Book: Затерявшиеся во времени



Затерявшиеся во времени

Саймон Кларк

Затерявшиеся во времени

Посвящается Джанет за ее терпение, которого хватило бы на полдюжины святых, а также памяти разрушителей шаблонов, живших в прошлом, чьи взгляды способствовали созданию этой книги:

Роджеру Ролли (1300-1349)

Артуру Мечину (1863-1947)

Джеймсу Маршаллу Хендриксу (1940-1970)

Предисловие: несколько предваряющих побасенок о том о сем

Это книга о времени.

Но время – штука деликатная. Профессор Джон Уиллер из Принстонского университета характеризует время как «естественную силу, которая удерживает все на свете от того, чтобы это все не случилось одновременно». И хотя ученые до сих пор не могут выработать универсальную дефиницию для времени, большинство из них согласно с тем, что это улица с односторонним движением и вернуться по ней вспять невозможно.

Но разве вам никогда не приходило в голову взять, да и переделать Историю? Подумайте обо всех этих грандиозных событиях – войнах, кораблекрушениях, авариях самолетов, которые вы могли бы предотвратить одним коротким передвижением во времени и тем самым спасти сотни, тысячи и даже миллионы жизней.

Вообразите, например, что вы оказались в Саутгемптонс в тот памятный день 10 апреля 1912года, когда «Титаник» готовился отойти от пристани и отплыть в Нью-Йорк. Разве вы не стали бы предупреждать людей, уже поднимающихся на его палубу, что этот корабль обречен на гибель? Подобно многим, я перевоплощался в путешественника во времени и думал о том, что может случиться, если я начну бегать вдоль очереди пассажиров, оповещая их, что айсберг обязательно распорет «Титаник», как жестянку с сардинами.

Я, как и вы, в этом случае приходил к заключению, что очень скоро появились бы люди в белых халатах, которые увезли бы меня в такое местечко, где стены обиты войлоком, а обедать приходится деревянной ложкой.

И все же мне кажется, что при всем при том, при этом, очень многие люди охотно изменили бы кое-что в истории, если бы могли. Сколько раз каждый из нас жалел, что не может перевести стрелки часов назад и отговорить себя от какой-нибудь автомобильной поездки? Или от покупки каких-то акций? Дома? От поездки на отдых? Или даже от женитьбы на той женщине, на которой вы женаты сейчас?

Думаю, что, если бы нашлась тропинка, ведущая в прошлое, она сейчас была бы забита толпами людей, торопящимися изменить что-то в истории. Это вовсе не означает, что они кинулись бы туда убивать Гитлера, или советовать Джеймсу Дину ездить медленнее, или сообщать Бадди Холли, что вылет на самолете в определенную ночь 1959 года ему категорически противопоказан. Нет, они торопились бы в прошлое, чтобы предотвратить более личные напасти.

В самом деле, если вы оглянетесь на свою жизнь, то обнаружите в ней несколько критических точек, когда выбранный вами образ действий резко изменил течение всей вашей жизни. Интервью при приеме на работу, предложение руки и сердца, уверенность в том, что можно без всякого вреда высунуться еще немножко из окна собственной спальни, чтобы удалить пятнышко грязи на оконном стекле... Все эти моменты, изменившие кардинально ход вашей жизни, расположены как бы на лезвии ножа. Решений может быть несколько, и каждое из них может повернуть вашу жизнь в совершенно различные русла.

Дальше. Хотя сейчас все сходятся на том, что в настоящее время стрелки часов повернуть назад нельзя, но некоторые видные ученые полагают, что в течение ближайшей пары сотен лет путешествие во времени станет возможным. Они говорят о «червоточинах», о черных дырах, о туннельном эффекте квантовой механики, когда элементарная частица творит невозможное: движется быстрее света.

Это заставляет задуматься, не так ли? Мало не покажется, если нам хоть раз в жизни представится возможность перевести стрелки часов назад и устранить из нашей жизни какое-то ужасное происшествие! А выбирать будете сами! Я пишу это предисловие весной 1998 года, то есть спустя год с того дня, когда моя семилетняя дочка спрыгнула с садовой скамейки и сломала руку. Плохой перелом, который может потребовать хирургической операции или повлечь за собой очень длительную инвалидность, сказал доктор. К счастью, ни одно из этих мрачных предположений не оправдалось. Но ведь несколько недель после этого события я проклинал себя: «Ну зачем мне понадобилось досматривать этот идиотский фильм? Ведь если бы вышел и снял ее со скамейки несколькими минутами раньше...» К счастью, это была не такая уж большая трагедия, она не оставила во времени глубокой борозды. И все же... Если бы какой-нибудь путешественник во времени случайно пролетал сквозь 1998 год, я бы испытал огромное искушение оказаться в прошлом – ровно двенадцать месяцев назад. Я кинулся бы в парк, чтобы оказаться там раньше, нежели Эллен решит, что идея спрыгнуть с садовой скамейки сулит уйму удовольствия.

Конечно, я знаю, это невозможно. Как бы мне того ни хотелось Шишка чуть повыше локтя у моей девочки там, где ее косточка сломалась, как корень сельдерея, не исчезла. Она там останется навсегда.

Все равно – время штука деликатная. Эйнштейн уверяет, что чем быстрее вы летите, тем медленнее течет время. В семидесятых годах парочка яйцеголовых засунула атомные часы в ракету и доказала на практике верность этого предположения.

И не забывайте: есть ученые, утверждающие, что их последователи создадут первые машины времени в течение ближайших двухсот лет.

Прошу вас запомнить это, так как сейчас мы перейдем на совсем неизученную территорию. На моей книжной полке стоит парочка переплетенных в кожу томиков, которым уже стукнуло более двухсот лет. Они принадлежали моей покойной бабке Этель Скилтон. Впервые я увидел их еще ребенком, когда вдохновенно рылся в старинном жестяном сундучке. Сейчас мне кажется, что это было совсем недавно – ведь время шутит странные шутки не только с окружающим миром, но и с нашими мозгами. И когда я печатал эти вступительные строки, мне в голову пришла странная и заслуживающая обдумывания мысль. Я подумал, что если я могу листать сегодня эти книги двухсотлетней давности, то ведь может быть, что некто еще через двести лет будет сидеть и проглядывать мое предисловие к «Затерявшимся во времени»? Скажем, в 2200 году?

Я понимаю, что скатываюсь в бездну самых фантастических предположений, но все же не могу не думать: ведь есть шанс, что в 2200 году путешествия во времени станут реальностью. Люди будут путешествовать туда и обратно так, как мы еженедельно ездим в супермаркет и обратно домой. А хотелось бы знать, дорогой читатель из 2200 года, есть ли у вас супермаркеты? Наверное, есть, и тележка с хлипкими колесиками так же бессмертна, как Рождество и истинная любовь. Ну так я вот о чем говорю: пусть это предисловие будет посланием из нашего 1998 года в год 2200-й. Если вы читаете его уже после того, как я умер, и если корешок книги уже потрескался, а страницы выпадают, и если у вас есть доступ к машине времени, то я приглашаю вас навестить меня в субботу 11 апреля 1998 года в маленькой деревушке Хэмпул в Южном Йоркшире. К этому времени я подгоню свою красную машину к ручейку, который все еще струит свою чистую и прохладную воду. Буду ждать вас там с двух часов пополудни примерно минут десять после означенного часа.

Почему именно там? Очень просто. До сих пор герои моих романов всегда были мной выдуманы. А в этом романе отражена реальность, а самое любопытное – в нем действует Роджер Ролли, который действительно жил в Хэмпуле между1340-м и 1350 годами. Подросток-бунтарь, отшельник, мистик, писатель, он большую часть своего времена посвящал тому, что смело отправлялся туда, куда еще ничья нога не ступала. Читать его отчеты о путешествиях в собственную психику все еще интересно, даже в наше время они будоражат воображение.

Во всяком случае, дорогой мой читатель из 2200 года, если вы доберетесь до Хэмпула в этот назначенный апрельский денек, то вы меня, конечно, узнаете. Мой рост чуть выше среднего, волосы острижены до корней, как теперь говорят. Я ношу клеенчатую куртку и черные джинсы, буду болтаться у ручейка да посматривать на весьма обветшалый памятник Роджеру Ролли. А потом вернусь домой пить кофе и болтать с моей женой Джанет насчет моих экспериментов с путешествиями во времени и о том, что случилось во время моего короткого дежурства у ручья.

А ежели у вас нет собственной машины времени, то с радостью приму вас в виртуальном пространстве. Мой адрес в Интернете:

wvw.bbr-online.com/nailed

Что ж, я тут заболтался на тему о феномене времени дольше, чем хотел, а о самих «Затерявшихся во времени» так ничего еще и не сказал. Как и все мои книги, этот роман удивил меня не меньше, чем всех остальных читателей. Как всегда, я подумал в душе, что роман уже был где-то – или когда-то – написан, а я просто подвернулся к случаю и перенес его на бумагу.

Примерно двенадцать месяцев назад герои этой книги один за другим вошли в мою жизнь и стали столь реальными, что принялись конкурировать с моей семьей в борьбе за мое время и даже за священное время, отведенное для пеших прогулок.

В заключение хочу поблагодарить вас за самый драгоценный дар – ваше время. И прошу открыть первую страницу этой странной истории, которая меня то завораживала, то пугала, выползая из закоулков моего мозга или просто используя меня как живую антенну. Но так или иначе, леди и джентльмены, история уже началась, и ее первая страница лежит лишь в долях секунды от вас...

Саймон Кларк. Донкастер, Йоркшир, 1998 г.

Глава 1

1

Четверг выдался просто удивительный. Такой, что он по любым стандартам заслуживал того, чтобы остаться в памяти навсегда.

Это был день разделенных секретов.

День, когда открывались сокровенные тайны.

День обретения новых ощущений:

курения табака,

распития теннессийского виски «Джек Дэниэлс»,

разглядывания «Плейбоя»,

поедания зажаренной на костре курицы,

и майонеза (в него окуналось мясо),

и шоколадно-фруктового торта с целой квартой свежих сливок.

День долго ожидаемой покупки патронов для ружья Тони Уортца.

Наконец, это был день хрустящей пятидесятидолларовой бумажки.

Она-то и была истинным катализатором для всего остального, что сделало этот день таким замечательным.

А вермонтское солнце светило с безоблачного неба, заливая всю эту чертовски живописную картину своим жарким сверкающим светом.

Трое двенадцатилетних парнишек притаились в пышной кроне высокой груши, сидя на сооруженной там платформе, сколоченной из крепких хороших досок. Этими тремя были Сэм Бейкер из Нью-Йорка и вермонтские ребятишки Джулс Макмагон и Тони Уортц. Вермонтцы тут и родились – в маленьком поселке, расположенном на расстоянии броска камнем от шоссе 91, поселке, где есть уютная церковь с белым шпилем и зеленая общественная площадь.

Тони Уортц, босоногий и беззаботный, носил красную клетчатую рубаху навыпуск, дополняя ее соломенной шляпой, чьи широкие поля изрядно пообтрепались и бахромой свисали ему на глаза. Он курил трубку, сделанную из початка кукурузы, и одновременно поглаживал ствол лежавшего на коленях ружья. Выглядел он точной копией Гекльберри Финна, то есть таким, каким тот представляется читателям, что не ускользнуло от внимания Сэма Бейкера.

В отличие от деревенщины Тони Джулс Макмагон придерживался образа городского щеголя с его непременными джинсами «Левис», пижонской тенниской, солнцезащитными очками и старыми спортивными туфлями, говорившими скорее о разгильдяйстве, нежели о нехватке средств.

Сэм Бейкер, как всегда, чувствовал себя в одежде, которую ему выбирала мать, несколько неуютно. Так, будто она была с чужого плеча. Даже в свои двенадцать лет он понимал, что одежда должна соответствовать психологии человека так же, как она подходит ему по размерам. В своих желтых, военного покроя, брюках и рубашке, на которой были изображены тропические джунгли, Сэм чувствовал себя слишком крупным, неуклюжим и уж никак не раскованным.

Тем не менее он сидел рядом с двумя остальными, привалившись к стволу груши, вытянув перед собой ноги и приняв самый независимый вид, какой только было возможно. Все трое сидели или лениво лежали на досках платформы, устроенной на ветвях груши в двадцати футах над покрытой мягкой зеленой травой землей сада. Вокруг них были разбросаны различные предметы, купленные на ту хрустящую новенькую пятидесятидолларовую бумажку, которую само Провидение бросило им сегодня прямо под ноги. Курица, теперь уже обглоданная до костей, но все еще привлекавшая внимание пары тихонько жужжащих мух. Коробки с патронами и сигаретами. Журнал, раскрытый на середине. Всякие сладости, после которых следовало облизывать пальцы.

Экая дивная житуха, лениво размышлял Сэм, поднося к губам бутылку виски (он только смочил губы, пить не стал – ему вовсе не хотелось расставаться со съеденной курицей, тортом и сливками). Передав бутылку Тони, он небрежно затянулся сигаретой, упиваясь греховным, бушующим в его жилах наслаждением всем происходящим.

Больше всего его радовало чувство товарищества, связывающее его с новыми приятелями. А еще ему просто нравилось сидеть с ними вот так – ничего не делая, болтая о том о сем, прихлебывая виски, в то время как взгляд скользит по очаровательному ландшафту, занимающему дюжину или даже больше акров, где растут яблони и груши, увешанные сочными плодами. Сад был разбит на пологом склоне, незаметно спускавшемся к реке Коннектикут, сверкавшей подобно шоссе расплавленным серебром под жарким полуденным солнцем. На синем бездонном небе виднелась только одна тучка, выбрасывавшая в стороны свои черные лапы, что делало ее похожей на призрак спиральной галактики. Но солнце пока светило ярко и ровно.

– Парни, а не попрыскает ли нас дождичком? – сказал Тони Уортц, стараясь получше имитировать тональность эдакого старика-сидящего-на-качалке-на-крылечке-собственного-домика.

– Точно, – согласились Джулс и Сэм.

– Тогда давайте, понимаешь, попользуемся солнышком, парни. – Тони задумчиво затянулся своей кукурузной трубкой, одновременно приглядываясь к тому, как Сэм тянется за новой сигаретой. – Уж не впервые ли ты закуриваешь сигарету, сынок? – Слово «сигареты» он произносил раздельно: «си-гар-реты».

– Не-а, – отозвался Сэм, имитируя протяжное произношение южан. – Начал дымить, когда нашей скамеечке для ног до колена не дорос.

– А ты не знаешь, как действует никотин, когда попадает тебе в кровь? Он тебя, понимаешь, садит, как червяка на крючок. И ты уж никогда с него не сорвешься, сечешь? Мы тут, в наших краях, значит, зовем его старым дьявольским отродьем, никотин-то. – Тони растягивал это слово так, будто между слогами лежало не меньше мили. Тягучий южный говорок вовсе не походил на его природный новоанглийский акцент.

– И не забывай про выпивку, слышь, парень. Она войдет в тебя так, что уж ничто эту сучку обратно не выгонит, – добавил Джулс, тоже пользуясь анекдотичным южным акцентом, напоминавшим скорее о дядюшке Томе, собирающем хлопок, нежели о настоящих южных джентльменах. – Пепел к пеплу, пыль к пыли, но, ежели выпивка тебя не проберет, остается только баба.

Все захохотали. Тони спустил одну ногу с платформы. Теперь для всего мира он был Гекльберри Финном, курящим свою трубку, пока мутные воды Миссисипи омывают ему пальцы босых ног.

Сэм чувствовал, что в этот замечательный день он должен быть честен со своими друзьями, должен открыть им все секреты и маленькие тайны, должен излить им свою душу, исповедаться, и все, что он им откроет, будет выслушано этими двумя со взрослым пониманием. Может, это и есть показатель зрелости, подумал он. Если так, то быть взрослым ему по душе.

Он перебросил сигарету из правой руки в левую и вытянул правую вперед, растопырив пальцы.

Тони лениво протянул:

– Обжег пальцы сигаретой, сынок?

– Хотите взглянуть на кое-что непривычно-неприличное? – спросил Сэм, уже не прибегая к южному говору.

– Вижу твою руку, парень. Но ничего неприличного. – Тони пальцем сдвинул шляпу назад.

– Неужели ничего не замечаешь? Ничего странного?

– Только ожоги, вызванные трением в связи с излишней перегрузкой.

Тони и Джулс чуть не задохнулись от пьяного хихиканья. От их смеха платформа закачалась, пустая банка кока-колы покатилась и упала вниз на дерн, устилавший землю в двадцати футах под ними.

– Нет, – усмехнулся Сэм. – Моя кисть. Неужели она кажется вам нормальной?

– Давай намекни.

– Смотрите, у меня пять пальцев.

Оба опять захихикали. Тони снял шляпу и стал ею обмахиваться.

– У нас у всех по пять пальцев, сынок. Может, перестанешь лакать это пойло, а?

– Нет, у вас нет пяти пальцев. – Улыбка Сэма стала еще шире. – У вас на руке четыре пальца и один большой. А у меня, смотрите, пять пальцев.

– Господи! Дай-ка глянуть! – Тони и Джулс встали на колени, чтобы получше видеть.

– Как это случилось, черт побери? – спросил Джулс. Он так удивился, что даже снял свои солнцезащитные очки, желая видеть более отчетливо.



– Я родился с пятью пальцами и одним большим на каждой руке. Стало быть, их всего было двенадцать для ровного счета.

– И что же случилось с большими?

– Мне сделали операцию. Родители не хотели, чтоб я, когда вырасту, выглядел бы мутантом.

– Во дела!

– Этот шрам, он от отрубленного большого, что ли? – спросил Тони, показывая на овальное пятно вблизи от запястья Сэма.

– Именно. И ты можешь нащупать там под кожей кость. Попробуй. – Оба осторожно и почтительно дотронулись до шрама маскирующего бугорок кости. – Там остался сустав. Чувствуешь, как он ходит вверх и вниз? Я все еще могу им двигать под кожей.

– Хм... Действительно неприлично! – воскликнул Джулс с довольной улыбкой. – Слушай, дай мне еще разок взглянуть на этот большой. – Все трое принялись снова изучать руку Сэма.

– Ну, теперь нагляделись, а? У пальцев по два сустава, у больших – один. Вот этот палец, что играет у меня роль большого, имеет два сустава.

– И, следовательно, это палец! – кричит Тони, который тоже уже давно отказался от южного говора. – Они отдали тебе твои большие, чтобы хранить в формалине или еще где-нибудь?

– Нет, я ведь сказал, что был грудным, когда они мне их оттяпали.

Джулс снова укрепил очки на переносице, а затем почти молитвенным жестом поднял бутылку виски к небесам.

– Надо всем выпить за здоровье парня, у которого пять пальцев на руке. Мы все пьем за мутанта!

– Все пьем за мутанта! – заорал Тони и потянулся за бутылкой. Теперь была его очередь.

Потом они выпили за здоровье голых девиц из журнала, потом за груши на дереве, потом за что-то еще.

– Выпьем вон за ту тучу! – Тони махнул бутылкой в сторону облака, которое медленно разворачивало над ними свою спираль. – Да не вознамерится она писать на наш праздник во веки веков!

– Да не написает она никогда на наш праздник! – эхом отозвались остальные. Когда Джулс сделал свой глоток, он вдруг вспомнил еще о чем-то.

– Послушайте, мы ж забыли купить мятные лепешки! Мой родитель тут же обнаружит в моем дыхании запах пойла.

– Нет. Ни в коем случае, – ответил с кривоватой улыбкой Тони.

– А почему нет?

– А потому что его запах будет заглушен запахом табака.

– Точно! Мой родитель за это с меня еще одну шкуру спустит! – Джулс вынул сигарету изо рта, с осуждением поглядел на нее, а потом снова сунул в рот. – Какого черта! Почищу зубы, как только доберусь до дома. Слушайте, – сказал он, садясь, – а вы в субботу пойдете на ярмарку?

Тони еще крепче сжал трубку зубами.

– Внеси меня в список.

– Сэм?

– Еще бы! Если удастся... О черт! Нет, я не смогу.

– Почему же нет? Знаешь, какая там шикарная карусель?

Сэм почувствовал, как холодным камнем разочарование тяжело залегло в животе.

– В субботу я уезжаю домой. Вот ведь блин! А я и думать забыл.

– Обратно в Нью-Йорк? – недоверчиво спросил Тони. – Не может быть. До начала школы еще две недели.

– Знаю. Но мой родитель прилетает из Майами, и я должен последние две недели каникул провести с ним. Вот дерьмовщина какая!

– Ничего. Ты ж с радостью избавишься от этой деревенской глуши. – Тони глотнул из бутылки. – Обратно к Большому Яблоку,[1]значит? Бьюсь об заклад, приятно, должно быть, побродить по его греховным улицам?

– Ага, – без всякого энтузиазма отозвался Сэм. – Еще бы, о'кей.

По правде говоря, он вовсе не шастал по этим грязным, пахнущим злом местам. Для большинства ребят Нью-Йорка этот город был распроклятущей тюрьмой. Если ты не в школе, то торчишь дома в закрытой на замки и засовы квартире. В его районе выходить на улицу после наступления темноты было нельзя. Ночью эта территория принадлежала уличным бандам, сутенерам, торговцам наркотиками и любой дебильной заднице с пистолетом в руках.

Нет, будь оно все проклято, нет! Пусть они все сдохнут! Пусть сдохнут со своими звонками и свистками, сливающимися в один оглушительный вой сирен! Он хочет остаться здесь – среди этих холмов, этих полей и этих лесов Вермонта! Он хочет остаться с друзьями, такими открытыми, честными и беззаботными. Сквозь ветви груши, сквозь небывалый урожай сочных плодов он видел белый деревянный дом, где он живет сейчас с теткой и дядей. Здесь можно оставлять окна открытыми для притока свежего воздуха. Здесь нет необходимости в запорах, в сигнальных системах и в электронных системах слежения, которые должны останавливать мерзавцев, жаждущих перерезать вам горло бритвой, пока вы мирно спите в вашей постели. Здесь можно жить, не слыша постоянного жужжания кондиционеров. Здесь не надо дышать воздухом Большого Яблока, напоенным автомобильной вонью и ужасом. Будь оно все проклято! Здесь дивное место, и он его полюбил.

– О-ох! – Тони искоса глянул на небо. – А по виду эта черная Берта все же собирается писать на наш праздник.

Крупная капля дождя хлопнулась на журнал, оставив влажное пятно на голом животе Джины Ла Туше – белокурой секс-бомбы из Арканзаса. (Манжеты у нее явно не подходили к воротнику, как справедливо отметил Тони Уортц.)

– Ты спасай леди, Джулс, – сказал Тони, складывая журнал, – а я уволоку пойло. Сэмми, дружище, хватай сигареты. Найдется у тебя местечко, чтобы спрятать их от тетки?

– Нет проблем, – ответил Сэм, но в это время еще одна крупная капля шлепнулась на коробку патронов.

– А вот этим детишкам никак не следует мокнуть, – шепнул Тони, снимая шляпу. Он быстро сложил в нее коробки с боеприпасами, а затем прикрыл их полиэтиленовым пакетом. – Вот и все, парни! Куда бы нам теперь податься?

Сэм раскрыл рот, чтобы ответить. Однако он не уверен, что хоть одно слово успело слететь с его губ. Он даже не уверен, что помнит произошедшее в течение следующих двух-трех минут. Потому что именно тогда его вселенная – пространство, время и вообще все сущее – вывернулась наизнанку в одной-единственной ослепительной вспышке бело-голубого света.

2

Туча плыла на север, теснимая теплыми влажными воздушными массами Мексиканского залива. Она родилась во время тропического урагана, ломавшего пальмовые стволы, уничтожавшего табачные плантации и срывавшего железные крыши с домов на всем пространстве между Ямайкой и Кубой. Его прохождение должно было поднять цены на бананы в супермаркетах всей страны спустя шесть месяцев после конца урагана. Фермеры уже сжигали погибший урожай, размышляя о том, как заставить правительство компенсировать им денежные потери от этого бедствия.

Но все это происходило очень далеко от фруктового сада в Вермонте.

А сейчас туча медленно погибала. Через час-другой ей предстояло раствориться в чистом и холодном воздухе над одетыми сосновыми лесами горными массивами американо-канадской границы. Однако чуть позже часа дня в этот четверг туча все же решилась на последний акт насилия (если вам угодно очеловечивать что-то около миллиарда капель воды, заряженных электричеством) и разрядила несколько сотен миллионов вольт в форме молнии, ударившей в землю.

А в данном случае ближе всего к понятию «земля» подходила груша, на которой сидела троица двенадцатилетних мальчишек.

3

Воспоминания Сэма Бейкера насчет удара молнии так и оставались смутными в течение многих лет после самого происшествия. Вспоминалась серия каких-то образов. Они будто раскаленным клеймом легли на ткани мозга, но, как Сэм ни старался, дать себе отчет в последовательности появления этих картин он не мог.

Он помнил, как стоял под грушей. Трава казалась пронзительно зеленой – куда более зеленой, чем была до того. (Стебельки травы сварились в собственном соку при ударе молнии, объяснил ему дядя.) Груша превратилась в черный скелет. Плоды, испекшиеся прямо на ветвях, теперь валялись на траве, их белая мякоть лезла через лопнувшую кожуру наружу. В воздухе висел густой сладкий аромат печеной плоти плодов. Еще Сэм вспоминал, что сам он висел в пространстве. Вися словно в невесомости, он уносился куда-то вверх, где, казалось, бушевала буря крутящихся пылинок. Только эти пылинки были пронзительно синего цвета, и они кружились вокруг него подобно вихрю сверкающих искр.

А еще он запомнил невероятную тишину.

Полное, абсолютное молчание, которого, как он потом понял, вообще не могло быть, так как разряд молнии должен был сопровождаться почти немедленным оглушительным ударом грома.

Появились эти образы или галлюцинации – сами выбирайте любую этикетку – до того или после того, как он увидел себя стоящим под сожженным грушевым деревом, Сэм не знал. А доктор в больнице считал, что у него после шока возник сильнейший стресс – как физиологический, так и ментальный, в результате чего все воспоминания должны были распасться на перемешавшиеся между собой фрагменты.

Сэм запомнил также кучи одежды, валявшиеся на земле и тихо тлеющие. То, что он сперва принял за красные пуговицы на рубашке, оказалось маленькими язычками пламени. Запомнил он и солнцезащитные очки, принадлежавшие Джулсу, валявшиеся на земле. Одно стекло у них было разбито. Он видел горевшее ложе ружья, чей стальной ствол был изогнут в виде вопросительного знака. Может, это был символ всего этого удивительного происшествия? Самым же странным был ангел, который лежал на спине в траве и казался спящим. Сэм решил, что это ангел, так как у него было золотое лицо. Он видел нос, подбородок, закрытые глаза – все обтянутое золотой кожей. Только спустя несколько месяцев Сэм узнал, что это было мертвое тело Тони Уортца. Латунные патроны расплавились при взрыве молнии и залили лицо Тони, покрыв его своеобразным золотистым аэрозолем. Доктора, полицейские, друзья, родственники, все говорили Сэму, что Тони ничего не почувствовал. Он был уже мертв, когда расплавленный металл стал растекаться по его лицу.

Никому не дано пережить такой удар молнии. «Почему же я пережил его? Как получилось, что я стоял в самом центре этой электрической печи – живой? Физически я не получил никаких серьезных ранений, если не считать сгоревших бровей да ободранного плеча – результат падения с дерева», – спрашивал себя Сэм много лет спустя.

В больнице шериф стоял возле постели Сэма, вертя в пальцах шляпу, и пытался ответить ему на этот вопрос.

– Последствия удара молнии и в самом деле бывают очень странными. Знаешь, я однажды видел, как молния ударила в группу игроков в гольф прямо на поле. Она как будто выбирала одних, не трогая других, хотя они стояли почти рядом друг с другом – вот как мы с тобой. Я понимаю, что потеря двух друзей для тебя очень тяжела. Такую боль просто не перенесешь. Ну, разве что ты сможешь найти утешение в религии...

Сэм покачал головой, а потом закрыл глаза. Воспоминания о случившемуся долго не покидали его мозг. Они были такими яркими, такими красочными, такими отчетливыми и в то же время нереальными, будто он забавлялся игрой с выносным пультом цветного телевизора. Он помнил, как стоял там – под обугленным остатком того, что только что было грушей. У его ног догорали трупы друзей. Тони Уортц в своей «бронзовой» маске. Шмель неторопливо ползет по его сгоревшему лбу и останавливается на кончике сверкающего носа. Запах печеных груш и их сиропно-сладкий аромат. Трава неописуемого зеленого сверкающего оттенка. И среди зеленых стебельков – кучка серебряных центов и десятицентовиков, спекшихся в комок. Белые бабочки, размером с книжку в мягкой обложке, порхают с места на место.

Но были и другие картины, которые, казалось, не имели непосредственного отношения к тому, что сказано выше. Перемешанные с впечатлениями от действительности, возникали примитивные изображения человека, висящего на большом деревянном кресте. У него черные, цвета воронова крыла волосы и какие-то необыкновенно яркие красные туфли на ногах. А возле креста сидела призрачная девица, тихо напевавшая хрипловатым голоском: «Выходите вечерком, выходите вечерком, девушки Буффало».

Бородатое лицо с глазами, чуть прикрытыми веками, как это бывает с только что задремавшим человеком, возникло перед Сэмом внезапно. Потом человек открыл глаза. И в тот момент, когда веки приподнялись, из глазницы вылетело нечто, ударившее Сэма прямо в губу так сильно, будто ему вонзили туда острую булавку.

Сэм от неожиданности пошатнулся и чуть не упал.

А девушка в это время все еще продолжала напевать себе под нос:

Выходите вечерком, выходите вечерком,

Девушки Буффало...

«Конечно, это были всего лишь сны, слышишь, всего лишь сны, Сэм Бейкер», – говорил он себе. Не более чем галлюцинация, вызванная этим проклятым шоком.

Ведь сразу после удара молнии произошло вот что: прибежала его тетка и обнаружила их всех.

Он помнил, что она тут же бросилась в дом и вернулась оттуда с мокрой фланелевой тряпкой, с помощью которой она тщательно вытерла ему лицо, пока он стоял неподвижно, точно статуя. Странно все-таки! Зачем было тетке вытирать ему лицо? Он этого так и не узнал, а тетка не объяснила ему причины. Решила почему-то, что это жизненно важно, и ничего странного не увидела. И тщательно вытерла пятна сажи, пепел от сгоревших бровей этой мокрой тряпкой, а у его ног продолжали лежать прожаренные до самого сердца тела его друзей.

Потом, когда он жил уже в Нью-Йорке, он частенько не мог заснуть по ночам и сидел на постели с электрогитарой на коленях, и его пальцы бегали по струнам, ища ноты, ища нужные звуки, чтобы выразить, как это страшно – глядеть прямо в глаза смерти, быть с нею один на один. Он хотел сложить об этом песню.

Нужных звуков он так и не нашел. Не нашел ничего похожего на то, что искал. Ну а тем временем городской транспорт играл ему свои собственные меланхолические песни, которые почему-то напоминали ему отдаленное громыхание грома.

И тогда он засыпал, продолжая вспоминать те каникулы в Вермонте, когда ему было только двенадцать. Тогда он впервые в жизни закурил сигарету, впервые пил виски, впервые стрелял из ружья. О Боже, тот четверг поистине был замечательным днем.

Глава 2

Через четырнадцать лет после того удара молнии, который сбросил Сэма Бейкера с грушевого дерева и убил двух его друзей, Сэм ногой открыл дверь аппаратной в телестудии и зашагал в гостиную, предназначенную для отдыха сотрудников. Там он первым делом налил себе чашку честно заработанного кофе.

После того как он просидел без перерыва в кресле режиссера спортивной программы битых четыре часа, руководя передачей футбольного матча в прямом эфире на всю территорию Соединенных Штатов, благослови их Господь, он с удовольствием бы снял с себя голову и положил ее в холодильник, чтоб немного охладить. В мозгу что-то шипело, как шипит жарящийся ростбиф. Во всяком случае, так казалось Сэму. Ну и денек выдался, черт бы его побрал! Две телекамеры на стадионе сломались нахрен, комментатор забыл фамилии игроков и первый тайм мямлил нечто невразумительное. Грозы, проходившие над Нью-Йорком, творили в метровом диапазоне черт-те что.

Теперь Сэм мечтал лишь о нескольких бокалах пива – самого холодного – в ирландском баре, находившемся на противоположной стороне улицы. А уж потом он отправится домой, завалится в кровать, где несколько часов сна, возможно, приведут в порядок его раскалывающийся на части мозг. Черт побери, тот, кто считает, что работа на ТВ – блистательное занятие, должен прежде всего проверить свою башку да предмет состояния ее содержимого или наличия такового вообще.

Как совершенно справедливо указывает плакат над кофеваркой: «Работая здесь, вы не обязательно должны быть психом, но психам тут легче».

Сэм устроился в одном из низких глубоких кресел, закрыл воспаленные глаза я принялся мелкими глоточками за кофе.

– Боже мой, мистер Бейкер, как, должно быть, завидуют вам люди! Вам платят такие огромные деньжищи за то, чтобы вы могли посиживать тут с закрытыми глазами да попивать бесплатный кофе!

Этот голос был подобен удару по его раскалывающейся голове, но Сэм улыбнулся и даже шутливо отдал честь.

– Я не сплю. Я только пытаюсь восстановить исчезнувшую волю к жизни.

Мужчина лет пятидесяти, с гривой развевающихся седых волос, с розовым галстуком-бабочкой, сунул окурок сигары в землю стоявшего на окне зеленого растения, а затем налил себе кофе. Джо Кейн принадлежал к тому типу людей, чья жизнерадостность не поддается никакому воздействию. Даже после десятичасового дежурства в качестве заместителя главного менеджера студии. Ухмыляясь, он отпил глоток и сказал:

– Самое оно! А ты не находишь, что кресло режиссера программы широковато для тебя, Сэм? Слишком просторно, а потому клонит ко сну?

– Кому, мне? Сэму Вундеркинду? Нет, разрази меня гром! – Он ухмыльнулся. – Дай мне шесть часов на сон, и я буду готов для полуденной смены уже завтра, как часы.

– Значит, это ты должен быть на «Всё о футболе» завтра в двенадцать?

– А как же!

– Понятно. – Джо Кейн поглядел на свое отражение в кофейном стаканчике, на лбу прорезались морщины, будто он решал важную проблему. – Тогда мне придется пересадить Кэтти в еще теплое кресло режиссера.

Господи, да никак меня увольняют?Эти слова пронеслись в мозгу Сэма точно молния. Он выпрямился в кресле, внезапно полностью пробудившись.



– Что случилось, Джо? Я руковожу программой «Всё о футболе» уже шесть месяцев. Вроде она у меня идет живо, а?

– Как котеночек, Сэм.

– А мне было померещилось, что мне собираются показать, где находится выход!

– Уволить? – Джо поднял свои белые брови в шутливом изумлении. – Нет, Сэм, тебя не увольняют. Даже напротив. Со всеми своими призами за руководство спортивными передачами, что украшают твою каминную полку, ты мне представляешься умником куда больше, нежели это полезно для здоровья.

– Кажется, ты предоставляешь мне выбор: услышать сначала хорошие вести или сначала плохие? Я прав?

– Ну, что-то в этом роде, Сэм.

– О'кей, выпаливай.

Джо сел против Сэма и оглядел комнату, чтобы убедиться, что они в ней одни. Потом наклонился вперед, показывая, будто готов поделиться большим секретом.

– Леди, что сидит наверху, – начал он почти шёпотом, – нуждается в ком-то, чтобы заткнуть дыру в наших рядах... то есть наших руководящих рядах.

Сэм тоже наклонился вперед, склонив голову набок, вслушиваясь и стараясь уловить, выгоняют ли его, или собираются спустить до уровня руководства передачами о погоде или еще менее престижной программой.

Джо между тем продолжал шептать, не желая быть услышанным сотрудниками, шаставшими по коридору.

– Дэнни Терпински собирается уйти в отпуск.

– Дэнни? Да он же никогда не отдыхает! Господи, да его задница остается прибитой гвоздями к режиссерскому креслу даже тогда, когда он только ненадолго выходит из комнаты.

– Ладно, разъясню. Этим утром в кабинете главного менеджера имела место весьма мелодраматическая сцена. Дэнни Терпински был вызван на ковер перед самым ленчем и обнаружил там не только верхнюю леди, но еще и собственную жену и даже сестру. Представляешь картинку?

– Да, кажется, начинаю воображать общий план, – сказал Сэм, поднося ко рту невидимую бутылку. – Глюк, глюк?

– Быстро схватываешь. Руководство и семья набросились на Дэнни и заставили его согласиться на «Луга трезвости» или еще что-нибудь со столь же дерьмовым наименованием. Его сунули в карету «скорой помощи» так быстро, что он даже не успел забежать в кабинет за своим пиджаком. Короче, он получил три недели на то, чтобы распроститься с водкой, иначе он вылетит отсюда на своем тощем заду.

Сэм кивнул, ощущая одновременно и намек на собственную вину, и облегчение от того, что дурная новость не имеет к нему прямого отношения.

Джо ткнул пальцем в кофейную чашку Сэма и произнес:

– Так что держись вот этого... и все будет о'кей. Сечешь?

– Так точно, кэп! Но при чем тут я? Дэнни Терпински не занимается спортивными передачами. Он сидит только на шоу-бизнесе.

– Ну так приготовься теперь к хорошим новостям, Сэм. Тебя повышают. И первое твое задание таково, что твои коллеги устроили бы из-за него драчку с членовредительством.

У Сэма снова возникло тяжелое предчувствие.

– И каково же оно?

– Ты будешь руководить прямой передачей рок-концерта.

– Рок-концерта? Мне же никогда еще не приходилось заниматься этим! А если я из него сделаю окрошку?

– Не сделаешь. Верхняя леди верит в тебя.

– Но, Джо...

– Джо тут ни при чем. Работа на свежем воздухе; она ничем не отличается от условий, в которых идут передачи футбола, легкой атлетики или бейсбола. Так что сможешь орудовать хоть с закрытыми глазами. – Улыбка слиняла с лица Джо. – Уж не собираешься ли ты упустить такую возможность, Сэм?

Сэм покачал головой и усмехнулся. Избавиться от этого задания можно было только одним способом – выйти из здания студии и никогда не возвращаться обратно.

– Никогда, – сказал он, стараясь вкладывать в свои слова больше уверенности. – Как ты сказал, тут открываются большие возможности. А когда?

– В четверг на той неделе. Это звезды эстрады, Сэм. Уделай их, а там ты уже кум королю. Вопросы?

– Только один: где? В Карнеги-Холле?

– Нет. Вообще не в этом городе.

– В Бостоне?

– Чуть дальше к востоку от него. – Джо помолчал, с наслаждением поджаривая изнывающего от неизвестности Сэма. – В Англии.

– В Англии?

– Ты наверняка слыхал – есть такой островок за Атлантикой. Ты его отыщешь в любом атласе. И не бойся, вода там годится для питья, и говорят они вроде на нашем языке, хоть и не совсем похожем. – Хмыкнув при виде выражения лица Сэма, Джо встал со стула, бросил картонный стаканчик в мусорный ящик и закончил: – А вообще-то поторапливайся, Сэм. Билет заказан на рейс... точно через... – он глянул на ручные часы, – точно через тринадцать часов. Доброго тебе пути. И не забудь прислать нам почтовую открытку и парочку чучел лейб-гвардейцев.

Снаружи донесся раскат грома – будто шевельнулись древние боги.

Глава 3

Бен Мидлтон совершал свой последний вечерний обход. Он обошел все загончики, тихонько разговаривая с собаками, которые были его «платными гостями». Он пытался заверить их в том, что хозяева их любят по-прежнему и что они вскоре вернутся из отпуска, чтобы забрать своих любимцев домой.

Бену стукнуло шестьдесят, он был невысок, толстоват, на голове носил копну тонких, каких-то по-ребячьи тонких светлых волос, глаза имел большие и тоже детски голубые. Был добр и очень любим своими служащими.

Бен медленно обошел всю территорию, пользуясь гравийными дорожками, связывавшими постройки, в которых жили собаки. Вечерний воздух был еще теплым. Над лужайками вились облачка мошкары. Почти полсотни собак уже укладывались на ночлег, с тихим шорохом ворочаясь с боку на бок на своих подстилках, как это делали их давние предки двадцать миллионов лет назад.

Бен остановился, чтобы бросить взгляд на свой дом, построенный из местного камня медового цвета. В последних косых лучах заходящего солнца он выглядел теплым и уютным. Бен с удовольствием подумал, как славно будет сесть перед телевизором со стаканом вина в руке и со своими собственными псами, расположившимися у его ног.

Фотоэлементы уже включили ток в большой вывеске, украшавшей фронтон дома. Название предприятия, которому Бен Мидлтон посвятил всю жизнь, было написано большими яркими буквами:

ФЕРМА «НАДЕЖНОСТЬ». ВРЕМЕННОЕ СОДЕРЖАНИЕ СОБАК.

Гор. Кастертон 334499 (Основана Харальдом Мидлтоном в 1902 году)

С минуту-другую Бен рассматривал опустившиеся головки цветов, высаженных в плетеные корзинки, висевшие на стене того строения, которое когда-то было сараем.

Два года назад он решил переделать второй этаж сарая, где хранилось раньше сено, в офис, но миссис Ньютон, работавшая у него секретарем, наотрез отказалась им пользоваться. Возможно, ему бы следовало предвидеть нечто в этом роде, так как миссис Ньютон имела репутацию ясновидящей и даже устраивала в своем домике в Кастертоне, как она их называла, «сеансы».

– А чем же плох наш офис, миссис Ньютон? – вежливо спросил Бен ее тогда. – Может, дело в лестнице?

– За кого вы меня принимаете, Бен Мидлтон?! За старую развалину? Разумеется, дело не в лестнице!

– Но тогда...

– Я с легкостью преодолею вдвое больше ступеней. Так что спасибо за заботу!

– Но ведь офис выглядит очень уютно.

– Нет! Видите ли, Бен, у этого строения очень плохие вибрации.

– Плохие вибрации?

– Да, в нем произошло что-то очень плохое.

– А... кто-то умер? – Мидлтон знал о ее занятиях ясновидением. Он добродушно покачал головой. Он был хорошо знаком с шестым чувством у собак, так что не мог с порога отвергать все паранормальное.

– О нет. – Миссис Ньютон обвела сарай спокойным понимающим взглядом. – Тут дело не в смерти. Но когда я сижу одна в этом офисе, особенно в зимние дни, когда рано темнеет, я слышу звуки.

– Звуки?

– Да. Удары, визг пил, стук молотков, крики. Будто работают множество людей – целая армия.

– Что ж, когда-то тут была настоящая ферма. Надо думать, работники что-то делали и в этом сарае. Например, чинили плуги...

– О нет, ничего общего. Эти люди работают так лихорадочно оттого, что от выполнения работы зависит вся их жизнь. Знаете, я почти дрожу от ужаса, когда слышу их. Как будто меня сжимает чья-то ледяная рука. Я не могу дышать, дрожь пробирает меня с ног до головы, и знаете почему?

– Нет. А почему, миссис Ньютон?

– От страха. От жуткого страха. Не моего страха, а их страха. Люди, которые работают в этом сарае, опасаются за свое существование. Что-то жуткое должно случиться с ними, и они трудятся, трудятся не покладая рук, ибо знают, что если не закончат то, что делают... – тут она перевела дух, – то они подвергнутся страшной опасности.

– Наша ферма очень старая. Насколько мне известно, в ней стояли на постое отряды Кромвеля после битвы под...

– Нет, Бен, этого я не вижу.

– А что же вы видите, миссис Ньютон?

– Вот это-то и есть самое странное. Все как-то смутно. Вижу людей, одетых в старинные, видимо, викторианские костюмы, и они кричат... Ох как они кричат! Это не злоба, не гнев, это смесь ужаса и боязни опоздать. Скорее, скорее, еще скорее... И удары, и топот не прекращаются ни на минуту. Знаете, Бен, я думаю, что...

– Ну-ну, миссис Ньютон, не следует доводить себя до такого состояния. Давайте лучше перенесем офис опять в ту же пристройку. Я знаю, она маловата, там будет тесно...

– Ох, да неужели, Бен! Огромное спасибо вам. Это снимет такую тяжесть с моей душа!

– Понимаете, мы должны делать все для того, чтобы наши служащие чувствовали себя счастливыми, миссис Ньютон. Вы же знаете, как реагируют собаки на наши эмоции. Если мы будем несчастны или нам будет неуютно, они перестанут есть и начнут скулить.

Вот такой у них тогда получился разговор. Миссис Ньютон добилась чего хотела.

Бен Мидлтон перенес мебель из сарая в пристройку. После третьего путешествия на бывший сеновал и обратно он пробурчал:

– Черта с два – плохие вибрации! Все дело в лестнице, конечно.

Но все равно с этим сараем что-то неладно. Когда в прошлом году он убирал с каменного пола скопившиеся там за долгие годы мусор и грязь, то нашел монету. Она была погребена под толстым слоем слежавшейся, как цемент, грязи. Обрадовавшись находке, он унес ее в дом, чтобы хорошенько почистить. Возможно, это викторианский соверен или еще какое-нибудь старинное сокровище? Помыв монету с мылом и моющим раствором, он подержал ее под струёй горячей воды, а потом тщательно вытер мягкой бумагой из кухонного рулона.

Монета потемнела от времени. Бен подумал: а вдруг это часть добычи какой-нибудь разбойничьей шайки из отдаленного прошлого – несколько столетий назад?

Через несколько минут он поднес монету к кухонной лампе и принялся тщательно рассматривать ее. Напрягая зрение, Бен все же обнаружил дату выпуска. Сначала он подумал, что год 1897-й, потом – что 1797-й.

– О! – воскликнул он с удивлением, когда, отковыряв ногтем кусочек приставшей грязи, он понял, что цифры означают 1997 год. Монета оказалась простым десятипенсовиком, выпущенным только пару лет тому назад. Стоило трудиться! Бен даже присвистнул. Но почему же она выглядит так, будто пролежала в сарае лет сто, если не больше, а не несколько месяцев? Решив, что грязь в сарае обладает какими-то свойствами, воздействующими на металл, Бен бросил монету в ящик для сбора пожертвований на Армию Спасения, а потом забыл о ней вообще.

Было уже почти темно, когда Бен вернулся в дом. Войдя, он тщательно запер двери на замки, после чего проверил работу мониторов наружного наблюдения. Он считал правильным, что люди, отдавшие на его попечение своих собак, ожидают, что их любимцы будут пребывать в полной безопасности, жить будут в отапливаемых помещениях, а гулять – в индивидуальных маленьких двориках. Бен с удовольствием описывал владельцам условия содержания животных на ферме. Его заведение могло похвастаться даже системой электронного наблюдения, которая передавала информацию на мониторы, находившиеся прямо в гостиной Бена.

Он налил себе стакан вина, взял под мышку щенка черного Лабрадора и с минуту простоял у четырех экранов. Три из них давали обзор всех собачьих строений с верхней точки, а четвертый – территории возле входной двери, демонстрируя ее примерно с высоты человеческого роста.

– Все тип-топ, как и положено в нашей Британии, – объявил Бен.

От экранов он прошел к софе. Остальные три его собаки уже заняли свои места на каминном коврике.

Около часа Бен смотрел телевизор. Щенок Лабрадора, свернувшись у него на коленях, громко посапывал.

Бен не слишком интересовался тем, что показывал телевизор. Сегодня там орудовал крутой детектив с застывшим на лице кислым выражением, который преследовал убийцу в дебрях Сан-Франциско. Бену было приятно, что он вот так отдыхает с остальными членами своей стаи. Он ощущал мистическую связь между собой и псами. Они (в это понятие он включал и себя) не были отдельными индивидуальностями, а представляли собой части единого целого. Если собаку настораживал какой-то звук, головы поднимали все, в том числе и Бен, чтобы оглядеться, а затем, придя к заключению, что все в порядке, снова опускались в дрему.

Бен отхлебнул из стакана.

Детектив на ТВ жевал пончики в занюханной забегаловке, уверяя, что хотя его методы работы и не слишком традиционны, но они дают прекрасные результаты.

Внимание Бена обратилось к окантованной фотографии, висевшей на стене и изображавшей его прадеда. Гарри Мидлтон страдал в детстве тяжелой болезнью, что не помешало ему стать весьма удачливым стряпчим, а затем мировым судьей и олдерменом. Как это было характерно для людей викторианской эпохи, Гарри Мидлтон не переносил жестокого обращения с животными. Не раз он вырывал хлыст из рук наездников, бивших своих лошадей, и ломал орудие преступления через колено. Позже, когда вышел в отставку, он основал ферму, на которой разводил породистых собак. Спустя многие годы она превратилась в то, чем была теперь, – процветающая гостиница для собак.

По мнению Бена, ни один святой не имел шансов стать ближе к Господу Богу, чем его обожаемый прадед Гарри Мидлтон.

Бен позволил глазам закрыться. Его сонное Дыхание было полностью синхронно сопению собак. Даже заснув, он умудрился не выпустить из рук стакан с вином.

Однако чуть позже одиннадцати он проснулся. Собаки тоже подняли головы и осматривались, поблескивая большими глазами.

Сначала он никак не мог понять, что так встревожило его псов.

Сам он ничего такого не слыхал. Собаки, спавшие в своих домиках, не лаяли.

Оглядел комнату. Все на месте.

Подошел к закрытому портьерой окну. Из него в комнату хлынул поток слепящего белого света.

Что-то заставило охранную систему включить освещение. Поставив стакан на стол, но все еще держа щенка под мышкой, Бен быстро шагнул к мониторам. Он примерно догадывался, что увидит. Не раз, когда он следил за экранным изображением, ему приходилось наблюдать лис, крадущихся между строениями для собак по гравийным дорожкам. Конечно, ни собаки не могли выбраться наружу, ни лисы – залезть к ним, но поднимался жуткий шум, когда до домашних любимцев в первый раз в жизни доносился запах настоящего дикого зверя. Бен полагал, что в этом запахе есть нечто возбуждающее и провоцирующее собак, ибо псы буквально начинали сходить с ума.

Бен внимательно всмотрелся в первые три экрана, передававшие цветное изображение.

Старой хитрой лисы нигде не было видно.

Иногда случалось, что хозяин какой-нибудь собаки, возвращаясь из аэропорта, решал по пути заехать за ней. Строго говоря, собак полагалось забирать в рабочие часы, но Бен понимал, что отдельные клиенты так скучали по своим питомцам, что просто не могли дождаться встречи с ними. Он вполне разделял эмоции таких хозяев. Одна мысль о том, что он расстанется со своими собаками дня на два, не говоря уж о нескольких неделях, казалась ему кошмаром.

Теперь он подошел к экрану, показывавшему территорию у входных дверей.

Тут тоже не было ничего, кроме ночных бабочек, декоративных кустарников и низкой живой изгороди, которая обрамляла двор.

Бен нажал кнопку, включавшую интерком.

– Хелло! – произнес он. Динамик у двери должен был разнести его голос по всему переднему двору.

Он ждал, что ему ответит извиняющийся голос, который скажет что-нибудь вроде «очень сожалею, что потревожил вас, но я подумал, нельзя ли забрать...». Фраза должна была завершиться именем собаки.

Но извиняющийся голос так и не возник.

– Хелло! – повторил он. – Чем могу быть вам полезен?

Снова прислушался – не будет ли ответа, не прозвучат ли хотя бы шаги по гравийной дорожке.

Ничего.

Но теперь он услыхал лай, доносившийся из собачьих помещений. Его собственные собаки тоже поднялись на ноги, напружинили мышцы и насторожили уши.

– Ну-ну, что случилось, ребята?

Бен снова прилип к монитору, показывающему территорию перед входом. Ему вдруг показалось, что он слышит какой-то звук.

Он склонил голову набок, бессознательно подражая своим псам. Сначала он подумал, что это помехи в интеркоме, но потом услышал как бы слабое шипение. Больше всего оно походило на шорох песка, падающего на лист бумаги.

Странно.

Никогда еще динамик не проделывал таких фокусов. Может быть, собирается гроза?

Но если вдуматься, то это нечто большее, чем простой шорох. Все-таки больше походит на шипение. Постой-ка...

Какая-то тень упала на дорожку. Бен ожидал, что вслед за тенью появится и фигура, но тень исчезла, как будто тот, кто ее отбросил, скрылся в кустах.

Очень странно, подумал он. Решительно, очень странно.

Бен все еще вслушивался, склонив голову набок, когда шипение (или шорох) снова возобновилось.

Постой-ка, сказал он себе. Теперь он что-то увидел у самого края экрана, чего там еще недавно не было. На пределе видимости – плечо или часть головы. Ясно только, что это что-то большое и прочное.

Бен поскреб в затылке.

– Хелло! Это ферма «Надежность». Временное содержание собак. Чем могу быть вам полезен?

Он наклонился к самому стеклу монитора, вглядываясь в него с расстояния нескольких дюймов.

И вдруг произошло нечто.

Потрясенный, он отшатнулся от экрана, когда это нечто заполнило его целиком.

Какое-то время он все же продолжал всматриваться в него. Полная бессмыслица!

Бен поморгал. То, что он видел, больше всего походило на гнездо, битком набитое птенцами черных дроздов. Он видел широко раскрытые клювы и взъерошенные перья. Птенцы громко шипели, будто кто-то их напугал.

– Подлые дьяволята, – проворчал Бен с отвращением. Не только подлые, но еще и какие-то извращенные. Теперь он понял, что случилось. Кто-то разорил птичье гнездо, полное птенцов, и теперь держал его в нескольких дюймах от объектива телекамеры у входной двери.

Какого черта они замышляют? Птенчики ведь погибнут через час от такого обращения!

Теперь Бен уже не колебался. Все еще держа щенка, он выбежал из гостиной, плотно закрыв за собой дверь, и через прихожую поспешил к выходу.

– Чудовищно! Просто чудовищно! – бормотал он себе под нос, отодвигая засовы.

Повернув ключ в замке, он слегка замешкался, вдруг поняв, что видел на экране еще кое-что. Но это казалось еще большей бессмыслицей. Весь экран занимало гнездо с птенцами. Но было и еще что-то. Ему показалось, что он видел... пару глаз.

И это были глаза человека! Казалось, они смотрят в камеру сквозь ветки гнезда.

И тут же ему пришло в голову еще одно соображение, куда более чудовищное.

А что, если эта пара глаз была вставлена в гнездо, поднесенное к объективу камеры?

Щенок пискнул.

– Ну-ну, Тоби! Сейчас мы все это прекратим.

Бен резко распахнул дверь.

Ослепительный свет «тревожной» лампы заливал передний двор. Бен даже зажмурился.

Никого тут не было.

А может, они бросили злополучное гнездо где-нибудь поблизости? Не оставит же он несчастных птенчиков на погибель!

Лай собак эхом раскатывался по двору.

Бен ступил на дорожку. И тут до его носа донесся какой-то странный запах. Он принюхался. В самом деле странно, подумал он. Грубо подавляя тонкий аромат вечерних цветов на клумбах, в воздухе висел мерзкий запах мокрой шерсти. Такую вонь издают старые свитера, если побывают под дождем. Нахмурясь, Бен глянул в заросли кустов.

И тут он снова услышал шипение. Оно казалось удивительно громким. Будто целый поток песка каскадом падал на газетный лист.

В лае собак теперь звучали истеричные ноты. Бен Мидлтон угадал в нем сигнал предупреждения, который придавал собачьим голосам особую резкость, от чего по телу Бена побежали мурашки.

Кусты слева разошлись.

Ошеломленный Бен повернулся, мышцы его напряглись, отчего щенок, которого он все еще продолжал держать на руках, тихонько взвизгнул.

А потом, когда Бен Мидлтон увидел то, что должно было отнять у него жизнь, он пронзительно закричал.

Глава 4

1

Через сорок восемь часов после вылета из Нью-Йорка Сэм Бейкер оказался на поле, расположенном где-то в северной части Англии. Ярко светило солнце.

Ему, конечно, не раз приходилось слышать о йоркширском пудинге. Он даже ел его, обычно с ростбифом, реже с сиропом и свежими сливками, выдавленными, подобно аэрозолю, из флакончика. (Кто сказал, что к двадцати шести годам у холостяков не складываются извращенные вкусы по отношению к еде?) Однако Сэм даже не предполагал о существовании на свете страны под названием Йоркшир. А она, как сказала ему местный агент по общественным связям, является самым большим графством Англии. С населением около сорока миллионов жителей, причем число акров в его площади превосходит число слов в Библии. А сейчас Сэм стоял в середине большого зеленого пастбища, которое постепенно спускалось к руслу красивой и широкой реки.

В центре этого пастбища лежал древний, еще римский, амфитеатр, вырубленный прямо в коренных породах, без сомнения, руками рабов, стонавших под бичами. И он – Сэм Бейкер – получил задание обеспечить телепередачу в живом эфире летнего концерта рок-группы, который с помощью спутника должен ретранслироваться по всей территории Соединенных Штатов.

Все это он проделывал не раз со спортивных стадионов. Нередко приходилось делать и фильмы о спортивных событиях. Проблемой в данном случае было то, что в отличие от стадионов, которые были спланированы и построены специально с учетом интересов телеоператоров и спортивных комментаторов, где были установлены микрофоны, уже включенные в сеть, а также всевозможная техника, ориентированная на спутниковые «тарелки», здесь, в этих зеленых йоркширских полях, омываемых широкой, сверкающей на солнце рекой, на которой покачивались лодки и плавали утки, не было ничего, кроме того, что он видел: дерн, камень, вода. Даже простой электрической розетки не наблюдалось.

У Сэма было только семь дней, чтобы доставить сюда все необходимое. Разумеется, местная телевизионная компания обеспечивала технику для ведения передачи: генераторы, камеры, пульты управления звуком, трейлеры и все прочее, но ему предстояла отнюдь не маленькая работа – проверить, правильно ли установлена вся эта техника и знают ли операторы свое дело. Короче, он должен был обеспечить себе возможность сидеть в кресле режиссера в телефургоне, который на языке телевизионщиков называется «Сканером», и когда зажжется красный сигнал, спокойно указывать своему помощнику, находящемуся у пульта рядом с ним: «Начинаем! Сначала первую камеру, теперь вторую, крупный план», – и так далее, в течение всех трех часов, пока они будут в эфире.

Сэм повернулся к своей временной помощнице, которая прилежно аннотировала план, набросанный Сэмом в это утро. Она была немножко моложе Сэма, имела длинные золотисто-каштановые волосы, которые заплетала в косу, толщиной и прочностью напоминавшую корабельную цепь. Когда она быстро поворачивала голову (что случалось нередко, так как девица просто искрилась энергией), коса свистела в воздухе, как бич. Глаза были темно-карие, похожие на парочку вполне созревших лесных орехов. Отзывалась она на имя Зита и была фантастически компетентна. Ее тигровые леггинсы и как бы чуть неприлично высунутый кончик язычка дополняли общее впечатление еле сдерживаемой энергии. У Сэма не было никаких сомнений, что, если ее разозлить, она тут же превратится в бешеную дикую кошку.

Сэм очень старался поддерживать свой режиссерский имидж на должной высоте.

– Думаю, мы это сделаем! – крикнул он Зите издалека. – Уклон местности мал, к реке она спускается постепенно. Почва твердая. Погода стоит отличная.

– На нее я не стала бы полагаться. – Зита засунула карандаш в свои густые волосы, используя их как пенал. – Погода здесь непредсказуема. Сегодня вечером может полить проливной дождь, и тогда почва превратится в болото. Трейлеры отдела обеспечения завязнут по самые оси.

– Тогда обзвоним местных фермеров. Пусть будут на подхвате со своими тракторами на случай, если нам придется вытягивать машины из грязи.

– Они потребуют платы. И, возможно, в виде виски, а не монет.

– Это такой милый местный обычай?

– Нет. Стремление избежать уплаты налогов – чистенькое и простенькое.

– Не беспокойтесь. – Сэм ослепительно улыбнулся. – Я прибыл из Соединенных Штатов с копией бюджета в кармане. Там есть весьма жирненькая статья насчет расходов по обеспечению. А нельзя ли нам поглядеть на амфитеатр?

И они рука об руку отправились дальше, продолжая вести деловой разговор.

– Амфитеатр охраняется законом как археологический памятник, национальное достояние, – объясняла Зита. – Мы ничего тут менять не можем, не имеем права вносить в него тяжелое оборудование, нельзя делать ни платформ, ни подмостков, даже колышка для навеса и то не вобьешь.

– Но нам все же придется протянуть через него кабели, – сказал Сэм. – Иначе придется установить позади сцены трейлеры с генераторами и спутниковую тарелку. Но это может испортить вид на реку.

– Мы будем использовать радиосвязь?

– Невозможно. Гроза милях в тридцати отсюда превратит экраны заатлантических зрителей в сцену снежной пурги. Будем пользоваться кабелями.

– Кабелями, – повторила она (как показалось ему, с определенным сомнением) и занесла это слово в список нужного оборудования.

– Какой у него возраст? – спросил Сэм.

– У амфитеатра? Тысячи две лет, если не больше.

– Неужто? Стало быть, именно тут скармливали христиан львам?

– Нет. Я полагаю, что такими делами занимались только в Риме. А здесь только пьесы разыгрывали и все такое.

– Вы живете в этих краях?

– Нет. И мой акцент не здешний. Я из Уэльса.

– А это что за часть Англии?

– Вам повезло, что вас не слышат валлийцы. Это вовсе не часть Англии. Это страна, которая существует сама по себе. – Внезапно она остановилась и улыбнулась. – Вы меня дурачите, верно? Разыгрываете эдакого дурачка-янки?

Он широко осклабился.

– Виноват. Просто хотел проломить ледяную стенку. Так что зовите меня просто Сэмом, а не мистером Бейкером, ладно? Иначе я надену шорты в шахматную клетку и буду во всю силу легких требовать сводить меня в «Макдональдс».

Зита расхохоталась, и этот смех, впервые за все время их знакомства, звучал дружелюбно.

– О'кей. О'кей, Сэм.

– О'кей, Зита. Ну а раз мы это дело обговорили, что вы скажете на мое предложение оплатить ленч на двоих?

– Прекрасно. Поддерживаю.

– А чем тут можно подкормиться?

– Рыбой и чипсами.

– Съедобно?

– Еще бы!

– Столик надо заказывать заранее?

– Думаю, сегодня будет о'кей и без этого.

– Эй, смотрите, похоже, кавалерия уже прибыла.

На дороге, ведущей к амфитеатру, появился большой автобус. Он свернул на парковочную площадку и присоединился к полудюжине стоявших там автомобилей. По другую сторону стоянки находилось деревянное здание Гостевого центра с лавочками, где продавались открытки, путеводители и копии бронзовых бюстов римских императоров. Неподалеку от него стоял фургончик продавца мороженого, где шла оживленная торговля прохладительными напитками и толпились около трех десятков жаждущих туристов. Сэм прикрыл глаза ладонью от яркого солнечного света.

– Судя по шортам и шляпам, похоже, эта часть Йоркшира оттяпывает у нас приличную толику долларов. Давайте-ка глянем как следует на амфитеатр, а потом факсом передадим свои заявки вашему боссу.

На почти безоблачном голубом небе повисла одинокая темная тучка. Продавец мороженого высунулся из фургончика и сказал только одно слово:

– Грозовая!

2

Чтобы дойти от парковочной площадки до амфитеатра, потребовалось три минуты. Он был расположен на небольшом холмике, что позволило Сэму заглянуть в него сверху вниз. Снизу на них с вызовом глянуло само древнее прошлое.

Амфитеатр был вырублен в склоне, спускавшемся к реке, протекавшей примерно в двухстах ярдах. Сам амфитеатр, как Сэм узнал еще раньше, был вырублен в коренных породах, имел добрых пятьдесят ярдов в диаметре и около двадцати в глубину и обладал слегка вогнутыми стенами. Сэм заметил, что в отличие от большинства других амфитеатров, фотографии которых ему доводилось видеть, у этого стены были гладкие, а места для зрителей, спускавшиеся уступами к центральной арене, сделаны из дерева, а не из того же камня. Он догадался, что деревянные сиденья – более позднее добавление. Скамьи времен римлян давно уже сгнили и превратились в прах, унесенный холодными ветрами Темных Веков.

Задняя часть амфитеатра была как бы срезана в далеком туманном прошлом так, что зрители, сидевшие на дешевых местах, могли видеть актеров на сцене (или христиан, изрубленных в фарш, мелькнула у Сэма пикантная мысль) на фоне реки, игравшей роль задника.

– Хотите? – предложила ему Зита, протягивая сигарету, наполовину высунувшуюся из пачки. Сэм заметил, что ее ногти окрашены ярко-красным лаком. Цвет опасности, подумал он, внутренне улыбаясь.

– Нет, спасибо. В последний раз, когда я закурил, в меня ударила молния.

Она рассмеялась и поднесла руку ко рту. Одновременно со смолкшим смехом она бросила на Сэма внимательный взгляд:

– Боже мой! Вы, кажется, говорите серьезно, да?

Он кивнул.

– Прекрасное средство для борьбы с курением. С тех пор ни разу не притрагивался к сигаретам.

– Вам тогда сильно досталось? – Она глядела на него широко открытыми глазами, всматриваясь так, будто хотела обнаружить шрамы, подобные шрамам «Призрака театра Опера», скрытыми под слоем макияжа.

Сэм усмехнулся.

– Нет. Но повторять этот опыт мне не хотелось. – Он заметил, как Зита мгновенно опустила пачку в свою сумочку, будто невзначай показала пакетик презервативов монахине. – Нет-нет, курите, если вам хочется. Это было давно. Так что я вряд ли завоплю и пущусь в бега. Да я и не считаю, что это событие ввело меня в ряды элиты. Свыше тысячи американцев ежегодно бывают поражены молнией. И восемьсот из них выживают. А теперь... – Он сложил руки на груди и обвел амфитеатр внимательным взглядом. – Первую камеру я хочу расположить на самом верху амфитеатра. Тогда у нас будет отличный обзор сцены – самого центра сооружения. Это даст нам главный план, к которому мы будем все время возвращаться, особенно в перерывах между выступлениями. Вторую камеру поставим внизу на уровне сцены, прямо под нами. Я заметил церковь вон в той стороне в пяти минутах ходьбы. Мне хочется поместить камеру с телеобъективом на самой колокольне. Это даст нам чудесный обзор с высоты птичьего полета для показа прибывающих толп зрителей, а также для широкоугольного захвата самого амфитеатра, прилегающих полей и пастбищ. О, а вон там – чуть ниже по реке – у причала стоят лодки. Видите – вон те, что слева. Пусть остаются, они в кадр не войдут, но нам не нужны никакие пришвартованные суда сразу за сценой. Когда Эрик Клэптон будет стоять вон там и наяривать свои ритмы из «Лайлы», лопуху-зрителю понадобится задник, по которому будет печально струиться река, уходя в необозримую даль. – Сэм усмехнулся. – А если бы нам удалось показать еще косяк гусей, величественно устремляющихся в закат, это был бы просто смак.

– Не думаю, что даже ваш бюджет способен выдержать дрессированных гусей!

Сэм переключил внимание на дно чаши амфитеатра.

– Видите тот каменный блок в задней части сцены? Он похож на алтарь или что-то в этом духе.

– Вижу.

– Полагаю, нет ни малейшей надежды убрать его со сцены?

– Правильно думаете. Он вырублен прямо из коренных пород.

– Что ж, придется это учесть и как-то его использовать. Может, мы даже сделаем его частью шоу.

– Я попрошу отдел искусства подумать об этом.

– Знаете, в былые годы Джимми Хендрикс или Сид Вишас с радостью ломали бы о такую штуковину свои гитары. У нас такие кадры с руками оторвал бы журнал «Роллинг Стоун».

– Забудьте эти мечты. Парни из Министерства охраны окружающей среды тут же швырнули бы вас в кутузку за нанесение ущерба памятнику античности. Хм-м... минуточку...

– В чем дело?

– Похоже, шоу вот-вот начнется.

– Какое еще шоу?

– Местное бюро по туризму устраивает тут нечто вроде представления для приезжих. Хотите пройдемся вниз по реке?

Сэм поглядел на людей, толпящихся на деревянных ступенях и занимающих места на скамьях вдоль вогнутых стен амфитеатра.

– Нет, надо немного поглядеть на это дело. Возможно, мы даже пришлем сюда бригаду отснять часть этого шоу, чтобы затем включить отрывки в качестве вступления.

– Думаете, зрителям будет интересно?

– Не особенно, но зато это даст им время сбегать в сортир или поджарить в микроволновке поп-корн до того, как начнется сам концерт. Давайте-ка займем места. Каково бы ни было представление, но оно уже начинается.

Глава 5

1

– Мятную? – спросил Сэм, протягивая Зите упаковку жвачки, когда они устроились на своих местах и стали ждать начала представления на арене амфитеатра.

Она отрицательно качнула головой. Тяжелая коса со свистом перелетела с одного плеча на другое.

– Нет, я уж буду держаться своего никотина. Вы уверены, что мой дым не будет вас тревожить?

– Конечно, не будет. О черт, это, должно быть, меня! – воскликнул Сэм, когда зачирикал его сотовый телефон. Он вытащил из кармана свой черную «мотороллу» и нажал клавишу. – Алло?.. О, привет, Джо! Отлично. Ага, я как раз на том месте. Ага, Англия очень славное местечко. Они принимают меня будто блудного сына. Как там Банги? Не может быть... Слушай, ты поддержишь меня, если будет небольшой перерасход?..

Сэм расценил звонок как типичное для телевизионных компаний излишнее беспокойство. Он представил себе совещание в кабинете Верхней леди (такова была кличка главного менеджера). Начинается оно обычно спокойно и даже относительно разумно, но можно побиться об заклад, что там найдется кто-нибудь (обычно этот кто-то обладает большими амбициями и целится на твое место), кто жаждет тебя укокошить. Такие люди обычно не втыкают тебе сразу кинжал между лопаток, рыча при этом «надеюсь, ты подохнешь в канаве и крысы объедят твою черепушку начисто». Но общий настрой примерно такой же. Сначала они задают вполне рациональные вопросы насчет возможного плохого прогноза погоды на время ночного показа, потом переходят к тому, что ходят слухи, будто техники ТВ готовятся к забастовке, требуя повышения зарплаты. Далее сообщают, что Стинг или Эрик Клэптон жалуются на боль в горле – ходят такие слухи. Заканчивается же все это спекулятивными рассуждениями о солнечной активности, о возможных вспышках на Солнце, которые могут нарушить связь со спутниками. Некоторая часть этих тонких намеков (а преподносятся они с невинным взглядом широко открытых глаз, но с целью подорвать доверие начальства к главной жертве) срабатывает просто волшебно. У руководства студии возникает зуд, точно у пса, усыпанного блохами, который с визгом ловит собственный хвост, и оно немедленно взрывается, пока кто-нибудь не успокоит его.

Поэтому, пока Зита, сидя рядом с ним, покрывала свой блокнот какими-то заметками, а ее длинные и ух-какие-опасные ногти цепко держали сигарету, Сэм, поудобнее усевшись на скамье, стал спокойно докладывать Джо Кейну, сидевшему в офисе в Нью-Йорке на Пятой авеню, в трех тысячах миль от него, что все идет отлично, что все под контролем, беспокоиться не о чем, что небо безоблачно и солнце светит ярко (чистая ложь, должен признать Сэм, ибо несколько облаков в данный момент уже плыли подобно строю темных боевых кораблей куда-то за горизонт), что британский технический персонал в восторге от своей зарплаты, даже больше чем в восторге, он прямо очарован ею. Словом, Сэм задействовал все свои таланты, которые заслуженно сделали его самым молодым режиссером программ на данной студии. Это было куда труднее, нежели сидеть у пульта управления и командовать: «Первой камере крупным планом дать судью, второй – издалека показать капитана команды, а потом дать панорамно лица публики». На это способна и обезьяна, ежели ее научить. Быть режиссером программы – это значит уметь руководить окружающими тебя людьми, делать их довольными, заставлять работать за тебя, а не против. И превыше всего – делать довольными продюсеров.

Разговаривая, Сэм вытянул ноги и наслаждался солнечными лучами, падавшими на кожу. До его носа доносился аромат духов Зиты, и он с удовольствием наблюдал, как она сидит, сжав колени, и, положив на них блокнот, одновременно старается удержать его от падения и не потерять нить мысли. Ее тело под тигровыми леггинсами и обтягивающей блузкой выглядело весьма мускулистым. И хотя большая часть внимания Сэма доставалась разговору с Джо (на Зиту тоже ушло немало), он все же заметил, что амфитеатр постепенно заполняется народом. Преимущественно это были, по-видимому, туристы, прибывшие на автобусе из отелей Йорка. Все они были увешаны фото– и кинокамерами, плеерами, сумками через плечо, все шуршали картами и путеводителями, все рассматривали бюстики Клавдиев или Зевсов, купленных тут же в лавочке сувениров. По какой-то причине среди них были Лорел и Харди, Дракула и Кинг-Конг, усевшиеся справа от Сэма. Он догадался, что это какие-нибудь студенты, но их карнавальные костюмы немного смущали его. Он все же питал надежду, что они не станут разыгрывать тут какую-нибудь тупую и скучную пантомиму. Его представление о приятном времяпрепровождении никак не включало лицезрения подражателей Марселя Марсо, которые будут изображать борьбу со встречным ветром или путешествие ощупью вдоль воображаемой стены в поисках невидимой дверной ручки. Даже от одной мысли об этом у него начинали бегать мурашки по спине.

