единственной дочери и намеревался содрать за нее выкуп.

Я открываю рот, чтобы уверить его в своем неведении, но Райдер, приложив к губам палец, успокаивает меня и продолжает.

– Ладно, тебя похитили, доставили сюда в деревянном ящике, но разве я переборщил? Нет. Не думаю. Я бы мог послать к тебе мистера Бойца с сывороткой правды. Ты выболтал бы нам такое, о чем и сам не подозреваешь. Мне уже приходилось это видеть. Отвратительное зрелище. Хотя некоторые находят его забавным. – Он кивает в сторону – сами догадываетесь кого. – Лично мне в высшей степени неприятно наблюдать, как люди впадают в детство.

Я украдкой гляжу через плечо на мистера Бойца, который делает вид, что его абсолютно не интересует содержание нашей беседы, созерцает небо и изучает скопление облаков. Но я-то знаю, что его занимает каждое слово. Здоровяк расценивает это как поощрение за хорошее поведение в течение дня.

– Ладно, эти таблетки…

И я излагаю подробности истории с пилюлями.

– Так, значит, сегодня утром ты послал на хрен немца?

– Надеюсь, мистер Райдер, эта грубость, высказанная по телефону, не оскорбила слуха нашего деликатного мистера Бойца.

– С твоей стороны слишком самоуверенно посылать на хрен реакционных бандитов, движимых политическими мотивами. О каком количестве таблеток мы говорим, сынок?

– Около двух миллионов плюс-минус несколько тысяч.

– Черт возьми, это же очень много.

– Хватило бы всей стране, чтобы хорошенько оторваться на выходных. Хоть это и не по моей части, но они, очевидно, чертовски хорошего, просто охрененного качества.

– А покупатель есть на примете?

– Возможно. Думаю, они нас подвесили, так что мы согласимся на любую цену, которую они предложат.

– Подвесили?

– Нуда. Держат в напряжении, заставляют ждать. А сами сидят сложа руки и выжидают удобного момента.

– И сколько за такую вот партию можно выручить на открытом рынке?

– За это количество? Где-то по полторашке за штуку. Но, учитывая великолепное качество, можно скинуть и по два фунта за порцию. А что, вы заинтересовались?

Я задумывал это как шутку, но Эдди почему-то не смеется.

– Думаю, ты слишком глубоко влип, чтобы я имел с тобой дело. Но я мог бы продвинуть твой товар. Я знаю подходящих людей. Ты навел меня на мысль.

– Влип? Мне показалось, мы все выяснили, мистер Райдер. Меня развел и подставил Джимми. Вы сами сказали, что нужно учиться на своих ошибках. Именно так я и поступлю. Я наведаюсь к бухгалтеру и разузнаю, как бы мне так извернуться и свалить из города. Никаких больше контактов с гребаным Джимми Прайсом.

– По-моему, ты заблуждаешься. Ваши судьбы переплетены навеки. Не всегда бывает просто удрать от своей участи.

Готов поспорить, этот Эдди Райдер находится под влиянием своей восторженной жены, увлеченной псевдовосточной мистикой. Все эти разговоры и фразы об аурах, буддийских монахах и судьбах людских тому свидетельство. Думаю, ему стоит оторвать ее от этой ереси, и все у них наладится.

– Ты до сих пор еще не понял, сынок. Я, немцы или эти, как ты говоришь, «деревенщины» на данный момент – наименьшие из твоих проблем.

– Не догоняю.

– Может, у Джимми лучше получится тебе объяснить.

– Вот дерьмо! Вы что, позвали сюда Джимми?

– Я что, совсем спятил? Запасись терпением, сынок. Ты в дерьме, но… – Старик пожимает плечами и щелчком посылает окурок в яму, прямиком в «охотника», но тот чуть не долетает. Археолог продолжает самозабвенно скрести и мести историческую ценность. – Поднимемся наверх, сынок. Вероятно, так будет легче.

Дерьмо в глазах

Такие тачки, как у Эдди, в детстве мы провожали завистливым взглядом, когда те проносились мимо. В них разъезжали местные мэры или другие крупные шишки. Это отполированный до блеска, черный длинный автомобиль, выпуклый со всех сторон. Когда залезаешь на заднее сиденье, складывается впечатление, что производитель просто взял честерфильдовский диван и построил вокруг него кузов. Черная кожа мягкая, как шелк. От водителя нас отделяет панель из полированного ореха, в которую ловко встроены маленькие дверцы. Но это не нарушило структуру древесины. Волокна дверного фасада и самой панели совпадают, словно их вырезали из одного целого куска дерева. Когда Эдди заканчивает счищать кусочки глины со своих замшевых мокасин, он нажимает кнопку на приборной панели, расположенной сбоку от сиденья, стеклянное окно закрывается, и мы уединяемся.

– Выпить не желаешь? – спрашивает Эдди.

– От воды бы я не отказался.

Он жмет на панель, и дверца отъезжает в сторону. Внутри находится бар с напитками. Райдер заглядывает в него и извлекает две бутылочки содовой.

– Это подойдет?

– Подойдет любая вода, мистер Райдер. Я подыхаю от жажды. Вчера ночью я слегка повеселился.

Он протягивает мне одну бутылку, вторую оставляет себе, запирает бар и открывает еще одну панель. Там оказывается музыкальный центр, серебристый глянцевый корпус которого с матово-черными деталями совершенно не гармонирует с консервативным салоном автомобиля. Наверное, он хочет включить какой-нибудь звуковой фон, под который можно спокойно поговорить. Но нет. Эдди залазает в карман своего безупречного костюма и вынимает оттуда кассету. Может, у него есть своя музыкальная группа. Эдди открывает деку и вставляет кассету. Потом берет в руки пульт дистанционного управления и усаживается поудобнее. Запись очень плохого качества. Пленка шипит и свистит даже на такой первоклассной системе. Я слышу голос Джимми Прайса.

– И это все, Альби, всего семь «штук»? Черт подери! Из-за них и мараться не стоит.

– Что ж, приятель, если тебе они не нужны, оставлю их себе, – отвечает неизвестный мне голос.

– Я этого не говорил. Я просто сказал, что семь «штук» это слишком скромно. Вот и все.

– Ты бы ныл точно так же, если бы речь шла и о семидесяти. Знаю я тебя, старого козла. Все помню. – Человек смеется, смеется и сам Джимми.

– Да, жизнь уже не та, что несколько лет назад. С вашей братией стало трудно договориться.

– Тебе бы мои проблемы. У меня тут полно долбаных ищеек из собственной безопасности. Они постоянно что-то вынюхивают, подсылают к тебе подставных людей, напичканных микрофонами. Не все же такие осмотрительные, как ты, Джимбо.

Понятно, Джимми разговаривает с коррумпированным легавым. По правилам играешь, мистер Прайс. Собственная безопасность – это практически то же, что и внутреннее полицейское гестапо. Они отлавливают «оборотней», служителей закона с огромными домами, банковскими счетами, на которых лежат огромные суммы, и виллами в Испании. Эдди нажимает «паузу».

– Опережая твой вопрос, этого джентльмена зовут Альби Картер. Он возглавляет региональное управление уголовной полиции. Работяга, хотя слегка туповат. Ему не хватает чутья.

– Джимми его завербовал. – Я схватываю на лету. Эдди удивленно приподнимает бровь. Потом снова включает запись и из окна машины начинает любоваться противоположным берегом реки.

– Разве ты плохо справляешься, Альби? Ты поставляешь им отличные сведения. За свои деньги они получают все сполна. Ведь так?

Я в замешательстве.

– Хочешь сказать, я становлюсь мнительным?

– Ты в порядке, Альби.

– Ты тоже. Если бы не я, ты пропал бы много лет назад.

– Знаю, знаю. И хватит придираться к самому себе. Оставь это щенкам из собственной безопасности.

– Я только…

– Слушай, кончай ныть. Ведешь себя как размазня. Тебе до пенсии рукой подать. Ты уже оттрубил свою двадцатку! – Джимми переходит на крик.

– Ладно, ладно, Джим. Ты меня без ножа режешь. Знаешь ведь, что в осведомительских фондах не очень-то густо.

Осведомительские фонды. От этой фразы кровь застывает в жилах. Получается, Джимми завязан с полицией. Он перешел на другую сторону баррикад.

– Слей эту информацию прямо в банк. Они оценят, если предупредить их о том, что кое-кто намеревается порыться в шкафчиках тетушки Мод.

Эдди останавливает кассету.

– Это, видимо, означает, что финансовые учреждения щедро вознаградят информацию о планирующемся в их отношении денежном мошенничестве, – поясняет он. – Ну, теперь-то ты вник в суть дела, сынок?

Райдер снова включает воспроизведение, но моя голова уже ничего не воспринимает. Выходит, Джимми Прайс – тот самый таинственный осведомитель, который уже на протяжении нескольких лет работает в Лондоне. О его существовании знают все, кто так или иначе замешан в криминальном бизнесе. Все уже давно догадывались, что стучит далеко не мелкая сошка, а довольно-таки «крупная рыба». Свидетельство тому – легкость и точность производимых арестов и стопроцентное попадание в цель. Так наводить может только человек из правящей преступной верхушки. Действуя по наводке, легавые слишком уж часто оказывались в нужном месте в нужное время. Если Джимми имеет к этому отношение, тогда все мы – я, Морти, Терри и мистер Кларк – виновны в соучастии. Получается, Джимми сливает информацию в обмен на денежное вознаграждение. Так вот о каких резервных вариантах пополнения денежных запасов упоминал Эдди Райдер. Прайс приходит с докладом к этому придурку Альби, а тот, в свою очередь, через других, тоже купленных полицейских подбрасывает полученные сведения разным отделам. За услуги ему причитается всего-навсего сумма наличных, которую выплачивают из специальных фондов доносчиков. Если к Джиму поступает информация о готовящемся запутанном мошенничестве вроде тех, что проворачивает Билли Фальшивка, он тут же сообщает об этом своему «сотруднику» Альби и поручает ему предупредить об этом заинтересованный финансовый институт. Их служба безопасности, состоящая в большинстве своем из отставных полицейских, весьма прагматично подходит к решению вопроса. Не желая подмывать перед публикой свой авторитет, обставляют все так, будто бы сами раскрыли заговор, а может, даже и устраивают западню, в которую попадает ничего не подозревающий аферист. Бедняга просто приходит забрать денежки, а вместо этого попадает по-крупному. Вопреки расхожему мнению в полиции служат далеко не дураки. Они тщательно охраняют свои источники, чтобы иметь возможность еще не раз ими воспользоваться. К тому времени как я вновь обретаю способность воспринимать слуховую информацию, Джимми говорит о том, как некая уважаемая семья Тайлеров, пользующаяся в южной части Лондона безупречной репутацией, возит с Ямайки «карабины».

– Он имеет в виду людей для расправы над другими людьми, а не огнестрельное оружие, – ввертывает Эдди.

– По-моему, всем плевать, если один «шахтер» пришьет другого, Джим.

Они смеются.

– Кстати, Джимми, что там с семьей О'Мара? Они ничего не требуют? Особенно Дэнни. Он ничего не хочет?

– Дэнни меня недолюбливает. Считает меня подлым типом.

– А ведь он неплохо разбирается в людях.

– Черт, Альберт. Следи за словами.

– Успокойся ты, Джим. Я же шучу. А что Джин?

– О'Мара любят Джина. Но я же не могу просто взять и отослать его к ним на переговоры.

– А он ничего не подозревает?

– Кто, Джин? О чем?

– Не валяй дурака. О том, что ты… ну, знаешь…

– Работаю на два лагеря? Слушай, Джин может ответить на любой вопрос телевикторины, но в отношении людей он слегка туповат. Джин предан мне как пес. Знаешь, что я говорю в этом случае?

– Нет, Джеймс, просвети меня.

– Зачем заводить собаку, если сам за нее лаешь. Как тебе, Альби? Или зачем заводить собаку и называть ее Пшел-На-Хер?

Я слышу, как Джимми покатывается со смеху, хлопает себя по бедру, наверное, хлопает и по спине Альби. Готов поспорить, он доводит себя до слез.

– Где вы взяли пленку, Эдди? Что, Боец занимается этим в свободное от работы время? – справляюсь я.

– Нет, нет. Ее для меня записал сам Альби Картер. Зачем заводить собаку, если сам за нее лаешь?

– Зачем ему это?

– Все ради денег, – разъясняет Эдди нравоучительным тоном.

– Дошел до меня один слушок… – И Джимми заводит разговор о каком-то парне и серьезном ограблении, которые в наше время стали уже редкостью.

Как же я рад, что скоро со всем этим развяжусь.

