Book: Неотразимая



Вера Кауи

Неотразимая

ПРОЛОГ

С богатыми и сильными нужно терпение.

Испанская пословица

Едва открыв глаза, Элизабет Шеридан взглянула на небольшие дорожные часы и с удовольствием увидела, что стрелки показывают 4.45. Еще раз, несмотря на перелет и смену часовых поясов, чувство времени не подвело ее. Перед сном она несколько раз повторила себе: «Без четверти пять»; внутренние часы сработали.

Она потянулась, зевнула, отбросила простыню, накрывшись которой спала под москитным пологом: здесь, на одном из Багамских островов, встречались насекомые, укус которых мог оставить заметный след, убийственный для фотомодели. Лучи солнца пробивались сквозь жалюзи и желтыми полосами ложились на ее обнаженное тело. Комната была наполнена золотистым утренним светом, мирной тишиной, нарушаемой лишь утренним пересвистом птиц и мерным, спокойным шумом прибоя. Элизабет выбрала это бунгало за то, что оно располагалось на самом берегу. Да еще за чудесного оттенка розовый цвет, хотя и несколько поблекший.

Вскочив с постели, она босиком прошлепала к окну, подняла жалюзи. Отраженный морем солнечный свет горел ярче лазера. Обилие света и блеск воды заставили ее прикрыть глаза, большие, бездонные, зеленые с желтыми крапинками, как у кошки — и столь же чувствительные к свету. Она ощутила мощный жар солнца, охвативший ее нагое тело, и подставила лицо благословенным лучам, прикрыв глаза, чтобы горевшие подобно россыпям золотых монет волны не слепили ее.

Повернувшись к видавшему виды комоду, она взяла с него увеличивающее зеркало и принялась разглядывать свое лицо. Ни малейшего изъяна. Она протянула руку к шпилькам, аккуратно сложенным накануне вечером, и, подняв тяжелые белокурые волосы, подколола их повыше, прежде чем налить воду из большого фарфорового, с розами, кувшина в такой же таз. Здесь не было водопровода. Остров находился так далеко и был настолько мал — здесь обитало лишь несколько семейств, разводивших коз либо выращивающих на продажу цветы, — что его не затопил поток туристов.

Воду, чистую, холодную и свежую, приносили из колодца. Встав на полотенце, она, не жалея воды, обтерла тело губкой. Затем не меньше двух минут чистила зубы.

Наконец она протерла лицо жидким детским кремом, стерла не впитавшийся крем тампоном с розовой водой, затем нанесла на кожу специальный увлажняющий крем, не вызывающий аллергии.

Поправляя бретельки купальника, она услышала стук в дверь и веселый голос:

— Пришел твой дружок-гример. Ты одета? — И, не дожидаясь ответа, Харри Парке вошел.

— Доброе утро, детка! Готова краситься?

Харри Парке был ее визажистом с тех самых пор, как она стала сниматься для рекламы «Безупречного Макияжа». Харри Парке, как считалось, способен был превратить дочь Дракулы в очаровательную красавицу.

Он поставил на стол ящик, похожий на те, в каких плотники носят инструменты — там он держал свои орудия производства, — и весело сказал:

— Сегодня утро необычное — во всех отношениях.

Угадай, кто только что умер?

— Не оператор?

— Боже упаси, детка, но, можно сказать, едва ли не сам Господь Бог…

— Режиссер?

Харри скривился. Ни проблеска юмора.

— Нет… Умер сам «король» Темпест! Я слышал по радио. — Харри никогда не расставался с транзистором. — Они прервали программу для такого сообщения. Он был королем Багам. Ты, наверное, знаешь… не говоря о том, что владел собственным островом — вон тем, что виднеется… Темпест-Кей…

Подойдя к окну, Харри пристально вгляделся в зеленевший в полумиле от них остров.

— Я бы все отдал, только бы оказаться там… Но туда не попадешь без приглашения. Там, на вершине холма, его дом… за деревьями… судя по рассказам, просто дворец. Больше и лучше, чем у нашей королевы.

Элизабет — она была выше на шесть дюймов — посмотрела поверх его головы и за полосой бирюзового, с золотыми блестками моря, среди старых, тяжелых крон деревьев различила очертания огромного дома, выцветший розовый кирпич стен, ярко горевшие в лучах стекла окон с ослепительно белыми наличниками.

— Никто не знает, сколько у него денег. Считается только, что он был самым богатым человеком на земле.

Говорят, владел миллиардами… миллиардами и миллиардами. Вот этот, наш, остров принадлежал ему, и еще один, к северу, и Темпест-Кей. — Харри завистливо вздохнул. — Здорово, наверное, быть таким богачом.

Харри был неутомимым читателем светской хроники и сплетен о знаменитостях. Он прочитывал от корки до корки «Куин» и «Харперс» и поглощал все, что выходило из-под пера Уильяма Хики. Он знал, кто с кем и почему развелся, кто когда и с кем переспал, кто кому и как изменил. Он следил за жизнью сильных мира сего с неослабевающим интересом.

Они еще не успели отойти от окна, как над их головами пролетел реактивный самолет в сторону Темпест-Кей, снижаясь, с выпущенными шасси.

— Готов спорить, это кто-то из родственников, — возбужденно сказал Харри. — У них у каждого свой самолет. — Его выпуклые голубые глаза горели восторгом, лицо сияло. Он, Харри Парке, самолично видел то, о чем потом прочитает в газетах! — Как мне хотелось бы оказаться там и самому на все взглянуть!

— А тем временем съемочная группа дожидается, чтобы взглянуть на меня, — напомнила Элизабет, отходя от окна.

Харри состроил гримасу.

— Да, давай начнем.

Элизабет села на стул, лицом к окну, так что яркий свет заливал ее всю. Открыв ящик, Харри раскладывал свое снаряжение: баночки, кисточки пошире и совсем тоненькие, тюбики. Принявшись за работу, он мог превратить Богом данную красоту Элизабет Шеридан в нечто неземное. И эта красота исчезнет, подумал он, глядя на нее с сожалением, вместе с нею. Но пора за работу. Хватит лодырничать. Она была готова, готова и к макияжу тела, это сделает потом Бесс, ее парикмахерша. Ролик, который должен был демонстрировать достоинства новейшего достижения «Безупречного Макияжа» — несмываемой косметики, — предстояло снимать в воде, поэтому на Элизабет был купальник. Все это время она проведет в воде. Съемки начинались в шесть утра, чтобы успеть запечатлеть на пленке ту удивительную чистоту света, что исчезает, как только солнце поднимется выше.

Он принялся за работу. И, работая, болтал без умолку.

— Интересно, кому теперь достанутся его денежки?

Скорее всего пасынкам и падчерице. Его падчерице всегда не хватало денег… Ну, она и потаскуха! Я о ней такого наслышался… Говорят, совершенно ненасытная… даже не хочется пересказывать тебе, детка, все эти гадости. — В его словах крылась насмешка, так как все знали, что Элизабет Шеридан безразлична к «таким вещам». — Я однажды видел ее… воплоти, так сказать, и уж плоть свою она демонстрировала вовсю. Юбка до пупа, под юбкой ничего, сама обвешана бриллиантами и просто исходит сексом! Еще младший пасынок — старший-то просто пьяница, — а младший гуляка! У меня приятель работает в фирме Дживса и Хокса, он мне рассказывал, что Дан Годфри выкладывает по тысяче фунтов за костюм! Тысячу! — Харри снова глубоко, с завистью, вздохнул. Он любил одеться. — С таким-то наследством он может заказать себе костюм из чистого золота… наклони головку… вот так, чудненько. А этот дом! Набит сокровищами… Представляешь, они родом из Англии. Старшая ветвь, унаследовавшая титул, все еще живет в Англии… Но безо всяких средств… они совершенно разорились несколько лет назад… готов ручаться, они Богу молятся, чтобы оказаться в числе наследников…

Его болтовня звучала для Элизабет как плеск воды.

Если бы ей хотелось, она могла бы довольно много рассказать Харри об английской ветви семейства Темпест.

В детстве она была воспитанницей сиротского приюта Хенриетты Филдинг, стоявшего неподалеку от ворот Темпест-парка. Каждое лето она, вместе с остальными, ходила на ежегодный праздник с раздачей наград, который всегда происходил на свежем воздухе, и там, после бега наперегонки, исполнения народных танцев и завтрака, состоявшего из бутербродов с ветчиной, сдобных булочек и мороженого, они выстраивались в ряд, чтобы графиня Темпест, возглавлявшая опекунский совет приюта, проходя мимо каждой воспитанницы, могла кому улыбнуться, кого похлопать по плечу, кого погладить по головке, прежде чем начать раздавать награды по случаю окончания школьного года. Девочки в ответ приседали в реверансе. Мальчиков в школе не было. Мисс Хенриетта Филдинг, бывшая гувернантка семейства Темпест, была ярой феминисткой и считала, что от мужчин нет никакого толка. Дома на книжных полках у Элизабет до сих пор стояли книги, полученные в школе в награду. «Маленькие женщины», «Что делала Кейт», «Беспредельный мир», «Робинзон Крузо» и другие, все в том же роде. Кроме последней, полученной перед тем, как она в шестнадцать лет покидала приют: это было прекрасно иллюстрированное издание книги о Темпест-Тауэрз. Элизабет внимательно изучала ее, разглядывая репродукции с картин, которые им, детям, никогда не разрешали посмотреть на самом деле.

Книга сыграла свою роль, привив Элизабет любовь к интерьерам усадеб.

Несколько лет спустя она приехала в Темпест-Тауэрз как посетитель; заплатила за вход полкроны и вслед за экскурсоводом обошла залы, открытые для публики.

Ей бросилась в глаза разница между реальностью и фотографиями в ее книге. Нельзя было не заметить, что для поместья наступили тяжелые времена. Элизабет с болью увидела на штофных обоях темные прямоугольники на месте висевших когда-то картин; часть мебели отсутствовала, все казалось истертым и обветшавшим.

Роли поменялись. Бывшая воспитанница приюта сделалась известной фотомоделью и заработала целое состояние; Темпесты же оказались вынужденными открыть свой дом для посетителей. Ей показалось, что это справедливо. Приют Хенриетты Филдинг тоже оказался потрясением. Она помнила времена, когда дом внушал ужас и почтение. Теперь же она видела перед собой просто старое мрачное викторианское здание, которое прежде было домом священника и знавало когда-то лучшие дни. Теперь там находились конторы, отдел социального обеспечения и муниципальное управление. Старую, бутылочно-зеленую, окраску сменила голубая с белой отделкой. Окна были широко распахнуты, сквозь них долетал стрекот пишущих машинок, звонки телефонов. Тут ей вспомнился совсем другой звон.


При мысли о приюте Элизабет прежде всего вспоминался звон колокольчика. Колокольчик разбудил ее в первое утро. Она до сих пор помнила этот непривычный звон и свой испуг и замешательство. Вскоре она поняла, что у Хенриетты Филдинг все делается по звону колокольчика. Колокольчик звонит — и все встают, идут есть или учиться. И всегда в тишине. Мисс Хенриетта была верным слепком своих викторианских времен — она основала приют в 1890 году, и викторианские правила внушались сиротам-воспитанницам прежде всего.

Они даже присутствовали в виде вышивок — девочек учили шитью и вышивке, — оправленные в рамки, развешанные по стенам практичного, но отвратительного зеленого цвета. «Молчание — золото» висело в спальнях. «Семь раз отмерь — один раз отрежь» — в помещении для шитья. «Чистота — прежде всего» глядело на них с гладких плиток викторианских ванных комнат.

Девочек учили жить по этим правилам, и горе тем, кто осмеливался ослушаться.

Элизабет многому научилась в приюте Хенриетты Филдинг, а освободившись, как она это потом называла, легко рассталась с большинством навыков. Например, с привычкой к совместной жизни. С тех пор она никогда и ничего ни с кем не делила. Одиночество драгоценно, уединение превыше всего. И никаких колокольчиков. У дверей ее квартиры висел молоток, не колокольчик. Она ненавидела звон…

Вдруг она поняла, что и в самом деле слышит звон.

Харри прервал работу, подняв голову, с кисточкой в руке прислушался:

— Слышишь, да? Это звонят в Темпест-Кей. Там всегда звонят в колокол, если кто-то из членов семьи умрет. И Не перестают звонить до самого конца похорон.

Он снова принялся за работу, спросив только:

— С тобой все в порядке, детка?

Элизабет побледнела, ее светлая кожа приобрела зеленоватый оттенок. Харри заметил дрожь, пробежавшую по ее телу.

— Я ненавижу колокола… Особенно погребальный звон. У меня от него мурашки.

Харри удивился. Он уже давно считал, что она не способна на что-либо реагировать. Всегда слишком хорошо контролирует себя. Но сейчас с ней явно было что-то неладно.

— Что же, — сказал он с сочувствием, но вполне прозаично. — Придется тебе потерпеть. Большой Человек умер… и его люди оплакивают его. Знаешь, его ведь называли «королем»… вряд ли они прекратят бить в колокол из-за тебя.

Он усердно трудился над ее лицом.

— Ты, наверное, потеряла кого-то из близких?

Это оказалось бы еще одним сюрпризом. Харри готов был поклясться, что ей наплевать на всех на свете.

Она помолчала, затем произнесла:

— Мне некого терять.

— Как! Ты совсем одна на свете?

— Совсем.

— А нас целых восемь человек, — ответил он весело. — Так что иногда хочется, чтобы было поменьше!

Он остановился.

— Я положил три слоя тона. Конечно, считается, что хватит и одного слоя чудо-грима, но нам-то с тобой лучше знать, правда, детка? К тому же Пит, как всегда, будет во что бы то ни стало добиваться совершенства.

И тебе придется то и дело нырять в воду, как чертику на веревочке.

Он взял увеличивающее зеркало и подал ей, чтобы она могла взглянуть на себя. Она бесстрастно изучала его, как всегда превосходную, работу. Она золотилась и сияла. Тушь удлинила ее и без того длинные ресницы, и осененные ими удивительные глаза, зеленые и бездонные, таинственно мерцали. Черты ее были искусно подчеркнуты тенями, широкие, изящно очерченные губы манили соблазном.

Она коротко кивнула.

— Замечательно.

Все-таки она странная, подумал Харри. Он ни разу не видел в ее взгляде восхищения собственной красотой. Как будто это механизм, который нужно наладить и за которым требуется уход, чтобы хорошо действовал.

— А вот и Бесс идет причесать тебя.

Вошла Бесс, как всегда, бурча себе под нос.

— Боже, как я ненавижу этот колокольный звон…

— Будь благодарна жизни за маленькие радости.

Здесь в любом случае гораздо приятнее, чем в какой-нибудь промозглой лондонской студии.

Элизабет вымыла голову накануне вечером. Она вытащила шпильки, и тяжелая сверкающая масса волос закрыла ей спину почти до талии.

Бесс расчесала их, разделила на три части, затем свернула пучком, а за ухом вколола огромный яркий цветок гибискуса.

— Хорошо, — сказала она, закончив, — теперь займемся телом. — Харри понял, что пора идти. Другие фотомодели, нисколько не стесняясь, показывались обнаженными и перед ним, и перед другими. Но не Элизабет Шеридан.

— Ну, увидимся на берегу… пока-пока.

Элизабет встала, спустила купальник до талии, а Бесс принялась втирать ей в кожу переливающуюся золотистую жидкость, которая, высыхая, создавала впечатление великолепного загара.

— Вот и все… прекрасно…

Бесс отправилась мыть руки.

— Вот и положись на этого Пита, — ворчала она. — Ни водопровода, ни электричества, вообще ничего. Что ему взбрело в голову ехать в такую даль?

— Очевидно, агентство заключило договор…

— Необитаемый остров, дай только! Никого, кроме нескольких дурацких туземцев, да ко всему прочему этот проклятый звон!

По телу Элизабет прошла дрожь, но она овладела собой, а Бесс уже потихоньку, чтобы не испортить своей работы, возвращала на место бретельки купальника.

Купальник был синий, щедро открывавший ее тело.

Бесс еще раз внимательно, придирчиво оглядела Элизабет.

— Да, думаю, даже Пит ни к чему не придерется…

Пошли, разделаемся со всем этим поскорее…


Три часа спустя Элизабет в последний раз погрузилась в воду, вынырнула и улеглась на берегу, прижавшись щекою к горячему песку. Теперь было не важно, что песок прилипает к коже. Наконец-то Пит был доволен. Ей пришлось все время то нырять, то вылезать из воды, забираться в лодку или с брызгами выныривать из волн, а фотокамера все это время не отрывалась от нее, чтобы продемонстрировать потенциальным покупателям все совершенство макияжа: не размылся тон, не потекли ресницы, не размазалась помада.

Почему-то она чувствовала себя разбитой. Проклятый колокол… звучный скорбный звон не прекращался ни на минуту. Кто-то подошел к ней. Это оказался Пит, режиссер.

— Мы собрались в Нассау посмотреть окрестности.

Поедешь?

— Спасибо, нет.

— Здесь же совершенно нечего делать.

— А мне ничего и не нужно.

— В Нассау можно походить по магазинам. На Бей-стрит есть совсем неплохие.

— Мне ничего не надо.

Но он все еще пытался уговорить ее. Бог знает, почему, подумал он, ясно, что из этого ничего не выйдет. Но что-то в ней влекло его.

— Мы думаем еще заехать на Райский остров, сыграем в рулетку. Может быть, повезет…

— Удачи вам.

Он сердито бросил:

— Как знаешь. Но к девяти часам будь готова, хорошо? У нас еще впереди ночные съемки.

— Я всегда готова.

Да, подумал он, сердито поворачиваясь и уходя. Готова, но только для работы…



Подошел Харри, издали наблюдавший за их разговором.

— Не трать времени. — посоветовал он. — Ничего не добьешься… Сколько народу около нее вертелось, и все без толку. Ты ведь знаешь, ее так и зовут Ледышкой.

Живет в своем мире — без мужчин.


Элизабет лежала на песке, пока совсем не обсохла, безуспешно пытаясь не обращать внимание на заунывный звон. Казалось, он проникал в каждую клеточку ее тела.

В маленьком розовом бунгало от него тоже не было спасения. В комнате кто-то убрался. Накрыта постель, поставлена свежая вода и целый кувшин какого-то прохладного питья, пахнущего ананасом и еще чем-то незнакомым. Она сразу выпила два стакана. Затем выскользнула из купальника, полотенцем стерла с себя песок и поставила в стакан с водой цветок гибискуса, который был вколот в волосы. Затем натянула свои собственный купальник цвета морской волны, а снятый разложила сохнуть на подоконнике. Сняла тщательно наложенный Харри макияж, намазалась сначала увлажняющим кремом, затем маслом для загара.

Все это Элизабет проделала с присущей ей методичностью и аккуратностью, несмотря на то, что, вопреки обыкновению, плохо владела собой. Она чувствовала раздражение, не в силах была ни о чем думать. Конечно, из-за проклятого колокола… Взяв полотенце и солнечные очки, она снова вышла из бунгало. Она собиралась уйти на дальний конец острова, может быть, там звон будет слышен меньше и перестанет раздражать ее.

Остров представлял собою квадратную милю розоватого песка, поросшего пальмами. В маленьких розовых, голубых либо желтых домиках жили не более двух дюжин людей. Мужчины выходили в море рыбачить и продавали улов в Нассау, чтобы заработать на жизнь.

Дома оставались только женщины.

Элизабет направилась к самому дальнему берегу.

У нее была с собою книга, впрочем, как и всегда, и она собиралась принять солнечную ванну, поваляться, а может быть, и поспать. Элизабет любила спать. Как следует выспавшись за ночь, она могла проспать днем два-три часа. Но этот колокол выводил ее из себя…

Удивительное дело с этими колоколами. По правде говоря, она терпеть их не может вовсе не из-за строгого распорядка, царившего в ее детстве. Там был колокольчик, который звенел тоненько, звонко. Нет-нет, это был церковный звон… похоронный звон… Даже праздничный колокольный звон не нравился ей. Однажды в Севилье она чуть ли не бегом выбежала из собора, потому что, пока она наслаждалась благодатной прохладой и красотой внутреннего убранства, соборный колокол начал звонить…


К счастью, чем дальше она уходила, тем глуше становился звон. Ей стало легче, напряжение спало. Что это со мной, подумала Элизабет. Какой-то колокол выводит меня из себя.