А на арене, прямо возле каменного столба, появился мужчина лет пятидесяти, одетый в белую рубашку, черные брюки и расшитый золотом жилет. Мужчина стоял, направив палец на публику. Сэм понял, что тот пересчитывает присутствующих. Возможно, ему платили и головы. Как говорят англичане – "по бобу[2]с рыла".

Через минуту Сэм закончил разговор, довольный тем, что сейчас в нью-йоркском офисе Джо Кейн тоже кладет трубку, удовлетворенный заявлением Сэма, что все нормально. Вскоре он затушит сигару и отправится к Верхней леди сообщить, что все идет гладко, и непонятно, почему они так разволновались и расстроились – один Господь знает.

Сэм нажал клавишу отбоя. Он заметил, что Зита, продолжав держать блокнот на коленях, тоже прижимает свой аппарат к уху. Он тихонько шепнул ей:

– Думаю, тот мужик в забавном жилете собирается начать беседу. Лучше выключить ваш мобильный.

– Вы, как всегда, правы, сэр. Мужик говорит уже почти минуту, к вашему сведению. Поэтому, если у вас есть сотовые телефоны, леди и джентльмены, то я был бы вам весьма благодарен, если бы вы их отключили до конца нашего представления.

Удивленный Сэм даже подскочил. Парень в жилете улыбался именно ему с самого дна амфитеатра, но при этом говорил голосом, почти не поднимающимся над уровнем шепота.

– Римляне кое-что понимали в акустике, сэр. В этом амфитеатре любой звук, даже шепот, доносится до самого дальнего ряда.

Как только мужчина заговорил, все присутствующие смолкли, хотя двое или трое из них продолжали фотографировать и снимать кинокамерами, причем треск затворов и стрекот моторов слышался до абсурда громко.

Человек в расшитом золотом жилете приятно улыбнулся и поднес к уху ладонь, сложенную чашечкой.

– Вы слышите? Каждый звук резко усиливается самой формой этого амфитеатра. В конце концов, если подумать хорошенько, то вы придете к пониманию, что мы сейчас находимся как бы в огромном мегафоне. – Он приосанился и одарил аудиторию радостной улыбкой. – Что ж, видя, как вы внимаете моим словам, я с открытой душой могу приступить к делу. Добрый день. Приветствую вас в Кастертоновском римском амфитеатре, который местные жители именуют Уотчет Хоул[3]по причинам, которых объяснить никто не берется. Мое имя Джером Кэмпбелл, но все зовут меня просто Джад. А теперь... – Он вплотную подошел к алтарю, а затем вытащил что-то из воротника своей рубашки. Сэм так и не разобрал, что это было. – Во время своих публичных выступлений или лекций я обычно обращаюсь к аудитории с вопросом, задаваемым на пределе моих голосовых связок: «А в задних рядах меня слышно?» На что слышу приглушенный хор голосов: «Да-а-а» Здесь я предложу нечто совсем другое. Услышите ли вы вот это?

И он уронил что-то (Сэм опять не увидел, что именно) на пол. Секундой позже Сэм услышал тихий звон.

– Это, леди и джентльмены, – продолжал лектор, – упала булавка. Не каждый день удается услышать такое. И это показывает вам, как громко раздается здесь самый тихий звук, например, стук упавшей булавки, причем он не только слышен, он еще усилен в несколько раз. Итак, вы его расслышали?

Со стороны зрительских скамей раздался гул многих голосов. Опыт произвел на присутствующих большое впечатление. Снова раздались невероятно громкие щелчки затворов фотоаппаратов и стрекотание моторов кинокамер. Лектор снова бросил булавку на пол. И опять Сэм услышал отчетливый звон, когда крошечный кусочек стали ударился о каменный пол амфитеатра. Сэм послал Зите улыбку. Мужик явно заигрывал с аудиторией, но Сэму это нравилось. Обязательно надо прислать сюда кинооператора, чтоб заснял этот кусок, который они потом вставят в программу. Да, акустика тут дай боже!

А человек на сцене пустился в привычные для него объяснения. Без сомнения, он повторяет одно и то же не раз и не два в день туристам, приезжающим сюда даже с Аляски, из Японии и Новой Зеландии, но он обаятелен и прекрасно вжился в образ чудаковатого профессора времен королевы Виктории.

– Этот амфитеатр фактически не был построен римлянами, хотя они соорудили немало амфитеатров в прошлом, поскольку последние являлись тогда как бы аналогами нашего телевидения, Нет, это всего лишь естественная депрессия в горных породах. А римляне добавили только деревянные ступени и скамьи. То, на чем вы сидите сейчас, – всего лишь современная реконструкция. А вот это, – тут он ударил ладонью по алтарю (звук удара человеческой плоти о камень прозвучал громче пистолетного выстрела), – вот это действительно загадка. Камень явно не римский. Позже вы можете сами спуститься сюда и увидеть, что это просто выступ коренной породы, причем очень прочный. Это тип гранита, который редко встречается в Англии. В древние времена, как мы полагаем, люди – скорее всего неолитические земледельцы, обитавшие здесь четыре тысячи лет назад, – выбили на внешней поверхности камня шесть мелких чашеобразных углублений. Он провел ладонью по углублениям. – Видите? Они ненамного больше мисок, которые вы ставите на стол к раннему завтраку. В каждую можно положить лишь парочку «Уитабекс»[4]и ничего больше.

По рядам зрителей пробежал смешок.

– Если смотреть сверху, то расположение углублений сходно с рисунком костяшки домино «дубль-три». Вот видите – две линии тройных углублений, расположенных по диагоналям. А между ними есть еще глубокая, как бы вырубленная продольная впадина. Вопрос о том, как эта вещь использовалась, также покрыт покровом тайны. Большинство историков сходятся на том, что «алтарь» имеет ритуальное назначение. И что эта поверхность с чашеобразными углублениями предназначена для каких-то религиозных церемоний. Некоторые даже полагают, что на этом камне производились жертвоприношения. – Шеи зрителей вытянулись вперед, лица выражали крайнюю заинтересованность. – Смотрите, – продолжал Джад, явно любуясь собой (у него даже прорезался голос, похожий на голос Винсента Прайса). – Разве нельзя представить себе жертву, распростертую вот здесь у алтаря? Ее внутренние органы – сердце, легкие, печень, почки – осторожно уложены в эти углубления. – Он не мог удержаться от демонического хохота. – Голова же жертвы, надо думать, лежала вот здесь, она была обращена лицом прямо к собравшейся аудитории. Приходится предположить, что зрелище было весьма страшненькое. – Человек в вышитом жилете снова засмеялся. – С другой стороны, вполне вероятно, что тут проводилось нечто вроде эквивалента нашим христианским праздникам – чаши наполнялись яблоками, ягодами, зернами пшеницы, овса, ячменя, возможно, туда же наливалось самое лучшее пиво. Если говорить правду, то лишь немногие ученые придерживаются версии о человеческих жертвоприношениях. Древние культуры были куда гуманнее, нежели воображают творцы фильмов ужасов.

По мере продолжения лекции внимание Сэма стало рассеиваться. Слева от него студенты в карнавальных костюмах – Лорел и Харди, Дракула и Кинг-Конг (последний все еще в черной шкуре минус голова гориллы) – курили самокрутки, и Сэм подумал, не положили ли они в свой табачок заранее немножко конопли. Сам он, правда, наркотой не баловался, но у него когда-то была девушка, которая пекла шоколадное печенье, сдобренное коноплей. На каждую из тех памятных ночей ей вполне хватало парочки печений, а крошки она оставляла воробьям, которые собирались у ее птичьей кормушки.

К этому времени экскурс Джада в историю уже увлек публику в XVIII век, когда местные обитатели завалили амфитеатр гниющей листвой, а на образовавшемся перегное высадили лакричные деревья, из которых делались лекарства, а также лакричная паста, которая заменяла сахар. Во всяком случае, так утверждал Джад.

Сэм зевнул и посмотрел на наручные часы. Десять минут третьего. Его желудок в своей обычной форме уведомил, что время ленча уже давно позади. Он представил себе хорошо прожаренную рыбу. Желудок заурчал. Сэм огляделся, опасаясь, что кто-нибудь услышал этот звук. Акустика амфитеатра была дьявольски хороша. Даже слишком. Уж если слышно, как падает на пол булавка, то бурчание желудка должно прозвучать не хуже салюта из двадцати одного орудия. Сейчас Сэм чувствовал себя так, как чувствует себя мальчик, пукнувший в тишине классной комнаты. Он ждет, что все глаза обратятся на него, на его лицо, багровое от стыда.

К счастью, в это мгновение Джад Кэмпбелл закруглил свое шоу, и заслуженные аплодисменты легко поглотили голодное бурчание внутренней канализации организма Сэма.

Как и в других театрах и кино, ступени амфитеатра оказались немедленно забиты людьми, желающими побыстрее добраться до своих машин, автобусов или фургончика мороженщика.

– Пусть они сначала освободят проход, – предложил Сэм. – В конце-то концов, нам некуда рваться изо всех сил.

Зита смотрела, как толпа медленно рассасывается из прохода.

– О'кей. Я по крайней мере успею закончить работу над расписанием, раз уж выпал такой шанс. – Она вытащила из волос карандаш и принялась что-то строчить в своем блокноте. Одновременно она тихонько напевала себе под нос.

Рядом с Сэмом студенты в карнавальных костюмах болтали в весьма свободном (кое-кто мог бы сказать – даже неприличном) тоне. Тот, что был одет Оливером Харди, хихикал, дружески шлепая своим котелком гориллу, и все повторял: «Хм-м... вот тебе за то, что ты опять вовлекла меня в очередную вонючую историю».

Сэм только что обнаружил, что, внося в список поправки и дополнения, Зита напевает: «Выходите вечерком, выходите вечерком, девушки Буффало».

Он глядел на нее, чувствуя, как волосы на его затылке начинают шевелиться и медленно встают дыбом. Потом зачесался весь скальп.

– Почему вы выбрали именно эту песенку? – спросил он, неожиданно ощущая сильное стеснение в груди и оцепенение в руках, бегущее до самых кончиков пальцев.

– М-м-м... что я выбрала, Сэм? – отозвалась она, водя карандашом по столбикам цифр.

Но прежде, чем он вымолвил хоть слово, из облака вырвалась молния.

2

Молния сопровождалась мощнейшим ударом грома. Сэм окаменел. Голубой свет каскадом обрушился на амфитеатр. Он был так ярок, что, казалось, мог, минуя глаза, прожечь себе путь прямо сквозь кости черепа к центру, заведующему зрением.

Сердце конвульсивно сжалось. Широко раскрытыми глазами Сэм обвел амфитеатр, ожидая увидеть обугленные тела, разбитые в щепки скамьи, пылающие волосы.

Но лица сидящих были обращены к небу, к черной туче, висевшей прямо над головой. Кто-то даже открыл зонт, хотя еще не упало ни одной дождевой капли.

– Ox! – Парень в костюме Дракулы бросил взгляд на аудиторию. – Это была молния, или я просто накурился наркоты?

Оливер Харди разразился своей единственной шуткой:

– Еще одна гнусная история, в которую вы меня вовлекли!

Сэм с трудом сглотнул. Во рту было сухо.

– Вы правы в отношении погоды, – ровным голосом сказал он Зите. – Надо, чтобы в офисе кто-то озаботился обзвонить местных фермеров, пусть будут наготове со своими тракторами.

Она бросила на него настороженный взгляд.

– Вы в порядке, Сэм?

– Вполне. Не беспокойтесь. У меня нет фобии по отношению к молниям. Просто не хочу, чтобы наши трейлеры застряли в грязи, когда мы будем сидеть здесь.

– Проклятущая английская погода, – ответила она с улыбкой, вынимая свой мобильный телефон. – Займусь этим сейчас же.

Многие из оставшихся в амфитеатре, подобно Зите, уже возились со своими сотовыми телефонами. Четверо в театральных костюмах оказались среди тех, кто, вскочив с места, двинулся к проходу. Горилла забыла свою голову, и ей пришлось вернуться за ней. Она все еще улыбалась той улыбкой «я-люблю-весь-божий-мир», которая появляется после приема скромной дозы наркотика.

Сэм достал из пачки еще одну мятную жвачку. Туча, видимо, уже уходила. Солнечные лучи, освещавшие амфитеатр, вернулись на свои места. Джад Кэмпбелл, который, как оказалось, снова исполнил свой любимый трюк, теперь вкалывал булавку в ворот рубашки. На реке шикарная яхта какого-то миллионера легко покачивалась у своего причала.

Сэм поглядел на Зиту, которая все еще прижимала к уху телефон. Она кивнула ему.

– Работает. Лиз сидит в одной комнате со мной, так что она должна быть... О! – Ее глаза оторвались от Сэма, и она сконцентрировалась на разговоре. – О, хелло, Лиз! Ты мне нужна, чтобы... Минуту... – Она нахмурилась, потом с удивлением спросила: – Скажите, пожалуйста, с кем я говорю?

Сэм прислушивался к разговору, хотя слышал только то, что говорила сама Зита.

– Хелло, скажите, пожалуйста, с кем я говорю... – повторила она, и ее голос звучал скорее сердито, чем удивленно. – Нет, вы меня не поняли. Как ваше имя? Послушайте, позовите к телефону Лиз Пирсон. Она вышла? Нет. Передавать ничего не надо. Не имеет значения. Прощайте.

Она сердито нажала одним из своих длинных тревожно-красных ногтей на клавишу отбоя.

– У вас, по-видимому, взяли по программе помощи школам какую-то девочку-практикантку?

– Нет. – Зита смотрела на телефон со смешанным выражением удивления и недоверия. – Вы не поверите, Сэм, – она взглянула ему в лицо, – но если бы я не знала, что это невозможно, я бы поклялась, что только что разговаривала сама с собой.

Глава 6

1

Сэм Бейкер выдал Зите улыбку, которая явно имела цель успокоить девушку. Сейчас они направлялись к машине. Зита все еще поглядывала на телефон так, будто это был заряженный пистолет, который неожиданно выстрелил, как только она взяла его в руки, и проделал солидную дырку в лице таинственного незнакомца. На какое-то время Сэм просто обалдел от выражения ее глаз.

– Странно. В высшей степени. Невероятно странно, – говорила она в полной растерянности. – Я готова поклясться, что на противоположном конце линии была я сама.

– Не беспокойся об этом, – отозвался Сэм форсированно-легкомысленным тоном. – Кто-то проходил мимо твоего кабинета, услышал звонок, поднял трубку...

– И голос неизвестной звучал точно как мой? И с тем же валлийским акцентом?

– А почему бы и нет?

– Нет, я наверняка перегрелась на солнце. А возможно – уже давно сижу в комнате с обитыми резиной стенами и с дверью, у которой нет ручек с внутренней стороны.

Когда они вышли из амфитеатра, Зита была очень встревожена, но сейчас она явно старалась обратить эту историю в шутку.

Сэм засмеялся.

– Или все это тебе только снится. Тогда можешь проснуться в любой момент.

– М-м-м... Может быть... – Улыбка стала еще шире. – Ну, так ущипни меня!

Он невольно опустил глаза, поглядев на леггинсы тигриной раскраски, обтягивающие ноги и соблазнительные бедра. Подумал, а за какое, собственно, место следует ее ущипнуть? За ягодицы щипать – как-то не по-джентльменски. Кроме того, он никогда не относился к числу мужчин-щупачей. Поэтому Сэм только ухмыльнулся.

– Ладно, если ты не спятила и не спишь, то, надо полагать, у тебя резко упал уровень сахара в крови на почве голодания. Пошли отыщем себе какой-никакой ленч.

Сэм остановился, чтобы бросить еще один взгляд на амфитеатр, прежде чем садиться в машину. Он еще раз прикинул, где поставить трейлеры службы обеспечения. Он даже представил себе, как извиваются, подобно клубку черных кобр, энергетические кабели. Спутниковая тарелка, наклоненная под углом сорок пять градусов, будет посылать сигналы самому спутнику, замершему на геостационарной орбите где-то в двадцати пяти тысячах миль от Земли, откуда телесигналы будут ретранслированы на приемную тарелку в Нью-Йорке, после чего их перекачают на пятьдесят миллионов телевизоров по всей стране. Солнце жарило вовсю. Тени, отбрасываемые предметами, казались особенно черными и резко очерченными. Река сверкала жидким серебром.

И вдруг ему показалось, что в ландшафте что-то неуловимо изменилось. Будто какая-то деталь этого ландшафта езде недавно отсутствовала, а теперь возникла. Только он никак не мог сообразить – какая же это деталь. Неизвестно почему, это ощущение было ему неприятно, и, несмотря на жару, по телу Сэма побежали холодные мурашки.

Но тут же у него в животе снова забурчало, настойчиво требуя пищи. Возможно, все дело в том, что и он, и Зита очень нуждались в еде? Сэм уселся на переднем сиденье рядом с Зитой, и уже через несколько секунд они мчались в направлении: города.

2

Ли Бартон сидел в дверях автобуса на подножке, откуда он наблюдал за Лорелом, Харди и гориллой (все еще безголовой), которые разговаривали на тротуаре возле входа в отель. Выкуренная натощак наркота действовала на Ли плохо. А уж дурацкий костюм Дракулы в такой жаркий летний день никак не содействовал повышению настроения.

Черная накидка и вымазанное белым лицо в дополнение к кроваво-красным полоскам, сбегавшим от уголков рта к подбородку, привлекали любопытные взгляды йоркских прохожих и даже дали повод какому-то нахальному мальчишке заорать: «Следующая остановка в Трансильвании, приятель!»

– Вот такова жизнь представителя турфирмы, – говорил он себе вот уже в десятый раз только за этот день. Три года Ли проработал кассиром в строительной компании, но потом она слилась со своим конкурентом. В результате слияния произошла «рационализация», как это назвали, то есть число работников сократили вдвое. Он оказался в числе уволенных и принужден был торчать в своей холостяцкой квартире, живя на выходное пособие, которое очень быстро исчезало. И все это без всяких перспектив на улучшение. После небольшой попойки, сопровождавшей обсуждение колонки «Вакансии» в газете, он и еще парочка безработных решили ради шутки обратиться в туристическую фирму, которой требовались «сопровождающие».

Чертовски странно, но его взяли.

Впереди маячили окаймленные пальмами лагуны. Во всяком случае, он так предполагал. Ему почему-то казалось, что компания пошлет его на Барбадос и уж в самом крайнем случае – в Грецию или Испанию. Вместо этого он вынужден был таскаться с туристами по достопримечательностям Йоркшира. Все же и это было неплохо, пока какому-то умнику не пришло в голову, что клиентам интереснее иметь сопровождающих, одетых в театральные костюмы, дабы они оживляли долгие автобусные переезды всякими играми и шутками. И вот он превратился в тощую версию Дракулы в комплекте с накидкой и мертвенно-белой физиономией – результатом макияжа.

– Чего они там канителятся? – пробурчал водитель. – Я должен забрать в аэропорту новую партию туристов ровно в шесть.

– Схожу узнаю. – Ли вышел из автобуса, его длинная тяжелая черная накидка волочилась за ним по земле. В честь такого зрелища водители загудели в свои клаксоны и приветственно замахали руками. Храня профессиональную улыбку (счастье еще, что свои вставные клыки он забыл вчера, уезжая из Уитби), Ли пересек улицу и направился к дверям отеля. Там Сью Ройстон, одетая в костюм Стана Лорела, энергично размахивала руками и что-то яростно кричала – скорее не горилле, а на гориллу. Девушку в костюме гориллы звали Николь Вагнер. Это была обалденная блондинка с голубыми глазами и несколькими сотнями сверкающих белых зубов.

Естественно, у всех сопровождающих было одно заветное желание – стать актерами. Им актерство казалось одной из лучших профессий. Вы разыгрываете сценки для сорока или около того туристов, сидящих в автобусе. Лишенная свободы передвижения публика покорно замирает в ожидании. Ли встречал множество сопровождающих, которые либо сами наведывались к театральным менеджерам, либо ждали звонков от театральных агентов. Николь Вагнер, как выяснил Ли, была редчайшим исключением. Она училась в университете, и ее заветным желанием было стать барристером.[5]На стоянках нередко можно было видеть, как она с бешеной скоростью пишет в своих огромных блокнотах сочинения (по пять тысяч слов в каждом) типа: «Законодательство в области гражданских правонарушений, его эволюция, кодификация и перспективы развития в будущем». Или же сидит на корточках в костюме гориллы над юридическими журналами, которые печатались мельчайшим шрифтом (так считал Ли), без картинок, с названиями статей столь же сухими, как кости давно померших лордов-судей. Типичными примерами названий были: «Даунивезер против компании Хоггета „Минералы и обогатительные процессы“, Лтд. (1904). Соображения по поводу особого мнения» или «Акт о местном самоуправлении 1971 года. Статья 4 подвергается пересмотру».

– Богом клянусь...

Рядом с ними на тротуаре стоял Оливер Харди, он же Райан Кейт – толстенький двадцатилетний юноша в галстуке «в горошек» и с приклеенной к круглому лицу широкой улыбкой – и монотонно повторял: – Это еще одна гнусная история, в которую вы меня втянули.

Николь отбросила назад свои золотые волосы, способные свести с ума любого мужчину.

– Если он скажет это еще раз, я его укокошу! – заявила она свирепо.

Ли понял, что аура всеобщего счастья, навеянная наркотой, уже почти выветрилась.

– Дерьмо уже давно под давлением, – осведомила его Сью. – Оно вырвалось наружу и разлилось по всему этому долбаному месту.

Какой-то прохожий бросил на нее удивленный взгляд. «Впервые слышу, как Стан Лорел матерится», – подумал Ли, совершенно изжарившийся в своей дракуловой накидке.

– Может, кто-нибудь объяснит мне, что произошло?

– Тамошний регистратор, – Николь указала на отель, все еще сжимая в кулаке маску гориллы, – только что сказал мне, что для нашей группы, той, что сидит в автобусе, места в отеле забронированы лишь со второй половины завтрашнего дня. – Ее глаза бешено сверкнули.

– Отдел заказов перепутал все даты. Послали сорок человек в Йорк, а отеля для них нет, – добавила Сью.

– Что же делать? – почти кричала Николь. – Мы ведь не можем везти их обратно в Уитби, там места давно уже заняты другими.

– И в автобусе они спать не могут, – не слишком к месту добавил Райан.

– Вот влипли так влипли!

Ли чувствовал себя так, будто сердце и легкие опускаются куда-то вниз – надо полагать, в желудок.

– Кто-то, мать его растак, профукал к чертям наши премиальные, верно?

– Ладно вам пялить на меня глаза-то. – Сью вытащила из кармана мешковатого пиджака Стана Лорела свою копию расписания поездок. – Вот, глядите! – Она ткнула пальцем в одну из строчек. – 23 июня, отель «Магнус», Йорк. Самый ранний срок регистрации – тринадцать ноль-ноль.

– А сейчас уже половина третьего, – отозвался Ли. – Значит, регистратор решительно утверждает, что мы записаны на завтра? На двадцать четвертое?

– Нет... но... не совсем так. – Николь запустила пальцы в гриву золотых волос (возможно, то была прелюдия к вырыванию их с корнем). – Он сказал, что мы записаны на вторник двадцать третье.

Ли в полном недоумении покачал головой.

– Двадцать третье? Но сегодня и есть двадцать третье! Тогда в чем же проблема?

– Нет. В том-то и весь идиотизм. Регистратор говорит...

За их спинами раздался нетерпеливый сигнал водителя автобуса. Когда Ли повернулся, шофер показал ему пальцем, что пассажиры уже начинают выходить наружу. Ли отрицательно мотнул головой.

Николь продолжала говорить, все еще запустив одну руку в волосы:

– Регистратор утверждает, что сегодня двадцать второе июня.

– Понедельник?

– Да.

– Но ведь это невозможно!

Она нетерпеливо пожала плечами.

– Я до хрипоты доказывала ей, что сегодня вторник.

– Я тоже так считаю. – Ли подтянул накидку. Проклятая штуковина непомерной тяжестью свисала с его плеч. – Вчера, в понедельник,мы были в Уитби.

– А вот регистратор и менеджер отеля утверждают, понедельник – сегодня!

Райан обеими ладонями растер свои толстые щечки.

– Вот влипли так влипли! Я же знал, не надо было курить эту наркоту! Не надо было, не надо было...

– Да заткнись ты, – без всякой жалости одернула его Николь.

– Бросьте городить чушь, – прикрикнул Ли. – Не от наркоты это! Нам потребовалось бы выкурить бушель этой травки, чтобы вот эдак потерять целый день.

– Некачественная наркота, – высказал предположение Райан. – Черта с два некачественная! Мы все утверждаем, что сегодня вторник. Согласны?

Все кивнули, и Ли еще раз поразился абсурдности происходящего с ними. Ну и видок же был у них! Блондинка в шкуре гориллы, Дракула, Лорел и Харди – все они толпились на тротуаре, кишевшем йоркскими жителями, стараясь убедить друг друга, что сегодня вторник, а не понедельник.

Снова раздался гудок автобуса. На этот раз шофер ткнул большим пальцем в сторону пассажиров. Последние глядели из окон автобуса на своих сопровождающих, явно исполненные нетерпения и желания распаковать вещи, принять душ и начать экскурсию по злачным местам города.

– Черт бы его побрал, – прошипела Николь, – Что он, не может подождать минутку, что ли?

– А кто из нас собирается сообщать это клиентам? – пискнул Райан, который выглядел очень печальным в своем костюме и котелке Оливера Харди. – Они же распотрошат нам задницы до костей, что, разве не так?

– Сообщить им – что? – Глаза Николь пылали гневом. – Что в отеле для них нет номеров? Или что где-то в пути мы сделали не тот поворот и оказались в понедельнике, а не во вторнике?

– Это все наркота, – хныкал Райан. – Я же говорил вам, не надо было ее курить! Я к ней не привык. У нас просто дурные галлюцинации. Нам надо немедленно лечь и напиться...

– Послушай, успокойся, пожалуйста, – сказал ему Ли. – И прочим это не помешало бы. Мы все знаем, что сегодня вторник. О'кей?

Все согласно кивнули.

– Итак, если мы в этом уверены, стало быть, служащие отеля ошибаются.

– Но я же объяснила тебе, что до хрипоты спорила с ними! – Николь уже начала наматывать космы волос на пальцы. Ли наблюдал с интересом за этим процессом, опасаясь пропустить момент, когда она начнет горстями рвать свои сверкающие золотом волосы. – Сначала мне объявил, что сегодня понедельник, регистратор. Потом это же подтвердил менеджер. И оба показали мне календарь.

– Все равно это они ошибаются, – стоял на своем Ли. – Смотрите, вон там продаются газеты. Схожу-ка я туда и куплю сегодняшнюю, а потом мы строем войдем в отель и сунем им газету под нос. О'кей?

Все испустили вздох облегчения, поняв, что это и есть единственное средство решения их проблемы.

Ли выудил из карманов своих узких «дракуловских» штанов несколько медяков.

– Ждите меня здесь. – Водитель автобуса снова жал на свои клаксон. – Райан, пойди скажи ему, что у нас проблема и мы начнем выгружать пассажиров минут через пять.

Райан так закивал, что его розовые щечки задрожали, как желе.

– Молодчина, – похвалил его Ли. – Порядок, я вернусь через минуту.

Ли кинулся через дорогу, чудом избежав столкновения с мотоциклистом и туристическим автобусом с открытым верхом. Какой-то мальчик, схватив мамочку за руку завизжал:

– Ма! Смотри, Бэтман!

Ли опять пожалел, что принужден таскать на себе эту идиотскую накидку Дракулы, которая развевалась за его спиной при беге, В ней уже образовалось немало дыр, обретенных при перелезании через живые изгороди и одному Богу известно, где еще.

Стараясь не замечать насмешливых взглядов и шуточек, он вошел в лавочку, купил первую попавшуюся под руку утреннюю газету и выскочил обратно на тротуар.

Сью в наряде Стана Лорела и Николь в шкуре гориллы, с золотыми волосами, рассыпавшимися по черному искусственному меху, стоя на другой стороне улицы, нервно ломали руки.

Наконец-то он держал в своем кулаке ответ на все их трудности. Ли уже представлял себе, как они входят в отель, как он показывает газету, будто он Моисей, демонстрирующий Десять Заповедей детям Израиля, и говорит: "Глядите, вторник! Этослово написано здесь на каждой странице большими черными буквами!"

На середине мостовой Ли больше не смог сдержать искушения заглянуть в газету. Там, чуть пониже названия газеты (это была «Дейли мейл»), стояли и число, и день недели.

Понедельник.

Он рассматривал это слово выпученными от удивления глазами.

Понедельник?

Значит, и наборщик тоже ошибся и неверно набрал день недели?Эта мысль мгновенно пришла ему в голову и теперь кружилась там как заведенная.

Ли быстро перелистал несколько страниц, в глубине души надеясь, что наборщик обнаружил свою ошибку еще до того, как валы печатных машин начали печатать газету в ночь с понедельника на вторник. Но нет, всюду стояло понедельник, понедельник, понедельник 22 июня... И дата, и название дня недели стояли на каждой странице.

Ли перевел взгляд с газеты на своих коллег, стоявших на другой стороне улицы на тротуаре, и подумал о том, как сказать им, что в результате какой-то идиотской случайности они все забыли, какой сегодня день.

Впрочем, шанса сказать им это ему не представилось.

В это самое мгновение за спиной Ли оказалась цистерна с бензином. Напор гонимого ею воздуха с силой толкнул Ли вперед.

И тут же что-то сшибло его с ног, так что он рухнул прямо на спину. Почему-то Ли показалось, будто голова у него оторвалась и ее унесло куда-то вперед.

Небо провалилось, гулкий рев рвал барабанные перепонки, а он, лежа на спине, скользил в неизвестном направлении.

Под ним ощущалась летящая куда-то шершавая поверхность асфальта, она выдавливала из него воздух, застоявшийся в легких. Боли не было. Было только удивление, что именно с ним происходят такие странные вещи.

Ли потребовалось какое-то время, чтобы сообразить, что с ним происходит на самом деле. Его накидка зацепилась за грузовик, который с громом пролетал мимо.

А теперь его волочило по асфальту головой вперед, под брюхом огромного серебристого цилиндра цистерны.

Ли удалось повернуть голову, и сквозь переплетения металлических креплений платформы грузовика он увидел двойные покрышки задних колес машины. Его накидка умудрилась зацепиться за брызговик.

Если ему не удастся стащить накидку, закрепленную у него на шее, то либо он будет задушен, либо неровности асфальта сдерут с его спины кожу и мясо до самых костей.

Фатальная ошибка Ли заключалась в том, что он не продумал того, что будет с ним, когда он отцепит накидку от шеи.

Он ни на секунду не задумался, что случится, если он мгновенно прекратит движение, а грузовик будет продолжать лететь вперед.

Ли действовал чисто рефлекторно. А инстинкт требовал, чтобы он отцепил душивший его воротник накидки.

Пальцы сами собой скребли пуговицу на воротнике, стараясь пропихнуть ее сквозь петлю.

Грузовик ревел, как гром.

Отстраненно Ли подумал, как странно выглядят шагающие ноги прохожих, если смотреть на них из-под машины.

Наконец пуговица скользнула через петлю.

Крак!

Это исчезла накидка.

Ли все еще скользил по инерции, по-прежнему лежа на спине.

Платформа грузовика все еще продолжала двигаться над ним.

Вот тут-то Ли и понял свою ошибку.

Хотя он все еще лежал на спине, но, повернув голову, он увидел, что двойное заднее колесо медленно приближается к нему.

Дело в том, что шофер грузовика ударил по тормозам. Ход колес замедлился.

Сейчас он остановится, сейчас он остановится, он же не может раздавить меня -эти слова снова и снова прокручивались в мозгу Ли.

Машина остановилась.

Но недостаточно быстро.

Все еще продолжая лежать на спине. Ли приподнялся на локтях, беспомощно глядя, как сдвоенные огромные покрышки, черные, будто врата ада, катятся на него, въезжая прямо между его раздвинутыми ногами.

Они раздавили ему низ живота, раскрошили кости таза и остановились на том месте, где был желудок.

Молния боли заставила Ли скорчиться и принять сидячее положение. Лицо вжалось в горячую резину колеса. Несмотря на боль, какая-то часть мозга хладнокровно сравнивала глубокий зигзагообразный порез на покрышке с извивающимися линиями речных долин на топографических картах. Он даже удивился, увидев пятнышко белой меловой грязи, приставшее к резине.

И в то же время он понимал, что умирает, умирает прямо здесь – на дороге.

Медленно и безжалостно колесо продолжало крушить его желудок, почки и печень.

Ли закричал.

Но никто не спешил ему на помощь.

А вот крови было много.

Она хлынула у Ли изо рта алым потоком.

Глава 7

1

Человек, продававший мороженое на стоянке у входа в амфитеатр в своем фургончике, раскрашенном под полосатый леденец, вернувшись домой, обнаружил в своей спальне какого-то мужчину, лежавшего на его собственной жене. Никакого сомнения в том, что происходит, не могло быть. Незнакомец зарывался в жену мороженщика так глубоко, будто был убежден в том, что если проникнет на необходимую глубину, то обнаружит в ее животе большую красную кнопку, нажав на которую, заставит все клаксоны, звонки и сирены Кастертона завыть в унисон. И вполне возможно, что на городской ратуше вспыхнет иллюминация, а жена мэра станет распевать «Все дивно в этом чудном мире» с самой верхушки башни с часами.

Причем Сара не только не жаловалась, она еще поощряла любовника громкими восклицаниями.

На пороге открытой двери спальни мороженщик простоял довольно долго с открытым ртом, в то время как любовники не обращали на него ни малейшего внимания. Его рука цеплялась за косяк двери с такой силой, что пальцы, казалось, должны вот-вот проникнуть в толщу фанеры.

В эту минуту мороженщик даже не мог бы определить, что является для него самым обидным в данной ситуаций: шумная и радостная неверность жены или тот факт, что ее дружок был одет в пижамную куртку самого мороженщика.

Он прямо-таки не мог отвести глаз от своей пижамной куртки. Пальцы его жены, пребывавшей в своей индивидуальной вселенной наслаждения, цеплялись за полосатую ткань, туго натягивая ее на широкой спине мужика.

Это было уж чересчур!

Человек, торговавший мороженым, сделал шаг назад от двери спальни и вышел на площадку, покачивая головой. Грудь теснило так, что он почти не мог дышать.

В эту минуту ему больше всего на свете хотелось хотя бы ощупью спуститься вниз и убраться прочь из дома. Однако оказалось, что он почему-то приник глазом к щели, образовавшейся там, где дверь крепилась петлями к косяку.

Боже милостивый! Это было все равно что рассматривать последствия автомобильной катастрофы. Он испытал потрясение, отвращение и даже ужас. И все равно знал, что должен смотреть.

Парочка уже кончила свои игры. Со стоном полного удовлетворения любовник приподнялся и скатился с жены мороженщика прямо на спину, где и лежал, с удовольствием рассматривая потолок.

Именно в этот момент человек, торговавший мороженым, понял, что он спятил.

Ибо человек, лежавший потным и разгоряченным в его постели, отнюдь не был незнакомцем. Мороженщик обнаружил, что рассматривает точную копию самого себя.

2

Джад Кэмпбелл – историк, читавший лекцию в амфитеатре, вернулся на свое суденышко, где жил со своей женой. На ходу он расстегивал свой великолепный золотой жилет.

Лодка была пришвартована к берегу всего лишь в минуте ходьбы от амфитеатра. Джад тут же заметил роскошную речную яхту, стоявшую рядом с его лодкой. Пришвартована она была отвратительно. Кормовые швартовы провисли, так что задница корабля была вытянута туда, где ею могли заняться проходящие мимо грузовозы.

На палубе яхты загорал высокий блондин, одетый в роскошный белый халат. Время от времени он делал большой глоток из банки с пивом. Кроме того, он курил самую большую сигару из всех, какие приходилось видеть Джаду.

– Прошу извинить, – вежливо начал Джад. – Я заметил, что кормовые швартовы вашей яхты слишком слабо натянуты.

Мужчина вынул изо рта сигару прежде, чем пожать плечами и ответить:

– Ну и?..

– Корма яхты относится течением от берега. Есть шанс, что в вас могут врезаться суда, проходящие мимо.

На человека в белом речь Джада не произвела впечатления.

– По-моему, все о'кей.

– Река в этом месте достаточно широка, но вон там находится отмель, которая заставляет большие речные суда прижиматься к этому берегу.

– Проваливайте ко всем чертям, – небрежно ответил мужчина, возвращаясь к прежнему занятию – любоваться видом реки, попивая пивко.

Джад пожал плечами. Он считал, что был предельно вежлив и действовал по-соседски. Если наглый болван намерен сидеть на палубе до тех пор, пока корабельную задницу отнесет в такое место, где ее в щепки долбанет одна из крупных речных барж, то это его личное дело.

Покачивая головой, Джад поднялся по узеньким мосткам на свою лодку. На палубе он замешкался, чтобы стереть крошечное пятнышко грязи с бронзового колокола. «Тибр-Лиззи» была отрадой глаз Джада и гордостью его сердца. Великолепное семидесятифутовое суденышко, оснащенное новеньким четырехцилиндровым двигателем «Мицубиси». Оно могло похвалиться и внутренним интерьером из натертых воском сосновых панелей, и коврами от борта до борта, отличной встроенной кухней, центральным отоплением Эберспечера, цельностальным корпусом, окрашенным в скромный и спокойный цвет дубовой листвы. Вдоль длинной наружной стены каюты Джад самолично изобразил красно-золотого дракона. В его бока была «врезана», подобно драгоценным камням, латунная окантовка иллюминаторов, которую Джад любовно начищал каждую неделю без исключений.

Джад где-то слышал, что мужчины, достигнув сорока с хвостиком лет, переносят свою привязанность с уже выросших детей на садики, собак, птичек, аквариумы (но только не на жен), поэтому, когда он счел, что созрел, то перенес и любовь, и жажду деятельности на «Тибр-Лиззи». Его жена иногда, конечно, цокала языком и говорила ему, что его страсть к лодке начинает вызывать подозрения, не поехала ли у него крыша. Но в душе она радовалась, что он отдает свою энергию, в конце концов, их дому, а не зацикливается на собаках или пони, которые не только заняли бы первые места в очереди кандидатов на первоочередное спасение, но и в процессе пролезания в душу содействовали бы исчезновению скромных сбережений семьи.

В каюте Джад нашел свою Дот, сидевшую перед портативным телевизором, глядя на последний с поразившим Джада выражением бешенства, явно адресованного «Радио Таймс».

Приятно округлая, вполне в том стиле, который, как говорят, особо ценят арабы, спокойная, она всегда излучала жизнелюбие, и Джад просто изумился, увидев на ее лице такое злобное выражение.

– Они все перепутали, Джад, – рявкнула она.

– Что перепутали, дорогая?

– Я хотела смотреть «Коломбо», а мне вместо него суют эту дрянь «Через замочную скважину»!

– А ты включила тот канал, который нужен?

– За кого ты меня принимаешь, Джад? Конечно, это тот самый!

– А может, программа передач что-то наврала?

– Это «Радио Таймс», – сказала она гордо. – Оно никогда не ошибается.

– А, – отозвался он спокойно, снимая свои жилет и готовясь аккуратно спрятать его в специальную коробку, выложенную материей. Его супруга называла этот жилет «сценической деталью», а Джад относился к нему с огромным пиететом. – Может быть, теннис занял больше времени, чем предполагалось. Тогда они могли пустить что-нибудь покороче, а дальше пойдут как обычно.

– Джад, не бери меня за дурочку! – Голос Дот звучал уже гораздо спокойнее, она не кипела от раздражения, как тогда, когда сидела одна в лодке. – Посмотри, тут все перепутано. Сегодня вторник. – Она раскрыла программу ТВ. – Видишь, на 2.45 написано «Коломбо».

– А тебе дают «Через замочную скважину»?

– Да. А согласно «Таймс», «Через замочную скважину» была вчера днем, Джад. Вчера!

Значит, они ошиблись. Или оборудование у них сломалось. – За тридцать лет брака – приятного и спокойного, такого удобного, как хорошо разношенные тапочки перед горящим камином, Джаду Кэмпбеллу пришлось уяснить (с чем он миролюбиво смирился), что у него есть только один соперник в борьбе за привязанность жены – Питер Фальк[6]. Часы его дневных передач по вторникам и четвергам были священны. – Может, он выйдет в эфир позже?

– Нет. – Она бросила на телевизор мрачный взгляд, будто силой его могла проникнуть в черные сердца составителей программы, которые сыграли с ней такую гнусную шутку. – Они все испортили. Надо думать, встали с левой ноги все до одного! Ты только глянь! – Она схватила выносной пульт управления и нажала кнопку: – Видишь, переврали даже «Телетекст»!

– По-моему, все нормально. А в чем дело?

– А ты глянь на дату в верхнем углу.

– Ох!

– Видишь! – Ее серые глаза победно сверкали, ведь ей удалось доказать свою правоту. – Неужто уж хоть это нельзя было не перепутать! Я тебя спрашиваю, Джад!

Джад еще раз взглянул на экран «Телетекста». Время указано верно, а вот дата перепутана.

– Должно было быть – вторник, 23-е.

– А написано: понедельник, 22-е.

Его жена воскликнула скорее довольная, нежели сердитая:

– Вот обкакались так уж обкакались!

3

– А кто такой этот тип в золотом жилете? – спросил Бони Харрис светловолосого мужчину, барственно развалившегося в шезлонге на палубе.

– Какой-то кретин, который что-то мямлил насчет швартовов. Будто они плохо натянуты. В этом роде.

– Они и в самом деле ослабли. Я могу проверить...

– Меня они не интересуют. Соедини меня с Шиттером Брауном.

– Слушаюсь, мистер Карсвелл.

– Знаешь, Бони, – глаза мистера Карсвелла были тверды и тусклы, как оловянные, – у меня сейчас отпуск, а я вынужден сидеть туг и скрипеть зубами. Я плачу этому писающему в штаны старперу Россману, который гноит мои денежки, тратя их на радиорекламу, а ведь пользы-то от нее нет ни хрена! Последняя радиокомпания обошлась в десять тысяч фунтов стерлингов, но она не привела в Манчестерский клуб ни единой новой души. Я мог бы с тем же успехом принести эти десять тысяч сюда и скормить их здесь вон тем гребаным уткам. – Карсвелл уже почти кипел.

Бони Харрис достаточно знал своего босса, чтобы понимать, что тот умышленно доводит себя до очередного извержения. Когда у Карсвелла начинался приступ такого искусственно вызванного гнева, любой человек, оказавшийся у него под рукой, мог немедленно вылететь с работы. Слава Богу, сегодня таким человеком, по-видимому, будет Россман...

Карсвелл посмотрел на пивную банку, будто она вызывала у него отвращение или будто одна мысль о Россмане бесповоротно испортила вкус пива.

– Я собираюсь приказать Засранцу Брауну, чтобы он немедленно вытащил Россмана из-за его письменного стола, а потом присмотрел бы, чтобы тот немедленно оказался на улице. Пусть какой-нибудь другой голодный подонок займется делами благотворительности, потому что я блюю, понимаешь, блюю от того, что меня имеют все идиоты, которые даром просиживают штаны и тратят драгоценное время... Хм... что за пиво такое? Блевотина!

Карсвелл вышвырнул банку на берег, где она еще долго извергала из себя пену.

– Итак, этот Россман может уже через пару часов отправляться в свой дерьмовый дом и зализывать раны. И когда ты достигнешь моего положения, ты лучше заставляй их лизать твою... Верно, Бони?

– Так точно, босс.

– А теперь я схожу вниз, Бони. А ты оставайся тут да позвони Засранцу Брауну.

– О'кей, мистер Карсвелл. Хотите, чтоб я укрепил швартовы?

– Нет.

Карсвелл затопал по трапу, ведущему в его каюту. Там сидела девушка, которая смотрела «Через замочную скважину». У нее были длинные черные волосы, и она носила белый пеньюар, как две капли воды похожий на халат Карсвелла. Она покачала головой и с удивлением в голосе сказала:

– Должны были показывать «Коломбо». Изменили, ничего не сказав.

Карсвелл подошел к телевизору и пальцем нажал на кнопку отключения. Затем он чуть заметно кивнул на дверь своей спальни.

4

В Йорке Райан Кейт сидел на ступеньках отеля «Магнус» и плакал. Он понимал, что выглядит полным идиотом, сидя на этих ступеньках в своем костюме Оливера Харди, держа обеими руками котелок и низко наклонив толстощекое лицо, по которому текли горькие слезы, падавшие крупными каплями на тротуар.

– Это еще одна вонючая история... – бормотал он, – еще одна вонючая история...

Багровая грань истерии уже готова была отгородить его от царства, где господствовал разум. В любой момент он мог кинуться бежать по улице, визжа во всю глотку. Толстенький Оливер Харди в мешковатых штанах, доходивших ему почти до подмышек, в белой рубашке с галстуком в горошек и в черном, как уголь, пиджаке поверх всего этого великолепия. И он мчался бы по этим улицам, визжа и рыдая, потому что его друг Ли Бартон лежал раздавленный под колесами грузовика. Собралась толпа. Кто-то скатал пальто и подсунул его под голову Ли Бартону. Откуда-то взялся священник, который сейчас читал последние слова молитвы, осеняя мелкими крестными знамениями голову Ли. Все кругом было в крови. Она стекала большими каплями с зигзагообразного узора тяжелых толстых покрышек. Она текла по асфальту ручейком глубокого красного цвета, похожего на сок раздавленной клубники.

Но самым тяжелым было то, что друг Райана все еще был в сознании. Ли знал, что с ним произошло, он знал, что умирает, умирает, лежа здесь, под задними колесами грузовика, переводя глаза с одного лица на другое, и взгляд этих глаз выражает такое удивление, будто кто-то прицепил к его спине билетик с надписью: «ПОЖАЛУЙСТА, ДАЙТЕ МНЕ ПИНОК В ЗАД».

Райан Кейт не мог дольше выносить все это. Нет. Ни единой гребаной секунды, пока его друг валяется там раздавленный и истекающий кровью.

Именно поэтому Райан и представлял собой описанное выше жалкое зрелище. Толстячок в костюме Оливера Харди, сидящий на ступеньках отеля. И слезы все еще падали на тротуар, оставляя на нем мокрые пятна величиной с монетку.

Ну и что с того?

Ну и что с того, что сегодняшний день начался как вторник, затем почему-то превратился в понедельник?

Какого того-этого вам еще надо?

Ему лично на все это плевать.

– Это еще одна вонючая... еще одна вонючая...

Больше Райан ничего сказать не мог. Спазмы сотрясали его тело, которое раскачивалось взад и вперед. Слезы лились дождем.

Глава 8

1

Девушка пела: «Выходите вечерком, выходите вечерком, девушки Буффало». Сэм Бейкер моргнул. Сейчас он чувствовал себя так, будто целая река света хлынула ему в глаза. Он опять мигнул, но вертящиеся цветные диски все еще липли к сетчатке его глаз.

Он моргал снова и снова, стремясь выдавить свет, как если бы это был шампунь, попавший в глаза. Он даже головой тряс.

Выходите вечерком, девушки Буффало, выходите вечерком...

Странный сон снился Сэму Бейкеру. Конечно, все сны более или менее странные. Их не понять никому, кроме разве что психоаналитиков, да и то ежели им заплатить по две сотни долларов за час консультации. Среди снов Сэма чаще всего повторялся тот, где он сидел в своей студии, руководя передачей из ада, которая шла в прямом эфире. Все экраны консоли управления настолько расфокусировались, что он сам не мог разобрать, что перед ним – футбольный матч или гаревая дорожка. Он изо всех сил старался разобраться в происходящем, вглядываясь в тени на экранах, и громко выкрикивал инструкции своему помощнику, сидевшему рядом: «Включить третью камеру! Вторая камера – крупный план! Первую камеру отключить!»

Но этот сон был совсем другим. Консоль управления тут вообще отсутствовала. Все, что он видел, были одни огни. Красные, белые, зеленые пятна, световые полосы разных цветов. Он снова крепко зажмурился, изо всех сил стараясь отгородиться от слепящего света.

Через минуту Сэм открыл глаза и огляделся.

Свет исчез.

А призрачная девушка все еще продолжала нежно напевать ему:

Выходите вечерком, выходите вечерком, девушки Буффало... Выходите...

Призрачная девушка улыбнулась ему и исчезла. После себя она оставила бутылку виски «Джек Дэниэлс» прямо на скамье, где сидела. Бутылка лежала на боку, содержимое с бульканьем вытекало на серую пемзу, из которой был сделан пол.

«Просто позор так обращаться с виски, – печально думал он. – Это просто позор терять его впустую и позволять течь прямо на пол. Кто-то обязательно должен поднять бутылку».

Поскольку это был сон, то Сэму и в голову не пришло занять место того, кто обязан спасать бутылку.

Чувствуя себя отдохнувшим и спокойным, он отвел взгляд от бутылки, из которой все еще продолжал течь прямо на пол великолепный бурый напиток.

Сэма нисколько не удивляло то обстоятельство, что он снова оказался в амфитеатре. Или то, что сейчас он там был один.

Однако он знал, что ему следует поскорее уйти оттуда. Он ощущал себя тут чужим, на этих жестких деревянных скамьях. И не следовало бы ему так пристально вглядываться в центральную арену, где стоял тот каменный алтарь, что так походил на огромную костяшку домино.

Сэм встал. Бутылка виски все еще лежала на боку, напиток все еще вытекал из горлышка с очень громким бульканьем. (Именно такой звук получается, когда мужчина писает на каменный пол.) Сэм сделал шаг, переступил через ручеек виски, стекавший по стенке амфитеатра, и двинулся к деревянным ступеням, которые должны были вывести его к парковочной площадке.

Дойдя до ступеней лестницы, Сэм остановился и обернулся.

И сон тут же преподнес ему новый сюрприз.

Прямо на алтаре стоял большой деревянный крест, достигавший в высоту добрых десяти футов. На кресте висел мужчина. У него были темные волосы, ноги обуты в красные башмаки. Вокруг талии повязано очень грязное полотенце.

Мужчина что-то громко кричал, обращаясь к Сэму Бейкеру.

Хотя Сэм и не разобрал ни слова, тон распятого был понятен: он умолял о помощи.

Сэм знал, что обязан помочь этому человеку. И помочь немедленно. А не торчать тут возле булькающей бутылки. Но механизм, приводивший сон в движение, не подсказал ему, что именно он должен сделать.

И Сэм направился вниз по ступенькам, ни на мгновение не спуская глаз с человека на кресте.

А человек все еще кричал, зовя на помощь. Правда, Сэм до сих пор так и не смог разобрать ни единого слова. Возможно, они были на иностранном языке, а может, так искажены, что значение их ускользало от Сэма. В любом случае он не понимал ничего. Один лишь тон – умоляющий, просящий и требовательный – говорил сам за себя. Он требовал немедленно избавить кричавшего от непереносимой муки.

Человек вертел головой из стороны в сторону. Он изгибал тело так, будто крест раскален докрасна и он предпринимает безнадежные попытки сорваться с крестовины.

Сэм медленно приближался к кресту. С невероятным изумлением взирал он на распятого.

Человек не был приколочен к дереву гвоздями. Крест отрастил нечто вроде длинных острых игл, похожих на иглы дикобраза, и кто-то прижал человека к ним, держа его в этом положении, пока иглы не проросли сквозь мягкие ткани тела, так что теперь человек висел только на них, подобно бабочке, пронзенной острым шипом розы. Смертельные шипы торчали из рук, ног, живота, груди и горла, давая крови выход наружу.

Должно быть, он чувствует себя так, будто в него ударила молния. Но так ли это на самом деле?

Так размышлял Сэм, подходя к подножию креста, вбитого в центральное углубление алтаря и походившего на невероятно колючую рождественскую елку, высаженную в фигурный сосуд. Если в тебя ударит молния, то ощутишь ли ты электроны, проникающие в тебя сквозь кожу, миндалины и кровеносные сосуды, как острые злые иглы, вонзающиеся в тело?

Человек в красных башмаках корчился на кресте, смотря на Сэма огромными карими глазами, в которых сосредоточивались вся его душа и вся его боль, как то и должно быть со святым, подвергнутым страшнейшим пыткам.

Один из шипов вылез наружу из соска на груди мученика. Кровь сочилась оттуда прямо к ногам Сэма, будто вода из дождевой трубы. Крупные пятна жидкости, живой и алой, нарушали мертвенный покой серой пемзы, из которой был сделан пол.

Человек смотрел на Сэма с высоты. Он перестал кричать, он гипнотизировал Сэма своими огромными карими глазами, из которых текли боль и печаль.

Сэму стало невмоготу. Он больше не мог стоять и смотреть, как умирает на кресте этот человек.

Он вообще ничего больше не хотел от этого амфитеатра. Только одного: он жаждал оказаться немедленно дома.

Не оглядываясь, он повернулся и пошел прочь от висящего мученика.

Он почти взлетел до самых верхних рядов амфитеатра.

Парковочная площадка исчезла. Исчезла вместе с зелеными лугами и полями Йоркшира.

Перед Сэмом тянулись одни амфитеатры, все точно такие же, как и тот, который он только что покинул. Зрелище было похоже на то, которое можно наблюдать в зеркальной кабине лифта. Там вы можете увидеть свое отражение, повторенное бессчетное число раз. Миллионы отражений, уходящих вдаль. Навсегда. В Никуда.

Точно так было и с амфитеатрами. Они тянулись в бесконечность один за другим.

Сэм несколько раз повернулся вокруг своей оси, как если бы пытался разучить па замысловатого танца. Но все, что он видел, были амфитеатры, смотревшиеся как пятна на лике Земли и уходившие вдаль, занимая каждый квадратный дюйм площади.

Затем, как это частенько бывает во сне, по какой-то неизвестной причине механизм сна, качавший образы непонятно откуда прямо в мозг Сэма, внезапно остановился.

Сэм проснулся и открыл глаза.

И именно в это мгновение он заподозрил, что сон еще далек от своего окончания.

2

Он взглянул направо. Соседнее место занимала Зита. На ней были солнцезащитные очки, и она складывала в своем отрывном блокноте какие-то цифры, тихонько напевая под нос:

Выходите вечерком, выходите вечерком, девушки Буффало...

Слева от Сэма сидели четверо молодых людей в театральных костюмах: Дракула, Лорел, Харди, а также блондинка в шкуре гориллы минус голова зверя.

На скамьях амфитеатра можно было насчитать еще человек двадцать. Примерно еще столько же толпились на узкой лестнице, которая вела наверх, а потом выводила к парковочной площадке.

В самом центре арены стоял тип средних лет в золотом жилете, который вкалывал булавку в воротник своей рубашки. Он явно только что кончил читать лекцию.

Сквозь V-образный вход в амфитеатр Сэм видел шикарную яхту, пришвартованную к берегу. Рядом с ней стояло узкое суденышко с изображенным на стене каюты красно-золотым драконом. Виден был и значительный отрезок реки, сверкающей под солнечными лучами, а также пологие холмы на том берегу.

«Черт побери, я становлюсь дряхлым старикашкой уже в двадцать шесть лет, – сказал Сэм себе. – Сижу тут всего двадцать минут, а уже заснул на солнышке. И это еще не все. За это время я умудрился посмотреть удивительно странный сон».

Но, думая о странном сне, он имел в виду вовсе не тот, в котором он спускался на арену, где на кресте с огромными шипами висел человек в красных ботинках.

Нет. В этом странном сне он уходил из амфитеатра в сопровождении Зиты, а потом отправлялся вместе с ней в кафе. Там они съели по тарелке жареной трески, а также целую груду золотистых вкусных чипсов, которые они по настоянию Зиты зачем-то поливали уксусом. «Именно так мы их едим здесь, – сказала она ему с одной из своих широких тигриных усмешек, которую ни один даже самый смелый мужчина не посмел бы проигнорировать. – А потом будут „напоследки“», – сказала она.

– Напоследки? Что такое напоследки? – спросил он, откидываясь назад, чтобы избежать запаха уксуса, исходившего от Зиты.

– Напоследки – это пудинг. Знаешь, что это такое? Сладкое.

– Ну еще бы!

– В этом кафе подают настоящего «Пятнистого парня». Хочешь попробовать?

– "Пятнистого парня"? Даже не знаю. – Он удивленно задрал бровь. – Звучит чуточку неприлично.

– Он тебе понравится, я уверена! – И тут же сделала заказ, так и не спросив его согласия.

Надо сказать, что этот сон казался Сэму удивительно реальным. Кафе находилось примерно в центре цепочки лавочек. Мимо него громыхали и гудели автобусы и грузовики. Владелец заведения украсил его фотографиями и рисунками щенят. Потом появился «Пятнистый парень». Им оказался огромный кусок пудинга вполне определенной формы, весь испещренный темными пятнышками изюма и ягод черной смородины. Он развратно возлежал в миске дымящегося сладкого крема.

И как в самых обычных реальных кафе, в него все время входили посетители. Или выходили. Включая бродягу с рыжеи шевелюрой и в рабочем комбинезоне, который купил (или выпросил почти даром) чашку бульона и кусок шоколадного торта. А еще Сэм отчетливо помнил человека в форменном мундире частной охраны, который уронил сахарницу со своего стола себе на штаны и воскликнул: «Ух ты! А я и без этого считал, что я мужчина-конфетка!» Это вызвало несколько смешков у других клиентов и грустное покачивание головой со стороны хозяина, который вышел из-за прилавка с веником и совком.

Ничего странного в этом сне не происходило. Владелец не превращался в огромную летучую мышь и не улетал, еле шевеля огромными крыльями, над крышами домов Кастертона. «Пятнистый парень» не оборачивался маленьким пирожком. Зита была Зитой – милой помощницей режиссера со сверкающей червонным золотом косой, толстой, как корабельная цепь.

Сэм Бейкер охотно поставил бы свою лучшую рубашку на то, что и ленч, и кафе были вполне реальны, а вовсе не снились ему.

Но вот он сидит здесь в амфитеатре, под жарким солнцем, а Зита сидит рядом, складывая столбиком цифры стоимости оборудования, в то время как туристы движутся к своим автобусам и машинам.

Он огляделся, прикрыв глаза от яркого солнечного света ладонью.

И только одно показалось ему странным.

Все находившиеся в амфитеатре знали, что тут случилось нечто загадочное.

Люди стояли, озирались вокруг, будто видели что-то неправильное, хотя и не были уверены, в чем именно оно заключалось. Сэм видел по меньшей мере человек шесть, которые почесывали в затылке, недоуменно осматриваясь по сторонам. Две женщины спустили солнцезащитные очки на самый кончик носа, чтоб те не мешали своим хозяйкам видеть лучше. Может, дамы боялись, что поляризованные стекла сыграли с ними какую-то глупую шутку? У дам был такой вид, будто они хотели спросить:

«А вы видите то, что вижу я?» Это читалось на их лицах так же четко, как надпись на придорожной ограде.

Сэм поднял глаза к небу, в глубине души надеясь, что всех присутствующих, возможно, поразил вид пролетевшего над ними космического корабля.

Небо было пусто, если не считать парочки ястребов, планировавших на почти неподвижных, широко распростертых крыльях. Даже грозовая туча исчезла.

И в это мгновение Сэм услышал чей-то громкий вздох или всхлип. Сэм поглядел налево. Рядом с ним сидел парень, одетый под Дракулу, включая раскрашенное белым макияжем лицо плюс намазанную алой губной помадой полосу вокруг рта, что должно было означать кровь.

Парень снова испустил громкий вздох, будто кто-то двинул его коленом в живот. Он даже обхватил живот руками и перегнулся почти пополам. Задыхаясь, стеная и плача, он поднял колени почти до уровня груди и тут же рухнул на ступени.

Вероятно, он так бы и летел кувырком до самого низа, если бы Сэм не схватил его за накидку.

– Снимите ее с меня! – визжал парень в истерике. – Снимите! Мне больно! Она...

Его тело сотрясали конвульсии, похоже, начиналась агония. Но почему? Сэм не видел ничего такого... Может, у парня внезапно лопнул аппендикс или что-нибудь еще?

– Снимите-е-е ее-е-е!

В этом опрокинутом каменном конусе благодаря его роскошной акустике крики звучали так громко, что у многих присутствующих они вызвали физическую боль и страх.

Все повернули головы, желая видеть, что случилось.

– Вы не знаете, что с ним такое? – спросил Сэм у толстоморденького паренька лет двадцати, одетого под Оливера Харди. Толстячок сидел, выпучив глаза, из-под его поношенного котелка текли потоки пота.

Сэм втащил все еще кричавшего Дракулу на скамейку.

– Эй ты, послушай! – задыхаясь от усилий, говорил он. – Что с тобой, дружище?

– Наркота! – выдавил из себя потрясенный Оливер Харди. – Мерзкая наркота! Я ж говорил – не надо!.. Во всяком случае, не натощак! О Боже! – Оливер вдавил кулаки в глазницы и стал яростно тереть глаза. – Я же спятил... Святый Боже! Я просто спятил! У меня галлюцинации... Спасите!..

Сэм смятенно смотрел, как человек в костюме Харди валится, рыдая, на скамью и обхватывает руками голову так, будто ждет, что небеса с грохотом обрушатся на него.

А между тем тот тип, который носил одежду Дракулы, все еще бился в конвульсиях в руках Сэма.

– У него припадок, – крикнул Сэм, полуобернувшись к Зите.

Та уже вскочила с места и пыталась удержать голову Дракулы от соприкосновения с деревянной спинкой скамьи.

– И не только у него, – сказала она внешне спокойным голосом, в котором, однако, слышалось напряжение. – Погляди по сторонам.

Сэм поднял голову.

Мир явно сошел с рельсов. Как ему и подсказал животный инстинкт несколько минут назад. То, что он видел сейчас, служило лишь еще одним доказательством правоты инстинкта.

– Что случилось, Сэм? Почему они вытворяют такое?

Сэм взглянул туда, куда был направлен взгляд Зиты.

– Не знаю. Решительно ничего не понимаю...

От сна к кошмару. И все за одно мгновение.

3

Люди сидели на скамьях амфитеатра, причем среди них были и те, кто еще недавно стоял на ступенях. Они рухнули на скамейки так грузно и так внезапно (кое-кто даже ушибся), будто были сражены какой-то ужасной новостью. Хотя солнце, как и раньше, палило яростно, но многие дрожали, обхватывали себя поперек груди руками или держались ими за плечи.

Не от холода. От шока.

Конвульсии у парня, одетого в костюм Дракулы, почти прошли, но он трясся, как будто кто-то окунул его в чан с ледяной водой.

– Боже мой! – задыхаясь, сказала Зита. – Вот это и называется внештатной ситуацией?

– Скажем лучше, что банка с дерьмом лопнула по швам, – отозвался Сэм, изумление которого почти достигло точки кипения. – Но даже ради спасения собственной жизни я не мог бы сказать, что это за дерьмо и почему лопнула банка.

Кто-то рыдал. Среди плачущих были и взрослые мужчины, и взрослые женщины. Какая-то дама, сидящая позади Сэма, засунула в рот костяшки пальцев и вцепилась в них зубами, чтобы заглушить рвущийся наружу вопль. Глаза ее блестели от стоящих в них слез.

Пожилой мужчина в бейсбольной каскетке, сидевший рядом с ней, раскачивался взад и вперед с тем выражением на лице, которое может быть у человека, сунувшего в рот половину лимона и не видящего урны, куда можно было бы сплюнуть.

Единственный раз, когда Сэм наблюдал нечто подобное, было во время взрыва бомбы на многолюдном базаре. Конечно, очевидцем события он не был – просто редактировал сюжет для передачи, полученный от спутниковой съемки в одной из азиатских стран. Ужасные кадры изувеченных человеческих тел. Изломанные в щепки рыночные прилавки. Оторванная собачья голова в канаве. Кровь на булыжниках, похожая на блестящую эмалевую краску. И увеличенные фотографии лиц свидетелей, снятые секунду спустя после взрыва. Выражение шока, непонимания, страха, ужаса, смятения, а у многих – вопроса: «Это случилось на самом деле, или я сплю?»

Только тут взрыва не было.

Но не было и сомнения: все присутствующие получили страшную травму. Да, черт побери, да! Все они находились в шоковом состоянии.

Глава 9

1

Сэм осторожно разжал руки и отпустил парня в одежде Дракулы.

– Как ты себя чувствуешь?

Парень выпрямился и взглянул на свой живот так, будто ожидал увидеть, как из его кишок вылезает духовой оркестр, исполняющий мелодию из «Монти Пейтона».

– Где же он? – спросил молодой человек. Сэм по его лицу не мог сказать, бледен ли тот от шока, или просто от макияжа, покрывающего густым слоем его лицо. Но в голосе была какая-то странная бесцветность, будто от только что пережитого леденящего душу кошмара.

– Кто – он?

– Да грузовик, понятно. Он же был вот тут! – Парень дотронулся до того места, где находится желудок. – Я же чувствовал его покрышку... Боже, как это было страшно! – Он взглянул на Сэма. Глаза его дико блестели и странно косили. – Боже! А кровищи-то... На мостовой кровь... и люди, что стояли и смотрели, будто я...

– Успокойтесь, – сказала Зита и погладила его по плечу. – Должно быть, вам все это приснилось.

Слова «Должно быть, вам все это приснилось» спровоцировали сильнейшую реакцию, но на этот раз у девушки в шкуре гориллы и у девушки в костюме Стана Лорела. До этого они остекленевшими глазами пялились на своего друга – Дракулу. Теперь же обе сразу вышли из транса. Бросили испуганный взгляд на Зиту, а потом друг на друга.

Блондинка затрясла головой, будто ломала ее над труднейшей математической задачей.

– Он не мог увидеть этот случай во сне! – Тут она захватила в руку прядь своих золотистых волос, будто собиралась вырвать ее с корнем, а потом перевела взгляд на Сэма. – Нет, Ли это не приснилось. Потому, что этот сон приснился мне.

2

Когда блондинка заявила, что это она видела во сне тот несчастный случай, когда грузовик зацепил накидку Дракулы и затащил его под колеса, которые его и раздавили, это вызвало немалый ажиотаж и какой-то совершенно полоумный разговор. Во всяком случае, Сэму он показался именно таким.

Ибо каждый из четырех молодых людей, одетых в театральные костюмы, утверждал, что именно ему приснился этот странный сон. Толстячок, наряженный Оливером Харди с подержанным котелком на голове, все еще раскачивался взад и вперед, рыдая и повторяя одну и ту же фразу: «Это все наркота, говорю вам – наркота. И я говорил вам, не надо было ее курить, верно? Ни в коем случае не надо. Да еще на пустой желудок!»

Сэм повернулся к Зите, которая все еще качала головой в полном недоумении.

– Признаюсь, – сказал он ей, стараясь говорить спокойно, – я ничегошеньки не понимаю. Мы спятили или спим? Или и то, и другое сразу?

– Я тоже в полной растерянности... в полной. – Правда, единственным свидетельством ее потрясения было лишь непрерывное поглаживание подбородка слегка дрожащими пальцами.

Сэм окинул взглядом ряды сидящих.

– Некоторые из них кажутся по-настоящему потрясенными. Но никто, даже ради спасения жизни, не может определить причину испытанного шока. – Он снова перевел взгляд на Зиту. – Самое разумное – вызвать сюда «скорую», и пусть ими займутся врачи. – Сэм вынул из кармана сотовый телефон.

– И что же ты им скажешь? – спросила продолжавшая пребывать в изумлении Зита.

– Чтоб прислали врачей... машины... – Сэм пожал плечами, что было скорее выражением его собственной растерянности, нежели реакцией на вопрос Зита. – Некоторые из здесь присутствующих явно нуждаются в больнице.

– Но что с ними стряслось? Коллективные сны? Дежа-вю? Предчувствия опасности? Ведь физически они кажутся совершенно здоровыми?

– Согласен. Но... – За этим «но» должно было последовать нечто рациональное, хотя бы объяснение того, что Сэм скажет дежурному «Скорой». В самом деле – что? Что пятьдесят человек только что одновременно получили неприятные «ощущения»? Надо думать, подобное заявление котировалось бы даже ниже, нежели вызов пожарной команды для снятия с дерева котенка или сообщение какого-нибудь идиота в полицию, что у него под кроватью поселились марсиане.

Отбросив эту мысль, Сэм нажал кнопку вызова, продолжая убеждать себя, что все равно все эти люди испытали сильнейший шок, потрясший основы их сознания. Что это было? Токсичные выбросы фабрики за холмами? Сверхзвуковые волны? Спонтанное нарушение кровообращения? Не важно! Людям нужна помощь!

Сэм нажал кнопку и приложил к уху телефон.

Услышал он только какие-то шумы.

Попытался еще раз.

– Черт бы их побрал, – сказал он, злобно глядя на телефон. – Постой-ка! У вас же номер «Скорой» не 911, верно?

Зита покачала головой, ее коса с шорохом метнулась в другую сторону.

– Нет. 999. Что ж, вызывай, хоть я и не представляю, что ты скажешь дежурному.

– Когда увижу мост, тогда и подумаю, как через него переезжать. – Сэму даже удалось улыбнуться. – Я же главный режиссер программы! Самая важная из всех дерьмовых шишек на ровном месте! Так, говоришь, 999?

Она кивнула, и Сэм стал набирать номер.

– Будь оно все проклято! – сказал он, когда в трубке послышалось все то же мелодичное бульканье и посвистывание. – Не могу пробиться. А батарейки в порядке. Должно быть, тут внизу плохой прием. Окаянная глубокая дыра!

– Но я же дозванивалась отсюда! – Зита достала свой телефон. – Воспользуемся моим.

Несколько раз она набирала номер, тяжело вздыхая при очередной неудаче.

– Печально, – сказала она, крепко прикусив свою красную губку и одаривая телефон злым взглядом. – А батарейка и у меня свежая. Надо думать, сейчас вообще плохой прием.

– Что ж, может, и нет нужды вызывать «скорую». Видишь, народ уже приходит в себя. То, что вызвало у них этот шок, начинает постепенно выветриваться.

– Но что на нас такое обрушилось? Я чувствую себя так, будто кто-то сунул мне в голову миксер и перемешал все мозги.

Сэм помолчал, явно раздумывая.

– В последний раз, когда у меня было такое же ощущение, я сидел на груше и в меня била молния.

– Помню, ты говорил об этом. Но тебя ведь не покалечило?

– Не-а. Ни вот столечко. Брови сгорели, вот и все дела. Но моим друзьям досталось куда больше. Они умерли, еще не долетев до земли. Молния, знаешь ли, штука странная.

– Ты думаешь, нас здесь – в амфитеатре – поразила молния? – Зита обвела взглядом ряды сидящих. Сэм понял, что она ищет обугленные пятна и струйки дыма. Но и он не видел тут ничего похожего. На первый взгляд все было в норме.

– Может быть.

– Но, благодарение Богу, никто не был убит.

– Смотри, люди встают. Пошли, – сказал он, чувствуя себя куда лучше теперь, когда он наконец увидел свет там, где только что была одна черная мгла. – Разве мы не собирались подкрепиться рыбой и чипсами?

3

Они подошли к стоянке у амфитеатра. Их машина стояла прямо на ярком солнечном свету, и вид у нее был такой, будто она еще не решила, то ли ей остаться твердой, то ли превратиться в полужидкое желе.

Сэм снова взялся за телефон.

Опять ничего, кроме посвистывания и бульканья.

– Если где-нибудь поблизости зарождается магнитная буря, она вполне может вызвать непрохождение сигналов.

Зита вдруг остановилась как вкопанная. Руки полусогнуты, брови нахмурены, лицо такое, будто что-то мучительно вспоминает.

– Сэм, – сказала она почти шепотом, будто увидела нечто, чего никак не ожидала встретить, – Сэм, я не голодна.

– Это из-за шока так кажется. Пошли. – Сэм ободряюще улыбнулся. – Прописываю тебе большую кружку крепчайшего горячего чая с тройной порцией сахара. Сразу почувствуешь себя... Зита! Зита! Тебе плохо?

Она, не открывая рта, водила языком по губам, будто отыскивая там кусочки непроглоченной пищи.

– Сэм, я не хочу есть потому, что недавно поела. До сих пор у меня во рту вкус рыбы.

– Да нет же! Мы только-только собирались...

– Позавтракать? Знаю. Но я чувствую себя сытой. А ты?

– Пожалуй, готов рискнуть. И поискать свой аппетит по дороге в кафе.

– Сэм! – Зита шагнула вперед, схватила Сэма за руку и развернула лицом к себе. Ее большие карие глаза были серьезны. Она ухватилась за хвост весьма многообещающей тайны и вознамерилась узнать, что за ней кроется. – Мы же ели! Ты помнишь?

Сэм чувствовал, как заблудившаяся на его лице улыбка становится все более натянутой и неприятной.

– Невозможно! Мы же только что вышли из амфитеатра! А до этого прогуливались по окрестностям.

Зита трясла головой, будто искала слова, которые помогли бы ей справиться с ее состоянием и объяснить его.

