Book: Чары зари



Катарина Керр

Чары зари

На благо королям он поднимает меч

Врагам своей страны выходит он навстречь;

Но как поток весной, но как бескрайний лес

Текли его враги, и копья до небес…

Годдодин Анейринский

* * *

Посвящается памяти Раймонда Эрла Керра (1917-1987), офицера и джентльмена


Как всегда, я должна выразить благодарность многим:

Пэт Аобрутто, моему редактору, одной из лучших. Она не устает кидаться за меня в бой, в то время как этот проект все разрастается и разрастается.

Элизабет Помейде и Майклу Ларсену, моим агентам, которые в большей мере друзья, чем деловые партнеры;

Марте Грабиен, которая оказала мне неоценимую помощь в приобретении компьютера;

Нику и Деборе Грабиен, которые приложили немало усилий, чтобы установить новый компьютер после его приобретения;

Джону Джакобсену, моему лучшему критику, который всегда меня поддерживает. Он, несомненно, стал бы «серебряным кинжалом», если бы ему довелось жить в Дэверри!

Элис Брахтин, моей матери, которая, к своему большому удивлению, обнаружила, что ей на самом деле нравятся странные вещи, которые я пишу.

И, как и всегда, Говарду Керру — моему мужу.

ПРОЛОГ

Весна 1063

Изучающие двеомер часто жалуются, что он говорит загадками. Но у этих загадок есть причина. В чем она заключается? Ну, это само по себе загадка.

«Тайная книга друида Кадеаллона.»

На лугах и пастбищах к западу от королевства Дэверри понятия «день» и «месяц» не имели никакого значения. Медленно тянулись годы, сезоны сменяли друг друга. Во время сильных зимних дождей трава становилась голубовато-зеленой, и серое небо висело низко над землей. Весной реки выходили из берегов и затопляли долины. Ивы и ореховые кусты, покрытые первой бледно-зеленой листвой, высовывались из разлившихся озер. А потом наступало сухое жаркое лето, трава желтела, и любой костер мог превратиться в лесной пожар. Затем начинались первые слабые осенние дожди, на короткое время распускались дикие цветы, тут и там виднелись пурпурные и золотые бутоны… Народ перегонял табуны лошадей и отары овец на север во время летней жары и на юг — во время зимних холодов. Передвигаясь, то туда, то обратно, они отмечали лишь мелкие перемены: первого сбросившего рога самца оленя, последнюю землянику. Поскольку во время долгих странствий боги всегда находились рядом, эльфам не требовались никакие особые праздники в их честь. Когда встречались два или три аларли, устраивался пир с песнями, чтобы отпраздновать встречу друзей.

Тем не менее, один день в году отличался от всех остальных. Это был день весеннего равноденствия, который обычно отмечал начало наводнений. Высоко в горах на севере таяли снега, и вода потоком неслась вниз, через луга и пастбища. Некогда, в далеком прошлом, другой поток — поток крови — пронесся по этим лугам и пастбищам с севера на юг. Хотя представители эльфийской расы жили в среднем по пятьсот лет, к этому времени не осталось никого, кто помнил бы те мрачные годы не понаслышке, но Народ все равно не забыл о трагедии. Эльфы учили своих детей всегда вспоминать о случившемся. В день весеннего равноденствия собиралось от десяти до двенадцати аларли, чтобы отметить День Поминовения.

И хоть Эвани Саламандериэль рвался на восток, в Дэверри, он никогда не покинул бы эльфийские земли, пока эльфы не отметили этот самый священный и ужасный из всех дней года. Вместе с отцом, бардом Девабериэлем Серебряная Рука, он прибыл с морского побережья к месту слияния рек Корапан и Делондериэль, что рядом с участком девственного леса, который отмечал границу пастбищ. Там отец с сыном, как и ожидали, нашли место алардана — встречи нескольких кланов.

В высокой траве расположилось около двухсот разукрашенных шатров, расписанных красными, пурпурными и голубыми цветами. Неподалеку мирно паслись табуны, бродили отары овец. На небольшом удалении от остальных стояли десять простых шатров без украшений, грубо сшитых из плохо выделанных шкур.

— Клянусь самой богиней Черного Солнца! — воскликнул Девабериэль. — Похоже, к нам решил присоединиться кое-кто из лесного народа.

— Вот и хорошо. Им давно пора избавляться от страха перед себе подобными.

Девабериэль согласно кивнул. Он был исключительно красив, со светлыми, как лунный свет, волосами, длинными заостренными ушами и глубоко посаженными синими глазами с вертикальными кошачьими зрачками. Эвани унаследовал от него цвет волос, во всем остальном он походил на мать, представительницу человеческой расы: зрачки серых, словно подернутых дымкой, глаз, были круглыми, а уши, слегка заостренные, все же не обращали на себя особого внимания людей.

Отец с сыном поехали дальше, управляя восьмью конями, два из которых тащили повозку, нагруженную всем их добром. Поскольку Девабериэль являлся бардом, а Эвани — гертсином, то есть рассказчиком и менестрелем, им не требовались больших табунов, чтобы прокормить себя. Когда отец с сыном подъехали к шатрам, Народ выбежал навстречу, приветствуя их. Они сражались за честь накормить барда и его сына.

Отец с сыном выбрали место для своего рубиново-красного шатра рядом с шатром Танидарио, старой подруги барда. Хотя она часто давала отцу Эвани советы и помогала Девабериэлю растить сына-полукровку, Эвани не мог думать о ней, как о матери. В отличие от его матери в Элдисе, которую он едва помнил, — нежной, бледной и пухленькой, — Танидарио была охотницей, мускулистой, ростом в шесть футов, с прямой как стрела спиной. Она заплетала черные как смоль волосы в тугую косу, спускавшуюся до талии. Она поцеловала Эвани в щеку, положила руки ему на плечи, отодвинула от себя и с улыбкой стала рассматривать. Танидарио улыбнулась, словно собираясь сказать, как сильно он вырос.

— Готов поспорить: ты с нетерпением ждешь весенней охоты, — опередил ее он.

— Определенно, малыш. Я подружилась с лесным народом, и они предложили показать мне, как охотиться с копьем в густом лесу. Я с нетерпением жду этого,

Эвани просто улыбнулся.

— Я тебя знаю, — Танидарио засмеялась. — Для тебя охота означает поиск мягкой постели с симпатичной девушкой. Ну, может, когда ты окончательно вырастешь, то будешь все воспринимать несколько по-другому.

— Этой весной мне исполнится семьдесят четыре.

— Просто ребенок, — она растрепала ему волосы мозолистой рукой. — Ну, пошли. Праздник уже начинается. А куда отправился твой отец?

— Он с другими бардами. Папа будет петь сразу же после Рассказа.

У реки соорудили платформу, связав несколько повозок. На ней и стоял Девабериэль — совещался с четырьмя другими бардами. Перед сценой собралась толпа. Взрослые сидели в траве, скрестив ноги, а беспокойные дети бродили вокруг. Эвани и Танидарио устроились с краю, рядом с небольшой группой представителей лесного народа. Хотя те выглядели как другие эльфы, но одевались в грубые кожаные одежды, и у каждого мужчины имелась небольшая палочка с зазубринами, украшенная перьями и обвязанная цветными нитями. Эти палочки среди лесного народа считались волшебными. Хотя они обычно жили в густых лесах на севере, временами некоторые из них приходили на юг — торговать. Поскольку лесной народ так и не стал по-настоящему цивилизованным, этим эльфам удалось избежать событий, которые они сегодня собрались помянуть вместе с остальными.

Постепенно все разговоры стихли, и дети уселись рядом с родителями. Четыре барда на платформе — и среди них Девабериэль, — заняли места в задней ее части. Они скрестили руки на груди и слегка расставили ноги — почетная стража за спиной рассказчика. Манавер, сын Контариэля, старший из всех, вышел вперед и высоко поднял руки над головой. Пораженный Эвани понял, что это — последний год, когда Манавер пересказывает историю. По его лицу уже читался возраст, появилось много морщин, стали заметны мешки под глазами, а волосы поседели и поредели. Когда у кого-то из представителей Народа появлялись признаки старения, это означало, что он скоро умрет.

— Его отец жил во время Великого Пожара, — прошептала Танидарио.

Эвани понимающе кивнул. Манавер уже опускал руки.

— Мы собрались здесь, чтобы вспомнить, — его тренированный голос, казалось, прогрохотал в тишине.

— Чтобы вспомнить, — выдохнула толпа со вздохом. — Чтобы вспомнить Запад.

— Мы собрались здесь, чтобы вспомнить города, Ринбаладелан с его прекрасными башнями, Танбалапалим с широкой рекой, Бравелмелим с многоцветными мостами… Да, чтобы вспомнить все те города и деревни, все великолепие далекого, далекого Запада. Их отобрали у нас, и они лежат в руинах, где рыскают совы и лисы; сорняки и чертополох растут во дворах дворцов семи королей.

Толпа отозвалась бессловесным вздохом. Эльфы устроились поудобнее, чтобы внимать рассказу, который некоторые из собравшихся слышали уже пятьсот раз, а то и больше. Несмотря на то, что Эвани был наполовину дэверрийцем, он почувствовал, как в горле у него поднимаются рыдания и он сожалеет об утраченном великолепии и мирных годах, когда далеко на западе, в горах и орошаемых долинах, Народ жил в городах, полных чудес, и занимался искусствами и ремеслами. Их изделия стали в конце концов, такими идеальными, что некоторые утверждали, будто в их создании использовался двеомер.

Более тысячи лет назад, пока не начался Великий Пожар, несколько миллионов представителей Народа жили в мире под управлением семи королей. Затем появились предзнаменования. На протяжении пяти зим выпадало много снега, и он лежал высокими сугробами; на протяжении пяти лет весной река сильно разливалась. На шестую зиму фермеры из самой северной провинции сообщили, что волки, похоже, сошли с ума — они охотятся большими стаями и набрасываются на путников на дорогах. Мудрецы согласились: волки в отчаянии, они голодают, а это, вкупе с непогодой, означает голод в горах. Возможно, даже болезнь растений или чуму. Эпидемии могут двинуться на юг. На совете семь королей строили планы, обсуждали справедливый способ заготовки съестных припасов и распределения их среди нуждающихся, а также введение небольшого налога. Предстояло собрать отряды и совладать с волчьими стаями. Короли также пригласили мастеров двеомера и мудрецов, чтобы те своими практическими знаниями помогли бороться с надвигающейся угрозой. На шестую весну отряды королевских лучников отправились на север. Они полагали, что всего лишь охотятся на волков.

Когда началась атака противника, она походила на лавину, и лучники быстро погибли один за другим. Никто не знал, кто эти враги. Они не были ни людьми, ни эльфами. Какой-то приземистый народец, вроде огромных карликов, одетых в шкуры и вооруженных грубыми копьями и топорами. Несмотря на жалкое вооружение, коренастые воины сражались с такой яростью и неистовством, что, казалось, их не беспокоит, выживут они или погибнут. Их насчитывались тысячи конников. Когда на север вместе с новыми отрядами отправились мудрецы, они сообщили правителям Народа, что язык Орды им совершенно неизвестен. Голодные, в отчаянии убегающие от какой-то катастрофы, разразившейся у них на родине, завоеватели сжигали все на своем пути, они убивали и грабили окрестных поселян. Поскольку Народ никогда до этого не видел лошадей, у атакующих имелись большие преимущества: вначале неожиданность, потом, когда эльфы привыкли к наводящим ужас животным, — скорость и подвижность. К тому времени, как эльфы поняли, что лошади страдают от стрел еще больше, чем всадники, север был для Народа потерян, а Танбалапалим превратился в груду тлеющих обломков и разбитых камней.

Короли собрали Народ и повели на войну. Все мужчины и женщины, которые могли держать в руках лук, отправились на север. После этого сражения пошли с равным успехом. Хотя погребальные костры день и ночь горели вдоль дорог, завоеватели продолжали наступать и под дымом. Королю Эламандериэлю, чье имя означало «Поклявшийся Солнцу», было жаль этих огромных карликов, в отчаянии покинувших родные земли, и он попытался провести с предводителями переговоры. Король предложил им восточные пастбища. В ответ они убили и его самого, и его почетную стражу, а голову Поклявшегося Солнцу насадили на длинное копье и много дней носили перед своими воинами. После этого им уже не предлагалось никакой милости. Дети отправились на север с луками, чтобы занять места погибших родителей, но, тем не менее, Орда продолжала наступать.

К осени средние провинции были сметены кровавым потоком. Хотя многие представители Народа отступили на побережье в последней, отчаянной попытке удержать Ринбаладелан, большинство убежали, забрав крупный рогатый скот и набрав табуны лошадей — животных, которые давали завоевателям такое преимущество в самом начале. Они нагрузили фургоны и отправились на восток, на те самые луга и пастбища, к которым с таким презрением отнеслась Орда. Ринбаладелан сражался всю зиму, а весной пал. Толпы беженцев прибыли на восток с жуткими рассказами, которые уже стали такими привычными. Варвары изнасиловали женщин, детей они убивали и съедали, а дома предавали огню, причем в них погибали слабые, у которых не хватало сил бежать. Эльфы стали свидетелями осквернения храмов, бездумного разрушения акведуков, сжигания ферм — ферм, которые могли быть заняты и в дальнейшем использованы на благо завоевателей, обладай те хоть крупицей здравого смысла. На протяжении всего лета все шли и шли беженцы. Они голодали. Это были те представители Народа, которые привыкли жить на одном месте, а не кормиться охотой. Охота для них всегда являлась только развлечением. Когда они попытались посадить семена, которые удалось взять с собой, суровые земли пастбищ дали очень скудный урожай. Тем не менее, очень немногих беспокоило, переживут ли они еще одну зиму, поскольку все ожидали, что враг вскоре последует за ними на восток. Некоторые бежали в леса, чтобы обустроиться среди первобытных племен; немногие добрались до земель, которые в дальнейшем станут Элдисом; а большинство осталось, ожидая конца.

Но Орда так никогда и не пришла. Народ постепенно научился жить среди стад и табунов; их жизнь спасло то немногое, что могли предложить луга и пастбища. И до сих пор они продолжают питаться тем, от чего бы стошнило принцев из долины Роз: ящерицами и змеями, внутренностями оленей и антилоп и вообще любым мясом, а также выкопанными и выкорчеванными корнями и клубнями. Эльфы научились сушить конский навоз, чтобы добавлять его к скудным запасам хвороста; они бросили крытые повозки, оставлявшие глубокие колеи на пастбищах, которые теперь кормили их. Они вываривали рыбьи головы, чтобы получить клей, и использовали сухожилия убитых животных для изготовления тетивы, а сами постоянно перемещались с одного места выпаса скота на другое. Эльфы не только выжили — у них родились дети, заменившие погибших во время наводнений и несчастных случаев на охоте.

Наконец, через тридцать два года после Великого Пожара, последний из семи королей, Ранадар с Высокой Горы, снова обрел свой народ. С последними шестью лучниками из королевской стражи он одним весенним днем заехал на алардан и рассказал, как они жили в горах, словно разбойники, как они по мере возможности мстили за свою поверженную страну и просили богов послать возмездие. Наконец боги услышали об их печали. Орда умела покорять города, но не имела никакого представления о том, как их отстраивать. Завоеватели жили в грубых хижинах среди руин и пытались что-то выращивать на земле, которую отравили. Хотя каждый урод из Орды носил на себе украденные драгоценности, они позволили водопроводным трубам засориться и наполниться грязью и всякой дрянью, пока сами боролись за все уменьшающиеся богатства. Среди них начали свирепствовать смертельные, быстротекущие болезни. Когда Ранадар рассказывал о гибели Орды, он выл от смеха, как сумасшедший, а Народ смеялся вместе с ним.

Они долго говорили о том, чтобы вернуться. Позволить чуме и другим болезням сделать свою работу, а затем перебить последних представителей Орды и забрать назад свое разбитое королевство. На протяжении двухсот лет, до самой смерти Ранадара, мужчины по вечерам собирались вокруг костров, чтобы строить планы. Время от времени по несколько отчаянных и безрассудно храбрых молодых людей отправлялись назад шпионить. Лишь немногие вернулись обратно. Они рассказывали об общем разрушении и о все продолжающихся болезнях. Если бы жизнь на пастбищах вначале не была такой суровой и трудной, то армия Народа могла бы отправиться на запад, против Орды. Но каждый год умирало почти столько же эльфов, сколько рождалось. Наконец, примерно через четыреста пятьдесят лет после Великого Пожара, группа молодых людей организовала большой разведывательный отряд, чтобы съездить к Ринбаладелану.

— И я поехал вместе с ними, и был я тогда еще молодым парнем, — проговорил Манавер, и его голос слегка задрожал от возбуждения при воспоминании об этом. — В обществе двадцати друзей я отправился на запад. Я много раз слышал, как отец рассказывал о Ринбаладелане с его красивыми башнями, и горел желанием увидеть его, пусть это даже закончится моей смертью. Мы взяли много колчанов со стрелами, потому что ожидали кровавых стычек с последними из Орды. — Он замолчал и криво улыбнулся, слегка посмеиваясь над собой. — Но их не было. Они давно умерли — как умер и Ринбаладелан. Мой отец рассказывал мне о высоких храмах, украшенных серебром и гагатом; а я увидел покрытые травой холмы. Отец повествовал о башнях высотой в пятьсот футов, сделанных из разноцветного камня; я же тут и там находил обломки. Он поведал мне об огромных процессиях, которые ходили по широким улицам; а я гулял по заросшим травой тропам. То и дело я натыкался на каменные хижины. В некоторых я обнаружил скелеты, которые лежали на полу непохороненными. Это и были последние из Орды.



Толпа вздохнула, и ветер печали пронесся над лугом. В переднем ряду маленькая девочка вырвалась из объятий матери и встала.

— Тогда почему же мы не отправились назад, если они все были мертвы? — спросила она четким, высоким голосом.

Хотя мать схватила ее, остальные собравшиеся на лугу рассмеялись. Это был полный меланхолии смех. Смелость ребенка принесла облегчение после такой печали.

Манавер улыбнулся маленькой девочке.

— Назад к чему, милая? — спросил он. — Королевство умерло, оно лежало в руинах, поросших спутавшимися сорняками. Мы переправили наших богов на луга и пастбища, и луга и пастбища стали нашей матерью. Все представители Народа, которые знали, как строить красивые города, плавить железо и работать с камнем, умерли вместе с городом. Выжившие оказались по большей части землепашцами, скотоводами или лесниками. Что мы знали о строительстве дорог и работе с редкими металлами?

Губы девочки шевелились в задумчивости. Наконец она подняла глаза на умирающего барда:

— А мы когда-нибудь вернемся назад?

— «Никогда» — грубое слово, и тебе не следует его произносить. Сомневаюсь, милая, что мы вернемся туда. И все же мы помним красивые города, на которые у нас есть неотъемлемые права. У нас есть дом.

Народ со вздохом произнес слово: «помним», испытывая должное почтение к сказанному. Однако никто не заплакал, потому что никто из слушавших никогда не видел долину Роз и не ходил по дороге Солнца к храмам. Манавер кивнул и шагнул назад, чтобы позволить Девабериэлю выйти вперед и спеть погребальную песню по павшей земле. Песни будут продолжаться часами, барды станут чередоваться и петь все более и более радостные песни, пока, наконец, не начнется пир. Аларли примутся праздновать и плясать — веселье продлится далеко за полночь. Эвани встал и выскользнул из толпы. Поскольку он на протяжении нескольких месяцев слушал, как отец репетировал погребальную песню, она ему здорово надоела. Кроме того, дэверрийская кровь наполняла его чувством вины, как случалось каждый год в День Поминовения.

Разговаривая с учеными Дэверри, Эвани собрал кое-какие сведения о Великом Пожаре, которых не знал никто из эльфов. Поскольку эта информация привела бы только к ненависти между двумя расами, к которым принадлежал Эвани, он держал узнанное в тайне даже от собственного отца. Орду на юг отогнал народ Бела, как называли себя люди Дэверри. Этот народ прибыл со своей таинственной родины более тысячи лет назад. Хотя Народ и без того считал людей Дэверри кровожадными, в древние времена они показали себя еще более безжалостными завоевателями. Они охотились за головами врагов, чтобы украшать ими храмы своих богов. В своих странствиях — до основания Священного Города — они пронеслись по крайнему северу, убивая, грабя и даже порабощая некоторые странные расы, до того, как пройти по долине реки Трой-Матру к своим новым землям. А Орда бежала перед ними, удирая на юг.

— Вы никогда не поднимали меч против нас, о люди Дэверри, — прошептал Эвани. — Но вы, несомненно, повинны в гибели соплеменников моего отца.

Содрогнувшись, он нырнул в шатер, в который сквозь кожу проникало солнце, окрашивая воздух в рубиновый цвет. Поскольку они с отцом прибыли на алардан поздно, везде на кожаном ковре, служившем полом, было в спешке разбросано их имущество. Эвани лениво поднял несколько мешков и развесил их на крюках, приделанных к шестам, на которых держался шатер, а затем устроился среди беспорядка и взял в руки парусиновый мешок, сделанный в Дэверри. Внизу он отыскал крошечный кожаный кошель, открыл его и достал серебряное кольцо. Это было простое кольцо без камня, шириной примерно в треть дюйма, с выгравированными розами с внешней стороны и эльфийскими буквами по внутренней окружности. Какая-то фраза была написана эльфийскими буквами, но на неизвестном языке. Розы поймали красноватый свет, и, казалось, зацвели. Такие густые бутоны культивировалась в Дэверри и теперь встречалась только там.

— Ты тоже осталось нам от Ринбаладелана или Танбалапалима? — спросил Эвани у кольца. — Единственные розы, которые знает мой народ, — это дикий шиповник с пятью жалкими маленькими лепестками.

Кольцо молча лежало у него на ладони, — этакий блестящий парадокс. Хотя оно не обладало собственным двеомером, оно было связано с ним. Много лет назад таинственный безымянный странник вручил кольцо Девабериэлю, чтобы тот передал его одному из своих тогда еще не родившихся сыновей. Не так давно одна обладающая двеомером женщина изучила предзнаменования и определила, что кольцо принадлежит Родри, самому младшему из трех сыновей Девабериэля — полукровке, как и Эвани. Но в отличие от матери Эвани, мать Родри была вовсе не хорошенькой деревенской девушкой, а одной из самых могущественных женщин благородного происхождения в королевстве. Родри никогда не сможет узнать правду о своем настоящем отце, который дал Эвани задание доставить ему кольцо.

— И что я должен сказать Родри, когда найду его? — проворчал Эвани вслух, потому что говорить ему было легче, чем думать. — «О, понимаешь, этот странный тип объявил, что оно твое, но я не могу объяснить, почему». Конечно, я не знаю, почему оно твое — никто не знает — поэтому, дорогой братец, я и не буду тебе врать, когда представлю какие-нибудь жалкие оправдания. Одно предсказание двеомера утверждает, что оно окружает твои вирд, а другое, что твой вирд — это вирд Элдиса, так что теперь мы оказываемся в царстве причуд и капризов, нюансов и тайн… Боги, мое эльфийское любопытство мучает меня, я просто жажду узнать правду!

Эвани рассмеялся, убрал кольцо назад в кошель, затем опустил маленький кошель в большой, который носил на шее. Ему вскоре предстоит отправиться в земли людей, где орудуют воры, и потребуется гораздо лучшее место для кольца, чем парусиновый мешок, в который слишком легко забраться.

Думая о предстоящем путешествии, Эвани вышел наружу и прогулялся к берегу реки. Делондериэль катила свои воды, освещаемые закатным солнцем. В отдалении Эвани услышал голос отца, который звучал уверенно и четко; строфа следовала за строфой. Молодой человек уставился на воду и неотрывно смотрел в нее, пока наконец дар дальновидения не позволил ему найти Родри. Вначале появился бледный образ, затем изображение стало четким.

Родри стоял на крепостном валу каменного дана. Под темными соснами лежал снег. Родри кутался в плащ, и у него изо рта шел пар. Теперь, когда Эвани знал, что у них общий отец, он не мог не видеть того, что осталось незамеченным прошлым летом, когда они случайно встретились с Родри. Эвани еще гадал: почему этот молодой воин выглядит таким знакомым? Хотя у Родри были черные, как смоль, волосы и васильковые глаза, незнакомый молодой воин и Эвани выглядели похожими на братьев. Собственно, они и были братьями. Отмечая многочисленные черты их сходства, Эвани опять заворчал:

— Значит, предполагается, что я не скажу тебе правды, брат, не так ли? А что, интересно, я должен сделать? Разбить все зеркала в пределах твоей досягаемости? Родри должен считать себя человеком и одним из Майлвадов, как говорит моя наставница двеомера. О, великолепно! В таком случае, мне лучше вручить тебе кольцо и исчезнуть перед тем, как тебе удастся внимательно рассмотреть мое лицо!

В видении образ Родри внезапно повернулся и, казалось, уставился прямо на Эвани, словно Родри слушал своего далекого родственника. Эвани улыбнулся ему, затем расширил видение и теперь рассматривал местность то с одной стороны, то с другой, в пределах двух миль от точки фокусирования. Он увидел остроконечные горы, поросшие соснами, и между ними — небольшие фермы. Скорее всего, Родри был в провинции Кергонни, по крайней мере в пятистах милях от местонахождения Эвани.

— Ну, в таком случае, Эвани, тебе этим летом придется попутешествовать, — сказал молодой человек сам себе. — С другой стороны, очень не хочется уезжать до окончания пира.

* * *

На крепостном валу дана лорда Гвогира было холодно, однако Родри задержался там еще несколько минут. Он смотрел на горы Кергонни, их не видя. На мгновение он задумался, не сходит ли с ума, потому что слышал, как кто-то с ним разговаривает, хотя на крепостном валу он стоял в одиночестве. Слова звучали нечетко. И, тем не менее, он слышал, как кто-то называл его братом и говорил о том, чтобы передать ему подарок. Родри раздраженно тряхнул головой и решил, что это просто ветер сыграл над ним такую шутку. Поскольку единственный брат, о существовании которого он знал, ненавидел его всем сердцем, не следовало ожидать от него какого-либо подарка, кроме ножа в спину, а услышанные слова — если это на самом деле были слова — звучали тепло и дружелюбно.

Родри облокотился на влажный камень, достал из-за пояса серебряный кинжал и смотрел на него, лениво думая о своем старшем брате Райсе, гвербрете Аберуина, который несколько лет назад отправил его в ссылку. Кинжал был красивой вещью, острый, как сталь, и блестящий, как серебро. И все же он считался символом позора, который клеймил Родри, как обесчещенного наемника, сражающегося только за деньги и никогда — из соображений чести. Пришло время опять странствовать по долгой дороге — так серебряные кинжалы называли свою жизнь. Прошлой осенью он хорошо сражался за лорда Гвогира и во время службы даже получил ранение, но это не имело значения, — серебряных кинжалов не любили долго держать при себе, и Камерарий уже ворчал, что ему приходится-де кормить и серебряного кинжала, и его женщину.

Родри убрал оружие в ножны и взглянул на небо, холодное, но чистое. Похоже, снегопады закончились.

— Завтра мы выезжаем, — произнес он вслух. — И если ты думал обо мне, брат, то пусть от этой мысли загорятся твои внутренности.

* * *

Далеко на юге, в небольшом городке в Элдисе, случилось событие, которое должно было принести гвербрету Райсу боль, не меньшую, чем пожелал ему младший брат, хотя Родри не мог знать об этом. В дане Брослин, форте, недавно полученном лордом Гаредом, в воздухе повисло напряжение.

Лорд беспокойно ходил взад-вперед в большом зале, держа в руке кубок с медом, а его вторая жена Донилла рожала на женской половине. Поскольку это был ее первый ребенок, роды продолжались долго, и тьерина Ловиан и другие женщины уже начали беспокоиться. Лицо Дониллы стало мертвенно-бледным, каштановые волосы промокли от пота. Она корчилась на приспособленной для родов скамье и держалась за толстую веревку, которая свисала с одной из балок над головой роженицы. Служанка Галла стояла рядом с госпожой на коленях и время от времени протирала ее лицо куском материи, смоченным холодной водой.

— Пусть она пососет немного влаги с чистого куска ткани, — сказал травник, присутствующий народах. — Но только чуть-чуть.

Еще одна служанка мгновенно побежала за чистой тканью и свежей водой. Старый Невин был известен не только, как лучший травник в королевстве — по всему королевству ходили слухи, что он обладает двеомером. Ловиан улыбнулась, увидев благоговейный трепет девушки. Улыбка вышла слабой — тьерина и сама прекрасно знала, что слухи соответствуют действительности.

Когда Ловиан бросила вопросительный взгляд на Невина, он успокаивающе кивнул ей, а затем обратился к Донилле. Его голубые, как лед, глаза, казалось, проникали внутрь естества женщины, готовясь схватить самую ее душу. Она вздохнула и расслабилась, словно часть боли ушла.

— Скоро все закончится, госпожа, — произнес Невин очень тихим и мягким голосом. — Теперь дыши глубоко, но не надо пока тужиться. Ребенок вот-вот родится.

Донилла кивнула. Когда опять начались схватки, она резко вдохнула воздух и медленно и ровно выдохнула. Хотя Ловиан сама родила четырех сыновей, она не помнила, чтобы у нее самой роды проходили так тяжело. «Возможно, я просто забыла, — подумала она. — О боли ведь забываешь, и до странного скоро.» Ловиан беспокойно прошла к открытому окну и выглянула наружу, на яркий весенний день. Бедная Донилла так хотела иметь ребенка, а теперь она, вероятно, жалеет о том, что не оказалась бесплодной. Когда молодая женщина снова застонала, у Ловиан сердце сжалось от жалости.

— Он уже идет, госпожа! — победно закричал Невин. — Скоро, очень скоро все закончится. А теперь тужься!

Ловиан оставалась у окна, пока не услышала громкий крик здорового младенца. Она повернулась и увидела, как Невин и служанка помогают Донилле лечь на соломенный тюфяк, приготовленный рядом со скамьей, и прикладывают ребенка со все еще не перерезанной пуповиной к груди матери. Дрожащими пальцами Донилла погладила мягкие волосенки на головке ребенка и радостно улыбнулась.

— Сын, ваша светлость! — прохрипела она. — Я родила своему мужу еще одного сына.

— И к тому же здоровенького и красивого, — заметила Ловиан. — Мне пойти сообщить лорду хорошую новость?

Донилла кивнула, глядя на крошечное личико, которое уже прижалось к ее груди.

Когда Ловиан отправилась вниз, у нее было тяжело на сердце, и ей из-за этого стало стыдно. Донилла заслужила эти минуты триумфа и мести. После десяти лет бездетного брака ее первый муж отказался от нее, как от бесплодной. Это горькое унижение для любой женщины, гораздо худшее, чем разбивающая сердце мысль о том, что ты никогда не сможешь иметь детей. Теперь Донилла родила сына, и все в Элдисе знают: бесплодие не в ней. К сожалению, ее небольшая победа имела важные политические последствия, которые болезненно осознавал ее второй муж. Гаред уже достиг средних лет, от первого брака у него имелись два сына и дочь. Он был мужчиной плотного телосложения, с сединой в светлых волосах и усах. Он искренне обрадовался новости — рассмеялся и закричал членам боевого отряда, расположившимся в другом конце зала, что у него родился сын! Затем, практически мгновенно, победное выражение сошло у него с лица.

— Простите за эту радость, ваша светлость, — извинился он перед Ловиан. — Но мужчина в такие минуты не может не радоваться.

— Тебе не нужно передо мной извиняться, кузен, — устало сказала Ловиан. — И также не следует извиняться перед Райсом, хотя я посоветовала бы тебе какое-то время держаться подальше от Аберуина.

— На самом деле я так и планировал.

В этом и заключалась проблема: именно гвербрет Райс являлся первым мужем Дониллы, который опозорил ее, назвав бесплодной, поскольку она не родила ему наследников для обширного рана, одного из самых важных во всем королевстве. Если теперь Райс умрет бездетным, — а теперь это казалось наиболее вероятным, — то в Элдисе вполне может начаться война. Различные кандидаты попытаются претендовать на гвербретрин для своего клана. Хотя Ловиан любила и своего кузена, и его жену, она приехала сюда наблюдать за родами из-за возможных политических осложнений. Поскольку она являлась тьериной дана Гвербин, то очень ценила свое время. Слишком ценила для того, чтобы попусту путешествовать по округе и исполнять роль повитухи для жен своих вассалов. Но в данном случае было необходимо, чтобы она собственными глазами увидела, как пройдут роды у Дониллы.

— Как вы думаете, Райс усыновит ребенка? — спросил Гаред.

— Я не могу представить себе, как поступит Райс. Хотя он — мой первенец. В любом случае, у усыновленного наследника не так уж много шансов на Совете Выборщиков. Разумнее для Райса было бы вызвать из ссылки Родри.

Гаред вопросительно приподнял бровь.

— Я еще не потеряла надежду! — воскликнула Ловиан. — Но если быть откровенной, я понимаю твой скептицизм.

Еще через полчаса в большой зал спустился Невин. Он был высоким мужчиной с копной совершенно белых волос и таким морщинистым лицом, что оно напоминало старую джутовую ткань, из какой шьют мешки; но в нем все еще чувствовалась сила, и ходил он широкими шагами. Именно так он и прошел к столу для хозяев и почетных гостей и легко поклонился Гареду.

Когда Невин объявил, что лорд может зайти к Донилле, Гаред бросился из зала, словно спугнутый заяц. Лорд любил свою молодую жену почти неподобающим образом. Невин взял у пажа кружку эля и уселся рядом с Ловиан.

— Она родила удивительно легко для первых родов в таком возрасте, — заметил он. — Насколько я знаю тебя, ты рада, несмотря ни на что.

— Ты прав. Мне она всегда нравилась. Если бы только от нее отказался какой-нибудь другой негодяй!

Невин кисло улыбнулся и сделал глоток эля. По его мнению, он вполне заслужил выпивку.

— Я завтра уеду, — объявил он. — В дан Дэверри. Теперь, когда у меня при дворе племянник, я могу выяснить, о чем говорят королевские советники.

— Племянник, ха! Но я, тем не менее,, рада, что он там. Я начинаю думать, что наша единственная надежда — это убедить нашего сеньора отменить приговор Райса о ссылке Родри. Такое случалось и раньше.

— Но гвербретам также случалось восставать против такого вмешательства. Как ты думаешь, что сделает Райс?



— Не знаю. Клянусь Богиней, у меня начинает болеть сердце при мысли о войне в Элдисе — и все из-за двух моих поссорившихся сыновей!

— Война еще не началась, и я собираюсь сделать все, что в моих силах, чтобы этого не произошло.

Тем не менее,, Невин выглядел таким усталым, что Ловиан внезапно испугалась. Пусть он считается самым могущественным мастером двеомера в королевстве — Невин всего лишь человек. Его захватила политическая интрига, и магические способности едва ли помогут ему справиться с нею. По крайней мере, так казалось Ловиан.

— Ну хорошо, — сказала она наконец. — Ребенок родился с добрыми предзнаменованиями. Всегда говорят, что в первый день весны рождаются счастливые люди.

— Да, это так, и давай надеяться, что нынешняя весна станет счастливой для нас всех.

Невин говорил с отсутствующим видом, и это заставило ее понять: он сильно сомневается, что весна на самом деле окажется таковой. Ловиан колебалась. Она одновременно и хотела спросить еще кое о чем, и боялась услышать правду. Но тут к тьерине подошел паж. Молодой парень выглядел очень смущенным.

— Ваша светлость, у ворот находится некий господин благородного происхождения. Следует ли мне спрашивать у вас, что делать, или искать лорда Гареда?

— Можешь спросить меня, потому что я более высокого ранга. Если бы я была равна по положению Гареду, то тебе пришлось бы обращаться к нему. Итак, что это за господин?

— Талид из Белглейда, ваша светлость. Он сказал очень странную вещь. Он спросил, примут ли его в дане, который должен был принадлежать ему.

Невин выругался себе под нос.

— О, боги! — слабым голосом произнесла Ловиан. — И надо же ему появиться как раз сейчас! Ну, парень, беги к нему и скажи, что его примут в дане под названием Брослин. Скажи только это. В точности повтори мои слова — и ничего больше.

Как только паж ушел, Невин повернулся к Ловиан и вопросительно приподнял бровь.

— Это все восходит к Лослейну и той войне, — сказала она усталым голосом. — Сестра Талида была женой Корбина. Она вернулась к брату до того, как война даже началась, потому что сходила с ума от находившегося в дане Лослейна. И, если честно, я не могу ее винить за это. Но затем, после того, как Корбин погиб, я получила эти владения, поскольку она оставила своего мужа. Все верные мне люди были бы недовольны, если бы я отказалась здесь править. Я предложила ей уладить вопрос, давала денег и лошадей, но Талид не позволил ей взять ни одной монеты, ни единой кобылы.

Ловиан замолчала, потому что герой ее рассказа как раз входил в большой зал, снимая на ходу плащ и перчатки.

Талид из Белглейда был плотным человеком лет сорока, с седыми волосами, в которых все еще встречались светлые пряди, и проницательными зелеными глазами.

Он бросил плащ пажу, подошел к столу и низко поклонился тьерине. Его вежливая улыбка ничего не выражала.

— Мне странно видеть тебя здесь, — произнесла Ловиан.

— Я приехал поздравить Гареда с рождением ребенка. Паж сообщил мне, что это мальчик.

— Да, и здоровенький.

— В таком случае в дане Брослин появился еще один наследник, не так ли? — Талид замолчал и взял у служанки кружку эля. — Пусть боги станут свидетелями несправедливости!

Ловиан задумалась, не бросить ли ему вызов прямо в эту минуту.

Если бы она родилась мужчиной и могла бы сразиться в поединке, то, вероятно, именно так и поступила бы.

Но при существующем положении вещей ей придется призывать кого-то сразиться за себя. И вместо нее выступит капитан ее боевого отряда, Каллин из Керрмора, который считался лучшим мастером меча во всем Дэверри. Казалось нечестным обрекать Талида на верную смерть за несколько неприятных замечаний.

— Твои слова, лорд, я пропускаю мимо ушей, — объявила Ловиан ледяным тоном. — Если ты считаешь себя оскорбленным, то можешь представить дело на рассмотрение гвербрету, а я явлюсь в суд по его приказу.

— Гвербрет, ваша светлость, — ваш сын.

— Да, он мой сын, но я воспитывала его так, чтобы он всегда оставался справедливым и непредубежденным.

При этих словах Талид мгновенно опустил глаза, и у него хватило порядочности покраснеть. В словесном поединке Ловиан одержала первую победу.

— Я удивлена, что ты приехал сюда и льешь уксус на старую рану, — добавила она.

— Это очень важное дело для гвербретрина, не так ли? Вы забываете, ваша светлость, что у меня есть место в Совете Выборщиков.

Ловиан и впрямь забыла и про себя ругала себя за это упущение.

Талид сделал глоток эля и опять улыбнулся: вежливой, таинственной улыбкой — тьерине и беспристрастно — Невину.

— Я надеялся прибыть вовремя, чтобы стать свидетелем рождения, — сказал он наконец. — И, как я понял, имеются свидетели не из этого дома.

— Я сама и вот этот травник.

— И никто, госпожа, не осмелится оспаривать ваше слово, как в открытом суде, так и во время неофициальной встречи, — улыбка стала менее вежливой. — В таком случае, мы можем принять, как данность, что леди Донилла не бесплодна, независимо от того, что говорилось о ней раньше.

Ловиан широко улыбнулась. Однако в этот миг она ненавидела Талида всем сердцем.

— Именно так. И насколько я понимаю, как данность можно принять также и то, что ты собираешься созвать Совет и объявить всем эту новость.

* * *

Талид уехал задолго до вечерней трапезы, заметив, что поблизости есть место, где ему будут куда более рады. Он говорил, как мученик, и казался оскорбленным настолько искренне, что у Невина возникло желание пинками прогнать его через весь большой зал. Он воздержался от этого только ради Ловиан. Невин отправился наверх — проверить, как себя чувствует Донилла.

К этому времени она уже отдыхала в собственной постели, а спеленатый ребенок лежал рядом. Через несколько минут к Невину присоединилась Ловиан.

Выражение ее лица было таким спокойным, словно она никогда и не слышала имени Талида. Тьерина сказала несколько приятных слов молодой женщине. А затем Невин ушел вместе с Ловиан и последовал за ней к покоям, выделенным ей на время посещения дана.

Хотя это были простые комнаты, их, очевидно, обставили лучшей в Брослине мебелью. У кузена Ловиан и его жены имелись все основания быть благодарными Ловиан за это поместье.

— Да, этот подарок приносит определенные беспокойства, — сказал Невин. — Но я не осознавал, что Талид воспринимает это так болезненно.

— И он, и половина лордов в тьеринрине. Я знала, что возникнут проблемы, когда передавала дан Гареду. Но проблемы возникли бы независимо от того, что бы я сделала. Впрочем, предполагаю, если бы я передала его тебе, то никто не стал бы ворчать. Но ты его не хотел, и вот с чем мы столкнулись.

— Прекрати, Ловва! От твоих слов я почти чувствую себя виноватым.

— Мне нравится это «почти». Когда бы у сюзерена ни появилась земля, которую он может отдать, обязательно появляется кто-то обиженный. Мне только жаль, что у Талида есть место в Совете Выборщиков. А, боги, какое неприятное получается дело! Даже если жена Райса теперь родит ребенка, никто не поверит, что дитя — от него.

— Именно так. Я…

После громкого стука в дверь и веселого смеха в комнату ворвалась девочка лет двух, а за ней следовала няня.

Девочка была худенькой для своего возраста, с копной вьющихся черных волос и лиловыми глазами — почти такими же темными, как у эльфов. Малышка была настолько красива, что захватывало дух. Она с криком бросилась на колени Ловиан.

— Бабушка, бабушка, я люблю тебя, бабушка.

— И я тоже люблю тебя, Родда, но ты ведешь себя плохо и перебиваешь старших.

Родда закрутилась у нее на коленях и серьезно посмотрела на Невина. Семейное сходство было очевидно.

— Я чуть не забыл о дочери Родри. Она определенно унаследовала его внешность. И ничего от матери, не так ли?

— Ничего, но кровь у Майлвадов сильная, а Олвен, бедняжка, была блондинкой, да к тому же блеклой. Незаконнорожденный ребенок Родри может сыграть очень важную роль в предстоящих событиях, и поэтому я постоянно держу ее при себе — конечно, чтобы следить за ее воспитанием. — Несмотря на все разговоры о политических целях, тьерина поцеловала девочку в макушку с искренней любовью, затем кивнула няньке: — А теперь позволь госпоже Тевилле забрать тебя. Она даст тебе немного хлеба с молоком. Скоро надо ложиться спать.

Родда заныла, потом стала умолять и, наконец, разревелась, но Ловиан твердо стояла на своем. На руках она поднесла ребенка к няньке, которая топталась у двери.

Прежде Невин не обращал на няньку внимания, но теперь он заметил, что это красивая женщина примерно тридцати лет, с темными волосами, темными глазами и правильными чертами лица. После того, как Тевилла и ее маленькая подопечная ушли, Невин спросил, откуда взялась нянька.

— Тевва? — переспросила Ловиан. — Очаровательная женщина. И с железной силой воли, которая ей необходима, чтобы следить за Роддой. Она вдова, у нее есть сын… О, боги, я не помню, сколько ему лет, но он достаточно взрослый, чтобы Каллин готовил его для боевого отряда. Ее муж был кузнецом в моем городе. Внезапно умер от лихорадки два года назад. Поскольку родственников у нее нет, священники посоветовали ей обратиться ко мне за благотворительной помощью, а мне требовалась женщина для ухода за Роддой. Этот ребенок еще хуже, чем был ее отец!

Ловиан вздохнула. Поскольку они были одни, то она могла позволить себе говорить откровенно.

— Предполагаю, все дело в эльфийской крови, которая течет в их жилах.

— Я тоже так думаю, хотя у Родды ее и немного.

— Целая четверть, не стоит об этом забывать. Не верь собственной лжи о следах эльфийской крови в роду Майлвадов.

— Ну, это не ложь, потому что она на самом деле у Майлвадов есть. Но, конечно, здесь совсем другое дело. Как я понимаю, ты намерена когда-нибудь удачно выдать девочку замуж?

— Устроить брак, который сыграет важную роль. Я собираюсь научить ее, как заставить любой брак служить ее собственным целям. Если Родда овладеет искусством направлять своеволие в нужное русло, то станет женщиной, с которой будут считаться в Элдисе, независимо от того, законнорожденная она или нет.

Невин согласился с Ловиан, пробормотав что-то неопределенное. Не стоит добавлять новый груз к той тяжести, которую она несет на плечах. Но про себя он задумался: удастся ли когда-нибудь обуздать этого ребенка и заставить ее вести себя так, как подобает женщине благородного происхождения? Рано или поздно дикая кровь эльфов заявит о себе.

Прежде чем уехать из дана Брослин, Невин занялся дальновидением, чтобы узнать, как обстоят дела у Родри, и выяснил, что с ним все в порядке, о чем и сообщил Ловиан.

Когда он отправлялся в путь, ведя за собой вьючного мула, то почувствовал опасение, которое в равной степени являлось и следствием логики, и предупреждением двеомера.

Прошлым летом он сам и другие, изучающие двеомер Света, добились ряда побед над теми, кто следовал двеомером Тьмы.

Они не только разрушили хитрый заговор мастеров черного двеомера, но и лишили их одного из главных источников дохода, импорта опиума и различных ядов в королевство.

Мастера черного двеомера непременно захотят отомстить. Невин напомнил себе, что во время странствий должен неизменно оставаться начеку. Конечно, мастера черного двеомера будут готовиться к ответному удару на протяжении долгих лет, чтобы попытаться разработать как можно более хитрый и запутанный план, который очень сложно раскрыть. «Да, вероятно это займет у них много лет», — подумал Невин, но тут же у него по спине пробежал холодок — магическое предупреждение.

Поскольку мастерам черного двеомера угрожали, они, несомненно, ударят так быстро, как только смогут. Единственным вопросом был: насколько скоро это произойдет?

Другие, более обыденные, проблемы также требовали внимания Невина. Гвербретрин был слишком богатым, слишком желанным, чтобы в нем сохранялся мир, если линия наследования нарушится. Невину очень не хотелось участвовать во вражде благородных кланов.

Однако долг перед вирдом Родри — вирдом, который был отмечен двеомером, — накладывал на Невина также определенный долг перед всем раном Родри и его подданными, которые предпочитают мир войне.

В отличие от господ благородного происхождения, вроде Талида, Невин будет сражаться любым доступным оружием за безопасность Аберуина. Несмотря на то, что Ловиан скептически относилась к его политическим навыкам (о чем он прекрасно знал), для этой схватки Невин был вооружен лучше, чем какой-либо человек в королевстве, вплоть до самых мудрых советников короля.

«О, я владею парой недурных уловок, — подумал Невин. — А наш Родри оказался в самом центре той небольшой заварушки, несмотря на то, что являлся простым всадником из боевого отряда и человеком вне закона!»

То, о чем вспомнил Невин, случилось более ста лет назад. Невин знал, что означает борьба за трон.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Дэверри и Пирдон

833-845

Дилли-Невидимка отправился к реке

Глянуть: что там любопытного мелькает вдалеке?

И что же он увидел? А он увидел скоро:

Исподнее стирает там сам король Керрмора!

Старинная народная песня Элдиса

Глава первая

Год 833. Слумар II, король, проживающий в дане Дэверри, был серьезно ранен во время сражения. Второй сын Глина II, короля Керрмора, родился мертвым. Мы посчитали это плохими знаками. Только позднее мы поймем, что мудрый Бел готовил мир для своего народа…

«Священные хроники Лухкарна»

Мухи были хуже всего. Умирать и без того плохо, но мухи, облепившие лицо, казались несправедливым унижением. Они жужжали вокруг раны и пытались пить кровь. Попытки отогнать их причиняли слишком много боли. Его ранили в правый бок, чуть ниже подмышки.

Маддин предполагал, что если бы кто-нибудь зашил ему рану, то он мог бы выжить, но поскольку он находился один в диких горах, то обречен умереть. Маддин не видел оснований лгать себе: он истекает кровью. Он ухватился за луку седла левой рукой, держа правую приподнятой. Рана горела огнем, если ее касаться. Кровь продолжала пузыриться и выходить сквозь разбитую кольчугу, а огромные, блестящие, черные с синим отливом мухи все прилетали и прилетали. Время от времени мухи кусали его коня который слишком устал и мог только протестующе бить копытом.

Маддин остался последним из своего боевого отряда. Когда он умрет, победа врага станет полной. Поэтому Маддин считал делом чести попытаться хоть на какое-то время отсрочить этот миг. Это казалось важным, и он медленно ехал сквозь золотистый осенний туман, чтобы лишить их окончательного торжества еще на двадцать минут. Примерно в миле впереди находилось озеро, золотистая поверхность которого блестела в лучах заходящего солнца. Вдоль берега стояли белые березы. Они дрожали на поднимающемся ветру. Маддину хотелось пить. После мух жажда была худшим. У него во рту стало так сухо, что он едва мог дышать. Конь медленно, но прямо шел к озеру. Смерть не имеет значения, только бы ему вначале напиться.

Озеро приближалось. Маддин увидел тростник — темные штрихи на фоне яркой воды — и белую цаплю, стоящую на одной ноге у берега. Затем что-то случилось с солнцем. Оно не садилось прямо, но качалось из стороны в сторону, подобно фонарю, который кто-то держит в руке во время ходьбы. Небо потемнело, как ночью, а солнце продолжало качаться, взад и вперед, по большой дуге. Оно высоко взлетало над ним, до самого зенита, и светило все ярче. Затем наступила тьма. Здесь пахло притоптанной травой, гудели мухи и мучила жажда. А после осталась только тьма.

Во тьме горел фонарь. Вначале Маддин думал, что это солнце, но свет был слишком слабым и слишком ровным. Над ним склонилось лицо старика. У старика была густая копна седых волос и холодные голубые глаза.

— Рикин! — Голос старика звучал тихо, но напряженно. — Рикко, посмотри на меня.

Маддин никогда раньше не слышал этого имени, но каким-то образом знал, что это его имя, и попытался на него отозваться. Его губы оказались слишком сухими и не могли шевелиться. Старик поднес холодную чашу с водой к его рту и помог напиться. Сладкая и холодная вода. «В конце концов, я все-таки не умру от жажды», — подумал Маддин. И снова спустилась тьма.

Когда он очнулся в следующий раз, то понял, что не умрет. Он долго лежал абсолютно неподвижно и раздумывал об этом. Он не умрет. Маддин медленно огляделся вокруг, впервые задумавшись над тем, где он, и понял, что лежит обнаженный под мягкими шерстяными одеялами на куче соломы. На каменных стенах огромной комнаты плясали отблески огня. Хотя рана все еще болела, она оказалась аккуратно перевязана льняными бинтами. Когда Маддин повернул голову, то увидел старика, сидящего за грубо сколоченным деревянным столом рядом с каменным очагом и читающего книгу в кожаном переплете.

Старик поднял голову и улыбнулся ему.

— Пить хочешь, парень?

— Да, добрый господин.

Старик налил воды из деревянной бочки в золотой кубок, затем встал на колени рядом с Маддином и помог ему напиться.

— Мой конь? — спросил Маддин.

— С ним все в порядке, и он ест сено, — старик опустил руку на лоб Маддина. — Лихорадка спала. Хорошо.

Маддину едва удалось улыбнуться перед тем, как он снова заснул. На этот раз ему снилось последнее сражение. Он видел происходящее так четко, что казалось, чувствовал пыль и запах конского пота. Его боевой отряд собрался на возвышенности, а тьерин Девир и его люди ждали через дорогу. У тьерина Девира было более сотни человек, а их набралось всего тридцать семь, но они в любом случае собирались вступить в безнадежную схватку и броситься в атаку вниз по склону. Маддин знал это. Он видел, как лорд Бриноик сидя в седле, расхохотался, как сумасшедший, и откинул голову назад. Они ничего не могли сделать — только умереть. Они попали в ловушку. У них не осталось ничего, ради чего стоило бы жить. Хотя Маддин посчитал себя идиотом из-за этого, но он начал думать о матери. В мыслях он ясно видел ее. Она стояла в дверях их дома и тянула к нему руки.

Затем протрубили в рог, и они полетели вниз по склону, дальше и дальше. Люди Девира приближались… произошло столкновение. Кругом кричали. Во сне Маддин заново пережил все удары и стычки, он снова задыхался в пыли, поднятой конскими копытами, а потом проснулся с отчаянным воплем, когда меч противника глубоко вошел ему в бок.

— Спокойно, парень, — рядом с ним находился все тот же старик. — Теперь все в порядке.

— Мне можно попить?

— Сколько хочешь.

Маддин проглотил шесть полных кубков. Старик принес ему хлеба и молока в деревянной миске. Поскольку у Маддина слишком сильно тряслись руки, и он не мог держать ложку, старик кормил его сам. Лучшие яства на пиру в зале гвербрета Кантрейи никогда не казались такими вкусными, как эта простая пища.

— Спасибо, — поблагодарил Маддин. — Я обязан нижайше поблагодарить вас за то, что спасли мне жизнь.

— Спасение жизней у меня — что-то вроде привычки. Я — травник.

— В таком случае, мне просто очень повезло!

— Повезло? — старик хитровато улыбнулся. — Может, и так. Меня, кстати, зовут Невин, и это не шутка, это мое настоящее имя. «Никто». Я в некотором роде отшельник, и это мой дом.

— Меня зовут Маддин, и я служил у лорда Бриноика. Послушайте, вы понимаете, что я вне закона? Клянусь всеми демонами с черными сердцами, вам следовало оставить меня истекать кровью там, где я упал!

— О, я определенно слышал о ссылке Бриноика, но постановления тьеринов и им подобных для меня мало что значат. Будь я проклят, если позволю человеку умереть, когда могу его спасти — пусть даже его лорд перешел какие-то границы.

Маддин со вздохом отвернулся. Рядом стоял его щит, прислоненный к стене, и лежало все его имущество, включая небольшую арфу, убранную в кожаный чехол. При виде изображений лисицы, на всех принадлежащих ему вещах, на глаза Маддина навернулись слезы. Весь боевой отряд, все его друзья, люди, вместе с которыми он служил целых восемь лет, — все они погибли. Погибли просто потому, что лорд Бриноик возжелал присвоить землю другого человека и проиграл в схватке за нее.

— А тьерин похоронил наших мертвых? — прошептал Маддин.

— Да. Я нашел поле брани через несколько дней после того, как принес тебя сюда. Сказать честно, я удивлен, что даже одному человеку удалось убежать.

— Да, я бежал, как трус. Я бросился в атаку, и меня ранили. Тогда я понял, что умираю. Я просто хотел умереть один, в тишине. Боги, я никогда не мог и подумать, что кто-то меня спасет!

— Несомненно, твой вирд — продолжать жить дальше.

— В таком случае, это суровый вирд. Я все еще вне закона. Я потерял остатки чести, ибо не погиб вместе со своим лордом и боевым отрядом.

Невин сказал что-то успокаивающее, но Маддин едва ли слышал его. Несмотря на то, что он страдал от позора, в глубине души Маддин знал: он рад быть живым. И от этой радости ему становилось еще более стыдно.

Прошло еще два дня прежде чем Маддин смог сесть, — и то только прислоняясь к стене. И все равно у него кружилась голова. Как только он немного окреп, то начал задумываться о странной комнате, в которой оказался. Судя по влажному воздуху и отсутствию окон, он находился под землей, однако у огромного очага была хорошая вытяжка. Комната оказалась как раз нужного размера, чтобы обогреваться этим огромным очагом. Она была большой: целых пятьдесят футов от стены до стены, а потолок терялся где-то высоко в тени. Вдоль всей стены у его постели был вырезан барельеф, поднимавшийся на десять футов над полом. Вероятно, когда-то он шел по кругу, переходя со стены на стену. Теперь строгий геометрический узор из треугольников и окружностей резко обрывался, словно его стерли.

Наконец в тот день, когда Маддин достаточно окреп, чтобы впервые есть самому, ему пришло в голову спросить Невина, где они находятся.

— Внутри Брин Торейдика. Вся гора изрезана пещерами и туннелями.

Маддин чуть не уронил ложку себе на колени. Поскольку дан лорда Бриноика находился всего в пяти милях, Маддин много раз видел гору и слышал разные россказни о ней: как в ней живут призраки, как на нее нападают демоны и духи, которые пускают голубые огни плясать в ночи и издают странный вой, а днем свистят. Гора выглядела достаточно странной, чтобы поверить в призраков. Она вырастала посреди ровного луга, словно некий древний исполин когда-то давно превратился в камень и порос травой.

— Ну, ну, — улыбнулся ему Невин. — Я на самом деле из плоти и крови и не являюсь принцем демонов или кем-то подобным.

Маддин попытался улыбнуться в ответ, но не смог.

— Я люблю бывать один, парень, и чтобы меня не беспокоили, — продолжал Невин. — А какое место может быть лучше, чем то, куда все остальные боятся заглядывать?

— Наверное, вы правы. Но значит, тогда здесь нет никаких духов?

— О, их полно, но они ходят своей дорогой, а я хожу своей. Здесь достаточно места для всех нас.

Когда Маддин понял, что старик говорит серьезно, у него так сильно затряслись руки, что ему пришлось отложить миску и ложку.

— Я не мог тебе врать, — совершенно спокойным тоном сказал Невин. — Тебе придется прожить с нами эту зиму, потому что до начала снегопадов ты еще не поправишься и не сможешь уехать. Но эти духи совершенно безобидные. Все разговоры о демонах — преувеличение. Просто люди, живущие в округе, хотят немного разнообразить свою жизнь.

— Правда? Э, послушайте, господин хороший, а сколько я здесь уже нахожусь?

— Две недели. Температура держалась очень долго. Рана загноилась. Когда я тебя нашел, на ней сидели мухи.

Маддин взял ложку и с мрачным видом продолжал есть. Чем скорее он наберется сил покинуть это место, обжитое духами, тем лучше.

* * *

По мере того, как рана заживала, Маддин начал подниматься с постели на все более и более длительное время. Невин выбросил его пропитанную кровью одежду. У Маддина в седельных вьюках нашлась запасная рубашка, а старик подобрал ему бригги, которые подошли по размеру. Одним из первых дел Маддина, когда он встал на ноги, стала арфа. Он развернул ее и удостоверился, что она не пострадала. Правая рука оставалась очень слабой, и он не мог настроить инструмент, но пробежал пальцами по слабо натянутым струнам, чтобы проверить, способны ли они все еще издавать звуки.

— Я удивлен, что лорд Бриноик рисковал бардом во время сражения, — заметил Невин.

— На самом деле я не бард. Скорее, гертсин, который умеет сражаться. Я знаю много песен и баллад, но никогда не обучался трезвучиям и всему остальному, что знает бард.

— А почему нет?

— Мой отец был всадником в боевом отряде лорда. Когда его убили, мне только исполнилось тринадцать, и лорд Бриноик предложил мне место в своем войске. Я принял предложение, чтобы отомстить за смерть отца. А после мне никогда не представлялось возможности обучаться мастерству барда, поскольку я поклялся в верности лорду и стал служить ему.

— Ты сожалеешь, что все получилось именно так?

— Я никогда не позволял себе испытывать сожаление. Потому что в этом заключена только печаль.

Достаточно окрепнув, Маддин принялся за исследование странного обиталища старика, небольшого комплекса из пещер и туннелей. Кроме основного жилого помещения, имелась еще одна каменная комната, которую травник превратил в конюшню для своей лошади, коня Маддина и хорошего мула коричневого окраса. Одна сторона этого помещения обвалилась и выходила в природную пещеру, где бил небольшой источник, который затем ручьем спускался вниз по одной стороне горы. Прямо за дверью конюшни была глубокая лощина, которая и дала Брин Торейдику ее название — «Ломаная Гора». Эта лощина представляла собой длинный, прямой разрез, словно гигантский нож пронзил горную породу.

Когда Маддин впервые вышел наружу, то обнаружил, что воздух холодный, несмотря на яркое солнце. На холоде рана опять заныла. Маддин поспешил назад и решил поверить Невину на слово: зима действительно приближается.

Поскольку у травника водилось достаточно денег, Маддин начал задумываться: не является ли тот эксцентричным вельможей, который попросту скрылся от гражданских войн, бушующих в королевстве? Маддин был ему слишком благодарен, чтобы задавать смущающие вопросы, но в королевстве действительно встречалось много господ благородного происхождения, которые изыскивали всевозможные способы, чтобы уклониться от исполнения обязательств перед различными гвербретами, претендовавшими на корону всего Дэверри. Судя по изысканным манерам Невина, он определенно бывал при дворе. Иногда он вел себя, как милостивый господин, иногда резко приказывал — как человек, который привык, что ему подчиняются без вопросов. Более того, он умел читать и писать, а подобное считалось редкостью для простого травника, которым он представлялся. Маддина старик просто зачаровывал.

Каждые несколько дней Невин брал лошадь и мула и отправлялся в ближайшую деревню, где покупал свежие продукты и нагружал мула всем необходимым: сеном и зерном для животных, сыром, колбасами, сухофруктами. Пока Невин отсутствовал, Маддин обычно выполнял какую-то работу в пещерах, а потом спал от усталости. Одним серым утром, когда дул резкий ветер, Невин упомянул, что в этот раз будет отсутствовать дольше обычного, потому что одной из проживающих в деревне женщин требуется его помощь. После того, как старик уехал, Маддин почистил конюшню, сбросил грязь в лощину и отправился передохнуть перед тем, как выгребать мусор из комнаты. Он добавил дров в очаг и сел рядом, чтобы согреть рану.

Впервые после сражения он почувствовал в себе достаточно сил, чтобы не ложиться спать. Да и его забытая арфа с упреком звала его. Когда Маддин достал инструмент из кожаного мешка, то ненатянутые струны укоризненно вздохнули. На арфе такого размера имелось только тридцать шесть струн. Однако и это оказалось немало для певца, ослабленного раной. У Маддина настройка, казалось, заняла целую вечность. Стальным ключом для настройки он выбил первую ноту, а затем долго работал со струнами, поворачивая крошечные гвоздики из слоновой кости, пока пот не потек у него по лицу. Этот признак слабости только подгонял его, заставляя работать дальше, пока наконец арфа не зазвучала в лад. Маддину пришлось отдохнуть несколько минут перед тем, как заиграть на ней. Он вывел несколько трелей, взял несколько аккордов. Казалось, музыка понемногу возвращает ему силы. Она эхом отдавалась в огромном каменном помещении. Самый размер помещения добавлял странный, внушающий суеверный страх обертон всем нотам, которые брал музыкант.

Внезапно он почувствовал за плечом Белую Госпожу, свою агвен, которая приходила к любому барду, у которого имелся настоящий талант. Когда она появилась, Маддин ощутил знакомый холодок, который пробежал у него по спине, волосы встали дыбом. Несмотря на то, что он называл себя всего лишь гертсином, ее присутствие и то вдохновение, которое она ему давала, служило знаком, что королевство потеряло настоящего барда, когда Маддин пошел в боевой отряд. В то утро его голос был слабым и хриплым, и все же он исполнил для своей агвен длинную балладу и отрывки из любовных песен. Он пел все, что приходило ему на ум, и музыка успокаивала боль в ране и целила ее.

Внезапно он осознал, что не один. Когда Маддин поднял голову, ожидая увидеть в дверном проеме Невина, там никого не оказалось. Он огляделся вокруг, но не заметил ничего, кроме теней. Тем не менее, каждый раз, когда он ударял по струнам, он понимал, что его слушают. Какие-то невидимые существа собрались послушать барда. Волосы у него на голове поднялись, как шерсть у кошки, когда он вспомнил, как Невин говорил про духов. «Ты спятил, — резко сказал он сам себе. — Здесь никого нет». Но Маддин выступал перед аудиторией слишком много раз, чтобы верить себе. Он знал ту неуловимую разницу между песней в пустоте и пением перед полным залом. Исполнив два куплета баллады, он ощутил «их» — кем бы «они» ни были. Они наклонялись вперед, чтобы уловить каждое слово. Когда он остановился и положил арфу, то почувствовал их разочарование.

— Так, послушайте! Вы не можете быть плохими ребятами, если вам нравится хорошая песня.

Ему показалось, что кто-то захихикал у него за спиной, но когда он повернулся, там не оказалось ничего, кроме стены. Маддин встал. Медленно и осторожно обошел комнату, заглянул в каждый уголок и щель — и ничего не увидел. Как только он снова сел, опять кто-то захихикал. На сей раз Маддин отчетливо расслышал смех. Некто веселился, словно маленький ребенок, который только что успешно напроказил. Маддин схватил арфу, с одной нечетко сформировавшейся мыслью — спасти ее, но тут же почувствовал, как невидимая публика собралась вокруг него в ожидании. Он все-таки был истинным бардом и не мог отказать любым слушателям, пусть даже бестелесным. Когда он ударил по струнам, то был уверен: они слегка вздохнули от удовольствия. Маддин начал с того, что первым пришло ему на ум, и спел пятьдесят строф, которые рассказывали о морском путешествии короля Брана в Дэверри, а также о магическом тумане, который в конце окутал его флот и понес в неизвестном направлении. К тому времени, как заколдованные корабли оказались в безопасности в давно забытой, таинственной гавани далеко на севере, Маддин выдохся.

— Простите, но мне придется остановиться.

Прозвучал вздох сожаления. Кто-то нежно погладил его по волосам, словно собаку; кто-то дернул за рукав костлявыми пальчиками. Огонь в очаге взметнулся вверх. Маддин ощутил сквозняк — поток неестественно холодного воздуха, который закружил вокруг него. Маддин содрогнулся и встал, но маленькие ручки схватили его за бригги. Струны арфы зазвучали наугад, когда кто-то попытался коснуться их. Тени ожили, они вертелись и кружились в каждом углу. Пальчики касались лица барда, дергали за одежду, таскали за волосы, в то время как струны арфы звучали и бренчали в жутком вое.

— Прекратите! — крикнул Невин, появляясь в дверях. — Это очень невежливо по отношению к нашему гостю!

Маленькие пальчики исчезли. Языки пламени опустились, словно в смущении. Маддин чувствовал, что ему хочется расплакаться от облегчения, когда травник вошел в комнату с парой седельных вьюков в руках.

— Вы вели себя очень плохо, — продолжал Невин, обращаясь к воздуху, который казался пустым. — Если вы это повторите, то Маддин не станет больше играть для вас на арфе.

Комната очистилась от невидимого присутствия. Невин бросил седельные вьюки на стол и улыбнулся Маддину. Парень дрожащими руками положил арфу и отер пот с лица рукавом.

— Мне следовало предупредить тебя. Они обожают музыку. Прости меня, парень.

Маддин попытался заговорить, но не смог и тяжело опустился на скамью. За его спиной резко зазвучала натянутая струна арфы.

Невин нахмурился, глядя куда-то в пустоту.

— Я сказал: прекратите!

Маддин почувствовал легкое дуновение — ветерок улетал прочь.

— Разве ты не собираешься меня кое о чем спросить, Маддин?

— Сказать по правде, я боюсь.

Старик усмехнулся себе под нос.

— Ну, я в любом случае отвечу на твои вопросы, произнесешь ты их вслух или нет. Это были те, кого называют Элементалями, или простейшими духами. Они подобны плохо воспитанным детям или щенкам: очень любопытные, неразумные и не знают хороших манер. К сожалению, они могут причинить вред нам, смертным, даже не собираясь этого делать, и совершенно не желая нам зла.

— Это я понял. — Когда Маддин посмотрел на своего благодетеля, то понял правду, которой избегал на протяжении многих дней. — Следовательно, вы владеете двеомером.

— Да. Это тебя пугает?

— Ужасает. Я никогда раньше не думал, что нечто подобное существует на самом деле — в жизни, а не в балладах, которые я пою, или в сказках, которые я рассказываю.

— Большинство людей посчитают меня выдумкой барда, тут ты прав, но мое ремесло достаточно реально.

Маддин уставился, раздумывая над тем, как же Невин может выглядеть столь обычно, столь буднично. Старик отвернулся и весело рассмеялся, а затем начал рыться в седельных вьюках.

— Я принес тебе на ужин немного жареного мяса, парень. Тебе оно необходимо, чтобы восстановить потерянную кровь, а крестьянин, к которому я ходил, заплатил мне за мои травы.

— Спасибо. Как вы думаете, когда я поправлюсь и смогу отправиться в путь?

— Ого! Это ты духов испугался?

— Ну, я не хочу выглядеть неблагодарным и все такое, добрый господин, — промямлил Маддин и почувствовал, как краснеет. — Но я… э… ну…

Невин снова рассмеялся.

— Не нужно стыдиться, парень. Что касается раны, то пройдет еще немало времени, прежде чем ты полностью оправишься. Ты доехал почти до врат Иных Земель. Всегда требуется немало времени, чтобы человек проделал обратный путь.

С этого дня простейшие духи стали гораздо смелее. Они собирались вокруг Маддина, как хозяйские гончие, которые обычно вылезают из-под стола, когда понимают, что гость любит собак. Каждый раз, стоило Маддину взять в руки арфу, он осознавал их присутствие. Комната словно оживала, до его слуха доносились какие-то отдаленные звуки, нечто напоминающее шарканье маленьких ножек. Иногда кто-то легко касался его руки или волос, а мимо пролетал легкий ветерок. Если они вдруг начинали его щипать или окружали слишком плотной толпой, так что создавалось впечатление, будто они вот-вот нападут, он просто-напросто грозил им, что сейчас же прекратит петь. Эта угроза всегда заставляла их вести себя прилично. Один раз, когда он пытался зажечь огонь из влажных прогнивших щепок, то почувствовал, как они собрались рядом. Он высек искру из кремня, а Элементали превратили ее в настоящее пламя. Маддин машинально поблагодарил их за помощь и вдруг понял, что принимает простейших духов как должное.

Что касается самого Невина… Конечно, Маддин внимательно присматривался к старику, пытаясь найти в его облике следы соприкосновения со странными силами. И тем не менее, он никогда ничего не замечал, за исключением, конечно, того, что духи подчинялись ему.

Маддин также проводил много времени в размышлениях о будущем. Он являлся членом боевого отряда, находившегося вне закона. Если до него доберется тьерин Девир, то его повесят. Его единственный шанс вести честную жизнь был очень слабым. Если он доедет до Кантрейи, прежде чем тьерину удастся его поймать, а затем положится на милость гвербрета, то его могут помиловать. Просто потому, что он в некотором роде бард и таким образом находится под особой защитой закона. К сожалению, помилование представлялось маловероятным, потому что оно будет зависеть от каприза сеньора, а гвербрет Тибрин из клана Вепря слыл суровым человеком. Его клан северных Вепрей был связан родственными связями с Вепрями из Муира, которые примерно пятьдесят лет назад пытались подольститься к королю и выманили у того гвербретрин в дане Дэверри. Объединенные кланы Вепря правили обширной территорией в северной части королевства. О них говорили, что они представляют собой реальную власть за спиной марионеточного короля, посаженного в Священном Городе. Маловероятно, что Тибрин вздумает проявлять милость к полуобученном барду. Особенно если эта милость вызовет недовольство одного из его верных тьеринов.

Маддин решил, что, поскольку они с духами выработали определенную систему отношений, которая устраивает обе стороны, он забудет о милости гвербрета и задержится в Брин Торейдике до весны.

Когда Невин отправился в деревню в следующий раз, Маддин решил немного проехаться вместе с ним, чтобы размяться самому и вывести коня. День был ясным и холодным, в воздухе пахло снегом. Убранные поля покрывал слой инея.

Когда Маддин понял, что скоро праздник Самхейн, то поразился: как быстро пролетает время за пределами горы! Казалось, внутри горы оно еле тянется. Наконец они добрались до деревни, состоявшей из небольшого количества круглых, крытых соломой домиков, разбросанных среди белых берез вдоль берега ручья.

— Мне лучше подождать вас у дороги, — сказал Маддин. — Кто-нибудь из людей тьерина может заехать в деревню.

— Я не хочу, чтобы ты сидел на холоде. Я отведу тебя на ферму, которая тут совсем рядом. Там живут мои друзья. Они тебя приютят, не задавая неприятных вопросов.