Она поставила себе за правило никогда не выходить из себя. Ей стоило труда приучить себя сохранять спокойствие в любом случае. Логика и рациональность.

Нужно смотреть на все через их двойную призму, и окажется, что все можно вынести. Можно ли вынести колокольный звон? Это просто ерунда. Нервы. Нельзя позволять себе терять из-за этого равновесие. Она полежит где-нибудь в тени, немного почитает, потом примет солнечную ванну — осторожно, чтобы не обгореть, потому что именно белизна кожи и безупречный загар составляли смысл ее существования. Она отыскала как раз такое место, в тени большой пальмы. Расстелила полотенце, над ела темные очки, улеглась на живот и раскрыла книгу. И обнаружила, что в напряжении только и ждет очередного траурного удара! Звон раздражал ее, не давал успокоиться…

Она поняла, что не читает, а глядит все на ту же страницу, что мысли ее, разбуженные колокольным звоном, пустились по запретному пути. Смерть, похороны, кладбища…

Элизабет ненавидела кладбища. Боялась их. Настолько, что никогда не подходила к ним близко.

Ее нелюбовь к кладбищам обнаружилась, когда ей было лет двенадцать. В приюте случилась эпидемия кори. У одной из девочек болезнь протекала так остро, что слабенькое сердце не выдержало и она умерла. Девочки парами шли за катафалком, опустив глаза, вдруг она, подняв взгляд, увидела массивные чугунные ворота, чугунную ограду — а за ними надгробья, могилы, памятники и цветы… Внезапно она почувствовала необъяснимую панику. Чем дальше продвигалась процессия, тем хуже чувствовала себя Элизабет. Дышать стало трудно, сердце колотилось, ноги дрожали и почти не слушались ее. Она стиснула зубы, пытаясь подавить рыдания, вырывавшиеся у нее из груди. Она понимала, что сейчас обратит на себя внимание, и это усугубляло ее страх перед кладбищем. Когда процессия подошла к воротам, Элизабет вцепилась в решетку, тяжело дыша, с широко раскрытыми глазами. А когда попытались разжать ее пальцы, она разразилась рыданиями, которым не было конца, как не было конца погребальному звону, раздававшемуся над ее головой…

Она резко поднялась, сдернула очки, сделала несколько глубоких вдохов, чтобы унять дрожь, обратила лицо к лучам животворного солнца. «Никогда не спрашивай, по ком звонит колокол», — вспомнила она.

Потом пробормотала:

— Но он звонит не по мне… Я — как остров…

Она стремилась к тому, чтобы быть «как остров», с тех пор как оставила приют Хенриетты Филдинг. Во всяком случае, быть частью такого материка ей не хотелось.

Элизабет исполнилось шестнадцать, она уже выросла до шести футов, а весила 11 стоунов . Но ей не пришлось выполнять кухонную работу в Темпест-Тауэрз, куда отправляли большинство приютских девочек. Генриетта Филдинг всегда поставляла дешевую рабочую силу семейству, субсидировавшему приют, но мисс Келлер выбрала для Элизабет другой путь. Благодаря ее стараниям Элизабет разрешили посещать среднюю школу, хотя, как правило, попечители считали пустой тратой времени обучать девочек как следует. В приюте мисс Хенриетты их учили готовить, шить и убираться, их познаний в чтении хватало на то, чтобы разобраться в поваренной книге, а в математике — чтобы без труда проверить счет от зеленщика. Латынь с французским здесь были явно лишними. Но Элизабет проявляла замечательные способности, ее имя всегда возглавляло список лучших учениц, и мисс Келлер внушила опекунам мысль, что дать Элизабет образование было бы полезно для репутации приюта… Она поручилась, что вместо курса домоводства Элизабет, учась в старшем классе, пройдет курс стенографии и машинописи.

А самой Элизабет, готовившейся к тому, чтобы стать ученицей школы короля Генриха, мисс Келлер повторяла:

— Учись всему, чему сможешь, всегда. Вся сила — в знании.

Она поощряла бесконечное чтение Элизабет, предоставляя самой девушке выбирать, что ей по душе. И до сих пор Элизабет прочитывала в день по книге. Чтение скоро сделалось для нее возможностью уходить в воображаемый мир, а когда она открыла для себя музыку, мир ее вымыслов обогатился еще одним измерением.

Элизабет вышла из школы неплохо начитанной и весьма замкнутой девушкой. Обладая свидетельством о том, что может стенографировать со скоростью 120 слов в минуту и печатать на машинке со скоростью 60 слов в минуту, она в свои 17 лет нашла работу «помощницы», как это именовалось в агентствах по найму, в студии, где работали для модных журналов подающие надежды фотографы. Мисс Келлер помогла ей снять комнату в доме у двух старых дев, горячих сторонниц феминизма, которые пристально следили за ней, пока не убедились, что она не менее независима, чем они сами, и что она никогда не выходит с молодыми людьми. Она каждое утро отправлялась на работу в четверть девятого, а возвращалась домой в четверть седьмого, и больше никуда не шла. Она никогда не включала музыку слишком громко, а ванну за собой оставляла идеально чистой. Она аккуратно платила за комнату и была безупречно вежлива. Ее хозяйки вздохнули с облегчением.

Фотомоделью Элизабет стала случайно. После четырех лет совместной работы менеджер полностью доверял ей. Она заключала договоры, платила по счетам, следила, чтобы часы съемки не совпадали, и все это настолько умело и быстро, что ее никто не замечал.

Вплоть до того дня, когда, неся в обеих руках фильтры, она споткнулась о провод и растянулась во весь рост, ударившись головой о треногу штатива. Ей помогли подняться, отряхнули одежду, растерли ушибленную голову, совершенно растрепав при этом туго затянутый пучок. Шпильки выпали, и волосы, каскадом рассыпавшиеся по плечам, сразу же сделали ее лет на десять моложе. Фотографа, помогавшего ей, поразила ее красота. Когда Элизабет стала подбирать волосы, намереваясь снова стянуть их в пучок, он остановил ее.

— Погоди-ка… подойди поближе… Дай посмотреть на тебя хорошенько.

Фотограф был в затруднении. Модель, которая должна была ему позировать для четырех цветных фотографий, демонстрируя роскошные меха, сломала ногу в Сент-Морице, где каталась на лыжах со своим богатым любовником. Это повергало его в отчаяние. Внешность Элизабет Шеридан явно улучшила его настроение… Он подвел ее к свету, взял за подбородок, она отпрянула, взглянула на него надменно — это была ее защитная реакция.

— Ну и ну! Чего ради ты прятала свою красоту, детка? Встань на минутку сюда… Я погляжу на тебя в объектив.

У нее оказалась мраморной белизны кожа, мерцающие зеленые глаза и великолепные пышные золотисто-белокурые волосы с удивительным, чуть ли не зеленоватым отливом. Слава Богу, подумал он, не веря своей удаче. Просто удивительно…

— Как тебя зовут, детка?

В ответ отрывисто произнесенные слова:

— Элизабет Шеридан.

Он снова подошел к ней, попробовал чуть взбить волосы, и она тут же отпрянула.

— Ну вот… Как раз то, что надо. Воплощенная холодность! Это я и ищу… Настоящая недотрога.

Конечно, она слишком велика. Но лицо… Безо всякого макияжа, а какие скулы, какие глаза… С хорошим гримом она будет просто невероятна. Вот повезло! А ведь он тысячу раз видел ее здесь, подумалось ему. И всегда она казалась тусклым, неинтересным существом. Особенно по сравнению с великолепными фотомоделями, с которыми она договаривалась о времени съемок и которые были вполовину меньше ее ростом, но вполовину не так хороши, как она — это он выяснил, рассмотрев, что она собой представляет на самом деле. Наверное, дурацкая прическа виновата. Он бы мог поручиться, что ей уже порядком лет, типичная старая дева… а оказалось, она совсем молоденькая, не старше двадцати-двадцати одного года.

Он лихорадочно соображал. Посадить ее на диету?

Зачем? Чтобы она сбросила — сколько? Двадцать фунтов? Все равно она слишком велика для манекенщицы, но тело этой амазонки венчает дивная голова. Косметическим фирмам всегда нужны красивые лица… как и тем, кто производит средства для волос, а волосы у нее превосходные. Ну, подумал он, отчего бы не попробовать? Разумеется, это авантюра… А если пройдет?..

Значит, я разбогатею…

— Дай я сделаю несколько снимков. Посмотрим, как ты выходишь на фотографиях.

Элизабет вышла. Она выглядела совершенно естественной.

А вот ее реакция естественной не была. Насмешки, презрительное недоверие, подозрение, что он хочет обмануть ее.

— Да нет же, — уверял он. — Ты что, сроду не смотрелась в зеркало? Не представляешь, какую красоту носишь на своих широченных плечах? Я могу сделать твое лицо известным всем и каждому, тебя саму — знаменитой, больше того — богатой. Ты сможешь зарабатывать как модель даже так, без грима… ручаюсь тебе.


Упоминание о деньгах пришлось кстати. В это она поверила. Но даже загримированная, причесанная, с накидкой из русских соболей на обнаженных плечах, она все еще подозревала, что это розыгрыш. Он понимал это по выражению ее лица. Ей хотелось только вытерпеть все до конца и получить деньги. И пробные снимки, от которых он пришел в восторг, не убедили ее.

— Если ты этого и хотел, прекрасно, — заметила Элизабет, испытывая гораздо больший интерес при виде чека.

— Я хочу не только этого… Как только фотографии появятся, за тобой просто будут охотиться… Ручаюсь…

На снимках ты выходишь потрясающе.

Действительно, на снимках лицо с тонко, искусно наложенным макияжем приобрело невероятную красоту, оно наводило на мысль о прекрасных статуях каррарского мрамора. Элизабет была само совершенство, он нашел то, что искал: красоту изысканную, возвышенную…

Он знал, что девушке двадцать один год. Объектив же запечатлел воплощенную вечную женственность.

Ему осточертели девицы, наводнившие Лондон и захватившие господство в мире моды. Ему надоели чересчур резкие линии стрижек и размалеванные, как клоунские маски, лица, тощие ноги в белых чулках и туфлях без каблуков с огромными бантами. Он искал идеальную красоту и нашел ее воплощение в Элизабет Шеридан.

Впоследствии, сделавшись знаменитостью, он любил хвалиться тем, что открыл Элизабет Шеридан.

Именно его снимок на обложке американского издания «Харперс» — крупным планом портрет Элизабет в широкополой черной шляпе, лицо затенено вуалью, из-под которой таинственно мерцает фарфоровая кожа и блестят зеленые глаза, в тон которым подобраны изумрудные серьги, — попал в руки человека, занимавшегося рекламой в фирме «Безупречный Макияж». Только что созданный набор стоил целое состояние и предназначался для зрелых, изысканных женщин. Благодаря лицу Элизабет на рекламе он разошелся мгновенно.

А когда в дополнение к нему были созданы духи, их не раздумывая назвали в ее честь — «Шерида». Она зарабатывала тысячу фунтов в час; ее гонорары от «Безупречного Макияжа» обозначались шестизначным числом.

Элизабет купила квартиру в старинном доме. Хотя здание, построенное во времена короля Эдуарда, было реконструировано, прежними остались огромные окна, паркетные полы, просторные комнаты. Она приобрела автомобиль и могла позволить себе дорогие билеты в оперу и концерт. Весь остальной заработок она откладывала. Каждая фотомодель рано или поздно сходит со сцены, а ей удалось продержаться неожиданно долго.

Везение. Просуществовав в этом мире семь лет, она все еще была убеждена, что причина ее популярности в росте либо размере, отличавших ее от других. Она никак не могла поверить в собственную красоту.

Но лицо было ее богатством и так и расценивалось.

Благодаря ему она оказалась среди сливок общества, но этот мир остался чужд ей. Элизабет бывала на приемах, в прекрасных ресторанах, на модных вернисажах — такова была ее работа, и везде она появлялась в сопровождении эскорта из агентства. Сама же Элизабет — женщина, а не модель — с мужчинами не бывала нигде.

Ее считали странной. Но ценили ее профессионализм и работоспособность. Она всегда была готова работать и обладала невероятным умением быть именно такой, как надо. Как только съемки кончались, она смывала макияж, возвращала бравшуюся напрокат одежду и уходила в свой собственный мир. Мужчины, пытавшиеся ухаживать за ней, успеха не имели. В отместку они пустили слух, что она лесбиянка. Когда же выяснилось, что это не так, от нее отстали. Именно этого она и хотела.

Элизабет Шеридан никогда не испытывала потребности в компании. Ей хватало себя самой. Каждый раз, очутившись у себя в квартире, всегда убранной и уютной, она испытывала блаженство. Здесь можно было спать на огромной кровати в полной тишине, зная, что тебя никто и ничто не потревожит, не разбудит никакой колокольчик.


Колокол… Она очнулась от воспоминаний и снова услышала доносившийся из Темпест-Кей траурный звон. Ее нервы не выдержали. Она вскочила на ноги и, стоя лицом к морю, крикнула, вспугивая морских птиц и чувствуя, как ветер подхватывает и уносит ее слова:

— Прекратите! Да прекратите же!

Но ничего не произошло. Звон раздавался беспрерывно.

В ярости она бросилась в море и поплыла быстрым, мощным кролем, опустив лицо в воду, пока не почувствовала усталости. Сменив стиль, она подняла голову и увидела, что всего ярдов 50 отделяет ее от Темпест-Кей с его неумолчным колоколом. Здесь еще слышнее был звон, без устали, как метроном, отбивающий время. Отдаваясь в ушах, он заставлял ее каждый раз вздрагивать. Похоже было, что звон, как магнит, притянул ее сюда…

Она чувствовала густой аромат. Цветы. Должно быть, на острове масса цветов. Пляжи расчищены и пустынны, через равные промежутки по берегу расставлены таблички с надписью. Слишком далеко, чтобы прочесть, но Элизабет и так знала, что там написано.

ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. Над водой нависал утес и виднелся небольшой коттедж с закрытыми ставнями, блиставший корабельной чистотой. Неподалеку небольшая пристань. Никого. Только невыносимый, неизбывный, безутешный звон…

Нырнув, Элизабет что есть силы поплыла назад. Тяжело дыша, пошатываясь от усталости, бросилась на песок. Полежав немного, попыталась прикрыть уши руками. Отчаявшись, разорвала на полоски один из оказавшихся у нее бумажных платков, скатала шарики и заткнула ими уши. Стало легче, звук стал глухим, словно отдаленный барабанный бой…

Она закрыла глаза: к нервному напряжению добавилась физическая усталость, плавание вымотало ее окончательно. Умоляю вас, перестаньте, безнадежно подумала она. Пожалуйста, прошу вас…



Закрыв уши руками, уткнувшись лицом в полотенце, она погрузилась в тяжелый сон. Ее преследовал знакомый, повторяющийся кошмар. Она вновь оказалась в полной темноте, запертая и — как она с ужасом осознавала — погребенная. И даже слышала погребальный звон… Она пыталась бежать, но не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой. Задыхаясь, она чувствовала, что не в силах освободиться. И вдруг поняла. Колокол звонил по ней. Она пробовала кричать, но не могла издать ни звука.

— Выпустите меня! — умоляла она. — Прошу вас… отпустите… я не хочу лежать в земле… в земле, как моя мать… прошу вас, пожалуйста…

Она чувствовала, что кричит. Слова отдавались в ее мозгу, но из губ не вылетало ни звука. Конечно, ее и не могут услышать. Она отчаянно напрягала голосовые связки, пытаясь крикнуть, но по-прежнему безуспешно.

Ее разбудил собственный стон. Очнувшись, она поняла, что, мечась во сне, сползла по берегу к воде. Колокол продолжал звонить — печально и размеренно.

Этот кошмар давно уже не посещал ее, но она трепетала при одном воспоминании о нем. Когда она была маленькой, он снился ей так часто, что мисс Келлер клала ее спать в отдельную комнату, оставляя дверь открытой, чтобы она видела свет в коридоре и не оставалась в темноте, которой так боялась. Она и до сих пор не могла заснуть в комнате с опущенными шторами.

Девочкой она часто просыпалась с громким плачем, будя других детей и пугая воспитательниц. Когда это случилось впервые, дежурила не мисс Келлер, а ее заместительница, которая очень рассердилась, крепко отшлепала Элизабет и велела ей вести себя как следует и не устраивать сцен, затем отвела ее в темную комнату, и там запертая девочка плакала и билась, впав в настоящую истерику.

В следующий раз мисс Келлер оставила дверь открытой, и Элизабет слышала сердитые голоса.

— Я понимаю, Элизабет Шеридан ваша любимица, — тоном обвинителя обращалась к мисс Келлер ее заместительница, — но это не значит, что ей можно позволить будить среди ночи других детей.

— У меня нет любимчиков, — холодно отвечала мисс Келлер. — Если я даю Элизабет какие-то поблажки, то только потому, что девочка нуждается в них, и даже потому, что вы так обошлись с ней. Прошу вас больше ничего не делать с девочкой без моего разрешения.

— Но я должна была что-то сделать. Она просто оплакивает мать… и это действует всем на нервы.

— Подумайте, каково самой девочке. То, что мы с вами видим — и слышим, — это ее нервная реакция. В будущем, если ей снова приснится кошмар, ее надо положить в отдельную комнату, но дверь закрывать не нужно — ни в коем случае, вы поняли? Это приказ.

Сердитые голоса затихли в отдалении, а Элизабет лежала и думала, что все это из-за нее. Она во всем виновата. Она устроила целый спектакль. Чувство вины Элизабет усугублялось при виде заместительницы директора приюта, которая никогда не упускала случая продемонстрировать девочке свою неприязнь, всегда называла ее «наша непослушная Элизабет» и насмехалась над ней на глазах у других воспитанниц, ставя ей в пример их умение сдержанно вести себя.

— Учись лучше владеть собой, моя девочка, — предостерегала она. — Если ты будешь продолжать в том же духе, ничего хорошего тебя не ждет.

И напуганная пятилетняя девочка изо всех сил старалась сдерживать любое естественное проявление чувств, и эта привычка вскоре сделалась ее второй натурой. Выросшая Элизабет Шеридан никогда не устраивала сцен. Неважно, что творилось у нее внутри, внешне она совершенно автоматически полностью контролировала себя. Она никогда больше не плакала на людях.

Никогда не проявляла своих чувств. Они были глубоко погребены.

И теперь, на этом прелестном острове, ее старательно поддерживаемое спокойствие рухнуло. Она чувствовала, что буквально разваливается, рассыпается на куски. И все из-за этого чертова колокола. Из-за того, что умер человек по имени Ричард Темнеет. Да, Темпест. Столько лет спустя это имя вновь преследует ее.

Все детство Элизабет прошло под знаком этого имени, попечители не уставали напоминать воспитанницам, что те всем обязаны щедрости семейства Темнеет, а по воскресеньям девочки прочитывали молитву, в которой с благодарностью поминали Темпестов. Ей казалось, что все уже безвозвратно прошло, как и детские годы. Экскурсия в Темпест-Тауэрз была попыткой изгнания злых духов, поняла она вдруг, но попыткой неудачной.

Не поддамся, сказала она себе. Она сделала несколько глубоких вдохов, надеясь, что кислород вернет ее мыслям ясность.

Но ничего не помогало. Мысли сбивались, путались.

Не надо было оставаться здесь. Наверное, все же стоило поехать в Нассау…

Слава Богу, остались только ночные съемки. Хорошо бы только снова успокоиться. Элизабет понимала, что иначе не сможет работать…

Вдруг ей ужасно захотелось, чтобы все уже было позади. Собрать сумку, лодкой добраться до Нассау и самолетом до Лондона. Подальше от надвигающегося рока, от беспрерывного напоминания о смерти. Она стремилась оказаться в своем убежище, дававшем ей спокойствие, тишину и отдохновение. Со времени тех давних — в детстве — похорон с Элизабет не случалось ничего подобного, и она не могла понять, что с ней творится. Ей казалось, что она могла бы все преодолеть, если бы не безжалостный всепроникающий колокольный звон, буквально валивший ее с ног…

Она лихорадочно, в спешке подхватила свои вещи и почти бегом поспешила назад, преследуемая призраками своего прошлого. Она разыщет кого-нибудь, кто бы отвез ее в Нассау. И пробудет там до вечера, а вернется к самым съемкам. Может быть, за это время ей удастся прийти в себя. Она надеялась, что так и случится. Она молилась, чтобы так и случилось. Она не представляла себе, как жить, если ей не удастся справиться с собой.