– Слушайте, Эдди, человеку вроде Бойца не составило бы труда смонтировать такую пленку. Подобными вещами он, наверное, занимается каждые выходные. Он легко мог бы…

– Не будь ребенком, сынок. Это называется отрицание фактов. Сколько тебе лет? Двадцать девять? И ты отказываешься верить, что твой милый папочка уже несколько лет безбожно стучит на вас всех полиции, даже после того, как он сам разоблачил себя на этой вот пленке.

– Да, но можно ведь склеить вме…

– Тс-с, сынок. – Старик подается вперед и игриво хлопает меня по коленке. – Не хочешь послушать, что наш друг говорит на твой счет?

– Есть у меня один для тебя готовый. На блюдечке с голубой каемочкой, – говорит Прайс.

– Его имя?

– Все в свое время. Мне не деньги важны. Мне нужно убрать его с дороги.

– Почему?

– А ты любопытный, Альби.

– Работа такая. Я ведь полицейский, детектив к тому же. Так почему ты хочешь избавиться от него?

– У него есть кое-какие накопления. Они могут пригодиться. Нужно только добраться до документов и найти их.

– Так кто же этот парень? Я знаю его?

– Вряд ли. Жалкий гаденыш из современных пижонов. Считает, что может спокойно уйти на покой. Вот выполнит для меня пару заданий, и он – твой. Хочу упечь его на двенадцать лет.

– Если у него дома найдется для нас килограммчик «наркоты» – предпочтительней героина, нежели кокаина, – двойной срок ему обеспечен.

– Гарантирую тебе, что на днях он у него появится, даже если мне самому придется его подкинуть.

Меня бросает в жар так, что я едва могу вздохнуть. Честно признаться, я едва сдерживаю слезы. Мама, забери меня домой. Я не хочу больше играть.

– Похоже, парень здорово тебе насолил. Раньше ты еще никого так не подставлял.

– Закрой рот, мать твою!

Я слышу, как Джимми сплевывает кусочки сигары.

– Что ты так завелся, Джим?

– Потому что бесит он меня. Выскочка хренов!

– Полагаешь, у тебя получится наложить руки на его деньжата?

– Я просто в этом уверен. Именно я свел его с плутом-бухгалтером, который посоветовал ему положить наличные на разные счета под вымышленными именами. С ним проблем не будет. Он боится меня больше смерти. Бедняга обделывается только от одного моего вида. А под липовым именем может скрываться кто угодно.

– Я занесу это в колонку предстоящий событий, – умничает Альби, и оба покатываются со смеху.

Эдди останавливает запись.

– Там дальше пошлые шуточки. Альби опять донимает Джима семейством О'Мара. Им, кажется, не терпится упрятать их за решетку. Потом у Прайса портится настроение. И так далее, – подытоживает Эдди.

– Не верю, – взявшись руками за голову, выдыхаю я.

– Верь тому, чему хочешь верить, сынок. Именно так все и поступают по жизни.

– Я хочу сказать, что верю. Но не могу поверить, что это возможно.

– Это ты – тот жалкий гаденыш из современных пижонов, который хочет уйти на покой?

Я лишь киваю.

– Кажется, у Джимми немного иные планы по поводу твоей отставки. Где бы ты ни рассчитывал провести годы пенсии, Джимми определенно готовит другое место. Думаю, его устроил бы Паркхерст на острове Уайт.

Откровенно говоря, если бы я не был голоден и услышал это на полный желудок, то точно обрыгал бы Райдеру все его шикарную машину.

– Ты правда не подозревал о том, что Джимми – стукач? Я мотаю головой.

– Видишь ли, много лет назад, чтобы остаться в деле, Дьюи был вынужден сдать несколько имен. Многих упрятали за решетку на долгие годы по его распоряжению. Если кто-то отказывался с ним сотрудничать, старик поручал полиции сделать за него черную работу.

– Выходит, старина Дьюи тоже был доносчиком?

– Послушай, сынок, пора бы тебе понять, что никакого Санта Клауса не существует. Ты думаешь, как еще им удается удерживаться на плаву? Они просто покупают себе лицензию на работу. Дьюи просто смирился с неизбежным, браковал тех, кто рано или поздно все равно бы попался, и сдавал их законникам. Он относился к этому как к естественному отбору. Старик считал, что таким образом контролирует непокорных. УДжимми же иные мотивы. Он расценивает свое сотрудничество с законом как – в первую очередь – дополнительный источник заработка, как возможность получения денежной компенсации. Мистер Прайс злобный и страшный человек и крайне неприятная личность. Как говорит моя жена, он – социопат, не способный испытывать чувство привязанности, и рассматривает людей не иначе, чем товар, из которого можно извлечь выгоду.

Я вдруг чувствую себя таким наивным. Злость прошла. Теперь мне просто стыдно. Как-то раз в школе – мне было семь лет – я замечтался и удовлетворенно ковырялся в носу. Учительница отметила это вслух, и весь класс повернулся, чтобы увидеть все своими глазами. Меня застукали прямо на месте преступления, когда мой палец находился глубоко в носу. Стыд и страх сковали меня по рукам и ногам так, что я даже не мог вытащить его оттуда. Весь класс стал глумиться и хохотать. И благодарить господа, что не они оказались на моем месте.

– Я бы подумал, что сообразительный парень вроде тебя и сам бы до этого дошел, – замечает Эдди.

– Можно мне взять пленку?

– Я уже сделал тебе копию.

– Когда ее записали?

– В воскресенье вечером. В «Кафе Ройял».

Губа не дура. А ведь какой-то бедолага оплатит его счет своей свободой.

Эдди протягивает мне кассету.

– Да, пока не забыл, вот ключ от твоего номера. Мистер Боец любезно запер его для тебя.

И он протягивает мне ключ.

– Ну ладно. Мне нужно лететь. Заехать домой, помыться и освежиться. Идем сегодня в оперу. Тебе нравится опера, сынок?

– Не знаю. Я видел только Фредди Меркьюри. – У меня совсем нет настроения болтать об опере.

– Сегодня дают «Проклятие Фауста». Три с половиной часа удовольствия. Человек продает душу дьяволу, но все оканчивается плачевно. Впрочем, как всегда. Возможно, я там встречусь с твоими друзьями-фашистами.

– Зачем?

– Нет, разумеется, нет. Что это я? Спутал Вагнера с Берлиозом. Тебе нужны деньги на такси? Или, может, тебя подбросить куда?

– Вы и так уже меня хорошо подбросили. Прямо мордой об асфальт.

Простая жизнь

Как-то раз один парень – друг моего друга, который мотал пятерку, за что, не помню, – отправил нам два вызова, чтобы мы навестили его в тюряге. Если уж доходит до того, что парень отправляет тебе вызов, отказать ему в посещении считается невоспитанностью и несоблюдением протокола. Не стоило даже пробовать улизнуть от этой обязанности. Мой друг счел бы меня настоящим козлом, если бы я хотя бы попытался. Это уж наверняка. Потому что в случае отказа вызов может перейти к другому лицу, которое воспользуется им в собственных интересах. Так что мы поехали навестить этого парня и привезли ему всякой всячины.

Его зовут Колин. Учитывая обстоятельства, он – в отличной форме, довольно бодрый и начинает разговор прямо с порога. Мол, совсем уже он чокается. Занимается тем, что дает напрокат книжку с откровенными порнокартинками за шоколадные батончики «Марс» и кусочки слоеных пирожных. В те времена я заколачивал по две «штуки» в неделю, только что вернулся с недельного отдыха на Барбадосе, а мой досуг скрашивали две очаровательные близняшки, так что мне сложно было понять, по какому поводу весь базар. Я только подумал, что вскоре эта книжица износится и развалится на части от столь частого использования или же станет чересчур липкой, чтобы давать ее напрокат. А может, кто-то просто откажется ее возвращать. Тогда тебе придется либо сказать свое веское слово, либо выглядеть перед всеми полным придурком и козлом, после чего сокамерники станут позволять в отношении тебя вольности, а ты так и будешь сомневаться, пустить ли все на самотек или переехать в другую часть города.

В этом и заключается суть тюрьмы. Она либо быстро ломает твой дух, либо медленно растирает его в порошок, и тебе уже начинает казаться, что все в порядке, что так и должно быть, потому что у тебя есть шоколадный батончик «Марс» и маленький кусочек слойки, размером с ноготь большого пальца. Очень по-буддистски. Уверен, мистер Эдвард Райдер согласился бы со мной. Но есть тут и обратная сторона: обязательно найдутся такие, которые, окинув тебя злобным взглядом, когда однажды утром ты будешь опорожнять свой горшок, решат, что, оказавшись на воле, они или приберут к рукам твой дом, или сожгут его дотла. Все дело в том, что извращаются твои ощущения. За решеткой сокращаются горизонты, потому что ты уже не зришь и сам горизонт с момента, когда туда попадаешь, и до самого дня освобождения. Если ты видишь небо хотя бы в течение часа в день, можешь считать себя счастливым человеком. Колин делится со мной и моим другом тем, что ждет не дождется, когда его переведут в заведение с более мягким режимом.

– И когда это случится, Кол?

– Года через два. Ничего себе.

Морти, несмотря на все его наплевательское отношение, каждый час своей жизни отгоняет от себя мысли о годах, проведенных за решеткой, и возможности возвращения туда. Он любит рассказывать истории о том, как мотал срок в тюряге и как это было весело, но что-то не особо торопится обратно. Морт расскажет, как он радовался каждый раз, когда в восемь часов вечера, после отбоя, их запирали в камерах, и тогда он наконец-то мог уединиться со своей интересной исторической книгой и доесть свой кусок пирожного. Даже для такого умного и понятливого парня, как Мортимер, годы заключения не прошли безболезненно. Некоторые ребята, освободившись, проводят все свое время, предаваясь воспоминаниям о годах заключения, а оказавшись за решеткой, вне всяких сомнений, только и делают, что болтают о жизни на воле. Так уж получается, что парни, упрятанные всего-то за распространение наркотиков, наблюдают, как к ним подсаживают простых обывателей, совершивших либо убийство, либо забивших человека до смерти, либо попавшихся за драку в пивнушке, либо придушивших собственных женушек, и эти простые обыватели в конечном итоге условно-досрочно освобождаются раньше них самих. Как же так, черт возьми? Осужденные на пожизненное заключение отбывают меньший срок? Я спросил парня, отхватившего солидный кусок, не приходило ли ему ни разу в голову сбежать, осуществить побег. Он ответил: «Все об этом думают. Первые пять лет».

Тюремные службы тоже не исключают такой возможности, и можно закончить жизнь, сидя в уютной камере в какой-нибудь специально построенной новехонькой тюряге, где до внешнего забора – расстояние в четверть мили, а в промежутке располагается еще с десяток электрических ограждений. И тебя, сынок, ожидает нечто подобное. Никаких тебе тюрем открытого типа. Килограммы героина класса «А» предполагают годы в крыле категории «А» строго режима.

Пять лет и, учитывая небольшой сверток кокаина, освобождение через три – это максимум, что укладывается у меня в голове. Но от мысли, что я могу загреметь на двенадцать, кровь стынет в жилах даже в жаркий летний день. Двенадцать лет назад мне было семнадцать, и жизнь казалась такой безоблачной. Выходит, все хорошее, что произошло за столь долгое время, и мой упорный труд с целью накопления уймы денег – все это коту под хвост? Тут речь идет о десятилетии без Тэмми и ей подобных, но и приятные воспоминания за решеткой могут свести тебя с ума, особенно если прокручивать их в голове по тысяче раз. Один миллион вложен в различные предприятия, рассредоточен по миру и надежно упрятан от посторонних глаз. Но все оборачивается так, что Джимми, если ему удастся собрать необходимые бумажки и привлечь квалифицированную команду, может перевести все на свои счета. Подозреваю, после того как получил от чеченцев финансовый пинок под зад, он тут же продумал возможные ходы. Есть альтернатива: получить пожизненное за убийство или же двенадцать лет за хранение. Тасуешь колоду, складываешь ее и вытягиваешь свою карту.

Я пытаюсь на такси перебраться из восточной части города в западную по Оксфорд-стрит, но на одной полосе дороги ведутся строительные работы – там все перекопано, – поэтому транспорт движется черепашьим шагом. С проблем мое внимание вдруг переключается на несущуюся вдоль улицы парочку. То их обгоняет такси, то они опережают его. Нет, это не имеет ничего общего с соревнованиями по бегу. Эти парни – бомжи, люди бездомные и совершенные психи, а суть игры заключается в том, чтобы по пути следования обшаривать каждую встречную помойку, каждую урну или мусорное ведро. Какая протяженность у Оксфорд-стрит? Две с половиной мили? А что вы намереваетесь найти? Небрежно выброшенную диадему? Или обед из лобстера на две персоны? Нет. Все, что вы раскопаете, – это куча недоеденной жрачки из фаст-фуда и ворох вчерашних газет, ну и, разумеется, всякий мусор повседневной жизни города. Между двумя урнами они переходят на быстрый шаг – нечто похожее на спортивную ходьбу, – как будто безнадежно стараются скрыть факт того, чем они занимаются.