Они следовали по тропинке, идущей через пастбище, пока не оказались у фермы — группы круглых зданий, окруженных земляной стеной. Позади большого дома находились коровник, сараи, амбар и загон для коз. В грязном дворе куры что-то клевали у входа в дом. Прикрикнув на кур, навстречу гостям вышел полный мужчина с седеющими волосами.

— Доброе утро, господин. Что я могу сегодня для вас сделать:

— Просто позволь моему другу посидеть в тепле, Банник. Он очень серьезно болел. Не сомневаюсь, ты уже заметил это, глядя на его бледное лицо. Ему требуется отдохнуть, пока я съезжу в деревню.

— Мы можем разместить его у очага. Боги, парень, на самом деле ты бледный, как иней!

Банник проводил Маддина в главное помещение, выстроенное в форме клина, которое служило одновременно и кухней, и местом для приема гостей. Перед большим очагом, в котором весело горели дрова, стояло два стола и три скамьи с высокими спинками, это считалось богатым набором мебели для здешних мест. Пол устилала чистая солома, а стены недавно побелили. С потолка свисали связки лука и чеснока, сетки с сухой репой и яблоками и пара огромных окороков. На каменной плите перед очагом, скрестив ноги, сидела молодая женщина и чинила бригги.

— Это кто, папа? — спросила она.

— Друг Невина.

Она поспешно встала и сделала Маддину реверанс. Она оказалась очень хорошенькой, с черными волосами цвета воронова крыла и темными, спокойными глазами. Маддин поклонился ей в ответ.

— Простите, что вторгся к вам в дом, — сказал Маддин. — Я в последнее время болел, и мне нужно немного отдохнуть.

— Мы всегда рады принять любого друга Невина, — ответила она. — Садитесь. Я принесу вам эля.

Маддин снял плащ, затем присел на каменную плиту как можно ближе к огню. Банник объявил, что ему нужно вернуться к коровам, и вышел. Девушка протянула Маддину кружку с темным элем, села рядом с ним и снова взялась за шитье.

— Спасибо, — Маддин поднял кружку с элем, словно поднимая тост за хозяйку дома. — Меня зовут Маддин из… э… ну, сойдет и просто Маддин.

— А я — Белиан. Вы давно знаете Невина?

— Нет.

Белиан странно улыбнулась ему с каким-то благоговейным трепетом. Маддин потягивал эль маленькими глотками и наблюдал за ее тонкими пальцами. Они ловко работали с грубой шерстью бриггов, судя по большому размеру, принадлежащих Баннику. Маддин удивился тому, как хорошо ему сидеть в тепле, живому, в присутствии красивой девушки. Время от времени Белиан робко поглядывала в его сторону, словно пыталась придумать, что бы еще сказать.

— Скажите мне, господин, долго вы собираетесь жить у Невина? — спросила она наконец.

— Не знаю. Но послушай, почему ты назвала меня господином? Я такой же простолюдин, как и ты.

— Ну… вы ведь друг Невина.

При этих словах Маддин понял: она прекрасно знает, что старик владеет двеомером.

— А меня ты за кого принимаешь? — Маддин почувствовал себя неуютно от мысли, что опасно притворяться, будто ты владеешь двеомером, когда на самом деле это не так.

— Я — простой всадник без боевого отряда. Невин оказался достаточно добр, чтобы спасти мою жизнь, когда нашел меня раненым, и это все. Но никому не рассказывай про меня, ладно? Я вне закона.

— Я забуду твое имя, как только ты покинешь наш дом.

— Нижайше благодарю и прости меня. Я даже не заслужил того, чтобы пить твой эль.

— О, попридержи язык! Думаешь, мне есть дело до этих мерзких войн?

Когда он посмотрел на нее, то увидел, что она разозлилась и ее лицо исказила гримаса боли.

— Мне до этого дела не больше, чем до хрюканья поросенка, который стоит два медяка, — продолжала она. — Эти войны всегда приносили только одни беспокойства и несчастья. Наших лошадей забирают, — налоги поднимают, а сами ездят и вытаптывают наше зерно. И все во имя славы и единственного истинного короля. По крайней мере, его так называют. Хотя все, у кого есть хоть немного мозгов, знают, что сейчас два короля! И почему мне должно быть дело до них обоих, пока никто из них сюда не приезжает и нас не трогает? Если ты — единственный мужчина, который не хочет умирать на этой войне, то я отвечу: тем лучше для тебя.

— Боги! Я никогда не думал об этом раньше.

— Несомненно, поскольку ты раньше был всадником из боевого отряда.

— Я на самом деле не дезертир. Ничего подобного.

Она просто пожала плечами и вернулась к шитью. Маддин задумался: почему девушка ее возраста, лет двадцати двух или около того, живет в доме отца?

Она потеряла жениха во время войн? Через пару минут Маддин получил ответ на свой вопрос, когда два маленьких мальчика, примерно шести и четырех лет, забежали в комнату, зовя маму. Они боролись за медную монетку, которую нашли на дороге, и пришли к ней, чтобы она их рассудила. Белиан поцеловала каждого из них и сказала, что им следует отдать монетку дедушке, после чего отправила их назад, на двор.

— Ты замужем? — спросил Маддин.

— Когда-то была. Их отец утонул в реке два года назад. Он ставил сети зимой, но лед оказался слишком тонким.

— Мне очень жаль. И ты вернулась к отцу?

— Да. Папе была нужна женщина в доме, и он хорошо относится к моим мальчишкам. Для меня это самое главное.

В таком случае, я рад, что ты счастлива.

— Счастлива? — Она задумалась на мгновение. — О, я не особо беспокоюсь о таких вещах, пока с мальчишками все в порядке.

Маддин чувствовал одиночество, которое скрывалось под ее слабой и грустной улыбкой. Его тело начало задумываться о ней само по себе, он почувствовал легкий прилив желания — еще один знак того, что жизнь к нему возвращается. Белиан прямо посмотрела на него темными глазами, в которых ничего нельзя было прочесть. Она явно отличалась терпением и сдержанностью.

— И что ты собираешься теперь делать? — спросила она. — Уедешь, пока не начались снегопады?

— Невин не думает, что я к тому времени поправлюсь. Но рано или поздно мне придется уехать. Если я останусь, то потеряю жизнь. Обычно людей, объявленных вне закона, вешают.

— Да, это так.

Белиан еще мгновение смотрела на него задумчиво, затем резко встала, словно пришла к какому-то решению, и вышла из комнаты через занавешенный одеялом дверной проем.

Маддин как раз приканчивал кружку эля, когда она вернулась с рубашкой в руке, которую бросила ему на колени, и снова села.

— Это рубашка моего мужа, — пояснила Белиан. — Слишком маленькая для папы. Она сгниет прежде, чем мальчишки вырастут, чтобы ее носить. Возьми ее. Тебе нужна рубашка, на которой не вышиты лисы.

— Боги! Я об этом забыл. Неудивительно, что ты посчитала меня дезертиром. Нижайше благодарю.

Он расправил рубашку, с восхищением рассматривая рукава, которые казались жесткими от аккуратно вышитых на них переплетающихся спиралей. Вероятно, в этой рубашке ее муж праздновал свадьбу, поскольку маловероятно, чтобы у него имелись два таких красивых наряда. Эту вещь Маддину будет носить гораздо безопаснее, чем рубашку с гербом его умершего лорда. Он снял старую и отдал Белиан.

— Пригодится на тряпки. Ты можешь ставить из нее заплатки на туники мальчишкам.

— Спасибо.

Белиан смотрела на шрам у него на боку, широкий у подмышки и более тонкий вдоль ребер. Маддин поспешно натянул новую рубашку через голову и расправил на теле.

— Хорошо сидит. Ты щедра к обесчещенному человеку.

— Это лучше, чем позволить ей пропасть без толку. Я потратила на вышивку много времени и сил.

— Тебе до сих пор не хватает твоего мужа?

— Временами, — она замолчала, задумавшись на несколько мгновений. — Да, не хватает. Он был хорошим человеком, не бил меня, и у нас всегда имелось достаточно еды. Когда у него находилось свободное время, он вырезал из дерева лошадок и тележки для мальчишек. И обязательно каждую весну покупал мне новое платье.

Вот это для нее и имело значение, как понял Маддин. Это, а не слова любви и не бури страсти, о которых поют барды для благородных господ. Он встречал много женщин, похожих на Белиан, и все они жили на фермах, и их настоящая жизнь была приземленной, замкнутой и проходила в работе. А поскольку их работа значила в хозяйстве не меньше, чем работа мужчин, они обладали собственным, весьма надежным местом в жизни — в отличие от жен благородных господ, которые зависели от капризов своих мужей. И тем не менее, Белиан была одинока; временами ей не хватало мужа. Маддин задумался об этом — желание становилось сильнее. Когда женщина улыбнулась ему, он улыбнулся в ответ.

Дверь с грохотом отворилась, и с криком и смехом двое мальчишек втащили внутрь Невина. Хотя старик охотно шутил с детьми, взгляд его помрачнел, когда остановился на Маддине.

— Ты был прав, что остался здесь, парень. И мне нравится эта новая рубашка.

Белиан принялась складывать старую, чтобы спрятать внутри вышитые гербы.

— Тьерин Девир находится в дане Бриноика, — продолжал Невин. — Он собирается передать эти земли своему сыну, Ромилу. А также часть своего боевого отряда, чтобы удерживать их. Это означает, что люди, которые тебя знают, будут ездить по окрестным дорогам. Думаю, нам следует возвращаться домой обходным путем.

Несколько дней после этого Маддин раздумывал: рискованно ли ехать одному, а затем наконец отправился проведать Белиан. Когда он завел коня во двор, то ферма показалась покинутой. Деревянный фургон исчез, навстречу Маддину не выбежала ни одна собака, чтобы облаять чужака. Пока он, удивленный, осматривался, из амбара вышла Белиан с деревянным ведром в руке. Маддину нравилась ее уверенная, но мягкая и гибкая походка.

— Папа взял мальчишек с собой на рынок, — пояснила она. — Нам нужно продать лишние сыры.

— А их долго не будет?

— Скорее всего, до заката. Я надеялась, что ты — сегодня к нам заедешь.

Маддин отвел коня в коровник и привязал его в стойле, рядом с тем, где содержались коровы. Там его конь останется не заметным с дороги. Зайдя в дом, Маддин увидел, что Белиан добавляет дров в очаг. Она вытерла руки о юбку и посмотрела на него с легкой таинственной улыбкой.

— У меня в спальне холодно, Маддо. Садись у огня.

Они сели рядом на мягкую чистую солому у очага. Когда он дотронулся до ее волос и робко погладил, Белиан нетерпеливо положила руки ему на плечи. Маддин поцеловал ее, и она обвила его шею руками и притянула к себе, так ловко, словно убирала сноп пшеницы.

В этом году зима была поздней. Один раз прошел снег, затем стало холодно, а небо оставалось чистым. Мороз наступал без снега, дул пронизывающий ветер. Хотя бледному солнцу удалось растопить первый выпавший снег, на полях лежал блестящий иней, а канавы вдоль дорог покрылись корочкой льда. Маддин не показывался никому на глаза, засев внутри Брин Торейдика. Люди лорда Ромила часто делали вылазки из дана и ездили взад и вперед до деревни, разминая лошадей. Маддин обычно вставал поздно и около часа играл на арфе, а духи собирались послушать его. Временами и Невин садился рядом, даже иногда делал замечание или комментировал пение и саму песню. Большую часть дня старик проводил где-то глубоко в недрах горы. У Маддина никогда не хватало смелости спросить его, что он там делает. Однажды во второй половине дня, когда Невин отсутствовал, Маддин вспомнил песню о Дилли-Невидимке, самом большом проказнике из всех простейших духов. Поскольку это была детская песенка, Маддин не слышал ее много лет. Он несколько раз попытался исполнить ее, восстанавливая в памяти, и наконец придумал новые стихи взамен старых. Элементали сгрудились поближе и слушали, очарованные. Когда Маддин наконец закончил, на мгновение ему показалось, что он их увидел: маленькие личики, маленькие глазки, которые внимательно смотрели на него. Затем внезапно они исчезли. Когда немного позднее Невин вернулся, Маддин упомянул свое видение — если это на самом деле было видение. Старик выглядел искренне пораженным.

— Если ты на самом деле начал видеть их, парень, ради всех богов, не нужно рассказывать об этом другим людям! Над тобой будут смеяться так, что тебе захочется свести счеты с жизнью.

— О, я это прекрасно понимаю. Я просто потрясен. У меня раньше никогда не замечалось магических способностей. Ни малейших.

— Правда? Это странно, потому что барды частенько могут пользоваться и третьим глазом. Но в любом случае, парень, ты определенно приобретаешь кое-какие способности просто от того, что живешь здесь со мной. Если ты кладешь меч рядом с горящим огнем в очаге, со временем лезвие нагреется, даже хотя само оно не опускалось в огонь. А ты сейчас находишься в центре сил двеомера. С человеком, обладающим твоей чувствительностью, может происходить нечто подобное.

Маддин внезапно содрогнулся и обвел глазами огромное каменное помещение. «В центре сил? — подумал он. — Да, это на самом деле иногда чувствуется».

— Ну, — произнес Маддин наконец. — Меня привел сюда странный случай.

— Возможно. Но ничего не происходит случайно с человеком, способным к двеомеру, в особенности в эти беспокойные и трудные времена.

— Как я понимаю, из-за этих войн у вас болит сердце.

— Конечно, глупец! Конечно, болит! Если бы у тебя было хоть немного ума, и у тебя бы оно болело.

— Ну, я никогда не знал ничего, кроме войны. Иногда я задумываюсь, не являются ли времена старого королевства просто сказками, которые я сам и рассказываю. Их приятно послушать, но они и никогда не бывают правдой.

— О, те времена были вполне реальными. Люди могли спокойно ездить по дорогам, а фермеры в безопасности собирали урожай. Если рождался ребенок, родители были уверены, что увидят, как парень повзрослеет и женится. Это были хорошие времена, и я постоянно молюсь, чтобы они вернулись.

Маддин внезапно почувствовал страстное желание узнать эту неведомую жизнь. Раньше он хотел воинской славы и почестей. Он как должное принимал, что всегда будут войны, которые обеспечат его работой. Но тут внезапно Маддин задумался: на самом ли деле слава является той большой наградой, какой он ее всегда считал.

Позднее Маддин отправился прогуляться. Он поднялся на вершину горы и обнаружил, что снег шел все утро. На протяжении многих миль вокруг мир стал мягким и белым под жемчужно-сероватым небом. На фоне горизонта отчетливо выделялись деревья. Далекая деревня казалась уютной под идущим из труб дымком. Он сотни раз видел подобные картины и совсем не задумывался о них, но теперь все выглядело очень красиво, так красиво, что Маддин осознал: до того, как доехать до врат, ведущих в Иные Земли, он по-настоящему ни на что не смотрел.

Ночью, когда позволяла погода, Маддин ездил навестить Белиан. Вначале он боялся негодования Банника. Еще бы — парень, объявленный вне закона, приезжает к нему домой и остается у его дочери! Однако хозяин смотрел на него безразлично, хотя всегда был вежлив. Другое дело — сыновья. Младшего он просто раздражал, а старший откровенно ненавидел его. Маддин стал приезжать поздно, когда дети уже спали, потому что Белиан ясно дала ему понять: у нее в сердце дети занимают первое место. «Справедливо», — думал он, поскольку они с Белиан оба знали: весной Маддин уедет. Тем не менее,, когда он держал ее в объятиях, весна казалась чем-то очень далеким.

После того, как начались сильные снегопады, стало трудно наведываться на ферму так часто, как хотелось бы Маддину. Однажды ночью, просидев внутри горы целую неделю, запертый снегами, Маддин пришел в отчаяние. Он уехал из жилища Невина раньше обычного и безжалостно погнал коня в снегопад по глубоким сугробам. Он поставил коня в конюшню, затем забрался через окно в спальню Белиан, отведя в сторону промасленные шкуры, и ругался, пока она смеялась над ним. Хотя в комнате Белиан и стояла своя глиняная печка, она все еще оставалась жутко холодной. Маддин сбросил плащ, стянул обувь, затем, больше ничего с себя не снимая, забрался в постель.

— У тебя в комнате холодно, как на открытой всем ветрам дороге!

— Тогда перебирайся на мою сторону кровати. Там приятно и тепло.

Он обнял женщину, и она с жадностью повернулась к нему. Нескрываемая страсть удивила Маддина. Белиан не ведала, как прикидываться скромной, вести себя жеманно или флиртовать, подобно остальным женщинам, которых Маддин знал. Да и времени учиться этому у нее не было, думал он, и это его нисколько не беспокоило. Позднее он лежал в ее постели, дремал, не погружаясь в глубокий сон, но и не просыпаясь. Не остаться ли ему тут и весной? Банник будет рад еще одному мужчине для работы на ферме; Белл заполучит его в постель на каждую ночь; а с мальчишками постепенно можно наладить отношения. Если Маддин и не любил ее, то во всяком случае Белиан ему нравилась, и такое положение вещей устроит всех. И тем не менее, он не смел остаться. Впервые он понял, что на самом деле спасает свою жизнь. Ему нужно бежать, если он хочет ее спасти. Любой лорд в Кантрейе, который его узнает, отдаст его Девиру на расправу. Ему необходимо ехать на запад, причем достаточно быстро и удрать достаточно далеко, чтобы найти лорда, который никогда не слышал ни о нем самом, ни о лорде Бриноике и который находится в достаточно отчаянном положении, чтобы взять любого способного сражаться человека в свой боевой отряд, не задавая никаких вопросов. Скорее всего дело закончится тем, что Маддин окажется на стороне врага в этой долгой войне, в отряде союзника Керрмора или какого-нибудь лорда из Элдиса. Маддин поцеловал Белиан, чтобы разбудить, и снова занялся с ней любовью, желая таким образом отделаться от мыслей о будущем.

Этой ночью шел такой сильный снег, что Маддин рискнул остаться на ночь. Было так приятно и уютно спать, обняв Белл, что появилось искушение почаще это делать. Выйдя из комнаты утром, Маддин обнаружил кое-кого из соседей Банника. Они ели хлеб и пили эль за разговорами у очага. Хотя они вели себя с ним вежливо и были милы, Маддину стало неприятно, когда четыре пары глаз уставились на него с любопытством. Несомненно, он станет в будущем предметом сплетен. Если что-то из этих разговоров дойдет до чужих ушей, Маддин окажется в опасности. После этого он приезжал к Белиан только по ночам и покидал дом задолго до рассвета.

Тем не менее,, несмотря на все предосторожности, однажды ночью Маддин столкнулся с людьми Ромила. Ровно в полночь он пробирался по полям назад к Брин Торейдику. Холодный ветер быстро гнал по небу облака, которые то закрывали, то открывали полную луну. Маддин уже видел гору — она прорезала тьму, поднимаясь вверх из середины луга и выделяясь на фоне более светлого неба. Внезапно он услышал звон поводьев, который далеко разносился в чистом ночном воздухе. Лошади фыркали, копыта быстро стучали по дороге. Рядом находилась роща. Деревья стояли без листьев — плохое укрытие, но лучшее из всех, что мог сейчас найти Маддин. Он направил коня в заросли деревьев. Снег осыпался с веток ему на капюшон и вскоре покрыл весь плащ. Маддин не двигался и ждал. Он не бросился к горе. Если его все-таки поймают, он не хотел, чтобы вместе с ним повесили также и Невина.

Шесть всадников скакали по дороге рысью, держась близко друг к другу. Когда они оказались у самой рощи, то приостановились, встали кругом и начали спорить, куда повернуть на развилке. Маддин ясно слышал, что они сильно пьяны. Вокруг него собрались духи, их беспокойство и замешательство были почти ощутимыми. Они прислушивались вместе с ним к продолжающемуся у дороги спору. Затем конь Маддина вдруг забил копытом, содрогаясь от холода, и промерзшие поводья зазвенели в ночи. Один из всадников повернулся в седле и увидел его. Маддин заставил коня медленно пойти вперед; он понял, что ему лучше сдаться, чем ставить под угрозу жизнь Невина и, возможно, жизнь Белиан.

— Опасность, — прошептал Маддин Элементалям. — Сообщите Невину.

Он почувствовал, как некоторые из них бросились прочь, но остальные сгрудились поближе, и от них к нему потянуло потоками теплого воздуха, подобные дуновениям слабого ветерка.

— Эй ты! — крикнул один из всадников. — Давай сюда!

У Маддина опустилось сердце — он узнал Селина, одного из людей Девира, который тоже хорошо его знал. С Селином во главе всадники двинулись ему навстречу, выстроившись полукругом, чтобы быстро окружить его. Ситуация казалась безнадежной. Маддин подчинился. В лунном свете он увидел выражение сильного удивления на лице Селина.

— Маддин! О боги! — испуганно зашипел Селин. — Самхейн ведь давно миновал.

Один из мужчин резко вскрикнул, подобно гончей, которую ударили. Всадники резко остановили лошадей — как раз в тот миг, когда Маддин почувствовал, как простейшие духи в панике носятся вокруг него, поднимая полы его плаща, потряхивая ими и краями капюшона.

— Послушай, Маддо, не причиняй нам зла! Я ведь был твоим товарищем. Мы же подняли против тебя меч только по приказу нашего лорда! Это он заставил нас. Живи себе спокойно в Иных Землях.

Когда Селин стал поворачивать нервничающую лошадь назад, до Маддина наконец дошло: Селин считает его мертвым, как и остальных членов боевого отряда Бриноика. Он предположил, что видит дух Маддина. От этой мысли Маддин засмеялся. Это оказалось как раз тем, что требовалось: все подразделение попятилось, не в силах отвести испуганных глаз от лица Маддина. Против такого внимания не может устоять ни один бард. Маддин откинул голову назад и завыл. Это был высокий, долгий, зловещий звук. Он держал ноту сколько мог. Один из всадников закричал, и от этого крика люди пришли в себя.

— Духи! — завопил Селин. — Спасайтесь!

Хихикая от чистой радости и возможности попроказничать, Элементали бросились между лошадьми. Маддин видел их в лунном свете: это были сгустки воздуха, что-то вроде кристаллов или льдинок — маленькие личики, маленькие ручки. Пальчики принялись щипать лошадей и всадников. Лошади лягались, вставали на дыбы; всадники орали, били животных поводьями и отчаянно пытались их развернуть. Когда Маддин завыл во второй раз, лошади галопом понеслись к дороге, а всадники припали к их шеям и держались изо всех сил. Маддин сидел в седле и плакал от смеха, пока не вернулись духи. Окруженный толпой друзей, он поехал назад к горе, легенда которой только что укрепилась. Когда он заводил коня в стойло, Невин выбежал его встретить.

— Что там за опасность?

— Все закончилось, мой господин, и получилось очень интересно. Думаю написать об этом песню.

Однако вначале он просто пересказал Невину все случившееся за кружкой подогретого эля с пряностями. Старик смеялся своим сухим смехом, который всегда звучал так, словно заржавел от долгого небрежения.

— Поле брани, где пал твой боевой отряд, находится примерно в пяти милях отсюда. Достаточно близко для привидения. Меня беспокоит только одно: если они вернутся утром, то увидят следы копыт твоего коня. — Невин взглянул на кого-то у своего правого колена. — Пожалуйста, сослужите нам службу, хорошо? Отправляйтесь на поле. Помните следы, которые оставил конь Маддина? Точно помните? Отлично! Заметите их получше, но не трогайте никакие другие. Все прочие пусть остаются. Мы хорошо подшутим над этими неприятными типами.

Маддин почувствовал, как толпа исчезла, за исключением одной маленькой голубой сильфиды. Внезапно он ясно ее увидел: сильфида сидела у него на колене, сосала пальчик и смотрела на него вверх поразительно пустыми зелеными глазами. Когда она улыбнулась, то обнажила ротик, полный острых, как иголки, ярко-голубых зубов.

— Ого! — воскликнул Невин. — Ты ведь ее видишь, не так ли?

— Да, вижу. А я буду и дальше видеть простейших духов после того, как уеду отсюда?

— Предполагаю, что да, но на самом деле в точности я этого не знаю. Мне раньше не приходилось сталкиваться с головоломкой вроде тебя, парень.

Маддин неблагодарно подумал, что если он сам — головоломка, то Невин — самая большая загадка в мире.

На следующий день Невин отправился в деревню послушать, что говорят, и вернулся с рассказом о встрече Маддина с воинами лорда в новом и, несомненно, окончательном варианте. Люди лорда Ромила сваляли дурака и поехали мимо Брин Торейдика во время полнолуния — когда даже умалишенные знают, что по ночам следует избегать этой горы, как отравы, в особенности в полнолуние. И там они увидели призраков всего боевого отряда лорда Бриноика, которые неслись в атаку через луг, точно так же, как во время своего последнего сражения. Тем не менее, утром всадники отправились назад — осмотреть место при свете дня. И увидели следы лишь собственных лошадей.

«А что они думали найти? — говорит мне владелец таверны, — посмеиваясь, рассказывал Невин. — Все ведь знают, что духи не оставляют следов».

— Значит, они на самом деле возвращались? Я очень рад, что вы об этом подумали.

— О, одно дело, когда тебя при полной луне преследуют призраки, и совсем другое — когда ты начинаешь соображать что да как при свете дня. Но они не обнаружили там ничего, что могло бы заставить их задуматься. Теперь никто из людей лорда Ромила не станет ездить рядом с горой, даже при свете дня.

— Для нас это очень хорошо.

— Да, но, боги, вы, воины, такие суеверные!

— О, правда? — замечание старика вызвало у Маддина смех. — Вы показываете мне мир, полный призраков, отправляете духов оказывать мне услугу, а затем еще называете меня суеверным!

Невин смеялся этому очень долго.

— Ты прав, и я извиняюсь, Маддин, но ты определенно не станешь отрицать, что обычный воин верит, будто самые странные вещи принесут ему удачу, или наоборот неудачу.

— Да, верит, но вы просто не знаете, что такое участвовать в войне. Каждый раз, когда седлаешь коня, ты знаешь, что можешь никогда не вернуться. Кто может сказать, от чего один умирает, а другой выживает в сражении? Я знал одного парня, прекрасного воина — о, он владел мечом, как бог, не как смертный! — и вот он участвует в схватке, причем все преимущества на его стороне, и знаете, что произошло? Подвела подпруга! Она разорвалась, он вылетел в толпу недругов, и его затоптали. А иногда встречаешь полных идиотов, которые владеют мечом не лучше, чем деревенский парень, работающий на ферме. И вот такие скачут прямо на врага и возвращаются, не получив ни царапины. Поэтому через некоторое время начинаешь верить в удачу, и предзнаменования, и все остальное, что только придет тебе в голову, просто чтобы облегчить страдания от неизвестности — ведь никто не знает, когда умрет.

— Я это понимаю.

Невин больше не шутил. Обдумывая сказанное Маддином, он казался грустным, едва ли не готовым расплакаться. Когда парень увидел его в таком настроении, то сам погрузился в меланхолию.

— Наверное именно поэтому мы все страстно желаем иметь предводителей, владеющих двеомером, — медленно продолжал Маддин. — Даже если у вас самый лучший план сражения в мире, — после того, как полетели копья и началась работа мечом, клянусь адом, даже боги не могут четко мыслить. Поэтому называйте это предрассудками, сколько хотите. Но все мечтают о предводителе, который владеет двеомером, и видит больше, чем обычный человек. И которому сопутствует удача.

— Если бы удача и способность предвидеть ход сражения означали двеомер, парень, то мир был бы полон людей, вроде меня.

— Ну, это не совсем то, что я имел в виду, мой господин. Предводитель, обладающий двеомером, каким-то образом отличался бы от остальных. Несомненно, таких не существует, но мы все хотим в них верить. Все бы стремились стать членами его боевого отряда — человека, кому благоволят боги, человека, в которого ты веришь. Если ты даже за него умрешь, то это бы того стоило.

Невин посмотрел на него так внезапно и пронзительно, что Маддин замолчал, но старик жестом предложил ему продолжать.

— Это невероятно интересно.

— Рад, что вам интересно. Вот, например, Слумар из дана Дэверри — великий и щедрый человек, но он не предводитель, обладающий двеомером. Если честно, мне всегда было нелегко считать его истинным королем, даже хотя я и давал клятву служить ему — потому что такую клятву давал мой лорд. Слумар время от времени появлялся среди нас, простых всадников, разговаривал с нами, называл по имени, и это было очень хорошо, но он — просто один из лордов, а не истинный король.

— Так… А как, в таком случае, должен выглядеть истинный король?

— Ну, в нем должно быть что-то от двеомера. Чтобы ты просто взглянул на него и понял: да, это настоящий король. Я имею в виду, нет нужды ему быть высоким, как один из богов, или таким же красивым, как они. Просто ты должен посмотреть на него и знать в глубине души, понять сердцем: вот ему предначертано править. Ему будет сопутствовать удача, а боги станут посылать предзнаменования относительно того, что он собирается сделать. Клянусь всеми кругами ада, я последовал бы за таким человеком на смерть и, готов поспорить: это сделало бы большинство людей в королевстве.

С дикой, безумной улыбкой Невин встал и принялся быстро ходить взад и вперед перед очагом.

— Я сказал какую-то глупость? — спросил Маддин.

— Что? На самом деле ты сказал самое лучшее, что я слышал за много лет. Парень, ты не можешь себе представить, как я рад, что притащил тебя сюда от врат Иных Земель. Спасибо, что дал мне увидеть то, что все время находилось у меня под носом. Я расскажу тебе об одном огромном недостатке двеомера. Ты привыкаешь его использовать и, заглядывая в странные места в поисках странных знаний, забываешь использовать мозги, которые боги дали тебе в первую очередь!

Полностью сбитый с толку Маддин мог только смотреть на Невина, пока тот, пофыркивая себе под нос, метался, как сумасшедший. Наконец Маддин отправился спать. Когда он с беспокойством проснулся среди ночи, то увидел, как Невин стоит у очага и с улыбкой смотрит в огонь.

* * *

На протяжении следующих недель, когда шел сильный снег, Невин много времени размышлял над идеей, которую так непреднамеренно подал ему Маддин, великолепно отплатив хозяину горы за свое лечение.

Хотя план получился сложным в деталях, он был исключительно прост в своей основе и, таким образом, возможен. В те дни казалось, что войны могут продолжаться до окончания времен, разрушая королевство, пока не останется ни одного человека, способного сражаться.

После стольких лет гражданской войны, после того, как столько предводителей погибло, столько верных последователей стерто с лица земли, людям казалось, что каждый из претендентов имеет равное с прочими право на трон.

Когда дело доходило до исследования родословных и генеалогии, даже у священников возникали сложности с определением, кто больше подходит, чтобы сделаться королем всего Дэверри. Поэтому лорды давали клятвы человеку, который предлагал им преимущества немедленно или в ближайшее время, а сыновья того же лорда вполне могли служить кому-то другому, если видели шанс получить преимущества от него.

Но что, если появится человек, который произведет впечатление на своих последователей, как истинный король, лидер, обладающий двеомером, — как сказал Маддин, — за которым последует половина королевства, до трона или до могилы? Тогда, наконец после последней, ужасной кровавой бани в королевстве наступит мир. Предводитель, обладающий двеомером, так? Невин обычно думал: «Найдите мне приличного человека, и я достаточно скоро сделаю так, чтобы он выглядел, как некто обладающий двеомером». Будет легко, отвратительно легко, окружить подходящего человека блеском, придать ему романтический ореол, особую привлекательность, манипулировать предсказаниями в его пользу, показать несколько дешевых трюков, подобно проказам простейших духов и тому, что они сделали с Селином и его друзьями!

Тогда все войска встанут на колени, все лорды вместе со своими воинами начнут приветствовать единого истинного короля. Во время ночных раздумий Невин также понял еще одну вещь: ему не следовало удивляться, что идею ему подал Маддин. Во время своего предыдущего воплощения молодой Рикин в Керрморе был капитаном боевого отряда, который дал клятву как раз такому предводителю, вернее, предводительнице, Гвенивер из клана Волка. Ее сумасшествие и несомненная преданность в служении Черной Богине соединились и засветились ложным блеском, подобно огню.

Думая о Гвенивер и ее мрачной судьбе, Невин осторожничал.

Есть ли у него право подвергать другого человека воздействию тех же сил, которые разорвали ее хрупкий разум на части?

Ему следует проявлять большую осторожность, ждать и планировать. Пока он не найдет достаточно сильного кандидата — чтобы нести эту ношу. Невин также размышлял, будет ли ему вообще позволено использовать двеомер для такой цели. Он проводил долгие часы в медитации, обнажал душу и просил помощи у Властелинов Света.

Со временем ответ стал постепенно выстраиваться у него в сознании: королевству больше всего требуется мир, и если что-то пойдет не так, то он сам будет принесен в жертву. Это он мог принять, думая о себе, как о слуге или жертве для короля, которого создаст.

После того, как Невин получил разрешение, пришло время продумывать план. Пока Маддин проводил часы с Белиан или отсыпался, Невин обычно через огонь разговаривал с другими мастерами двеомера— в частности, с Адерином на западе и женщиной по имени Роммерда на севере. Все так устали от войны, что были готовы бросить кости вместе с Невином в его ставке на долгую перспективу.

— Но мы не можем сделать это сами, — заметила Роммерда однажды вечером. — Нам нужно привлечь на свою сторону священнослужителей. Это возможно?

— Я начну готовить почву для этого сада весной. Тогда же приступим к поиску подходящего принца.

Лицо Роммерды плясало в огне и выглядело скептически. Ее длинные седые волосы были заплетены в две косы — такую прическу девушки носили во Времена Рассвета, — а на лице пролегло еще больше морщин, чем у него самого. Она выглядела старой и усталой, и Невин знал: Роммерда никогда не увидит завершения их работы.

Из всех мастеров двеомера в королевстве только он и Адерин жили неестественно долго, и у каждого из них для этого имелись свои причины. Однако вскоре появится новая Роммерда, чтобы заняться предстоящим делом.

И оно будет трудным: отыскать нужного человека, при помощи священнослужителей подготовить правильные предзнаменования для его прихода. Королевство начнет жить в ожидании дня появления истинного короля, а Невин сможет организовывать его шаги. Обдумывая детали, мастер двеомера начал страстно желать весны. Чем скорее он начнет действовать, тем лучше.

Глава вторая

Год 843. Это был год, когда появились первые предзнаменования появления истинного короля. В деревне рядом с нашим храмом родился козленок с двумя головами. Он вскоре умер, потому что королевство не может существовать с двумя королями. На небе мы увидели огромного коня, который убегал от бури. И бежал он с запада. Предзнаменование занесли в хроники должным образом, но только позднее мы поняли его значение…

«Священные хроники Лухкарна»

В тот год весна пришла для Маддина слишком быстро, и это ему не понравилось. Обычно каждое утро он прогуливался на вершину горы и смотрел на небо, пытаясь предсказывать погоду. Он останется здесь, пока не сойдет снег, но ему следует уехать прежде, чем начнется настоящая весна, и по дорогам Кантрейи будут сновать всадники, готовясь к летнему сбору. Вначале пошли дожди, от которых растаял последний снег и весь мир обратился в коричневую грязь; затем стало теплее. Теперь закаленный человек мог проспать всю ночь у обочины дороги и не замерзнуть. Тем не менее,, Маддин находил причины задержаться, пока бледная трава не начала появляться в долинах, скрытых горами. Той ночью он выехал пораньше, чтобы увидеться с Белиан.

Когда он забрался в ее окно, то обнаружил, что она все еще не спит и занимается огнем в глиняной печке. Белиан поцеловала его, но как-то рассеянно.

— Сними сапоги перед тем, как садиться на кровать, хорошо, любовь моя? Не хочу, чтобы запачкались одеяла.

Маддин устроился возле угла и начал их стягивать.

— Весна пришла, — сказал он. — Ты огорчишься, когда я уеду?

— Да, но не так сильно, как если бы увидела тебя повешенным.

— Правильно. Но, Белл, мне жаль, что я не могу остаться. И жаль из-за тебя. Я хочу, чтобы ты это знала.

— Было бы великолепно, если бы ты жил с намина ферме, но не представляю, как бы мы тебя скрывали. Несколько наших друзей уже знают, что у меня есть мужчина, а через несколько месяцев об этом проведает вся деревня.

Когда Маддин поднял глаза, то увидел, что Белиан улыбается, но ее темные глаза оставались спокойными, как и всегда

— О, боги, что я наделал? Ты беременна?

— А как ты думал, что случится после всего, что мы вытворяли в постели? Меня едва ли можно назвать бесплодной, не так ли? О, послушай, ненужно так волноваться, любовь моя. Я уже давно хочу еще одного ребенка. Я просто рада, что у нас было время, и ты мне его дал.

— Но мне придется тебя оставить! У меня даже нет денег на повитуху.

— Повитуха — моя подруга, поэтому об этом не беспокойся. Вырастить ребенка я могу и сама, но заполучить дитя без чьей-то помощи невозможно, не так ли? — Она осторожно положила руки на живот. — Надеюсь, это девочка. Но если родится сын, мне назвать его в честь тебя?

— Если ты только на самом деле так хочешь. Лично я хотел бы, чтобы ты назвала его в честь моего отца. Его звали Даумир.

— Тогда, если родится мальчик, это будет Даумир. В любом случае я надеюсь, что ребенок унаследует твои вьющиеся волосы.

Маддин колебался. У него в сознании поднималось подозрение, которое его беспокоило. Он всегда знал, что Белиан не любит его по-настоящему, но теперь он начинал размышлять: уж не использовали ли его просто как быка-производителя?

— Белл, тебе будет меня не хватать, когда я уеду?

Несколько удивленная, она задумалась над вопросом.

— Ну, да, — выговорила она наконец. — Немного.

Когда Маддин уехал тем вечером, теплый воздух сильно пах весенней землей. На вершине горы Маддин спешился и долго стоял, глядя на погруженную во тьму землю, блестящие в лунном свете ручьи, отдаленные домики спящей деревни, и далекий блеск озера, рядом с которым ворота Других Земель чуть не открылись перед ним. «Я был счастлив этой зимой, — подумал он. — Будь прокляты все эти короли-самозванцы!»

Утром Маддин в последний раз вывел коня из стойла. Над головой плыли белые облака. Они отбрасывали тени на бледную траву, показавшуюся среди грязной пустоши. Когда они добрались до подножия горы, Невин вручил Маддину поношенный кожаный кошель, в котором позвякивали монеты.

— Бери и не спорь, парень. Я спасал тебе жизнь не для того, чтобы ты голодал на дорогах.

— Спасибо. Как бы мне хотелось отплатить вам за все, что вы для меня сделали!

— Готов поспорить, что ты это сделаешь. Твой вирд однажды привел тебя ко мне и, подозреваю, сделает это снова, но каким-то странным образом, которого не можем пока понять ни ты, ни я.

* * *

Хотя Маддин хотел направиться на запад и как можно скорее оставить Кантрейю позади, он был вынужден вначале повернуть на юг, потому что горы между Кантрейей и провинцией Гвентейр в это время года все еще покрывал снег. Он ехал осторожно, избегая основной дороги, которая шла вдоль реки Канавер до дана Кантрей, и держался петляющих троп, которыми пользовались крестьяне, или просто тащился по дикой местности. Единственными людьми, кому он позволял себя видеть, были фермеры. Их, как и Белиан, гораздо меньше беспокоили вопросы чести и войны, нежели монеты, которыми он расплачивался за еду.

Через четыре дня осторожной езды он оказался на границе Гвентейра. Здесь горы были низкими, а местность — пересеченной, усыпанной небольшими фермами и местами зимних стоянок коневодов. Все лето они перемещались со своими табунами по здешним пастбищам. В это время года во всех Домах бурлила деятельность. Кобылы жеребились, требовалось подковать лошадей, починить сбрую, приготовить съестные припасы, которые коневоды возьмут с собой во время первой долгой весенней выездки. Ни у кого не было времени задумываться об одиноком всаднике, который сидел в седле воина, но одетый в рубашку фермера.

Как раз в сумерках одним теплым днем Маддин приблизился к каменному столбу, который отмечал границу между двумя гвербретринами. Проезжая мимо, он вздохнул с облегчением. Хотя он все еще оставался вне закона, его шея теперь подвергалась куда меньшей опасности. Когда-то, в мирные, теперь уже почти мифические времена, все гвербреты в королевстве приняли бы решение Тибрина о признании Маддина вне закона, но теперь, в разгар долгих кровавых войн, все способные сражаться мужчины слишком ценились лордами, чтобы гнать их прочь, задавая неприятные вопросы. Впервые за несколько недель он почувствовал себя достаточно расслабленно, чтобы запеть.

Услышав песню, появились двое простейших духов, голубая сильфида устроилась на луке его седла и демонстрировала ему свои острые зубки. Скрюченный коричневый гном, которого Маддин видел впервые, танцевал на дороге рядом с его конем. Увидев их, Маддин так обрадовался, что чуть не расплакался. По крайней мере, одна небольшая часть его магической зимы отправилась в путь вместе с ним.

Правда, вскоре у него оказался и сопровождающий — человек, причем как раз его-то Маддин никогда не ожидал заполучить в попутчики, да еще и таким неожиданным образом. Утром, миновав границу, Маддин подъехал к последней горе, поднялся на вершину и остановил коня, чтобы посмотреть вниз, на огромную зеленую долину Гвентейра, воистину — родину самого ветра, где деревья, которые с таким трудом высаживали фермеры, вырастали согнутыми, словно сгибались от непрекращающегося страха перед постоянным свистом ветра. Поскольку день был удивительно ясным, Маддин видел местность на много миль вокруг. Землю покрывал тонкий слой первой зеленой травы и озимой пшеницы, тут и там мелькали небольшие пруды или круглые здания далеко отстоящих друг от друга ферм. Ровная дорога тянулась строго на запад, а на ней, не более, чем в миле впереди, Маддин заметил одинокого всадника.

Что-то с этим человеком было не так. Маддин понял это даже на расстоянии, потому что парень согнулся в седле, и его лошадь шла, словно сама по себе. Она тащилась медленно, то и дело останавливаясь, чтобы сорвать пучок травы, который замечала у обочины дороги. Животное спокойно жевало, пока наездник не приходил в себя и не направлял его, чтобы, через несколько мгновений, снова рухнуть на шею лошади. Первым желанием Маддина было отправиться по другой дороге и не обременять себя чужими невзгодами, но затем он подумал о Невине, который рисковал собственной жизнью, чтобы вылечить и приютить у себя человека, объявленного вне закона. Маддин причмокнул, понукая коня, и пустил его рысью. Одинокий всадник не услышал его приближения. Его, вроде бы, совершенно не беспокоило, следует ли кто-то за ним, потому что он ни разу не повернулся и даже мельком не бросил взгляда через плечо, пока Маддин его догонял. Приблизившись, Маддин увидел, что вся рубашка на спине всадника густо покрыта засохшей ржаво-коричневой кровью. Мужчина остановил лошадь и сидел, согнувшись, усталый, словно предлагая Маддину нанести последний удар и покончить с его мучениями.

— Эй! — окликнул его Маддин. — Что случилось?

При звуке его голоса наездник повернулся и посмотрел на него. Маддин выругался вслух.

— Эйтан, клянусь всеми богами! Что ты делаешь на дороге в Гвентейре?

— И я мог бы то же самое спросить у тебя, Маддо, — его голос, обычно низкий и веселый, теперь казался хриплым от старой боли. — Или ты пришел забрать меня в Иные Земли?

Маддин мгновение непонимающе смотрел на Эйтана, затем вспомнил, что все в Кантрейе считают его мертвым.

— Послушай, я так же жив, как и ты. Как тебя ранили?

— Я не ранен. Меня выпороли.

— А, конское дерьмо! Ты можешь ехать дальше? Эйтан долго думал над этим вопросом. Вообще он был красивым мужчиной, с правильными чертами лица, темными волосами, слегка подернутыми сединой на висках, и большими голубыми глазами, которые, казалось, всегда смеялись какой-то шутке. Теперь же его лицо искажала боль, глаза сделались узкими и мрачными, словно он никогда больше не будет смеяться.

— Мне нужно отдохнуть, — вымолвил он наконец. — Мы немного посидим, или ты поедешь дальше и оставишь меня?

— Что? Ты спятил? Ты думаешь, я брошу человека, которого знаю с пятнадцати лет?

— Я больше не знаю, как поступит человек.

На ближайшем лугу они нашли несколько растущих рядом ив, которые создавали приятную тень, и устроились там. Ивы росли вокруг пруда с домашними утками какого-то фермера. Правда, самого фермера нигде не было видно. Маддин спешился, затем помог Эйтану спуститься на землю и напоил обоих животных, пока его друг неподвижно сидел в тени. Занимаясь лошадьми, Маддин раздумывал об услышанном. Эйтан был последним человеком в королевстве, которого мог бы представить опозорившимся, выпоротым и изгнанным из боевого отряда. Эйтан слыл любимцем своего капитана и выполнял роль его заместителя в собственном боевом отряде гвербрета Тибрина. Он был одним из по-настоящему порядочных и славных людей, столь ценных в любом хорошем боевом отряде — он всех примирял, со всеми дружил, он разрешал все мелкие споры, которые непременно возникают, когда столько людей вынуждены жить в тесноте в казармах. Сам гвербрет иногда спрашивал совета Эйтана по мелким вопросам… И вот он здесь, и его позор кровью написан у него на спине.

Маддин напоил лошадей, потом наполнил бурдюк свежей водой и уселся рядом с Эйтаном. Тот взял бурдюк у него из рук с кривой улыбкой.

— Может, мы и вне закона, но все равно следуем правилам боевых отрядов, не так ли, Маддо? Вначале кони, потом люди.

— Эти животные нужны нам больше, чем когда-либо, потому что у нас нет лорда, который дал бы нам других.

Эйтан кивнул, напился, вернул бурдюк Маддину.

— Я рад, что тебя не убили во время последней атаки лорда Девира. Как я понимаю, ты нашел ферму или что-то подобное, где перезимовал.

— Что-то подобное. На самом деле я умирал от полученной раны, когда меня подобрал местный травник.

— Боги! Тебе всегда везло, не так ли?

Маддин просто пожал плечами и плотно заткнул бурдюк пробкой. Мгновение они просто молча сидели рядом и наблюдали за плавающими у края пруда толстыми серыми утками. Оба чувствовали себя неуютно.

— Ты умеешь молчать даже слишком хорошо для барда, — резко заметил Эйтан. — Разве ты не собираешься спрашивать меня о моем позоре?

— Скажи, что хочешь, и ни слова больше.

Эйтан задумался, уставившись на далекий горизонт.

— А, конское дерьмо! — воскликнул он наконец. — Эта история как раз для барда. Помнишь сестру нашего гвербрета, леди Меродду?

— Разве какой-либо мужчина, у которого в жилах течет живая кровь, может ее забыть?

— Лучше попытаться, — голос Эйтана стал резким и холодным. — Ее мужа убили прошлым летом вовремя сражения, поэтому она вернулась назад к брату, в дан Кантрей. Капитан назначил меня ее телохранителем, чтобы я сопровождал ее, когда она куда-то отправляется. — Он замолчал, только его губы беззвучно шевелились. — И я ей приглянулся. Клянусь демонами, мне следовало сказать ей «нет» — я прекрасно знал это уже тогда… но, боги, Маддо, я ведь сделан из плоти и крови, не из стали и камня, а она прекрасно знает, как получить от мужчины, что ей хочется. Клянусь тебе, я сам никогда не сказал бы ей ни слова, если бы она не заговорила первая.

— Я тебе верю. Ты никогда не был дураком.

— По крайней мере, до этой зимы. Я чувствовал себя, словно околдованный. Раньше я никогда так не любил ни одну женщину и, наверное, никогда не полюблю. Я хотел, чтобы она уехала со мной. Как презренный дурак, я думал, что и она любит меня достаточно сильно, чтобы сделать это. Но такое не подходит для леди, совсем не подходит. — И он снова сделал долгую паузу. Маддин почти физически ощущал его боль. — Она позволила брату узнать о том, что происходило между нами, — как бы невзначай. И, конечно, она оказалась невиновной. А когда их светлость снимали кожу у меня со спины три дня назад, она стояла во дворе и наблюдала.

Эйтан закрыл лицо руками и расплакался, как ребенок. Маддин сидел, застыв на месте; затем робко протянул руку и положил на плечо Эйтана, пока тот не прекратил плакать и не вытер лицо рукавом.

— Может, мне не следует так на нее злиться, — шепотом произнес Эйтан. — Она не дала своему брату убить меня. — Эйтан встал, и Маддину было больно наблюдать за ним, когда он морщился, поднимаясь на ноги. — Я достаточно отдохнул. Поехали, Маддо. Чем дальше я отъеду от Кантрейи, тем более счастливым буду себя чувствовать.

Четыре дня Маддин и Эйтан двигались на запад, осторожно задавая вопросы фермерам и коробейникам, которых встречали, о местных лордах и их боевых отрядах. То и дело они получали сведения о людях, находившихся в достаточно отчаянном положении, чтобы нанять их, не задавая вопросов. Но каждый раз они решали, что находятся слишком близко от Кантрейи, чтобы рисковать. Однако они поняли, что им потребуется вскоре найти какое-то место и остановиться, потому что повсюду господа благородного происхождения начинали собирать своих людей для летних сражений. Войска передвигались по дорогам, и это ставило друзей в опасное положение.

Маддин совсем не хотел оказаться в петле по подозрению в шпионаже.

Поскольку спина Эйтана еще не зажила, они ехали медленно, часто останавливались отдохнуть — рядом с дорогой или в деревенских тавернах. По крайней мере, им не требовалось беспокоиться о деньгах: у Маддина был щедро наполненный кошель Невина, а прежний капитан Эйтана смог передать ему украдкой кое-какие деньги вместе с его имуществом, когда его выгоняли из дана Кантрей. Очевидно, Маддин не был единственным, кто посчитал приговор гвербрета чересчур суровым. На протяжении всего их медленного продвижения на запад Маддин заботился о старом друге. Раньше Эйтан всегда заботился о нем — в конце концов,, он был лет на десять старше Маддина. И вдруг Маддин понял, что он сейчас необходим Эйтану, как ребенку необходим отец. Может, гвербрет и сохранил ему жизнь, но он сломал его, он уничтожил человека, который верно служил ему более двадцати лет. Гвербрет избил его до полусмерти, как пойманного предателя.

Прежде Эйтан легко принимал решения и отдавал приказы, причем таким образом, что его товарищи с радостью их выполняли. Вообще командование давалось ему легко. А теперь он делал все, что бы ни сказал Маддин, и совершенно ничего не предлагал, даже в мелочах. Бывало, он любил поболтать, и, если не требовалось обсуждать серьезную информацию, у него всегда наготове имелась история или шутка. Теперь же он ехал молча, окутанный черным хирейдом; временами он даже не отвечал, когда Маддин задавал прямой вопрос. Маддин болел душой за друга и все же не мог ничего придумать, чтобы облегчить его страдания. Он нередко жалел, что не может поговорить с Невином и спросить его совета. Но Невин находился далеко, и Маддин сомневался, что вновь когда-либо увидит старика. Не имеет значения, насколько сильно ему бы этого хотелось.

В конце концов, путники добрались до большой реки Камин-Ирейн, которую уже тогда называли «железной дорогой», потому что вся руда из Кергонни сплавлялась на баржах до Гаддмира — в то время большой деревни с деревянным частоколом. Сразу же за воротами они обнаружили таверну. В большей степени это был дом владельца таверны. Половина круглого нижнего этажа отделялась плетеной перегородкой, чтобы поставить там несколько столов и несколько бочонков с элем. За пару медяков хозяин принес им кусок сыра и буханку хлеба к элю, а затем оставил одних. Маддин обратил внимание, что никто из деревенских жителей не заходит в таверну, пока там чужаки, и сказал об этом Эйтану.

— Насколько они могут судить, мы — пара разбойников. И, клянусь всеми кругами ада, Маддо, мы не можем так слоняться по дорогам! Или мы в самом деле закончим тем, что начнем грабить путников. Что мы будем делать?

— Проклятье, не знаю. Но я думал об этом. Иногда мне доводилось слышать о неких вольных воинских братствах. Может, нам лучше присоединиться к одному из них, чем беспокоиться о почетном месте в каком-нибудь боевом отряде?

— Что? — на мгновение в глазах Эйтана появилось что-то из прежних эмоций. — Ты спятил? За деньги, не за честь? Боги, я слышал, как некоторые из этих наемников переходят на сторону противника прямо посреди сражения, если кто-то предлагает им больше денег. Ублюдки! Они — ничто, лишенный чести мусор!

Маддин просто смотрел на него. Глубоко вздохнув, Эйтан потер лицо руками.

— И мы тоже. Именно это ты имеешь в виду, да, Маддо? Ну, ты в общем-то прав. Все боги знают, что капитан вольного отряда не в том положении, чтобы смеяться над шрамами на моей спине.

— Ты прав. И нам придется выбрать тех, кто сражается за Керрмор или Элдис. Ни один из нас не может себе позволить, чтобы кто-то из Кантрейи увидел нас в лагере.

— А, конское дерьмо! Ты понимаешь, что это означает? Чем все это для нас закончится? В один прекрасный день придется идти в атаку на гвербрета и мой старый отряд!

Маддин никогда раньше не позволял этой мысли окончательно сформироваться в сознании. Когда-нибудь его собственная жизнь будет зависеть от того, убьет ли он человека, которого когда-то считал союзником и другом. Эйтан достал кинжал и яростно воткнул в стол.

— Эй! — прибежал владелец таверны. — Не нужно портить мебель, парни!

Эйтан с таким мрачным видом поднял голову, что Маддин схватил его за руку до того, как он успел выместить свою злость на ни в чем неповинном жителе деревни. Владелец таверны отступил назад и с трудом сглотнул.

— Я дам тебе еще один медяк, чтобы заплатить за ущерб, — сказал Маддин. — Мой друг сегодня в плохом настроении.

— Пусть оно у него лучше проявляется в каком-нибудь другом месте, а не в моей таверне.

— Хорошо. В любом случае мы уже допили мочу, которую ты почему-то называешь элем.

Они как раз добрались до двери, когда владелец таверны снова их окликнул. Эйтан попросту вышел на улицу, не обратив на это никакого внимания, а Маддин задержался, ожидая, пока к нему подбежит хозяин.

— Я знаю об одном отряде из тех, про которые говорили вы с другом.

Маддин достал пару медяков и подбросил на ладони. Владелец таверны улыбнулся, показывая недостающие зубы. Изо рта у него пахло чесноком.

— Они зимовали недалеко отсюда. Время от времени заезжали купить еду. Мы вначале были в ужасе, думая, что они намерены грабить нас и украсть все, что им потребуется. Однако они хорошо платили. Вынужден признать это. Хотя они наглые и надменные и ведут себя, как лорды.

— Да, нам повезло.

— Ну, к этому времени они уже могли сняться с места. Уже много дней я их не видел, а у дочери кузнеца растет живот, и даже если они вернутся, она не сможет сказать, кто именно виноват. Маленькая шлюшка раздвигала ноги для всех, кто просил!

— Где они размещались?

— Людям вроде нас они этого не сообщали, но у меня имеются кое-какие догадки. Прямо к северу отсюда — миль десять, я бы сказал, — тянется лес. Раньше это был охотничий заповедник тьерина, но потом, лет двадцать назад или чуть больше старого — тьерина, и всех его родственников мужского пола убили во время кровной вражды. Ведь сейчас ведется столько войн и таких яростных! И больше никого не осталось, чтобы забрать эти владения. Поэтому лес стал очень густым, там полно всякой растительности, никто ничего не вырубает. Готов поспорить, что старый охотничий домик тьерина все еще стоит на прежнем месте.

Маддин вручил владельцу таверны медяки и достал еще два.

— Как я предполагаю, кто-то из деревенских ребят знает, где находится охотничий домик? — он подбросил монеты. — Вероятно, кто-нибудь из мальчишек туда наведывался, просто из любопытства?

— Нет, что ты! Ни за что в жизни! И я говорю это не для того, чтобы выжать из тебя побольше денег. Это опасное место, тот лес. Говорят, там живут призраки. Скорее всего, там полно злых духов… И к тому же, там прячутся дикари.

— Кто?

— Наверное, у меня нет права называть их так, несчастных ублюдков, потому что все боги мне свидетели: я на их месте сам сделал бы то же самое. — Он придвинулся поближе, как заговорщик. — Ты не похож на человека, который понесется к нашему лорду сообщать новость, но в лесу живут крепостные. Или следует сказать: бывшие крепостные. Их лорда убили, а они сбежали, так как хотели жить свободными. Не могу сказать, что виню их за это.

— И я не виню. Этим людям от меня ничего не угрожает. Но, как я понимаю, они не остановятся перед тем, чтобы ограбить путника.

— Я думаю, они считают, что имеют на это право.

Маддин отдал хозяину все медяки, которые достал, затем вышел на улицу и присоединился к Эйтану, стоявшему у дороги и державшему лошадей под уздцы.

— Ну, посплетничал?

— Послушай, Эйтан, у владельца таверны имелась для нас кое-какая информация. Думаю, нам стоит ею воспользоваться. В лесах к северу отсюда, возможно, стоит свободное воинство.

Эйтан уставился на поводья и устало потер руки.

— А, конское дерьмо! — воскликнул он наконец. — Ну, мы в любом случае можем на них взглянуть.

Покинув деревню, они направились на север, следуя вдоль реки. Хотя к этому времени Эйтан уже шел на поправку, его спина все еще болела, и друзья часто отдыхали. Они добрались до леса ближе к закату. Мрачный лес поднимался с дальней стороны дикого луга, деревья спутались ветками. У его края все еще стоял массивный камень, несомненно, объявляющий, что деревья являются собственностью давно вымершего клана, которому они действительно когда-то принадлежали.

— Не хочется мне там бродить в темноте, — признался Эйтан.

— Ты абсолютно прав. Мы разобьем лагерь здесь, у реки.

В то время, как Эйтан занимался лошадьми, Маддин отправился собирать хворост у края леса. Его сопровождала толпа простейших духов, они носились вокруг или скакали рядом — стайка зеленых, бородавчатых гномов, три огромных желтых существа с раздутыми животами и красными клыками и его верная голубая сильфида, которая сидела у него на плече и проводила крошечными ручками по волосам Маддина.

— Мне придется сегодня вечером исполнить для вас песню. Прошло много времени с тех пор, как у меня появлялось настроение играть, но раз теперь оно появляется, может, нам повезет?

Тем не менее,, когда пришло время играть на арфе, Маддин все еще продолжал беспокоиться, и ему было сложно настроиться на балладу. Он достал арфу и наигрывал отрывки из разных песен. Эйтан вскоре заснул, лежа на животе и опустив голову на сложенные руки, но Элементали оставались рядом с бардом до последней ноты. Их собралась большая толпа, которая растянулась по лугу и устроилась даже за световым кругом. Маддин чувствовал благоговейный трепет, словно выступал при дворе короля, в огромном зале, наполненном вассалами. Когда он остановился, то скорее почувствовал, чем услышал, как по толпе прокатились аплодисменты; затем внезапно духи исчезли. Маддин содрогнулся и отложил арфу в сторону.

Он прикрыл костер валежником, чтобы огонь горел спокойно и долго, а потом из-за какого-то смутного, неопределенного беспокойства вышел на луг. Маддин видел край темного леса, который высился недалеко от их лагеря. И еще он чувствовал присутствие леса, словно дикая чащоба глубоко дышала. Маддин был уверен, что там живут не только сбежавшие крепостные. Ему пришло в голову, что в то время, как долгие войны стали трагедией для людей, для простейших духов они были благословением. Войны возвращали им земли, которые люди когда-то забрали себе и обработали. Когда Маддин стоял в тишине на лугу, ему казалось, что он слышит слабую музыку — эхо его собственной. И снова он конвульсивно содрогнулся, а затем поспешил назад, в лагерь.

Утром голубая сильфида разбудила его прямо на рассвете: так сильно таскала за волосы, что возникло ощущение, будто голова горит огнем. Когда Маддин попытался ей поддать, сильфида беззвучно рассмеялась, продемонстрировав остренькие, как иголочки зубки. Рядом все еще спал Эйтан, но беспокойно — он ворочался и тянулся, как человек, который вот-вот проснется.

— Слушай меня внимательно, малышка, — обратился Маддин к сильфиде. — Где-то в этом лесу находится большая группа людей, вроде меня и Эйтана, воины с мечами. У них также должно быть много лошадей. Живут они в каменном доме. Ты можешь меня туда проводить?

Она надолго задумалась, потом согласно кивнула и тут же исчезла. Маддин решил, что она неправильно его поняла или просто забыла о его просьбе. Но как только они с Эйтаном приготовились тронуться в путь, сильфида появилась снова, пританцовывая и прыгая на берегу реки.

— Как я предполагаю, этот жалкий владелец таверны не дал тебе никаких указаний, как найти нужное место, — заметил Эйтан.

— У него имелось насчет этого несколько путаных идей. Я попытаюсь привести нас туда, но не удивляйся, если поедем кружной дорогой.

Хорошо, что Маддин предупредил Эйтана, потому что представления простейших духов о том, как довести кого-то до нужного места, оставляли желать лучшего. Как только всадники поехали на север, появились два серых гнома и присоединились к сильфиде. Они то и дело щипали ее или друг друга и постоянно с двух сторон отвлекали ее от задачи. После того, как вся компания зашла в лес довольно далеко, Духи исчезли, оставив людей на неровной тропе, протоптанной оленями. Они следовали этой тропой несколько миль. Как раз когда Маддин уже потерял надежду увидеть Элементалей, они внезапно появились снова, сидя на шее его коня и луке седла. Духи дружно показывали на запад, на очень узкую, труднопроходимую тропу.

Хотя Эйтан ворчал (а это был хороший знак, свидетельствующий о том, что он возвращается к жизни), Маддин настоял на том, чтобы пробираться именно этим путем.

Каждый раз, когда тропа разветвлялась, Маддин поворачивал туда, куда показывала голубая сильфида. К полудню он безнадежно заблудился, и у него не осталось выбора, кроме как следовать указаниям духов. Перепрыгивая с дерева на дерево, они улыбались, хихикали и показывали в разные стороны. Но Маддин всегда слушал только голубую сильфиду, которая угрожала укусить своих серых товарищей, когда те ей противоречили.

— Маддо, ты знаешь, что делаешь? Я уже молюсь всем богам и их лошадям.

— И я тоже. У меня возникает неприятное чувство, что мы потерялись, и я в этом виноват.

Эйтан застонал так драматично, что это сделало бы честь выступлению любого барда. Как раз когда Маддин думал, что сказал горькую правду, сильфида вывела их на большую опушку, которую окружали пни. В середине стояла хижина, сложенная из цельных бревен. Строение было квадратным и отличалось от всех домов, которые когда-либо доводилось видеть Маддину. Крыша была аккуратно крыта ветками, и из дыры для выхода дыма в ней лениво поднимался дымок.

— Что ты такое нашел? — сплюнул Эйтан. — Здесь слишком мало места для отряда наемников.

— Мало. Скорее всего, тут живут те самые беглые крепостные, о которых рассказывал владелец таверны.

На звук голосов вышел человек. Маддин никогда прежде не видел таких низкорослых людей: незнакомец был не более пяти футов ростом, но у него были широкие плечи и очень мускулистые руки. Облаченный в бригги и шерстяную подпоясанную тунику, он имел длинную черную бороду, которая спускалась ниже пояса. Мужчина держал в руке длинный топор лесника. Голос у него оказался грубым, и в нем слышался сильный гортанный акцент:

— Кто вы такие, парни?

— Только пара потерявшихся путников, — ответил Маддин.

— Скорее, воров, — мужчина поднял топор. — Что же выгнало вас в этот лес?

— Мы искали отряд наемников, — вставил Эйтан. — Владелец таверны в Гаддмире сказал, что они разместились в этом лесу.

— Мы только хотим выяснить, не примут ли они нас в свои ряды, — продолжал Маддин. — Клянусь, мы не воры! Да и вообще мне трудно представить себе, чем отшельник, вроде тебя, может вызвать интерес воров.

Мужчина задумался, держа топор наготове. Глянув на лезвие, Маддин чуть не выругался вслух от удивления. Металл блестел, как серебро, и все же лезвие по виду выглядело острым, словно было стальным. И на нем не было ни царапины, ни зазубрины.

— Послушай, мы сами будем рады оставить тебя в покое, если ты только покажешь нам, как выбраться из этого проклятого леса, — сказал Эйтан.

— Конечно! Достаточно идти тем путем, которым вы пришли.

— Господин хороший, мы потерялись, — торопливо сообщил Маддин. Ему не понравилось выражение лица Эйтана, потемневшего от гнева.

— Правда? Вы достаточно легко меня нашли.

— Просто я следовал за одной из… — Маддин замолчал как раз вовремя.

Словно зная, что он о ней думает, снова появилась голубая сильфида, устроилась у него на плече и поцеловала его в волосы. Мужчина с топором откровенно уставился на Элементаля, а потом опустил топор и оперся на него, как на трость. Он быстро, украдкой, как заговорщик, взглянул на Эйтана, который, конечно, ничего не увидел, а затем неохотно улыбнулся Маддину.

— Возможно, я все-таки смогу проводить вас к старому охотничьему домику. Но ваши лошади выглядят усталыми после такой тяжелой дороги. Вон там бьет источник, рядом с тем пнем. Напоите их вначале. Кстати, меня зовут Отто.

— Меня — Маддин, а это — Эйтан. Спасибо за помощь. А ты знаешь этот отряд?

— Немного. Этой зимой я выполнял для них кое-какую работу. Чинил пряжки и все такое. Видите ли, я — кузнец.

Теперь пришел через Маддина уставиться на Отто. Что же кузнец делает в такой глуши? Затем Маддину пришло в голову, что Отто тоже вполне мог как-то обесчестить себя в прошлом.

— Карадок — их командир — неплохой человек для наемника, — продолжал Отто. — Он хочет, чтобы я отправился с ними на юг, когда они снимутся с места. Я как раз размышляю над этим.

Пока Эйтан поил лошадей, Отто зашел в дом, а затем появился снова — в кожаной жилетке поверх туники и с другим топором. У этого было длинное топорище, обитое железными полосами. Очевидно, топор делался, как оружие, которое Отто умело использовал, очищая дорогу — рубил разросшиеся кусты и нависающие над тропой ветки.

Тропа была такой узкой и так сильно петляла, что людям приходилось вести лошадей в поводу. Они добрались до большой опушки только во второй половине дня. На ней возвышались высокие каменные стены, которые когда-то окружали охотничий домик. Деревянные ворота давно сгнили, и путники увидели сквозь проем брох, все еще довольно крепкий, а также несколько полуразрушенных сараев.

Когда они подошли, сам Карадок вышел их встретить. Это был высокий стройный человек с длинными, жилистыми руками прирожденного фехтовальщика, высокими скулами и светлыми волосами южанина. Казалось, он одного возраста с Эйтаном, приблизительно тридцати пяти лет. Несмотря на то, что он каким-то образом себя обесчестил, Карадок производил сильное впечатление. Он стоял гордо и очень внимательно рассматривал вновь прибывших пронзительными глазами, которые немало повидали в жизни.

— Поскольку ты ищешь тех, кто готов продаться, я тебе привел парочку ребят, — сказал Отто.

— Интересно, — Карадок улыбнулся каждому из них, Эйтану с кантрейским вепрем на рубахе, и Маддин, одетому как фермер, но с мечом на поясе. — Когда-то я тоже выглядел, как вы двое. Покинул боевой отряд в Керрморе несколько… ну, внезапно. Толком не попрощался со своим лордом. Готов поспорить, Эйтан, что у тебя на спине есть шрамы — судя по пятнам на рубахе.

— И немало. Но прах и пепел, я не собираюсь тебе рассказывать, почему они у меня появились.

— А я никогда не стану спрашивать. Слушайте условия, парни. Этим летом я возьму кого угодно. Если вы ни на что не годны, то погибнете в схватке, и мы от вас избавимся. Если вы дельные ребята, то получите равную долю от заработанного. И помните: я — вожак в стае псов. Если вы только доставите мне хоть какое-то беспокойство, я выбью из вас все дерьмо. Зарубите на носу: или вы подчиняетесь приказам, или вы с нами не едете.

Как только они вошли в дан, стало очевидно, что Карадок не шутил и не преувеличивал. Типичных для стоянки разбойников куч грязи, которых опасался Маддин, не было и в помине. Лагерь оказался чистым, как казармы важного лорда. В отряде было тридцать шесть человек. Их вещи содержались в порядке и чистоте, лошади выглядели хорошими и здоровыми, а дисциплина поддерживалась даже лучше, чем в старом боевом отряде Маддина. Когда Карадок представлял новых рекрутов, члены отряда так уважительно и внимательно слушали его, что Маддин начал задумываться: уж не благородного ли он происхождения.

Отто зашел в дан вместе с ними и слушал Карадока, в задумчивости поглаживая бороду, но не сказал ни слова, пока они все снова не вышли на двор, чтобы Маддин и Эйтан сняли седла с лошадей и разгрузили пожитки.

Ну, Отто, мы скоро снимаемся с места, — сказал Карадок. — Отправишься с нами в Элдис?

— Может быть. Я привык к компании, в особенности той, которая может заплатить кузнецу лучше, чем вонючие крепостные в этом лесу.

— Можем, и тебе понравится Элдис после того, как мы туда доберемся.

— Ха! Сомневаюсь. Всегда считалось, что в жилах Элдиса течет эльфийская кровь.

— Только не надо снова об этом! — Карадок сделал страдальческое лицо. — Я восхищаюсь твоим мастерством, кузнец, но должен признать, что меня иногда поражает твоя глупость. Почему, скажи на милость, тебя так беспокоят эти эльфы?!

Ты можешь смеяться сколько хочешь, но эльфийская кровь делает человека ненадежным.

— Любого человека можно считать ненадежным, если к его клану привязалась соответствующая легенда, — Карадок провел пальцем по серебристому лезвию топора Отто. — Но можешь болтать об эльфах, сколько тебе угодно, пока продолжаешь творить свою магию с железом. Когда мы все станем богатыми, как лорды, и самым известным свободным воинством во всем Дэверри, ты будешь делать нам мечи из этого твоего колдовского металла.

— Ха! Тебе придется стать королем, чтобы позволить себе такое, друг мой. Тебе очень повезет, если ты когда-нибудь станешь достаточно богатым, чтобы разориться хотя бы на такой кинжал.

После того, как Маддин и Эйтан накормили лошадей и поставили их в конюшню, один из воинов по имени Стевик пришел помочь им отнести их пожитки в брох. Взяв большой кожаный мешок с арфой Маддина, он широко улыбнулся:

— Кто из вас бард?

— Я, — ответил Маддин. — Но на самом деле я, скорее, не бард, а гертсин. Я умею петь, но у меня нет настоящих знаний истинного барда.

— Да кому какое дело до того, кем там была пра-пра-прабабушка какого-нибудь лорда? Плевать мы все на это хотели. Нам просто здорово повезло! — Стевик повернулся и обратился к Карадоку. — Эй, капитан, у нас появился собственный бард!

— Отлично. Значит, бард у нас уже есть. А скоро мы начнем есть из серебряной посуды, подобно великим лордам. Собственно, мы ведь и есть великие лорды! — Карадок широкими шагами подошел к ним. — Ах, бард был бы очень кстати прошлой зимой, когда вся наша компания маялась бездельем. Отлично, Маддин. Если ты поешь достаточно хорошо, то освобождаешься от работы на кухне и дежурства по конюшне, но я надеюсь, что ты станешь слагать песни о тех сражениях, в которых мы участвуем.

— Я постараюсь, капитан, петь так хорошо, как мы заслуживаем.

— Нет, лучше, чем мы заслуживаем, Маддин, иначе тебе придется выть, как гулящему коту.

После простого ужина, состоявшего из оленины и репы, Маддина попросили спеть. Он уселся на качающийся, наполовину прогнивший стол в помещении, которое когда-то служило большим залом. Бард исполнил лишь одну балладу, когда понял, что за ним уже закрепилось вполне определенное место в воинстве Карадока. Люди слушали, очарованные. Слишком давно они скучали в этом лесу. Они едва ли замечали, если он чуть фальшивил, сбивался на какой-то ноте или пропускал строчку. После долгой зимы, когда им нечем было заняться, кроме как играть в кости и развлекаться с дочерью кузнеца, они аплодировали ему так, словно он считался лучшим бардом при королевском дворе. В тот вечер они заставляли его петь, пока он не охрип, и только тогда позволили прекратить выступление, да и то с неохотой. Конечно, лишь Маддин и Отто знали, что зал также заполнен простейшими духами, которые слушали не менее внимательно, чем люди.