– Верно, но потом мы ели в кафе в Кастертоне. Рыбу и чипсы. А на десерт – «Пятнистого парня». Ты же помнишь это? А? Или мы оба видели один и тот же сон?

И в это мгновение Сэму показалось, что сама земля разверзлась у него под ногами. Он понимал, что эта пропасть, такая бездонная и темная, ведет прямо туда – в ад. Или к безумию. Точно куда – он не знал.

Конечно, можно было отступить, притвориться, что все это приснилось ему, когда он задремал в амфитеатре. Но можно было поступить иначе – шагнуть, так сказать, вперед и с грохотом полететь вниз – в эту темную вопящую неизвестность.

Он взглянул на Зиту.

Она сняла солнцезащитные очки и смотрела ему прямо в глаза.

Черт подери все!

Его же воспитали честным и правдивым. И он понимал, как это важно – быть честным с самим собой. Самообман – самая страшная из всех форм лжи.

Надо сделать этот шаг вперед, надо рискнуть, надо рискнуть последствиями, которые связаны с этой пропастью, которая разверзлась вовсе не в асфальте шоссе, а в его собственном уме.

Он облизал внезапно высохшие губы.

Они отдавали уксусом.

А желудок уверял, что он только недавно подзакусил.

Осторожно, будто делал это первый раз в жизни, он поднял руку и стал смотреть на циферблат часов.

– Они показывают два. А вот тут, – Сэм прикоснулся ко лбу, – время куда более позднее. Мои желудочные часы утверждают, что мои наручные часы или отстают, или даже останавливались, а потом снова пошли – ведь сейчас они явно работают. – Сэм говорил медленно и серьезно, как будто он изучал проблему часов, но ни на минуту не забывал о пропасти, существовавшей в его мозгу. Он не испытывал ни малейшего желания поскользнуться и рухнуть в нее, то есть в безумие, а именно туда могла завести его торопливая речь и незнание того, что ему придется сказать дальше. – И еще... Я помню кафе, где по стенам висели фотографии и рисунки щенков. Помню человека в форме частного охранного агентства, который уронил сахарницу со стола на свои брюки и сказал... – Сэм жестом показал Зите, что ждет продолжения, которое или докажет ему, что он разумен, или сбросит его в пучину безумия.

– "Ух ты! А я-то считал, что я и без этого мужчина-конфетка!" И тогда все засмеялись, – сказала Зита.

Темная пропасть исчезла. Теперь Сэм знал, что здоров. Но еще лучше он знал, что никакого объяснения случившемуся у него нет.

И еще он обнаружил, что не отрываясь смотрит в темные глаза Зиты. Было похоже, что они без слов обмениваются информацией о том, что они видели, о том, что пережили, и о том, что им предстоит делать дальше. Но о последнем пока знал один Господь.

– Ты помнишь, что произошло, не так ли?

Она кивнула.

– Вопрос в том, что происходит сейчас.

– Давай-ка съездим в кафе. Спросим, помнят ли они нас. Будем действовать осторожно, чтобы нас не приняли за парочку полных идиотов. После этого... – Она пожала плечами. – Идеи есть?

– Ага. Мы или сходим в редакцию газеты и расскажем им самую удивительную историю...

– Которая сделает нас богачами... или послужит поводом для увольнения...

– Или забудем обо всем, что произошло.

Он сел на сиденье рядом с ней. Так уже было недавно, стало быть, к дежа-вю отношения не имеет.

– Что делать дальше, решим потом, – сказал Сэм, слегка улыбаясь. – А сейчас тебе предстоит поведать мне все то, что ты знаешь о путешествиях во времени.

Глава 10

1

Ли Бартон все еще сидел в амфитеатре. Он расстегнул жилетку Дракулы, чтобы получше видеть свой живот. Никакого следа черных покрышек грузовика, превративших в кисель его желудок и почки. Никаких пятен крови. И никакой боли.

Но память обо всем этом была жива, и она яростно, раскаленным железом жгла мозг Ли.

Он был раздавлен грузовиком в Йорке. В этом Ли был уверен. Его кровь измазала покрышки грузовика. Он помнил ту струю алого цвета, что вырвалась из его рта, будто выброшенная наружу каким-то взрывом.

Священник даровал ему отпущение грехов.

А теперь он сидит в амфитеатре, и его греет солнышко. И Райан Кейт сидит рядышком и хнычет, как маленький, все еще сжимая толстенькими ручками дурацкий котелок Оливера Харди.

Пот бежал ручейками по груди Ли под белой рубашкой с плиссированной грудью. Накидка Дракулы висела на спине такой тяжестью, будто была освинцована.

Он чувствовал себя так, как если бы сошел с безумно вертящейся карусели. Голова кружилась, внимание полностью расфокусировалось.

– Но, Господи, как прекрасно чувствовать себя живым!

2

Зита выругалась. Попыталась еще раз повернуть ключ зажигания в «рейндж-ровере». Стартер заработал, цилиндры фыркнули, но тут же начались сбои, продолжавшиеся минуту-другую, после чего мотор закашлялся и, подавившись собственным кашлем, окончательно умолк.

Сэм взглянул на Зиту.

– Похоже, на линии подачи топлива произошла закупорка, а может, не работает зажигание.

– Блин! – с чувством сказала Зита. – Этой машине всего год. Не может она выйти из строя. Я ей, поганке, покажу!

Сэм открыл дверцу. В машине было жарко, как в оранжерее.

– Давай-ка выйдем. Небось вода попала в карбюратор.

– Сэм, я воду в карбюраторы не наливаю, – сказала она таким тоном, что он сразу понял – пора отступать. – Я не лью воду в двигатель, я не выключаю мотор перед светофором, я не включаю скорость при задействованном ручном тормозе!

– О'кей, – ответил он, пытаясь смягчить ее гнев. – Давай погуляем немножко, а потом снова сядем в машину и попробуем еще раз. Если не заработает, обратимся к механику.

Она вышла и с силой захлопнула свою дверку. Потом злобно поглядела на нее, обошла машину спереди и прислонилась к привинченному к бамперам «скотосбрасывателю».

Сэм снова надел солнцезащитные очки и еще раз оглядел парковочную площадку. Люди группами продолжали выходить из амфитеатра. Большинство людей направлялись к автобусу, стоявшему у дальнего края стоянки. Другие шли к фургончику мороженщика. И все равно сцена носила отчетливый налет чего-то необычайного. Что-то странное было в ней.

Что-то непонятное, что-то им не свойственное было в самом поведении людей. Они держались так, будто только что стали свидетелями взрыва бомбы. Ошеломленное выражение лиц. Кто-то вдруг останавливался и с удивлением озирался по сторонам. Кто-то беспрестанно смотрел на свои часы, даже подносил их к уху, причем на лице появлялось выражение недоумения. Какая-то пара непрерывно нажимала на кнопки своих мобильных телефонов, и Сэм видел, что им никак не удается выйти на связь со своими любимыми, со своей работой, с полицией или вообще хоть с кем-нибудь.

Ничуть не лучше обстояли дела и у потенциальных потребителей мороженого. Человек, им торговавший, сидел на земле возле фургончика и безостановочно мотал головой из стороны в сторону. Возможно, Сэм и ошибался, но ему показалось, что мороженщик бормочет про себя что-то вроде «Я видел себя собственными глазами... Я видел себя...».

В эту минуту к Сэму подошел пожилой мужчина с тростью в руке и со слуховым аппаратом.

– Извините меня, молодой человек, – сказал он, возясь со своей аппаратурой, – но не можете ли вы подсказать мне, какой сегодня день?

– Вторник. – Вообще-то говоря, такой вопрос был странен сам по себе, но сейчас Сэм не увидел в нем ничего особенного. Нормальный мир только что проделал прямо на его глазах сложнейший кульбит, и Сэм чувствовал себя чем-то вроде постороннего зрителя, который с интересом наблюдает за дальнейшим развитием событий.

Старик приложил ладонь к ушной раковине.

– Пардон? Очень жаль, но мой аппарат... – Он постучал по слуховой трубке. – Эта штука, по-видимому, совсем вышла из строя... Вы сказали – понедельник?

– Нет! – Сэм повысил голос. – Вторник.

– О? Вторник? Ах, понимаю... А я был уверен... О!.. Извините, что потревожил вас, молодой человек... – Продолжая что-то бормотать, старик заковылял прочь.

Сэм смотрел ему вслед, пораженный выражением ужаса на лице старика. Тот, видимо, впервые убедился в наличии у себя признаков болезни Альцгеймера и наглядно представил все ее ужасающие последствия. Потеря памяти. Затуманенное сознание. Недееспособность. Попытки получить завтрак в полночь. Дочь называешь именем матери. Слезы по ночам из-за страха перед темнотой.

Однако Сэм в глубине души сомневался, что перед ним клинический случай болезни Альцгеймера. Старик вовсе не походил на маразматика. А если это и маразм, то какой-то инфекционный, вроде гриппа, что ли. Ведь он и сам перенес нечто похожее, когда открыл глаза в этом амфитеатре пятнадцать минут назад. И лица остальных, кто сидел там, он тоже видел.

– Старикан явно решил, что у него крыша поехала, правда? – с удивлением, в голосе сказала Зита, глядя, как тот, прихрамывая, обходит площадку, а в глазах у него отражается полное непонимание происходящего вокруг. – Он убежден, что спятил.

– И как я понимаю, подобное ощущение нам всем не чуждо, – ответил Сэм, чувствуя странное покалывание в ампутированных больших пальцах, в свое время оказавшихся лишними. Это ощущение приходило к нему иногда, особенно в моменты стресса или сильного волнения. Тогда нервные окончания в них вдруг начинали подавать тревожные сигналы, как крошечные электрические звонки. Проклятые руки мутанта,сказал он себе, ощущая свою неполноценность. Большие пальцы зачесались еще сильнее.

А ведь из этой истории могла бы получиться настоящая сенсация, конечно, если им удалось бы убедить редактора новостей в ее правдивости.

– Зита, – сказал он, чувствуя, что напряжение снова начинает возрастать. – Попробуй вспомнить то, что случилось здесь несколько минут назад. Я еще спросил тебя, что ты знаешь о путешествиях во времени.

– Ага, помню. Но мне известен лишь один сверкающий истиной факт: оно невозможно.

– Уверена? Но ведь мы ежедневно путешествуем во времени, разве не так?

Она наморщила лоб.

– Ну, разумеется. Но путешествие во времени – улица с односторонним движением. И к тому же мы двигаемся по нему на фиксированных скоростях. От сейчас – к будущему.

– А что говорил тот парень, что прикован к инвалидному креслу?

– Какой? А, профессор Хокинс? Астрофизик?

– Ага. Разве он целые годы не внушает нам, что изредка могут наступать моменты, когда время ведет себя не так, как всегда? Что оно может вдруг побежать в разных направлениях, может делать прыжки назад или вперед?

– Но разве для того, чтобы такое произошло, не надо лезть в черную дыру или куда-то еще?

– Но я запомнил еще один непреложный факт: скорость сворачивает время. Это сказал Эйнштейн. Чем быстрее двигаешься, тем медленнее течет время. В 1971 году парочка ученых поставила четыре штуки точнейших атомных часов на самолет, совершавший кругосветный перелет. Когда показания этих часов сверили с показаниями часов, находившихся на земле, ученые обнаружили, что время на самолете действительно текло более медленно.

Сэм заметил, что Зита время от времени дарила его взглядом, который его тетушка называла старомодным. Он усмехнулся.

– Нет, я в детстве никогда не был вундеркиндом. Просто, подобно множеству других мальчишек, впитывал в себя огромное количество бесполезных фактов. Ну, как носовой платок впитывает сопли.

– Чудесный оборот речи, мистер Бейкер. Но если я не ошибаюсь, показания этих атомных часов отличались от показаний земных на несколько наносекунд, верно?

– Ты права. Больше того, если бы ты потратила всю свою жизнь на самолетные перелеты, то стала бы моложе своей близняшки всего на одну десятитысячную долю секунды.

– И все это никак не объясняет того, что здесь произошло.

– Нет, не объясняет. Однако я уверен, что мы обнаружим доказательства путешествия во времени, поехав в Кастертон и просто спросив у полицейского, который сейчас час. Или поглядев на церковные часы.

– Да, если удастся завести мотор.

– Можно сесть на какой-нибудь чертов местный автобус. – Сэм уже чувствовал себя на коне. – Кстати, а который час на твоих?

– Два пятнадцать.

– И у меня столько же.

– Ты думаешь, мы скользнули во времени на каких-нибудь три четверти часа?

– Звучит по-идиотски, верно? – Сэм ощутил, что в его голове снова разверзается та же глубокая пропасть. И он остро понял ту боль, которую почувствовал тот старик, что ходил тут со своей палкой. Топтание на краю безумия, головокружение, будто ты вот-вот соскользнешь и рухнешь в пучину багрового сумасшествия, где будешь что-то бормотать, вопить, отлично понимая, что пути назад нет, а самому тебе никогда уже не одолеть подъема наверх – к царству здравого смысла.

Он глубоко вздохнул и вытер лицо ладонями. Он стали мокры от пота.

– Да, это и в самом деле похоже на безумие. Согласен.

– Абсолютно. И все же... – Зита замолчала. – И все же я боюсь, что это может оказаться правдой.

– Что ж, значит, нас уже двое – я и ты.

– Черт, неужели и у тебя такая же голова, как у меня: кажется, она вот-вот лопнет! – Зита издала сухой смешок, будто истерия уже запустила в нее свои когти. – Нет, такие вот штучки просто не имеют права происходить с приличными девушками из Понтипридда!

– Слушай, почему бы нам не прогуляться пешочком? Тут мы ничего нового не узнаем. – Сэм заметил, что еще несколько водителей безуспешно пытаются завести свои машины. Видимо, неисправность автомобиля Зиты оказалась заразной. – Можем прошвырнуться вон до той церкви.

Зита бросила на него вопрошающий взгляд.

– Не бойся. Я не собираюсь молиться о спасении. Во всяком случае – пока. Но мы можем сравнить наши часы с церковными. Или ты можешь увидеть их отсюда?

Она покачала головой.

– Прогуляться в любом случае неплохо. Кроме того... – Она поглядела на людей, бесцельно бродивших по стоянке, подобно стаду испуганных овец. – Ты не чувствуешь, как под покровом искусственного спокойствия в них бушует нарастающая истерия?

Сэм тоже ощущал это. Торговец мороженым тихо плакал, пряча лицо в ладонях. С десяток людей сосредоточенно чесали в затылках. Вид у них был отрешенный. Да, бомба могла взорваться в любую минуту. Высокий худощавый парень, одетый в костюм Дракулы, взгромоздился на стол для пикников и лупил себя ладонями по животу. Иногда он разражался каким-то нутряным хохотом: «У-ху-ху! Ха-ха! Ха-ха!»

Некоторые зрители прямо животики надрывали от смеха. Неприглядное зрелище. И Сэм подумал, что лучше быть подальше, когда плотину прорвет...

– Пошли, Зита, – сказал он почти шепотом. – Давай выбираться отсюда.

Ее кивок сказал, как благодарна она сейчас Сэму. И они двинулись через площадку, не обращая внимания на окружавшую их толпу людей, бесцельно бродивших вокруг и готовых в любую минуту поддаться истерии.

3

Через пару минут они уже покинули парковочную площадку, от которой в эту жаркую погоду отвратительно воняло разогретым асфальтом, и пошли по траве. Она была жесткая, какая-то непривычно цепкая и курчавая. Сэму Бейкеру по странной ассоциации она напомнила волосы на лобке одной знакомой девушки, с которой он одно время встречался. Они тоже были сухими, «проволочными» на ощупь и кололи ему щеку, когда он засыпал, положив ей голову на живот.

И какого черта ему вдруг пришли в голову воспоминания о волосах на срамном месте у Джей Лоренц? Он думал об этом, шагая рядом с кравшейся подобно хищной кошке Зитой. Вероятно, это потому, что думать о прошлом безопасно, решил Сэм. Это нечто такое, на чем можно эмоционально отдохнуть от безумного идиотизма прошедшего часа. Его разуму нужно что-то прочное, куда можно спрятаться. И самое лучшее – это такое милое, такое безопасное прошлое.

Гуляя, Сэм приглядывался к окрестностям. Выглядели они на удивление успокаивающе. Сухая густая трава, напомнившая ему о Джей, уходила вдаль. За лугами, минутах в десяти ходьбы, тянулась полоса деревьев, а за ней виднелось шоссе, по которому время от времени пролетали машины, отражая стеклами солнечные лучи.

Где-то над самым горизонтом виднелась пара легких малолитражных самолетиков, взлетевших с местных аэродромов, – пилоты явно хотели насладиться таким чудесным летним днем. А прямо перед Сэмом поднималась церковь, построенная из светлого кремового песчаника, который казался мягким, точно чеширский сыр. Церковь старинная, с низкой квадратной башней, с черной сланцевой крышей и обнесенным стеной кладбищем, тесно уставленным надгробными плитами, наклоненными в одну сторону силами эрозии и оседания земли. Сэм все еще не мог разобрать, какое время показывали часы на башне.

Зита шла молча. Сэм решил, что она занята тем же, чем был занят он, – пытается переварить события последнего часа.

Возможно, что время скользнуло назад, говорил он себе. Возможно, подобные случаи бывали и раньше. Разве не была когда-то наша Вселенная крошечной частичкой материи, величиной с булавочную головку? А затем произошел Большой Взрыв, и все началось впервые? Разве наши тела не сделаны из той же материи, что и звезды?

И тут Сэм вдруг заметил дохлого голубя, который лежал на земле прямо у его ног.

Головы у голубя не было. Ее либо начисто оторвали, либо отгрызли. Кошка, вероятно. Из тушки текла кровь, склеившая курчавую траву, что так походила на лобок Джей Лоренц.

И этот голубь тоже сотворен из звездной материи. Космос все переваривает. Звезды – в планеты. Камни – в почву. Почву – в растения. Семена растений – в голубей. Голубя... ну, во что-то еще.

Сэм перешагнул через обезглавленную птицу и пошел дальше, размышляя над тем, на какие странные поступки способна наша Вселенная.

4

Еще несколько минут – и Сэм убедился, что церковные часы не дают никаких потрясающих доказательств прыжка во времени. Он услышал, как они пробили половину.

– Точно как на моих часах, – сказал он Зите, чувствуя, что сердце снова падает куда-то вниз. Ведь он так логично убедил себя, что некие экстраординарные события имели место. И теперь, когда церковные часы спокойно сообщили ему, что вообще не произошло ничего, кроме коллективной истерии, вызванной оглушительной жарой этого летнего дня, или (кто знает?) гипноза, или наведенного безумия, стало ясно, что они просто вообразили нечто несусветное.

– Разве что то, что поразило нас, поразило и церковь, – сказала Зита. – А может, весь наш мир сделал прыжок назад часа эдак на два?

– Как все же приятно знать, что ты не одинок, – слабо улыбнулся Сэм. – Давай выйдем к шоссе – я видел там симпатичный кабачок. Думаю, стакан пива нам не повредит?

– Или два!

– Да еще и виски – в виде прицепа. – Улыбка стала шире.

Должно быть, прошла минута-другая, прежде чем они увидели седого мужчину в золотом жилете, того самого, что читал им лекцию в амфитеатре. Сэм даже вспомнил, что мужчину зовут Джад (все же, подумал он, случившееся с нашим мозгом не может быть старческим маразмом или проявлением болезни Альцгеймера, и наши извилины еще не превратились в кашицу. Эта мысль его успокоила, хотя бы в одном пункте). Джад направлялся к ним, но не по прямой, а скорее по широкой дуге. Он шагал, время от времени поднимая глаза на Сэма и Зиту, но чаще все же не отрывая взгляда от земли под ногами. Выражение напряженности на его лице говорило, что скорее всего он ищет потерянный бумажник.

Зита перевела взгляд с человека в золотом жилете на Сэма. Тот вопросительно поднял бровь.

Значит, мозги Джада тоже оказались под воздействием. Иначе не стал бы он ходить по невидимой кривой да еще приглядываться к этой бог знает на что похожей курчавой траве.

Мужчина вновь поглядел на них.

– Добрый день, – сказал он вежливо. – Вы ведь, мне кажется, были в амфитеатре во время моего скромного выступления?

– Верно. И оно нам понравилось. – Сэм говорил осторожно, не желая выглядеть идиотом, который сразу бросается к людям с криком: «Боже мой, мне кажется, что мы только что отпрыгнули во времени часа эдак на два назад, так что вы думаете об этом?» – Мы идем к придорожному кабачку. Жарковато, знаете ли...

– Да, погодка-то развиднелась, это верно, – ответил Джад, все еще продолжая разглядывать траву. – Хм-м... Возможно, вам это покажется странным, но не можете ли вы сказать мне, какой сегодня день недели?

Ему ответила Зита, которая изо всех сил старалась говорить спокойно и не выдавать истинного положения вещей:

– Вторник.

– М-м-м... – отозвался Джад, продолжая наблюдать за травой.

Сэм взглянул на Зиту, она ответила ему таким же взглядом. Они думали одинаково. Человек спятил, так что лучше идти своей дорогой.

Но прежде чем они успели сделать хоть один шаг, Джад задумчиво повторил:

– М-м-м... – При этом он продолжал держать руки на бедрах, а глаза его все еще не отрывались от земли. – Да, – сказал он. – Вторник. Я бы тоже так сказал. Но при этом я чувствую... я почти уверен, что мы оба не правы. – Он бросил на них неожиданно острый и внимательный взгляд, в котором не было ни малейшего намека на замешательство. – Не ошибаемся, я хочу подчеркнуть, а не правы.

– Почему? Разве сегодня не вторник? – спросил заинтригованный Сэм. – Почему вы так думаете?

– Ох, извините! Я совсем забыл о приличиях. Меня зовут Джад Кэмпбелл. Впрочем, это вы уже знаете. Рад познакомиться. – Он протянул руку. Зита не колеблясь пожала ее и назвалась сама. Сэм последовал ее примеру. Рука у Джада была большая, сильная, но, к удивлению Сэма, осторожная. Рука работника, подумал он.

– Сэм Бейкер.

– Рад познакомиться, – сказал, улыбаясь, Джад. Его глаза искрились, смехом и дружелюбием.

Сэм повторил свой вопрос:

– Вы сказали, что думаете, будто сегодня не вторник. Почему вы так выразились?

– Конечно, я тоже полагал, что сегодня вторник. – Он постучал по циферблату своих часов крепким крупным пальцем. – Вот и они мне говорят, что сегодня вторник. Но совсем недавно... во всяком случае, мне показалось, что недавно... я отправился на свое суденышко. Это вон та узкая лодка, что стоит у берега. Моя жена пыталась поймать свою любимую передачу «Коломбо». Обожает Питера Фалька. Но странно: вместо вторничной программы и Би-би-си, и другие каналы давали понедельничные, то есть вчерашние, программы. Странно, не так ли?

– Еще бы не странно!

– Просто ошеломляюще! Если уж говорить правду, то сначала, когда я открыл глаза на арене этого амфитеатра с полчаса назад, я подумал, что у меня солнечный удар. Никогда в жизни не было такого сумбура в голове. Я видел, что и другие тоже соображают туго, что они ничего не понимают. Впрочем, вы сами это испытали... Так мне кажется, во всяком случае. – Он поглядел на Сэма и Зиту. Оба кивнули. – Ладно. Стало быть, я не спятил. По пути наверх я перекинулся словечком-другим с кем-то из туристов, а затем пошел сюда – проветрить мозги. И наткнулся на несколько странных вещей, которых тут раньше не было.

– Например?

– Если вы не очень торопитесь, – ответил Джад, – то не желаете ли взглянуть собственными глазами? А потом скажете, что вы об этом думаете.

Сэм посмотрел на Зиту и сказал:

– О'кей.

– Должен вас предупредить, – добавил Джад, – что вам понадобится очень крепкий желудок. Некоторые из этих вещей просто ужасны. Играете?

– Мы следуем за вами, сэр, – ответил Сэм, в глубине души недоумевая, что страшного может им показать Джад. Молча Зита и он последовали за Джадом. Солнце пекло, чирикали птички. Но сам он не видел на траве чего-либо, что выглядело бы неправдоподобным. Однако его большие пальцы вновь зачесались. И тогда на память пришли слова стишка из давно забытого школьного урока:

Ты палец иголкой себе уколи, И вот она рядом – беда...

Глава 11

Джад расстегнул пуговицы своего золотого жилета – жара стояла страшная.

– Знаете, что такое палимпсест?

– Только не я, – ответил Сэм, не отрывая глаз от темной груды, лежавшей там, куда они направлялись.

– Какой-то документ, кажется, – поспешила на выручку Зита.

Джад улыбнулся.

– Тепло, но приз вы не получите. Палимпсест... В давние времена писали на пергаменте. А он стоил дорого, поэтому один и тот же кусок пергамента использовался по нескольку раз. Например, вы написали другу письмо. Он его получил, смыл текст и написал на том же листе ответ, который и отправил вам. Ну и так далее. Один и тот же кусок пергамента мог использоваться дюжину или больше раз – один текст поверх другого. Однако следы прежнего текста все же сохранялись – слабые и призрачные.

Эта земля – от реки и до шоссе – очень похожа на палимпсест: ее тоже использовали многократно. Когда-то давно на месте этой каменной церкви стояла деревянная. А еще раньше тут был римский храм, а задолго до него – неолитический жертвенник. И все на одном и том же месте. Вы можете спуститься в церковное подземелье и там увидите колодец – прямо в центре пола. В него люди Железного века кидали свои приношения богам. А видите вон там небольшой отрезок дороги, вымощенный булыжником? Он остался с римских времен. А вон на том холме можно отыскать следы доисторической тропы. Возможно, это одна из самых древних торговых троп Англии, а когда-то они пересекали всю страну – несколько тысяч лет назад. Само шоссе тоже проложено по следам одного из таких путей.

Эти двести акров несут на себе следы использования человеком по меньшей мере на протяжении десяти тысяч лет – до каменных наконечников стрел и костяных рыболовных крючков, которые мы выкапывали на береговых откосах. А вот этот холмик – все, что осталось от жилища отшельника. Сам Роджер Ролли жил там в четырнадцатом столетии. Слыхали о Ролли?

Сэм и Зита отрицательно покачали головами.

Джад продолжал говорить с той же серьезностью:

– Ролли был мистиком. Иными словами, верил, что получил прямую линию связи с самим Господом Богом. Написал несколько книг о своих опытах общения, пока Черная Смерть не прикончила его в четырнадцатом столетии. Ну а теперь... – Джад остановился шагах в десяти от черной массы, лежавшей на земле. – Что вы скажете вот об этом?

Сэм заметил, что Зита сморщила носик. Однако – надо отдать ей должное – она не отвернулась и не убежала. У самого Сэма желудок чуть не вывернуло наизнанку, и он инстинктивно прикрыл ладонью нос и рот. То, что было у него перед глазами, никаких сомнений не вызывало.

– Это корова, – сказал он. – Вернее, половина коровы.

И шагнул ближе. Корова была разрублена почти точно пополам. На месте разруба видны два голубоватых органа, похожие на пластиковые мешки, чуть свешивавшиеся из «головной» половины животного. Сэм догадался, что это легкие. Был там еще какой-то коричневатый предмет величиной с футбольный мяч – надо полагать, сердце. От него шли две толстые белые артерии. Обе чисто обрублены. Большая лужа крови превратила траву в липкую коричневую массу. Над коровой вились мухи, но там, где внутренности свешивались наружу, мух было еще больше.

– Боже, какой ужас! – выдохнул Сэм.

– Какие сволочи, – сказала Зита. – Кто мог сделать такое?

– Действительно – кто? – отозвался Джад. – И вот еще что: где же задняя часть коровы?

– Браконьеры? – пожал плечами Сэм.

– Странный способ красть коров, не так ли? – задумчиво продолжал Джад. – Мне кажется, проще украсть животное целиком, а уж потом зарезать его. И как, черт побери, можно разделать скотину такого размера, да еще так аккуратно, прямо тут, на пастбище? Видите? Кто-то должен был орудовать огромным топором – подойти к живой корове и... бац! – С помощью одной руки Джад изобразил воображаемый удар. – Разрубил одним ударом, будто это яблоко.

Мухи вились черным облаком там, где были обнажены внутренние органы жертвы. Сэм чувствовал тяжелый запах сырого мяса.

– Вы сказали, что видели еще кое-что, Джад?

– Да, есть и еще кое-что. Идите за мной.

Они пошли дальше. Джад продолжал говорить, обращаясь к своим спутникам через плечо:

– Замечаете ли вы то, что вижу я?

Сэм поглядел на траву в том месте, куда указал Джад.

– Не вижу ничего, – сказал он. – Трава как трава. А что с ней?

– Подождем. Мне не хочется давать вам готовые умозаключения. Предпочитаю, чтобы вы сделали их сами.

Сэм снова вгляделся в траву – сухую и жесткую. Ничего особенного.

Зита, скрестив руки на груди, тоже всматривалась, ее острые глаза перебегали с места на место. Она молчала, но у Сэма возникло ощущение, что она видит гораздо больше, чем он.

– А вот и еще один курьез, – сказал Джад так, будто водил экскурсию по археологическим раскопкам. – Взгляните на бутылку в траве.

Сэм послушно вгляделся.

– Она разбита.

– Не разбита, – поправил его Джад, ткнув большим пальцем в направлении бутылки, будто изображая полицейского на месте преступления. Сэм понял, что для Джада и корова, и бутылка были настоящими уликами. Вот только уликами чего? – Поглядите получше – разве она разбита?

Сев на корточки, Зита осмотрела бутылку. Та была цела, но горлышко у нее отсутствовало.

– Впечатление такое, что горлышко у нее отпилено.

– Да. И отпил очень чистый. Не кажется ли вам, что он такой же чистый, как отруб на корове?

Зита кивнула.

– На странные аномалии наталкиваемся мы в этих местах, а?

От человека, сделавшего столь удивительное замечание, можно было ждать широкой улыбки на лице, но Джад был абсолютно серьезен.

– Пошли дальше. Это совсем рядом. Я хотел бы показать вам еще кое-что.

Чтобы добраться до цели, не понадобилось и минуты.

– О Боже! – Зита поднесла ладонь ко рту. Ее глаза широко раскрылись.

Это была передняя часть мотоцикла. Сначала Сэм не мог взять в толк, почему руль и переднее колесо машины Зита сочла такими ужасными. Обломки машины лежали на земле, рядом валялся кусок покрышки, похожий на черную змею. Сэм нагнулся, чтобы увидеть получше.

И тогда тоже увидел.

Это было даже хуже половины коровы с ее вывалившимися внутренностями – той, что осталась где-то за их спинами.

Это была человеческая кисть, крепко вцепившаяся в рукоятку руля. Часть предплечья была отрезана чисто и аккуратно. Наручные часы на запястье покрыты кровавой коркой. Пальцы, казалось, уже готовились выпустить резиновую оболочку рукоятки. Сэма эти окоченевшие пальцы буквально гипнотизировали. Ногти казались невероятно белыми и сверкали на солнце. Светлые волосы на тыльной стороне ладони стояли дыбом и были отчетливо видны на загорелой коже, покрытой многочисленными веснушками.

– Видите, какой чистый срез? – Голос Джада звучал спокойно. – Похоже, его делал опытный хирург. Верно? Ни бороздок, ни зазубрин, ни порванной кожи... Вам нехорошо?

Зита отвернулась.

– Сейчас все пройдет, – сказала она, делая глубокий вдох. – Голова закружилась.

Сэму вдруг пришла в голову мысль:

– А какое время показывают часы?

Джад нагнулся и слегка склонил голову набок.

– Без десяти три.

– Как и мои.

– Мои тоже.

– Господи Боже, – проговорил Сэм, который никак не мог отвести взгляд от мотоцикла, где мертвая рука все еще продолжала сжимать рукоятку руля. Черт возьми, такая композиция могла бы стать эмблемой современного извращенного искусства. – Такое приятным зрелищем, пожалуй, не назовешь.

– Уж это точно, – согласился Джад.

– Думаю, это дело полиции – отделить ядрышки от скорлупы.

– Не знаю, у меня такое ощущение, что ей это окажется не по зубам, – покачал Джад седой головой.

Зита вдруг окликнула его:

– Джад!

– Да?

– Вы о траве говорили, да? О различиях в высоте? – Она поглядела на Сэма: – Неужели не видишь?

Сэм уставился себе под ноги.

Можете считать меня тупицей, недоразвитым или даже полным дебилом,сказал он про себя, но я ничего не вижу.Трава как трава, а ничего другого он вообще не видел.

Сэм пожал плечами.

Джад отошел шагов на десять от отрубленной руки, остановился и посмотрел назад – в сторону амфитеатра и реки.

– Когда я был мальчишкой, – начал он, – в нашем парке ежегодно устраивалась ярмарка. Я радовался этому, как и все мальчишки, да и девчонки, если по правде. Но особенно я ждал того времени, когда цирк сворачивал свои шатры и уезжал. Утром, уже после их отъезда, когда я шел в школу, я обязательно забегал в парк, останавливался и долго рассматривал траву на том месте, где были палатки, «гигантские шаги» и карусели. Мне казалось, что я вижу... Ну, что-то вроде волшебства. Трава как будто повторяла рисунок расположения шатров, каруселей, палаток, где торговали сладостями. Там, где были карусели, трава была длинной. Понимаете? Можно было встать в центре идеального круга на месте «гигантских шагов». Конечно, ничего волшебного в этом не было. Просто там, где находились все эти сооружения, трава росла быстрее и была бледнее по цвету.

Сэм снова стал присматриваться к дерну.

– Цвет всюду одинаковый. Но теперь-то ты видишь, Сэм?

– Вижу, – откликнулся он, ощущая прилив удивления. – По эту сторону мотоцикла она длиннее, чем по ту, не меньше, чем на полдюйма. Определенно длиннее...

– То же самое вы обнаружите и возле бутылки с отрезанным горлышком и возле коровьей туши. – Джад задумчиво потер подбородок. – А еще я готов спорить на мою недельную зарплату, что если вы станете проводить границу между высокой и низкой травой, то она обязательно пройдет через эти точки – бутылку, корову и руку этого бедняги.

– У вас есть объяснение этого явления?

– Есть. – Джад покивал. – И, мистер Бейкер и мисс Прествик, я убежден, что это объяснение в настоящую минуту восседает прямо перед вами и смотрит вам в глаза.

Зита ответила медленно и задумчиво:

– Это время, не так ли? Что-то с ним произошло.

Глава 12

1

Вместо того чтобы пойти в придорожный кабачок, как они намеревались сначала, Сэм и Зита вернулись вместе с Джадом Кэмпбеллом к амфитеатру. Солнце жгло по-прежнему. Горячая дымка висела над травой, заставляла дрожать и размываться ранее четкие очертания телеграфных столбов, маршировавших через пастбища. Туристы сидели на скамейках или просто на траве. Многие покупали в Гостевом центре прохладительные напитки.

Выяснилось, что ни автомобили, ни автобус не желали заводиться. Во всяком случае, три легковушки стояли с поднятыми капотами. Какой-то мужчина вытирал руки масляной тряпкой, бросая на машину взгляды, которые ясно говорили, что он не понимает, за что еще можно ухватиться в моторе или куда можно еще раз стукнуть.

Атмосфера недоуменного возбуждения, кажется, себя изжила. Люди выглядели более спокойными. Парень в костюме Дракулы купил в автомате банку ледяной колы и, насколько мог судить Сэм, умудрился овладеть своими чувствами.

Джад сказал, обращаясь к Сэму и Зите:

– Не поможете ли вы мне?

– В чем?

– Да вот с теми... – Джад кивнул в сторону туристов. Их было человек пятьдесят. – Нам надо на какое-то время задержать их здесь.

– Зачем? В чем смысл?

– Мне кажется, что будет лучше, если мы еще некоторое время пробудем здесь и узнаем, что именно сейчас происходит.

Зита от удивления хихикнула.

– Звучит так, будто вы нас в карантин хотите упрятать.

– Карантин? – Джад спокойно кивнул. – Вы нашли правильный термин. Карантин. Именно это я и имел в виду.

– Но почему? – возмутился Сэм. – Уверен, что все эти люди по горло сыты тем, что произошло сегодня. Почему бы не отпустить их по домам или по отелям? Пусть отдохнут, пусть пропустят по паре кружек пива. Я чувствую, что сам с удовольствием занялся бы этим делом хоть сию минуту.

– Мне кажется, что вы недостаточно глубоко продумали последствия. Трава, что растет у амфитеатра, почти на дюйм длиннее той, что растет на лугах. При такой сухой погоде это говорит примерно о недельной разнице во времени. Вы следите за моей мыслью?

– Продолжайте, – кивнул Сэм.

– Вам никогда не приходилось слышать такое выражение: «Я так много работаю, что иногда удивляюсь, как это я до сих пор не повстречался с самим собой?» Выразительная, но довольно бессмысленная фраза, я согласен. Однако сейчас я думаю о ней иначе – для многих из нас она может оказаться исполненной глубокого смысла.

– Черт побери! – Сэм дышал тяжело, он, как говорится, был выбит из седла.

– Вполне с вами согласен, – спокойно поддержал его Джад. – Нам точно известно, что окружающая нас Вселенная спятила. С точки зрения намерений и целей бытия мы пошли в каком-то непредсказуемом направлении. И дело даже не в том, где мы находимся...

– А в том, когдамы находимся, – закончила за него Зита.

– Точно, – отозвался Джад, и его голубые глаза скрестились с глазами Сэма. – Когдамы находимся.

– И вы полагаете, нам следует задержать всех тут? До какого времени? До тех пор, пока ад не замерзнет? Или пока Господь не исправит свои часы?

– Или пока мы коллективно не покончим с собой? – Глаза Зиты опасно сверкнули. – Дабы не заразить остальное человечество?

Она, казалось, намеренно взвинчивала себя, доходя до сарказма, но Джад ответил ей совершенно спокойно:

– Массовое самоубийство? Что ж, дело тоже вполне возможное.

– Чушь собачья!

– Но мы его запишем в самый конец списка.

– Самоубийство? Вы это серьезно?

– Мисс Прествик, представьте себе такую ситуацию – к вам подходит мужчина и говорит: вернулся к тебе, пробыв всего лишь год в будущем". Вы решаете, что он сумасшедший. Но он знает, какие лошади и когда придут первыми, он знает номера выигравших лотерейных билетов. Ему известна котировка акции на двенадцать месяцев вперед. Но есть и минус: он показывает вам фотографию вашей собственной могильной плиты с датой, до которой остается еще полгода.

– Весьма внушительный аргумент, – согласился Сэм. – О'кей. Давайте решим, что будем делать дальше. И что мы собираемся сказать этим людям, чтобы они согласились поступать так, как мы им посоветуем.

2

Я умер.

Я умер.Эти два коротких слова настойчиво кружились где-то в глубинах мозга Ли Бартона и уже начинали пускать там крепкие корни.

Я умер.

Он все еще продолжал держать в руках банку ледяной кока-колы.

Я умер.

Но ведь это не Небеса. Тяжелая накидка оттягивала плечи, и он хорошо ощущал эту тяжесть. Она стала весить еще больше, а шнурок, на котором она держалась, впивался в шею. Пот продолжал течь под рубашкой. Ужасно чесались плечи. Солнце слепило.

Но сомнений не было.

Я умер.

Ли огляделся. Вон стоят туристы из его автобуса. И другие, которые приехали в своих машинах. Вон сидит плачущий мороженщик. И трое сопровождающих в своих дурацких костюмах.

А кто вообще знает, что происходит с вами, когда вы умрете? Не с душой, конечно. У каждой культуры свои представления о Небесах. Разве египтяне не представали перед Осирисом, который взвешивал их злые и добрые дела? И в зависимости от того, куда склонялась чаша весов, вы или входили в дверь и получали там славную и вечную жизнь, или, осужденный как грешник, разрывались пополам кем-то, у кого было человеческое тело, но голова и челюсти – крокодила. Да мало ли было всяких верований! Христиане отправлялись в какой-то странный рай, а индуисты возрождались для исполнения еще одного жизненного тура на земле.

Но наверняка никто и ничего не знал.

Ли говорил себе: «Я погиб в Йорке под колесами грузовика, который меня раздавил всмятку. Так почему же я снова оказался здесь?»

Очевидный ответ заключался в том, что его возвращение в амфитеатр вместе со всеми этими людьми является своего рода испытанием.

Но какого черта им от него нужно?

Может, он в чем-то согрешил в прошлые годы? Может, он должен оказать кому-то услугу или хотя бы извиниться перед кем-то, кому он причинил вред?

Но кому?

Он же, в общем, покладистый парень. Большой, мягкий, злобы в нем не больше, чем в щенке. Он относится к тому типу людей, о которых вспоминают в первую очередь, когда речь заходит о славных ребятах.

И тем не менее он убежден, что его подвергают испытанию. И если он его не выдержит, то в хорошенькое же местечко он попадет! А если выдержит, если сделает то, чего от него ждут, то что тогда? Вероятно, его пошлют прямиком в рай?

Ли сделал глоток из ледяной банки.

Вот это да!

Что ж, поплывем по течению. Будем держать ушки на макушке и, когда наступит критический момент, сделаем то, что надо.

Он поднял глаза, стараясь защитить их от слепящего солнца. Может быть, этот сверкающий на небе диск – на самом деле есть Божий глаз? Наблюдает за ним. Следит за каждым движением. Взвешивает каждый поступок. Читает его эмоции, как будто они написаны на сердце, читает легко, как юрист читает в контракте то, что напечатано самым мелким шрифтом.

Возможно, его добрые дела взвешены вместе с плохими. Как у тех дохлых египтян? Когда Ли было четырнадцать, он видел гробницы в Долине Царей и собственными глазами рассматривал роспись на стенах. Эти изображения, сделанные три тысячи лет назад, запечатлелись в его памяти, будто отпечатались на сетчатке глаз. Он стоял в прохладной душной гробнице, а его глаза не отрывались от изображения мертвого египтянина с трупно-зеленоватым лицом, чье тело было обмотано белыми бинтами. И еще там был бог смерти Осирис, который взвешивал дурные и добрые дела мертвого. Добрые – на правой чаше весов, злые – на левой. «Я мертв, – думал он. – И это – Испытание». Ли видел, как к нему уверенными шагами направляется Джад Кэмпбелл. «О'кей. Ли, старина, – сказал он себе. – Думаю, твое Испытание начинается».

3

– Хочешь выпить? – спросил Сэм Зиту.

– Готова за выпивку пойти на любое преступление. Надеюсь, ты сейчас вынешь из заднего кармана брюк плоскую фляжку с коньяком?

Он слабо улыбнулся:

– Сожалею. Я собирался взять в автомате кока-колу. Хочешь?

– А ты не мог бы вместо колы взять перье?

– Считай, оно уже у тебя в руках.

Сэм перешел залитую солнцем автомобильную площадку и добрался до автомата, стоявшего прямо у стены Гостевого центра. Яркое синее небо говорило, что день будет по-настоящему летний.

«Но какой это день недели?» – спросил он себя. И тут же почувствовал головокружение, будто голова готова была сорваться с нарезки и улететь, как воздушный шарик, – прямо в синее великолепное небо. Вместе с его разумом.

Черт, нужно побольше сахара, чтоб повысить его содержание в крови!

Сэм долго возился, перебирая незнакомую мелочь. Какой-то японец, лет эдак сорока пяти, сказал ему:

– Вы тоже не слишком хорошо разбираетесь в этой системе? Разрешите я помогу. – Он взял мелочь с ладони Сэма и скормил медяки машине. – Странные деньги, – продолжал японский турист, улыбаясь. – Надо какое-то гребаное время, чтоб к ним привыкнуть. И климат тут дурацкий. Я, мать их растак, просто в нем не разбираюсь. Теперь можете выбирать свои напитки.

Сэм улыбнулся, кивнул и стал нажимать на большие кнопки, каждая из которых соответствовала рисунку банки с определенным напитком – расчет на неграмотных и на иностранных туристов. Когда банки с лязгом проскочили в прорезь и улеглись в приемнике, японец снова широко улыбнулся.

– Немец? Дейч?

– Американец.

– Это хорошо. Не сможете ли вы объяснить мне, почему англичане валяют дурака с этими гребаными датами? Проснулся утром – вторник. Приехал к этой дырке в земле. Вернулся в отель, швейцар говорит – понедельник. И теперь, мать их, ничего не понимаю. А часы говорят мне – вторник. Скажите, сэр, почему эти англичане валяют дурака со своим гребаным временем?

Сэм тоже улыбнулся и пожал плечами:

– Непредсказуемая островная раса, я так понимаю.

– Я тоже. Спасибо вам. И доброго утра, сэр. – Японец низко поклонился.

Любопытный обмен мнениями,говорил себе Сэм, возвращаясь к «роверу». Зита подняла капот машины и заглядывала в мотор. Японец говорил легкомысленно, даже насмешливо о странных привычках здешних туземцев. Но он отметил очень важный факт – ход времени в округе изменился. Подобно им самим, японец не хотел ломиться в дверь и орать: «Господи Боже мой! Время-то изменилось!» – а потом выглядеть идиотом, если люди вокруг скажут, что ничего подобного не заметили. Конечно, сегодня вторник, двадцать третье июня.

– На, держи, – протянул он Зите банку. Она нажала на клапан, все еще продолжая смотреть на мотор.

– Нашла поломку?

– Ничего. Выглядит отлично.

– Другие моторы тоже отключились одновременно с нашими телефонами.

– Ты в машинах разбираешься?

– В Великом Двигателе Внутреннего Сгорания? Нет. Ноль. А ты?

– В школе у нас был курс ухода за автомобилем. Я полагаю, что наша проблема выходит за рамки грязи в бензопроводе или севшего аккумулятора. – Зита с наслаждением сделала большой глоток сверкающей минеральной воды. – Ох-х-х! Вот это здорово!

– А что поделывает Джад Кэмпбелл?

– Он знает тех четверых, что в театральных костюмах. Это сопровождающие туристов, что приехали на автобусе.

– И чего он от них хочет?

– Чтоб помогли успокоить своих подопечных и уговорили их подождать, пока кто-нибудь съездит в город и узнает, что там происходит.

– Что ж, это может сработать. Но скоро эта публика начнет волноваться и станет расспрашивать, почему это их шофер не может исправить автобус или хотя бы не свяжется с ближайшим гаражом. – Сэм вынул свой мобильный телефон и нажал кнопку. – Боюсь, у Джада ничего не получится, если он захочет удержать тут этих людей навсегда. Ага, вот это уже лучше...

– Пробился? – Зита с грохотом опустила капот машины.

– Да, я получил сигнал Службы Времени. – Вот послушай.

Зита подошла ближе, он протянул ей телефон, и она услышала мужской голос, отсчитывающий часы, минуты и секунды.

– Пока довольно плохо, – сказала она. – Шипит, будто жарят яичницу.

– ...третий удар... -фоновый шум... – спонсирующая фирма... Аккурист... -снова шумы, треск, шипение... – пятьдесят восемь... и сорок сек... -Снова шумы. Затем три гудка говорящих часов.

Зита сказала:

– А все-таки слышно куда лучше, чем раньше.

Сэм поднял палец, когда автоматический голос перешел к новому объявлению. Теперь этот голос звучал яснее, хотя шумы все еще мешали приему:

При третьем гудке время, спонсируемое Аккуристом, будет два-пятьдесят восемь... и пятьдесят секунд... -Сэм нажал на кнопку.

– Два пятьдесят восемь, – сказал он. – Для ровного счета три часа. А на моих без десяти. Разница невелика.

– Может, эта штука... время... временная аномалия... выполаживается?

– Может быть.

– Но ты не думаешь, что это происходит на самом деле? Если наши часы говорят нам, что сейчас без пяти три, а радио сообщает, что сейчас ровно три, то расхождение очень незначительное. – Зита, казалось, приободрилась. – Всего каких-нибудь три – пять минут.

– Не знаю, – отозвался Сэм. – Не знаю. Но если телефон заработал, то, возможно, начали действовать и электрические системы в твоей машине. Не хочешь попытаться?

Зита поставила банку минеральной воды на крышу автомобиля, влезла в машину и повернула ключ зажигания. Мотор завелся и заработал.

– Не слишком ровно, – заметил Сэм. Звук казался глухим, из выхлопной трубы вылетали черные клубы дыма. И все же он работал.

Когда другие водители увидели успехи Зиты, они немедленно бросились к своим машинам. Вскоре, однако, обнаружилось, что их моторы еще не заводятся. И у автобуса тоже.

У Зиты был готов ответ:

– "Рейндж-ровер" – дизель. Ему не нужны искры, чтобы поджечь топливо. Смесь воспламеняется от сжатия.

– Значит, их свечи еще не работают, не дают искры. Ладно, пожалуй, это даже лучше, раз уж мы договорились удержать тут народ на некоторое время.

Зита снова вылезла из машины, оставив мотор работать па холостом ходу. Она радостно улыбалась.

– А может, это вскоре вообще не будет иметь значения, если мы в ближайшие часы сравняемся с Британским Летним Временем? Еще полчаса – и все вернется к норме.

– Надеюсь, – ответил Сэм. – От всей души надеюсь.

Он поглядел на свою руку, на ее длинный и тонкий палец, который рос на том месте, где должен был находиться большой. Кожа, скрывавшая два сустава последнего, сильно чесалась.

И снова на память пришел стишок из полузабытого урока:

Ты палец иголкой себе уколи,

И вот она рядом – беда...

Глава 13

1

Джад вернулся вместе с молодым человеком лет двадцати. Это был тот самый парень, который носил костюм Дракулы в комплекте с черной тяжелой накидкой, плиссированной рубашкой, зеленоватым трупным макияжем и нарисованными красной губной помадой каплями крови на подбородке. Словом, тот самый тип, что потерял сознание в амфитеатре, хватался за живот и вопил нечто невразумительное о каком-то грузовике.

Сэм Бейкер стоял у открытой пассажирской двери «ровера» и смотрел, как к ним приближается в своем расстегнутом золотом жилете Джад.

– Я слышал, автомобиль готов к поездке, – сказал Джад, стирая пот со лба. – Вы собираетесь в город?

– Если сможем, – ответил Сэм, бросая взгляд на Зиту, которая кивнула, а затем заняла место водителя. – Мы вернемся через час.

– Я спросил этого джентльмена, не хочет ли он проехаться с вами. Его зовут Ли Бартон. Он сопровождающий от фирмы «Экскурсии по берегам и прочим достопримечательным местам графства».

Сэм старался не смущать Ли в его костюме Дракулы слишком пристальным взглядом, хоть это и было не так просто. Накидка выглядела такой огромной, что казалось, пригибает парня к земле.

– Что ж, не знаю только, нужна ли нам помощь, Джад. Мы ведь собираемся всего лишь оглядеться, быть может, купить газету и... Ну, вы же понимаете...

– Все в порядке, Сэм. Я поговорил с Ли. В ситуации он разбирается. А вам может пригодиться лишняя пара рук, если мотор снова заглохнет и машину придется толкать.

– Как вы себя чувствуете, Ли? – спросил Сэм, оглядывая его с головы до ног. – Вам сильно досталось в амфитеатре, а было это совсем недавно.

– Я в полном порядке. Готов делать все что угодно. Чтобы быть полезным. Все что угодно.

Сэм видел улыбку Ли, с трудом пробивающуюся сквозь жуткий макияж, и различил отчаяние, которым были пронизаны слова «все, что угодно».

– Пора, Сэм, – напомнила ему Зита, которая сняла банку с минералкой, еще недавно занимавшую место на крыше. – Мотор опять барахлит.

– Одну минуту.

– Если мы будем тут торчать, то с тем же успехом можем вообще отложить поездку на завтра.

– Ладно, Ли, – решился Сэм. – Садитесь сзади.

– Удачи вам, – сказал Джад, и Сэм понял, что это сказано от чистого сердца.

– Спасибо. Увидимся. Через час, даже меньше. Обещаю.

Сэм сел на переднее пассажирское место и пристегнулся. Ли устроился сзади. Его накидка громко шуршала.

– Сделаю все, чтобы помочь, – завел опять Ли. – Поверьте мне...

– О'кей. Ли, – постарался успокоить парня Сэм. – Ты теперь в нашей команде. – Он повернулся вполоборота и протянул руку: – Меня зовут Сэм Бейкер, а это Зита Прествик.

Ли, даже пожимая руку Сэма, все еще казался напряженным. Он нервно посматривал то вправо, то влево и со страхом глядел в окна машины, будто ожидая увидеть там тигров и львов или что-либо столь же опасное, крадущееся к нему из травы.

– Ли, Джад сказал тебе, что сегодня произошло нечто очень странное?

– Я знаю все. -Ли голосом подчеркивал особый смысл, который он вкладывал в простые слова, что еще больше смущало Сэма. По тому, как нервничал их спутник, можно было предположить, что он собирается покуситься на жизнь президента США.

– Успокойся, – ровным голосом сказал Сэм. – Постарайся извлечь побольше удовольствия из поездки.

– Ага. Разумеется. Со мной все в порядке. Все в полном порядке.

Парень не был опасен, Сэм это видел, но явно находился под стрессом, был взволнован, будто заранее предчувствовал какой-то удивительный разворот событий.

Зита вывела машину из ряда остальных и теперь вела ее через стоянку. Коленями она зажала банку с ледяной минеральной водой. Впереди была подъездная дорожка, выводившая к главному шоссе. Джад смотрел им вслед. Его фигура, с руками, упертыми в бока, затянутая в золотой жилет, постепенно уменьшалась.

Внезапно Сэм услышал тяжелый удар, будто что-то твердое с лязгом ударилось в корпус машины.

– Господи, да что же он творит!

Сэм резко повернул голову, чтобы взглянуть в ветровое стекло.

Белокурый мужчина лет сорока с уверенностью, которую часто можно встретить среди полицейских, еще раз хлопнул ладонью по капоту машины, требуя, чтобы Зита остановила ее.

– Что вам надо? Ведь я же чуть не... Эй!

Мужчина хладнокровно открыл заднюю дверцу, влез в машину и плюхнулся рядом с Ли.

– Не возражаете, если я попрошу подбросить меня?

– Вы не знаете, куда мы едем? – Зита казалась очень рассерженной.

– Вы же направляетесь в тот городишко, что за холмом, верно? Дорога-то ведет прямо туда, так что ли? – Мужчина говорил нетерпеливо и уверенно.

– Но нельзя же ни с того ни с сего...

– Бросьте, милая, – сказал он голосом, который почему-то напомнил Сэму о стали, завернутой в бархат. – Я же вроде ничьего места не занял, верно?

– Нет, но...

– И я заплачу вам за этот дурацкий бензин, если это вас волнует. Двадцати фунтов хватит?

Он стал рыться в грудном кармане белого полотняного пиджака.

– Да бросьте вы, – сказала сквозь зубы Зита. – Мы высадим вас в городе.

– Вот и хорошо, милая. – Мужчина усмехнулся. Улыбка противная, подумал Сэм. У глаз были все качества, присущие темным стеклянным бусинам. Они были тверды и холодны. Одежда выглядела дорогой, но почему-то казалось, что он платит портному деньги за то, чтобы тот еженедельно прибавлял ему пару складок на брюках.

Похож на человека, который делает деньги, обирая ближних своих, подумал Сэм. На человека, окончившего школу коммерции, где обучают блицкригу.

Сэм спросил дружелюбно, хотя и видел, что Зита скрипит зубами от ярости:

– Я вас сегодня в амфитеатре не видел.

– В амфитеатре? А, та яма в земле, да? Значит, там это и произошло? Нет, я валялся в постели и... просто наслаждался жизнью как она есть.

– Отдыхали?

– Можно и так выразиться. Я руковожу собственной компанией, так что каждый отпуск превращается в сплошной геморрой. Мне нужно попасть в город и сделать несколько телефонных звонков. А проклятые сотовые превратились в дерьмо, к тому же ко всем чертям вместе с ними пошел двигатель яхты. Мой Пятница почему-то растворился в воздухе. И с чего это я взял, что каникулярное плавание по сточным канавам милой Англии доставляет удовольствие, знает один Господь. – Мужчина откинулся на сиденье в позе, которую изобрел Чарлз Дэнс для игры в ролях английских аристократов. Локоть одной руки выставлен в окно машины, длинные пальцы ласкают дверную раму, светлые волосы разметаны ветерком, врывающимся в окно. Он искоса поглядел на Ли в костюме Дракулы. Презрительный взгляд, подумал Сэм. И, надо думать, безусловно, отправил Ли в каталог с надписью на карточке – «говнюк».

– Удивительная погода, – продолжал мужчина, холодно улыбаясь пейзажу за окном. – «О, как прекрасна Англия, когда солнце дарит ей свои улыбки!»

Сначала Сэм хотел было представиться, но потом раздумал. Мужик явно удовлетворен, что может ехать сзади и разыгрывать роль английского лорда. Ли то втягивал голову в плечи, то вытягивал шею, кидая взгляды то вправо, то влево, будто пугливая птица, высматривающая голодную рыжую лису. Зита следила за дорогой. Мотор покашливал, иногда давал выхлопы, но – в общем и целом – работал.

Поэтому Сэм откинулся на спинку кресла и стал следить, как струятся мимо него зеленые поля Йоркшира. Широкие покрышки «ровера» громко шуршали по дорожному покрытию.

Впереди уже показались пригороды Кастертона – приятного городка, застроенного солидными домами, сложенными из светлого песчаника, городка, разбогатевшего на шерсти и угле. Башня с часами, украшавшая городскую ратушу, была видна издалека – эмблема городской власти и величия.

Зита бросила Сэму взгляд, явно говоривший: «Вот и приехали». Несколько секунд спустя городской транспортный поток поглотил их машину.

2

Зита обратилась к блондину:

– Где вас высадить?

– Вон там – возле банка.

Он не столько просил об услуге, сколько отдавал распоряжение.

– О'кей, – кивнула Зита.

Сэм заметил, как она что-то буркнула себе под нос. Ей этот наглый пассажир явно пришелся не по вкусу.

– Можешь и меня высадить там же, – сказал ей Сэм.

– Двойное удовольствие.

– Вернусь через минуту. Не выключай мотор. Мне надо сделать то, о чем мы договорились.

– Разрешите я вам помогу, – всполошился Ли. – Я очень хочу быть полезным.

– Не волнуйся. Ли, – весело сказал Сэм. – С этим делом я справлюсь и один. А ты не изжаришься в этой накидке?

– Уже изжарился.

Сэм старался казаться жизнерадостным.

– Тут не обязательно одеваться по всем правилам. Сними ее, пока не покрылся корочкой.

– А? Конечно, конечно...

Блондин возвел глаза к потолку. Сэм понял, что тот не принадлежит к числу людей, легко мирящихся с идиотизмом ближних. Сэм лично отнюдь не считал Ли дураком. Он смотрел на Ли как на человека, пострадавшего от шока и до сих пор еще не пришедшего в себя.

А Ли все еще возился с пуговицей.

– Жутко трудно расстегнуть. Пуговица слишком здорова для петли. Вот уж дурацкий костюм... но нам приходится таскать их... Не знаю, что хуже: Лорел и Харди или...

– Спасибо, что подбросили, – сухо сказал блондин, когда Зита остановила машину у обочины тротуара. – Приятного времяпрепровождения.

С этими словами он быстро вышел из машины и зашагал по тротуару, заполненному горожанами, которые в эти часы выходили за покупками.

Зита пробормотала:

– Это только у меня такая реакция? Или от этого парня и у тебя волосы на затылке дыбом встают?

– Просто ты всегда заводишься при встрече с ребятами, которые прогуливали занятия в школе хороших манер. Не думай о нем больше, он ушел.

– Чертова пуговица, – все еще бормотал Ли, до сих пор безуспешно пытавшийся расстегнуть петлю. Он никак не мог совладать со своими дрожащими пальцами.

Сэм открыл дверь и замешкался, пропуская автобус.

– Сейчас же вернусь.

– Куда ты идешь? – спросила Зита.

– Пойду куплю газету и проверю число. Если там написано «вторник», значит, аномалия выполаживается. Судя по часам на ратуше, мы отстаем сейчас от остального мира лишь на пять минут.

– О'кей, – сказала Зита. – Буду сидеть тут, скрестив пальцы.

Сэм присоединился к толпе покупателей, кишевших на тротуаре. Он старался не бежать, но ему страшно хотелось поскорее подержать в руках сегодняшнюю газету, и он шагал так скоро, что легко обходил пожилых дам, волочивших тележки для продуктов, супружеские пары с ребятишками в колясках, детишек, которые внезапно останавливались перед ним, чтобы снять обертку с очередного шоколадного батончика.

Нетерпение горело тяжелым раскаленным камнем где-то вблизи желудка. Скорее бы взять в руки эту распроклятую газету! Увидеть в ней число и день недели, которые печатаются сразу под названием, на первом же листе.

И тут он увидел деревянный прилавок газетного киоска, плотно завешенного газетами и глянцевыми журналами.

Какой-то человек, стоявший у прилавка, уже купил газету, но не ушел, а остановился, развернул ее и стал читать, загораживая дорогу Сэму.

И опять страх и нетерпение огнем опалили внутренности Сэма. Ну, отойди же!Мне нужна газета! Дай же дорогу...

Покупатель обернулся.

– А, привет! Вот и снова встретились, – сказал мужчина негромко.

Это был все тот же человек в полотняном костюме. Сэм уставился на него.

– Великие умы всегда приходят к одним выводам, а? – Мужчина протянул Сэму свою газету. – Вряд ли нам нужно покупать два экземпляра. Для разнообразия можете заглянуть в мой.

3

Ли Бартон, сидя на заднем сиденье машины, все еще продолжал сражаться с пуговицей на накидке Дракулы. Правда, его мозг в это время был занят совершенно иными делами.

«Это часть моего Испытания, – говорил он себе. – Господь испытывает меня. Он хочет, чтобы я поступил как надо».

Ли все время посматривал в окна машины, надеясь получить знак, что Испытание уже началось.

Но чего же ждут от него?

Может, стоит позвонить брату в Канаду и признаться, что Ли когда-то позаимствовал у него из кармана какую-то мелочь? Лет десять, нет, двенадцать назад. Может, от него ждут именно этого? Исповеди?

А еще была девушка, с которой он обручился пару лет назад. Ли все еще страдал от того, что разорвал с ней помолвку. Впрочем, ведь это не он ушел от нее, а Анни от него.

Может, он не сделал нужных усилий? Не дарил ей цветы? Проводил с ней мало времени? Она так хотела съездить в Вест-Индию... Может, следовало скопить премиальные и...

Черт бы побрал эту треклятую пуговицу!Возможно, он осужден таскать эту сволочную штуковину весь остаток жизни?

Сидевшая на переднем сиденье девушка в тигровых леггинсах включила радио. Каждую программу она слушала лишь несколько минут, а затем переключалась на следующую. Будто что-то искала и не могла найти.

«А может, они все тут такие?» – спросил он себя. Возможно, что когда ты умираешь, то оказываешься в промежуточном месте между раем и адом, и там оценивают твою прошлую жизнь? А потом назначают Испытание. В зависимости от того, как ты с ним справляешься, тебя или берут на небо, или кидают кричащего в бездну адову.

«Да, именно так, – говорил он себе, ломая руки. – Это Испытание. Это Испытание».

Он посмотрел на улицу. Автобусы, легковушки, грузовики. Сплошной поток. Толпы людей на тротуарах. Рыжий бродяга выбирает ломтики хлеба из мусорного бачка. И все тонет в свете яростного солнца.

Скоро начнется его Испытание.

Оно должно...

Ли замер.

Глаза раскрылись еще шире.

Вот оно!

Вот оно – его Испытание.

Теперь он видел его собственными глазами.

В ту же секунду он настежь распахнул дверь «ровера».

– Эй! – закричала Зита. – Куда ты? Ли!

Ли ее не слышал. Это был его шанс, его шанс доказать, каков он есть. Он кинулся через дорогу, не слыша рева клаксонов, криков обозленных водителей, визга шин.

Сам Господь Бог вел его – Ли Бартона – к Великому Испытанию. Он сметет все препятствия на своем пути!

4

Сэм Бейкер стоял на переполненном людьми тротуаре и смотрел, не веря глазам. Блондинистый мужик протягивал ему газету.

– Берите же, – говорил он вполне дружелюбно. – Она вас не укусит, верно я говорю?

Сэм принял газету. Сделал он это с явной неохотой. Ему почему-то казалось, что читать ее следует в одиночестве, как, например, поступают с конвертом, содержащим сугубо личные документы – результаты экзаменов или ответ на просьбу о работе. Сама мысль о том, что кто-то посторонний увидит выражение его лица, когда он будет просматривать газету, заставляла Сэма чувствовать себя незащищенным.

Он раскрыл газету и прочел название дня недели, напечатанного прямо под ее заголовком.

Ему почудилось, что он внезапно оглох – городской шум куда-то исчез.

Вторник.

Из легких со слабым шипением вырвался воздух.

Вторник! Значит, все-таки вторник. Солнце слишком перегрело амфитеатр, вот и все. И все почему-то вообразили какую-то небывальщину. Коллективная галлюцинация. Путешествий во времени не бывает.

Но тут же его убежденность снова обрушилась.

Проклятие!

Потому что он увидел дату, стоявшую рядом со словом «вторник».

Сэм глядел на нее, чувствуя, как сжимаются его пальцы, как газета начинает трещать и рваться. Его ампутированные пальцы снова стали зудеть, будто крошечные букашки изо всех сил въедаются ему в кожу, высверливая в ней отверстия.

Ты палец иголкой себе уколи, И вот она рядом – беда...

– Знаете, – сказал блондин, – сколько бы вы ни пялили буркалы на газету, дата от этого не изменится. Вопрос-то вот в чем: что за дьявольская каша тут заварилась?

Сэм с трудом опустил руку с газетой. Там стояла дата – шестнадцатое июня. Но ведь когда сегодня утром Сэм вылез из кровати в своем номере отеля, было двадцать третье!

Он протиснулся мимо блондина к прилавку и стал лихорадочно просматривать лежавшие там газеты.

– Это мы уже проходили, – сказал блондин. – И все они показывают одно и то же число – шестнадцатое. – Острые злые стеклянные глаза уставились на Сэма. – Я снова вас спрашиваю, что тут, черт побери, происходит?

5

Ли Бартон стремительно перебегал улицу. Его глаза не отрывались от человека, стоявшего у входа в офис местного отделения строительной компании.

Компания была той самой, где когда-то работал Ли. Это совпадение сразу бросилось ему в глаза.

Более того, он сейчас же понял, что это совпадение отнюдь не случайно.

Это Предопределение. Убежденность, что это и есть ниспосланное Богом Испытание, пылала в груди Ли.

Ибо, когда он сидел на заднем сиденье автомобиля Зиты, которая сонно крутила ручку настройки радиоприемника, он случайно увидел на той стороне улицы вывеску этой самой компании.

Казалось, в это мгновение зрение Ли претерпело удивительную трансформацию: его глаза обрели способность работать наподобие телеобъективов. Его внимание само сфокусировалось на человеке в коричневой кожаной куртке. Это произошло в тот момент, когда тот опустил голову и натянул на лицо черный вязаный шлем. Затем он вытащил из кармана еще один предмет.

Мозг Ли мгновенно порылся в памяти и вытащил из нее нужное слово: пистолет.

Вот оно! -подумал он, и в нем вспыхнуло странное чувство – смесь восторга и удивления.

Время Испытания настало.

Не прошло и пяти секунд, как Ли уже мчался через улицу.

Он не обращал внимания ни на транспорт, ни на толпы прохожих, которые с ужасом следили за высоким, худым как палка человеком, который мчался по центральной улице города в черной мантии Дракулы, летевшей в воздухе у него за спиной. У него было белое мертвенное лицо и капли крови на подбородке, нарисованные с помощью губной помады.

Все это не имело значения.

Он думал лишь об одном – об Испытании.

Ограбление в строительной компании.

Он избран, чтобы предотвратить его.

Вот и все. Чего уж проще.

К тому времени, когда Ли ворвался в подъезд, грабитель уже скрылся за дверью офиса.

За прилавком стояли три кассира с поднятыми руками. Бандит орал, отдавая им приказы. Двое клиентов уже лежали на полу.

– Ложись! – вопил грабитель, когда Ли вбежал в офис. – Лежать! – Глаза гангстера, сверкающие в прорези черной вязаной маски, расширились от изумления, когда он увидел Ли, запыхавшегося от бега и закутанного в черный плащ Дракулы. – Ты! Сейчас же ложись на пол!

Ли медленно двинулся к гангстеру, требовательно протягивая руку.

– Отдан оружие... ну-ка, ну-ка, давай сюда пистолет!

– Ложись на пол, проклятый идиот! – взревел гангстер и направил пистолет в самый центр плиссированной рубашки Ли. – Ложись! Мне неохота тебя убивать!

Кассиры стояли неподвижно, их рты зияли, будто три черные буквы "о".

Ли продолжал подходить к бандиту, твердо решив отнять у того пистолет.

Бандит схватил его за накидку и с силой отшвырнул к стене. Затем отскочил назад и снова взял Ли на мушку.

– Ты спятил или что? Не заставляй меня пускать в ход шпалер!

Ли повернулся, поднял руки и снова пошел на гангстера.

– Я тебя предупредил! Сейчас продырявлю тебя насквозь, гребаный кретин! – Гангстер явно волновался. Он бросал тревожные взгляды на дверь, видимо, готовясь к бегству даже без денег. – А ну отойди! Я тебя, трахнутого, сейчас завалю! – Послышался щелчок взводимого курка.

– Я уже умер, – ответил Ли грабителю. Он был совершенно спокоен. Вытянул вперед обе руки с открытыми ладонями. – Мне нужен только пистолет.

– Я тебя предупредил.

– Ты меня не убьешь. Я и без того давно мертвец.

Глаза бандита смотрелись в прорези черного шлема как сверкающие диски.

Он снова направил пистолет в грудь Ли.

И нажал на собачку.

Ли почувствовал, как что-то ударило его в грудь. Ощущение было такое, будто кто-то схватил его за рубашку и с силой рванул ее на себя.

Боли не было.

Он даже звука выстрела не слышал. Однако когда он поглядел вниз, то увидел мокрую красную полосу, постепенно расплывавшуюся на белой рубашке.

– Не можешь ты меня убить, – повторил он, продолжая идти вперед. – Отдай пистолет.

И кассиры, и клиенты что-то кричали, но звук их голосов казался непонятно тихим, как бы доносившимся издалека.

– Подонок! Ах ты тупой подонок!

Гангстер сам был уже на грани истерии. Он снова выстрелил. На этот раз Ли со свистом втянул воздух. Дикий разряд боли пронизал каждую косточку его тела. Казалось, он исходит откуда-то изнутри. Ли заскрежетал зубами и схватился за живот. Снова открыл глаза. Кровь текла сквозь пальцы, как будто он сжимал напитанную красным губку.

И тогда он рухнул на пол в самом центре большого ковра.

Глава 14

1

Ли Бартон слышал чьи-то вопли. Он открыл глаза и увидел эмблему строительной компании – большие буквы WR ВС, помещенные в желтый овал. Его собственная кровь пропитала эмблему подобно тому, как половая тряпка впитывает пролитое красное вино. И еще он увидел пару зеленых кроссовок.

Чей-то голос прошипел:

– Я ж тебя предупреждал, что буду стрелять? Предупреждал?

Ли перекатился на бок и взглянул на закрытое маской лицо. Уставившиеся на него глаза были огромны и полны страха. В затхлом воздухе офиса строительной компании слышался едкий запах пороха. И еще почему-то пахло мылом. Мысль, что бандит, прежде чем пойти на грабеж, вымылся душистым мылом, почему-то удивила Ли. Банковские грабители должны вонять застарелым потом, бензином, возможно, виски, но уж никак не душистым мылом. Ли потряс головой. Она сильно кружилась, будто он слишком долго просидел в душной комнате. И теперь готов был потерять сознание.

Нет!

Он не имеет права завалиться спать прямо здесь, на ковре!

Ли попытался вздохнуть. Но грудь болела так, будто кто-то обмотал ее тугой резиновой лентой.

– Отдай мне пистолет! Ты должен отдать его мне!

– Хрен тебе, поганый подонок!

Гангстер попятился.

Ли, шатаясь, встал на ноги. Накидка Дракулы ощущалась как тяжелый железный лист, повешенный ему на спину. Жаль, не успел снять ее раньше... Не смог... Пуговица. Проклятущая пуговица... Давно надо было поменять на меньшую...

Нет... Погоди-ка... Он же должен был сделать что-то...

Испытание.

Предназначение.

– О Боже! – тихо сказал Ли. – Испытание еще продолжается... он уходит... – И вдруг завопил: – Он уходит!

Потом стал озираться по сторонам, обвел пьяным взором потрясенные лица кассиров и клиентов компании.

– Не понимаете? – крикнул он. – Это было мое Испытание! Я не могу позволить ему скрыться!

Шатаясь, он добрался до двери и отворил ее рывком.

Гангстер мчался по улице, разбрасывая прохожих, крича что-то и размахивая своим пистолетом.

«В любую минуту он может открыть пальбу, – подумал Ли. – А тут ни в чем не повинные люди. Дети...»

Вперед,сказал он себе. Ты все еще на Испытании. Солнце – глаз твоего Бога. Он следит за тобой. Взвешивает твои поступки...

И Ли помчался за грабителем. Грудь и руки странно занемели. Только в желудке ощущался жар, будто огромная оса ужалила Ли прямо в пупок.