Такси отъезжает, и двое бомжей остаются позади. Мне вдруг в голову приходит мысль, что у некоторых людей, вроде тех бродяг, простая жизнь. Не поймите меня неверно. Я вовсе не хочу сказать, что у них легкая жизнь, но в ней нет никаких сложностей. Нет вероломного хозяина, нет необходимости изыскивать способы отмывания денег. Никаких тебе злобных немцев, сгорающих от желания разрезать тебя на кусочки. Никто внезапно не появится из-за угла, чтобы разрушить твой карточный домик. Ты хорошо знаешь, кому можно доверять: никому, а ноль – это прекрасная круглая Цифра. Никто не сводит тебя с ума, потому что у тебя нет ни планов, ни амбиций, ни обязательств – у тебя нет ничего. Единственное, что заботит, что волнует и за что стоит бороться, – это ежедневный маршрут по Оксфорд-стрит, пробежка от одной помойки к другой в поисках нового свежего мусора.

В номер отеля «Черчилль» я возвращаюсь в пять пятнадцать. Никаких сообщений или признаков беспорядка. Заказываю омлет, который намеревался отведать еще в половине десятого утра. Наливаю бренди из мини-бара и одним огромным глотком опрокидываю его в пустой желудок. Ощущение такое, словно мне по шее со всей силы врезал каратист. Я валюсь на кровать. Никакого телевизора. Даже свет включать не буду. Нужно заново пересмотреть все свои взгляды.

Давным-давно я ехал по аллеям, мало чем отличающимся от того места, где стоит «Амбар у Пепи», из динамиков гремела песня «Мятеж без передышки» в исполнении «Паблик Энеми», а рядом сидел мой приятель, чьи люди слывут отъявленными негодяями. Мы направлялись в загородный клуб, где устраивалась гавайская вечеринка. Я вез клиенту две унции порошка, за что планировал сорвать немного наличных. Там нас ожидали толпы подтянутых полураздетых малышек. Жизнь была прекрасна.

– Позволь мне дать тебе один совет, брат, – молвит мой ДРУГ, раскуривая косячок.

– Ну давай, брат, – разрешаю я.

У меня тогда сложилось впечатление, что совет будет из категории тех, что передаются от каторжника-деда к отцу и потом уже от отца – к нему самому. У него богатая родословная. Так вот он поднял палец вверх и четко, словно цитируя Библию, произнес:

– Будь так же осторожен, выслушивая людей, как осторожно ты разговариваешь с ними. Ясно? Ты понял?

– Да, понял.

– И еще. Знаю, к тебе это мало относится, но все же, – парень смеется, – если тебе когда-либо придется убить человека, не сообщай об этом ни одной живой душе.

Пятница

Пора двигаться

Можно купить латексные хирургические перчатки в аптеке на главной улице. Они там продаются по фунту семьдесят пять за десять штук. На всякий случай надень сразу две пары. Ты же не хочешь, чтобы у тебя на руках засели частички пороха. Не знаю, с кем ты там разговариваешь перед этим гребаным зеркалом, слезливый самодовольный ублюдок. Сомневаюсь, что он поможет тебе. Твоя судьба – в твоих собственных руках. Учись гневаться, сынок. Выбирайся из этого дома терпимости под названием «Черчилль», поезжай домой и возьми там «орудие». Будь же мужчиной. Джимми собирается отнять у тебя свободу. Оставь мобильник здесь. Мобильные телефоны – неизбежное зло. Подключая их, ты собственноручно включаешь электронный маячок слежения. Так, никаких безумных лыжных масок. Ты ведь не какой-нибудь отморозок с Фоллс-роуд. Переоденься. Ничего броского. Ножом для мяса отрежь рукав от черного джемпера. Придурок, не забудь прорезать дырки для глаз. Все решат, что ты брезгуешь и не хочешь запачкать своих нежных ручек, но пусть это останется нашей маленькой тайной. Отправляйся домой и возьми пистолет. Да, и Ключи от «ровера» прихвати. Он до сих пор припаркован в Сохо. Из номера в «Черчилле» не выписывайся.

Оксфорд-стрит. Народу пруд пруди. Так, первая остановка. Выходи. Купи большие массивные очки-«хамелеоны» в черной оправе, которые темнеют на солнце. Учись у мастера, мистера Бойца. Если нужно, подзарядись полоской «снежка». Перелей бренди в пластиковую бутылку, когда придет время, выпьешь двойную порцию. Не распускай нюни. И помалкивай. Мало ли кто снюхался с легавыми. Тебе как никому это известно. И только тебе. Купи большие носки, обязательно шерстяные, и легкие пешеходные ботинки на полтора размера больше. Наденешь носки поверх обуви. Нам не нужно оставлять повсюду следы башмаков. В Селфридже купишь две пары перчаток, водительских. И не будь параноиком. Никто на тебя не смотрит, приятель. Купи шляпу, а лучше кепку с козырьком, какие носят старички, а молодежь носит их задом наперед. Пусть ее положат в пакет. Наденешь, как только окажешься на улице. Ты уже на себя не похож. Направляйся в другую аптеку, купи там мешки – пригодятся – и латексные перчатки. Планируете грязную работу? Вы не ошибаетесь. Ты что, действительно считаешь, что девчонки за кассой обращают на тебя внимание? Никаких кредиток, тебя не существует, – только наличные. Любуешься своим отражением в витринах, да? Думаешь, кто-то тебя заметил?

Садись в тачку. Поезжай в Актон. Знаешь, что я ищу? Милую легкую промышленную зону. Как-то слышал, один агент по продаже недвижимости говорил, в этом месте таких полно. Остановись и купи карту улиц и немного покружи по району. Вот это подойдет. Здесь много контейнеров и резервуаров. И старых масляных баков, куда из водостоков стекается дождевая вода. В этой части города никто и не подумает меня искать. Удаленность – семь миль. Здесь есть небольшой парк. Там полно черных ворон, которые пронзительно вопят и гадят на клумбы роз. Вот оно, подходящее место. От «кокса» аппетит разжегся с новой силой. Выпей энергетический напиток и – в машину. Найди хозяйственный магазин, купи кусачки, изоляционную ленту, ножовку, темный рабочий комбинезон – все это может пригодиться. Отыщи сельскохозяйственный магазин, купи лопату для высадки растений из оранжереи в грунт. Возвращайся в парк и все хорошенько припрячь под розовым кустом. Сориентируйся по линии горизонта и деревьям. Сможешь найти это место? Уверен?

По кольцевой дороге Норт-роуд доедешь до Финчли. Там свернешь с двухполосной магистрали и направишься на север в Тоттеридж. Проведешь небольшую разведку. Деревенька Тоттеридж приветствует осторожных водителей. Очень милая часть города, деревня на окраине города. Разномастные дома и коттеджи расположены хаотично вдоль узких аллей, идущих через открытое поле, и упрятаны поодаль от дороги. Где же тут Хай-Триз? Не хочется спрашивать почтальона, чтобы ему потом не пришлось выезжать в Бейли на дачу показаний. Здесь вообще невозможно отыскать чей-либо дом. Тут очень легко стать отшельником. Потому-то люди и выбирают для жизни это место, сопляк ты неопытный. Потому тут и жил старик Дьюи, а теперь и чертов придурок Джимми Прайс. Эдди дал тебе жирную путеводную нить, не так ли? «Он погубил Хай-Триз». Может быть, ты всего лишь выполняешь за Райдера грязную работу, чтобы он смог без затруднений продвигаться в своем деле с русскими партнерами. Он все неплохо продумал. Не будь я смышленым с большой буквы «С», то и не заметил бы подвоха.

Хай-Триз. Ну, конечно же. Ищи высокие деревья, недоумок чертов. Вон они – пять в ряд, в пятистах ярдах от меня. Где карта? Так и есть. Эта аллея ведет прямиком к Хай-Триз. «Ягуара» у дома нет. Нужно предпринять разведывательную вылазку. Объезжай сзади, паркуй машину и осмотрись. Так, забор из старой ржавой колючей проволоки. Мог бы и заменить, малыш Джимми, тут работы-то на выходные. Кусачки, клещи – и готово. Под ногами ломкие прутья. Дом удален на сотню ярдов. Понятно, есть охранная сигнализация. Впрочем, ничего удивительного. На внутреннем дворике – собачьи миски, большие собачьи миски. Хотя и это неудивительно. Две огромные собачьи миски и большой красный чан для питьевой воды. Французские окна выходят на подстриженную лужайку, ухоженные цветочные клумбы и дальше на буйную дикую растительность пролеска. Здесь много растительности, но гравийное покрытие дорожки очень шумное. Предательски шумное. Высокие ели со всех сторон окружают лужайку, а их нижние мохнатые лапы свисают до самой травы. Детишки могли бы устроить под ними лагерь. Мое сердце, должно быть, отплясывает в ритме румбы.

Похоже, в доме никого нет. Принимаются лаять собаки. Вот тебе ключ, сынок. Он либо пойдет сам их прогуливать, либо, отключив сигнализацию, выпустит зверюг по-скоренькому справить свои дела. Схватываешь? Понимаешь, что к чему? Вернешься сюда ночью. А сейчас поезжай и проверь инструменты.

Возвращайся в город. Припаркуйся на Хэмпстед-Хай-стрит и купи что-нибудь, чтобы засветиться. Пешком пройдись до Хэмпстед-Хит. Найди глухое место, надень латексные перчатки. Целься в дерево. Спусковой крючок. Бах! Пистолет отлично работает – аж щепки летят. В стволе остаются дыры величиной с кулак. У этого монстра сильная отдача, так что лучше держать его обеими руками. Время убивать. Нервишки шалят. На дорогах стало больше машин. Придется убивать подольше. Хочу возвращаться по пустой дороге. Еще «кокса», глоток бренди. Во рту пересохло. Последнее время это уже вошло в привычку. Прокатись немного. Часок. Ну все. Время пришло. Что-то мне не терпится. Снова въезжаю в Тоттеридж. Тишина. Все окутано туманом. Ну, разумеется, селение расположено на возвышенности. Кто-то выгуливает собаку. Перед домом стоит «ягуар». Оставь машину подальше от дороги, у решетчатой калитки. Сразу развернись – на обратном пути, возможно, придется поторопиться. Незаметно проскользни в тыл резиденции Прайса. Натяни на голову рукав пуловера, облачись в комбинезон, застегнись на все замки. Теперь перчатки: сначала резиновые, две пары, а поверх шоферские. В один карман положи бутылочку с бренди, в другой – с водой. Надевай туристские ботинки, сверху – носки. Просто клоун какой-то! Вот теперь садись по эту сторону забора и жди. Жду час. Трава покрывается росой. Без пятнадцати минут десять.

Слышишь? Собаки лают. Это крупные собаки. Ротвейлеры. Лай доносится из сада. Давай через забор, в пролесок. Весь чешусь. Чувствую, как колотится сердце. Даже слышу его. Все быстрее и быстрее, громче и громче. Нужно, чтобы собаки прибежали сюда, где темно, чтобы я смог уложить их поодиночке. Хотя шансов мало. Они просто разорвут меня в клочья. Это все же не миссия камикадзе. Я намерен вернуться живым.