Этой ночью Маддин долго лежал без сна и прислушивался к знакомым звукам, В темноте казармы храпели здоровые, сильные мужчины — воины. Он вернулся назад, в боевой отряд, к своей прежней жизни, в которой чувствовал себя так уверенно. И теперь он даже задумывался, не пригрезились ли ему те странные месяцы в Брин Торейдике. Минувшая зима казалась ему чем-то вроде потерянного рая, когда у него была хорошая компания и своя женщина. Тогда он смог ненадолго увидеть более просторный, более свободный мир, в котором нет войны и есть двеомер. Маддин едва лишь заглянул в этот мир, а затем дверь захлопнули у него перед носом. Он вернулся на войну, обесчещенный всадник, и целью его жизни стало завоевать уважения других обесчещенных людей. А Белиан в Кантрейе собирается родить его ребенка, нового человека. Этот ребенок переживет Маддина. Пусть лучше будет фермером, чем воином — как его отец. Думая о малыше, Маддин наконец смог заснуть. Он улыбался во сне.

* * *

В тот день, когда Маддин покинул Брин Торейдик, Невин долго запирал пещеры на лето и укладывал лекарственные травы в холщовые мешки, а потом — в седельные вьюки. Ему предстояло путешествие длиной более девятисот миль, с остановками на всем пути, которые были крайне важны для успеха его долгосрочных планов. Если он хочет преуспеть в возведении на трон короля, который установит мир в стране, ему требуется помощь могущественных друзей, в особенности среди священнослужителей. Невину также потребуется найти мужчину королевской крови, достойного его планов. И это может оказаться самой трудной частью плана.

Первая неделя путешествия прошла легко. Хотя дороги в Кантрейе были полны боевых отрядов, которые собирались, чтобы отправиться в дан Дэверри для летних сражений, Невина никто не беспокоил. Воины видели потрепанного жизнью седого старого травника в штопаном коричневом плаще. Местные всадники уважали стариков, а они считали травника очень пожилым. Он ехал вдоль реки Канавер вплоть до ее слияния с Нерр рядом с городом Муир, местом, с которым связывались его воспоминания примерно двухсотлетней давности. Как и всегда, проезжая Муир, Невин отправился в лес, который теперь являлся охотничьим заповедником южной ветви клана Вепря. Среди вековых дубов находилась старая, поросшая мхом пирамида из камней, которая отмечала место захоронения Бранвен из клана Сокола, женщины, которую он любил, с которой поступил нехорошо и которую потерял так много лет назад. Невин чувствовал себя глуповато из-за того, что совершает это паломничество. Ее тело давно разложилось, а душа перерождалась уже несколько раз после того ужасного дня, когда он вырыл эту могилу и сам помогал выкладывать камни пирамидой. Тем не менее,, это место все еще что-то значило для него. Здесь он дал свою опрометчивую клятву, из-за которой и жил так неестественно долго.

Из уважения к безымянной могиле егери клана Вепря не трогали сложенную из камней пирамиду. Невин был рад увидеть, что кто-то даже поухаживал за ней, поставив на место несколько упавших камней и выдернув вокруг сорняки. Эта было проявлением элементарной порядочности в мире, где вот-вот исчезнут всякие представления о приличиях. Какое-то время Невин сидел на земле и наблюдал, как проникающий сквозь листву свет играет на сложенных на могиле камнях. Старик думал о том, когда он снова встретится с душой Бранвен. Медитация привела к короткому видению: она снова переродилась, но пока остается ребенком. Невин был уверен, что в дальнейшем его каким-то образом приведет к ней Маддин. Жизнь за жизнью вирд Маддина был связан с ее вирдом. В своей последней жизни Маддин — тогда его звали Рикин — последовал за ней на смерть, крепко связав цепью вирда их обоих.

Оставив Муир позади, Невин отправился на запад, к дану Дэверри, чтобы самому взглянуть на человека, объявившего себя королем в Священном Городе. Жарким весенним днем, когда солнце ярко светило над пыльной дорогой, Невин прибыл к берегу Гверконида, большого озера, сформированного слиянием трех рек, и оставил лошадь и мула ненадолго отдохнуть у поросшего тростником берега. К нему присоединились двое молодых священнослужителей культа Бела, бритоголовые, одетые в полотняные туники. Они также ехали в Священный Город. После приятной беседы они все решили продолжать путь вместе.

— А кто сейчас первосвященник? — поинтересовался Невин. — Я долго жил в Кантрейе, поэтому не знаю последних новостей.

— Их преосвященство, Гверговин, — ответил старший.

— Понятно… — Сердце Невина сжалось. Он слишком хорошо помнил этого Гверговина, сующего всюду нос. — Скажите мне кое-что еще. Я слышал, при дворе сейчас главные — Вепри из Кантрейя. Это так?

Хотя они находились одни на открытой дороге, молодой священник отвечал шепотом:

— Да. И немало людей недовольны подобным положением вещей. Я знаю, что их преосвященство очень невысокого мнения о людях клана Вепря.

Наконец они приехали в город, который раскинулся на четырех холмах за двойными массивными каменными стенами с башнями. Деревянные ворота с вырезанным на них крылатым драконом, стоящим на задних лапах, были обшиты железом. По обеим сторонам ворот стояли стражники в густо покрытых вышивкой рубахах. Но как только Невин заехал внутрь, впечатление о великолепии исчезло. Когда-то внутри этих стен находился процветающий город; теперь многие дома стояли заброшенные, с поросшими сорняками дворами и зияющими окнами. Солома на крышах прогнила, и ветер разносил ее по грязным улицам. Большая часть города разрушилась. Горы камней громоздились среди гниющих, обугленных бревен. На протяжении последних ста лет этот город столько раз осаждали, а затем брали штурмом, он так часто переходил из рук в руки, что, очевидно, ни у кого не осталось ни сил, ни средств, ни надежды отстроить его заново. В центре города, между двух холмов обитали люди — все, что остались от прежнего населения. Едва ли их насчитывалось больше, чем во времена короля Брана. По улицам ходили воины. Они бесцеремонно толкали простых горожан. Невину казалось, что каждый мужчина, которого он встречает, является всадником из боевого отряда того или иного лорда, а каждая женщина либо живет в страхе перед ними, либо покорилась неизбежному и превратилась в шлюху.

Первая гостиница, которую он нашел, была крошечной и грязной. Она едва не разваливалась. Крошечный домик был разделен на таверну и несколько комнат. Тем не менее, Невин остановился именно там, потому что ему понравился владелец гостиницы по имени Драуд — стройный старик с белыми волосами и улыбкой, которая демонстрировала почти сверхчеловеческую способность сохранять чувство юмора посреди безнадежной разрухи. Когда Драуд выяснил, что Невин — травник, то настоял, чтобы тот заплатил ему за постой не деньгами, а услугами.

— В конце концов,, я ведь так же стар, как и ты. Зачем ты будешь давать мне деньги, которые мне сразу же придется возвращать тебе? А постой обойдется примерно в такую же сумму, сколько стоят твои травы.

— Правильно. Ах, старость! Я всю жизнь изучал человеческое тело, но, клянусь, в старости появились такие боли в суставах, о существовании которых я никогда не подозревал.

Первый свой день в таверне Невин провел, пополняя запасы лекарств Драуда своими травами, и слушая местные сплетни — что в этом городе означало «королевские сплетни». В дане Дэверри даже самые бедные знали о происходящем при дворе. Сплетни были их песней, а особы королевской крови — их единственным источником гордости. Драуд оказался особенно богатым источником информации, потому что его младшая дочь, которой теперь уже перевалило за сорок, работала в дворцовой кухне, где у нее имелось немало возможностей услышать разговоры слуг благородного происхождения — таких, как Камерарий или дворецкий. Судя по тому, что в тот день Драуд пересказал Невину, Вепри так твердо держали контроль над королем, что это уже стало скандальным. Все говорили, будто истинным владыкой следует считать вовсе не короля, а Тибрина из Кантрейи.

— А теперь король очень серьезно болен, наш бедный сеньор… жена у него очень молодая… Тибрин — вдовец, и… — Драуд сделал паузу для создания драматического эффекта. — Ну, ты можешь догадаться, о чем думаем мы, простые люди?

— Могу. Но разве священники позволят вдове короля выйти замуж вторично?

Драуд потер друг о друга большой и указательный пальцы, типичным жестом купцов, когда они имеют в виду деньги.

— А, все круги ада! — рявкнул Невин. — Неужели все так плохо?

— Священники теперь берут взятки только деньгами. Они уже получили все земли и концессии, какие хотели.

В этот момент Невин решил, что встреча с Гверговином — если ему на самом деле удастся добиться этой встречи — простая потеря времени.

— А чем болен король? Он ведь еще молод.

— Его серьезно ранили во время сражений прошлым летом. Я видел, как его везли домой. Я покупал яйца на рынке, когда услышал шум, потом протрубили в рог, началась суматоха. И я увидел короля на носилках, он был бледен, как снег. Но он выжил, когда все мы уже думали, что предстоящей зимой на троне окажется малыш. Но король так и не оправился окончательно. Моя дочь говорит, что ему разрешается есть только определенную пищу. Только все мягкое и никаких бардекианских специй. Поэтому ему подолгу варят мясо, делают яблочное пюре — все в таком роде.

Невин чувствовал себя в тупике: особая диета совершенно не имела смысла для человека, который, судя по всем сообщениям, был ранен в грудь. Невин начал задумываться, уж не пытается ли кто-то специально сделать так, чтобы король все время оставался слабым? Может, чтобы добиться благосклонности или какой-либо существенной услуги от Тибрина из клана Вепря?

Конечно, лучшим способом прояснить ситуацию было поговорить с лекарями короля. На следующее утро Невин с нагруженным мулом отправился ко дворцу, который высился на северном холме. Кольцо за кольцом защитных стен, некоторые каменные, другие земляные, поднимались вверх по склону и разрезали холм на выгодные для обороны участки. У каждых ворот, в каждой стене стражники останавливали Невина и спрашивали, с какой целью он едет, но неизменно пропускали человека, который вез лекарственные травы. На самом верху, за последним кольцом стен, стоял дворец. Шестиэтажный брох в центре напоминал цаплю среди кур; его окружали четыре более низкие полубашни. Если падут внешние линии обороны, то атакующим придется прорываться через множество коридоров и комнат, чтобы добраться до самого короля. На протяжении всех лет войны, дворец никогда не сдавался силе, только голоду.

Последний стражник подозвал слугу, который побежал в королевский госпиталь с новостью, что снаружи ждет травник. Вскоре он вернулся и провел Невина к большому круглому каменному зданию.

Там их встретил крупный мужчина с темными глазами, которые горели под густыми бровями так, словно их обладатель постоянно пребывал в ярости. Однако он представился Гродином, старшим лекарем, и заговорил довольно мягко:

— Травнику мы всегда рады. Давай, показывай свой товар. Я думаю, лучше разложить его на столе у окна, там светло и свежий воздух.

Пока Невин выкладывал пакетики с сушеными травами, древесной корой и нарезанными кореньями, Гродин привел ученика, Каудира, молодого человека с волосами песчаного цвета и узкими голубыми глазами. Его подбородок был таким острым, что казалось, им можно резать сыр. Из-за изуродованной стопы ученик ходил, покачиваясь, подобно моряку. Два лекаря просмотрели предложенный Невиным товар и для начала отложили в сторону все имевшиеся запасы валерианы, девясила и окопника.

— Предполагаю, ты никогда не добираешься до морского побережья, — очень осторожно заметил Гродин. Он явно следил за своим тоном.

— Нынешним летом я думаю проскользнуть через линию фронта. Обычно армиям нет дела до одинокого старика. Вам что-то нужно с морского побережья?

— Бурые водоросли, если получится, и немного ламинарии.

— Да, они делают чудеса, успокаивая язву желудка и излечивая больной кишечник, — Невин колебался какое-то мгновение. — Послушайте, до меня дошли слухи о какой-то странной ране нашего короля.

— Странной? — Гродин стал очень внимательно рассматривать пакетик с буковой корой у себя в руках.

— Да, о ране на груди, которая заставляет его есть только мягкую пищу, — настойчиво продолжал Невин.

Гродин поднял голову с легкой кривой усмешкой.

— Конечно, это был яд. Рана зажила великолепно. Пока король все еще оставался слабым, кто-то добавил отраву ему в мед. Мы спасли его после долгой борьбы за жизнь, но у него язва и частые кровотечения, как ты и сам догадался. Но мы стараемся, чтобы слухи об этом не дошли до простых людей.

— О, я не стану об этом болтать, уверяю вас. А вы хотя бы представляете себе, что это был за яд?

— Нет. Ты ведь знаешь травы. Как ты думаешь, что это могло быть? Когда короля рвало, то вокруг чаши витал сладковатый запах, похожий на розы, смешанные с уксусом. Яд, который пахнет, как духи! Но самым странным оказалось вот что: паж короля тоже попробовал тот мед, но с ним все в порядке. Тем не менее, я знаю, что отраву добавили в мед, поскольку у оставшихся в кубке капель был странный розоватый оттенок.

Невин думал какое-то время, перебирая многочисленные практические знания, накопившиеся у него в памяти за долгие годы.

— Ну, — протянул он наконец, — я не могу точно назвать эти травы, но готов поспорить: они из Бардека. Я слышал, что тамошние отравители часто используют две различные эссенции, причем каждая из них сама по себе безобидна. Паж, который пробовал мед за столом, несомненно, пил напиток, в который добавили только одну эссенцию. А потом король отведал другого у себя в покоях, и там его мед пробовал второй паж, который также получил только одну эссенцию. Король же, к несчастью, выпил оба кубка, и эссенции смешались и превратились в яд у него в желудке.

Гродин понимающе кивнул. Судя по выражению его лица, лекарю стало дурно от искренней ярости, и Невин моментально снял с него все подозрения. Каудир тоже выглядел сильно обеспокоенным.

— Я специально изучал старые справочники, где рассказывается о всевозможных травах, — сказал молодой лекарь. — И так и не нашел этого мерзкого яда. Если он из Бардека, то это все объясняет.

— Да, должен быть оттуда, — кивнул Невин. — Ну, господа, я сделаю все возможное, чтобы доставить вам бурые водоросли и прочие смягчающие средства, какие удастся отыскать. Но я вернусь только осенью. Наш сеньор доживет до той поры?

— Если никто больше его не отравит, — Гродин бросил пакетик с буковой корой на стол. — Боги, ты можешь представить, каким беспомощным я себя чувствую? Я борюсь изо всех сил, чтобы вылечить последствия одного яда, и в то же время кто-то несомненно намерен подсыпать королю новый.

— А разве не проводилось расследование?

— Разумеется, — внезапно Гродин стал осторожным. — Хотя ничего не обнаружили. Мы подозреваем шпиона из Керрмора.

«О, готов поспорить, что это так! — подумал Невин. — В любом случае, если в Керрморе есть Вепри.»

Закончив дела, Невин изобразил интерес, естественный для любого человека, оказавшегося при королевском дворе, и попросил показать ему все, что позволено. Каудир, который казался хорошим и добрым парнем, поводил старика-травника по садам, куда обычно не пускали людей с улицы, и пристройкам Достаточно обладать даже крайне слабым талантом к двеомеру, чтобы понять: во дворце процветает измена. Невин открыл третий глаз и тут же ощутил запах гнилого мяса и увидел червей, которые вылезали из камней, после чего быстро закрыл третий глаз. Он все прекрасно понял.

По пути к воротам Невин с Каудиром увидели, как возвращаются господа благородного происхождения, выезжавшие на охоту: гвербрет Тибрин из клана Вепря с группой слуг и егерей и вдовствующей сестрой, которая ехала рядом. Невин отвел мула в сторону, чтобы не мешать господам. Он заметил, как Каудир мечтательно смотрит на леди Меродду. Ей недавно исполнилось двадцать, у нее были длинные светлые волосы, заплетенные в косы и уложенные вокруг головы, которую прикрывал черный вдовий платок, большие зеленые глаза и идеальные черты лица, которое совсем не казалось холодным. Меродда была по-настоящему красива. И все же когда Невин посмотрел на нее, она вызвала у него только отвращение. Хотя старик не мог точно сформулировать причины, он никогда не встречал женщину, которую нашел бы настолько отталкивающей. Очевидно, Каудир придерживался противоположного мнения. К большому удивлению Невина, проезжая мимо, Меродда одарила Каудира яркой улыбкой и помахала нежной рукой в перчатке. Каудир низко поклонился в ответ.

— Послушай, парень, — легко посмеиваясь, сказал Невин. — Ты натягиваясь тетиву, пытаясь выстрелить по дичи высокого полета.

— Разве я сам этого не понимаю? Даже если бы я был такого же благородного происхождения, как и она, то все равно остался бы калекой.

— О, прости меня! Я не имел в виду ничего подобного.

— Я знаю, господин хороший, знаю. Боюсь, годы издевок сделали меня очень обидчивым.

Каудир поклонился и поспешил назад, слегка подтягивая ногу. Невин очень переживал за парня: калеке трудно жить в мире, где женщины и мужчины боготворят воинов. Однако позднее, в тот же день он выяснил, что Каудир на него не обиделся. Сразу после заката Каудир пришел на постоялый двор к Невину, настоял на том, чтобы купить ему кружку эля, и они устроились в уголке, подальше от двери.

— Меня интересуют твои запасы трав, Невин. У тебя случайно нет корня северного вяза?

— Эй, послушай! Я не торгую абортивными средствами, парень.

Каудир поморщился и принялся изучать внутреннюю часть кружки.

— Хорошо, — наконец сказал молодой человек. — Эта кора гораздо безопаснее, чем белена.

— Несомненно. Но вопрос в том, почему ты вообще занимаешься абортами. Я думал, что каждый ребенок в наши дни считается великой ценностью.

— Если только он зачат от мужа. Пожалуйста, не презирай меня. Есть много дам благородного происхождения, которые проводят все лето при дворе, а их мужья помногу месяцев участвуют в кампаниях… И, ну, ты сам знаешь, как это происходит… Они приходят ко мне в слезах и…

— Осыпают тебя серебром. Несомненно.

— Дело не в деньгах!

— Правда? Тогда в чем? Это ведь единственный случай, когда женщины приходят к тебе умолять о чем-то?

Когда на глаза Каудира навернулись слезы, Невин пожалел, что был с ним так суров. Он отвернулся, давая возможность молодому лекарю вытереть лицо. Невина больше беспокоила супружеская неверность, чем аборты. Жизнь женщин знатного рода не давала им возможности гордиться чем-либо, кроме чести. И вот вначале они увлекались тайными связями, а затем покрывали их. Из-за этого, как чувствовал Невин, королевство гнило из середины. Что касается абортов, то, согласно теории двеомера, душа вселялась в плод только на четвертом или пятом месяце после зачатия. Любой аборт до этого срока — просто удаление куска плоти, а не убийство живого ребенка. К тому времени, как женщина благородного происхождения оказывается на пятом месяце, как подозревал Невин, об ее интересном положении уже знают окружающие. Поэтому несомненно, что Каудир решал их маленькие проблемы до того, как плод начинал жить по-настоящему.

Внезапно Невину в голову пришла еще одна мысль.

— Ты случайно не используешь спорынью, юный олух?

— Никогда! — Каудир искренне возмутился и воскликнул довольно громко. — Я знаю, какую она представляет опасность.

— Хорошо. Достаточно, чтобы хотя бы одна из твоих знатных пациенток умерла или сошла с ума — и ты окажешься по уши в дерьме, причем засядешь в этой куче крепко и надолго.

— Знаю. Но если я не найду нужные травы для этих женщин, то их отвергнут мужья. Вероятно, в конце концов,, они все равно придушат нежелательного ребенка, или отправятся к какой-нибудь старой ведьме — и тогда они уж точно умрут.

— Ты так хорошо умеешь уговаривать, вдаешься в такие мелкие подробности и так педантичен, что тебе следовало бы пойти в священники.

Каудир попытался улыбнуться, но ему это не удалось. Он выглядел как ребенок, которого только что отругали, а он откровенно не понимает, что сделал не так. Внезапно Невин почувствовал, как вокруг него собирается сила двеомера, как она наполняет его рот словами, которые приходили прямо из будущего.

— Слушай меня внимательно, парень. Когда король умрет, его убийцам потребуется козел отпущения. И это будешь ты — из-за тайных услуг, которые ты оказывал. Будь готов бежать, как только у короля |появятся первые симптомы скорой смерти. Может ли Тибрин из клана Вепря узнать о твоих травах с дурной славой?

— Может. Леди Меродда… я имею в виду… а, боги! Кто ты, старик?

— Неужели ты не видишь двеомер, когда он находится прямо перед твоим носом? Глава клана Вепря послушает свою сестру и повернет доказательства против тебя. А потом тебя колесуют. Тибрин сделает это, чтобы отвести подозрения от себя самого. На твоем месте, я уехал бы до того, как настанет конец. Иначе за тобой начнут охотиться, как за убийцей короля.

Каудир вскочил на ноги так быстро, что перевернул и свою кружку, и кружку Невина, и выбежал из таверны. Старый Драуд вопросительно посмотрел на Невина, потом пожал плечами, словно хотел сказать, что все это его не касается. Невин поднял кружки с пола, затем развернулся на скамье так, чтобы смотреть в огонь, который тлел в очаге. Как только он подумал об Адерине, появился образ его старого ученика. Адерин смотрел на Невина огромными темными глазами; седые его волосы были зачесаны так, что он внешне напоминал сову.

«И как там твой план? — пришел ментальный импульс от Адерина. — Дело пошло?»

«Да, как я предполагаю. Я узнал одну очень важную вещь. Я скорее умру, чем позволю какому-либо королю из Кантрейи воссесть на трон».

«Неужели все так плохо?»

«Дворец воняет, как самая большая куча навоза в самый жаркий день самого длинного лета. Я не могу представить, как какая-либо молодая душа могла бы вырасти здесь, не будучи прогнившей с самого рождения. Я даже не стану обременять себя разговором с местными священниками. Они также продажны насквозь.»

«Я лет сто не видел, чтобы ты так гневался.»

«Ничто меня так не раздражало за последние сто лет. Самым честным человеком, которого я здесь встретил, оказался лекарь, делающий аборты. Это дает тебе представление о происходящем?»

Плавающий над огнем образ Адерина закатил глаза.

* * *

Карадок и его отряд покинули заброшенный хозяевами охотничий домик вскоре после того, как Маддин и Эйтан присоединились к воинству. Хотя все раздумывали о том, куда они отправятся, и обсуждали это, капитан никому ничего не говорил до дня выезда. После того, как все сели на лошадей и выстроились ровными рядами, достойными королевской стражи, Карадок внимательно осмотрел своих людей, а затем развернул коня так, чтобы стоять лицом к отряду.

— Мы отправляемся в Элдис, парни. Среди нас слишком много людей, которые не могут себе позволить, чтобы их видели рядом с даном Дэверри, а поэтому мы не станем наниматься к союзникам Слумара. Сам я не смею показаться в Керрморе. Я сберег кое-какие деньги за зиму, поскольку размещение мы получили бесплатно, поэтому, думаю, направимся прямо в Элдис.

Хотя никого не радовала перспектива покинуть родину, никто также и не высказал недовольства. Карадок сделал паузу, словно ожидая, не станет ли кто-то ворчать, затем пожал плечами и поднял руку.

— Отто, кузнец, встретит нас на дороге с крытой повозкой. Вперед… марш!

Послышался звон поводьев, воинство развернулось и перестроилось таким образом, чтобы проезжать по двое в ворота дана. Маневр был произведен идеально. Чтобы оказать почести барду, Карадок предложил Маддину ехать во главе отряда рядом с ним.

На протяжении последующих нескольких дней, когда они стремительно следовали на юго-запад, Маддину достаточно представилась возможность изучить своего нового командира. Самой большой загадкой, которая возбуждала любопытство барда, было происхождение Карадока. Временами, когда капитан обсуждал какой-то вопрос королевского права или отдавал приказы с уверенностью привыкшего к власти человека, Маддин не сомневался: Карадок родился младшим сыном какого-то лорда. Тем не менее,, когда дело доходило до денег, то тут капитан демонстрировал хватку и проницательность старой крестьянки, а такому отношению к деньгам он никогда бы не научился среди господ благородного происхождения. Временами Маддин осторожно вставлял в разговор вопросы о прошлом или легкие намеки, но Карадок ни разу не попался на приманку. Когда воинство разбивало лагерь на ночь, Карадок ел один, как лорд, а Маддин сидел у костра вместе с Эйтаном и небольшой толпой простейших духов.

Спустя неделю воинство перебралось через реку Требик примерно в ста милях к западу от дана Дэверри. Карадок отдал приказ всем держать оружие расчехленным и быть готовыми к неприятностям. Поскольку они приближались к границе между территориями, принадлежавшими Керрмору, и территориями Кантрейя, он также выслал вперед разведчиков и головных дозорных. Предосторожности оправдали себя довольно странным образом — воинство получило подарок. На второй день, когда они наконец приблизились к границе Элдиса, отряд остановился на полуденный отдых на травяном лугу, который никогда не знал ни плуга, ни стада. Когда дозорные вернулись, чтобы их сменили, то привели с собой путешественника — невооруженного мужчину в богатых одеждах, с красивым конем и отменным вьючным мулом. Маддин удивился, что несчастный олух заехал так далеко и ни разу не подвергался нападениям разбойников. Молодой парень с волосами песочного цвета выглядел таким испуганным, что Маддин предположил: он думает то же самое.

— Он говорит, что едет из дана Дэверри, — пояснил старший из дозорных. — Поэтому мы его привели — на случай, если может сообщить какие-то интересные новости.

— Правильно сделали, — кивнул Карадок. — Послушай, парень, мы не собираемся перерезать тебе горло или ограбить тебя. Садись, перекуси со мной и Маддином.

Невежливо застонав, незнакомец огляделся вокруг, посмотрел на хорошо вооруженных людей и вздохнул, смирившись с судьбой.

— Хорошо. Меня зовут… э… Клейд.

Карадок и Маддин скрыли улыбки, вызванные неуклюжестью вранья. Когда незнакомец спешился, Маддин увидел, что он — калека. У него проблемы с ногой, которая явно болит после многих дней в седле.

Во время трапезы, состоявшей из плоских лепешек и сыра, так называемый Клейд рассказал им все, что знал о передвижении войск вокруг Священного Города. Последний слух касался северян: они вроде бы планируют нанести сильный удар по восточным границам королевства Керрмор.

Если это правда, то у нас не будет проблем с наймом в Элдисе, — задумчиво произнес Карадок. — Вероятно, король Элдиса захочет воспользоваться возможностью и атаковать Пирдон.

Ого! — воскликнул Клейд. — Значит, вы — вольный отряд. Ну, это большое облегчение.

— Неужели? Большинство людей решили бы как раз наоборот. — Карадок покачал головой, словно пораженный невинностью парня. — Кто же за тобой гонится? Не бойся сказать мне. Я пал достаточно низко, парень, но все-таки не настолько, чтобы сдать человека врагам и получить назначенную за его голову награду.

Клейд раскрошил кусочек лепешки и принялся катать по ладони крошки.

— Ты ничего не должен говорить мне, если не хочешь, — сказал Карадок спустя мгновение. — А не хочешь ли ты отправиться вместе с нами? Ты будешь в гораздо большей безопасности. Когда-нибудь мечтал посмотреть Элдис?

— Именно туда я и пытался добраться. Ты совершенно прав насчет того, что с вами безопаснее. Я никогда в жизни не сражался с мечом. Я… э… ученый.

— Отлично. Может, мне когда-нибудь потребуется написать письмо.

Хотя Клейду удалось изобразить слабую улыбку в ответ на шутку, его лицо оставалось мертвенно-бледным. Тем не менее, когда отряд тронулся с места, молодой человек отправился вместе с воинами. Он ехал сам по себе, сразу же за крытой повозкой Отто. Когда вечером разбили лагерь, Маддин пожалел парня и предложил ему место возле их костра. Хотя Клейд принес еды из седельных вьюков, привязанных к его мулу, ел он мало, по большей части тихо сидел и наблюдал за тем, как Эйтан чистит меч. После трапезы Карадок подошел поболтать. Клейд опять говорил очень мало, пока капитан и бард неторопливо обсуждали планы действий в Элдисе. Наконец, когда возникла пауза, он заговорил.

— Я думал о твоем предложении, капитан. А тебе может потребоваться походный лекарь? Я закончил обучение только год назад, но у меня было очень много практики по части лечения ран.

— Клянусь льдом во всех трех кругах ада! — воскликнул Маддин. — Да ты по ценности равен своему весу в золоте!

— Точно, — Карадок склонил голову набок и внимательно посмотрел на молодого лекаря. — Обычно я не склонен к любопытству и не лезу в душу к своим ребятам, но в данном случае я должен спросить: что человек с твоим образованием делает один, путешествуя по дорогам?

— Вы вполне можете знать правду. Во-первых, меня зовут Каудир, и я работал при дворе в дане Дэверри. Я приготовил несколько снадобий и экстрактов для нескольких дам благородного происхождения, чтобы они избавились… э… ну… я помог им… э… с проблемами. Помогал время от времени. Сведения об этом всплыли, причем довольно неприятным образом.

Карадок и Эйтан обменялись непонимающими взглядами.

— Он имеет в виду аборты, — пояснил Маддин с улыбкой. — На самом деле, нас этим не смутишь.

— Наоборот, может оказаться кстати, с этой сворой кобелей, — заметил Карадок. — Хорошо, Каудир. После того, как ты продемонстрируешь мне, что можешь вылечить человека, ты получишь полную долю наших заработков, наравне со всадниками. Я обнаружил, что лекари лордов имеют склонность в первую очередь лечить людей лорда, а наемников — только когда у них появляется настроение, и никак не раньше. Я видел, как люди истекали кровью, хотя вполне могли бы жить дальше, если бы им вовремя оказали помощь.

Маддин перевел взгляд на Эйтана и заметил, что тот внимательно рассматривает Каудира, и у него на лице отражается мрачное подозрение.

— Ты жил в дане Дэверри, так? — Эйтан говорил сухим напряженным шепотом. — А одной из твоих высокопоставленных пациенток случайно не была леди Меродда из клана Вепря?

Для признания Каудира не потребовались слов: он поморщился, потом покраснел. Эйтан поднялся на ноги. Мгновение он медлил, а затем убежал во тьму.

— Что это значит? — рявкнул Карадок.

Не объясняя, Маддин вскочил и бросился за Эйтаном. Тот слепо несся к берегу реки, и луна равнодушно и ярко светила на него с небес. Наконец он остановился и позволил Маддину догнать себя. Они долго стояли рядом, пытаясь отдышаться. Освещенная серебристым светом вода тихо текла мимо.

— Она ведь подлая тварь! Откуда тебе знать, твой это был ребенок или нет? — наконец спросил Маддин.

— Я всю зиму не спускал с нее глаз, как ястреб. Если бы она посмотрела на другого мужчину, я бы его убил, и она это знала.

Маддин со вздохом сел. Эйтан присоединился к нему.

— Хорошо, что у нас будет свой лекарь, — заметил Маддин. — А ты сможешь терпеть этого Каудира?

— Да кто его-то винит? Как бы я хотел убить ее! Иногда я об этом мечтаю — как сожму руками прелестную белую шейку и придушу ее…

Внезапно Эйтан развернулся и бросился Маддину в объятия. Эйтан давился рыданиями и стыдился своих слез. Маддин крепко прижимал его к себе, позволяя другу выплакаться.

* * *

Через два дня отряд пересек границу с Элдисом. В то время северная часть провинции была почти дикой местностью, с густыми лесами и лугами, среди которых лишь изредка попадались даны мелких лордов или деревни свободных фермеров. Многие лорды хотели бы нанять воинство, поскольку им постоянно угрожала опасность набегов — из королевства Пирдон на севере или Дэверри на востоке. Однако никто не мог заплатить Карадоку столько, сколько, по его мнению, стоили услуги отряда. Свободное воинство состояло из тридцати семи человек, у них имелись собственный кузнец, лекарь и бард, и оно превосходило боевые отряды основной массы лордов в северном Элдисе. Как раз, когда Карадок уже начинал проклинать свое решение поехать в эту сторону, воинство добралось до нового города Каминвейна на берегу реки Эл, выстроенного как раз в месте, где река Кантариэль впадала в нее с северо-запада.

Хотя тут на протяжении нескольких веков стояла деревня, только двадцать лет назад гвербрет Элдиса решил, что королевству требуется настоящий город в месте слияния двух рек. Поскольку война с Пирдоном могла начаться в любое время, он хотел иметь военную базу для своих войск. Найти поселенцев проблемы не составило — набралось достаточно младших сыновей благородных господ, готовых рискнуть и сменить место жительства, чтобы получить собственную землю. Немало было и крепостных, готовых отправиться вместе с этими младшими сыновьями, поскольку в таком случае эти крепостные становились свободными людьми, оставляя землю, к которой были привязаны и которую не имели права покинуть.

Заехав в Каминвейн, воинство Карадока увидело приличный город с тысячью круглых домов за высокими каменными стенами со сторожевыми башнями. Примерно в миле находился дан тьерина Мейноика, и там Карадок обрел наконец нанимателя, которого искал. Хотя Мейноик получал содержание от гвербрета на юге, в его обширных владениях имелся недостаток способных сражаться мужчин. Кроме того, он столкнулся с проблемами частного характера. Поскольку его клан получил власть относительно недавно, приходилось подавлять восстания. Теперь уже на протяжении ряда лет главные неприятности исходили от некоего лорда Пагвила.

— Он собрал целую свору ублюдков, вроде него самого, — сообщил Мейноик. — Они заявляют, что попросят гвербрета дать им собственного тьерина и не станут подчиняться мне. Я не могу это терпеть.

Лорд говорил чистую правду, потому что если бы он смирился с притязаниями Пагвила, то не только лишился бы половины земель, но стал бы посмешищем всего Элдиса.

Мейноик был крупным, мускулистым мужчиной, в его темных волосах цвета воронова крыла уже появилось много седины. Мейноик просто трясся от ярости, когда прохаживался взад и вперед, осматривая членов отряда, которые сидели на лошадях перед воротами его дана. Карадок и Маддин следовали на почтительном расстоянии позади него, пока лорд внимательным взглядом оценивал лошадей и состояние оружия и сбруи.

— Хорошо, капитан. По серебряной монете на человека в неделю. Размещение, питание. И, конечно, я заменю всех коней, которых вы потеряете.

— Очень щедро, лорд, — сказал Карадок. — Для мирного времени.

Мейноик повернулся и нахмурился, глядя на него.

— Еще по серебряной монете на человека за каждое сражение, в котором мы участвуем, — продолжал Карадок. — И это относится также к тем, кто погибнет.

— Слишком много.

— Как пожелает лорд. Мы можем поехать дальше. «И, возможно, к твои врагам», — невысказанная мысль повисла между ними.

Наконец Мейноик выругался себе под нос.

— Ладно. Еще по одной серебряной монете на человека за каждую схватку.

С открытой, невинной улыбкой Карадок поклонился лорду.

Недавно отстроенный дан Мейноика был достаточно большим. В нем имелось две казармы и две конюшни, возведенные внутри стен. Это оказалось благословением, потому что наемники могли жить отдельно от презирающих их членов боевого отряда Мейноика. Правда, во время еды они сидели за общими столами, и боевой отряд отпускал довольно ядовитые замечания насчет тех, кто сражается за деньги, а иногда — совсем невыносимые шуточки о родителях и нраве подобных типов. Карадок и Мейноик разняли семь кулачных боев за два дня до того, как армия наконец приготовилась покинуть дан.

После того, как Мейноик призвал верных союзников, набралось более двухсот пятидесяти человек, чтобы идти на запад против мятежников. Во время перехода воинство Карадока оказалось в самом хвосте колонны — даже после фургонов и телег с припасами, и на всем пути они были вынуждены глотать пыль. По вечерам они сами разбивали лагерь немного в стороне от боевых отрядов господ благородного происхождения. Однако Карадока пригласили на военный совет. Он вернулся к отряду с новостями и собрал людей вокруг себя.

— Завтра первая стычка. Вот как обстоят дела, парни. Мы приближаемся к реке. Там есть мост. Мейноик берет налог за его использование, но Пагвил не желает платить. Разведчики говорят, что Пагвил намерен сражаться и не дать тьерину перебраться через реку, потому что после того, как тьерин форсирует реку против воли Пагвила, в глазах всех мост станет собственностью Мейноика. Мы пойдем в атаку первыми — как и следовало ожидать.

Все кивнули, понимая, что они ведь в конце концов, наемники, которых не жалко. Маддин обнаружил, что его беспокоит странное ощущение — холод, какая-то тяжесть. Ему потребовалось немало времени, чтобы признаться себе, но он все-таки понял, что просто боится. Этой ночью ему снилось его последнее сражение в Кантрейе, и он проснулся в холодном поту. «Ты — трус! — сказал он себе. — Трусливый маленький урод!» Укор горел у него в душе, но правда заключалась в том, что он едва не умер в том последнем сражении и теперь знал, что это такое — умирать. Страх душил его так ощутимо, словно он проглотил комок овечьей шерсти. Хуже всего было понимание, что это — единственное, чем он никогда не сможет поделиться с Эйтаном.

За ночь и следующее утро страх так измучил его, что к тому времени, как армия добралась до моста, Маддин был истерически счастлив, что сражение вот-вот начнется и все вскоре закончится. Пока армия поднималась на гребень небольшой возвышенности, он попеременно пел себе под нос и свистел. Как они и ожидали, Мейноик с союзниками увидели лорда Пагвина и его союзников, которые выстроились вдоль берега. Однако враги приготовили сюрприз. На лошадях с мечами сидело едва ли сто человек, но к ним добавились две большие группы простолюдинов с пиками, которые выстроились так, чтобы блокировать все возможные подступы к мосту.

— Ого! — сказал Маддин, заставляя себя засмеяться. — Пагвил — дурак, если восстал, имея в своем распоряжении лишь этих всадников.

— Чушь! — рявкнул Карадок. — Лорд знает, что делает. Мне доводилось так сражаться раньше — когда люди с пиками на своих двоих обороняют фиксированную позицию. Нас ждет небольшой пробег через третий круг ада, парень.

Пока армия Мейноика топталась на месте, сбитая с толку, Карадок спокойно провел своих людей из арьергарда к передним рядам. Противник выбрал идеальное место — длинный зеленый луг перед мостом, с одной стороны спускающийся к реке. С другой стороны находился разрушающийся земляной загон для скота какого-то фермера, который давно покинул эти места. Пикинеры стояли в три ряда; наконечники блестели над белыми, как мел, овальными щитами. С одной стороны стены щитов люди сидели верхом на беспокойных лошадях, готовые броситься во фланговую атаку и зажать Мейноика между собой и рекой.

— Конское дерьмо, — пробормотал Карадок. — Мы не можем обойти ублюдков так, чтобы не свалиться в реку.

Маддин только кивнул. Ему просто не хватало дыхания для ответа. Он вспоминал ощущение металла, глубоко врезающегося ему в бок. Конь под ним поднял голову и забил копытом, словно тоже вспоминал их последнюю атаку. Когда Карадок отъехал посовещаться с Мейноиком, Эйтан приблизился к Маддину; он уже надел щит на левую руку и приготовил копье. Маддин решил последовать его примеру, но ему приходилось прилагать немало усилий, чтобы удерживать коня на месте. И тут Маддин внезапно понял, что несчастное животное на самом деле помнит их последний бросок. Под ним находится конь, который боится сражения, и нет времени заменить его на другого.

Пикинеры уже начали отпускать шуточки и насмехаться над врагом, называя их дерьмом на лошадях. Светило солнце, и дул довольно сильный ветер, поэтому фразы не долетали полностью — только отдельные слова и не всегда понятные обрывки фраз. Некоторые из людей Мейноика принялись кричать в ответ, но отряд Карадока молча сидел в седлах и ждал, пока наконец их капитан не отъехал от лорда и не поскакал назад с копьем в руке.

— Хорошо, парни. Мы атакуем.

Последовал взрыв смеха, и воинство легкой трусцой двинулось навстречу капитану. Собственные люди Мейноика выстроились за воинами Карадока, но остальная часть армии отошла немного назад, готовая атаковать вражеских всадников, стоящих по флангу.

Армия выстраивалась со странным позвякиванием, которое напоминало перезвон металлических вещей, перекатывающихся на телеге. Карадок развернулся в седле, увидел Маддина и приказал ему, перекрикивая шум:

— Давай назад! Сегодня вечером я хочу послушать песни нашего барда. Давай, в последний рад!

Никогда в жизни Маддину так не хотелось выполнить приказ. Мгновение он боролся с собой прежде чем крикнуть в ответ:

— Не могу! Если я не буду участвовать в этой атаке, то у меня никогда не хватит смелости снова выйти в бой.

Карадок склонил голову набок и внимательно посмотрел на него.

— Хорошо, парень. Не исключено, мы все сегодня вечером будем слушать твои песни в Иных Землях.

Карадок развернул коня, поднял копье и помчался галопом прямо на линию врага. Выкрикивая боевые кличи и завывая, воинство бросилось за ним — целый отряд самых разных людей, летящих через луг. Маддин увидел, как ожидающая их пехота содрогнулась, и по ней прошла волна страха, но они устояли на месте.

— За мной! — закричал Эйтан. — Бросайте копья и разворачивайтесь!

Ближе и ближе — облако пыли, летящие куски земли и пучки травы… Пехота сжалась за линией белых щитов. Застучал металлический дождь — Карадок и его люди бросили копья в пикинеров. Щиты взлетели вверх и отклонили некоторые из копий, но тут же послышалась ругань и вопли, а всадники продолжали подъезжать, бросать и разворачиваться, уступая место следующим, и по большой дуге возвращались назад. Маддин услышал, как резервные войска бросились в атаку на конницу Пагвила. Конь Маддина фыркал и потел, пытался вырваться из боя и чуть не утащил своего всадника в реку. Маддин достал меч, шлепнул коня плоской стороной, затем дернул за повод, заставляя повернуть голову, пришпорил и повернул его назад, к остальным.

Размахивая мечами и крича, первый ряд людей Мейноика слепо топтался перед стеной щитов. Карадок галопом пронесся среди своего отряда, приказывая перестроиться и атаковать с фланга. Маддин видел, что союзники Мейноика отогнали конницу Пагвила назад и открыли самое слабое место в стене щитов. В облаке пыли, с трудом управляя конями, которые время от времени вставали на дыбы и лягались, воинство развернулось и снова пошло в атаку. Маддин потерял из виду Эйтана, которого оттолкнули на фланг, когда люди Мейноика отходили, чтобы начать новую атаку, и смешались с наемниками. Один или два коня пали, скинув всадников, которых затоптали прежде, чем Карадок навел порядок — пусть даже и далекий от идеального. Маддин оказался в боевом отряде Мейноика. Одно мгновение он видел Карадока — как тот бросается на фланг стены щитов с небольшим отрядом воинов.

Вперед и вперед, снова и снова — и стена щитов дрожала, поворачивалась к окружаемому и осаждаемому флангу, но твердо стояла напротив Маддина. За его спиной полетели копья. Конь Маддина взбрыкивал и не слушался повода, всадник бил его ногами, пытаясь заставить идти вперед. На долю секунды Маддин увидел разинувшего от удивления рот молодого парня, его руки дрожали на пике, которую он сжимал, а взгляд внезапно встретился со взглядом Маддина, который галопом несся прямо на него. С воплем парень бросил копье и кинулся в сторону. Когда, ругаясь и махая руками, упал один из пикинеров, Маддин ворвался в строй. Он смутно осознавал еще одного всадника справа от себя. Стена щитов ломалась. Раскачиваясь в седле, подвывая и смеясь, Маддин гнал коня среди паникующих пикинеров. Ныряя и опять появляясь в полный рост в седле, подобно водяной птице, он рубил спереди и внизу, едва ли замечая, кого он бьет. На него направился наконечник пики. Маддин успел подставить щит и услышал, как щит треснул, а затем сместил его в сторону, разворачиваясь в седле, чтобы встретить блеск металла справа. И все это время он смеялся. Это был холодный смех впавшего в неистовство, в истерику. Маддин никогда не мог контролировать в сражении этот смех.

Внезапно его конь встал на дыбы и заржал в агонии. Опустив передние ноги на землю, конь закачался, колени у него подогнулись, но упасть он не мог. Повсюду вокруг давили — пехота и попавшая в капкан конница. Кони ржали, а люди кричали, когда слепо сталкивались друг с другом. Маддин в отчаянии склонился вперед, нанес удар мечом пикинеру по лицу, а его умирающий конь тем временем, шатаясь, сделал несколько шагов вперед. Внезапно линия врага сломалась, охваченная паникой толпа бросала пики, вопила, отталкивала своих товарищей. Конь Маддина наконец рухнул. Всадник еле-еле успел высвободить ноги из стремян до того, как они оба повалились на землю, человек и конь одновременно. Щит Маддина упал ему на лицо. Теперь он не мог ни видеть, ни дышать, только отчаянно пытался встать до того, как какой-нибудь отступающий пикинер заколет его, как свинью. Наконец он поднялся на колени и едва успел скинуть щит с лица и взять его в руку, чтобы отклонить случайный удар. Щит раскололся, и Маддина откинуло назад, так что он сел на пятки. Он услышал, как враг смеется, снова поднимая пику, держа ее двумя руками, чтобы убить наверняка. Затем откуда-то прилетело копье. Оно вошло пикинеру в спину. С воплем он рухнул вперед, а находившиеся вокруг него товарищи бросились наутек.

Шатаясь, выплевывая вместе с пылью свой странный, дикий смех, Маддин наконец поднялся на ноги. Всадники повсюду гнали бегущую пехоту, догоняли и в ярости рубили людей, которые больше не могли защищаться. Маддин услышал, как кто-то выкрикивает его имя, и увидел Эйтана.

— Это ты бросил копье? — крикнул Маддин.

— А кто же еще? Я и раньше слышал, как ты смеешься, и знал: этот кошачий визг означает, что ты в беде. Забирайся в седло, мне за спину. Мы выиграли это сражение.

Внезапно боевая лихорадка оставила Маддина. Сломанные ребра горели огнем. Хватая ртом воздух, он схватился за стремя Эйтана, чтобы удержаться на ногах, но движение еще больше усилило боль, и он вскрикнул в голос. Грязно выругавшись, Эйтан спешился, схватил друга за плечи. Маддин снова заорал.

— Неудачно упал, — выдохнул Маддин.

С помощью Эйтана Маддину наконец удалось забраться на коня. Он продолжал повторять себе, что ехать лучше, чем идти, но держался за луку седла обеими руками, чтобы поменьше раскачиваться, пока Эйтан выводил коня с поля брани, на котором царили неразбериха и хаос смерти. Они видели, как несколько человек из отряда Карадока обирают мертвых, как друзей, так и врагов. У берега реки лекари и их ученики ждали раненых. Эйтан отвел Маддина к Каудиру, а затем отправился назад, на поле, чтобы поискать других раненых. Маддин попытался дойти до повозки лекаря, но упал и лежал на земле приблизительно час, пока Каудир суматошно ухаживал за людьми, которым досталось гораздо больше. Временами Маддин погружался в дремоту и тут же просыпался, ругаясь от боли в ребрах; солнце припекало, и он сильно потел под кольчугой, которую сам не мог снять. Он думал только о воде, но ни у кого не нашлось времени принести ему попить, пока не вернулся Эйтан. Он подал ему воду, развязал кольчугу и помог ее стащить, а затем сел рядом.

— Мы бесспорно выиграли, хотя нам-то от этого какая польза? Тело Пагвила валяется у ног Мейноика, а его союзники сейчас просят мира.

— Карадок жив?

— Да, но уцелели лишь немногие. Маддо, нас осталось двенадцать человек.

— Можно еще воды?

Эйтан поднес бурдюк с водой к его губам, чтобы он снова мог попить. И только тогда Маддин по-настоящему понял слова друга.

— О боги! Только двенадцать?

— Именно так.

Примерно еще через час подошел Каудир, его рубашка пропиталась кровью спереди и до локтей. Лекарь перевязал ребра Маддина влажной льняной повязкой. Когда она высохнет на солнце, то натянется достаточно сильно, чтобы раненый мог сидеть. Левое плечо Маддина тоже болело и кровоточило — там остались многочисленные царапины, оставленные его собственной кольчугой: ее вдавило сквозь одежду, когда он упал. Каудир промыл царапины медом из деревянной чаши. Маддин вскрикнул, затем закусил нижнюю губу, чтобы больше этого не делать. Каудир вручил ему чашу.

— Выпей остальное, — велел лекарь. — Я туда добавил кое-какие травы. Это немного ослабит боль.

Смесь была горькой и вонючей, но Маддин ее проглотил, по нескольку глотков за раз. Он как раз приканчивал чашу, когда подошел Карадок и упал рядом. Потное лицо Карадока было заляпано чьей-то кровью, глаза потемнели, и выглядел он изможденным. Капитан тяжело вздохнул и провел грязными руками по волосам.

— Это самая худшая схватка, в которой я когда-либо участвовал, — он шептал. — А чего еще я, собственно, ожидал? Именно для этого мы и существуем, стая обесчещенных псов, которых бросают впереди всех. И это произойдет снова, парни. Снова и снова.

Поскольку от травяной настойки у Маддина начинала кружиться голова, ему требовалось прилагать всю силу воли, чтобы понимать смысл слов Карадока. Эйтан обнял друга одной рукой и помог сесть.

— У нас будет короткая жизнь, — продолжал капитан. — А теперь послушай, Маддо. Я знаю, что ты поехал сегодня сражаться, хотя тебя и трясло, и я тебя за это уважаю. Но этого достаточно. Ты доказал, что не трус, поэтому больше не лезь в пекло. Бард — слишком ценный человек, чтобы потерять его.

— Не могу. Что же тогда станется с моей честью?

— Честь? — Карадок откинул голову назад и засмеялся высоким смехом, с каким-то подвыванием. — Честь! Ты только послушай себя! У тебя нет никакой чести, проклятый маленький ублюдок! Ни у кого из нас нет. Разве ты не слышал ни слова из того, что я говорил, конское дерьмо? Ни один благородный господин не отправляет людей, у которых есть честь, в самоубийственную атаку. Они бросили на пики нас, и мне пришлось согласиться с этим. У нас не больше чести, чем у шлюхи: имеет значение только то, как мы трахаемся. Поэтому с сегодняшнего дня держись подальше от пекла. — Капитан снова засмеялся, но теперь смех его звучал почти нормально. — Когда мой вирд заберет меня, я хочу знать, что в живых все еще остался человек, способный взять командование над остатками отряда. Свора шлюхиного отродья — это единственное, что у меня есть в жизни, и будь я проклят, если знаю почему, но я хочу быть уверенным, что это воинство с прогнившим задницами проживет дольше, чем я. С этой минуты, бард, ты — мой наследник.

Карадок встал и ушел. Маддин рухнул на землю и почувствовал, как мир кружится вокруг него.

— Делай, как он говорит, — проворчал Эйтан. Маддин попытался ответить, но вместо этого потерял сознание.

К тому времени, как армия вернулась в дан Мейноика, в отряде Карадока умер еще один человек. Осталось одиннадцать плюс сам Карадок, Отто и Каудир. Они сбились в углу казармы, где совсем недавно размещалось почти сорок воинов. Война закончилась, Мейноик оказался щедрым. Он сказал Карадоку, что наемники могут оставаться у него в дане, пока раненые не будет готовы ехать верхом. Он также заплатил оговоренную сумму и даже добавил пару серебряных монет в виде премиальных.

— Ублюдок, — заметил Карадок. — Если бы он не нанял меня, то ему пришлось бы самому возглавить ту атаку. Клятый лорд, своей мочою славный, отлично знает это.

— Он был бы сейчас мертв, — сказал Маддин. — Он не стоит и твоего мизинца на поле брани.

— Не нужно льстить капитану, щенок-бард, но если провести бесстрастную трезвую оценку, то ты прав.

После двух дней, проведенных в постели, Маддин достаточно оправился, чтобы спуститься в большой зал на ужин. Карадок и его люди сидели как можно дальше от боевого отряда лорда, они много пили и почти не разговаривали, даже друг с другом. Время от времени Карадок пытался шутить со своими павшими духом воинами, но им было трудно улыбаться ему в ответ. Когда Маддин устал, капитан помог ему вернуться в казарму. Отто уже сидел там и чинил кольчугу Маддина при свете лампы.

— Я вот о чем подумал, кузнец, — обратился к нему Карадок. — Помнишь нашу шутку о серебряных кинжалах? У нас сейчас много лишних денег. Хватит, чтобы сделать нам несколько таких кинжалов?

— Может, и хватит, но как мне работать с металлом на дороге?

— Мы здесь останемся еще по меньшей мере на неделю, а если Маддин и Стевик сумеют стонать, как умирающие, то задержимся еще на одну. В дане есть кузница, и кузнец говорит, что неплохая.

Отто задумался, проводя по бороде скрюченными пальцами.

— Тебе нужно чем-то немного взбодрить ребят, — наконец выговорил карлик.

— Да. И мой собственный дух тоже неплохо бы немного поднять. Серебряный кинжал — отличное украшение для мужчины. — Карадок замолчал и долго смотрел в огонь очага. — У меня появилась идея. Знаете, как выживет этот отряд? Мы станем самой жуткой сворой ублюдков с черными сердцами, которых когда-либо видел Элдис. Мы сделаем так, что будет считаться за честь стать серебряным кинжалом — для человека определенного рода, я имею в виду. Кого-то вроде нашего Эйтана. Он — один из самых сильных и надежных людей, которых я когда-либо видел, готовый идти на смерть, борец. Я сам не решился бы выступать против него. Никогда не хотел умереть во время драки, с перерезанным горлом.

Маддин поразился до глубины души. Карадок был прав насчет Эйтана: старый друг Маддина никогда снова не станет тем прежним человеком, который любил смеяться и шутить и решать все мелкие проблемы кантрейского боевого отряда.

Эта мысль причиняла больше боли, чем сломанные ребра.

— Когда человека бьют так, что от него ничего не остается, он превращается в зверя, — продолжал капитан задумчиво. — Но если дать ему что-то, ради чего стоит жить, он снова превращается в человека. Сейчас это несгибаемый и суровый человек, чем-то напоминающий лезвие меча. Именно такие парни мне и нужны. И серебряные кинжалы — это то, ради чего они будут жить, — внезапно Карадок улыбнулся. — О, в один прекрасный день нас станут умолять желая получить их, это волшебное оружие, — клянусь всеми демонами! Их придется зарабатывать. Какой тебе нужен металл, Отто? Я завтра поеду в город и посмотрю, не смогу ли его купить.

— Нет, ты никуда не поедешь! Давай мне деньги. Я сам посмотрю, смогу ли достать то, что мне требуется. Никто не узнает состав этого сплава!

— Пусть будет по-твоему. Я хочу кинжал для каждого из оставшихся в живых и, скажем, пять дополнительных — для новых рекрутов. Конечно, если мне удастся найти людей, достойных носить такое оружие на поясе.

— В таком случае, я начну работать прямо сейчас, — внезапно Отто улыбнулся, и это была первая улыбка, которую Маддин увидел у него на лице. — Будет здорово снова заняться ковкой!

Отто сделал, как обещал. На следующее утро он первым делом дал взятку кузнецу лорда Мейноика, чтобы тот пустил его поработать в кузницу. Затем он в на своей крытой повозке отправился в город. Вернулся поздно с неопределенным числом таинственных и тяжелых связок, к которым не позволил притронуться ни одному человеку, даже для того, чтобы помочь их разгрузить.

Той же ночью Отто заперся в кузнице и оставался там целую неделю. Он спал рядом с местом работы, если ему вообще требовался сон.

Один раз среди ночи, выйдя во двор по нужде, Маддин услышал, как в кузнице молот ударяет по наковальне, и увидел красный свет, проникающий сквозь окно.

В тот день, когда кинжалы были готовы, Карадок решил, что пришла пора покинуть гостеприимный дан Мейноика. Маддин и Стевик поправились. Карадок хотел, чтобы Отто демонстрировал результаты своего труда где-нибудь в другом месте, желая избежать ненужных вопросов. Простившись с лордом, отряд оседлал лошадей и выехал. Они проехали по дороге только полмили, когда свернули с нее на дикий луг и там выстроились вокруг кузнеца и его повозки.

— Вынимай их, Отто, — велел Карадок. — Ребята, спешивайтесь, чтобы хорошо было видно.

Отряд сгрудился вокруг кузнеца, когда гордый, смертельно усталый Отто раскрывал большой кожаный мешок. На соломе лежали кинжалы — для каждого из них. Красивое оружие. Их лезвия мерцали, как серебро, но были тверже лучшей стали. Маддину никогда раньше не доводилось держать в руках оружие с таким острым краем.

— Их не нужно полировать, — объявил Отто. — Они не потускнеют, даже от крови. Если кто-то из вас хочет, чтобы на его кинжале было что-то выгравировано — рисунок, метка или что вы там пожелаете — я это сделаю, но вы заплатите мне за работу по серебряной монете,

— Им можно перерезать горло? — спросил Эйтан у Маддина.

— Конечно. У меня никогда не было ножа, который бы мне нравился больше.

Медленно и торжественно, как священнослужители во время ритуала, воины достали из ножен старые кинжалы и заменили их новыми. Хотя казалось, что Карадок едва смотрит на них, стоя расслабленно, полуприкрыв веки, Маддин знал, что он внимательно наблюдает за подчиненными и за эффектом, произведенным кинжалами. Воины улыбались, хлопали друг друга по спине. Впервые они расправили плечи. Их настроение было лучше, чем во все предыдущие дни.

— Ну, хорошо, — сказал Карадок. — Теперь, парни, мы все будем именоваться серебряными кинжалами. Как я понимаю, это немного значит, за исключением того, что мы сражаемся, как сукины сыны, и этим зарабатываем себе на жизнь.

Отряд отсалютовал ему — пусть даже то были жалкие остатки прежнего вольного воинства. Усевшись на лошадей, все сами по себе выстроились боевым порядком и рысью поскакали по дороге в Каминвейн, где Карадок пообещал им свободный день перед тем, как отправляться на поиски нового нанимателя. У западных ворот города они нашли гостиницу, которая оказалась достаточно большой, чтобы разместить их всех. Однако худощавый владелец гостиницы, дрожа от страха, объявил, что мест нет.

— Конюшня кажется мне пустой, — заметил Карадок. — Мы заплатим тебе, не беспокойся.

— А если вы тут все порушите? Тогда ваши жалкие деньги не принесут мне никакой пользы.

— А если мы тут все порушим, не заплатив тебе в начале?

Хотя владелец гостиницы стонал и заламывал руки, он быстро сдался. У него были кое-какие постояльцы, и в результате Эйтан и Маддин оказались в маленькой комнатке под крышей. Когда они перекусывали в полдень в таверне на первом этаже, весь отряд говорил только о женщинах. Карадок раздал остатки их заработка вместе с приказами.

— Мы находимся в городе, который, не исключено, нам придется в будущем посетить снова, поэтому не лапайте девушек, которые не хотят иметь с вами дела, не давайте в глаз приличным людям. Я также не хочу слышать о том, как кто-то облевал сад горожанина. Пусть вас выворачивает в канавы. И оставьте в покое дочерей уважаемых горожан!

Поспешно выпив по кубку меда, Маддин и Эйтан отправились на прогулку. К тому времени уже давно перевалило на вторую половину дня, и улицы были полны горожан, которые спешили по своим делам. Все они, бросив быстрый взгляд на наемников, переходили на другую сторону улицы или сворачивали на боковую улочку, чтобы не встречаться с подозрительными типами. Двое друзей неторопливо обошли город, отыскали небольшую таверну рядом с пекарней и зашли. Они были там одни, если не считать служанки со спутанными светлыми волосами, мягкими круглым лицом и большой грудью.

Она принесла им кружки темного эля и медлила, бесстрастно улыбаясь обоим. «Ничего деваха», — подумал Маддин и по хищному выражению глаза Эйтана мог сказать, что друг с ним согласен.

— Как тебя зовут? — спросил Эйтан.

— Друффа, а вас?

— Меня — Эйтан, а это — Маддин. У тебя случайно нет такой же симпатичной подружки? Мы все могли бы неплохо посидеть и поболтать.

— Поболтать, ха! Как я предполагаю, вы, ребята, также хотите поиграть, например в карноик или гвидбукл.

— А ты можешь предложить игру поинтереснее?

— Могла бы. Все зависит от вашей щедрости.

Эйтан вопросительно приподнял бровь и посмотрел на Маддина.

А как там насчет подружки?

— Большинство из них в это время дня заняты. Жаль, что вы не пришли вечером.

— А, все круги ада! Зачем тогда беспокоиться? — пожимая плечами воскликнул Эйтан. — Почему бы тебе не отправиться с нами в нашу гостиницу? У нас нормальная кровать, гораздо лучше, чем сеновал, и мы купим бурдюк меда.

Маддин гневно посмотрел на друга, но Эйтан обращал внимание только на девушку. Друффа захихикала от приятного удивления.

— Это может быть довольно забавно, — объявила она. — Я пойду схожу за медом и предупрежу папу, куда отправляюсь.

Когда она отошла, Эйтан повернулся к Маддину, опять пожимая плечами.

— Одна, две, блондинки, брюнетки, из одной таверны, из другой — какое это имеет значение? — его голос треснул. — В любом случае они все — шлюхи.

Маддин допил эль двумя большими глотками. У него появилась смутная мысль уйти, позволить Эйтану заниматься этой девушкой и найти себе другую, но его мозг был уже слишком затуманен алкоголем, чтобы одному найти дорогу назад в гостиницу в этом незнакомом городе.

Они обошли свою гостиницу кругом и проникли в нее с черного хода. Эйтан, правда, задержался, чтобы прижать Друффу к стене и поцеловать. Маддин нашел зрелище возбуждающим и беспокоящим одновременно. Он не стал возражать, когда девушка предложила им всем отправиться наверх.

Тем не менее, когда они все оказались в тихой комнатке, робость Маддина вернулась с новой силой. Он запер за ними дверь и стал рыться в седельных вьюках в поисках деревянной кружки, а Эйтан в это время развязывал бурдюк с медом. Друффа хихикала.

— Давай оставим выпивку на потом. Ты обещал мне немного повеселиться, Эйтан.

— Да, обещал. В таком случае снимай платье.

Друффа начала расшнуровывать длинное платье — такое обычно носили девственницы. Маддин крепко сжимал в руке кружку, наблюдая, как она раздевается, — медленно, все время улыбаясь им обоим. Когда Друффа избавилась от нижней рубашки и взорам мужчин представились мягкая бледная кожа и темные соски, Маддин ощутил сильное возбуждение. Друффа один раз поцеловала Эйтана, затем повернулась к Маддину, забрала кружку у него из рук, поцеловала также и его, а после потащила обоих к кровати.

Они позволили ей уйти только через несколько часов после заката, когда она уже жаловалась на усталость. Маддин пьяно, удовлетворенно натянул на себя часть одежды и галантно проводил Друффу вниз, где сунул ей в руку несколько медных монет. Хотя, возможно, он ей и переплачивал. Впрочем, Маддин считал, что Друффа сполна отработала эти деньги. Когда он, шатаясь, вернулся в номер, то обнаружил, что свеча горит, вставленная в лампу, а Эйтан крепко спит и храпит на своей стороне кровати. Маддин снял бригги, набросил на Эйтана одеяло, задул свечу и лег. Комната медленно и торжественно вращалась вокруг него, в темноте он видел крошечные золотые искры. «А что бы обо мне сейчас подумал старый Невин? — пронеслась мысль. — Ну, спасибо богам, он никогда не узнает, что со мной сталось.» И он заснул так внезапно, как будто кто-то задул свечу.

* * *

Невин покинул дан Дэверри и отправился на юг, следуя по дороге вдоль реки Белавер. Он проехал не более пяти миль, когда встретил конный королевский патруль из пяти человек. Невин машинально отъехал в сторону, чтобы позволить им проехать, но их старший окрикнул его и приблизился, перекрывая дорогу.

— У тебя хороший мул, травник. Он также неплохо послужит королю.

— Неужели? — Невин посмотрел прямо в глаза патрульному и отправил ментальный импульс. — Тебе не нужен этот мул. Он слишком сильно хромает, чтобы принести вам какую-то пользу.

— Думаешь, я поверю такой грубой уловке? — Старший уже собрался рассмеяться, затем потряс головой, его веки опустились. — Грубой уловке… Мне не нужен этот мул.

— Да, тебе не нужен этот мул.

Патрульный зевнул, тряхнул головой, затем развернул коня.

— Поехали, ребята, нам этот мул не нужен. Он слишком сильно хромает, чтобы от него был какой-нибудь толк.

Хотя подчиненные выглядели изумленными, они подчинились старшему, не задавая вопросов, и поскакали вслед за ним по направлению к дану Дэверри. Невин поехал дальше в плохом настроении. На этот раз он внимательно следил, не появятся ли еще люди на лошадях. Случившееся заставило его задуматься над тем, какую дорогу выбрать. Хотя он намеревался ехать в Элдис, ему не нравилась идея на всем пути туда околдовывать бесконечные патрули, желающие что-то конфисковать. Из-за войны он больше не мог просто сесть на корабль в Керрморе — но, не исключено, имелись и корабли контрабандистов, которые пересекали границу, выходя далеко в море, где их едва ли могли поймать. Правда, для этого ему придется сделать круг, и все же Невин решил повернуть в дан Мананнан и посмотреть, как дела там.

В то время дан Мананнан был приятным маленьким городком, в котором жило около двух тысяч человек. Круглые здания кольцами располагались над гаванью. Несмотря на войну, каждый дом выглядел странно процветающим, со свежепокрытой крышей, недавно побеленными стенами, коровой и курами на заднем дворе. Единственная городская гостиница также оказалась чистой, и там имелась нормальная конюшня. Поэтому Невин очень удивился, когда зашел в таверну и увидел, как владелец гостиницы готовит жаркое у очага, где все было сделано из бронзы, а не железа — и решетка над огнем, и сам котел, и длинная ложка. Когда Невин спросил об этом, владелец гостиницы пробурчал:

— Ты не найдешь и куска приличного железа на всем побережье Керрмора, господин хороший. Видишь ли, ничего не поступает на юг через линии боевых действий в Кантрейе, а наш прекрасный король и его прекрасные боевые отряды должны иметь подковы для своих презренных лошадей, а также мечи и все такое. Они забирают все железо, которое только могут найти, вплоть до гнилой пряжки у тебя на ремне. А если просишь тебе за это заплатить, то получаешь щедрую плату в синяках. — Он замолчал и плюнул в огонь. — У нас даже плужные лемехи бронзовые, а ведь они не пашут так глубоко, как железные. Поэтому каждый год урожай все хуже и хуже, но этот проклятых король все равно забирает прежние налоги.

— Понятно. Боги! Я даже не представлял, что дело зашло так далеко.

— Мне только интересно, насколько далеко это все еще зайдет. Вскоре нам всем придется устанавливать золотые запоры на дверях отхожих мест — это обойдется дешевле, чем ставить железные. — Смеялся он неприятно.

Весь вечер в гостиницу заходило довольно много посетителей. Как только они узнали, что Невин — травник, у него появились собственные покупатели. Он разложил товар на столе в углу, чтобы не мешать хозяину обслуживать покупателей. Когда Невин удовлетворил запросы всех желающих, молодой моряк по имени Сакир, который купил траву, чтобы снимать тяжелое похмелье, устроился рядом с Невином и заказал себе и старику эля, чтобы снова начать развивать свои болезненные симптомы.

— Вы надолго задержитесь в дане Мананнан?

— На самом деле нет. Я надеюсь найти корабль, отправляющийся в Морлин — на границе с Элдисом, если знаешь. Мне нужен достаточно большой корабль, чтобы также перевезти мою лошадь и мула. Я хочу поискать кое-какие ценные травы, которые растут только в той части королевства.

Сакир кивнул, принимая ложь с верой человека, совершенно не разбирающегося в вопросе, а после задумался.

— Возможно, я знаю человека, который водит суда на запад. Он может остановиться в Морлине.

— А насколько дальше на запад можно добраться в эти дни?

Сакир внезапно замолчал и уставился в свою кружку.

— Послушай меня, — Невин заговорил шепотом, — на самом деле я хотел бы попасть в Элдис. Я хорошо заплачу. Это возможно?

— Может быть. Подождите здесь немного.

Примерно через час полный седеющий мужчина в пестрых бриггах появился в дверях таверны, остановился там и осторожно осмотрелся перед тем, как проходить дальше. Когда его окликнул Сакир, он подошел к столу и посмотрел на Невина.

— Садись, Кабид, — предложил Сакир. — Можешь заработать.

Купец легко улыбнулся и сел. Сакир склонился через стол и зашептал:

— Этот травник очень хочет попасть в Элдис. Ему нужно судно, на которое поместятся лошадь и мул. Ты случайно не знаешь о таком?

— Ну… — Кабид замолчал, чтобы еще раз оценивающе осмотреть Невина. — Это опасное путешествие, господин хороший. Не могу гарантировать вашу безопасность, если нас поймают боевые галеры Элдиса.

— Понятно, — Невин был уверен, что сам может гарантировать безопасность, хотя конечно не стал говорить этого Кабиду. — Но пробираться через границу по суше не намного безопаснее — и гораздо дольше.

— Правильно. А что, если вы подойдете с запада, прямо у Каннобейна?

— Отлично! Как раз туда-то мне и надо.

— Хорошо. Сколько у вас скота?

— Только лошадь и мул.

— О, в таком случае, никаких проблем. Видите ли, у меня корабль для перевозки скота, на котором легко помещаются сто голов, но мы пойдем на запад порожняком.

— Думаю, что начинаю понимать. Ты нашел непатриотично настроенного человека из Элдиса, который продает тебе боевых лошадей для армии Керрмора.

— Не из Элдиса, — Кабид склонился вперед и зашептал: — Кое-кого из Западных. Когда-нибудь слышали о них? Странные типы. Они обрезают детям уши, как скоту, и говорят на языке, от которого можно челюсть свернуть, но у них красивые лошади. Однако лучше всего то, что они страстно ненавидят людей Элдиса, поэтому продают лошадей по выгодной цене, чтобы обеспечить ими врагов Элдиса.

Невин резко вдохнул воздух. Конечно, он знал, что эльфы не забыли обиду, и все же удивился, насколько далеко они готовы зайти для того, чтобы покарать обидчиков.

На следующий вечер Невин отправился в гавань, примерно в середине третьей смены дозорных. Порт был погружен во тьму и тишину. В это время начинался отлив. В конце длинного деревянного причала, рядом с широким судном для перевозки скота, мигнул тусклый фонарь. Невин успокаивал своих животных, проводя их по сходням и размещая в пустом трюме. Когда пассажир вернулся на палубу, Кабид проводил его в маленькую каюту, построенную там, — крошечный домик, в котором они поплывут вдвоем. Там имелись две узкие, прибитые к стенам койки, крохотный столик и скамья.

— Ребята спят на палубе. Мы натягиваем старый навес, если начинается дождь, — сообщил Кабид. — Видишь ли, корабль должен выглядеть потрепанным, а я должен казаться бедным. — Он слегка вздрогнул. — Давай помолимся Мананнану ап Лиеру, чтобы к нам не приближались боевые галеры Элдиса! После того, как минуем Керрмор, к нам присоединится сопровождающий — увидишь — но у меня нет никакого желания оказаться в центре морского сражения.

Дул сильный ветер, и все же им потребовалось два полных дня, чтобы добраться до Керрмора на неуклюжем, медленном судне. Они не заходили в гавань, потому что их уже ждала быстрая узкая боевая галера Керрмора. Кабид приказал опустить паруса и позволил судну дрейфовать, пока галера вставала рядом и зацеплялась крюками. Гребцы — все из свободных людей, — отдыхали на веслах, в то время как их капитан совершил опасный прыжок на палубу судна для перевозки скота.