Глава 1


Первым прибыл Дан Годфри.

Касс уже сидела одиноко за очень ранним завтраком (ей всегда от волнения хотелось есть), как вдруг услышала вой реактивного самолета. Самолет прошел низко над домом к морю, чтобы развернуться там и опуститься на взлетную полосу. Она взглянула на часы. Половина шестого. Что ж, видно, кому-то не терпится.

В это раннее утро — солнце еще не поднялось как следует, — прохладное и свежее, в открытые окна Южной гостиной дул бриз, принося с собою запахи моря и густой аромат цветов, ковром покрывавших остров: frangipani, гибискуса, бугенвилеи, — и распускающегося по ночам жасмина, посаженного Хелен вдоль стен дома. Бриз доносил и звуки. Ей было слышно шуршание метлы по уступам каменных террас, далекий собачий лай, почти неразличимые голоса. Донесся шум автомобиля, сначала похожий на гул шмеля и постепенно усиливавшийся, затем шуршание колес по гравию и визг тормозов. Касс услышала, как захлопнулась дверца. Затем прозвучали быстрые шаги по лестнице. Приглушенные голоса сделались громче, шаги приближались по террасе, предвещая появление новоприбывшего, и вот уже он сам оказался в комнате.

Касс подняла на него глаза как раз, когда он возник в проеме больших, застекленных до полу дверей, и, как будто говоря о мелочах, протянула:

— Прямо с тенниса?

Дан пропустил ее слова мимо ушей. Он все еще был в легком кашемировом смокинге, небрежно — такой небрежности учатся годами — сидевшем на его широких плечах.

— Я приехал, как только получил телеграмму, — сказал он без каких-либо вступлений. — Как это случилось?

Касс мазала маслом свежеиспеченный круассан и торопливо рассказывала:

— У него случился удар. Вчера вечером, когда он спускался к ужину. Упал как бревно. И скатился по лестнице до самого низа. Когда Мозес подбежал, он был уже мертв.

Она откусила круассан.

Взгляд ярких, светлых, словно выписанных акварелью глаз действовал на нее подобно холодному душу, но она стиснула зубы, сдерживая дрожь, и подумала, что никакие фотографии в «Таун энд Кантри» не способны верно передать его внешность. Они не в силах полностью воспроизвести его стройность, рост, блеск глаз, глянцевый отлив тонких льняных волос, весь его облик греческого бога, его легендарное обаяние и привлекательность (он был смертельно опасен уже за сто шагов) или его репутацию, которая опережала его. Касс не опасалась его лишь в хорошей машине, которую он вел с безумной скоростью, а дорога целиком поглощала его внимание.

Дан прислушивался к ее голосу, присматривался к васильковым глазам. Касс была сама не своя сегодня утром. Ну, разумеется, подумал он снисходительно, когда человеку приходится зарабатывать себе на жизнь… Особенно если платить теперь будет он.

— Бедняжка Касс, — произнес он медовым голосом, а она напряглась в ожидании удара. — Осталась без работы, верно? И что же наша несчастная Касси собирается делать?

Поднося чашку к губам, она непроизвольно подняла на него глаза.

— Пока не знаю… может быть, взяться за мемуары?

Мне известны совершенно убийственные истории. А назвать как-нибудь вроде «Тайны секретарши» или «Тридцать лет с Ричардом Темпестом». Наверное, следует воспользоваться тем, что память у меня слоновья.

Дан окинул ее взглядом, и она остро ощутила свои лишние тридцать фунтов.

— Да и не только память…

Он сбросил смокинг на стул, придвинул себе другой и уселся за стол напротив нее.

— Скажи-ка мне, — произнес он ободряющим тоном, — что сейчас происходит? Где кто?

— Хелен наверху, в полной прострации, Харви в порядке и, как обычно, при ней. Дейвид проводит время в обнимку со своим дружком «Джеком Дэниэлом», ну а я, как обычно, нахожусь в распоряжении тела.

Улыбка Дана заставила все ее существо встрепенуться.

— Прекрасно, если ты при этом занимаешься тем, что украшаешь гроб. А остальные?

— Еще не приехали. Марджери в Венеции, Матти в Сиднее, Ньевес в своей школе, а Харри дома, в Тоскане.

Я разослала телеграммы.

— Не проще ли было позвонить?

— А ты смог бы сказать об этом Матти?

Дан еле заметно повел плечами.

— Я понимаю тебя. А Хелен? Как она восприняла?

Уголки губ Касс опустились.

— Свалилась, как обычно.

Дан протянул ей свою чашку.

— А Ричард? Что с ним было? Он болел?

— Нисколько. Все шло как всегда. — Касс взялась за кофейник. — Вчера утром мы прилетели из Нью-Йорка. Во второй половине дня он сыграл с Харви в гольф. Перед ужином мы просмотрели одну очень неплохую статью. Не было никаких признаков болезни.

Все произошло совершенно неожиданно.

Касс громко щелкнула пальцами, Дан вздрогнул, кофе выплеснулся из чашки ему на руку.

— Примерно так.

Она невинно улыбнулась Дану, вытиравшему руку, затем, откинувшись на спинку стула, потянулась за первой из своих шестидесяти за день сигарет. Ее ногти были обкусаны до мяса, пальцы — желтые, как у всех заядлых курильщиков. Дан поднес к ее сигарете зажигалку. Придержав его руку, чтобы прикурить, она заметила:

— Красивая вещица. Подарок?

— От обожательницы.

— Еще не перевелись?

Его ответная улыбка была совершенно безмятежной, он опустил зажигалку в карман и мягко сказал:

— Ты выглядишь усталой, Касс.

Это означало — старой. Так, впрочем, и есть, подумал Дан без малейшего сочувствия. Никому не приходило в голову задумываться над тем, сколько лет Касс, но сегодня она выглядела на все свои пятьдесят два — пятьдесят три? — года, если не больше. Ее обычно румяное лицо побледнело и осунулось, а снежно-белая копна волос, всегда напоминавшая пышную хризантему, сегодня походила на привядший пучок салата. Под глазами залегли тени, а на переносице остались от очков красноватые вмятины. Она снова принялась грызть ногти. Да, подумал он в предвкушении удовольствия, дом, милый дом.

— А где он сейчас? — спросил Дан.

— Наверху. Хочешь взглянуть на останки? Уверяю тебя, они совершенно целы.

Дан пожал плечами.

— Спасибо, нет. Я предпочитаю помнить, каким он был.

На него взглянули чистые синие глаза Касс.

— Видит Бог, у тебя есть резоны.

Ответом ей был ледяной взгляд.

— Кстати, как ты узнала, где я? — спросил он небрежно.

— Перестань… ты прекрасно знаешь, Ричард всегда знал, где ты… и чем занимаешься — в частности, в твоем доме в Вирджинии (не думай, что я не оценила ироничности названия). Следить за тобой — да и за всеми — входило в мои обязанности.

Его губы раздвинулись в улыбке.

— Вот почему ты так рьяно их исполняла.

Он рассмеялся, увидев ее реакцию, и пропел приятным баритоном:

— Но времена прошли…

— Вот это меня и беспокоит, — произнесла Касс с горечью.

А меня — нисколько, подумал Дан, с удовольствием глотнув превосходного кофе.

Получив телеграмму и решив, что это отказ кого-то из приглашенных приехать, он сунул ее в карман, занятый другими, более важными делами — наподобие старого, с зернью, черно-белого немого кино, повествовавшего о том, как испуганного десятилетнего мальчишку насиловал верзила необъятной толщины. И до самого конца фильма, когда раздался смех и аплодисменты, Дан не вспоминал о телеграмме. Его партнер, сидевший рядом, не сводил с него взгляда.

— Что, плохие известия?

— Умер мой отчим.

Дан прочитал в глазах молодого человека не только сочувствие, но и острую зависть.

— «Король» Темпест? Господи, какая жалость… да, это был человек… последняя живая легенда.

А теперь мертвая, злорадно подумал Дан. Умер!

Обуреваемый восторгом и торжеством, он смял телеграмму. Умер!

— Мне надо ехать.

— Боже мой, Дан! — в голосе юноши слышалась паника. — Ты же не бросишь меня им всем на потребу!

Несколько голов с любопытством повернулись в их сторону. Дан потянул юношу к огромным, во всю стену окнам, за которыми открывался изумительный пейзаж: серебристый пляж, отливавшая серебром поверхность моря, безоблачное серебряное небо. Шторы не были нужны. На острове стоял только один дом, который был куплен именно за свою уединенность.

— За три дня они все разнесут! — в ужасе продолжал юноша.

— Ну пусть разнесут. Пускай делают, что хотят, пока держат язык за зубами. Ты знаешь, как их заставить, ты ведь не раз видел, как я с этим справляюсь.

— Тебя-то они слушаются! Ведь ты такой же, как они… Я не принадлежу к их классу.

— Какие могут быть классы у голых людей. Один секс. Нагота позволяет ничего не скрывать. За этим они сюда и приезжают.

— Но мне никогда не приходилось самому управляться с подобным сборищем.

— Ну и что же? Считай, что этот бал даешь ты. Ты справишься. Кто не играет по нашим правилам, тот выходит из игры. Они все знают об этом. И знают, что будет, если они нарушат правила.

— Но, Дан…

— Все, что требуется — это твердая рука. Причем неизменно в мягкой бархатной перчатке.

Однако он, по обыкновению, сам удостоверился, что все идет как надо. Впервые дом останется без него, без церемониймейстера. Благодаря его имени и репутации дом наполнялся гостями, а список жаждущих попасть сюда был заполнен на год вперед. Он тщательно отбирал участников своих оргий. Его сластолюбцы-гости должны были быть богатыми и иметь красивое лицо и тело. Таким образом, каждый знал, чего ждать, и никто не был разочарован. Его положение как пасынка Ричарда Темпеста, чудесное поместье Мальборо на островке Темпест-Кей и доступ (как они полагали, а он не разуверял их) к огромным деньгам давали ему большую власть.

Он знал всех, и знал, кто чего стоит. Он побывал везде; французским он владел не хуже, чем английским, бегло говорил по-итальянски и вполне сносно по-испански и по-немецки, поэтому мог собирать у себя весьма интернациональную компанию. В этот уик-энд среди многих прочих здесь находились французский кинорежиссер, немецкий романист, итальянская кинозвезда и один из известнейших деятелей английского театра. Если что-то пойдет не так, разразится Армагеддон. Из-за подобных неприятностей он сейчас по уши в долгах… Тут он вспомнил о смерти Ричарда. И о том, что теперь он богат. Никто не посмеет теперь и тронуть его… никто. А он будет делать все, что пожелает. Кроме того, его остров — частное владение; туда могут приехать только приглашенные; берег охраняют сторожевые псы.

Люди приезжали сюда, чтобы вместе с одеждой сбросить все запреты. Войдя в дверь красного дерева толщиною в два фута, способную выдержать натиск урагана, они освобождались от одежды и от самих себя, настоящие их имена были известны лишь Дану. Затем в течение трех дней они могли беспрерывно заниматься самым разнузданным сексом. В любой его разновидности, в любом количестве, в виде любых извращений.

И все это: все позы, все пары и группы, все свитые общим ритмом тела — абсолютно все, совершавшееся в любой из дюжины роскошных спален, запечатлевалось на кинопленке. А затем, когда умело отобранным участникам уик-энда демонстрировали наиболее удачные кадры, они никогда не отказывались платить. И держали язык за зубами. Это занятие давало неплохую прибавку к суммам, которые он получал от Ричарда и считал смехотворно низкими, теперь же они представлялись ему просто грошовыми по сравнению с тем, что вскоре ему должно было достаться. В самом Форт-Ноксе хранится всего в четыре, ну, возможно, в пять раз больше. Весь этот дом окажется безделицей. Ну, не стоит отвлекаться, еще предстоит многое сделать.

И он методически проверил скрытые камеры, магнитофоны, начинающие запись при звуке человеческого голоса; запасы выпивки и еды; окинул взглядом огромную порнографическую видеотеку. Он собрал здесь множество роскошных женщин, среди которых была изящная молоденькая японочка, впервые появившаяся на подобном сборище; две семнадцатилетние девицы-близнецы, замечательные тем, что могли делать все, что угодно, с кем угодно, безразлично, с мужчинами или с женщинами; величественная мулатка, обладающая невероятной страстностью и отличающаяся такой же виртуозностью; присутствовала также чета голливудских звезд, он — настоящий жеребец потрясающего сложения, она — бисексуальная нимфоманка. Да, судя по всему, уик-энд обещал быть весьма интересным. Хотя в другом месте пожива могла оказаться намного больше…

Дану удалось разыскать Тоби Эстеса; тот оказался вместе с близнецами в джакузи, пьяный, довольный, пресыщенный, он сразу согласился дать Дану свой реактивный самолет… до утра понедельника.

Дан вдруг отодвинул от стола свой стул.

— Я все-таки поднимусь наверх засвидетельствовать свое почтение, — сказал он.

Касс усмехнулась в ответ, обнажив зубы.

— Что ж, наконец-то ты собрался с духом.

Услышав шум автомобиля, Харви подошел к окну, оставив Хелен, неподвижно лежащую в шезлонге.

Хрупкая фигурка, задрапированная пеньюаром цвета морской волны, отделанным кружевом и атласом.

— Дан приехал, — негромко сказал он.

Пустые зрачки Хелен остановились на нем, не видя.

Она попыталась улыбнуться, но губы скривились в плаче.

— Замечательно…

Он снова сел на стул.

— Мне кажется, тебе следует попытаться заснуть.

Ты не спала всю ночь.

— Не могу, — только и сказала она.

Она отвела от него взгляд и уставилась в пустоту.

В этом состоянии она находилась почти все время с тех пор, как ее брат упал мертвым почти рядом с нею. Сначала она сохраняла удивительное спокойствие, хотя Харви опасался, что она не перенесет потери. И лишь спустя какое-то время она впала в одно из своих «состояний» как он это называл. Состояний, когда она ничего не видела, ничего не слышала и не могла ни с кем общаться. Харви просидел с Хелен всю ночь, держа ее руку в своих, пытаясь разделить ее печаль и утешить ее, но без большого успеха. Так с ней бывало всегда, когда жизнь проявляла себя слишком сурово. Доктор Бастедо советовал Харви не торопить ее.

— Дайте ей прийти в себя… она оправится от потрясения сама… в свое время.

Прекрасно, думал Харви, но когда это произойдет?

Он знал эти ее состояния, они могли длиться по несколько дней. Таким образом она избегала слишком грубых, непереносимых столкновений с реальностью.

Она не осознавала каких-то вещей, и они для нее не существовали. Но как откажешься признать реальность смерти Ричарда Темпеста? Харви задумался.

Рано или поздно ей придется признать этот факт, как бы груб он ни был. Ей придется жить с этим до конца дней.

Он смотрел на нее с любовью и с отчаянием. Ее лицо, все еще прекрасное, сейчас было лишено какого бы то ни было выражения, чистая, почти не тронутая морщинами кожа бледно мерцает, под нею сильней, чем обычно, проступают красиво вылепленные скулы. Она все еще вполне соответствовала хвалебному описанию в журнале «Вог»: «Мисс Хелен Темпест из Мальборо, изящная, как статуэтка слоновой кости, нежная, как летний дождь, изысканная, как само ее имя…» Она обладала той своеобразной хрупкой женственностью, которая заставляет мужчин кидаться распахивать двери и подвигать стулья, чтобы получить в награду горящий взор прекрасных глаз — глаз бирюзового цвета, огромных и глубоких, осененных длинными ресницами, затеняющими их, словно пальмы лагуну. Ростом она была с брата — все Темпесты отличались высоким ростом, — но более тонкого и деликатного сложения. Уже девочкой она была необычайно стройной, с узкими бедрами и небольшой грудью. Сейчас, когда ей было пятьдесят четыре, ее белокурые с удивительным зеленоватым отливом волосы чуть тронула седина, они были коротко подстрижены и слегка вились на затылке, оставляя открытой длинную стройную шею, и держалась она так же прямо, как и много лет назад, когда Харви Грэм, только что вернувшийся после пяти лет, проведенных в Штатах, влюбился в нее сразу же и на всю жизнь.

Она была мисс Темпест из Мальборо, он — сын управляющего поместьем, которого заметил ее брат.

Харви Грэм, по мнению Ричарда, подавал надежды и потому был послан учиться в Гарвард на юридический факультет. Харви обожал Хелен издали, молча, преданно, всегда помня о своем положении, что было ему крепко внушено отцом-шотландцем, ярым кальвинистом. Так продолжалось до тех пор, пока Хелен, намереваясь просто приободрить молодого робкого юриста, который был зачарован домом, не нашла в нем друга, и он постепенно сделался ее верным вассалом, над которым втихомолку посмеивались слуги. Он был остер на язык и проницателен и постепенно вырос не только во мнении общества, но и в глазах мисс Темпест и ее брата, Хозяина острова; его авторитет и влияние усилились, он стал юристом и доверенным лицом Ричарда и не только входил в Тайный совет, но и был своим в семействе Темпестов.

И лишь тогда, почувствовав себя достаточно уверенным, он в первый раз (но не в последний) попросил ее выйти за него замуж.

Взгляд прекрасных глаз Хелен, проникавший в самое сердце, остановился на нем, на губах ее появилась грустная улыбка.

— Я не создана для брака, Харви.

— Но я люблю тебя, люблю всем сердцем и душою.

Я хочу заботиться о тебе.

Легчайший, но горький вздох, печальный взгляд.

— Любовь… — Лицо ее на мгновение озарила нежность. — Ни за какие деньги я бы не смогла полюбить, Харви.

— Но ведь ты любишь Мальборо! — в его голосе звучала ревность, он обвинял.

— Мальборо всегда будет здесь. Чудесный дом, несокрушимый, всегда спокойный, всегда прекрасный… к тому же в нем есть все, на что я гожусь.

Он понял — здесь был намек на ее нервный срыв. На годы, которые она провела вне острова, в частной клинике. Годы, потерянные для мира — и для него. Годы, о которых она никогда не рассказывала. О которых никто не рассказывал. Но истинность ее слов была несомненна. В Мальборо она создала дом — произведение искусства, которым мир никогда не перестанет восхищаться.

Замечательный дом, где были собраны лучшие образцы мирового искусства, прекрасная мебель, ковры, драпировки, фарфор и хрусталь, превосходного качества и сказочных красок; Аладдинова пещера сокровищ, получившая титул «Красивейший дом мира». Люди мечтали получить в него приглашение, добивались этого, а потом хвалились ими, как знаками отличия.

Хозяйкой дома она была непревзойденной; ни одна мелочь не ускользала от ее внимания; в огромном доме все сочеталось настолько гармонично, было угадано так безошибочно, что дух захватывало. Каждый званый обед тщательно планировался. Продумывалось все, вплоть до длины скатерти и расстояния между стульями; сервиз, который она выбирала в шкафах шести специальных кладовых, ломившихся от дивных — на двести персон — мейсенских, рокингемских и севрских сервизов, сочетался с фарфоровыми ручками массивных золотых столовых приборов, а к ним подбирались цветы для украшения стола. Этим она всегда занималась сама. Она умела поставить в хрустальный бокал крохотный букет маргариток, и он превращался в очаровательный натюрморт. Она год за годом тщательнейшим образом записывала сведения, касавшиеся гостей, в свои хозяйственные книги, переплетенные в сафьян ее любимого зеленого цвета, так что в любой момент могла найти имя гостя и справиться, каковы его любимые блюда, что он курит, какому сорту кофе отдает предпочтение, какой цвет любит. Уик-энд в Мальборо отличался сибаритством, напоминавшим о Версале и царском дворе в России.