Глаза привыкают к темноте. Из окон дома льется яркий свет. Нужно двигаться, но мне страшно. Дышать могу только поверхностно. Пытаюсь сделать глубокий вдох, но он получается почти оглушительным и застревает в глотке. Хочется покашлять. Приподнявшись на цыпочки, вижу, как Джимми из зеленого шланга поливает лужайку и клумбы. Рядом бегают две собаки. Огромные собаки – прекрасные мишени. Прайс в белом махровом халате. Я подхожу ближе, спотыкаюсь, и под моей ногой с треском ломается ветка. Черт! Собаки залаяли. Они бегут в мою сторону. Последний инструктаж: у тебя только два выстрела, на каждого зверя – по одному. Придется считать. Ты делаешь это ради последующих двенадцати лет свободы. Хватит валять дурака. Они уже почуяли твой запах. Псины врываются в полосу деревьев. Я съеживаюсь. Помни, держать надо обеими руками. Из кустов быстро, рыча и обливаясь слюной, выскакивает Рокки Первый. Я выпрямляюсь. Обе руки. Палец – на спусковой крючок. Зверь меня замечает, тормозит, доля секунды, меняет направление и готовится к броску. Я прицеливаюсь. Милый песик, большой песик. Спусковой крючок. Бах! Ему сносит полбашки. Черт подери! Гильза отлетает куда-то в кусты. Следом, отстав от своего собрата на пару секунд, возникает Рокки Второй. Соберись. Помни, от следующего мгновения зависит остаток твоей жизни. Только не облажайся. Прицелься. Этому можешь подарить два выстрела, второй – наудачу. Крючок – выстрел! Крючок – выстрел! Вот проклятый агрегат. Это не пули, это бомбы. Первая пробивает в груди Рокки Второго огромную дыру. Вторая настигает его в прыжке и разрывает череп. К моим ногам грохается уже мертвое мясо. Тишина. Я становлюсь еще бдительнее. То есть я полагал, что и до этого тоже проявлял бдительность. Всегда есть еще один уровень. Я весь покрыт пеленой пота, а внизу спины вообще скопилась уже целая лужа. В то же самое время неделю назад я пересчитывал шесть с половиной «штук», отваленных мне пижоном Джереми. До меня доносятся крики Джимми. Он кличет собак, подзывает их свистом. Мягко ступая, я осторожно обхожу деревья и двигаюсь влево, постепенно приближаясь к дому и Джеймсу. Джимми рассеянно держит в руках шланг. У него озабоченный вид. Наверное, беспокоится за своих псов. В голосе звучат тревожные нотки. Приятно слышать. Брызги из шланга образуют радугу в луче прожектора. Что, уже не такой значительный без своих гребаных собак, а, урод? Ты собирался сослать меня на двенадцать лет. Хладнокровно. Ну и козел же ты! А пока я буду гнить в вонючих тюрягах по всей Англии, ты стащишь мои кровно заработанные бабки только потому, что тебя, самонадеянного придурка, обставили какие-то ублюдки из страны, названия которой ты даже произнести не в состоянии. Соберись, сынок. Возможно, ему кто-то уже нашептал, и он припрятал в халате какой-нибудь маленький пистолетик. Даже не думай к нему подходить. Выстрел в лицо, погоня, взрывы – все это годится только для кино! Подтянись, сынок. У тебя все прекрасно получается. Ты уже выполнил самую сложную часть операции – разделался с собаками. Прояви смекалку. Замечательное слово – «смекалка». Кто это сказал? Не помню. Да это и не важно. Прижимайся к краю. Не спеши. Один шаг, потом другой. Все ближе и ближе к цели. Шум водной струи из шланга как нельзя кстати. Быстро прокрадись под навесом самой высокой и широкой ели. Теперь я вижу тебя на свету, Джимми-малыш, а ты меня – нет. Мне так уютно в темноте, Джимбо. Жаль, что твой дружок Альби не заскочил пропустить по рюмочке и потрепаться о том о сем. Заодно можно разобраться и с ним. Стоп! Не можешь же ты взять и устранить полицейского, сынок, это не входит в твои планы. Хотя планы всегда можно поменять, Если бы Джимми в воскресенье назвал ему мое имя и это зафиксировалось бы на пленке, пришлось бы убрать и законника. Атакой не опасен. Сбавь обороты. Черт возьми, ты уже входишь во вкус. Джимми продолжает кричать псам. Почва у меня под ногами, похоже, ни разу не видела воды и стала походить на мелкий темный коричневый порошок, почти как «герыч». «Предпочтительнее героин, нежели кокаин» – судьи не любят героин. Можешь устроить двенадцать лет? Да легко, раз плюнуть. Как это только он не слышит стук моего сердца, мое дыхание? Он что, глух как пень, этот старый пердун? Интересно, как это он столько слышит, если такой глухой. Пусть подойдет ближе к пролеску. Иди поищи своих псов, эгоистичный ублюдок. Они сдохли, защищая твою поганую продажную шкуру. Кусаю нижнюю губу. Если не перестану, пойдет кровь. Разминаю пальцы, сжимая и разжимая холодный, обтянутый латексом кулак. Подкрадись ближе. Теперь еще ближе. Уже вижу его темно-бордовые кожаные домашние тапочки и молочно-белые ноги. Прайс, хмурясь, обследует сад и пролесок. Он обеспокоен: его собаки словно взяли и растворились в воздухе. Я двигаюсь за стволом дерева, но вечнозеленые лапы надежно скрывают меня под своей защитой. Ты у меня на прицеле, мистер Джим. Я за тобой слежу. От струи из шланга на лужайке образуется лужа. Джимми стоит так, будто собирается застрелить из него незваных гостей. Прайс медленно приближается к моему дереву. Всматриваясь в темноту, он отступает ко мне спиной. Иди ко мне, папаша. Свист шланга очень напоминает свист на пленке. Теперь медленнее. Это просто подарок судьбы. Очевидно, кто-то там, наверху, питает ко мне добрые чувства. Только не запори дело. Может, хочешь сказать ему что-нибудь напоследок? Черт подери. ПРОСТО ПРИСТРЕЛИ УБЛЮДКА!!! И, ради бога, убирайся отсюда прочь. Уверен, что тебе нечего сказать? Так, не заводи меня. Просто возьми и сделай дело. Здесь не место сентиментальности и жажде отмщения. Чувствую, как биение сердца отдается в корнях нижних зубов. Я – ниндзя. То есть ты уже свихиваешься. Давай выпрямись и тремя длинными шагами продвигайся пол ветвями деревьев по пыльной земле. Один – успокойся; два – отдышись; три – вроде бы я жив. Джимми, не понимая, что происходит вокруг, исследует не тот горизонт, не тот ряд деревьев. Он стоит ко мне спиной, да так близко, что я могу дать ему под зад пинка. Крохотные веточки щекочут его икры. Давай же, ради бога. Он так близко, что я чую запах сигарного дыма, которым пропах его халат. Он только что из ванны, от него несет тошнотворной сладостью лосьона после бритья. Я слышу его глубокое дыхание. Проклятие, вот же он – прямо перед тобой! Сделай это! Давай же! Ощути свое могущество! Ты должен, сынок. Поднимаю оружие, нежно, словно любовница, поглаживаю мочку его уха. Доля секунды, и Прайс с воплем резко разворачивается.

– Что за х…

Спусковой крючок. Бах! Крючок! Ба-бах! Макушка Джимми исчезает в пространстве. Его тело словно груда мусора плюхается на землю. Всади в него еще пулю! Черт, он уже и так мертв. Тебе что, за пули платить? Еще одну всади, говорю. Крючок. Выстрел. Больше нет шеи. Содержимое головы Джимми наконец-то открылось для меня. Отлично сказано. Жаль, что он этого не слышал. Ему бы понравилось. Мозги Джимми, как лягушачья икра, разбросаны по всей лужайке и даже на нижних ветвях елей. Я покрыт брызгами его крови. Этого я как-то не учел. Следовало стрелять с расстояния. Никогда не внимаешь голосу разума. Нужно было, черт подери, лучше подумать. Подать ему какой-то сигнал, что ли. И интересно, кто находится в его гребаном доме? Жена и толстухи-дочери? Может, их тоже прикончить за компанию? Ты что, совсем охренел? Сначала ты чуть ли не обделывался от одной только мысли об этом, а теперь собираешься хладнокровно вырезать мирное население. Тут тебе не игра, сынок. Стоишь тут, дышишь, раздувая ноздри, дрожишь от адреналина. Думаешь, это здорово? Ни хрена подобного. Шланг выплясывает по лужайке, словно зеленый змей, забившийся в эпилептическом припадке. Уходи. По-быстрому. Давай через сад, потом сигай через забор. Не полагайся на случай. Ничего не оставляй на месте преступления, кроме, разумеется, гильз – здесь уже ничего не поделаешь. Бегом к тачке. Поблизости никого. Открой заднюю дверь, отдышись. По аллее проезжает машина. Слава богу, парень меня не замечает. Мешки на заднем сиденье уже открыты и готовы принять «мусор». Мне страшно. Там не было. Я только что убил человека. Серьезное дело. Я дрожу так, что не могу даже расшнуровать ботинки. Спокойствие. Подумай о последствиях, которые могут возникнуть, если тебя поймают. Схлопочешь шестнадцать лет, это пять тысяч восемьсот сорок дней. Срок немалый. И это лишь в том случае, если будешь вести себя примерно и заслужишь досрочное освобождение. Отрезвляет, правда? Ботинки сняты – в мешок; сырой комбинезон – туда же. Стягиваю маску с частичками мозга и брызгами крови – осторожно! Смотри не запачкай материю на задних сиденьях. Любая судебная экспертиза – и тебе кранты. Без паники. Снимай шоферские перчатки, латексные – все сразу отправляй в мешок для мусора. Пистолет спрячь в «бардачок» – на всякий случай. Упакованные в три слоя мешки – в багажник. На рассвете убойный отдел прочешет каждый миллиметр на этом клочке земли, так что убедись, что здесь ничего не осталось. Если наследил, немедленно избавься от следов, как охотник-индеец из ковбойских боевиков. Перепроверь еще разок. Все в порядке? Да. Ну, поехали. Надень очки с прозрачными стеклами и стариковскую кепку на случай, если тебя осветит фарами встречная машина. Пускай тачка двигается накатом с небольшого холма. Прислушайся, нет ли поблизости других автомобилей. Никого. Включай зажигание. «Осторожно! Зона соседского наблюдения!» Счастливо оставаться, Тоттсридж. Следуй маршруту, обозначенному на карте улиц красным маркером. Я специально выбрал узкие аллеи и тихие дороги. Никаких свидетелей, никаких светофоров. У Финчли снова выезжай на кольцевую. Не хочу ехать по главной дороге. «Работа не закончена, пока не произведена уборка» – так гласит вывеска в хозяйственном магазине. «Никаких вызывающих подозрение костров», – говорит Джин. Петляю около часа. В очках и дурацкой шапке. Въезжаю в Актон. Паркую авто. Надеваю черный нейлоновый пиджак от Прады и хирургические перчатки. Перекидываю нового лучшего друга через забор и последний раз протираю его тряпкой. Нахожу лопату, копаю яму глубиной три фута и один фут шириной. Работа не из легких. Пыхчу, задыхаюсь и жутко потею. Над головой кричат вороны. Разбираю «орудие убийства» и отправляю его в могилу. Засыпаю ее, прихлопываю сверху лопатой и покрываю дерном. Проверяю, не оставил ли следов. Все чисто. Снимаю перчатки и выбрасываю в мусорный бак. Не будем загрязнять Британию.

В машину. Возвращаюсь в промышленную зону. Мне везет. Почти сразу же подъезжает мусорный фургон с огромной лебедкой для опорожнения промышленных мусорных баков. Мусорщикам некогда перебирать мешки. Подъезжай поближе, из-за угла. Быстро. Мешки из багажника и в мусоросборник. Быстро объезжаю квартал и паркую машину. Они даже не замечают тебя в этих больших глупого вида очках. Ребята работают на премиальной основе: объехали город – и домой. Сижу, втягиваю носом длинную белую полоску и наблюдаю за тем, как поднимается в воздух ярко-красный промышленный бак, опрокидывается, и все его содержимое выворачивается в скрежещущую пасть мусоровоза. Прощай, комбинезон. Прощайте ботинки, пятна крови и куски мозгов Джимми Прайса на рукаве почти нового свитера от Гуччи. Больше вас никто не увидит. Их на веки вечные захоронят на свалке где-нибудь в устье Темзы. Не выходя их машины, протри и выброси в наполненный водой резервуар неиспользованные кусачки и ножовку. И на несколько часов домой. Оставь «ровер» на желтой линии. Нужно уйти до восьми часов утра. Раздеваюсь догола. Снимаю всю одежду, в которой появлялся в Тоттеридже и Актоне, кухонным ножом разрезаю каждый предмет на две части, засовываю обрезки в мусорный мешок, оставленный у наружной двери. Теперь в душ, и тереться, тереться, тереться… До красноты. Тщательно вычистить ногти и уши – мало ли что.

А собственно говоря, что? Ни хрена ты и сам не знаешь, сынок. Надеваю спортивный костюм и выношу пакет с мусором на улицу в мусорный бак. Пускай полежит там до утра. Так будет надежнее. Отшвыриваю кокаин. Порошок уже начинает управлять тобой. Только одну последнюю полосочку, ладно? Не нравишься ты мне под кайфом. Как скажет твой старик: дурной ты какой-то. Какое же слово называл Эдди Райдер? Всемогущий, богоподобный. Проверю автоответчик. Поступило три вызова. Все бытовые. Ничего общего с бизнесом. Это хорошо. Теперь сядь и просмотри программы, записанные на видик. Удели повышенное внимание деталям. Выпей кофе. Тебе нужно успокоиться. Соберись, сынок. Не хочу никого просить об алиби. Если они запнутся, чары рассеются, и ты отправишься в далекое пожизненное путешествие. Ну, давайте, часы, поторопитесь. Хочу наконец покончить с этим и продолжать жить дальше. Вот я уже собираюсь уходить, и тут раздается телефонный звонок. Из динамика автоответчика раздается голос Кларки. На часах – семь пятнадцать.