— Будем следовать обычному плану, — сказал он Кабиду. — Держись примерно в пятнадцати милях от берега. Мы пойдем параллельным курсом, чтобы только вас видеть. Встретимся в порту, как обычно, рядом с лагерем Западных.

— Решено, но время от времени подходите поближе: я должен быть уверен, что мы вас не потеряли.

Пока они находились в водах Дэверри, оба судна шли довольно близко друг от друга, но примерно в полдень следующего дня Кабид и его экипаж повернули нос своего судна в море и пошли, рассекая встречные волны, пока их не окликнул капитан галеры и не сказал, что они уже отошли достаточно. Хотя Кабид снова повернул, галера продолжала уходить, дальше в море. С этого времени Кабид почти постоянно находился на носу и сам нес дозор, не доверяя это ответственное дело кому-либо из экипажа.

Четыре напряженных дня и ночи они провели в открытом море и наконец удалились достаточно далеко на запад, чтобы опять повернуть к суше. Вскоре к ним присоединилась галера Керрмора, и они вместе зашли в крошечную гавань, скрывающуюся среди известняковых скал. Короткий причал качался на волнах. Судно встало рядом с причалом, а галера направилась прямо к песчаному берегу. Когда днище корабля заскребло по земле, моряки перепрыгнули через борт с обеих сторон, одновременно схватились за планширы и вытащили галеру на песок. Они действовали так слаженно, что Невин не сомневался: они хорошо тренированы.

— Ну вот мы и на месте, — сказал Кабид. — Сегодня ночью ты спишь на борту?

— Спасибо, однако сейчас едва ли час пополудни. Я пойду.

Как только Невин вывел лошадь и мула на палубу, они почуяли землю и ринулись к ней. Оставив животных на лугу, что начинался сразу за пляжем, отгороженный от полосы песка кустарником, Невин вернулся за седлами и седельными вьюками. Пара матросов помогли ему донести вещи.

— Смотрите, — показал один из моряков, — а вот и они.

Двое мужчин и женщина подъезжали к кораблям на лошадях с золотистым отливом. Они легко сидели в изысканно украшенных кожаных седлах с приделанными кисточками. Их волосы цвета лунного света красиво контрастировали с солнечной мастью коней.

Моряки бросили пожитки Невина рядом с его животными и побежали назад к своему кораблю, словно воображали, будто эльфы их съедят или что-то в этом роде. Когда Невин дружески поздоровался на эльфийском, женщина развернула коня и приблизилась к нему, а двое мужчин продолжали путь.

— Приветствую тебя, старик, — отозвалась она на том же языке. — Ты слишком хорошо говоришь на эльфийском, чтобы быть купцом.

— Я и не купец. Я — друг Адерина Среброкрылого. Ты его знаешь?

— Я слышала о нем, но мне никогда не предоставлялась честь познакомиться с ним. Ты тоже исследуешь знания Страны Луны?

— Да. Я собираюсь на восток отсюда, в Элдис. Безопасно ли на дорогах?

— Человек вроде тебя всегда в безопасности среди Народа, но следи внимательно за свиньями из Элдиса. Никогда не знаешь, что им придет на ум.

— О, да, — Невин решил согласиться из вежливости. — Я вообще удивлен, что вы ведете дела с людьми моей расы.

— Чем дольше идет война, тем больше людей из Элдиса погибнет. Кроме того, пока они сражаются на востоке, у них не будет возможности пытаться отобрать наши земли. — Она подняла руку, насмешливо салютуя. — Пусть король Керрмора живет сотню лет!

* * *

Хотя Невин и собирался в конце концов, отправиться в Элдис, его настоящая цель лежала сразу же к западу от границы, там, где из моря поднимаются три затопленные горы, которые образуют острова Умглейд. Весь первый день до вечера и часть следующего дня Невин ехал вдоль морских скал через поля с высокой, колеблемой ветром травой, пока не добрался до невысоких холмов, где не жил никто из людей или эльфов. На третий день по узкому проходу путник выбрался на широкий, скалистый берег, где волны, грустно бормоча, медленно накатывали на гравий, словно море бесконечно разговаривало само с собой. Невин увидел, как в двух милях от берега из моря поднимается темный остров, резко выделяющийся на фоне серебристого блеска Южного моря.

Поскольку был прилив, Невину пришлось подождать, пока не появится возможность перебраться на остров. Он отвел своих животных к двум каменным столбам, которые отмечали вход на каменную насыпную дорогу. В это время она все еще находилась под водой. Старик наблюдал, как волны ударяются о камни. Вскоре прилив пошел на спад, и каждая следующая волна ударялась чуть ниже предыдущей. Крича и как будто жалобно хныча, морские птицы опускались вниз, как будто намереваясь взглянуть на человека. То были грациозные чайки, скопы и неуклюжие пеликаны, которые считались священными у бога Вума. Лениво наблюдая за птицами, Невин думал о предстоящей работе: о том, как станет убеждать священников Водного Храма помочь двеомеру в работе по излечению разрываемого на части королевства. Его терзали сомнения. Когда Невин хладнокровно размышлял о своем сверхсложном плане, то он казался ему чистейшим сумасшествием.

Когда волны отступили, обнажилась длинная насыпная дорога. Она блестела, как серебристая морская змея. Невин подождал, пока ее не высушат солнце и ветер, а затем повел по ней своих нагруженных животных. Фыркая, они высоко поднимали копыта на незнакомом грунте. Впереди высился остров, составлявший примерно десять миль в длину и семь в ширину, с низкой горой посреди лугов, заросших грубой травой — руппией морской. Поскольку день был солнечный (редкость для Умглейда), по пути к острову Невин мог даже различить сами здания храма. В конце дороги стояла каменная арка, украшенная резьбой — переплетающимися кругами и пеликанами, а также надписью: «Вода покрывает и открывает все».

Когда Невин сошел с насыпной дороги и ступил на твердую землю, ему навстречу через луг уже спешил молодой священник, светловолосый парень примерно шестнадцати лет, одетый в темные бригги и полотняную рубашку навыпуск простого кроя. На кокетке рубашки, где обычно вышивается герб лорда, красовались оранжевые пеликаны.

— Добро пожаловать, путник! Что привело тебя в Водный Храм Вума?

— Мне нужна помощь оракулов бога. Меня зовут Невин.

— А меня — Кинрей. Бог дает путеводные нити всем, кто спрашивает.

Храмовый комплекс находился примерно в миле, за продуваемым ветрами лугом. Пока они шли туда, Кинрей не сказал больше ни слова, и Невин задумался о нем и о причинах, которые побудили его выбрать такую уединенную жизнь в столь раннем возрасте. Кинрей был симпатичным малым, хотя узкое лицо его обветрилось и покраснело от постоянного морского ветра. Голубые глаза юноши казались странно отстраненными, слегка тоскливыми и задумчивыми, словно он считал, что обычная жизнь ничего не может ему предложить.

Под прикрытием горы вздымался высокий каменный брох, вокруг него стояли различные сараи, два небольших круглых дома и конюшня. Несколько искривленных ветром деревьев отбрасывали тень на небольшие участки; несколько цветков боролись за жизнь под стенами. Ветер обдувал здания и постоянно кружил над островом песок и пыль. За комплексом Невин увидел огороды, поле с ячменем и нескольких белых коров. Хотя благочестивые люди и делали пожертвования Вуму, когда хотели получить его совет, этих денег никогда бы не хватило, чтобы содержать храм.

Кинрей показал на небольшую круглую хижину с недавно крытой крышей рядом со стеной конюшни.

— Это гостевой дом, мой господин. Я отнесу туда твои пожитки после того, как заведу в конюшню лошадь и мула. Видишь вон там большой дом? Он принадлежит верховному жрецу, и ты можешь зайти к нему прямо сейчас.

— Спасибо — непременно так и поступлю. Адоник до сих пор возглавляет Орден?

— О, он умер очень давно. Для его замены призвали Педраддина.

Как это часто случалось, Невин удивился тому, сколь быстро идет время — для других людей. Он помнил Педраддина псаломщиком и даже мальчиком-прислужником при алтаре, немногим старше Кинрейя. Однако у человека, который приветствовал его в дверях резиденции верховного жреца, было много седых волос в темных волосах, ходил он медленно и величественно, как и подобает человеку в годах, занимающему высокое положение.

— Клянусь лапами и перьями священных птиц! Неужели это Невин?

— Да, это я. Ты меня помнишь? Наверное, прошло лет двадцать с тех пор, как я появлялся здесь.

— Да, но ты произвел на меня сильное впечатление. Поразительно видеть тебя в таком добром здравии. Наверное, ты — лучшее доказательство действенности твоих трав, какое только может иметь лекарь. Или все это благодаря двеомеру?

— На самом деле двеомеру. В своем роде. Рад снова видеть тебя.

Педраддин проводил гостя в просторную каменную комнату, в которой стояли стол, скамья, узкая кровать и множество полок, заполненных старинными рукописями и свитками в кожаных чехлах. В очаге из розового песчаника тлел торф — благодаря близости моря в помещениях на острове всегда было прохладно. Когда верховный жрец хлопнул в ладоши, в заднюю дверь вошел слуга — темноволосый мужчина лет тридцати. Его лицо «украшал» самый жуткий шрам, какой когда-либо доводилось видеть Невину. Глубокий порез тянулся через всю левую щеку и заканчивался у уголка рта, искажая его, от чего казалось, что мужчина постоянно издевательски улыбается. От всего шрама в разные стороны отходили какие-то бугорки, а зажившая кожа странно блестела.

— Давин, принеси нашему гостю и мне немного молока со специями. Затем до ужина можешь делать, что хочешь.

Слуга молча кивнул и ушел через ту же дверь.

— Он не может нормально разговаривать, — объяснил Педраддин Невину. — Когда-то он был моряком в Элдисе. Мы нашли его выброшенным на наш берег, истекающим кровью. С тех пор прошло приблизительно шесть лет. Он попросил разрешения остаться с нами, и я не могу его винить за то, что он больше не хочет воевать. Молчаливый человек — хороший слуга для священника.

После того, как Давин принес молоко, священник и мастер двеомера сели у огня. Невин глотнул сладкого молока и пожалел о том, что жрецам Вума не разрешается пить эль или мед.

— Я удивлен, что ты, с твоими способностями к двеомеру и опытом, пришел за предсказаниями к нам.

— Предсказание, которое мне требуется, касается всех земель Дэверри и Элдиса, а не просто моих личных дел, ваше преосвященство. Я также пришел просить вашей помощи в одном вполне определенном, но крайне странном деле. Скажи мне, болит ли у тебя сердце, когда ты видишь, как бушует бесконечная война?

— Тебе и впрямь нужно об этом спрашивать? От этого болит сердце у каждого здравомыслящего человека.

— Именно так. Мы — те, кто служит двеомеру Света, — объединились. У нас есть план покончить с войнами. Но мы не можем реализовать его без помощи тех, кто служит богам. Я пришел просить помочь возвести на престол истинного короля.

Глаза Педраддина округлились, как у ребенка.

— Кто он? — прошептал он.

— Пока не знаю. У тебя есть данные по всем важным генеалогиям и родословным благородных семей, которые ты здесь хранишь. После того, как великий Вум подаст нам знак, мы определенно сможем истолковать его при помощи твоих архивов.

— Понятно. А после того, как ты узнаешь его имя? Что тогда?

— Тогда двеомер возведет избранника на трон. Позволь мне рассказать тебе о моем плане.

Вначале Педраддин слушал спокойно, а потом вскочил со стула и принялся ходить взад-вперед в большом возбуждении.

— Это может сработать! — выпалил священник. — Боги помогут нам! Двеомер, породивший этот план, воплотит его в жизнь! Однако цена получится слишком высокой. Клянусь своим святейшим повелителем — в такой войне погибнет много людей.

— Больше, чем умирает теперь? По крайней мере, эта последняя война покончит с другими. Во всяком случае, мы на это надеемся. А какая надежда есть у нас сейчас?

— Никакой. Завтра мы посоветуемся с богом. Ужин этим вечером подали в брохе в большой круглой комнате, в которой было дымно от факелов и горящего в очаге торфа. Помещение служило как трапезной, так и кухней одновременно. Пять священников, трое их слуг, а также все гости ели за двумя длинными столами, причем занимаемое положение не имело никакого значения — все сидели вместе. Даже верховный жрец сам вставал, если хотел подлить себе молока или подложить жаркого. Они тихо разговаривали о книгах и огороде, вопросах религии и мелочах неспешной жизни на острове. Невин завидовал им. Его жизнь вскоре закрутится вокруг королей и войны, политики и смерти — тех самых вещей, которые он пытался оставить, когда выбрал дорогу двеомера, как он сам признался Педраддину.

— Убегающий от своего вирда находит вирд поджидающим его на пути. Так утверждает пословица, — заметил священник. — Но твой рок, кажется, необычайно быстрый бегун.

После приятной ночи в чистом, уютном гостевом домике Невин проснулся в посеревшем от тумана мире. Туман был таким густым — и на острове, и над морем, — что земля и вода казались единой стихией. В сырости и безветрии все произнесенные слова будто висели в воздухе, как клок овечьей шерсти, зацепившийся за кустик ежевики. За Невином пришел Кинрей, одетый в оранжевый плащ с капюшоном, чтобы уберечься от влаги.

— Надеюсь, туман не беспокоит тебя?

— Нет, парень, но спасибо за заботу. У меня есть с собой хороший толстый плащ.

— Отлично. Я люблю туман. В нем человек чувствуют себя в безопасности.

Кинрей повел Невина в сады, где уже ждал Педраддин. Хотя до броха было только сто ярдов, крыша терялась в тумане. Не разговаривая, они пошли вверх по поросшей травой возвышенности к небольшому круглому храму, стоящему на вершине. Внутри имелась единственная простая комната с голыми каменными стенами. В ней имелось восемь колонн, расположенных по кругу, и восемь небольших масляных ламп на алтаре. Педраддин и Невин встали на колени перед алтарем, а Кинрей зажег лампы, и в тяжелом воздухе возникло странноватое бледное свечение. Казалось, туман последовал за ними внутрь, он висел над алтарем и нишей позади него, где стояла статуя Вума, или Огмиоса, как его называли во Времена Рассвета. Бог сидел, скрестив ноги на стуле, его правая рука была поднята в благословляющем жесте, а левая держала тростниковое перо. Когда свет зажегся, создалось впечатление, что спокойное лицо божества улыбнулось поклоняющимся ему. Кинрей опустился на колени рядом с Невином и уставился на своего бога искренне и преданно.

Педраддин молился вслух, прося бога откликнуться на просьбу Невина и дать им обоим мудрости. Говорил он долго, и его голос эхом отдавался в помещении. Хотя обычный посетитель, явившийся к Вуму, слушал бы только священника и ни на что больше не обращал бы внимания, Невин обладал способностью устанавливать прямую связь с силой — или, если угодно, частью Внутренних Земель, — которые представлял Вум. В сознании Невин создал форму божества из голубого света, а потом работал над ней, усовершенствуя, пока образ не зажил отдельно от его воли. Затем Невин воспользовался способностью своего сознания выталкивать представленное наружу. Он увидел, как созданная мыслью форма стоит за алтарем. Сила бога, которую призывал Педраддин, медленно явилась, чтобы оживить ее. Невин понял, что ему все удалось, когда Кинрей вскрикнул, а потом зарыдал. Это был плач радости. Парень поднял руки, приветствуя то, что он считал явлением бога. Невин чувствовал, что поступил в какое-то мере нечестно, словно подшутил над парнем. С другой стороны, этот образ на самом деле представлял собой истину.

В конце молитвы они втроем долго ждали в тишине. Понемногу за раз Невин забирал силу, которую вложил в образ, и поблагодарил бога за то, что явился к ним. Поклонение Кинрея заставило образ жить немного дольше, но вскоре неустойчивая эфирная субстанция пошла своим путем, закружилась, завертелась и растворилась. Сила бога оставила свое временное пристанище. Кинрей громко всхлипнул, как ребенок, который видит, как его мать уходит на работу в поле, и знает, что не может позвать ее назад. Педраддин встал и закончил работу в храме коротким песнопением, затем восемь раз хлопнул в ладоши, медленно и торжественно.

— Мы получили благословение, — сказал Педраддин. — Он явился нам.

И снова Невин почувствовал себя неловко. Ему было жаль священников, в особенности молодого Кинрея, который никогда не узнает правду о предмете своего поклонения и никогда не поймет, что может научиться по желанию призывать бога. Тем не менее,, думая об этом, Невин решил, что наверное лучше оставить все как есть. В конце концов,, как можно любить объективную естественную силу, которую ты способен хладнокровно призвать для оживления искусственного образа? В двеомере мало места для любви, и поэтому человечеству нужны священники вроде Кинрейя.

Молча, следуя друг за другом, они покинули храм и пошли вниз по дальней стороне горы. Туман все еще оставался густым, но сквозь пронизывающую влагу слышался отдаленный грохот волн, ударяющих о скалы. Когда они пробирались по обширному лугу, поросшему грубой руппией, волны звучали все громче и громче. Наконец трое добрались до скалы, высящейся на дальней оконечности острова. Внизу, за покрытым галькой пляжем, из белой пены прибоя поднимались остроконечные огромные скалы. Океан накатывал на них и перелетал, разбрасывая брызги в стороны, затем белая пена пролетала по узким каналам между скал.

— Смотрите и ждите голоса бога! — крикнул Педраддин.

Рев океана ответил ему сотней голосов. Когда трое медленно спускались по влажным, опасным ступенькам, выбитым в скале, рев прибоя стал таким оглушительным, что, казалось, он эхом отдавался в сознании Невина. У линии прибоя они встали на колени на скользкую гальку и подняли руки ладонями вперед, обращая их к морю. Каждая большая волна накатывалась, как предзнаменование, разлеталась брызгами над скалами и кружилась белой пеной, доходя почти до их колен.

— О могущественный Вум! — крикнул Невин. — Мы просим тебя: укажи нам путь в выборе истинного короля всего Дэверри! О могущественный Вум, посади на трон истинного короля и никого другого! О могущественный Вум, дай нам силы, чтобы отличить правду от заблуждений!

Одна за другой волны накатывались с серого, туманного океана. Они вполне могли бежать от берега Элдиса или даже Других Земель. Некие голоса ревели и грохотали, давая неразличимые ответы на вопросы Невина. Внезапно Кинрей зарыдал и медленно поднялся на ноги, его глаза невидяще смотрели вперед — он был в глубоком трансе. Когда он заговорил, его тонкий тенорок изменился и превратился в низкий и глухой голос, напоминающий шум бьющей о скалу волны.

— Ищите на северо-западе. Человек, который будет королем, родился на северо-западе. Король всего Дэверри и всего Элдиса был рожден на озере среди рыб и тростника. Тот, кто принесет мир, готовится к войне.

Издав резкий крик, Кинрей потерял сознание и упал лицом вперед, когда бог оставил его. Невин и Педраддин подняли парня, затем отнесли от линии прибоя к жалкому укрытию, сооруженному у подножия скалы.

Педраддин снял с себя плащ и закутал в него служителя.

— Невин, он — священник, который рождается раз в столетие. Он сменит меня на этом посту и превзойдет меня в тысячу раз. Я каждый день благодарю бога за то, что он привел его сюда.

— Так ты и должен делать. Это хорошо и для Кинрейя. Не знаю, что случилось бы с парнем, если бы он не нашел путь к богу.

— Семья считала его дурачком. Когда он был еще маленьким мальчиком, они приехали с ним сюда, чтобы спросить у бога совета. Кинрей так и остался тут. Иногда я задумываюсь, нет ли у Кинрея какого-то количества эльфийской крови. Разумеется, я не могу отправиться к его родителям и спрашивать о таких позорных вещах. — Педраддин по-отечески положил руку на щеку мальчика. — Он холодный, как лед. Думаю, нам нужно побыстрее унести его из этой сырости.

— Ты прав. Давай его мне.

Невин призвал духов стихий, что было очень легко в этом водовороте простейших сил, и попросил их помощи — одному ему было бы не поднять такую тяжесть. Чувствуя духов рядом, старик взвалил на себя Кинрея, как мешок с зерном, и потащил вверх по ступенькам с такой легкостью, что ему даже не требовалось останавливаться, чтобы перевести дыхание. Невин отнес молодого священника подальше от края, затем нежно положил на траву, в то время как Педраддин наблюдал за происходящим в полнейшем изумлении. Через несколько минут Кинрей тряхнул головой, повернул ее в одну сторону, в другую и открыл глаза.

— Я вскоре смогу идти, ваше преосвященство, — прошептал он.

— Когда ты будешь готов. Не раньше, — Педраддин встал на колени рядом с ним. — Скоро ты научишься контролировать силу бога.

Невин отошел на несколько шагов и отвернулся, чтобы посмотреть на кружащийся вдали туман и океан. Голоса бога тихим эхом отдавались вдали. «Северо-запад, — думал он. — Я бы зря потратил время, если бы отправился в Керрмор.» Невин не сомневался, что знак был истинным: усиленный ритуалом и самой обстановкой храма, прирожденный психический талант Кинрея глубоко вошел в душу расы Дэверри. «Рожденный среди рыб и тростника» — эта фраза в особенности беспокоила Невина, но он не сомневался, что со временем все станет ясно.

В целом Невин был доволен.

Только позднее он вспомнил зловещее определение: «король всего Дэверри и Элдиса» — и задумался, какие именно могущественные силы он пробудил к жизни.

Во второй половине дня, пока Кинрей спал, Невин и Педраддин отправились в Архивный Зал, который занимал весь второй этаж броха. Им помогал еще один новообращенный. Усевшись за стол возле окна, они изучали старые пыльные рукописи с генеалогиями, одну за другой. Когда они составили списки наследников, как прямых по мужской линии, так и непрямых — сыновей женщин королевской крови, одно имя повторилось трижды: Марин, наследный принц маленького королевства Пирдон, имеющий отдаленное родство с королевской семьей Элдиса, крепкое — с претендентом от Кантрейя через мать, и самое прямое — с линией Керрмора через принца Кобрина, сына Даннина. Поняв, что человек из линии Даннина может в один прекрасный день усесться на трон всего Дэверри, Невин содрогнулся, ощутив холодок двеомера. Это была как раз такая ирония, которую, казалось, любят Властелины Вирда.

— Вот этот парень меня интересует, — Невин постучал по имени Марина костяным пером. — Ты о нем что-нибудь знаешь?

— Нет. До Пирдона далеко. Временами мне бывает нелегко получить оттуда сведения для моего архива.

— Ты не думаешь, что он мертв или с ним еще что-то случилось?

— Сомневаюсь. Обычно кто-то все-таки прилагает усилия, чтобы сообщить мне о таком важном событии, как смерть наследного принца. Просто я хочу сказать, что никогда не видел ни этого парня, ни его мать. Один раз встречал отца. Тогда Касилу было… о, я сказал бы, двенадцать лет. Он показался мне приятным ребенком… но кто знает, сколько всего могло случиться с тех пор?

* * *

Поскольку для успеха плана им требовалась помощь по крайней мере одного могущественного священника культа Бела, Невин направился назад, в Дэверри, вместо того, чтобы преодолевать сотни миль до Пирдона. Он дал задание разузнать все о принце Марине Адерину, который вместе со своим аларом находился неподалеку от границ Пирдона. Невин как раз пересек границу Дэверри, когда Адерин связался с ним через огонь костра.

Образ Адерина улыбался — правда, задумчиво.

«Думаю, мы нашли нашего претендента, — пришел ментальный импульс. — Пирдон — суровое место, но это как раз нужный тип суровости — тот, который не дает человеку забыть, что ему для выживания необходимы другие люди. Король Касил произвел на меня большое впечатление: он обладает честью, редко встречающееся явление даже в самые лучшие времена. Молодой принц кажется умным не по годам, но ему только пять лет, поэтому рановато говорить, что именно из него получится. Однако выглядит он здоровым. Будет жаль, если он умрет в детстве.»

«Правильно. С другой стороны, у Касила вполне может родиться еще один сын или даже два. Не люблю заливать весь мед в один бурдюк.»

«Я тоже. Однако нам придется это сделать. Вся проблема в том, что у нас уж слишком много потенциальных королей.»

«Вот именно. А что с пророчествами?»

«Они не могли быть более точными. Дан Друлок, главная резиденция Касила, — это укрепленный остров, прямо в центре озера. Именно там родился молодой принц.»

«Отлично! Спасибо за помощь. Я отправляюсь в Лухкарн. Насколько я помню, настоятель главного храма Бела там — приличный и честный человек. Конечно, если он все еще жив.»

* * *

Поскольку Лухкарн находился достаточно далеко от границы с Керрмором и поэтому избежал самых худших последствий войны, он все еще процветал и являлся самым большим городом из оставшихся в Дэверри.

Лухкарн был центром обработки железа, и его всегда покрывала мелкая темная пыль — пепел из плавилен, кузниц и больших круглых угольных печей, где дрова превращали в древесный уголь. В неподвижном летнем воздухе над городом висела дымка, от которой небо приобретало желтоватый оттенок. Невин пробирался в центр города, где среди покрытых сажей вековых дубов стоял храм Бела. Его там хорошо знали. Как только Невин вошел в священную рощу, навстречу выбежали новообращенные и взяли лошадь и мула. К большому облегчению мастера двеомера, настоятель храма Олейд был жив, хотя его сильно беспокоили боли в суставах. Послушник проводил Невина в келью Олейда — совершенно пустую, если не считать узкого твердого соломенного тюфяка на полу и стула.

— Прости, что не встаю, Невин. Сегодня у меня очень болит спина.

— Тебе нужно спать на нормальной кровати. Не обязательно мягкой — я знаю, что спать на мягкой постели у вас считается греховным — но нельзя лежать на сквозняке.

— Я об этом подумаю.

Послушник принес Невину низкий стул и ушел. Невин сразу же заговорил о своих планах. Священники культа Бела были идеальным выбором для интерпретации знаков и предсказаний «правильным» образом — просто потому, что многие приходили к ним, чтобы растолковать непонятные сны или странные события. Когда придет время, именно они объявят нового короля и сделают его суверенным правителем королевства.

— И я не сомневаюсь, что он наградит храмы после того, как получит трон, — закончил Невин.

— Несомненно, несомненно! Но почему ты пришел ко мне вместо того, чтобы обратиться к первосвященнику в Святом Городе?

— Я недавно был там и слышал, что новым первосвященником стал Гверговин.

— М-м-м. Конечно, он — мой начальник, независимо от того, что я о нем думаю.

Мгновение они изучающе смотрели друг на друга, и каждый прикидывал, как много можно высказать вслух. Поскольку Невин рисковал меньше, то и заговорил первым:

— Я понимаю, традиционно священнослужители дана Дэверри всегда занимали главенствующее положение, но насколько я помню, в любом случае занимают они это положение только по традиции, а не закону.

— Правильно, — Олейд моргнул темными глазами. — Это на самом деле так.

— Эта традиция может нарушиться, если священники дана Дэверри поддержат не того претендента на престол.

В то время, как Лухкарн поддержит нужного? — Олейд соединил кончики пальцев и какое —то время смотрел на свои руки. — Как раз через неделю здесь, в Лухкарне, будет проводиться конвокация северных храмов.

— А священники дана Дэверри пришлют представителя?

— Конечно, но несколько надежных людей всегда найдут возможность поговорить без свидетелей. Приезжай, когда конвокация закончится, и мы снова обсудим наше дело.

Невин отправился в небольшую деревню, расположенную примерно в десяти милях к северу от города, и устроился в сарае у одного фермера под предлогом сбора в округе лекарственных трав. Поскольку не только фермер, но и вся деревня радовались травнику, Невин вскоре стал хорошо известен. На вторую неделю пребывания там травника прибежала маленькая дочь мельника и сообщила, что случилось чудо: одна из коз родила козленка с двумя головами. В основном потому, что девочка ждала от него этого, Невин отправился взглянуть на диво и обнаружил большую часть жителей деревни вокруг загона. Из-за уродства у козленка был нарушен центр тяжести, и он не мог стоять, а его мать постоянно блеяла, даже когда вылизывала детеныша.

— Несомненно, он не проживет и дня, — сказал Невин мельнику.

— Не могу не согласиться. Как вы считаете, кто-то околдовал моих козлов?

— Не думаю, — Невин уже собирался пуститься в долгие рассуждения о переплетении четырех стихий в плоти животных, когда у него появилась гораздо лучшая идея. — Готов поспорить: боги послали нам знак. Может ли жить животное с двумя головами?

— Конечно, нет. А может ли это получиться у королевства с двумя королями?

Толпа с серьезным видом кивнула, соглашаясь с этой демонстрацией эрудиции.

— Ты прав, — сказал мельник. — Я пошлю своего старшего сына к священнику. Нужно сообщить о случившемся.

— Сделай это. Уверен: ему будет интересно. Когда Невин вернулся в Лухкарн, то обнаружил, что в самом деле новость о двухголовом козленке летела впереди него. Как только они с Олейдом остались наедине, священник упомянул о козленке.

— Пусть именно ты интерпретировал знамение! И все же я уверен, что его послал великий Бел. Ты истолковал знак так, как это сделал бы я сам. Если гражданские войны будут продолжаться и дальше, то не останется королевства, за которое можно сражаться. Будет просто свора мелких лордов, и каждый из них грызется лишь за свои границы. Мы долго обсуждали это во время конвокации. В конце концов,, если нет короля, кто станет защищать храмы?

— Именно так.

Олейд долго с отсутствующим видом смотрел в сторону и даже когда заговорил, он не смотрел прямо на Невина.

— Гверговина тоже обсуждали. Кажется, имеются люди, которые совсем не довольны тем, что он стал главным среди священнослужителей Священного Города.

— А-а. Я подозревал, что дело может обстоять именно так.

— Для этой неудовлетворенности достаточно оснований. По крайней мере, если можно верить определенным слухам. — И снова последовала долгая пауза. — Не думаю, что они тебя касаются. Позволь мне только сказать, что они меня очень удручают.

— Я полностью доверяю суждениям вашего преосвященства.

— Спасибо. Ты можешь рассчитывать на северные храмы для получения любой помощи, какую только мы можем тебе оказать. Временами я чувствую себя таким усталым! Мы говорим о плане, для осуществления которого потребуется много лет, а кто лучше подходит для него, чем старики, у которых есть мудрость, чтобы выбрать молодых для его завершения?

— Именно так. Как я понимаю, ни с кем из священнослужителей из Священного Города советоваться не будем?

Олейд улыбнулся, отвечая на вопрос тем единственным способом, которым можно ответить на такие вопросы, — молчанием.

* * *

Поздно осенью, когда деревья стояли голыми вдоль дороги, и утреннее небо пахло снегом, Невин вернулся в Брин Торейдик. Поскольку пещеры покрывали плесень из-за того, что они так долго стояли запертыми, старик развел огонь и отправил Элементалей воздуха пролететь по помещениям, чтобы очистить комнаты от зловония. Затем старик взял мула и поехал в деревню купить еды. Когда он показался, все выбежали его поприветствовать. Деревенские жители знали, какой работой он занимается по-настоящему, и гордились тем, что имеют собственного колдуна. Никакая другая деревня не могла похвастать ничем подобным. Невин складывал в седельные вьюки сыр, окорок и ячмень для каши и слушал летние новости, большая часть которых касалась Белиан, беременной незаконным ребенком. Ни одной живой душе она не признавалась, кто его отец.

Когда Невин отвел лошадь и мула кузнецу, чтобы подправить подковы, жена кузнеца Игрейна пригласила его выпить эля.

— Ты уже видел нашу Белиан? — осторожно спросила она.

— Я знал о ребенке еще до своего отъезда. Я собираюсь заехать к ней на ферму купить сушеных яблок. Тогда и узнаю, как она себя чувствует.

— Несомненно, у нее будут легкие роды. Признаю, что всегда завидовала тому, как она рожала детей, словно кошка. — Игрейна колебалась и смотрела на Невина так же внимательно, как недавно Олейд. — Послушай, Невин, кое-кто говорит, будто она зачала от одного из твоих духов.

Когда Невин засмеялся так сильно, что подавился элем. Игрейна выглядела горько разочарованной: такая прекрасная теория полностью развалилась.

— Уверяю тебя: тот парень состоял из плоти и крови. Причем достаточно горячей крови, судя потому, что случилось с Белл. Если она держит все это при себе… Ну, она всегда держала язык за зубами.

Белиан родила четыре дня спустя. Невин прибирался в пещерах, когда ее старший сын прибежал сообщить ему, что мама собирается родить нового ребенка. К тому времени, как Невин прихватил несколько трав и приехал на ферму, предсказание Игрейны полностью сбылось: Белл уже родила нового сына, и опять очень легко. Пока повитуха обмывала ребенка и устраивала Белиан поудобнее, Невин с Банником сели у огня.

— И что ты чувствуешь по отношению к этому прибавлению в семействе? — спросил Невин.

— Мне хотелось бы, чтобы Белл вышла замуж за какого-нибудь парня, если уж она так мечтала об еще одном ребенке, но Белл всегда отличалась упрямством, и мне было сложно с ней справляться. Повитуха говорит, что мальчишка здоровенький, поэтому я совсем не против. На ферме всегда есть чем занять дополнительную пару рук.

Банник глубоко вздохнул и отправился к козам. Невин вытянул ноги к теплу очага. Он думал о Маддине. Достаточно быстро его образ выстроился в огне, вначале это была крошечная фигурка, но затем образ разбух, и Невин мог с легкостью видеть происходящее вокруг него. Маддин сидел в грязной таверне с дюжиной других мужчин. Все они много пили и смеялись. За поясом у каждого были кинжалы с одинаковыми рукоятками. Когда один из воинов лениво достал кинжал из ножен, чтобы выбить щепку из стола, Невин увидел, что оружие сделано из странного металла — какого-то вида серебра, как он продумал. Видение не было достаточно четким, чтобы сказать с уверенностью, что это за металл. Однако казалось очевидным, что Маддин нашел себе место в войске наемников. Первой мыслью Невина была жалость; затем ему пришло в голову, что такое войско, не связанное преданностью какому-либо конкретному лицу, может оказаться очень полезным для предстоящей работы. Невин отметил про себя, что в будущем ему следует более внимательно следить за перемещениями Маддина.

Позднее Невин зашел проведать Белиан, которая сидела на кровати и прикладывала младенца к груди. Ребенок родился большой, весом около восьми фунтов. У Даумира были мягкие тонкие светлые волосики, он с готовностью сосал грудь и время и времени удовлетворенно гукал.

— Вскоре придется добавлять ему и коровьего молока, — заметила Белиан. — Судя по тому, сколько требуется этому маленькому голодному зверьку.

— Несомненно. А ты не скучаешь по его отцу?

Белиан задумалась над вопросом, перекладывая ребенка к другой груди.

— Немного, — признала она наконец. — Все лето, когда у меня на ферме было столько работы, я едва ли его вспоминала, но теперь, когда, считай, началась зима, я думаю о нем. Надеюсь, с ним все в порядке, где бы он ни был. Лучше задумываться над тем, где он, чем ходить к нему на могилу.

— Да, это на самом деле так.

Белиан улыбнулась и нежно погладила ребенка по голове.

— Он выглядит немного по-другому. Не так, как мои старшие мальчишки, когда родились. И, несомненно, будет отличаться от них, когда вырастет. У него вьющиеся волосы, как у Маддина. И все же со временем он станет таким, как мы. Рождение и воспитание ребенка похоже на шитье. У тебя есть ткань и разноцветные нитки, но от тебя зависит, какой получится узор.

Невин внезапно улыбнулся. Она только что вручила ему недостающую часть плана. Есть ли лучший способ получить настоящего и благородного короля, чем воспитывать такового из мальчика-принца? Марин все еще молод и поддается воспитанию; ему требуются наставники, и он откликнется на нужное влияние. «Один из нас может найти себе место при Дворе, — подумал Невин. — Мы позаботимся о том, чтобы парень вырос таким, как нужно, пока сами готовим остальное.»

Той ночью Невин поднялся на вершину горы, как раз когда полная луна была в зените. Облака бежали с севера, отбрасывая движущиеся тени на спящую долину. Так давно темные тени убивают всю радость в Дэверри! Невин улыбнулся сам себе. В глубине души он увидел мир и победу Света и поверил в то, что они обязательно придут.

Глава третья

Год 837. Настоятель храма Бела Олейд умер весной. На его место конклав северных земель назначил Ретика из Хендира. Летом в храм привели маленького мальчика, страдающего падучей. У него случился припадок у ног Ретика, и мальчик крикнул, что король придет с запада. Когда мальчик очнулся, то повторил, что король находится на западе, но не мог объяснить, почему сказал это. Ретик объявил эти слова истинными…

«Священные хроники Лужарна»

В главном зале, на резном троне с высокой спинкой восседал Огреторик, король всего Элдиса и той малой части Дэверри, которую ему удавалось удерживать со своей армией. За его спиной на стене красовалась шпалера чудесной работы, изображающая Эпону в Иных Землях в сопровождении менее значительных богинь. По обеим сторонам шпалеры располагались длинные знамена из голубой и серебристой ткани, с вышитым на них зеленым драконом Элдиса. У ног короля лежал голубовато-зеленый ковер, покрывающий плиточный пол. Рядом находился бард. Личная стража стояла позади короля, а два пажа ждали с золотым кубком и графином, полным меда. Однако король спал, склонившись на сторону, и храпел. Слюна вытекла из уголка его беззубого рта. Она сползала по морщинистой коже и обвисшему подбородку. В огромном круглом зале господа благородного происхождения, их боевые отряды и собственные люди короля продолжали пировать, пытаясь не обращать внимания на сеньора.

Серебряные кинжалы — наемники — сидели в дальней части зала, где сквозило от двери и куда отлетал дым очага. Откинувшись назад на скамье, Маддин видел происходящее на возвышении и спящего короля. Через несколько минут принц Кадлью, наследник престола, поднялся на возвышение и робко подошел к отцу. Кадлью был сухопарым мужчиной, с очень худым лицом и прекрасно тренированным и крепким телом — что неудивительно после долгих лет, проведенных в седле. В его темных волосах цвета воронова крыла просматривалось много седых, а в уголках васильковых глаз собралось много морщин. И, тем не менее, он все еще в силах был сражаться с самыми лучшими фехтовальщиками страны. Кадлью взял короля за руку и потряс, чтобы разбудить, а затем увел отца из зала, окруженный стражниками, за которыми неуверенно следовали пажи. Весь зал вздохнул с облегчением. Карадок склонился вперед и зашептал на ухо Маддину:

— Готов поспорить: найдется немало таких, кто предпочтет видеть принца на этом троне.

— И определенно ты выиграешь спор. Послушай, я сгораю от любопытства. Что сказал принц, когда сегодня днем приглашал тебя к себе в покои?

— Предложил включить нас в свой боевой отряд. Я отказался.

— Что?!

— Отказался. — Карадок замолчал и невозмутимо отхлебнул меда. — Учти, я поблагодарил его за оказанную честь. Но лучше я каждое лето буду торговаться насчет оплаты наших услуг, чем поклянусь кому-то в верности.

— А, пошел бы ты в девятый круг ада!

— Послушай, Маддо! Я знаю, что это звучит великолепно — снова считаться честными людьми и все такое, но серебряный кинжал должен оставаться свободным, чтобы переходить от одного лорда к другому, если не хочет быть повешенным после поражения.

— Вероятно, ты прав. Мы слишком часто в прошлом меняли покровителей, чтобы к нам относились, как к другим членам боевых отрядов, независимо от того, что скажет о нас принц.

— Именно. Так запомни, ни слова другим.

— На твоем месте я не стал бы о них беспокоиться. Тебе давно пора знать, что мы все последуем за тобой на смерть.

Карадок отвернулся, на его глаза навернулись слезы. Маддин сильно смутился и поэтому больше ничего не говорил.

Потягивая мед, Маддин размышлял о вольном воинстве. Их насчитывалось семьдесят пять сильных и крепких мужчин, и каждый отличался кровожадностью и сражался, как демон из ада. Карадоку потребовалось три года, чтобы собрать свой отряд, и он оказался таким ценным, что даже принц был не прочь сделать их своим боевым отрядом. У каждого из них на поясе висел один из таинственных кинжалов Отто. Некоторые из лучших кузнецов при королевском дворе валялись в ногах у карлика, умоляя раскрыть секрет чудесного металла, но сердце Отто не растопили даже мешки золотых монет и драгоценных камней. Однажды он признался Маддину, что надеется когда-нибудь найти достойного преемника и передать секрет ему, но пока еще такой образчик кузнечной добродетели не появлялся на его горизонте.

После летних сражений люди Элдиса — и те, кто сражался за деньги, и те, кто давал клятву верности, — вернулись на зимние стоянки в казармы при дворе короля в Абернауде.

Этой осенью сражения затянулись надолго. Они вступали в схватки в горах с войсками Керрмора и осуществляли набеги на границы Пирдона, который народ Элдиса продолжал называть «мятежной провинцией».

Ходили слухи, что весной предстоит решительная атака на Пирдон, но такие слухи ходили каждую зиму. Дело заключалась в том, что Элдис не мог себе позволить отправить людей покорять Пирдон, снабдив их при этом необходимым количеством съестных припасов. Стране угрожали два более крупных врага на восточных границах. Маддину было совершенно безразлично, куда они отправятся весной. Имело значение лишь то, что зимой их будут хорошо кормить, и им предстоит жить в тепле.

Чтобы избежать пьяных драк между своими людьми и людьми короля, Карадок увел серебряных кинжалов в казарму до окончания большого пира. Когда они пересекали двор, Маддин остановился и подождал Каудира, который из-за своей больной ноги шел медленнее остальных. Звеня упряжью и стуча копытами, в ворота въехало подразделение личной стражи короля. Они вернулись, проведя на холоде долгое время, патрулируя местность. Стражники проголодались и хотели побыстрее оказаться в тепле. Хотя места во дворе было довольно, стражники принялись ругаться и орать, требуя, чтобы Маддин и Каудир отошли в сторону. Оба были готовы подчиниться, но Каудир не в состоянии был быстро отпрыгнуть в сторону. Один из всадников склонился в седле.

— Двигай задницей, кролик! Такого хромоногого коротышку следовало утопить еще при рождении.

Воины рассмеялись, а Маддин резко развернулся и потянулся к мечу. Каудир схватил его за руку:

— Не стоит того. Я привык служить поводом для шуток.

Когда они пошли дальше, Каудир попытался передвигаться побыстрее.

— Вы только посмотрите, как он прыгает! — крикнул еще один стражник. — Ты очень метко назвал его кроликом!

После этих слов начальник подразделения, который уехал вперед, вдруг развернул коня.

— Попридержите языки, ублюдки! — Это говорил молодой Овейн. Он был в ярости. — Кто вы такие, чтобы издеваться над человеком из-за несчастья, которое наслали на него боги?

— О, ты только послушай себя! Стремительно, как стрела, вылетающая из лука,

Овейн спрыгнул на землю. Он подбежал к говорившему, стащил его с седла и бросил на булыжники прежде, чем тот успел среагировать. Изрыгая проклятия, пораженный стражник поднялся на ноги и замахнулся на Овейна, но тот положил его одним ударом. Смех и издевки смолкли.

— Я больше не хочу слышать, как кто-то из вас насмехается над человеком из-за увечья, избежать которого он никак не мог!

Нервничающие лошади беспокойно били копытами. Двор погрузился в мертвую тишину. Маддин, удивленный и обрадованный в одно и то же время, не спускал глаз с Овейна. Тому едва исполнилось семнадцать. Последние три года он постоянно ездил на войну. Овейн был самым надменным и наглым человеком, которого когда-либо доводилось встречать Маддину. Парню было недостаточно носить вышитых драконов Элдиса у себя на рубашке, у него имелся еще и собственный знак — бьющий сокол, который красовался на рубашке, кинжале, седле и, судя по всему, остальном принадлежащем ему имуществе. Он также был лучшим фехтовальщиком среди стражников — если не во всем королевстве. Остальные всадники об этом хорошо знали. Когда подразделение спешилось, они подобрали валявшегося без сознания товарища и перебросили через седло, чтобы увезти прочь. Овейн легко, дружески кивнул Каудиру и последовал за ними.

— Вот это загадка так загадка, — заметил Каудир. — Я считал Овейна последним человеком, который способен на такое.

— И я тоже. Но я знаю, что Карадок очень высокого мнения об этом парне. Может, он все-таки прав.

В казарме несколько солдат разводили огонь в каменном очаге. Остальные сидели на койках и говорили об игре в кости. Бледный, тихий Аргин, который считался одним из самых хладнокровных и жестоких убийц, в отряде, уже спал. Несмотря на то, что его храп напоминал раскаты грома, никто его не беспокоил и не требовал заткнуться. Длинная казарма пахла потом, дымом от горящих дров, лошадьми. В особенности — лошадьми, потому что кони отряда стояли в конюшне прямо под выложенным плитками полом. Маддина этот запах успокаивал. После долгих лет, проведенных в боевом отряде, он ассоциировался с домом. Бард уселся на свою койку и достал арфу из потрепанного кожаного чехла.

— Эй, Маддо! — крикнул Эйтан. — Ради всех богов в Иных Землях, только не надо петь ту проклятую песню о набеге короля Брана, Когда он взял крупный рогатый скот, ладно?

— Попридержи язык, я пытаюсь ее выучить.

— А разве мы все ее не знаем? — вставил Карадок. — Мне уже дурно становится, когда ты пропускаешь тот куплет в середине, а потом возвращаешься и начинаешь все по новой.

— Как прикажет капитан. Но тогда не ругайтесь, если я не буду знать другую песню. И никогда не смогу исполнить что-то новое.

Он раздраженно отложил арфу в сторону и вышел из казармы. За ним последовала толпа разочарованных простейших духов, которые тянули его за рукав и за штанины, требуя, чтобы он вернулся и спел. Он не обращал на них внимания, и они исчезли, но у всех на крошечных личиках был написан укор. Маддин отправился на кухню, где работала посудомойкой Клуна, которой он нравился достаточно, чтобы время от времени бегать с ним на сеновал. По его расчетам, она уже должна была закончить работу.

Дверь на кухню стояла открытой, и свет падал на булыжники. У порога собрались королевские охотничьи собаки, ожидая подачек. Расталкивая собак, Маддин пробрался сквозь стаю и встал в дверном проеме. Работающие на кухне мальчики мыли последний из котлов у очага, а сама повариха, седовласая женщина с огромными мускулистыми руками, сидела на высоком стуле и ела из деревянной миски.

— Знаю, зачем ты пришел, серебряный кинжал. Клуна уже ушла и, несомненно, с кем-то еще из ваших.

— Несомненно. Если госпожа милостиво разрешит, я подожду здесь. Может, Клуна вернется.

Повариха фыркнула и мизинцем откинула прядь волос со лба.

— Вы, серебряные кинжалы, — странные ребята. Большинство мужчин выли бы от ярости, если бы их девчонка ускользнула с другим.

— Мы делим между собой все, что получаем. Я просто рад, что Клуна — разумная девушка.

— Разумная, ха! Если можно назвать разумной сомнительную известность — считаться женщиной серебряных кинжалов! У меня появляется желание вбить немного ума в эту девчонку.

— Почему ты такая жестокая и отказываешь нам в небольшом удовольствии, когда мы сражаемся за честь Элдиса?

— Ты только послушай себя! — повариха подняла глаза к небу, призывая богов в свидетели. — Вон из моей кухни, бард! От тебя мальчишки набираются неправильных идей.

Маддин издевательски ей поклонился и вышел, снова отталкивая собак. Пересекая двор, он вдруг подумал, что весь отряд находился в казарме, когда он из нее уходил. Маддин был готов делить Клуну с другими серебряными кинжалами. Но мысль о том, чтобы делить ее с кем-то не из своего отряда, ему совсем не нравилась. Он нырнул в большой зал через черный ход и снял факел со специальной подставки, прибитой к стене.

Наемник стал обыскивать двор с растущим чувством праведного негодования. После пира там находилось довольно много народу. Слуги тащили дрова и бочонки эля, насытившиеся воины медленно направлялись назад, в казармы или отхожие места, служанки кокетничали или выполняли деликатные поручения своих хозяек благородного происхождения, передавая от них соответствующие послания. Примерно на полпути к конюшням Маддин увидел свою дичь — Клуну, которая брела в обнимку с одним из королевских стражников. Судя по состоянию ее платья и соломе в волосах, Маддин понял, что его подозрения оправдались. Клуна сама развеяла остававшиеся сомнения, когда закричала, едва лишь его завидев.

Маддин держал факел с видом владельца дома, задержавшего вора.

— И что все это значит, девушка?

Клуна жалобно вскрикнула и сунула костяшки пальцев в рот. Держа руку на рукоятке меча, на освещенное место шагнул Овейн. Маддин понял, что ситуация легко может стать опасной.

— Какое тебе до этого дело, щенок? — рявкнул Овейн. — Леди предпочитает настоящего мужчину крепостному с мечом.

Потребовалась вся сила воли Маддина, чтобы не ударить Овейна в лицо горящим факелом. В ярости он только смутно осознавал, что вокруг них собирается толпа, но слышал, как Клуна что-то лопочет и лопочет. На губах Овейна играла довольная ухмылка.

— Ну что, старик? — спросил он наконец. — Разве тебе нечего сказать? Слов не хватает?

— О, у меня найдется много слов, малыш. Ты забыл, что разговариваешь с бардом. Я уже давно не сочинял новых песен, а иной раз охота придумать что-то шутовское.

— Ты не посмеешь! — голос Овейна звучал, как детский вопль возмущения. — Это несправедливо!

При этом наблюдатели взорвались смехом. Несмотря на свое умение обращаться с мечом, Овейн выглядел разъяренным мальчишкой, прыгающим перед взрослым. Маддин и сам не мог не усмехнуться, думая, что на самом деле не имело значения, кто валяется с Клуной на сеновале. Он только собрался сказать что-то примирительное, когда Овейн с красным от ярости лицом расстегнул ремень с мечом и бросил его на булыжники.

— Ну ладно, бард! — рявкнул он. — Считается нарушением гейса направлять на тебя меч. Отдай кому-нибудь факел, и я почищу твоим лицом камни!

— О, ради всех богов на небе, Овейн, — устало вздохнул Маддин. — Она едва ли стоит…

Овейн бросился на него, намереваясь дать пощечину, и Маддин едва успел уклониться. Послышались крики, несколько человек из толпы выскочили вперед и схватили разъяренного стражника. С криком и ругательствами он пытался вырваться, но они оттащили его назад и держали крепко. Судя по гербам у них на рубашках, Маддин мог сказать, что они тоже стражники. Причина этой неожиданной любезности проталкивалась сквозь толпу зевак.

— Что тут происходит? — спросил Веврил, капитан королевской стражи. — Овейн, будь ты неладен! Клянусь, твою мать звали Беда, а твою бабушку — Две Беды! Что он тебе сделал, бард?

— Ничего, просто показал себя дураком.

— Мои извинения! — вставила Клуна с воем. — Я не хотела создавать никому проблем, Маддо, — она замолчала и, размазывая слезы, всхлипнула. — На самом деле, не хотела.

— О, все дело в девчонке, не так ли? — капитан выглядел сильно раздраженным. — Все то же самое конское дерьмо? Боги, ведь сейчас только осень! Что же с вами будет, парни, когда зима вступит в свои права? Бард, забирай девчонку. Что касается тебя, Овейн, то завтра утром во дворе получишь пару ударов плетью. Мне не нужны сложности из-за какой-то шлюхи, прислуживающей на кухне.

Лицо Овейна мертвенно побледнело. В толпе фыркнули.

— Послушай, капитан, — заговорил Маддин. — Если ты собираешься пороть его из-за меня, то в этом нет необходимости.

— Не из-за тебя — а ради спокойствия в дане. И ты также можешь рассказать об этом своему отряду. Я не стану терпеть подобные драки. Поберегите жажду крови до весны и для наших врагов.

Утром, когда Овейна вытащили из казарм во двор для порки, Маддин отказался идти смотреть, хотя большинство серебряных кинжалов и половина дана явились поглазеть. Это было в некотором роде развлечение. Маддин отправился к дальним конюшням, а потом отдыхал на куче сена на теплом солнце в компании голубой сильфиды и пары гномов. В конце концов, там его нашел Карадок.

— Все закончилось? — спросил Маддин.

— Да. Веврил говорит мне, что с Овейном одни проблемы. С тех пор, как он поучаствовал в своем первом сражении, парень только хвастается и расхаживает с важным видом, поэтому капитан решил: пришло время указать ему на его место. Мне больно от этого. Послушай, они включили этого молодого сорвиголову в королевскую стражу из-за того, что он — лучший фехтовальщик, которого они когда-либо видели. И чем он занимается? Сидит на месте большую часть года и смотрит, как дрыхнет старый король. Неудивительно, что он загорается, как сухое дерево от малейшей искры. Ему было бы гораздо лучше среди серебряных кинжалов.

— Ты продолжаешь это повторять. Если он и дальше будет вести себя так нагло, то у тебя вполне может появиться шанс принять его в отряд.

Всегда считалось, что барды способны предсказывать будущее. Маддин не видел Овейна приблизительно неделю, даже в большом зале во время трапез. Парень очевидно держался сам по себе и давал ранам зажить. Но какими бы болезненными ни были два следа от ударов плетью, гораздо больше боли, как предполагал Маддин, приносил позор. Поскольку все серебряные кинжалы знали вкус позора, то, когда Овейн все-таки появился, они специально прилагали усилия, чтобы относиться к нему как и раньше, словно ничего не случилось. Однако молодые воины из королевской стражи не отличались таким пониманием и не сочувствовали парню. Когда Овейн, прямо держа спину, впервые занял место за столом, его поприветствовали свистом и парой язвительных замечаний о поротых собаках и псарнях. Поскольку Веврила нигде не было видно, Карадок воспользовался своим положением капитана. Он отправился к веселящимся стражникам и заставил их замолчать. Овейн с красным лицом глотал эль из кружки и смотрел в стол.

Вернувшись, Карадок сел рядом с Маддином.

— Кретины, — заметил капитан. — Глупо так относиться к человеку, если в один прекрасный день твоя жизнь вполне может зависеть от него в каком-нибудь сражении.

— И еще глупее, если этот человек способен разрубить тебя на куски, причем не прилагая особых усилий.

— К сожалению, и это так.

Позднее тем же утром Маддин чистил коня перед конюшней, когда к нему с нервной улыбкой и оглядываясь по сторонам подошла Клуна. Если бы не худоба и бледность, она была бы симпатичной девушкой, но ее волосы всегда пахли жареным мясом, а под ногтями оставался жир.

— Ты меня простил, Маддо?

— О, легко. Сегодня вечером встретимся на сеновале?

Она захихикала, прикрыв рот ладошкой, как делают придворные дамы. У нее этот жест смотрелся особенно трогательно.

— Сегодня я поеду в город, — сказал Маддин. — Куплю тебе несколько лент. Какие цвета ты предпочитаешь?

— Голубые и зеленые. Ты такой милый, Маддо. Ты мне нравишься больше всех.

— Ха! И скольким парням ты это говоришь?

— Только тебе. Ну, может, Эйтану, но ему лишь иногда. Временами он меня пугает. — Она неосознанно поднесла руку к горлу. — Иногда он смотрит на меня, и кажется, что он меня ударит, но он только говорит какую-нибудь гадость и уходит.

— Когда он так себя ведет, то думает о другой женщине, не о тебе. Держись от него подальше, когда он в таком настроении.

— Хорошо, — внезапно она напряглась, глядя Маддину через плечо. — О боги!

Маддин повернулся и увидел идущих к ним стражников с Овейном посередине. При виде Клуны они начали подталкивать друг друга и ухмыляться.

— Вон стоит красивая девушка, Овейн. При свете дня она не выглядит такой аппетитной. А она того стоила, Овейн? Правда? Горячая, как специи из Бардека?

Овейн быстро прошел мимо, высоко держа голову и плотно сжав губы. Клуна расплакалась и убежала. Маддин хотел было последовать за ней, но затем решил, что ей тоже стоит выучить урок.

Этим вечером начался первый из затяжных зимних дождей, которые приходят с Южного моря. Вынужденные сидеть в помещении без каких-либо развлечений, кроме игры в кости и эля, стражники короля продолжали безжалостно насмехаться над Овейном. Маддину казалось, что когда бы он ни видел молодого стражника, над парнем потешались его товарищи. Звучали шутки о Клуне, о поротых собаках, которых таким образом дрессируют, о людях, достаточно глупых, чтобы бросать вызов барду, — снова и снова, все более и более забористые, чем предыдущие. Маддин мог только предполагать, что надменность Овейна несколько лет раздражала его товарищей; несомненно, они ему еще и завидовали. Маддин также заметил, что Карадок очень внимательно следит за развитием событий. Если насмешки становились уж очень злобными, капитан вмешивался.

Наконец на четвертый день непрекращающегося дождя, случилось то, чего следовало ожидать. После ужина Карадок задержался в большом зале и оставил с собой Маддина. Остальные серебряные кинжалы отправились в казарму. Друзья взяли пару кружек темного эля у служанки и сели за стол в углу, где оставались почти незаметными в тени, но откуда хорошо видели Овейна, который сидел с другими стражниками.

— Завтра этот принесенный демонами дождь закончится, — заметил Карадок. — Надеюсь, кто-то еще сделает какую-нибудь глупость, и поскорее даст им новый повод для шуток.

Друзья сидели за кружками эля примерно полчаса, личный бард принца мужественно пел, несмотря на смех и разговоры. Из-за шума Маддин не услышал, из-за чего началась драка. Внезапно Овейн и еще один солдат вскочили на ноги и в ярости принялись орать друг на друга. Смысла слов было не разобрать. Карадок тут же выбежал из-за стола и понесся к ним, но было слишком поздно. Стражник схватился за рукоять меча и вытащил его из ножен. Маддин не заметил движения Овейна. В свете факелов мелькнула сталь; его противник зашатался, отшатнулся назад, у него по лицу потекла кровь. Карадок схватил его за плечи и положил на солому, как раз когда к дерущимся подбежал Маддин. Зал взорвался криками. Овейн бросил окровавленный меч на стол и уставился на соперника, приоткрыв рот. Когда его схватили сзади, Овейн обвис у солдат в руках. Маддин смотрел на истекающую кровью жертву.

— Он сильно ранен?

— Ранен? Он мертв.

Не веря услышанному, Маддин уставился на труп. Овейн успел ударить два раза, почти незаметно для окружающих. Он быстро порезал парню лицо, затем чуть повел руку вниз и вонзил острие меча ему в горло. Крича и ругаясь, люди собирались вокруг. Карадок и Маддин оставили труп и выбрались из толпы как раз вовремя, чтобы увидеть, как стражники выводят Овейна из зала. Он плакал.

— А, конское дерьмо! — взвыл Карадок. — Он слишком хорошо владеет мечом! Я мог бы вовремя предотвратить эту стычку, если бы дело шло о кем-то другом!

— Готов поспорить: Овейн даже не осознавал, что убил противника, пока ты не сказал этого вслух.

Карадок пробормотал себе под нос какое-то проклятие.

Примерно с час Маддин и Карадок ждали вместе с нервничающей толпой новостей о решении принца Кадлью.

Наконец два молодых пажа, глаза которых горели от возбуждения, прибежали в зал и объявили, что принц завтра утром повесит Овейна. Поскольку соперник Овейна первым вытащил меч, все посчитали решение несправедливым, но никто не решался спорить с принцем. Те самые стражники, которые довели Овейна до предела, теперь покаянно качали головами, сокрушались и защищали его перед всеми остальными, в то время как служанки плакали и говорили, что он красив и не должен умереть таким молодым. Карадок непрерывно пил, потом с силой грохнул кружкой о стол.

— Я не собираюсь мириться с этим! Как ты думаешь, Маддо? Стоит вытащить шею парня из петли?

— Определенно, но как?

— Найди мне одного из этих жалких пажей.

Получив должную взятку, паж отправился передавать принцу просьбу об аудиенции. После нескольких минут ожидания паж вернулся и отвел Карадока с Маддином в один из королевских залов для приемов. Это было роскошное помещение с резной дубовой мебелью, толстыми бардекианскими коврами голубого и зеленого цветов и настоящим стеклом в окнах. Кадлью стоял у очага с золотым кубком меда в руке. Когда Маддин и Карадок встали на колени у его ног, он дружески кивнул им.

— Встаньте. Разрешаю обратиться ко мне.

— Нижайше благодарю, ваше высочество, — сказал Карадок. — Давно, в середине лета, вы обещали мне удовлетворить любую просьбу, если она у меня появится. В награду за верную службу.

— Да. Я помню, как ты здорово провел одну атаку. У меня есть много прекрасных лошадей — если хочешь, возьми их в награду. Или ты предпочтешь украшенные драгоценными камнями ножны для твоего кинжала? О, есть новые мечи из Бардека. Их сталь особенно хороша.

— Сеньор, я хочу кое-чего гораздо меньшей ценности, чем все это. Я сам считаю себя сумасшедшим, прося это в награду за службу вам.

— Правда? — принц легко улыбнулся. — Приятно видеть, что даже у серебряного кинжала бывают причуды. Проси.

— В таком случае, сеньор, подарите мне жизнь молодого Овейна. Не надо вешать его.

Откровенно удивившись, принц поднял кубок и сделал маленький глоток, затем величественно и безразлично пожал плечами.

— Решено, но при одном условии: ты забираешь его в свой отряд. Я больше не хочу его видеть среди моих людей.

— Нижайше благодарю, ваше высочество. Не нужно об этом беспокоиться. Рано или поздно я вправлю парню мозги.

— Не сомневаюсь, капитан. Ты в состоянии вправить мозги самому Владыке демонов. Я сейчас же позову стражу. Не представляю, куда они поместили парня.

Стражники с факелами отвели Карадока и Маддина в дальнюю часть двора, где возле внешней стены находилось несколько круглых, каменных складских помещений. Еще один стражник стоял у крошечного строения без окон, с запертой на железные засовы снаружи дверью. Узнав новость, он с радостью отошел в сторону.

— Да, это было несправедливо. Рад, что тебе, капитан, удалось изменить решение нашего сеньора!

Карадок пожал плечами, поднял засов и открыл дверь. Овейн сидел на куче грязной соломы, сжимая руками колени, на его лице остались следы слез. При виде вошедших он тут же поднялся на ноги и замер, высоко держа голову.

— Уже пришли меня вешать? — голос Овейна звучал ровно и не выражал никаких эмоций. — Буду рад покончить со всем этим.

— Тебя никто не собирается вешать, молодой олух, — сказал Карадок. — Я купил тебе прощение. А теперь выходи отсюда.

Не спуская глаз с капитана, Овейн медленно сделал несколько осторожных шагов к двери, словно боялся проснуться от этого прекрасного сна. Карадок схватил его за руку, а другой отвесил пощечину.

— Это за то, что ты забыл, как вести себя в зале короля! — Карадок дал вторую пощечину, сильнее. — А это за то, что нанес два удара. Еще раз так оплошаешь, и я лично перережу тебе горло. Понятно?

— Да, — Овейн едва шептал; у него болел рот от пощечин. — Но почему меня простили?

— Я хочу видеть тебя в своем отряде. У серебряного кинжала в любом случае достаточно короткая жизнь.

Овейн кивнул, дрожа. Он повернулся и уставился во двор, словно это был самый красивый вид в мире. Маддин подумал, что парень достаточно близко подошел к Иным Землям, и ему предстоял не самый лучший способ умереть.

— А теперь послушай, — продолжал Карадок. — Ради тебя я отказался от великолепного меча, поэтому тебе лучше сражаться достойно и отрабатывать деньги. А теперь пошли. Я отправлю кого-нибудь другого забрать твои пожитки из казармы стражников. Я не хочу, чтобы твоя задница оказалась где-нибудь поблизости от бывших сослуживцев.

Все еще дрожа, Овейн снова кивнул: очевидно он не мог говорить. Маддин положил руку ему на плечо.

— В нашем отряде нет человека, который бы не опозорился так же, как ты, — сказал Маддин. — А большинство опозорились гораздо хуже. Пошли, парень. Тебе будет лучше с себе подобными.

Овейн начал смеяться. Это был тихий истеричный смех. Он смеялся на всем пути через двор к казарме.

* * *

Серое небо висело низко, и холодный ветер шевелил голые ветки деревьев, стоявших, как часовые, по берегам большого пруда. Каменная насыпная дорога тянулась примерно на полмили, рассекая подернутую рябью, серую воду, к острову, где стоял дан, дворец Касила, короля Пирдона. Поднявшись в стременах, Невин с трудом разглядел высокий брох над каменными стенами. Он остановил лошадь на берегу возле насыпной дороги, рассматривая место, которое — если все пойдет хорошо, — станет его домом на несколько лет. Друлок определенно соответствовал предсказанию Вума. Повсюду вокруг острова росли тростники, а на песчаной площадке стояли маленькие кораклы, — рыбачьи лодки, сплетенные из ивняка и обтянутые кожей, — которые вытянули на берег из-за предстоящего шторма.

Возле насыпной дороги, у ворот, дежурили два стражника. При виде путника они вытянулись и почтительно застыли. К своему большому раздражению, Невин был одет, как важная персона — в совершенно новую одежду, серые бригги хорошего качества, рубашку из самого белого полотна и синий плащ, застегивающийся на великолепную брошь в форме кольца из драгоценных камней. Он больше не представлялся травником, теперь он стал странствующим ученым с рекомендательными письмами от нескольких важных священнослужителей.

— Доброе утро, господин, — поздоровался стражник с поклоном. — Могу ли я поинтересоваться целью вашего приезда во дворец?

— Меня зовут Невин, и меня прислал Ретик, настоятель главного храма культа Бела в Лухкарне. Я интересуюсь местом наставника для молодого принца.

После этого заявления оба стражника поклонились.

— Да, господин, нам передавали, что король вас ожидает. Проезжайте пожалуйста, но смотрите под ноги. Там есть скользкие места — мох и все такое.

Из соображений безопасности Невин спешился и повел животных в поводу. Дорога была достаточно широкой для четырех лошадей и представляла собой великолепную оборонительную позицию: десять человек могли удерживать дан против целой армии, если бы им это потребовалось. Свобода Пирдона была завоевана и удерживалась благодаря военному гению — и ничему больше. Насыпная дорога закончилась на узком участке голой земли, перед запертыми на железные засовы двойными воротами самого дана. Там Невина приветствовали другие стражники. Они проводили его в выложенный булыжниками двор, который был застроен складскими помещениями, конюшнями и казармами. Сразу же становилось ясно, что дан возводился с учетом долгой осады. Подошли пажи и взяли лошадь и мула; еще один паж проводил Невина в самый высокий брох.

Хотя королевский герб, вздыбленный жеребец, виднелся везде — на стульях, очаге, серебристо-красных знаменах на стенах, — мебели оказалось мало, да и та — довольно грубо сделанная из темного дерева. За столом для хозяев и почетных гостей на самом обыкновенном низком полукруглом стуле сидел сам король и пил эль из простой оловянной кружки. В тридцать один год Касил был высоким стройным мужчиной с редеющими светлыми волосами и глубоко посаженными голубыми глазами. Его большие руки покрывали шрамы — память о сражениях. Когда Невин начал опускаться перед ним на колени, король остановил его, взмахнув рукой и весело улыбнувшись.

— Забудем эти поклоны, господин хороший. В вашем возрасте этого не требуется. Садитесь. Паж, принеси ученому старцу эля.

Невин устроился справа от короля и достал рекомендательные письма из-под рубашки, где держал их для сохранности. Король посмотрел на печати на свернутых в рулоны посланиях, кивнул и просто бросил на стол.

— Позднее я велю писарю прочесть их мне. К сожалению, мой отец был старомодным человеком, и меня в детстве не обучили ни одной букве. А теперь у меня нет времени для такой роскоши. Однако я не собираюсь повторять ту же ошибку с собственным сыном.

— Так мне и сказали священнослужители Вума, ваше высочество. Я восхищаюсь людьми, которые с уважением относятся к учению.

— Несомненно, учитывая ваше призвание. Мой писарь уже начал обучать мальчика грамоте, но я хочу, чтобы кто-то рассказывал ему историю, объяснял законы и все в таком роде. В последнем письме Педраддин с Умглейда сообщил, что вы привезете с собой книги.

— Они на моем вьючном муле, ваше высочество. Если вам не потребуются мои услуги, то я оставлю их вам для следующего кандидата.

— Нет, вы остаетесь — это решено. Все это вышло довольно странно. Когда я впервые обратился в храмы за учителем, то ожидал получить оттуда священника. Именно их обычно отправляют в королевские даны. Но мне сказали, что у них нет подходящего человека. Этот ответ я получал везде, куда бы я ни обращался, а я интересовался в нескольких святых местах.

— Правда? Очень странно, ваше высочество.

— Поэтому я был очень рад, когда Педраддин написал мне и сообщил, что подвернулись вы. Несомненно, это вирд, а кто с ним может спорить?

Невин вежливо улыбнулся и ничего не сказал в ответ. Тем не менее, несмотря на все разговоры о вирде, Касил около часа задавал умные вопросы об образовании преподавателя и интересовался, чему он собирается обучать принца. Как большинство неграмотных людей, король обладал отличной памятью и мог говорить обо всех книгах и авторах, упоминания о которых слышал в своей жизни, чтобы выяснить, знает ли их также и Невин. Они только-только начали обсуждать жалованье Невина и условия его размещения, когда послышался шум у дверей: служанки завизжали, стражники ругались и орали. В большой зал вбежал огромный серо-черный охотничий пес, с которым ходят на кабана, держа в зубах мертвую курицу. Прямо за ним мчался маленький мальчик с такими же светлыми волосами, как у Касила, и такой же бледнокожий. Он кричал во всю силу своих легких и гнал перепуганного пса, который залез прямо под королевский стул, причем так неожиданно, что король чуть не свалился на пол. Касил выругался, вскочил, а мальчик прыгнул и схватил пса за ошейник.

— Отдай ее, Паук! Ты — плохой пес!

— Марин, клянусь жирной задницей боевого коня Эпоны! Неужели ты не видишь, что я разговариваю с важным гостем?

— Прости, папа, — принц продолжал тащить животное из-под стула. — Но он украл ее, и я сказал поварихе, что верну курицу, потому что Паук — мой пес.

Король показательно вздохнул, отошел назад и позволил принцу вырвать теперь уже несомненно негодную к употреблению курицу из челюстей пса. Невин наблюдал за происходящим. Ему также было забавно: значит, вот он какой, этот будущий король всего Дэверри и Элдиса. Мальчишка оказался симпатичным ребенком, с большими, серьезными серыми глазами на овальном лице с розовыми щечками и аккуратно подстриженными золотистыми волосами.

— Убери эту окровавленную птицу из моего зала, ладно? — рявкнул Касил. — Сейчас я позову пажа.

— Пожалуйста, папа, я лучше сам отнесу ее назад, потому что обещал поварихе…

— Хорошо. Возвращайся, когда отнесешь, — король легко поддал собаке. — Убирайся, псина!

Наследный принц вместе с Пауком поспешно покинули короля. Со вздохом Касил опять уселся и взял кружку со стола.

— Он — необузданный парень, господин ученый, но у нас довольно суровые условия жизни, как вы несомненно уже заметили.

— Есть много положительного в простой жизни в трудных условиях, ваше высочество.

— Хорошо сказано. Значит, вы способны обучить принца такту, если и ничему больше. Не вижу оснований притворяться и устраивать помпезные мероприятия, которых я не могу себе позволить. Слава моего королевства всегда заключалась, в его воинах, а не изысканных манерах.

— И все же молодому Марину лучше обучиться им, сеньор, если он хочет иметь королевство и управлять им, когда придет его черед.

Невину потребовалось некоторое время, чтобы приспособиться к жизни во дворце. По утрам он проводил уроки с Марином, но во второй половине дня принц отправлялся к капитану боевого отряда для обучения верховой езде и владению мечом. Вначале Невин много времени проводил в одиночестве, в своей большой комнате на самом верху броха. Она была красиво меблирована, там имелись кровать, письменный стол и сундук для одежды, обильно украшенный резьбой. Самым лучшим в своей комнате Невин считал открывающийся из окна вид на большую часть озера и прилегающие к нему обработанные земли.

Во время трапез Невин сидел с другими высокопоставленными слугами и их семьями: бардом, Камерарием, конюшим и королевским лекарем. Вначале они относились к Невину настороженно, опасаясь, что король станет благоволить ему одному и забудет о них, но поскольку Невина совершенно не интересовали привилегии, они вскоре охотно приняли его в свои ряды.