Разве где-нибудь еще подавался обед на тарелках, расписанных золотыми листьями, со столовыми приборами, принадлежавшими когда-то Марии-Антуанетте, на тончайшей кружевной скатерти, которую, пожалуй, можно было протащить сквозь игольное ушко; разве где-нибудь еще достаточно было протянуть руку к расшитой сонетке — работы самой Хелен, известной своим рукоделием, — чтобы любое желание тут же исполнилось? Можно было только удивляться, что вся эта роскошь, все прекрасно и незаметно работающее хозяйство создала женщина, всегда казавшаяся усталой, будто бы последнее усилие истощило ее, и тем не менее, когда она шла, ее гордая походка наводила на мысль о шлейфе.

Конечно, говорили вокруг, она располагает людьми для этого. Соотношение слуг и гостей в Мальборо было, по меньшей мере, шесть к одному. Но ни у кого никогда не возникало сомнений, кто создал этот дом и его неповторимый стиль. Мальборо — собственность Ричарда Темпеста, но дом Хелен.

Харви беспомощно глядел на нее, и вдруг в голову ему пришла мысль. Он взял хрупкую руку Хелен в свои.

— Ты понимаешь, почему вернулся Дан? Почему они все скоро вернутся? Похороны Ричарда… Надо организовать их, Хелен… это под силу только тебе.

Ее лицо было обращено к нему:

— Похороны?

— Да, похороны… известного и дорогого многим человека. Весь мир будет наблюдать за ними, но, что еще важнее, весь остров будет ждать их.

Он заметил, что ее красиво изогнутые брови сдвинулись, и продолжил:

— Ричард был знаменитым, можно сказать, легендарным человеком. Его жизнь проходила у всех на виду, и множество людей непременно захочет принять участие в его похоронах.

Почти невольно ее рука потянулась к стоявшему рядом столику, где лежали ее очки. Она носила их только за работой. При всей своей совершенно безнадежной близорукости она до странности стеснялась их, никогда не появлялась в них на людях, чем, подумал Харви, в большой степени объясняется ее обращенная к собеседнику всегдашняя улыбка; в половине случаев она просто не представляет себе, с кем говорит.

— Только ты способна организовать это, — настаивал он, — с тем вкусом и с тем блеском, как это нужно для острова. Он был островитянином, Хелен, как и ты — островитянка.

— В островном духе… — голос ее был слаб, но в нем слышались задумчивые интонации.

Харви наклонился за ее блокнотом. Мягкий, шелковистый кожаный переплет, тонкие страницы, золотой карандашик в прорези переплета.

— Почему бы тебе не сделать пометки?.. Не обдумать… Предстоит масса работы. Островные похороны.

Только ты способна организовать их, Хелен… Кроме того, ведь теперь, когда Ричард умер, теперь Хозяйка — ты.

— Хозяйка, — повторила она, и голос ее стал слышнее. — Да, Хозяйка.

Хелен выпрямилась, задумчиво глядя в пространство, и он понял, что для ее сознания, для ее разума эта мысль стала спасением. Затем Хелен открыла блокнот, и он увидел, как она тонким каллиграфическим почерком — в детстве у нее была англичанка-гувернантка — написала на верху чистой страницы: «Похороны Ричарда Темпеста IV». Он ощутил глубочайшее облегчение.

Это отвлечет ее от мыслей о смерти. Поразительно, но она могла продумать всю похоронную церемонию вплоть до мельчайших подробностей, начиная с подбора церковных гимнов и украшения церкви и кончая именами тех, кто, по ее мнению, должен быть приглашен для участия в похоронах. И это обилие тщательно обдумываемых деталей скроет от нее страшную реальность смерти брата.

Харви оставил ее и тихо вышел, она даже не заметила его ухода. У дверей на табуретке сидела Серафина.

Она прислуживала Хелен с тех пор, когда та была маленькой девочкой. Никто не знал, сколько Серафине лет. Казалось, она жила на острове всегда. В Мальборо Серафина была важной персоной. Даже старший из слуг, дворецкий Мозес, несмотря на весь свой тридцатилетний стаж службы в Мальборо, не шел с ней ни в какое сравнение. Серафину считали колдуньей, потому что она была африканкой, ее предки прибыли на остров вместе с Темпестами в восемнадцатом веке. Именно потому она так походила на вырезанного из дерева идола.

Она была высокой и худой, взгляд ее немигающих бездонных черных глаз мог лишить дара речи. Она всегда носила только накрахмаленные ситцевые платья светло-зеленого цвета, с юбками до полу, поверх надевала белый фартук с нагрудником, а волосы прятала под снежно-белую косынку. Она двигалась бесшумно, появляясь неожиданно, будто материализуясь из воздуха.

И теперь она со сложенными на груди руками молча встала и бесстрастно взглянула на Харви из-под тяжелых век.

— Она занялась подготовкой похорон, — сказал Харви почтительно. — Как ни странно, мне кажется, это поможет ей отвлечься. Наверное, твой отвар тоже пойдет ей на пользу…

Серафина наклонила голову.

— Я пригляжу за ней. — Голос ее был звучен, как медный гонг.

Харви вполне полагался на нее. Серафина приглядывала за всем, что касалось Хелен. И все знала. Она была полностью предана своей хозяйке. И не отличалась болтливостью.

Кто-то постучал в дверь. Марджери не откликнулась. Ее рот был занят — наполнен ее излюбленной пищей, единственным, что она позволяла себе без всяких ограничений: от этого не полнеют.

— Signora la Contessa.. .

Марджери словно не слышала.

— Signora, mi displace…

Она нетерпеливо освободилась и крикнула:

— Chec'e?

— Un telegramme per Lei dagli Stati Uniti, Signora Contessa.

Андреа, извивавшийся под ласками ее рта и языка, на миг открыл глаза и опять закрыл их, застонав, когда она снова припала к нему. Взгляд его блуждал, бедра поднимались и опускались. Тело выгибалось, руки сжимали ее груди. Марджери была непревзойденной в искусстве феллацио — алчный рот, широкие губы, дразнящий язычок, неутолимое желание создали ей известность. Вновь ощутив ее язык и губы, Андреа почувствовал, как все его тело, от самого позвоночника, напряглось в предчувствии близкого оргазма. Марджери, не отрываясь от него, вслепую нащупала на ночном столике тяжелую хрустальную пепельницу и швырнула ее в дверь спальни. Пепельница тяжко грохнулась, осыпав пол осколками, в то время как Андреа с приглушенным стоном извергал семя в ее жадный рот.

И только потом, в истоме лежа на спине, любуясь тугими ягодицами Андреа, который, стоя перед зеркалом и не отрывая взгляда от своего отражения, аккуратно зачесывал блестящие, словно смоченные водою волосы, Марджери вдруг вспомнила о телеграмме.

— Посмотри, милый, что там было, хорошо? — промурлыкала она, сворачиваясь, как сытая кошка. — Наверное, он оставил это под дверью.

Андреа вернулся, держа в руке конверт с голубой каймой.

— Ну и что же это? Открой, милый, пожалуйста.

Андреа молчал, и тишина заставила Марджери снова открыть глаза. Увидев его потрясенное лицо, она вскочила, выхватила телеграмму и мгновенно прочла:

РИЧАРД ТЕМПЕСТ УМЕР СЕГОДНЯ. ПРИЕЗЖАЙ И УБЕДИСЬ! КАСС.

Марджери вскрикнула.

— Эврика! Аллилуйя! Хвала Господу!

Глаза ее горели радостно и алчно, она бросилась на колени на скомканную постель, победно воздела руки и, размахивая телеграммой, как одержавший победу боксер, восклицала:

— Теперь я богата! Богата! Ричард умер, а я стала богатой!

Практичный, как и подобает венецианцу, Андреа спросил:

— Насколько богатой?

— Господи, кто же знает? Настолько, что и не сосчитать… миллиарды… миллиарды и миллиарды… ни у кого больше не было таких денег.

Он задумчиво спросил:

— А теперь все твое?

— Чье же еще? У него не было кровных родственников, кроме сестры, бедняжки, а я его падчерица… единственная падчерица…

Acci dentil — подумал Андреа. Как удачно, что он решил встретиться с ней сегодня — он как раз собирался сообщить ей, что этот раз — последний. Теперь все меняется. Теперь, когда умер ее невероятно богатый отчим. Андреа чуть было не перекрестился, так велика была его благодарность за то, что удача ему не изменила. Нужно будет обязательно заказать мессу. Марджери соскочила с кровати и, с возгласами радости, пылая неостывшей страстью, понеслась в танце по резной, золоченой, с шелковыми драпировками комнате.

— Я богата! Богата! Кошмарно, мерзко, непристойно богата!

Андреа решил действовать:

— Но теперь ты оставишь меня… вернешься на остров. — Он казался безутешным.

Марджери в ту же секунду остановилась, подбежала к нему, страстно обвила руками его нагое тело, прижалась к нему, чувствуя его пока мягкий пенис, покусывая соски, спрятанные в густой черной поросли на груди.

— Ненадолго, милый, ненадолго, клянусь тебе… только посмотреть, как его закопают — такого зрелища я не пропущу ни за что на свете! И потом, ведь надо узнать, сколько он оставил мне. Но я вернусь, как только смогу. Я бы хотела взять тебя с собой, но мне кажется, пока этого не следует делать. Мы все же должны соблюдать траур, правда? Но как только я развяжусь с Харри… — Обожание в ее взгляде мгновенно сменилось ненавистью. — С какой радостью я избавлюсь от этого ублюдка! Какой скукой от него несет!.. А его чертова матушка и сестрицы с лошадиными мордами, будь они прокляты… пусть катится на Богом забытые виноградники в Тоскане и делает свое кислющее вино, мне наплевать…

Тут ее неудержимая радость прорвалась вновь. Она нашла губами его губы, прижалась к нему всем телом, руки ее скользнули вниз, сжали его ягодицы, пальцы настойчиво раздвигали их.

— Давай отпразднуем, милый, так, как умеем только мы…

Марджери умела праздновать только одним способом.

Марджери Боскомб — в настоящее время, в пятом супружестве, графине ди Примачелли — исполнилось сорок четыре года. В юности она была хорошенькой, но многочисленные мужья, еще более многочисленные любовники, множество проведенных без сна ночей, частые выпивки и героин или кокаин, а к тому же долгий и трудный путь, пройденный ею для того, чтобы попасть в Готский альманах, сгубили ее. Нежное лицо огрубело.

Ее элегантность приобрела остроту и резкость. Волосы, когда-то золотисто-каштановые, благодаря парикмахерскому искусству превратились в белокурую, чуть тронутую солнцем гриву с незаметно подложенными кое-где шиньонами, округлость лица достигалась силиконовыми инъекциями и двумя подтяжками, кожу неизменно покрывал ровный загар, что создавало иллюзию молодости. У нее была прекрасная фигура, и она неукоснительно следила, чтобы не поправиться, но вся ее сила заключалась в инстинктивном (вряд ли здесь можно говорить о каком бы то ни было обдумывании) умении одеваться; ее безошибочный выбор заставлял других, пусть даже более красивых женщин, зеленеть от зависти.

Марджери Боскомб могла бы нарядиться в мешок для муки и выглядеть убийственно элегантно. Но она наряжалась в платья от тех модельеров, чьи самые низкие цены были достаточно высоки, чтобы привлечь ее внимание. Появление графини ди Примачелли в платье из какого-либо Дома моды означало паломничество в этот салон всех сколько-нибудь модных женщин — в стремлении выглядеть точно так же, как она. Но все это не шло в сравнение с еще одной страстью Марджери: азартные игры. Секс, деньги, мужчины и одежда были четырьмя сторонами ее света, и она беспрерывно металась от одной к другой в жажде удовольствий. Марджери принадлежала к самым что ни на есть сливкам общества и в шестой раз стала обладательницей титула Самой хорошо одетой женщины мира.

Избавившись от Харри, графа ди Примачелли, она выйдет замуж в шестой раз, сохранив за собою титул, и сделается графиня Андреа Фарезе. Но был еще один титул, который она надеялась скоро заполучить, и эта близкая возможность казалась ей захватывающей.

Титул Самой богатой женщины мира.

В восторге она обхватила себя за плечи. Трудно себе представить более подходящий момент. Она заметила, что пыл Андреа начинает угасать. Он был лучшим из ее любовников. Неповторимым. Ни один не шел с ним ни в какое сравнение. Она не могла насытиться им. Но Андреа нужно было регулярно снабжать деньгами. Он обожал деньги, и уже немало их перекочевало в его кошелек. Он обходился ей дороже, чем она могла себе позволить. Ей приходилось прибегать к весьма рискованным способам добывания денег, но Андреа в последнее время стал ей необходим. Чем дольше она была с ним, тем страшнее казалось потерять его. Он полностью удовлетворял ее. Только с ним и после его ласк она засыпала, не ощущая подавленности или разочарования.

Он умел довести ее до того, что она — огромным великолепным взрывом — разлеталась на мельчайшие частицы, а затем погружалась в бесконечное спокойное море, по которому плыла без чувств и мыслей. Она уже не надеялась обрести такое счастье, а найдя, не могла позволить себе потерять.

Страх утраты заставлял ее судорожно цепляться за Андреа. Она подозревала, что не сегодня-завтра эта шлюха Диллон со своими нажитыми на косметике миллионами подхватит его и прицепит, наподобие брелока, к своему браслету, предварительно оправив в золото.

Теперь у нее, Марджери ди Примачелли, достаточно денег, чтобы велеть этой шлюхе катиться подальше.

Андреа сможет тратить по тысяче долларов каждую минуту весь остаток жизни, и это нисколько не скажется на размерах ее богатства. Он должен принадлежать ей, Марджери. Чтобы ей не сгорать больше от неудовлетворенного желания. Она блаженно вздохнула и, не выпуская из руки той части тела Андреа, что, безусловно, стоила всех денег, которые ей достанутся, провалилась в сон.

Проснувшись, Андреа первым делом вспомнил о своем везении. Он приподнял голову Марджери со своей груди.

— Тебе надо отправить телеграмму, — напомнил он, — и выбрать самолет…

Марджери зевнула. Она чувствовала, что не в состоянии ничего сделать.

— Закажи любой… — она повернулась на другой бок, села. — Только через Париж… Мне нужно купить для похорон что-нибудь такое, чтобы все пялились не на покойника, а на меня.

Она решительно соскользнула с постели и поспешила в смежную комнату — где бы она ни находилась, у нее всегда была комната, в которой она держала одежду. В стенных шкафах, прикрытые специально изготовленными чехлами, висели сотни платьев, юбок, блузок, костюмов, пальто. Одна из горничных Марджери занималась только одеждой. Другая прислуживала Марджери. Она повсюду возила за собой своего массажиста, своего парикмахера и женщину, которая приводила в порядок ее ногти и не делала ничего больше. Марджери ди Примачелли была известна тем, что могла закатить скандал, если самолетная катастрофа, в которой погибли и летчики, и пассажиры, каким-то образом нарушила ее распорядок, а сломанный ноготь казался ей огромным несчастьем. В отношении собственной внешности страсть Марджери к совершенствованию не знала пределов. Она могла по десять раз возвращать платье в мастерскую, пока рукава не будут сидеть как влитые. Отделка должна была быть просчитана до миллиметра, манжеты точно пригнаны. Ее мехов хватило бы, чтобы одеть всех эскимосов мира, а на любой случай у нее было не меньше полудюжины туфель. Ее белье шили по мерке монашки одного из сиенских монастырей.

Она закрыла за собой зеркальную дверь и принялась нетерпеливо перебирать одежду. Ни одно платье не подходит… от Бальмана годится только для коктейлей, от Сен-Лорана — слишком небрежный вид… ни от Холстона, ни от Карла Лагерфельда. Нет, здесь нужно нечто особое. Она с неудовольствием подумала о примерках. На примерки у нее сейчас времени, разумеется, нет… Но ведь у них есть ее мерки, и горе им, если они сошьют небрежно… Она не опасалась соперничества.

Касс, как обычно, вырядится во что-нибудь бесформенное, Ньевес еще девчонка, Матти всегда слишком накрашена и слишком толста. А Хелен… Хелен терпеть не может черное.

— Милый, — повелительно обратилась она к Андреа. — Когда закажешь самолет, позвони, пожалуйста, к Диору… попроси самого Марка, я не хочу иметь дело ни с кем другим… скажи ему, что это звоню я и что мне необходимо платье на очень, очень важные похороны…

Андреа разговаривал с «Алиталией».

— Да… Темпест-Кей, это на Багамах… разумеется, там есть посадочная полоса длиной в шесть тысяч метров… да, Кей. Это значит «остров»… Остров Ричарда Темпеста… да, да, того самого… «короля» Темпеста… да, хорошо… графиня — его падчерица… нет, сначала в Париж… подождите… Когда ты хочешь лететь? — крикнул он Марджери.

— Сегодня вечером! — откликнулась она.

— Сегодня… около восьми вечера?.. Прекрасно.

Да, счет на имя графини в Темпест-Кей.

Он также отослал телеграмму, текст которой заставил Марджери рассмеяться.

«ПОРАЖЕНА И СТРАШНО ОГОРЧЕНА. ВЫЛЕТАЮ ДОМОЙ НЕМЕДЛЕННО. МАРДЖЕРИ»..

— Тебе следовало добавить:

«ОСТАВЬТЕ ГРОБ ОТКРЫТЫМ. ХОЧУ УБЕДИТЬСЯ, ЧТО ОН МЕРТВ».

И она расхохоталась.

Огни зрительного зала померкли, потом загорелись вновь, и блестящая публика, собравшаяся в здании сиднейской оперы, словно большая птица нависшим над гаванью, переговаривалась, пытаясь догадаться о причинах задержки. Зал был полон: все горели желанием услышать Божественную диву в ее лучшей роли — Магschallin в «Кавалере Роз». Но занавес продолжал висеть неподвижно. Вдруг тяжелые складки раздвинулись, и на авансцену шагнул директор театра, протягивая к публике руки.

— Дамы и господа, — он взял микрофон, и шум в зале утих. — Очень жаль, но я должен объявить, что Матти Арден нездорова и, увы, не сможет петь сегодня вечером.

Раздались протестующие возгласы, крики «позор», зрители начали вставать со своих мест и выходить из зала.

Вместо нее будет петь дублер, мисс Марта Ренсон.

Но тем, кто — по понятным причинам — захочет уйти, деньги вернут немедленно…

Он исчез, провожаемый криками и свистом.


Костюмерша Матти отперла дверь и выглянула.

— Я доктор, — внушительно произнес стоявший перед ней мужчина.

Она приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы впустить его, не дав любопытствующим заглянуть внутрь, и вновь задвинула защелку. Костюмерша была полькой неопределенного возраста и уже много лет всюду сопровождала Матти. Сплетники называли ее матерью певицы, но на самом деле она была лишь ее дальней родственницей. Матти родилась сорок лет назад в Кракове и носила тогда имя Матильды Круйлаковской. Костюмерша успела снять с головы Матти парик, развязать шнурки ее фантастического костюма, уложить ее в шезлонг, где та лежала, словно тряпичная кукла, с бледным лицом, без чувств, яркие рыжие волосы выбивались из под тонкой нейлоновой шапочки, которую она надевала под парик.

— Что случилось? — склонился над шезлонгом доктор, приподнял ей веко, взял в руки ее безвольную кисть.

— Она получила телеграмму.

— Дурные новости?

Костюмерша вынула смятую телеграмму из руки Матти и сунула ее в карман фартука.

— Очень плохие.

— Как это произошло?

— Она долго смотрела на телеграмму, не говоря ни слова… потом закричала, ужасно закричала. — Женщина, вспоминая, прикрыла руками уши. — Я никогда не слышала, чтобы так кричали… словно демоны в аду… потом она упала как мертвая.

— Она не умерла, но находится в шоке… Когда все это случилось?

Костюмерша задумалась.

— Минут пятнадцать назад. Как раз перед ее выходом на сцену.

— Она никуда не может идти… Где здесь телефон?

Когда Харри вернулся домой, его поджидала мать.

И телеграмма.

— Что там? — спросила мать резко. Взгляд ее был не мягче голоса.

Харри распечатал, прочел и передал матери телеграмму. Ее знаний английского хватило, чтобы понять важность телеграммы.