– Ты дома, брат? Не спишь?

Я снимаю трубку и сонно отвечаю.

– Черт подери, сколько времени? Ни хрена себе! Семь часов.

– Выслушай меня.

– Ну, чего тебе?

– Дела плохи. _ Что?!

– Вчера ночью кое-что случилось.

– Плохое или очень плохое?

Имею в виду арест или убийство, как будто и сам не знаю, о Чем речь.

– Хуже некуда. Похоже, заморские гости или иногородняя команда.

– Правда? Вот срань господня! – чертыхаюсь я, а в душе Радуюсь, что подозрения падают в противоположном направлении.

– Мистер говорит, чтобы ты ненадолго отошел в сторону, пока они с главным скаутом не разберутся, что к чему.

Ясно. Морти хочет, чтобы я на время исчез, пока они с Джином – для нас с Кларки он Джеронимо, – в общем, пока они не выяснят, что происходит.

– Понял. На связи, – говорю я.

Длинный гудок. Кларки отключился. Надеюсь, наша беседа убедила любителей прослушивать телефоны. Значит, отойти в сторону? Исчезнуть? Мне это подходит. Что-то он не очень-то убит горем, этот Кларки. Может, он социопат? Нуда ладно. У меня куча дел. Нужно вернуть арендованную машину мистера Кларка и кинуть ключи в специально предусмотренную для этого коробочку. Порядок такой: можешь взять тачку в одном месте, а оставить в другом, если нужно. Они просто списывают с карточки дополнительную сумму. Все весьма цивилизованно. Не стоит беспокоить Кларки рассказами о том, где побывала машина, в чем она замешана. Зачем до смерти волновать бедного мальчика? Выхожу за дверь, подбираю из мусорки черный мешок и направляюсь до Кингс-Кросс. Кепка и очки на мне. Африканцев, занимающихся мойкой автомобилей, похоже, вовсе не интересует, что ты там замышляешь. Когда-то, помнится, и я носил такой вот точно темно-синий комбинезон. К чему ты это рассказываешь? Сначала нас полирует внушительного вида полировальный агрегат, потом мощной струей из шланга ребята выбивают малейшие частички тоттериджской грязи и пыли из каждого уголка, из каждой трещинки, проходят кузов вдоль и поперек, обрабатывают колеса и даже днище. После чего протирают всю поверхность и оставляют достаточно отпечатков пальцев, чтобы окончательно запутать дело. Да, роскошь окупается каждый раз.

Я прогуливаюсь с мусорным пакетом в руках и выбрасываю его в большой контейнер у входа в административное здание. Возвращаюсь и даю ребятам тридцатку «на чай». Направляюсь к месту высадки. Паркуюсь. Надеваю последнюю пару латексных перчаток. Оборачиваю руки прочной изоляционной лентой и начинаю играть в «ладушки». Хлопаю руками по передним сиденьям, чтобы удостовериться, что ни одно компрометирующее меня волокно предательски не затерялось где-нибудь в салоне автомобиля. Потом протираю рулевое колесо, все пластиковые поверхности и дверные ручки. Бумажным носовым платком закрываю дверцу, прямо-таки в стиле Говарда Хьюза. Машина выглядит так, словно только что сошла с конвейера. Если убойный отдел все же выудит у какого-нибудь тоттериджского трудяги ее номер, он все равно не наведет на меня. А Кларки наверняка обеспечен алиби, потому что он крайне редко бывает дома. Можно сказать, он не появляется там вообще. Чтобы найти виновного, им потребуется провести экспертизу. Я бросаю ключи в специальный ящик и ухожу. Вот теперь можно начинать расслабляться.

Вернувшись в «Черчилль», оплачиваю еще одну ночь. А теперь послушай. Это очень и очень важно. Слышишь? Если вдруг тебя схватят, придерживайся своей истории, сынок, и все обойдется. Понятно? Да, ты становишься чудаковатым, сынок. Не понимаю, почему ты вдруг решил, что должен постоянно разговаривать с собственным отражением. Ты отлично справился. Почему бы теперь не выпить, не принять валиум и не завалиться спать. Никто не подозревает, что ты здесь. Прекрати эту жуть. Ты начинаешь меня пугать. Откуда этот безумный смех? Зачем ты поднимаешь тост за мужика, которого застрелил вчера ночью?

– Поднимем же бокалы. Увы, бедный Джимми. Мы слишком хорошо его знали.

Суббота

«Савой» для алкашей?

Еще несколько лет назад, проснувшись в месте вроде отеля «Черчилль», можно было трахнуть горничную и просто включить эту услугу в счет. В наши дни приходится довольствоваться легким «континентальным завтраком» или устраивать все самому. Чувствую себя хреново. Я столько внимания и забот посвящал бизнесу, что отучился заботиться о себе самом. Я отрубился около десяти утра. Было пасмурно. Мои часы уверяют, что сейчас три пятнадцать. Поспать бы еще часиков десять, но тогда я буду жить уже по лос-анджелесскому времени и проснусь в три ночи. Это может вызвать кучу подозрений. План действий таков: нужно прояснить вопрос с таблетками. Если никто не желает их покупать, причем срочно, тогда я продлю каникулы и займусь личными делами. Северный Вьетнам – вроде бы подходящее местечко, чтобы залечь на дно и выждать время. Или, к примеру, Кюрасао у побережья Венесуэлы – короткий перелет из Амстердама через Каракас.

Законники всерьез возьмутся за дело Джимми, вызовут на допрос всех известных его товарищей. Когда они раскопают, что именно Джимми кормил их пикантными сведениями обо всех действующих в Лондоне крупных фирмах уже на протяжении двух десятилетий, список подозреваемых значительно расширится. Человек до двухсот как минимум. Это как круги на воде. У кого был мотив? Лучше спросить, у кого его не было. Надеюсь, Альби Картер, этот «оборотень» – полицейский, догадается, что сообщать коллегам о том, что он сделал ту запись и продал ее Эдди Райдеру, мягко говоря, не стоит. Чутье подсказывает мне, что у Альби в значительной степени развит инстинкт самосохранения, и он не станет распространяться по поводу такой компрометирующей информации.

Перед уходом хорошенько протираю все предметы в комнате. Это становится моей второй натурой. Оплачиваю счет и направляюсь домой, чтобы проверить новости. Мобильник, который я использую для работы, выдает мне четырнадцать пропущенных вызовов. Беру ручку и составляю список. Гневный звонок поступил от Билли. Я его ничуть не виню. Учитывая, что парня выпустили из брайтонской тюрьмы без предъявления обвинения, его желание поговорить выглядит как намерение закатить скандал. Он перезванивает позже, просит не избегать его. И третий звонок от него же, в котором с тревогой в голосе парень интересуется, жив я вообще или уже нет. Один раз звонил Джин, чтобы отбарабанить: «Перезвони как можно быстрее». Тут он превзошел самого себя. Для Джина это непомерно длинное сообщение. Четыре сообщения оставил Кларки. В одном он заявил, что в моем безумии все же прослеживается логика, и у них с Терри есть кое-какие результаты, полученные в результате вылазки с биноклями. Вот это уже интересно. Морти хочет, чтобы я набрал его, как только смогу. Все это было записано вчера, в пятницу, то есть еще до смерти Джимми. Сегодня же все отмалчиваются. Ну и последнее сообщение, но никоим образом не менее важное, поступило от мистера Эдварда Райдера. Оно и заинтересовано меня больше всех остальных.

– Привет тебе, сынок. Наша вчерашняя беседа доставила мне огромное удовольствие. По поводу двух миллионов, для которых ты ищешь финансы, думаю, я мог бы оказать тебе кое-какую помощь. Сегодня у нас суббота. Полдень. Перезвони мне на этот номер. – Он оставляет номер, я записываю его на листок. – О, и съезди в Кемптон-парк.

Поставь немного на Веселого Пирата, бегущего во втором заезде в половину третьего. Ставки принимают сорок к одному, но пусть это тебя не пугает. Позвони сразу же, как получишь мое сообщение.

И ни слова о его старом приятеле Джимбо, как будто он все давно уже знает. Скачки я уже пропустил. Не удалось сделать и ставку. Включаю телевизор, чтобы увидеть результаты. Хотя и так знаю, что лошадь Эдди слила гонку. Ставки сорок к одному обычно означают, что устроители просто выставляют молоденькую лошадку, чтобы привлечь внимание ипподрома. Вот он, Веселый Пират. Обскакал всех лошадей на семь корпусов. Но почему-то допрашивают жокея. Я набираю номер мобильника, который оставил мне Эдди.

– Здравствуйте. Говорит Райдер, – приветствует он своим светским голосом.

– Добрый день, мистер Райдер. Вы просили позвонить.

– Отлично, сынок. Ты можешь встретиться со мной в «Савойе», в баре фойе, где-нибудь через час?

– Думаю, да. Если хотите, могу даже раньше.

– Хорошо. Я всегда рад это услышать. Тогда увидимся через полчаса. Оденься по форме. Хотя тебе об этом напоминать и не нужно.

– Через полчаса буду.

Эдди просто чопорный, самодовольный ублюдок, но он, возможно, станет ответом на мои молитвы. Мне необходим быстрый пит-стоп, чтобы сменить одежду и окунуться в ванну с ледяной водой – только так я могу прийти в чувства и оживиться. Я спускаюсь по лестнице, беру такси и бесстрастно бросаю водителю:

– «Савой», пожалуйста.

В баре спокойная атмосфера. К моменту моего приезда Эдди уже устроился за столиком у окна и располагается лицом к двери, чтобы видеть всех входящих и выходящих. Трудно, наверное, искоренить старые привычки. В будние дни в эти часы в баре обычно очень оживленно, но на выходных время течет здесь медленно. Мы обмениваемся рукопожатиями, я присаживаюсь за стол, и тут же возникает официант. Заказываю водку с тоником. Эдди, подмигнув официанту, просит принести большую порцию.

– Как ты, сынок? – заботливо интересуется Райдер.

– Жив, здоров. Спасибо, что спросили.

– У тебя все хорошо, сынок?

– Вполне. Сегодня вроде все в порядке. Как вы, мистер Райдер?

– Все отлично.

– Как постановка «Проклятия Фауста»?

– Слишком громко. Я прослушал увертюру, после чего прикрывал уши до самого антракта.

– Надеюсь, ваши семейные находятся в добром здравии.

– Черт подери! Что все это значит? Что за глупый обмен любезностями? Что с тобой, сынок? В чем, черт возьми, проблема?

– Мистер Райдер, это же вы имеете страсть записывать разговоры на пленку для передачи последующим поколениям.

– Ах, вон оно в чем дело. Пытаешься быть умным, да? Откуда мне знать, что на тебе нет микрофонов?

– На мне ничего нет.

– И отлично. Итак, нам придется доверять друг другу, не так ли? Это разговор я отношу к разряду тех, которые нежелательно записывать на пленку. Те пилюли, о которых ты говорил. Я хочу их купить. Какова твоя цена?

– Вас интересует вся партия?

– Разумеется.

– Ее цена – два с половиной миллиона фунтов стерлингов, но мы можем принять эквивалентную сумму в долларах или других валютах. Мы принимаем наличные, использованные купюры большого достоинства.

– Пока мне все подходит.

Жаль, что я не запросил большую сумму, потому что при фразе «два с половиной миллиона» он даже бровью не повел.

– Они отправятся в Москву? Поднимать настроение Иванов и Иванн?

– Нет, – отрицательно мотает головой Эдди. – Пункт назначения – Токио.

– Япония?

– Именно там я и видел Токио последний раз, когда заглядывал в карту.

– Вы собираетесь продать их японцам?

– Я собираюсь отдать их японцам, – молвит он, закуривая сигарету.

– Отдать? Что это значит? Бесплатно? В упаковках от рисовых хлопьев?

– Нет. Сейчас ты ведешь себя немного глупо, я бы даже сказал, слегка по-английски. Сколько, скажи мне, за одну таблетку можно выручить в Соединенном Королевстве?

Я делаю то, что обычно делают строители – глубокий вдох, – и выдаю тираду, произнесенную в ночь с понедельника на вторник перед Джеем Ди.

– Ну, все зависит от качества, доступности, сезонных колебаний, полицейской активности… и все такое прочее… и тогда, если еще учесть…

– Черт! Ты не дошел и до половины. Можешь ты ответить на вопрос хотя бы приблизительно? Во сколько одна штука обойдется непосредственному потребителю, тому, кто в общем-то и глотает эту гадость?

– Где-то около пятерки.

– Правильно. Значит, около пяти фунтов. А в Токио они стоят сорок соверенов за единицу.