Для обучения Марина Невин привез несколько важных книг, среди них — общее краткое изложение законов и ряд исторических трактатов, начиная от Времен Рассвета и далее по периодам правления различных королей Дэверри и Элдиса. Позднее он закажет в Аберуине экземпляры книг, написанных принцем Мейлом, — в особенности его трактат о господах благородного происхождения. Пока что они были слишком сложными для начинающего. Каждое утро мальчик читал вслух. Он часто делал ошибки и путался, но всегда продолжал, а затем Невин давал ему задание что-то прочитать про себя. Далее они обсуждали прочитанное. Марин обнаружил, что история страны полным-полна сражений и приключений. После этого его интерес к обучению усилился.

Вскоре Невин стал хорошо известен во дворце. Он начал проводить некоторое время и с королевой, которая была рада обществу нового человека, умного и хорошо образованного. Королева Сериан родилась в семье претендентов на престол от Кантрейи и являлась дальней родственницей нынешнего короля, Слумара Второго. В девятнадцать лет ее выдали замуж за Касила — против ее воли. Не только потому, что король был на пять лет младше. Главная причина заключалась в его королевстве — диком и нецивилизованном, особенно по сравнению с ее домом в Лухкарне. Теперь, семнадцать лет спустя, она смирилась со своей участью. Королева занималась двумя старшими дочерьми и младшим сыном и, как однажды призналась Невину, постепенно привязалась в Касилу.

— Если старику позволено высказываться откровенно, то вот мое мнение: Касил значительно лучше, чем кто-либо из той стаи хорьков, которая вьется вокруг трона в Кантрейе, — заметил Невин.

— О, сейчас я с вами согласна, но что может знать о жизни девятнадцатилетняя девушка? Тогда я думала только о том, что он слишком молод, и мне больше никогда не доведется погулять ни на одном из великолепных пиров моей матери.

Королева со вздохом сменила тему и от личных вопросов перешла к песне, которую бард исполнял в большом зале прошлым вечером. Вскоре после прибытия Невина пошел первый снег. Озеро замерзло, покрылось коркой блестящего льда. Земли вокруг запорошил снег, и только в отдалении виднелись струйки дыма, показывая, где находится человеческое жилище. Жизнь в дане текла медленно, концентрируясь вокруг огромных очагов в большом зале. Там господа благородного происхождения грелись рядом с огнем, а слуги ютились на теплой соломе вместе с собаками. По мере того, как проходили сонные недели, Невин искренне привязывался к Марину. Этого мальчика трудно было не любить — всегда счастливого, всегда вежливого, очень уверенного в себе. Мальчик знал о своем высоком положении наследного принца, и, тем не менее, его искренне беспокоило благополучие остальных. Невин знал, что если его работа окажется успешной и Марин действительно займет трон Дэверри, все начнут вспоминать его детство и говорить, что, очевидно, сей юноша был рожден стать королем. Несомненно, возникнут легенды о его галантности не по годам, и обычные события из детства назовут предзнаменованиями. Эти легенды забудут о том, что его мать была очень умной женщиной, а отец — необычно честным человеком. Невин не собирался вмешиваться в это. В конце концов, он ведь прибыл сюда создавать миф, а не писать историю. А миф был нацелен на то, чтобы создавать себя сам. Незадолго до Пира Солнца, который в тот год совпадал с десятилетием Марина, принц пришел в комнату учителя в необычно задумчивом настроении. Мальчик читал с отсутствующим видом, и его мысли постоянно уходили куда-то в сторону. Невин наконец спросил, что случилось.

— Ничего. Но вы, господин, — мудрый человек. Вы можете объяснить значение снов?

— Иногда. Впрочем, некоторые сны означают только, что ты слишком много съел перед тем, как отправиться в постель.

Марин хмыкнул и в задумчивости склонил голову набок.

— Не думаю, что это был такой сон. От переедания. Он выглядел абсолютно реальным, когда я спал, но затем я проснулся, и он показался мне ненормальным. — Марин заерзал на стуле и смущенно отвернулся. — Папа говорит, что настоящий принц никогда не воображает.

— Твой отец прав, но никто не может винить тебя за то, что ты делаешь во сне. Расскажи мне свой сон, если хочешь.

— Мне снилось, что я — король всего Дэверри. Это было так реально! Видите ли, я вел армию и чувствовал лошадей и все остальное. Все запахи. Мы находились в Кантрейе и побеждали. И вы тоже были там, господин. Моим королевским советником. Я был весь потный и грязный, потому что сражался, но люди приветствовали меня и называли королем.

На мгновение Невину стало трудно дышать. Возможно, принц только ухватил образы из сознания своего учителя — тем странным, необъяснимым образом, которым детям иногда удается читать мысли взрослых, которых они хотят порадовать. И все же такая деталь, как запах лошадей, была слишком точной. Невин больше не сомневался.

— Вы думаете, что это ненормально? — спросил принц.

— Нет. Ты умеешь хранить секреты?

— Очень хорошо умею, и я дам клятву, если хотите.

Невин уставился в глаза мальчика, туда, где таится душа.

— Поклянись, что никогда не повторишь того, что я тебе скажу, — ни отцу, ни матери, ни священнику, ни коробейнику, никому.

— Клянусь честью своего клана, своей королевской семьей и богами моих людей.

— Ты на самом деле станешь королем, королем всего Дэверри. Великий бог Вум отметил тебя в своем предсказании и послал меня, чтобы помочь вашему высочеству.

Марин отвернулся, его лицо побледнело, мягкие детские губы задрожали, но его глаза были глазами будущего короля.

— Вы обладаете двеомером, не так ли, господин, как в сказках? А папа говорит, что больше ничего такого, вроде двеомера, не существует. Все это осталось во Временах Рассвета.

— Правда? Тогда смотри за очагом.

Невин призвал простейших духов, которые вначале услужливо загасили огонь, а потом снова зажгли, причем пламя сильно вспыхнуло, как только Невин щелкнул пальцами. Марин вскочил на ноги.

— О, это великолепно! Значит, мой сон был настоящим?

— Да. Но ни слова, ни одной живой душе, пока я не скажу тебе, что время пришло.

— Нет. Я лучше умру.

Он говорил так торжественно, что казался скорее взрослым мужчиной, чем ребенком. То был в один из редких моментов, когда уровни души сливаются и позволяют части вирда проскользнуть в сознание.

— Что ж, если я собираюсь стать королем, то, думаю, мне лучше выучить все эти законы… Но какие же они скучные! И как они меня утомляют! А нельзя ли нам немного почитать о сражениях, ну хоть какое-то время?

— Хорошо, ваше высочество. Как желает принц.

Тем вечером Невин признался себе, что очень рад тому, как идут дела. Он мог только надеяться, что у него будет достаточно времени для должной подготовки мальчика. По крайней мере, еще пять лет. Хотя он больше не покинет Марина, пока не закончатся долгие войны и на земле не установится мир, Невин не хотел сажать на трон марионетку. Он хотел дать стране настоящего короля.

Глава четвертая

Год 842. Прогуливаясь вдоль берега реки, настоятель главного храма Бела Ретик увидел предзнаменование. Стайка ласточек клевала что-то в траве. Внезапно мимо них пролетел ворон. Все ласточки поднялись в воздух и последовали за вороном, словно он тоже был ласточкой и вожаком их стаи. Когда-нибудь, как сказал его преосвященство, человек из другого народа явится в Дэверри и поведет за собой людей Дэверри на войну…

«Священные хроники Лухкарна»

Теплым осенним вечером серебряные кинжалы разбили лагерь на поросшем травой берегу Требикавера. Девяносто мужчин занимались ста пятьюдесятью лошадьми, а пятнадцать женщин, пристроившихся к воинству, ставили шатры и разгружали съестные припасы из пары крытых повозок. Несколько незаконнорожденных детей с воплями носились взад-вперед. Наконец-то им выпала возможность побегать после долгого дня сидения за седлом у взрослых. Пока другие работали, Маддин и Карадок ходили среди людей, тут что-то приказывали, там шутили. Рядом с кучей седел усталая Клуна кормила грудью недавно рожденную привередливую дочь Помиан. Клуна была такой бледной, словно вот-вот упадет в обморок, поэтому Маддин склонился над ней.

— Как ты себя чувствуешь, милая? Тебе не следовало садиться в седло сразу же после рождения ребенка.

— Со мной все в порядке. Это лучше, чем потеряться и не догнать вас.

— Мы могли бы подождать несколько дней.

— Ха! Уверена: капитан обязательно стал бы ждать таких, как я.

Когда она переложила ребенка к другой груди, крошечная девочка подняла головку и посмотрела на Маддина заспанными глазками. Он улыбнулся ей и задумался о том, кто ее отец. Вечный вопрос о всех детях, рожденных пристроившимися к отряду женщинами. Впрочем, казалось, он был единственным, кого это в какой-либо степени беспокоило. Когда Карадок подозвал его, Маддин сказал капитану, что, по его мнению, Клуна выглядит больной.

— Теперь у нее будет несколько дней для отдыха, — ответил Карадок. — Думаю оставить здесь всю эту честную компанию подонков, которая называется воинством, пока мы с тобой съездим взглянуть на этого так называемого короля Касила.

— Вот и отлично. Признаю, в эти дни мы не слишком достойны выступать на параде. И никогда не были. И все эти жалкие женщины и их ублюдки отнюдь не помогают нам выглядеть приличным войском. Ты мог бы приказать нам бросить их, когда мы покидали Элдис.

— Конское дерьмо! Хочешь верь, хочешь нет, но в сердце твоего старого капитана, парень, осталось немного чести. Они, конечно, — свора шлюх, но ведь их животы выросли благодаря моим ребятам, не правда ли? Кроме того, ребята и так достаточно ворчали из-за отъезда из Элдиса. Не хочу открытого неповиновения. — Карадок вздохнул с глубокой грустью. — Мы там размякли. Это проблема всегда возникает, если задерживаешься в одном месте слишком долго. Нам уже давно следовало покинуть Элдис.

— Я до сих пор не понимаю, почему мы оттуда уехали.

Карадок кисло взглянул на своего собеседника и повел его из лагеря к берегу реки. Косые лучи заходящего солнца озаряли берег. Вода тихо поблескивала.

— Никогда не рассказывай никому того, что я тебе сейчас скажу, или я тебе дам по морде, — сказал Карадок. — Я увел отряд из Элдиса из-за приснившегося мне сна.

Маддин уставился на него широко открытыми глазами и просто лишился дара речи.

— Во сне кто-то говорил мне, что время пришло. Не спрашивай меня, почему. Не спрашивай, для чего настало время. Я слышал голос, и он звучал, как голос некоего короля, надменный и приказывающий. Он говорил мне, что пришло время отправляться на север. Если мы умрем с голода в Пирдоне, то я буду знать, что сон мне послали демоны, но, клянусь богами, мне никогда раньше не снились такие сны. Я целую неделю пытался не обращать на него внимание. Но сон повторялся. Если хочешь, считай меня сумасшедшим.

— Ничего подобного я не считаю. Но должен сказать, что поражен до глубины души.

— Все равно, я потрясен куда больше, чем ты можешь себе представить. Я старею. Схожу с ума. Скоро начну засыпать, сидя на стуле у очага в таверне, и пускать слюни. — Карадок снова вздохнул и покачал головой. — Мы находимся примерно в десяти милях от дана короля Касила. Завтра поедем туда и посмотрим, насколько я спятил. А теперь давай возвращаться в лагерь. Я оставлю Овейна за старшего и хочу сейчас отдать ему приказы.

На следующее утро Маддин и Карадок рано уехали из лагеря. Они следовали вдоль реки к городу Друлоку. После роскоши Абернауда город мало походил на королевский. В нем насчитывалось около двух тысяч домов, сгрудившихся внутри каменной стены, укрепленной бревнами. Когда наемники вели лошадей по улицам, вымощенным бревнами из-за отсутствия булыжников, Маддин начал задумываться, уж не сошел ли Карадок с ума на самом деле. Если это — главный город королевства, то, похоже, король не сможет позволить себе нанять серебряных кинжалов. Они нашли таверну у северных ворот, заказали себе эль, затем осторожно поспрашивали о короле и его владениях. Когда владелец таверны стал рассказывать о чести, смелости и дальновидности своего сеньора, даже не упоминая про роскошь двора или запасы монет, Карадок определенно помрачнел.

— Скажи мне кое-что, — наконец заговорил капитан. — Большая ли у их высочества постоянная армия?

— Такая большая, какую он только может прокормить. Никогда не знаешь, что предпримут эти собаки из Элдиса.

Последняя новость немного развеселила капитана. Они с Маддином взяли свои кружки и вышли наружу, чтобы посидеть на деревянной скамье перед таверной. День выдался мрачный, солнце закрывала легкая дымка. Горожане спешили по своим делам, какой-то старый крестьянин вел мула, нагруженного капустой, куда-то очень торопился молодой купец в сильно штопаных пестрых бриггах, а симпатичная девушка очень демонстративно проигнорировала незнакомых мужчин.

— Нам следовало приехать на север раньше, — заметил Карадок. — Их высочество не захочет кормить лишних людей всю зиму, когда летние сражения закончились. А, будь проклят этот сон! Пусть тот демон, который мне его послал, утонет в лохани с конской мочой.

— Поехать и спросить все равно стоит.

Потягивая эль, Карадок кивнул с хмурым видом. Внезапно за поворотом петляющей улочки прозвучал звук серебряного рожка. Появилось подразделение всадников. Их кони шагали медленно, с глубоким чувством собственного достоинства. Во главе отряда ехали двое; на их рубашках был вышит герб в виде вздыбленного жеребца. Замыкали процессию четыре стражника. В центре на великолепном гнедом мерине сидел славный парнишка лет четырнадцати. Его плащ в белую, красную и золотистую клетку был откинут назад и закреплен на плече огромной брошью в виде кольца, золотой с рубинами. Рядом с ним на гнедом коне восседал пожилой человек с густой копной белых волос и пронзительными голубыми глазами.

Маддин какое-то время неотрывно смотрел на старика, а затем вскочил на ноги и закричал:

— Невин! Клянусь богами!

Старик широко улыбнулся, развернул коня, выехал из строя и помахал, потом задержался, чтобы сказать что-то парнишке, и наконец подъехал к таверне и спешился. Маддин подбежал поприветствовать его, схватил протянутую руку и сильно затряс ее.

— Клянусь всеми кругами ада, я так рад снова видеть вас!

— А я тебя, — сказал Невин, с хитроватой улыбкой. — Если помнишь, я говорил тебе, что наши пути пересекутся снова.

— И вы были правы. А что вы делаете в Пирдоне?

— Обучаю наследного принца. Остальные серебряные кинжалы приехали с тобой?

— Они недалеко, встали лагерем у реки. Погодите… а откуда вы о них знаете?

— А ты как думаешь? Разве твоему капитану в последнее время не снились странные сны?

Маддин задрожал от благоговейного трепета. Холодок пробежал у него по спине, как тающий снег. С кружкой в руках удивленный Карадок подошел к ним как раз в тот момент, когда молодой принц спешился, чтобы присоединиться к своему учителю. Когда Маддин и Карадок опустились перед ним на колени, принц вежливо им кивнул. Жест получился поразительно уверенным и достойным. Маддина мгновенно поразило, с каким благородством держится молодой принц. Он стоял, гордо вскинув голову, его рука легко лежала на рукояти меча, словно он видел не по годам много сражений. «Истинный принц, — подумал Маддин. — Рожденный стать королем.» При этой мысли холод и благоговейный трепет усилились, и он задумался, почему колдун Невин находится именно здесь, в этом непонятном и плохо известном королевстве.

— Ваше высочество, — заговорил старик, — разрешите мне представить вам Маддина, серебряного кинжала, и капитана вольного войска, Карадока из Керрмора. Воины, вы стоите перед Марином, наследным принцем Пирдона.

При упоминании его имени человеком, которого он не знал, Карадок гневно посмотрел на Невина, но тот глядел невозмутимо, с ничего не выражающей вежливой улыбкой.

— Вы — серебряные кинжалы, так? — Марин расплылся в мальчишеской, обаятельной улыбке. — Пирдон может находиться на краю земли, но я слышал о вашем воинстве. Сколько вас здесь?

— Девяносто, ваше высочество, — ответил Карадок. — И у нас есть собственный кузнец, а также лекарь и бард.

Марин бросил взгляд на Невина, словно спрашивая его совета.

— Стоит на них посмотреть, ваше высочество, но, конечно вам вначале необходимо посоветоваться с вашим отцом королем.

— Хорошо. Воины, вы можете стоять в нашем присутствии. — Принц снова бросил взгляд на Невина. — Как я предполагаю, я не могу прямо сейчас отправиться взглянуть на отряд?

— Не в тот момент, когда король ожидает вашего возращения. Попросите капитана завтра привести отряд к вам.

— О, очень хорошо. Капитан Карадок, соберите завтра ваш отряд перед воротами королевского дворца. Отправьте мне сообщение со стражниками, которые будут дежурить перед насыпной дорогой.

— Хорошо, ваше высочество. Мы прибудем около полудня.

С возбужденным смехом молодой принц направился к своим людям. Невин подмигнул Маддину, а затем присоединился к своему господину. Когда королевский эскорт стал удаляться, Карадок уставился им вслед с открытым ртом и глядел, пока они не скрылись из виду. Он поднял с земли свою кружку, отправился назад на скамью и уселся с демонстративным тяжелым вздохом.

— Так, Маддо. Кто этот старик?

— Травник, который спас мою жизнь в Кантрейе. Помнишь, как я тебе рассказывал про Брин Торейдик? Он — тот самый человек, который подсказал Каудиру, что ему следует покинуть дан Дэверри.

— Травник — учитель принца? Конское дерьмо.

— О, клянусь богами, ты разве не видишь того, что находится у тебя под носом? Старик обладает двеомером.

Карадок подавился элем.

— Это он послал тебе сон, — сообщил Маддин после того, как Карадок откашлялся. — Он признался мне в этом.

— Хорошо. Если нас тут наймут, то, по крайней мере, скучно не будет, не правда ли? Мастера двеомера, прекрасные молодые принцы — все это звучит, как одна из твоих песен.

— О, это более странно, чем какая-либо песня, которую я знаю. Если Невин приехал в Пирдон, то готов поспорить: он тут затеял серьезные дела, и только боги знают, что нас ждет.

* * *

— Послушай меня! — рявкнул Касил. — Когда я говорил о твоей личной страже, то имел в виду человек двадцать, а не девяносто.

— Но, отец, следующим летом начнутся сражения. Будет прекрасно, если я смогу вести за собой около ста человек.

— Вести? Щенок! Я тебе тысячу раз говорил, что во время твоей первой кампании ты останешься в арьергарде.

— Раз ты так беспокоишься, то чем больше людей станет меня охранять, тем в большей безопасности я буду.

Касил зарычал.

— Сеньор! — подал голос Невин. — Могу ли я вставить слово?

— Конечно.

— Хотя в данном случае у меня есть сомнения насчет побудительных мотивов принца, он прав. Чем больше стража, тем лучше. Вскоре вполне может прийти такое время, когда ему потребуется много верных людей.

Касил повернулся и, прищурившись, посмотрел на Невина. Они сидели в небогато обставленной совещательной комнате за круглым столом, украшенным только парой шатающихся бронзовых канделябров.

— Отец, — Марин перегнулся через стол, — ты же знаешь, что предсказания Невина всегда сбываются.

— Дело не в его предсказаниях, а в стоимости. Как мы оплатим услуги и разместим девяносто наемников?

— Из налогов с того куска земли, который записан на мое имя. Он поможет содержать войско. Этой осенью я получу целых двух коров — для начала.

— И сколько времени потребуется голодным людям, чтобы разделаться с таким количеством мяса?

— Но, отец! Ты же слышал все эти рассказы о серебряных кинжалах. Даже если только половина из них правдивы, они сражаются, как демоны из ада!

Касил откинулся на спинку стула и лениво потирал подбородок тыльной стороной ладони, обдумывая вопрос. Невин молча ждал, зная, что в конце концов, все будет так, как хочет Марин.

— Ну… — наконец произнес Касил. — Я даже пока еще не взглянул на них. Вот я посмотрю на них и поговорю с ними, когда они появятся завтра, а там посмотрим.

— Спасибо, папа. Ты же знаешь, что принц всегда подчиняется приказам короля.

— Вон отсюда, маленький лицемер! Иди, найди свою мать. Она сказала мне, что хочет с тобой поговорить.

Марин поклонился отцу, кивнул Невину, выбежал из комнаты, с силой захлопнув за собой дверь, а затем стал громко насвистывать, торопясь по коридору.

— О, боги, на следующий год мой сын поедет на войну! Сегодня, Невин, я чувствую себя таким же старым, как ты.

— Лично я пока слышу голос ребенка, а не мужчины, когда принц говорит о воинской славе.

— Конечно. Уверен, мой сын всему научится. Я только молюсь, чтобы наша следующая кампания оказалась легкой. Скажи мне… предзнаменование на самом деле было?

— В некотором роде. Ваше высочество, королю в Керрморе судьбой предначертано вскоре умереть. Думаю, до окончания зимы.

Касил застыл на месте, его руки с силой сжимали подлокотники стула.

— Его единственный сын мертв, — продолжал Невин. — Три дочери еще слишком молоды, чтобы иметь сыновей. Скажите мне, ваше высочество, вы когда-нибудь представляли себя королем Дэверри? После смерти Глина вы становитесь наследником.

— А, клянусь адом, этого не может быть! Он же еще молодой человек.

— Лихорадки и прочие болезни губят как молодых, так и старых. Вашему высочеству следует хорошо подумать над этим. Кантрейское происхождение вашей супруги означает, что вы не будете пользоваться особой популярностью среди новых вассалов.

Касил сидел неподвижно и с закрытыми глазами. Казалось, он спит. Невин подождал несколько минут, давая ему время подумать.

— А как насчет серебряных кинжалов, ваше высочество? Вам потребуются такие люди, если вы хотите получить шанс претендовать на трон Керрмора.

— Шанс? Не будь идиотом, старик! Будь у меня армия вдвое больше нынешней, и то мои шансы были бы не лучше, чем у блохи в мыльной ванне. Думаю, ты это знаешь.

— Если вас примут лорды Керрмора, то у вас будет очень хороший шанс, сеньор.

Касил встал и прошел к открытому окну, сквозь которое в комнату залетал прохладный и очень влажный ночной воздух.

— Если я оголю свое королевство и соберу всех способных сражаться людей, чтобы идти на Керрмор, то Элдис ударит по моим землям с севера. Это вопрос обмена одного королевства на другое, не так ли? Выбросить землю, которая у меня есть, в попытке получить землю, которой я никогда не видел. В Керрморе имеются люди с такими же правами, что и у меня. Где-то в нашем роду был незаконнорожденный ребенок… Найдутся и другие обстоятельства, которые легко использовать против меня. И пока мы все ругаемся между собой и деремся за Керрмор, Кантрейя прихватит себе остальную часть королевства. Это кажется тебе справедливой сделкой?

— Нет, сеньор. В особенности если учесть, что я знаю человека, у которого больше оснований претендовать на трон всего Дэверри, чем у любого другого.

— Правда? — Касил развернулся и облокотился на подоконник. Он легко улыбался, демонстрируя чисто академический интерес к проблеме. — И кто же это может быть?

— Неужели у вашего высочества нет на сей счет никаких идей?

Касил застыл на месте. Его губы исказила гримаса боли.

— Думаю, вы знаете, — Невин был неумолим. — Это ваш сын, сеньор. В то время как жена из Кантрейи работает против вас, мать из Кантрейи стократно усиливает позиции Марина. У него имеются родственные связи со всеми королевскими родами, даже с Элдисом. И это сильные связи.

— Да, это так, — Касил говорил шепотом. — О, боги! Если честно, я раньше об этом никогда не думал. Я никогда не мог предполагать, что королевская семья Керрмора так… что с ней случится такое. Как ты считаешь, у Марина есть шанс быть принятым, или ему придется сражаться за престол?

— Я думаю, что Керрмор примет его. Разве что вместо него захотят видеть на троне короля Кантрейи.

— Но это вряд ли. Конечно, нет. — Касил принялся ходить взад-вперед. — Это будет трудная и опасная дорога на престол, но как я могу отрицать право моего сына на его вирд?

— На кон поставлено нечто большее, чем вирд Марина. Это дело исключительной важности для всего королевства. Я знаю, что говорил о странных предзнаменованиях без каких-либо доказательств, но вы поймете, что я говорил правду, когда придет сообщение о смерти Глина. А пока может быть очень кстати нанять для Марина настолько большую стражу, насколько это возможно. Это политическое дело.

— Именно политическое, если он является наследником двух престолов. Решено. Я завтра же взгляну на этих серебряных кинжалов.

На следующее утро Марин пребывал в состоянии беспокойства, которое значительно превышало обычное возбуждение. Когда Невин предложил побеседовать, принц настоял на том, чтобы покинуть дан и выйти на узкую полоску песчаного пляжа острова, где они могли поговорить с глазу на глаз. Хотя все еще было не по сезону тепло, по небу бежали перистые облака, а листья на березах пожелтели.

— Что тебя беспокоит? — спросил Невин, когда они устроились на большом валуне.

— Может, это и ничего. Может, я схожу с ума или что-то в этом роде.

— Правда? Выкладывай.

— Ну, когда я встретился вчера с этими серебряными кинжалами, то у меня появилось очень странное чувство. «Это начало», — сказало чувство. Ведь ходят рассказы о том, что вирд человека с ним разговаривает, но я никогда раньше до конца этого не понимал. А теперь понимаю, потому что слышал, как это мне сказал мой вирд. Или я сошел с ума?

— Вовсе нет. Твой вирд набирает силу.

Разинув от удивления рот, принц уставился на озеро, на подернутую рябью воду. Поднялся ветер, и березы закачались под его порывами.

— Боитесь, ваше высочество?

— Не за себя. Я только сейчас кое о чем подумал. Невин, если мне предначертано стать королем, то за меня будут умирать люди. Перед тем, как я смогу занять трон, должна быть война.

— Это правда.

Принц долго молчал. Он выглядел таким молодым, с таким невероятно гладким лицом и округлившимися детскими глазами, что казалось невозможным считать его истинным королем всего Дэверри. Несмотря на то, что Марин очень хорошо учился, в четырнадцать он еще не был готов для предстоящей работы. С другой стороны, Невин сомневался, возможно ли вообще быть готовым по-настоящему — независимо от того, молод ты или стар, мудр или необразован.

— Я не хочу быть ответственным за все эти смерти, — резко проговорил принц.

— У вашего высочества нет выбора. Если вы откажетесь принять на себя свой вирд, то погибнет еще больше людей. Они будут сражаться за то, чтобы посадить на трон не того короля. На ваш трон!

На глаза юноши навернулись слезы, он раздраженно смахнул их рукавом.

— В таком случае, я буду следовать своим вирдом. — Он встал и внезапно стал выглядеть старше. — Пусть никто не отстранит меня от моего законного места.

Ровно в полдень пришло сообщение, что прибыли серебряные кинжалы. Невин выехал вместе с Марином и королем, чтобы проверить, все ли идет по плану. На лугу в конце насыпной дороги на лошадях, стоящих ровными рядами, восседали воины. Впереди отряда находились Карадок, Маддин и еще один молодой человек, которого Невин не знал. За рядами воинов расположилась неорганизованная толпа женщин и нескольких детей. Там же находились вьючные лошади и крытые повозки.

— Я удивлен, — заметил Марин. — Не думал, что у таких мужчин есть жены.

— Я не стал бы называть их женами, — ответил Касил. — Тебе еще предстоит узнать кое-какие вещи, парень.

Невин и Марин ехали за королем, который рысью поскакал к Карадоку. На первый взгляд отряд не произвел на Невина впечатления, хотя солдаты были довольно чистыми, и их оружие содержалось в хорошем состоянии. Наемники выглядели крепкими орешками, но довольно надменными. Они сидели, развалившись в седле, и наблюдали за королевскими особами с едва скрываемой дерзостью. На ремне у каждого поблескивала серебряная рукоятка кинжала — как предупреждение. При приближении короля Карадок низко поклонился в седле.

— Приветствую вас, ваше высочество. Я привел своих людей, как приказал молодой принц. Надеюсь, ваше высочество найдет их приемлемыми.

— Посмотрим. Но если я предложу вам пристанище, то вы будете подчиняться приказам принца, а не моим.

Карадок бросил взгляд на Марина с легкой, скептической улыбкой, словно оценивал возраст парня. Мысленно Невин призвал Властелинов Воздуха и Огня, которые тут же ответили на заранее оговоренный сигнал и собрались вокруг парня. Их сила объяла его и окутала легким свечением. Поднялся легкий ветер, спутал его волосы и надул плащ. Казалось, солнечный свет становился ярче, если падал на принца. Карадок собрался что-то сказать, затем снова поклонился — так низко, как только мог.

— Думаю, для нас будет большой честью сражаться за вас, принц. Желаете посмотреть моих людей?

— Да, но позволь мне предупредить тебя, капитан. Если вы согласитесь мне служить, то вам придется ехать со мной по долгой дороге. Конечно, только трудные дороги приводят к истинной славе.

Карадок склонил голову, потрясенный тем, что этот юноша говорит, словно герой песни барда. Серебряные кинжалы распрямили спины и внимательно слушали, внезапно почувствовав уважение к юнцу королевской крови, а молодой заместитель командира, что стоял рядом с Маддином, резко втянул ноздрями воздух. Бросив на него взгляд, Невин чуть не выругался вслух: опять Геррант! С меткой сокола на рубашке и рукояти меча — как и всегда.

— Это Овейн, советник, — Карадок заметил его заинтересованность. — Мой заместитель во время ведения боевых действий. Маддин — наш бард, а также мой помощник в мирное время.

— Кажется, ты, капитан, хорошо держишь в руках бразды правления, — заметил Марин.

— Стараюсь, принц.

Овейн оглядывал Невина с большим любопытством, нежели принца или короля. В его суровых голубых глазах Невин увидел слабый след узнавания, искру их старой взаимной ненависти, но она пылала лишь мгновение перед тем, как смениться замешательством и смущением. Очевидно, Овейн размышлял, как может испытывать такие сильные чувства по отношению к невооруженному старику, которого только что встретил. Невин чуть улыбнулся ему и снова отвернулся. Он сам дрожал внутри от возбуждения: здесь собрались Геррант и Блейн, которые теперь именовались Овейн и Маддин, и здесь также присутствовал Карадок, который в прошлой жизни родился королем Керрмора, Глином Первым. Глин был таким хорошим королем, что Невин поразился, обнаружив его отверженным, серебряным кинжалом, пока не напомнил себе, что как раз такой человек необходим сейчас для благополучия королевства. Наемник вроде Карадока сражается только ради одного: победы. Всякие условности, тонкости и ограничения, которые ставит перед человеком честь, не для него. Он пойдет на любые уловки, пусть даже и подлые, на обманные маневры и хитрости, если потребуется, только чтобы победить.

Члены околдованного круга вирда собирались в полном составе, а это означало, что вскоре к ним присоединится душа Бранвен. В ближайшее время у Невина появится новая возможность распутать клубок собственного вирда. Внезапно он вспомнил о женщинах, которые держались на почтительном расстоянии от мужчин. Ему стало плохо, когда он подумал, нет ли ее среди них. Могла ли она в этой жизни пасть так низко? Мгновение ему было по-настоящему страшно; затем он собрал волю в кулак. Пока Касил и Карадок обсуждали условия найма, Невин оставил принца, о котором позаботятся Властелины Стихий, и направил коня между рядов воинов, словно хотел еще раз хорошенько посмотреть на людей, которых его сеньор решил сделать своей стражей. Маддин присоединился к Невину.

— Оставим переговоры Карадоку и королю. Проклятье, Невин, как я рад, что мы проведем зиму в одном дане! Я знаю: Каудир также захочет поговорить с вами.

— Каудир? — Невину потребовалось мгновение, чтобы вспомнить молодого лекаря из дана Дэверри. — Этот молодой оболтус и есть тот лекарь, о котором говорил Карадок? Как я понимаю, он воспользовался моим советом, сколько-то лет тому назад.

— Да, и готов поспорить: это спасло ему жизнь, когда умер Слумар.

— Хорошо. Кажется, он также воспользовался и другим моим советом — насчет абортов, — судя по тому количеству детей, которых я тут вижу. Скольких девушек ты подобрал на дороге, Маддо? Я помню, что ты всегда пользовался успехом у женщин.

— Эти едва ли мои. Видите ли, мы делимся тем, чем можем.

Мысль о том, что Бранвен переходит от мужчины к мужчине, имела горький привкус яда. Большинство женщин ездили верхом, как мужчины, подоткнув под себя юбки, некоторые сажали позади себя маленьких детей, но всех их отличал суровый взгляд. Да и смотрели они на всех подозрительно. На телеге, запряженной мулом, позади всех, подоткнув под спину одеяла, сидела бледная светловолосая женщина и кормила ребенка грудью.

— Это Клуна, — представил ее Маддин. — Когда мы устроимся в дане, я буду благодарен, если вы или какой-то другой травник ее посмотрит. После рождения ребенка она плохо себя чувствует, и Каудиру ее никак не вылечить. Она в большей мере моя женщина, чем любая другая.

— Поговорим с ней прямо сейчас, — сердце Невина сжалось от ужаса. — Несомненно, король и твой капитан еще какое-то время будут торговаться.

Когда он подъехали, Клуна безразлично взглянула на них. Под ее голубыми глазами выделялись темные круги, а кожа казалась слишком бледной. Невин вздохнул от облегчения, когда понял, что это вовсе не Бранвен.

— Это — Невин, лучший травник в королевстве, — заговорил с женщиной Маддин, заставляя себя держаться весело. — Он тебя сразу же вылечит, моя милая.

Клуна улыбнулась так, словно сомневалась в успехе.

— Диагноз довольно простой, — сказал Невин. — Хорошая повитуха сразу бы заметила, в чем дело. Женщины, которых когда-то пользовал Каудир, были богатыми и хорошо питались. Послушай, девушка, ты ослабла после рождения ребенка и, готов поспорить, питаешься ты по-прежнему плохо. Возьми яблоко, воткни в него железный гвоздь и оставь на ночь. Утром вынь гвоздь и съешь яблоко. Ты увидишь оставшуюся в яблоке полоску кроваво-красного цвета, а это как раз то, что тебе требуется. Делай это каждый день на протяжении двух недель, а там посмотрим.

— Спасибо, — Клуна заикалась от удивления. — Очень мило, когда такой высокопоставленный человек, как вы, дает совет девушке серебряного кинжала.

— Я не такой уж и высокопоставленный, как кажусь. А твоя дочка очень славная. Кто ее отец?

— Откуда ж мне знать, господин? — она пожала плечами с искренним безразличием. — Маддин или Эйтан, скорее всего, хотя она может быть и от капитана.

За свое проживание и питание в зимнее время и серебряную монету на человека за сражение Карадок поклялся служить принцу Марину всю весну; условия дальнейшей службы обговорят на празднике Белтейн. Размещение такого большого отряда на ограниченном пространстве островного дана представляло проблему. Камерарий и капитан боевого отряда Касила совещались не менее часа, а затем отдали слугам приказы, так что те долго бегали по всему двору, освобождая помещения, пока наконец наемники не получили в свое полное распоряжение казарму, конюшню и сарай для телег и запасного имущества. Камерарий был пожилым человеком с удивительной способностью запоминать детали и умело разбираться с ними. Он был весьма строг в том, что касалось соблюдения приличий. Поэтому он пришел в негодование, как сам признался Невину, когда обнаружил, что серебряные кинжалы не видят ничего особенного в том, что женщины живут с ними в одной казарме.

— А почему бы и нет? — спросил Невин. — Таким образом эти девушки будут недоступны для всадников короля. Или вы хотите, чтобы всю зиму шли стычки?

— А как же невинные дети?

— Давайте надеяться, что они крепко спят по ночам.

После вечерней трапезы Невин отправился навестить Маддина в казарме. Когда он зашел в длинную комнату, тускло освещенную очагом, ему пришлось на мгновение остановиться, чтобы привыкнуть к запаху лошадей, мужского пота и дыма. Большинство солдат играли в кости, женщины сидели в дальнем конце казармы и болтали, дети спали рядом. У очага Маддин, Карадок и Каудир сидели на полу и разговаривали, в то время как Овейн лежал рядом, вытянувшись на животе и опустив голову на руки. Хотя Овейн казался спящим, он поднял голову, когда Маддин представил его Невину, а затем снова стал смотреть в огонь.

— Идите сюда и садитесь, — пригласил Каудир, немного подвигаясь, чтобы освободить старику место. — Я очень рад снова увидеть вас. Я так и думал, что колдун вроде вас найдет более важную работу, чем продажа каких-то трав.

— Травы также важны, парень, сами по себе. А теперь скажи мне, как это ты заделался серебряным кинжалом?

Каудир, Маддин и Невин долго беседовали о прошлых временах, Карадок внимательно слушал, а Овейн заснул. Разговор неизбежно повернул к странной работе Невина при дворе короля. Невин отвечал уклончиво, пока не заговорил Карадок:

— Послушайте, добрый волшебник, зачем двеомеру нанимать такие отбросы общества, как мы? Думаю, у нас есть право знать это, поскольку вы просите нас умереть за принца.

— Я ничего у вас не прошу, капитан. Принц — вот кто дает вам мясо и мед.

— Конское дерьмо. Принц делает то, что ему говорите вы, — по крайней мере, в тех случаях, когда на кон поставлено что-то важное! — Они переглянулись с Маддином. — Могу признать, этот юноша произвел на меня впечатление. И большое.

— Правда?

Карадок заколебался.

Вперед склонился Маддин: — Вы нашли истинного короля, не так ли? Признайте это, Невин. Этот парнишка должен быть истинным королем — или никто на земле никогда им не станет.

Хотя Невину хотелось победно прыгать и плясать он сдержался, и ограничился легкой загадочной улыбкой.

— Скажи мне, капитан, — заговорил он легким тоном, — как ты отнесешься к тому, чтобы в один прекрасный день повести своих людей в дан Дэверри?

Карадок достал серебряный кинжал и держал его острием вверх так, чтобы он мерцал и блестел в свете огня.

— Вот это — единственная честь, которая у нас осталась, и я поклянусь на ней. Или я увижу короля на престоле, или умру над телом принца.

— А ты готов умереть за человека, которого вчера увидел впервые?

— Почему бы и нет? Это лучше, чем погибать за какого-то ничтожного надменного мелкого лорда, — капитан наемников засмеялся и убрал кинжал в ножны. — А когда начнется война?

— Скоро, капитан. Очень скоро.

Улыбаясь сам себе, Карадок кивнул. Невин чувствовал, что ему хочется расплакаться. В неистовых глазах капитана он видел кровавую цену, которую им всем придется заплатить за грядущую победу.

* * *

Поскольку все в Элдисе знали о серебряных кинжалах, новость, о том, что они отправились в Пирон, распространилась довольно быстро. Браноик решил, что ему просто опять не повезло: они уехали как раз в тот момент, когда ему потребовалось их найти. Хотя один всадник обычно путешествует быстрее, чем войско с обозом, наемники опережали его примерно на десять дней, и он так и не догнал их в пути. После последней холодной ночи, которую ему пришлось провести под открытым небом, — потому что он не мог себе позволить гостиницу, — Браноик заехал в Друлок. Около полудня он нашел дешевую таверну, где потратил два последних медяка на кружку эля и хлеб. Он ел стоя, прислонившись к стене, и одновременно осматривал других посетителей, которые были, по его мнению, просто сбродом. Как только у служанки образовалась свободная минутка, она приблизилась к нему с легкой завлекающей улыбкой. Немытая и тощая, она привлекала его не больше, чем блохастые собаки у очага, но он решил, что вполне может вытянуть из нее кое-какую информацию.

— Сколько отсюда до дана короля Касила, девушка?

— Примерно две мили, если ехать на запад по дороге. Должно быть, ты издалека, коли этого не знаешь.

— Так и есть. А теперь скажи-ка мне, проходил ли через ваш городишко отряд наемников? Эти парни, которые мне нужны, — они идут из Элдиса. И у них у всех такие кинжалы… с серебряными рукоятками.

— О, они проходили через город! Выглядели ну прямо жуткими типами! Не знаю, с чего это король их нанял. Несомненно, потому, что они — одни лучшие воины в трех королевствах.

Браноик отошел от девицы, пока она не успела сделать ему «соблазнительное» предложение. Во дворе таверны ждал его гнедой мерин, нагруженный всем, что принадлежало ему в этом мире: скаткой, парой почти пустых седельных вьюков и щитом, исцарапанным под слоем грязной, когда-то белой краски. Браноик надеялся, что Карадок не станет возражать из-за отсутствия у него собственной кольчуги. По крайней мере, у Браноика имелся хороший меч, и он знал, как им пользоваться. Когда Браноик подъехал к насыпной дороге, ведущей в дан Касила, стражники отказались пропустить его. Они также не пожелали передать послание от чумазого незнакомца, который выглядел довольно опасным. Поскольку у Браноика не было денег на взятку, то вначале он говорил вежливо, потом попробовал спорить… ничего не помогало. Стражники только смеялись и объясняли, что если он хочет видеть Карадока, то ему придется встать лагерем прямо здесь и ждать, пока капитан не выедет по своим делам. Браноик пришел в такую ярость, что испытал искушение достать меч и незамедлительно решить вопрос, но здравый смысл все-таки победил. Он проделал весь этот путь от Элдиса не для того, чтобы его повесил какой-то королишка.

— Ладно, — проворчал он. — Я буду торчать у ваших ворот и голодать, пока вам не станет стыдно и вы меня не впустите.

Ведя на поводу коня, он бросил взгляд назад, на стражников. Они выглядели настороженно, словно поверили, что он на такое способен. На самом деле, поскольку у него не было ни денег, не еды, выбора не оставалось. На лугу через дорогу Браноик отпустил коня пастись, а сам сел там, откуда мог гневно посматривать на стражников и сам оставаться на виду. Они то и дело нервно косились на него. Возможно, эти взгляды и были вызваны чувством вины, но, скорее всего, они просто опасались, что он предпримет какие-то нежелательные действия.

Хотя Браноику недавно исполнилось двадцать лет, его рост составлял шесть футов и четыре дюйма, его отличали широкие плечи, длинные руки прирожденного фехтовальщика и осанка воина. По его левой щеке тянулся толстый, неровный шрам — память о смертельной схватке, которая привела к высылке из дана его отца в Белглейде. И прежде многие воины — не хуже, чем стражники Касила! — находили, что его присутствие заставляет их нервничать. Он ждал у дороги около двух часов и, наконец услышал звук серебряных рожков. Когда открылись дальние ворота, стражники тут же вытянулись по стойке «смирно». По насыпной дороге шагом ехали серебряные кинжалы. Как и помнил Браноик, они сидели в седлах легко и надменно. Во главе оказался парнишка лет четырнадцати в плаще в красную, золотистую и белую клетку. Когда Браноик шагнул вперед, один из стражников заорал на него: — Ты! Оставайся там, где стоишь! Это наследный принц Марин. И не смей беспокоить капитана, когда он сопровождает принца.

Хотя на душе у него было погано, Браноик отошел не споря. Дела принца важнее, чем дела простолюдина. Он только собрался снова сесть в траву, когда услышал, как его окликнули. На этот раз заговорил сам принц. Браноик поспешил вперед и в знак уважения схватился за стремена юного всадника.

— Любой человек, который только попросит, может ко мне обратиться, — Марин многозначительно посмотрел на стражников. — Принц — пастух своих людей, а не один из волков. Запомните это раз и навсегда. — Затем он повернулся к Браноику с суховатой, но вежливой улыбкой: — С каким вопросом ты хотел обратиться?

— Нижайше благодарю, ваше высочество, — Браноик заикался от удивления. — Но на самом деле я хотел поговорить с Карадоком.

— Это легко устроить. Бери свого коня и поехали с нами.

Браноик побежал выполнять приказ. Когда он пристроился рядом с Карадоком, то капитан странно и хитровато ему улыбнулся.

— Браноик из Белглейда, если не ошибаюсь? Что ты делаешь на долгой дороге на север?

— Ищу тебя. Помнишь, как мы встречались последний раз? Ты сказал, что возьмешь меня к себе, если я захочу вступить в твой отряд. Ты тогда шутил?

— Это была шутка только по одной причине: я не думал, что ты захочешь покинуть двор своего благородного отца. Вовсе не потому, что я не хочу видеть тебя в своем отряде.

— Благодарение богам. Незаконнорожденный сын еще менее желанен, чем серебряный кинжал, если он не соблюдает все возможные правила и приличия. Меня выслали. Из-за дуэли.

Карадок вопросительно приподнял брови.

— Я слышал об этом. Ты убил младшего сына гвербрета Элдиса, не так ли? Но почему отец выгнал тебя? Я слышал, что это была честная схватка.

— Да, честная. Именно так определил и священник культа Бела. — На мгновение Браноику стало трудно говорить: несправедливость душила его. — Но из-за этого у моего отца появился могущественный враг. Поэтому он и изгнал меня — чтобы немного успокоить того ублюдка гвербрета. На всем пути на север я боялся за свою жизнь, думая, что из Элдиса за мной послали наемных убийц. Но либо я был несправедлив к гвербрету и зря так дурно думал о нем, либо мне попросту удалось ускользнуть от его людей. Скорее, последнее — судя по тому, что помню об их светлости.

— Хорошо, дружище, ты принят. Но тебе придется заслужить право носить серебряный кинжал. Если начнутся сражения, ты получишь полное жалованье, однако тебе нужно показать себя в деле, прежде чем я велю кузнецу Отто сделать тебе кинжал. Согласен?

— Согласен. Спасибо… В мире нет никого, кто бы согласился меня принять. Кроме тебя.

Несколько минут они ехали молча. Браноик изучающе поглядывал на молодого принца, который следовал в нескольких ярдах впереди, и раздумывал, почему он выглядит так необычно. Принц был довольно милым юношей, но в королевстве найдется много симпатичных мужчин. Однако ни у одного из них нет такого особенного блеска и силы. Другие принцы тоже умели прямо держать спину и демонстрировать уверенность в себе, вести себя вежливо и оказывать милости, но, казалось, никто из них не выехал прямо из древнего эпического сказания, как Марин. Временами создавалось впечатление, будто самый воздух вокруг него потрескивает от какой-то невидимой силы.

— А что ты думаешь о нашем господине? — тихо спросил Карадок.

— Он заставляет меня вспомнить кое-какие странные слухи, которые доходили до меня в Элдисе.

— Слухи?

— О предзнаменованиях и все такое.

— Предзнаменованиях чего?

Браноик смутился и просто пожал плечами.

— Давай выкладывай, парень.

— Появления истинного короля Дэверри.

Карадок рассмеялся себе под нос.

— Если ты присоединяешься к нашему отряду, парень, то оставишь Элдис и Пирдон далеко позади. Ты в состоянии это пережить?

— Легко. О, послушай — что ты имеешь в виду? В один прекрасный день мы отправимся к самому дану Дэверри?

— Да. Могу обещать тебе долгую кровавую дорогу в Священный Город. — Карадок повернулся в седле и крикнул: — Маддин! Давай сюда! У нас новый рекрут.

Так вышло, что во время предыдущих встреч с серебряными кинжалами Браноик ни разу не сталкивался с бардом. Маддину к этому времени исполнилось тридцать три года, он был худощавым, мускулистым мужчиной с копной вьющихся светлых волос, в которых на висках просматривались седые, и усталыми, все повидавшими голубыми глазами. Он понравился Браноику с той самой минуты, как тот увидел его впервые. У него возникло какое-то странное чувство, что они могли знать другу друга и раньше, хотя Браноик и не помнил, где они встречались и при каких обстоятельствах. Весь этот день Маддин представлял Браноика другим воинам, объяснял правила, принятые в отряде, а когда они вернулись в дан, нашел небольшое стойло для коня новобранца и свободную койку. Бард прилагал большие усилия, чтобы Браноик чувствовал себя легко и свободно. Во время вечерней трапезы они сидели рядом, и Браноик с интересом слушал рассказы барда; сам же новобранец по большей части помалкивал. С другим заместителем командира отряда, Овейном, все получилось совсем по-другому. Они едва закончили ужин, когда Овейн подошел с кружкой в руке, и Браноик сразу же его возненавидел. Было что-то отталкивающее в том, как стоял этот нахальный сукин сын; его поза, с откинутой назад головой и свободной рукой на рукоятке серебряного кинжала, раздражала Браноика.

— Эй ты! — рявкнул Овейн. — Я вижу по твоему гербу, что ты раньше служил клану Орла из Белглейда.

— Да. Какое тебе до этого дело?

— Никакого, кроме одной мелочи. — Овейн сделал паузу, чтобы отхлебнуть эля. — На всем твоем барахле герб клана. Я хочу, чтобы ты его убрал.

— Что?

— Ты меня слышал. — Овейн дотронулся до кокетки своей рубашки, на которой был вышит сокол. — Твои орлы слишком похожи на моего сокола. Я не желаю их больше видеть.

— Неужели? — медленно и осторожно Браноик поднялся со скамьи и посмотрел сопернику прямо в глаза. Он смутно осознавал, что зал погрузился в тишину. — Я родился в клане Орла, ты, жалкая маленькая дворняжка. У меня есть полное право носить тот герб, какой я хочу, а я хочу продолжать носить этот.

Словно при помощи двеомера Карадок материализовался между ними и положил руку на плечо Браноика, уже тянувшегося к мечу.

— Послушай, Овейн, — заговорил капитан, — имущество этого парня скоро потеряется или сломается, и орлы исчезнут сам по себе.

— Это недостаточно быстро.

— Я не допущу драк в зале нашего принца.

— Тогда пошли во двор, — вставил Браноик. — Решим вопрос на кулаках, Овейн, только мы двое, а победитель оставит себе свой герб.

— Для новичка ты — нахальный ублюдок, — сказал Овейн и тут заметил мрачный взгляд Карадока. — Хорошо. Как хочешь.

Все, кто находился в большом зале, потянулись за ними во двор, чтобы понаблюдать за поединком. В то время, как пажи побежали за факелами, противники сняли ремни с мечами и передали их Маддину. Зрители делали ставки. Когда принесли факелы, Браноик и Овейн встали друг напротив друга и начали кружить, оценивая противника. Поскольку Браноик выиграл все кулачные бои, в которых когда-либо участвовал, он был уверен в себе — слишком уверен. Он бросился вперед, замахнулся и почувствовал, как Овейн блокировал его удар, и в тот же момент кулак противника врезался ему в живот. Хватая ртом воздух, Браноик отскочил назад, но Овейн бросился за ним. Какое-то время он плясал рядом и пытался зайти сбоку, а потом нанес удар, мазнув по челюсти Браноика. Хотя этот удар практически не причинил боли, Браноик пришел в неистовство. Он отскакивал назад, приближался, ударял… Он ничего не чувствовал, кроме нарастающего головокружения. Овейн тем временем блокировал удары, пританцовывал вокруг противника и бил в ответ.

— Достаточно! — голос Карадока пронзил кровавый туман, который окружал Браноика. — Я сказал: хватит. Стоять!

Сзади Браноика схватили чьи-то руки и потащили назад. Хватая ртом воздух, он откинул голову назад, тряхнул ею и увидел, как брызги крови разлетаются из раны над левым глазом. Овейн стоял перед ним, У него из носа текла кровь. Он улыбнулся, когда Браноик шагнул и почувствовал, как у него подгибаются колени. Державшие Браноика осторожно опустили его на булыжники, и он мог только сидеть там, хватая ртом воздух, и чувствовать, как лицо и живот пульсируют от боли, а кровь стекает по щеке.

— Вопрос решен, — объявил Карадок. — У Овейна остаются его маленькие цыплята, поскольку он их так любит. Но я не хочу, чтобы кто-то смеялся над Браноиком из-за этого. Все слышали?

Послышалось согласное бормотание серебряных кинжалов. Весело посмеиваясь, толпа разошлась. Проигравшие выплатили ставки и отправились назад в большой зал. Браноик остался снаружи. Он чувствовал себя униженным и думал, что никогда снова не сможет смотреть в лицо ни одному другому человеку. Маддин ухватил его за руку и помог встать.

— Послушай, парень, я никогда раньше не видел человека, которому удалось бы разбить нос Овейну.

— Тебе не нужно врать, чтобы мне стало легче.

— Я и не вру. Если тебе удалось не позволить Овейну избить себя до полусмерти и бросить на булыжники подыхать, то ты в некотором роде добился победы.

Это было сказано так искренне, что Браноику сразу же стало не так стыдно. Покачиваясь и спотыкаясь, он схватился за Маддина, и они отправились к казарме. Примерно на полпути их остановил старик, на которого Маддин раньше показывал новичку, как на советника принца. Невин приподнял фонарь, который нес в руке, и уставился в кровоточащее лицо Браноика.

— Я скажу Каудиру, чтобы зашел в казарму. Нужно наложить пару швов над глазом. Проследи, чтобы он лег, Маддо. Готов поспорить: он не собирается танцевать всю ночь.

Хотя Браноик попытался улыбнуться шутке, у него слишком сильно болела челюсть. Внезапно Невин посмотрел прямо ему в глаза, и этот взгляд пронзил Браноика, как копье, врезавшись глубоко в душу. В затуманенном сознании появилась мысль, что, он всю жизнь по какой-то причине пытался найти этого человека, но причину никак не мог вспомнить… хотя ее следовало помнить… Затем это чувство исчезло, и к горлу Браноика стала подступать тошнота.

— Его сейчас вырвет, — спокойно сказал Невин. — Все в порядке, парень. Не надо пугаться. Давай.

Браноик упал на колени, и его стошнило. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким униженным. Да еще и Невин видит его в таком состоянии! Но когда Браноик наконец закончил блевать и поднял голову, чтобы извиниться, старик уже ушел.

* * *

Невин вернулся к себе в покои, взмахнув рукой, зажег заранее выложенные в очаге дрова, сел в кресло и задумался об этом молодом человеке из Элдиса, которого Карадок подобрал на дороге, как бродячую собаку. Невин узнал его в тот момент, когда увидел. Точнее, он прекрасно знал, что ему следует узнать душу, смотрящую сквозь эти васильковые глаза. К сожалению, Невин не мог точно вспомнить, кем тот парень был в предыдущей жизни. В то время, как Маддин хорошо относился к новичку, Овейн возненавидел его, как только увидел, и, казалось, это было взаимно. В таком случае, в последней жизни Браноик, скорее всего, был преданным членом боевого отряда Гвенивер, и все еще не простил человека, который пытался изнасиловать жрицу. Поскольку Невин никогда не обращал особого внимания на боевой отряд, казалось логичным, что он просто не помнит всех рядовых солдат. С другой стороны, только увидев чужака, Невин почувствовал сильный сигнал двеомера. Определенно, Браноик должен был быть кем-то более важным, чем один из простых всадников Гвен и Рикина.

— Может, ее зять? — спросил Невин вслух. — Как там его звали? Боги, я этого тоже не помню! Наверное, я старею.

На протяжении следующих нескольких дней его то и дело беспокоила мысль, кем был Браноик в прошлой жизни — подобно тому, как волнуется терьер перед клеткой с крысами — рычит и лязгает зубами, но не может извлечь добычу из клетки. В конце концов, Невин решил, что появление Браноика — в некотором роде предзнаменование, скорее истинное, чем еще одно ложное и театральное, которые он сам и священники устраивали, предвосхищая появление нового короля. Люди, которым Невин доверял в прошлых жизнях, приходили к нему, чтобы помочь ему восстановить в королевстве мир.

Вскоре Невин получил зловещую новость, которая поглотила его внимание. Несколько недель назад он оправил письмо в храм Бела в Хендире с просьбой прислать экземпляры двух важных работ по общему праву Дэверри, но когда посыльный вернулся, то привез вместе с документами письмо от Даннира, настоятеля главного храма в Керрморе. Письмо было дважды запечатано и написано древним языком, который знали лишь очень немногие. «Король Глин заболел, — сообщал Даннир. — Все шепчут про яд, хотя это кажется мне сомнительным. Лекари короля диагностировали застои крови в печени. Действительно, не является секретом то обстоятельство, что король поглощал мед в неподобающих количествах с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы пить его. Тем не менее, я посчитал необходимым информировать тебя об этих слухах, потому что нельзя допустить разговоров о том, будто истинный король отравил одного из своих соперников. Любой совет, который бы ты ни прислал, будет ценным, но, ради наших богов, пиши только на древнем языке».

Прочитав письмо, Невин выругался вслух всеми гнусными ругательствами какие знал на древнем и современном языках. Даннир абсолютно прав: никто не станет считать Марина истинным королем, если люди сочтут, что он воспользовался ядом. Вся вина — если на самом деле там была какая-то вина — должна ложиться на другого претендента из дана Дэверри или, еще лучше, на представителей клана Вепря, окружающих восемнадцатилетнего короля. В этот момент Невин вспомнил Каудира и от души поблагодарил Властелинов Света за то, что дали ему оружие, которое требовалось для победы в этом сражении. Показания лекаря относительно обстоятельств, окружавших смерть последнего короля, несомненно, направят все подозрения туда, куда следует. Невин мрачно улыбнулся, сел за письменный стол и тут же составил письмо Данниру. Закончив писать и тщательно запечатав послание на тот случай, если вдруг найдется кто-то, способный прочитать древний язык, Невин еще долго сидел за письменным столом и размышлял над возможностью отравления.

Казалось, Глин умирал по естественным причинам, виной которых был он сам. И все же не вызывала сомнений доступность ядов в разрываемых войной королевствах. Кто их готовит? А что если возле короля таятся те, кто следуют темной тропой двеомера и ожидают своего шанса погрузить страну в еще больший хаос? А вдруг они знают о Марине? Невин весь похолодел, ругая себя дураком, гордецом, тупицей и полоумным. Как он мог вообразить, что может скрыть такой важный секрет от тех, кто как раз и занимается разузнаванием тайн! Ему придется проверить, оправданы ли его подозрения. И если да, то заниматься дальновидением через огонь бесполезно.

Невин запер дверь в свои покои, лег на кровать на спину и скрестил руки на груди. Вначале он привел дыхание в норму, чтобы оно стало ровным и спокойным, затем призвал свое световое тело и увидел мерцающую человеческую форму у себя в сознании. Постепенно он стал вливать в нее свою волю и делал это до тех пор, пока не показалось, что световое тело стоит рядом с ним в комнате. Тогда Невин перевел в световое тело свое сознание и услышал щелчок, напоминающий треск камыша. Он поплыл по воздуху, глядя на свое неподвижно лежащее на кровати физическое тело. Невин выскользнул из окна и летел ввысь, пока не увидел дан сверху — черный, мертвый сгусток материи в пульсирующем серебряном тумане элементарной силы, которая поднималась от озера. Хотя из-за тумана Невину было сложно оставаться на месте — требовалось бороться против нескольких по-настоящему опасных течений — он все равно обрадовался туману, который серьезно осложнит любую попытку заняться дальновидением и заглянуть в дан. Озеро превратило дан в безопасную крепость не только в материальном мире, но и в астральной плоскости. Осторожно выбирая путь, Невин покинул ауру озера и полетел над спящей местностью, которая теперь выглядела тусклой, красно-коричневой, поскольку осень истощила энергию растительной жизни. Простейшие духи кружили вокруг него в своих истинных формах. Здесь они выглядели как красивые, постоянно меняющиеся кристаллические структуры цветного света. Элементали сопровождали Невина во время полета. Примерно в пяти милях от дана Невин получил первое предупреждение о зле: духи остановились, содрогнулись и исчезли, оставив после себя серебристые вспышки, которые потом долго затухали. Невин остановился и стал ждать. Он парил над участком поросшей лесом местности, где нашел ненадежное укрытие в ослабевающем свечении. Никто из простейших духов не вернулся. Что бы это ни было — то, что так их испугало, — они перепугались не на шутку.

Невин взлетал все выше, пока голубой свет не стал густым, как туман. Этот свет постоянно кружил, скрывая пейзаж внизу. Невин представил свет, текущий из его кончиков пальцев, и тот мгновенно вспыхнул. При помощи мерцающих линий света мастер двеомера нарисовал перед собой огромный защитный сигил. Видимый на огромное расстояние, сигил послужит идеальной приманкой, чтобы привлечь Других путешественников на эфирной плоскости Невин долго ждал там, подобно охотнику рядом с силком, пока наконец не увидел в голубом тумане другое световое тело в форме человеческого. Невин нарисовал еще один сигил, в знак приветствия и дружеских намерений, и был вознагражден, увидев, как другой путешественник вначале замер, а затем повернулся и понесся прочь на полной скорости. Невин инстинктивно тронулся за ним, но остановился прежде, чем улетел слишком далеко. Он не представлял, насколько силен враг и один ли он. Однако Невин не сомневался: это враг. Любой слуга Света обязательно ответил бы на его сигнал подобным, а затем подлетел бы поближе, чтобы встретиться с ним. Не желая рисковать глупой схваткой, Невин вернулся в дан, в свое физическое тело. Он потянулся, сел на кровати и посмотрел в горевший в очаге огонь.

— Плохие новости. Думаю, кто-то шпионит за нами.

Духи огня в беспокойстве взметнулись и отправили дождь искр вверх по трубе.

— Если увидите что-то хотя бы чуть-чуть странное, сообщите мне.

Языки огня — блестящие саламандры — согласно кивнули. Невин встал, взял теплый плащ и покинул комнату. Он отправился вверх по винтовой лестнице на последнюю площадку броха, где небольшой люк открывался прямо на крышу. Невин быстро огляделся, проверяя, нет ли поблизости слуг, которые могли бы заметить эксцентричное поведение ученого советника, открыл люк и выбрался на крышу. Ему требовалось установить некий вид охраны. Вначале он высоко поднял руки и призвал силу Святого Света, который стоит за всеми богами. Его видимый символ пришел к Невину в виде светящегося копья, которое пронзило его с головы до ног. Мгновение Невин стоял неподвижно, а затем вытянул руки вперед на уровне плеч, распространяя свет. Сформировалась стрела, пронзающая ему грудь. Невин теперь стоял внутри креста. Свет набухал и давал ему все больше силы, а после стал медленно затухать по собственной воле. Когда свет погас, Невин опустил руки. Он представил у себя в правой руке меч из мерцающего света. После того, как образ зажил отдельно от его воли, Невин обошел крышу по часовой стрелке и мечом нарисовал огромный круг золотого света. Линия окружности поднялась высотой с дан, сформировав горящую защитную стену вокруг всего королевского комплекса. Невин обошел крышу три раза, пока пылающая стена не зажила на эфирной плоскости по своей воле. В каждой точке света Невин поставил по печати в форме пятиконечной звезды из голубого огня. Запечатав четыре направления, он медленно расширял свет, пока тот не завис над даном, словно навес. Невин установил еще две печати в зените и надире, а затем убрал силу с астрального меча, и тот вскоре исчез. Чтобы обозначить конец работы, Невин три раза топнул ногой. Однако купол оставался видимым — конечно, тому, кто обладал двеомером. Хотя Невину придется по пять раз в день обновлять печати, когда меняются астральные приливы, все находящиеся внутри купола будут в безопасности от злых, любопытных глаз.

Невин плотно закутался в плащ, потому что воздух был холодным и обещал скорую зиму, и лениво посмотрел вниз, во двор. Кто-то там бродил. И то, как он двигался, этот невидимка, вызывало подозрения: человек делал несколько шагов, останавливался, чтобы тщательно осмотреться, а затем снова медленно трогался с места. Поскольку голову Невина заполняли мысли о шпионах, он покинул крышу и поспешил вниз. Старик бежал так быстро, что едва не закончил свое физическое существование прямо там. Когда он выскочил во двор, таинственная фигура куда-то подевалась. Бормоча проклятия себе под нос, Невин призвал простейших духов, среди них оказался большой крапчатый гном, который тоже видел крадущегося человека. Гном повел Невина прямо за главный брох, по направлению к конюшням, совершенно не выказывая страха. Невин подумал, что наверное зря предположил, будто черный двеомер послал шпиона прямо в дан. Увидев «дичь», он понял, что это был Браноик. Даже в темноте парня легко можно узнать по росту, могучему телосложению и манере стоять, широко расправив плечи.

— Добрый вечер. Дышишь воздухом?

— В некотором роде, советник. Я… э, ну… мне показалось, что я видел огонь.

— Боги! Где?

— Ну, я ошибся, — он был сильно смущен. — Я очень рад, что никого не разбудил. Наверное, мне это приснилось.

— Правда? Расскажи мне об этом.

— Ну, поскольку я — новый человек, то получил койку как раз у окна, где сильно сквозит. Мне приснилось, будто я не сплю и выглядываю наружу, а стены дана горят огнем. Я уже хотел поднять тревогу, но затем вспомнил, что у этого дана каменные стены, а не деревянный частокол или что-то в этом роде. Именно тогда я, должно быть, и проснулся. Но я все лежал на койке и думал об этом, и это на меня давило. Вот я и надел сапоги и решил пойти взглянуть. И как только вышел, понял, что это был сон. Правда, очень четкий, господин! Его явно наслал демон.

Невин был поражен. Очевидно, этот молодой воин обладает двеомером и в своем полусонном состоянии видел, как Невин запечатывал стены. Тем не менее, никто из мужчин в заколдованном круге его вирда никогда не проявлял таких талантов. «Все круги ада, — подумал Невин и добавил раздражено: — Так кто же он?»

— Скажи мне, у тебя часто бывают такие сны?

— Ну, иногда… То есть я никогда раньше не видел пожар, но временами я вижу сны, которые кажутся совсем реальными, такими, что я готов поклясться, будто вообще не спал. Время от времени… — Он замолчал.

— Время от времени ты видишь что-то, что потом оказывается правдой.

Браноик резко втянул ноздрями воздух и быстро отступил назад.

— Если лорд простит меня… мне лучше уйти, — заикаясь, пробормотал он. — Здесь очень холодно.

Он повернулся и побежал прочь от человека, который раскрыл его тайну. «Молодой олух!» — подумал Невин с любовью. Ему придется еще поговорить с Браноиком, неважно, кто он там такой на самом деле. И тут Невин все понял. Разгадка находилась у него под носом, но она была преподнесена в такой форме, что он попросту не пожелал ее увидеть.

— Этого не может быть! Властелины Вирда не стали бы делать такого со мной!

И тем не менее, он вспомнил последнее воплощение Бранвен. Гвенивер мечтала стать лучшим воином во всем Дэверри. В нынешней жизни Властелины Вирда дали ей тело, подходящее для исполнения этой мечты, и теперь она, как надеялся Невин, наконец успокоится. Насколько он знал, Бранвен все еще отрабатывала ту часть своего вирда, которая не имела никакого отношения к нему лично. Какой бы ни была причина, Бранвен вернулась к нему в теле Браноика из Белглейда. Невин ходил взад-вперед по темному, тихому двору. Ему было плохо от усталости. В выборе тела ее душой он видел послание для себя. Раньше он надеялся, что Бранвен снова его полюбит, что у них сложатся теплые, человеческие отношения, что это не будет прохладной отстраненностью учителя и соблюдающего дисциплину ученика. Очевидно, такая любовь им запрещена. Невин увидел Браноика, как предупреждение: он должен учить двеомеру душу и забыть о внешней форме, в которую она облачена, и ее возможных эмоциях. Несмотря на сердечную боль, которую причиняло ему это решение, ему придется принять волю Великих. За долгие годы, минувшие с тех пор, как дал поспешную непродуманную клятву, ему пришлось уже принять многое и многое… В конце концов, в ближайшее время его ждет работа такая важная, что его собственные чувства, даже его собственный вирд выглядели незначительными. Думая о предстоящем сражении, Невин смог отстраниться от личной печали. Он чувствовал, как надежда ласкает его сердце. Впереди ждали опасности и скорби, но после этого Свет снова победит в истерзанном королевстве.

* * *

На следующий день, прохладный, но солнечный, Маддин отправился немного прогуляться вдоль берега озера. Он нашел теплое местечко под ивой с облетевшей листвой и сел настроить арфу. Она никогда не была дорогим инструментом, а теперь, после долгих лет путешествий у него за седлом, на ней появились многочисленные царапины, и она выглядела старенькой. И, тем не менее, звучала она слаще, чем любая дорогая арфа в королевстве. Хотя барды во дворцах великих лордов предлагали ему за нее золото, Маддин лучше расстался бы с ногой. И хотя те же самые барды умоляли его раскрыть им его секрет, он никогда этого не делал. В конце концов, разве они поверили бы Маддину, скажи он правду? Да, простейшие духи околдовали ее для него. Он часто видел, как духи дотрагиваются до арфы, гладя ее, как любимую кошку, и каждый раз, когда они это делали, арфа пела с новой, разрывающей сердце сладостью. Когда Маддин настраивал инструмент в тот день у озера, Элементали пришли послушать. Они появлялись из воздуха, поднимались из воды — сильфы, лешие и гномы собирались вокруг человека, которого считали своим личным бардом.

— Думаю, пришло время сложить песню о принце Марине. Как я понимаю, вы тоже считаете его истинным королем. Я видел, как вы ездите у него на седле и собираетесь вокруг него в зале.

Они все кивнули с торжественным видом. Такими Маддин их никогда не видел. Одна ундина, по которой стекла иллюзорная вода, не могла ждать в тишине. Она протянула ручку и со всей силы ущипнула зеленого гнома. Он дал ей пощечину, и они сцепились, лягаясь и кусаясь, пока Маддин не заорал на них, чтобы те прекратили драться. Они оба надулись, но снова сели, держась, как можно дальше друг от друга.

— Вот так-то оно лучше. Может, мне вначале спеть о Дилли-Невидимке? Как вы считаете?

Они кивнули и заулыбались, придвигаясь ближе. За долгие годы Маддин собрал народные песенки о Дилли-Невидимке и других простейших духах, постепенно добавляя стих за стихом и проясняя различные рассказы новыми подробностями. Он научил этой веселой саге бардов в данах, где жили дети благородных господ, и вскоре песню знала половина Элдиса. В минуты, подобные этой, когда войны казались чем-то далеким, он с радостью думал, что детская песенка переживет его и станет передаваться от барда к барду, когда сам он будет лежать в могиле. Когда песня закончилась — а она длилась целых двадцать минут — большинство простейших духов ускользнули, но несколько задержались, и среди них — голубая сильфида, сидевшая рядом с ним, пока он наблюдал за рябью на озере. Арфа молча лежала у него на коленях.

Маддин вспоминал другое озеро, в Кантрейе, где оказался примерно десять лет назад. Его мучила жажда, когда он ехал, умирающий. Это было то же время дня, потому что солнце точно так же окрашивало озеро золотыми пятнами… Маддин мысленно видел тростники и белую цаплю и чувствовал, как горло жжет от жажды. Все вернулось — и боль, и назойливое жужжание мух, и отчаяние.

— Это того стоило, — сказал он сильфиде. — В конце концов, та боль привела меня к Невину.

Сильфида кивнула и легко похлопала его по колену. Маддин улыбнулся, думая о том, что ему еще предстоит. Он нисколько не сомневался в том, что Невин нашел человека, рожденного быть королем всего Дэверри. Маддин верил всем сердцем, что молодой принц избран богами, чтобы объединить королевство. Вскоре он сам и другие серебряные кинжалы поедут за Марином, когда принц предъявит права на трон. Маддин задумывался лишь о том, как скоро настанет это время.

Когда солнечный свет ушел с озера и начал усиливаться ночной ветер, Маддину показалось, что вся его жизнь вела к этому мгновению, когда он сам, Карадок, Овейн и все остальные будут готовы к бою и нацелены, как стрелы в натянутых луках. Скоро поступит приказ стрелять. Скоро, сказал он себе, очень скоро. Маддин вскочил на ноги и закричал, потом засмеялся, и этот неистовый смех зазвенел над озером и улетел вдаль. Струны арфы мягко зазвучали в ответ, дрожа на ветру. Маддин улыбнулся, перекинул арфу через плечо и пошел назад, к дану, который мерцал теплым светом огней и факелов в собирающейся тьме.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Лето 1063

Властелины Вирда не делают человеческую жизнь гладкой, подобно гончарным изделиям, каждое из которых имеет идеальную форму и предназначено для определенных целей. В превратностях судьбы, рождении и смерти есть странные течения, вихри и водовороты, и большинством из них Великие не в силах управлять.