«РИЧАРД УМЕР СЕГОДНЯ НОЧЬЮ. ВОСПРЯНЬ И РАДУЙСЯ. КАСС».

— Что значит «воспрянь»? — нахмурилась мать.

Под ее взглядом улыбка Харри превратилась в гримасу.

— Значит… в каком-то смысле… отпраздновать… эту смерть.

Мать перекрестилась.

— Варвары! Чего и ждать от таких, как эта… лицемерка до мозга костей! Но тебе надо ехать на похороны.

Семья должна быть в сборе.

— Вряд ли это можно назвать семьей, мама. Это просто сделка.

— Мне ли не знать, что это была за сделка! Но ты поедешь. Это твой долг — и твое право, — закончила она угрожающим тоном.

— Мама, он не оставил мне ничего.

— Разве я об этом говорю? — Ее черные глаза горели обидой. — Ты муж его падчерицы.

— Очередной муж. К тому же это теперь недолго продлится.

— Даже если и так. Ты еще женат на ней. Тебе надо быть там. Твое отсутствие может быть не правильно понято.

Харри пожал плечами.

— Моего отсутствия никто и не заметит.

— Я буду знать, что ты там. Мои друзья тоже. Ты должен присутствовать на похоронах. — Это звучало как приказ. — Вас должны видеть вместе.

— В последний раз.

— Но, возможно, этот раз окажется самым важным, — практично заметила мать.

— Теперь, когда он умер, ничто не помешает Марджери потребовать развода — и получить его.

— На каком основании? Разве не она тебя бросила?

Разве не она спала с кем попало по всем спальням во всей Европе?

— Ей не нужны основания, мама, — терпеливо объяснял Харри. — Ее деньги смогут купить все. Теперь она сделается невероятно богатой.

— Тогда заставь ее платить! — злобно прошипела мать. — Как тебе приходилось платить… Если ей нужен развод, пусть покупает его! — Она вздрогнула и снова перекрестилась. — Уж я-то знаю, в чем дело…

Эта женщина! Не я ли сгорала со стыда, когда мои знакомые пересказывали мне всякие сплетни… о том, что она вытворяет в своем венецианском доме… и этот безродный выскочка, которого она содержит, — вдвое моложе ее! — горячилась возмущенная мать. — Хотя чего и ждать от венецианцев! — В этой фразе сказалась вся неприязнь тосканцев к жителям Венеции. — А сама она, это ничтожество, чьей матери удалось выйти замуж за миллиардера. Упокой, Господи, его душу, — торопливо добавила она.

— Даже Господу Богу это не под силу — у Ричарда Темпеста не было души, — пробормотал Харри тихонько, чтобы не расслышала мать.

— Я пошлю цветы. Помнится, когда он приезжал, то всегда любовался вон теми желтыми розами… Я позабочусь об этом. А ты позаботься, чтобы вылететь как можно скорее. — Она поднялась со стула — маленькая, коренастая, туго затянутая в корсет. — Твоя жена в Венеции, было бы хорошо и правильно, если бы вы прилетели туда вместе — да и экономнее. Я позвоню Лауре ди Веккио; она тоже сейчас в Венеции и она всегда обо всем осведомлена.

— Мама!

Но она уже выходила из комнаты, спеша пустить машину в ход. Женщины! Даже когда он освободится от жены, при нем все равно останется — по всей видимости, навсегда — его матушка, не говоря уже о двух старших овдовевших сестрах. Все равно, подумал он. Кто может угадать, как Ричард Темпест распорядился своими деньгами? От него можно ждать чего угодно. Только вот от смерти ему не удалось откупиться. Харри улыбнулся. Затем, вопреки приказу матери, вернулся на свои виноградники. От них, по крайней мере, можно ожидать плодов.


В комнате Хелен было прохладно и полутемно. Тяжелые кремовые шторы ирландского льняного полотна с кружевной отделкой, с кистями насквозь пронизывали солнечные лучи, чуть слышно шумел кондиционер.

Серафина провела Дана, как будто он нуждался в лоцмане, через затененную гостиную, сквозь архипелаг стульев и кресел с обивкой цвета морской волны с золотыми искорками, и прежде чем постучать в массивные, украшенные великолепной резьбой и позолотой двустворчатые двери спальни и объявить о его приходе, обратилась к нему на местном наречии:

— Мистер Дан… — обсидиановые глаза остановили на нем колдовской взгляд, нижняя губа презрительно выпятилась. — Не расстраивайте ее ничем. Ей и так досталось.

Черномазая дрянь! — подумал Дан со злостью.

Слишком много на себя берет.

Хелей лежала в постели, а поскольку ей приходилось проводить много времени таким образом, постель была оборудована для жизни в ней. Поставленная на помост, с резьбой и позолотой — листья аканта и виноградные гроздья, — изделие Франции восемнадцатого века, кровать была снабжена ортопедическим матрацем. Она всегда напоминала Дану камелию; цвета густых сливок снаружи, внутри нежно-розовый шифоновый полог с бархатной каймою заглушал шум. Под пологом, складки которого ниспадали из кулачков четырех пухлых херувимов, откинувшись на пышные, отделанные кружевом шелковые подушки, полулежала Хелен в одном из своих чудных пеньюаров, на этот раз из атласа глубокого кремового цвета с шелковым кружевом. Ее переносной письменный стол стоял у нее на коленях, из радио, встроенного в спинку кровати рядом с телевизором, который можно было включать и выключать с помощью специального устройства, плыла тихая музыка. Прожектор на потолке, укрытый за херувимами, заливал Хелен розовым сиянием, что очень шло ей.

Когда Дан подошел ближе, Хелен сняла очки и подняла к нему лицо в ожидании ритуального поцелуя — и он поцеловал ее, как царствующую особу — сначала руку, затем обе щеки. Улыбка была милостивой, но чуть дрожала на губах.

— Дорогая Хелен… Как ты? — Он был нежен и полон сочувствия.

— Стараюсь держаться…

На свой манер, подумал он. Лежа. Только Хелен Темп ест может отвлечься от мыслей о смерти, продумывая церемонию похорон.

— Харви сказал мне, что ты планируешь, как организовать похороны Ричарда, — негромко произнес он. — Что ты надумала? Наверняка что-то соответствующее его положению.

— Островные похороны, — только и сказала в ответ Хелен.

Дан уставился на нее. Боже! Замечательно! Ну конечно!

— Гениальная мысль! — произнес он потрясение. — Вот это да! Островные похороны! Это то, что надо.

— Он был островитянином, — произнесла Хелен. — Нельзя быть островитянином, не родившись здесь.

Дан не подал вида, что ощутил ее невольное пренебрежение. Он-то родился во Франции, в Париже. Он — чужак.

— Хорошо, а весь остальной мир, кроме острова?

Ведь Ричард не просто был известен, он пользовался мировой Популярностью… Понадобятся приглашения…

Хелен нахмурилась.

— Никаких приглашений.

Ну просто принцесса, ощутившая горошину.

— Разумеется, никаких зрелищ! — Дан выглядел возмущенным. — О чем может идти речь, если это будут островные похороны? — И он подумал: островные похороны само по себе зрелище. Нечто среднее между масленичными гуляньями и праздником Всех Святых.

А вслух произнес:

— Но некоторых пригласить необходимо… людей из Организации, для начала… а те, кто не сможет приехать, захотят увидеть похороны по телевизору.

Он заметил ужас на лице Хелен.

— Разве они еще не пытались проникнуть сюда?

— Ну, это Касс… — прошептала Хелен.

Разумеется, подумал Дан, как всегда, Касс предоставлена возможность противостоять житейским трудностям.

— Предоставь дело мне, — успокоил он Хелен. — Я послежу, чтобы все устроилось наилучшим образом… не говоря о том, что Касс сможет использовать церемонию в качестве бесплатной рекламы продукции Организации.

Хелен поежилась от неудовольствия.

— Но ведь мы не можем похоронить Ричарда Темпеста, «короля» Темпеста как простого смертного, правда? Он слишком известен, слишком популярен, слишком…

Дан с удовольствием наблюдал, как задевают Хелен его слова, и решил продолжать.

— А как насчет английской ветви семейства? Вся эта ваша титулованная родня? Во всяком случае, граф, титулованный глава всего рода, по праву должен присутствовать.

Его имя отлично будет смотреться в газетах в начале списка приехавших; существует масса людей, на которых впечатление производят не деньги, а титулы. Это и делает Темпестов такими привлекательными. Они не только богаты, но и аристократичны. Они живут на собственном острове и правят им, как феодальные князья. Да, безусловно, подумал Дан. В лучшее эфирное время… А мне достанутся вполне ощутимые проценты.

— Предоставь это мне, — повторил Дан, размышляя.

— Если ты убежден… — в голосе Хелен звучала усталость и неуверенность.

— Ну конечно, убежден! Они никогда не простят, если ты не разрешишь им попрощаться с Ричардом. — Боже, подумал он. Что за сентиментальную чушь я несу?

— Но ведь я задумывала просто островные похороны.

— У тебя и получатся просто островные похороны, — уверил ее Дан. И даже чуть больше, добавил он про себя. Триста человек живет на острове; да верхушка Организации — еще человек двести; приглашенные — сотня с лишком… вдобавок телевизионщики, репортеры, газетчики… Всего около тысячи, подсчитал он.

Просто похороны!

— Я могу помочь чем-нибудь еще? — заботливо спросил он.

Хелен сдвинула брови, покрутила в пальцах ручку.

— Да… Дейвид…

— Понятно, ты хочешь, чтобы он был трезв. По крайней мере настолько, чтобы держаться на ногах.

— Ради Ньевес…

Да она и не заметит, бездушно подумал Дан. Этих двоих разделяет целая пропасть.

— Я присмотрю, чтобы он был трезв, как — как Харви, — с жаром пообещал он.

Он увидел легкую грустную улыбку Хелен и появившуюся ямочку на щеке.

— Ты так добр, — еле слышно прошептала она, хотя всегда побаивалась Дана. Слишком быстр, слишком ловок, слишком льстив. Слишком опасен. Она потянулась за очками, и он понял намек. Аудиенция окончена.

И лишь когда Серафина закрыла за ним двери, ему пришло в голову, что он не сделал того, за чем шел. Не выразил соболезнований. Которых, как он понял, она и не ждала.


Ньевес пригладила волосы, одернула форменную юбку в складку, глубоко вздохнула и постучала в дверь.

— Entrez!

Преподавание в школе велось на французском языке, а сама школа стояла на берегу Люцернского озера. Учениц было не больше двух десятков, все из очень богатых семей. Здесь предполагалось воспитание девушек окончательно завершить, придать ему блеск.

Их учили, как ходить, говорить, есть, улыбаться, как тратить фамильные богатства. В какие магазины ходить, в каких отелях останавливаться, кому, здороваясь, кивнуть, кому улыбнуться, кому подать руку.

Как устроить обед на шесть персон или организовать прием на шестьдесят, каким манером есть артишоки и спаржу, как говорить с официантом, как держать слуг в руках.

Предполагалось, что к поступлению в школу девушки уже обучены чтению и письму и что им не придется в будущем уделять много времени этим занятиям, разве что заглянуть в меню или подписать счет. Но какой ручкой при этом воспользоваться, их учили.

Когда Ньевес вошла в большую, залитую солнцем комнату, обставленную как гостиная, мадам Лоран, основательница школы — и владелица — поднялась и вышла из-за письменного стола.

— Ньевес, та petite, подойди ко мне и сядь.

Сердце Ньевес упало. То, что мадам Лоран встала из-за стола, что она так ласково говорит и приглашает сесть — все это означает плохие новости. Но, в конце концов, она не делала ничего дурного. Может быть, мадам просто испытывает к ней расположение. Она дала усадить себя на изящный диван с сине-белой обивкой, и мадам Лоран взяла ее за руку. Сердце Ньевес забилось сильнее.

— Боюсь, что должна сообщить тебе дурное известие, — мадам Лоран говорила спокойно, мягко, но не тратила лишних слов, — о твоем дедушке. Мне очень жаль, но он совершенно неожиданно умер вчера вечером. Как мне сказали, он не мучился. Все произошло мгновенно.

Она почувствовала, как Ньевес вздрогнула, увидела, что лицо девушки стало белым как мел, огромные шоколадные глаза расширились, ярко-розовые губы задрожали.

— Ты сейчас же поедешь домой… За тобой уже послали самолет… Но тебе не следует пускаться в такое путешествие одной, и я отправлю сопровождать тебя мадемуазель Люси. — Она наклонилась поцеловать Ньевес в щеку. Так юна, подумала она, так послушна и так богата… да, богата… Жаль, вздохнула она. Дед ее был редким человеком. Красавец, воплощение мужественности и здоровья. Эта девочка станет наследницей из наследниц, она превзойдет всех. Сейчас ей нет восемнадцати, и ее красота не расцвела полностью. Она похожа на мадонну Мурильо, в умилении подумала мадам Лоран. Длинные вьющиеся темно-каштановые волосы, кожа цвета топленых сливок, пушистые ресницы карих глаз. И фигурка уже сформировалась, хотя и не утратила подростковой стройности. У Ньевес Марии де ла Пас Боскомб-и-Барранка не может быть ни юношеской полноты, ни прыщей. Деньги, счастливо вздохнула мадам Лоран, способны кое-что сделать.

— Мне так жаль, — сказала она с искренней грустью. Ей было жаль и себя. Когда мистер Темнеет в последний раз навещал внучку, взгляд, каким он одарил мадам Лоран, не оставлял никаких сомнений… — Ну, хорошо, — вздохнула она. — Ты освобождаешься от уроков, разумеется, твои вещи сейчас запакуют, а если я могу сделать что-нибудь для тебя, та petite…

Ньевес только ошеломленно покачала головой.

— Может быть, тебе лучше пойти прилечь, — она потрепала холодную, неподвижную руку Ньевес. — Ты ведь любила своего grandpere, поп?

Ньевес еле слышно прошептала в ответ, совсем как Жаклин Онассис:

— Он — все, что у меня было.

Мадам Лоран кивнула. Она слышала, что отец девушки пьяница. Только дед приезжал навещать ее, повергая всех в трепет перед ореолом золота, окружавшим его.

— Больше мы его не увидим, — скорбно произнесла мадам Лоран. Она нежно, но решительно помогла Ньевес подняться. — Я очень огорчена за тебя.

Ньевес кивнула в ответ, чуть покачнувшись.

— С-спасибо, — прошептала она. Повернулась, чтобы уйти, сделала шаг и мягко, как опавший лист, опустилась на ярко-синий ковер.


За четыре тысячи миль от нее, в большом доме, в студии, спроектированной таким образом, что благодаря целиком стеклянной стене можно было поддерживать постоянную освещенность, Дейвид Боскомб, ее отец, лежал в полном бесчувствии, вытянувшись во всю длину на старом честерфилдском диване, обитом кожей, от которого отказалась Хелен и который он забрал себе; это была единственная мебель во всей мастерской.

Больше там не было ничего, кроме чудесных фламандских обоев XVI века, на которых он имел обыкновение делать наброски. Здесь не было холстов, мольберт стоял сломанным; неоконченные работы валялись на полу вместе с мятыми тюбиками, краска в которых ссохлась как камень.

Он храпел, лежа с открытым ртом, острая бородка, рыжеватая с проседью, опускалась и поднималась, сквозь расстегнутую рубашку видна была такого же цвета поросль на груди. Голова с гривой спутанных волос покоилась на валике дивана, ноги на другом, руки безвольно упали. Пустая бутылка «Джека Дэниэла» валялась рядом, остатки ее содержимого пролились на стопку газет на полу рядом с диваном, залив фотографии красивого мужчины на всех первых страницах газет, где на разных языках и разным шрифтом написано было одно и то же: «КОРОЛЬ» ТЕМПЕСТ УМЕР».

Глава 2

Касс разбирала телеграммы (только самые важные; она создала штаб по организации похорон из своих так называемых «девочек», чтобы справляться с полученными сотнями телеграмм, мешками писем, потоком присланных цветов — «на остров, где их полным-полно», фыркала она). Касс же имела дело с телеграммами от важных — в экономике или политике — или просто важных лиц. То же самое с телефонными звонками.

Разговаривая с теми, с кем нельзя было не разговаривать, она давала понять, не произнося этого, что мисс Темпест, тяжело переживая горе, не в состоянии взять трубку. Но больше всего она была занята звонками в Организацию. Чтобы не спали, мрачно думала она. Насколько она разбиралась в людях — а она разбиралась, — сейчас должна была начаться суматоха, появиться самые нелепые догадки относительно того, кто займет это место, эту огромную, расположенную в самом центре здания комнату, на двери которой висела табличка «Офис президента». На все предположения по этому поводу она бодро отвечала: «Я полностью с вами согласна», что, разумеется, было явной ложью.

По давно сложившемуся мнению, преемником умершего должен был стать исполнительный вице-президент, Роджер Кендрикс, и Касс не считала нужным это опровергать. Особенно самому Роджеру. Пусть думает, что хочет. Она-то знала, что этого не может быть. Но чего она не знала, хотя не сознавалась в этом, — кто станет следующим президентом Организации Темпеста.

Ричард никогда не говорил об этом.

И она следила, чтобы не было паники, чтобы все оставалось в равновесии, чтобы огромные шестерни Организации продолжали вращаться без помех. Телефонные звонки были стихией Касс, телефон служил ей третьей рукой, еще одним ухом, излюбленным орудием.

Она могла набрать номер и в течение пяти минут разнести собеседника в клочки. Что она проделывала с удовольствием. Она работала исполнительным секретарем Ричарда Темпеста, но на деле была гораздо большим — его тенью, его банком данных, его эмиссаром и наемным убийцей, его посланником и неизменным помощником.

Никто — даже сам Ричард, создавший Организацию, не знал о ней больше, чем Касс. Что было ее радостью и гордостью. И сейчас, когда она сидела в своем кабинете, справа от президентского офиса, утопая в сигаретном дыму, окруженная телефонами, по праву ощущая себя в самом центре событий, ее не могло не беспокоить, что с нею будет.

Тридцать лет Касс работала на этом поприще, помогая Ричарду Темпесту в создании чудовищной махины, которая все росла и росла, пока не заслонила солнце; огромная, богатейшая, могущественная настолько, что даже Касс, гордившаяся созданным, иногда вздрагивала. Но, разумеется, от радости. Ей нравилось быть равнодушной ко всему, кроме работы, «Железной девой Организации Темпеста», как писали о ней в «Тайме».

Она вырезала заметку и послала ее в Бостон. Конечно, никакого ответа не последовало.

Там, откуда Касс была родом, каждый скромно и с достоинством занимался делами в своей викторианской конторе в городе, и никто не устраивал, как Ричард Темпест, из офиса подобие Версаля на одном из тропических Багамских островов, и не перелетал, как он, из одной части земного шара в другую, посещая то заводы, то аукционы, то выступая в роли делегата. И всегда рядом с ним была Касс. Она была посвящена во все.

«Касс — мои глаза и уши», — говорил Ричард, будто бы все и так этого не знали (и не опасались Касс). Она знала все. Она могла сказать, кто занимается каучуковыми плантациями на Борнео или возглавляет отдел корреспонденции в Организации; она знала, кто какую плетет интригу, кто продвигается вверх по служебной лестнице и чья карьера уже пошла на спад. Ей кланялись, перед нею заискивали. Никто не мог попасть к Ричарду Темпесту иначе, как через нее, а те, кто пробовал, вскоре убеждались, что это невозможно. Касс была семьей. Она вытирала чужие носы и осушала слезы, одалживала деньги и хранила секреты. Она распекала и успокаивала, помогала и чинила препятствия. Что бы кому ни понадобилось, он прежде всего шел к Касс. Она ворчала, хмурилась, курила, выпуская клубы дыма в лицо пришедшему. И ей все это нравилось.

Харви вошел в насквозь прокуренную комнату, отчаянно пытаясь разогнать дым рукой, широкими шагами подошел к окну и распахнул его настежь. Касс была в своей стихии. При исполнении обязанностей. Она откинулась на спинку стула, сдвинула очки на лоб, седые волосы торчали во все стороны:

— Ну что? Могу я получить аудиенцию?