– Славненько. Так, значит, вы хотите подарить им таблетки вместо того, чтобы выручить по сорок фунтов за штуку. А я-то считал вас талантливым бизнесменом, мистер Райдер.

– Не твоего ума дело, что я собираюсь сделать с таблетками, когда они перейдут в мою собственность. Но, между нами, я намереваюсь преподнести их в дар одному дельцу, с которым желаю в дальнейшем сотрудничать.

– О, я понял. Вы хотите подкупить якудзу. Японскую мафию.

– Мне кажется, я уже делал тебе замечание касательно манер. Ты что, думаешь, что все, с кем я сотрудничаю, в той или иной мере являются представителями международного преступного мира? Да.

– Нет, конечно, нет. Ни в коем случае. Простите за дерзость. Просто сорвалось с языка. Прошу прощения.

Только то обстоятельство, что у них на лбу вытатуировано слово «бандит» и на руках не хватает половины пальцев, отнюдь не делает из них членов якудзы.

– Извинения приняты. Так когда я могу их забрать? – Эдди возвращается к делам.

– Как условимся, мистер Райдер. Сейчас ведь выходные. Все отдыхают.

Мне нужно пару дней, чтобы разобраться, как нам лучше поступить.

– Вы что, не работаете по выходным? – В Эдди говорит угрюмый богач, а лицо такое, будто бы на моем месте сидит какой-то водопроводчик.

– Полагаю, вы тоже. Я вообще удивлен, что застал вас в городе.

– И то правда. Ничего удивительного, что страна катится к чертям собачьим.

– И все же я не вижу причины, почему не продать эти таблетки японским джентльменам, – заинтригованный, рассуждаю я.

– Тебе знакомо такое слово, как «престиж». Это жест доброй воли.

– По-моему, они все получают по доброй воле.

– Теперь видишь, что я подразумевал под твоим английским взглядом на вещи.

– Ваш добровольный подарок принесет этой шайке восемьдесят миллионов фунтов или чертову тучу иен.

– Что ж, так тому и быть. Эти «экстази» станут для них Качественно новым афродизиаком, новым рогом белого носорога в их здоровом японском обществе.

– Да уж, в связи с тем, что всех белых носорогов давно истребили, им придется искать альтернативу этому средству.

– Повторяю, следи за манерами. Я договорюсь, и груз встретят в токийском аэропорту. Без проблем.

Везет же людям.

– Я разберусь, – говорю я, – но, насколько вы понимаете, из-за сложившейся ситуации с Джимми все дела висят в воздухе.

Выжидаю, как он отреагирует.

– Да, бедняга Джеймс. Полицейские поговаривают, что тут дело рук высококвалифицированного наемного киллера. Хотя вследствие этого несчастья твоя проблема решилась сама собой, не так ли?

– Что верно, то верно. А ведь я мог бы и не узнать, что Джимми намеревался сдать меня в лапы полиции и присвоить мои накопления. Без вашего любезного участия Джимми умер бы в моих глазах героем.

– Да, так мы взрослеем, сынок. Бедный Джимми.

– Знаете, несмотря на то дело с вашей дочерью, он все же считал вас человеком авторитетным.

– Хороший был человек этот Джеймс Прайс. Просто немного сбился с пути истинного, – словно приходский священник на похоронах грешника, разглагольствует Эдди.

– Он просто потерял путеводную нить. Это и привело его к концу, – соглашаюсь я.

– Твоя правда, сынок. Вот что может произойти с человеком, доведенным до крайности.

– У него стали появляться определенные иллюзии касательно людей. Вот, к примеру, вы. Вам он страшно завидовал.

– Мне?

– Да, вам. Мой отец всегда повторял, что зависть хуже рака. Она может сожрать тебя заживо. Наверное, мне не стоит плохо говорить о покойнике.

– Что же он говорил обо мне?

– Его еще даже не закопали в могилу, а я уже поношу его имя. Вы правы, мистер Райдер, мне следует следить за манерами.

– Вроде бы ты сказал, что не общался с Джимми.

– Я говорю о прошлой субботе. Черт возьми. Это было ровно неделю назад. Минута в минуту. Я будто бы почувствовал, что кто-то наступил на мою могилу.

– Так что этот грязный ублюдок говорил на мой счет? – Райдер только что похерил все свои уроки красноречия.

– Нет, нет. Этого я не могу повторить.

Эдди хватает меня за запястье и с силой его сжимает. Бармен замечает, и это тревожит его, но он быстро отворачивается.

– Слушай, кончай валять дурака и колись! – брызжет слюной Эдди.

– Колоться? Не понимаю, о чем это вы?

– Давай выкладывай, козел.

Что за манеры, мистер Райдер? Хуже уличного торговца.

– Ладно, ладно, – шепчу я, чтобы он унялся. Эдди подается вперед. – Он сказал – храни Господь его душу, – что собирался прикончить вашу первую жену, мать Шарли, чтобы оказать вам услугу, но вы испугались, что он все запорет и облажается и вас обоих упекут за решетку по обвинению в заговоре. Как ни крути, это преступный сговор.

– Он так сказал?

– Да. В это же время неделю назад. Джимми сказал еще, что вместо этого вы сами все устроили, сами организовали убийство ради того, чтобы он отвязался. Согласитесь, нельзя говорить о людях такие скверные вещи, даже в его психически неуравновешенном состоянии.

Мистер Райдер внезапно бледнеет. Он закашливается и подает бармену сигнал повторить наш заказ.

– Он сам тебе это сказал? Наедине?

– Ни хрена подобного. Он выдал это при мне, Джине и мистере Мортимере. Джин не поверил, сказал: «Не может такого быть, Джим». Джимми даже приуныл, потому что Джин противоречит ему крайне редко.

– Джин не поверил?

– Ни капельки.

– А мистер…

– Мортимер. Ему вообще наплевать.

– А мистер Мортимер – это тот крупный чернокожий парень? Эдакий сорвиголова?

– Странно, что вы так сказали. Морти ведь самый спокойный ребенок в семье. Его братья – просто хищные психопаты, настоящие отморозки. А он в сравнении с ними человек весьма сдержанный. Забавно, правда? Все относительно в этой жизни, так ведь, Эдди?

– Сколько же у вашего друга братьев?

– Четверо. О, черт, совсем забыл. Видел, ваша лошадь выиграла.

– Так и есть, – отвечает он с задумчивым видом. Прикидывает, наверное, стоит ли затевать массовую резню, чтобы избавиться от меня, Морти и Джина. Очевидно, нет. – Допросив жокея, они заявили, что результаты забега сомнительны. Мол, все это спланировано, чтобы сбить ставки. В некоторой степени они правы.

– В самом деле? Ай-ай-ай. Можно задать вам вопрос, мистер Райдер? Надеюсь, вы не сочтете его дерзостью, но зачем такому состоятельному человеку участвовать в махинациях со ставками?

– Из чисто спортивного интереса.

– Но я всегда считал, что скачки – нечто противоположное спорту.

– Спорт заключается в том, чтобы сломать систему. Мне приходится самому выдумывать для себя развлечения.

– Мне это знакомо. А о спорте это вы хорошо сказали. Сломать систему, всех поиметь.

Но мысли Эдди витают где-то далеко от этого места. Наверное, он думает о Лондоне начала семидесятых, о фактах пропажи людей, о вещах, с которыми, как он считал, уже давно разобрался. Райдер кусает нижнюю губу.

Поделом ему. Не будет меня похищать.

Десерт

Прогуливаюсь по Стрэнду. Две большие стопки водки с тоником делают свое дело. Я переживаю состояние затишья после бури. Мне даже думается, что на минуту можно позволить себе допустить мысль о том, что я быстрым темпом приближаюсь к огромному богатству. Таблетки отправятся в Токио, а ваш покорный слуга – в противоположном направлении. Можно посетить сауну и сеанс тайского массажа. Какая-то тайская девушка потопает по моей спине. Никаких излишеств – просто попотею и разомнусь, выгоню прочь проклятые токсины. Похоже, Эдди не увидел никакой связи между тем, что Джимми вчера ночью снесли полбашки, и тем, что в четверг днем он передал мне компрометирующую Прайса пленку. Видимо, он счел это простым совпадением. Эдди всего-навсего хотел закончить начатое дело, и плевать ему на Джимбо. Вечером поговорю об этом с Морти и Джином.

Субботний вечер. Ну и неделька выдалась! Хочется вернуться домой и завалиться спать. Интересно, а Тэмми заинтересует мое предложение? Возможно, я смогу компенсировать ей недавнее разочарование. Набираю ее номер на мобильнике. Три гудка, и кто-то отвечает.

– Алло. Все в порядке. Я взял, Тэм.

Тупица Сидни. Должно быть, она принимает ванну или что-то в этом роде. Вот досада! Я не произношу ни слова.

– Алло. Кто это? Говорить будем? – агрессивно допытывается он. – Кто это, черт возьми? Отвечай, козел.

Наверное, с моего конца до него доносится гул движущегося транспорта.

– Послушай, урод, никогда больше не смей звонить на этот номер. Ты меня слышал?

Все. Отключился. К счастью, у меня настроен антиопределитель, так что ее телефон не отобразил мой номер. Сид повел себя как ревнивый поклонник, хотя сама Тэмми говорила, что они просто тусуются вместе, и никакой он ей не парень. Наверное, у парня иное мнение на сей счет.

Звонит телефон. Я проверяю номер входящего вызова. Это мобильник Морти. Он редко носит его с собой. Отвечаю.

– Где тебя черти носили? – встревожено начинает он.

– Здравствуйте, мистер Мортимер.

– Ты сейчас где?

– На Стрэнде. А что?

– Джин хочет тебя видеть. Ты что-то натворил? Чем-то расстроил его?

– Нет, – отвечаю я. Ничего, о чем бы он знал.

– Тем не менее он хочет с тобой встретиться. И немедленно.

– Да? – Даже любопытно.

– Приезжай в «Лавленд».

– Это номер Барри Уайта, Морт?

– Не можешь ты оставаться серьезным. У тебя двадцать минут.

Конец связи. Очевидно, у них с Джином был тяжелый день. Носились, наверное, по городу в поисках отгадки трагической гибели дорогого Джимми. Еще минуту назад я был на седьмом небе: наклевывается покупатель на эти «волшебные пилюли», и Тэмми, возможно, согласится вернуться, чтобы раз и навсегда довести до конца нашу любовную связь. А минуту спустя – бац! – нагоняй от Сидни – бац! – нагоняй от Морти – и мое мировоззрение перевернуто с ног на голову. Я останавливаю такси и плюхаюсь на заднее сиденье.

– Куда едем? – бормочет таксист.

Велю ему ехать на угол улицы, на которой стоит «Лавленд», но, передумав в последний момент, прошу его сделать крюк до моей машины, припаркованной на углу моего же дома. Так я наверняка опоздаю, но что-то в голосе Морти подсказывает мне, что это может оказаться недурной мыслью. Такси останавливается. Я выхожу, отворяю дверцу своей тачки, открываю «бардачок» и вынимаю его содержимое – кассеты с записями и прочие носители музыкальной информации – на переднее пассажирское сиденье. Где-то на дне находится то, что мне нужно, – запись ди-джея Эдди Райдера, любезно предоставленная мне в пользование в тот знаменательный четверг. Я возвращаюсь обратно в такси и направляюсь в «Лавленд».

Один приятель как-то рассказал мне, что однажды он со своей подружкой собирался в отпуск и оставил восемьдесят «штук» бережно упакованных в пачки наличных в выдвижном ящике старого комода на чердаке, которым они вообще-то пользуются крайне редко. И вот, когда они уже садились в такси, чтобы проследовать в аэропорт, по какой-то неизвестной ему самому причине он вдруг решил вернуться, подняться по лестнице на чердак и выкрутить там из патрона лампочку. Он выбросил ее в мусорное ведро на кухне. Когда же они вернулись то ли с Ибицы, то ли с Таиланда – точно не помню, – парень обнаружил, что в доме поорудовала группировка местных «трудных» подростков. Пропали все ценные вещи. Они перетрясли весь дом, комнату за комнатой, за исключением одного маленького, по виду заброшенного чердака. Его грабители пропустили, потому что там не горела лампочка. Я спросил приятеля, почему в этот раз он решил выкрутить лампочку. Ведь он ездит отдыхать четыре раза в год. Почему именно в этот раз?

– Черт его знает, – ответил он мне.