«Тайная книга, друида Кадеаллона»

Глава первая

Шум дождя приятным эхом отдавался в большом зале. Возле огня тетушка Гверна дремала над шитьем. Время от времени они поднимала голову и, не просыпаясь, произносила «правильно» в ответ на очередной риторический вопрос мужа. Дядя Перрина, Беноик, тьерин Прен Клудана, как часто случалось, многословно рассуждал о том, о сем и упрекал других в многочисленных ошибках и просчетах. Беноик сидел очень прямо, одной большой рукой сжимая кружку, а другой то и дело ударяя по подлокотнику, желая подчеркнуть свою мысль. Беноик сильно поседел, но все еще оставался крепким и мог задать перцу и более молодым, а уж с глоткой у него все было в порядке.

— Все дело в этих проклятых пикинерах! — орал он. — Сражение идет наперекосяк, если в нем участвуют простолюдины. Они должны охранять телеги — и ничего больше. А заставлять их участвовать в битве — это почти святотатство, если хочешь знать мое мнение.

— Правильно, — послушно поддакнул Перрин.

— Ха! Это все жалкие придворные манеры! Привыкли там у себя семенить да лебезить, вот что это такое. Но чего еще ждать от проклятых южан? Только они могли такое придумать! Неудивительно, что королевство стало совсем другим.

И Беноик утешил себя большим глотком эля. Перрин тем временем мысленно пытался установить связь между пикинером, который сбрасывает всадника с коня своим длинным копьем, и изысканными манерами королевского двора. Но дядю часто заносило.

— Вот вы, нынешние молодые парни! — продолжал дядя. — Если бы ты только поучаствовал хотя бы в парочке сражений — как я, когда был в твоем возрасте, — ты бы понял, что означает жизнь здесь, в Кергонни. Посмотри на себя, парень, у тебя за душой нет ни медяка. Боги! Тебе следует искать место в боевом отряде и стремиться подняться до капитана.

— Послушай, Перро, — вставила Гверна, — мы рады видеть тебя за нашим столом, когда бы ты ни проезжал мимо.

— Конечно, женщина! — рявкнул Беноик. — Дело не в этом. Он должен чем-то заниматься, он должен кем-то стать, вот и все. Не знаю, что с тобой, парень, но твой проклятый кузен Нед еще хуже. По крайней мере, у тебя есть какие-то оправдания.

— О… э… спасибо.

— Но у Неда имеются и дан, и земля, и то, и другое, а он что делает? Только охотится целыми днями. Клянусь яйцами владыки ада!

— Послушай, любовь моя, — снова вставила Гверна, — Они с Перрином еще оба очень молоды. Им обоим по двадцать! Они достаточно взрослые, чтобы жениться и успокоиться.

— Но, послушай, дядя, как я могу взять жену, когда у меня даже нет дома, где ее поселить?

— Именно это я и имею в виду. У тебя хотя бы есть оправдание.

Перрин слабо улыбнулся. Он принадлежал к северной ветви древнего, ныне объединенного клана Волка и поэтому имел право называться лордом. Но, кроме того, он являлся пятым сыном в семье, почти не имеющей своей земли. А это означало, что Перрин не мог похвастать ничем, кроме титула и многочисленных родственников, нехотя вынужденных принимать его, если он появлялся у их ворот.

— Ты от нас поедешь к Неду? — спросил Беноик.

— Да. Думаю, завтра.

— В таком случае, передай ему, что я хочу услышать о его женитьбе. И как можно скорее.

Следующим утром Перрин поднялся на рассвете и отправился в конюшню задолго до того, как дан проснулся. Он вывел из стойла своего серого в яблоках мерина, отличного коня, в жилах которого текла кровь эльфийских лошадей, и начал седлать его. Путешествуя, Перрин возил с собой поразительное количество добра: две пары седельных вьюков, большую скатку, железный котелок; к луке седла он привязывал топор лесника — там, где у большинства воинов обычно помещался щит. Как раз когда он заканчивал приготовления, вышел Беноик. Он осмотрел нагруженного коня.

— Клянусь задницами богов, ты выглядишь, как жалкий коробейник! Почему бы тебе не купить вьючную лошадь, если уж ты собираешься жить на дорогах?

— О… э… хорошая мысль.

Беноик фыркнул и провел рукой по шее серого.

— Отличное животное. А где такой молодой щенок, как ты, набрал на него денег?

— О… э… ну… — Перрину требовалось быстро соврать. — Я выиграл его в кости.

— Я мог бы и догадаться! Боги, ты и твой ублюдок кузен отправите меня в Иные Земли задолго до моего срока.

Покинув дан, Перрин отправился на запад в поисках вьючной лошади. Вокруг тянулись поля с бледно-зелеными всходами молодого ячменя — владения Беноика. То и дело видны были крестьяне, проезжающие по полям, чтобы прогнать ворон. Птицы возмущенно каркали и хлопали крыльями, поднимаясь в небо. Однако вскоре поля сменились скалистыми горами, темными от сосен. Перрин свернул с грязной тропы и стал пробираться между редкими деревьями. Как только он оказывался в дикой местности, ему не требовались дороги, чтобы отыскать путь.

Вскоре после полудня Перрин добрался до своей цели — горного луга, расположенного в вытянутой долине, которая принадлежала некоему лорду Нертину, одному из вассалов его дяди. Этот человек особенно не нравился Перрину. В высокой траве спокойно паслись двадцать коней Нертина, охраняемые жеребцом, крепким гнедым конем, высотой шестнадцать ладоней. Когда Перрин приблизился к табуну, жеребец повернулся к нему с яростным ржанием, а прочие животные подняли головы и наблюдали за происходящим, готовые броситься прочь. Перрин начал разговаривать с жеребцом, тихо щелкая языком, бормоча, и издавая ничего не значащие звуки, пока конь не расслабился и не позволил Перрину погладить себе шею. После этого табун спокойно принялся щипать траву.

— Мне нужно взять одного из твоих друзей, — сказал жеребцу Перрин. — Надеюсь, ты не возражаешь. Я буду о нем хорошо заботиться.

Словно соглашаясь, жеребец тряхнул головой, а затем отошел. Перрин выбрал гнедого мерина и стал хлопать его по шее и расчесывать ему гриву пальцами.

— Разве тебе не надоел этот жирный лорд, которому ты принадлежишь? Поехали со мной, и увидишь новые места.

Когда мерин повернул голову, Перрин улыбнулся ему своей особой широкой улыбкой, от которой ему становилось прохладно, словно какая-то часть тепла вытекала из его тела, поднимаясь от груди в голову. Перрин гладил коня еще несколько минут, затем отошел, и мерин последовал за ним, держась почти рядом. Перрин сам не понимал, почему это происходит, но ему требовалось провести всего несколько минут наедине с конем, и животное было готово последовать за ним куда угодно, даже без повода или веревки. Перрин считал это умение весьма полезным. Когда у него заканчивались деньги, он просто забирал коня у кого-то из тех, кого не любил, и продавал одному из знакомых нечестных торговцев. Из-за благородной крови, текущей в жилах Перрина, никто никогда даже не подозревал, что он является самым злостным конокрадом в северных провинциях. Перрин часто уводил коней у кого-то из своих: кузенов, а на следующей неделе заезжал в гости и сочувствовал потере. Кражи не угрожали только Беноику и Неду. Этой ночью, Перрин и двое коней разбили уютный лагерь на опушке леса, но на следующий день им требовалось вернуться на дорогу, либо уходить в сторону на много миль, чтобы объехать крутую гору. Они едва добрались до дороги, когда начался дождь. Перрин продолжал упрямо пробираться вперед, пока глина и грязь не сделали дорогу почти непроходимой для лошадей. После этого Перрин свернул в лес и спешился. Кое-как укрывшись под соснами, он скорчился между лошадей и ждал, пока буря не утихнет. Конечно, ему было неприятно так сидеть, одежда прилипла к телу, а вода затекала в сапоги, но Перрин не обращал внимания неудобства, как лесной олень не обращает внимания на дождь и ощипывают листья и молодые побеги в любую погоду.

Если бы кто-то спросил Перрина, о чем он думал, торча несколько часов в сырости и холоде, он попросту не смог бы ответить. Он осознавал окружающее: дождь, запах сосны, мокрые стволы и бледно-зеленые папоротники. Каждый звук приносил свое особое послание: белка бежит в свою нору, олень осторожно проходит вдали, ручей журчит поблизости. В конце концов, дождь прекратился. К тому времени, как Перрин добрался до дана своего кузена Неда, он снова высох. Он даже забыл, что попал под дождь. Дан стоял на грязном пригорке за разрушающейся стеной и парой ржавых, обитых железом ворот, которые скрипели, точно демоны, когда их открывал Перрин. Вместо броха у Неда был каменный круглый дом с протекающей по краям крышей и двумя очагами, которые сильно дымили. Хотя рядом с конюшнями имелась казарма для боевого отряда, крыша ее так прохудилась, что Нед переместил десять своих воинов в полукруглое помещение, которое сходило за большой зал. Они спали на соломенных тюфяках, которые бросали в любом месте в Центре помещения, где над головой не слишком капало.

Нед, как и подобало ему по рангу, спал на настоящей кровати рядом с очагом. Среди этого беспорядка и покрытой плесенью соломы стояли два стола, скамьи и набор кожаных ведер для сбора капающей с потолка воды. Имелось и подобие трона с вырезанным гербом клана Волка.

Перрин завел коней в конюшню, а затем отправился в большой зал и нашел своего кузена восседающим на «троне» и водрузившим ноги на один из столов.

— Боги! — воскликнул Нед с улыбкой. — Ты явился, как предзнаменование, кузен. Послушай, налей себе эля. Возле того очага стоит открытый бочонок.

Поскольку их матери были сестрами, двоюродные братья выглядели очень похожими. Их обоих отличали огненно-рыжие волосы, веснушки и яркие голубые глаза. Но если Нед считался привлекательным мужчиной, то самым снисходительным описанием Перрина было бы выражение — «неопределенного вида».

С кружкой в руке он присоединился к Неду. За другим столом солдаты из боевого отряда пили и играли в кости.

— Почему это я явился, как предзнаменование?

— Ты как раз вовремя, чтобы отправиться со мной на войну, — Нед улыбнулся, словно предлагал гостю великолепный подарок. — У меня есть союзники на западе, тьерин Греймин — ты ведь с ним встречался, да? Так вот, он попросил о помощи. Предполагается, что я приведу двенадцать человек, но у меня только десять, а мне нужно где-то раздобыть еще двух. Поехали, кузен! Это будет весело, а ты сэкономишь мне стоимость серебряного кинжала.

Не видя способа выкрутиться, Перрин вздохнул. Нед кормил его много зим. И, кроме того, предполагалось, что господин благородного происхождения с радостью воспринимает призыв отправиться на войну. Перрин выдавил из себя улыбку.

— О, с радостью, — сказал он. — А из-за чего война-то?

— Проклятье, даже не знаю. Я только сегодня получил послание.

— А ты можешь дать мне щит?

— Конечно. Боги, Перро, неужели ты хочешь сказать, что ездишь без щита?

— Э… а… ну, езжу… Щиты занимают слишком много места на седле.

— Тебе следовало родиться лесорубом, клянусь!

Перрин потер подбородок и подумал над этим замечанием.

— Я просто пошутил, — поспешно сказал Нед. — И, надеюсь, серебряный кинжал вскоре подвернется. Их всегда полно в Кергонни. Подождем пару дней, а затем отправимся, даже если у нас не будет хватать одного человека. Лучше так, чем явиться, когда сражения уже закончились.

Однако боги, очевидно, решили, что если лорд Нед собирается отправиться на войну, то должен сделать это незамедлительно. На следующее утро, вскоре после завтрака зашел садовник и объявил, что у ворот стоит серебряный кинжал.

— И с ним женщина, — сообщил старик. — Лично мне жаль ее родственников.

— Хорошенькая? — полюбопытствовал Нед.

— Да.

Нед и Перрин обменялись улыбками.

— Отлично, — сказал Нед. — Приглашай их.

Через несколько минут в зал зашли серебряный кинжал и его женщина. Судя по грязи на одежде, оба долго странствовали, да и одеты они были плохо. Девушка была в мужской одежде, с мечом и серебряным кинжалом на поясе. Несмотря на коротко подстриженные, как у мужчины, светлые волосы, она оказалась не просто симпатичной, а, по-настоящему красивой, с большими голубыми глазами и нежным ртом.

— Доброе утро, лорды, — серебряный кинжал вежливо поклонился. — Меня зовут Родри из Аберуина. В вашей деревне я услышал, что у вас найдется место для таких, как я.

— Точно, — ответил Нед. — Не могу предложить больше серебряной монеты в неделю, но если ты хорошо послужишь мне во время войны, то я разрешу тебе и твоей девушке всю зиму жить у меня.

Родри посмотрел на крышу, сквозь которую проникали солнечные лучи, затем на пол, где собаки Неда дрыхли на заплесневевшей соломе.

— До зимы еще далеко, лорд. Мы поедем дальше.

— Хорошо, — поспешно сказал Нед. — Я могу выжать две серебряные монеты в неделю. Будут ведь и боевые трофеи.

— Тогда решено. Пусть боги благословят лорда за его щедрость.

* * *

Ради Джил лорд Нед предоставил серебряному кинжалу отдельную комнату вместо соломенного тюфяка в большом зале. Хотя плетеные стены покрывал слой грязи, в комнате имелась настоящая дверь. Горела свеча. Не желая сидеть на полу на соломе, которая была населена насекомыми, Джил устроилась на качающемся деревянном сундуке. Оттуда она наблюдала, как Родри чистит кольчугу. Он проводил тряпкой по кольцам, стирая ржавчину, и хмурился.

— О чем ты думаешь? — спросила Джил.

— О старом присловье: «Бедный, как лорд из Кергонни».

— Лорд Нед — это просто нечто, не правда ли? Неужели мы действительно останемся здесь на все лето и на зиму?

— Конечно, нет. Я предпочту спать у обочины дороги. Ты уверена, что с тобой будет все в порядке, если я тебя тут оставлю?

— Несомненно, конура станет достаточно уютной после того, как все собаки покинут ее. Как ты думаешь, война здесь затянется?

— Война? — Он с улыбкой поднял голову. — Я не стал бы оказывать честь этой сваре, именуя ее подобным словом, любовь моя. Если союзники Неда подобны ему самому, несомненно, предстоит много криков и мелких стычек, да и продлятся они довольно долго.

— Надеюсь, ты прав. Я чувствую опасность. Она идет с этой… войной.

Родри перестал улыбаться и отложил кольчугу.

— Опять твой проклятый двеомер?

Именно так. Но это не опасность сражения, если быть точной. Я даже не совсем уверена, что именно имею в виду. Прости меня. Мне не следовало ничего говорить.

— Жаль, что ты это сказала. — Родри долго колебался, уставившись в солому, рассыпанную на полу. — Я… а, клянусь волосатой задницей Владыки ада! Давай просто забудем об этом.

— Я знаю, что ты хочешь знать. Я не вижу твоей смерти. Боги, даже если я когда-нибудь увижу ее, разве ты думаешь, что я начну умолять тебя не ехать на войну?

— Да и какой смысл? Когда за мной придет мой вирд, я с такой же легкостью могу умереть от лихорадки или свалившись с лошади. Позволь мне попросить тебя об одной услуге, любовь моя. Если ты увидишь приближение моей смерти, не говори мне ни слова об этом, ладно?

— Ладно. Обещаю.

Родри благодарно кивнул, встал, потянулся и посмотрел на свою кольчугу, которая поблескивала в свете, отбрасываемом пламенем свечи. Он был таким красивым, что Джил чуть не расплакалась — ей так не хотелось, чтобы он рисковал жизнью в мелкой вражде людей, вроде лорда Неда. Как и всегда по ночам перед отъездом Родри, Джил задумывалась, проживет ли он достаточно долго, чтобы вернуться назад, к ней.

— Давай спать, любовь моя, — сказал Родри. — Пройдет много времени, прежде чем мне снова удастся лечь с тобой в одну постель.

Стоило Джил оказаться в его объятиях, как у нее возникло неприятное ощущение: мысль о его возвращении леденила сердце, и ей становилось все страшнее. Она крепко сжала Родри в объятиях и позволила его поцелуям разогнать зловещий холод. Рано утром боевой отряд кое-как выстроился во дворе. Стоя в дверном проеме, Джил наблюдала, как мужчины занимают места за двумя лордами. Четверо в арьергарде, включая Родри, вели вьючных лошадей, нагруженных съестными припасами, потому что у Неда не было ни телеги, ни вола. Да и если бы телега и имелась, он не мог освободить от работы крестьян, чтобы управлять ею. Когда наконец казалось, что отряд уже выстроился, кто-нибудь кричал, что забыл нечто важное, и бросался назад, в дом или конюшню. В самый последний момент Нед обнаружил, что у Перрина нет шлема. Слугу отправили искать шлем на конюшню, которая очевидно служила также оружейным складом.

Перрин тер себе шею сзади, а Нед бранил его на все корки, называл лесорубом и гораздо худшими словами. Когда Джил встретилась взглядом с Родри, тот вздохнул и воздел глаза к небу, словно призывая богов в свидетели эксцентричности Перрина. Джил никогда не видела благородных господ, похожих на Перрина, и не знала, плакать ей или смеяться. Он был высоким, но страшно худым и нескладным, с худыми плечами, длинными руками и слишком крупными ладонями. Хотя его лицо не выглядело уродливым, сразу же обращали на себя внимание огромные глаза, слишком тонкие губы, несколько приплюснутый нос. Походкой Перрин напоминал чванливого аиста.

Когда слуга вернулся с ржавым шлемом, Нед объявил, что если кто-то забыл что-то еще, ему придется без этого обойтись. Джил в последний раз поцеловала Родри, а затем побежала к воротам — махать удаляющемуся боевому отряду. Неровным строем солдаты спускались вниз по склону, после чего выехали на дорогу и исчезли на западе, поднимая пыль. Джил молилась Богине, чтобы она сберегла ее мужчину. Девушка вернулась, назад, в дан, — скучать и ожидать новостей.

* * *

Владения небогатого тьерина Греймина находились в трех днях пути к западу от дана Неда. Узкая дорога пролегала между острых скал, кустарников и сосен. Местность тянулась по большей части необитаемая — пока в десяти милях от дана тьерина боевой отряд не увидел маленькую деревню, Спейбрун, — одну из трех, которые находились в вассальной зависимости от Греймина. Пока боевой отряд поил лошадей у деревенского колодца, Перрин заметил, что местные жители смотрят на них испуганными глазами. Войны в Кергонни напоминали бури, которые сносили крыши, не различая хижины простых людей и дома лордов.

Во второй половине дня они добрались до дана Греймина, который располагался на низком холме посреди ровного пастбища, по краям которого росли деревья. Большие ворота стояли открытыми, чтобы пропустить союзников во двор, наполненный людьми и лошадьми. Когда боевой отряд Неда спешился, подбежали конюхи, чтобы забрать лошадей и увести в общей неразберихе. Сам тьерин вышел приветствовать пополнение. Это был темноволосый, сильно поседевший мужчина. Под полотняной рубахой на его руках и груди бугрились мышцы.

— Я чрезвычайно рад видеть тебя, Нед, — сказал Греймин. — Твои двенадцать человек отлично дополняют войско, которое у нас собралось.

В уверенном голосе тьерина слышалось беспокойство, которое вызвало опасения у Перрина. Для этого имелись основания, как выяснилось во время военного совета, собравшегося в большом зале. Даже учитывая людей Неда и трех других союзников, Греймин набрал только двести человек. Против них выступал тьерин Наддрик и его союзники, а тех было около трехсот. Спор касался двух квадратных миль приграничной территории между их владениями. Однако конфликт зашел куда дальше. Греймин был готов передать вопрос на рассмотрение короля, однако Наддрик отказался от предложения, сделанного несколько недель назад. Последовала стычка между конными патрулями, в которой погиб единственный сын Наддрика.

— Поэтому он жаждет моей крови, — закончил объяснения Греймин. — Я проехался по своим владениям, собрал всю возможную провизию и свез в дан. Никогда не знаешь, что случится, если человек втемяшит себе в голову начать кровную вражду.

Прочие лорды с серьезным видом кивали, а Перрин искренне жалел, что на самом деле не родился лесорубом. Вражда может продолжаться годы, и вот он тут, повязанный честью, и обязан участвовать в распре ради Неда.

После трапезы лорды остались за столом для хозяев и почетных гостей. Они внимательно рассматривали грубо нарисованную карту восточного Кергонни. Над ней они пили, спорили и кричали друг на друга, а Перрин молча слушал. Его пригласили участвовать в совете только из вежливости, оказанной ему по праву рождения; но поскольку у него не было своего боевого отряда, он не имел права принимать решения. Перрин оставался за столом до тех пор, пока лорды не согласились с планом Неда предпринять неожиданную атаку на врага, идущего им навстречу, после чего ускользнул прочь, взяв у пажа фонарь с вставленной в него свечой, и отправился в конюшню. Отыскав там своего серого в яблоках мерина, Перрин повесил фонарь на гвоздь в стене и уселся на кормушку. Конь склонил морду к груди Перрина и легко фыркнул. Перрин нежно почесал ему за ушами.

— Ну, друг мой, интересно, проживем ли мы достаточно долго, чтобы увидеть зиму. Мне на самом деле интересно.

Блаженно не осознавая, что существует такая вещь, как будущее, о котором стоит задумываться, конь покусывал Перрину рубашку.

— По крайней мере ты будешь в безопасности. Тебе не придется участвовать в этой схватке. Есть хоть что-то, чему можно радоваться.

Если бы в Кергонни сражались конными, как делали в большей части Дэверри, то никакая честь, никакие обязательства не заставили бы Перрина отправиться на войну. Но поскольку в этой бедной зерном провинции лошади слишком ценились, чтобы убивать их, в Кергонни мужчины ехали верхом только до места сражения, а бились пешими. И все же… Несмотря на то, что Перрин был уверен безопасности своего четвероногого друга, сердце у него болело при мысли о сражении. Как всегда, когда ему приходилось отправляться на войну, Перрин раздумывал, не трус ли он. Несомненно, все лорды провинции посчитали бы его трусом, если бы узнали о его истинных чувствах, касающихся чести и воинской славе. Все это представлялось Перрину значительно менее важным, нежели ловля рыбы в горной реке или наблюдение за пощипывающим траву оленем. В часы, подобные этому, Перрину вспоминалась старая пословица: «Что есть у человека стоящего, кроме чести?». Очень многое есть у человека — и причем гораздо более важное, чем эта самая честь, по мнению Перрина. Но он никогда не осмеливался высказать эту мысль ни в чьем присутствии. Даже с Недом он не мог поделиться. И неважно, как сильно было его желание просто уехать подальше от этой бойни. Ему не хотелось убивать людей, которых он не знал, и участвовать в войне, которая вполне могла бы и не начаться.

— Как я предполагаю, друг мой, мой вирд приходит тогда, когда суждено. Интересно, а у лошадей есть вирды? Жаль, что ты не умеешь говорить. Мы могли бы порассуждать об этом, не правда ли?

Внезапно Перрин замолчал, услышав, как кто-то открыл дверь в конюшню. Серебряный кинжал Родри поблескивал в свете фонаря. Наемник быстро шел по проходу.

— О, это вы, лорд! — проговорил серебряный кинжал. — Видите ли, капитан тьерина отрядил меня присматривать за конюшнями, а я услышал, как кто-то тут разговаривает. — Удивленный, Родри огляделся вокруг. — Здесь есть кто-то еще?

— О… э-э… ну, я просто разговаривал со своим конем.

Глаза Родри блеснули с едва сдерживаемой насмешкой, которую Перрин привык замечать на лицах других людей, когда они сталкивались с ним и его странностями.

— Понятно. Лорд, могу ли я спросить вас, собираемся ли мы завтра выезжать?

— Да. Собираемся устроить фланговую атаку. Немного удивить их.

Родри улыбнулся. Он испытывал искреннее удовольствие от новости. Красивый, крепкий парень рвался в бой. Вот как раз таким и должен был быть Перрин, знатный лорд. А он вовсе не был таким, и воинственные, мускулистые типы всегда его презирали. Перрин не знал, завидует ли серебряному кинжалу или ненавидит его — и то, и другое, как он решил позднее.

На следующий день до рассвета армия выстроилась во дворе, ярко освещенном горящими факелами. Воины молчали, лорды выглядели мрачными, лошади беспокоились, били копытами, трясли головами, когда свет, отраженный шлемом или мечом, попадал им в глаза. Как обычно, боевой отряд Неда занял место в строю последним, воины кричали друг на друга и спорили, кто с кем поедет. Когда Перрин встал рядом с двоюродным братом, то заметил, как Родри улыбается сам себе, словно думает о красивой женщине.

— Мы хотим срезать путь. Минуем дороги, — сказал Нед. — Ты отправляешься на разведку, Перро.

— Естественно… Клянусь, ни один из вас не в состоянии найти путь через рощу!

— Даже от лесорубов бывает польза.

Перрин пожал плечами. Беспокойство лошадей заставило его задуматься, не ждет ли их впереди провал: иногда животные предчувствуют такие вещи. Наконец Греймин протрубил в серебряный рожок. Когда небо только начало светлеть, ворота открыли. Высоко держа меч, тьерин выехал из дана первым, его личный боевой отряд цокал копытами сразу же вслед за ним, по четыре воина в ряд. Войско змеей потянулось вниз с холма. Внезапно Перрин услышал в отдалении боевые кличи, словно кто-то бежал навстречу Греймину. Солдаты яростно закричали; затрубили рожки, приказывая вооружаться и идти в бой. Наддрик сам приготовил для своего соперника сюрприз.

Во дворе воцарился хаос, все толкались и кричали, люди спешивались, хватали щиты и шлемы и бросались бежать из дана. Перрин спрыгнул на землю и в последний раз похлопал своего серого.

— Прощай и молись Эпоне, чтобы мы встретились снова.

Он выбежал вслед за Недом. Сражение разворачивалось на середине склона. Это было яростное, неорганизованное кружение людей и лошадей без всадников. Воины Наддрика пытались прорваться наверх, а солдаты Греймина — отогнать их назад. Пыль стояла столбом, и Перрин практически сразу же потерял Неда из виду. Рослый парень с гербом врага — синего и желтого цветов — на щите бросился на Перрина. Перрин поднял щит, встретил удар вражеского меча и отклонил его, а затем сам ударил противника мечом. Тот выругался и пошатнулся: Перрин рассек руку врага, державшую меч. Раненый шагнул назад, истекая кровью. Он попытался провести обманный маневр, но теперь больше парировал, чем наносил удары. Перрин следовал за ним и скоро понял, что враг отступает вниз по склону. Выкрикивая боевые кличи, люди Греймина гнали противника. «Нам следует удерживать позиции наверху», — подумал Перрин. Но было слишком поздно. Да никто и не стал бы слушаться его приказов, даже если бы он попытался их отдать.

Внизу, на ровной местности, сражающиеся перестроилось — разделились на отдельные пары и небольшие группы. Внезапно Перрин услышал смех, странный и булькающий, который время от времени превращался в настоящий вой. Хохот разносился над лязганьем мечей и ударами их о щиты и кольчуги. Это был такой дикий звук, что на мгновение Перрин остановился, озираясь по сторонам. Любопытство дорого ему стоило. Услышав крик позади, он обернулся и увидел, как три человека несутся прямо на него и у всех — щиты с синим и желтым. Издав вопль ужаса, Перрин резко поднял щит и меч, едва успев парировать два сильных удара.

Третий проскользнул мимо и побежал дальше, а двое других приблизились, чтобы быстро покончить с Перрином. Он отчаянно уклонялся и парировал удары, и вдруг снова услышал смех, вой, плач. На этот раз он звучал даже громче, чем раньше. Затем внезапно появился Родри, который бросился на противника, атакующего Перрина справа, и убил его двумя быстрыми ударами. Его движения напоминали те, которыми человек отгоняет муху. Хватая ртом воздух, Перрин яростно замахнулся на второго, промахнулся, чуть не упал и восстановил равновесие как раз вовремя, чтобы увидеть, как его враг упал, получив удар в место сочленения кольчуги. Родри высвободил меч и потряс им, стряхивая капли крови.

— Спасибо, серебряный кинжал, — выдохнул Перин.

Вместо ответа Родри просто засмеялся, его глаза горели так дико, что на мгновение Перрин испугался — не бросится ли сейчас Родри на него самого. Крича во всю силу легких, пять человек из боевого отряда Неда подбежали к ним и потащили Родри и Перрина к тесному кругу сражающихся вокруг самого Греймина. Перрин пытался не отставать. А люди кружили вокруг него и начали отступать, когда стало сказываться численное преимущество Наддрика. Перрин вдруг оказался отрезанным. Двое союзников пронеслись мимо него, спасая свои жизни. Когда Перрин побежал к человеку, которого посчитал одним из членов боевого отряда Неда, тот повернулся в его сторону и поднял щит, украшенный красными желудями — эмблема еще одного вражеского боевого отряда. Перрин выругался и бросился в атаку, но что-то ударило его сзади.

Он почувствовал укол, а потом его плечо загорелось огнем, и жар стал спускаться по руке вниз. Внезапно пальцы Перрина ослабили хватку и сами по себе выпустили рукоятку меча. Перрин развернулся и принял удар на щит, но когда он попытался поднять правую руку, то пальцы выронили меч. Он почувствовал, как кровь течет вниз по руке и заливается в латную рукавицу. Враг усилил напор. Тогда Перрин поднял щит, как оружие, и нанес им сильный удар, отклоняясь назад, но тут подвернул ногу на неровном грунте. А позади него оставались враги.

С криком отчаяния Перрин бросился вперед и, используя щит как таран, со всей силы врезался в противника. Захваченный врасплох этим самоубийственным маневром, неприятель покачнулся и упал на спину. Перрин повалился на него и надавил на щит всем своим весом. Голова врага странно дернулась и откинулась назад. Теперь он лежал неподвижно — мертвый или просто без сознания. Перрина это не волновало. Он с трудом поднялся, бросил щит на землю, нисколько не стыдясь своего поступка, и побежал к дану, но преодолел только несколько ярдов. Внезапно он понял, что сражение проиграно, поле битвы принадлежит врагу, а последние из его товарищей в эти минуты как раз пробегают через ворота, гонимые сине-желтыми щитами. Перрин упал на колени. Он увидел, как ворота захлопнулись. Мимо, что-то крича друг другу, пробежали двое врагов.

— Они собираются держать осаду, — разобрал их слова Перрин. — Ублюдки, шлюхины дети… Давай искать потерну.

Никто не обратил внимания на полумертвого воина, лежавшего на земле. Перрину пришло в голову, что без щита в этой суматохе и путанице никто не примет его за врага. У него кружилась голова, но он все равно, хотя и с трудом, поднялся на ноги, левой рукой поднял чей-то меч и затем побежал за остальными с криком: «К потерне!» Перрину было плевать на Греймина, но Нед попал в ловушку в дане, Нед оказался под осадой, а провианта надолго не хватит, и нет никого, кто бы эту осаду снял. На это сражение Греймин призвал всех союзников, которые у него имелись.

В потной и грязной толпе план Перрина сработал прекрасно. Перрин держался рядом с победителями примерно двадцать ярдов, после чего отстал и бросился к деревьям, растущим по краю поля. Если кто-то и увидел, как он направился туда, у них попросту не было времени его преследовать. Среди сосен стояли стреноженные лошади Наддрика. И только пара слуг была оставлена их сторожить. Перрин бросился на ближайшего, который тут же припустил наутек. Одним легким ударом Перрин перерезал веревку, отбросил меч в сторону и схватился за поводья гнедого мерина.

— Хороший конь. Пожалуйста, помоги мне.

Гнедой терпеливо стоял, пока Перрин с трудом забирался в седло. Держась под деревьями, беглый лорд поехал от места сражения. При каждом шаге коня весь мир кружился перед глазами Перрина, а правая рука пульсировала болью. Беглец кусал нижнюю губу, пока она не стала кровоточить, и упрямо ехал дальше. Ему требовалось сообщить новость Беноику. Это была единственная мысль, которую он себе позволял. Добравшись до дороги, Перрин погнал коня галопом. Он удержался в седле только благодаря силе воли. Галоп, рысь, галоп, рысь, шагом — все дальше и дальше. Он непрерывно напоминал себе о том, что можно получить помощь в Спейбруне. Временами Перрин задумывался, проживет ли достаточно долго, чтобы добраться до деревни. Однако кровь высыхала у него на руке, а плоть распухала.

Незадолго до полудня он перебрался через хребет последней горы, высившейся над Спейбруном, и остановил коня. Перрин долго смотрел вниз, на тлеющий пепел и обгоревшие бревна. Дым все еще клубился над ними, наполовину скрывая развалины под белыми клочьями. Ветер принес и отвратительный запах, сильно напоминающий жареную свинину. Некоторые из деревенских жителей задержались слишком надолго и не успели унести ноги.

— А, боги, Наддрик уж слишком серьезно относится к своей мести, если хотите знать мое мнение!

Мерин фыркнул и тряхнул головой, его беспокоил запах пожарища. Перрин заставил его идти дальше. Он объехал руины и повернул назад, в сосновый лес. Хотя он не может ни поднять руку, ни пошевелить пальцами, ему придется попробовать доехать до дана Неда. Выбирая узкие тропы в дикой местности, он сможет срезать путь миль на сорок. Оказавшись глубоко в лесной чаще, Перрин снова остановил коня и подумал о дане Неда. Он четко нарисовал всю картинку у себя в сознании и вспомнил безопасные времена, когда наслаждался там компанией кузена. Затем Перрин поехал дальше. Каждый раз, когда лесная тропинка отклонялась от прямой дороги на дан, путник чувствовал сильный дискомфорт, что-то вроде грызущего страха. Но как только Перрин поворачивал в нужную сторону, тревога исчезала. Он сам не понимал, как это получается, но такая уловка много раз в прошлом доводила его до места, о котором он думал, как о доме.

Перрин пробирался через лес до заката, затем спешился и вел коня в темноте еще несколько миль. Он падал, но заставлял себя подниматься снова и снова, пока они не очутились возле маленького ручейка. Человеку потребовалось много времени, чтобы ослабить удила, действуя одной только левой рукой. Ему казалось, что прошла вечность, но наконец ему это удалось и конь смог утолить жажду.

— Прости, но овса нет.

В золотом тумане лес медленно кружился вокруг него. Перрин сел на землю и потерял сознание.

* * *

Словно овцы в снежную бурю, остатки армии в тот вечер сгрудились в большом зале Греймина — чуть больше восьмидесяти здоровых и легкораненых мужчин, а также около двадцати тяжелораненых. Родри сидел на полу с последними шестью солдатами из боевого отряда Неда. Все молча наблюдали за тем, что происходило за столом для хозяев и почетных гостей в другом конце зала, где Греймин разговаривал со своими союзниками. Они склонили головы друг к другу, их лица в свете факелов казались вытянутыми, а губы поджатыми. Испуганные служанки пробирались между воинами и раздавали небольшие порции разбавленного водой эля. У очага для слуг молодой паж сидел и плакал, скорее всего гадая о том, увидит ли он еще когда-нибудь свою мать. Наконец Нед покинул стол для почетных гостей и, хромая, вернулся к своим людям. Он плюхнулся на солому и прислонился к стене, не в силах прямо держать спину.

— Вам следует прилечь, лорд, — заметил Родри.

— Проклятый порез не такой уж и серьезный, — Нед положил руку на бедро, словно пытаясь скрыть окровавленную повязку.

— Простите, господин.

— О, и ты меня прости. Нам всем придется следить за своим языком и сдерживаться, чтобы не сорваться.

Солдаты глядели в пол, в стену, куда угодно, только не друг на друга.

— У нас имеются съестные припасы на целых шесть недель, — продолжал лорд. — Если осада затянется, начнем есть лошадей.

— А есть ли какой-то шанс начать переговоры? — спросил Родри.

— Шанс всегда есть. Завтра утром Греймин пошлет человека.

Родри наблюдал за переговорами с крепостного вала, потому что на рассвете ему выпала очередь там дежурить. Люди Наддрика очистили поле брани от трупов. Примерно триста ярдов земли — взрыхленной, залитой кровью. Далее пестрели шатры и паслись лошади осаждающих. Вокруг дана, на расстоянии полета копья, ездил конный патруль. Сделав предварительную прикидку, Родри решил, что у Наддрика осталось по крайней мере сто тридцать человек. Когда солнце уже час находилось над горизонтом, ворота открылись и Камерарий Греймина, держа в руке длинный посох с повязанными по верху красными лентами, вышел за ворота. Конный патруль поскакал к нему, изобразил вежливые полупоклоны с седла, а затем проводил в лагерь. Родри стоял на крепостном валу и ждал. Когда мимо него, каркая, пролетела стая ворон, он позавидовал их крыльям.

Посыльный вернулся примерно через полчаса. Родри пришлось подождать, пока до него дойдет новость. И узнал он ее только после того, как его сменили на посту. Наемник спустился вниз по лестнице и поспешил в большой зал, где боевые отряды в зловещей тишине хлебали жидкую похлебку. Отсутствовали все. лорды, кроме Неда, который обедал со своим людьми. Родри сел, взял кусок хлеба из корзинки и вопросительно посмотрел на Неда.

— Наддрик отказывается вести переговоры, — тихо сказал Нед. — Он сделал Греймину только одно предложение. Если мы сдадимся без боя, он пощадит женщин и детей. В противном случае он сотрет дан с лица земли и убьет всех.

Родри выругался себе под нос.

— Наддрик — тяжелый человек, — продолжал Нед. — Он дал клятву отомстить за кровь сына.

— А если мы сдадимся? — спросил Родри. — Он повесит всех мужчин из дана?

— Именно так, серебряный кинжал.

Родри положил кусок хлеба на стол. Мгновение он думал о вылазке, чтобы они все умерли, сражаясь, умерли достойно, а не качались в петле, как конокрады. Но ведь оставались еще жена тьерина, ее служанки, дочери и маленький сын.

— А, ладно, — махнул рукой Родри. — Смерть в петле лучше, чем от лихорадки. Говорят, один раздернешься — и все.

— Несмотря на то, что ты — серебряный кинжал, ты — приличный человек, Родри из Аберуина. Мне остается только мечтать, чтобы мои благородные союзники оказались людьми чести, как и ты.

— Неужели вы хотите сказать, лорд, что они об этом спорят?

— Да. Клянусь адом, мы какое-то время продержимся и только потом начнем принимать решение. Ублюдку придется подождать несколько дней. А потом пусть смакует свою победу, воняющую мочой.

— Почему бы ему просто не уморить нас голодом?

— А если он изменит условия? Я не исключаю, что этот шлюхин сын потребует немедленной сдачи, если мы хотим спасти жизни женщин.

* * *

Перрин проснулся от солнечного света, проникающего между деревьями, подобно золотым копьям света, — именно такими казались лучи его затуманенному взору. Сев, он закричал от пульсирующей боли в руке. На коленях Перрин подполз к ручью и напился, опустив лицо в воду. Затем он увидел, что конь исчез. Шатаясь, Перрин поднялся на ноги, сделал несколько шагов и понял, что никогда не сможет пешком пройти оставшиеся до дана двадцать миль. Следовало поискать коня. Он прошел еще пару ярдов, остановился и застыл, поджидая. Едва ли он думал о чем-либо. Наконец появилось странное ощущение — дрожь и напряженность, а вместе с ними и уверенность: где-то рядом находится конь. Если не тот, на котором он сюда приехал, то какой-то другой. Следуя своему шестому чувству и не обращая внимания на тревогу, которая просто кричала ему, что он больше не направляется прямо в дан, Перрин медленно пробирался среди деревьев, пока наконец не увидел впереди яркий свет, который означал, что там открывается горный луг. Притяжение коня было таким сильным, что Перрин забыл о своем состоянии, поспешил и случайно ударился раненой рукой о дерево. Вскрикнув, он услышал ответное фырканье. Перрин двинулся дальше, на этот раз более осторожно, и вышел из леса в долину, где мирно пасся гнедой мерин. Поводья свисали к самой земле. Когда Перрин, шатаясь, добрался до него, конь поднял голову и потерся мордой о его здоровую руку.

— Давай-ка снимем эту узду, друг мой. А то вдруг я умру по пути, и ты погибнешь от голода, если эти поводья запутаются за куст.

Перрин принялся одной рукой снимать поводья, преодолевая жгучую боль. Наконец, когда все было закончено, он прислонился к коню, чтобы не упасть, и стал рыться в седельных вьюках, где отыскал запасную рубашку предыдущего владельца коня и кусок вяленой оленины. Ему удалось разорвать рубаху зубами, и он сделал из нее перевязь, чтобы подвесить руку, после чего сжевал оленину. Перрин сидел в седле, направляя коня коленями. Они медленно тащились вперед весь день, проходили между редкими деревьями, взбирались на холмы и спускались с них, а к закату одолели еще десять миль. Когда они нашли еще один луг, лорд отпустил коня попастись. Хорошо быть конем, думал Перрин, глядя, как животное ест траву. Желудок лорда сжимали голодные спазмы. Он собирался отдохнуть только несколько минут, но как только сел, то сразу же заснул.

Когда он проснулся, луг был весь залит лунным светом. Рядом, опустив голову, стоял мерин и спал.

Ночь была неестественно тихой; не кричали совы, не стрекотали сверчки. Ничего. Удивившись тишине, Перрин приподнялся и увидел нечто… кого-то, стоявшего на краю луга. Он прошептал проклятие и поднялся, жалея, что у него нет меча, который он бросил на поле брани. Фигура сделала шаг вперед. В лунном свете она казалась высокой и огромной — или это просто был обман зрения? Создавалось впечатление, что бледный свет капает с нее, такой же ощутимый, как вода, стекающая по сильным голым рукам. Свет блестел на странном золотом украшении, висящем на шее, дрожал на массивных оленьих рогах, которые росли на голове, — также оленьей, хотя с нее смотрели человеческие глаза. Перрин заплакал в благоговейном трепете и огромной радости.

— Керун, — прошептал он. — Мой бог! Мой господин!

Огромная голова повернулась в его сторону. Влажные темные глаза смотрели на него изучающе, не то чтобы недобро, но отстраненно; бог поднял руки, благословляя человека, который возможно остался последним поклоняющимся ему во всем Дэверри. Затем Керун исчез, оставив Перрина дрожать и заливаться слезами. Боль и усталость таинственным образом пропали. Перрин отправился к тому месту, где появлялась фигура, опустился на колени в траве — священной, потому что ее касался бог.

В конце концов, мерин поднял голову, сонно заржал и разрушил очарование. Перрин забрался в седло и поехал дальше, направляя коня через темный лес. Он ехал оставшуюся часть ночи и утро и не чувствовал ни голода, ни боли. Рана только слегка ныла, подобно укусу пчелы. Через час после восхода Перрин выехал из леса всего в миле от дана Неда. Он рысью поскакал вверх по горе, затем спешился и завел усталого коня в ворота. Перрин услышал крики, к нему бежали люди, но внезапно в глазах у него помутнело. Он оставался на ногах из последних сил. Первой к нему подбежала Джил:

— Лорд Перрин! Они все погибли?

— Почти. Они в осаде.

Затем он потерял сознание и погрузился в благословенную тьму, где, как грезилось, ему навстречу вышел огромный олень.

* * *

Джил и слуга по имени Сейбин отнесли Перрина в большой зал и уложили там на стол. Джил смочила его покрытую кровавой коркой рубашку и сняла ее с раны, лихорадочно пытаясь вспомнить все, что Невин рассказывал ей о траволечении. Эти воспоминания, к несчастью, мало ей помогали, поскольку у нее не было нужных инструментов и очень мало трав. Единственным, что смог найти Сейбин, оказался розмарин, сорванный на огороде. По крайней мере, Невин всегда говорил, что любая зеленая трава лучше, чем никакой. Сняв, наконец, рубашку с раны, Джил отправила Сейбина за горячей водой и медом. Она осторожно смыла засохшую корку. Появился серый гном Джил, который забрался на стол — посмотреть.

— Не так плохо, как я боялась, — сказала ему Джил. — Видишь? Просто рассечена мышца, а большие кровеносные сосуды не задеты.

Гном кивнул с самым серьезным видом и склонил головку набок, задумчиво рассматривая находившегося без сознания человека. Внезапно он вскочил и зашипел, как кошка. Его маленький ротик широко раскрылся, демонстрируя клыки, гном вытянул вперед ручки и сжал ладошки так, что они стали напоминать когтистые лапы. Джил страшно удивилась, услышав, как он издал звук, и едва успела поймать гнома, когда он бросился на Перрина и попытался его укусить.

— Прекрати! — она слегка встряхнула гнома. — Что случилось?

Личико гнома исказила ненависть, но у нее в . руках он расслабился.

— Нельзя кусать лорда Перрина. Он болен. И ведь он никогда не делал тебе ничего плохого.

Гном покачал головой, словно пытаясь, что-то объяснить.

— Что? Послушай, маленький брат, почему бы тебе, не прийти позднее и не попытаться все объяснить?

Гном исчез как раз в тот миг, когда Сейбин вернулся вместе с конюхом. Джил промыла рану водой и велела Сейбину держать руки Перрина, а конюху — ноги. Сжав зубы, она вылила мед прямо в открытую рану. Взвыв от боли, Перрин забился на столе, пытаясь вырваться. Двое мужчин прилагали все силы, чтобы удержать его на месте.

— Простите, лорд, — твердо сказала Джил. — Но мне нужно очистить вам рану.

Мгновение он хватал ртом воздух, а затем повернул голову, чтобы взглянуть на нее.

— Забыл, где нахожусь, — пробормотал он. — Продолжай.

Джил взяла кусок чистой тряпки, сложила ее и всунула ему в зубы, чтобы он прикусил ее, после чего во второй раз промыла рану. Перрин содрогнулся и замер, и Джил подумала, что он снова потерял сознание, но его глаза оставались открытыми. Раненый упорно сопротивлялся боли, и это восхитило Джил. К счастью, худшее осталось позади. Она сделала припарку из листьев розмарина, положила их на рану и перевязала чистой тканью.

— Беноик, — произнес, наконец, Перрин. — Я должен поехать к Беноику.

— Нет, вы не можете ехать. Вы истечете кровью, если попробуете сесть в седло. Скажите мне, что ему передать, и я поеду сама.

— Отправляйся к моему дяде. Скажи ему, что Нед в капкане, он заперт в крепости Греймина, — Перрин мог только шептать. — Твой Родри все еще жив… он был жив, когда я видел его в последний раз.

— Спасибо, — Джил едва не разрыдалась, но заставила себя говорить ровным голосом. — Молюсь, чтобы он уцелел.

Пока Сейбин объяснял ей, кто такой Беноик и как добраться до Прен Клудана, Джил вырезала одного из вышитых волков с окровавленной рубашки Перрина, чтобы взять с собой и предъявить Беноику. Она оседлала двух лошадей. Пересаживаясь с одной на другую, она сможет мчаться с огромной скоростью. И только отъехав от дана, Джил призвала своего гнома, который мгновенно появился на луке ее седла.

— Ты можешь найти Родри? Ты можешь сообщить мне, жив ли он еще?

Гном кивнул, похлопал ее по руке и исчез. На дороге, где ее никто не видел, Джил позволила себе расплакаться.

Вскоре после рассвета на следующий день Родри взобрался на крепостной вал — посмотреть, что делается за стеной дана. В утреннем тумане просыпался вражеский лагерь: среди грязных шатров разводили костры, мужчины бродили вокруг, зевали и занимались лошадьми. Прямо перед лагерем, ближе к стене дана, начали возводить земляные укрепления и рыли канаву. Пока высота насыпи достигала двадцати футов. Вскоре канава и стена запечатают осажденных внутри и лишат какой-либо возможности сбежать. Впрочем, Наддрик мог бы и не надрываться на этих работах. Решение приняли. Вскоре лорды сдадутся и оправятся на виселицу, чтобы спасти женщин и детей. Родри хотел только, чтобы все произошло поскорее и тягостное ожидание закончилось. В четырнадцать лет он начал учиться быть готовым к смерти; в двадцать три он уже стал мастером этого умения, необходимого воину. Теперь решающий день наступил, и его вирд закончится в петле.

Умереть через повешение, быть брошенным в канаву с сотней людей, которые встретят тот же позорный конец, проклятый священством, лежать далеко от Элдиса, в могиле, над которой не выбито твое имя, уйти из мира, не оплаканным, умереть никем, серебряным кинжалом, которому сопутствовала только неудача — значит, таков его вирд? Родри потряс головой. Он просто не мог поверить, что все его неистовство в битве, воинская слава, странные предсказания двеомера и магические сражения привели его к подобному финалу. Эта мысль так парализовала его, что он не чувствовал страха и почти не печалился, его только окутывал мрачный хирейд — ведь никогда больше он не увидит Джил. А что если бы он поехал на восток, а не на запад и нанялся к Наддрику вместо Неда? Это было бы хуже, решил Родри. Он не хотел становиться участником бесчестья. Он умрет, а Наддрик продолжит жить, но, по крайней мере, Родри останется его честь, в то время как лорд ради ненависти забыл о своей.

Родри так погрузился в свои мысли, что когда кто-то потянул его за рукав, резко повернулся и выхватил меч. Серый гном Джил стоял на крепостном валу, улыбался ему и возбужденно подпрыгивал. Родри ощутил прилив надежды. Но как объяснить маленькому существу сложившуюся ситуацию? Как попросить его передать сообщение Джил? Хотя, с другой стороны, что она сможет сделать? Побежать к какому-нибудь великому лорду и сказать, что об этом ей сообщили простейшие духи? Надежда снова умерла.

— Я рад снова увидеть тебя, маленький брат, но ты понимаешь, какая со мной случилась беда?

К большому удивлению Родри гном кивнул, затем поднял вверх один длинный указательный палец — знак того, что следует быть внимательным. Внезапно, повсюду, вокруг появились простейшие духи — маленькие синие лешие, толстые желтые гномы, странные серые существа и разноцветные уродливые маленькие девочки. Родри никогда не видел их так много одновременно: на крепостном валу собралась огромная толпа.

— Что все это значит?

Когда серый гном щелкнул пальцами, простейшие духи выстроились парами, затем начали ритмично маршировать и каждый держал перед собой руку, словно придерживал ею кого-то. Серый гном встал во главе строя. Родри наконец понял.

— Армия! О, клянусь самим великим Белом, вы имеете в виду, что кто-то едет снять осаду? Вы показывали мне людей, которые держат за поводья лошадей?

Гном подпрыгнул и затанцевал, утвердительно кивая. С тихим шорохом остальные духи исчезли. Глаза Родри наполнились слезами, он вытер их и с трудом сглотнул перед тем, как заговорить:

— Это ты сказал Джил, что я угодил в ловушку?

На этот раз гном ответил отрицательно. Какое-то время он сосал пальчик, затем принялся ходить взад и вперед, имитируя неуклюжую походку кривоногого косолапого человека.

— Лорд Перрин? Ему удалось бежать?

Гном кивнул утвердительно, однако его личико было очень кислым. Он передернул плечами, словно от чего-то отмахиваясь, затем прыгнул на плечо Родри и поцеловал его в щеку перед тем, как исчезнуть. Родри откинул голову назад и засмеялся. Теперь ему предстояло убедить благородных господ, что спасение в пути и нет необходимости сдаваться. Но, конечно, не упоминая духов.

— О, конское дерьмо…

Все утро, наблюдая, как конные патрули кружат вокруг дана, Родри снова и снова обдумывал, как подступиться к делу, подбирал фразы, отказывался от них, пытался представить рассказ так и эдак. В конце концов, лорд Нед неуклюже взобрался по лестнице на крепостной вал и прохромал к Родри.

— Просто решил взглянуть на ублюдков. — Нед облокотился на стену и уставился вниз, его рыжие волосы странно потускнели в солнечном свете. — По крайней мере, скоро нас повесят, и все закончится.

— Ну, знаете, лорд, я только что думал о…

— Хорошо хоть после меня не останется вдовы. — Лорд продолжал говорить, словно не слышал осторожных слов Родри. — Клянусь яйцами Владыки ада, я всегда хотел, чтобы моя земля перешла к Перрину, если я умру, а теперь и он погиб.

Нед был готов расплакаться из-за смерти кузена, что удивляло Родри, который не считал нелепого Перрина такой уж большой потерей. Точнее сказать, не считал всего несколько часов назад.

— А что если Перрину удалось бежать с поля брани?

— Ха! А что если бы ворона запела, как маленький зяблик? Перрин не особо хорошо владел мечом, серебряный кинжал. После сражения ублюдки Наддрика добили всех раненых.

— Это так, но…

— Я знаю, что ты думаешь! — рявкнул Нед. — Зачем оплакивать несчастного Перрина? Для него же лучше, если он мертв.

— Я так не думал. Ничего подобного!

— Прости. Я забываю, что ты плохо знал его. Клянусь задницами богов, меня просто тошнит от всей этой болтовни. «Что не так с твоим жалким двоюродным братом, Нед? Как ты можешь терпеть его в своем дане, Нед? Он — ненормальный, он — полоумный, он такой и он сякой». А он совсем не был полоумным, клянусь адом! Немного… ну странным, может быть, но не сумасшедшим. — Нед тяжело вздохнул. — В любом случае это не имеет значения. Завтра утром я увижу его в Иных Землях.

— Лорд, он не умер.

Нед посмотрел на наемника так, словно думал, будто Родри и сам спятил. Это был критический момент. Родри собрался с силами и сделал глубокий вдох перед тем, как продолжить:

— Лорд, вы, вероятно, слышали, что люди Элдиса иногда обладают третьим глазом? Это так. Клянусь вам, что знаю в глубине души: Перрин жив и ведет сюда армию, чтобы снять осаду.

Нед прищурился.

— Посмотрите на меня, на презренного серебряного кинжала, — продолжал Родри. — Я участвовал во множестве сражений и драк. Большинство людей за всю свою жизнь даже не слышат о таком количестве битв. Кстати, мне и раньше угрожала виселица. Похож я на человека, который станет верить во всякие сказки, потому что не имеет смелости посмотреть смерти в глаза? Разве вы не смогли оценить мою смелость на поле брани?

Нед отвернулся и задумался.

— Я видел, как ты впадаешь в неистовство. Почему бы тебе и не обладать третьим глазом? Разве я могу судить о таких вещах? Но…

— Это все звучит безумно, но прошу вас, поверьте мне. Я знаю, что это так. Это приходит ко мне наподобие того, как человеку являются сны. Я знаю, что армия в пути.

— Но кто… о, боги, мой дядя! — внезапно Нед улыбнулся. — Несомненно, Перрин поехал бы прямо к Беноику. Ну, если он действительно жив.

— Я уверен, что жив. Клянусь вам в этом на моем серебряном кинжале!

— А это самая священная клятва для человека, вроде тебя, не так ли? А, клянусь черной волосатой задницей Владыки ада, какая в любом случае разница, повесят нас завтра или через неделю? Идем, серебряный кинжал. Убедим в твоей правоте союзников. Впрочем, я готов поспорить, они ухватятся за любую надежду, которая только забрезжит перед ними в этой непроглядной ночи.

* * *

Через четыре дня Джил вернулась в дан Неда с армией из двухсот двадцати человек — всеми, кого только смог собрать тьерин Беноик. Он использовал все способы, какие только мог изобрести — и призывал старых союзников, и требовал вернуть долги, и, откровенно, угрожал.

Когда боевой отряд въехал во двор, Сейбин выбежал навстречу, схватился за стремена тьерина в знак почтения и принялся пересказывать все, что услышал от Перрина за последние несколько дней. Джил бросила поводья конюху и поспешила в большой зал, где Перрин лежал на кровати Неда. По обеим сторонам от него удобно устроились крупные охотничьи собаки, с которыми ходят на дикого кабана, а три стройные гончие сидели у раненого в ногах. Джил прогнала собак и уселась на краю кровати, чтобы осмотреть своего пациента, глаза которого были ясными и внимательными, а щеки больше не горели от лихорадки.

— Хорошо заживает? — спросила Джил.

— Да. Слышу снаружи шум — ты вероятно привела моего дядю. Я знал, что он придет. Не будь меня и Неда, которых можно бранить и распекать, он бы давно заскучал.

При этих словах в помещение зашел Беноик, нетерпеливо похлопывая по бедру парой латных рукавиц.

— Ты — придурок, Перро! А Нед — придурок вдвойне! Но Наддрик — ублюдок и сын шлюхи, если у него хватило наглости осаждать моего родственника! Отлично! Прогоним его! Ты с нами?

— Да. Волк может бегать и на трех лапах.

— Минутку, лорд, — вставила Джил. — Если вы поедете, то рана снова начнет кровоточить.

— Пусть. Я должен отправиться с ними. Видишь ли, я могу провести армию по прямой, через лес. Мы срежем двадцать миль и таким образом сбережем целую ночь.

— Отлично! — воскликнул Беноик. — Рад видеть, что ты наконец показал какую-то силу воли, парень. Не беспокойся, Джил. Мы вытащим твоего приятеля из этого дана и постараемся сделать это побыстрее. Проклятые черви, вздумали разинуть жвала на моего родича!

— Ваша светлость очень благородны и щедры. Будь я бардом, я превознесла бы ваше имя за это.

Джил легко поклонилась и ушла, оставив их вдвоем. Во дворе несколько вассалов Беноика совещались со своими капитанами, воины снимали седла с лошадей и стреноживали их во дворе, поскольку в конюшне для всех не хватало места. Джил отправилась к воротам и спустилась до половины склона, где и устроилась в одиночестве. Она призвала серого гнома, который тут же появился.

— С Родри все в порядке?

Гном кивнул, уселся на корточки перед Джил и стал ковыряться ногтем в зубах.

— Ты так до сих пор и не объяснил мне, почему ненавидишь лорда Перрина.

Гном раздраженно сморщился, продолжая копаться в клыках, пока они не стали достаточно чистыми.

— Давай, выкладывай, маленький брат. По крайней мере, ты можешь мне сказать, почему он так тебе противен. Или это трудно объяснить?

Гном неохотно кивнул.

— Ну, давай посмотрим. Он причинил зло тебе или кому-то другому из духов?

«Нет, он этого не делал.»

— А он может вас видеть?

«Очевидно, нет.»

— Он злой человек?

Гном нахмурился в задумчивости, затем помахал руками в воздухе, словно желая сказать: «Не совсем».

— Знаешь ли, мне очень трудно придумать еще какие-то вопросы.

Гном улыбнулся, прижал ручки к вискам, словно жалуясь на головную боль, и исчез. Джил предполагала, что никогда не узнает причину этой странной неприязни, но пока гном ведет себя прилично, не щиплет лорда и не путает ему волосы, это не играло особой роли. Во всяком случае, не теперь, когда ей нужно беспокоиться о безопасности Родри. Джил решила, что не может просто сидеть в гниющем дане Неда и ждать новостей.

Поскольку у нее имелись своя кольчуга и щит, на следующий день Джил вооружилась вместе с боевым отрядом. После того, как армия собралась перед воротами, Джил подвела коня в самый конец строя. Поскольку этих людей спешно собирали с бору по сосенке у различных союзников и вассалов Беноика, все, кто вообще обратил на нее внимание, приняли ее за серебряного кинжала, нанятого кем-то из лордов. Единственное, что имело для них значение, — это появление еще одного меча. А кто он, этот меч — дело десятое.

Джил держалась особняком и ни с кем не разговаривала. Таким образом ей удалось избежать разоблачения весь тот день, потому что Перрин ехал впереди. Он увел армию с широкой дороги в лес и двинулся по такой узкой тропе, что солдатам пришлось ехать в затылок друг другу. Весь день они огибали горы и пробирались между деревьев такими путаными тропами, что Джил лишь молилась о том, чтобы не потеряться в этой глухомани. Ей очень хотелось верить, что Перрин выведет их к цели. Она также поняла, почему все запасы провианта разместили на вьючных мулах, а не на телегах: очевидно, Беноик прекрасно знал, чего ожидать от племянника. Однако когда вечером они разбили лагерь на горном лугу, Джил поймали. Беноик был отличным командующим и поэтому лично прошелся по лагерю, чтобы поговорить с людьми. Когда он добрался до Джил, то мгновение неотрывно смотрел на нее, потом разразился смехом.

— Неужели все мои люди ослепли? Сколько угодно закрывайся своей кольчугой, но ты, Джил, не похожа на парня. Что ты делаешь с армией?

— Ваша светлость, мой мужчина — это все, что у меня есть в этом мире. Я должна как можно быстрее увидеть его собственными глазами.

— Хм. Во всяком случае, мы не можем отправить тебя назад. Ты только потеряешься, если попробуешь петлять оленьими тропами, как это делает Перро. Тебе лучше заночевать рядом со мной. Можешь заодно взглянуть на рану Перрина. А мои ребята будут знать, что ты находишься под моей защитой.

Когда Джил перенесла свое имущество к костру тьерина, то обнаружила там Перрина, сидевшего спиной к седлу. Бледный от измождения, он поднял глаза и улыбнулся ей.

— Я так и думал, что ты найдешь способ отправиться с нами, — сказал он.

— Почему, господин?

— О… э-э… просто подумал, что ты такая девушка. Надеюсь, Родри тебя достоин.

— Я считаю, что да, господин.

Перрин кивнул с отсутствующим видом, затем уставился в огонь. Ее поразила его грусть, эта постоянная меланхолия, от которой появлялись морщины на лице, слишком молодом, чтобы их иметь, — словно Перрин находился в ссылке, а не среди родственников. Вот загадка! На следующее утро Джил увидела еще одну непонятную вещь, связанную с молодым лордом. Поскольку она ехала сразу же за ним, то могла видеть, как он выбирает дорогу. Когда они подъезжали к месту, где тропа разветвлялась надвое, Перрин взмахивал рукой, приказывая армии встать, а сам проезжал несколько шагов вперед и сидел на коне, склонив голову набок, и, тупо оглядываясь по сторонам, словно принюхивался к ветру. Мгновение он выглядел так, словно ему очень не по себе, а затем внезапно расцветал улыбкой и вел отряд с полной уверенностью. На нее также произвело впечатление то, как он ездит верхом. Поводья почти все время были закинуты за луку седла, а Перрин направлял коня коленями и сам раскачивался в такт движениям животного, сохраняя идеальное равновесие. И это — несмотря на то, что одна рука была у него на перевязи. Верхом он выглядел гораздо более грациозным, словно странные пропорции его тела были специально приспособлены для того, чтобы человек с конем составляли единое целое.

Примерно за два часа до заката Перрин нашел для армии большой луг, на котором разбить лагерь, и объявил, что они находятся в шести милях от дана Греймина. Солдаты занялись лошадьми, а Джил заново перевязала рану Перрина, из которой сочились кровь. Хотя он говорил, что слишком устал и не хочет есть, она заставила его проглотить немного сыра.

— Завтра мы доберемся до дана, — заметил он. — И тогда я смогу отдохнуть. После сражения, я имею в виду.

— Вы не можете сражаться! — возразила Джил. — Если вы попытаетесь махать мечом, рана снова откроется.

— О, не надо об этом беспокоиться. Я просто поезжу по краю. Посмотрю, что удастся увидеть.

Это было такое безумное заявление, что Джил не нашлась, что ответить.

— О… э-э… ну, я слышал, как мой дядя разговаривал с другими лордами. Они думают прямо с ходу начинать сражение. — Перрин выглядел искренне огорченным. — Обязательно будут раненые лошади, не исключено, мне удастся отвести их в безопасное место.

— О, я забываю, насколько здесь ценятся лошади.

Перрин кивнул, уставившись в огонь, словно над чем-то очень глубоко задумался. Он заговорил снова только через несколько минут.

— Я очень надеюсь, что Нед и Родри все еще живы.

Хотя Джил твердо знала, что живы, она не могла сказать этого Перрину.

— И я тоже, — проговорила девушка. — Кажется, вы очень высоко чтите своего двоюродного брата, господин.

— Я вовсе не почитаю его, потому что на самом деле он совершенно не достоин почтения. Но я его люблю. Мы вместе были пажами в дане Беноика. Я думаю, что спятил бы, если бы не Нед.

— Неужели тьерин был таким суровым?

— Нет, конечно, нет. Дело во мне, видишь ли. Я просто… ну… о… э…

Ожидая окончания фразы, Джил задумалась, не пошли ли прахом все попытки Неда сохранить чудаковатому кузену рассудок. Наконец Перрин поднялся и отправился к своим одеялам. Больше он не произнес ни слова.

* * *

— Ты уверен, что все произойдет сегодня? — спросил Греймин.

— Как и в том, что светит солнце, — ответил Родри. — Ваша светлость, я знаю, что похож на безумца, но клянусь: армия Беноика совсем близко. Нам нужно быть готовыми к вылазке. Если они не придут, то ваша светлость вправе считать меня сумасшедшим. Тогда мы все можем сдаться и покончить с этим.

Греймин долго смотрел на наемника — с сомнением и вместе с тем со странным благоговейным трепетом. На плече Родри нетерпеливо ерзал серый гном. Наконец тьерин кивнул.

— Ты прав, серебряный кинжал, — он повернулся к своему капитану: — Пусть люди вооружаются. Так или иначе, сегодня все закончится.

Гном схватил Родри за волосы, дернул и исчез. Боевой отряд выстроился за воротами; наблюдатели забрались на крепостной вал. Ожидание продолжалось под палящим солнцем. Люди уселись на булыжники. Никто не разговаривал, только время от времени кто-нибудь смотрел на Родри, нахмурившись в задумчивости, словно считая, что они все спятили, поверив словам серебряного кинжала. Внезапно послышался радостный крик:

— Из леса выезжают всадники! Вижу герб клана Волка! Это Беноик, клянусь богами!

Крича и смеясь, солдаты вскочили на ноги. Нед обнял Родри за плечи и прижал его к себе, полдюжины солдат разом хлопали его по спине. По приказу тьерина двое слуг подняли бревно, на которое запирались ворота. До собравшихся внутри дана уже доносился шум битвы: кричали воины, трубили рожки, лошади ржали, и сквозь все эти звуки прорывался лязг металла. Родри начал смеяться — вначале это было лишь невнятное бормотание себе под нос. Ему стало легко, ноги сделались невесомыми и, казалось, он парит на булыжниками.

— Не забудь! — прошипел Нед. — Мы идем на Наддрика.

Родри кивнул. Он продолжал смеяться. Со стоном и скрипом ворота раскрылись. Крича и толкаясь, боевой отряд выбежал наружу. Солдаты неслись по узкому проходу, как листья и щепки, запруживающие ручей, который подталкивает их, рвет и наконец, вспениваясь, прорывается наружу. Внизу, под горой, во вражеском лагере кричали и толкались. Началось кровавое сумасшествие. Половине людей Наддрика не хватило времени вооружиться; те, на ком все-таки оказались кольчуги, пытались удержать земляные укрепления. Но противиться кавалерийской атаке, имея лишь мечи и ни единой пики, оказалось практически невозможным. Лошади падали, ржали и вставали на дыбы; в ответ на каждую потерянную лошадь погибали трое или четверо врагов. Внезапно послышался крик:

— Противник в арьергарде! Противник в арьергарде!

Смех Родри звучал теперь куда громче и напоминал вой, когда осажденные понеслись вперед. Защитники земляных укреплений сломались под натиском конницы. Они повернулись и побежали — но лишь для того, чтобы столкнуться с новой угрозой: Греймин повел своих людей вниз по склону.

— Вон он! — завизжал Нед. — С украшенным щитом!

Крупный плотный мужчина в кольчуге, но без шлема несся через поле брани. Он отступал. Серебро его щита вспыхивало на солнце. Родри пошел на него. Смех серебряного кинжала прекратился, потому что он думал только о том, как добежать до врага. Вскоре Родри оставил далеко позади раненого Неда. Наддрик замедлял ход, он тяжело дышал, хватал ртом воздух. Затем он подвернул ногу и пошатнулся, Родри тотчас молниеносно подскочил к нему и отрезал от товарищей. Мгновение они просто смотрели друг на друга и тяжело переводили дух. Губы Наддрика шевелились под светлыми усами.

— Так вот, значит, каков человек, который собирался убить всех женщин и детей в дане, — произнес Родри.

Холодный, безумный смех вырвался из горла серебряного кинжала. Когда Родри сделал выпад, Наддрик уклонился, подняв щит и меч. Он ловко парировал удары, держа щит выше обыкновенного, чтобы прикрыть голову без шлема, и быстро сделал выпад в сторону Родри. Внезапно среди черного дыма взметнулось пламя: кто-то поджег шатры. Родри провел обманный маневр, заходя сбоку, и ударил; Наддрик, едва успел отбить удар, отпрыгнул назад и стал кружить. Когда Родри развернулся, чтобы смотреть противнику прямо в лицо, на обоих полетели дым и пыль, более густые, чем морской туман. Оба подавились и закашлялись. Запах гари привел Родри в неистовство.

Давясь от удушья, он завыл и бросился в атаку, дикий, как раненый лев, он бил, парировал удары, ругался и кашлял, в то время как Наддрик лишь отчаянно пытался спастись. Он отражал удары одновременно мечом и щитом, почти не нападая. Даже охваченный приступом безумия, Родри видел, что лорд устает. Наемник снова провел обманный маневр, быстро уклонился и отскочил. Наддрик попытался догнать врага — но действовал усталый и тяжеловесный лорд слишком медленно. Сильный удар Родри попал по шее сбоку. Послышался отчаянный крик, который сменился страшным булькающим звуком, и Наддрик упал — сперва на колени, а после набок. Кровь, пульсируя, хлестала из разрубленной артерии.

Приступ неистовства у Родри закончился, и его охватила паника. Где-то здесь лежит Джил, мертвая или раненая, где-то в этом огне находится его женщина. Он знал это, хотя и понимал, что ведет себя как безумец. Родри слышал, как Нед выкрикивает его имя, но повернулся и понесся к горящим шатрам — точно так же слепо, как атаковал Наддрика. Внезапно он услышал стук копыт и увидел, как из тьмы выезжает конь. Покрытая сажей, бледно-золотистая шкура Восхода светилась сквозь тьму.

— Родри! — закричала Джил. — Ко мне, за спину! Лошади Наддрика вот-вот побегут.

Родри убрал меч в ножны и вскочил на коня. Не успел он устроиться, как Джил пустила Восхода рысью.

— Что ты здесь делаешь?

— Спасаю тебя. Я слышала твой смех. Оглянись. Лошади бегут?

Когда Родри оглянулся, то мало что увидел в дыму и пыли, но все-таки различил силуэты коней, которые двигались от горящего лагеря.

— Клянусь богами! Кто-то их выводит.

— Наверное, сама Эпона. Когда несколько минут назад я проезжала мимо, они дико ржали и натягивали веревки.

Джил приостановила коня, повернулась в седле и удивленно взглянула на Родри. Он обнял ее и поцеловал. Джил рассмеялась и оттолкнула его.

— Ты мне сейчас шею сломаешь. Подожди немного, любовь моя.

В это мгновение Родри вспомнил, что они находятся посреди сражения, но он когда огляделся по сторонам, немного оглушенный, как и всегда после приступа неистовства, то понял, что сражение уже практически закончилось. Наддрик оказался в меньшинстве, большую часть его людей убили, а нескольких оставшихся взяли в плен. Джил с Родри спешились и пошли пешком, ведя коня в поводу. Родри увидел, как Нед разговаривает с Греймином над трупом Наддрика.

— Иди сюда, серебряный кинжал! — крикнул ему Нед. — Ваша светлость, вот человек, который прикончил ублюдка.

— Тебя за это наградят, серебряный кинжал, — сказал Греймин. — Получишь хорошую награду за все, что ты сделал для меня.

Тьерин опустился на колени, достал свой меч, взял его двумя руками и одним быстрым ударом отрубил Наддрику голову. У Родри скрутило живот — этот поступок тьерина был неблагочестивым. Греймин схватил голову за волосы и встал, глядя на окружающих так, словно бросал им вызов — посмеют ли они возразить ему. А после ушел, и голова врага болталась у него в руке. Хотя жрецы давно запретили отрезать головы и забирать их в качестве трофеев, — и, даже проклинали тех, кто это делает, — вид Греймина затронул что-то в глубине души Родри, подобно тому, как одна струна арфы начинает звучать, когда поет другая. Хотя Джил и Нед следили за тьерином с искренним отвращением, Родри почувствовал мрачное удовлетворение.