— Хелен пока не в состоянии видеться с кем бы то ни было, Касс. Но она просила передать тебе вот это…

Харви положил на заваленный стол перед Касс стопку тонких кремовых листков, исписанных рукою Хелен. Касс вернула очки на место, взяла листки, просмотрела их и возмущенно сказала:

— Боже! Я ведь всего-навсего исполнительный секретарь, но как только приходится возиться со всяким дерьмом, тут я сразу же председатель правления! — Она помахала листками перед его носом. — Телевидение! Репортеры! Киносъемочная группа! Что это, парад, что ли?

— Ты прекрасно знаешь, что Хелен хочет этого меньше всего. Это только возможные варианты.

— Прекрати, Харви! Все мы знаем, какие списки пишет Хелен! О небо! Кто подал ей идею пригласить на похороны телевидение?

— Думаю, что Дан, — ответил Харви без энтузиазма.

— Доверяйте ему больше! Ручаюсь, он сдерет комиссионные со своих приятелей на телевидении!

— Ну, островные похороны… — сказал Харви со значением.

— Да… зажженные факелы и мешанина из католицизма и вуду… это будет неплохим развлечением для всех!

— Ты достаточно долго живешь на острове, чтобы понимать и уважать наши обычаи.

В голосе Харви слышался холод. Касс вздохнула, потерла ладонью нос.

— Прости… Я всегда забываю, что ты тоже островитянин… но ты должен признать, что от многого отмахнулся.

— От острова невозможно отмахнуться.

Да, но можно сделать так, чтобы остров не был превыше всего, думала Касс. Кстати, это весьма странное место для создания многонационального конгломерата, но Ричард Темнеет был известен тем, что делал странные вещи, которые затем имели потрясающий успех и заставляли завистников скрежетать зубами. Но Харви был прав. Остров был для Темпестов чем-то особым; они превратили его в свое королевство. Это было место вне мира, каким-то образом изолированное от него, несмотря на телексы, радиотелефоны, специально проложенные частные линии связи, посадочную полосу.

Место, где высился дом-дворец. А похороны Ричарда.

Не в Англии, откуда Темпесты приехали сюда три с половиной столетия назад, не в Соединенных Штатах, стране, гражданином которой он, имея двойное гражданство, был тоже, стране, в которой Организация расцвела, как ни в одной другой. Нет, на этом крохотном островке в шестьдесят квадратных миль, с тремя сотнями человек населения, в часе лета от Майами и десяти минутах лета от Нассау… при этом в постоянной и прямой связи с любым заводом, учреждением или складом по всему миру, и весь мир сможет наблюдать похороны по телевизору. Чего же еще? — сардонически подумала Касс. Вряд ли можно было предположить, что Ричард Темпест тихо исчезнет с лица земли. Небу известно, он и не жил тихо…

— Итак, — пожала она плечами, — значит, это будут островные похороны.

— Дорогая Касс, если ты и Хелен Темпест не сможете, объединив усилия, создать зрелище, которого не сможет забыть никто из присутствующих, — считай, что я не Харви Уинстон Грэм.

— Ну конечно. Хелен будет предлагать, а делать все придется мне!

— Не строй из себя мученицу. — Харви был непреклонен. — Ты прекрасно знаешь, стоит тебе позвонить, у тебя будет столько помощников, сколько потребуется.

Его черные, как пуговицы, глаза встретились с ее васильковыми. Они были давними и добрыми друзьями, но в борьбе за первенство им иногда приходилось сталкиваться. Оба были «не своими», но Харви опережал Касс. Он родился на острове. Его семья работала на Темпестов с тех пор, как те прибыли на Багамы после американской революции. Касс, совершенно непристойная бостонка, как называл ее Дан, все еще, несмотря на свое тридцатилетнее пребывание здесь, не была островитянкой. Для этого надо здесь родиться.

— А теперь я должен вас покинуть, — сказал Харви.

— То есть как? — мгновенно взвилась Касс. Столько работы, а он куда-то исчезает…

— Я еду в Лондон, — объяснил Харви. — Мне звонили из банка. У них хранится завещание Ричарда.

Настала тишина. Касс обдумывала услышанное. Завещание. Банк. Лондон.

— Значит, не ты его составлял? — в ее голосе слышалось удивление.

— Нет. — И он продолжал, отвечая на непрозвучавший вопрос:

— Ричард сам. И оставил завещание у Ховарда Уотса до тех пор, пока оно… не понадобится.

Касс прикурила очередную сигарету от предыдущей, загасила в пепельнице окурок, напряженно размышляя.

— Почему же он сделал это сам? — удивлялась Касс. — Сам написал завещание, не сказав никому ни слова, и отдал его на хранение в банк.

— Запечатанным.

Их взгляды встретились снова.

— Что-то мне это не нравится, — произнесла наконец Касс.

— Не нам рассуждать, почему… — пожал плечами Харви.

— Наверное, причины были… можно побиться об заклад на последний доллар, что были. Он ничего не делал просто так.

— Именно поэтому я и еду. Чтобы выяснить.

Касс покачала головой.

— Неприятности… Я предчувствую…

— Как всегда, — сухо заметил Харви.

— И всегда оказываюсь права! Не знаю, откуда у меня берутся эти предчувствия, но я им верю! И сейчас тоже — нас ждет что-то неожиданное и неприятное, Харви… помяни мои слова.

— Да, родители не ошиблись, назвав тебя Кассандрой, — уколол ее Харви. — Ее предсказания тоже все сбывались…

Стук в дверь оповестил о новых телеграммах.

— Боже мой, — простонала Касс. Взгляд ее упал на лежавшую сверху. — Не может быть… только этого нам не хватало. — Она подала телеграмму Харви.

МАДАМ В ШОКОВОМ СОСТОЯНИИ ПОСЛЕ ВАШЕЙ ТЕЛЕГРАММЫ. ОНА В БОЛЬНИЦЕ. ЧТО ДЕЛАТЬ? ЯНА.

— Сидней… — Харви прикусил губу. — Это территория Роберта Арнолда. Он надежный человек. Позвони ему и попроси быстро выяснить; у Матти, может быть, что-то серьезное, а может быть, и нет… чем скорее мы будем знать, тем лучше; если мы без Матти устроим похороны Ричарда, она нас никогда не простит.

Касс уже держала в руке телефонную трубку. Живо обрисовав ситуацию, она отдавала распоряжения.

— Держите связь со мной… Если она сможет, пусть летит самолетом Организации вместе с остальными людьми из австралийского отделения; если нет — мы пришлем за ней специальный самолет, — но что бы с ней ни происходило, сообщайте мне немедленно, понятно? Хорошо… Я жду вашего звонка.

Харви слушал, чуть улыбаясь. Касс в своей стихии, отдает распоряжения. Он не чувствовал угрызений, что оставляет ее за командира. Она и так всегда командует.

Когда он ушел, Касс снова взялась за телеграммы, но вскоре услышала знакомый голос. А вот и мы, подумала она, и тут распахнулась дверь комнаты и торжественно появилась Марджери в сильно декольтированном и умопомрачительно дорогом платье. Простое черное платье с наброшенной сверху эффектной накидкой, шляпа с большими полями, затеняющими лицо. Глаза Марджери горели, излучая радость. Деликатность никогда не была ей свойственна.

Касс откинулась в кресле, снова сдвинула на лоб очки, брови ее приподнялись.

— Боже! — воскликнула она. — Ты в таком виде собралась на похороны — или куда-нибудь еще?

Ричарда Темпеста хоронили, по островной традиции, ночью; обычай возник больше полутора веков назад, когда во время эпидемии желтой лихорадки едва не погибло все население острова, умерших полагалось хоронить в ту же ночь. Необходимость превратилась в обычай.

Похороны Темпестов отличались торжественностью и пышностью. Прежде всего семья усопшего в сопровождении факельной процессии направлялась в фамильную церковь святого Иоанна Богослова, в пятистах ярдах от дома, выстроенную в 1820 году Джонатаном Темпестом. Там отслуживали краткий благодарственный молебен, поскольку на острове смерть воспринималась не столько как горе, сколько как праздник, и возносили благодарность за всю прожитую жизнь. Затем гроб помещали на утопающую в цветах тележку, и процессия двигалась к семейному кладбищу на склоне холма, где читали Библию и пели псалмы, после чего семью сопровождали в дом с факелами и пением.

Так было и с Ричардом Темпестом. Как только пробило девять, массивные двери Мальборо распахнулись, и появилась Хелен в сопровождении семьи и специально нанятых плакальщиц. Хелен, островитянка, шла, одетая, как одеваются на острове: длинная ситцевая юбка ярких цветов и снежно-белая блузка со складочками и вырезом под горло; все остальные женщины были одеты так же. В свете факелов процессия переливалась красками: белый, золотой, зеленый, фиолетовый; накидки на волосах женщин сияли белизною. Одежда мужчин состояла из белых брюк и разноцветных рубашек. Черный цвет отсутствовал.

С Марджери случилась истерика, когда она узнала, что Ричарда собираются хоронить по местным обычаям.

Ее тщательно выбранное платье никто не увидит! Но, поразмыслив, она решила, что и так произведет впечатление: островной наряд ей шили в Париже, юбка переливалась радугой, как бензиновое пятно на мокром асфальте, а блузку украшали валенсианские кружева. На Касс, как обычно, все сидело мешком; белейшая батистовая блузка подчеркивала юность и чистоту Ньевес.

Матти, прибывшая на остров накануне ночью, шагала, как зомби, в оцепенении, Яна помогла ей одеться, но языческая яркость наряда лишь подчеркивала боль и страдание, написанные на ее лице, придавала ей вид разряженного трупа. Пылающие волосы обрамляли бледное лицо, огромные фиалковые глаза были обведены темными кругами.

Дейвид, которого Дану удалось протрезвить ледяным душем, шел, пошатываясь, рядом с Хелен; Дан, безукоризненно элегантный, в очередном шедевре от Дживса и Хокса, шел с другой стороны. Харви следовал за ними. Харри вел под руку жену.

Процессия, подобно Красному морю, расступилась, пропустив в центр семью и приглашенных. Затем, по невидимому знаку, началось пение, и в свете факелов процессия тронулась вниз по холму, через сказочные сады Мальборо к маленькой церкви; языческое великолепие шествия и блеск факелов жадно запечатлевали телевизионные камеры.

Гроб был перенесен в церковь раньше, днем, и сейчас, когда процессия вошла внутрь, те, кто сидел у экранов своих телевизоров, в изумлении ахнули. В залитой светом церкви краски казались еще ярче, сиял белый цвет, сверкало серебро, алтарь горел позолотой, высокие белые свечи в серебряных подсвечниках курились возле великолепного «Благовещения» кисти Караваджо. У подножия алтарных ступеней стоял гроб, затянутый полотнищем флага; на флаге острова были цвета дома Темпестов — алый, синий и золотой — и их герб.

Гроб утопал в огромных букетах, связках, гирляндах гибискуса, олеандра, жасмина, роз, орхидей, лилий, жимолости.

Когда Хелен переступила порог, все запели любимый гимн Ричарда Темпеста: «Возблагодарим Господа нашего». Церковная служба длилась недолго, это была простая, но прекрасная благодарность за жизнь. Зазвучало пение; свечи горели ровным пламенем; те, кому не хватило места на скамьях, стояли в проходах между рядами и у стен; алтарь сиял золотом, краски переливались радугой.

Несколько островитян благоговейно вынесли гроб и поставили его на тележку, в которую вместо волов были впряжены несколько сильных юношей. Шествие вновь тронулось — в центре гроб, за которым шла Хелен и члены семьи, — спустилось ниже по извилистой дороге к старому кладбищу, и там вновь зазвучали молитвы, зазвучали прекрасные слова Библии короля Якова. И снова пение.

Последняя часть церемонии заставила тысячи зрителей вздрогнуть и уронить слезу. Когда все слова уже были произнесены, Хелен Темпест выступила вперед и встала в изножии гроба, развернув плечи, с поднятой головой, спокойным лицом (благодаря пригоршне валиума), а люди острова медленно проходили мимо нее и мимо гроба, почтительно поклонившись, прежде чем возложить к гробу, с которого уже убрали флаг, цветы.

Зрелище было необыкновенное. Стояла полная тишина. Под конец Хелен почти скрылась за выросшей у ее ног горой ярких, благоухающих тропических цветов.

Когда шествие готовилось отправиться в обратный путь, Матти не выдержала. С ужасным, полным отчаяния стоном она вырвалась из рук поддерживавших ее Дейвида и Дана и рухнула на кучу цветов, пытаясь продраться сквозь них к гробу, выкрикивая имя Ричарда, страшно, истерически рыдая и умоляя его не оставлять ее. Все репортеры направили на нее объективы камер.

Но когда Дейвид и Дан, после минутной растерянности, бросились, чтобы поднять и увести Матти, толпа оградила их, окружив кольцом, а когда народ расступился, ее уже не было видно.

И снова процессия в свете факелов вилась по холму, теперь уже по направлению к дому. Хелен поднялась по ступенькам, на верхней остановилась и обернулась, семья и плакальщицы окружали ее. В воздухе разносилось пение. Затем, как будто гигантская рука накрыла факелы — они погасли, осталась лишь темнота и свет звезд. Похороны Ричарда Темпеста закончились.

Глава 3

Спускаясь по лестнице, Касс услышала музыку.

Громкую, с четким ритмом. Она вздрогнула. Голова у нее гудела, в горле саднило. Слишком много сигарет, слишком много выпивки и беспрерывных разговоров — жаль было упустить собравшийся на похоронах народ.

Под одной крышей собрались сливки Организации; все были взволнованы, потрясены смертью Ричарда Темпеста и его фантастическими похоронами. Касс переходила от группы к группе, выслушивала мнения, кидала реплики, помогала вернуться к реальности.

По настоянию Касс Хелен устроила великолепный прощальный ужин, и, потрясенные похоронами, островом, необыкновенным домом, гости дозрели как раз настолько, чтобы упасть в заботливо подставленную Касс корзинку. Она легла спать в четыре утра, смертельно усталая, но довольная. Встала рано, чтобы присутствовать при отлете самолетов Организации после завтрака.

Затем снова легла. Десятиминутный холодный душ в какой-то мере вернул ее к жизни, равно как и сообщение Харви о том, что он собирается обнародовать завещание Ричарда вечером, после ужина. Несомненно, подумала она, осторожно спускаясь по ступенькам, по этому поводу и музыка.

Так и оказалось. В дальнем конце Синей гостиной (она так называлась, на самом же деле в ней не было ничего синего) — где надо всем царил портрет Сирины Темпест в светло-голубом атласе кисти Гейнсборо — ковер был закатан, и на натертом паркете лихо отплясывали Марджери и Дан. Марджери нарядилась ради торжественного случая. Туго, как повязка, облегающее платье цвета свежей крови. Тысячи вручную нашитых блесток-переливались, словно змеиная кожа, в разрезе лифа от шеи до талии дразняще проглядывала налитая силиконом грудь, а разрез юбки до бедер обнажал ее длинные голые загорелые ноги, обутые в босоножки из полосок алого атласа на высоченном тонком каблуке.

Марджери предвкушала свое грядущее богатство, ее переполняло ликование, чему немало способствовали несколько выпитых бокалов мартини и «Акапулько Голд». Дан, у которого из прически не выбилось ни волоска, выглядел безупречно. На нем был черный (единственный цвет, достойный джентльмена) смокинг. Дан вторил каждому движению Марджери. В другое время Касс с удовольствием понаблюдала бы за ними, оба были превосходными танцорами. Но не сегодня. Их веселье казалось кощунственным. Видит Бог, в Мальборо не существовало запретов, но Ричарда похоронили всего два дня назад!

Она, тяжело ступая, прошла к шкафчику в стиле буль, богато украшенному инкрустацией, в который была встроена стереосистема, и резким движением убавила звук.

— Эй… ты соображаешь, что делаешь? — сердито обернулась Марджери.

— Нам всем известно, что ты Блудница в пурпуре, — ответила Касс холодно, — но тебе не кажется, что это слишком?

— Всего лишь небольшое торжество, — примирительно протянул Дан.

— Торжество! Означает ли это, что вам известно что-то, чего я не знаю?

На лице Дана изобразился ужас.

— Касс! Неужели вправду существует что-то, не известное тебе?

— Вот новость! — хихикнула Марджери.

— Конечно, существует. Об этом любой собаке известно, — мирно ответила Касс. И быстро добавила:

— Любой суке…

Дан скривился, а Марджери лишь тряхнула гривой.

— Пусть себе говорит…

— Ну же, Касс, — вкрадчиво сказал Дан, — веемы предвкушаем этот знаменательный миг. Сознайся, разве ты не жаждешь получить свою долю?

— Да зачем ей деньги? — бессердечно спросила Марджери. — Где это ты откопала такое платье, Касс?

В каком-нибудь подвале?

Смешок Дана заставил Касс воздержаться от ответа.

— Ну что ты, ведь Касс настоящая бостонка, а всем известно, насколько аккуратно бостонцы обращаются с деньгами. Последнее, что они с ними делают, это тратят.

— Если бы ты был поаккуратнее со своим языком, тебе не приходилось бы так часто клянчить деньги у Ричарда!

— Я достаточно аккуратен во всем, — обиделся Дан.

— Тогда не радуйся раньше времени! Неизвестно, как все обернется.

Она подошла к лакированному китайскому шкафчику, где был бар. Мартини уже готовили и уже выпили.

Алчные твари. Она смешала для себя новую порцию.

Выпив один бокал и взяв с собою другой, она ушла в дальний конец комнаты, уселась и достала сигареты.

Что плохого в ее платье? Какое имеет значение, что оно куплено пятнадцать лет назад? Уважение к деньгам было у Касс в крови с рождения. А Марджери только и нужно, что тратить деньги. А Дану нужны сами деньги.

Размышляя таким образом, она безуспешно пыталась стереть темное пятно с бархатной юбки винного цвета, расправляла складки у ворота. Хороший материал служит долго, успокаивала она себя.

Вошел Дейвид и остолбенел при виде Марджери.

— Бог мой, да тебе только бороду нацепить, ты будешь вылитый Санта-Клаус.

— Вышло бы к месту — им кажется, что сейчас начнут раздавать конфеты, — вставила Касс.

Дейвид направился к бару, чтобы по обыкновению налить бокал «Джека Дэниэла», но передумал и уселся неподалеку от Касс. Он казался трезвым, но Касс знала, насколько обманчив бывает его вид. К тому же, подумала Касс, он напьется позже, узнав, что за богатство ему привалило. Вот уж тогда «Джек Дэниэл» польется рекой…

— Знаешь что-нибудь относительно завещания? — отрывисто спросил он.

— Ничего.

— Мне казалось, ты всегда все знаешь.

— Но не в этот раз.

— А… вот почему ты так раздражена. Беспокоишься, что осталась в стороне?

— Меня беспокоит, в какой стороне останется Организация.

— Ты никогда не думаешь о чем-либо другом, кроме Организации?

— А разве что-либо кроме существует?

Обескураженный, как обычно, превосходством Касс в словесной перепалке, Дейвид смолчал, недовольство его перенеслось на танцующую пару.

— Эти двое, конечно, считают, что существует.

— Им следовало бы знать, что существовало для Ричарда Темпеста.

Дейвид открыл было рот, чтобы спросить, что именно, но передумал, увидев появившуюся в комнате дочь, поплотнее вдвинулся в кресло и уткнул нос в газеты.

Касс, нахмурившись, изучала свой бокал. С тех пор как она узнала, что не Харви составлял завещание Ричарда, в ее сознании непрерывно звучал сигнал тревоги.

Что-то не так… неверно! Ведь это входит в круг обязанностей Харви! Ну хорошо, Ричард Темнеет не верил никому, но Харви — его юрист, проработавший на него, слава Богу, тридцать лет, имевший отношение к самым важным делам. К делам, думала Касс. А это касалось его лично. Она почувствовала, что кто-то опустился на диван рядом с ней, и, повернувшись, увидела Ньевес в хорошеньком белом платьице, закрытом по горло, с длинным рукавом. Она с неудовольствием, сжав губы, глядела на танцоров.

— Привет, дорогая… Где ты скрывалась?