Захожу в «Лавленд» и попадаю в какой-то сумасшедший дом. Морти надрывается и орет на Нобби и двух работающих там пареньков. Продавцов он отчитывает за то, что они ленивые, ревет, что своей ленью поднимут мертвого из могилы, что он ни разу в жизни не видел, чтобы люди так старательно ленились, и что если они хотят получить затрещину, то это не проблема: пускай подходят и получают. Хотят ли они? Парнишки так напуганы, что боятся шелохнуться и отмалчиваются. Нобби же вот-вот разразится слезами. Ему тоже достается от Морти за невостребованные порноиздания, захламляющие помещение магазина. «Тебе следует играть с девчонками в парикмахерскую и накручивать бигуди, Нобби. Выгоняй этих никчемных придурков вон и начинай разбирать завалы. Сложи все ненужное в коробку и выбрось все на хер!!! И плевать мне, что сейчас субботний вечер. Хоть канун Рождества. Меня достало твое девчачье нытье каждый раз, когда я прихожу забрать бабки. Все понял, Нобби?» Вот примерно так.

Морти проходит мимо и кивком призывает меня следовать за ним. Мы молча шагаем к его машине. У моего друга сейчас такое же критическое состояние, как и тогда, когда после инцидента с Фредди Херстом, взмахнув плащом, он упорхнул от меня по ступенькам, ведущим к набережной канала. Мы направляемся на север к Эдгар-роуд. Он пыхтит и тяжело дышит, матерится себе под нос и постоянно качает головой. Если попытаться заговорить с Морти, когда он в таком виде, то он или сожрет тебя живьем, или просто проигнорирует твою реплику. В конце концов он успокаивается и сам начинает разговор.

– Ублюдок, который поставлял нам товары через Джима, не хочет нас знать в ближайшие месяцы. Говорит, что у нас нескромные запросы.

– Кажется, мы нашли покупателя на таблетки. На всю партию целиком. И сможем выручить за них два с половиной миллиона.

По-моему, его не впечатляет моя информация. Он просто пожимает плечами, как будто это совсем не его дело.

– Джин сегодня весь день был на тропе войны, совершал безрассудные поступки и сводил людей с ума.

– И кто, по его мнению, убрал Джима?

– Никто ничего не знает. С восьми утра мы с Джином мотаемся по всему Лондону, и ни одна собака ничего путного не прогавкала. Но Джин твердо намерен дойти до конца. Он отправился повидаться с каким-то мужиком, разговор с которым может состояться только наедине. Велел мне отсидеться в «Лавленде». Теперь же он хочет видеть тебя. Даже не спрашивай почему. Я все равно не знаю. Я уже сказал ему, что ты не очень-то силен в разборках. Но он настаивает на встрече с тобой.

– И где?

– Увидишь, когда доберемся.

Джина мы находим в общей комнате над забегаловкой в Килберне. Он сидит и потягивает виски прямо из бутылки. Пиджак висит на спинке стула. Из динамиков выводит ноты Элвис. Надеюсь, Джин не впал в меланхолию от того, что некто пристрелил его кореша. Комната обставлена в соответствии с пристрастиями богатого ирландского содержателя паба. Тут есть и бежевый кожаный диван, и религиозные атрибуты, а вдоль одной стены расположилась гигантская морозильная камера. Наверное, внизу гамбургеры расходятся «на ура».

– Если вам, парни, что-то понадобится, я!… – кричит хозяин.

Джин резко вскакивает.

– Нет, все и так отлично. Мы в порядке. Я скоро к тебе спущусь.

Макгуайр выставляет парня за его собственную дверь, аккуратно прикрывает ее, затем поворачивается и хватает меня за горло. Он швыряет меня в противоположную стену. Я выставляю руку вперед, пытаясь смягчить удар, но запястье беспомощно сгибается от удара. Раздается опасный треск, и тут же меня пронзает нестерпимая боль. Джин стремительно подбегает ко мне и со всего маху пинает ногой в живот. Перехватывает дыхание. Меня сейчас стошнит.

– Черт, Джин, ты что, совсем охренел? – ошарашенно вскрикивает Морт. – Уймись, мать твою! Слышишь, Джин?

– Заткнись, Морти! – цедит сквозь зубы Макгуайр, весь просто холодная ярость. – Через минуту все тебе объясню.

Джин поднимает меня за ворот, шарахает головой о стену и без усилий волочит к морозильной камере. Хозяин повесил на нее дешевый замок во избежание мелких краж. Джин хватает его, дергает, и тот, щелкнув, поддается грубой силе. Он поднимает крышку и сует меня лицом в лед. Чувствую горький леденящий холод. Пытаюсь медленно отодвинуться от заледенелых торговых упаковок гамбургеров и пакетов фигурно нарезанной картошки. Джин прямо впихивает меня в лед. Сильный мороз обжигает лицо. Клубами поднимается зловещая дымка и струится через края морозильника. Джин вытягивает меня за волосы, вцепляется массивной ручищей мне в нижнюю челюсть и прибивает головой к стене, так что я едва достаю ногами до пола. Ствол пистолета со всего маху сталкивается с моим лбом и рассекает кожу в кровь.

– Ну, давай выкладывай. Что мне нужно знать? А? Или, клянусь, придется засунуть тебя в этот ящик!

Там места хватит. Я чувствую дыхание Макгуайра. Оно пахнет виски и табаком.

– Не понимаю я, Джин. За что?

– Попадешь туда живым или мертвым! Понял? – надрывается Макгуайр, побагровев, как соус чили, и раздувая ноздри.

– Что ты от меня хочешь?

– Я запихну тебя туда в любом случае, убийца хренов!

– Джин, я никогда в жизни никого не убивал. Клянусь тебе. Здоровьем матери, – бессовестно вру я.

– Лжешь, мать твою! – ревет Джин, выбивая из меня мозги о стену.

– Джин, – встревает Морти. Тот поворачивает голову. – Он не убийца. У него даже пушки нет. Угомонись, дружище.

– Он убил Джимми, – талдычит Джин и снова окунает меня головой в холодильник, вдавливая ее в коробку с котлетами по-киевски, соскребая моей щекой иней со стенок камеры. Я зажат так, что не могу даже говорить, только вижу, как на белый иней из носа течет алая кровь.

– Не может быть, Джин, – мотает головой Морти. – Ты что-то путаешь, черт возьми. Отпусти его, а то сломаешь парню шею.

– А может, я хочу сломать его вонючую шею. Убери от меня свои руки, Мортимер! – кричит Джин.

Что это: безумная фантазия параноика, или же ему действительно что-то известно? Пронзающий холод обжигает щеку. Я даже забываю о ноющем запястье.

– Джин, – Морти встает на защиту моей жизни, – отпусти его. Поговори с ним по-человечески.

Одним движением Макгуайр вытягивает меня из морозильного ящика, задирает мне голову и швыряет через всю комнату. Пролетев над журнальным столиком, я приземляюсь на диван. Джин шагает ко мне. Сейчас он разорвет меня в клочья. Вот она – моя смерть. Но тут Морти – храни его Господь – прыгает между нами и преграждает ему путь.

– Успокойся, Джин. Прошу тебя. Пожалуйста, – чуть ли не умоляет он. Я еще ни разу не слышал, чтобы Морт употреблял это слово.

– Не смей говорить мне, чтобы я успокоился. Этот мелкий пакостник пришил Джимми.

– Почему ты так решил, Джин? – Морти отчаянно пытается утихомирить нашего ирландского друга.

– Ладно, уроды. Оставайтесь на месте и не двигайтесь. Сейчас я вам все расскажу.

Неужели ты снесешь это, Морт? Он назвал тебя уродом. Если они схватятся врукопашную, я мог бы незаметно проскользнуть мимо них в дверь или сигануть из окна.

Джин хватает стул, на котором висит его пиджак, лезет во внутренний карман, вынимает листок факса, разворачивает его и протягивает Морти.

– Вот прочти. И лучше, мистер Мортимер, прочти его вслух.

Морт пробегает глазами документ.

– Черт подери! Где ты это взял, Джин?

– Это не важно. Давай же, читай наконец. – Он тяжело дышит и испепеляет меня взглядом.

Информация для старших чинов. Отдел по расследованию убийств. Жертва: Джеймс Лайонел Прайс. Ни при каких обстоятельствах информация не должна просочиться в прессу или дойти до младших чинов. Предварительная баллистическая экспертиза: орудие убийства не обнаружено; обнаружена одна гильза от пистолета, соответствующего оружию, из которого в 1994 году был застрелен Лоуренс Франсис Гоуэр по кличке Безумный Ларри Флинт, дело номер…

– Теперь доходит, Морти?

– Выходит, тот, кто убил Ларри, убил и Джимми?

– Нет же. Их убили из одного пистолета, а этот ублюдок, – показывает на меня, – взял его у меня в среду ночью, а потом пошел и вышиб Джимми мозги.

– Но как пушка оказалась у тебя? О, черт! Погоди-ка. – Морти трет рукой лоб.

Похоже, у нас с ним совпадают мысли.

– Я убил Ларри, – сознается Джин.

– Что?! Зачем? – недоумевает Морт. Это известие и шокировало, и очень удивило его. Джин и Ларри были друзьями.

– Он отбился от рук, начал насиловать ребят, ничего не мог с собой поделать. Он взял с меня обещание, что, если он перейдет грань дозволенного, я как порядочный человек помогу ему загладить вину. Что-то мы отвлеклись.

– Ларри увлекался мальчиками? – не веря ушам, уточняет Морти.

– А теперь отойди, Морти. Это не твой «базар».

– Ты же клялся, что ни хрена не знаешь об убийстве Ларри, – из небытия вворачиваю я.

– Не смей мне перечить, мокрушник драный! – ревет Джин.

Морт оборачивается и, окинув меня суровым взглядом, грозит пальцем.

– Зачем ты убил Джимми? Отвечай. И не пытайся острить.

– Потому что он стучал полиции, Морт.

– Не верю, – мотает головой мой чернокожий друг.

– Чему? Тому, что я убил его, или тому, что он был стукачом?

– Придется тебе придумать более удачную версию, лживый ублюдок, – снова заводится Джин.

– Дайте мне шанс. У меня есть доказательства, – в отчаянии молю я.

– Что? Ты полагаешься на бредни какого-нибудь завистливого сплетника из занюханной забегаловки? Это и есть твои доказательства?

– Я полагаюсь на слова самого Джимми Прайса. Слушайте, у меня есть пленка. Убирай своего Элвиса и поставь кассету. Прошу вас, послушайте запись.

Ко мне возвращается храбрость.

– Если это вас не убедит, клянусь, я сам запрыгну в этот холодильник и захлопну за собой дверцу.

– Давай послушаем, Джин, – уступает Мортимер. – И убери пушку, а то кто-нибудь поранится.

Порывшись в карманах, я достаю кассету. Морти останавливает запись Элвиса и вставляет пленку Эдди. Раздается уже знакомое мне шипение, и комнату наполняют голоса Джимми и Альби. Я прослушал эту запись уже не один раз, так что ощущение новизны притупилось. У меня жутко пылает пол-лица, к щеке вообще невозможно прикоснуться, капли крови капают из носа прямо на костюм, а запястье начинает раздуваться и пульсировать.

Иногда жалею, что я – не один из тех раздолбаев, собравшихся сейчас внизу в баре, и не живу простой жизнью. А то пил бы, ночевал где придется или, если повезет, на какой-нибудь влажной и несвежей двухъярусной койке с трясущимися ножками, устраивал бы скандалы и драки в турецких забегаловках, но был бы доволен существованием. Морти то и дело вздрагивает и неодобрительно фыркает себе под нос. Наконец-то он осмысливает, какой удар в спину нанес нам всем Джимми своим дополнительным заработком. Он начинает осознавать, какими последствиями чревато для нас это подлое предательство, особенно если другие фирмы разнюхают, что мы все время работали по осведомительской лицензии Джимми. У серьезных людей есть братья, кузены, приятели, жены, мужья, сыновья и дочери, которые с легкой руки Джимми загремели за решетку на долгие годы, в то время как мы безнаказанно быстрыми темпами приближались к своей заветной цели – богатству. Разве же им докажешь, что мы непричастны к их несчастьям? Сам я никогда не контактировал с Джимми напрямую, так что никогда с ним ничем сокровенным и не делился. В отличие от Джина и Морти. Я вижу, как они сразу заерзали, потому что слова, оброненные ими в свойской беседе за чашечкой чая или чего покрепче, как оказалось, через Альби передавались представителям власти.

– Что это за шахтеры? – спрашивает Морт.

– Так легавые называют черных, – поясняю я.

– Козел… – качает головой он.

Морти, конечно, не Нельсон Мандела, но ему не нравится слышать в свой адрес пренебрежительные прозвища, потому что он черный.

Мне известно, о чем дальше пойдет речь, и я украдкой перевожу взгляд на Джина.