— Я бы сделал то же самое с человеком, который угрожал моей жене и родственникам, — сказал Родри.

— Ну, — Нед бросил на него короткий, испытующий взгляд. — Его определенно вынудили.

Перед тем, как отправиться в дан, Родри наклонился над обезглавленным трупом, обыскал его и забрал все ценные мелкие вещи — монеты, брошь в виде кольца, украшенные золотом ножны и серебряную пряжку ремня. Работа по найму подошла к концу, а серебряному кинжалу нужно думать, на что жить на долгой дороге.

Когда запылали шатры, Перрин ехал по краю поля битвы, собирая раненых лошадей и отводя их в безопасное место, подальше от земляных укреплений. Он не сразу понял, что означает этот дым, — пока гнедой конь, на котором он сидел, не стал нервно фыркать и пританцовывать. Тогда Перрин вспомнил лошадей Наддрика, стреноженных за шатрами. Перрин выругался, повернул коня и галопом помчался прямо к лагерю противника. Вначале его конь сопротивлялся и упрямился, но Перрин говорил с ним и хлопал по спине, успокаивая, пока животное не набралось смелости и не позволило вести себя в сторону огня.

Лошади находились между пожаром и земляными укреплениями, они вставали на дыбы и кричали тем жутким получеловеческим криком, который лошадь издает только в ужасе. Они лягали конюхов и в отчаянии натягивали веревки, которыми их стреножили. Перрин обвязал поводья вокруг луки седла, направляясь прямо в центр паники. Хотя его конь дрожал, то и дело угрожая взбрыкнуть и сбросить седока, животное продолжало послушно идти дальше, пока Перрин увещевал других коней. Слова лились из него потоком, он улыбался своей особой улыбкой конокрада, гладил, хлопал, подгонял лошадей, и в некотором роде напоминал главного жеребца в табуне, который устанавливает порядок, покусывая, подталкивая плечом и любовно потираясь об остальных коней. Паника среди лошадей начала спадать. Приплясывая и покрываясь серой пеной от страха, они сгрудились вокруг Перрина, окутанные дымом. Наконец конюхи смогли перерезать веревки

— Выводи их! — крикнул один. — И пусть боги благословят тебя.

Перрин махнул рукой, потом закричал и повел табун вперед. Они обошли наружные полевые укрепления и вырвались из горящего лагеря, как раз когда дождь искр и тлеющие куски ткани начали падать. Перрин кричал без слов, и кони понеслись галопом к безопасному лугу. Оглянувшись, Перрин едва мог различить дан, наполовину скрытый в дыму и пыли. Окруженный лошадьми, он ждал полчаса, пока дым немного не рассеялся. Когда он повел табун назад, Нед выехал ему навстречу.

— Я тебя искал, — сказал Нед. — Я предполагал, что ты — единственный человек на земле, способный спасти лошадей Наддрика.

— О… э-э… ну, видишь ли, они мне доверяют.

Мгновение двоюродные братья просто смотрели друг на друга.

— Э… ну, — промямлил Перрин наконец. — Ты думал, что меня убили во время первой стычки?

— Думал. А теперь вижу, что мне не повезло.

— И я от тебя тоже так и не избавился.

Они склонились с седел, сжали руки и улыбались так, что, казалось, эти улыбки никогда не сойдут у них с губ.

Вернувшись в дан, двоюродные братья передали лошадей слугам, а сами отправились в большой зал, где за столом для хозяев и почетных гостей шло совещание. Мелкие лорды и союзники просто слушали, а Беноик и Греймин спорили, оба с красными лицами. Они отчаянно кричали друг на друга.

— Послушай меня, ты! — орал Беноик. — Ты сам все испортил. Теперь брату Наддрика будет трудно уладить это мирным путем. Что он скажет, когда получит тело брата, состоящее из двух кусков?

— Может говорить все, что хочет, будь он проклят! С кем он будет против меня сражаться? С призраками из Иных Земель?

— А как насчет союзников Наддрика? Думаешь, их матери смогли родить только по одному сыну? Разве у них нет дядьев, чтобы отправиться мстить за племянников?

Греймин промолчал и начал поглаживать усы.

— Если ты хочешь покончить с этим, то тебе лучше незамедлительно отправить посыльных в дан Дэверри, и, просить вмешаться самого короля, — продолжал Беноик. — Если ты так поступишь, то я тебя поддержу в этой войне. Хотя бы ради моего несчастного племянника. Если же нет, то я немедленно увожу моих людей. И Неда вместе с ними.

У Беноика всегда был талант к шантажу.

— Решено, — объявил Греймин. — Я прямо сегодня отправлю гонцов.

Беноик удовлетворенно кивнул, встал и жестом приказал Неду и Перрину следовать за ним.

— Пошли, ребята. У нас есть раненые, о которых стоит позаботиться. Серебряный кинжал заслужил награду. Именно он зарезал Наддрика, да? Ха! Проклятый ублюдок заслужил это — быть зарезанным проклятым серебряным кинжалом.

Хотя у Перрина от усталости кружилась голова, он отправился вместе с ними, потому что боялся признаться дяде в своей слабости. Они нашли Родри у двери. Он пил эль, как воду, а Джил улыбалась ему так, словно считала, что он в одиночку выиграл сражение. Перрин вздохнул от этой жестокой несправедливости. Почему она так искренне любит наглого, неистового парня? Джил нравилась Перрину. Привлекательная девушка, полудикая и странствующая со своим конем золотистого окраса, который так ей подходит. Но она также связана с лучшим фехтовальщиком, которого Перрин когда-либо видел. Родри вызывал у него ужас.

— Ну, серебряный кинжал, — заговорил Беноик. — Ты вдвойне отработал стоимость найма. Приходится порой слышать о людях с третьим глазом, которые предвидят смерть или кораблекрушения, или что-нибудь столь же плохое, но ты увидел хорошее — и твой талант оказался очень кстати.

— Благодарю, ваша светлость. Мы, люди Элдиса, несколько своеобразны.

Прочие засмеялись шутке, а Перрину от нее стало не по себе. Что-то в этом серебряном кинжале было странное. Перрин не мог облечь свои ощущения в слова, но у него словно зудело где-то внутри, вызывая чувство, подобное тому, которое обычно предупреждало его о том, что он следует не той дорогой.

Родри не только представлял для него опасность; он был укором, частью проклятия или… чего-то неясного. Перрин озадаченно потряс головой, а этого делать не следовало.

Внезапно комната поплыла у него перед глазами и из ниоткуда поднялся потрескивающий золотистый туман. Он услышал, как Нед что-то крикнул, а потом потерял сознание. Хотя Перрин очнулся на короткое время, пока Нед с Беноиком устраивали его на кровати, он заснул прежде, чем они успели выйти из комнаты. Он проспал весь день, и ему снилась Джил.

На следующий день все уцелевшие мужчины в дане выехали вместе с господами благородного происхождения, чтобы с почестями вернуть тела Наддрика и его союзников. Но на самом деле это был готовый к сражению боевой отряд — на тот случай, если родственники Наддрика решат продолжать кровную вражду.

Все утро Джил помогала жене Греймина Камме ухаживать за ранеными. В Кергонни такая работа обычно падала на плечи господских и солдатских жен, поскольку в провинции не было достаточного количества лекарей. В полдень они обе с удовольствием умылись и посидели за легкой трапезой, состоящей из хлеба и сыра.

— Спасибо за помощь, Джил. Ты многое умеешь.

— Я рада помочь. За свою жизнь я видела много кровопролития.

— Это неизбежно, раз ты следуешь по дорогам за своим серебряным кинжалом. Он красивый мужчина, не так ли? Могу понять, как он вскружил голову молоденькой девушке. Но разве ты никогда не жалела о том, что поехала с ним? Ты, наверное многое оставила ради своего Родри.

— Нет, госпожа. Все, что я когда-либо знала в жизни, — это нищета. Родри никогда не дает мне голодать и… ну, этого для меня достаточно.

Камма уставилась, прикусила язык, чтобы не сказать какую-нибудь грубость, а затем виновато улыбнулась. Джил решила, что пора сменить тему.

— Кажется, рана лорда Перрина хорошо заживает. Я очень рада. В конце концов, ведь Родри обязан ему жизнью.

— И мы все тоже, — на мгновение лицо Каммы стало очень усталым и вытянулось. — В его клане рождаются упрямые люди. Самые упрямые во всем Кергонни.

— Вы хорошо знаете его клан?

— Да. Его тетка и мать — мои кузины. Точнее, мне следует сказать, его мать была моей кузиной, бедняжка. Видишь ли, она умерла несколько лет назад. Но тетя Перрина Гверна жива и здорова, и мы часто встречаемся. На самом деле Гверна и воспитала его. Видишь ли, Перрин — младший из семи детей, и его мать так никогда и не оправилась после его рождения. Беременность протекала тяжело, постоянные кровотечения и сильные боли, да и родился он семимесячным, а не девятимесячным, как положено.

— Клянусь самой Богиней! Удивительно, что ребенок выжил.

— Мы с Гверной тоже удивлялись. Он появился на свет крошечным, но здоровым. Гверна нашла кормилицу и заставила девушку носить Перрина в люльке, висевшей у нее на груди, под платьем, день и ночь, чтобы согревать его своим теплом, и девушка целый день сидела у огня. Я думаю, что это-то его и спасло, поскольку его постоянно держали в тепле. — Женщина замолчала и задумалась. — Может, трудное начало жизни сделало его таким странным, беднягу. Гверна всегда называла его подменышем. Все эти старые сказки, когда духи крадут человеческого детеныша и вместо него оставляют одного из своих. Глядя на Перрина, невольно о них вспоминаешь.

Джил внезапно задумалась о Перрине. Старый предрассудок может оказаться правдой, но серый гном материализовался на столе и ухмыльнулся так презрительно, глядя на Камму, что, казалось, он с огромным презрением относится к самой идее чего-то подобного. Гном уселся рядом с подносом, на котором лежал сыр, и опустил подбородок на руку, слушая.

— Нехорошо, что я говорю про него такие вещи теперь, когда он вырос и стал мужчиной, — продолжала Камма, — но если бы ты видела его в детстве, Джил, то ты бы поняла меня. Он был тощим маленьким мальчиком, а его рыжие волосы всегда напоминали гнездо дрозда, сколько бы Гверна их не расчесывала. — Камма улыбалась, с удовольствием воспоминая о лучших временах. — И он всегда удирал в горы или лес, при каждой возможности. И обычно плакал каждую осень, когда начинал идти снег, потому что ему придется несколько месяцев оставаться в доме. Как-то раз он вовсе убежал из дома. Ему было не больше восьми. Греймин и я поехали навестить Гверну и Беноика, а Перрина поймали, когда он пытался стащить медовик в кухне. Ну, все дети этим занимаются, но Беноик впал в ярость. Он собирался выпороть парня. Маленький Нед все умолял и умолял дядю пощадить Перрина, и Беноик смилостивился. А на следующее утро Перрина не оказалось дома. Гверна отправила всех мужчин дана искать его. Мы жили там две недели, и никто его не нашел. Гверна плакала, думая, что он умер от голода или утонул. Я и сама так решила. Но потом, когда настала зима, Гверна отправила мне сообщение. Едва пошел снег, как Перрин появился у ворот, грязный и потрепанный, но не оголодавший. Три месяца он в одиночку прожил в горах.

— Боги! А что он рассказал?

— Ну, он ведь слышал, как все называют его подмененным ребенком, поэтому втемяшил себе в голову, что ему следует отправиться жить с простейшими духами. Но он их так и не нашел, бедняжка. Несчастная Гверна, она так плакала над ним. И даже Беноик стал с ним помягче. По крайней мере, на какой-то период.

Джил хотелось бы еще послушать, но предмет воспоминаний самолично появился в зале и подошел к столу. Гном оскалился и исчез.

— Перро, тебе нужно лежать, — сказала Камма. — Кто-нибудь из слуг принесет тебе поесть.

— Скучно лежать в кровати.

Прижимая раненую руку на перевязи к груди, Перрин уселся за стол напротив Джил. У него под глазами выделялись синяки, напоминающие пятна сажи.

— Лорд, вам на самом деле следует отдохнуть, — обратилась к нему Джил.

— Я никогда не поправлюсь, если буду заперт, как свинья в свинарнике. Я хочу пойти в лес и посидеть там немного.

Вкупе с рассказом Каммы его желание приобретало странный смысл. Из чувства долга перед человеком, который спас Родри жизнь, Джил оседлала его серого в яблоках мерина, помогла ему сесть, а затем вывела коня из дана. Внизу, на поле, осталась только часть земляных укреплений. Люди Беноика уже сложили тела убитых в канаву и забросали землей. Джил с Перрином миновали этот мрачный шрам на теле земли и добрались до края леса. Там они нашли место среди сосен, где землю покрывал толстый слой иголок, а солнечный свет проникал между веток. Вздохнув от удовольствия, Перрин прислонился спиной к дереву.

Оказавшись на свободе, он действительно выглядел немного окрепшим, щеки у него порозовели и глаза блестели.

— Очень приятно, что ты, Джил, так со мной занимаешься. Спасибо.

— О, не за что! Я вам многим обязана за спасение Родри.

— Нет, не обязана. Я сделал все это ради Неда и себя самого. Что мне оставалось? Лечь на поле и позволить им убить меня? Я даже не вспомнил о Родри. Поэтому благодарить меня не за что.

— Я никогда не встречала никого, кто бы думал, как вы, лорд. Вы… как священник.

— Все так говорят. Знаешь ли, я хотел стать священником. Мой дядя из-за этого пришел в ярость, а отец просто посмеялся.

— Не могу представить, чтобы Беноик позволил кому-то из своих родственников служить Белу.

— О, не Белу. Я хотел стать жрецом Керуна, но даже не смог найти храм моего бога.

Джил очень удивилась. Она мало знала о поклонении Керуну. Только то, что это — один из темных богов Времен Рассвета, которых заменили другие, когда набрали силу культы Бела и Вуда. Бог-олень считался богом охоты, в то время как Бел управлял земледелием и оседлой жизнью. Джил смутно помнила, что вроде бы первого убитого в новом году оленя следовало жертвовать Керуну, но сомневалась, что кто-то теперь это делает.

— Керун — великолепный бог, — заметил Перрин.

— Ну, все боги великолепны, — сказала Джил на тот случай, если кто-то из них подслушивает.

— О, да, но Керун — единственный, кто… о… э-э…ну, как кажется, мне подходит. — Перрин долго думал. — О, э… мне следует сказать, что Керун — единственный бог, которому я подхожу. Или что-то в этом роде. Я всегда чувствовал, что если буду молиться другим, они воспримут это, как оскорбление.

— Что? О, послушайте, не нужно быть таким суровым к самому себе. Богиня Луны — мать всех нас, и она, и Три Матери выслушают молитву любого.

— Не мою. Луна — не моя мать.

Джил предполагала, что подобное заявление — почти богохульство. И все же она знала о богах недостаточно, чтобы опровергать слова Перрина или обсуждать тонкости поклонения божествам.

— Учти, дело не в том, что мне нравится быть таким, — продолжал Перрин. — Просто я знаю это сердцем. Керун — единственный бог, который меня примет. Я хотел бы быть его жрецом, жить где-нибудь в дикой местности и отправлять его обряды. Видишь ли, я даже не могу найти никого, кто бы достаточно знал об этом.

— Может, вам стоит съездить в дан Дэверри? Мне говорили, что там остались древние храмы. И тамошние священнослужители знают все. Готова поспорить, там обязательно сыщется какая-то книга. Наймете кого-нибудь, кто сможет прочитать ее для вас.

— Прекрасная мысль! — Перрин улыбнулся ей. — Ты на самом деле восприняла мои слова серьезно, не так ли?

— Конечно. Мой отец всегда говорил: если человек хочет стать священнослужителем, то боги облагодетельствуют тех, кто помогает ему в этом.

— Похоже, твой отец — прекрасный человек. Но никто никогда не воспринимает меня серьезно, даже Нед. Конечно, он заботится обо мне и защищает меня, и все такое, но, видишь ли, он считает меня сумасшедшим, хотя сам никогда не признается в этом.

— Я не считаю вас сумасшедшим.

— Правда?

— Да. Буду с вами честной, господин. Я думаю, что вы — странный человек, но на долгой дороге мне приходилось встречать и более странных людей. В сравнении с некоторыми из них вы… ну… вполне обычный.

Перрин тряхнул головой и рассмеялся. Джил удивилась его смеху, глубокому, приятному и искренне веселому, и поняла, что ожидала смеха, подобного речи: прерываемого паузами и странного.

— Может, мне на самом деле стоит поехать в дан Дэверри и посмотреть мир, — наконец сказал Перрин. — Думаю, мне удастся собрать денег по братьям. Видишь ли, они, вероятно, охотно дадут мне средства, чтобы на какое-то время отделаться от меня. Спасибо, Джил. Я никогда об этом не думал. Я ненавижу города. Мне никогда не приходило в голову, что в них можно найти что-то стоящее.

— Ну а мне они нравятся. Да, там много вони, но всегда найдется что-то интересное даже среди неприятных запахов.

Перрин улыбнулся, глядя на нее с такой теплотой, что Джил насторожилась, вспомнив, что они вдвоем и скрыты ото всех. Поскольку она знала, что запросто справится с Перрином, то не боялась его. Однако могли возникнуть неприятности с Родри. Джил не желала видеть бедного Перрина погибшим от рук своего ревнивого мужчины. Почувствовав, что ее настроение переменилось, Перрин вздохнул и отвернулся.

— О… э-э… ну, из меня наверное мог бы получиться хороший священнослужитель. Воин-то из меня жалкий.

— Не надо себя оговаривать.

Перрин кивнул с отсутствующим видом. Она ждала, чтобы он продолжил, и ждала, и ждала, пока, минут через двадцать, не поняла, что он способен часами сидеть молча. И хотя Перрин не интересовал Джил как мужчина, но как загадка — он очаровывал.

* * *

В тот вечер армия разбила лагерь, примерно в двадцати милях к северо-востоку от дана Греймина, на том самом месте, которое стало предметом спора и привело к войне. Здесь солдаты и останутся, пока посыльный ездит к брату Наддрика. Поскольку погода стояла теплая, телегу с останками благородного господина разместили на большом удалении от лагеря и так, чтобы ветер не приносил в лагерь запах разложения. Как заметил Нед в разговоре с Родри, Эйгвик даже не станет разворачивать труп брата, чтобы посмотреть, как его изуродовали.

— Будем надеяться на это, лорд, — ответил Родри. — А далеко ли до дана лорда Эйгвика?

— Десять миль. Если повезет, он появится к закату завтрашнего дня.

Они вместе отправились назад в лагерь, который широко раскинулся по всему лугу. Сумерки сгущались и небо сильно потемнело, однако Родри прекрасно видел своим полуэльфийским зрением. Когда они проходили мимо зарослей кустарника, он заметил, как что-то в них пошевелилось, и остановился, чтобы рассмотреть получше. Вряд ли заяц или какой-то другой зверек осмелился подойти к людям так близко. Среди искривленных стволов, между которых росли кусты, скорчился один простейший дух. Родри никогда не видел никого ему подобного: это был деформированный гном черного цвета, с длинными клыками, выпученными глазами и красными когтями. Мгновение он в ужасе смотрел на Родри, а затем исчез.

— Что-то не так? — спросил Нед.

— Ничего, лорд. Просто почудилось… как будто кто-то здесь что-то обронил… Какую-то вещицу… Но это оказался лишь камень.

Позднее, когда они устроились возле костра, у Родри возникло чувство, что за ним наблюдают. Тщательно осмотревшись по сторонам, он, тем не менее, не обнаружил, чтобы на него кто-либо смотрел — человек или дух.

* * *

— Использовать простейших духов в роли шпионов может оказаться очень опасным, — заметил человек, который называл себя Гвином.

— Знаю, но ничего больше не могу предпринять, пока я не видел Родри во плоти. — Его товарищ поднял голову от зеркала для дальновидения, которое лежало на квадратном куске черного бархата. — По крайней мере, он уцелел. Эта гнусная маленькая вражда запросто могла нарушить все наши планы.

Гвин безмолвно кивнул, прекрасно осознавая, как близки они были к тому, чтобы потерять свою дичь, отдав ее воинскому вирду. Человек, пользовавшийся именем Меррик, осторожно завернул зеркало в бархатный лоскут и убрал в потайной карман седельных вьюков. Их выбрали для этой охоты потому, что в их жилах текла дэверрийская кровь, хотя оба родились в Бардеке. У обоих были прямые, темно-каштановые волосы и достаточно светлая кожа, чтобы не бросаться в глаза в королевстве, где почти не встречаются уроженцы Бардека. Мать Гвина, деверрийку, ее обедневший клан продал купцу из Бардека, а тот сделал ее своей наложницей. Как смутно помнил Гвин, кожа его отца была довольно светлой. Он видел своего отца всего несколько раз перед тем, как его самого продали — в возрасте четырех лет. Гвин ничего не знал о прошлом Меррика. Настоящее имя спутника также осталось ему неизвестным. Люди, которых выбирали в Братство Ястребов, умели хранить секреты и не выспрашивали у других их тайны.

— А ты знаешь, где он сейчас?

— Да, — ответил Меррик, застегивая седельные вьюки на пряжку. — Недалеко. Думаю, для нас будет безопасно проехать там завтра. Мы остановимся и несколько минут поглазеем на армию. Никто не обратит на нас внимания. Какой путник не остановится и не понаблюдает за делами господ благородного происхождения?

— Правильно. А потом?

— Понаблюдаем. Ничего больше. Хорошенько запомни. Мы только понаблюдаем со стороны, пока Родри с девушкой не окажутся на дороге одни. Тогда мы призовем остальных наших и будем действовать.

— Ладно. И все же… что-то в этом плане мне не нравится. Он слишком сложен. Все перепутано и переплетено, как эти кружева, которые они тут любят.

— Должен признать я чувствую то же самое. Но кто мы такие, чтобы спорить с начальством?

— Никто, конечно.

Гвин внезапно содрогнулся от страха, словно произнеся совершенно обычное слово «никто», он мог вызвать Невина, имя которого как раз и значило «никто». Вдруг мастер светлого двеомера явится перед ними прямо в гостинице, подобно демону, который возникает при произнесении его имени? Гвин почти тотчас отмахнулся от нелепой мысли, посчитав ее только свидетельством своего собственного беспокойства. Да, его тревожил этот план, слишком туманный и запутанный. Начальники в кровавой гильдии заставили их с Мерриком придерживаться именно такого образа действий. Им-то самим хорошо, в безопасности, дома на островах. Сидеть и приказывать выкрасть Родри. И доставить Родри в целости и сохранности. И не привлечь внимания двеомера Света.

— А кто-нибудь тебе говорил, что мы должны делать с его девчонкой? — спросил Меррик.

— Да. Убить. Если хватит времени, то нам разрешено с ней немного поразвлечься.

— Отлично. Она аппетитная.

— Но развлекаться можно только в том случае, если это не представляет опасности. Для наших целей девчонка совершенно не важна. Во всяком случае, мне так сказали. Ее нужно просто убрать с дороги.

Они оба стояли на слишком низкой ступени в гильдии Ястребов, чтобы им сообщали больше, чем следует знать для выполнения задания. Хотя Гвин принимал отсутствие информации как часть дисциплины, про себя он не раз задумывался над тем, что именно кровавая гильдия намерена делать с Родри после того, как заполучит его. Несомненно, ничего приятного, но это Гвина не касалось. Ни он сам, ни Меррик даже не представляли себе, кто нанял гильдию и отправил их на это задание. Кровавые гильдии брались за работу для тех, кто мог заплатить. И в Дэверри, как и в Бардеке имелись люди, которые об этом знали.

На следующий день они оставили деревушку, где отдыхали, и направились на северо-восток. В два часа пополудни они подъехали к широкому лугу, на котором, приблизительно в тридцати футах от дороги, раскинулся армейский лагерь. Рядом с шатрами паслись кони. Большинство воинов сидели на траве, многие играли в кости. И, тем не менее, на равных интервалах вокруг всего лагеря были выставлены дозорные.

— Давай надеяться, что Родри не скрывается за лошадьми, — пробормотал Меррик.

Мгновением спустя у них появились гораздо худшие поводы для беспокойства, чем местонахождение Родри. Медленным шагом соглядатаи вели своих лошадей, время от времени останавливаясь и изображая удивление, и вдруг услышали, как в лагере кто-то закричал. Человек десять конников галопом вылетело из-за шатров, разделилось на две группы и окружило шпионов прежде, чем Гвин с Мерриком смогли подумать о побеге. В любом случае попытка убежать была бы ошибкой. Начальник подразделения, седовласый мужчина в клетчатых бриггах, которые выдавали в нем господина благородного происхождения, направил к ним коня.

— Нет нужды беспокоиться, ребята, — сказал он. — Я просто хочу знать, кто вы такие и кому служите.

— Меня зовут Гвин, а это — Меррик, лорд, и мы не служим никакому благородному лорду. Мы работаем на купеческую гильдию в Лин Эбоне. По большей части — охраняем караваны. Но сейчас хозяева послали нас сюда с письмами и посланиями для новой гильдии в дане Пир.

— У тебя найдутся доказательства, парень? Сейчас идет война, и вы вполне можете оказаться шпионами.

Гвин опустил руку под рубашку и достал тонкую цепочку с украденным перстнем — печатью той самой гильдии, о которой шла речь. Лорд осмотрел перстень, одобрительно хмыкнул и вернул его «владельцу».

— Простите. Проезжайте и будьте осторожны на дороге. Скорее всего, вам ничего не угрожает, но всегда лучше, когда остаешься начеку.

— Именно так, лорд.

Когда лорд взмахнул рукой, солдаты расступились и позволили Гвину с Мерриком проехать. Они прошли совсем близко к воину, который соответствовал описанию Родри. «Повезло, причем дважды», — подумал Гвин, но на его лице ничего не отобразилось. Оно оставалось безразличным, когда он осторожно бросил взгляд в сторону серебряного кинжала. С тем же безразличием Родри посмотрел на него, затем развернул коня и последовал за остальными в лагерь. Ни Гвин, ни Меррик не разговаривали, пока не отъехали от лагеря мили на две. Тогда Меррик мрачно рассмеялся.

— Превосходно! Теперь мне больше не требуется давать задания духам. А другие его видели?

— Нет. Я разговаривал с Бриддином через огонь прошлой ночью. Они все еще находятся слишком далеко, на юге. В любом случае им не потребуется заниматься дальновидением, если только со мной ничего не случится.

— Не случится. Именно для этого я тебя и сопровождаю.

— Ну ты и наглец! — Меррик повернулся в седле и улыбнулся Гвину. — Однако не стану отрицать, ты — лучший фехтовальщик в Братстве. Давай надеяться, что ты справишься с Родри, если дело дойдет до схватки.

— Давай надеяться, что не дойдет. Не забывай: он нужен живым.

* * *

В первые дни после отъезда армии, пока дан напряженно ждал новостей, Джил много времени проводила с Перрином — обычно в лесу. Солнце и свежий воздух помогали ему гораздо больше, чем лежание в кровати. Вскоре темные круги под глазами молодого лорда исчезли, и Перрин мог по целому дню обходиться без дополнительного отдыха. И все же, несмотря на то, что они проводили вместе долгие часы, Джил не могла сказать, что хорошо узнала Перрина. Он очень умело скрывал чувства и вообще был скрытен, подобно одному из диких животных, которых так любил. Он ни разу больше не заговаривал о своем страстном желании стать жрецом Керуна. Когда Джил пыталась говорить о его родственниках или жизни в дане, Перрин всегда отвечал какую-нибудь глупость или нес полную околесицу, и таким образом разговор заканчивался. Хотя казалось, что лорд радуется ее обществу, временами Джил задумывалась, не предпочтет ли он одиночество. Однако на третий день она узнала о его чувствах, и это вызвало у нее беспокойство.

Во второй половине дня они отправились на обычную прогулку. На этот раз Перрин попросил девушку отвести коня немного дальше в лес, где протекал крошечный ручей. Перрин хотел показать ей папоротники, растущие на берегах этого ручья. Джил напоила серого, потом, как от нее и ожидалось, повосхищалась папоротниками, и, наконец устроилась рядом с Перрином в прохладной тени.

Скоро мы должны получить новости от армии, — заметил Перрин. — Если произошло какое-то столкновение, они пришлют посыльных.

— Давайте молиться, что они возвратятся и за ними не гонится новая армия.

— Да, ты права. Хотя… а… э-э… ну…

Джил терпеливо ждала, пока Перрин собирался с мыслями. Она начинала привыкать к его манере замолкать и заикаться.

— Э… а… было великолепно сидеть рядом с тобой в лесу. Несомненно, мы не сможем этого делать, когда вернется Родри.

— Конечно, нет. Родри иногда бывает жутко ревнив, хотя у него нет для этого никаких оснований.

— О! Э… а… нет никаких оснований?

— Никаких, господин.

Джил насторожилась, ожидая, как Перрин примет твердый отказ. Мгновение он грустно смотрел на папоротники.

— Никаких, да? — наконец сказал он. — Правда?

Он повернул голову и улыбнулся Джил своей странной улыбкой — открытой и напряженной, которая, казалось, сама по себе тянулась к девушке и окутывала ее, тревожила ее теплом, таким же ощутимым, как прикосновение ладони. Когда Джил оторвала взгляд, Перрин нежно коснулся ее щеки. Джил резко вывернулась, сбросила его руку, но он снова улыбнулся — да так, что, казалось, весь засветился. Джил уставилась на него, потому что мгновение не могла пошевелиться. Перрин поцеловал ее. Его губы были мягкими и нежными и давали тысячу обещаний.

— Ты очень красивая, — прошептал он.

Собрав всю силу воли, Джил оттолкнула его.

— Послушай! — вскрикнула она. — Ничего… между нами не может быть!

— Почему нет?

Его улыбка так ее волновала, что Джил вскочила на ноги и отступила назад, словно он был вооруженным врагом. Перрин не предпринимал попыток последовать ее. Он просто наблюдал, по-детски вопросительно склонив голову набок. Увеличив расстояние между собой и Перрином, Джил внезапно почувствовала, как заговор спадает.

— Я возвращаюсь в дан, — проговорила она. — Очевидно, ты достаточно восстановил силы, чтобы добраться домой самостоятельно.

Девушка бежала в дан и по пути раздумывала над случившимся. Перрин не может обладать двеомером… и все же он обладает двеомером… где он мог научиться этому? Но что еще это может быть, как не двеомер? Теперь, когда она находилась от Перрина на значительном расстоянии, странное событие расплывалось у нее в сознании, как будто ничего и не произошло — это было вроде ускользающего сновидения. Джил решила, что с этого времени не станет оставаться с Перрином с глазу на глаз. Когда, в конце дня, он вернулся в дан, Джил смотрела на него из противоположного угла большого зала. Издалека Перрин казался таким слабым, таким нескладным и неуклюжим, что Джил задумалась, не почудилось ли ей случившееся у ручья.

* * *

Переговоры велись на середине поля: Эйгвик с десятью воинами в качестве эскорта, Греймин с десятью своими, и Родри среди них. Поскольку именно Родри убил брата Эйгвика, он должен был присутствовать, чтобы подтвердить это, если того потребует лорд. Родри очень надеялся, что этого не случится, хотя Греймин заверил его, что лично заплатит луд. Пока Греймину почти не предоставлялось возможности что-то сказать, потому что разговаривал в основном Беноик.

— Значит, решено? — наконец спросил Беноик.

— Да. — Судя по голосу, Эйгвик очень устал. — Я соглашусь с решением короля — при условии, что на его величество не будет оказано давление.

— И я сделаю то же самое, — вставил Греймин прежде, чем Беноик успел за него согласиться. — Клянусь честью моего клана!

— А я клянусь честью своего. — Эйгвик вздохнул и встал, затем перевел взгляд на солдат. Родри предполагал, что лорд просчитывает свои шансы против того количества людей, которых он в состоянии собрать. — Пришлите мне посыльного, когда прибудут люди короля.

— Хорошо, — Беноик встал и жестом приказал вставать и остальным. — Обещаю.

Они торжественно пожали руки. Мгновение Эйгвик колебался, оглядывая десять человек, собравшихся вокруг тьерина. Он знал, что один из них убил его брата, и смотрел каждому в глаза, задержавшись немного дольше, когда остановился на Родри. Родри смело ответил на испытующий взор и увидел, как губы лорда вытянулись в нитку от горечи. Имелось лишь одно основание привести серебряного кинжала на столь важные переговоры. Внезапно вздрогнув, Эйгвик повернулся и повел своих людей прочь. Родри громко, с облегчением выдохнул.

— Ты убил ублюдка в честном бою, серебряный кинжал, — сказал Беноик. — Не стоит огорчаться.

— И все же трудно смотреть в лицо родственнику убитого тобой человека.

Когда Родри сел на коня, чтобы ехать назад в лагерь, у него возникло ощущение, что кто-то за ним следит. Он повернулся в седле Вокруг него люди садились на коней, и никто не пялился на наемника. «В любом случае, кому на меня смотреть? Разве что Эйгвик не пытается издали посылать на меня проклятия!» — подумал Родри. Тем не менее, чувство держалось еще какое-то время, а после исчезло. На протяжении долгого пути назад, в дан Греймина, оно, время от времени, появлялось снова, словно кто-то, каким-то образом и по непонятной причине, за ним шпионил.

* * *

— Я очень рад, что ты больше не носишь руку на перевязи, — заметил Нед.

— И я тоже, — ответил Перрин.

Он взял кожаный мяч, туго набитый соломой, и стал повторно его сжимать, разрабатывая руку. Вскоре придется делать и другие упражнения. Рука еще сильно болела, поэтому Перрин хотел подождать с этим день или два. Нед расхаживал взад и вперед по маленькой комнате и, беспокойно хмурясь, наблюдал за двоюродным братом.

— А она нормально заживает?

— Пока не знаю. В любом случае я никогда не считался хорошим фехтовальщиком.

— Война все равно закончилась, если хочешь знать мое мнение. Эйгвик не причинит нам много беспокойства. Ради этой дурацкой войны с Греймином его брат совершенно обескровил владения.

— Значит, наш дядя скоро отправится домой?

— Пока нет. Он прекрасно проводит время с Греймином и ведет за него все переговоры. Но я знаю, как ты не любишь сидеть запертым в дане. Если хочешь, можешь ехать.

— Спасибо, но я останусь. На всякий случай… о… э… ну, если что-то случится.

— Даже если снова начнутся сражения, ты не сможешь к нам присоединиться — с такой рукой!

— Знаю. Но, видишь ли, дело не в этом.

— А в чем?

— О… э-э… Джил.

— Что? Да ты спятил! Родри тебя на куски разрежет. Не хочу тебя оскорблять — он и со мной без труда сделает то же самое.

— Но нет оснований доводить до открытой схватки, не так ли?

— Совсем никаких. Как нет никаких оснований солнцу подниматься каждое утро. Но оно почему-то всегда встает.

Подбоченясь, Нед задумчиво смотрел на Перрина так, словно собирался его утопить.

— Готов поспорить: я могу увести у него Джил, — сказал Перрин.

— Конечно. Именно поэтому я так и беспокоюсь, прах и пепел. Боги, никогда не знал человека, который бы имел такой успех у женщин. Как тебе это удается?

— Просто улыбаюсь им. Много улыбаюсь и льщу. Так делает большинство мужчин.

— Правда? У меня это никогда не срабатывало.

— О, ты наверное неправильно улыбаешься. Ты должен… о… э… вложить в улыбку немного тепла, чтобы оно как бы вытекало из тебя. Это легко — после того, как научишься.

— В таком случае, тебе придется меня научить. Но послушай, если ты выставишь силки на Джил, то вполне можешь заполучить волка вместо ягненка. Волк будет выполнять приказы моего любимого кузена. Он поедет вместе с ним по всему Кергонни.

— Я не могу этого сделать. Это нечестно.

— А как насчет всех тех случаев, когда я ради тебя врал нашему дяде? Это тоже было нечестно. Неужели ты так сильно хочешь провести ночь с Джил?

— Я никогда в жизни ничего не хотел так сильно!

— А, будь ты проклят, ублюдок! Хорошо. Родри и я найдем, куда поехать вместе.

— Спасибо, кузен. Нижайше благодарю.

Им предстояло долго ждать, пока гонец одолеет двести с лишним миль до дана Дэверри. Он может сесть на одну из многочисленных барж, следующих от горных шахт по Камин-Йрейн, и добраться в дан Дэверри очень быстро. Но обратно ему все равно придется ехать верхом. Конечно, в других частях королевства нашлись бы местные гвербреты, чтобы разобраться с их делом. Но различные гвербреты, которые когда-то правили в Кергонни, непрерывно воевали между собой, и король Марин Второй отменил этот титул летом 962 года. После кровавого восстания его сын, Касил Второй, официально принял соответствующий декрет об упразднении титула гверберета в 984 году и таким образом окончательно закрепил решение своего отца. С тех пор короли лично принимали клятвы верности каждого лорда Кергонни и разбирали различные спорные вопросы, возникающие между ними.

Все время, пока в дане ждали вестей из Дэверри, Перрин выслеживал Джил. Он проявлял осторожность и наблюдал за ней на расстоянии, угадывая те редкие моменты, когда Родри оставлял ее одну. А Джил прилагала все усилия, чтобы избегать Перрина. Поскольку она оказалась первой женщиной, которой удалось устоять против его странного очарования, Перрин был поставлен в тупик. Сопротивление делало Джил еще более желанной. Наконец ему подвернулся случай изменить ситуацию. На закате десятого дня вернулся курьер Греймина с сообщением, что король милостиво согласился решить спорный вопрос. Представитель короля и советник по вопросам права следовали прямо за курьером Греймина.

— Отлично! — воскликнул Беноик. — Греймин, ты должен отправить почетную стражу им навстречу.

— Я как раз сам собирался это предложить, — проворчал лорд. — Если один из моих благородных союзников согласится отправиться на это задание вместе со своим боевым отрядом, я буду ему очень благодарен.

Перрин многозначительно посмотрел на Неда. Тот вздохнул.

— Я с радостью это сделаю, ваша светлость, — сказал Нед. — У меня осталось шесть человек и мой серебряный кинжал. Этого достаточно для эскорта?

— Как раз. Если боевой отряд будет слишком большим, то Эйгрик может заявить, что мы пытаемся устрашить советника и тем самым оказать на него давление. Спасибо, лорд Нед.

Нед гневно посмотрел на Перрина и сморщился так, словно откусил бардекианский лимон. Перрин в ответ только улыбнулся.

* * *

— Ну, любовь моя, мы выезжаем на рассвете.

Джил похолодела от страха.

— В чем дело? — продолжал Родри. — Нам не угрожает никакая опасность.

— Я знаю, — она обнаружила, что ей трудно говорить. — Просто мы столько времени проводим вдали друг от друга.

— Зато у меня много боевых трофеев и награда от тьерина Греймина. Поэтому после окончания этой работы мы какое-то время поживем в приличной гостинице.

Она кивнула и отвернулась. У нее возникло искушение сказать ему правду: она боится оставаться в одном дане с Перрином. Однако такая правда могла привести к кровопролитию. Хотя Джил предпочла бы увидеть Перрина мертвым, его родственники попросту зарежут Родри. Он обнял ее и прижал к себе.

— Я скоро вернусь, любовь моя.

— Надеюсь, — она потянулась к нему и поцеловала. — Роддо, о Роддо, я люблю тебя больше жизни.

Боевой отряд уехал через час после рассвета, потому что Нед и его люди никогда не могли отправиться в путь легко и просто. Когда они наконец тронулись, Джил долго стояла у ворот, жалея, что не может поехать с ними. Она чувствовала, как у нее по спине пробежал холодок двеомера — предупреждение. Повернувшись, Джил увидела, что за ней наблюдает Перрин. Она прошла мимо него, не сказав даже «доброе утро», и поспешила к леди Камме и ее служанкам, с которыми было безопасно. Весь день Джил избегала Перрина, а ночью заперла дверь комнаты изнутри.

Однако на следующий день Перрин поймал ее одну. Джил отправилась в конюшню к Восходу, поскольку никогда не поручала ухаживать за ним здешним небрежным конюхам. Она как раз вела коня назад в чистое стойло, когда к ней подошел Перрин.

— Доброе утро, — поздоровался он. — Я думал поехать покататься. Ты не составишь мне компанию?

— Нет, господин.

— Пожалуйста, не называй меня постоянно господином.

Затем он улыбнулся ей тепло и очаровательно, и это тепло начало окутывать ее сердце.

— Я люблю тебя, Джил.

— Мне плевать! Оставь меня в покое!

Отступив, она уперлась в дверь стойла. Перрин снова улыбнулся и положил руку ей на щеку. От этого прикосновения по всему телу Джил стало разливаться тепло. «Двеомер, — подумала она. — Это двеомер.» Когда Перрин поцеловал ее, она ощутила, что странным, ужасным образом слабеет и готова предать Родри ради этого тощего, сумасшедшего, непривлекательного типа.

— Мы можем поехать на луг, — прошептал Перрин. — На солнце очень хорошо.

Его слова нарушили заговор. Джил так сильно толкнула его, что Перрин чуть не упал.

— Оставь меня в покое! — закричала она. — Люби меня сколько хочешь, но я принадлежу Родри.

Как только Джил вернулась в большой зал, ее страх превратился в ненависть, слепое убийственное чувство. Перрин заставил ее чувствовать себя беспомощной — ее, которая была в состоянии сражаться с лучшими мужчинами и защищать себя на долгой дороге! Если бы она могла убить молодого лорда и избежать последствий подобного деяния, то она сделала бы, это не задумываясь. Весь день ее ярость нарастала, когда она видела, как Перрин следит за ней. Наконец, когда стали сгущаться сумерки, Джил заметила, что лорд покинул зал. Слуга сообщил Джил, что Перрин отправился спать, поскольку его беспокоит рана. «Хорошо, — подумала она. — Пусть она горит огнем!» Медленно потягивая последнюю кружку эля в компании других женщин, Джил едва слушала разговоры. Она решила, что в отношении лорда Перрина ей требуется что-то сделать, и наконец додумалась до очевидного — к кому ей обратиться за помощью. Невин. Конечно! Он поймет, он скажет ей, как быть. Джил взяла лампу с вставленной в нее свечой и пошла к себе в комнату. Она сможет связаться с Невином через огонь, где бы он ни был.

Джил вошла в комнату, поставила лампу и заперла дверь. Повернувшись, она увидела Перрина, который так тихо сидел в углу, что Джил его вначале не заметила. Когда она выругалась, он улыбнулся.

— Убирайся вон! Убирайся вон немедленно, или я тебя вышвырну.

— Как грубо ты разговариваешь, любовь моя.

— Не смей меня так называть.

— Джил, пожалуйста, позволь мне остаться с тобой сегодня ночью.

— Нет! — Она сама услышала, как ее голос дрожит.

Улыбаясь, Перрин направился к Джил. Она чувствовала себя так, словно перепила меда. Она едва соображала, язык отказывался ворочаться во рту, а когда девушка попыталась отойти в сторону, ноги ей не повиновались. Перрин поймал ее за плечи и поцеловал. Его губы оказались такими теплыми и манящими, что Джил невольно ответила на поцелуй — прежде, чем смогла остановить себя. Ее тело вышло из-под контроля, как река во время наводнения. Когда Перрин обнял ее, она задумалась, хотела ли она когда-либо мужчину по-настоящему…

— Ты хочешь, чтобы я остался, — прошептал он. — Я уйду рано. Никто ничего не должен знать.

Когда Джил заставила себя подумать о Родри, у нее появилось достаточно сил, чтобы оттолкнуть Перрина, но он схватил ее за запястья и снова притянул к себе. Хотя девушка сопротивлялась, казалось, ее колени налились свинцом, а руки наполнились тяжелой водой. Улыбаясь своей обволакивающей улыбкой, Перрин снова прижал ее к себе и опять поцеловал. Джил почувствовала, как сдается. Пришла последняя путаная мысль о Родри и о том, что ему совсем не обязательно что-то знать…

Удовольствие, которое она испытывала, исходило от осознания того, что она сдалась. Перрин ласкал ее так сладко. Она нехотя выпустила Перрина, чтобы лечь в постель, а когда он устроился рядом, Джил задрожала. Тем не менее, Перрин не торопился. Он целовал ее и гладил, медленно снимая одежду то с себя, то с нее и снова ласкал ее. Наконец страсть стала не— 330 выносимой, и Перрин не мог больше сдерживать ее. Порыв бешеной плотской любви устрашал, но Джил только оставалось сдаться собственному желанию и позволить приливу наслаждения нести ее, куда ему вздумается.

Когда все закончилось, Джил лежала в объятиях Перрина и прижималась к нему, а пламя свечи отбрасывало бледный, танцующий свет, и мир вокруг стал каким-то странным. Каменные стены казались живыми, они ритмично набухали и сжимались, словно дышали. Само пламя взметнулось вверх и разгорелось, словно большой костер. Если бы Перрин снова не поцеловал ее, то Джил испугалась бы. Его любовь так поглощала, что девушка не могла больше ни о чем думать. Когда они опять достигли пика блаженства, она заснула прямо у него в руках.

Джил проснулась внезапно, несколько часов спустя, и обнаружила, что Перрин спит рядом с ней. Внутри лампы свеча оплыл воском. Мгновение Джил не понимала, что здесь делает лорд, но постепенно она вспомнила все и чуть не расплакалась от стыда. Как она могла предать Родри? Как она могла вести себя как шлюха, с человеком, которого ненавидит? Джил села и разбудила Перрина.

— Убирайся вон отсюда, — сказала Джил. — Я больше не хочу тебя видеть.

Он просто улыбнулся и протянул к ней руку, и тут пламя в последний раз взметнулось, и свеча погасла. Какое-то время в темноте светился красный огонек — тлел фитиль, но и он медленно исчез. В темноте Джил освободилась от манящей улыбки. Перрин не успел ее схватить.

— Убирайся, или я найду меч и изрублю тебя на куски.

Не споря, он встал и принялся искать свои вещи. Джил прислонилась к стене, поскольку ей казалось, что комната кружится вокруг нее. Все звуки — шаги Перрина и шорох его одежды — звучали неестественно громко. Наконец Перрин оделся.

— Я действительно люблю тебя, — сказал он робко. — Я никогда не хотел просто разок переспать с тобой, а потом тебя бросить.

— Убирайся! Немедленно!

Он трагически вздохнул и выскользнул из комнаты, закрыв за собой дверь. Джил упала на кровать, обхватила руками подушку и рыдала, пока ее не сморил сон.

Когда она проснулась, комнату заливал солнечный свет, яркий, словно поток меда. Джил долго лежала и думала об этом свете, который почему-то казался ей твердым. Оловянный подсвечник блестел, как самое лучшее серебро, и даже серый камень стен будто бы пульсировал внутри великолепного света. Она с трудом оделась. Ее поношенная одежда в пятнах, с вытянутыми нитями казалась роскошной, украшенной вышивками. Когда Джил подошла к окну, то подумала, что никогда не видела такого великолепного летнего дня. Небо было ярким, словно сапфировым. Внизу во дворе конюхи занимались лошадьми, и звонкий стук копыт по булыжникам долетал до окон верхних этажей, подобно звону колокольчиков. На подоконнике появился ее серый гном.

— Ты знаешь, как я опозорилась?

Гном посмотрел на нее в полнейшем непонимании.

— О боги, может, я и смогу с этим жить… а вдруг нет? Надо молиться, чтобы Родри никогда не узнал.

Удивленное маленькое существо село на корточки и начало чесать между пальцами ног. Джил вдруг разглядела, что кожа гнома не ровного серого цвета, как она всегда думала, а состоит из множества разноцветных крошечных пятнышек, которые просто сливаются в серый цвет. Джил слишком увлеклась рассматриванием гнома и не услышала, как открылась дверь. Она резко развернулась и увидела улыбающегося Перрина с охапкой диких роз.

— Я собрал их на лугу для тебя.

Джил испытала искушение бросить их все прямо ему в лицо, но ее заворожил их цвет. Она просто обязана была взять их — эти очаровательные розы, прекраснее всех, какие она когда-либо видела. Цветом их бутоны напоминали переливающуюся радужную кровь, они постоянно менялись и блестели, а сердцевина их оказалась яркого золотого цвета.

— Нам нужно поговорить, — сказал Перрин. — У нас не много времени. Нам нужно разработать план.

— Что? Какой еще план?

— Ну, мы не можем здесь находиться, когда вернется Родри.

— Я никуда не собираюсь с тобой ехать. Я никогда не хочу снова видеть тебя в своей постели.

Он улыбнулся, и на этот раз, после ночных занятий любовью, Джил почувствовала, что чары действуют во сто крат сильнее. Даже когда ее мысли путались, она знала: Перрин каким-то образом привязал себя к ней. Странная сила течет через эту связь. Перрин обнял ее за плечи и поцеловал, а цветы, сжатые между ними, испускали удивительные ароматы.

— Я так сильно тебя люблю, — сказал он. — Я никогда тебя не отпущу. Поедем со мной, любовь моя, поедем со мной в горы. Там наше место. Мы все лето будем ездить вместе, и никто не станет нам мешать.

У Джил мелькнула последняя сознательная мысль: он не придурок, он по-настоящему сумасшедший. Затем Перрин снова поцеловал ее, и думать стало невозможно.

* * *

Боевой отряд лорда Неда встретил посланцев короля в полутора днях пути верхом от дана. Родри ехал рядом с лордом, когда они поднялись на гребень небольшого холма и увидели внизу на дороге королевских эмиссаров.

Те сидели на белых лошадях с красной сбруей, украшенной позолоченными пряжками. Их возглавлял герольд с полированным посохом из черного дерева с золотым набалдашником, украшенным сатиновыми лентами. За ним ехал пожилой человек в длинной темной тунике и сером плаще советника, а рядом — паж на белом пони. Шествие замыкали четыре человека из личного боевого отряда короля, все в пурпурных плащах, с украшенными золотом ножнами.

Нед уставился на них, приоткрыв рот.

— Боги, — с трудом выдавил он из себя. — Мне следовало заставить своих ребят надеть чистые рубашки.

Два отряда встретились на дороге. Когда Нед представился, герольд, молодой блондин, державшийся очень гордо и даже несколько надменно, оглядывал его почти неприлично долго.

— Нижайше благодарю за честь, лорд, — наконец произнес герольд. — Я рад, что тьерин Греймин так серьезно воспринимает нашу миссию и выслал вас нам навстречу.

— Конечно, он воспринимает это очень серьезно, — ответил Нед. — Зачем бы он тогда вообще стал отправлять это посольство?

Герольд позволил себе легко улыбнуться. Улыбка вышла ледяной. Родри ударил коня пятками, выехал вперед, грациозно изобразил полупоклон в седле и обратился к герольду:

— О, уважаемый голос короля, мы приветствуем тебя на наших землях, и пусть наши жизни послужат залогом безопасности твоего путешествия!

Герольд поклонился, очевидно почувствовав облегчение от того, что хоть кто-то знает ритуальные приветствия, даже если этот «кто-то» и серебряный кинжал.

— Нижайше благодарю, — сказал он. — А ты… кто?

— Человек, который любит нашего сеньора больше собственной жизни.

— В таком случае, мы посчитаем честью для себя ехать рядом с тобой на пути к справедливости.

— Пусть справедливость короля вечно живет на нашей земле.

Родри пришлось подсказать Неду, как распределить своих людей. Самому лорду следовало ехать рядом с герольдом, а его боевому отряду выстроиться позади людей короля. Сам Родри предполагал занять скромное место в самом конце, но когда он поехал вдоль строя, советник встретился с ним взглядом и подозвал к себе.

— Итак, Родри Майлвад, ты все еще жив, — сказал он. — Я сообщу об этом твоей почтенной матушке, когда в следующий раз мы встретимся с ней при дворе..

— Буду очень признателен вам, мой господин, но имел ли я честь встречаться с вами раньше? Боюсь, что такой бесстыдник, как я, забыл ваше имя.

— Сомневаюсь, что ты его когда-либо знал. Меня зовут Кунвелин, и я очень хорошо знаю твою мать. — Какое-то время советник задумчиво и очень внимательно смотрел на Родри. — Я действительно рад, что ты жив и здоров. Несомненно, ты не слышал новостей из Аберуина.

— Никаких, мой господин.

— Вторая жена твоего брата кажется бесплодной, а отвергнутая им женщина родила здорового сына.

Родри выругался себе под нос очень грязно, а советник просто улыбнулся. Это было мгновение, которое Родри запомнит на всю жизнь, — нереальное, словно солнце, внезапно поднимающееся в полночь и магически превращающее ночь в день. Когда Райс умрет, он, Родри, сам станет наследником Аберуина. Родри позволил себе вернуть давно утраченную надежду: возможно, его призовут назад. Аберуин считался таким важным раном, что сам король вполне может приложить руку к возвращению наследника, подвергающегося опасностям долгой дороги.

— Я бы посоветовал тебе держаться как можно дальше от любой опасности, — продолжал Кунвелин. — У тебя проблемы с деньгами?

— Никаких.

— Хорошо. Может, тебе не придется незамедлительно продавать свой меч.

— Хорошо, господин.

Хотя сердце Родри изболелось, так хотелось ему задавать и задавать все новые вопросы о доме, он знал, что придворный опыт старика не позволит ему отвечать на них. Какое-то время они ехали молча, а затем Кунвелин повернулся к Родри.

— С твоей маленькой дочерью все в порядке. Твоя мать всегда держит ее при себе.

Родри пришлось напрячь память, чтобы вспомнить незаконнорожденного ребенка от какой-то простолюдинки. Сколько лет назад он с ней встречался? Года три, решил Родри.

— Очень мило со стороны моей матери, — поспешно сказал он. — А как зовут девочку?

— Родда — чтобы сохранять память об ее отце.

— Понятно. Мама всегда знала, как подразнить Райса.

Советник позволил себе на мгновение улыбнуться. Родри провел остальную часть путешествия в яростном нетерпении — хотел побыстрее рассказать Джил новости, сообщенные советником. Если он правильно понял намеки, то вскоре они вернутся в Элдис и станут жить в довольстве и великолепии, которых, как он предполагал, она желала. Джил станет кем-то большим, нежели любовницей лорда. Родри теперь не избалованный младший сын, которому требуется сильная жена, чтобы держать его в узде; теперь он сможет выдвигать требования. Он сделает так, что Джил получит титул и землю. Он женится на ней. И неважно, что об этом думают его мать и король.

В конце великолепного солнечного дня посланники короля с эскортом подъехали к дану Греймина. Когда они заехали в ворота, Родри стал оглядываться по сторонам в поисках Джил. Двор был полон всадников — они выстроились неровным строем, хотя и старались выглядеть получше, а два тьерина ждали у дверей броха, дабы приветствовать почетных гостей.

В суматохе Родри не увидел Джил. Она не пришла встретить его, когда он заводил в конюшню лошадей — свою и Неда. Хотя Родри и ощутил укол обиды, он особо не задумывался о причинах ее отсутствия, предполагая, что леди Камма по какой-то причине держит Джил рядом с собой. И тут в конюшню вбежал Нед.

— Лорд, — обратился к нему Родри, — где Джил? В большом зале?

— Нет. Перрин здесь?

— Нет, его здесь нет. А разве он не сидит за столом с другими господами благородного происхождения?

Нед побледнел, губы у него задрожали.

О, клянусь черной задницей Владыки ада! — вскричал он. — Он не стал бы… мерзкий хорек… будь он проклят, свиное дерьмо!

— В чем дело?

— Пока не знаю. Пошли со мной.

Родри потащился за Недом. Тот отыскал в большом зале Камму, которая раздавала приказания слугам, готовясь к предстоящему пиру. Когда Нед поймал ее за руку, она увидела Родри и резко вздохнула.

— О, боги! — воскликнула она. — Ты должен все узнать — и лучше раньше, чем позже. Нед, если я когда-либо доберусь до твоего жалкого кузена, то забью его до полусмерти.

— А я буду держать его, пока ты его лупишь. Что он сделал с Джил?

Камма по-матерински положила руку на плечо Родри. Ее большие темные глаза были полны искреннего сочувствия.

— Родри, Джил здесь нет. Могу предположить, что она уехала с Перрином, поскольку он исчез почти сразу после нее. Мне очень жаль… мне жаль тебя.

Родри открыл было рот и снова закрыл, затем так сильно сжал рукоять меча, что у него побелели костяшки пальцев. Нед смертельно побледнел.

— Ты что-то знал об этом? — сипло спросил его Родри.

— О… э-э… ну, не совсем. Я имею в виду… Боги! Я знал, что ему нравилась твоя девушка, но никогда не думал, что из этого что-то выйдет.

Огромным волевым усилием Родри напомнил себе, что будет бесчестно убивать лорда перед дамой. Камма слегка встряхнула его руку.

— О, прекрати, — сказала она. — Кто бы, находясь в здравом уме, подумал, что Джил оставит такого мужчину, как ты, ради Перрина?

Его гордость получила подарок, который позволил ему отпустить рукоять меча.

— Скажи, — обратился Нед к Камме, — мой дядя знал об этом? Не могу поверить, чтобы он позволил Перрину совершить нечто настолько бесчестное.

— А как ты думаешь, почему твой жалкий кузен выскользнул отсюда, как ласка из курятника? Беноик гнался за ним со своими людьми, но Перрин отправился через лес. Они не нашли никаких следов.

Нед хотел что-то ответить, но смолчал и уставился на Родри. Они попали в ужасное положение, и оба знали об этом. Если Родри поклянется отомстить — поклянется там, где его может услышать лорд, то честь потребует от Неда остановить Родри и не дать ему погнаться за братом. Если только Нед сумеет остановить серебряного кинжала. Страх в глазах Неда приносил Родри достаточное удовлетворение.

— Эй! — раздался крик Беноика. — В чем там дело?

Подбоченясь, тьерин подошел к ним и встал между молодыми людьми.

— Как я понимаю, Родри узнал правду?

— Да, — ответила Камма.

— Хм! Выслушай меня, Нед. Твой дурковатый кузен совершил ошибку, и ты понимаешь это не хуже меня. С другой стороны, серебряный кинжал, женщина по закону не была твоей женой, поэтому у тебя нет права убивать Перрина. Набить ему морду — определенно. Но не убивать. Ты дашь мне торжественную клятву, что не станешь убивать его или калечить? Если да, то выезжай отсюда с моим благословением и кое-каким количеством лишних денег. Если нет, то ты вообще не уедешь отсюда.

Родри обвел глазами зал, полный вооруженных людей.

— Так, так, думай головой, парень, и приходи в чувство, — продолжал Беноик. — Я прекрасно знаю, что единственное, чего ты хочешь, — это пустить им кровь. Но будь честен: если ты перережешь горло своей Джил, разве через пять минут ты не будешь рыдать над нею?

— Да, ваша светлость, это так.

— Хорошо. Я понимаю, каким позором мой племянник покрыл наш клан. Ты хочешь вернуть Джил? Если нет, то я тебе заплачу обычную цену, как если бы она была твоей женой. Если хочешь, то поклянись оставить моего племянника целым и невредимым — и поезжай с моим благословением.

В лице старого лорда Родри столкнулся с исключительной справедливостью и почувствовал, как ярость уходит. Внезапно он понял одну вещь и чуть не расплакался: Джил его больше не любит.

— Называйте меня дураком, ваша светлость, если пожелаете, но я хочу вернуть ее. Мне есть что сказать ей. И клянусь всеми богами в Иных Землях, я найду ее, даже если мне придется потратить на поиски все лето.

* * *

— Да, нам повезло, — заметил Меррик.

— В некотором смысле, — ответил Гвин. — Нам определенно не придется беспокоиться из-за девчонки. Зато теперь Родри последует за ней, а не туда, куда нам нужно.

— Неужели? Судя по всему, что я видел, этот Перрин знает лес, как титьку матери. А что знает о лесе человек вроде Родри? Когда он был лордом, у него имелись лесники и егери. А серебряные кинжалы ездят по дорогам, — он мягко улыбнулся. — Я поговорю об этом с Бриддином через огонь, но, думаю, мы нашли идеальную приманку, чтобы заманить нашу птичку на морское побережье. Единственными подсказками, которые он найдет, будут те, которые мы ему подбросим.

Глава вторая

Все лето Эвани Саламандериэль ездил по Дэверри в попытках найти своего брата, но ездил он медленно по долгим, петляющим дорогам, потому что представители Народа никогда и никуда не спешат. И хоть в жилах Саламандра и текла человеческая кровь, воспитывался он среди эльфов. Вначале, сразу за границей Элдиса, он нашел хорошенькую девушку, которой понравились не только его песни; он провел с ней пару приятных недель в Кернметине. В Пирдоне господин благородного происхождения хорошо заплатил Саламандру за развлечение гостей на свадьбе дочери — в песнях и рассказах миновали шесть веселых дней пира.

После этого Эвани странствовал по Дэверри, постоянно держа курс на север, в Кергонни. Однако то и дело он задерживался в интересных городах по несколько дней, а в данах лордов — по неделе. Когда при помощи дальновидения Саламандр нашел Родри и выяснил, что он сидит в дане, осажденный врагом, то решил поторопиться и действительно спешил — но только до тех пор, пока осаду не сняли. Тут ему показалось, что с братом еще долго все будет в полном порядке, поэтому Саламандр остановился у еще одной девушки, которая преданно ждала его с прошлого лета. В конце концов, было бы верхом вероломства уехать слишком быстро — и это после того, как она так долго ждала его!

И так получилось, что тем солнечным днем, когда Родри сопровождал посланцев короля, Саламандр находился примерно в ста милях к востоку от дана Греймина. Саламандр пораньше разбил лагерь рядом с ручьем, поскольку устал, стреножил лошадей на крошечном лугу и уселся у бегущей воды, чтобы заняться дальновидением. Он увидел, как Родри дрожит, когда Камма сообщает ему новость. Поскольку Родри переполняли эмоции, видение получилось достаточно четким, и Саламандр мог даже слышать — хотя не физическим слухом — часть того, что говорилось. Выло впечатление, что он стоит рядом с братом, когда Беноик взял дело в свои руки. Затем видение резко исчезло, снятое наплывом чувств его самого. Саламандр вскочил на ноги и выругался.

— Боги! — он удивленно потряс головой. — Кто мог бы предположить? Не верю, что Джил его бросила! Просто не могу поверить.

Саламандр снова опустился на колени, уставился в бегущую воду, на которой плясало солнце, и подумал о Джил. Ее образ выстраивался медленно, а когда все-таки появился, то как-то странно дрожал и оставался размытым. Она сидела на горном лугу и наблюдала за Перрином, который стреноживал трех их коней, включая Восхода. Сперва Саламандр подумал, что она больна, потому что Джил сидела неподвижно, с приоткрытом ртом, как умалишенная. И все же рассмотреть все в деталях он так и не смог, поскольку видение словно покрывал туман. Саламандр тряхнул головой, и видение исчезло.

— Все выглядит очень зловеще и странно. Я в полной растерянности. Думаю, стоит попробовать разглядеть получше.

Он на эльфийском призвал простейших духов, и четыре гнома и сильф тут же материализовались перед ним.

— Слушайте внимательно, маленькие братья. У меня есть для вас задание, и если вы его выполните, я спою для вас песенку. Я сейчас лягу и хочу, чтобы вы оставались рядом и смотрели, не появится ли опасность. Если кто-то, человек или зверь, станет приближаться ко мне, ущипните меня, чтобы я проснулся.

Гномы кивнули с серьезным видом, а сильф спустился пониже и завис в воздухе. Саламандр лег на спину, скрестил руки на груди и замедлял дыхание, пока не почувствовал, как сливается с нагретой солнцем землей. Затем он закрыл глаза и призвал свое световое тело. В отличие от людей — мастеров двеомера, которые используют единую голубоватую форму, по очертаниям напоминающую их собственную фигуру, световое тело эльфов, скорее, напоминает огромное мерцающее пламя. Постоянно меняющееся лицо выглядывает из языка серебряного света. После того, как световое тело Саламандра зажило в его воображении, он перевел в него свое сознание. Вот он смотрит из глаз светового тела на физическое, которое лежит внизу, а затем видит весь мир в голубоватом эфирном свете. Саламандр услышал звук, напоминающий резкий щелчок — и оказался на эфирной плоскости. Огненная форма взирала на спящее тело эльфа, которое охраняли простейшие духи и которое присоединялось к нему длинной серебряной нитью.

Он стал медленно подниматься вверх, ориентируясь на долины, ярко-красные, мерцающие — этот свет источали ауры растений, — и на ручей, чья элементарная сила поднималась вверх в виде серебристого полога, колеблющегося над водой. Если он запутается в этом пологе, то его эфирное тело может разорваться на части. Саламандр осторожно отодвинулся от ручья, поднялся выше и подумал о Джил. Он почувствовал, как его потянуло ту сторону, где она находилась, и последовал за притяжением. Он долго летел над темно-красными лесами, тут и там прерываемыми более яркими лоскутьями полей, на которых трудились крестьяне. Ауры людей, по большей части бледно-желтые и зеленые, тлели среди красного света растений. Преодолеваемое на эфирной плоскости расстояние практически невозможно измерить, и Саламандр не знал, как долго он летел. Но по мере продвижения к цели Саламандр все больше и больше осознавал присутствие Джил, которое влекло его вперед.

В самом конце пути он получил провожатого. Саламандр высоко взлетел над небольшим ручьем и вдруг увидел приближающегося к нему одного из простейших духов. Существо представляло собой переплетение заключенных в правильную сферу блестящих линий сочного оливкового, лимонно-желтого и красновато-коричневого цветов, с рассыпанными повсюду черными искрами. Было очевидно, что существо огорчено, поскольку оно то раздувалось в два раза больше обычного, то сжималось и дрожало.

«Маленький брат, что случилось?» — отправил Саламандр ментальный импульс.

Вместо ответа существо закружилось и затанцевало. Саламандр смутно ощущал его эмоции: ярость и отчаяние, связанные с кем-то, кого оно любило. Затем Саламандр вспомнил серого гнома Джил.

«Ты знаешь Джил?»

Существо стало двигаться вверх-вниз и из стороны в сторону и надуваться от радости.

«Я — ее друг. Отведи меня к ней.»

Гном полетел впереди Саламандра, как охотничья собака. Следуя за ним и огибая выступы горы, Саламандр увидел далеко внизу горную долину — мерцающую красным чашу, в которой виднелись тускло-серебристые ауры лошадей и две человеческие. У Перрина она оказалась очень странная — зелено-серая. Такой Саламандр никогда раньше ни у кого не видел. Бледно-золотистая аура Джил выглядела огромной, надувшейся, она то вздымалась, то снова сжималась, но все равно оставалась слишком большой для человека. Когда Саламандр полетел вниз, то увидел, как Перрин повернулся и что-то сказал. Из ауры молодого лорда произошел резкий, стремительный выброс импульса, и этот выстрел стал разливаться по Джил, подобно океанской волне. В ответ ее аура начала впитывать чужую эманацию и расширяться.

Саламандр завис над ней, дрожа. Он был потрясен. В это мгновение Джил подняла голову, посмотрела прямо на него и закричала. Она увидела его световое тело.

«Джил, я твой друг!» — послал он ментальный импульс.

Хотя Джил и могла его видеть, она, казалось, не слышала его мысленный импульс. Она вскочила на ноги и стала кричать на Перрина, показывая на Саламандра. Перрин выглядел растерянным. Саламандр полетел прочь, следуя за серебряной нитью так быстро, как только мог себе позволить. Он мчался назад, к своему телу, которое лежало под охраной простейших духов. Он опустился вниз и завис, а после позволил себе опуститься. И снова щелчок — и Саламандр почувствовал, как плоть обволакивает его, теплая и в первое мгновение болезненно тяжелая. Он отпустил свое световое тело, сел и трижды шлепнул рукой по земле, чтобы запечатать конец работы. Гномы вопросительно посмотрели на него.

— Спасибо, друзья мои. Давайте, попутешествуйте со мной какое-то время. Я спою вам песню, как и обещал, но мне нужно торопиться. Мою хорошую знакомую по-настоящему и сильно околдовали.

* * *

Заря в потоках серебристого света взбиралась вверх по пурпурным склонам гор и омывала луг, этот зеленый поток травы. Джил сидела на одеялах и наблюдала за Перрином, скорчившимся у костра, где он грел воду в маленьком железном котелке. Перрин взял из седельных вьюков бритву, кусок мыла и потрескавшееся зеркало и начал бриться, так спокойно и ловко, словно находился у себя в спальне. У Джил появилась туманная мысль перерезать ему горло длинной острой стальной бритвой или даже ее собственным серебряным кинжалом, но ей было очень трудно думать.

— Тебе лучше что-нибудь съесть, — заметил Перрин.

— Позже, — говорить тоже было трудно. — Я не голодна.

Джил лениво отвела взгляд и увидела своего серого гнома, который сидел на корточках в нескольких ярдах от Перрина. Она так обрадовалась, увидев маленькое существо, что быстро вскочила на ноги и побежала к нему, но когда она наклонилась, чтобы взять его на руки, гном оскалил зубы, замахнулся на нее ручками с выпущенными когтями и исчез. Двигаясь очень медленно, Джил снова села. Почему гном так на нее злится? Казалось, ей следовало бы это знать, но память никак не хотела возвращаться к ней. Джил взяла из травы камушек и уставилась на него. Постоянное дрожание и изменение кристаллической структуры стало видимым, и она отбросила камушек.

Все это утро они ехали через лес, долгим, кружным путем по каким-то неведомым тропам. В каждом дереве жила какая-то сущность, они склонялись над тропой и протягивали к Джил лохматые пальцы. Некоторые пугали ее; другие казались безобидными; третьи — а этих набиралось очень мало — просили ее стать их другом, с дрожью протягивая покрытые листвой руки. Когда она отвернулась от тропы, лес превратился в лабиринт твердых стен, которые прерывались только лучами солнечного света, тяжелыми, как камень. Хотя временами Джил задумывалась о том, чтобы просто уехать от Перрина, она безнадежно потерялась. Время от времени она вспоминала о Родри. Пытается ли он преследовать их? Джил сомневалась, что он поверит ей, если она скажет ему, что уехала не по собственной воле — если он на самом деле когда-нибудь их догонит. Как он может ее найти, когда изменился весь мир?

Даже мрачно-серые скалы казались яркими и светящимися, как драгоценные камни. Когда они с Перрином выезжали на какую-нибудь опушку или горный луг, солнечный свет проливался на девушку, как вода; Джил могла поклясться, что чувствует, как солнце капает с нее и стекает по рукам. Небо представляло собой твердый купол из ляпис-лазури, и впервые в жизни Джил поверила в то, что боги путешествуют по небу точно так же, как мы путешествуем по земле. Под тяжким грузом всей этой красоты Джил словно кружилась в седле — по крайней мере, у нее возникали такие ощущения — и временами у нее по лицу текли слезы. Один раз, когда они ехали по лугу, два жаворонка выскользнули из своего укрытия и полетели, распевая разрывающую сердце трель. Они поднимались в лазурное, кристаллическое небо, их крылья бились и трепетали с шумом, напоминающим слабые раскаты грома. Тогда Джил поняла: что бы еще ни случилось, это мгновение, этот трепет крыльев; эта полоса звука выдержат вечность. Когда она попыталась рассказать Перрину о своем видении, он только уставился на нее и сказал, что она спятила. Джил рассмеялась. Она была с ним согласна.

Этим вечером они рано разбили лагерь рядом с большим ручьем. Перрин достал удочку и крючки, сказал, что идет ловить рыбу, и отправился вверх по течению. Джил долго лежала на берегу и смотрела в воду, наблюдая за простейшими духами в водоворотах, сплетающимися и соединяющимися друг с другом. Она видела маленькие личики в белой пене, следы стройных тел, слышала тихие голоса. Казалось, они чего-то хотят от нее, и наконец она разделась и присоединилась к ним. Смеясь, Джил нырнула и стала плескаться в воде с ундинами, пыталась их поймать. Впервые она ясно услышала их. Они звали ее по имени: «Джил, Джил, Джил». Затем внезапно они резко закричали и исчезли. Джил повернулась в воде, подняла голову и увидела Перрина, который стоял на берегу и держал трех форелей. Ее сердце упало, как у ученика, поднимающего голову от игры, чтобы встретиться взглядом, с учителем, который гневно смотрит на него с его незаконченной работой в руке.