— Я ходила к мессе…

Дан и Марджери явно казались Ньевес безнадежными грешниками. Она была ярой католичкой, никогда не забывавшей о своих ежедневных обязанностях. Темпесты всегда были протестантами, но ее мать, Инее де Барранка, происходила из испанского рода, тесно связанного с церковью, члены которого в течение нескольких столетий пополняли собою ряды священников и монахинь. По настоянию материнской семьи Ньевес в девятилетнем возрасте отправили в монастырь в Эскориале, где она и находилась, пока ее не послали в Швейцарию для завершения образования. Касс считала, что монастырь уже выполнил свою роль, завершив все то, что толком не успело начаться. Она пришла в ужас, когда Хелен как-то показала ей список одежды, требовавшейся для монастыря. Среди рубашек и трусиков, простых темно-синих саржевых платьев, плотных чулок и туфель на низком каблуке фигурировали два «сака».

— Что это? — удивилась Касс.

— Вот они, — показала ей Хелен. Это были буквально мешки, стягивающиеся у выреза шнурками.

— Они пользуются ими в душе, — печально объяснила Хелен.

— Для чего?

— В них моются.

— Моются? — Касс пощупала материал, достаточно тонкий, чтобы пропускать воду, но и достаточно плотный, чтобы скрывать мокрое обнаженное тело.

— Они потребовались в первый раз, — объяснила Хелен. — Сейчас, когда Ньевес уже двенадцать и у нее началась менструация…

— Боже мои! Ты хочешь сказать, ей нужно скрывать тот факт, что она женщина?

— Похоже, что так.

— Упаси Господь! Что за заведение! Я знаю, что это строгий монастырь за семью печатями, но что у них, и мозги запечатаны?

— Этого хочет ее испанская родня… все женщины рода Барранка воспитывались в монастыре.

— А Ричард знает обо всех этих мешках?

— Да, я рассказывала ему.

— И что он?

— Он считает, что, поскольку Ньевес наполовину испанка, придется следовать их обычаям. Ричард боится, что, если он будет чинить препятствия, ее родня может начать процесс и отберет Ньевес. Он говорит:

«Не всегда же она будет в монастыре».

— Но какой вред ей нанесут за это время!

Так и случилось, думала Касс. Ньевес отличалась полным неведением в вопросах пола и чрезмерной стыдливостью. Ей казалось невозможным загорать в едва прикрывающем тело купальнике. Когда Касс впервые увидела Ньевес в цельном, глухом купальнике под горло, она подарила девушке бикини в горошек, но та в ужасе запротестовала.

— Нет-нет, я не смогу надеть такое… это грешно!

— Что грешно?

— Женщины не должны выставлять напоказ свое тело…

— Кто так говорит?

— Монашки. Женщина всегда должна быть скромной и сдержанной.

Потребовались героические усилия, чтобы Ньевес стала носить шорты или топ без бретелек. После полугода, проведенного Ньевес в швейцарской школе, Касс заметила, что та стала чуть менее строгой в нравственных требованиях, но по-прежнему одевалась как какая-нибудь инфанта шестнадцатого века. Как-то Касс в шутку назвала Ньевес «маленькой монашкой», и та, не разобрав шутки, серьезно и доверительно призналась Касс, что подумывает стать послушницей. Духовные начала явно преобладали в Ньевес над радостью жизни.

Она приучена считать мир обителью греха, но не представляет себе, что в этом мире ее тетушка знаменита как Великая Блудница. Слишком молода и слишком романтична. Слишком много времени выстаивает на коленях перед украшенными цветами статуями Девы Марии. Что ж, одно к одному, думала Касс. Она не имеет ни малейшего понятия о том, какова реальная жизнь.

Слишком защищена, прикрыта дедовым богатством, отгорожена от мира католицизмом материнской семьи.

Они живут в Мадриде, пребывая в набожном миросозерцании и молясь за погибших в гражданскую войну отцов, мужей и братьев. Слава Богу, Ричард сумел воспрепятствовать тому, чтобы она жила с ними всегда. Достаточно проводимых в Испании каникул. Вернувшись, она обычно была склонна говорить по-испански, а в глазах сквозила мечтательность — как если бы она собиралась стать невестой Христовой.

Если не невестой Дэва Локлина.

Она влюбилась в Дэва, и этого не могло не случиться. Никоим образом. Несмотря на то, что Дэв был старше отца Ньевес, его мужская притягательность и бросающаяся в глаза чувственность влекли ее, хотя она и не осознавала этого и в слезах бежала бы с брачного ложа.

Дэв вовсе не воспринимал ее как женщину. Для него Ньевес была дочерью его лучшего друга, которую он держал на коленях и таскал на плечах. Дэв, как и Ньевес, был наполовину испанцем, и к тому же в родне с Инее, матерью Ньевес, и понимал девушку лучше, чем кто-либо другой. И ее, и всех остальных. Думаю, он приедет навестить нас. Теперь, после смерти Ричарда, визиту Дэва ничто не препятствует…

Касс заметила отрешенное выражение Ньевес и решила, что девушка читает про себя молитву. Наверняка она простоит не меньше часа на коленях у себя в комнате, отмаливая погибшие души этой заблудшей парочки.

Что за чепуха, раздраженно подумала Касс. Ей бы нужно встречаться с мальчиками и ходить на вечеринки. Между Ньевес и ее ровесниками, которые курят травку и глотают таблетки, пропасть не меньше, чем между ягненком и черной пантерой. Ей бы нужно бегать за поп-звездами и носить потертые джинсы и футболку, а не закрытые блузки с юбками. Хотя им удалось уговорить ее надевать слаксы, она выглядела в них так, будто опасалась, что за это ей уготовано место в аду! Конечно, она слишком много времени проводит либо одна, либо в церкви.

Единственно, когда Ньевес, похоже, живет по-настоящему, это в присутствии Дэва, она влюблена в него, совершенно романтически и трогательно невинно. Она не могла бы воспринимать такую мощную личность, как Дэв, если бы не смотрела на него сквозь розовые очки.

Это все твоя вина, злилась Касс, посматривая в сторону Дейвида, невидимого за развернутой газетой.

Если бы он хоть сколько-то интересовался дочерью, вместо того чтобы оставлять ее на попечение других, как повелось с самого момента возвращения его и Дэва с Кубы, когда Дейвид появился в доме со сломанной челюстью и вдобавок со сломленной волей, держа на руках плачущего младенца, покинув на Кубе могилу Инее. Касс до сих пор не знала всей истории целиком.

Дэв сказал только, что им пришлось тяжко, что оба они были у Кастро в руках, и только деньги Ричарда да Дэвово умение убеждать помогли им освободиться. Именно после их возвращения, пока Дейвиду приводили в порядок челюсть, а Хелен занималась кормлением и выхаживанием полуторагодовалой девочки, в доме произошел Великий Раскол, в результате которого Дэв превратился из лучшего друга в первейшего врага.

Касс слышала ссору, но не могла уловить ее причины. Она кое-что поняла без всяких выяснений, лишь взглянув на Дэва, решительными шагами покидавшего дом, и увидев лицо Ричарда, когда зашла в его кабинет.

Ссора была связана с Дейвидом и Инее, с тем, что Инее, взяв малышку, убежала к жившей на Кубе ветви рода Барранка, где ее застигла революция Кастро и она погибла во время происходившей там резни. И до тех пор, пока Барранка, аристократы и сторонники Баттисты в конце концов не разрешили Дейвиду попытаться найти их при мощной поддержке всемогущего и богатого Ричарда, Дав с самым безразличным видом расхаживал взад-вперед, хотя Касс не сомневалась, что договориться сумеет скорее он, чем Дейвид. Как всегда.

И поглядите, чем все это кончилось! Дейвид не обращает на дочь ни малейшего внимания, пока не столкнется с ней нос к носу, Ньевес находит утешение в церкви, пока Дэва нет рядом, а если он появляется, рядит его в сияющие рыцарские доспехи. Пора в это вмешаться.

Просто необходимо. Теперь, когда Ричард умер… Бог знает, что это значит, потому что не могу себе представить…

Ее размышления были прерваны появлением Хелен в сопровождении Харви. Он-то представляет, подумала Касс. Она пристально посмотрела на него. О да, он все знает. Если бы он был котом, он бы сейчас просто мурлыкал… Марджери, кажется, тоже так считает, поскольку она тут же пересекла комнату и оказалась рядом с Харви, обшаривая взглядом его карманы, ища глазами его портфель. Но портфеля у Харви с собой не было.

— Я думаю, лучше после ужина… — сказал он неопределенно, что было на него совсем не похоже. Марджери села, надувшись, за стол и еле сдерживала себя все то время, пока Харви смаковал бокал амонтильядо перед ужином, а за ужином пережевывал каждый кусок положенные тридцать шесть раз, запивал еду двумя чашками черного кофе, медленно тянул рюмку арманьяка, курил единственную за день сигару, болтал о пустяках и ни словом не коснулся того, что до смерти хотелось узнать Марджери.

Взгляните на него, думала Касс. Если бы я его не знала, то решила бы, что его забавляет эта ситуация. Он вот-вот вытащит из своего портфеля неприятный для всех нас сюрприз — и не без удовольствия. Она вздрогнула, когда Харви, приближая беду, повернулся к Марджери и вежливо попросил:

— Будь так добра, позвони Мозесу…

Марджери дернула за шнурок звонка с такой силой, что чуть не повисла на нем, а когда Мозес вошел, торжественно неся портфель, словно некий ящик Пандоры, губы ее приоткрылись, а глаза могли поспорить блеском с бриллиантами.

Но Харви продолжал оттягивать время. Он кивнул Мозесу и поблагодарил его, затем вытащил очки, неторопливо протер их, посмотрел стекла на свет, чтобы убедиться, что на них нет ни пылинки. Наконец он водрузил их на свой довольно длинный нос, затем аккуратно положил платок в карман. Тогда и только тогда он взял в руки портфель.

Эта пантомима — это была именно пантомима — убедила всех в том, что сейчас-то и начнется само представление. Касс же предчувствовала, яснее, чем когда-либо, что представление окажется цирковым. В котором их бросят на съедение львам. Вы только посмотрите на них, думала Касс, обводя взглядом возбужденные лица присутствующих. Сияют, как рождественские елки, на которых вот-вот зажгут — да еще с обоих концов — свечи. Ричарда, способного удержать их от сумасбродств, уже нет на свете; при жизни от тщательно отмерял свои благодеяния и присматривал, чтобы никто из облагодетельствованных не забывал про свои обязательства перед ним.

Тем не менее страх, который не покидал Касс с того момента, когда она узнала, каким образом было сделано завещание, усилился. Она не знала, как возникают ее предчувствия. Знала только, что, как правило, они сбываются.

— Ну что, все готовы? — Харви посмотрел на них сквозь очки. Да, сейчас он скажет нам. Скажет такое, что погубит нас.

— Давай же, Харви, — протянул Дан медовым голосом. — Мы все готовы к этому уже много лет…

— Тогда я начинаю.

Харви открыл портфель, вытащил из него документ, захрустевший, как новенькие деньги, когда он развернул его. Марджери вытянула шею, пытаясь со своего места разглядеть, как выглядит завещание. Несколько исписанных страниц. Черт возьми! Она-то думала, что завещание будет кратким и приятным. Все, чем он владел, он оставляет своей самой близкой, а может быть, даже самой дорогой. Но, похоже, он собрался обеспечить человек пятьсот. Ну конечно, ведь он должен был как-то отблагодарить давно служивших у него людей или что-то в этом роде. Тем не менее на ее долю хватит.

Харви прочистил горло. Она выпрямилась, лицо серьезное, руки сложены на коленях, чтобы не было заметно, как они напряжены в ожидании.

— «Это последняя воля и завещание, которое делаю я, Ричард Дайсарт-Иннз-Темпест из Мальборо на Темпест-Кей и которым аннулирую все свои предыдущие завещания и распоряжения.

Пункт 1. Находясь в здравом уме и твердой памяти, я действую таким образом, дабы распорядиться имуществом, движимым и недвижимым, что бы оно собой ни представляло и где бы ни находилось, которое останется к моменту моей смерти за вычетом долгов и расходов на похороны, следующим образом.

Пункт 2. Все имущество, движимое и недвижимое, которым я обладал к моменту моей смерти, что бы оно собой ни представляло и где бы ни находилось, и все денежные суммы, входящие в мое имущество или составляющие часть его, я завещаю и передаю в дар своему единственному ребенку, внебрачной дочери Элизабет Шеридан, история которой, подробно изложенная, содержится в Приложении № 1.

Пункт 3. Чтобы облегчить моим душеприказчикам исполнение моей воли, я прилагаю также Приложение № 2, в котором они найдут детальное перечисление всего, чем я обладаю и чем распоряжаюсь, с тем, чтобы все мое движимое и недвижимое имущество, приобретенное со времени исполнения завещания, было включено моими душеприказчиками в Приложение № 2 и сообщено моей вышеназванной дочери Элизабет Шеридан, дабы она могла судить о размерах и характере полученного ею наследства.

Пункт 4. На случай, если кто-то из членов моей семьи, к каковым я отношу мою сестру, Хелен Викторию Темпест, моего пасынка, Дейвида Энсона Боскомб и его дочь Ньевес Марию де ла Пас Боскомб-и-Барранка, мою падчерицу Марджери Грейс Боскомб де Сазерак Голицын дю Мариньи-Линьес да Сауза ди Примачелли и моего пасынка Данверза Эдриена Годфри, попытается оспорить завещание или воспрепятствовать его исполнению, я оставляю распоряжение и желаю, чтобы материалы, содержащиеся в Приложении № 3, были направлены в суд, утверждающий завещания, и использованы в качестве свидетельства, подтверждающего мое решение, так как названные выше лица никоим образом не способны извлечь пользы из владения моим имуществом в целом или частично.

Пункт 5. Настоящим я назначаю моего юриста, Харви Уинстона Грэма из фирмы «Харкорт, Грэм и Спенсер», и моего исполнительного секретаря Кассандру Мэри ван Доорен моими душеприказчиками, исполнителями моей воли, и, будучи уверенным, что они выполнят мои распоряжения и желание, чтобы завещание в пользу моей вышеназванной дочери Элизабет Шеридан было утверждено, я оставляю каждому из них по одному миллиону долларов в знак признательности за действия в моих и ее интересах.

Подписано Ричардом Дайсарт-Иннз-Темпестом в качестве его последней воли и завещания в присутствии лиц, которые засвидетельствовали написанное 21 февраля 1971 года».

Монотонное чтение окончилось. Харви опустил документ и с интересом пригляделся к собравшимся. Тишина стояла полная. Никто не шелохнулся. Сидевшие напоминали только что отлитые из металла и оставленные остывать статуи.

Первой очнулась Марджери. Она нахмурилась, недовольно задвигалась на стуле и произнесла страдальческим тоном:

— Ну хорошо… Конечно, от него можно было ждать чего-то в этом роде. Ну а теперь давайте прочтем настоящее завещание.

— Но это и есть настоящее, — мягко ответил Харви. — То есть это единственное завещание Ричарда.

Ее нетерпение сменилось недоверием, затем — шоком. Голос Дана, однако, прозвучал, как всегда, спокойно:

— В таком случае, мне кажется, нам стоит послушать его еще раз, согласны? Я хочу сказать, если это действительно его последняя воля. — Дан улыбнулся одними губами. — Пожалуйста, прочти еще раз, Харви.

С выражением.

Но как ни старался Харви изо всех сил расцветить текст, как актер, вчитывающийся в роль, картина осталась все той же. Кошмар.

Дейвид прежде остальных вернулся к жизни. Он принялся хохотать. Громко, чуть ли не истерически, с недоверием и безуспешно сдерживаемой болью. Он раскачивался на стуле, пока Марджери не вскочила и с размаху не влепила ему пощечину.

— Ничего тут смешного нет! И для тебя тоже! — Она повернулась к Харви, ее длинные красные когти схватили завещание и разодрали его пополам, затем на четыре части, затем на восемь. Она швырнула ими в Харви, как горстью конфетти. — Вот что я думаю о его последней воле. Вранье Все это — вранье. Я дочь Ричарда Темпеста, слышите? Я! Я, Марджери Боскомб. — Она наклонилась к нему и, брызгая слюной, выкрикивала фразу за фразой, для убедительности ударяя себя кулаком в грудь, а бриллианты на ее запястьях сверкали при каждом движении.

Дейвид сидел с изумленным видом, прижав руку к щеке.

— Это была копия, — невозмутимо сказал Харви. — Разреши мне поправить тебя. Ты — падчерица Ричарда Темпеста; ваше родство обусловлено законом, не более.

Он же оставил все, что имел, своей плоти и крови, дорогая моя. Плоти и крови. Своей настоящей, подлинной дочери.

— И незаконной, — вставил Дан, обескураженный, но отнюдь не смирившийся.

— Даже если так. — Уверенность Харви была непоколебима.

Марджери вскинула руки, словно одержавший победу боксер:

— А всем известно, что незаконные не могут наследовать.

— Только при майоратном наследовании собственности. Которого здесь нет. Более того, собственность завещана и предназначена ей. Наследница названа по имени. Добровольно и открыто…

— И со злым умыслом, — вставил Дан.

— Я буду оспаривать завещание! — воскликнула Марджери. — Не могут Ричардову ублюдку достаться все деньги, ради которых мне приходилось скакать сквозь горящие обручи, изворачиваться, даже спать с кем попало! — Прозвучавшие слова заставили Хелен вздрогнуть и прикрыть глаза. — Я пойду в любой суд, если понадобится, потому что деньги мои, слышишь, мои!

— Трудно не услышать, — заметил Харви, возмущенный ее грубостью.

Дан протянул выхоленную руку.

— Первое приложение… могу я взглянуть на него?

Харви полез в портфель и вытащил пачку документов.

— Я позаботился сделать копии для каждого из вас. — Он вручил им копии, как сувениры.

Касс поднесла листки к глазам, но читать не могла.

Буквы скакали, строчки расплывались. Она чувствовала дурноту и головокружение, как будто ее крепко ударили в челюсть.

— Я думаю, вы поймете, что для документов подобного рода, — продолжал Харви любезно, — завещание написано необычайно доступно.

Касс протерла глаза, глубоко вздохнула, помотала головой, несколько раз моргнула и принялась читать.

Она была не в силах удержаться от недоверчивых вздохов.

— Боже мой, он, наверное, разыскивал ее с помощью ЦРУ! И без моего ведома, — беззвучно простонала она Ни за что в жизни она не могла бы сказать, от чего ей больнее.

— Несомненно, ему пришлось приложить некоторые усилия, — согласился Харви.

Дан пожал плечами, хлопнул себя по колену.

— Хорошо. Итак, она существует. Но что она собой представляет?

— Вот что…

Все замерли в ожидании. Он роздал всем цветные глянцевые фотографии большого формата. Все принялись разглядывать их, и Касс прошептала:

— Боже мой…

— Насколько я понимаю, — сказал Харви, — именно это называется точной копией.

Пальцы Касс так дрожали, что изображение выглядело нечетким. Хелен, надев очки, застыла в изумлении, Дан печально вздохнул:

— Да, это его лицо, несомненно. То же, что на портрете над лестницей. — Он взглянул на Хелен, которая не сводила с фотографии глаз. — И на тебя похожа.

Но Хелен не услышала. Она была поглощена рассматриванием.

— Волосы, глаза, черты лица… конечно, она из Темпестов. — В голосе Дана звучало разочарование, но когда он оторвал взгляд от фотографии, лицо его было спокойным, как всегда. — Итак, мы знаем, как она выглядит… Можно ли узнать, что досталось ей в наследство?

Харви роздал экземпляры Приложения № 2.

Тишина сделалась другой. Она пульсировала сдержанной болью. Марджери тихо стонала, Дан чуть сощуренными глазами быстро пробегал страницы, заполненные цифрами со множеством нулей. Он знал, что Ричард богат, но это просто ни в какие ворота не лезло!

Столько денег не бывает… Никто не вправе владеть такой массой денег — кроме меня, подумал он, чувствуя боль, как от удара ножом. Его сознание регистрировало огромное количество золота в цюрихских и гонконгских банках; тысячи акров превосходной недвижимости во всех крупных городах мира; сотни и тысячи акров земли; бесконечные мили железных дорог; закладные на сумму в несколько миллиардов; армии железнодорожных составов, флотилии кораблей, бесконечные леса, бессчетное количество шахт и так далее и тому подобное., пока от одного перечисления не начинала кружиться голова. Только одно он не мог завещать целиком. Трест Мальборо, который финансировал дом.