Прохожие расступались перед Ли, давая ему дорогу. Белое лицо мертвеца, черная накидка, хлопающая у него за спиной, кровавые пятна на рубашке, растекающиеся от подбородка и до пояса брюк.

Он несся изо всех сил, накидка тянула его назад – железный лист, прибитый к спине. Задыхался – не хватало воздуха. Каждый раз, как Ли делал выдох, из ноздрей фонтанчиками вылетала кровь.

Он вспомнил мать. Что бы с ней было, увидь она его в таком состоянии? (Он знал, что для нее он навсегда остается ребенком.) Ведь это она пе спала ночами, когда он задыхался от крупозного кашля, чуть не убившего его. Это она гладила ему лоб, что-то шепча. Она наверняка вспомнила бы тот случай, когда после приступа кашля, звучавшего так, будто в груди свистел паровоз, он вдруг перестал дышать, а она рыдала, молилась, трясла его. А потом щипала ему ноздри, дула в рот, нагнетая воздух в распухшее горло, наполняя им забитые гнойной мокротой легкие. Это она возвратила его к жизни.

А я уже умер,сказал он себе. Кровь била изо рта, как из бачка аэрозоля – красными брызгами, летевшими при каждом выдохе. Я уже мертв.

Бандит подбежал к ожидавшей его машине, рванул дверцу и повалился на сиденье.

Ли услышал, как тот орет:

– Гони! Гони! Давай!

Водила из всех сил нажал на педаль газа. Взвыли шины, улицу заволокло дымом, машина ракетой рванулась вперед.

– Нет... Нет!.. – Ли остановился. Кровь толчками текла изо рта. Машину не догнать. Он провалил свое Испытание.

А солнце еще горит на небе, оно следит за каждым его движением, оценивает его поступки своим неподвижным взглядом.

Теперь его ждет ад. Воющий ад, вечные мучения, боль и одиночество.

Нет... Подождите...Ли заметил, что машина ушла налево. Единственная возможность для нее уйти – это выехать на кольцевую, а уж с нее рвануть на север, чтобы выйти на скоростное шоссе.

Ли постарался припомнить эту кольцевую – еще примерно полкилометра она будет идти по центру города. Еще минуту-другую автомашина будет пленена городом, будет подчиняться его правилам движения.

Мощный прилив энергии оживил Ли. Невзирая на дыры, проделанные пулями в его животе, он рванул через зону пешеходного движения. Накидка летела за его спиной почти горизонтально. Прохожие в страхе расступались перед ним. Зашелся в крике какой-то малыш.

Ли срезал путь по узкому переулку, козлом перепрыгивая через груды валявшейся тут тары.

Там – впереди – он уже видел отрезок кольцевой дороги, на котором обязательно должна была появиться скрывающаяся от преследования машина.

Ли вложил остаток сил в рывок на сто ярдов, оставшихся до конца переулка.

Через несколько минут он был уже на кольцевой и спокойно шагнул на полосу движения.

Он стоял прямо на белой линии, отделяющей полосы дороги, по которым шел транспорт, направляющийся на север. Легковушки, такси, грузовики мчались мимо него, оглушая ревом клаксонов. Они его не волновали. Спокойно он ждал, когда появится его цель. Высокий тощий парень с пылающими глазами спокойно наблюдал за потоком машин, стремившихся выбраться из города. Его черную накидку ветер, поднимаемый машинами, мотал из стороны в сторону. Белая рубашка цвела малиновыми сполохами под сверкающим солнечным светом. Кровавое пятно приобрело форму красного бычьего глаза.

Ли Бартон ждал свою судьбу.

2

Сэм Бейкер вернулся к «роверу». Там его нетерпеливо ждала Зита, нервно постукивая пальцами по рулю машины.

Он был не один.

Вместе с ним вернулся и тот светловолосый мужик.

– А где же Ли? – спросил Сэм, передавая Зите газету.

– А Бог его знает, – ответила она. – Выскочил из машины и помчался через улицу так, будто за ним гнался сам дьявол.

– Черт с ним. – Голос блондина звучал сухо. – Лучше взгляните в газету. На число месяца.

Зита, взглянув на Сэма, вопросительно подняла бровь.

– Все в порядке. Он знает.

– Я знаю, что случилось, – сказал блондин. – То есть то, что нас взяли, да и отбросили во времени ровно на одну неделю назад. – Он занял пассажирское место на переднем сиденье и пристегнул ремень. – Но я не понимаю, какэто сделано. Как полсотни человек были отправлены назад во времени? Вот что меня интересует. – Он захлопнул дверь, а потом высунул белокурую голову в окно. – Садитесь-ка сзади, Сэм, старина. Если, конечно, не намереваетесь остаться здесь.

Взгляд Сэма встретился с глазами Зиты. Ему показалось, что командование экспедицией только что взял на себя блондин.

3

Ли Бартон терпеливо стоял под солнцем, которое было оком самого Господа Бога. Во всяком случае, так считал Ли.

Колоссальное око, пылавшее огнем и обладавшее способностью видеть его – Ли – стоящим на середине кольцевой дороги.

Это мое Испытание,говорил он себе. И я обязан его пройти.

Он невозмутимо взирал на поток легковых и грузовых машин, огибавших его с обеих сторон. Машины яростно фыркали, клаксоны надрывались. Никто не останавливался, некоторые машины даже задевали Ли, которому приходилось отшатываться назад, еле-еле удерживаясь на каблуках.

За его спиной струилась по ветру накидка, которая хлопала, как простыня, висящая на ветру для просушки.

Автомобиль гангстеров должен был вот-вот показаться.

И только тогда Испытание Ли может закончиться.

Лиц шоферов он не видел. Машины пролетали слишком быстро. Но ему был нужен только белый «БМВ» с зеленым солнцезащитным козырьком на ветровом стекле.

Долго ждать Ли не пришлось.

Прижимаясь к краю скоростной полосы, появился белый «БМВ». Его большие колеса с шорохом пожирали асфальт дороги, отделявший его от Ли.

Вот они!

Ли выждал, пока загораживавшее ему путь такси проедет мимо, а затем шагнул и встал прямо на середине скоростной полосы.

Теперь белый «БМВ» летел прямо на него. Сквозь ветровое стекло ему хорошо были видны оба мужчины и широкий солнцезащитный зеленый козырек. Мужчины смотрели на Ли сквозь прорези в черных вязаных шлемах в полном ошеломлении.

Как будто играя роль тупого полицейского в какой-то забытой пьесе Илинга, Ли Бартон нерушимо стоял на середине скоростной полосы, подняв руку и глядя на приближающуюся машину, которую намеревался остановить.

«БМВ» был зажат грузовиками, идущими по полосе с ограниченной скоростью. Обойти их он не мог.

Было ясно, что остановиться машина тоже не успеет.

Я мертв,сказал себе Ли.

Я давно уже мертв.

Автомобиль бессилен мне повредить.

Но и в этих условиях полтонны стали, стекла и пластмассы, летевших на Ли, показались ему весьма опасным экспериментом.

Тем более что он прекрасно ощущал свою хрупкость.

Ли еле дышал. Страшно болел живот. Кровь обильно текла из проделанных в его шкуре пулевых отверстий. А кроме того, именно в эту минуту к нему пришло непреодолимое желание помочиться.

Да, он ощущал свою человечность. Даже слишком.

Машина летела прямо на него. Глаза двух человек, которые сидели в ней, сверкали как горящие фары.

Но это Испытание!

И избежать его он не мог.

Вот машина уже почти рядом.

И тогда Ли побежал.

Но не от машины.

На нее.

Он бежал стремительно. Дыхание вырывалось изо рта с мокрым хлюпающим звуком.

И прежде чем машина врезалась в него, Ли прыгнул на капот в тщетной надежде ухватиться за ветровое стекло. Он даже успел завернуть кулак в край накидки, чтобы по возможности защититься от удара.

Чудовищный толчок чуть не выбил из Ли дух. Когда же ему удалось снова вдохнуть в легкие воздух, в них вошла боль. Лезвия раскаленной добела агонии рвали на куски каждую клеточку его тела.

Он слышал крики. И не только собственные.

Приоткрыв глаза, Ли понял, что лежит весь укутанный в лохмотья накидки. Больше того, он сообразил, что лежит уже внутри машины, на коленях у гангстера.

– Кончай его! – вопил водила.

Гангстер пытался вытащить пистолет из кармана пиджака.

А машина между тем виляла по всей ширине полосы, но тем не менее продолжала лететь вперед. Мотор выл.

Это Испытание, это Испытание,тупо повторял про себя Ли.

Бандиту между тем удалось вытащить пистолет из кармана. Ли вытянул руки. Гангстер прицелился ему в голову.

Вместо того чтобы броситься на пистолет. Ли почему-то схватился за край маски водилы и с силой потянул ее вниз. Шлем опустился и закрыл глаза шофера.

– Не вижу! Не вижу! – вопил водила. – Снимите с меня маску!

Ли спокойно смотрел, как гангстер поднимает свой пистолет. Мушка уперлась прямо между бровей Ли.

А затем был удар, и машина начала кувыркаться... Раз, другой.

4

Ли Бартон очнулся.

Он лежал на траве. Над ним склонялось солнце – огромное горячее око Бога. Оно пылало невообразимым жаром.

Ли повернул голову налево. Белый «БМВ» тоже валялся на траве – вверх колесами. Он был весь обмотан стальной сеткой ограждения. Водила висел на поясе безопасности. Ему удалось стащить шлем, и теперь он громко стонал. Крупные капли крови текли по носу и лбу водилы и падали на крышу машины.

Медленно вертелось переднее колесо. Из разбитого радиатора со свистом вырывался пар.

Тогда Ли глянул в другую сторону.

Там было железнодорожное полотно. Поперек рельсов лежал гангстер. Он будто спал.

Он умер,сказал себе Ли. Однако секундой позже гангстер застонал и пошевелил рукой.

В этот момент раздался грохот поезда. Он звучал все ближе и ближе, перерастая в рев и лязганье.

– Я провалил дело, – громко сказал Ли. – Я убил его. А этого делать было не надо.

А поезд все приближался.

Но шел он по дальней колее, то есть примерно футах в десяти от гангстера.

Гангстер попытался отодвинуться, но Ли видел, что у того сломаны обе ноги. Вероятно, это произошло, когда его выбросило из машины.

Сам Ли тоже очень сильно пострадал. Вся одежда пропитана кровью. Даже вздохнуть как следует он не мог. Одна рука была сломана в локтевом суставе и вывернута. Ног Ли не ощущал, и попытка встать тут же провалилась.

Он видел, что лежит на полоске травы, отделяющей кольцевую дорогу от железнодорожного полотна. В траве полно колокольчиков и маргариток, отчего она больше всего походила на россыпь конфетти. Были там и брызги чего-то красного, разбросанного в траве подобно рубинам, сверкающим под яркими лучами солнца. Когда Ли чихнул, число рубинов заметно возросло.

К этому времени гангстер, лежавший на рельсах, снова потерял сознание. Во всяком случае, он лежал тихо, без движения. Где-то вдалеке Ли услышал приближение нового поезда. Он ничуть не сомневался, что этот состав идет по ближайшей к нему колее и наверняка разрежет гангстера пополам.

Это часть Испытания... это часть Испытания...

Барабаны, стучавшие в его голове, выстукивали ту же мысль:

Часть Испытания...

Уже почти агонизируя, Ли медленно пополз к потерявшему сознание гангстеру.

Поезд приближался неотвратимо.

Ли переполз через гравийную полоску и нащупал рельс.

Как раз в это мгновение гангстер открыл глаза и повернул лицо в сторону Ли.

Он дико заорал. В этом голосе не было ничего, кроме невообразимого ужаса.

На какое-то мгновение Ли вдруг показалось, что он видит себя глазами грабителя. Боже, какой, должно быть, жуткий вид! Длинный худой юноша, все еще в накидке Дракулы, в рубашке, пропитанной кровью, со сломанными ногами, ползет вперед, подобно неведомому хищнику из ночного кошмара, явно рассчитывая получить от своей жертвы все сполна.

Грабитель опять завопил.

– Не трогай меня! Не трогай меня! – Голос хриплый, с трудом вырывается изо рта, полного сломанных зубов, крови и блевотины. – Я раскаиваюсь, что стрелял в тебя! Поверь, я... я раскаиваюсь... я раскаиваюсь... оставь меня... я никогда больше не буду... – Это походило на вопль вороватого мальчишки, пойманного на воровстве яблок в соседском саду. – Пожалуйста! Я никогда больше не буду! Никогда больше...

Из последних сил грабитель попытался вскочить и бежать. Но Ли видел, что у того сломано вполне достаточно костей, чтобы лишить возможности двигаться. Он был как медуза, выкинутая штормом на песчаный берег.

А звук приближающегося поезда раздавался все громче и громче. Земля дрожала так, что даже крепко сжатые зубы Ли лязгали.

Кроваво-красный почтовый поезд вылетел из-за поворота.

Вот оно!

Делай или умри!

Схватив грабителя здоровой рукой, Ли стащил его с полотна.

Теперь тот был в безопасности.

Сам Ли был почти без сознания, весь в крови. Ему казалось, что во всем его теле нет ни одной целой косточки. Он поглядел в небо, ожидая увидеть там хоть намек на одобрение.

Вместо одобрения он услышал лишь рев приближающегося поезда.

Он с трудом повернул голову налево и увидел, что его сломанная рука покоится прямо на рельсе, сверкающем как серебро в лучах солнца.

Поезд налетел.

Ли изумленно наблюдал, как стальные колеса отрезают ему руку повыше локтя.

Отрезанная рука теперь валялась между рельсами под колесами бешено мчавшегося поезда. Пальцы ее сжимались и разжимались, стремясь ухватиться хоть за что-нибудь.

Чувствуя себя выдернутым из реальности, Ли смотрел на происходящее с детским любопытством. Ему вспомнились дни, проведенные на берегу моря, когда он в луже, оставшейся от прилива, поймал краба. Когда Ли переворачивал краба на спину, тот размахивал ногами точно так же, как сейчас это делали пальцы на отрезанной кисти Ли.

Ли лежал на полотне дороги до тех пор, пока тьма не укрыла его подобно приливной волне.

Глава 15

1

– Где вы валандались так долго, черт побери! Мне не удалось их удержать. Все уехали. – Этими резкими словами Джад Кэмпбелл приветствовал появление «рейндж-ровера» на автостоянке. Было уже около половины шестого. У Джада был измотанный и осунувшийся вид. Пятна пота на лице сверкали под еще жаркими лучами солнца. Его жилет, недавно такой великолепный, теперь был скомкан и небрежно засунут под мышку. – Что случилось с Ли? Вы же, надеюсь, не отпустили и его тоже?

Сэм Бейкер вылез из машины, держа в руке свернутую в трубку газету. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – посетители амфитеатра дезертировали. За исключением фургончика мороженщика и их собственного «ровера», стоянка была совершенно пуста.

– Тот идиот, которого вы нам навязали на шею, удрал, и его застрелили! – рявкнул Карсвелл. Да уж, видимо, от прославленного спокойствия английской аристократии теперь мало что осталось, подумал Сэм. Стеклянные пуговицы глаз Карсвелла были полны откровенной злобы.

– Застрелили? – Глаза Джада вылезли из орбит. – Застрелили? Как это?

– Из пистолета, конечно, мать его... – Карсвелл снял свой белый полотняный пиджак. – Бог мой! На меня, пожалуй, сегодня хватит идиотов!

Бросив раздраженно эту фразу, он большими шагами пошел прочь. Сэм был уверен, что, если бы сейчас какой-нибудь несчастный щенок попался под ноги Карсвеллу, тот дал бы ему самый сильный пинок, на который был способен.

Джад крикнул вслед уходящему:

– Нам следует обсудить ситуацию! Мы должны держаться вместе, чтобы найти...

– Оставьте его, – отозвался Сэм. – Он из тех, кто делает только то, чего хочет их левая нога.

– Ну и денек выдался. – Зита массировала пальцами виски.

– Так что же у вас произошло? – повторил свой вопрос Джад.

Сэм вздохнул.

– По каким-то причинам Ли решил разыграть роль героя. Он удрал из машины, набросился на гангстера, а тот его застрелил. Нам удалось проследить его путь до самой больницы.

– Дело плохо, – сказала Зита. – Я там наплела врачу кучу лжи насчет того, что мы с ним работаем в одной и той же компании. Если исходить из того, что нам удалось выяснить, он может считать себя счастливчиком, если проживет еще двадцать четыре часа.

– О Боже! – Джад печально покачал головой. – Ему ведь не больше двадцати пяти. Бедняга. Но он так настаивал на поездке с вами. Все уверял, что он хочет помочь, что хочет поступать правильно...

– Если вас интересует мое мнение, то я скажу, что он совсем спятил, – сказал Сэм. – Думаю, что вся эта ситуация окончательно сбила его с толку. – Сэм обвел глазами пустую площадку. – А у вас что случилось?

– Я их не смог удержать. Видимо, то, что повлияло на электрические цепи в автобусе и в легковушках, постепенно выветрилось. Когда я попытался им объяснить, что... что...

– Что время взбрыкнуло?

– Да. Они не захотели слушать. Уехали. – Джад смотрел на Сэма и Зиту наполненными ужасом глазами. – Можете себе представить? Эти люди... они... ну как вирусы чумы... Они же чужие в том времени!

Некоторое время они молчали, а потом, не сговариваясь, пошли к скамейке, стоявшей в тени дерева.

Наконец Сэм нарушил молчание.

– Я вспомнил, как когда-то – еще ребятишками – мы сидели вокруг костра, задавая друг другу вопросы, которые вполне могли довести до психоза тех, кто попытался бы на них ответить. Например, такие: опиши своими словами, как велика бесконечность. Одним из самых любимых был вопрос: можно ли попасть в прошлое задолго до своего рождения и прихлопнуть там собственного дедушку?

– Ну как же! – сказала Зита. – Ученые придумали этому даже название. «Парадокс дедушки». В общем, большинство сходится на том, что даже если бы путешествия в прошлое были возможны, то вы туда не попали бы и дедушку не убили бы, так как, сделав это, никогда бы не родились, а поэтому не могли бы попасть в прошлое и спустить там курок. В общем, ты прав – головоломка такая, что можно запросто спятить.

Джад в полной растерянности качал головой.

– Нет, я все же должен был отыскать какой-нибудь способ их задержать.

– А что вы могли сделать? Разве что под дулом пистолета? – Сэм тихонько похлопывал себя по подбородку свернутой в трубку газетой. – А кроме того, это вообще не наша проблема. Насколько я понимаю, тут потребуется парочка грузовиков, битком набитых выдающимися учеными. Может, они и поймут, что тут произошло.

– А я считаю, что это наша проблема, – сердито ответил Джад. – Я верил, что наш долг – подержать этих людей в карантине, пока нам не удастся убедить власти в том, что такая проблема существует.

Тут вмешалась Зита:

– Что мы – люди, собравшиеся в амфитеатре, – каким-то образом оказались захваченными потоком времени?

– Да. Это трудно, я понимаю. Но следовало постараться. Убежден в этом.

Сэм протянул ему газету.

– Мы купили ее в городе. Она показывает, как далеко нас унесло течение времени.

– Это я уже знаю. Нас унесло назад ровно на неделю. Прыгнули ровнехонько на семь дней. – Он поглядел на газету. – Когда я увидел, что вы задерживаетесь, я посмотрел телетекст у себя на лодке. Потребовалось какое-то время, чтобы изображение стало четким, но когда я разобрался, то понял – они передают новости прошлой недели, программы прошлой недели. Число месяца тоже было недельной давности. Вторник, шестнадцатое июня.

Зита покачала головой.

– Это означает, что я могу прыгнуть в свою машину, отправиться к себе домой, войти в комнату и вогнать свое второе "я"в истерический припадок.

– Нет, – ответил ей Сэм. – Нет, так не получится.

– Ты думаешь, что встретиться с собой недельной давности невозможно?

– Я не знаю, есть ли какие-либо физические законы, которые этому помешают. Но подумай, Зита, подумай о прошедшей неделе. Видела ли ты девушку в точности похожую на тебя, которая заявила бы, что она – это ты? Видела ли ты ее вплывающей в твою комнату с радостным приветствием на устах?

– Нет... Нет, не видела.

– Утром ты воспользовалась в амфитеатре мобильным телефоном. Тогда ты сказала мне, что готова поклясться, будто разговаривала сама с собой. Голос звучал в точности как твой. Ты что-нибудь подобное помнишь?

– Да, это я припоминаю, – ответила Зита, и ее глаза зажглись. – Я была в офисе, у меня было важное дело – я писала отчет для отдела документации. Зазвонил телефон. Я сняла трубку и услышала женский голос, который спрашивал Лиз. Я ответила, что Лиз отсутствует, но что она говорит с Зитой Прествик. Я полагала, что она разговаривает по мобильному телефону – слышимость была плохая. Но эта дуреха стала настаивать, что Зита Прествик – это она. Я решила, что она меня не расслышала и что дальнейший разговор бесполезен, поэтому вскоре повесила трубку. Я была очень занята подсчетами и обо всем начисто забыла. – Губы Зиты тронула слабая улыбка. – Теперь я уверена, что та дуреха была я сама.

Джад погладил свой подбородок.

– Во всяком случае, это доказывает, что если мы не помним, что в прошлом встречались со своим другим "я", то, значит, у нас хватило здравого смысла не встречаться с теми, кем мы были неделю назад.

– Для меня это было невозможно, – сказал Сэм. – В это время я был в Нью-Йорке.

– Что ж, ты и не пытался разговаривать сам с собой по телефону.

– Мне это не грозит. Я слишком занят желанием разобраться в том, что с нами произошло.

– Но мы не знаем, как поступили другие, – продолжал рассуждать Джад. – В амфитеатре я насчитал пятьдесят два человека. Думаю, что снаружи было еще с полдюжины. Их поток времени тоже захватил. Что они делают сейчас? И что, черт побери, они собираются делать дальше?

И в это мгновение Сэму показалось, что он вышел из собственного тела и увидел их маленькую группу как бы издалека. Возможно, с той церковной колокольни, которая стоит вон там – на поросшем травой холме. Вот перед ним амфитеатр и многие-многие акры чуть всхолмленных лугов и пастбищ, купающихся в солнечном сиянии. Вон река с богатой яхтой Карсвелла, стоящей у причала рядом с лодкой Джада, на которой сушатся на веревке яркие цветные полотенца.

А на автомобильной стоянке три маленьких встревоженных человека. Зита, у которой голова раскалывается от мигрени. Джад Кэмпбелл – усталый, задерганный. Он волнуется, как будто отвечает за жизнь ребенка, потерявшегося в лесу, где прячутся волки. И он – Сэм Бейкер – сидит, заложив руки в карманы, опустив на грудь подборок, уставившись в бетон площадки и недоумевая, что же делать дальше?

2

Выглядело все это так, будто они бежали с места какого-то природного катаклизма. Только в отличие от урагана, несущегося через город, рушащего дома, переворачивающего автомашины, сшибающего с ног прохожих, этот шторм разрушал только их сознание.

Туристы сидели в своем автобусе и чувствовали себя эмоционально искалеченными. Они почти не шевелились, никто из них не был готов обсуждать свои переживания.

Шофер из «Туристических экскурсий» вел машину и что-то бормотал себе под нос. Остекленелые глаза тупо смотрели сквозь лобовое стекло. Один раз он даже проехал на красный свет. Машины гудели, а какой-то автомобиль чуть не врезался в автобус.

На самых передних местах сидели Николь в своей шкуре гориллы и Сью – в костюме Стэна Лорела. Они пытались решить, куда же им направиться дальше.

– Я хочу сказать, не можем же мы отправиться на автобусе в офис и сказать там: «Но мы на целую неделю опередили график».

– На прошлой неделе в это самое время я сидела в офисе, – тихо ответила ей Сью. – Меня попросили подменить Тони Барки в административном отделе. Если мы поедем туда, то я встречусь сама с собой. Я была тогда одета в свое дурацкое платье с розовыми цветочками. – Она засунула в рот костяшки пальцев, и из ее горла вырвался какой-то странный механический смешок. В глазах Сью застыло такое выражение, будто она только что обнаружила в своей сумочке отрезанную кисть чьей-то руки. – И я скажу себе «Хелло!». А что будет потом? Приглашу себя к себе выпить чашечку кофе и поговорить о том, как нам быть с Грехемом? Боюсь, что предложить ему двух абсолютно идентичных подружек было бы несколько экстравагантно, а?

Николь сидела, обеими руками прижимая к себе голову гориллы. В этом дурацком костюме было ужасно жарко, а черная нейлоновая шерсть больно царапала кожу. А тут еще эта Сью, которая явно чокнулась. О Господи, да она и сама не так уж далеко ушла от Сью!

Позади Николь сидел Райан Кейт, спрятав лицо в пухлых ладонях. На голове у него красовался дурацкий котелок Оливера Харди.

А еще дальше – пассажиры, которые безмолвно пялились на пролетающий пейзаж. Совсем обалдели от шока, думала Николь.

Где-то на пути в Йорк один из туристов ударил свою жену.

Полновесный был удар – прямо по лицу.

Никто не знал – почему.

Никто ничего не спросил.

Никто никак не среагировал.

Будто вообще ничего не произошло.

А муж с женой сидели и молчали. Только одна щека жены полыхала красным, а тупо глядящие в окно глаза наполнились слезами.

Да, все они только и ждут повода лопнуть по всем швам.

Потому что каждый без исключения знал – время пошло вспять.

Николь пятерней расчесала свои дивные золотые волосы, пытаясь наглядно представить себе, что же с ними случилось.

Лучше всего ей удалось вообразить картину настоящего – здесь и теперь -в виде группы плотов, связанных друг с другом. Эти плоты тихо плыли по реке, которая была Временем. По каким-то причинам их плот «сейчас»оторвался. Крутясь, он стал уплывать от других «здесь и сейчас»,от своего мира, существовавшего 23 июня, и каким-то образом его подхватило другое течение, которое шло в противоположном направлении. И целых семь суток этот плот плыл назад – от двадцать третьего до шестнадцатого.

Разве не говорят, что время летит, когда вы веселитесь? Это выражение почему-то показалось Николь совершенно абсурдным.

Подобно сидящей рядом с ней Сью, Николь вдруг обнаружила, что не только затыкает рот кулаком, но еще и вцепилась в костяшки зубами. То ли для того, чтобы не расхохотаться во всю мочь, то ли чтобы удержать рвущийся из горла крик. Она и сама этого не знала.

И в этот момент ей в голову пришла совершенно новая безумная идея. Ее сосед умер двадцатого июня. Мистер Торп был жизнерадостным человеком лет шестидесяти, который сорок лет прожил со своей женой в домике, полном кошек. Каждой весной он приносил Николь стебли розового ревеня из своего сада и воодушевленно рассказывал, какие чудесные из них получаются печенья. А в ту субботу он вдруг схватился за сердце и умер, сидя в своем кресле.

Николь пришло в голову, что раз с точки зрения всего этого громадного переливающегося зеленого мира сегодня шестнадцатое июня, то она может увидеть своего соседа живым и здоровым. Относительно здоровым, если иметь в виду артерию в груди, которая скоро лопнет. Она может даже поболтать с ним.

Тогда Николь еще сильнее прикусила свой палец.

Разве это не смешно?

Говорить с человеком, о котором она знает, что он умер несколько дней назад.

Николь крепко зажмурилась, ибо в это мгновение мир закрутился вокруг нее, и она ощутила подступающую к горлу тошноту.

Но мысль, которая ее посетила – удивительно мощная мысль, – и теперь носилась в ее уме быстрее поезда-экспресса, не уходила: она может спасти жизнь своего соседа.

Она может выйти из автобуса. Взять такси до Invicta Parade[7]в одном из пригородов Йорка и уговорить мистера Торпа отправиться в больницу. Быстрый анализ позволит выявить наличие вздутия на артерии возле сердца, которая вот-вот может лопнуть. Будет сделана операция. Из ноги вырежут кусок здоровой артерии, потом кусок плохой возле сердца, сошьют хорошие куски, и все! Господи, да он же сможет прожить еще лет двадцать!

Николь смотрела в окно автобуса на домики и отели пригорода Йорка. Ее отражавшиеся в зеркальном стекле глаза с удивлением всматривались в собственное лицо Николь.

Господи! Конечно же! Это необходимо выполнить! Она спасет ему жизнь!

Николь встала с места.

– Билл! Билл! – Она шагнула к шоферу. – Билл, останови автобус! Мне надо выйти.

3

Человек, торговавший мороженым, обнаружил, что стоит на берегу реки. У него не было ясного представления о том, как он тут оказался. Он знал только, что долго бродил где-то без всякой цели, будто в тумане. Птички носились над самой водой, ловя мошкару. Раздался гулкий шлепок по воде – это в реку прыгнула водяная крыса. Звук этот больно ударил мороженщика по напряженным нервам.

Он огляделся – его глаза превратились в две узенькие щелки, защищавшие зрение от жгучих солнечных лучей. Через V-образный разрез в травянистом склоне мороженщик видел деревянные скамьи амфитеатра.

Амфитеатр был пуст.

Мороженщик вдруг вспомнил, что оставил свой фургончик незапертым.

Но в этот момент ему было решительно наплевать. Он только-только начал приходить в себя от лицезрения человека, который трахался с его женой.

Теперь, когда он вспоминал об этом, то думал, что, вообще-то говоря, в этом нет ничего плохого, если бы это был незнакомец или... Черт побери, лучше в это был мойщик стекол, ежели уж так оно вышло.

Но нет, человек, которого он видел, был не кто иной, как он сам.

Вот этого я уж никак не ожидал,подумал он уже в двенадцатый раз после того, как наконец пришел в себя.

Если б только не я! Кому такое в голову может прийти – входишь в комнату, а там видишь лично себя, так сказать, в полный рост!

Он знал, что у немцев есть особый термин для тех случаев, когда ты встречаешь своего двойника. Doppelganger. Это означает что-то вроде «двойного силуэта» или «двоящегося прохожего». И если ты встречаешь своего Doppelganger'a, то это плохая примета. Она, возможно, предвещает даже твою близкую смерть.

Еще одна водяная крыса плюхнулась в воду прямо из-под ног мороженщика и поплыла совсем близко к поверхности воды, оставляя мутный илистый след.

Doppelganger. Он как бы обкатывал это слово во рту. Doppelganger.

Он ли это?

Он видел самого себя.

Своего собственного Doppelganger'a.

Неужели это означает, что он скоро умрет?

Господи Боже!

Всего сорок пять лет! Это же еще не старость. Черт побери, я не хочу умирать в сорок пять!

В нескольких ярдах от мороженщика на берегу реки стоял старик, глядевший куда-то в сторону противоположного берега. Он наклонился немного вперед, опираясь всем весом на прогулочную трость.

За стариком виднелась пара лодок, которые тихонько покачивались на своих якорях. Одна из них – большая красивая яхта, на ее палубе крупный блондин в белых брюках и белой же безрукавке пил что-то из большого стакана.

Человек, торговавший мороженым, сильно прикусил свой палец. Этот палец уже успел распухнуть от многочисленных укусов, испытанных им до того, но мороженщик не обращал внимания на подобные мелочи – он был слишком занят многократным прокручиванием в мозгу своей проблемы. Он видел знак, ниспосланный ему самим Богом и возвещавший о близкой смерти, – своего Doppelganger'a. Что ему делать? Можно ли обмануть собственную смерть?

Старик посмотрел на мороженщика и медленно направился к нему.

– Чудная погодка стоит, – сказал старик с глубоким убеждением в правоте своего утверждения. – Нет ничего лучше солнечного денька.

Мороженщику с трудом удалось кивнуть и даже издать подтверждающее кряхтение.

– Знаете, – продолжал старик так, будто разговаривал сам с собой, – мне припомнился другой такой же дивный летний денек. Мне тогда было четыре года. Отец взял меня порыбачить. Привел вот на это самое место. Он был очень крупный мужчина. Руки – что твои древесные стволы, а когда он ловил рыбу, то надевал, знаете ли, соломенную шляпу. Соломенную. Такую штуку в те времена на голове рабочего человека редко можно было увидеть. Их носили дачники. Думаю, он ее нашел где-нибудь, но всегда надевал, когда отправлялся на рыбалку. Полагаю, это из-за лысины. Не хотел, чтоб солнце нажгло макушку. Словом, он стоял в этой шляпе и забрасывал леску, а я сидел на берегу и ел сливы – такие большие, сочные, сладкие, самые сладкие из всех, которые мне потом случалось попробовать. Я помню это так ясно, как будто все случилось только сегодня. Помню, как стекал по пальцам сок. И помню, как отец стоял вон там – рядом с тем пнем. Только тогда это был еще саженец – прошло-то с тех пор семьдесят пять лет!

Старик говорил тихо, спокойно, даже скучновато, но мороженщик слушал его внимательно. Нормальность-старика, с удовольствием вспоминавшего самые солнечные, самые счастливые дни своей жизни, успокаивала мороженщика. Он вдруг обнаружил, что слушает так внимательно, как будто монотонный голос старика был спасательным кругом, брошенным ему сквозь хаос и завывание ментального шторма.

– Мой отец сдвигал свою шляпу вот так. – Старик повторил жест отца. – Чтобы, значит, поля прикрывали от солнца глаза. И при этом курил сигару. Это тоже доставляло ему удовольствие. В те времена курить сигару не считалось предосудительным. Точно так же, как есть мясо или пить сливки. Захотел, и пей хоть целую кружку. Во всяком случае, никто не считал, что это вредно. Люди не пугались ни еды, ни курева. Они ничего не знали ни об уровне содержания смол, ни о холестерине, ни об эмульгированных жирах, ни о прочей чепухе. Тогда, знаете ли, все было другим. Лучше. Когда вы уходили из дома, то заднюю дверь никто не запирал. Дети играли прямо на улице. Они были в полной безопасности. Я помню, как сидел здесь на берегу, в тот солнечный денек семьдесят пять лет назад, сидел со своими сливами, помню так ясно, будто смотрю в хрустальный шар. В амфитеатре духовой оркестр играл марши, бегали девочки в красивых платьях, таких длинных, что они мели землю подолами. Отец поймал щуку – огромную, больше меня. Страшенная она была, и ему потребовалось немало труда, чтобы вытащить ее на берег. Когда же он ее вытащил – а случилось это вон там, – он наклонился и схватил ее за жабры, то его шляпа упала в воду. А он эту соломенную шляпу очень любил. И знаете, течением ее унесло чуть ли не на середину реки. Какой-то парень в лодке выловил ее для отца. – Старик усмехнулся, и лицо его покрылось густой сетью морщин. – Хотел бы я еще разок пережить тот день. И знаете, я бы в нем ничего не изменил. Я люблю его.Просто люблю. – Когда старик произнес последнее слово, его тело как-то сморщилось. Ему, видимо, оно далось с трудом, ибо это слово стало частью его души, оно пульсировало в его глазах, оно давало ему запас жизненной энергии. – Я ведь родился и вырос в этих краях. Все помню четко, ну как люди помнят вчерашний день. Его лицо почему-то потемнело, а с него сошла детская улыбка. – Но мы стареем. И уже не помним, что делали вчера. И даже того, что делали пять минут назад. С моей матерью было такое. Вы слыхали про болезнь Альцгеймера? Забываешь свою фамилию. Не помнишь, что выпил свою чашку чая пять минут назад, и требуешь, чтобы ее немедленно принесли. Люди сходят с ума. Нет... Этого я не пожелал бы и злейшему врагу. И я не допущу, я не стану таким!

С этими словами старик решительно шагнул вперед и вошел в воду.

Мороженщик почувствовал, что его выдернули из транса.

Старик беспорядочно бил руками по воде. Сделав пять гребков, он выбрался на глубину и медленно поплыл вперед, тяжело отдуваясь. Он дышал с шумом и иногда отплевывался, когда вода попадала ему в рот.

Мороженщик прямо на бегу скинул ботинки и выбежал на береговую отмель. Он схватил трость старика и протянул ее плывущему. Жест был совершенно бесполезный – старик отплыл от берега уже ярдов на двадцать. Вода там была темная, что говорило о большой глубине.

– Хватайте! – кричал мороженщик. – Плывите сюда и держитесь за палку! – Крича это, мороженщик уже знал, что его призыв не будет услышан. Старик ведь упал в воду не случайно. Он вошел в нее с твердым намерением. А сейчас совершенно сознательно старался добраться до самого глубокого места в реке.

Это было самоубийство.

Что же до мороженщика, то он плавать не умел.

Безумным взглядом он обвел окрестности.

На палубе большой яхты он увидел человека, спокойно попивавшего что-то из стакана.

Мужчина видел все.

Не вылезая из воды, мороженщик зашлепал к яхте.

– Вы его видите? Вы видите его?

Блондин ничего не ответил. Он просто смотрел, иногда прихлебывая из стакана.

Тогда мороженщик закричал еще громче.

– Отвязывай лодку! Его надо спасти! Он же утонет! Он обязательно утонет!

Блондин слабо пожал плечами и уселся в шезлонг.

Обалдевший мороженщик поискал глазами еще кого-нибудь, кто мог бы помочь. Потом помчался по зеленому склону к автомобильной стоянке. И все время кричал.

Только раз он остановился, чтобы поглядеть на старика. Тот теперь плыл на спине, время от времени делая слабый гребок рукой. Его глаза были обращены к небу с выражением удивления.

4

Сэм Бейкер только что купил себе кока-колу в автомате при входе в Гостевой центр и тут вдруг увидел человека в белой форменной одежде, который, громко крича и тыча пальцами в сторону реки, мчался по автостоянке.

Зита пошла умываться в дамский туалет, где, при желании, могла и постучать головой об стенку, как она сказала Сэму. Он надеялся, что она просто пытается быть саркастичной, но вес же заподозрил, что пропасть безумия иногда и перед Зитой раскрывает свою глубокую темную пасть где-то на самых задворках здравого смысла.

А теперь некто в белом, с желтыми пятнами на груди, почему-то босой, мчался к нему через всю бетонированную площадку.

Может быть, безумие в конце концов заразительно, подумал Сэм.

Джад вскочил со скамейки.

– Это Брайан. Какая муха его укусила?

– Надо думать, та самая, которая покусала и нас, – ответил Сэм, внезапно ощутив в своем голосе немалую долю желчи. – Трудно пережить соскальзывание во времени на неделю назад, сохранив при этом способность улыбаться и танцевать.

А мороженщик в это время продолжал кричать:

– В проклятущей реке! Старик! Он тонет! – Мороженщик отчаянно жестикулировал. – Я плавать не умею, а этот болван на яхте ни хрена не желает сделать!

Джад отшвырнул в сторону свой скомканный жилет и рванул через площадку. Сэм последовал его примеру. Человек в белом не стал их дожидаться, помчался вниз по склону к реке. Голые пятки потемнели от речного ила.

На берегу все трое остановились. Сэм окинул взглядом реку, но ничего не увидел. Кроме двух судов у пристани, на воде не было ничего. Только гордо проплыла парочка лебедей.

– Он был вон там, – указал мороженщик. – Вон там, на самой середине реки. Плыл на спине. – Он снова сбежал к воде и остановился там, где она достигала ему колен. Там он встал и начал крутить головой, подобно нервному ребенку, который собирается переходить через оживленную улицу. – Он же был! Вы ведь мне верите, да? – Мороженщик поглядел на Сэма. – Вот же его трость! О Боже! Он наверняка утонул! Нам его не спасти!

Сэм заметил, что Карсвелл стоит, положив локти на фальшборт яхты. В руке он держал высокий стакан.

– Вы что-нибудь видели? – спросил Сэм.

Карсвелл кивнул, а затем отхлебнул из стакана, прежде чем вернуться в шезлонг.

Сэм Бейкер замер, будто кто-то ударил его по лицу. Он не мог поверить своим глазам. Карсвелл выглядел так, как мог выглядеть любой человек, только что любовавшийся парочкой лебедей.

Сэм раздраженно шагнул вперед и достиг планки, переброшенной с борта яхты на берег.

– Там в воде человек. Вы хотите сказать, что видели его и ничем не помогли?

– Вас это не должно волновать, – ответил Карсвелл, явно не желая продолжать тему.

– Что за ерунду вы порете, Карсвелл? Хотите сказать, что сидели тут, на палубе, и смотрели, как человек тонет?

– Я сидел тут, это так. Но на него не смотрел.

– Ну и скотина же вы, – отрезал Сэм и теми же резкими шагами пересек трап и оказался на палубе. – Почему вы не пытались его спасти?

– Старик знал, чего он хочет. Он решил покончить с жизнью.

– Но вы...

– Никаких «но», Бейкер. Какого дьявола я буду вмешиваться в действия другого человека, если эти действия не имеют отношения к моей собственной жизни? И, между прочим, мистер Бейкер, я не приглашал вас на мою яхту, насколько помнится.

– А известно ли вам, мистер Карсвелл, в какое место вы можете засунуть себе эту гребаную яхту?

– Он не хотел помочь! – взвизгнул мороженщик. – Не захотел даже пальцем пошевельнуть!

Сэм оглядел реку с высоты палубы. Широкая заводь была отсюда видна лучше. Она походила скорее на озеро, нежели на реку. Вода была безмятежно спокойна.

Никаких признаков старика.

Вероятно, течение уже увлекло его под воду. И тем не менее...

– Мы еще имеем возможность обыскать реку, если воспользуемся обоими судами, – сказал Сэм. Он со злостью глянул в сторону Карсвелла, который, растянувшись в шезлонге, катал в ладонях стакан, где слегка позвякивали льдинки.

– Ничего не поделаешь, мистер Бейкер. Этот человек хотел умереть. И я пью за его здравое решение. Лично я предпочел бы, чтобы его примеру последовало побольше народа. А теперь, мистер Бейкер, не угодно ли вам убрать свою задницу с моей гребаной яхты?

Благоприобретенная аристократическая манера речи испарилась. Тон был груб, в нем явно присутствовала угроза. В стеклянных глазах Карсвелла таилась неприкрытая злоба. Сэм всем своим существом ощутил, как напряглись мышцы под костюмом Карсвелла, и понял, что раскаленная лава вот-вот сорвет крышку с вулкана.

– Не волнуйтесь, я ухожу, – с отвращением бросил он.

Джад уже снимал швартовы своей лодки.

– Воспользуемся моей, – крикнул он. – Пойдем вниз по течению; если он еще не пошел ко дну, может, мы подберем его.

5

Не подобрали. Старик получил то, к чему стремился, – быструю и, как надеялся Сэм, сравнительно безболезненную смерть. Джад привел свое суденышко обратно и принялся крепить швартовы. Солнце уже стало клониться к холмам.

Джад сообщил, что утопленники, как правило, с неделю остаются на дне, а потом снова всплывают. В прежние времена люди собирались на берегах реки и палили из пушек и ружей. Они считали, что вибрация от выстрелов помогает утопленникам освободиться от объятий реки и они быстрее всплывают.

Сэм смотрел, как Джад намертво привязывает швартов к кольцу, укрепленному на одном из столбов, врытых в берег.

– Думаю, нам следует известить власти.

– А о чем, собственно, извещать, Сэм? Что мы видели, как утонул какой-то старик? Если они не найдут тела сразу, а по трости установят его личность, то что они обнаружат, отправившись к нему домой? Вспомните, что в данный момент имеется минимум два экземпляра этого человека: одна копия лежит на дне, а вторая, вполне возможно, жарит себе дома копченую сельдь к ужину. И если нас не обвинят в умышленном отвлечении полиции от важных дел, то вдоволь нахохочутся нам прямо в лицо. А вот и ваша подруга!

Сэм взглянул и увидел, как по травяному склону к ним спускается Зита.

– Я видела, как вы куда-то отправились на лодке. Надеюсь, вы не решили сбежать от меня? Что случилось?

Сэм рассказал. Время от времени он бросал яростный взгляд на яхту Карсвелла, которая стояла сразу за скромным и уютным суденышком Джада. Сам Карсвелл раскинулся в своем шезлонге, частенько прикладываясь к стакану. Время от времени девушка лет восемнадцати, одетая в коротенькое черное платье, цокая по палубе тонюсенькими «шпильками», подходила, чтобы налить хозяину новую порцию выпивки. Один раз Карсвелл ущипнул ее за ягодицу, но это действие мало походило на заигрывание. Скорее он хотел причинить ей боль.

Сэму Бейкеру этот тип нравился все меньше и меньше.

– Спокойней, – сказал мягко Джад. – Могу ли я предложить вам выпивку, а если у вас есть аппетит, то и какую-нибудь закусь?

Брайан Пиккеринг – человек, торговавший мороженым, – покачал головой:

– Спасибо, Джад. Но мне, пожалуй, пора ехать домой.

– Разумно ли это, Брайан? Рано или поздно ты сможешь там столкнуться с точной копией самого себя.

– Справлюсь как-нибудь. – Он ухмыльнулся, но Сэму показалось, что ухмылка вышла похожей на полуиспуганный оскал. – Вот жене придется трудновато: надо соображать, каким местом поворачиваться к каждому из мужей, а?

– Будь к ней добрее, Брайан, ладно? Как бы это ни было трудно.

– Не беспокойся обо мне, Джад. – Он пытался говорить шутливо, но в голосе его прятался страх. – Все будет в порядке.

– Я в этом уверен, – добродушно ответил Джад. – Скоро увидимся.

Какое-то время они молча смотрели в спину уходившему Брайану Пиккерингу. Коренастый человек быстро – то ли шагом, то ли рысью – возвращался к своему фургончику, стоявшему на площадке.

Сэму было очень жаль мороженщика. Он прекрасно понимал его нежелание встречаться со своей копией. Тем более что к этому чувству примешивалась и изрядная доля страха.

Зита удивилась:

– Ну как вы могли отпустить его! Вы только вообразите его ужас, когда в дверь войдет его собственная копия!

– Не думаю, чтобы нам следовало из-за него волноваться, – спокойно ответил ей Джад. – С Брайаном Пиккерингом на пути между нами и Кастертоном обязательно что-нибудь случится.

– Откуда вы знаете?

– Потому что он никогда не встречал себя раньше. Во всяком случае, он об этом никому не рассказывал.

Сэм одобрительно кивнул.

– Принято. Но скажете мне, Джад, где вы сами-то были шестнадцатого июня?

– В двадцати милях отсюда вверх по течению. Водил туда лодку, чтобы сделать техосмотр двигателя. Стало быть, непосредственной опасности встретиться с самим собой у меня нет, – улыбнулся он. – Ну а как насчет выпивки?

Стоя на пристани, он сделал приглашающий жест в сторону своего суденышка.

Сэм Бейкер сделал шаг вперед.

Но ему не было суждено сегодня воспользоваться приглашением.

Ибо в это мгновение то, что произошло с ними утром того же дня, случилось опять.

Глава 16

1

Сон был тот же самый.

Сэм Бейкер в полном одиночестве снова сидел в амфитеатре. В центре каменного алтаря, который, в свою очередь, стоял в центре арены, возвышался огромный деревянный крест. Длинные острые иглы торчали из него, как шипы на кусте роз. А на этих шипах висел молодой человек в красных ботинках, с грязным полотенцем на бедрах.

Он висел там, пронзенный насквозь длинными шипами по меньшей мере в двадцати местах, и умоляющими глазами смотрел на Сэма.

Как будто во сне Сэм поднялся на ноги.

Выходите вечерком, девушки Буффало,

Выходите вечерком,

Девушки Буффало, выходите вечерком...

Слова звучали совсем тихо и, казалось, исходили из камня, на котором стоял крест. Они были едва слышны – голос пел почти шепотом.

Сэм открыл глаза.

Скамьи амфитеатра были заняты народом. Раздалось всеобщее удивленное «ОХ!», которое говорило о том, что все присутствующие испытали шоковый удар, когда осознали, что вернулись назад.

Похоже, что каждый человек был намертво прикован к определенному месту в амфитеатре длинной эластичной лентой, которая позволяла ему удаляться от амфитеатра на какое-то расстояние, а затем натягивалась и рывком возвращала обратно.

Вслед за этим «ОХ!» последовало гробовое молчание, как будто людям потребовалось время для обдумывания того, что с ними произошло. Затем раздался гул голосов, гул возбужденный, пронизанный нитями наступающей паники.

Сэм почувствовал, что кто-то вцепился ему в руку.

Он повернулся и увидел Зиту, смотревшую на него большими испуганными глазами.

– Сэм, это опять случилось! Они снова сделали с нами то же самое, да?

Он кивнул:

– Бесспорно. – Потом подумал и сказал: – Единственный вопрос – на сколько нас отбросило в прошлое теперь?

Тут он услышал чей-то стон, раздавшийся совсем рядом. Там сидел Ли Бартон все в той же накидке Дракулы, совершенно ошеломленный, с тупым остекленевшим взглядом. Он выглядел так, будто еще не пришел в себя после сильнейшего нокаута.

Сэм поискал взглядом следы увечий, которые Ли получил в недавнем прошлом. Описания, сделанные доктором, были достаточно яркими, так что Сэм прекрасно понимал, как сейчас должен был бы выглядеть Ли. Только несколько часов назад – или что-то в этом духе – Ли лежал в реанимации, а в его руку, ноздри и рот были введены резиновые шланги. Пропитанные кровью, обильно вытекавшей из пулевых ранений, марлевые тампоны были крепко прибинтованы к телу, левая рука отнята выше локтя. Кардиограф показывал на экране пунктирную линию неровного пульса, удары сердца все учащались, переходя в тонкий, похожий на звон звук.

И вот он сидит тут. Целехонький.

На белой рубашке ни единого пятнышка крови. Пустым взглядом он уперся в кисти своих рук, свободно лежавшие у него на коленях.

Без сомнения, тот механизм, который доставлял их сюда сквозь время, доставлял их в полной целости и сохранности. Такими, какими они вошли в амфитеатр в полдень двадцать третьего июня.

Сэм невольно бросил взгляд на свои колени. Его брюки цвета летнего загара недавно обзавелись несколькими пятнышками размером в пенни. Вероятно, это были следы кофе, выпитого в кафе. Теперь их не было.

Он перевел взгляд на часы. Их показания были явно ошибочны: тринадцать часов двадцать третьего июня.

А может, имеет место бег по кругу? Может, они кружатся на какой-то временной карусели, раз за разом совершая один и тот же путь? Никогда не постареют, никогда не умрут, даже никогда, черт побери, не увидят, как сносится их одежда?

Сэм бросил взгляд на центр амфитеатра. Там стоял Джад Кэмпбелл, озирая ряды зрителей. Его золотой жилет аккуратно застегнут, идеально выглажен и чист. Совсем как тогда, когда Сэм увидел его впервые. Одна рука приподнята, указательный палец направлен на публику. Сэм понял, что Джад снова пересчитывает своих зрителей. Джад отлично держит себя в руках. Увидев Сэма и Зиту, он махнул им рукой, приглашая спуститься к нему.

2

– Итак, это снова случилось, – сказал довольно спокойно Джад, когда Сэм и Зита присоединились к нему у алтаря.

– Только не знаем, в каком временимы теперь живем, – ответила Зита.

– Будем надеяться, что в том времени, откуда мы начали, – отозвался Сэм. – Возможно, вернулись в полдень двадцать третьего.

– Вы и в самом деле так думаете? – Джад недоверчиво изогнул бровь.

– Нет, не думаю, Джад, просто надеюсь, и все. Как я понимаю, нам следует предпринять еще одну вылазку в город, купить там новую газету и начать все сначала.

– Погода очень похожа, – вмешалась Зита. – Ясная, солнечная. Во всяком случае, в середине зимы мы не оказались.

– Итак, – согласился Сэм, – у нас все-таки еще лето.

– Но какое лето?

Несмотря на жару, у Сэма пробежали по спине мурашки. И в самом деле – какое лето? Что, если все вообще пошло наперекосяк, вкривь и вкось? Что, если их утащили так далеко, что они смогут встретить спускающегося с холма тираннозавра-рекс, который вышел, чтобы промыслить себе поздний завтрак или ранний обед?

Сэм облизал губы и поспешил отогнать от себя эти тревожащие душу мысли.

– Полезно вспомнить, что всех нас доставляют обратно в целом виде. Те, кто занят этим, заботятся также о том, чтобы был возмещен ущерб, полученный нами перед новым временным прыжком. Видите, вон там сидит Ли Бартон? На нем нет и следа увечий. Правда, он выглядит здорово потрясенным.

– Черт! – воскликнула Зита. – Из того, что нам сообщили в госпитале, можно предположить, что он представлял собой нечто вроде фарша для кошек. Вопрос был лишь в том, когда именно врачам пришлось бы отключить его от системы жизнеобеспечения.

Сэм скривил губы в вымученной улыбке.

– Если эту идиотскую игру затеял тот господин, что сидит в облаках на самом верху, то надо сказать, что своими пешками он не слишком разбрасывается.

– Не знаю, – вмешался Джад, меланхолически поглаживая челюсть. – Можно назвать все это мономанией, но я привык все считать. Когда я стираю свои носки, то считаю их, когда чищу картофель, то считаю картофелины. И всегда считаю, сколько народу сидит на моих представлениях. Когда я считал эту группу в прошлый раз, их было 52 человека, а сейчас – 51.

– Значит, одного все-таки потеряли?

– Похоже на то. И если память мне не изменяет, я думаю, что это был тот джентльмен, который сидел у самой лестницы.

– Не говорите мне, – воскликнул Сэм, – что это был тот самый старик с тростью!

– Именно его я имел в виду. Я его запомнил потому, что он возился со своим слуховым аппаратом как раз перед тем, как я начал говорить.

Зита взглянула на Сэма.

– Тот старикан, что на стоянке... он тоже был с тростью и жаловался на слуховой аппарат, что он барахлит. Помнишь?

– Помню. Готов спорить на что угодно – это был один и тот же человек. И еще готов спорить, что он же был тем стариком, который на глазах у мороженщика вошел в воду, чтобы совершить самоубийство.

– Значит, нам следует остерегаться, – подвел итог Джад. – Кажется, на данный момент правило таково: если ты ранен, то, пройдя через прыжок во времени, ты возвращаешься здоровым, ничуть не хуже, чем был раньше.

– Но если умер, то из игры механически исключаешься, – добавила Зита.

– Что ж, вообще-то полезно разбираться в их правилах. – Сэм следил, как туристы цепочкой тянутся из амфитеатра. – Но что это за игра? И если это действительно игра, то в чем ее цель?

– И кто в ней выигрывает?

Сэм зашагал к выходу.

– Куда ты? – спросила Зита.

– Собираюсь прошвырнуться к реке и перекинуться словечком-другим с нашим мистером Карсвеллом.

– С этим сукиным сыном? О чем это?

– Верно, – согласился Сэм, – он действительно сукин сын. Но он в высшей степени умный и ловкий сукин сын. Возможно, у него есть какая-нибудь идея насчет этой ситуации.

3

– 1978-й!

Так приветствовал Карсвелл Сэма Бейкера, который деловито шагал к его яхте.

– Разрешите подняться на палубу? – окликнул его Сэм, но ждать разрешения не стал. Он быстро взбежал по трапу и оказался на палубе, где стоял Карсвелл со стаканом в руке.

– Кажется ли мне, мистер Бейкер, что вы решили подняться на корабль в любом случае?

Сэм оглянулся, чтобы убедиться, что Зита следует за ним. Что касается Джада, то он торопился на свое суденышко, чтобы узнать, как там его жена.

– Год от рождества нашего Господа тысяча девятьсот семьдесят восьмой, – повторил Карсвелл таким шутовским тоном, что Сэм подумал: черт возьми, этот сукин сын откровенно наслаждается своим положением.

– Паясничаете? – выдохнула Зита. – Это значит, что мы отброшены назад почти на двадцать лет!

Карсвелл разглядывал свой стакан.

– Больше, чем на двадцать, а газ в этом тонике ничуть не выдохся. Удивительно, не так ли?

– Чертовски удивительно, – согласился Сэм. – И что вы обо всем этом думаете?

– О путешествии во времени? – Карсвелл отхлебнул из стакана, и сразу стало видно, что он получает от напитка такое же удовольствие, как если бы тот был эликсиром жизни.

– Что ж, – продолжал Карсвелл, – мне сразу стало ясно, что в той ремонтной мастерской, которая находится в лондонском Ист-Энде неподалеку от сверкающих деловых дворцов Канареечного причала, которые будут возведены лишь через несколько лет, сейчас работает двадцатилетний молодой человек. У него измазанные маслом руки, он блондин, очень похожий на меня. Сейчас он ремонтирует машину какого-то богача, а сам мечтает о вещах куда более важных и красивых.

– Как вам удалось узнать дату?

– Да просто слушал радио. Поп-музыка семидесятых.

– Вон что! А может эта станция вела передачу из цикла «Золотой фонд»?

– Диск-жокей, мистер Бейкер, объявил, что ставит только что вышедший диск, который является римейком «Моего пути» сделанного не кем иным, как Сидом Виша из «Секс-Пистолз».

– И вы уверены, что этот диск вышел в 1978 году?

– Точно. А если хотите еще точнее, то в июле 1978-го. Это было лето наивысшего подъема ненависти. И хотя сейчас вы вряд ли застанете меня за подобным времяпровождением, но я и теперь смогу забить вам баки в области классической поп-музыки. – Он постучал согнутым пальцем по своей светловолосой голове. – Тут хранится информация – даты, места выступлений, имена и даже то, что говорилось о тех или иных выступлениях. Неплохо для парнишки-кокни.

– О'кей. Я вам верю.

– А мне плевать, верите вы мне или нет, мистер Бейкер. Ваши мобильные телефоны, кстати, не работают. Такая коммуникационная система будет установлена в этой стране только через несколько лет. – Все еще злые и стеклянные глаза перебежали на лестницу, ведущую в каюту. На его лицо снова вернулось выражение с трудом удерживаемого бешенства. Он подошел к двери, ведущей вниз, и рявкнул: – Ты что, будешь копаться с обедом весь божий день? Или что? – Он одним глотком осушил стакан. – Собираюсь переодеться, а потом поесть. Проследите за тем, чтобы убраться с моей яхты, хорошо?

С этими словами он спустился по лестнице. Зита поглядела на Сэма и закатила глаза к небу:

– Как всегда обаятелен.

– Пойдем поищем Джада, – ответил Сэм.

– Как думаешь, Карсвелл не ошибся в годе?

Сэм кивнул.

– Хоть мне и противно это говорить, но мне кажется, что Карсвелл прав всегда и во всем.

– И от этого становится еще более наглым.

– Полностью поддерживаю твое мнение.

– А когда мы поговорим с Джадом, что тогда?

– Думаю, еще одна поездка в город. Мне кажется, пришло время поискать кого-нибудь, кто сможет нам помочь.

– И кто же это?

– Понятия не имею. Но мы никогда и никого не найдем, если не начнем искать сейчас же.

4

Наконец-то Ли Бартону удалось избавиться от накидки Дракулы. Сейчас он стоял на раскаленном бетоне автостоянки и воевал с проклятущей пуговицей, пока кончики пальцев не занемели. В конце концов он все же победоносно прогнал пуговицу через узкую петлю.

– Ну и отправляйся к дьяволу, – сказал он накидке, засовывая ее в бетонный ящик для мусора. После этого он отправился в туалет, где и соскреб с лица белый трупный макияж и фальшивые потеки крови. Всего каких-нибудь несколько минут прошли с тех пор, как он пришел в себя в амфитеатре, как будто проснувшись от тяжелого сна. Рядом с ним сидел Райан Кейт – все еще в своем костюме Оливера Харди. По его пухлым щекам катился пот, и он со священным ужасом рассматривал людей, сидящих на скамьях. Вид у него был такой, будто они только что стянули с себя жуткие ярко-зеленые маски каких-то страшилищ. Николь и Сью разговаривали друг с другом тихими взволнованными голосами.

Но с Ли довольно! Будь оно все проклято!

Он сделал все, что мог. Он гонялся за гангстерами, в него стреляли, он ломал кости в автомобильной катастрофе, ему отрезало руку колесами поезда.

Теперь он снова целехонек.

Прошел ли он Испытание?

Если солнце – это Око Господне, которое неусыпно следит за ним, то Всевышний видел все это.

Но прошел ли он Испытание?

Черт с ним! Ему до этого нет дела.

Сейчас он собирался добраться до города и надраться там до чертиков.

Вытерев руки и лицо бумажными полотенцами. Ли покинул туалет и по подъездной дорожке двинулся к главному шоссе, где рассчитывал найти автобусную стоянку.

Позади него человек, торговавший мороженым, сидел на земле, прислонясь к стенке своего фургона и обхватив голову обеими руками. Водитель автобуса безуспешно пытался завести мотор. Стартер не давал искры.

Ли пошел вперед.

День был дивный, летний.

Белая церковь сверкала в ярком солнечном свете.

Среди полевых цветов на лугах деловито жужжали пчелы. Господь должен знать вот что: Ли Бартон намерен насладиться жизнью до упора. Даже если это сведет его в могилу.

5

– Это 1978 год... 1978-й... я слышала, как говорили эти люди на реке... Мы находимся в 1978 году. А месяц июль... – Какая-то женщина средних лет поднималась по лестнице из амфитеатра. Она радостно улыбалась и говорила всем встречным: – Это семьдесят восьмой. Значит, мой Фрэнк еще жив. Разве это не удивительно? Я потеряла его в девяносто первом. Он только вышел в ванную, как я услышала удар. Он упал прямо на дверь, и... – Она поднималась по лестнице, лицо ее расплывалось в улыбке, так что щеки стали похожими на красные надувные шарики.

– Наконец-то хоть кому-то хорошо, – сказала Сью. – Хочешь? – Она достала из кармана пиджака Стэна Лорела пачку сигарет. – О черт, я же только сейчас сообразила! Ведь если это семьдесят восьмой, то я сейчас лежу где-нибудь в пеленках!

Николь сигарету взяла. В этой волосатой, черной и толстой шкуре гориллы она чувствовала себя как в доменной печи. Николь швырнула голову гориллы на каменный пол.

– Ага, и Фредди Мерьюри все еще жив.

– И Керри Грант.

– И Питер Селлерс.

– Ну, его-то я не слишком люблю.

– Неужели? А мне он кажется великолепным. Разве не отличная вещь «Был там»?

Наступила пауза. Потом Николь выпустила изо рта густую струю дыма.

– Господи, да мы же с тобой ведем самый обыкновенный разговор о самых обычных вещах! Правда?

– Ну и что же это означает?

Николь только плечами пожала.

Некоторое время обе курили молча. Часть публики уже покинула амфитеатр. Остальные сидели и разговаривали. Теперь все уже знали, что их почему-то уволокло в прошлое, оторвав от привычных занятий. Подобно куклам, они приделаны к длинным-предлинным эластичным резинкам. Им разрешается отходить только на короткое расстояние, а затем их резким рывком возвращают на прежнее место.

Николь откинула назад свои роскошные золотистые волосы. Она была спокойна, совершенно спокойна. Наверное, подумала она, правильнее было бы сказать, что она смирилась со своим положением.

Казалось, лишь несколько минут назад она пылала страстным желанием спасти жизнь пожилого мистера Торпа, который был ее соседом. Она соскочила с автобуса в Йорке и помчалась прямо по улицам в этом дурацком костюме гориллы всю дорогу до Invicta Parade. Она стучала в дверь кулаками, пока миссис Торп не открыла ее. Она очень удивилась, увидев Николь в шкуре гориллы на пороге своего домика. Это удивление переросло в шок, когда Николь в очень драматической форме потребовала немедленного свидания с мистером Торпом. Но тут выяснилось, что он только что ушел в местный супермаркет купить хлеба.

Николь побежала по улицам под дружное гудение клаксонов всех проезжавших мимо машин и радостные вопли школьников, когда вдруг... бег просто прекратился.

Она снова оказалась в амфитеатре.

В этой проклятущей шкуре она просто изжарится.

Что же делать в такой ситуации?спрашивала она себя. Сидеть, ждать, надеяться, что та штуковина, которая засорила артерию Времени, постепенно рассосется?

Или бежать отсюда сломя голову и жить яркой жизнью? Пить, смеяться, заниматься любовью, пока коров снова не погонят домой? Отыскать какого-нибудь профессора – психа с растрепанной шевелюрой, который волшебным образом выправит ситуацию?

Или перебросить веревку через сук и раз и навсегда покончить со всем этим? Самоубийство.

А веревка, насколько ей известно, уже лежит в багажном отделении их автобуса.

Почему она там валяется, Николь не знала. Чтобы привязывать лишний багаж к багажнику на крыше? Или ее поставляет Национальное Общество Поддержки Эвтаназии[8]специально на случай вот таких кризисов? Например, если дружок тебя бросил, а ты беременна и денег ни шиша? Или Вселенная вдруг повернулась к тебе совсем другим боком и швыряет тебя в прошлое, совсем как ребенок, играющий в «блошки», посылает куда-то эту самую «блошку».

Вдруг Николь обнаружила, что она улыбается.

Да, именно так. Это и есть ответ на мои проблемы.

Она выдрала кусок белой ваты из подкладки шкуры гориллы, сделав это лениво, будто совершала самый банальный поступок, каких в жизни полно – что-то ешь за завтраком, выбираешь, какую блузку надеть.

– Вернусь через несколько минут, – сказала она, что было, разумеется, самой нахальной ложью. А сама отправилась искать веревку.

6

На восьмой попытке мотор «ровера» заработал.

– Благодарение Господу, – сказала Зита.

– А за что мы его можем еще поблагодарить? – спросил Сэм Бейкер, пряча в «бардачок» свой мобильный телефон. Он попытался из чистого любопытства им воспользоваться, но, кроме фоновых шумов, ничего не получил.

Джад, сидевший на заднем сиденье машины, наклонился вперед:

– Что ж, по крайней мере сейчас эфир стал свободнее от помех.

– Это хороший признак или плохой? – спросил Сэм. – Пока мы не узнаем, что именно происходит, нам придется катиться по времени, пока мы не достигнем нулевого года.

– Надеюсь, мы это все-таки выясним.

Зита провела машину через выход с площадки и выехала на подъездную дорогу, ведущую к главному шоссе.

И почти сразу же попала в глубокую выбоину.

– Можно подумать, что эти дороги двухуровневые. Только раньше я этого не замечала.

Сэм покачал головой.

– Покрытие изменилось. Щебень, плохо залитый асфальтом.

– Стало быть, дороги 1999 года остались позади. Их заменили дороги 1978 года. – Джад Кэмпбелл посмотрел в заднее стекло. – Поглядите на траву. Она стала куда длиннее.

Зита бросила взгляд на зеркало заднего обзора.

– Зато теперь мы можем куда точнее определить протяженность местности, которая вместе с нами совершает прыжки во времени.

– Грубо говоря, в ее центре находится амфитеатр, автомобильная стоянка, Гостевой центр, кусок реки, несколько акров пастбища и сотня ярдов подъездной дороги. Насколько я понимаю, в эту территорию входит и церковь.

Они обогнали Ли Бартона, упрямо шагавшего по дороге. На его лице была написана твердая решимость. Сэм не предложил довезти его. Другие тоже.

Теперь они выезжали на главное шоссе, ведущее к городу.

Джад на заднем сиденье сказал:

– На этот раз, я полагаю, мы наверняка заметим кое-какие перемены.

7

Шофер автобуса не спросил, зачем Николь Вагнер понадобился ключ от багажного отделения. Он просто нажал одну из кнопок на своем пункте управления, а затем вернулся к своему занятию – стал крутить верньер настройки радиоприемника. Голоса Би Джиз, поющих «Не умирай», заполнил автобус.

Когда Николь вылезала из дверей автобуса в своем костюме гориллы, она все еще продолжала в душе смеяться. Дверца багажника зашипела на гидравлических блоках и открылась. Там, на крышке чьего-то чемодана, лежала аккуратно свернутая оранжевая нейлоновая веревка.

Невидимая миру улыбка Николь стала еще шире. В это мгновение она вдруг поняла – как-то отстранение, не вдумываясь, – что скрытая улыбка сродни кривляющемуся клоуну, спрятавшемуся в ее мозгу. Клоун тоже скрывал улыбку, только за красным, как вишня, носом. Да и вообще это была не настоящая улыбка, а просто маска, предназначенная скрывать истинное выражение лица – растерянность и беспомощность.

Сейчас Николь действовала, как бы повинуясь автопилоту. Кто-то дергал ее за веревочки, а они привели в движение ее руки, когда она взяла свернутую в кольцо веревку. Ноги же сами понесли Николь к лесной полосе за стоянкой. Вот это и было правильное решение.

В этом Николь была уверена.

Что делать – стресс последних событий запустил механизм саморазрушения.

Сунуть голову в петлю – самый правильный и одновременно самый элегантный способ решения всех проблем Николь.

Слабенький голосок где-то на задворках мозга еще протестовал. Возможно, все это всего лишь шок от того, что она пережила. Этот полет назад сквозь время и есть настоящая причина ее состояния. Вполне возможно, что этот шок подействовал на психику и всех остальных людей, сидевших в амфитеатре, и они на время лишились способности действовать рационально? Может быть, если бы у Николь нашлось время сварить себе крепкий кофе и подумать как следует, она не стала бы лишать себя жизни?

Но нет!

Голос слишком слаб и неубедителен.

Зато она слышала доносившиеся издали голоса Би Джиз. «Не умирай».Какая ирония!

Улыбка клоуна, сидевшего в мозгу Николь, расплывалась все шире и шире. Всем телом клоун раскачивался взад и вперед, давясь от идиотского смеха. Веревка в ее руках представлялась какой-то особенно крепкой и надежной. Теперь нужно только найти дерево, у которого окажется сук, способный выдержать ее тяжесть.

8

Уильям Босток ссорился со своей женой вот уже тридцать лет. Они привыкли орать друг на друга по меньшей мере раз в день с тех самых пор, как их единственная дочь убежала из дому десять лет назад. Вообще-то сказать, что бегство дочери оказалось таким уж мелодраматическим событием, было трудно. Им вовсе не пришлось прослеживать ее до какого-нибудь публичного дома, где несчастная выделывала бог знает какие фокусы ради понюшки кокаина.

Увы, ничего столь живописного. Дочь Тина добежала только до Понтекрафта, где нашла вполне почтенную работу кассира в местном отделении Вулворта. Теперь она была замужем за нормировщиком, жила в уютном домике, окна которого выходили прямо на поле ипподрома.

Однако ее бегство окончательно испортило отношения Уильяма и Марион. В браке существуют проблемы, которые иногда трудно идентифицировать и которые не поддаются разумному решению.

Вот они-то и обострились.

Сейчас Уильям следовал за женой, решительными шагами удалявшейся от амфитеатра. Это был коренастый толстяк, носивший рубашки для игры в поло и брюки из полистирола. Над поясом брюк вперед торчало типичное пивное брюхо, которое уже давно продвинулось к тому состоянию, которое мешает некоторым толстякам видеть собственные гениталии. В последнее время Босток стал замечать, что от его тела исходит неприятный запах. Попросту говоря, от его подмышек воняло – резкий неприятный запах пота обволакивал Уильяма и разносился весьма далеко. Сначала Уильям попытался ходить быстрее, чтобы обогнать этот аромат, но, когда понял, что данный способ не срабатывает, начал обильно прыскать себе грудь и подмышки специальным дезодорантом. И когда запах застарелого пота смешался с запахом «Супергеля для спортивных мужчин», они дали начало такому могучему амбре, который заставлял людей останавливаться и глядеть вслед Бостоку, даже когда тот проходил по улице.

Марион Босток была низенькой полной женщиной лет пятидесяти, с огромной грудью, которая за последние годы стала мягкой и похожей на пудинг. На носу у миссис Босток сидели очки с толстыми стеклами и коричневой оправой, которые придавали ей вид совы. Во всяком случае, так считал Уильям. Совы вечно бодрствующей, вечно осуждающей, вечно критикующей каждый его поступок.

Ее глаза казались особенно огромными, когда она зудила мужа.

– Я ведь предупреждала тебя, я ведь не хотела ехать в эту поездку, я ведь предчувствовала, что она кончится катастрофой.

– Какого черта! Разве я мог предвидеть такое! – отозвался Уильям, чувствуя, что его щеки начинают пылать. – Можно ожидать дождей, согласен. Потери чемодана – согласен. Но не этого же, идиотка!

– Идиотка? Это я-то?

– Конечно, ты самая-рассамая идиотка и есть! Только и знаешь, что зудишь, зудишь, зудишь. Только тогда и бываешь довольна.

– А ты счастлив только тогда, когда сидишь со своими корешами да пиво жрешь.

– Вот тут ты чертовски права!

Инстинктивно они уходили от других туристов туда, где можно было орать друг на друга в относительном уединении.

– И я не забыла, как ты меня в автобусе ударил, Уильям Босток! И никогда не забуду!

– Это ты довела меня...

– Ударить меня! Ты хоть понимаешь, что ты впервые посмел поднять на меня руку?

– Марион, я...

– И это будет последний раз, слышишь? Последний!

К этому времени они уже вошли в купу деревьев, довольно далеко отстоявшую от амфитеатра.

– Да заткнись ты! – рявкнул Уильям. – Меня тошнит от твоего голоса! День за днем, день за днем...

– Тебя... тошнит от моего голоса?

– Да еще как! Просто блевать охота.

– Очень любезно с вашей стороны.

– Зато святая правда.

– А мне осточертели твои вопли по поводу работы каждый вечер, когда ты приходишь домой.