Тем не менее, когда Джил взобралась на берег, Перрин совсем не сердился на нее. Напротив, он обнял ее, поцеловал, он окутывал ее своим желанием, пока она тоже не захотела его и с готовностью не легла с ним на траву. Позднее он встал, оделся и начал чистить рыбу, а Джил так и лежала обнаженная в мягкой траве и пыталась вспомнить имя человека, которого когда-то любила. Хотя она видела у себя в сознании его лицо, память отказывалась подсказать его имя. Задумавшись над этим, Джил встала и оделась, а затем осторожно бросила взгляд на ручей. Простейшие духи вернулись. Теперь они с укором смотрели на нее.

— Родри, Джил, — шептали они. — Как ты могла забыть своего Родри?

Она закрыла лицо руками и заплакала, зарыдала в голос. Когда Перрин бросился к ней, чтобы успокоить, она с такой силой оттолкнула его, он потерял равновесие и упал. Подобно испуганному зверьку, Джил побежала по высокой траве опушки. Она бросилась в лес, но там зацепилась за корень и растянулась. Мгновение она лежала, тяжело дыша. Джил увидела, как темны деревья, как угрожающе они опускают ветки, чтобы схватить ее. Теперь они выглядели, как строй вооруженных охранников. Когда Перрин пришел, чтобы отвести ее назад, Джил не спорила. В тот вечер он развел костер и нанизал форель на зеленые палочки, чтобы пожарить. Джил съела несколько кусков, но еда, казалось, застревала у нее в горле, рыба внезапно сделалась вязкой, как мед. Однако Перрин проглотил свою порцию, словно умирал с голоду, и заснул у костра. Джил долго наблюдала за ним. Было бы смехотворно легко убить его, но воспоминания о лесе остановили ее. Если Перрин умрет, она останется здесь одна, в ловушке, умирающая с голоду. Она будет ходить кругами и все больше и больше впадать в панику. Последним усилием воли Джил заставила себя прогнать мысли, которые угрожали разразиться истерикой. Дрожа и внезапно почувствовав холод, она уставилась в огонь. Там появлялись духи и падали в языки пламени, они плясали на дровах, которые так предусмотрительно им предоставили люди, Джил почти явственно слышала, что они говорят среди шипения пламени. Одно полено прогорело насквозь и рассыпалось целым фонтаном золотых искр. В быстром танце пламени появилось настоящее лицо, золотое, дрожащее в костре. Когда оно заговорило, то зазвучал настоящий человеческий голос:

— Что с тобой, дитя? Что случилось?

— Случилось? — Она заикалась и бормотала. — Правда?

Мгновение лицо смотрело на нее; затем исчезло. Озадаченная, неспособная думать, Джил легла рядом с Перрином и заснула.

Бесформенный, как вода, один день перетекал в другой. Джил не могла их считать; она утратила само представление о счете, словно та часть ее сознания, которая отвечала за сроки, монеты и другие вещи, поддающиеся исчислению, выпала из ее седельных вьюков и потерялась по пути. Когда Перрин обращался к ней, было трудно отвечать, потому что слова исчезали в великолепии леса. К счастью, говорил он редко, очевидно, вполне удовлетворенный ее молчаливым присутствием. По ночам, когда они разбивали лагерь, Перрин страстно желал заниматься с ней любовью. Потом он приносил ей. ужин, как паж, когда Джил сонная лежала у костра. Вся его медлительность, колебания, шаркающая походка, туманные улыбки и заикание — все исчезло. Он смеялся и действовал спокойно, умело и уверенно, он был полон силы и жизни, когда находился на дикой местности. Джил предполагала, что образ придурка и робость служили Перрину просто щитом, которым он прикрывался, когда был вынужден жить среди людей.

Ее догадка подтвердилась, когда они заехали в деревню, чтобы купить еды на рынке. Перрин стал таким, как раньше. Он бесцельно ходил то в одну, то в другую сторону, непрерывно заикался, когда торговался, покупая сыр, персики и буханки хлеба. Поскольку Джил оказалась неспособной изъясняться внятно, она ничем не могла помочь ему. Один раз она заметила, как жена фермера ошеломленно наблюдает за ними, словно раздумывает, как такая пара придурков до сих пор не сгинула в пути.

Сделав покупки, Джил с Перрином отправились в крошечную таверну — выпить эля. Они очень долго пили только родниковую воду, и эль показался таким великолепным, что Джил смаковала каждую каплю. Хотя в маленькой комнатке вместо кровати на полу лежала грязная солома, очаг давно не чистили, а столы стояли изрезанные, она там чувствовала себя счастливой. Было приятно видеть других людей, таких же, как она, слушать человеческие голоса вместо бесконечного ветра, гуляющего по лесу, и журчания воды. Полный лысый мужчина в пестрых бриггах купца по-дружески улыбнулся ей:

— Эй, девушка, почему ты носишь серебряный кинжал, а?

— О… а… э… ну, — промямлила Джил. — Видишь ли, мой отец был серебряным кинжалом. Это воспоминание о нем.

— Весьма благочестиво.

Внезапно, к своему огромному удивлению, она услышала его мысли: «Славная девчонка, но глупая; впрочем, девушкам ум и не требуется.» Мысль звучала у нее в сознании так отчетливо, словно купец произнес ее вслух. Джил решила, что просто обманывает себя. Когда пришло время уходить из таверны, она расплакалась — просто потому, что они возвращались в пустынную дикую местность.

В этот день они ехали по холмам. Сосновый лес становился все реже, а в долинах иногда встречались фермы. Джил совершенно не представляла себе, где они находятся; она знала только, что солнце поднимается на востоке и садится на западе. Они разбили лагерь в месте, хорошо знакомом Перрину. Это была крошечная долина. По ее дну протекал ручей, и еще там росли березы. Перед тем, как развести костер, Перрин поцеловал Джил.

— Давай ляжем, — предложил он.

Внезапно мысль о том, чтобы заниматься с ним любовью, наполнила ее отвращением. Когда Джил оттолкнула Перрина, он схватил ее за плечи и притянул к себе. Джил попыталась вырваться, но он был сильнее. Он схватил ее, поднял и опустил, сопротивляющуюся, на землю. Джил отбивалась, но даже стараясь высвободиться, знала, что медленно и неизбежно сдается ему, что она сражается только вполсилы, позволяя ему украдкой поцеловать ее то тут, то там, погладить, приласкать. И наконец она смирилась, позволяя ему взять себя и превратить весь мир в огонь наслаждения. Перрин вдруг попытался заговорить, но заснул, приоткрыв рот от усталости.

Джил лежала рядом с ним, наблюдая за закатом сквозь ветви деревьев. Лучи заходящего солнца напоминали дождь золотых монет. Белые березы светились внутренним светом, словно следили за людьми и благословляли их своим молчаливым присутствием. Джил слышала тихие голоса в бегущем рядом ручье, бесцельную болтовню простейших духов. В сумерках, когда закат погас, Перрин сел и зевнул, потом резко втянул ноздрями воздух. Она увидела темные круги у него под глазами. Мгновение он смотрел на Джил так, словно едва понимал, где они находятся.

— С тобой все в порядке? — спросила Джил.

— О… э… ну, просто устал.

Тем не менее, пока длился вечер, Джил понимала, что он не просто устал. Когда они ели, он заглатывал пищу, почти не пережевывая, а потом снова заснул. Она сидела у костра и наблюдала за мерцающими березами, которые, как казалось, склонялись над ними, желая получше разглядеть людей, вторгшихся в их владения. На мгновение ей показалось, что она видит, как кто-то стоит среди деревьев и наблюдает за ней, но когда она встала, туманная фигура исчезла. Через какое-то время Перрин снова проснулся и, шатаясь, подошел к огню. Взметнувшиеся языки пламени осветили его лицо и, как показалось, покрыли его кровью. Его глаза представлялись огромными дырами, прорезанными в маске. Джил закричала от ужаса.

— Что случилось? — спросил он.

У нее не нашлось слов сказать ему то, что она знала интуитивно: сегодняшние объятия довели их до критической точки. Так воин едет в атаку, не думая ни о чем, кроме сверкания стали, и вдруг обнаруживает, что оказался за линией врага — один, отрезанный от своих, когда уже слишком поздно отступать.

* * *

Покинув дан Греймина, Родри не представлял себе, в какую сторону ехать. В первый день он следовал на запад, но на закате в его лагере появился серый гном. Простейший дух бросился к нему в объятия и прижался к груди Родри, как испуганный ребенок.

— О, вот кто ко мне пришел! Дружок, где Джил?

Гном задумался, показал на восток и исчез.

«Проклятье! Я потерял целый день», — подумал Родри. Отчаяние не помешало ему ощутить, что за ним кто-то наблюдает. Странно — поблизости никого не было.

Еще три дня он ехал на восток по лесной дороге. Родри чувствовал себя скорее бурей, чем человеком. Ярость и отчаяние разрывали его на части. Временами ему хотелось найти Джил лишь для того, чтобы перерезать ей горло; в другие минуты он клялся себе, что если только ему удастся заполучить ее обратно, он никогда не задаст ей ни одного вопроса о том, что она делала с Перрином. Постепенно безнадежность начала брать верх над другими чувствами. Перрин мог увезти ее в любую сторону, он мог ускользнуть далеко в лес, где Родри никогда не найдет беглецов. Единственной надеждой Родри был гном, который иногда появлялся рядом. И гном неизменно показывал на восток, и его всегда переполняла ярость, он скрежетал зубами и хватался за голову при любом упоминании имени Перрина. Рано или поздно гном приведет его к Джил. Родри твердо надеялся на это.

Как-то днем, когда белые облака сгустились и угрожали дождем, Родри ехал по узкой тропе. Он добрался до опушки, где стоял небольшой деревянный дом круглой формы. У входа с обеих сторон росли два дуба. Родри спешился и приветственно крикнул, обращаясь к жителям странной избушки. Почти сразу пожилой человек с бритой головой и золотым серпом священника Бела на поясе показался в дверях.

— Добрый день, ваше преосвященство, — поздоровался Родри.

— Пусть боги благословят тебя, парень. Что тебя так беспокоит?

— О, все круги ада, неужели я настолько плох?

Вместо ответа священник улыбнулся, его глаза почти скрылись в морщинах. Он был худ, как палка, его потрепанная туника свободно висела на тощем теле, а пальцы напоминали искривленные прутья.

— Видите ли, я тут кое-кого ищу, — продолжал Родри. — Я почти потерял надежду когда-либо встретить ее. Красивая белокурая девушка, но всегда одевается, как мужчина, и носит серебряный кинжал. Она уехала с тощим рыжим обормотом.

— Твоя жена бросила тебя и убежала с другим мужчиной?

— Ну… да. Как вы узнали?

— Довольно обычная история, парень, хотя я не сомневаюсь: тебе так больно, словно ты — первый мужчина, которого оставила женщина, — священник вздохнул и покачал головой. — Я ее не видел, но войди и попроси богов помочь тебе.

Скорее ради того, чтобы порадовать одинокого старого отшельника, чем действительно надеясь получить предзнаменование, Родри последовал за ним в мрачное, пахнущее плесенью святилище, которое занимало половину круглого дома. Там находился каменный алтарь, покрытый грубой полотняной тканью, скрывающей пятна крови от жертвоприношений. За алтарем высилась массивная статуя Бела, вырезанная из цельного ствола дерева. Телу божества была придана грубая форма, руки сделаны намеком — просто прорезями в дереве, а туника едва обозначена. Однако лицо создавалось очень тщательно, и большие глаза смотрели так, словно нечто видели, а рот казался таким живым и подвижным, как будто он вот-вот заговорит. Родри поклонился владыке мира и встал перед ним на колени, в то время как священник занял место сбоку от статуи. В мелькании света и теней казалось, что глаза божества повернулись в сторону поклоняющегося ему человека.

— О, священный господин, где моя Джил? Увижу ли я ее когда-нибудь снова?

На мгновение в храме воцарилась полная тишина; затем священник заговорил монотонным, грохочущим голосом, совершенно не похожим на его обычный:

— Она следует темными тропами. Не стоит сурово судить ее, когда вы встретитесь вновь. Ее держит в рабстве тот, кто не поклоняется мне.

Родри содрогнулся от благоговейного страха. Какое-то время глаза божества рассматривали его, затем голос зазвучал снова:

— У тебя странный вирд, человек из Элдиса, который на самом деле не человек. Когда-нибудь ты умрешь, служа королевству, но это будет не та смерть, о которой ты мечтал. Люди будут помнить твое имя долгие годы. Тебя будет поминать дважды, потому что ты умрешь дважды.

Внезапно священник поднял руки и сильно хлопнул в ладоши. Родри ошеломленно огляделся. Статуя опять стала куском дерева, умело обработанного мастером. Бог исчез.

Весь тот день Родри неотступно думал над пророческими словами Бела. Джил следует темными тропами. Что это означает? Родри страстно желал, чтобы это означало вину Перрина: каким-то образом он заставил ее отправиться вместе с ним, Джил ушла не по доброй воле. Но Родри было трудно убедить себя в этом, потому что Джил легко могла убить лорда, если бы он попытался применить насилие. Тем не менее, Родри ухватился за первый лучик надежды. Джил все еще любит его. Его сердце разрывалось от любви и страха за нее. Он совершенно забыл об остальной части предсказания и не вспомнит о ней, пока не пройдет несколько лет. И тогда, опровергая саму природу вещей, вопреки здравому смыслу, он умрет дважды.

На следующий день пророчество, касающееся Джил, немного прояснилось. Родри добрался до небольшой деревеньки. В крошечной таверне он впервые за много дней поел горячего и выпил эля. Когда он поглощал жаркое из баранины у грязного очага, к нему подсел владелец таверны — поболтать.

— Ты — второй серебряный кинжал, которого мы тут видим за последнее время, — заметил он. — Хотя, предполагаю, та девчонка не была по-настоящему серебряным кинжалом.

— Белобрысая? — Сердце Родри сильно забилось в груди, хотя он старался говорить спокойно. — Красивая, но одета, как парень?

— Именно! Ты ее знаешь?

— Да. Как давно они тут проезжали — она и ее рыжий?

Владелец таверны задумался, почесывая лысину.

— Я сказал бы, не больше четырех дней назад. Они твои друзья? Должен заметить, что ни один из них почти не открывал рта.

— О, Перрин всегда был молчуном, — Родри пытался говорить так, чтобы его слова звучали весело и дружелюбно. — Но девушка обычно любит поболтать.

— Правда? В таком случае, она больна или с ней что-то не так, потому что ей было тяжело связать два слова. Я еще подумал, что она из тех тупых девок, смазливых, но пустоголовых.

— Надеюсь, она не больна. Она обычно радостная, как жаворонок.

Владелец таверны надолго задумался.

— Может, она с ее мужчиной в ссоре. Как она на него смотрела! Он, наверное, ее много бьет. Она выглядела запуганной.

Рука Родри так сильно сжала кружку, что у него свело пальцы. «Следует темными тропами, — подумал он. — Понятно.»

— В общем, дружище, они отправились на юг. Девчонка сказала, что едет на юг искать своего дедушку.

Поначалу Родри ничего не понял. Какого дедушку? «Невин!» — мелькнула мысль.

— Ну, спасибо тебе, — Родри дал владельцу таверны серебряную монету, полученную у Беноика.

Не допив эль, Родри быстро двинулся в путь, направляясь к развилке и избрав южное направление.

* * *

Владелец таверны наблюдал на серебряным кинжалом, пока тот не скрылся из виду. Он задумчиво потирал монету. Внезапно он почувствовал себя виноватым и испугался. Почему он врал? И все за пару монет, которые ему дал тот странный парень? Он ненавидел врать. Владелец таверны смутно помнил, как спорил с тем парнем, но вот, после всех своих аргументов, он взял и соврал. Ему было жаль, что у него нет коня, чтобы погнаться за серебряным кинжалом и сказать ему правду. Он тряхнул головой и поднял глаза. Деревенский дурак, бедняга Марро, волоча ноги тащился по улице. Владелец таверны бросил ему монету Родри.

— Послушай, парень, отнеси это домой своей маме и скажи ей, что я велел ей купить материи тебе на новую рубашку.

Марро улыбнулся от уха до уха и убежал, а владелец таверны отправился назад, к своим посетителям.

* * *

— На юг? — переспросил Саламандр. — Как, клянусь всеми фурункулами на заднице владыки ада, Родри узнал, что нужно повернуть на юг?

Простейшие духи собрались вокруг его костра. Казалось, они размышляли над услышанным.

— Простите, маленькие братья. Это просто был риторический вопрос.

Саламандр потянулся, встал и нахмурился, глядя на ночное небо. Как жаль, что он раньше не занялся дальновидением и не посмотрел, где находится Родри. Поскольку Саламандр только обучался двеомеру, ему было трудно заниматься дальновидением без какого-либо объекта для фокусировки. И это становилось вовсе невозможным, если Саламандр делал что-то еще, — например, ехал на лошади. Может быть, Родри едет на юг просто от отчаяния? Без двеомера сам Саламандр никогда не смог бы найти Джил, потому что тот странный парень знает лес, как дикий олень. Саламандр конечно выведал, где сейчас Джил с Перрином, — всего в десяти милях к северо-востоку от Родри. Поэтому на самом деле Родри находился к северу от них. Южное направление было правильным. Вопрос только в том, как это выяснил Родри?

— Завтра, маленькие братья, завтра, мы проследим за этим медведем до его логова.

Простейшим духам было неуютно, и они собрались вокруг Саламандра, они толкали и щипали друг друга и разевали рты, выражая отчаяние и ненависть. Саламандр содрогнулся от настоящего страха. Насколько он знал, укравший Джил человек — мастер двеомера, обладающий большой силой, и он сам едет к своей гибели.

— Знаете, наверное, мне следует связаться с Невином и рассказать ему обо всем этом.

Все простейшие духи яростно закивали.

— Но с другой стороны, предположим, я это сделаю, и Невин скажет мне, что мне следует полностью отказаться от этого дела. Как мне тогда искупить свою вину за все мои отсрочки? Думаю, мне лучше просто продолжать путь.

Простейшие духи вскинули руки, показали ему язык и исчезли.

* * *

Утром темные круги под глазами Перрина напоминали свежие синяки на неестественно белой коже. Рыжие волосы больше не горели огнем; они стали тусклыми и путаными, как шерсть больного кота. Перрин двигался медленно, он доставал вещи из седельных вьюков, неотрывно смотрел на них какое-то время, а затем убирал назад. Джил сидела рядом и наблюдала за ним.

— Ты выглядишь больным, — сказала она.

— Просто устал.

Почему ее заботит, болен он или нет? По правде говоря, Джил начинала видеть его жертвой странных сил в той же мере, как и себя саму. Однако мысли приходили к ней только изредка и почти сразу обрывались; в эти дни любые мысли были редкостью. Предметы в руках Перрина, казалось, постоянно меняли размер и форму, иногда разбухали, иногда сжимались, у них отсутствовали четкие границы — вместо краев выступали линии мерцающей силы, отмечающие место, где они встречаются с воздухом.

Наконец Перрин достал простую железную палочку, толщиной с палец, приделанную к деревянной рукоятке.

— Хвала всем богам, — произнес он. — Я думал, что потерял его.

— Что это? Самодельное клеймо.

— Никогда никому не рассказывай, что оно у меня есть, ладно? В Кергонни могут повесить только за то, что оно у тебя имеется.

Из его слов Джил не поняла ничего. Она заставила себя разделить услышанное на части и воспринимать информацию понемногу за раз.

— Мы все еще в Кергонни? — наконец спросила она.

— Да, в южной части. Почти в Гвейнтейре.

— А для чего эта штука?

— Чтобы заменить клеймо на лошади.

— А почему тебя повесят, если ее найдут?

— Потому что такие штуки нужны только конокрадам.

— Но тогда почему ты ее таскаешь с собой?

— Потому что я — конокрад.

Джил уставилась на своего спутника, широко разинув рот.

— Как ты думаешь, откуда у меня деньги? — Перрин улыбался. Ему было забавно смотреть на Джил. — Я забираю лошадь от какого-нибудь господина благородного происхождения, продаю ее одному из тех, в ком уверен, и… ну… вот так и живу.

В глубине сознания Джил помнила, что воровать нехорошо. Она думала об этом, наблюдая, как Перрин распаковывает седельные вьюки. Воровать нехорошо, а быть конокрадом — хуже всего. Если ты забираешь у человека коня, он может умереть. Папа всегда так говорил. Папа всегда был прав.

— Тебе не следует забирать чужих лошадей, — сказала Джил.

— Я забираю их только у тех, кто может пережить такую потерю.

— Все равно нехорошо.

— Почему? Мне они нужны, а им — нет.

Хотя Джил знала, что существует возражение и на этот довод, она не помнила, что следует сказать. Она откинула голову назад, наблюдая за сильфами, играющими в легком ветру. Легкие фигурки, с крыльями из ярких кристаллов, носились по воздуху, уклоняясь друг от друга, делая большие петли и скользя.

— Я оставлю тебя здесь, — сказал Перрин какое-то время спустя. — У нас мало денег, и мне нужно украсть лошадь.

— Но ты вернешься, не так ли? — внезапно Джил пришла в ужас, уверенная, что безнадежно потеряется без него. — Ты не бросишь меня здесь?

— Что? Конечно нет. Я люблю тебя больше жизни. Я никогда тебя не брошу.

Он обнял ее и поцеловал и долго держал в объятиях, крепко прижав к себе. Джил не знала, как долго они просидели рядом под теплым солнцем, но когда Перрин отпустил ее, солнце подошло к зениту. Джил прошлась к ручью и легла, наблюдая за простейшими духами, которые там играли, пока не заснула.

* * *

В тот день, ближе к вечеру, Родри приехал в Лерин, один из самых больших городов в Кергонни, в котором насчитывалось примерно пятьсот домов. Здания жались друг к другу за низкой каменной стеной на берегах реки Камин-Ирейн. Поскольку Лерин являлся важным портом для речных барж, которые переправляли железо с гор вниз по течению в Дэверри, Родри предполагал купить для себя место на судне, чтобы сэкономить время и дать отдых себе и коню. Им давно требовалось передохнуть. Однако вначале Родри отправился на рыночную площадь расспросить, не видели ли там Джил и Перрина. Многие местные жители хорошо знали странного лорда Перрина.

— Он — придурок, — объявил продавец сыров. — А если девушка связалась с подобным типом, то она еще более ненормальная, чем он сам.

— Он не только ненормальный, — фыркнул кузнец. — Я много раз задумывался, откуда он берет всех этих лошадей.

— Он же благородного происхождения, — добавил торговец тканями. — А у лиц благородного происхождения полно лошадей, которых они могут продать. Но я уже много недель не видел его, серебряный кинжал. И никогда не видел эту девушку. Она рехнулась, это точно.

Родри отправился назад к дешевой таверне, которую приметил раньше. Не отправились ли Джил с Перрином на юг по другой дороге? Если так, то ему придется забыть о своих планах плыть по реке, чтобы не пропустить их. Когда он ставил коня в конюшню, к нему подошел ничем непримечательный мужчина с типичной осанкой коробейника, привыкшего таскать товар на спине.

— Это ты — тот серебряный кинжал, который интересовался лордом Перрином?

— Да. А тебе какое дело?

— Никакого, но могу сообщить тебе кое-что за определенную плату.

Родри достал из кошеля две серебряные монеты и зажал их между пальцев. Коробейник улыбнулся.

— Я приехал с юго-востока. На ночь останавливался в небольшой деревенской гостинице примерно в тридцати милях отсюда. В ту ночь я пытался заснуть, когда кто-то стал кричать во дворе возле конюшни. Я высунул голову из окна и увидел нашего Перрина, который о чем-то спорил с девушкой. Казалось, она хочет его покинуть, а он орал на нее, чтобы она этого не делала.

Родри вручил ему первую серебряную монету.

— «Я собираюсь найти никого», — сказала она, — продолжал коробейник. — Мне это показалось очень странным, поэтому я запомнил слово в слово. Никого.

— Конечно, это странно. А она не сказала, где этот никто находится?

— Не совсем… Она сказала лорду, что если он попытается следовать за ней в Керрмор, она серебряным кинжалом отрежет ему яйца.

Родри рассмеялся и вручил болтуну вторую монету, а затем решил добавить третью.

— Спасибо, коробейник. Я рад, что тебе в ту ночь не удалось заснуть.

* * *

Когда Родри покинул конюшню, Меррик тихо засмеялся себе под нос. Хорошая вышла шутка — серебряный кинжал заплатил за ложные слухи, которые принесут ему погибель.

* * *

Внезапно Джил проснулась. Приближались лошади. Почему она не попыталась сбежать до возвращения Перрина? А теперь слишком поздно.

Она встала, двигаясь очень медленно, поскольку ей казалось, что земля качается у нее под ногами. Когда Джил пошла в лагерь, то трава вздымалась под ней, словно она шагала по огромной пуховой перине

— Джил! Не бойся! Спасение рядом! Хотя большинство, наверное, предпочло бы видеть в роли благородного мстителя кого-то другого.

Пораженная Джил повернулась и, распахнув рот, уставилась на человека, который спешивался с другой стороны опушки. На мгновение она подумала, что это Родри. Но голос и светлые волосы были другими. Затем она его вспомнила.

— Саламандр! О, боги!

Внезапно Джил расплакалась и принялась метаться из стороны в сторону, пока Саламандр не подбежал к ней и не прижал к себе.

— Тихо, тихо, маленькая. Все хорошо. Ну, почти хорошо. Тебя околдовали, а теперь все прошло.

Слезы высохли, и Джил подняла на него глаза.

— Так значит, это правда? Перрин обладает двеомером!

— В этом я не уверен, но ты на самом деле была околдована. Где он?

— Отправился воровать лошадей.

— А, конское дерьмо! Вот оно что. Этот парень кажется все более и более странным.

— Уедем, пока он не вернулся.

— Нет, потому что я ему должен кое-что сказать.

— Но он обладает двеомером!

Саламандр лениво улыбнулся.

— Пришло время открыть правду. Я — тоже.

Джил вырвалась из его объятий и испуганно уставилась на него.

— Иначе откуда же мне знать, что тебя околдовали? И как еще я мог бы тебя найти? Не стой столбом. Собирайся, седлай коня. Я намерен проклясть этого парня и пожелать ему отправиться во все три круга ада. А затем мы спокойно тронемся в путь. Родри уехал далеко вперед.

При упоминании имени Родри, Джил снова начала плакать. Саламандр опять прижал ее к себе.

— Ну, ну, ну, малышка. Не забывай, что ты — дочь воина. Время рыдать настанет позднее, когда мы смоемся отсюда подальше. Найдем мы твоего Родри.

— О, боги! Не знаю, захочет ли твой брат когда-нибудь снова принять меня.

— Но… А как ты узнала? Откуда ты знаешь, что мы — братья?

Напряженность в его голосе заставила ее прекратить плакать.

— Я… ну… у меня было видение. Я видела твоего отца.

— Боги! Если ты обладаешь такой магией, а этот парень все равно сумел… кажется… он может быть гораздо сильнее, чем я думал. Но, прах и пепел, я не собираюсь удирать, пока не взгляну на него. Давай я оседлаю твоего коня, а ты мне пока все расскажешь.

Джил поведала, как могла, о Перрине и событиях последних дней. Но ей было трудно подбирать слова и пересказывать все в должном порядке. Она не помнила, как долго скиталась вместе с Перрином. Иногда ей казалось, что прошло несколько лет, иногда — несколько месяцев. Она поразилась, когда Саламандр сказал ей, что прошло самое большее две недели. Слушая ее рассказ, он разозлился и, наконец, взмахнув рукой, прервал ее путаное повествование.

— Я услышал достаточно, малышка. Этого мерзкого ублюдка следует выпороть и повесить, если хочешь знать мое мнение. Интересно, смогу ли я отправить его к какому-нибудь лорду, чтобы свершилось правосудие?

— Не здесь. Здесь все лорды — его родственники.

— И кроме того, кто мне поверит, если я приду к ним с рассказами о двеомере? Впрочем, в этом королевстве есть и другие формы справедливости.

Взглянув на Саламандра, Джил увидела его гнев как туманные, горящие на лице языки пламени. Она снова отвернулась. Тем не менее, это видение вызвало из памяти другой образ.

— Это тебя я видела какое-то время тому назад? Я видела на небе эльфа, объятого серебряным огнем.

— Да, это был я, правильно. Но ты видела не меня. Не совсем. Называй лучше это моим образом.

Джил кивнула, мысль снова ускользнула от нее. Почему Саламандр так злится на Перрина? Казалось, ей следует знать ответ. Саламандр как раз закончил привязывать ее скатку к седлу, и вдруг замер и склонил голову набок, прислушиваясь. Прошло несколько минут прежде чем Джил услышала стук копыт: сюда быстро приближались три лошади. Проскакивая между деревьями, Перрин подъехал с двумя гнедыми жеребчиками. Когда Саламандр пошел ему навстречу, Перрин спешился и побежал вперед.

— Ты кто? — закричал Перрин. — Джил, что ты делаешь?

Она слишком сильно дрожала, чтобы говорить, но ее оседланный и навьюченный конь служил очевидным ответом. Перрин хотел броситься к Джил, но Саламандр встал у него на пути. Лорд замахнулся на него открытой ладонью, собираясь дать наглецу пощечину. Внезапно везде вокруг Перрина появилась толпа простейших духов. Их набралось около сотни. Они кусали его, щипали, били ногами и руками. Они набросились на него, как собаки на брошенную им кость. Перрин дико орал, слепо отбиваясь от врага, которого не видел, и наконец свалился наземь, вздрагивая и вскрикивая.

— Достаточно! — приказал Саламандр.

Духи исчезли, бросив Перрина скулить на земле.

— Вот так-то лучше, собака! — рявкнул Саламандр. — Ты, гнусный отпрыск клана Волка, конокрад и женокрад!

Он поднял одну руку и стал монотонно напевать какие-то эльфийские слова. Внезапно Джил увидела зелено-серое свечение, которое текло вокруг Перрина — нет, оно исходило от Перрина, который погрузился в облако света. Из него тянулись длинные щупики, состоящие из дыма, которые охватывали ее саму. Джил внезапно поняла, что стоит в таком же облаке, но только бледно-золотистого цвета.

— Ты видишь это, лорд Перрин? Ты видишь, что ты делал?

Перрин перевел взгляд с Джил на себя и назад на Саламандра, затем внезапно застонал и закрыл глаза руками. Гертсин проговорил еще несколько эльфийских слов и щелкнул пальцами. У него в руке появился золотой меч, который казался сделанным из затвердевшего света. Он взмахнул им, разрубая ниточки, привязывавшие Джил к Перрину. Световые линии щелкали, как разрезанные веревки, которыми стреноживают лошадей, и отлетали назад к Перрину. Лорд отчаянно кричал, но Джил чувствовала, как сознание и воля возвращаются к ней, а вместе с ними — и отвращение, и ненависть к этому человеку, который обуздал ее, точно дикую лошадь. Когда Саламандр снова запел, монотонно и заунывно, мерцающие облака и меч исчезли. Перрин поднял голову.

— Не надо на меня так смотреть, любовь моя, — прошептал он. — О, клянусь самим Керуном, я люблю тебя! Неужели ты меня оставишь?

— Конечно, оставлю, ублюдок! Никогда в жизни не хочу тебя больше видеть! В моей богом проклятой жизни!

— Джил, Джил, умоляю тебя, не уходи! Я люблю тебя!

— Любишь? — она почувствовала, как ненависть горит у нее во рту. — Плевала я на твою любовь!

Перрин расплакался. Этот звук показался ей прекрасным. Саламандр с трудом удержался от желания пнуть его ногой.

— Послушай, ты! — рявкнул он. — Из жалости скажу тебе одну вещь: ты должен прекратить воровать женщин и лошадей, иначе это убьет тебя. Ты меня слышал?

Перрин медленно поднялся на ноги, чтобы посмотреть в глаза гертсину. Лицо лорда постоянно меняло выражение, словно он отчаянно пытался отыскать свое утраченное достоинство.

— Я не знаю, кто ты, — прошептал Перрин. — Но я не должен здесь оставаться и позволять тебе лить уксус на мои раны. Я не могу остановить тебя. Ты увезешь с собой Джил… поэтому уезжайте. Ты меня слышал! Убирайтесь! — Его голос звучал все громче: — Убирайтесь! Оба!

Затем он снова разрыдался и упал на колени.

— Очень хорошо, — Саламандр повернулся к Джил. — Давай оставим этого хнычущего придурка тому правосудию, которое ему уготовили боги.

— С радостью.

Они сели на лошадей, окруженные толпой счастливых простейших духов. Большой черный гном с пурпурными пятнами бросил поводья вьючной лошади Саламандру и исчез. Джил обернулась и увидела вытянувшегося в траве Перрина, который все еще рыдал в море качающегося изумруда, а его серый в яблоках конь с беспокойством терся мордой ему о плечо. Ничто не приносило ей такой радости, как его боль. Целую милю они ехали молча, пока не выбрались из зарослей на глинистый тракт, который в Кергонни считался дорогой. Там Саламандр остановил коня, жестом показал Джил сделать то же самое, а затем повернулся в седле и с искренним беспокойством осмотрел девушку. Она могла только тупо глядеть на него в ответ.

— Как ты себя чувствуешь, Джил?

— Изможденной.

— Скоро силы восстановятся.

— Хорошо бы. И мир будет стоять на месте?

— Что? Что с ним сейчас происходит? С миром?

— Ну, все… не то чтобы туманно, не совсем, но ничто не стоит на месте… И эти цвета… все такое яркое и мерцает… — Она колебалась. К тому же приходилось восстанавливать утерянный навык формулирования мыслей. — Видишь ли, у вещей нет границ. Все горит и сливается. И больше нет времени. Подожди, это неправильно. Но это так.

— О, боги! Что с тобой сделала эта вошь?

— Не знаю.

— Прости, это был риторический вопрос. Проклятье, Джил, это очень серьезно.

— Догадываюсь, спасибо. Я когда-нибудь снова смогу видеть мир таким, каков он есть?

— Ты хочешь спросить, увидишь ли ты его когда-нибудь привычным? Потому что сейчас ты как раз видишь мир таким, каков он есть на самом деле, моя дикая голубка. Раньше ты видела только темную, мертвую, мрачную и обманчивую поверхность. Как и большинство людей.

— Но эти цвета и то, как все двигается…

— Достаточно реально. Впрочем, это действительно очень неудобно. Боги милостивы, дикая голубка. Они позволяют большинству людей видеть только то, что им требуется видеть, и скрывают от людских глаз истинную красоту. Если бы они этого не делали, то мы бы все голодали, потому что даже простое действие, например, срывание яблока с ветки, становилось бы важнейшим и зловещим событием.

— Не могу в это поверить.

— Тебе нет необходимости верить в это. Вера не имеет никакого отношения к твоему нынешнему плачевному состоянию. Вера — это иллюзия. И все, что видят люди — также иллюзия, потому что Вселенная — это ничто. Нет ничего, кроме несущейся сети чистой силы.

— Это не может быть правдой.

— Но это так. Впрочем, сейчас не время спорить о темных и малоизвестных вопросах, уподобляясь мудрецам из Бардека. Маленький круглоухий ублюдок причинил тебе больше зла, чем я боялся, Джил. — Саламандр надолго замолчал. Он был сильно обеспокоен. — Понятия не имею, что со всем этим делать. К счастью, это знает наш уважаемый Невин.

— Саламандр, что ты там несешь? Что со мной делал Перрин?

— Ну, смотри. Ты видела те линии света, не так ли? Он вкладывал в тебя жизненную силу — больше, чем ты можешь использовать. С ней тебе не справиться. Каждый раз, когда вы занимались любовью, он отдавал тебе огромное количество жизненной силы. Она не такая твердая, как вода, но более определенная, чем мысль. Ее можно передавать. Обычно, когда мужчина и женщина вместе, каждый из них немного отдает и немного получает взамен — все остается в равновесии. Впрочем, сомневаюсь, что это сейчас имеет для тебя смысл.

— Имеет.

Во взбудораженном сознании Джил появились образы Саркина и Аластира, черного двеомера, который коснулся ее и омрачил ей жизнь предыдущим летом, и ее чуть не вырвало. Когда она снова заговорила, то могла произносить слова только шепотом.

— Продолжай. Я должна знать.

— С Перрином что-то не так. Он изливал из себя силу, как льется мед на пиру у лорда. Ты никогда не смогла бы отдать ему столько же или использовать полученное. Вся эта избыточная сила текла у тебя в сознании. Ты могла применить ее как угодно. Но ты ведь даже не подозревала о ее существовании. Поэтому она побежала по первому же руслу, какое нашла… Так вода, перехлестывая через берега реки, бежит по канаве… Надеюсь, такой образ тебе понятен, моя дикая голубка. Знаешь, ты не можешь врать, будто у тебя нет таланта к двеомеру.

— Плевать! Я никогда не хотела ничего подобного!

— Разумеется, нет, сумасшедшая. Я не это имел в виду. Послушай, тут вершатся темные и опасные дела, и в них я вижу источник многих странных вещей. Никто из тех, кто изучает двеомер Света, не станет баловаться с ними так беззаботно, как этот Перрин.

— Ты хочешь сказать, что он следует темной тропой?

— Нет, потому что этот несчастный и слабый идиот, очевидно, не способен ни на что по-настоящему серьезное. Я не знаю, что представляет собой лорд Перрин, моя маленькая малиновка, но зато уверен, что нам нужно отвезти тебя подальше, как можно дальше от него. Доберемся до какого-нибудь безопасного места, а затем я все-таки выясню, что обо всем этом думает Невин.

* * *

После того, как Джил уехала, у Перрина едва хватило сил расседлать коня и отправить его пастись. Он упал на одеяла и заснул; проснулся ненадолго на закате и после того проспал всю ночь. Утром, открыв глаза, он перекатился на бок и по привычке протянул руку к Джил, а потом заплакал, потому что вспомнил: ее больше нет рядом.

— Как ты могла меня оставить? Я любил тебя так сильно!

Он заставил себя остановить поток слез и огляделся в лагере. Несмотря на долгий сон, он все еще чувствовал себя усталым, его тело болело, словно он участвовал в драке. Вспомнив человека, который увез Джил, Перрин похолодел. Двеомер. Откуда еще могло взяться то странное видение светящихся облаков и золотых мечей? «Ты видишь, что ты делал?» — говорил тот мужчина. Но ведь Перрин совсем ничего не делал, он только любил ее. А какое отношение имеют к любви те нити, сотканные из мистического света? И Джил сказала, что ненавидит его. Перрин потряс головой, не позволяя себя снова расплакаться. Наконец он с усилием встал и начал собирать вещи. Перрину угрожала опасность, поскольку он слишком долго здесь задержался: лорд, который еще недавно владел жеребчиками, может отправиться на поиски конокрада. Работая, Перрин задумался над тем, в какую сторону ехать. Он не может вернуться к Неду. Это надолго. Нужно ждать, пока не остынет Беноик. «Ты дважды дурак, — сказал он сам себе. — Вначале забрал у другого человека его женщину, а потом потерял ее.» Перрин знал, что Беноик будет презирать его за это. Дядя постоянно будет демонстрировать ему свое негодование. После того, как он познал великолепие разделенной любви — а Перрин отказывался верить в то, что Джил его никогда не любила — вся предстоящая жизнь представлялась молодому лорду бесцветной и туманной. Он долго не мог покинуть прежнюю стоянку. Он бесконечно возился с вещами — например, сворачивал одеяла, а после застывал и задумывался о Джил, снова начиная плакать. Серый в яблоках конь оставался рядом, он терся мордой о плечо друга или подталкивал его в спину, словно хотел сказать, что хозяину следует развеселиться.

— По крайней мере, ты-то меня любишь, ведь так? — прошептал Перрин. — Но лошадь очень легко сделать довольной, да?

Наконец он был готов тронуться в путь. Серый был оседлан, а вьючную лошадь и двух новых жеребцов он собирался вести в поводу. Перрин забрался в седло и просто долго сидел на месте и смотрел на пустую поляну, связанную с последними воспоминаниями о Джил. Куда теперь ехать? Вопрос казался нерешаемым. Наконец, когда конь под ним начал нетерпеливо приплясывать, Перрин повернул назад, на северо-запад. Неподалеку находился город Лерин, где он знал торговца, который возьмет жеребцов и не станет задавать вопросов. Весь день Перрин ехал медленно, а слезы то и дело начинали литься из его глаз.

* * *

Родри мог бы сразу же сесть на баржу, если бы не серый гном, который появился у него тем самым утром, когда Саламандр догнал Джил. Маленькое существо выражало сильную радость, оно плясало вокруг Родри и так широко улыбалось, что показывало все свои длинные острые зубки.

— Ну, маленький брат, насколько я понимаю, ты знаешь, что Джил оставила Перрина? Гном кивнул, затем махнул на юго-восток. — Джил там? Гном покачал головой и изобразил неуклюжую походку Перрина. — Ого! А как далеко находится наш дорогой лорд?

Гном пожал плечами и помахал руками, словно пытаясь сказать, что совсем недалеко. Родри долго размышлял. С одной стороны, он хотел отправиться за Джил, с другой — жажда мести была подобна похоти. Наконец победила месть.

— Хорошо, маленький брат. Я оседлаю коня, а ты отведешь меня к Перрину.

Гном улыбнулся и заплясал, постоянно указывая на юго-восток. Во второй половине дня — уже вечерело — Родри подъехал к бедной маленькой деревеньке. Домики, сгрудившиеся на вершине горы, даже не были обнесены стеной. Хотя там не имелось таверны, жена кузнеца держала у себя на кухне несколько бочек с элем для мучимых жаждой путников. Впрочем, она отказалась пустить в дом серебряного кинжала. Однако она продала ему кружку и позволила выпить ее в грязном дворе, где куры расхаживали перед небольшим свинарником, в котором находились два подросших поросенка. Эта полная женщина с вьющимися седыми волосами гневно буравила Родри взглядом все то время, пока он пил, словно думала, что он стянет у нее кружку. Наконец Родри допил эль и протянул кружку хозяйке с преувеличенно низким поклоном.

— Спасибо, добрая женщина. Как я предполагаю, путников тут проезжает немного.

— Зачем тебе знать?

— Ищу своего друга, вот и все. Высокого, тощего парня, рыжеволосого и…

— Тогда тебе лучше отправиться к пекарю. Такой парень покупал у меня эль примерно полчаса назад. Он сказал, что ему также нужно купить хлеб.

— Неужели? А с ним случайно не было девушки?

— Нет, только пара запасных лошадей. Слишком много лошадей для одного голодранца, если хочешь знать мое мнение. Мне он не понравился.

Следуя ее указаниям, Родри поспешил по петляющей улице. Когда он добрался до дома с большими круглыми глиняными угольными печами в переднем дворе, то увидел серого в яблоках коня Перрина, его вьючную лошадь и пару жеребцов, привязанных поблизости. Серебряный кинжал засмеялся, на короткое время позволив прорваться неистовому хохоту, и всем сердцем поблагодарил великого Бела.

Привязывая коня, Родри сквозь открытую дверь увидел Перрина, который протягивал несколько медных монет мужчине в тряпичном переднике. Широко шагая, Родри зашел внутрь. Перрин повернулся и взвизгнул. Он был в таком ужасе, что Родри испытал глубокое удовлетворение.

— Ты, ублюдок! — рявкнул Родри. — Где моя жена?

— О… э-э… ну, я не знаю.

Лицо пекаря побледнело, и он начал продвигаться поближе к двери. Не обращая на него внимания, Родри направился прямо к Перрину, схватил его за рубашку и с такой силой припечатал к каменной стене, что Перрин выронил хлеб. Ногой Родри отбросил буханки в сторону и снова треснул Перрина о стену.

— Где Джил?

— Не знаю, — Перрин хватал ртом воздух. — Она меня бросила. Клянусь. Он бросила меня на дороге.

— Это я знаю, болван. Где?

Перрин самодовольно ухмыльнулся, и Родри изо всех сил ударил его в живот. Задыхаясь, Перрин согнулся, но Родри рывком выпрямил его и ударил еще раз.

— Где она тебя бросила?

Ослепнув от слез, Перрин поднял голову. Родри дал ему пощечину.

— Я знаю, ты убьешь меня, — выдохнул Перрин. — Я тебе ничего не скажу.

Родри не видел оснований признаваться, что дал клятву оставить Перрина в живых. Он схватил его за плечи, подтянул к себе и вновь приложил о каменную стену.

— Где она? Если скажешь, останешься в живых.

— Не знаю, клянусь богами!

Родри замахнулся, но вдруг услышал за спиной голоса. Он бросил взгляд через плечо и увидел бледного пекаря, вместе с которым к ним приближались кузнец с железным прутом и еще двое мужчин, держащих наготове цепы для молотьбы.

— В чем дело, серебряный кинжал? Тебе никто не позволит совершить здесь убийство.

— Не собираюсь я никого убивать! Этот сукин сын, вонючий ублюдок украл мою жену, а теперь не желает говорить, где она.

Деревенские задумались, бросая взгляды то друг на друга, то на меч Родри. У них четверых был неплохой шанс против одного, будь он даже опытным фехтовальщиком… но деревенские — люди осторожные.

— А… ну, если он баловался с твоей женщиной, это не наше дело, — проговорил наконец кузнец.

— Пусть уйдет из моего дома, — простонал пекарь.

— Согласен. Крысам не место в амбаре.

Родри заломил руку Перрина за спину и вытолкал его из пекарни. Когда жертва попыталась сопротивляться, Родри отвел его в сторону и принялся бить — и бил до тех пор, пока Перрин не завопил.

— Где Джил?

— Не знаю… Если бы и знал, то не сказал бы.

Родри с такой силой врезал ему в живот, что Перрин упал на колени, и его вырвало. Когда Перрин утерся, Родри поднял его, опять заломил ему руку и потащил в обход пекарни к большому каменному зданию — какому-то складу. Серебряный кинжал бросил своего обидчика лицом в стену, после чего развернул к себе и снова толкнул, так что Перрин стукнулся о каменную кладку затылком. К этому времени Перрин уже едва держался на ногах.

— В последний раз спрашиваю: где она?

Хватая ртом воздух, Перрин дрожащей рукой утирал кровь, которая текла у него из носа и глубокой ссадины над бровью. Родри расстегнул ремень с мечом и бросил на землю.

— Или сюда, трус! Если посмеешь, ударь меня.

Перрин просто стоял и хлюпал носом. Родри изнемогал от презрения.

— Ты, подлая, гнусная свинья! Ты, холощеный боров!..

Родри схватил Перрина за шиворот и принялся хлестать свободной рукой. Удовольствие от избиения обидчика наполнило все его сознание — это было как стена пламени, пожирающая лес дерево за деревом. Внезапно Родри вспомнил священную клятву, которую дал Беноику. Он отпустил Перрина и прислонил его к стене. К счастью, лорд все еще дышал. Какое-то время он смотрел на Родри остекленевшими глазами, один из которых уже настолько заплыл, что почти не видел. Перрин попытался что-то сказать и резко втянул ноздрями воздух, но у него подогнулись ноги, и он медленно сполз по стене на землю. Родри в последний раз пнул его ногой, повернулся и увидел четырех деревенских жителей, стоявших с торжественностью судей, и трех маленьких мальчиков, у которых от возбуждения округлились глаза. Рядом хлопал в ладоши серый гном. Он улыбался, одновременно исполняя победный танец. Родри поднял свой ремень с мечом и пристегнул его, переводя дыхание.

— Видите, я не убил его, не так ли?

Они все согласно кивнули.

— Я думал, что у серебряных кинжалов не бывает жен, — сказал один из мальчиков.

— У меня была. И позволь мне кое-что сказать тебе. Если когда-нибудь встретишь еще одного серебряного кинжала с женой, то лучше не распускай руки.

Когда Родри двинулся прочь, деревенские почтительно расступились, чтобы дать ему пройти. Они выстроились за его спиной, как почетный караул, пока он забирал коня. Родри сел в седло и поехал к реке, на северо-запад. Его руки были окровавлены, покрыты синяками и болели, но никогда в жизни он так не наслаждался болью. Как только деревня осталась позади, на луке седла появился гном.

— Это было прекрасное развлечение, не так ли, маленький брат?

Гном кивнул и злобно улыбнулся.

— Ну, а теперь я еду правильно? Джил направляется к реке?

И снова гном кивнул.

— Она едет в Керрмор?

Гном покрутил руками и пожал плечами, показывая, что не знает. Родри подумал, что названия мест ничего не значат для простейших духов.

— Если она следует вдоль реки, то я определенно догоню ее. Спасибо, маленький брат. Тебе лучше вернуться к Джил и следить за ней, чтобы у нее все было в порядке.

* * *

Испытывая сострадание к избитому и наслаждаясь вместе с тем торжеством справедливости, кузнец и пекарь подняли Перрина и перенесли в коровник, где и уложили на кучу соломы. Перрин почти ничего не видел оплывшими глазами. Грудь его так сильно болела, что он не сомневался: Родри сломал ему пару ребер. Нижняя губа была разбита и кровоточила. Жена пекаря принесла ему миску с водой, дала попить и вымыла ему лицо.

— Мне не понравился этот серебряный кинжал. Неужели ты в самом деле увел у него жену?

Перрин пробормотал себе под нос нечто похожее на «да».

— Хм. Не понимаю, почему девушка предпочла тебя ему. Но, с другой стороны, девушки иногда бывают взбалмошными и непостоянными. Ладно, ты можешь остаться здесь на день или два, парень, если дашь мне пару медяков за сено для твоих лошадей. Перрин кивнул и потерял сознание.

* * *

Раздраженный Невин сидел у себя в комнате и гневно смотрел на образ Саламандра, который плясал над тлеющими углями в жаровне. Гертсин казался искренне озадаченным.

— Но я не мог оставить Джил с этой вошью…

— Конечно нет, недоумок! Дело не в этом. Дело в самом Перрине. Ты бросил очень больного человека…

— Который насиловал женщину моего брата.

— Я это знаю. Меня это тоже приводит в ярость. Но я пытаюсь до тебя донести, что он смертельно болен.

— Ну, умрет он, разве это потеря?

— Попридержи язык, болтливый эльф!

Образ Саламандра сжался, словно отступил назад, и побледнел. Невин сделал глубокий вдох.

— Выслушай меня, Эвани. Если Перрин продолжит в том же духе, то будет изливать на женщин и лошадей свою жизненную силу — до тех пор, пока ее не останется слишком мало. И тогда он заболеет — скорее всего, воспалением легких — и умрет, как ты совершенно правильно догадался. Он причинит немало вреда другим женщинам, поскольку ничего не в состоянии с собой поделать. Он подобен больному чумой — распространяет инфекцию по всей округе, хотя сам не желает зла ни одной живой душе. Понимаешь?

— Да… Прости меня, — Саламандр выглядел искренне пристыженным. — Но что я мог поделать? Околдовать его? Связать веревками, привязать к одной из его лошадей и тащить за нами? Джил просто не выносит его на дух, а в ее состоянии…

— Да, все правильно. Дай мне подумать… Ближайший мастер двеомера — Лиддин из Кантрейи. Он, вероятно, сможет найти Перрина и изловить его. Твоей первой заботой должна быть Джил. Установи связь с ее аурой и затем — медленно, учти — оттяни часть этого лишнего магнетизма. Процесс должен занять несколько дней, потому что тебе придется впитывать эти силы самому. А потом потрать их. Ну, используй для каких-нибудь твоих любимых штучек. Это может позабавить Джил.

— Думаю, любое проявление двеомера теперь только приведет ее в ужас.

— Не исключено. А, боги! Ну какое же путаное дело ты свалил мне на голову!

— Это не я. И послушай, есть еще одна странность, связанная с Перрином. Когда я впервые увидел его, я открыл третий глаз и заглянул ему в душу. Я думал: может, это человек, связанный с Джил своим вирдом или что-то в этом роде.

— И что?

— Мне нечего сказать. Я не смог прочитать его душу. — Внезапно Саламандр погрустнел. — Вероятно, я позволил ярости, гневу и возмущению властвовать над разумом и управлять им. Я постоянно видел Перрина как какого-то монстра, получеловека. Он не был похож на человека.

— Валандарио многократно говорила тебе, и я сам повторял тебе это: двеомер требует держать чувства под контролем. Теперь ты понимаешь, что мы имеем в виду? Боги!

— Мои искренние извинения, учитель. Поскольку я видел Перрина, то могу найти его при помощи дальновидения, когда он потребуется тебе или Лиддину.

— Несомненно, потребуется. Его следует поймать.

— Просто когда я увидел нашу Джил такой… сломленной… и такой опозоренной… У меня заболело сердце.

— Я тоже огорчен, — Невин понял, что его гнев против Саламандра была лишь выплеском ярости, которую вызвало у него все случившееся. — Жаль, что я не могу сейчас к тебе присоединиться. Но если вы едете на юг, то постараюсь. Зависит от того, как дела пойдут здесь.

— Кстати, где ты?

Невин усмехнулся:

— Мой черед извиняться. В дане гвербрета Аберуина.

— Боги! Я удивлен, что Райс позволил тебе переступить его порог.

— О, он не желает мне зла. Леди Ловиан попросила меня поехать с ней и притвориться моим советником по вопросам права. Она собирается в последний раз попытаться заставить Райса призвать назад Родри.

— Вначале лед растает во всех кругах ада.

— Это так. С другой стороны, Райс любит Аберуин и, в конце концов, он может принять трудное решение и сделать то, что лучше для дана.

Саламандр посмотрел на Невина с глубоким скептицизмом, и старик согласно вздохнул. Упрямство входило в кодекс чести мужчин благородного происхождения, и Райс, как и все Майлвады, никогда не откажется от, однажды решенного.

Закончив разговор с Саламандром, Невин подошел к открытому окну, облокотился на подоконник и выглянул наружу. Его комната находилась высоко в брохе, и ему открывался вид на сады и большую часть лужайки, освещенной сотней крошечных масляных ламп, где проводили вечер придворные. Играли менестрели, а господа благородного происхождения танцевали среди мигающего света. Невин слышал, как они смеются, как у них перехватывает дыхание, когда они кружат в танце, притопывают и подпрыгивают в такт арфам и деревянным флейтам. «Ах, моя бедная Джил, — подумал он. — Будешь ли ты когда-нибудь снова так же счастлива, как они?»

Гнев чуть не задушил его — то была холодная ярость на Перрина, на Райса, на всех упрямых людей, которые желают иметь то, что хотят, иметь любой ценой. И как часто эту цену приходится платить кому-то другому! Райс хуже всех, решил Невин, потому что его отказ призвать брата может привести к открытой войне в Элдисе. И тогда все эти благородные лорды закружат в танце смерти, надолго забыв о развлечениях. Невин с такой силой захлопнул ставни, что стук прозвучал у него в покоях подобно грому. Мастер двеомера принялся ходить по комнате взад-вперед. Наконец он снова повернулся к жаровне.

Стоило Невину подумать о Родри, как его образ появился над огнем. Родри стоял спиной к стене в таверне, полной народу, и наблюдал за игрой в кости, а сам попивал эль из кружки. Временами, когда Родри пребывал в меланхоличном настроении, Невину удавалось добираться до его сознания, и он отправлял молодому человеку свои мысли, но сегодня Родри что-то сильно беспокоило. Временами он улыбался сам себе, словно вспоминал какую-то победу.

«Очень странно, — подумал Невин. — Почему он не грустит о Джил?»

Кто-то постучал Невину в дверь, и он тут же убрал видение. Вошла леди Ловиан. Ее клетчатый плед был застегнут на плече брошью в форме кольца, украшенной рубинами. Камни мерцали в пламени свечей.

— Хорошо ли ты потанцевала?

— Более, чем достаточно. Я пришла совсем по другому поводу. Из дана Дэверри только что приехал посланец. — Ловиан протянула Невину кусок пергамента, туго скрученный длинный свиток помещался внутри кожаного футляра. — Предполагается, что это предназначено только для моих глаз, но вряд ли Блейн стал бы возражать против того, чтобы это прочитал ты.

Письмо было короче обязательных длинных вступлений и приветствий. В нем сообщалось: «Я в дане Дэверри, у короля. Он говорит, что хотел бы встретиться с неким известным тебе серебряным кинжалом. Придет ли дракон в ярость, если наш сеньор узурпирует одну из его привилегий? Кстати, лорд Талид, кажется, нашел друга в Савиле из Каминвейна. Блейн, гвербрет Кума Пекл.»

— Хм, — фыркнул Невин. — Блейн не слишком способен на уловки и ухищрения. Райс все понял бы мгновенно, если бы прочитал письмо, — Ловиан забрала у Невина пергамент и бросила его в жаровню на горящие угли. Запах горящей кожи наполнил комнату, и Невин поспешил открыть ставни. — Меня беспокоит новость о Савиле из Каминвейна. Мне совсем не нравится, что Талид нашел еще одного гвербрета для представления дела нашему сеньору.

— И мне не нравится. Боги, как все это раздражает!

— Как ты думаешь, Райс восстанет, если король отменит его решение о ссылке Родри?

— Сам по себе он не захочет этого делать, но его могут убедить люди, у которых есть шанс заполучить ран, если Райс умрет бездетным.

— Именно так. В любом случае его попытаются подтолкнуть к этому. С другой стороны, если король действительно вмешается, то Райс избавится от моего ворчания, не потеряв лица.

— Да. Перед другими лордами он сколько угодно возмущаться и бушевать по поводу королевского решения, но сам тихо его примет.

Надеюсь. Впрочем, мы даже не знаем, на самом ли деле король предполагает призвать Родри назад или это только домыслы, — Ловиан посмотрела на пепел, оставшийся в жаровне от пергамента, взяла кочергу и размешала его. — Будем надеяться, что Блейн в скором времени сообщит нам и другие новости.

Родри без труда купил себе место на барже, которая шла вниз по течению, к Лухкарну. Его конь стоял на корме вместе с мулами, которые потянут баржу по пути обратно, вверх по течению; сам серебряный кинжал разместился на носу с четырьмя членами экипажа, которые старались поменьше с ним общаться.

Остальные сто футов баржи были нагружены железными болванками и слитками с плавилен Ладотина, что размещались высоко в горах. Река текла широко и ровно, и три дня они спокойно сплавлялись на юг. Родри развлекался, рассматривая местность, мимо которой они проплывали. Горы оказались позади; перед взором путешественника раскинулись покрытые травой луга и зерновые поля провинции Гвейнтейр, зелено-золотистые в лучах летнего солнца. Они казались бесконечными.

На четвертый день они пересекли границу Дэверри. Родри не увидел никаких особых перемен в местности или каких-то знаков, отмечающих ее. Ближе к полудню капитан сказал ему, что нынешним вечером они доберутся до Лухкарна.

— Это конец нашего пути, серебряный кинжал. Готов поспорить, тебе удастся найти еще одну баржу, направляющуюся в дан Дэверри.

— Отлично. Это гораздо быстрее, чем ехать верхом, а мне нужно как можно скорее добраться до Керрмора.

Капитан в задумчивости потрепал бороду.

— Я не особо знаком с движением по реке к югу от королевского города, но оно там явно имеется, — он пожал мощными плечами. — В любом случае, скоро ты окажешься всего в неделе пути верхом от Керрмора.

Ближе к вечеру Родри увидел первые признаки приближения города. Вначале он подумал, что на южном горизонте собираются тучи, но лоцман объяснил ему, в чем дело. В небе висела темная дымовая завеса. Это был дым из угольных печей, превращающих доставляемое по реке железо в знаменитую сталь Лухкарна. К тому времени, когда они бросили якорь под городской стеной, полотняная рубаха Родри успела покрыться сажей. Доки и располагающиеся сразу же за ними склады были мрачно-серого цвета от копоти. Въезжая в ворота и поглядывая на черные разводы, пятнающие стены, Родри думал, что будет очень рад поскорее убраться из Лухкарна.

Однако под неприглядным слоем сажи город выглядел весьма зажиточным. Пока Родри искал таверну, достаточно бедную, чтобы приютить серебряного кинжала, ему пришлось проехать мимо прекрасных домов, некоторые — высотой с брох небогатого лорда. Резные вывески над дверьми пестрели названиями крупных купеческих кланов. По всему городу стояли храмы, в том числе и каких-то малоизвестных богов. Иные из них имели только крошечное святилище в уголке храма Бела, зато некоторые — в основном, храмы самого Бела, — были размером с дан, с садами и хозяйственными пристройками. И до тех пор, пока Родри не очутился в бедном районе, что начинался сразу у реки на южном берегу, он не встречал здесь нищих. И даже среди деревянных хижин портовых грузчиков и кочегаров он не встречал людей в лохмотьях. Не было здесь и детей, который бы выглядели так, словно вскоре умрут от истощения.

Он отыскал довольно обшарпанную таверну, владелец которой согласился позволить ему за пару медяков переночевать на сеновале позади дома. Родри поставил коня в стойло, вернулся в таверну и заказал себе лучший ужин, какой только предлагало сие заведение — жаркое из жирной баранины и черствый хлеб. Родри отнес все это на стол, устроился спиной к стене, и, пока ужинал, рассматривал других посетителей. Большинство из них выглядели вполне честными тружениками, которые собрались вечерком в таверне пропустить кружечку эля, перемалывая местные слухи. Но один из них вполне мог быть путешественником, как и сам Родри. Это был высокий парень с прямыми темными волосами и кожей цвета грецкого ореха, которая свидетельствовала о присутствии бардекианской крови. Пару раз Родри замечал, как незнакомец с любопытством посматривает на него, а когда Родри расправился наконец с жарким, парень подошел к нему с кружкой в руке.

— Ты приехал с севера, серебряный кинжал?

— А что?

— Я как раз туда направляюсь. Хотел бы узнать, какие дороги в Гвейнтейре.

— Этого я тебе не могу сказать, потому что приплыл на барже.

— Хороший способ, когда двигаешься вниз по реке, но не подходит для противоположного направления. В любом случае, спасибо.

Тем не менее, он задержался на мгновение, словно задумавшись о чем-то, затем наконец сел.

— Знаешь, один серебряный кинжал в свое время сослужил мне службу, и я не прочь вернуть долг его товарищу по ремеслу. — Он стал говорить тише, почти шепотом. — Ты похож на человека из Элдиса.

— Я оттуда.

— Ты случайно не Родри из Аберуина?

— Где ты слышал мое имя?

— О, оно гремит по всему югу. Позволь мне кое-что тебе подсказать. Похоже, все гнусные гвербреты разослали всадников на твои поиски. На твоем месте я бы направился на запад.

— Что? Проклятье, зачем они меня ищут?

Незнакомый парень придвинулся поближе.

— Некий тьерин Эйгвик из Кергонни выдвинул против тебя обвинение. Утверждает, что ты отрезал голову его брату.

Родри мгновенно все понял. Несомненно, Греймин во всем обвинил наемника, чтобы добиться мирного решения конфликта. В конце концов,, кто поверит серебряному кинжалу, если лорд утверждает обратное?

— Боги! Я не делал ничего подобного!

— Мне-то что? Просто будь поосторожнее.

— Сердечно благодарю.

Весь этот вечер Родри одним глазом наблюдал за входом в таверну. Если это обвинение представят в суде какого-либо гвербрета, то его обезглавят, как требуют священные законы. К счастью, годы на долгой дороге научили Родри избегать серьезных неприятностей. Он больше не может плыть на юг на барже. Во всяком случае, не тогда, когда по приказу королевской стражи эту баржу могут в любой момент призвать к берегу и обыскать. Ему придется пробираться туда по малоиспользуемым дорогам и, конечно, врать, если где-то потребуется называть свое имя. Керрмор сам по себе достаточно велик, чтобы человек мог не привлекать к себе внимания по крайней мере день или два. После того, как Родри найдет Джил, у него будет свидетельница. Кроме того, напомнил Родри себе, в Керрморе также находится Невин. Даже гвербрет прислушается к словам старика. Утром Родри выехал из восточных ворот, чтобы оставить ложный след. Гораздо позднее, когда было уже слишком поздно, он понял, что тьерин Беноик никогда не стал бы участвовать в подобном обмане.

* * *

Кто-то хорошо над тобой поработал, парень, — сказал лекарь Гвел. — Кто это был?

О… э-э… ну, — пробормотал Перрин. — Серебряный кинжал.

— Правда? Только глупец вызывает на себя гнев серебряного кинжала.

— Я… э… теперь это знаю.

В зеркале, которое висело на стене в доме лекаря, Перрин увидел свое лицо, синюшное и опухшее.

Тебе давно следовало удалить этот сломанный зуб, — заметил Гвел.

— Я смог сесть на коня только пару дней назад. Он мне и несколько ребер сломал.

— Понятно. После этого обходи серебряных кинжалов стороной.

— Клянусь, я так и сделаю.

Вырывая остатки сломанного зуба, лекарь причинил своему пациенту куда больше страданий, чем избивший его Родри, поскольку операция заняла гораздо больше времени, а единственным болеутоляющим, которое мог предложить лекарь, был кубок крепкого меда. Прошло несколько часов, прежде чем Перрин смог оставить дом лекаря и, шатаясь, вернуться в гостиницу на окраине Лерина. Он рухнул на кровать и с несчастным видом уставился в потолок. Его мысли бегали по кругу, подобно ослу, привязанному к мельничному колесу. Что ему делать? Мысль о возвращении в Кергонни и гневе дяди вызывала у него физическую боль. А еще оставалась Джил. Чем больше проходило времени, тем сильнее любил ее Перрин. Он никогда по-настоящему не ценил свое счастье, пока не потерял ее. Что с того, что в этом большинство мужчин почти ничем не отличаются от него? Слабое утешение. Если бы он только смог поговорить с ней, убедить ее позволить ему все объяснить, сказать, как крепко он ее любит… Перрин не сомневался, что она выслушает его, если только удастся встретиться с ней с глазу на глаз. Забрать ее от того ужасного парня с жутким взглядом и ужасающим двеомером. Но Перрин даже не знал, в какую сторону они поехали.

А если он сможет ее найти? В своем болезненном состоянии, полуобезумевший от боли, с затуманенным сознанием после выпитого у лекаря меда, Перрин начал думать о Джил, как об истинном прибежище своего сердца, и вместе с этой мыслью пришло притяжение, своеобразное резкое подергивание сознания, которое всегда подсказывало ему путь в другие убежища. Перрин осторожно сел на кровати и застыл на месте. Он чувствовал направление: юг. Джил отправилась на юг. Он заплакал, но на этот раз в его душе росла надежда. Ему удастся ее найти, он будет следовать за ней, пока у него не появится шанс остаться с ней наедине и каким-то образом — о великий Керун! — опять выкрасть ее.

* * *

— Очень странно, — объявил Саламандр. — Родри все еще направляется на юг, но, клянусь ушами коня Эпоны, почему он едет только коровьими задними тропами и деревенскими дорогами вместо того, чтобы воспользоваться хорошими королевскими трактами?

Джил повернулась и посмотрела на своего спутника. Они сидели на носу речной баржи. Саламандр воспользовался вспенивающейся, освещаемой солнцем водой для дальновидения. Поскольку Джил все еще видела окружающий мир в особом свете, вода казалась ей чем-то твердым, вырезанной из серебра, но теперь она могла себе напомнить о том, что это лишь иллюзия. Она отказывалась верить, что видит скрытую реальность, независимо от того, как часто Саламандр на этом настаивал.

— Он ищет, к кому наняться?

— Непохоже, совсем непохоже. Я слежу за ним уже два дня. Кажется, он знает, куда направляется, но на пути проявляет очень большую осторожность. — Саламандр раздраженно тряхнул головой и отвернулся от реки. — Я снова пошпионю за своим уважаемым братом чуть позже. Как ты себя чувствуешь сегодня утром?

— Гораздо лучше. По крайней мере большую часть времени все окружающее стоит на месте.

— Хорошо. Стало быть, мое неумелое лечение все-таки помогает.

— Я благодарна тебе от всей души.

Какое-то время она лениво наблюдала за южным горизонтом, где, подобно небольшой туче, висел дым Лухкарна. Джил хотела бы просто забыть о Перрине. Хорошо бы Саламандр обладал магическими способностями, позволяющими полностью очистить ее память от воспоминаний. Но она знала, что стыд, который она сейчас испытывает, будет грызть ее долгие годы. Джил чувствовала себя загрязненной и оскверненной, как жрица, которая нарушила свои клятвы. В какой-то мере ей следует винить саму себя за это похищение — это она тоже знала. Если бы она только рассказала Родри все заранее! Или пораньше связалась с Невиным… Эти самые «если бы только» можно было продолжать до бесконечности.

— Судя по тоске у тебя в глазах, делаю вывод, что ты снова погрузилась в грустные размышления, — резко произнес Саламандр.

— А как я могу не погружаться в грустные размышления? Да, мы догоняем Родри, это хорошо. Но, когда мы его найдем, он лишь проклянет меня.

— Почему? Ты виновата не больше, чем одна из тех лошадей, которых украл Перрин.

Джил молча покачала головой, стараясь не расплакаться. Послушай,

— Джил, моя дикая голубка. Твое сознание вернулось к тебе, ты снова способна соображать. Позволь мне кое-что сказать тебе. Я думал об этом лорде-конокраде и поговорил о нем с Невином. В этом парне есть что-то очень странное. Нечто, что можно было бы назвать раной души — судя по тому, как он щедро изливает из себя жизненные силы.

— Но именно я попала в его грязные руки! О, боги, я никогда не думала, что у меня такая слабая воля! Как у какой-то шлюхи из таверны.

Саламандр зарычал себе под нос.

— Ты что, не слышала ни одного слова из того, что я говорил, будь ты неладна? При чем тут слабая воля? Тебя околдовали, тебя привязали при помощи двеомера и одурманили тебе сознание — тоже при помощи двеомера. После того, как тебя накрыла его жизненная сила, у тебя не осталось собственной воли. А его похоть текла по тебе, как вода в канаве.

На мгновение спазм перехватил ей горло, и ее затошнило. Она вспомнила свои ощущения, которые возникали у нее, когда Перрин улыбался ей особым образом.

— Почему ты называешь это раной? — спросила наконец Джил.

— Потому что рано или поздно она его убьет.

— Вот и хорошо. Мне только хотелось бы присутствовать там и наблюдать за происходящим.

— Никто и не ожидает от тебя других чувств, моя нежная малышка. Но разве ты не понимаешь, Джил? Ты так же невиновна, как если бы он связал тебя и изнасиловал против твоей воли.

— А, боги, именно это я и ненавижу больше всего. Я чувствовала себя такой беспомощной!

— Ты на самом деле была беспомощной. Это очень тяжело признать. — С другой стороны, нарывы следует вскрывать.

Когда Джил в шутку направила на Саламандра удар, он улыбнулся.

— Да, ты на самом деле становишься прежней. Но разве ты не замечаешь одну любопытную вещь? Предположим, Перрин не обладает настоящим двеомером. Проклятье, где же тогда он берет все эти силы? И откуда у него рана?

— Хотя я и ненавижу говорить об этом червивом ублюдке, признаю: вопрос интересный. Очень интересный, в особенности для Невина.

— К сожалению, в настоящее время ответа на него нет. Ну, если кто-то и в состоянии его найти, то это Невин.

— В особенности, когда старик доберется до Перрина.

— Невин намерен поохотиться на него?

— Не совсем. Я собирался сказать тебе это попозже, когда ты немного окрепнешь, но, думаю, ты и сейчас это выдержишь. Перрин едет за нами.

Джил почувствовала, как кровь отлила у нее от лица. Саламандр схватил девушку за руку и сжал ее ладонь между своими.

— Сейчас тебе не угрожает опасность.

— Сейчас, может, и не угрожает, но что будет, когда мы снова окажемся на дороге, следуя за Родри?

— К тому времени Перрин уже будет направляться в Элдис в сопровождении вооруженной охраны. При дворе живет мастер двеомера по имени лорд Мадок. Он схватит Перрина, как только тот въедет в город, а затем отправит его к Невину. Самодельное клеймо в седельных вьюках — достаточное основание для ареста.

— Значит, мы направляемся в дан Дэверри?

— Да. Возможно, нам не потребуется уезжать из него. Ты знаешь кузена Родри по имени Блейн из Кума Пекл?

— Да.

— Гвербрет в настоящее время находится при дворе. Неви