«В отношении людей он слегка туповат… предан мне, как пес… зачем заводить собаку и называть ее Пшел-На-Хер…» Комнату наполняет хохот Джимми. Джин оскорблен. Это видно по глазам. Еще две минуты назад он готов был забить меня до смерти и запереть в морозильной камере, рисковал шестнадцатью годами свободной жизни – столько дают за убийство. А теперь же он собственными ушами слушает, как тот, кому он посвятил двадцать лет жизни, кому был так предан, продает информацию, которой он делился с ним по секрету, гребаным полицейским и, кроме того, унижает его, сравнивает с каким-то вонючим псом. Макгуайр наливает себе двойную порцию виски и одним глотком осушает ее. Снова наполняет стакан. Музыканты внизу заводят «Я буду любить тебя вечно».

Парень, о котором упоминает Джимми в связи с вооруженным ограблением, близкий знакомый, даже друг нашего Морти. Я знаю точно, хотя ни разу не встречался с этим джентльменом. Оба сидят, понурив головы, качают ими и буравят глазами узорчатый ковер. Когда настает момент о «жалком гаденыше из современных пижонов», Морти поднимает на меня взгляд.

– Это о тебе? Я киваю.

– Оказывается, с тобой шутки плохи, друг, – глядя на меня в новом свете, замечает он.

– Ты вроде говорил, что он не очень-то силен в разборках, – сухо вставляет Джин, не поднимая глаз.

Я молчу. Пускай парни хорошенько переварят новую информацию, пусть она получше усвоится, пусть дойдет до самых дальних уголков сознания. Встаю, подхожу к музыкальному центру и здоровой рукой нажимаю кнопку «стоп».

– Джимми всегда называл всех предателями. По его словам, каждый стучал полиции, – тихо бормочет в пол Джин.

– Ради нашего же блага, думаю, будет разумнее не распространяться об услышанном. Пусть все останется в этой комнате. Джин? Морти? Договорились?

Оба кивают.

– И мы знать не знаем, кто разделался с Джимми. Договорились?

Ни один так и не перестает кивать.

Вызов, истина, поцелуй, обещание и заговор

– Я же в четверг утром спрашивал тебя о пушке, и ты, черт подери, категорически опроверг, что она твоя.

Все мы немного успокоились.

– Слушай, ты был в моем доме, надрался – по правде сказать, таким пьяным я тебя еще ни разу не видел. Ты валял дурака, разыгрывал из себя Рэмбо и собирался пристрелить их всех: деревенских придурков, германских гостей, наших приятелей-северян, даже полицейских, если вдруг кто-то из них хотя бы приблизится к тебе. Ты просто вышел из себя. Я пытался положить тебя спать, но ты заявил, что хочешь проснуться дома, в собственной постели, но пистолет возвращать отказался, сказал, что привязался к нему. Я отвез тебя домой, и ты тут же вырубился, прямо как ребенок.

– Но когда я позвонил тебе на следующий день, ты сказал…

– Я, черт возьми, знаю, что я сказал, парень. Просто иногда ты так серьезно относишься к пустякам, так искренне переживаешь…

– Ладно, ладно. Мне все понятно, Джин.

– Мне показалось, что это забавно. Ты просыпаешься в собственном гнездышке и обнаруживаешь огромную пушку с глушителем. Я же не подозревал, что ты прикончишь из нее Джимми.

Они с Морти переглядываются и, словно детишки, обмениваются глупыми ухмылками.

– А ты считаешь, что подкидывать пистолеты людям в постель – удачная шутка?

Он подается вперед и предупреждающе поднимает палец. Макгуайр снова серьезен.

– Послушай меня, приятель, и послушай внимательно. Я ни хрена тебе не подбрасывал. Ты грозился вышибить мне мозги, если я попытаюсь его отнять. Где сейчас моя пушка?

– Зачем она тебе?

– Господи Иисусе! – Он вскидывает руки к небу. – Ты ведь шутишь, мать твою? Скажи, что шутишь. Если пушка находится даже за миллион миль от меня, и то это слишком близко. Эта игрушка принесет кому-то двадцать лет. Ты хоть надежно от него избавился?

– Захоронил в парке, в цветочной клумбе.

– Надеюсь, глубоко?

– На три фута.

– Сойдет. Все равно возвращаться туда сейчас слишком опасно.

Вокруг запястья я обернул пакет замороженных рыбных палочек, завернутых в чайное полотенце. В носу застыли кровавые сопли, а одна сторона лица до сих пор страшно горит. «Мне уже лучше, спасибо, что спросили», – говорю сам себе я, потому как этим двоим абсолютно на меня наплевать. Морти и Джин поднимают себе настроение ирландским виски.

– Так что, Эдди хочет купить таблетки? – уточняет Макгуайр. – Как вам нравится такая ирония судьбы?

– Интересно, что ты имеешь в виду, Джин?

– Только то, что весь этот водоворот случился по вине Эдди. Ведь это он – прости Господи его душу – втянул Джимми в сомнительное дело с гребаными чеченцами.

– Кто они такие? Краснокожие индейцы? – спрашивает Морти.

– Потом объясню. Давай еще выпьем.

– Эдди утверждает, что он предупреждал Джимми с ними не связываться. Еще он сказал, что и ты сам предостерегал босса.

– Значит, Эдди обращает на меня внимание, да? Это, конечно, вопрос спорный, но моя теория – не настаиваю на ее достоверности – заключается в том, что Эдди намеренно свел их с Джимом, чтобы сбросить его с плеч, как лишний груз.

– И это сработало.

– Сработать-то сработало, но только для самого Эдди, но никак не для Джимми. Босса кинули на тринадцать миллионов.

– Джима развели на тринадцать лимонов? – восклицает Морт. – Ни хрена себе!

– В тот момент все выглядело так правдоподобно, очень внушительно. Они самолетами доставляли бывших правительственных чиновников из Тимбукту или где там эти чеченцы живут. Ночь напролет обсуждали доли, проценты, сроки, мелкие детали, ругались, кричали. Запомните это, потому что это важно. За свои тринадцать миллионов Джимми купил только сорокадвухпроцентный пай. Доход же от предприятия обещал перевалить за сто миллионов. Крупное дельце.

– Выходит, старик намеревался загрести сорок два миллиона соверенов? Вот это искушение. А что за груз?

– Героин. Пакистанская политическая партия арестовала его, потом присвоила себе. Еще когда она находилась в правительстве. Теперь же она в оппозиции.

– Кому он предназначался? Куда?

– В Канаду. В Монреаль. Оттуда в Соединенные Штаты.

– Кто же его владелец?

– Один из итальянских кланов Нью-Йорка. Они передают товар продемократическим, антикастровским кубинцам, у которых на юге США, от Майами до Далласа, настроена развитая распределительная сеть. В свою очередь те сплавляют порошок черным общинам.

– Чтобы ежедневно проворачивать такие дела, у итальяшек финансы должны быть в полном порядке и всегда под рукой.

– У них там весьма суровые денежные законы, куча актов об антитеррористических мерах; чтобы раздобыть наличные доллары, им приходится покрутиться. Пакистанцы хотели только наличные, чтобы отослать половину в Антверпен и Прагу на закупку вооружения, а оставшуюся часть доставить в Цюрих и распределить между «шишками».

– Как будто итальяшки не могли расплатиться оружием. По-моему, в Штатах с этим никаких проблем. Этого добра там хоть пруд пруди.

– Видишь, что ты сделал?

– А что я сделал?

– Ты начал задавать серьезные вопросы о предприятии, хотя тебе уже известно, что оно – полная фикция, вымысел чистой воды, детально спланированный обман и надувательство. Но оно ведь осело в твоем мозгу? Повеяло интригой, запахло крупным барышом, и ты на крючке.

– Верно.

– Ты сидишь в комнате над занюханной забегаловкой в графстве Килберн, а у тебя перед глазами проплывают Майами, Канада, Пакистан, Бельгия. Признайся, ты ведь уже рассылал открытки.

– А ведь ты прав. Если уж врать, то по-крупному.

– Именно, сынок. Попытайся продать Джимми несуществующую виллу в Португалии, и это не пройдет. А вот подари ему возможность почувствовать себя крупным международным воротилой, польсти его самолюбию, и он готов. Джимми – человек падкий на величие. Это его заводит.

– И он остался без денег?

– Более или менее. Потому и задумал подставу в Амстердаме и заслал туда «Бандитос». Именно поэтому и положил глаз на твои сбережения.

– Так это Джимми все устроил? Он послал туда «деревенщин»?

Морти смотрит на меня, качая головой. Ему тоже ничего не известно.

– Я думал, ты уже и сам догадался, – немного удивляется Джин. – Такой сообразительный парень. Похоже, я слегка переоценил тебя.

В свете полученной информации все становится на свои места.

– Каким образом?

– Джимми назвал это манной небесной. Этот мудила Герцог, никчемный болван, пришел к нему без гроша в кармане, потому что его наркоманка-подружка устроила в доме стрельбу, и полиция села парню на хвост. Он хотел помощи, решил, что у Джимми есть что-нибудь на примете, какая-нибудь денежная работенка. Джимми же сказал, что здесь сейчас действовать опасно – можно нарваться на неприятности, – поэтому и предложил в качестве альтернативы Голландию. Дал ему денег на самолет, новый паспорт, и Дарен или, как он любит именоваться, Герцог заглотил наживку. Вместе с крючком.

– Получается, Джимми просто завел его и направил в нужном направлении?

Джин кивает и подмигивает.

– Послушай, сынок. Я много раз видел, как Джимми собирал команды для ограбления банка. Брал легковерных бродяг, назначал лидера, говорил, что он уже все просчитал, присматривал учреждение и разрабатывал генеральный план. У банка две двери, верно? Вбегаете в одну, размахиваете обрезами, берете бабки и выбегаете из другой. Понятно? Прыгаете в тачку и рвете когти. Только не забудьте завезти мне мою долю. Если вас схватят, называйте только имя, звание и личный номер. Сам же Джимми в банк и носа не совал. В этом он весь.

– И что, они привозили ему деньги?

– Привозили. Отдавали половину. И еще и благодарили, и в ноги кланялись.

– Почему?

– Почет, видишь ли. Они ведь купались в лучах его славы. Джимми был сильной личностью. Этого нельзя отрицать.

– Готов поспорить, иногда он прибирал к рукам всю выручку.

– В том-то и дело. До настоящего момента я как-то не задумывался об этом, – говорит Джин. Джимми не только умер физически, погибла и его репутация. – Знаешь, в словаре нет такого слова – «легковерный», это выдуманное слово.

– Правда?

– Конечно, нет, черт возьми. Разумеется, оно есть в словаре, дурень. Но, согласись, ведь ты задумался, на долю секунды усомнился в собственных знаниях. Кстати, сынок, все слова выдуманные.

– В общем, Джимми проделал с Герцогом этот номер под кодовым названием «пойди и ограбь для меня банк», только в более крупном масштабе.

– Точно. Но Герцог оказался немного из другого теста. Он и сам был капельку лидером банды. Он не видел причины делиться с Джимми добром. Он ведь всю грязную работу проделал сам.

– Тварь неблагодарная. Но немецкая фирма нашла и ликвидировала его.

– Кто это тебе сказал?

– Кларки сообщил на днях.

– Почему он считает, что это дело рук немцев?

– Мы так предположили.

– Хорошо. Если всех устраивает думать, что с теми двумя разделались немцы, это отлично. Будем надеяться, что шайка иногородних считает так же.

– Ведь это ты их убрал, верно? – допытывается моя дерзкая половина.

Ансамбль внизу мучительно затягивает «Всем бывает больно». Джин умолкает и закуривает сигарету. Смотрит на меня, переводит взгляд на Морта, словно не может поверить тому, что только что услышал. Сейчас раздастся барабанная дробь.

– Ты наглеешь прямо на глазах, сынок. Но, учитывая то, что мы все сейчас разоткровенничались, а показания, основанные на слухах, особенно если их будут давать негодяи вроде вас, в суде не примут, я вам расскажу.

– Нет, Джин, если не хочешь, не говори. Я спросил не к месту.

Помни: будь осторожен, выслушивая людей. Не позволяй им болтать лишнего.

– Нет, ты спросил сейчас, – угрюмо произносит Джин, крутя в пальцах «Данхилл», – сейчас и расскажу. Они без предупреждения появились на набережной Паддингтон во вторник, на следующий день после того, как ты заявил Джею Ди, что их таблетки ни хрена не стоят. Он и его Шмара. Требовали отдать им деньги здесь и сейчас. Она стала угрожать полицией, он заорал, чтобы она заткнулась, начал лупить ее, бил так, что у чертовой бабы искры сыпались из глаз. И тут Микки-Железяка решил первый раз в жизни проявить инициативу и вынес Герцогу мозги в тот момент, когда он стоял над ней и кричал, чтобы та поднималась. Что? Что вы ржете? Два трупа – это ни хрена не смешно.

– Просто ты смешно рассказываешь, Джин. – Морти плюхается на диван и устраивается поудобнее со стаканом виски. – Я н