– Эта монотонная работа на фабрике... она...

– Ты жалуешься, ты вопишь, что ненавидишь ее, – глаза Марион пылали страстью и злобой, – но ты всегда только болтаешь...

С этими словами она повернулась и пошла по тропинке, ведущей в лес. Ее мягкие груди тяжело прыгают вверх и вниз, с тоской подумал Уильям, воображая их почти не зависящие от движения тела прыжки. Так бывало всегда, когда она в гневе покидала его. Один из ее излюбленных трюков.

– И куда же ты намылилась, а? – зарычал он. – Домой, что ли?

– Туда, где ты меня не найдешь.

Он бросился за ней. Мускулы на его ногах скрутила судорога, он бежал неумело, почти не сгибая ноги в коленях. Гнев – свирепый, опаляющий гнев – напрягал каждую мышцу его тела. Сейчас, когда он гнался за женой, он чувствовал, что бежит за ней как будто в стальной кольчуге.

– Марион...

Он схватил ее за руку, намереваясь повернуть к себе лицом.

А она подумала, что он снова собирается бить ее, чего Уильям вовсе делать не собирался. Во всяком случае, Марион ударила первой. Неожиданный, удивительно хлесткий удар пришелся ему по лбу и по глазу.

Босток отшатнулся, глаз горел, наполнялся слезами.

Он обнаружил, что почти ничего не видит.

А Марион снова подняла руку. В испуге он отступил, но что-то помешало ему сделать шаг назад, и он, потеряв равновесие, со всего размаху плюхнулся задом на твердую землю.

Несмотря на сумрак, царивший под пологом леса, все вокруг вдруг представилось Уильяму необычайно ярким. И он ощутил приток энергии.

Вместе с энергией пришла ярость.

Приливная волна ярости затопила мозг, в ней потонули здравый смысл, логика, совесть.

Уильям вскочил на четвереньки и стал подкрадываться к жене, как какой-то хищный лесной зверь. Его глаза перебегали то вправо, то влево, ища хоть какое-нибудь оружие.

Вот оно... вот оно... вот оно...

Эти слова звучали в мозгу подобно пулеметной очереди.

Вот оно... вот оно... вот оно...

Прямо перед его носом лежал булыжник величиной в теннисный мяч. Бурый, поблескивающий... и... о Боже!.. тяжелый и твердый... твердый как кремень...

Уильям схватил его и вскочил на ноги.

Его жена застыла, не в силах оторвать глаз от лица мужа. Ее глаза за толстыми стеклами очков казались невероятно большими.

Старая бабушка Сова.

Красные всполохи затянули поле зрения Уильяма.

Старая бабушка Сова, подойди-ка ко мне поближе!

Он не бежал. Он приближался скачками.

В ярости он взмахнул рукой, сжимавшей камень.

Хлоп...

Не очень громкий звук, надо сказать. Похож на звук, издаваемый ладонью, когда бьешь по подушке, укладывая вечером ребенка спать.

Буфффф...

То ли кряхтение, то ли вздох... то ли еще более неприличный звук...

Старая бабушка Сова...

И он продолжал колотить ее камнем. По голове.

Рука поднималась и опускалась так быстро, что ее контуры как бы размывались.

А Уильям все удивлялся тому, как быстро и легко все происходит.

Тук-тук-тук...

Марион отступала до тех пор, пока отступать стало некуда, так как спиной она наткнулась на ствол дерева.

Она с каким-то тупым удивлением смотрела на мужа, следя, как раз за разом поднимается его рука, мерно обрушиваясь на ее лоб. В такт колыхались похожие на пудинг груди.

Уильям тоже с интересом, будто был посторонним зрителем, наблюдал, как лопается кожа на ее лбу под ударами камня, похожими на удары молота по наковальне. На широком лбу расходились трещины, как на луже, затянутой легким ледком.

Кровь текла густым ярким потоком, заливая все лицо. Иногда она попадала в рот и булькала там, когда Марион непроизвольно издавала губами тот самый не слишком приличный звук.

А Уильям все бил.

Стекла совиных очков разлетелись в пыль, но сами очки каким-то чудом продолжали держаться на носу, к вящему удивлению Уильяма.

Он с силой ударил еще раз. В самую середину окровавленного лба.

На этот раз вместо мягкого тупого звука послышался резкий сухой щелчок, как будто кто-то переломил тростниковую трость.

И тут же Марион рухнула к его ногам.

Теперь она лежала совершенно неподвижно. Колени сжаты, ноги согнуты, руки вытянуты вдоль тела.

Он с хлюпаньем втянул воздух. Казалось, грудь его пуста, в ней нет не только воздуха, но нет ни легких, ни костей, ни сердца.

Наконец Босток оторвал глаза от земли.

То, что он увидел, он сначала даже не понял.

Зрелище было совершенно невероятное.

Невероятное, во всяком случае, для этих мест, для полоски леса в Йоркшире, в Англии!

Может, он спит? Уильям усиленно заморгал.

Однако то, что он видел, и не подумало исчезнуть.

Совсем близко от него на земле стояла огромная горилла, во всем великолепии своей волосатой, местами даже свалявшейся шкуры. В руке она держала оранжевую лиану, которая свисла с дерева, точно как в джунглях.

Уильям глянул на безжизненное тело жены, на ее разбитые совиные очки, все еще победоносно сидевшие на окровавленном лице.

И снова перевел взгляд на гориллу, как и прежде державшуюся за оранжевую лиану.

Внезапно память и способность соображать вернулись к нему.

То, что он видел перед собой, на самом деле было девушкой, одетой в шкуру гориллы. Она держалась за веревку, с помощью которой намеревалась влезть на дерево. Больше того, это была одна из четырех сопровождающих, которые ехали в их автобусе. Все сопровождающие носили театральные костюмы.

Он снова посмотрел на мертвую жену.

Уильям понял: он не может позволить этой девице уйти отсюда живой.

Глава 17

Николь Вагнер стояла и смотрела, как муж убивал камнем свою жену.

Шок от зрелища подобной жестокости оглушил Николь, и она онемела. Казалось, ее ноги были пригвождены к земле чем-то вроде палаточных колышков, и она продолжала стоять, держа в руках конец веревки, которую уже успела перебросить через сук – прелюдия к тому, чтобы повеситься самой.

А теперь этот мужчина не отрываясь смотрит на нее, и глаза его говорят, что он тоже в шоке.

Она видела, как он пыхтит от усилий, которые потребовались для того, чтобы превратить голову своей жены в некое подобие сырой печенки. Серые пятна пота легли полукружиями у подмышек его кремовой рубашки для игры в поло.

Эта пара была мужем и женой. Да, она хорошо помнит их по автобусу. Они все время ссорились между собой.

Мужчина кашлянул, а потом искоса осмотрелся по сторонам. Лес был безлюден. Глаза тут же обрели выражение хитрости и расчета.

Николь выпустила из руки веревку и начала медленно пятиться назад. Шаг за шагом... шаг за шагом... Большие ступни гориллы громко шуршали на сухой лесной земле.

Мужчина поднял руку (не ту, в которой сжимал камень). Он улыбнулся, и улыбка оказалась на удивление симпатичной.

– Минуточку, – сказал он дружелюбно. – Я бы хотел поговорить с вами. Я хочу, чтобы вы сказали им... я... Постойте же!

Ждать она не собиралась.

Именно в это мгновение в ее мозгу произошла кардинальная перемена, и все окружающее ее внезапно вошло в фокус. Кривляющийся идиот-клоун, командовавший до этого ее чувствами, куда-то испарился.

Теперь Николь знала, что совершенно не расположена убивать себя.

Она вообще не хотела умирать. Не хотела, и точка.

Она повернулась и молча кинулась бежать через лес. Она бежала так быстро, как только позволял дурацкий наряд гориллы.

– Вернитесь! Нам с вами нужно поговорить! Только минуточку... Секунду... пожалуйста! – Маслянистый голос уступил место отчаянному воплю. Мужчина гнался за ней, с шумом прорываясь сквозь заросли кустарников. Было похоже, что ее преследует бешеный бык.

Она продолжала бежать, размахивая руками, ее шкура цеплялась за сучья, оставляя на них пучки нейлоновых ниток и волос.

– Погоди! – орал мужчина. – Погоди!

Треск веток становился все громче.

«Он приближается, – думала Николь, впадая в панику. – Чтобы я никому ничего не рассказала, он опять воспользуется своим камнем».

Мысль об этом камне, который с треском обрушится на ее собственный череп, понудил Николь прибавить ходу.

Стволы деревьев как будто выпрыгивали из засады, чтобы преградить ей дорогу. Николь приходилось бежать зигзагами, ноги слабели, подгибались.

И вдруг земля с какой-то ужасной неотвратимостью кончилась. Ее просто больше не было. Она кончилась.

Голова Николь все еще мутилась от шока, и она остановилась, чтобы получше осмотреться. Действительно, в двух шагах от нее земля обрывалась. Почти под самыми ногами начинался тридцатифутовый обрыв в древний карьер. На крутом его склоне росло с полдюжины деревьев да кое-какие кустики. Людей Николь не видела. Только кролики прыснули в разные стороны, услышав шум погони наверху. На дне карьера валялись валуны и виднелись заросли крапивы. Дно казалось очень далеким.

Совершенно очевидно, это было не то место, куда можно было прыгнуть, чтобы выжить и потом рассказывать своим внукам о проявленной доблести.

Босток внезапно вырвался из кустов почти прямо за спиной Николь, кашляя и задыхаясь от долгого бега. Солнце обожгло его, на лице выступили воспаленные красные пятна, хотя нос оставался на удивление белым, точно его изготовили из гипса.

Николь повернула вправо и помчалась вверх по довольно крутому подъему.

И тут же подумала: «Какую же глупость я делаю! Вверх в этой идиотской одежде бежать невозможно. Это все равно что бежать, закутавшись в прикаминный ковер. Он меня обязательно догонит. А потом расколет мой череп, как яичную скорлупу. Ведь он сумасшедший».

А Босток и впрямь обезумел. Никаких сомнений в этом быть не могло. Он не говорил – рычал. Глаза дикие. В руке он изо всех сил сжимал булыжник, так как тот стал слишком скользким от крови Марион Босток. А ведь предстояло держать этот камень крепко, когда он начнет работать над Николь.

Босток был уже шагах в десяти и быстро нагонял ее.

Совсем рядом с краем обрыва виднелась крона конского каштана, который каким-то чудом умудрился вырасти на крутом склоне. Дерево имело около тридцати футов в высоту, крона была густая и пышная, похожая на зеленое облако. Самые верхние ветки находились почти на уровне ступней Николь.

Босток приближался к ней, грязно ругаясь и занося руку с зажатым в ней камнем.

Николь прикинула расстояние.

Прыжок был безумно опасным.

Но ведь выбора-то не было.

Свернув налево, она помчалась изо всех сил прямо к обрыву. И с ходу прыгнула вниз.

Ее тело летело по крутой дуге. Руки с растопыренными пальцами Николь вытянула вперед и была похожа на огромную волосатую птицу. Она летела зажмурившись и крепко сжав зубы.

Наверху яростно ревел преследователь:

– Дура, дура, дура!

А затем раздался громкий треск ломающихся ветвей и сучков, когда Николь упала на крону конского каштана. Инерция падения несла ее в самое сердце зеленой кроны: головокружительный нырок, ломающиеся ветки, шорох сорванных листьев, пена зелени, а потом сильный удар о какую-то толстую ветвь. И, наконец, внезапная остановка, от которой чуть не поломались все суставы.

Глава 18

1

Ли Бартон ожидал рейсового автобуса на остановке на главном шоссе, ведущем в Кастертон. Он пристально разглядывал поля картофеля, пшеницы и сахарной свеклы, купавшиеся в сверкающих солнечных лучах. Единственным зданием в поле зрения Ли был Плау-Инн – типичный деревенский кабачок, с побеленными известью стенами, черной сланцевой крышей, крохотной площадкой для стоянки машин и небольшой игровой площадкой для детей с горкой и качелями.

По дороге сюда от амфитеатра Ли понял, что, каков бы ни был механизм, отправивший их в прошлое первоначально, сейчас этот процесс сработал снова. Ли ясно помнил, как в него стреляли, как он стал причиной аварии машины грабителей, как потерял руку на рельсах и как наступила тьма, которая исчезла, как только он открыл глаза в залитом солнцем амфитеатре.

У Ли не было ни малейшего представления о том, как далеко они углубились во время на этот раз. На несколько часов? На несколько дней?

Но за время пребывания на остановке, наблюдая за проезжающими машинами, Ли понял, что они «уехали» в прошлое гораздо дальше.

Он видел старый «форд-капри».

Вернее, эта машина должна была бы быть старой. Она обязана была иметь вид проржавевшего ведра со стучащим двигателем. Но это был сверкающий новенький экземпляр. Регистрационный номер мог бы дать Ли дополнительную информацию, но сам Ли вдруг понял, как глубоко ему наплевать на то, насколько далек этот год от его недавнего прошлого.

Шок все еще держал его в отупении.

Ли хотелось одного – как можно скорее оказаться в городе и опрокинуть несколько стаканчиков чего-нибудь покрепче.

Нет, к чертям эти «несколько»! Он хотел надраться до умопомрачения.

Двухэтажный автобус, гремя, одолел подъем на холм и остановился. Дверь с шипением открылась.

Во всяком случае, этот автобус не слишком отличался от тех, с которыми привык иметь дело Ли. Он вошел внутрь и протянул водителю монету в пятьдесят пенни.

– До Кастертона, пожалуйста.

– А помельче нет, сынок?

– А сколько надо?

– Восемнадцать новеньких.

Ли принялся шарить в узких карманах черных брюк, к которым он с каждым мгновением ощущал все большую неприязнь.

Шофер нетерпеливо выстукивал что-то пальцами на руле, одновременно мурлыча мотивчик себе под нос, все время, пока Ли рылся в пригоршне медной мелочи, выискивая восемнадцать однопенсовых монеток.

– И не забудьте свой билет, – напомнил водитель, когда Ли уже направился к своему месту.

Через несколько секунд Ли уже сидел в кресле, задумчиво скручивая в трубочку билетик и тупо поглядывая на пролетающий мимо пейзаж. Большинство встречных машин он не мог даже определить, но он видел их в старых телевизионных передачах, сюжеты которых относились к семидесятым годам.

Однако и это было ему безразлично. Сначала Ли приписывал это безразличие шоку от того, что он дважды чуть не погиб на протяжении нескольких последних часов. Физическая боль тех событий все еще ощущалась им как реальность. Он время от времени потирал свой живот там, где пули прошли насквозь через кожу и плоть.

Но теперь Ли пришло в голову, что для того, чтобы вызвать такое состояние, потребовалось нечто большее, чем шок. То, что он был так безразличен к окружающему, проистекало из полной отключенности от реального мира. Может быть, я чувствую себя так потому, что больше не контролирую свою жизнь? Кто-то совсем другой дергает меня за веревочки?Вот он едет на автобусе в город. Но в любой момент он может зажмуриться и оказаться снова в амфитеатре с остальными случайными спутниками по путешествию во времени.

Единственная реальность, на которой он мог сосредоточиться,была жажда, сжигавшая его горло, и тоска по первому огромному стакану пива.

2

Николь Вагнер начала спуск по стволу конского каштана. Неуклюжая шкура гориллы непрерывно цеплялась за сучки.

Николь тяжело дышала, ее длинные золотистые волосы растрепались, запачкались, в прядях запутались обрывки зеленых листьев.

Она пришла к выводу, что, попав в крону, она пролетела между ветвями примерно половину расстояния до земли, пока не упала лицом вниз на толстую и – увы! – очень твердую ветвь. Груди и живот Николь до сих пор болели от этого столкновения.

Теперь в ее голове жила лишь одна мысль: поскорее спуститься на землю и убежать.

Уильям Босток очень скоро поймет, что она не сломала шею. И, безусловно, отыщет дорогу, чтобы спуститься в карьер.

– Давай... Давай, Николь... скорей... скорей... – задыхаясь, шептала она себе. Надо спуститься с дерева. Надо бежать.

Назад в амфитеатр. Это самое лучшее. Там люди. Там Босток не осмелится тронуть ее.

Она глянула вниз сквозь сплетение ветвей. Земля была футах в пятнадцати.

Осталось лишь сползти по стволу, уцепиться за нижнюю ветвь, повиснуть на ней и спрыгнуть на землю.

А потом делать ноги. С предельной скоростью.

Николь уселась на самую нижнюю ветвь. Ветвь была толщиной в талию самой Николь, она покряхтывала и клонилась под тяжестью ее тела. Ноги Николь двигались, будто она сидела на качелях.

Николь набрала побольше воздуху. Еще секунда...

– А ну, подлянка!

Звериный рев почти оглушил Николь.

Она громко вскрикнула, когда Босток вынырнул откуда-то и схватил ее за ногу.

Видимо, отыскал тропу вниз скорее, чем она рассчитывала.

И схватил за ногу.

Николь громко крикнула, когда он рванул эту ногу на себя.

Бостоку удалось одним рывком почти наполовину стащить ее с дерева.

Ее ягодицы потеряли контакт с веткой и наполовину висели в воздухе. Единственное, что удерживало Николь от падения на землю, было то, что она успела обеими руками вцепиться в более высокую ветку, находившуюся на уровне ее лица.

Ветвь была тонкая – в руку ребенка – и такая гибкая, что сгибалась под тяжестью тела девушки.

Вскрикнув от страха, Николь лягнула свободной ногой. Но Босток стоял крепко, широко расставив ноги, и цепко удерживал Николь за левую голень. С каждым его рывком она опускалась почти на фут – так сильно гнулась ветка, служившая опорой для рук девушки.

И каждый раз, когда Босток чуточку распрямлял ноги, готовясь к новому рывку, ветвь тоже распрямлялась и уносила Николь на фут вверх.

Господи! Этот мужик играл роль звонаря, а она была веревкой, привязанной к языку колокола.

Вверх и вниз, вверх и вниз...

Было похоже, что ее суставы не выдержат такого давления и выскочат из чашечек.

Не сможет она долго держаться, не сможет.

Придется выпустить ветку.

Боль в суставах и в спине стала уже невыносимой.

И дышать нечем.

Босток снова рванул ее вниз.

И она пошла вниз, как веревка от колокола.

И вдруг Николь резко вознесло вверх, так, будто она сидела на качелях, унесло вверх, к той ветке, за которую она держалась руками.

Он отпустил меня.

Не веря, что это действительно случилось, Николь даже затрясла головой, стараясь догадаться, почему он разжал руки.

Николь поглядела вниз, продолжая раскачиваться, подобно гимнастке под куполом цирка. Босток сидел на земле, держа в руках оторванную от шкуры гориллы ступню. Он зло скалился на нее и страшно ругался.

Слава Богу, подумала Николь с глубокой благодарностью. Шкура порвалась и соскользнула с ноги, заставив Бостока, так сказать, сесть в лужу.

С огромным трудом Николь подтянула колени к животу, чтобы Босток не смог дотянуться до нее. Она понимала, что он не отступится и не уйдет. Нет, черт бы его побрал! Похоже, у него темперамент бульдога, да он и похож на бульдога со своим плоским лицом и короткими крепкими ногами.

Ветвь то поднималась, то опускалась ниже. Николь все же удалось закинуть одну ногу на ветку и сесть на нее верхом.

– Слезай! – злобно рычал Босток, с трудом вставая на ноги.

Она поглядела вниз. Укороченное перспективой тело Бостока казалось еще более коренастым. Поднятое к ней лицо лоснилось потом. Глаза горели яростью.

Николь отрицательно покачала головой. Это было явное «нет». Она не хотела, чтобы ей разбили череп окровавленным булыжником.

На этот раз Босток изменил тактику. Ее он не мог схватить, но, подпрыгнув, ухватился за тонкие ветки той основной ветви, на которой Николь сидела верхом. Как только ему это удалось, он стал трясти дерево так, как это делают сборщики яблок.

Быстро, все еще сидя верхом, Николь сдвинулась к самому стволу, туда, где ветвь была особенно толстой.

Скоро ветвь перестала шевелиться, как бы сильно ни тряс ее Босток.

Следующие пять минут Николь провела, наблюдая за тем, как Босток делает все, что в его силах, чтобы или заставить ее упасть с дерева, или добраться до нее иным способом.

После того, как он в бешенстве тряс все ветки, до которых мог дотянуться, в тщетной попытке стряхнуть Николь с дерева, он принялся отыскивать в высокой траве камни и швырять их в нее.

Однако Николь устроилась так, что оказалась под защитой ветвей. Ни один камень даже не задел ее. Следующим номером в программе Бостока была попытка взобраться на дерево и схватить ее там.

Хотя он и выглядел сильным, но низкий рост и недостаток ловкости сильно ограничивали его возможности. Не помогало и то обстоятельство, что на стволе, во всяком случае – до высоты шести футов, не было ни одной приличной ветки или выступов на коре, на которые можно было бы поставить ногу или ухватиться рукой.

Ему все-таки удалось вцепиться пальцами в сук, расположенный под девушкой, который мог бы послужить стартовой площадкой для дальнейших усилий.

Однако, как только он сжал свои толстые, короткие, похожие на сосиски пальцы вокруг сука, Николь спустилась вниз так, чтобы можно было дотянуться до них.

Используя весь вес своего тела, она голой левой ногой, с которой Босток сорвал кусок шкуры, наступила и ударила по костяшкам со всей доступной ей силой.

После седьмого или восьмого удара по пальцам Босток яростно выругался, разжал кулаки и съехал вниз, обдирая кожу лица о кору – в результате чего сильно пострадали его нос и подбородок.

Босток выругался еще громче.

– Я еще доберусь до тебя! – орал он.

У Николь дрожала каждая косточка в теле, но ей все же удалось ответить спокойно, без особого напряжения:

– Не выйдет!

– Еще как выйдет, сука! – Босток снова превратился в прежнего хитрюгу, стоял крепко и следил за каждым движением Николь. – Я отсюда не уйду. А ты не сможешь торчать тут на дереве всю жизнь, так что ли?

Она глядела на него и ничего не отвечала. Тогда он сказал каким-то особенно жирным голосом:

– Что ж, я намерен оставаться здесь сколь угодно долго.

– Вас поймают.

– Не поймают. Тело Марион еще долго не обнаружат.

Улыбаясь, Босток повалился навзничь в траву, заложив одну руку за голову. Любой наблюдатель решил бы, что он наслаждается полуденным отдыхом где-нибудь в заднем дворике своего коттеджа. Теперь он мог наблюдать за Николь со всеми удобствами, даже не поворачивая головы.

Девушка скорчилась на дереве, прижавшись к стволу и тоже наблюдая за Бостоком. Глаза у него были безумные. Это Николь видела отчетливо. Сумасшедший, мерзавец и изверг – вот были слова, которые цепочкой бежали в ее мозгу. Сумасшедший, мерзавец и изверг.

Она знала – выбора у нее нет. Больше от нее ничего не зависело. Им предстояла долгая вахта.

3

Райана Кейта до города подбросила парочка австралийских туристов, которые тоже были в амфитеатре, и он тут же отправился в ближайший супермаркет. Этот магазин назывался «Хиллардс», и Кейт слышал о нем впервые. Даже запах в нем был не такой, как в других: пахло сильным средством для опрыскивания растений. Во всяком случае, так считал Райан. Некоторые товары на полках были Кейту вообще не знакомы, но в его нынешнем состоянии он не стал останавливаться и рассматривать их. Он пришел сюда не затем, чтобы любоваться товарами в витринах. Двигаясь, будто его вел автопилот, не замечая других покупателей, хихикающих над костюмом Оливера Харди, Райан быстро выбрал две бутылки водки, а затем чуть ли не бегом проследовал к кассе.

Сейчас для него не было ничего более желанного и важного, нежели выпивка, способная оглушить его томящийся мозг.

Как только девушка-кассир нажала на все соответствующие кнопки на своем аппарате, Кейт протянул ей кредитную карточку. Затем долго ждал, пока она достанет из-под прилавка машинку для расчетов по кредиткам. Кассирша засунула кредитку в прорезь, положила поверх листок копировальной бумаги, а затем с некоторым усилием нажала на рычаг.

Времени на это ушло много. И Райан это понял. Голова под котелком отчаянно чесалась, но он и не подумал снять шляпу.

Он просто ждал.

На дне корзины дивная водка сверкала, как не могла бы сверкать и святая вода.

Искушение откупорить бутылку тут же, не отходя от прилавка, было почти непреодолимым. Голова чесалась еще сильнее. Судя по ощущению, под котелком завелись сороконожки, и их многочисленные заостренные ножки впивались ему в скальп, пока они шастали там, осторожно раздвигая волосы.

– Эта карточка неправильная, – сказала девушка.

Райан взглянул на нее, все больше хмурясь по мере того как ее слова проникали в его затуманенный мозг. Наконец он ответил:

– Но вы же принимаете кредитки «Виза», не так ли? Таково объявление у входа.

– Да.

– Она действительна. Срок действия истекает в апреле следующего года.

Девушка поглядела на него с недоумением, потом осмотрелась вокруг, как бы ожидая, что вот сейчас откуда-то появится скрытая камера, а предъявитель карточки скажет, что все происходящее – забавный розыгрыш. «Оливер Харди предъявляет фальшивую кредитную карточку кассиру». Далее следует многоголосый «студийный» смех.

Но ничего похожего не было видно. Ни скрытой камеры, ни широкой улыбки на лице предъявителя. Спокойно, хотя и повысив голос на случай, если голос улавливается скрытым микрофоном (кассирша была все еще уверена, что участвует в организованной кем-то шутке), девушка четко произнесла:

– Срок действия кредитной карточки истекает в апреле 1999 года. Но и дата выдачи тоже ошибочна: январь 1996 года.

– И что?

– Но ведь у нас сейчас 1978-й, не так ли?

То, как после этого поступил человек в костюме Оливера Харди, было для кассирши полным сюрпризом.

Он издал чудовищный вопль и заорал: «Дерьмо собачье!» После чего схватил по бутылке водки в каждую руку и рванул к двери.

Глава 19

1

Зита припарковала свою машину в центре города. Летний день привлек изрядное число новых лиц, которые заметно увеличили толкотню на тротуарах.

– Да благословит Господь Бог Мургатройд[9]на Небеси! – воскликнула она тоном, средним между удивлением и отвращением. – Вы только гляньте на эти фасоны! Неужели и мы когда-то носили этот сплошной траур на небогатых похоронах?

– Вот это, значит, и есть то, что считалось шиком в семидесятых, – откликнулся Сэм, морща нос. – Любые оттенки бурого и серого. Как им только удалось наскрести столько этих оттенков?

На заднем сиденье Джад буквально прилип к окну. Он крутил головой то влево, то вправо, и Сэм удивлялся, как это Джад не натер на шее мозоли белым воротничком.

– Небеса Господни! – то и дело вскрикивал Джад в тоне глубочайшего недоумения. – Вы только поглядите! «Кресчент» – все еще киношка! А что там дают? Черт возьми, у меня такое зрение стало, что ничего не разберу. Не вижу анонса!

– "Челюсти", – ответил негромко Сэм. – Вернее, то, что называется у нас «Челюсти» номер первый. До паршивых продолжений еще далеко.

– Небеса Господни! Небеса Господни! Знаете, я как-то поверить не могу, что Кастертон за последние двадцать лет так сильно изменился. Вы только поглядите на оформление витрин! Дешевая пластмасса повсюду.

– "Старый Харкер" – скобяные товары. Они все еще выставляют ведра на веревках, и можно видеть... О! А вот и Вулворт! Видите – вывеска старая. Готов спорить, они все еще торгуют теми бисквитами – по фунту в упаковке.

Сэм все посматривал на Джада Кэмпбелла. Тот вел себя как ребенок, которого привезли на ярмарку. Малыш бегает то сюда, то туда, не пропуская ни карусели, ни ларьков со сладостями, ни зазывал с барабанами – все это для него чистое волшебство, предел привлекательности.

Между тем Зита была увлечена чудесным зрелищем костюмов, в которых щеголяли горожане. Сэма тоже удивляли тротуары, полные народа, причем мужчины были в основном одеты в оттенки коричневого – от кофе с молоком до цвета выжатого чайного мешочка. С его точки зрения это был поток, который из хрустального превратился в мутный и грязный. Единственным ярким пятном была девушка в пуловере грязно-голубого вылинявшего цвета.

Это была мода, вышедшая из моды, забытая вместе с породившим ее вкусом. На отрезке времени, равном двадцати секундам, Сэм видел с полдесятка мужчин среднего возраста, явно подражавших Элвису Пресли (вернее сказать, печальному Элвису из его покрытых изрядным жирком зрелых лет). У них были те же взлохмаченные челки, укрепленные аэрозольным лаком, те же бачки и даже очки со стальной оправой. Их рубахи были расстегнуты до пупа, открывая жирненький животик и многочисленные золотые амулеты, погруженные в дремучие заросли темных волос на груди. С другой стороны, часть более юного поколения казалась беглецами из «Лихорадки в ночь на субботу» – с их хлопающими по асфальту туфлями на толстенных «платформах», широко расстегнутыми воротниками и расклешенными штанами. Особенно странно выглядели завитые на перманент волосы, что придавало их владельцам нечто африканское. Однако эффект был подпорчен тем, что из-под локонов и косм виднелись прыщавые бледные лица.

«Черт, – думал Сэм, – мы откатились назад только на двадцать лет, но мир кажется нам совсем другим». Грязно-коричневая одежда, уродливое пластмассовое оформление витрин, машины тоже другие, хотя он мог назвать лишь несколько марок, так как большинство моделей были британские и европейские, а не американские. Правда, ему удалось увидеть несколько забавных «фольксвагенов-жуков», похожих на ящики «вольво» и редких «датсунов».

А Джад, сидя на заднем сиденье, развлекался вовсю, пребывая в полной эйфории и говоря, как показалось Сэму, на каких-то импортных языках. Ему явно были знакомы машины, которые давным-давно исчезли с британских шоссе.

– "Зингер-газель"! У меня была такая. Обошлась в 75 фунтов, а мотор был упрямый, как мул. Потом у нее все внутренности повываливались. «Хилман Имп»! Боже, гляньте только – «форд-кортина», первая модель, окраска под металл. Бог мой, как люди останавливались полюбоваться на это чудо! Тогда окраска под металл еще была новинкой... И мопеды! Никогда не видел столько мопедов. И ни одной спутниковой тарелки! А вон и Грязнуля Гарри! Вон тот бродяга, что валяется на скамейке с бутылкой сидра в руке. Господи, да он, пожалуй, единственное, что в этом городишке не изменилось. Все тот же измызганный комбинезон и веллингтоновские сапоги... А вот и супермаркет Хилларда. Его потом сожрала «Теско» в... О боги! – высунул он голову из окна автомашины. – Человек на мотоцикле! Человек на мотоцикле! Это же Тони Невел из кастертоновской «Газетт»! Боже мой. Боже мой, да он же умер в 1991-м... Я был на его похоронах, когда гроб опускали... Ужас, ужас. – Джад вдруг резко откинулся на спинку сиденья. Похоже было, что кто-то всадил ему нож в живот. Он был потрясен. Даже дышал как-то странно – толчками. В глазах стояли слезы. – Боже, Боже! Нет, этого быть не может! Я даже не ожидал, что все обернется таким шоком. Я вижу... Я собственными глазами вижу людей, которые умерли много лет назад.

Зита оглянулась на него, ее карие глаза выражали искреннее сочувствие.

– Вам не по себе?

– Небольшое потрясение, вот и все. – Джад положил ладони на грудную клетку и несколько раз глубоко вздохнул. – Полагаю, нынешняя жара вряд ли содействует улучшению самочувствия.

– Может, принести что-нибудь прохладительное? – спросил Сэм, открывая свою дверь.

– Да, был бы весьма благодарен.

Зита снова взглянула на Джада и мягко сказала:

– Лучше закрыть окно. А я включу кондиционер. Сразу почувствуете себя лучше.

Он откинулся на спинку и улыбнулся. Улыбка была усталая, даже вымученная.

– Кондиционер. Если мы заберемся еще дальше в прошлое, то вы сможете заработать целое состояние и стать миллионершей. – Он закрыл глаза и тихонько хмыкнул. – Почему-то мне кажется, что если учесть перспективу, то деньги не принесут нам особой пользы.

Сэм уже открывал дверцу, но вдруг остановился и спросил:

– Деньги будут бесполезны? Почему вы так сказали?

Джад закрыл глаза, привалился головой к подушке, и его лицо оказалось обращенным к потолку.

– Уже сейчас в вашем кармане лежат монеты и банкноты, которые юридически не годятся для обращения. Вам следует очень тщательно выбирать монеты, прежде чем платить за что-то. Каким образом вы собираетесь объяснить наличие у вас в 1978 году монеты, выпущенной в девяностых? – Улыбка стала еще шире, и Джад снова опустил веки. – И, Сэм, если встретите на улице кого-нибудь хоть отдаленно смахивающего на меня, только с волосами чуть потемнее и погуще, будьте с ним вежливы. Я в 1978 году переживал тяжелую полосу. Если сказать откровенно, то август этого года я провел в гипсе аж до самой промежности.

Сэм усмехнулся.

– Постараюсь.

– Обязательно постараетесь. Еще как постараетесь... – Джад снова открыл глаза. – Да, между прочим... Если вы уже стали привыкать к английскому пиву, то в отеле «Грифон» вы можете отыскать стаканчик отличного светлого средней крепости. Только надо зайти в бар, а не в гостиную.

Джад снова опустил веки, будто намеревался всхрапнуть. Сэм поглядел на Зиту, она ответила ему таким же взглядом и подняла брови. Сэму все сказанное Джадом показалось весьма загадочным – будто в эти немногие слова было вложено гораздо больше смысла, чем казалось на первый взгляд. В данном случае, вероятно, следовало бы сказать «на первый слух».

На выразительный взгляд Зиты Сэм ответил пожатием плеч. Может, Джад перегрелся на солнце или переработал. Для него перегрузки последних дней были, надо думать, тяжеловаты. В конце концов, он знал этот город, а они – нет.

– Увидимся минут через пять, – сказал Сэм.

– Не забудьте про пиво в отеле «Грифон». И будьте осторожны.

Сэм захлопнул дверцу, а затем, перейдя дорогу, влился в поток людей в грязно-коричневых одеждах.

2

Райан Кейт бежал.

Бежал в городе, которого не знал. И во времени, которое ему было определенно незнакомо.

Когда он удирал из супермаркета, держа в каждой руке по бутылке водки, то услышал чей-то крик. Оглянувшись, он увидел, что его преследуют два человека. На них были винного цвета нейлоновые куртки, на грудных карманах которых красовалось название супермаркета.

Выглядели они молодыми и в хорошей физической форме.

Райан понимал, что физически они способны дать ему много очков вперед. На бегу его толстенькие щечки дрожали, как желе, а живот тяжело колыхался под белой рубашкой. Котелок Оливера Харди все еще торчал у него на голове скорее благодаря удаче, нежели особенностям конструкции.

Надежды, что он уйдет от тех двоих, не было никакой.

– О Боже, Боже... ох нет... – скулил он тихонько, труся рысцой по улице. Кейту очень не нравился мир, в который он попал. И он ужасно боялся того, что будет, когда работники супермаркета его изловят.

Он был уверен – они будут долго мордовать его, прежде чем отдадут в руки полиции. Изобьют как пить дать. С магазинными ворами принято поступать сурово.

Кейт скулил все громче, слезы все сильнее застилали ему глаза, ибо в уме он рисовал яркими красками тот первый пинок в живот – в такой мягкий и округлый.

– И почему все это происходит со мной? – тяжело дыша, шептал он. – Это еще одна подлая... – начал он было сообщать свои беды самому себе, но тут же опомнился: – Заткнись, идиот, заткнись... не дай им поймать тебя... Господи, как не хочется быть изувеченным... Не хочу...

И тут, завернув за угол, Кейт столкнулся нос к носу со своим старым другом Ли Бартоном.

3

Николь Вагнер смотрела с дерева на мужчину. Сверху вниз.

А он лежал на спине и в свою очередь рассматривал ее снизу вверх.

Бабочка красный адмирал уселась на листок травы совсем рядом с головой Бостока, грея крылышки на солнце. Тихо ворковали горлицы где-то в лесу над кромкой обрыва.

По своему поведению и преследуемым целям Босток был сейчас тюремщиком Николь.

Николь прекрасно знала, что в ту минуту, как она спустится с дерева, он накинется на нее и разобьет ей голову до цвета сырой бараньей ноги.

Карьер был пуст. Даже кролики разбежались от шума, который подняла Николь, прыгнув с обрыва на крону дерева. Тем не менее через короткие промежутки времени она осторожно выпрямлялась на ветви конского каштана и бросала взгляд в направлении реки, надеясь, что кто-нибудь пройдет мимо. Ничего подобного она не видела и была уверена, что если закричит, то никто ее крика не услышит.

Человек внизу (который, надо думать, спятил уже давно) мило улыбался, хотя на его рубашке-поло еще не успели высохнуть пятна крови и мозгов убитой им жены. Николь с трудом отводила взгляд от этих коричневых пятен, потому что, как она понимала, если допустить оплошность, то ее собственная кровь кое-что добавит к кровавому рисунку на рубашке Бостока.

И вот она сидит в своем свободном черном костюме обезьяны и смотрит, как солнце медленно опускается к горизонту.

И думает: а что будет делать Босток, когда опустится темнота?

Глава 20

1

Сэм Бейкер покинул машину, на заднем сиденье которой расположился Джад с головой, откинутой на спинку, с видом отнюдь не подавленным. Зита уже успокоилась и ободряюще махнула ему рукой, когда он обернулся.

«Черт побери, итак это 1978 год», – сказал себе Сэм. А если уж быть совершенно точным, то сегодня 23 июня 1978 года. Дату он увидел на газете, вывешенной на доске около входа в маленькое агентство новостей.

Это был мир людей, одетых в грязно-бурые костюмы. Мужчины стриглись, как правило, под Тома Джонса, многие носили внушительные бачки. Они казались куда более полнотелыми, чем он привык видеть, а лица отличались округлостью и жирком на подбородках. Сэм остановился, сделав вид, что интересуется витриной магазина, хотя на самом деле он внимательно всматривался в отраженные в стекле фигуры прохожих. Он понял, что испытывает нечто вроде шока, видя такое количество курящих девушек-подростков. За короткое время, проведенное им на улице, он успел отметить ряд типов поведения, новых для него, хотя он углубился в прошлое лишь на двадцать лет назад. В 90-х годах в публике распространились взгляды, что курение в общественных местах является действием как бы несколько неприличным, ну как жевание жвачки в церкви или хождение в купальнике по торговой улице. Это не запрещено и не объявлено неприемлемым, а является скорее поступком, который «не принято» совершать на людях. Сэм постоял еще немного. Лица людей семидесятых годов при ближайшем рассмотрении почему-то завораживали его. Женщины носили под глазами глубокие синие тени, что придавало их лицам какое-то странное выражение. Прически отличались некой непривычной прилизанностью и в то же время были небрежны. Хотя, возможно, всякие изыски панков должны были появиться вот-вот, но, похоже, они еще не достигли берегов этого северного захолустья.

Пока Сэм стоял и изучал в огромной цельностеклянной витрине людей, проходивших за его спиной, он заметил еще одно отражение... и понял, что оно упорно вглядывается в него самого.

Сэм медленно-медленно повернул голову и убедился, что это бродяга, которого Джад назвал Грязнулей Гарри. Это был тощий человек с вьющимися рыжими волосами и бородой, одетый в оранжевый комбинезон и веллингтоновские сапоги. Голенища последних он отгибал наружу, так что сапоги больше походили на охотничьи, достигавшие только колен. Костлявыми грязными пальцами он держал за горлышко бутылку сидра. Сэм подумал, что этот человек, наверное, уже вступил в четвертый десяток. Но что было особенно удивительно, так это то, что бродяга уставился на лицо Сэма и не отрывал от него глаз, будто тот был его давно потерянным другом.

Грязнуля Гарри сделал несколько пошатывающихся шагов в направлении Сэма. Подняв бутылку, он оторвал один грязный палец от ее горлышка и ткнул своим измазанным никотином или чем-то еще худшим ногтем прямо в сторону лица Сэма. Он явно старался связать знакомое ему лицо с каким-то именем.

Сэм слегка поклонился – не то чтобы по-приятельски – и уже намеревался идти прочь. Как всякому нормальному человеку, Сэму не хотелось, чтобы городской сумасшедший хватал его за пуговицу и затевал с ним разговор.

И все же Грязнуля Гарри обратился к Сэму. Впечатление было такое, будто свои слова он многие годы держал в запечатанной бутылке и сейчас они с шумом и брызгами рвались с его губ, обгоняя друг друга.

– Зри, ничтожный человечишка, как восторги плотских наслаждений исчезают пред ужасом грядущего проклятия... И прежде чем сердце твое возгорится любовью к Христу... Любовью к Христу!.. оно должно отринуть жадное стремление к тщеславию, где вы... где... Горение разума и дух Христов питаются единой любовью вечной...

Со слабой извиняющейся улыбкой Сэм разорвал визуальный контакт с сумасшедшим бродягой и пошел прочь. Уличная публика не обращала на Грязнулю ни малейшего внимания. Возможно, что именно визуальный контакт открывал дорогу попрошайничеству.

– Любовь вечная и счастье сливаются в радостной песне. Сердце, обращенное к огню... Обращенное к огню! – не обретет ничего земного, ибо стремится оно к проникновению на Небеса.

Грязнуля Гарри выдвинулся вперед и встал на пути Сэма. Глаза его пылали священным пламенем.

– Извините, но у меня нет мелочи, – солгал Сэм. И тут же пожалел – уж лучше было дать ему пару медяков и быстренько удалиться.

– Мне знакомо твое лицо. Я знаю его. Знаю... – Бродяга говорил тихо, но голос его был полон восторга, будто он был представлен знаменитой поп-звезде. – Я знаю тебя!

Очень жаль, но я полагаю, вы ошибаетесь. Я не живу...

– А ты вообще не живешь. Жалкий ничтожный человечишка, трясущийся от ужаса грядущего проклятия... Нет, извините... Очень сожалею. Не знаю, зачем я это говорю. Я не хотел, но... Я пылаю огнем божественного прозрения и... нет, нет... – Внезапно ему стало стыдно, голос сразу понизился: – Прошу прощения, сэр. Мой язык иногда начинает вольничать. Слишком много времен. Нет, поздно... Я должен был сказать вам нечто важное. Очень важное. Исключительно важное... – Глаза Грязнули Гарри внезапно помутнели. – Только я забыл. Память у меня крутится и крутится, как вокруг шелковичного дерева, и не позволяет поймать себя за хвост. Но разве у других нет сходных проблем? Многие, даже очень многие находятся в сходном положении... – Он поднял глаза, которые оказались совершенно ясными. – Я вам уже сказал, сэр? Я – это множество. Меня и в самом деле несколько. Я не поддаюсь исчислению. Если меня растянуть, то я протянусь от Кастертона до врат самого Константинополя. А теперь... очень сожалею... Я должен что-то сказать вам. Что-то важное... очень, очень важное... о чем... о чем? О горе, горе... – Свободная от бутылки грязная рука Гарри нырнула в бороду, будто ища там нужные слова. Грязные ногти возились и блуждали в зарослях рыжей бороды.

Сэм обошел бродягу и отправился дальше. Однако специфический запах бороды – запах немытых волос, – похоже, навсегда поселился в ноздрях Сэма.

А бродяга все еще стоял в своем оранжевом комбинезоне, с бутылкой сидра в одной руке, тогда как другая рылась в рыжей бороде. Он продолжал что-то бормотать, будто повторяя послание, когда-то выученное наизусть.

Впереди Сэм увидел лавку, в которой можно было купить прохладительное питье.

Он уже почти забыл о своем общении с Грязнулей Гарри, когда услышал за спиной крик. Когда он обернулся, то увидел, что лицо бродяги сияет от радости.

– Я вспомнил! – крикнул он Сэму. – Вспомнил! Вам надо уйти оттуда. Уйти из Недреманного Ока! Если не уйдете, вам всем там придет конец. Вы слышите это? Все там погибнут.

Голос бродяги стих. Все еще бормоча что-то, он повернулся и пошел к своей скамейке, где оставил пакеты с разными пожитками.

Покачав головой, Сэм направился в магазинчик. Но добраться до дверей ему так и не удалось.

2

– Сэм! Сэм Бейкер!

В тот момент, когда он услышал этот голос, Сэм как раз переходил тротуар, направляясь к дверям лавочки. На какой-то сюрреалистический момент ему показалось, что это бродяга окликает его по имени.

Вместо бродяги он увидел Ли Бартона, бегущего к нему через улицу. Лицо у Ли было мертвенно-белое, черные волосы выглядели так, будто их свирепо зачесывали наверх, пока они не встали дыбом.

– Сэм! – В голосе Бартона слышался подлинный ужас. – Они хотят разорвать его на части вон там! А все остальные только смотрят и смотрят. И готовы позволить им это!

Сэм качал головой, ничего не понимая.

– Позволить им что?

– Какие-то бандиты схватили Райана – того парня, что в костюме Оливера Харди. И хотят выбить из него жизнь до последней капли. Он пролил их выпивку. Нечаянно. Но они хотят...

– Где?

– Вон в том отельном баре, – задыхался Ли. – Я искал полицию, но потом увидел вас...

Сэм поглядел на окрашенное белой краской четырехэтажное здание, перед которым они как раз стояли.

– Вот это? Хрен собачий!

Сердце Сэма оборвалось, когда он увидел вывеску с футовыми буквами:

ОТЕЛЬ «ГРИФОН»

Внезапно слова Джада, слова, тяжело заряженные скрытым смыслом, пришли ему на память. Только пять минут назад Джад сказал:

– Если вы уже стали привыкать к нашему английскому пиву, то в отеле «Грифон» вы можете отыскать стаканчик отличного светлого средней крепости.

– Пойдемте, – торопил Ли. – Они собираются его убить.

Сэм все еще не мог оторвать глаз от отеля. Сквозь Сэма прокатывались волны предвидения. Это было не слишком приятное ощущение – холодное, скользкое, которое вызывало на коже ощущение морозных мурашек.

Сэм принял решение. Хотя он практически не знал Ли Бартона (сейчас тот был без накидки Дракулы) или толстячка Брайана Кейта, но он ощущал родственные связи с ними. Все они были из клана путешественников, хотя и путешествовали во времени. Всем им надо было заботиться друг о друге.

– Он прямо в самом отеле?

Ли кивнул.

– Они собираются разрезать несчастного дурня на части.

И снова Сэм спросил, хотя и знал заранее, каков будет ответ:

– Он в баре?

– Ага... Постойте, откуда вам все известно?

Сквозь стиснутые зубы Сэм ответил:

– Помолчите, Ли. Думаю, нам еще придется побарахтаться в этой путанице.

3

К тому времени, когда они прошли через прихожую в бар, Ли уже успел сообщить Сэму, что он встретил Райана Кейта, когда тот мчался чуть ли не через весь город, преследуемый двумя работниками супермаркета. Они все же схватили Райана, и Ли с трудом вырвал его из их рук, а потом спрятал в отеле. Райан, как всегда невероятно неуклюжий, а сейчас еще измученный и перепуганный, каким-то образом вступил в ссору с группой молодых, но по внешнему виду весьма опасных людей, сидевших в баре. Он случайно разлил их выпивку. Положение никак не улучшилось от того, что запаниковавший Райан дал им банкноту, которая сможет стать всеобщим эквивалентом только через десять лет.

Вот тогда-то и взорвалась банка с дерьмом!

Ли сразу же помчался за помощью.

Получить помощь от постоянных клиентов отеля не удалось. Это было старое, приходящее в упадок заведение, где номера сдавались на часы и где драки в баре бывали куда чаще, чем там чистились сортиры.

Сэм уже услышал высокий, раздирающий душу вопль. Охотников спорить, что это не вопль Райана Кейта, пожалуй, не найдется, подумал Сэм. Звучал он так, как будто Кейту начали отрезать яйца перочинным ножом.

После солнечного дневного света снаружи бар походил на мрачную пещеру. Здесь густо воняло пивом и затхлым сигаретным дымом. Ничем не прикрытый пол из некрашеных досок, казалось, был липким на ощупь. «Вот уж поистине удел страданий и неприятностей», – подумал Сэм.

Вокруг общего стола толпились около полудюжины молодых людей. В другом случае можно было бы подумать, что они собрались здесь в укромном уголке бара, чтобы вместе сняться на фото. Но торчащая со стола пара ног, которую сразу заметил Сэм, подсказывала, что это и есть Райан Кейт, распятый на столе для жертвоприношения.

И опять Сэм услышал визгливое «Не-е-ет! Отпустите-е-е меня!». Голос звучал как блеяние испуганной овцы.

Сэм искоса глянул на Ли, который стоял рядом и тяжело дышал. Черт побери, совершенно самоубийственное мероприятие! По количеству хлопчатобумажных рубах и бритых голов Сэм решил, что перед ними члены банды бритоголовых. Еще один сочный плод эпохи семидесятых! Выглядели они весьма опасными подонками. Да, ничего себе дельце!

Сэм решил выбрать самую крутую линию поведения из всех возможных.

– О'кей! Разойдись, это наш парень.

Один из бритоголовых вздернул подбородок:

– А ты что за хрен?

– Его приятель. Приятель!А теперь отпусти его, и никаких неприятностей не будет.

Теперь Сэмом заинтересовалась вся банда. Один из них громко заржал.

– Янки? И с ним педик в плиссированной рубашке! С какой планеты сорвались?

– Послушайте, – вразумлял Сэм, – мы не хотим неприятностей. Мы...

– Вот именно их-то вы и получите. Неприятности. Большие.

Еще один бритоголовый рыкнул:

– Оторвать им башки, этим гребаным...

– Вот хреновина, – буркнул Сэм. – Разборка в загоне для скота...

Банда оставила Райана валяться на столе и стала надвигаться на Сэма и Ли. В это время дверь за спиной Сэма распахнулась. Он оглянулся с неясной надеждой увидеть нескольких полицейских, которые тут же бросятся их защищать. Вместо них в комнату вошел мужчина лет тридцати. Темные волосы, лицо без морщин, статная фигура, но узнать его можно было безошибочно.

– Джад! Джад Кэмпбелл! – почти выкрикнул он, прежде чем успел подумать о возможных последствиях. Мой язык иногда опережает мои мысли...Черт, как здорово сформулировал эту мысль Грязнуля Гарри! Он же прекрасно понимал, что следует держать язык за зубами.

– Привет! – ответил Джад (или, вернее сказать, молодая версия Джада Кэмпбелла, ибо более пожилую Сэм оставил в машине примерно в пяти минутах ходьбы отсюда). И тут же замолчал, так как явно Сэма не узнал. Однако уже через секунду он оценил ситуацию в баре, поняв, что тут готовится жаркая схватка.

За спинами бритоголовых Райан скатился со стола, будто выпал из постели в состоянии глубочайшего похмелья. Голова опущена, подбородок почти упирается в грудь. Видок еще тот.

И в тот же момент, когда он выглядел так, будто собирался свернуться на полу в комок и заснуть, Райан внезапно бросился на спины бритоголовых. Сэм понимал, что это вовсе не героическая атака с тыла, а просто Райан слепо рвется к дверям, дабы убежать как можно дальше от отеля. Природная неуклюжесть Райана привела к тому, что он с силой толкнул бритоголового, который в свою очередь крепко врезался в Джада.

И вот тут-то ад и вырвался наружу.

Сэм увидел пламенеющую ярость в глазах хулиганов, когда они со сжатыми кулаками бросились вперед.

Он попятился, надеясь уклониться от первых неуклюжих ударов. Ли повезло меньше, он оказался вовлеченным в грубую схватку с коренастым бритоголовым, у которого были длинные, точно у гориллы, руки.

Хотя это и не была личная драка Джада и он уже был на пути к двери, которая вела в прихожую, но один из бритоголовых прыгнул ему на спину и стал наносить удары, стараясь попасть по голове.

Это была крупная ошибка.

Джад просто обратил на бритоголового хулигана такой свирепый взгляд, что тот остановился и даже опустил руку.

Сэм припомнил, что он обменивался с Джадом рукопожатием, и обратил внимание на то, что у того крепкие руки рабочего. Молодой же Джад выглядел еще более сильным, руки у него были мощные, мускулы бугрились под хлопчатобумажной рубашкой.

Бритоголовый испробовал свинг, его кулак задел Джада по щеке. Раздался слабый треск. Джад даже не покачнулся. Но именно в это мгновение в его глазах полыхнул боевой огонь.

Прежде чем Сэм успел оценить происходящее, мощный кулак Джада мелькнул в воздухе и нанес бритоголовому удар прямо по скуле. Тот был отброшен к столу и рухнул на него спиной.

Сэм воспользовался возможностью и крепко врезал по носу тому бритоголовому, который стоял против него и с открытым ртом наблюдал за полетом своего дружка по воздуху.

Этот удар отшвырнул юношу, но на ногах он устоял. Он злобно уставился на Сэма.

Сэм понял, что общая драка переходит в несколько отдельных вялотекущих кулачных поединков, но он недооценил силу мускулов Джада. Тот бросился в самую гущу бритоголовых. Одного удара его кулака было достаточно, чтобы свалить на пол любого хулигана.

Вскоре они все отступили в конец бара – в полном смятении, побитые, у двоих кровь ручьями текла из разбитых носов. Джад преследовал их, хватая, как тряпичных кукол, и швыряя в тех, кто еще оставался на ногах.

– Вон отсюда! – ревел он. – Вон отсюда, и если я увижу еще раз ваши мерзкие рожи где-нибудь поблизости, я их разорву и запихаю в ваши же говенные глотки!

Поняв, что им с этим ревущим быком не справиться, бритоголовые отступили к задней двери. Обнаружив, что она закрыта, хулиганы в полном отчаянии бросились снова на Джада. Как испуганное стадо, они думали только о бегстве, но на пути они сбили Джада с ног, и он упал спиной на перевернутый стол.

Упал тяжело и неловко.

Сэм увидел, как лицо его исказилось от боли.

Один из бритоголовых, который был последним среди застрявших в двери хулиганов, заметил, что человек, сделавший из их банды фарш, временно вышел из игры. И пока тот валялся на полу в луже пролитого пива, хулиган схватил с другого стола стакан и бросился к Джаду.

Сэм понял, что в намерение бритоголового входит разбить этот стакан о физиономию Джада.

Одним прыжком он преодолел расстояние, и, когда бритоголовый поднял стакан, Сэм плечом и всем весом тела врезался ему в спину.

С испуганным криком мальчишка рухнул плашмя, лицом прямо на поваленные стулья. Стакан разбился у него в руке.

Сэм увидел, как кровь хлынула на пол из раны в ладони подростка.

– Подонок! Подонок! Подонок! – стонал хулиган, поднимаясь на ноги. Затем, прижимая к груди окровавленную руку, он выбежал за дверь, видимо, решив, что с него хватит.

Джад лежал на спине. Несмотря на боль, он сказал сквозь сжатые зубы:

– Спасибо.

– Это самое малое из того, что я должен был сделать, Джад, – мягко ответил Сэм. – Спасибо за то, что ты спас наши шеи.

– Черт... Временами они становятся опасными. Но все дело в том... дело в том, что когда они вырастут, то могут стать вполне порядочными гражданами. Спросите... Я думаю, что сломал ногу. Болит, стерва.

– Не волнуйтесь так, – тепло ответил Сэм. – Ли, дай мне полотенце со стойки. Нет-нет, сухое. Спасибо. – Он взял полотенце, сложил его в несколько раз и осторожно положил под голову Джада. – Мы сейчас вызовем «скорую».

– Да, полагаю, это мне не повредит. Такая штука со мной в жизни впервые. Обычно я выхожу из потасовок вполне... – Джад оборвал речь и, прищурившись, поглядел на Сэма. – Погоди-ка... А откуда ты знаешь мое имя?

– Не беспокойтесь об этом сейчас. Пусть сначала вас починят.

– Господи, надеюсь, я хоть ходить смогу?

– Не беспокойтесь, дружище. Я точно знаю, что сможете.

И опять Джад подарил его взглядом, который в прошлом веке назывался старомодным.

– Вы уверены, что я вас не знаю?

– Пока нет, Джад, пока еще нет. – Сэм оглядел бар. – О нет! Куда, к черту, подевался Райан?

Ли пожал плечами:

– Удрал, как только началась драка.

– Господи, и это после того, как мы спасли его яйца! У этого парня желтый мазок[10]на спине шире, чем восьмиполосное шоссе. Ты останешься с Джадом, а я вызову «скорую».

Служащие бара ускользнули еще до начала драки, поэтому Сэм обошел весь бар, обнаружил телефон, набрал 911, щелкнул языком, набрал правильный номер – 999.

Через десять минут, когда Джада на носилках унесли в машину «скорой», Сэм и Ли вернулись к Роверу, где Зита уже давно кипела от возмущения. Признаков Райана Кейта не обнаружилось. Залег где-нибудь, подумал Сэм. Во всяком случае, хулиганье ему сильных повреждений нанести не успело.

Пожилая версия Джада, которая была более седой, более мудрой и более полной, со слегка ожиревшим подбородком, стояла, опираясь задом на машину.

Он широко улыбнулся Сэму и хлопнул себя по ноге.

– Всегда заранее узнаю, что пойдет дождь, потому как вот тут начинает мозжить.

– Ах ты сукин сын, значит, ты вспомнил, а? – сказал Сэм, так же широко улыбаясь. – Ты вспомнил, что мы виделись раньше!

– Вспомнил.

– И почему ничего не сказал?

– А чего говорить-то? Что ты попадешь в драку в отеле «Грифон»? Что я... а вернее, моя более молодая версия окажется там, чтобы помочь тебе?

– Что ж, по-моему, я был бы рад такой информации. Знаешь, там было жарковато.

– Еще бы! А ты небось хотел бы, чтоб я историю изменил?

– Почему бы и нет?

– Последствия могли бы оказаться чудовищными.

– Это хулиганье могло бы нас укокошить.

– Но все ведь окончилось благополучно, верно?

Зита решительно взмахнула своей косой.

– А со мной вы не поделитесь секретами, мальчики? Что произошло в этом отеле?

– Расскажи ей по дороге в библиотеку, Ли, – распорядился Сэм. – Настает время разобраться, что же с нами происходит, и это время нас поджимает.

Глава 21

1

Библиотека работала до восьми. Но уже за десять минут до конца служащие начинали звенеть ключами и просили посетителей покинуть читальный зал.

Еще задолго до этого времени Сэму, во всяком случае – для себя, пришлось принять точку зрения, что в книгах нет почти ничего, что могло бы им помочь. Ученые занимались преимущественно тем, чтобы адекватно сформулировать природу Времени. И даже великий профессор Саган в своей книге, предназначенной для рядовых читателей, признал, что «время – одна из тех концепций, которая совершенно не поддается простому определению».

И уж конечно, в ней не нашлось ничего, что могло объяснить тот факт, что полсотни людей оказались пленены временем. И почему они уходят в прошлое все дальше и дальше.

Когда они вернулись к машине, стоявшей на библиотечной автомобильной стоянке, Джад сказал:

– Знаете, чем больше я думаю о том, что с нами произошло, тем больше обращаюсь к временным подвижкам, отраженным в фольклоре.

– В фольклоре? – повторила Зита, возясь с выносным пультом, открывающим дверцы ее машины. – Уж не хотите ли вы сказать, что мы заколдованы феями или злой колдуньей с запада?

– Сейчас я готов ухватиться за любую чушь обеими руками, уцепиться изо всех сил, так как я чувствую, что сойду с ума, если не найду объяснения происходящему.

– Поддерживаю. – Ли расстегнул воротник плиссированной рубашки.

– Я сегодня отправился в город с намерением нализаться до чертиков. Эта идея и сейчас меня привлекает.

Когда они сели в машину, Сэм повернулся на переднем пассажирском сиденье и сказал:

– О'кей, Джад, если у тебя есть какая-никакая теория, я весь внимание.

Джаду потребовалось несколько минут, чтобы собраться с мыслями. На детской площадке, находившейся за автомобильной, весело кричали дети, качавшиеся на качелях. Маленькая девчушка гонялась за черной собачонкой, которая таскала в зубах ярко-желтую игрушку.

– Фольклор перегружен историями, касающимися подвижек во времени. В прошлом к ним относились примерно так же, как к историям с привидениями. Таких баек вы наверняка и сами слышали немало. Слышали о парочке, которая ехала по сельским дорогам и заблудилась. Они увидели старую гостиницу, остановились в ней и ужасно удивились, обнаружив, что все тамошние постояльцы носят старинные одежды, что электричества нет, а есть газовое освещение. Позже эта парочка скова попыталась отыскать удивившую их гостиницу, но выяснилось, что она сгорела лет пятьдесят назад. Другой известный случай связан с именами Шарлоты Моберли и Элеоноры Журден, посетивших Версаль во время каникул в 1901 году. Там они встретились с людьми, одетыми в старинные костюмы, увидели здания, которые, как они выяснили позже, теперь уже не существуют. Позднее мисс Журден написала, что когда она вошла на территорию Версаля, то испытала странное ощущение, будто пересекла какую-то границу и оказалась в «круге воздействия». Есть люди, которые уверяли, что обе леди каким-то образом были переброшены в прошлое на столетия назад, когда Версаль был королевской резиденцией.

Зита спросила:

– Но действительно ли эти дамы перенеслись назад во времени или видели призраков – по крайней мере сказали, что видели?

– Не совсем так. Все здания и люди были совершенно материальны. Почти все современные охотники за привидениями склонны видеть в приключениях этих дам сдвиг во времени, то есть благодаря каким-то процессам в космосе дворец скользнул через двухсотлетний промежуток в наше время.

– Или обе женщины провалились на столько же лет в прошлое, – добавил Сэм.

– Да бросьте вы, – с сердцем произнесла Зита. – Все это волшебные сказки. И ничего более.

– Загляните в любую более или менее серьезную книгу о сверхъестественных явлениях, – сказал Джад, – и вы обнаружите там десятки подобных случаев. В 1991 году некий шотландский фермер выглянул из окна своего дома и увидел с десяток людей, которые проходили мимо его дома. Они были одеты в форму римских солдат. Он посчитал, что это местная молодежь, переодетая в театральные костюмы. Но когда он выскочил, чтобы узнать, какого черта они делают в его владениях, не обнаружил никого. Были люди, которые глубокой ночью просыпались в старинных домах, где им пришлось заночевать, и обнаруживали, что мебель переставлена, а в спальне горит камин, которого там вовсе и не было раньше. Утром они видели, что все вещи вернулись на прежние места. Эти люди, видимо, испытали сдвиг во времени, каким-то образом увидели прошлое или были перенесены туда.

– Все эти подвижки во времени – просто чушь, – фыркнула Зита. – Это либо сны, либо алкогольное опьянение.

– Что-то в этом есть, – поддержал ее Ли.

– Басни все это, – повторила Зита, переведя машину на первую скорость и выводя ее со стоянки. Сэм подумал, что она злится только потому, что они никак не могут нащупать верный ответ. Зита вела машину агрессивно, как будто вопрос о том, что с ними происходит, вставал из асфальта в виде безобразных чудовищ, и она, Зита Прествик, намерена раздавить их всех в лепешку мощными колесами «ровера».

Джад продолжал:

– Я думаю, что амфитеатр и окружающая его территория были каким-то образом отправлены в прошлое. Вспомните половину туши коровы, отпиленное горлышко бутылки и половину мотоцикла. Я полагаю, что они пересекали границу этой территории в тот момент, когда она начала свое путешествие во времени.

– Вы хотите сказать, что половина коровы, часть мотоцикла и рука его владельца были унесены в прошлое?

– Да, так мне представляется.

На некоторое время воцарилось молчание, как будто все обдумывали теорию Джада. Зита наращивала скорость. На ветровом стекле росло количество раздавленных насекомых.

Немного спустя Ли наклонился вперед:

– Может, сейчас еще не время задавать вопросы?

– Выпаливайте! – рявкнула Зита.

– Куда мы едем?

– Я лично собираюсь сделать то, что должна была сделать еще днем. Как следует поужинать и как следует выпить.

Зита перевела машину на высшую скорость, и та с ревом понеслась по сельскому шоссе. Солнце уже склонялось к холмам. Это был вечер летнего дня 1978 года, подумал Сэм. Где-то в Америке совсем юная версия его самого играет в автомобильчики в квартире его родителей в Нью-Йорке. Ей сейчас шесть или семь лет. Еще через шесть-семь лет молния в Вермонте сбросит его с дерева и убьет его друзей.

Недавно Джад сказал, что он не хочет связываться с историей, даже если благодаря такому поступку они вернутся в свое время. Сэм Бейкер не был уверен, что он поступил бы так же. Лишние пальцы на руке опять начали зудеть.

Сейчас им дана возможность сыграть роль Господа Бога.

Что им делать?

И что они сделают?

2

Точно в это же время Николь Вагнер думала только о том, чтобы время совершило новый прыжок. Ей до того этого хотелось, что все тело от головы и до пальцев на ногах болело и ныло. Она мечтала оказаться снова в амфитеатре вместе с остальными.

Там она была бы в безопасности.

Она в этом уверена.

Она изменила положение, чтобы посмотреть, что делает Босток. Вот уже десять минут, как он тщательно обыскивает территорию вблизи дерева. Он даже рискнул отойти туда, где на земле валялись обломки разбитой машины. Когда он добрался до машины, Николь показалось, что она может быстро спуститься по стволу в надежде, что на дороге к реке он не успеет ее догнать. Ну а на речном берегу она встретит людей.

Но Босток увидел, что она собирается делать, бегом вернулся назад, хохоча и поднимая руки, как родитель, который хочет поймать свое дитя, собирающееся сделать прыжок.

Николь мгновенно вскарабкалась на высоту, спрятавшись под защиту ветвей.

Что ж, тут пока безопасно, думала она. Через час-другой стемнеет, и Босток предпримет что-нибудь новенькое, чтобы схватить ее. В этом она была уверена.

В одежде гориллы стало жарко, и она наконец стащила ее с себя. Хотя под шкурой она носила безрукавку и синтетические шорты, но Босток тут же издал похабный свист и захлопал в ладоши. Его безумные глаза следили за каждым движением Николь, пока она стаскивала с себя эту проклятую омерзительную шкуру. И... О Господи, как же хочется пить! Глотка совсем пересохла. Даже язык и тот стал кожаным и шершавым.

Босток как раз вернулся из своих поисков вокруг каштана, держа в руке увесистую палку. Он с силой ударил ею по дереву. Вместо глухого звука Николь услышала протяжный звон, как от огромного камертона.

– Железо! – с гордостью объявил Босток. – С его помощью кокосы можно вскрывать! – У него появилось какое-то безумное восхищение самим собой. – Спускайся-ка, блондиночка!

– Нет.

– Обещаю, больно не будет. – Он улыбнулся мягко и даже дружелюбно. – Мы с тобой договоримся.

– Нет.

– Спускайся, я ничего плохого тебе не сделаю.

Она отрицательно потрясла головой.

– Сука!

Он с силой стукнул по дереву железной штангой. Николь ощутила, как по стволу прошла волна вибраций, которая передалась ее рукам и ногам.

– Сука! Я сказал, слазь немедленно! А ну пошла!

– Уходите... пожалуйста... – Ее голос походил на воронье карканье. – Оставьте меня в покое...

– Ты видела, что я сделал с Марион. Люди тебе поверят, что я ее убил. А мне они не поверят, если я скажу, как она все время наезжала и наезжала на меня, как высмеивала все, что я говорил или делал. Никогда не была довольна, всегда жалова... Эй! Что затеяла! А ну заткнись!

Николь увидела человека, который шел по берегу реки, держа руки в карманах.

– Эй! – кричала она. – На помощь! На помощь! Я тут! Вот сюда! Я здесь...

Человек услышал ее и стал оглядываться. А Николь скакала вверх и вниз по ветвям, кричала и размахивала руками.

– Замолчи! Замолчи! Замолчи! – Босток затравленно озирался, не зная, что именно увидела Николь.

Она зашипела как змея:

– Испугался, сволочь? Испугался...

– Заткни свою поганую глотку! Замолчи!

– Черта с два! Тебя схватят и заберут в тюрьму и запрут там навсегда!

– Замолчи... – Он уже почти молил. Глаза дикие, затравленные.

– Я здесь! – кричала Николь человеку на берегу. – Я на дереве!

Человек остановился и прислушался, склонив голову набок.

Николь все так же прыгала на ветке, кричала и махала руками. Мужчина все еще стоял, склонив голову. Видимо, он слышал только крики и не мог взять в толк, что происходит.

«Ребятишки дурят», – вероятно, думал он.

Николь подумала, что вот сейчас он пожмет плечами и пойдет себе дальше по береговой тропинке.

И она снова останется здесь до самой темноты.

А затем этот маньяк Босток отыщет какую-нибудь возможность добраться до нее. И ударит ее по голове этой железной палкой. И зароет в мелкой могиле рядом с остывающим трупом своей жены.

– ЭЙ! Я ЗДЕСЬ!!! – Она изо всех сил затрясла ветвь. – Помогите! Я тут! Пожалуйста, помогите!

– Заткнись! – Босток уже не говорил – шипел, непрерывно стуча по стволу своей железной штангой. – Замолчи, или я сам заткну тебе глотку.

Он уходит, он уходит: он собирается уйти, он думает, что это дети!Эти мысли непрерывно вертелись в голове Николь.

Мужчина, все еще напрягая слух, сделал несколько шагов в направлении Николь. Николь схватила маску гориллы и стала ею размахивать над своей светловолосой головой. И все время звала на помощь.

Теперь мужчина уже уверенно направился к дереву. Он продолжал прислушиваться, но теперь явно намеревался выяснить, что же тут происходит.

И тут же Николь узнала мужчину. Брайан Пиккеринг – продавец мороженого, в своей белой униформе.

– Брайан! Я здесь! Я на дереве! Брайан, помоги!

Теперь Брайан уже понял, что случилось нечто серьезное. Человек он был весьма плотный, но тут пустился в какой-то довольно быстрый галоп, продираясь сквозь кусты к дереву Николь.

– Сука! Сука! Сука! – заплевался в ярости Босток и с этими словами, сверкая яростными глазами, исчез.

– Господи! Благодарю тебя, Господи! – каркала Николь окончательно сорванным голосом.

Босток бежал.

Надо спускаться с дерева.

Брайан Пиккеринг уже добрался до дерева и теперь с удивлением воззрился на девушку.

– Николь? Николь, неужели это ты?

– Да.

– Какого черта ты делаешь там наверху?

– О, пожалуйста! Помоги мне спуститься! Он хочет убить меня!

Брайан протянул ей руки. В свете заходящего солнца его белый костюм казался кольчугой, сделанной из серебра.

– Кто собирается тебя убить? – Он был озадачен и еще не вполне уверен, что его не разыгрывают.

– Босток... Он из нашей экскурсионной группы. – Николь уже готовилась соскочить с дерева – оставалось 8 – 10 футов. Ее тело сотрясалось от крупной дрожи. Желудок сжимали спазмы.

Но, Господи, какое же облегчение. Брайан выглядел таким спокойным, таким уверенным. Особенно сейчас, когда стоял у дерева, глядя на нее полными сочувствия глазами, с руками, протянутыми к ней, сулящими помощь.

– Босток убил свою жену в лесу... он был... Брайан!!!

Ах-х-х-ой...

Босток материализовался из сгущающегося сумрака. Как бейсбольной битой по мячу, он ударил своей железной палкой по затылку Брайана.

Тот не издал даже единого звука. Он просто закачался от сильного удара, как пьяный, затем тело его сделалось резиновым, и он рухнул – лицом прямо на ствол каштана.

С диким воплем Николь кинулась вверх по ветвям. Каждая клеточка ее тела дрожала от ужаса. Она видела, как Босток снова взмахнул своей железной битой над головой. Железная палка мокро сверкнула в сумраке. Николь знала, что случится дальше.

С силой, зажмурив глаза, она всем телом прижалась к стволу каштана. Хоть она ничего и не видела, но зато слышала восторженное хрюканье и кряхтение Бостока. Слышала, как железная палица била по черепу Пиккеринга, чувствовала вибрацию дерева, передаваемую ее телу.

– Нет... нет... – шептала она без остановки. – Нет... нет... нет... Потом она рыдала, ощущая беспомощность, одиночество, беззащитность. Потом наступила ночь.

3

Райан Кейт шлепал по дороге от Кастертона к амфитеатру. Он полностью выдохся. Ноги ныли, в боку кололо. Вряд ли он останавливался хоть раз с тех пор, как покинул отель «Грифон». Время от времени он поглядывал большими испуганными глазами через плечо.

Райан ожидал, что в любую минуту на дороге может оказаться толпа разъяренных бритоголовых, которая будет гнаться за ним, чтобы избить его до смерти, а потом остатки размазать по асфальту.

Так продолжалось долго, пока наконец он не пришел к выводу, что бритоголовые все же отстали.

И тем не менее он продолжал бежать. Он не мог рисковать и дать им возможность поймать его в городе.

Почти стемнело. Вдоль дороги тянулись поля. Редко-редко мимо него проезжала машина. Однажды кто-то дал продолжительный гудок, увидев толстенького молодого человека в костюме Оливера Харди. При этом звуке Райан взвизгнул и подпрыгнул вверх.

Отбежав от города с милю, Райан наткнулся на бродягу, который весьма целенаправленно шагал по шоссе. Он был одет в оранжевый комбинезон, веллингтоновские сапоги и распевал с большим чувством гимн «Иерусалим». Время от времени бродяга останавливался и отпивал немного из бутылки с сидром. Затем важным жестом подносил к лицу тыльной стороной свою грязную ладонь – всего лишь для того, чтобы смахнуть капельки сидра с рыжих усов и бороды.

На мгновение Райан замедлил шаг. Неужели и бродяга тоже нападет на него? В этом безумном, вывернутом наизнанку мире было возможно все.

Еще ребенком он смотрел старые телепрограммы с участием Бенни Хилла. Каждая передача кончалась тем, что Бенни убегал, а за ним кто-то гнался – старики, толстозадые бабы, полицейские или даже хорошенькие девушки на каблуках-шпильках и в чулках. Эти сцены завораживали Райана, и он пытался представить себе, каково это – быть преследуемым. Теперь он это узнал. Сегодня против него ополчилось все человечество. Все хотели схватить его. Это было ужасно. Теперь даже этот бродяга мог наброситься на Райана, издавая нутряное хихиканье и делая ему гнусные предложения насчет того, не позабавиться ли им под кустами.

Если бы сейчас можно было увидеть собственную тень, Райан и ее бы испугался.

Глубоко и неслышно вдохнув воздуха, он побежал дальше.

Двигаясь с такой скоростью, он мог легко избежать приставаний страшного бродяги.

В тот момент, когда он уже почти поравнялся с бродягой, он услышал слова:

– Не знаю я радости большей, чем в сердце своем воспеть хвалу тебе, о Господь мой, любовь моя...

Господи,подумал Райан, погружаясь в волны ужаса. Опять все начинается сначала...И он побежал еще быстрее, чувствуя, как его желудок медленно поворачивается под рубашкой с одного бока на другой.

За его спиной бродяга торжествующе поднял бутылку и завопил:

– Так станем же петь о Христе под музыку благозвучную. Его любовь победит все сущее. Так станем же жить в любви и помрем в ней же!

Дерьмо, о какое дерьмо...

Райан задержал дыхание. В любой момент бродяга мог накинуться на него, схватить и уволочь под кусты.

– Погоди!.. Погоди!.. – заорал бродяга. – Нам надо поговорить!.. Выслушай же слова мои... Я знаю тебя. Я тебя знаю.

Райан мчался еще быстрее, в ужасе тряся головой, его дыхание вылетало изо рта с какими-то всхлипами.

– Слушай меня, – вопил бродяга. – Ты должен покинуть ту дыру в земле... Недреманное Око! Если не покинете – всем вам смерть. Слышишь ли ты это, друг мой? Ох! Вы все помрете!

Стараясь не слышать воплей, Райан бежал вперед.

4

Со своего насеста на дереве Николь Вагнер осторожно поглядывала вниз сквозь завесу листвы. На земле, не сводя с нее глаз, лежал Босток. В сумраке его лицо казалось светлым и светящимся, так что Николь даже вообразила, что это луна, лежащая на темной земле. Его глаза казались тенями на этом светлом лике.

Николь думала, не заснул ли он, держа поперек груди свой железный скипетр?

Она прикинула, не спуститься ли ей с дерева, чтобы попытаться бежать, но тут услышала, как он цокает языком. Он даже погрозил ей пальцем, как бы говоря: не беспокойся, детка, я о тебе хорошо позабочусь.

С ее высокого наблюдательного пункта она видела даже черные пятна на земле, сломанные стебли травы и помятую крапиву там, где Босток волочил в кусты труп Пиккеринга.

Николь ощущала, что ночной холод сжимает ее, подобно тому, как ледяная рука сжимает бьющуюся ночную бабочку. Взяв шкуру гориллы, она уткнулась в нее лицом, прижала к груди синтетический мех и стала молиться своему ангелу-хранителю.

5

Райан Кейт уже не шел по прямой. Он двигался длинными зигзагами и при этом что-то бормотал под нос. Частые всхлипы сотрясали его тело, так что ему иногда приходилось останавливаться. Тогда он отвинчивал крышку бутылки бренди, которую купил в каком-то подозрительном магазинчике на окраине города.

Он был так пьян, что ему все казалось, будто он вот-вот начнет блевать. И все-таки ему удалось удержать выпивку в себе. Алкоголь уже пел свои песни в его крови.

В ночном небе загорались звезды. Вокруг редких фонарей бесшумно скользили летучие мыши.

– Вершина Мира, ма, – хрипло говорил он. – Я и есть Вершина Мира!.. Нет, никогда... это Кегни, – бормотал он, занятый сейчас тем, что повторял роль, которую играл как «сопровождающий» в течение многих, очень многих часов, дней, лет и один Бог знает чего еще... Он икал.

Все еще двигаясь зигзагами, он то выходил на дорогу, то утыкался в середину зеленой изгороди. Он говорил себе:

– Мое имя – Оливер Харди... Рад углубить... нет, служить... – Он хихикнул, но смех прозвучал как карканье. Да еще механическое. Он наткнулся на железный столб и стукнулся об него лбом. – Ах! – кричал он, потирая ушибленное место. – О Гавриил, протруби в свою трубу!

6

В кабачке, стоявшем в самом конце подъездной дороги, ведущей от шоссе к амфитеатру, за столом сидели Зита, Ли и Сэм. Джад уже ушел – отправился пешком к своей лодке, где его ждала жена.

– Никогда еще не была так голодна, – говорила Зита, глядя, как служанка несет тарелки с йоркширским салатом. – Первый глоток покажется амброзией.

Сэм усмехнулся:

– Хочешь верь, хочешь нет, но мы не ели целых двадцать лет.

– Именно так я себя и чувствую.

Сэм смотрел, как она берет нож и вилку, как отрезает треугольный кусок йоркширского окорока.

– Мальчики, я просто мечтаю о том, чтобы узнать его вкус.

Она поднесла вилку к губам.

В этот момент Сэм ощутил, как потрескивает его кожа, будто заряженная электричеством. Отрезанные суставы горели. Он успел лишь выдавить из себя:

– О Господи...

Кабачка больше не было. Исчез.

Глава 22

1

Сон состоял из одних огней. Зеленые огни, белые огни, красные огни, лазоревые, малиновые, розовые. Электрические вспышки всех цветов и всех оттенков. Цвета пульсировали, смешивались, из них создавались разноцветные полосы, они ветвились, образуя цветные вены и артерии, порожденные цветными лучами.

Девушка-призрак тихонько напевала:

Выходите вечерком, выходите вечерком, девушки Буффало...

Сэм мигнул и широко открыл глаза.

Свет исчез. Огней больше не было. Перед ним лежал амфитеатр. Сэм сидел в одном из верхних рядов.

Амфитеатр был пуст, разумеется, если не считать человека, который висел на кресте, стоявшем в центре арены. И снова Сэм увидел огромные шипы, проткнувшие насквозь мясистые части тела распятого. Они удерживали его на кресте, как булавки бабочку, пришпиленную к картону.

Сэм попытался проснуться, но это походило на ощущения пловца, оказавшегося на огромной глубине и понявшего, что вернуться на поверхность он не может. Будто какое-то водяное чудовище тянет тебя за ноги. Сэм ощущал, что в легких не осталось воздуха и что колоссальная тяжесть уже ложится на его сердце.

Над ним нависало серое низкое небо, на котором то там, то здесь возникали красные мазки, будто кто-то обрызгал края облаков густыми каплями крови.

Затем в нескольких шагах от него возник тот самый бродяга, которого он только сегодня видел в городе.

Этот бродяга – Грязнуля Гарри, – безусловно, был тот самый. Одет в оранжевый комбинезон, черные веллингтоновские сапоги; волосы, борода и усы у него были рыжего цвета. Внимательные глаза ни на минуту не отрывались от лица Сэма.

– Теперь я узнал вас, – сказал бродяга. Голос низкий, тон увещевательный. – Вы-то меня помните?

Сэм промолчал.

«Нет нужды разговаривать с теми, кто тебе снится, – сказал он себе. – Им это все равно, им до этого дела нет».

– Послушайте, сэр, – уговаривал Гарри. – Проснитесь, ну проснитесь же. Вы меня помните?

На этот раз Сэм ответил ему утвердительным кивком.

– И вы можете припомнить то, что я вам сказал? Вы должны немедленно покинуть этот провал. Если вы этого не сделаете, то погибнете. Транспортные связи уже начали нарушаться. Некоторое время... если я могу позволить себе столь бессмысленную формулировку... территория, включающая этот амфитеатр и его ближайшее окружение, транспортировалась чисто, без несчастных случаев. Но теперь все нарушилось, транспортные связи дезинтегрированы. Вы следите за моей мыслью, сэр?

Сэм с недоумением смотрел на бродягу, который выражался столь ясно и столь изящно.

Чего только не увидишь во сне!

– Пожалуйста, выслушайте меня, Сэм Бейкер! Дело в том, что здесь я могу говорить понятно. Бог на это дает мне разрешение. Во внешнем же мире мои мысли путаются, а язык перестает повиноваться. Тогда я начинаю нести какую-то невнятицу. Тогда я теряю представление о происходящем и пребываю в состоянии полного недоумения. Теперь разрешите объяснить вам, что с вами происходит. – Бродяга набрал в грудь побольше воздуха. – Вам будет легче, если вы представите себе, что мы с вами сейчас едем в поезде между двумя станциями. Вы только что покинули одну из них – год 1978-й – и приближаетесь к следующей. В данный момент мы все еще едем назад, но вскоре остановимся, и вы и ваши спутники окажетесь в другом времени... – Грязнуля Гарри поглядел на небо – там, как молнии в облаках, сверкали голубые всполохи.

И опять кожа Сэма начала чесаться, а в воздухе запахло озоном.

Он чувствовал, что-то близится, только не знал, что именно. Повсюду стали возникать какие-то фигуры и постепенно становились отчетливее. Теперь Сэм уже различал их черты – глаза, носы, рты, они проявлялись, как постепенно проявляется изображение на снимке, опущенном в кювету с проявителем.

– Иисус Христос, прости своего недостойного слугу Роджера Ролли, – внезапно возопил Грязнуля Гарри. – Я опоздал! Я опоздал! И кровь невинных будет на моих руках!

Мир внезапно как бы вошел в фокус. Серое небо куда-то исчезло. Сияло солнце.

Вот тогда-то и раздались первые вопли.

И пролилась первая кровь.

2

На этот раз пандемониум разразился в самом амфитеатре. Сэм достиг верхних ступенек его лестницы в каком-то отупении, ощущая себя в своего рода лунатическом состоянии, но почти моментально мир вокруг него снова оказался в фокусе. Кругом метались люди.

И тут же послышались вопли множества мужчин и женщин. Сэм осмотрелся, пытаясь понять, что происходит. Крики были такие, что казалось, кому-то режут глотки, хотя явных следов насилия Сэм не видел.

А затем на него налетел мужчина лет пятидесяти. Когда Сэм поднял на него глаза, он увидел, как ему показалось, человека с птицей на плече, которая бешено хлопала крыльями и вопила. Мужчина тоже страшно кричал.

Ошеломленный Сэм подумал: на нас напали черные дрозды!Он отшатнулся от мужчины, рвавшего ногтями свое лицо и вопившего так, что уши Сэма сразу же заложило. И тогда он понял, что он видит на самом деле. Но это была абсолютная бессмыслица. Которая, кстати, внушала чувство омерзения. Потому что Сэм видел вовсе не птицу, сидящую на плече мужчины. На самом деле она была частьютела этого человека. Покрытая перьями птичья голова торчала из щеки мужчины, прямо под самым глазом. Голова быстро вертелась из стороны в сторону, желтый рот, широко раскрытый от испуга, издавал дикие тревожные вопли.

Мужчина повернулся. Он крутился вокруг собственной оси, раз за разом, раз за разом, как будто пытался стряхнуть птицу. Одно из ее крыльев вдруг вырвалось из головы мужчины – из того места, где должно было находиться ухо. Крыло бешено хлопало, перья разлетались по округе черным снегом.

Человек рвался к Сэму, его глаза не могли оторваться от лица Сэма, они молили его о помощи.

При виде панических глаз человека и птицы Сэм отшатнулся. Шея птицы вертелась, вытягивалась и выгибалась точно черная змея. Мужчина схватил Сэма за плечи. Рот его широко раскрылся. И Сэм увидел, что во рту человека ворочается черный пернатый ком. И пока человек пытался что-то объяснить, между губами протиснулась желтая птичья нога, пальцы которой сжимались и разжимались, будто хотели за что-то уцепиться. И все время крыло продолжало расти из головы человека. Оно хлопало по воздуху, и от этого голова становилась похожей на мутантную версию шлема бога Гермеса.

И вдруг мужчина куда-то исчез – умчался, продолжая кричать и рвать ногтями лицо, стараясь стряхнуть с него птицу.

Сэм всмотрелся в толпу испуганных людей. Зиты среди них он не обнаружил. Он кинулся к ее машине на автостоянку, надеясь, что она по каким-то соображениям ушла туда.

И вдруг он заметил, что на площадке стоят несколько деревьев, которые прорвали плоскую поверхность асфальта. Одно из них проросло через чью-то легковую машину. Получилась невероятно мрачная скульптурная группа.

Крики раздавались и тут. Он взглянул на другое дерево. Зрелище было столь же шокирующим, как и зрелище человека с птицей.

Из коры ствола вылезало лицо женщины. Сбоку торчала рука, которая отчаянно размахивала в воздухе. Девушка страшно кричала, ее рот казался огромной буквой "О".

Сэм застыл как вкопанный, не в силах сделать хоть какое-нибудь движение. На первый взгляд в этой композиции можно было увидеть даже что-то комичное. Ему приходилось просматривать уйму старых программ, где участвовали люди, переодетые «под деревья». Передачи того сорта, где лазутчик подбирается к врагу с картонным пнем, надетым на плечи, с руками, загримированными под сучья. Смотрит же он через щель, проделанную в картоне «пня». Зрелище, находившееся перед глазами Сэма, вполне могло сойти за пародию на те ленты. Но Сэм знал: плоть женщины срослась с плотью дерева, ее тело находится внутридерева, и только голова частично высовывается наружу, как могла бы высовываться из узкого ворота туго обтягивающего джемпера. Давление древесины коверкает черты лица, из ноздрей и рта уже идет кровь. Кора ниже рта окрашена красным.

Лицо женщины еще дергалось, глаза вылезали из глазниц, а язык все больше высовывался изо рта, по мере того как давление на тело увеличивалось и древесина сжимала женскую плоть, как сжимает бабочку ладонь ребенка.

Девушка больше не кричала. Ее глаза остекленели. Только кровь еще стекала каплями с кончика носа, подобно воде, бегущей из плохо завернутого водопроводного крана.

– Зита!

Неужели Зита выбежала на стоянку и пересекла половину ее до того момента, когда новый бросок в прошлое не завершился внезапной остановкой? И оказалось, что материальные куски прошлого – деревья, птицы и бог знает что еще – занимали то же самое пространство, что некоторые путешественники во времени! Стало быть, если кто-либо, к собственному несчастью, умудрялся попасть на место дерева или птицы, они как бы прорастали друг в друга!

Сэм подошел к дереву, из которого выступало лицо девушки подобно гигантскому древесному грибу. Искаженное давлением древесины лицо приобрело багровую окраску, глаза, вылезшие из орбит, смотрели страшным стеклянным взором, язык торчал, как красный сучок.

Это могла быть Зита. Лицо казалось молодым. Проглотив подступающую ко рту рвоту, Сэм наклонился к воротнику из коры, обрамлявшему лицо девушки. И тут увидел небольшой клок черных волос.

А у Зиты волосы были ярко-каштановые. Несчастная не была Зитой. Но какая страшная, какая жалкая смерть!

Сэм попятился, отходя от мертвого лица, торчащего в стволе дерева. Почему-то повернуться к нему спиной ему казалось оскорбительным.

В эту минуту к нему подбежала какая-то женщина и схватила за руку. Она требовательно спросила:

– Вы не видели моего мужа? Ему в глаз попала пчела.

Сэм отрицательно покачал головой. Горький привкус рвоты во рту все еще не покидал его.

Женщина убежала искать пропавшего мужа. Сэм слышал, как она говорит кому-то:

– Не видели моего мужа? Ему в глаз попала пчела. А у него аллергия на пчелиные укусы!

На автомобильной стоянке народу было много. Голова Сэма раскалывалась от испуганных криков. Все выглядело так, будто кто-то ткнул палкой в муравейник, а потом хорошенько повернул ее.

Глубоко вздохнув, он обошел амфитеатр, а потом отправился к лодке Джада, которая была пришвартована к берегу.

3

Райан Кейт тоже очнулся в амфитеатре. Он сразу понял: он находится там, откуда недавно отправился в город. Ему полагалось бы быть пьяным, просто окосевшим от бренди. Ему казалось, что не прошло еще и минуты с тех пор, как он, пошатываясь, брел по сельской дороге, глотая бренди прямо из горлышка бутылки.

И вот он здесь. И трезв как стеклышко. И бутылки в кармане нет.

И котелок Оливера Харди сидит на голове ровнехонько.

А вокруг него орут люди, будто у них штаны загорелись.

Райан решительно не желал вляпываться ни в какие новые истории.

Он сложил руки на груди и покрепче уселся на скамейке.

Ни в какие истории он больше вляпываться не будет. Ни в приятные, ни тем более в другие.

4

Николь Вагнер очнулась после подвижки времени и обнаружила, что сидит в амфитеатре в костюме гориллы, держа волосатую нейлоновую маску в руках.

Каков бы ни был механизм событий – сверхъестественный или научный, – он возвращал их в амфитеатр такими, какими они были тогда, когда в первый раз уселись на эти скамьи 23 июня 1999 года.

«Да, – думала она, – мы все возвращаемся в своем прежнем виде и, так сказать, в своем прежнем качестве». Она ощущала, как бугрится нейлоновая шкура рукава над наручными часами, которые она потеряла, когда прыгнула на крону конского каштана – сучок сорвал их с ее руки. Николь потрогала грудь и руки – царапины от сучьев исчезли как по волшебству. Не стоит сомневаться – ее волосы сейчас тщательно расчесаны и уложены.

Ну и хрень...

Босток... Где он?

Она напряглась и осторожно обвела взглядом ряды скамей, которые находились прямо перед ее глазами. Босток сидел вон там. Вместе с женой. Ну, ее место, конечно, пустует – он же убил ее.

Но Бостока она ожидала увидеть.

Его место было пусто.

Но ведь вряд ли можно надеяться, что он тоже умер!

Николь решила, что он очнулся быстрее, чем она, и умудрился бежать из амфитеатра.

Факт оставался фактом: он мог открыть охоту на нее.

Будучи безумцем, он считает ее – Николь Вагнер – единственным свидетелем его преступления. И при первой же возможности постарается сделать так, чтобы она никогда не смогла обвинить его в убийстве.

Николь тревожно оглядела ряды скамей, опасаясь в глубине души того, что увидит Бостока, подбирающегося к ней.

Но здесь были одни растерянные туристы. Где-то наверху слышались крики и вопли. Может, Босток напал на кого-нибудь другого? «Господи, как я буду рада этому, – думала она. – Может быть, он наконец забудет обо мне». Но тут же ей стало стыдно за эту мысль. Не надо забывать, она – студентка-юрист. Ее профессиональный долг – поддерживать закон.

Николь встала и пошла к лестнице. Будь что будет, но она должна выяснить, что происходит. Даже если кувырком полетел весь мир, ее долг проследить, чтобы Босток получил по заслугам. Убийство не должно сойти ему с рук.

5

Ли медленно приходил в себя. Моргая глазами и облизывая губы, он оглядел амфитеатр.

«Да, – сказал он про себя, – да, она было исчезла, но она снова тут».

Дело в том, что он опять сидел все в той же накидке Дракулы. И уж наверняка все в том же отвратительном макияже, размазанном по всему лицу, и с кровавыми каплями на подбородке, сделанными с помощью губной помады.

«Итак, – спросил он себя, моргая от солнечных зайчиков, – так какой же нынче год?»

6

– Мой прогноз, что это либо начало пятидесятых, либо конец сороковых, – крикнул Джад, когда Сэм подошел к планке, ведущей на борт лодки Джада. Сэм любовался, как ловко Джад крепит швартовы, удерживающие лодку у пристани.

– Почему ты так думаешь?

– Я успел только немного оглядеться по сторонам, но ты и сам мог заметить, что дорожка к амфитеатру уже не выложена металлоплитами. Просто дорожка, и все тут. Кроме того, я включал телевизор.

– И что же он показывал?

– А ничего. До пятидесятых Би-би-си в Великобритании имела монополию на телепередачи, и в отличие от Соединенных Штатов здесь существовал только один канал. По нему программы шли с четырех дня до полуночи. Сэм, ты не можешь пропустить швартов через кольцо на пристани и привязать его покрепче? Спасибо. – Сэм подхватил брошенную ему веревку и привязал ее к кольцу. Он не стал вязать изящный морской узел, а завязал его так, как завязывают шнурки на ботинках, – «бантиком».

– Сойдет? – спросил он.

– Для сухопутной крысы даже очень прилично. – Джад выдавил улыбку, хотя вообще-то выглядел мрачным. – Тогда я прошелся по радиочастотам. Все, на что я набрел на английском, было вещание Би-би-си для дома и развлекательная программа. Старой Третьей программы не обнаружил. Но зная, что она появилась лишь в конце сороковых, я не удивился. Промелькнуло что-то о Георге VI, который был королем до 1952 года.

– А как насчет музыки?

– Классическая, что в определении года нам помочь не может. По развлекательной программе передавали запись Синатры и парочку песенок из мыльных опер. Так что, пока мы не найдем газету или не услышим дату по радио, придется гадать на кофейной гуще. Эй, пожалуй, у нас будет компания.

Джад кончил привязывать швартов, и Сэм оглянулся на звук работающего мотора. Звук был низкий, басовитый, будто отбивали такт на большом барабане. Из-за поворота вышла большая моторная баржа, груженная известняком.

– О'кей, Сэм, пошли на борт, – пригласил Джад. – Приготовлю кофе, а потом поболтаем. – Он помахал рукой речнику, стоявшему у руля баржи, которая с усилием преодолевала течение. Речник в полосатой тельняшке и черном жилете ответил тем же. Было, однако, ясно, что он очень удивлен, увидев у берега большую яхту с мотором в тысячу лошадиных сил, возле которой приютилось суденышко Джада. Речник поглядел и в сторону амфитеатра, где все еще толпились люди. Заметил ли он, как они взволнованы, или просто увидел странно одетых людей, Сэм не знал, но речник еще долго смотрел назад, пока баржа уходила вверх по реке.

– Пришлось перетянуть швартов, – сказал Джад. – Ты, вероятно, заметил, что уровень воды сейчас гораздо выше, чем в 1999 году. Да и трава куда гуще и зеленее.

– В сороковых осадков было, надо полагать, куда больше.

– Думаю, ты прав, Сэм. Ну, пошли вниз.

Сэм колебался. Сразу уходить не хотелось, но не хотелось и бросать тех испуганных несчастных людей, оставляя их без помощи после перенесенных испытаний. Он все еще не мог забыть человека, у которого из щеки росла птица. Или девушку, которая оказалась вросшей в древесный ствол. Должно быть, Джад заметил выражение его лица.

– Я тоже видел это. Дот и Зита ушли помогать пострадавшим.

– Ты видел Зиту?

– Она сразу же прибежала к нам. Моя жена училась на сестру милосердия. Она, полагаю, сейчас наш единственный медик. Последнее, что я видел, это как они помогали человеку, у которого сквозь ступню проросла трава. Слышал поговорку «Он пустил корни»? Несчастный дурень проделал это буквально. Пьешь с молоком?

– Черный, – ответил Сэм, все еще бывший под впечатлением рассказа Джада. Джад, как ему показалось, принимал все слишком легко.

– Смотри будь осторожен на трапе, – сказал Джад, ведя его в каюту. – Мне пришлось тряпкой собрать тут не меньше ведра воды. Да еще убрать парочку рыб, что прыгали на полу каюты. Есть о чем подумать? Они тут резвились себе в реке, вполне счастливые, когда среди них вдруг материализовалась лодка. Черт... ты погляди на это! Только желудок побереги...

Сэм смотрел, как Джад наклоняется к полу, чтобы рассмотреть что-то поближе в том месте, где пол примыкает к стене каюты.

– Похоже на таракана, верно? – продолжал Джад, беря с полки возле плиты широкий нож для разделки рыбы и снова нагибаясь к полу.

Прямо из стены каюты непосредственно над полом торчала рыбья голова. Рот широко разинут, глаза выпучены. Рыба была мертва. Она как бы вмерзла в стальной корпус лодки. Видимо, плавала вблизи поверхности в тот момент, когда лодка материализовалась из ничего, так что рыба оказалась «пойманной» стенкой корпуса. Теперь она смотрелась неким мрачным амулетом рыболова.

«О Господи, странные же хреновины происходят с нами сегодня», – подумал Сэм.

– К счастью, молекулярная структура корпуса гораздо более плотная, чем у мяса рыбы, – говорил между тем Джад, пытаясь соскоблить ножом рыбью голову со стены. – Иначе в корпусе получилась бы дырка и мы сейчас уже покоились бы на дне реки. Видишь, корпус не пострадал, но в металле можно видеть срез кости. Выглядит как окаменевшее ископаемое, верно?

Сэм опустился на софу.

Да, в самом деле редкостное дерьмо!

Такого при прежних прыжках в прошлое еще не случалось, – сказал Джад, складывая остатки рыбы в пластиковый пакет. – По каким-то причинам вся территория, попавшая в сферу этих подвижек, переносилась во времени очень чисто. Теперь же мы... не могу подобрать лучшего слова – инфицируемся предметами и животными из прошлого.

– Я видел примеры этого, и, поверь, это ужасное зрелище. Насколько я понимаю, некоторые люди, материализуясь, обнаруживают, что занимают то же пространство, которое занимает дерево или птица.

– И это доказывает, что механизм, уносящий нас в прошлое, дает сбои, выходит из-под контроля.

– Грязнуля Гарри сказал мне то же самое.

Джад, наливавший кофе, поглядел на Сэма и нахмурился:

– Грязнуля Гарри? Бродяга из города?

– Да.

– Он здесь?

– Ну, знаешь, он, пожалуй, явился мне тогда, когда мне казалось, что я сплю. Но теперь я думаю, что это был период перехода из одного времени в другое.

– У меня тоже было такое, – сказал Джад, вручая кружку Сэму. – Все, что я видел, был свет, разноцветный свет, и что-то вроде призрачного изображения амфитеатра, только пустующего. И что же он тебе сказал?

Сэм передал ему то, что говорил ему Гарри, хотя пересказывать было почти что нечего.

– И ты говоришь, что разговаривал Грязнуля Гарри совершенно разумно?

– Вполне разумно. И даже красноречиво. И, по-видимому, у него были вполне разумные представления о том, что с нами происходит. И о последствиях, которые могут иметь место, если мы не уберемся из амфитеатра.

– Сказал ли он еще что-нибудь?

Сэм отрицательно покачал головой.

– Ничего, что я... Ох! Он же упомянул свое имя. Но я думаю, оно тебе известно?

– Нет. Горожане всегда звали его Грязнулей Гарри. И какое же имя он назвал?

– Он сказал: «Иисус Христос, прости своего нерадивого слугу Роджера Ролли».

Глаза у Джада полезли на лоб.

– Роджера Ролли?

– Да.

– Ну, если бы ты назвал мне это имя раньше, я бы отнес его просто за счет галлюцинаций. Но теперь дело обстоит совсем иначе.

– Это почему?

– Потому что Ролли был мистиком – ну... что-то вроде христианского шамана. – Джад передал Сэму чашку. – И помер почти семьсот лет назад.

7

Николь Вагнер сбросила свой костюм гориллы прямо на бегу. К тому времени, когда она добежала до автомобильной стоянки, она оказалась уже в одной рубашке-безрукавке и тонких черных шортах. Теперь она остановилась, отводя с лица свои золотистые волосы, чтобы видеть лучше.

Фургон мороженщика все еще стоял на обычном месте у Гостевого центра. Конечно, никаких следов Брайана Пиккеринга не было. Она же сама видела, как Босток забил его до смерти своей железной палицей. Это означает, что Пиккеринг выбыл из числа участников игры «путешествие во времени».

Николь была достаточно наблюдательной, чтобы заметить кое-какие новейшие изменения. Раньше и стоянка автомобилей, и несколько прилегающих к ней акров пастбищ и лугов транспортировались во времени бережно и аккуратно. Теперь же парковочная площадка потеряла несколько кусков асфальта. То там, то здесь торчали стволы деревьев, как бы проросших сквозь асфальтовое покрытие. Полоса зеленой и сочной травы тянулась через всю площадку, как будто кто-то специально разрезал площадку пополам, а потом развел половинки врозь на ярд, чтобы там могла вырасти трава.

Она прошла мимо машины, из крыши которой «рос» телеграфный столб. Николь подумала, что в «Таймс» вполне могло бы появиться такое фото с подписью «В Йоркшире автомобиль-вампир пронзили телеграфным колом».

Подняв руку, чтобы защитить глаза от солнца, Николь осмотрела всю площадку и лежащие за ней луга. Около церкви она увидела бежавшего мужчину. Он рвал пальцами лицо, а на плече у него сидела птица. Во всяком случае, Николь показалось, что она видит машущее черное крыло. Бостока видно не было.

Сначала она думала, что ей удастся собрать достаточно добровольцев, рассказав им, что Босток убил жену и намерен убить и ее. Затем с группой мужчин она бы выследила бы его и совершила «гражданский арест» перед тем, как передать полиции. Однако оказалось, что все не так просто.

Несчастные невольные путешественники во времени были заняты своими делами. Какой-то старик ладонями закрывал глаза, а женщина примерно того же возраста вела его за руку. Он что-то говорил об укусе пчелы.

Двое мужчин зачем-то обматывали клетчатым пледом ствол дерева. Один из них плакал.

Девушка в тигровых леггинсах и с толстой косой бежала от автомобиля с переносной аптечкой в руках. Лицо ее было серьезным и сосредоточенным.

Впечатление было такое, будто целая гора дерьма только что разорвала гигантскую банку, в которую была упрятана, и забрызгала всю округу.

Делать было нечего.

Ей придется искать Бостока в одиночку.

8

Сэм вместе с Джадом вышел на палубу суденышка.

– Ну так кто таков этот самый мистик Роджер Ролли?

– Ты произносишь его фамилию так, будто она рифмуется со словом «доллар». Я же – как если бы он был французом: «Рол-лей». Правда, теперь я полагаю, что «доллар» все же ближе к средневековому йоркширскому говору.

– Значит, ты предполагаешь, что некоторым образом городской бродяга по кличке Грязнуля Гарри и мистик Роджер Ролли – одно и то же лицо?

Джад пожал плечами.

– Точно так же, как и то, что мистик Ролли был отшельником, то есть, вероятно, жил в деревянной лачуге в лесной чащобе лет семьсот назад. Если я правильно представляю себе средневекового мистика, то Грязнуля Гарри похож на него как две капли воды. Вообрази себе мужика со свалявшейся бородой, с дикими горящими глазами, который бормочет какую-то чушь о предметах, о которых нормальные люди не имеют ни малейшего представления.

– Значит, ты думаешь, он псих?

– Не в прямом значении этого слова. Вероятно, выражение «со странностями» было бы ближе к истине. Конечно, эксцентричный. Очень эксцентричный, особенно с точки зрения человека двадцатого века. Не бреется. Не умывается. Наверняка долго постится, но за воротник закладывает. Поглощен чудесами, которые творятся в его собственной башке, до такой степени, что нередко впадает в транс. Иногда оживленно разговаривает сам с собой.

– Теперь я вспоминаю, что, когда мы с тобой встретились впервые, ты показал на церковь и сказал, что убежище Ролли находилось где-то в этих местах.

– Именно так. Правда, наши достоверные сведения о жизни Ролли очень скудны. Ведь записи тех времен, как правило, и не точны, и не полны, а многие документы просто исчезли за эти долгие столетия. В общем, говоря о биографии Ролли, мы с известной уверенностью можем принять тот факт, что он родился где-то около 1300 года вблизи Торонтона в Йоркшире. Происходил он из бедной семьи, но был так смышлен, что некий сэр Томас Невил, архидиакон Дарема, оплатил его обучение в Оксфорде. А ведь и 700 лет назад Оксфорд и Кембридж были самыми известными светильниками науки в Англии. Затем Ролли возвращается домой, но вскоре решает стать отшельником. Говорят, он скроил одеяние отшельника из старого дождевика своего отца и из двух платьев своих сестер – серого и белого. Что же до его характера, то Ролли описывается как очень вспыльчивый юноша, не слишком застенчивый, как бывший монах, способный оскорбить и обругать каждого, кто оскорблял его собственные представления о христианстве. У него была еще одна особенность: он мог писать с бешеной скоростью, заполняя страницу за страницей, и одновременно читать проповеди на совершенно иные темы.

– Ладно, если таково аутентичное изображение Ролли, то оно полностью соответствует внешности и поведению Грязнули Гарри. Когда он умер?

– Одни уверяют, что он умер на Михайлов день[11]1340 года в крошечном местечке Хэмпул к югу отсюда. Но весьма возможно, что это всего лишь выдумка, чтобы придать законченность его биографии.

– Ты хочешь сказать, что он просто исчез?

– Вполне возможно, хотя культ, связанный с его именем, существовал еще много лет. Говорят, что именно здесь происходило немало чудес – исцеления больных, видения, появление ангелов и тому подобное.

– Значит, как я понимаю, нам следует разыскать Грязнулю Гарри – или Роджера Ролли, если таково его настоящее имя, – и выспросить у него, что за чертовщина с нами происходит и когда могут прекратиться эти прыжки во времени?

– Пожалуй, я бы и сам не мог лучше сформулировать нашу цель.

Сэм резко повернулся и увидел Карсвелла, который стоял на берегу почти что рядом с ними.

– Мистер Ролли представляется мне фигурой, с которой невредно было бы познакомиться.

Совершенно очевидно, что Карсвелл подслушал их разговор со своей яхты.

– Не знаю, так ли легко будет это сделать, – холодно произнес Сэм. Он хотел бы иметь с Карсвеллом как можно меньше дела. Хотя этот человек сейчас улыбался и говорил вежливо, но глаза у него были, как всегда, злые, будто он готов излить свою ярость на первого попавшегося под руку.

– Ладно. Тогда нечего зря терять время. Судя по тому, что я видел раньше, каждый раз, как мы совершаем прыжок во времени, люди начинают умирать, причем далеко не самой приятной смертью.

Глаза Карсвелла прямо сверлили лицо Сэма.

– Вы видели ту хорошенькую девушку, которая срослась с деревом?

Сэм кивнул.

Карсвелл дернул головой, будто готовился сказать что-то забавное.

– Эта прелестная девица была моей... племянницей.

Пауза перед словом «племянница» была весьма красноречива.

– Сожалею, – сказал Джад, и в его словах тоже можно было найти двойной смысл.

Карсвелл принял соболезнования кивком.

– Я тоже. Но уж таков мир. Дерьмо выплывает наверх. Ну а теперь не лучше ли нам отправиться на поиски таинственного мистера Ролли?

Глава 23

1

– Погоди! Николь, подожди! Куда ты намылилась?

Николь обернулась и увидела Ли Бартона, который бежал к ней, пересекая автомобильную стоянку. Огромная накидка вампира хлопала у него за спиной подобно черной простыне. Лицо измазано белым макияжем.

– Николь, я так беспокоился о тебе! Я открыл глаза... – Ли запыхался от бега и одновременно пытался пропустить большую пуговицу застежки плаща сквозь слишком узкую для нее петлю. – Когда я открыл глаза, тебя там уже не было. И подумал, что с тобой что-то случилось.

– И в самом деле почти случилось.

Его глаза широко открылись, и он перестал сражаться с пуговицей.

– Что? Что с тобой произошло?

– Подожди, дай я тебе помогу с пуговицей. – Она расстегнула его накидку. – Ты где-нибудь видел Бостока?

– Бостока?

– Он из нашего автобуса. Такой низенький и полный. Сидел с женой на местах, обращенных к задней стенке. И...

– О да, – припоминая, отозвался Ли. – Всегда базарил с женой, верно?

– Он самый.

– А зачем ты его ищешь?

И пока они шли через площадку, Николь рассказала Ли о том, что случилось. Как Босток сначала убил жену, а потом Брайана Пиккеринга, как пытался убить ее самое и как она намерена выследить его.

– Разумно ли это? – спросил Ли. – Он же явно повредился в уме.

– Но мы же не можем позволить ему бродить среди нас! Кто знает, на кого он теперь нападет? И помни, он хочет меня убить. Я же единственный свидетель преступления.

– Бедный Брайан. – Ли печально покачал головой. – Отличный был парень. Ты знаешь, он ведь был профессиональный балерун, пока не стали сдавать колени.

– Ладно... Все равно Босток размозжил ему голову.

– Гнусный подонок!

– Я была бы благодарна за любую помощь при поимке Бостока.

– Конечно, но если он так опасен, то лучше идти искать его с большими силами, а не вдвоем.

– О'кей, давай попробуем собрать группу. В каком состоянии Райан и Сью?

– Сью в порядке. А Райан может только пялиться в пространство и повторять: «Вот еще одна поганая история, в которую вы меня впутали».

– Его единственная реплика? Похоже, и он слегка повредился?

– И он, и еще не меньше десятка других, как ты могла заметить. Ты же видела, в каком они состоянии. Многим действительно крепко досталось.

– Да. – Николь слабо улыбнулась. – Мне кажется, эти путешествия во времени должны сопровождаться предупреждением, что за жизнь участников никто ответственности не несет.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке? – Ли легонько коснулся ее руки.

– Я в порядке. А ты возвращайся в амфитеатр и посмотри, кого можно было бы позвать на поиски Бостока. Думаю, он где-нибудь там. – Она указала на опушку леса.

– Лучше пойдем со мной, – ответил Ли, оглядывая полосу деревьев, а потом переводя сочувствующий взгляд на Николь. – Мне не по себе, что ты тут будешь одна, а убийца разгуливает на свободе.

– Не беспокойся. Со мной все будет хорошо. Ты же видишь, я стою на автостоянке. От меня всего в пятидесяти ярдах полно народу. – Она улыбнулась. – Нет ни малейшей опасности.

– О'кей, – сказал Ли с облегчением. – Я вернусь минут через пять. А ты стой здесь, о'кей? Никуда не уйдешь?

«Вот и хорошо, – думала Николь, глядя, как тонкая фигура Ли удаляется от нее. – Вот я и начала формировать свое войско, так что берегитесь, мистер Босток, берегитесь, берегитесь».

2

Прежде чем покинуть лодку, Джад сказал, что ему надо кое-что взять в каюте.

Карсвелл только хмыкнул:

– На вашем месте не стал бы беспокоиться о деньгах и брать их с собой. Не имея представления, какой сейчас год, все же могу предположить, что наши деньги тут не годятся, переход на десятеричную систему еще не проведен. Тут сейчас фунты, шиллинги и пенсы.

– Нет, мне не деньги нужны, а кое-что более важное. – Слова Джада звучали вполне загадочно, чтобы возбудить любопытство Сэма, но спрашивать он ничего не стал.

– Ну и какие впечатления складываются у вас о Соединенном Королевстве, мой американский друг? – спросил Карсвелл.

– В 1999 году оно мне нравилось куда больше.

– Не следует волноваться. Вам ведь потребуется прожить еще две тысячи лет, чтобы увидеть британцев, практикующих каннибализм и прочие малоприятные обычаи.

– Все готовы? – спросил Джад, легко спускаясь со своей лодки на берег. В руках он держал нечто вроде картонного альбома, в который прячут документы и фото. – Тогда предлагаю начать наше путешествие в послевоенный Кастертон.

3

В город «рейндж-ровер» вел Сэм. Карсвелл сидел с ним рядом на переднем пассажирском месте. Джад расположился сзади.

А мир, черт бы его побрал, выглядел сейчас совсем иначе. Совсем, совсем иначе.

Дорога, которая соединяла амфитеатр с главным шоссе, теперь стала проселком. Как пояснил Джад, амфитеатр стал туристской диковинкой только в конце шестидесятых, а поскольку они сейчас находились где-то в сороковых, то с точки зрения аборигенов амфитеатр был просто ямой, куда время от времени забирался какой-нибудь студент, работающий над курсовой по римской Британии.

Сэм очень жалел, что с ними нет Зиты. Ее присутствие почему-то повышало в нем чувство уверенности в себе. Но ей пришлось остаться, чтобы помочь жене Джада заботиться о туристах, получивших ранения при последнем прыжке сквозь время. Некоторые пострадали просто от шока – такова была психологическая реакция на то, что произошло. Но были и странные, гротескные травмы. Вроде человека, у которого птица вросла в голову, или другого, у которого трава проросла сквозь ступни. Последний пострадал не так уж серьезно, но жена Джада попросила их привезти из города какую-нибудь антисептическую мазь.

Сэм вывел машину на главное шоссе. Оно выглядело почти как шоссе 1978 года, даже и от 1999 года не так уж отличалось. Конечно, дорожные знаки были совсем другие. И само шоссе казалось более узким. И на его поверхности то и дело обнаруживались целые кучи конских «яблок».

Джад это тоже отметил:

– Лошади продолжали играть в транспорте значительную роль вплоть до середины пятидесятых. Так что будь осторожнее, вполне возможно, что тут можно натолкнуться на продуктовые фургоны на конной тяге.

Сэм снизил скорость до сорока миль. Он вовсе не хотел добавлять проблем, вогнав свою машину в задницу какой-нибудь лошадке, плетущейся с грузом по шоссе.

Поля по обеим сторонам дороги, как заметил Сэм, стали меньше, зато количество зеленых изгородей значительно возросло. Машины встречались реже. Что касается самих машин, то они выглядели как музейные экспонаты: походили на ящики, казались более высокими, колеса были со спицами, а окраска преимущественно серая или черная. Единственным исключением оказалась спортивная машина кремового цвета, в которой восседал нарядно одетый мужчина с пышными усами и в кожаном летном шлеме.

Карсвелл сказал:

– Полагаю, на нашу машину все начнут пялить глаза. Ярко-голубой «рейндж-ровер» в Британии сороковых годов будет торчать, как говорится, вроде большого пальца.

Сэм кивнул.

– Боюсь, с этим интересом придется смириться. Если кто-нибудь спросит, скажем, что машина экспериментальная, из Штатов. Думаю, на это они купятся, а?

– Стойте... стойте... Остановите машину! – неожиданно закричал Джад с заднего сиденья.

Сэм так резко тормознул, что инерция занесла машину на толстом слое конского навоза, которым было покрыто шоссе в этом месте.

– В чем дело, Джад? Куда ты?

– Вернусь через минуту.

Карсвелл холодно заметил:

– Если он захочет выпрыгивать из машины каждые пять минут, то нам будет лучше отделаться от него. Сэм нахмурился.

– Джад знает, что делает.

– Вот как? А может, у него тоже шарики за ролики зашли? Путешествие во времени, знаете ли, по-моему, не слишком согласуется с психикой большинства людей.

Джад вернулся бегом. Золотой жилет расстегнулся от быстрого бега.

– Видите это? Боюсь, запах не того, но...

– Черт, Джад, откуда такая вонища?

– По-моему, это остатки уже съеденного кем-то завтрака из рыбы и чипсов. Во всяком случае, вонь на это намекает достаточно откровенно, – сухо заметил Карсвелл. – Не кажется ли вам, что этот сувенир мы с чистой душой могли бы оставить здесь?

– Нет, – ответил Джад. – Дело в том, что в былые дни рыба и чипсы «на вынос» заворачивались в старые газеты. И она может дать нам точную дату. Хм-м-м... Кажется, в эти времена уксус был еще более едким... Поглядим... – Джад отделил угол листа от комка чипсов и жирных обрывков рыбьей кожи. От жира газета стала почти прозрачной. – Господи, да она просто мокрая от жира.

– Подумать только, в эти дни никто и слова-то такого, «холестерин» никогда не слыхал, – тем же сухим тоном заметил Карсвелл.

– Так... теперь посмотрим ниже... Ага! Вот она!

– Видишь дату?

– Ага. 14 мая... 19... – Джад напрягал зрение, с трудом разбирая мелкий шрифт. – 1946-й. Итак, 14 мая 1946 года. Среда.

– Газета может оказаться и старой, если в нее заворачивали рыбу с чипсами.

– Ну, не такая уж старая, не больше месяца, на худой конец, – ответил Джад, выбрасывая замасленную газету на дорогу и вытирая руки носовым платком. – Вот как... – сказал он задумчиво. – Лето 1946 года. Значит, война год как кончилась. Все еще существуют продуктовые талоны. Почти во всем мире принимаются жесткие меры, чтобы как-то компенсировать военные потери. – Он захлопнул дверцу, и Сэм повел машину дальше.

– Если Британия 1946 не была страной молочных рек и кисельных берегов, – сказал Карсвелл, – то как вы полагаете, сможем ли мы зайти в аптеку и попросить дать нам задарма антисептическую мазь? Помните, денег у нас нет.

– Это будет нашей главной заботой. – Джад все еще вытирал руки носовым платком. – Возможно, мы найдем местного врача, который...

– Категорически не согласен, – возразил Карсвелл. Он говорил громко и резко, будто выступал на собрании акционеров. – Наша главная цель – найти этого джентльмена, мистера Ролли. Из того, что вы говорили, вытекает, что он может объяснить, что с нами происходит: почему мы дрейфуем во времени и как нам вернуться в 1999 год.

– Конечно, при условии, что он способен это сделать, – отозвался Сэм. – До сих пор он мог только предупредить меня, что надо держаться как можно дальше от амфитеатра при подвижках во времени.

Джад кивнул.

– И откуда нам знать, что он сейчас, в 1946 году, находится в Кастертоне? Насколько нам известно, Ролли – или Грязнуля Гарри, как его кличут, – может с тем же успехом остаться в 1978 году.

Сэм задумался.

– Разве ты не говорил, когда встретился с ним в 1978 году, что был знаком с ним и в 1999-м?

– Верно.

– Значит, он может быть и в 1946-м?

– Не знаю, – ответил Джад, – честно говорю, не знаю.

– Есть лишь один способ узнать это, – решительно вмешался Карсвелл. – Поддайте газу, Сэм, и мы посмотрим, не удастся ли нам отыскать эту таинственную личность.

Сэм взглянул в зеркальце заднего обзора и поймал взгляд Джада. Тот смотрел прямо в затылок Карсвеллу, будто хотел сказать: «Ну, это если вам повезет!» Потом, покачав головой, он занялся своим картонным альбомчиком.

Сэм, продолжая время от времени поглядывать в зеркальце, увидел, что Джад извлек оттуда какие-то старые фотографии. Он внимательно рассматривал их по очереди, обращая особое внимание на те, у которых на обороте были надписи. Сэм не мог различить ни надписей, ни лиц на фотографиях, но он видел, как тщательно всматривается в них Джад – так тщательно, что сразу стало понятно – он видит в них огромную ценность.

– Лучше бы вы следили за лошадьми на дороге, – сказал Карсвелл, вкладывая в эти слова немало сарказма.

Сэм что-то буркнул и перенес внимание на дорогу. Теперь, близко к городу, она стала гораздо более оживленной. Он осторожно объехал запряженный лошадями фургон, на котором было написано: «Ферринджер и сын – зеленщики».

Город стал куда меньше, чем был в 1978 году. Многоэтажные здания почти не попадались. Единственными высокими сооружениями были муниципальная башенка с часами и фабричные трубы. Они торчали как пальцы, сделанные из кирпича. Из них валили клубы черного дыма. Сэм видел, что дымная пелена висит и над всем городом. По-видимому, все домовладельцы здесь пользовались печками и каминами, хотя денек был весьма теплый.

Джад это тоже подметил.

– Грязновато, верно? Я и забыл, какими тусклыми были города до того, как стали пользоваться газовым отоплением и другими бездымными видами топлива.

– Вы холоднокровный народ, – отозвался Сэм. – Топить в теплые дни?

– Следует помнить, что большая часть горожан еще не имеет ни электрических, ни газовых нагревательных приборов и что горячую воду можно получить только одним способом – разжечь под ней огонь. И я готов заключить пари, что очень многие из этих людей готовят себе еду на плитах, в которых горит уголь.

– Предпочитаю 1999 год, – пробурчал Карсвелл, и в голосе его послышалось отвращение.

Внезапно они оказались в потоке велосипедистов в синей военной форме.

– Ага, ребята из Королевских ВВС, – сказал Карсвелл. – Я думаю, где-то тут поблизости должна быть военная база, Джад?

– Да, Кастертоновская база ВВС, расположение 717-го полка. Летали на веллингтоновских бомбардировщиках вплоть до 1950 года. Затем аэродром закрыли, землю распахали. Последний раз, когда я там был, видел лишь несколько акров пшеницы.

– Мой драгоценный родитель тоже был в ВВС, – задумчиво проговорил Карсвелл, который, как и раньше, сидел, выставив локоть в окно и постукивая пальцами по дверной раме. – Хотя я не думаю, чтобы он забрался так далеко на север.

– А где он был?

– Да Бог его знает. Когда он начинал разоряться о тех временах, мы спешили унести ноги из комнаты. Старикан наводил на нас жуткую тоску. Мне известно только, что он был механиком на «Спитфайрах». Вернее всего, Кент или что-то в этом роде. Только подумать... – Он вдруг улыбнулся Сэму. На лице Карсвелла улыбка была не слишком приятным зрелищем – глаза оставались, как всегда, злыми. – Только подумать, что если бы я знал телефон его базы, то мог бы позвонить старому дурню и сказать: «Угадай, кто тут?» – Карсвелл громко захохотал.

Что касается смеха, подумал Сэм, то его тоже приятным не назовешь. Вскоре Карсвелл погрузился в свои думы, рассеянно поглаживая дверную ручку.

Сэм снова занялся дорогой, которая была буквально забита еле ползущим транспортом. Здесь было много фургонов на конной тяге – среди них был даже почтовый. Конский навоз покрывал мостовую – лежал всюду кучами коричнево-зеленоватых «яблок». Запах его проникал даже в кабину машины.

Городские часы показывали несколько минут пятого.

На Хай-стрит лавок было куда больше, чем прежде, причем все они имели узкую специализацию: жестяные товары, скобяные, овощи и фрукты, мясо, рыба, книги, булочные, колониальные товары, мужская одежда (с указанием на военные мундиры), дамские шляпки, прачечные, баня, почта. Все выглядело обветшалым. Вывески деревянные, испорченные погодой, выкрашены в темные тона – тускло зеленый, коричневый, шоколадный. У многих на витринах наклеены объявления: «Здесь принимают купоны», «Изделия из нейлона – первым пришел, первым купишь», «Ребята в синем! Без очереди!»

– Дешевка! – пробасил Карсвелл. – Как же дерьмово все это смотрится!

Джад наклонился к Сэму и сказал:

– Нашу машину заметили.

Сэм поглядел сначала налево, потом направо. Прохожие останавливались, разглядывали машину, некоторые так и оставались с разинутыми ртами. Парочка ребятишек в коротких штанишках (но не в шортах, так как они все же доходили до колен) с криками, размахивая руками, бежала за машиной.

Сэм вдруг услышал глухой стук. Когда он взглянул в боковое зеркало, то увидел человека в синем мундире на велосипеде. Он умудрился прицепиться к автомобилю сзади и хотел прокатиться на буксире. В зубах у него торчала сигарета, и он радостно скалился, довольный своей проделкой.

– Смешной этот старый мир, – сказал Карсвелл. – Просто любопытно, что нам еще покажут? Вам тоже интересно?

Сэм застонал:

– Черт побери, мы, кажется, сейчас столкнемся с нашей первой проблемой.

На середине улицы возвышался полицейский. Он поднял руку и властно уставился на Сэма.

– Что ж, старина, – хмыкнул Карсвелл. – Выбор один – или раздавить констебля, или остановиться.

Сэм остановил машину.

– Выбор может оказаться ошибочным, – говорил между тем Карсвелл.

– Надеюсь, вы окажетесь достаточно красноречивым, чтобы объяснить, почему три странно одетых человека (особенно Джад в своем золотом жилете) разъезжают в удивительной машине, за которую в этом году не уплачен налог и у которой такие странные и непривычные номерные знаки. Удачи вам, старина.

Сэм опустил стекло, а полисмен, медленно приблизившись, тут же просунул голову внутрь и подарил им всем взгляд – долгий и оценивающий.

4

Николь Вагнер стояла прямо на жарком солнце. Там она сразу поняла, что не может оторвать взгляда от глубоких прохладных теней леса. Она была уверена – Босток там.

Вполне возможно, что он стоит сейчас там и следит за мной,подумала она. Потом бросила взгляд на амфитеатр: где же Ли? Предполагалось, что он соберет группу добровольцев, чтобы отправиться на поиски Бостока. Она даже представить себе не могла, что Босток попробует скрыться. Этот коротышка обязательно должен предстать перед судом.

Подожди-ка...

Николь чуть наклонила голову и приставила ладонь к глазам, чтобы солнце не слепило ее.

Она заметила, что в лесу кто-то есть. Кто-то там передвигался, и весьма быстро. Вот и человеческая фигура мелькнула.

«Скорей, скорей, – говорила она себе. – Не Босток ли перебегает там от дерева к дереву, чтобы спрятаться получше?»

Николь снова поглядела на амфитеатр. На стоянке для автомобилей толпились около десятка людей. Большинство ушли либо в отсек туалетов, либо выпрашивали банки с прохладительными напитками у шофера автобуса. В машине был весьма вместительный холодильник. (Господи, да никак он берет с них деньги?)Она еще не видела шоферов, которые не изловчились бы иметь хоть какой-нибудь левый доход. Чаще всего это были незапланированные поездки. Пассажирам предлагалось собрать «дань» для покупки дополнительного горючего. Естественно, деньги в сумме почти недельной зарплаты отправлялись прямехонько в карман шоферу. В отделе снабжения их никто не видывал, даже зоркий взгляд налоговых инспекторов их не успевал засечь.

«Вон он опять появился», – подумала Николь, пристально всматриваясь в лесную опушку. Среди деревьев двигалась какая-то фигура, скорее даже абрис фигуры.

Неужели Босток затевает с ней игру в прятки?

Или вот прямо сейчас он выскочит из леса и начнет душить ее здесь – на краю парковочной площадки?

«Пусть этот болван только попробует, – подумала Николь со злобой. – Хотела бы я посмотреть на это!»

Ему пятьдесят, он жирный, коротконогий. Она его легко обгонит. Она убежит, она будет кричать, будет кричать, что он проклятый убийца, пока не добежит до прочих туристов.

Теперь Николь показалось, что она видит чье-то бледное лицо, выглядывающее из-за ствола дерева.

А может, если она сделает несколько шагов навстречу, это поможет выманить Бостока из леса? Тогда она позволит ему преследовать себя до амфитеатра, где Ли и остальные набросятся на Бостока и схватят его. Что случится дальше, Николь не очень ясно представляла. Вообще-то у нее была мысль отдать его полиции. «А, не важно, – решила она. – Перейду мост, когда доберусь до него».

Бледное лицо было обращено в ее сторону. Но чтобы говорить с уверенностью, было далековато. Одно ясно – кто бы это ни был, он интересуется только ею.

Еще несколько шагов. Вот она уже и на траве.

Лесная опушка была ярдах в пятидесяти от Николь.

Лицо исчезло, будто его обладатель застеснялся.

Еще один шаг вперед.

Игра в прятки кончилась. Человек больше не появлялся.

«Черт! – подумала она. – Кажется, я спугнула Бостока».

Теперь уже больше разозленная, нежели испуганная, Николь решительно зашагала к лесу.

Она поняла, что лес куда больше, чем в был 1978 году. Вся местность теперь была зеленее, лесистее. Всюду зеленые живые изгороди. Да и птичьи голоса звучали громче.

Приближаясь к опушке, Николь замедлила шаг.

– Приди, приди, приди ко мне, – напевала она под нос. А потом громко сказала: – Выходите, мистер Босток, вы же сами так задумали, не правда ли?

С тихим шелестом скользнула какая-то тень, отделившись от ствола дуба, стоявшего почти рядом.

В это мгновение Николь уже решила бежать обратно, и бежать изо всех сил. Но тень удалилась от нее, ушла в тень деревьев, смешалась с ними, как бы растворилась в этом тумане.

– Будь ты проклят, – прошипела Николь. Только теперь она поняла, что преследует этого человека. Она просто не могла поступить иначе. Она действовала импульсивно, она не могла позволить злу уйти безнаказанным, остаться на свободе.

И вот она уже под покровом ветвей.

Николь обернулась. Автомобильная стоянка казалась ей очень далекой. Здесь – в лесу – мир был совершенно иной. Очень спокойный. Очень мрачный. Очень тихий. До ее ушей донесся шелест листьев, шевелившихся под дуновением ветра где-то наверху. Пискнула пичужка.

Испуганная Николь сделала шаг назад. И уперлась в дерево.

Во всяком случае, такова была первая мысль, которая ей пришла в голову.

Но теперь обнаружилось, что ствол мягкий. А затем он дохнул ей в шею и сказал:

– Вот ты и добилась своего. Разве не так, сучка?

Внутри у нее все обратилось в лед.

Ошибиться было нельзя. Голос принадлежал Бостоку.

Глава 24

1

Николь вдруг увидела, как вслед за этими словами с обеих сторон протянулись сильные короткие руки, которые сжали ее в мощных объятиях.

Она никогда бы не поверила, что человек может быть таким могучим. В его объятиях она была не более чем малым ребенком. Он легко вздернул ее вверх, так что ноги ее оторвались от земли. А потом понес, идя то шагом, то переходя на бег. Ее голова болталась вверх и вниз, она пробовала кричать, но Босток так сдавил ей грудную клетку и живот, что она и вздохнуть-то не могла.

В груди возникла острая боль.

«Боже мой, он же сломает мне ребра, если не отпустит немедленно, – в ужасе подумала она. – Он сломает меня, как палку».

Но Николь тут же поняла, что он просто хочет унести ее куда-нибудь в укромное местечко. Подальше от тех, кто сидит сейчас в амфитеатре.

Ее глаза уже вылезали из орбит, деревья наступали на нее, потом оставались позади, а ее несли все глубже и глубже в лес.

Ох, а тут еще эта дикая боль. Николь было плохо, у нее ребра и живот сводила такая боль, что она готова была выть, умолять Бостока остановиться. Она готова была пообещать ему все, что он захочет.

Но он тащил ее все дальше и дальше. Туда, где мог быть уверен, что они одни.

По щекам Николь струились слезы. Зачем, зачем она была такой легкомысленной! Скоро он задушит ее в своих медвежьих объятиях. Николь крепко сжимала веки, чтоб защитить глаза от хлещущих веток, которые секли ее по лицу, когда Босток прорывался сквозь кусты. Лесные тени сгущались, и лишь редкие солнечные лучи прорывались сквозь густую листву, освещая полоску голой земли. Как в тумане Николь различала кроличьи норки. Босток чуть не упал, попав ногой в одну из таких.

Упади! Упади же!молилась она, уже впадая в полное отчаяние. Но он удержал равновесие и продолжал уходить в чащобу. На дорожке валялся дохлый кролик, и Босток одним ударом ноги отшвырнул его в кусты.

– Уж больно ты, мать твою, умна для своего собственного, мать твою, здоровья, – задыхаясь, бормотал Босток. – Чего ты о себе вообразила? А? Что ты, вундербаба, что ли? Ты что – не знала, что ли, что я тебя поджидаю, эдакую тупую корову? А?

Николь трясла головой, ее длинные золотистые волосы прядями падали на лицо, закрывая глаза.

– Чего молчишь? Кошка язык отъела? А?

Каждое свое «а?» он сопровождал дополнительным сокращением могучих бицепсов. Теперь Николь казалось, что она слышит, как хрустят ее позвонки под этим давлением. Сердце было выжато досуха, как губка. Дышать было невозможно. Ум тоже молчал.

– Вот тут будет неплохо, – шептал обезумевший Босток. – А? Неплохо. Даже хорошо. Даже отлично. М-м-м?

Он остановился на маленькой полянке. Николь подняла голову. Череп казался ей слишком тяжелым, шейные мышцы вряд ли смогут удержать такую тяжесть на плечах. Над головой она видела куски голубого неба, обрамленные кружевом веток. На одной ветке сидела белая горлица и ворковала им, будто они были сказочными влюбленными.

– Неплохо, а? Ах ты гребаная сучка! – рычал Босток. Николь чувствовала, как его губы скользят по ее шее. Все равно что быть облизанной коровой. Рот был слюнявый. Когда Босток чуть-чуть разжал руки, дав ей возможность дышать, она ощутила запах его тела – острый, зловонный запах пота.

– Думаю, у нас найдется время немножко покувыркаться, как полагаешь? – Руки Бостока скользнули по ее животу. – Порезвимся маленько, м-м-м?

Внезапно он больно ущипнул ее за живот. От боли Николь содрогнулась.

– Я сказал, что пришло время порезвиться. Слышишь, что я сказал, ты, гребаная корова?

– Да... да... – выдавила она наконец. Страх и одышка довели ее до того, что она была в каком-то тумане, ее тошнило, деревья плясали перед глазами, будто она наглоталась наркоты.

– Отлично. – Босток даже заворковал. – А теперь сними-ка их для меня. – И он похлопал ее по бедру, где тонкие черные шорты прилегали к телу плотно, точно вторая кожа. – Давай снимай, м-м-м?

Николь резко втянула в легкие воздух. Мысли слегка прояснились. Теперь она знала, полностью понимала его намерения. Если ей только удастся дотянуться...

– Ax, ax! – с упреком сказал Босток. – Я сам сделаю все, что нужно, милочка. Мы с тобой позабавимся, а потом... – Грубый голос был полон гнева. – А потом я сверну твою гребаную шею. Слышишь, что говорю? А? Я собираюсь, мать твою, сломать тебе шею, а еще потом собираюсь, мать твою, закопать тебя.

– Пожалуйста, – молила она, – не делайте мне больно. Есть...

– Больно? Больно? Да ты еще у меня пожалеешь, что вообще родилась на свет, мать твою. Я собираюсь...

Босток вдруг остановился и кашлянул. Правильнее сказать, изданный им звук походил на кашель. Или на покашливание, которое вы издаете, чтобы привлечь чье-то внимание.

Николь вдруг почувствовала, что он отпустил ее. Она была свободна от его объятий.

Босток стоял в самом центре маленькой лужайки. Лицо его выражало полнейшее изумление. Она видела, как он вдруг прижал пальцы к шее, будто ощущая, что там ползет какое-то насекомое. Когда он отнял пальцы от шеи и посмотрел на них, лицо выглядело буквально потрясенным. Теперь и Николь увидела – пальцы окрашены кровью. Она смотрела, как он стоит, как его рубашка поло меняет свой цвет на красный, сначала у воротника, а потом все ниже, ниже. За несколько секунд вся левая сторона рубашки стала темно-красной и влажной от крови.

Глаза Бостока лезли из орбит, губы дрожали, будто силились что-то сказать, но язык уже отказывался ему повиноваться.

Потрясенная Николь обвела опушку глазами. Кроме нее самой и Бостока – ни души. Так что же с ним происходит?

И вдруг – движение. Какая-то фигура скользнула через лужайку с такой быстротой и грацией, что Николь даже не успела разобрать, кто это. И тут же раздался свист, такой свист, который издает нечто, с огромной скоростью пронзающее воздух.

Вот тогда-то Босток и завопил.

Фигура быстро скользнула вбок, и Николь увидела, как Босток обеими короткими толстыми руками схватился за живот. Он глядел на низ живота так, будто ожидал увидеть что-то совершенно удивительное.

Медленно, одной окровавленной рукой он приподнял подол рубашки, желая увидеть, что там такое.

И снова заорал от ужаса.

Николь крепко зажмурилась.

Но было уже поздно. Картина увиденного уже успела запечатлеться в ее мозгу. Босток все еще стоял, обхватив руками свое пивное брюхо, а сквозь его пальцы ползли кишки, мокрые от желудочного сока и крови.

Дальнейшее не зависело от воли Николь. Она противилась этому. Но ее глаза широко раскрылись сами собой.

На этот раз она увидела высокую фигуру, которая возвышалась над Бостоком, уже валявшимся на земле и хрюкавшим, как недорезанная свинья.

И опять фигура незнакомца скользнула с такой грацией и изяществом, будто принадлежала профессиональному танцору.

Теперь она видела: в руке он держал тонкую гибкую шпагу. Затем странным плавным движением он принял прежнюю необычную позу, держа шпагу правой рукой, а пальцами левой как бы поглаживая клинок. Почти комично выглядело то обстоятельство, что его левый мизинец был отогнут в сторону, будто танцор участвовал в королевском чаепитии. Его глаза не отрывались от лица Бостока, валявшегося у его ног. А затем Николь увидела, как незнакомец вонзил шпагу прямо в шею Бостока.

Тело Бостока содрогнулось. Ноги заскребли по траве, как будто он куда-то бежал. И больше он не двигался.

На какой-то безумный момент Николь показалось, что человек, спасший ей жизнь, – Ли Бартон. Фигура была высокая, закутанная в плащ. Но когда она пригляделась, то поняла, что это не театральная накидка Дракулы, а настоящий коричневый шерстяной плащ.

Позже Николь, вероятно, проклянет себя за то, что она сделала тогда. Она взвизгнула и постыдно повторила то, что делали тысячи и тысячи женщин в прошлых веках.

Она рухнула на землю в глубоком обмороке.

2

– Ваша машина, сэр? – спросил полисмен, заглядывая в автомобиль. Лицо его показалось Сэму огромным. Оно было столь близко к его собственному, что Сэм отлично видел отдельные волоски и целые волосяные дорожки на плохо выбритой коже полисмена. Жировые складки почти полностью скрывали галстук. А еще Сэм обонял аромат жареного лука, который с такой силой вылетал изо рта полицейского, что Сэму пришлось задержать собственное дыхание. Во всяком случае, он попытался это сделать.

– Ваша машина, сэр? – повторил констебль.

– Да, офицер.

– А мы, кажись, американцы, сэр?

Сэм выдавил улыбку. Возможно, он еще и кивнул бы, но этого сделать было нельзя, так как в таком случае он врезался бы в огромную физиономию, нависшую над ним всего лишь в нескольких дюймах.

Полицейский внимательно осмотрел белый полотняный костюм Карсвелла, а затем и золотой жилет Джада. После этого он уставился на приборную панель «ровера» и на шкалу радиоприемника.

– А на какую кнопку вы нажимаете, чтобы машина развалилась на части?

Сэм чувствовал, что его улыбка делается все более натянутой, по мере того как он пытается улыбнуться еще шире.

– На части? – повторил он, пытаясь понять, у всех ли обитателей Кастертона образца 1946 года крыши съехали или нет. Мальчишка лет десяти уже взобрался на капот и строил ему рожи сквозь ветровое стекло.

– Но она же распадается, верно я говорю, сэр? – спросил констебль, направляя новую обильную порцию лукового запаха прямо в лицо Сэму. – Моя жена терпеть их не может, но ребятишек я захвачу с собой. Ей не нравится запах, если вы понимаете, что я имею в виду? Она говорит, воняет грязными бриджами, сэр, вот как она выражается.

«О чем он болтает?» – недоумевал Сэм.

Полисмен повернул свое красное, изрезанное бритвой лицо к Сэму, так что их разделяло не более пяти дюймов. Сэм все сильнее вжимался затылком в подголовник кресла.

– Хотя я должен сказать вам одну вещь, – продолжал полисмен, и его глаза твердо уставились в глаза Сэма. – С этим вы заходите малость слишком далеко.

Слишком далеко?Уж не знает ли констебль, что произошло у них в амфитеатре? Что сто или около того акров пашни и пастбищ плывут во времени, унося с собой почти полсотни человек? Как потерпевших крушение на плоту? Но это невозможно.

– Да, чуть-чуть далековато. – Констебль снова перевел глаза на приборную доску. – Держу пари, она умеет вытворять разные штуки, не так ли? Пускает воду фонтаном, всякие там шумы, вспышки света, дым. Мне-то нравится. Да и ребятишки в восторге. А вот жена идти не хочет. Запах ее достает. Не выносит. – Он серьезно покачал головой. – Вы не возражали бы? Ежели вони будет поменьше, вы же не разоритесь, а?

Все еще растягивая рот в той же идиотской улыбке, которая уже начала сводить ему лицевые мускулы, Сэм покачал головой, дабы ублажить сумасшедшего полицейского. Мальчишка на капоте приставил пальцы к носу и высунул язык, прижимая его к ветровому стеклу, отчего на том возникли большие мокрые пятна.

Полицейский это тоже заметил.

– Ух-х! Пшел вон!

Он вытащил голову из машины и сделал вид, что хочет схватить мальчишку, но тот успел соскочить с капота и скрыться в толпе, крича какую-то обидную дразнилку.

– Паршивец, – хрюкнул полисмен и подтянул ремень на брюках. Потом поглядел на Сэма. – А эта штуковина не взорвется вот тут, прямо на середине улицы?

– Ни в коем случае, офицер, – успокоил его Сэм, думая про себя: Хоть бы кто-нибудь объяснил мне, что он имеет в виду.

Ну, тем не менее я уже высказал вам свою точку зрения. Ваша площадка слева за поворотом на Баттеркросс. Вы их сразу увидите, они расположились на приходском выгоне. Большой участок, прямо за мостом.

Сэм кивал и улыбался. Щеки уже болели. Долго так продолжаться не может.

– Последний раз, когда я их видел, они возводили главный шатер. Да вы их следы легко обнаружите по слоновьему навозу. Здоровенные какашки вроде пушечных ядер.

– Ах, так это цирк! – Сэм от счастья чуть не заорал.

– Так вы же из цирка, не так ли?

– О, конечно! Ну да! Мне пришлось задержаться в... в...

– В Селби, – очень уместно вмешался Джад с заднего сиденья. – Кстати, и эта машина тоже приехала из Америки.

– Из Америки? – Полисмен одобрительно свистнул. – Стоит небось неплохую денежку, а?

– Сто тысяч долларов, – ответил Сэм, чувствуя себя заметно лучше. Он был уверен – цирковая легенда покроет все.

Однако полисмен тут же перестал улыбаться.

– Сколько?

– Это у нас такая присказка, констебль, – вмешался Карсвелл.

– О... ладно, ладно... – Констебль хмыкнул. – Ладненько. Но вам пора двигаться, а то, чего доброго, еще опоздаете на представление. Вы же будете сегодня выступать? А я буду сидеть прямо в переднем ряду. – Он шутливо дотронулся до носа. – У меня состоялся разговорчик с вашим боссом.

– О, мы, разумеется, там будем, констебль. – Сэм снова улыбнулся. – Вы не поверите, на какие штуки способна эта машина.

– Я бы посоветовал вам, старина, не совать в пудинг больше яиц, чем положено, – шепнул Сэму в ухо Карсвелл. – А то он еще потребует, чтобы вы кое-что продемонстрировали прямо на месте.

– Ладно, – прохрипел констебль. – А ну разойдись! Не мешайте машине дать задний ход! Эй ты! – Мальчишка уже снова торчал в переднем ряду толпы. Полицейский протянул мускулистую лапу и ухватил мальчонку за ухо. Толпа попятилась, давая возможность все еще заученно улыбавшемуся Сэму медленно выехать задним ходом.

– Будьте осторожны, когда говорите с туземцами, старина, – осклабился Карсвелл, прощаясь с толпой королевским жестом. – В 1946 году сто тысяч долларов за машину – это цена, которой просто быть не может. Даже за цирковую, которая пускает фонтаны и каждый вечер распадается на части.

– Фу! – произнес Сэм с глубоким чувством. – Вот это я называю одним словом: подфартило!

– Ну, раз он принял вас за циркача, вам следует развернуть машину и хотя бы некоторое время ехать в указанном полицейским направлении.

– Джад, – сказал Сэм, оглядываясь, – ты нигде не видел Ролли?

– Никак нет.

– Ладно. Я предлагаю искать его долго и тщательно, джентльмены. – Карсвелл внимательно рассматривал свои ногти. – Насколько я понимаю, Ролли – наша единственная надежда избавить себя от ожидающей нас печальной судьбины.

– Но антисептическая мазь... – начал было Джад.

– К чертям вашу мазь! Если нам придется проделать еще несколько скачков во времени, то у нас не останется живых, чтобы воспользоваться этой проклятущей мазью.

И снова Сэм услышал отзвук стали и льда в голосе Карсвелла. Это человек, который всегда добивается своего.

– Сворачивайте влево, – приказал Карсвелл. – Мы можем припарковать нашу машину вон там – у большого шатра. Там она привлечет меньше внимания, особенно если эти болваны считают нас частью гребаного цирка. Джад, снимите ваш золотой жилет. Нам не следует привлекать больше внимания, чем это необходимо.

Когда Сэм нашел место машине на поле, где стояли грузовики и трейлеры, он заметил, что Карсвелл вынул что-то из кармана своего пиджака.

– Черт! Карсвелл! Пистолет! Какого дьявола вы его таскаете с собой?

– А вы как думаете? – Карсвелл вынул обойму из рукоятки автоматического пистолета. – Вряд ли для того, чтобы показывать ему виды 1946 года. – Он вложил обойму обратно. – Это, милый друг... это наша страховка. В отличие от вас я не собираюсь разводить на бобах с этим мужланом.

Сэм обменялся взглядами с Джадом, пока они вылезали из машины. Да, с Карсвеллом можно хватить лиха. Вопрос лишь в том – произойдет ли это раньше, или позднее.

Глава 25

1

Все трое пешком направились обратно в центр города. Хотя Сэм и плохо знал Кастертон, но уже успел заметить, что Кастертон 1999-го и 1978 годов резко отличался от версии 1946 года.

Во-первых, он был куда меньше. На периферийных улицах ютилось множество разновысотных довольно обветшалых домов, соприкасавшихся боковыми стенами, – так называемых террас. Джад объяснил, что все их снесут в шестидесятых годах, чтобы на их месте построить супермаркет и гаражи. На улицах играли дети – с деревянными обручами, железными обручами, скакалками. На тротуарах попадались расчерченные мелками квадраты для игры в «классики» – одна из почти не изменившихся за долгие годы детских игр.

Здания были мрачные, как бы присыпанные углем, хотя в 1999 году их кремовые песчаниковые стены будут отчищены до природного медово-золотистого цвета.

Причина обилия копоти и грязи открылась, когда Сэм заметил большое облако дыма и пара, поднявшееся над крышами домов с хлюпающим звуком.

– Ага! Век пара, – пробормотал Карсвелл. – А вы можете представить себе, что существуют столь сентиментальные люди, которые тоскуют по этим примитивным машинам?

У Сэма саркастические ремарки Карсвелла вызывали обычно резкий внутренний отпор, но когда он увидел пыхтящий паровик, шумно выпускавший пары за станционным зданием, то должен был согласиться с этим замечанием. Машина была покрыта черной копотью, и только серебряные поршни, приводившие в движение колеса, казались относительно чистыми.

Когда они шли вдоль рельсов, остатки несгоревшего пепла падали им на плечи с грязноватого неба. Карсвелл озабоченно цокал языком, сбрасывая пепел со своего белоснежного пиджака.

– Я же сказал – грязные машины! Ну а теперь: как мы будем добираться до таинственного мистера Ролли?

Он решительно шагал впереди, похожий на туриста, наполовину завороженного, наполовину раздраженного тем, что он наблюдает в неизвестном ему городе.

Сэм заметил, что Джад, бросавший на Карсвелла косые взгляды, неодобрительно покачивает головой.

Торговая часть города своей суетой больше всего напоминала муравейник. То была эпоха, когда мускульная сила была главным средством передвижения товаров на фабриках и в складах. Труд отличался дешевизной, а потому такие места прямо-таки кишели людьми. Городские звуки вообще-то были похожи на те, к которым они привыкли, – голоса, шум экипажей, собачий лай, даже музыка, раздававшаяся из машин. Главным отличием, по мнению Сэма, был свист. Все мужское население от мальчишек до стариков все время свистело, совершенно вне зависимости от того, куда они шли или что делали. Создавалось впечатление, что они соревнуются, кто свистнет громче и веселее.

К тому времени, когда они достигли магазинов на Хай-стрит, у Сэма звенело в ушах. Джад остановился возле продавца вечерних газет, который оглушительно выкрикивал название своей газеты на всю улицу. В его устах оно звучало как «И-и по!», но Сэм прочел ее название на доске – «Ивнинг пост». Джад усмехнулся, и Сэм заметил в его глазах искорку интереса. «22 мая 1946 года». Газета с чипсами и рыбой ошиблась не так уж сильно.

Возбуждение Джада явно росло. Он вышел на мостовую и, потирая подбородок, долго смотрел на часы городской башни.

– Пять часов и пять минут, – сказал он задумчиво, с таким видом, будто решал в уме какое-то уравнение, которое и увлекало его, и почему-то пугало. – Знаешь, я, пожалуй, решусь! Я должен сделать...

– Сделать что? – спросил Сэм, ничего не понимая.

– В самом деле, о чем вы болтаете? – рявкнул Карсвелл. – Будем мы искать этого Ролли или что?

– Да... да, конечно... – Джад казался растерянным. – Но есть одно дельце, которым я должен заняться сначала.

– Угу! – произнес Карсвелл, глубоко втягивая воздух для того, чтобы погасить бушующий в его груди гнев. – Ладно, вы делайте свое дело, а я займусь Ролли.

– Если найдете его, – вмешался Сэм, – то попросите прийти к машине. Мы встретимся с вами там, если не увидимся раньше.

– Я-то его притащу, – усмехнулся Карсвелл и похлопал себя по карману, где лежал пистолет. – Я мастер по уговорам.

– Господи Боже мой! – Джад был явно шокирован. Не пробуйте пугать его этой штукой! Возможно, он – единственный шанс, которым мы располагаем.

Карсвелл усмехнулся, давая понять, что считает разговор оконченным.

– Если мы не встретимся раньше, то рандеву назначается у машины в семь часов. – С этими словами он растворился в толпе горожан, торопившихся по своим делам.

– Будь он проклят, – сказал себе под нос Джад. – Чтоб он провалился в тартарары!

– Будем надеяться, что мы отыщем Ролли первыми. Конечно, если допустить, что он в городе.

– Полагаю, нам следует помолиться, чтобы он оказался здесь.

Сэм заметил, что Джад все время поглядывает на городские часы.

– Ты что-то хотел сделать, – решился он. – Если хватит времени...

– Времени-то хватит. Дело в том, что мне все это кажется ужасно странным и глупым. Правда, – тут он снова остановился, будто выверяя принятое решение, – правда, Сэм, в том, что моя мать жила в этом городе в 1946 году. Больше того, она прожила тут до 1947-го, когда вышла замуж за моего отца.

– Ox! Ox, Джад! – Сэм уже догадывался, о чем пойдет речь дальше. – Разве это разумно – сейчас разыскивать твою мать? Я догадываюсь, что в 1946-м ты еще даже не родился, раз твои родители обвенчались только на следующий год.

– Я появился на свет в 1948-м.

– Ну и что ты ей скажешь? Нельзя же вломиться в дом и заявить: «Добрый день! Я твой еще не рожденный сын. Только что явился сюда из будущего, чтобы сказать тебе: „Приветик!“».

– Нет, Сэм, нельзя. Но, видишь ли, мой отец умер от удара в 1990 году. Умер скоропостижно. Произошло это, когда он косил газон. Вскоре умерла и мать. Все время она проводила в гостиной, ожидая, что вот-вот присоединится к нему. За двенадцать месяцев она успела обзавестись раком... понимаешь, вот тут – внизу. За следующие два года она превратилась просто в ничто. В мучениях... – Он снова взглянул на часы. – Она умерла на Рождество 1993 года.

– Я все понимаю, Джад. Такое вынести нелегко.

– Это верно. Но самое плохое то, что я ни разу в жизни не сказал им, как глубоко люблю их обоих. И не поблагодарил за то, что они сделали для меня. Это просто чудовищно. Было непереносимо тяжело вспомнить в день похорон матери, что за всю свою взрослую жизнь я ни разу не сказал ей «я люблю тебя, мама». И отцу тоже не сказал. Ни разу. И не дал им понять, как благодарен за их жертвы...

Внезапно Джад остановился. Его кадык ходил вверх и вниз.

– Нет, ты посмотри на это! Грузовая платформа на конской тяге. А лошади-то широкие!

Сэм понимал, что Джад не из тех, кто любит выставлять напоказ свои эмоции, и что резкая смена темы разговора, когда подвернулись широкие лошади, тащившие телегу, груженную пивными бочками, ему просто необходима.

Джад наблюдал за уезжающей запряжкой с таким интересом, который должен был скрыть его стыд за внезапную вспышку эмоций. Сэм тихо сказал:

– Конечно, Джад. И вовсе не плохо сказать «Привет!». – Он улыбнулся Джаду. – Скажешь, что ты просто кузен из Австралии или кто-то в этом роде, заскочивший на минутку.

Джад ожил.

– Это тут, рядом. Надо бы поторопиться.

Заинтригованный Сэм следовал за ним. А Джад все поглядывал на часы городской башни. Почему он должен оказаться где-то в точно определенное время? Что же должно произойти в 5 часов 15 минут 22 мая 1946 года?

– Твоя мать жила тут? – спросил Сэм, следуя за Джадом, который явно был озабочен доработкой каких-то деталей своего плана.

– Нет, она жила в одном из небольших домиков поблизости от того места, где мы оставили свою машину.

– А зачем же мы идем в этом направлении?

Джад открыл альбом, который захватил с собою, и вручил Сэму черно-белую фотографию.

Сэм узнал ее. Это была точно такая же фотография, которая висела в рамке на стене каюты Джада. Вероятно, он вынул ее оттуда, когда они собирались в город.

Сэм на ходу продолжал рассматривать фото. Оно изображало молодую парочку, которая сидела верхом на мотоцикле. Оба весело улыбались в объектив камеры. Конечно, шлемов на них не было. На девушке, сидевшей сзади, были бриджи, твидовый жакет и шелковый шарф. Парень – обладатель широкой улыбки и сдвинутых на лоб мотоциклетных очков – носил кожаную куртку. В его семейном сходстве с Джадом сомнений не было.

– Это мои родители в день своего обручения, – сказал Джад, ускоряя шаги. На улице кишмя кишели рабочие, возвращающиеся с фабрик домой. – Взгляни на оборот, Сэм.

Сэм посмотрел на обратную сторону карточки. Карандашом там было написано:

Джереми Кэмпбелл и Лиз Фретвелл (и еще Барни) в очень важный день 22мая 1946года.

Дата говорила сама за себя.

– Значит, они обручились сегодня? – У Сэма перехватило дыхание.

– Точно.

Сэм снова посмотрел на фото.

– А Барни это кто?

– Мотоцикл. Отец копил на него пять лет, даже когда был в армии и дрался с нацистами. Для него он был чем-то вроде Святого Грааля. Когда проходила очередная неделя, проведенная под пулями и разрывами снарядов, он говорил себе: «А теперь я еще на одну неделю ближе к покупке своего мотоцикла». Это была машина с объемом 500 кубических сантиметров, AJS, – своего рода «роллс-ройс» или «кадиллак» среди мотоциклов.

– Наверняка он его очень любил!

– Очень. Но кое-кого он любил еще больше. Отец продал машину, чтобы сыграть свадьбу.

– И все же я не понимаю, куда мы направляемся.

– А ты погляди на фото. Видишь нечто похожее на башню замка на заднем плане?

– Вижу.

– Тогда погляди на улицу. Что ты видишь?

– Конечно! Тот же замок, что и на фото!

– Это не настоящий замок. Это идиотство, относящееся к XIX веку. Его прозвали «Ладья», а построил его некий лорд Сент-Томас, фанатически увлекавшийся шахматами.

– Но почему?

– Почему сейчас? Почему мы бежим по улице в 5.25 дня?

– Да.

– Погляди на «Ладью», нет, на ту, что на фото. Там в стену вделаны часы. Посмотри, какое время они показывают?

– Ровно половина шестого.

Глаза Джада горели, когда он послал Сэму широкую лукавую улыбку.

– Значит, у нас еще есть 5 минут до того, как я смогу сказать «приветик» моим родителям.

Сэм ничего не ответил. Все могло пойти наперекосяк. Он хотел что-то сказать Джаду, но тот почти бежал по улице туда, где его родители сейчас наверняка позировали для фото. Да, Джад почти бежал, опустив голову, точно он был бык, готовый прорваться силой сквозь толпу рабочих, расходившихся по домам. Сэм понял: сейчас ничто в мире не может остановить этого человека.

Вздохнув, он последовал за Джадом. Он полностью отдавал себе отчет в том, что ближайшие десять минут будут очень ответственным и даже опасным временем.

2

Николь Вагнер открыла глаза. Над ней нависали ветви. Листья сверкали роскошной зеленью, ибо сквозь них прорывались золотые лучи солнца.

Все казалось таким мирным, что она могла бы лежать тут все...

О Боже!

Неожиданно к ней вернулась память, и она рывком села. Сердце стучало так, будто хотело вырваться из грудной клетки на свободу, чтобы скрыться в лесу.

Босток!

– Леди, – сказал кто-то рядом совершенно спокойно. – Леди, если этот человек и есть Босток, то он мертв, как бараний окорок.

Николь ошалело глядела на тело Бостока, лежавшее на спине, вытянувшись во всю длину. Выпавшие из живота внутренности валялись спутанной грудой прямо у него на ногах, похожие на выводок красных и белых змей.

Только после этого она обратила внимание на человека, стоявшего около нее на коленях. Какое-то время она не могла сказать ни одного слова. Его прекрасное лицо, обрамленное длинными светлыми локонами, при желании можно было назвать ангельским. Одет он был в средневековый костюм. Коричневый плащ, темно-зеленые леггинсы в обтяжку, а под плащом – вишневого цвета туника.

Мужчина смотрел на Николь, почти вплотную приблизив к ней свое ангельское лицо.

– Какую странную одежду вы носите... Вы гимнастка?

Николь тупо смотрела на него.

– Гимнастка? Акробат? – продолжал он своим приятным голосом, который был нежен, как у родителя, разговаривающего со своим чадом. Он заглянул ей прямо в глаза. – Извините, вы, вероятно, еще не пришли в себя?

– Конечно, не пришла. Ведь эта обезьяна хотела ее убить!

– Тихо ты, демонова башка!

Николь удивленно огляделась. Откуда взялся этот второй голос? Но если не считать Бостока, она находилась наедине с человеком, у которого было ангельское лицо.

– Ароматические соли. Поднеси ей под нос ароматическую соль.

Она снова испуганно огляделась. Второй голос, казалось, рождался непосредственно из воздуха. Больше того, голос был какой-то странный, каркающий. Такой голос мог принадлежать человеку, глотнувшему серной кислоты, которая и погубила ему голосовые связки. И еще в нем чувствовался сильный привкус говора кокни.

– Я сказал, дай ей ароматическую соль, – снова заговорил голос. – Ей нужны ароматические соли. Ты что – не слышишь? Завесил, понимаешь, уши своими локончиками!

– Нет у меня ароматических солей! Да и по-моему, эта леди уже чувствует себя хорошо. Ее щечки цветут как розы! Она проснулась.

Хотя глаза говорившего все еще пристально изучали лицо Николь с трогательным вниманием, которое она находила удивительно симпатичным, но говорил он не с ней, а со своим невидимым собеседником.

– Дай поглядеть, – раздался грубый голос кокни.

– Нет.

– Дай глянуть на нее!

– Пока еще рано.

– А если так, я поверну голову и тяпну тебя!

– А, ладно...

Блондин не сводил глаз с Николь.

– Мне очень жаль, но я должен повиноваться приказам этой демоновой башки.

– Демонова башка! Ха! – Голос кокни, звучал презрительно. – Да я такой же человек из плоти и крови, как и он!

Мужчина встал и что-то развязал у себя под плащом. Испуганная Николь вскочила на ноги и попятилась.

– Извините меня, леди. Пожалуйста, не пугайтесь того, что увидите.

Николь не понимала, чего ей следовало ожидать. Она поглядела на живот молодого человека и обмерла. Туника винного цвета спустилась с его талии, обнажив живот почти до начала бедер.

А затем она почти одновременно заметила две вещи. Во-первых, туника бугрилась почти над правым бедром, примерно там, где находится аппендикс. Большой округлый бугор, такой, будто мужчина прятал там что-то вроде миски.

Во-вторых, Николь увидела полоску, как бы вырезанную из туники, так что образовалось нечто вроде диагональной прорези дюймов в шесть длиной и в два шириной, сквозь которую было видно тело.

Николь было неловко, она чувствовала себя потрясенной, она не понимала, что именно хочет показать ей молодой человек. Она наклонила голову так, чтобы ее глаза оказались вровень с диагональной прорезью в тунике.

И тут у нее перехватило дыхание: она поняла, что смотрит прямо в пару чьих-то глаз.

И эти глаза, большие и карие, сидящие прямо в животе молодого человека, глядели на нее внимательно и с интересом.

3

– Вот они! – От радости голос Джада даже охрип. – Вот они! – Он смотрел на Сэма, его лицо сияло, точно он стал свидетелем чуда. – Вот они, мои родители!

Сэм ожидал, что Джад кинется вперед, дико крича им что-то, чем испугает их до полусмерти.

Вместо этого Джад остановился примерно шагах в тридцати от молодых людей.

Место, где все это происходило, находилось почти на окраине города. Дорога, она же улица, слегка поднималась в гору. На одной ее стороне стояли небольшие домики, принадлежавшие зажиточным горожанам. А на другой, более высокой, возвышался фальшивый замок «Ладья». Его часы сообщали, что через две минуты они пробьют половину шестого. Ярко светило солнце.

Сэм глянул на поросшую зеленой травой обочину дороги. Там стоял мотоцикл – Сэм видел, что это та самая машина. Она стояла на своих опорах. Девушка в коричневом твидовом жакете и в шелковом шарфе стояла у стены замка и весело улыбалась. А парень в кожаной куртке фотографировал ее с помощью здоровенного ящика – фотокамеры. Хотя они были слишком далеко, чтобы разбирать отдельные слова, но Сэм слышал их радостный смех. Это были влюбленные. Никаких сомнений в этом не могло быть.

– Джад, погоди, – сказал Сэм, но Джад уже шел туда. Он все еще находился на правой стороне улицы, и Сэм хорошо видел, с каким восторгом тот смотрит на молодую пару.

Сэм шел за ним, чувствуя себя крайне нелепо. Вмешиваться он не хотел. Дело-то было исключительно личное.

И снова он попытался понять, какую же шутку задумал Джад. А тот продолжал шагать вперед, явно держа свои эмоции в узде. Для постороннего наблюдателя он был просто прохожим, который заинтересовался странным фотоаппаратом.

В этот момент отец Джада (вернее сказать – его будущий отец), сделав очередной снимок, оглянулся по сторонам. Он даже поднял свободную руку, желая привлечь внимание Джада. Потом показал на фотоаппарат, потом на девушку, которая теперь стояла возле мотоцикла, а напоследок ткнул себя в грудь.

Сэм видел, как Джад легонько кивнул.

Не стоит и думать о том, чтобы бежать к Джаду и отговаривать его. Он прекрасно знает, что делает. Сэм подумал об этом с чувством удовлетворения, которое ему самому показалось странным, но почему-то приятным. Наверное, такое чувство испытывает отец, который видит своего ребенка впервые едущим на двухколесном велосипеде. Сначала ему тревожно, он испытывает страх перед возможными несчастьями, ибо ребенок уже скрылся из виду, бешено работая педалями. А потом приходит ощущение гордости и радости, ибо сын или дочь возвращается без ушибов и переломанных ног и рук.

Эта ситуация тоже требовала отличной балансировки, здесь тоже требовалось одержать победу над земным притяжением. Неверно выбранное слово могло вызвать смущение, а может быть, и хаос. Но Джад только улыбнулся, что-то сказал о камере, а потом и о мотоцикле.

Теперь Сэм стоял на тротуаре, предоставив Джаду полную возможность наслаждаться интимностью встречи со своими родителями или, вернее, будущими родителями, так как они еле успели выйти из второго десятка.

Сэм понимал: то, что он наблюдает, – почти чудо. Да, черт побери, это и есть самое настоящее чудо.

Воспоминания множества людей о своих родителях часто окрашены темными тонами. Их отцы и матери уже согнулись под бременем лет, их тела сморщились и высохли на больничных койках.

Джад уникум – это его последняя встреча с родителями, но он видит их в расцвете юности, когда у них впереди почти вся их взрослая жизнь.

Сэм смотрел, как счастливая парочка садится на свой мотоцикл, как улыбаются они радостной улыбкой прямо в объектив, как Джад щелкает затвором. И в этот самый момент часы бьют половину шестого. И когда эхо удара замирает вдали, в груди Сэма что-то начинает шириться, что-то поднимается вверх по позвоночнику, что-то пробегает по волосам.

Он глянул на фотографию, которую все еще продолжал держать в руке. Это было превосходное воспроизведение реальной сцены, только что развернувшейся перед его глазами.

После того как отец Джада взял из рук сына свою камеру, он крепко пожал ему руку, и его лицо осветилось дружеской улыбкой. А несколько секунд спустя мотоцикл уже мчался по дороге.

Джад смотрел им вслед, пока машина не скрылась из глаз. Даже когда звук ревущего мотоцикла растаял в воздухе и Сэм его больше не слышал, Джад все еще продолжал стоять на том же месте.

4

– Николь! Где ты была? Ты видела Бостока? – Ли Бартон выкрикивал эти короткие фразы на бегу, пересекая автостоянку. За ним неслась Сьюзен в своем костюме Стана Лорела.

– Я была там. – Николь кивнула в направлении леса.

– Босток?

– Да. Я видела Бостока. Он мертв.

– Мертв?

– Брюхо вспорото, глотка перерезана.

– Как? Неужели ты...

– Шпагой. Нет, это сделала не я... и не спрашивайте кто: это был неизвестный. Очень странный неизвестный.

Она продолжала идти, пока не достигла автомата, торговавшего напитками возле Гостевого центра. Николь прицелилась и хорошенько стукнула его ногой. С выражением удовольствия на лице она услышала гулкий удар, а затем лязганье банки, упавшей в приемник.

Банку она открыла тут же.

Холодная. Благодарение Богу, ведь электричества здесь нет, а все энергетические кабели кончаются на границе этого крохотного кусочка земли 1999 года.

Николь посмотрела на Ли и Сью, которые наблюдали за ней с выражением опасения, что она вот-вот взорвется, начнет кричать, а потом бросится в реку, чтобы утопиться, не вынеся выпавших на ее долю испытаний. Сама-то она внутренне была совершенно спокойна.

«Возможно, это шок, – сказала она себе. – Ладно, если это шок, то он защищает меня от совершенно сюрреалистичных происшествий». Воспоминание о том, что произошло всего лишь десять минут назад, все еще было свежо в ее памяти. Каждый раз, как Николь прикрывала веки, она видела валяющегося на спине Бостока и лежащий на его ногах ком окровавленных внутренностей. Таким же ярким было и воспоминание о блондине в средневековом костюме и о дополнительной паре глаз, которые смотрели на нее из живота этого блондина.

– Ну и клево! Это косточка для тебя, Сальвадор Дали!

И она вспомнила юношу с ангельским лицом, так нежно поцеловавшего ей руку, прежде чем танцующей походкой скрыться в лесу.

Захватив банку, Николь направилась в тень дуба, стоявшего почти на краю автомобильной стоянки. Она понимала в каком-то отстраненном это-меня-совсем-не-касается смысле, что Ли и Сью задают ей вопросы касательно того, как она себя чувствует и все ли о'кей?

А ей нужно было только одно: посидеть как можно дольше в тени дуба, попивая холодный «Доктор Пеппер».

(О нет, в нормальном состоянии Николь ненавидела этот «Доктор Пеппер». Она считала, что это отвратительный напиток, переслащенный, что от него у нее на зубах оседает какая-то пленка. «Но какого дьявола! – думала она. – Сейчас-то времена ненормальные! Или Бог, или дьявол спятили и переписали заново код реальности». И сейчас самое главное для нее то, что в руке у нее холодная банка. Так что все о'кей. Очень даже о'кей.)

По дороге к дубу Николь все время поглядывала на опушку леса, как бы ожидая, что оттуда на нее сейчас же выпрыгнут какие-нибудь новые чудеса. Но какие могут быть чудеса после того, как она видела юношу с глазами на животе? Скачущие люди с козлиными ногами и копытами? Кентавры с лошадиными крупами и прекрасными мускулистыми торсами мужчин? А почему бы и не русалки, плещущиеся в реке и обдающие брызгами, летящими от ударов их рыбьих хвостов, людей, которые любуются на них с берега?

Она знает: случиться может все что угодно. И не имеет значения, что все так сюрреалистично и зыбко. Она попала в мир чудес, видений и чудовищ. Это убеждение сидит в ней так же прочно, как пара глаз в животе...

О какая хрень...

Надо посидеть в тени. Сидеть долго, ощущая под собой знакомую прочность земли. Мир серый, он все кружится, кружится... И язык весь оброс шерстью...

Она села и прислонилась спиной к стволу дуба. Но еще до этого она успела заметить, что из дерева торчит переднее колесо и руль велосипеда.

Велосипед, решивший стать деревом?

Дерево, захотевшее стать велосипедом?

Черт с ними. Велосипед, сросшийся с деревом, это мелочь. С этим она справится. Это проще азбуки.

Николь сделала большой глоток. Закрыла глаза и стала ждать, чтобы ее внутреннее "Я" нащупало устойчивую центральную точку.

Тогда, быть может, когда она в следующий раз откроет глаза, мир перестанет казаться таким безумным.

5

Когда Сэм вернулся снова в центр Кастертона, он просто глазам не поверил.

– Что ж, ты только погляди на нашего приятеля мистера Карсвелла, – устало сказал ему Джад. – Разве это не образцовый английский джентльмен?

Примерно на середине Хай-стрит, чуть отступя от линии прочих домов, находился старенький коттедж. В его небольшом палисадничке стояло с полдюжины столов, накрытых скатертями, которые чуть что не светились под лучами яркого солнца. К одному из деревьев в садике прикреплена доска:

НЕ ПРИШЛО ЛИ ВРЕМЯ ДЛЯ ЧАШЕЧКИ?

ЗДЕСЬ ПОДАЮТ ЧАЙ, МОРОЖЕНОЕ И САНДВИЧИ

Чуть ниже мелом было приписано суровое предупреждение:

Для получения полного ленча надо предъявить продовольственную карточку. Сахар выдается при его наличии. Джентльменов, которые плюются, здесь не обслуживают.

А на картонке, свисающей с калитки, было написано:

Да, у нас есть бананы! (только по штуке на посетителя)

В тексте этого объявления чувствовался рвущийся наружу восторг. И когда Сэм взглянул на посетителей, сидевших за столиками, он убедился, что все они действительно ели бананы – фрукты, которые во время войны встречались реже, чем яйца вымершей птицы додо. Сейчас, в послевоенном Кастертоне, который все еще угрюмо цеплялся за продовольственные талоны, есть бананы было делом весьма серьезным. Клиенты, пуская в ход вилки, ели их священнодействуя, кусочек за кусочком, а вдумчивое выражение их лиц свидетельствовало, что они наслаждаются необычайным вкусом забытых фруктов.

Карсвелл, однако, бананов не ел. Он кушал сандвичи, сделанные из тоненьких кусочков хлеба, который по цвету был ближе к серому, нежели к белому.

Карсвелл помахал им рукой, предлагая присоединиться.

– Исключительно противные сандвичи. Огурцы имеют текстуру утильной резины, – сказал он, небрежно кладя сандвич обратно в тарелку. – А вот чай вам могу предложить. – Он щелкнул пальцами, подзывая служанку – девочку лет четырнадцати. – Еще две чашки и чайник вашего чая. Спасибо, Дженни.

Когда служаночка убежала, Карсвелл улыбнулся одной из своих двусмысленных улыбок, что была холоднее январского утра, и пробормотал:

– Могу сказать не кривя душой: обслуживание здесь не хуже чая. Рекомендую пить его с молоком. Сахара, боюсь, нет. Девочка сообщила мне, что корабль, который вез сахар в гавань Скарборо, наткнулся на блуждающую мину. Стало быть, океан сейчас стал немного слаще, чем эта викторианская булочка, сделанная из губки.

Джад нахмурился.

– У нас нет монет сороковых годов. Как вы...

Карсвелл поднял вверх мизинец левой руки.

– Я заложил перстень с этого пальчика. Не волнуйтесь, рядом с пробой стояла дата «1906», так что никто не сможет насторожиться и доказать, что мы фактически происходим из второй половины этого столетия. – Он говорил своим презрительным тоном, громко, не заботясь о том, слышит его кто-нибудь или нет. – Ну и как? Удалось вам справиться со своей таинственной миссией?

– Да, – коротко ответил Сэм.

– Надеюсь, она не была слишком опасна? Никаких попыток нарушить покой Женских Вспомогательных Сил?

Сэм холодно сказал:

– Джад хотел повидать родителей.

– О? Чудненько! – Карсвелл произнес это слово мягко, но сумел внести в него столько сарказма и наглой насмешки, что Сэм скрипнул зубами. Карсвелл ясно дал понять им, что смотрит на них как на пару никчемных сентиментальных идиотов.

Сэму очень хотелось в нескольких ядовитых фразах объяснить Карсвеллу, что отнюдь не все люди обладают сердцем из камня, но остановился. Циника Карсвелла этим не проймешь. Когда служаночка принесла чашки с блюдцами и поставила их перед Сэмом и Джадом, Карсвелл сказал:

– Пока вы занимались своими, без сомнения, очень важными делами, я пытался расспросить туземцев. – Он прикоснулся к губам кончиком салфетки. – Особенно тщательно я расспрашивал их о бродягах, которых в этих краях предостаточно.

– И...

– И тут их целая троица. Они прожигают жизнь под кличками: Вонючий Джо, Жаба Гилберт и мистер Сикспенс. Их настоящие имена один Бог ведает. Горожане дали им эти кликухи много лет назад.

– Вам удалось получить их описания?

– Я сделал кое-что получше. Кому-нибудь угодно еще чаю? – Карсвелл налил себе чай, его зрачки с бешенством сверлили коричневую жидкость, струившуюся из носика чайника в чашку. – Помните, джентльмены, не жалейте молока, иначе, боюсь, у вас вода начнет выступать прямо из глаз. – Он отхлебнул из своей чашки. – Итак... трое бродяг. Жаба Гилберт сидит сейчас как раз против нас на торговой площади. Он рыщет там в поисках гнилых фруктов и овощей.

Джад вытянул шею, чтобы видеть получше.

– Не утруждайте себя, – предостерег его Карсвелл. – Это не наш человек. Ему около семидесяти, он в совершенном маразме – ну просто полный идиот. Можем мы исключить и Вонючего Джо. Он африканец и лыс, как колено. – Карсвелл замолк, чтобы глотнуть еще чая. – Вонючий Джо. Явно в сороковых годах никто не боялся обвинений в расизме.

– Значит, остается лишь тот, которого кличут Сикспенс. Вы его видели?

Карсвелл опять щелкнул пальцами, и служаночка тут же подбежала к нему.

– Дженни, мистер Сикспенс. Как он выглядит?

– Опять вы о нем, сэр? – Девочка застенчиво улыбнулась. – Ради Бога, зачем вам снова надо говорить о нем, сэр?

– Для моих друзей. Вот этих. Я уже говорил тебе, что мы бригада медиков, которые выясняют те ужасные и крайне тяжелые условия, в которых живут такие вот джентльмены с большой дороги. Ну, так что же о мистере Сикспенсе, Дженни?

– Ну, он носит оранжевый комбинезон... впрочем, может быть, это такая у него летняя куртка, я не уверена. Галоши. У него рыжие волосы. Они торчат вот так. – И она показала на собственной головке, как выглядят нерасчесанные патлы бродяги. – Его зовут мистером Сикспенсом, потому что, когда бы вы его не встретили, он всегда спрашивает: «Сикспенс? Есть ли у вас сикспенс?», а потом уходит и бормочет...

Официанточка все еще говорила, а Карсвелл переводил взгляд с Сэма на Джада, подняв брови и будто говоря: «Мы нашли того, кто нам нужен, верно?»

Найти Ролли оказалось довольно легко. Они увидели, как он бредет по одной из задних улочек Кастертона, прижимая к груди большой пакет из бурой бумаги. Его спутанные рыжие патлы казались коллекцией туго закрученных штопоров, а колени и локти оранжевого комбинезона были измазаны травяной зеленью. Сэм подумал: а не падал ли бродяга ниц на какой-нибудь лужайке, чтобы вознести хвалу Господу?

Карсвелла тонкости общения не тревожили. Он просто схватил Ролли за локоть, когда тот проходил мимо. Вид Карсвелла полностью соответствовал роли детектива, производящего арест подозреваемого.

– Отпустите его, Карсвелл, – сказал Сэм. – Он ни в чем не обвиняется.

– Ну, если он наша единственная надежда убраться из этой безумной круговерти и скачков сквозь время, то я не могу позволить ему проскользнуть у нас сквозь пальцы.

– Карсвелл... Нам нужно добровольное сотрудничество мистера Ролли.

Недовольный Карсвелл пожал плечами, будто говоря: «О'кей, вам кажется, что вы лучше разбираетесь в этих делах, но не просите у меня помощи, если он удерет».

– Мистер Ролли, – быстро вмешался Сэм. – Вы меня помните?

– Вы из ямы, из Недреманного Ока. Я помню. Я помню. Помню... – Он как бы выпевал эти слова, положив их на странную пульсирующую мелодию, незатейливую и быструю. – Я сказал вам, что вам всем следует уйти подальше от ямы. Иначе вас интегрируют, вы сольетесь, вас превратят в фарш, надо слушаться...

– Интегрируют? – Сэм вспомнил человека с птицей, которая проросла через его щеку. – Вы хотите сказать, что каждый раз, когда происходит прыжок во времени, кто-то из нас подвергается опасности срастись с чем-то, что занимает то же пространство, что и материализующийся человек?

– Именно... И что поток времени стал дырявым проводником, ох каким дырявым... Лиминалы[12]разбегаются. Они стремятся удрать в сюда и в теперь. – Ролли даже смешливо хмыкнул, хотя его глаза не отрывались от лица Сэма. – Так сколько же времени... сколько его осталось до того дня, когда Робин из Гринвуда въедет на торговые улицы завтрашнего года? И сколько его пройдет, пока вы встретитесь с Цезарем у стойки Макдональдса? Биг-Мак, Кровавый-Мак, Мертвый-Мак... Извините, мой язык скользок как угорь. Он забегает вперед очень, очень быстро. – Ролли глубоко втянул воздух, чтобы успокоиться. – Теперь моя кровь бурлит... Спасение... Спасение – Господом мне поручена забота о спасении... – Он сделал несколько мелких шажков, будто боялся опоздать на важное свидание. – У меня есть дела и в других местах.

– Стой! – закричал Карсвелл. – Мы с тобой еще не покончили. Нам надо знать, как можно соскочить с этого проклятущего конвейера обратно в историю. И, что еще важнее, нам необходимо вернуться обратно в свой 1999 год. Ты понимаешь, в тысяча девятьсот гребаный девяносто девятый! Я приказал тебе стоять!

Что-то бормоча себе под нос, Ролли попятился. Ему очень хотелось уйти. Карсвелл не колебался. Он схватил бродягу за локоть, стремясь остановить его и не дать убежать. Пакет Ролли упал на землю.

Сэм взглянул вниз и увидел, что из пакета выкатилось около дюжины коричневых бутылочек с пилюлями. Были там и стеклянные ампулы с желтоватой жидкостью.

– Это еще что такое? – неприятным голосом спросил Карсвелл.

– Пожалуйста, ради Небес Господних, ради сладчайших Небес Иисусовых... это для моих соседей... они мне совершенно необходимы...

– О чем этот кретин болтает?

– Извините меня, сэр! Когда я бываю в мире... в сегодняшнем мире, мой язык болтается слишком быстро, слишком быстро, так быстро, что голова и мысли не успевают за ним...

Джад присел на корточки и стал собирать ампулы обратно в пакет. Поглядел на бутылочки с таблетками. «Пенициллин». Пакет он вернул Ролли.

– Благодарю вас, сэр. Нужда в этих вещах огромная. Они необходимы, притом немедленно. – Ролли снова сделал попытку уйти, нервно прижимая к груди свой пакет.

– На что они тебе? – не отставал Карсвелл. – Тут их достаточно, чтобы открыть целую аптеку!

– Это не наше дело, Карсвелл, – сказал Джад. – Полагаю, у мистера Ролли есть свои соображения.

– Так оно и есть, сэр. Так оно и есть.

Карсвелл издал одно из своих раздраженных хмыканий.

– Целый день мы потратили на его поиски. И все ради того, чтобы на него любоваться! Это ж просто бродяга! Ничего больше – вонючий бродяга, и все тут! Да еще сумасшедший, как мартовский заяц! – Глаза Карсвелла горели опасным огнем, рука тянулась к пистолету, лежавшему в кармане. На какое-то мгновение Сэму показалось, что сейчас Карсвелл вытащит пистолет и уложит Ролли прямо на улице.

– Подождите, – очень спокойно сказал Джад Ролли. – Я понимаю, что вы торопитесь. Но нам необходимо поговорить с вами. Только поговорить. Поверьте, что это очень важно.

– Времени нет. Страшно сожалею. – Ролли говорил быстро, будто нанизывая слова на одну звуковую нить. – Мне надо торопиться. Очень. Очень. Умирают дети. Множество умерло. Быстро. Появляются нарывы. Здесь и здесь. – Свободной рукой он указал на подмышки и низ живота.

– Бубоны? – удивленно спросил Джад. – Пенициллин для них?

– Да.

– Пожалуйста, разрешите помочь вам.

Легким отрицательным движением головы Ролли отказался.

– Нет... нет...

– У нас машина. Мы можем довезти вас куда надо.

– Ха! – Это было скорее выражение отрицания, чем смех. – Ваша машина так далеко не ездит.

– Мистер Ролли, – убеждал его Джад. – Мы очень нуждаемся в вашей помощи. Нельзя ли нам встретиться попозже? Все, что нам надо, – это поговорить с вами.

Рыжий бродяга смерил каждого взглядом. Он нервничал, он был явно встревожен. Сэм боялся, что сейчас голова Ролли снова дернется в значении отрицания.

– Так как?

На этот раз голова ответила чуть заметным утвердительным кивком.

– Святой Иуда. В восемь.

– Святой Иуда. В восемь, – повторил Джад и кивнул. – Мы там будем. Спасибо вам.

И опять Ролли стал пятиться, одновременно сделав то же судорожное движение головой. Явно он потерял слишком много драгоценного времени.

– Я начинаю читать молитву Иисусу. Для меня дорога открывается молитвой Иисусу.

С этими словами он резко повернулся и поспешил прочь, как и раньше, крепко прижимая к груди свой пакет. Сэм слышал, как рыжий бродяга бормочет: «Господи Иисусе, сыне Божий, помилуй мя, грешного. Господи Иисусе, сыне Божий, помилуй мя, грешного. Господи Иисусе, сыне Божий, помилуй мя, грешного. Господи Иисусе, сыне...»

Голос смолк вдалеке, утонув в пыхтении и гуле паровика, подъехавшего к станции.

Карсвелл пронзил Сэма и Джада своими колючими глазами. Такого кислого выражения на его лице Сэму еще не доводилось видеть.

– Ну а теперь объясните мне, что за карнавальное представление вы тут затеяли? На черта теряли столько гребаного времени? С большей пользой мы могли бы поговорить с любой из треклятых обезьян в этом чертовом цирке!

Джад начал очень спокойно:

– Роджер Ролли является...

– Является совершенным психом! Это так же очевидно, как нос на вашем... мать его, лице. – Карсвелл шлепнул по карману, где лежал пистолет. Этот жест Сэм посчитал за чисто невротический, но опасно невротический. – Идиот! Его же давно пора упрятать в дурдом! А вы – парочка сладеньких, как печенье, болванов – вежливо умоляете его помочь вам!

– Карсвелл, – ответил Джад спокойно, но твердо, – Роджер Ролли отшельник и мистик. Это означает, что он диссидент, отщепенец, что он ведет себя совсем не так, как ведут обычные люди. Однако это отнюдь не делает его безумным.

– А по-моему, делает! Во всяком случае, то, чему я был свидетелем. – Он поднял «вилку» из двух пальцев к глазам, как будто хотел их выдавить. – Вот эти два глаза говорят мне, что он совершенно спятил. Вы же слышали, что он несет? Слышали эту дичь насчет молитвы Иисусу?

Джад продолжал:

– Молитва Иисусу – молитва, принятая в православной ветви христианства. Она звучит так: «Господи Иисусе, сыне Божий, помилуй мя, грешного».

– Тогда и вы спятили!

– Нет. Эта молитва повторяется мистиками множество раз подряд, пока они не достигают особого состояния сознания и не впадают, если хотите, в транс. Многие культуры обладают своими вариантами этого. Например, мантры на Востоке. Современные гипнотизеры тоже повторяют одну и ту же фразу, чтобы добиться нужного эффекта.

– Это вы о месмеризме, что ли? Ни черта вам это не даст, Кэмпбелл.

– Неужели же вы до сих пор ничего не поняли, а? – Глаза Джада сверкнули. – Ролли уже дал нам ключ, и даже не один, а несколько, к тому, как он путешествует сквозь время. Он делает это, изменяя состояние собственного сознания. Больше того, мы только что видели его с бутылочками пенициллина. Он говорил нам о помощи больным детям, страдающим от бубонов под мышками и в промежности.

– И что же?

– А то, что это симптомы бубонной чумы. – Теперь Джад смотрел Карсвеллу прямо в глаза. – Ее называют еще Черной Смертью. Карсвелл, я уверен, что мы сейчас беседовали с первым настоящим путешественником во Времени.

Глава 26

1

– А где находится Святой Иуда? – спросил Сэм, когда они шли к своей машине, оставшейся на выгоне возле цирка.

– Это та маленькая церковь, что стоит вблизи амфитеатра, – ответил Джад.

– Ладно, – резко бросил Карсвелл, – если вы придаете значение словам какого-то психа, то вы дураки еще большие, чем этот самый псих.

– Лезьте в машину, – сказал Джад, которому Карсвелл с его хамством уже успел надоесть. Сам он сел, как и раньше, на заднее сиденье.

– Пока что, Карсвелл, Роджер Ролли является нашей единственной надеждой.

Сэм завел машину.

– И, по-видимому, он знает, как надо путешествовать во времени, чем резко отличается от нас, которых поток времени просто уносит за собой.

Карсвелл кивнул и, глядя из окна, сказал:

– Он знает, как путешествовать во времени. Ладно, придется подождать до восьми, когда у нас назначено следующее свидание с ним.

Сэм прошелся по различным диапазонам радио, пока не набрел на станцию, передававшую джазовую музыку.

– Глен Миллер, – сказал Джад. – Любимый композитор моего отца.

– Чудненько, – отозвался Карсвелл голосом, полным сарказма.

Сэм покачал головой. За пару пенсов он с радостью вышвырнул бы Карсвелла из машины. Пусть добирается пешедралом.

– Так что – к амфитеатру?

– Отлично, – ответил Джад. – Нам все равно придется ждать пару часов, пока мы встретимся с Ролли в церкви.

И тут Карсвелл сказал нечто совершенно удивительное:

– Что ж, если до вечера еще так далеко, то почему бы нам не остановиться в том кабачке, что стоит у начала подъездной дороги к амфитеатру? Так и быть, поставлю вам по паре пива. Думаю, мы его заработали, а?

2

Ли Бартон думал, что его вырвет, но, как ни странно, работа оказалась не столь отвратительной, как он ожидал. Он поговорил со Сью и с Николь (Райан все еще сидел в автобусе, что-то бормоча себе под нос и тараща испуганные голубые глаза). Они решили, что, будучи «сопровождающими», они будут выполнять свой долг по отношению к клиентам независимо от обстоятельств и сложностей ситуации.

После последнего скачка во времени Сью заметила, что какая-то пожилая женщина, видимо, заснула на скамье. Однако вскоре обнаружилось, что женщина просто умерла. Возможно, ее убил шок, а может, она материализовалась с крысой в желудке, ибо крыса вполне могла занимать в пространстве то же самое место, что и дама, внезапно оказавшаяся в 1946 году. Кто знает?

Ли вовсе не собирался исследовать этот вопрос. Да и выглядела эта дама так, что смерть казалась совершенно естественной, произошедшей от какой-нибудь обычной причины.

Тем не менее, она умерла. И трое «сопровождающих» решили перенести ее тело. Они договорились, что в качестве морга следует выбрать Гостевой центр.

Согласно радио в автобусе, сейчас было около шести часов. Ранние вечерние новости еще только-только начали передавать по Домашней программе Би-би-си. Передавали о репатриации итальянских военнопленных, напомнив, что прошел ровно год со времени окончания войны в Европе. Пленные должны быть отпущены по домам.

С помощью Дот Кэмпбелл и Зиты они уложили тело на снятую с петель дверь одной из уборных Гостевого центра.

Именно тогда Ли Бартон обнаружил, что может полностью дистанцироваться от того факта, что держит в руках один конец двери, на которой лежит труп женщины. Вместо этого он полностью сконцентрировался на практической стороне переноски, на том, как изловчиться и протащить свою ношу в узкую дверь Гостевого центра, потом перенести ее над прилавком и прямо в музейный отдел центра. Сам труп был для Ли всего лишь не слишком удобным грузом, частью меблировки, которую следовало доставить из точки А в точку Б.

Нет, не пожилая женщина со слегка приоткрытыми губами, которые уже приобрели синеватый оттенок, с одним глазом открытым, а вторым – крепко зажмуренным. Деталь меблировки.

В маленьком музее хранилось несколько экспонатов, которые были найдены в этих местах за долгие годы. Это были преимущественно римские монеты, черепки керамики, а также клинок меча – последний был особенно интересен, так как был обнаружен застрявшим в ребрах скелета.

Ли оставался хладнокровным все время, пока они пытались поместить тело между двумя застекленными шкафами, а Зита отдавала короткие распоряжения: «Опустите немного ваш край. Ли, не ударься спиной. Сью, не можешь ли ты ногой отодвинуть в сторону корзину для мусора?»

Ли даже успел прочесть табличку на стеклянной витрине:

Меч римского легионера (ок. 200 г. после Р.Х.). Найден здесь же в ребрах жертвы. Считается, что скелет принадлежал женщине лет 20. Череп не найден. Жертвоприношение или убийство.

Николь придерживала дверь от уборной, служившую им носилками, обеими руками, временами отбрасывая кивком свои длинные белокурые волосы или пытаясь сдуть их пряди, падавшие на потное лицо.

– Места тут маловато, – сказала она, запыхавшись, – но вообще-то мы могли бы поместить ее вон за той экспозицией.

Ли кивнул.

– Давайте отнесем ее туда. Места там хватит, ее можно будет поставить прямо рядом с монахом.

В конце комнаты находилась экспозиция, изображавшая, как указывалось на табличке, «Вознесение молитвы Роджером Ролли – писателем, отшельником и мистиком (р. 1300 г., ум. в Михайлов день 1340 г.)». Там перед копией алтаря, изготовленной из фибергласса, стоял манекен коленопреклоненного монаха, сильно смахивающего на святого, чьи карие глаза были подняты к небу в истовой молитве. Фигура была одета в монашью рясу, а в серебряных волосах из нейлона сияла большая тонзура.

«Солнечная батарея для секс-машины», – такова была весьма неподходящая к обстановке мысль Ли, когда он исхитрился подтащить куда надо дверь от уборной, на которой лежало тело, подрагивавшее при каждом сотрясении.

– Ну вот и получилось, – сказала Николь, опуская свой конец двери на дюйм, с опасностью отдавить пальцы, и ставя край двери на выступ пьедестала экспозиции. – Чуть-чуть пододвинь со своего края. Ли.

Дверь наконец была устроена, для чего пришлось несколько отодвинуть алтарь к самой стене.

Странно, но теперь сцена с молящимся монахом выглядела даже лучше. Теперь он молился над мертвой женщиной. Жена Джада тут же прикрыла ее тело пыльной простыней, обнаруженной в кладовке.

– Ты говорила, что в лесу лежит еще одно тело? – спросила Сью у Николь.

Все еще задыхающаяся Николь кивнула.

– Босток. Но он заслужил, чтобы валяться там и гнить.

– Жаль все-таки, что мы не можем вызвать «скорую». Пусть бы занимались этим делом.

– И нам тут же пришлось бы давать ответы на очень трудные вопросы полиции? – Николь покачала головой. – Придется справляться одним.

Когда в разговор вмешался Ли, он сам подивился своему деловому тону.

– А кто-нибудь видел, куда девался человек, у которого на лице птица?

– Насколько я знаю, он все еще жив, – ответила Дот Кэмпбелл. – Но сколько времени они протянут, я не знаю. Группы крови у них не совместимы. Думаю, птица умрет первой. Она начнет разлагаться. Тогда у мужчины начнется заражение крови, которое убьет его за несколько часов.

– Господи, что за смерть! – воскликнула Сью и с трудом проглотила отвратительный вкус, который осел у нее на языке. – Вообразите – птица растет на твоем лице, ее плоть и кровь смешиваются с твоей плотью и кровью.

И в это мгновение Николь вспомнила о человеке в лесу, у которого пара глаз смотрела на мир прямо из живота. Уходя из Гостевого Центра, она все еще продолжала думать об этом человеке.

3

– Ну и что вы думаете об этом? – спросил Джад.

Они сидели в пивном баре гостиницы, которая стояла там, где грязный проселок, ведущий к амфитеатру, сходился с шоссе.

Сэм попивал пиво. Оно было плохое, теплое и казалось очень горьким. По правде говоря, оно ничем не отличалось от прочих сортов английского пива, которые он успел попробовать раньше.

Теперь он уже начинал привыкать, но все еще не чувствовал себя достаточно компетентным, чтобы судить – хорошее ли это пиво, или же в него только что написал проходивший мимо кот?

– Не слишком противное, – ответил Карсвелл. Это заявление, как понял Сэм, следовало считать высокой похвалой.

Джад облизал губы перед тем, как сделать новый глоток.

– Не знаю, – сказал он. – Я представлял себе что-то покрепче, посильнее, повкуснее.

– Помните, – сказал Карсвелл, – что это суровые послевоенные годы, когда все по талонам и все затягивают ремни на животах. Не угодно ли вам чего-нибудь перекусить?

Сэм поглядел на Джада, пока Карсвелл изучал меню, написанное мелом на доске. Оно предлагало пирог со свининой, сандвичи и нечто под названием «Кроличья выпечка». И с чего это Карсвелл так помягчел? Он прямо переродился, был в отличном настроении – и все это за пятнадцать минут езды от города. Почему он ставит им выпивку, приглашает закусить? Господи, да он даже спрятал куда-то свое постоянное кислое выражение лица и демонстрирует какое-никакое обаяние.

По выражению лица Джада Сэм понял, что того угнетают те же самые вопросы.

Что говорить – ему же известно изречение: «Бесплатных ужинов не бывает». И он уверен – Карсвелл ни для кого ничего не сделает без надежды на крупную прибыль. Какова же игра Карсвелла? Чего он от них ждет?

– Я собираюсь взять пирог со свининой, – произнес Карсвелл. – Кто составит мне компанию?

Сэм и Джад покачали головами и поблагодарили.

– Нет? Ладно, – ровным голосом сказал Карсвелл. – А как насчет пива? Нет? Ну, когда будете готовы для второй порции, скажите. У меня еще есть кое-какие монеты сороковых годов. Нет причины пропадать им задаром. Знаете, а это пиво уже оказывает на меня действие. В нем больше хмеля, чем в тех сортах, к которым я привык. Каково ваше мнение?

Пока Джад и Карсвелл болтали о пиве, Сэм позволил себе получше рассмотреть пивную. Она мало чем отличалась от других английских пивных, которые он успел посетить. Здесь не было ни проигрывателей, ни игровых автоматов. Стулья с твердыми сиденьями; помещению не помешал бы ремонт. В баре сидели еще с полдесятка людей. Двое были в мундирах ВВС. В дальнем конце комнаты сидела пожилая супружеская пара. Перед ними стояли полупинтовые кружки. Парочка бросала быстрые взгляды на Сэма. Женщина явно говорила о нем и даже прикрывала рот ладонью, причем сам этот жест казался излишне театральным. У мужчины были густые усы и очки в черной оправе.

Сэм посмотрел на свои светлые, военного образца брюки, кеды и рубашку с открытым воротом, цвета хорошо созревшего лимона. Да, тут его одежда бросалась в глаза так же, как «рейндж-ровер», который они из осторожности спрятали за кустами.

Через несколько минут шептавшаяся парочка допила пиво и вышла, причем дама еще раз оглядела Сэма с ног до головы, будто не могла наглядеться на одежду, которую он носил.

Между тем Карсвелл уже успел сходить к стойке бара. Его полотняный костюм тоже привлек удивленные взгляды летчиков ВВС.

Когда Карсвелл вернулся от стойки с выпивкой, он без всякой связи с предыдущим сказал:

– Знаете, а я своего папашу просто ненавидел. Он постоянно или был пьян, или гонялся за бабами. Не знаю, почему моя мать так держалась за него, но что бы он ни делал, она всегда находила для него оправдания. В уик-энд он вваливался в дом во время завтрака, весь в порезах, в синяках, в разорванной одежде. – Карсвелл снял пальцем пену с края стакана и облизал палец. – И такое происходило не раз и не два. Так бывало почти каждую неделю. Я так думаю, что он нарочно ввязывался в потасовки. Подозреваю, что он страдал аллергией на алкоголь, тот просто превращал его в сумасшедшего. Во всяком случае, такая жизнь тянулась годами. Но однажды, когда мне было лет восемь, я спросил мать, почему отец является домой в таком ужасном виде. – Карсвелл наклонился вперед, поставив локти на стол. – И знаете, что она мне ответила?

Сэм покачал головой, совершенно не понимая, зачем Карсвеллу понадобилось обнажать перед ними душу.

– Она сказала, что отец работает на лорд-мэра Лондона и что у него невероятно важная работа. – Он перевел взгляд с Джада на Сэма. – Она сказала, что он сражается с дьявольским змеем. – Карсвелл улыбнулся своей бесцветной улыбкой. – Вы можете поверить такому? Чтобы защитить мальчишек от правды, состоявшей в том, что их отец пьяница, дебошир и распутник, она создала совершенно сногсшибательную историю. Она нам рассказывала, как этот чудовищный змей, длиной в шесть лондонских двухэтажных автобусов, выползает из Темзы каждый уик-энд, чтобы разрушить до основания Вестминстерское аббатство.

И каждую неделю наш папаша становится на ступеньках аббатства и ждет появления змея. Чудовищный змей атакует, а наш драгоценный папаша дерется с ним всю ночь до рассвета, когда, по ее словам, змей теряет силу. Затем змей, зализывая раны, ползет обратно в Темзу, где и прячется до следующего уик-энда. – Карсвелл хмыкнул, но его глаза затуманились и стали неподвижными. – И, конечно, через неделю мой отец обязан быть там же, готовым сражаться со змеем Старого Ника[13]. Ничего себе дополнительный заработок!

– Ваша мать хотела защитить вас. – Джад глотнул пива. – Для маленьких детей очень важно уважать своих родителей. Даже видеть в них суперменов и героев.

– Что ж, это я понимаю. Но знаете, что сделала мать, чтобы мы прониклись этой сказочкой до самых кишок? Чтобы придать ей хоть капельку достоверности? Она однажды сказала мне, что я тоже когда-нибудь буду работать на мэра. Дескать, когда родитель уйдет в отставку, настанет моя очередь стоять на ступеньках аббатства и изо всех моих сил сражаться со старым огромным змеем. – Голос Карсвелла поднялся. – Такова должна была быть моя судьба. Возвращаться домой пьяным в доску каждый уик-энд, измученным, грязным, с синяками под глазами, с кровью, капающей из носу на кухонный линолеум, ибо, о Господи, я помню все до малейших деталей. Я вижу эти капли, тянущиеся через всю кухню, через переднюю, вверх по лестнице, где эта старая сволочь падает почти без чувств на постель. Знаете, моя мать мыла его и укладывала в постель, отлично зная, что он полез в драку из-за какой-то шлюхи, которую подобрал на улице. Однажды он явился домой с любовным укусом на шее, что в просторечии именуется засосом, а она позвала нас в спальню, когда он заснул. – Голос Карсвелла упал до хриплого шепота.

– "Вы видите это? – сказала она, показав синяк на его горле. – Это змей обвил его шею и попытался задушить".

Карсвелл отпил огромный глоток пива.

– Так она вбила нам в голову, что наш отец герой. И что нам предстоит идти по его стопам. И что мы тоже будем биться с чудовищем, и что она будет гордиться нами всеми. – Карсвелл поставил стакан на стол и уставился на Сэма и Джада своими пронзительными глазами. – Мне годами снились кошмары... Да, годами... И как только мы смогли – я и мой братишка, – мы сбежали, и не только из дому, но и из Ист-Энда. Мой братишка получил свой кусок райского пирога на острие иглы шприца в общине хиппи в Корнуолле. Я же выбрал другой путь. Пока мои друзья, члены той же социально-возрастной группы, писали во всех местных пивнушках, я занялся самообразованием. Я читал любые книги, которые только удавалось раздобыть. Иногда по две за ночь. Я пробыл в Сити достаточно, чтобы понять, что люди, сидящие наверху, говорят с акцентом, приобретенным в частных школах, а не с акцентом кокни. Поэтому я научился говорить точно английский лорд, соблюдая все особенности их гребаного произношения. Что ж, этим я обеспечил себе апартаменты в Белгравии.[14]Мой братишка давно умер, так как имел несчастье приобрести большую порцию чистейшего героина. Тогда как мой папаша... – Карсвелл уставился в свой стакан с пивом, будто это был экран ТВ, на котором показывали историю его жизни. – Мой папаша все еще работает на этого сволочного лорда-мэра Лондона. Все еще приходит домой с оторванными пуговицами на рубашке и с разбитым носом. И это в семьдесят пять лет, будь он проклят, этот подонок!

Сэм во все глаза следил за Карсвеллом. Лицо последнего ничего не выражало.

Трудно было найти правильную реакцию на этот рассказ. Ему очень хотелось, чтобы Джад заговорил первым. Но случилось так, что голос прозвучал совсем из другого конца комнаты.

– Извините меня, сэр. – Какой-то мужчина подошел к их столу и остановился. Несмотря на теплый вечер, он носил коричневый шерстяной костюм, который выглядел на нем так, будто был номера на два меньше, чем нужно. Жирный подбородок скрывал цвет галстука. – Мне неприятно вас беспокоить, но не могу ли я узнать ваше имя?

Сэм удивленно поднял глаза. Сразу мелькнули две мысли. Первая: его приняли за кого-то другого. Вторая: этот мужик думает, что он из цирка, и хочет получить пару контрамарок.

Сэм кивнул:

– Сэм Бейкер. А кто вы?

– О, мое имя не имеет значения, мистер Бейкер. – Тут он резко отступил назад. В дверях стояли двое полицейских в форме. Их высокие шлемы придавали им какую-то особую мощь в этой комнате с низким потолком. Потом человек в коричневом обернулся к человечку в очках, который выходил из пивной, но недавно снова вернулся в нее.

– Мистер Блейкмор, это он? – Голос коричневого был резок и уверен.

– Да.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно. Я его сфотографировал два года назад. Это было ночью того тяжелого налета, что случился на Троицу. – Человек в очках едва не пронзил Сэма взглядом. – Да, а ты оказался наглым подонком, верно? Вот уж не думал, что у тебя хватит нахальства снова явиться сюда после того, что ты здесь наделал. Они ведь были моими соседями. – С этими словами человек в очках рванулся вперед. Сэм подумал, что тот собирается напасть на него, но мужчина вместо этого швырнул на стол сложенную газету.

Пораженный Сэм тупо смотрел на нее. Он слышал, как человек в коричневом сказал:

– Зачитайте обвинение, сержант.

– Да, сэр. Сэмуэль Бейкер, я арестую вас в связи с подозрением в...

Сэм вряд ли слышал хоть слово. Он продолжал тупо вглядываться в собственную фотографию – невероятную, невозможную фотографию, которая занимала чуть ли не половину газетной страницы. На фотографии был запечатлен, без сомнения, он, оглядывающийся через плечо и, видимо, очень удивленный.

РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЗА УБИЙСТВО, – гласил заголовок, сделанный очень жирным шрифтом. – НЕ УЗНАЕТЕ ЛИ ВЫ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА?

В полном изумлении пробегал он глазами историю, тогда как полицейский продолжал зачитывать обвинение в том, что «26 мая 1944 года вы совершили предумышленное убийство...».

«Газетный фотограф Сэнди Блейкмор обнаружил тела семейства Маршаллов в их доме в Грачевнике – тихом пригороде Кастертона». Сэм читал, ничего не понимая. «Даже привычные полицейские бледнели перед лицом невероятной жестокости этого преступления».

Тут газету у него вырвал человек, которого полицейский назвал Блейкмором.

– Подонок... они же тебе ничего не сделали... – Полицейский тихонько отвел его рукой в сторону.

В это время вперед выступил другой полицейский. Сэм, ничего не понимая, смотрел, как тот застегивает на его запястьях наручники. Единственная здравая мысль, родившаяся в голове Сэма, гласила: какие они тяжелые. И холодные.

Блейкмор крикнул:

– Мы еще повесим тебя, понял? Тебя повесят, и, надеюсь, ты почувствуешь боль, ты ощутишь агонию, когда веревка сломает твою подлую шею.

Глава 27

1

Сэм Бейкер с прежним тупым удивлением смотрел на тяжелые стальные наручники, защелкнувшиеся на его запястьях. Они были тесные, ужасно тесные, и пятые пальцы, служившие Сэму в качестве больших, уже начали затекать. Овальные шрамы на месте удаленных больших в нормальных условиях имели оттенок кожи, но сейчас они стали бескровно-белыми.

Детектив отдавал распоряжения.

– Сержант, мы заберем для допроса и двух его дружков. Видно, птицы одного полета.

Это должно было произойти. Оглянувшись назад, Сэм убедился, что вопрос упирался лишь во время.

Карсвелл вытаскивал пистолет.

– Карсвелл, не надо, – вскрикнул Джад.

Карсвелл вскочил, отшвырнул столик в сторону. Посыпались на пол стаканы, пиво выплеснулось на ноги полицейских.

– На пол! – приказал Карсвелл, держа пистолет так, чтобы мушка смотрела точно в лицо детектива. – Всем лечь на пол!

Детектив покачал головой:

– Не могу этого сделать, сэр. Отдайте мне оружие.

– На пол!

– Нет, сэр. – Голос детектива был тих, он почти упрашивал.

Детектив смотрел прямо в глаза Карсвелла. – Думаю, будет лучше, если вы отдадите мне пистолет.

– Черта с два!

Вы же знаете: если вы выстрелите в полицейского, вас повесят. Отдайте пистолет.

Сэм видел, как напряглись мышцы на плече Карсвелла. Сэму казалось, что он смотрит фильм, сделанный в режиме замедленной съемки, но со всеми, даже самыми мелкими деталями. Мышцы сжались, они вспухли под белым рукавом пиджака. Карсвелл уже нажимал на собачку. Сэм смотрел, как сокращение мышц вызывает рябь на рукаве, которая бежит от плеча к пальцу, лежащему на собачке.

Темно-синяя мушка автоматического пистолета слегка подрагивала.

– Сэр, отдайте мне...

Сэм вздернул скованные руки вверх, ударив Карсвелла под локоть.

Пистолет дернулся, одновременно грянул выстрел.

Искры заполнили весь бар. Ядовитый пистолетный дым обжег ноздри Сэма.

Прямо над головой детектива пуля вырвала кусок дерева из потолочной балки.

– Чертов идиот! – заорал Карсвелл.

Сэму показалось, что он сейчас повернет оружие против самого Сэма, но вместо этого Карсвелл рванул его за плечо.

– Беги!

Сэм рванулся к дверям. Оглянувшись, он увидел, что Карсвелл и Джад следуют за ним.

Карсвелл задержался, чтобы еще раз выстрелить из пистолета. На этот раз пуля попала в стену бара, вызвав панику среди посетителей, которые вопили из-под столов, куда они ползли, роняя стулья и стаканы.

Сэм обнаружил, что он уже за дверями гостиницы. Полицейский вылез из патрульной машины и направился к Сэму.

Тот замер, решив, что полицейский сейчас вытащит пистолет. Но британские полицейские безоружны, вспомнил Сэм, тем более у них не может быть пистолетов.

Однако полицейский уже размахивал резиновой дубинкой. Сэм развернулся и помчался вдоль стены прямо к садику. В садике расположилась семья. Отец раскачивал дочку на качелях, повешенных на ветви дерева.

– Всем лечь на землю, – прокричал Сэм как раз в тот момент, когда на траве показался Карсвелл, стреляя из пистолета.

Сэм слышал голос Джада:

– Карсвелл, бросьте эту проклятую штуковину. Вы же можете кого-нибудь поранить!

Карсвелл не слушал. Он перепрыгнул через ограду и скрылся.

Джад тоже перебрался через забор и последовал за ним.

Сэм видел, как полицейские выбегают из задней двери гостиницы. Был там и фотограф, который, удерживая очки, вопил:

– Не выпускайте их, держите!

Сэм подбежал к изгороди, надеясь перескочить через нее, но, положив руки на верхнюю планку, вспомнил, что они скованы.

Одно из звеньев цепи, соединявшей наручники, зацепилось за торчавший из изгороди гвоздь, но инерция тела уже несла Сэма вперед. Через ограду он перелетел, но зацепившаяся цепь заставила его потерять равновесие.

Он рухнул лицом вниз.

Дерн поднялся вверх, крепко ударив Сэма, голова которого закружилась в зеленом тумане.

Когда Сэму удалось перевернуться на спину, цепь звякнула. Прямо над собой он увидел небо. Цветные световые пятна крутились на нем, а по рукам Сэма бежали электрические разряды, поднимавшиеся вверх и заставившие дыбом встать волосы на голове.

Только тогда он понял, что не удар о землю лишил его сознания. Каков бы ни был механизм, тянувший их маленькую группу сквозь время, но он сработал опять.

2

За несколько минут до того, как Николь Вагнер снова оказалась в потоке времени, уносившем ее сквозь месяцы и годы неизвестно куда, она как раз вошла в лес.

У нее не было намерения искать Бостока. Черт с ним, путь сгниет в лесу.

Нет, сейчас они искали того мужчину, которого с легкой руки Ли теперь называли Птицеловом. Вообще-то шутка отдавала дурным тоном, давать бедняге кличку было не очень красиво. Но им всем уже выпало на долю столько ужасов, что выработалось довольно сильное чувство черного юмора. Если бы они не шутили по поводу того, с чем им приходилось сталкиваться – вроде старика с пчелкой в глазу, – то они давно бы сошли с ума.

Дот Кэмпбелл была уверена, что Птицелов вскоре погибнет. Кровь птицы и человека несовместима, они отравят друг друга и умрут либо от сепсиса, либо от гангрены.

Николь медленно шагала через дырявые тени, отбрасываемые солнечными лучами, сочившимися сквозь листву.

Здесь, в глубине леса, она и нашла своего Птицелова.

Она как раз наткнулась на него, когда ощутила первые потрескивания электрического поля у себя в волосах. Если бы не тот факт, что внимание Николь было отвлечено лицом этого человека, она бы наверняка поняла, что происходит.

Мужчина лежал на спине. Дыхание было слабым, но частым. Оторвать взгляд от этого лица было просто невозможно. Черное крыло птицы чуть подрагивало на его голове. Глаза открытые, стеклянные, невидящие, волосы спутаны и мокры от пота.

Из щеки чуть пониже глаза торчала голова черного дрозда. Шея жалко поникла, желтый клюв лежал прямо на носу мужчины.

В панике птица, должно быть, клевала лицо человека. Самые страшные раны были на верхней губе – они и сейчас еще кровоточили.

Сначала Николь показалось, что птица мертва. Но затем она увидела, как веки на ее глазах поднялись и вновь опустились, затянув их мутной пленкой.

– Вы слышите меня? – спросила она тихо мужчину. Он даже не пошевелился, и если бы Николь не видела еле заметных вдохов и выдохов, то вполне могла бы принять его за труп.

Он умирал.

Птица тоже. Желтый клюв был чуть-чуть приоткрыт, и Николь видела, как там еле-еле дрожит крошечный язычок.

Между губами мужчины торчало черное перышко.

– Вам больно?

– Он больше не испытывает боли.

Николь быстро обернулась на звук голоса.

Высокий мужчина со светлыми волосами стоял, закутавшись в плащ. Он смотрел на умирающего человека с птицей, так грубо и так прочно вживленной в его лицо, как будто это сделал какой-то безумный скульптор, решивший сыграть с ним глупую шутку.

– Он покоится в мире, не правда ли?

Николь некоторое время смотрела на очаровательное лицо блондина, а потом кивнула.

Теперь молодой человек стоял рядом с ней. Некоторое время они молча смотрели на умирающего.

Наконец Николь сказала:

– Нужно, чтобы кто-нибудь помог мне донести его до амфитеатра.

Блондин покачал головой.

– Но мы попробуем помочь ему.

– Вы не сможете этого сделать, – сказал он мягко.

– Почему ты ей не скажешь? – Это был резкий говор кокни, который она уже слышала. Голос, принадлежавший глазам в животе мужчины, как она теперь поняла.

– Я постою с ним, – сказал мужчина Николь.

– Зачем?

Он посмотрел на нее добрыми голубыми глазами.

– Потому что теперь он один из нас.

Слова еще не успели слететь с его языка, как Николь почувствовала, что электрические разряды поднимаются под ее безрукавкой прямо к волосам.

В глазах вспыхнули тысячи цветных пятен. И наступило странное пьянящее ощущение, что кто-то перевернул ее вверх ногами.

Глава 28

1

Они умерли почти мгновенно.

Сэм Бейкер стоял рядом с Зитой и смотрел на три трупа. Двое мужчин и одна женщина, все трое пожилые.

– Черт, какой ужасный путь к смерти, – хрипло сказала Зита. Дно амфитеатра заполняли кусты куманики. Раньше их там не было. Они возникли после нового сдвига во времени.

Наряду с толстыми красноватыми побегами там было множество молодых, совсем зеленых веточек, покрытых обильной листвой. И на них, будто сброшенные откуда-то сверху, лежали три трупа.

На первый взгляд они просто упали на эти заросли и запутались в переплетении ветвей. При более внимательном рассмотрении было видно, что куманика проросласквозь них.

Итак, это снова произошло.

Эти пятьдесят с хвостиком людей были транспортированы опять в прошлое. Несколько несчастных материализовались там, где уже находились какие-то твердые предметы.

Теперь та же судьба выпала еще троим. Побеги куманики росли у них из животов, груди, рук, ног и лиц, будто какой-то безумный садовник посеял на их коже семена куманики, которые тут же пышно разрослись на человеческих телах.

Когда Сэм увидел, что зеленый и быстро растущий побег толщиной в палец прорастает сквозь глаз одного из трупов, он почувствовал, как ко рту поднимается привкус рвоты. Надо думать, что внутри эти тела представляют собой сплетение корней, колючек, побегов и листьев, которые остановили функционирование всех органов в тот момент, когда эти люди возникли здесь... неизвестно еще в каком времени.

Ли Бартон и Николь Вагнер вернулись из Гостевого центра с ножницами и стали обрезать стебли и корни куманики. Работа была очень тяжелая, но оба были тверды в своем намерении – они не могли бросить своих клиентов валяться здесь, среди ягодных кустов, такими гротескно изуродованными.

Сэм уже начал восхищаться этими тремя «сопровождающими». Они были, безусловно, лояльны по отношению к людям, которых начальство поручило их заботам. Конечно, в нынешних условиях от них требовалось нечто гораздо большее, чем простое чувство долга. Николь прорубалась сквозь твердые ветки, чтобы освободить руку трупа. Ее ножницы издавали громкие щелкающие звуки. Костяшки пальцев Ли уже успели познакомиться с железными корнями кустов – кровь выступила на коже Ли крупными красными бусинами.

Райан Кейт в костюме Оливера Харди все еще сидел на скамье амфитеатра. К этому миру он не принадлежал. Он явно не имел ни малейшего желания помочь своим коллегам, и хотя в отставку подать он физически не мог – вероятно, фирма, на которую он работал, еще много лет не будет существовать, – он уволился из нее эмоционально.

Подошел Джад и встал около Сэма. Глядя на три трупа, он покачал головой.

– Трагедия... какая трагедия... – Он перевел дыхание. – Ты знаешь, нас становится все меньше и меньше. По моим подсчетам, около полудюжины не перенесли последнего прыжка во времени. Вот эти трое. Николь рассказала мне, что произошло с Бостоком. Есть и другие...

– Есть предположения, что с ними случилось?

– От шофера автобуса я узнал, что трое сели в зеленую машину и рванули на полной скорости. Думаю, они попали в аварию. Вероятно, все погибли.

– Иначе они вернулись бы сюда после последнего прыжка во времени в целости и сохранности?

– Верно.

Кончив бороться с особенно крепким корнем, пронизавшим горло женщины, Ли поднял глаза.

– Сэм, окажешь мне услугу?

– Еще бы.

– В Гостевом центре одна из дверей в сортирах снимается. Мы ее используем как носилки. Не принесешь ли ты ее сюда?

– Нет проблем, – ответил Сэм и пошел вверх по лестнице, которая выводила на автомобильную площадку.

Джад последовал за ним.

– Что они хотят сделать, Сэм?

– Они используют территорию музея в качестве временного морга.

– А это зачем?

– Складывают там погибших. Ты же заметил, что их численность растет.

– Но ведь, насколько я понимаю, когда люди умирают, они просто не возвращаются обратно после нового прыжка. Они выбывают из игры.

На верхней ступеньке Сэм остановился и бросил взгляд на двух «сопровождающих», режущих стебли и корни куманики, которые удерживали трупы на местах столь же эффективно, как канаты, которые обматывали Гулливера в стране лилипутов.

– Выходят из игры, – повторил он задумчиво. – Ты употреблял те же слова и раньше. Выходят из игры. Ты действительно так об этом думаешь? Неужели нами играют? Но кто? Не знаю. Возможно, существа из другого измерения? Ученые из будущего? А мы для них, возможно, что-то вроде лабораторных крыс и участвуем в эксперименте, о котором ничего не знаем? А может, это дьявол? И это одна из его дьявольских проделок?

– Не знаю, Сэм. Но ощущение именно такое, верно? Нас тащат сквозь время. Когда мы возникаем снова, мы выглядим так же, как выглядели перед самым первым прыжком. Мы сидим на тех же местах, в тех же позах, одеты в те же костюмы. Если нас ранят, то после прыжка мы избавляемся от всех следов ранения.

– Николь и Ли появились в своих прежних костюмах, Карсвелл заложил свое кольцо в 1946 году, но он только что показал мне его снова на том же мизинце. Но как это получается, Джад? Каков механизм нашего возвращения сюда?

Джад пожал плечами.

– Вполне вероятно, что мы всего лишь копии, снятые с одного оригинала. Представь себе какой-то небесный фотокопировальный аппарат, который печатает эти копии. Мы можем получать повреждения, можем терять свои вещи, можем даже сжечь Гостевой центр. Но разве ты не побьешься об заклад, что после нового прыжка, все восстановится в прежнем виде? В машинах полно горючего, в автомате – напитков. Если костюмы порвутся, их чудесным образом восстановят.

– А я открыл глаза и обнаружил, что наручники исчезли. Единственная неисправность, которая пока обнаружилась, состоит в том, что этот участок земли, образующий наш «плот времени», теперь транспортируется не так плавно и безопасно, как раньше. Безопасность перемещения почему-то исчезла. Смотри, это видно даже отсюда. Видишь, как граница зелени кустарников, начинающаяся почти возле алтаря, по мере приближения к естественной границе амфитеатра охватывает все большее пространство, так что получается что-то вроде сектора или... куска круглого пирога?

– И в этом куске пирога... – кивнул Джад. – Если ты, к несчастью, окажешься в этом секторе...

– Ты можешь оказаться сросшимся с тем, что занимало то же самое место в пространстве. А результат, как ты видишь, может оказаться очень даже дерьмовым.

Разговаривая, они увидели Карсвелла, спускающегося со своей яхты. Он зашагал по травяному склону в направлении амфитеатра, а затем прошел немного вдоль автомобильной стоянки. Кивком он указал на нее.

– Еще одна машина пропала, как я вижу. – Он указал на машину, которая выглядела так, будто у нее на капоте вырос здоровенный куст. Даже кабина была набита листьями.

Карсвелл всегда подмечает ущерб, нанесенный собственности, а не людям,подумал Сэм. Там лежат трое мертвецов, пронизанных корнями, их легкие и сердца заполнены растущими побегами кустарника, а Карсвелл – коммерсант до мозга костей – замечает лишь ущерб, нанесенный машине стоимостью в десять тысяч долларов.

По облачному небу тяжело пророкотал самолет.

– Есть соображения по поводу года? – спросил Карсвелл, и голос его прозвучал почти весело.

Джад Кэмпбелл кивнул на трупы, лежавшие внизу.

– Увы, нам пришлось отвлечься. На этот раз мы даже не подумали о поездке в город и о покупке дурацкой газеты. – Видимо, Джада возмутило безразличие Карсвелла к имевшей место трагедии. Впрочем, не первый случаи – Карсвеллу было наплевать и на смерть его девушки.

Сэм пожал плечами и сказал:

– Пойду принесу дверь.

– Дверь? – не понял Карсвелл.

– Мы пользуемся дверью как носилками, чтобы переносить трупы в Гостевой центр. – Сэм вдруг обнаружил, что он говорит сквозь сжатые зубы, будто объясняя идиоту, который только что написал в штаны и сразу же забыл об этом печальном факте. – Мы используем это место как мертвецкую. Не заметили?

Карсвелл и глазом не повел. Даже не показал, что слышал ответ.

– А вы поглядите на верхушки деревьев. Те штуковины, что висят там, в воздухе, могут ответить на вопрос, в каком году мы приземлились на этот раз.

Сэм уже уходил. С Карсвеллом ему разговаривать не хотелось. Переносить трупы – противное дело, но в данной ситуации в нем было нечто естественное, нормальное. В конечном счете в этом мире был нормален лишь процесс, в котором люди рождались, а следовательно, должно было наступить и время смерти. Быть вовлеченным в переноску трупов вряд ли приятно, но странно, что встреча со смертью почему-то содействовала укреплению здравого смысла у Сэма.

Когда он достиг Гостевого центра, то обнаружил, что Карсвелл следует за ним по пятам.

– Вы что – ослепли, что ли? Взгляните на деревья.

На этот раз Сэм поднял глаза к небу. Он встал как вкопанный, невольно пораженный тем, что плавно покачивалось в воздухе, колеблемое теплым летним бризом.

– Заградительные аэростаты, – сказал Карсвелл. – Их тут штук двадцать, а то и больше. Понимаете, что это значит?

Но Сэму было безразлично. Сейчас важно было убрать трупы с жаркого солнца. И от взоров публики. Он вошел в Гостевой центр, чтобы найти сортирную дверь. Она же – носилки.

Карсвелл крикнул ему вдогонку:

– Война. Мы вляпались прямо в самое сердце Второй мировой войны.

И как раз после этих слов где-то вдалеке раздался стонущий вопль сирены.

2

К тому времени, когда они убрали все трупы, сирена вновь завыла. Только вместо то повышающегося, то понижающегося воя сейчас звук шел на одной и той же монотонной ноте.

– Это отбой, – сказал Джад. Николь закрыла дверь Гостевого центра на ключ.

– А я не слышал разрывов бомб, – произнес Ли, поглядев на небо. Его глаза сузились от яркого солнечного света.

– Возможно, это была ложная тревога. Думаю, таких было немало.

– Кастертон во время войны бомбили?

– Несколько раз. Главной целью была авиационная база. Геринг хотел уничтожить Королевские ВВС, чтобы дать Гитлеру возможность высадиться в Британии.

Николь оставила Джада и Ли обсуждать военные темы. Она подошла к самому краю автомобильной стоянки. Теперь было уже совершенно ясно, где проходит граница куска территории 1999 года и начинается земля сороковых годов. По эту сторону границы – со стороны девяностых годов – трава была низкая, как на обычных газонах. И тут же начиналась трава Прошлого. Она доходила чуть ли не до пояса, в ней росли целые заросли крапивы и чертополоха. Николь проследила границу глазами. Она образовывала правильную дугу, не нужно было обладать особым воображением, чтобы понять – это часть окружности, центром которой является амфитеатр.

Николь вдруг поняла, что она пристально вглядывается в лес, туда, где молодой человек с льняными волосами спас ей жизнь. Там ли он? Следит ли он за ней?

Ее глаза обшаривали деревья и зеленую траву под пологом ветвей. Теперь она была уверена: за ней следят.

И следят не одни глаза.

Множество глаз.

3

На палубе яхты Карсвелл открывал бутылку шампанского. Пробка выскочила с громким хлопком и упала за борт.

Хотя никто из присутствовавших не знал точного времени, но все были уверены, что близится вечер. Красный солнечный диск уходил за холмы, лежавшие на том берегу.

– Вы уверены, что не желаете присоединиться? – спросил Карсвелл, наливая вино в высокий узкий бокал.

Сэм покачал головой.

– А по-моему, просто жаль не воспользоваться этим винишком. Дело в том, что каждый раз, как я приканчиваю бутылку и происходит новый сдвиг во времени, обнаруживается, что в холодильнике появилась новая бутылка. Как по волшебству. М-м-м... – Он облизал губы. – И всегда той же самой марки.

Если исключить Карсвелла, то среди маленькой группы невольных путешественников во времени начало укореняться чувство апатии и уныния. А возможности бороться с этим не было. Единственная надежда на Ролли, но где его найдешь?

Джад без особой уверенности предложил отправиться в город и поискать Ролли там, а заодно узнать и точную дату, но остальным интерес показался слишком академическим. Ну поедут, ну узнают, ну и что?

Они были беспомощны, как котята, смытые бурным потоком. Карсвелл вынес на палубу радиоприемник и поставил его на край стола возле себя. Приемник передавал музыку. В воздухе звуки звучали насыщенно, саксофон вел главную мелодию. Сэм подумал, что вот он ожидал плохого звучания, эфира, забитого разрядами, благодаря чему будет казаться, что ты слушаешь запись процесса поджаривания рыбы на сковородке, а в результате слышимость оказалась просто великолепной. Отличная тонировка, прямо как в девяностых.

Сэм пил воду. Низко над ними прошел двухмоторный самолет, издавая басовитый воющий звук.

Карсвелл взглянул вверх.

– Веллинггоновский бомбарь, если не ошибаюсь. Средний бомбардировщик. Вероятно, летит на восток бомбить Германию. А я вот сижу внизу и попиваю шампанское. Забавная эта Вселенная, а?

Сэм хмыкнул. Сейчас ему больше всего на свете хотелось залезть в постель, накрыться с головой одеялом и ждать, когда же это все кончится.

– Знаете, – сказал Карсвелл, – возможно, самое лучшее для нас – это взломать тот каменный алтарь, что стоит в центре амфитеатра.

– А зачем?

– Потому что, насколько я понимаю, Сэм, старина, этот алтарь является центром участка земли, который транспортируется в прошлое.

– Ну и какая от этого была бы польза?

– Кто знает. Возможно, мы обнаружили бы там проводку к какому-нибудь изобретению будущего времени.

– Вы имеете в виду машину времени?

– Точно.

– Не думаю, что дела обстоят так просто, как предполагаете вы.

– Но, может быть, пришло время нам самим проявить хоть какую-то инициативу, а не позволять им тащить нас сквозь время черт-те куда, будто мы охапка листьев, несомая ветром. Послушайте, у меня есть инструменты, с помощью которых можно попытаться вскрыть алтарь.

– Но вы этого не сделаете.

– А кто меня остановит?

– Послушайте. Я сидел в амфитеатре, глядя на этот каменный монолит, 23 июня 1999 года. В нем было шесть похожих на чаши углублений и прорезь посередине.

– Не понимаю.

– Объясняю. В 1999 году камень не имел на себе следов повреждений. Стало быть, он не был разрушен раньше. Значит, вы не смогли разрушить его шестьдесят лет назад.

– Следовательно, вы хотите сказать, что физически невозможно сделать что-то, что изменило бы историю?

– Да.

– Поэтому мы не можем украсть на базе ВВС, что находится рядом с нами, самолет, полететь на нем в Германию, убить Гитлера и закончить войну в 1943 году или какой он у нас сегодня?

– Именно это я имею в виду, Карсвелл.

– Интересно.

– Интересно?

– Очень интересно. – Карсвелл сделал глоток шампанского. – В конце концов, человек, контролирующий время, контролирует и весь мир. Вообразите, что вы можете путешествовать в прошлое и убивать ваших врагов еще в детском возрасте. Или убивать их родителей до того, как ваши враги появились на свет.

– Или что вы отправились в прошлое и убили вашего собственного отца до того, как он зачал вас? И что же? Вы исчезнете или растворитесь в воздухе, как только спустите курок? Нет, не думаю, что такое возможно.

Карсвеллу, видимо, очень хотелось продолжить этот разговор. Сэм же чувствовал себя так, будто его воля, его дух сломлены и раздавлены. После того как Карсвелл предложил разбить молотками каменный алтарь, чтобы доказать, что путешествие во времени возможно и что вполне возможно разрушить объект, который все видели нетронутым в 1999 году, Сэм уже готовился покинуть яхту и поискать себе уютное местечко, где можно было бы посидеть, отдохнуть и перезарядить свои ментальные и эмоциональные батареи. Он поблагодарил Карсвелла за воду и направился было к трапу, когда Карсвелл окликнул его:

– Погодите, начинается передача новостей.

Сэму вовсе не улыбалось оставаться и слушать, но, когда смолкли последние удары Биг-Бена, он остановился и стал ждать, надеясь ограничиться перечислением важнейших новостей.

– Би-би-си вещает из Лондона на весь мир. Мое имя Генри Сквирс. Передаем новости на 9 часов вечера воскресенья 28 мая 1944 года. – Типичное для Би-би-си начало, архетипичный для центральных графств говор, лишенный всяких признаков региональных говоров. Прямо воняет смокингами и прославленными лондонскими клубами. Тем не менее Сэм прислушался. Он даже не сразу сообразил, что привлекло его внимание. Что-то важное... что-то очень важное. Его двухсуставные указательные пальцы, служившие ему в качестве больших, почему-то стали чесаться. Но почему? Чем важна эта дата? Голос был отчетливый, громкий. «Польские войска захватили укрепления Монте-Кассино. Немецкая линия Густава в Италии прорвана. Командующие союзными войсками ожидают быстрого вторжения на вражескую территорию...»

Зуд возрастал крещендо, пока шрамы на месте оперированных пальцев не стали ощущаться как места, в которые вгоняют десятки иголок.

Воскресенье 28 мая 1944 года.

Внезапно до него дошло значение этой даты. Дух захватило, кулаки сами собой сжались с такой силой, что содрогнулось все тело.

– Что-нибудь случилось, Сэм?

Сэм поглядел на Карсвелла.

– Дата... Они назвали 28 мая.

– Да, май 1944 года. Итак, мы теперь знаем точную дату. В ней есть что-то важное?

– Перед последним прыжком во времени меня должны были арестовать за убийство.

– Да, это было в 1946 году. А это 1944-й. Так что вас это не касается, верно?

– Нет, – быстро ответил Сэм. – Неужели вы не понимаете? Тот парень сунул мне под нос газету. В ней говорилось, что убийство произошло в ночь на воскресенье 28 мая 1944 года.

– Ага, значит, сегодня. – Карсвелл безмятежно потягивал шампанское. – Неужели вы серьезно собираетесь что-то предпринять в этом отношении?

– Была вырезана целая семья. По какой-то причине полиция повесила это дело на меня. Я видел в газете свою фотографию.

– Ну и ладно. Вы можете даже запереться в каюте под палубой и оставаться там, пока все не кончится. И тогда на вас не упадет и тени подозрения.

– Слушайте, Карсвелл. – Сэм говорил так, будто объяснял идиоту, что дважды два это четыре. – Сейчас в Кастертоне есть одна семья. Они пока живы. Но через несколько часов кто-то убьет их. Значит...

– Ай-ай, Сэм! – Карсвелл погрозил ему пальцем. – Несмотря на то что вы мне только что доказали невозможность изменения фактов прошлого, вы теперь говорите, что собираетесь помчаться туда и героически спасти семью, о которой не имеете ни малейшего представления. Следовательно, вы желаете сделать вот что: изменить историю.

Сэм переставил свои часы в соответствии с указаниями радио и теперь взглянул на них.

– Не могу сидеть вот так, сложив руки и ожидая, что произойдет. Просто сделаю, что смогу. Если я поступлю так, то буду чувствовать, что это я лично перерезал им глотки.

И помчался по трапу.

– Подождите, Сэм Бейкер. – Карсвелл встал и бросил на Сэма грозный взгляд. – А вы уверены, что не собираетесь зарезать это семейство?

– Разве я похож на убийцу?

Карсвелл только плечами пожал.

– А разве убийца должен шататься по округе в тенниске, на которой написано «Я – УБИЙЦА»?

Сэм задерживаться для ответа не стал.

Он сбежал с яхты и взлетел по склону к амфитеатру.

А позади Карсвелл орал:

– Подумайте об этом, Сэм Бейкер! Полиция подозревает вас в убийстве. Надо полагать, у них для этого есть внушительные причины. Так не стоит ли подумать об этом?

4

Даже план, придуманный головой с заячьими мозгами, лучше, чем никакой. Так думал Сэм Бейкер, подбегая к амфитеатру. И поскольку он пока еще не знал, что собирается делать, то решил для начала отправиться на машине в Кастертон 1944 года.

Когда он подошел к каменному алтарю в центре арены, он замедлил шаги. Сумерки быстро переходили в темную ночь.

Подумай об этом,повторил он про себя. Сначала прыжки во времени казались совершенно случайными. Но в 1946 году он был арестован за убийство, совершенное в 1944 году. И вот он снова оказывается здесь всего за несколько часов до того, как это преступление должно совершиться. Вряд ли это можно считать случайным совпадением.

Кто-то, или, лучше сказать, чей-то разум поместил его сюда, чтобы дать ему возможность действовать.

Однако сделано ли это ради того, чтобы спасти то семейство? Или, как предположил Карсвелл, для того, чтобы это семейство уничтожить?

Нет, он так не считает. Но ведь кто-то убилэту семью?

"Есть ли хоть один шанс, что я их спасу? – спросил он себя, глядя на каменный монолит. – И не был ли я нарочно запущен сюда, в 28 мая 1944 года, чтобы выполнить это?

И кем?

Теми, кто контролирует машину времени, конечно".

На мгновение мысленное изображение ученого из далекого будущего всплыло перед его глазами необычайно отчетливо, подобно тому, как видишь ясный солнечный день. Человекообразное существо с огромным мозгом, но с почти атрофированным телом. Он рисовался в мозгу чем-то вроде зародыша, только очень крупного. Двумя крошечными глазками, спрятанными под массивным нависающим лбом, он всматривался в экран ТВ, на котором мелькали картинки того, что происходило сейчас с ним – с Сэмом Бейкером. А делал он вот что: стоял в своих брюках военного покроя, в лимонной рубашке и кедах и поглаживал рукой край каменного алтаря.

А затем этот ученый из далекого будущего протянул свою тоненькую ручку, на которой вместо пальцев росли маленькие розовые бутончики, и дотронулся до клавиатуры машины времени, чтобы рассчитать на ней следующий год и день бытия Сэма.

А потом... зззип! Не успеешь ты даже выговорить «Джек Робинсон», как этот отряд путешественников будет снова катапультирован сквозь время. Куда? В 1923-й или в 1903-й? Для того чтобы он смог прочесть в газете, что братья Райт совершили свой полет на «Китти Хок»? А почему бы и не во времена Гражданской войны в Англии, чтобы там их уничтожили Круглоголовые Кромвеля или Кавалеры короля? Или еще дальше – в глубины Ледникового периода, когда ледники смалывали горные гряды в песок, и чтобы маленькая группа беженцев из 1999 года замерзла бы до смерти во время снежной пурги?

Сэм издал звук, напоминавший кашель, но то был не кашель, а скорее смешок, почти безумный смешок человека, которого кто-то толкает к опасному краю пропасти.

Он с бешеной злобой посмотрел на монолит.

Вполне возможно, что те похожие на зародышей существа, созданные его воображением, и в самом деле из далекого будущего руководят проведением эксперимента. А они – Сэм Бейкер и его товарищи по путешествию во времени – всего лишь лабораторные крысы, которые ищут выход из некоего временного лабиринта?

И снова он подумал, как изучают их эти холодные как лед глаза, маленькие, точно точки в газетном шрифте. И все их страдания, все их реакции на смерть, на арест, на прыжки сквозь время – все это является лишь следствием действий далекого Разума.

Эй, Сэм, а вот что было бы действительно дьявольски забавно, это если бы мы все оказались участниками какой-то будущей развлекательной программы, в которой игроки ставили бы свои фигурки-фишки в самые немыслимые ситуации в пугающем прошлом. Они пытались бы прогнозировать наши поступки, заключали бы между собой пари. Ого-го, каким бы высоким рейтингом могла пользоваться такая вот игра!

Сволочи!Сэм с силой лягнул каменный алтарь. Удар прозвучал как выстрел из винтовки.

От удара такой силы боль в пальцах ноги должна была быть непереносимой, но он ничего не ощутил. Ничего.

Во всяком случае, физически.

А вот жгучую ярость он в этот момент ощутил. Такой ярости он еще никогда не чувствовал, разве что кроме того случая, когда понял, что его друзья заживо испечены ударом молнии.

Сволочи!

Сила этого эмоционального всплеска окрылила его.

Он позволил своему воображению чуть-чуть поиграть с этой мыслью. С мыслью, что ими манипулирует какой-то разум – либо с целью позабавиться, либо с научной. О'кей, это ему неизвестно, но он совершенно уверен в правильности своих рассуждений.

Не может быть совпадением то, что он оказался в том времени, когда до убийства осталось всего два часа с небольшим.

Совсем как Ли Бартон когда-то, Сэм пришел к выводу, что все происходящее рассчитано, что он – часть какого-то плана и что его проверяют.

Но ради какой цели?

И кто?

Господи Боже мой, да если когда-нибудь ему удастся наложить руки на их или его шею, он так скрутит, так сожмет ее...

– Что-то вы побледнели, Сэм, старина, – произнес Карсвелл, усаживаясь на алтарь. – И, осмелюсь сказать, взгляд у вас какой-то полубезумный.

– Заткнитесь! – Сэм внезапно заметил, что он сам наклонился вперед и сжатыми кулаками упирается в алтарь. Ярость текла сквозь его тело точно электрический ток по проводнику.

– А если не заткнусь? Убьете?

Сэм выдохнул из легких весь запас застоявшегося там воздуха.

– Нами манипулируют! Какая-то сука специально занимается этим. – Он даже глянул на небо, надеясь увидеть там плавающую в воздухе камеру. – Они следят за нами.

– Это у вас, конечно, паранойя, но должен сказать, я тоже склоняюсь к этой мысли. Итак, что же произойдет... Сэм?

Но Сэм уже повернулся, чтобы с бешеной скоростью взлететь по лестнице амфитеатра.

– Куда вы, Сэм?

Сэм бросил через плечо:

– Дам им то, чего они добиваются: действие!

Глава 29

1

И... да, черт побери, на их голых больших черепах наверняка можно будет видеть биение пульса!

Именно в этот момент он бы дорого дал за тяжелую кувалду, чтобы с ее помощью пробиться внутрь каменного монолита.

Но нет, тут должно быть что-то значительно более хитрое. Конечно, управление должно быть дистанционным. Они должны находиться в каком-то Центре Управления и оттуда руководить своим проектом, решая, как следует повернуть стрелку на циферблате, чтобы послать его – Сэма Бейкера, Джада, Зиту, Николь и всех остальных, чтобы послать их сквозь время в какой-то определенный год и день.

Разумеется, все это чистая игра воображения. Узнать истинную правду он никогда не сможет, но он вправе рисовать себе, что существа, ответственные за эти перемещения, сидят себе в помещении, похожем на аппаратную в телестудиях, точно так же, как он сам сидел сотни раз, ведя передачи в живом эфире и отдавая операторам приказы показать того или иного игрока крупным планом или дать панораму публики на скамьях стадиона.

Но как выманить их из этой комнаты, как обмануть, как заставить высунуться? Вот в чем главная проблема.

Дорога перед Сэмом была пуста. Он наращивал скорость, пока стрелка не уперлась в цифру 70.

Над ним, точно огромные серебристые киты, мирно посапывающие в своих глубинах, висели в воздухе аэростаты заграждения.

Сэм вел машину, надеясь сделать что-то, что спасет ту ни в чем не повинную семью. Но что? Вот в чем был вопрос.

2

Николь снова обнаружила, что с прежним вниманием рассматривает опушку леса.

Почти стемнело. Месяц висел в небе точно обрезок серебристого ногтя.

Кто-то все же следил оттуда за ней. Николь была почти уверена в этом.

Придерживая левой рукой локоть правой, она прогуливалась взад и вперед по самому краю автомобильной стоянки, надеясь, что наблюдатель обнаружит себя.

Обнаружит себя?

Да, она почти уверена. Это должен быть тот же блондин, одетый в средневековый костюм. Человек с дополнительной парой глаз в животе. Она вспомнила, как он стоял на карауле возле тела умирающего Птицелова и говорил: «Теперь он один из нас».

Это означало, что их много. Какими физическими особенностями они обладают?

– Николь... Николь!.. -Она удивленно обернулась.

К ней спешил Джад. В руке он держал книгу.

Почти шепотом он произнес:

– Я не хочу пугать людей, но подумал, что, может быть, их все же лучше предупредить.

– О чем предупредить?

– Я читал вот это... – Он показал ей книжку в бумажной обложке, которая называлась «Кастертон – иллюстрированная история». – Я вспомнил, что Кастертон бомбили раз десять во время Второй мировой войны. Так вот, сегодня как раз один из самых страшных налетов.

Николь почувствовала, как широко раскрылись ее глаза.

– Известно, где упали бомбы?

– Нацистские бомбардировщики целили в авиабазу, которая находится почти на границе города. Но несколько бомб упали в других местах. Кое-какие городские постройки пострадали.

– А здесь? Мы а безопасности?

– Думаю, да. На всякий случай все же прошу всех собраться в амфитеатре. Я уверен, что он не был поврежден.

– Вам помочь оповестить их?

– Нет, все уже оповещены. Кроме Сэма Бейкера. Вы его не видели?

– Да, но он уехал минут десять назад. Мне показалось, что он едет в город.

– Проклятие! – Джад глубоко вздохнул. – Будь оно все проклято!

Во время последовавшей паузы отдаленный вой сирены прокатился по окрестным полям.

– Предупреждение о предстоящем налете, – со вздохом сказал Джад. – Будем молиться, чтобы он не высовывался.

3

Не доезжая двух миль до города, Сэм резко нажал на тормоза. В ярком свете фар он увидел какую-то фигуру. Она спешила к нему, двигаясь прямо посередине дороги. Время от времени она поворачивалась и поднимала руки к голове, будто предвидела, что огромное несчастье может обрушиться на город в любую минуту.

Ошибиться было нельзя: высокий человек, оранжевый комбинезон, грива рыжих волос.

Сэм опустил стекло и медленно поехал навстречу Ролли.

В тот самый момент, когда он опускал стекло, до него долетел звук. Это был то повышающийся, то опускающийся вой сирены. Он означал воздушную тревогу!

Где-то на границе города низко над землей вспыхнул яркий свет и быстро поднялся в воздух, чтобы медленно заиграть в небе, похожий на око, выглядывающее опасность. Вскоре к нему присоединилось еще несколько прожекторов, пронзавших черное небо.

Сэм подал сигнал фарами.

– Ролли... Ролли!

Мужчина остановился. Он немного покачивался, не то измученный усталостью, не то пьяный. Его глаза с трудом сфокусировались на лице Сэма.

– Бейкер? Бейкер, Бейкер, Бейкер...[15]Пекарь, пекарь, испеки мне пирожки... Нет, нет!.. – Он пожевал большой палец, а потом потряс головой, будто пришел к твердому решению не дать своим мыслям разбежаться. Грязным пальцем ткнул в Сэма и сказал пьяным голосом: – Сэм Бейкер. Да. Я помню вас с завтрашнего дня. – Покопался руками в волосах. – С завтрашнего.

Ролли, вы собрались в амфитеатр?

– Да. Вы отвезете меня?

– Нет. Не могу. Я должен ехать в город по очень важному делу.

– Жаль... жаль...

– Но Джад в амфитеатре. Вы помните Джада Кэмпбелла?

– Да, помню, помню. – Ролли потер подбородок. На его лице отражались тревога и нерешительность. – Плохие новости, друг Бейкер. Плохие новости. Грядет сильная буря... Есть...

– Вы имеете в виду авиационный налет? Ведь о нем уже предупредили сирены, да?

– О да, в самом деле, сэр. Но дела обстоят гораздо хуже. Целостность потока времени под угрозой. Уже лиминалы бегут в сюда и в теперь подобно тому, как вода бежит из треснувшей трубы. – Он вскинул руки и издал горестный вопль.

– Прошу прощения, я не понимаю, о чем вы говорите. Послушайте, Ролли, мы можем поговорить позже, но сейчас мне надо быть в городе. Вам известна семья, которая бы... Ролли! Ролли!

Но Ролли уже мчался прочь, вытирая ладони о копну нечесаных волос.

Сэм с силой ударил кулаком по рулю.

Проклятие! И где находится этот чертов Грачевник, скажите Бога ради!

Глянул на часы. Почти десять. Возможно, он уже опоздал. Весьма вероятно, вся семья уже вырезана. И что тогда? Тогда все произойдет, как уже один раз произошло. Его заметит репортер, а затем полиция аккуратненько повесит вину на него, на Сэма Бейкера.

Он поглядел в окно. К нему бежал человек в белой каске. Сэм собрался уже задать ему вопрос о том, куда ему ехать, но в этот момент человек оглушительно засвистел в свисток.

– Эй, вы! Немедленно погасите ваши треклятые фары! Тут вам не игрушки! – Человек, отдуваясь, подошел ближе. – Помилосердствуй, парень, сам Гитлер, должно быть, разглядел уже твои фары из своей спальни!

Сэм погасил фары.

– Ты навлечешь все фашистские бомбы и все, что у них есть еще, на наши головы, вот что... Эй! А что это еще за машина такая, а? – Глаза у мужчины чуть из орбит не вылезли, когда он подошел к «роверу». – А где светомаскировочное устройство на фарах? Ты что, не знаешь, что военные распоряжения требуют безусловного выполнения мер светомаскировки?

– Я пытаюсь найти место, которое называется Грачевник. – Сэм понимал, что счет времени идет на секунды. – Не можете ли вы указать мне, как туда добраться?

– Грачевник? – повторил человек, но без всякого интереса, который, видимо, был полностью поглощен машиной. Его глаза так и впитывали в себя ее странные обводы, они вглядывались в нее, точно это была не машина, а занимательная книга. – Что это за модель? Да и номерные знаки кажутся мне удивительными. Иностранная?

Конечно, иностранная, а я передовой отряд германского вторжения, идиот ты эдакий!Эти слова висели на кончике языка Сэма. Но ему все же удалось их там удержать.

Боец службы гражданской обороны отступил. Он сверлил Сэма подозрительным взглядом.

– Ну и ну, – сказал он шепотом. – Что-то тут неладно. Как это ты раздобыл такую машину? Где...

Сэм решил, что сшиваться тут долго смысла не имеет. Он нажал на акселератор. «Ровер» мощно рванул вперед.

Сэм еще раз поглядел на часы. Ровно десять.

Времени почти не оставалось. Это он чувствовал своими костями.

Глава 30

1

Сэм гнал машину, стремясь уйти подальше от остановившего его мужика, и вскоре оказался на совершенно пустынной загородной дороге. Движения никакого не было. Впереди дырявили небо прожектора.

Он проехал всего лишь несколько секунд, когда увидел впереди себя женщину, шедшую по темной мостовой в сторону города.

Было большое искушение ехать дальше в город, надеясь, что кто-нибудь подскажет ему, как проехать в Грачевник. Но тут Сэм подумал, что во время воздушной тревоги все люди наверняка предпочитают сидеть в убежищах. Улицы будут пусты.

Он поравнялся с женщиной, которая очень торопилась.

– Извините, – окликнул он ее из открытого окна. – Мне нужно узнать кое-что.

– А мне нужно, чтобы меня подвезли, – быстро ответила она. Прежде чем он смог что-либо сказать, она отворила дверь и села рядом с ним. – Ну и паршивая же ночка выдалась сегодня, – сказала она. – Мой автобус так и не появился. Пришлось шагать всю дорогу от базы. Днем мне это приходилось проделывать, но ночью это просто убийство.

– База?

– Королевских ВВС в Кастертоне.

Сэм увидел, что на девушке форма.

– О, вы... – он поискал нужные слова, – Женские вспомогательные силы?

– Точно. – Она улыбнулась. – А вы американец? Не немецкий же шпион?

– Нет. Угадали с первого раза. Американец.

– Нью-Йорк?

– Видно невооруженным глазом?

– Но вы и в самом деле из Нью-Йорка, – широко улыбнулась она. Ее губы были окрашены чрезвычайно красной помадой. – Мне показалось, что я узнала акцент. Я работаю с американским офицером связи, он из Бруклина, поэтому я решила, что вы с ним два сапога пара.

Сэм снова прибавил скорости. Он чувствовал часы на своем запястье, они стучали, как маленькое сердце, выкачивая из жизни секунду за секундой. И снова пришла мысль, что он может и опоздать.

– Задержалась на базе. Понимаете, я получила отпуск на сорок восемь часов, чтобы присутствовать на завтрашнем бракосочетании сестры в Харроугейте. Она выходит замуж за канадского авиационного инженера. Поезд из Кастертона уходит в 23.00, так что я теперь доберусь туда с запасом. Спасибо.

– Мне надо попасть в одно место в городе. Оно называется Грачевник. Не знаете, где это?

– Грачевник. Грачевник... – говорила она, пытаясь вспомнить. – О да! Швейцарские дома в северной части города.

– Дома? – Он думал, это один дом.

– Да, их там несколько, они выстроены в виде квадрата. Ух ты! – воскликнула она. – Вот так машина у вас, мистер м-м-м?..

– Сэм.

Они пожали друг другу руки. Он заметил, что она носит хлопчатобумажные перчатки под цвет мундира.

– Рада познакомиться, Сэм. А я – Рут. – Она широко улыбнулась. – Это сокращенно от Рутлесс.[16]Так меня братишки называли, когда я их обыгрывала в теннис. – Она перевела взгляд на приборную доску, которая сейчас светилась мягким зеленоватым светом. – Ой, ну что за машина! Такой я никогда еще не видела.

– Последняя модель, – отозвался Сэм, продолжая наращивать скорость.

– Военная?

– Конечно.

– Понятно. Секрет. Болтун – находка для шпионов. Ничего, если я закурю?

– Будьте как дома.

– Вы очень быстро ездите.

– Извините, очень тороплюсь.

– Дело жизни и смерти?

Он кивнул.

Она вздохнула.

– В эти дни – дело обыкновенное. Гляньте на прожектора. Если они поймают немецкий самолет... – Тут она подняла палец, изображавший пушку. – Бах-бах! А что делать? Или мы, или они.

Сэм вел машину по пустынной Хай-стрит. Он заметил, что стекла в домах и витрины магазинов заклеены крест-накрест липкими лентами, которые должны были уменьшить опасность ранения летящими осколками стекол, если бомбы упадут близко и стекла вылетят.

Все фонари на улице были погашены – необходимая мера предосторожности при налетах. Ни единого лучика света не пробивалось из завешенных шторами окон домов. Все это придавало Кастертону вид города-призрака. Ни машин, ни света, ни людей.

Сэм пользовался лишь подфарниками и надеялся, что перед ним не возникнет неожиданно ни лошадь, ни грузовик. При его скорости даже думать не хотелось о возможных результатах столкновения.

– Пусто. Проклятая воздушная тревога. Ненавижу, когда город такой, – сказала она. – Противно, правда? Сворачивайте влево.

Сэм притормозил, и покрышки забуксовали на толстом слое конского навоза, лежавшего всюду и образующего мягкий ковер.

– А зачем все эти переключатели? – спросила Рут, разглядывая приборную доску, пока Сэм сворачивал на боковую улицу.

– Свет, отопление, плеер.

– Плеер?

– Проигрыватель. – Все, чего хотелось Сэму в эту минуту, это оказаться у дома, где должно произойти убийство, а потому, даже не раздумывая, он нажал на клавишу плеера. Музыка ударила из всех четырех динамиков, от басового звучания в руках Сэма завибрировал руль.

Испуганная Рут взглядом искала скрытые источники музыки.

– Вот это звук! А кто поет?

– Майкл Страйп. Он из американского джаза, который называется РЕМ.

– Рем? Для меня это новость. В Америке такая музыка популярна?

– Будет. – Сэм еще крепче сжал руль. Все мышцы напряглись. Он пристально всматривался в темноту улицы. – Далеко до Грачевника?

– Как раз вон за той церковью, что справа. Здесь. Здесь. Въезд вон там, где припаркован грузовик.

Сэм направил «ровер» в другую узенькую улочку, которая выводила на сквер, обрамленный довольно большими отдельными домами. В сквере было темно. Какое-то движение чувствовалось лишь в деревьях и кустарниках сквера, чьи листья дрожали под слабым ветерком.

Сэм выключил мотор и погасил свет.

Сирены молчали. Прожектора в полной тишине рыскали в черном небе. Прямо перед ними висел аэростат заграждения, показывая свое серебристое брюхо, когда на него попадало отражение луча в миллион ватт.

– Мой поезд отходит через три четверти часа, – сказала устало Рут, ибо она поняла, что Сэм сейчас вряд ли рванет по темным улицам города, чтобы отвезти ее на вокзал. – Пожалуй, мне лучше идти. – Она вылезла из машины. Однако, несмотря на сказанное, продолжала стоять, держа в руке маленький чемоданчик и явно колеблясь – уходить ли?

Сэм молча отошел от машины, продолжая всматриваться в слепые лица домов. Среди них был тот, который ему необходим. Именно в нем сегодня должны перерезать горло мужчине, женщине и ребенку.

Если, конечно, ему не удастся предотвратить это.

И это будет означать, что он изменил ход истории.

Последствия такого поступка невообразимы.

А может, ему следует просто уйти отсюда? Пусть свершится то, что должно свершиться.

Иначе его действия изменят будущее. И даже если он вернется в 1999 год, он может найти мир полностью изменившимся в результате того поступка, который намерен совершить сейчас.

Но не может ли маленькая девочка спустить курок атомной войны в 1955 году?

Неужели дитя из Британии сороковых годов обладает силой, способной сокрушить мир, если оно будет спасено сегодня Сэмом?

Возможно. Разве мало случаев, когда одно-единственное промышленное изобретение меняло облик мира?

Он невольно покачивал головой, одновременно продолжая рассматривать дома. Нет. Надо забыть обо всех этих философских рассуждениях. У него есть возможность предотвратить три убийства. Вот это и есть стартовая линия, вот только это и имеет сейчас значение.

Теперь он отсюда не уйдет.

В своем воображении он видел те существа, которые так походили на зародышей. Они мудро покачивали головами, пока их странные, почти атрофированные пальчики бегали по клавишам машины времени, или как оно там называется, их проклятущее устройство, которое контролирует все. Ах да, говорят они между собой, то человеческое существо в конце концов оказалось трусом, слишком тупым и слабым, чтобы контролировать свое окружение!

– Сволочи! – сказал Сэм, скалясь в небо. И снова тот гнев, который он испытал недавно, потряс все его существо. Эта ярость ставила его на грань безумия. За что вы нас обрекли на это?Ответственные за такое преступление заслуживают того, чтобы им свернули их гнусные шеи, чтобы их давили и крутили, покуда у них не полезут глаза из орбит и пока они не сдохнут с почерневшими губами, мокрые от потоков собственной мочи! Всеобъемлющая волна гнева, безмерная, безграничная ярость снова навалилась на него. Сволочи!

Рут сделала нерешительный шаг в его сторону.

– Сэм, что с вами? Сэм, не надо...

И в этот момент он кинулся на нее, ухватил за отвороты жакета и поволок в кусты.

2

Она попыталась крикнуть. Ее глаза в темноте светились ужасом.

– Сэм! Пожалуйста! Я...

Он закрыл ладонью ее окрашенный яркой помадой рот, стараясь приглушить рвущийся оттуда испуганный крик. Непреодолимый страх сковал Рут, когда он стал запихивать ее в гущу ветвей, где ее не мог бы увидеть никто, проходящий по дороге.

Сэм смотрел в эти вылезающие из глазниц глаза, в которых так ясно читался ужас перед неминуемой смертью.

– Ш-ш-ш, – прошептал он. – Они могут услышать вас.

По тому, как она замолчала, Сэм понял силу обуревавшего ее желания, чтобы эти неизвестные ониуслышали бы ее, а потом примчались ей на помощь.

Сэм не ослаблял свою хватку, держа ее в медвежьих объятиях одной рукой, а другой все еще зажимая ей рот. Ее ужас он ощущал по тому прерывистому дыханию, которое вырывалось из ноздрей Рут прямо в его ладонь. Глаза девушки не отрываясь глядели в глаза Сэма, ожидая того мгновения, когда его руки стиснут се горло.

– Ш-ш-ш, – шептал он, все еще не убирая руки с ее рта. – Сегодня здесь должно произойти убийство.

Ее испуганные глаза округлились и стали похожи на большие мутные диски.

– Да нет, – шепнул он. – Не ты. Не бойся меня. Слушай внимательно. В одном из этих домов живет семья. Она в смертельной опасности. Понимаешь?

Она кивнула, насколько это возможно было сделать, когда у тебя рот заткнут чужой ладонью.

– Я только что видел, что из парадной двери одного из домов вышел человек, бросивший в кусты палисадника какой-то мешок. Я думаю, что это грабитель, а дом – тот самый. И я очень боюсь, что уже поздно. Ты понимаешь, что я говорю?

Она снова кивнула. Ее глаза уже не казались такими испуганными, они смотрели на него с пониманием.

– Извини, мне очень жаль, что я тебя напугал, – сказал мягко Сэм, – но я не хотел, чтобы этот мерзавец узнал, что я тут. О'кей?

Опять кивок. И дыхание на его ладони стало куда спокойнее.

Он отпустил Рут и заметил, что на одной щеке у нее расплылось пятно губной помады.

– Вон тот дом. У которого слегка приоткрыта зеленая дверь.

Она кивнула. Потом спросила:

– Вы детектив?

Сэм чуть было не соблазнился на ложь, но тут же раздумал. Объяснить, почему американец работает в британской полиции, было бы весьма затруднительно.

– Я услышал это в баре. – Он искоса глянул на нее. – Просто стараюсь быть законопослушным гражданином. Вот и все... Ну... Ш-ш-ш... Вот он снова вышел...

Какое-то освещение улице создавали прожектора, чьи лучи частично отражались облаками. При этом слабом свете можно было различить мощную фигуру, осторожно выскользнувшую из двери. В руках она держала какую-то кладь. Сэм услышал звон стекла. Грабитель, видимо, отбирал в доме вещи, которые собирался захватить с собой позже.

Но где же обитатели дома?

Мороз пробежал по телу Сэма и остался где-то в районе желудка. Никто не зовет на помощь. Это очень плохой знак.

Именно он-то и заставил Сэма неслышно перебежать через улицу и спрятаться за зеленой изгородью, тянувшейся между тротуаром и палисадником.

Черт! Все выглядело очень плохо. Поперек входа лежала неподвижная фигура человека. Даже при тусклом свете Сэм видел, что мужчина одет в серый кардиган. Кривая трубка, которую он, видимо, курил, когда вышел, чтобы открыть дверь на стук, лежала на плитах дорожки у самого бордюра клумбы. Лужа чего-то черного и липкого растеклась вокруг головы мужчины на бетонной дорожке.

Сэм, выглянув сквозь изгородь, увидел, что мощная фигура снова появилась. Она не переступила через мертвеца, а просто наступила ему на спину, как будто он был ступенькой, и вышла в палисадник, неся в руках медную кастрюлю.

Сэм отполз назад, когда грабитель подобрался к зеленой изгороди с противоположной стороны. Он услышал, как звякнула кастрюля, когда ее запихали в мешок, где уже лежало что-то стеклянное.

Но был и еще один звук. Очень странный. Сэм склонил голову, прислушиваясь.

Шипение. Странное шипение, будто бекон поджаривают на очень слабом огне. Нет, скорее, будто песок сыплется на газету. Шипение почти непрерывное. И при этом оно явно исходило от фигуры, копошившейся в дальнем конце изгороди.

Сэм поглядел в сторону другой скрючившейся фигурки, но в форме Женских вспомогательных сил. Ее глаза светились во тьме.

Она покачала головой, как будто тоже удивляясь звуку и не зная, как его надо оценить.

Когда грабитель снова вернулся в дом, Сэм шепнул ей:

– Рут! Иди и жди меня в машине.

– Зачем? Тебе может понадобиться помощь.

– Нет, иди и жди. Если я не выйду... сейчас... через четыре минуты, включай сирену – это большая кнопка на руле. Такой звук вызовет на улицу кучу людей.

– Не уверена. Разве ты не слышал сирены воздушной тревоги? Все будут сидеть в своих андерсеновских убежищах[17].

– Ладно. Тогда кричи, вопи. Делай все возможное, чтобы вызвать людей.

– Вызови полицию, Сэм. Ты один не сумеешь...

– Уже нет времени. Я же говорил, что могу опоздать. Ну, иди!

Он ждал, пока она, согнувшись, доберется до машины. Потом, скорчившись, проскользнул в калитку, пробежал по дорожке мимо неподвижного тела (туфли Сэма, когда он вступил в черную лужу, издали липкий хлюпающий звук) и наконец оказался в прихожей дома.

Эти дома были большими.

Винтовая лестница вела в темноту второго этажа. Гробовая тишина.

И ничего, что могло бы указать, где сейчас находится грабитель. И тьма. Непроглядная тьма. Снаружи было темно, но здесь вообще ничего не было видно.

Сэм повернулся. Спина коснулась стены. Он простоял немного. Сердце колотилось, как обезумевший мотор.

Где же грабитель? Он мог притаиться во тьме, наблюдая за Сэмом и доставая из кармана нож.

Сэм поднял руку к горлу, чтобы защитить его от неожиданного удара из темноты.

Потом скользнул в сторону, все еще касаясь спиной стены. Странно. Запах мокрой шерсти, вывешенной на просушку. И еще отвратительная вонь немытого тела. Очень противный запах, совершенно неуместный в этом добротном доме.

Сэм осторожно ощупью обошел круглый столик, потрогал похожий на ящик бакелитовый телефон, шершавую ткань скатерти на столике. Потом его рука дотронулась до чего-то металлического.

Снова что-то вроде ящичка, к которому приделано нечто вроде трубки или воронки. Как слепой, он еще раз провел пальцем по скользкой металлической поверхности предмета. Палец нащупал небольшой выступ. Включатель. Что-то электрическое... Велосипедный фонарь.Слова пронеслись в мозгу как молния. Благодарение Господу,подумал он с облегчением. Взял в одну руку фару и двинулся дальше, напряженно прислушиваясь, не раздастся ли хоть какой-нибудь звук.

3

«Грабитель должен быть здесь, – убеждал себя Сэм, осторожно продвигаясь вдоль стены прихожей. – Он должен быть в одной из комнат, где собирает свою добычу».

Он облизал пересохшие губы.

Наверняка тот мужчина, что лежит в дверях, – отец семейства. Надо полагать, он уже мертв. Значит, остается мать и ее восьмилетняя дочь. Но где же они?

Ощупью Сэм пробирался все глубже и глубже в дом.

Впереди торчал серой могильной плитой прямоугольник открытой двери.

Сэм осторожно вошел в нее, ожидая в любой момент услышать громкий окрик, когда грабитель заметит его.

И вдруг он обнаружил, что уже давно не дышит. Грудь болела, а сердце, казалось, хотело проломить клетку ребер. Эхо его неистового биения разносилось по всему дому.

Глаза Сэма уже привыкли к той струйке света, которая сочилась через не завешенное шторами окно.

Ему потребовалось время, чтобы прийти к заключению, что это стекло не оконное, а вставленное в заднюю дверь кухни. Строгие законы военного времени требовали, чтобы все окна в домах были закрыты плотными шторами, которые не давали бы вражеским экипажам увидеть хоть слабый отблеск внутреннего освещения домов. Так почему же это стекло не имело штор?

И тогда он понял, что штора сорвана: вон она лежит темной грудой на полу кухни.

Наконец-то Сэм мог вздохнуть. И туг же учуял в воздухе сильный запах уксуса.

Когда глаза привыкли к слабому свету, проникающему сквозь стекло (на него была наклеена прозрачная пленка с ромбовидным рисунком), Сэм увидел на плиточном полу кухни нечто похожее на рассыпанную муку.

Разбитый стеклянный сосуд валялся в луже жидкости, которая, видимо, и была причиной запаха уксуса, висевшего в воздухе. На полу валялись и газеты. Сэм даже различил страничку «Таймс» с заголовком «СОЮЗНИКИ ВЫСАДИЛИСЬ ВОЗЛЕ АНЦИО».

Из-под газеты тянулась полоса темной жидкости. В этом слабом свете она казалась черной, но Сэм инстинктивно понял, что это кровь. Как будто кто-то взял широкую малярную кисть и провел ею полосу по плиточному полу.

Взгляд Сэма пополз вдоль этой полосы. Увидел пару женских ступней. Обнаженных. Дальше ноги в брюках, темный свитер.

Он сглотнул.

Тело лежало лицом вниз. Горло перерезано.

Кровь растеклась по обеим сторонам головы, как бы образуя на полу рисунок черных крыльев бабочки.

Несчастная, должно быть, пыталась убежать, но кто-то прыгнул на нее сзади и перерезал ей глотку. Глаза Сэма уже устали от непрерывного вглядывания в темноту, и он подумал, не пустить ли ему в ход велосипедную фару. Однако внезапная вспышка света могла бы послужить отличным указанием для грабителя, прячущегося где-то в одной из комнат этого дома.

Услышав какой-то звук, Сэм оторвал глаза от пола.

Это был раскат, похожий на отдаленный гром. Он даже расслышал слабый скрип воздуха, разорванного падением чего-то очень тяжелого.

Сэм знал, что это не гром. Это начался воздушный налет на город. Сквозь окно он увидел многочисленные световые точки, скользящие по небу наподобие падающих звезд.

Должно быть, это заградительный огонь расположенных вокруг города противовоздушных батарей. Их зенитки начали стрелять по приближающимся самолетам противника.

Вспышка света осветила кухню подобно молнии. Затем удар, от которого задребезжали чашки в сушилке.

Сэм снова посмотрел на труп женщины.

Но где же девочка?

К этому времени он уже сумел убедить себя, что опоздал.

«Значит, все же невозможно вернуться в прошлое и изменить ход событий», – подумал Сэм. И теперь, безусловно, наступит такой момент, когда он будет бежать отсюда, но его заметит репортер из газеты.

Но где же убийца?

Сэм был убежден, что тот находится здесь, в доме.

И поскольку Сэм кипел от гнева, то он был вполне готов расправиться с убийцей сам, пустив в ход собственное представление о правосудии.

Сэм поглядел на часы. Десять тридцать без одной минуты. Наверняка Рут уже давно забавляется клаксоном.

Теперь это ничего не значит.

Он провалил дело.

Трое людей убиты.

Ах, если б он был хоть чуточку побыстрее.

Черт! Сэм сжал кулаки.

В это время, заглушая гром взрывающихся где-то бомб, послышался другой звук, гораздо более близкий.

Опять шипение. Звук сухого песка, падающего непрерывной струйкой на газетный лист.

Сэм повернул голову в сторону двери в кухню.

Сам по себе этот звук был лишен смысла. Идентифицировать его было невозможно.

Но Сэм знал, кто этот звук издает.

Убийца.

Он крадется к кухне.

Сэм поглядел, куда бы спрятаться.

4

Шипение стало громче.

Из-за мойки и отжимного катка для белья Сэм увидел появившиеся ноги. В темноте разглядеть их было трудно – так, плохо различимые очертания.

Ноги двинулись к двери, потом остановились.

Шипение продолжалось.

И снова Сэму показалось, что это песок, падающий на бумагу. Он сжал велосипедную фару так сильно, что заныли пальцы.

Ноги не двигались.

Может быть, грабитель знает, что Сэм здесь?

Бандит явно решал какую-то проблему.

Сэм даже представил себе, как тот смотрит то сюда, то туда, ожидая увидеть скорчившуюся фигуру.

И тут Сэм понял, что убийца, должно быть, рассматривает кровавую полосу на полу.

Она чем-то удивила его.

Но чем?никак не мог понять Сэм.

Почему убийца перестал грабить дом, явился сюда и стоит так долго, глядя на кровавую полосу на полу?

Очевидно, она была сделана женщиной, когда та ползла по полу кухни. С перерезанным горлом она пыталась доползти...

Куда?

Было бы разумно предположить, что она ползла к двери, ведущей на задний двор.

Если она пыталась убежать, то да!

Но нет. Она ползла от двери.

Сэм решился перевести взгляд подальше – за отжимные вальцы. Черт! Ну хоть бы какое-нибудь оружие! Тогда не пришлось бы забиваться в щель, точно испуганный щенок. Хотя Сэм почти не дышал, но он опять почувствовал запах мокрой шерсти. Теперь было ясно, что он исходит от грабителя.

Фигура грабителя стояла к нему спиной. Горбатый, почти безголовый силуэт в темной комнате.

Совершенно очевидно: он присматривается к кровавой полосе. Затем повернулся к небольшой дверце, вделанной в стену кухни. Она вела либо в стенной шкаф, либо в кладовку.

Гром взрывов слышался ближе и громче. Где-то свирепо залаяла собака. Целая серия взрывов заставила весь дом вздрогнуть. Зазвенела утварь, закачались картины на стене.

И снова тишина.

Теперь Сэм слышал собственное дыхание.

И в этот момент и он, и грабитель пришли к одному и тому же решению.

Женщина с перерезанным горлом пыталась добраться до той дверки в стене. Потому что...

Согнувшаяся фигура торопливо двинулась к низкой дверке.

Потому что именно там спряталась маленькая девочка!

Сэм встал как раз в то самое мгновение, когда вспышка света залила всю кухню. Это был холодный голубоватый свет, дрожащий, трансформирующий все, что видел Сэм, в нечто вроде сцены из старого немого кинофильма.

Стены, только что ярко освещенные, вновь утонули в темноте, а затем снова и столь же быстро осветились, как будто этот сверкающий голубоватый свет выключался и включался где-то за дверью на черный ход.

И в этот момент убийца рывком открыл дверь стенного шкафа.

Там, сидя на полу, с коленями, прижатыми к груди, скорчилась маленькая девочка.

Вот оно!

Сэм двигался с быстротой, будто он был ядром, выпущенным из пушки.

– Не тронь ее! – заорал он, стремительным прыжком пересекая кухню.

В ту минуту, когда фигура убийцы повернулась к Сэму, колеблющийся свет погас.

Внезапная темнота.

Сэм встал как вкопанный.

В руках у него была только велосипедная фара.

Он направил ее туда, где стояла темная фигура, одновременно нажимая на кнопку включения.

Желтый свет высветил лицо грабителя.

И тут же шипение многократно усилилось.

Сэм ошеломленно уставился в лицо убийцы.

В его ушах прозвучал жуткий крик.

Сэм понял – это кричал он сам.

Потому что там, в прыгающем свете фары, было лицо убийцы. Вид этого лица поверг Сэма в ужас. Он буквально окоченел.

Это было крупное изуродованное лицо, похожее на лицо демона, даже не лицо – карикатура. Нос напоминал клюв, подбородок металлически отливал щетиной. Широкая синяя полоса татуировки шла вдоль верхней губы, как бы изображая усы. Другие, но уже вертикальные синие полосы бежали от нижней губы до подбородка, создавая эффект синей бороды.

Но не это было самым ужасным. Не это напугало Сэма до такой степени, что у него занемела спина.

На голове монстра торчали три живые змеи.

Они медленно раскачивались из стороны в сторону, их языки высовывались из пастей, а тот шелест, который он слышал, теперь превратился в злобное и громкое шипение.

Сэм невольно сделал шаг назад и спиной наткнулся на стол.

У него не было сил оторвать глаз от этого лица.

Змеи торчали из него, как будто выглядывали из дыр в голове статуи.

Одна торчала из самой макушки черепа, подобно резиновому рогу.

Другая выходила прямо изо лба, там, где шла нижняя линия волос. Третья – это было самое ужасное – фактически вылезала из левой глазной впадины, там, где должно было быть глазное яблоко.

Маленькие черные бусинки глаз, сидевшие в зеленоватых змеиных головках, действовали гипнотически. Раздвоенные языки дрожали все быстрее, а шипение делалось все громче.

Что же до языка самого монстра, то он тоже вылезал изо рта и как бы копировал быстрые движения змеиных языков. Его единственный глаз неотрывно всматривался в лицо Сэма – неморгающий, злобный, враждебный.

Фигура шевельнулась.

Одним быстрым как молния движением она оказалась возле Сэма и схватила его за горло. Без всяких усилий монстр толкал его назад, пока Сэм не оказался лежащим поперек стола.

В следующую секунду убийца поднял свободную руку. В слабом свете Сэм увидел в ней отблеск широкого лезвия топора.

Он понимал, что только доли секунды отделяют его от момента, когда его голова скатится с плеч.

Бомбы продолжали падать и взрываться. Кухонная утварь дребезжала в ящиках, точно нервные женщины в перебранке.

Сэм дернул головой и одновременно попытался ухватить руку, державшую топорище. Рука была мускулистая, толстая.

Убийца навалился на Сэма, а затем отбросил его руки в стороны, точно это были руки ребенка.

Змеи тянулись от головы монстра, стараясь вцепиться в лицо Сэма. Глаза их горели. Чудовищно громкое шипение, казалось, заглушало взрывы бомб.

И вдруг грянула музыка.

Сэм мотнул головой – он не мог понять, что происходит.

Воздушный налет... Человек со змеями на лице...

Звуки «Адского нетопыря» разносились по всему дому на волнах гитарных струн. От басовых нот труб вибрировали стекла окон, гром барабанов имитировал столкновение миров. Дьявольская какофония звуков. А затем на волнах этой чудовищной музыки всплыли оглушительные голоса певцов.

Музыка поразила и монстра.

Его голова дернулась. Он вслушивался.

И тогда Сэм воспользовался благоприятным моментом.

Одной рукой он дотянулся и схватил ту змею, которая росла из глазницы. С силой рванул ее на себя.

Монстр взревел от боли.

Сэм потянул еще сильнее. Тело змеи вытянулось, будто было резиновое. Он чувствовал, как она извивается в его крепко сжатом кулаке, как она сокращается и вытягивается, будто плотное теплое тело из мышц, костей и хрящей, пытающееся вырваться из тисков.

И Сэм рванул ее еще сильнее.

Монстр визжал в страшной агонии. Но тем не менее наугад рубанул топором.

Сэм рванулся и отклонил голову в сторону, так что лезвие прошло в миллиметре от его щеки и глубоко врезалось в деревянную столешницу.

Теперь монстр мог схватить Сэма за руку. Но тот все равно продолжал рвать змею, так что кожа на лице монстра поднялась чем-то вроде пирамидки.

Из того места, где плоть змеи срослась с плотью лица человека, капала кровь.

Сэм потянул еще сильнее.

Теперь кровь текла градом кровавых слез.

Монстр издал нечеловеческий вопль.

Но и крича, он все равно продолжал рвать топор из доски.

А музыка гремела все громче. Барабаны бешено били в ушные перепонки. Впрочем, вполне возможно, это был грохот взрывающихся бомб, отлично вписавшийся в музыку.

– Беги! – крикнул Сэм. – Беги!

За спиной монстра со змеями на лице послышалось быстрое движение. Сэм чуть приподнял голову и увидел маленькую девочку в одной ночной рубашке, которая в это мгновение исчезала за кухонной дверью. Монстр ослабил свою хватку на рукоятке топора. Лезвие не сдвинулось.

Как будто отмахиваясь от комара, он со страшной силой ударил по лицу Сэма.

Удар развернул голову Сэма в другую сторону. Громко скрипнули зубы.

Он выпустил змею из кулака.

Пыхтя от напряжения, монстр схватил топорище обеими руками, рассчитывая освободить застрявшее лезвие.

Ничего не видя, Сэм свалился со стола и помчался к двери.

Когда он выскакивал за дверь, топор просвистел в воздухе и вонзился в дверной косяк.

А Сэм мчался – вот он уже у входной двери, вот перепрыгивает через тело убитого мужчины, вот бежит по дорожке палисадника к калитке.

Далеко впереди, в сквере, еще виднелась маленькая фигурка бегущей девочки.

Он мчался за ней, но тут из тени выступила другая фигура, с поднятыми руками.

Сэм ожидал, что снова увидит стальной отблеск топора, но вместо этого ярко вспыхнул свет.

На долю секунды Сэм остановился, но этого было достаточно, чтобы увидеть корреспондента – человека с очками Бадди Холли. Тот опустил свою камеру и вглядывался в лицо Сэма, словно желая запомнить его на всю жизнь.

Корреспондент опять отступил в тень как раз в тот момент, когда мощная фигура убийцы выскочила из калитки, держа топор обеими руками.

Сэм снова бросился за девочкой. А за ним монстр с топором.

Глава 31

Когда Сэм выбежал на зеленую траву сквера, он оглянулся. Впервые он обратил внимание на одежду монстра. Еще никогда в жизни ему не приходилось видеть ничего подобного. Этот человек выглядел как какой-то воин-варвар, спустившийся с далеких гор. Его топор был вовсе не предметом домашней утвари, предназначенным для рубки дров. Это был боевой топор с длинной немного искривленной рукоятью. Топорище заканчивалось острой металлической пикой, чтобы наносить колющие удары или выкалывать глаза.

Тогда же Сэм увидел и Рут, которая стояла около автомобиля.

По какой-то причине она не обнаружила кнопку сирены. Вместо этого она включила плеер, пустив его на полную мощность. И этого хватило, чтобы отвлечь внимание монстра в самый критический момент. Иначе голова Сэма уже давно валялась бы на полу, похожая на футбольный мяч.

Звуки «Адского нетопыря» неслись над сквером, эхом отражаясь от стен окружавших его домов.

Однако никто не спешил выйти из них, чтобы узнать, кто ответствен за этот чудовищный грохот. Все, видимо, решили оставаться в своих убежищах до тех пор, пока вражеские бомбардировщики не улетят восвояси.

Теперь Сэм бежал по траве.

К этому времени девочка уже успела добежать до церкви и протиснулась сквозь металлическую ограду кладбища.

И снова яркий голубоватый свет залил всю сцену. Он дрожал, как дрожит освещение в старых немых черно-белых лентах, превращая движение в серию отдельных стоп-кадров.

Вот тогда-то Сэм и понял, откуда исходит этот свет.

Впереди прямо на траве лежало нечто, похожее на банку от пива. Она горела ярким голубоватым светом, а из дерна, на котором она валялась, поднимались многочисленные струйки белого дыма.

«Зажигалка!» – подумал Сэм. Вместе с мощными фугасными бомбами бомбардировщики сбрасывали и «зажигалки». Они были чуть крупнее пивных банок, заполнялись легковоспламеняющимися химикатами, их сотнями сбрасывали на города, чтобы поджигать здания и превращать целые кварталы в угли и пепел.

Другой точно такой же снаряд лежал на дороге прямо перед Сэмом. Он тут же вспыхнул голубым пламенем, разбрасывая искры, поджигавшие траву.

Сэм снова рванул вперед, время от времени поглядывая на бело-голубую рубашку девочки, которая пыталась спрятаться между могильными памятниками.

Что бы ни случилось, а Сэм не позволит этому безумному убийце схватить девочку.

Теперь это стало для Сэма чем-то вроде священного долга. И больше ничто уже не имело значения.

Если он спасет девочку, он сможет изменить историю. И тогда может появиться шанс, что они спрыгнут с этой проклятой дьявольской карусели, которая волочит их сквозь время.

Кроме того, случилось нечто еще более важное, более фундаментальное. Ему необходимо спасти эту малышку. Он не имеет права допустить ее убийства, не даст ей пойти по следам матери и отца.

Он достиг ограды кладбища и тут же услышал грохот взрыва, донесшийся со стороны поля на другой стороне дороги.

Хотя Сэм ничего не видел, но взрывная волна все же догнала его.

Он оглянулся.

Монстр со своими змеями на лице все еще гнался за ним.

«Чем можно, черт побери, остановить этот Джагернаут»? – мрачно подумал он. Этот воин сам похож на танк.

Сэм хоть и был слегка контужен последним взрывом, но быстро добежал до ограды. Она состояла из металлических имитаций копий, заканчивавшихся острыми плоскими наконечниками. Надеясь не поскользнуться и не повиснуть на них, Сэм полез на ограду.

На кладбище несчастная испуганная девочка все еще пряталась за памятником. К сожалению, она была видна как на ладони.

Надо схватить ее и бежать изо всех сил. В любом случае он должен отыскать ей безопасное убежище.

За его спиной монстр преодолевал ограду. В свете зажигалок широкое лезвие топора отливало синевой. А над головой ревели самолеты.

Еще одна волна нацистских бомбардировщиков. Их моторы звучали как плохо отрегулированные двигатели мотоциклов.

Прожектора шарили в разрывах облаков. Часто звучали залпы зенитных установок.

Сэм уже почти догнал девочку, когда услышал крик. Голос был женский, рассерженный.

Он оглянулся и увидел Рут, которая стояла, растопырив руки, как будто хотела поймать непослушного цыпленка.

Глаза у Сэма чуть не выскочили, когда он увидел, что Рут загораживает дорогу монстру, вооруженному топором.

– Лежи и не двигайся, – шепнул он девочке, прятавшейся за могильной плитой. – Я сейчас вернусь. Ш-ш-ш...

Он не мог позволить этой тоненькой девушке из Женских вспомогательных сил встретиться один на один с монстром.

А монстр уже остановился и в некотором удивлении смотрел на Рут, вероятно, прикидывая, каким оружием может располагать эта маленькая женщина, чтобы остановить его?

Вся эта сцена была ярко освещена бело-голубым светом многочисленных зажигалок, разбросанных вокруг.

Ядовитый дым щекотал ноздри Сэма. Сзади он слышал чихание девочки.

Монстр поднял топор, намереваясь снести голову Рут.

Сэм, опустив голову, мчался вперед, надеясь успеть, покрыв пятьдесят ярдов, врезать монстру плечом в бок и тем самым покачнуть его. Если же удастся сбить его с ног...

Но ему удалось сделать лишь несколько шагов.

Земля взметнулась ввысь темной колонной прямо перед Сэмом.

Он не только остановился, его отбросило назад с невероятной силой, которая ударила его в грудь, будто мощный грузовик.

Он падал, взрывная волна давила ему на ребра, но он уже знал, что произошло. Бомба упала прямо перед ним, подняв в воздух дерн и обломки могильных плит.

Дыхание еще не полностью вернулось к нему, но он уже стоял на ногах.

Впереди дымилась воронка.

– Рут... Рут...

Кричать было почему-то больно.

Но он все равно кричал:

– Рут!..

Воронка вполне могла вместить в себя средних размеров семейный автомобиль. Ее окружал валик упавшей сверху земли. Из глубины воронки шел дым.

– Рут? -Двигаясь точно пьяный, Сэм обошел яму по периметру, не отрывая глаз от дымящегося кратера. – Рут?

Он оглядел кладбище. Большинство могильных плит лежало на земле.

А с темного неба продолжали падать стебли травы, унесенной вверх взрывом. Теперь трава плавно опускалась вниз.

Зеленый снег. Он снял стебелек со своей груди и удивленно поглядел на него.

И тогда он заметил еще нечто – похожее на кусочек фольги, прилипший к его рубашке.

Он тронул фольгу пальцем.

Острая боль пронзила все тело и замерла где-то в мозгу.

Он снова дотронулся до серебристого кусочка.

Снова та же боль.

Понимание медленно добиралось до мозга.

Этот серебристый кусочек металла был осколком, шрапнелью, которая вонзилась ему в грудь после того, как бомба взорвалась.

Он поглядел на пальцы. Кровь.

На земле валялся какой-то предмет размером со «Сникерс». Головка змеи, срезанная осколком с головы монстра. Из пасти безжизненно свисал раздвоенный язык.

Сэм отбросил ее.

– Рут?

Голос звучал глухо, он слышал его как сквозь вату. Взрыв повредил ему слух.

– Рут?

Несколько шагов вперед – и Сэм увидел изогнутый торс и члены, мертво свисающие с кладбищенской решетки. На копьях, как будто специально уложенное, висело поперек ограды тело напавшего на него монстра.

На дороге валялся, отброшенный туда взрывом, боевой топор. Наконечники копий ограды прошли сквозь живот монстра. Острые концы, окрашенные кровью, торчали из одежды убийцы.

Хотя Сэм видел, что грудь монстра вздымается и опадает слабыми вздохами, но сознания уже не было.

Монстр умирал.

– Рут!

Сэм повернулся и пошел обратно к воронке. Он увидел множество людей, возникших из темноты. Каски полицейских, бойцы Гражданской обороны, медики из «Скорой». Один из них осторожно прижимал к груди девочку.

Даже с большого расстояния Сэм видел, что она невредима.

Сейчас на этой девочке было сосредоточено всеобщее внимание. Сэм не слышал слов, но он их прекрасно мог вообразить. Девочке обещали всю любовь и всю заботу, на которую способны люди. Теперь она принадлежала им, она была частью их мира.

А Сэм уже не чувствовал себя частицей их мира.

Их жизнь, их битвы, их трагедии будут продолжаться, но он не станет вносить в них свою лепту. И не станет влиять на них. Он был как футбольный игрок, которого заставили уйти с поля, не доиграв игру.

Остальная команда будет продолжать комбинацию, но уже без него.

Он снова подошел к краю воронки. И опустился на колени.

Из раны в груди толчками шла кровь, но он ее уже не ощущал.

И звон в ушах тоже стихал.

Мир становился каким-то зыбким. Реальность теряла четкость очертаний.

И снова его взгляд упал на бровку воронки, состоявшую из земли и обломков камней.

Из обломков он извлек кепи.

Эмблема была ему незнакома, но он знал, что она означает.

– О, Рут, – шепнул он. – О, Рут... Мне так жаль... Из-за меня ты опоздала на свой поезд.

Его тело содрогнулось.

– Прости меня. Рут...

А затем, еще когда его кровь капала на изодранное кепи, мир, казалось, бешено рванулся у него из-под ног.

И оказалось, что он уже не здесь.

Он стремительно падал.

В какое-то другое место. И в другое время.

Глава 32

1

Прошло лишь полчаса, если считать от последнего прыжка во времени, когда Сэм и Николь вошли в помещение музея в Гостевом центре. Как они и предполагали, трупы уже исчезли.

– Вышли из игры, – без всякого выражения сказала Николь, кивком указав на то место, где еще недавно лежали тела.

– А все остальное осталось как было, – пробормотал Сэм.

Он провел рукой по груди. Всего несколько минут назад, как ему казалось, он стоял на коленях возле бомбовой воронки, с осколком шрапнели, торчавшим между ребер. Кровь струей стекала по его лимонной рубашке. И вот он здесь – безупречно чистенький и новенький, как монетка, только что вышедшая из монетного двора. Рубашка будто сейчас из-под утюга. И легковушки с автобусом стоят на тех же местах, где стояли перед самым первым прыжком. В баках горючее, причем в том количестве – до последнего литра, – в каком оно было тогда.

А может, их вовсе и не транспортируют сквозь время, а просто восстанавливают заново при каждом новом прыжке – превосходные копии с великолепного оригинала?

– Во всяком случае, место для новых освободилось, – сказала Николь, открывая дверь, чтобы Ли и остальные мужчины смогли внести сюда тех, кто погиб во время последнего временного прыжка. Сэм попытался припомнить лица умерших, их удивленное выражение, широко открытые глаза, все, что появилось мгновенно в тот момент, когда ветви деревьев ворвались в их грудные клетки и головы, подобно рогам обезумевших северных оленей. Как раз в эту минуту Джад еще пытается с пилой в руке освободить трупы погибших туристов.

Вполне возможно, что вся эта возня с перетаскиванием трупов во временный морг бессмысленна, но им всем кажется, что они делают правильноедело. Разумеется, трупы все равно исчезли бы при очередном прыжке. Но люди привыкли хоронить своих покойников, соблюдая определенный ритуал, насчитывающий чуть ли не тысячи лет. В данном случае этот ритуал был далек от кремации и погребения и скорее напоминал обычаи древних эскимосов, которые выносили своих умерших на лед, где их поедали белые медведи.

Куда исчезали тела при каждом новом прыжке, Сэм не знал. Вполне возможно, что их отправляли в туманное далекое будущее, где похожие на зародышей потомки Человечества производили вскрытие. Он представил себе тела, лежащие на прозекторских столах, сердца, легкие, мозги, тщательно взвешенные и помещенные в банки с формальдегидом, готовые к отправке на музейные полки.

Эти ментальные картинки анатомического театра и ученых Будущего, изучающих тела, были невероятно точны и отчетливы, хотя Сэм и понимал, что все это результат его воображения. Да, именно отсутствие точных фактов о том, почему они несутся сквозь время, заставляет его воображение работать в таком направлении. Сэм просто сгорал от желания получить ответ. Любой ответ.

Каков бы он ни был, он будет лучше блуждания в черной бездне незнания.

– Вот они и пришли, – сказала Николь. Она взяла на себя заботы о похоронах; ее курсы по подготовке «сопровождающих» дали ей определенное понимание того, как следует поступать в чрезвычайных ситуациях.

Ли Бартон и еще двое мужчин втащили на двери, снятой с туалета и превращенной в носилки, еще один труп.

Сэм помог им пронести дверь с лежавшим на ней телом те последние несколько футов, где надо было осторожно маневрировать между экспонатами и застекленными шкафами. Сэм старался не смотреть на лицо трупа, но все же в его памяти остались сухие ветви, торчавшие изо лба мертвеца, что придавало ему странный вид оленя-самца.

На двери-носилках была табличка со словом «занято». Абсурдная деталь, которая не имела прямого отношения к происходящему. Однако внимание Сэма цеплялось за эту деталь, которая как бы хранила в себе воспоминание о цивилизованных нормативах. Да и вообще приятнее было смотреть на нее, нежели на гротескно изувеченное лицо человека, чей мозг «слился» с ветвями дерева.

Как раз в этот момент в дверях музея возник Джад.

– Сэм, – сказал он, немного задыхаясь. – Ролли появился. И я думаю, тебе следует принять участие в разговоре с ним.

2

Глаза Ролли сверкали под копной рыжих нече