Хелен, как прежде, будет получать свои десять процентов, оставленные ей матерью. Этой наследнице достанутся остальные девяносто. А все прочее целиком.

Включая нас, подумал он.

— Я вижу, ты без труда заработаешь свой миллиончик, — язвительно заметил он Харви.

— К черту миллион! — Касс раскачивалась на стуле, как на игрушечной лошадке. — Что он сделал с Организацией! Он отдал ее — вот что… он отдал ее женщине, которая зарабатывает себе на жизнь как фотомодель! — Касс повернулась к ним. Лицо ее было искажено яростью. — Вы понимаете, что он сделал?

— О, я понимаю все, — уверил ее Дан. — Но, к сожалению, не уверен, что вполне правильно.

— Ничего правильного тут быть не может, — чуть не рыдала Марджери. — Это все совершенно невероятно. Как могло так получиться? Не могу поверить.

Дан рассмеялся.

— Лучше поверь, моя дорогая. Нас обвели вокруг пальца — дважды, даже трижды — не в первый раз, разумеется, но в последний!

— Я не вынесу этого!

— Что ж поделаешь, — пожал плечами Дан.

— Но ведь, наверное, что-то мы можем сделать…

Что-то должно найтись… должно.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну конечно, мы обратимся в суд! Он был не в своем уме, когда писал этот бред… мы все знаем, что он был с большим приветом… мы опротестуем завещание на основании того, что он был не в своем уме!

Дан закинул голову и рассмеялся. Все происходящее было довольно забавным, но Марджери на глазах просто съеживалась.

— Дорогая моя Марджери! Ты действительно ничего не соображаешь! Утверждать, что Ричард Темпест не в своем уме! Это все равно что богохульствовать. — Его смех замолк, выражение лица изменилось, стало напряженным. — Нет… мы не станем ничего опротестовывать. Если бы ты была в состоянии хоть чуточку подумать, ты бы поняла, почему. Завещание обезоруживает нас, потому что клеймит как ни на что не годных. Вот почему предпринять что-нибудь будет трудно.

Харви предупредил просьбу Дана, положив в протянутую руку запечатанный коричневый конверт. Другой он подал Дейвиду, а третий — Марджери.

— Только три? — голос Дана был обманчиво-мягок.

— Ричард знал, что Хелен никогда не ввяжется в публичный скандал из-за денег, кроме того, она располагает собственным капиталом. Ньевес, — тут Харви в первый раз взглянул на нее, она сидела бледная, застыв на кончике стула, — молода и не способна на подобные действия, а Касс — всего лишь служащая.

Касс покраснела, как индюк, но промолчала.

— Харри — муж падчерицы. Ричард знал, с кем придется иметь дело… — и мог справиться с ними, не пошевельнув пальцем, говорило выражение его лица.

Но, вновь взглянув на Ньевес, он нахмурился, она выглядела, будто огромная тяжесть не только придавила, но и погребла ее.

Марджери разорвала свой конверт:

— Но здесь только копии!

— Оригиналы хранятся в банке. Так же, как и распоряжение предоставить их в суд, утверждающий завещания, как свидетельства в случае необходимости.

Дан аккуратно вскрыл конверт, просмотрел его содержимое быстро, но внимательно. Дела обстояли хуже, гораздо хуже, чем он даже мог предполагать.

В сущности, подумал он, это катастрофа.

Дейвид просмотрел свои бумаги, скомкал их и быстрым движением бросил в огонь.

— Ничего нового…

Но было видно, что прочитанное заставляет его страдать.

— Это ведь закрытая информация? — спросил Дан у Харви.

Харви поморщился от дурацкого вопроса.

— И в качестве таковой может быть использована только в случае, если завещание оспаривается.

— Ублюдок! — взвизгнула Марджери.

— Только в переносном смысле, — бесстрастно заметил Дан. — Нам же придется иметь дело с его настоящим ублюдком.

Но каким образом? Прежде всего сейчас надо как-то устроить, чтобы эта информация не попала никуда, в том числе в суд, утверждающий завещания. В противном случае ему придется предстать перед другим, более серьезным судом…

Марджери трясло от ужаса. Все это время он знал!

И давал ей увязнуть все глубже и глубже, зная об этом… Борясь с дурнотой, она наклонила голову.

Дейвид смотрел, как бумага сворачивается в пламени и превращается в пепел. Хотел бы я, чтобы это был он сам. Надеюсь, он в аду и горит огнем. В аду, в котором он держал меня все эти годы. Если бы я когда-нибудь смог… Никогда! Никогда, пока я жив. Но здесь есть над чем подумать…

Касс кипела от возмущения. Всего лишь служащая!

Какая наглость! Она принадлежит к членам семьи не меньше, чем любой другой, даже больше. Откуда, черт побери, Ричард черпал всю информацию? Кроме самой важной. Касс чувствовала, что ее предали. Она была оскорблена. Чудовищно, смертельно оскорблена. Подачка в виде назначения душеприказчицей, вместе с Харви.

Но и насчет этого у нее не было иллюзий. Ей надо будет присматривать за Харви. Который, как обычно, не сводит глаз с Хелен. Хелен, обманутая не меньше, чем остальные, выглядела, будто ей нанесли удар в самое сердце. Но Касс хватало собственных ран для врачевания.

Марджери принялась всхлипывать.

— Что же нам теперь делать?

Муж Марджери, кротко сидевший в своем углу, единственный из них, кто не ждал никакого наследства, протянул ей носовой платок, который она взяла, не удостоив мужа взглядом.

— Какого черта тут можно сделать? — сердито спросил Дейвид. — Не видишь, все трещит по швам, дурочка!

Дан рассмеялся.

— В семействе должен мир царить… — Он аккуратно сложил компрометирующие его бумаги и убрал их во внутренний карман. — Надо подумать. Осторожно… очень осторожно. Что бы мы ни решили, не стоит торопиться и действовать необдуманно. С другой стороны, нечего раскисать. — Он поднялся, оглядел их всех — Хочу честно предупредить вас. — Он помолчал. — Я намереваюсь требовать эксгумации и вскрытия!

Дверь за ним захлопнулась, заставив Хелен очнуться. Она вздрогнула, рука ее дернулась, и острый кончик иглы вошел глубоко в ладонь. Хелен не шевелилась, безучастно глядя на выступившую ярко-алую кровь.

Харви в ту же секунду вытащил платок и легонько прижал к ранке. Хелен не сопротивлялась. Вид у нее был потрясенный, отсутствующий. Харви обернул ее кисть платком, но кровь просочилась сквозь ткань на фотографию, лежавшую на коленях, запачкав прекрасное лицо с огромными, как у самой Хелен, глазами, глядевшими холодно и высокомерно.

Марджери как попало сгребла свои бумаги и прижала их к груди, словно опасаясь, что кому-то станут известны страшные вещи, которые там написаны.

— Не думайте, что я сдалась! — со злобой выкрикнула она. — Я не позволю, чтобы какому-то ублюдку, незаконной Ричардовой дочке, досталось то, что по праву принадлежит мне! Мне, слышите? Мне! Я не верю ни одному слову! Это все мое!

Она хлопнула дверью так сильно, что качнулась люстра. Но на этот раз Хелен даже не вздрогнула. Она ничего не слышала.

— Позвоните Серафине, — обеспокоенно сказал Харви. — Мне не нравится, как выглядит Хелен.

Касс повернула голову, увидела, что Хелен в шоке, с усилием поднялась со стула и направилась к звонку.

Харви чувствовал себя виноватым. Ему хотелось получить удовольствие от обескураженных лиц тех, кто мнил себя хозяевами мира. Он должен был сообразить… ее нужно было подготовить, рассказать все постепенно или, во всяком случае, наедине. Это слишком страшный удар для женщины с ее чувствительностью и впечатлительностью. Бесшумно возникшая Серафина взглянула на него, и он дрогнул под этим взглядом василиска, но не сказал ни слова, взял портфель и поспешил за ними.

После их ухода Харри тихо встал и впервые за все это время заговорил, воздев руки чисто итальянским жестом.

— Трудно было ждать такой банальной истории. — Его английский звучал почти без акцента. Затем, обратясь к Касс, он сказал искренне:

— Мне очень жаль.

— Мне тоже, — холодно произнесла Касс. Затем пробормотала сквозь стиснутые зубы:

— Как же Организация, Харри, как же Организация? — Она чуть не плакала. Затем безнадежно, беспомощно спросила:

— Почему? Ради всего святого, почему?

— Я пытался найти причину, но здесь может быть, конечно, лишь одна — ведь это его дочь… Кровь крепче других уз. — Губы его скривились в улыбке.

— Ричарду Темпесту всегда было плевать на всех и вся! — выругалась Касс.

— Она его дочь, — повторил Харри мягко, но убежденно.

— То есть, он сказал, что это его дочь.

Харри взял в руки фотографию девушки.

— Нет, об этом говорит ее лицо.

Касс взглянула на фотографию.

— Кто она такая, черт побери? — спросила она горько. — Зачем нужно тащить ее сюда, в дом? Почему она появляется именно сейчас, словно туз пик? Где он прятал ее? И прежде всего, зачем нужно было оставлять ей Организацию? Скажи, Харри?

Она не скрывала своей досады и негодования.

— Чтобы вернее ошеломить вас? — предположил Харри, пожимая плечами.

— Дан прав, как всегда. Над всем этим еще надо как следует подумать. Нам нужно добиться вскрытия. Всегда в случае убийства производят вскрытие. — Только убийца уже приговорен, подумала она…

Дейвид смотрел в огонь, словно там перед ним сменялись картины.

— Бедняга… — произнес он вдруг. — Посмотри-ка, что ей досталось, кроме денег. — Он вытянул руку и принялся перечислять, загибая пальцы:

— Одна — шлюха из высшего света, другая — помешана на доме, еще весьма дорогостоящий жиголо, еще пьяница-неудачник, еще секретарь неопределенных лет…

— Вдобавок итальянский граф, проданный и купленный, — добавил Харри без выражения.

Дейвид расхохотался, хлопнув себя по колену.

— Чего еще может захотеться этой девице?

— Избавления? — предположила Касс.

Глава 4

Хелен Темнеет всегда страдала бессонницей. В этом ей не могли помочь никакие деньги. Таблетки рано сделались для нее привычными. Но в эту ночь и они не могли опустить темный полог на страшные события дня, успокоить ее душу, смягчить безжалостную пульсирующую боль, унять дрожь страха, не дававшую ей заснуть.

Взглянув на миниатюрные хрустальные часики и обнаружив, что уже почти три часа, она поняла, что существует единственный способ обрести спокойствие. Возможно, в последний раз.

Она бесшумно выскользнула из постели, накинула пеньюар, сунула ноги в домашние туфли, украшенные перьями, на высоких каблуках без задников. Она столько раз делала так прежде, что сейчас все происходило без участия ее воли и разума, в полной тишине. Серафина спала неподалеку, и сон у нее был чуткий.

В коридоре стояла тишина, обитатели комнат закрыли тяжелые двойные двери. Она бесшумно проплыла мимо них до конца коридора, свернула налево и оказалась перед бело-золотыми дверями с чудесной резьбой и ручками в виде морских коньков. Она взялась за них обеими руками, чуть повернула и нажала на двери, они беззвучно отворились. Хелен закрыла глаза и глубоко вдохнула знакомый запах — запах дома: смесь аромата сухих лепестков, живых цветов и воска. Хелен вошла и закрыла за собою двери. Это действовало лучше лекарств. Напряжение спало, исчезло. Она двинулась дальше.

Хелен не зажигала света, он не был ей нужен. Она знала на память каждый дюйм в каждой комнате, могла пройти через них вслепую, если бы понадобилось. Она медленно двигалась по комнатам, дотрагиваясь до вещей кончиками пальцев, поглаживая их, ощущая рукой плотность атласа и парчи, нежность шелка, замысловатость резьбы и бронзовых накладок, холодное сияние хрусталя и блестящую поверхность серебра; ее отражение проплывало в огромных зеркалах подобно печальному привидению. Она то поправляла картину, переставляла статуэтку, то наклонялась к букету, величественно возвышавшемуся над тонкой фарфоровой вазой, поднимала крышку изумительного сверкающего китайского кувшина, чтобы почувствовать тонкий аромат лежащих там розовых лепестков. Она медленно прошла по великолепной анфиладе комнат, в последний раз прощаясь с тем, что любила больше всего. Собственно, у нее и не было ничего другого. Дело ее жизни.

Красота, которая — она знала это и сейчас, и когда создавала ее — никогда не принадлежала и не будет принадлежать целиком ей. О, она боролась с этим, пытаясь сосредоточиться на настоящем, в то время как страстно хотела уверенности в будущем. Сейчас она ощущала, что стоит на краю пропасти, стараясь сохранить равновесие, не упасть… Она потеряла все это. У нее отобрали то, что она любила, и отдали кому-то чужому, кто никогда не видел этого дома и не полюбит его так, как любит она.

И нежно, любовно она поглаживала предметы, касалась их, чувствуя, как их спокойствие и красота смягчают ее боль. В тишине раздавалось лишь тиканье часов, послышался тихий звон, когда они пробили четверть.

Бледный лунный свет упал на натертый паркет, засиял на великолепных коврах, отразился в бездонных зеркалах, бросил блики на полированную мебель. От яркого света стали темнее тени. Хелен продолжала свое молчаливое паломничество, и оно окончилось, как кончился и весь ее мир всего несколько часов назад.

На Хелен вдруг накатила боль, такая резкая и сильная, что она закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Ее охватило отчаяние, ноги отказывались держать ее, она села в любимое кресло из яблони, обитое темно-синим шелком. Она крепко схватилась за ручки, пытаясь удержаться за что угодно, пока не схлынет волна боли и отчаяния. Затем она еще некоторое время сидела, поникшая, с опущенными плечами. Пальцы ее машинально гладили шелковую ткань.

Я не могу расстаться со всем этим… не могу… это моя жизнь! Как мне расстаться с жизнью? Ричард, Ричард… что я тебе сделала, почему ты так поступил со мной… ты знаешь, что значит для меня Мальборо… ты сам поощрял меня заниматься домом после того, как…

Ее мысли вдруг, как испуганные кони, бросились назад.

Не думать, никогда не думать об этом… это опасно… грозит безумием… все выдумано… ничего подобного на самом деле не было. Ричард не уставал снова и снова объяснять ей это.

Лицо на фотографии… настолько похожее на Ричарда и удивительно, пугающе похожее на нее, Хелен. Как будто видишь себя в молодости… Только это лицо сильнее. Смелое выражение. Его владелицу не одурачишь.

На нем как будто бы написано: «Попробуй только!»

Удивительно, каким-то образом фотография заставляет вспомнить те прошедшие дни. Нет, об этом не следует думать. Все давно осталось позади, она давно свыклась со своей жизнью. Она не должна вспоминать о прошлом, настолько живом для нее и явно вымышленном для всех остальных. Если бы перед ней было будущее…

Но будущего не стало. Может быть, именно потому приходится сражаться с ожившими воспоминаниями — странными, пугающими… с собственными вымыслами, как она привыкла о них думать. Лучше обратиться к действительности, какой бы она ни была чудовищной.

К боли, которую она не переставала ощущать всем телом — как будто с нее содрали кожу.

Ты все разрушил, Ричард, думала она, разрушил одним росчерком пера. Род Темпестов. Семью. Когда в будущем люди захотят узнать что-то о нас, им не придется лазить по книгам, достаточно будет взглянуть на страницы вездесущих газет. Мы прославимся не как род, чья история была его гордостью, а гордость — историей, а как семейство, которое произвело на свет знаменитого незаконного ребенка. Триста лет благородных и чистых традиций перечеркнуты появлением внебрачного ребенка Ричарда… Значит, ему удалось все-таки преодолеть свое бессилие, и попутно он обрек на бессилие ее. Но ему всегда этого и хотелось… его наследница… она тоже из рода Темпестов. Закрыв глаза, Хелен представила себе лицо с фотографии. Похожее на ее собственное лицо в юности, но холоднее, тверже. Высокомерное. Сдержанное. Недоступное. Надежды нет, никакой надежды нет…

Вдруг она почувствовала, что больше не выдержит.

И уже не заботясь о том, услышат ее или нет, она побежала обратно, через холл, а ее шифоновый пеньюар летел следом за ней. Оказавшись в своем убежище, в спальне, она взяла в руки крохотную эмалевую коробочку, где хранились красные капсулы, приносившие ей забвение. Она налила себе ледяной воды, положила на язык две — а не одну, как обычно — капсулы и проглотила их. Затем она скинула на пол пеньюар, бросилась на постель и, закутавшись с головою в шелковые простыни, сжалась в комок и принялась молиться.

Касс в своей комнате, отделенной от комнаты Хелен коридором, не спала, она курила, сидя в постели, и не пыталась заснуть. Слишком многое следовало обдумать, а она была так взволнованна, так задета, так раздираема обидой и страхами, что и думать о сне не стоило. Ее угнетали дурные предчувствия, и имя им было — Элизабет Шеридан.

Документы, которые дал ей Харви, валялись вразброс по шелковому покрывалу, она прочитала их от первой строчки до последней в поиске особо значимых мест, высматривая намеки, пытаясь угадать, как, где и, самое главное, — почему. Причина должна быть. Ричард Темпест ничего не делал без причины. Он составил документ совершенно однозначно, дал ясно понять, что Элизабет Шеридан получит наследство без всяких помех с чьей-либо стороны. Как сказал Дан: со злым умыслом. А она, Касс, ничего не знала. Пребывала в неведении. Она, всегда знавшая все на свете. Это унижало ее, ставило в один ряд с остальными неудачниками. Оставить ее в стороне и отдать всю власть двадцатисемилетней девчонке, которая зарабатывает на жизнь как фотомодель! Касс корчилась на скомканной постели.

Отдать Организацию! Отдать какому-то ничтожеству.

Что он задумывал? Касс терпеть не могла не знать. Она всегда стремилась знать. Незнание угнетало ее. В подобных ситуациях она либо начинала без конца есть, либо обгрызала ногти до мяса. Сейчас ей тоже страшно хотелось есть. Но фраза Дана относительно ее тридцати лишних фунтов (даже больше, виновато подумала она) заставляла ее гнать от себя всякую мысль о соблазнительных сандвичах с холодной индейкой и капустным салатом.

Кто же, черт побери, эта девушка — нет, женщина.

В двадцать семь лет, конечно, уже взрослая женщина.

Кто она? Кто была ее мать? Почему она росла в приюте?

Почему Ричард до сих пор скрывал ее? И какого черта он оставил ей все?

Касс снова взяла в руки фотографию и долго смотрела на классической чистоты и правильности черты. Красавица, признала она неохотно. Без всякого сомнения.

Мужчины от нее должны обалдевать на месте. Но она просто ледышка. Задирает свой сопливый нос… хотя, быть может, это просто одна из ее профессиональных поз. Такие девицы всегда нахально смотрят на вас с глянцевых страниц журналов, нацепив на себя целое состояние в виде бриллиантов и набросив на плечи еще одно, в виде собольей накидки, которая свисает до полу, а ее небрежно поддерживают унизанные драгоценностями пальцы… Да, она как раз из таких. Но какого черта Ричард оставил ей все? Ведь это больше денег, чем у Креза и царя Мидаса, вместе взятых. Хотел таким образом избежать ада? Если ему придется отправиться туда, он ни за что не окажется там один. Он никогда не любил быть один… А мне не нравится, что меня забыли в преддверии, подумала она. Мне остается только ждать, чем меня пожалует крепкая ручка мисс Элизабет Шеридан… Владеть Организацией Темпестов! Как, черт побери, она сможет это сделать? Что она знает? Только я все это знаю. Я, Касс ван Доорен, прослужила тридцать лет и с юности привыкла быть его правой и левой рукой.

Я знаю все подвохи, с какими можно столкнуться. Господи, да я сама и устранила большинство из них… Да, подумала она, не сводя глаз с прекрасного лица, мне ты не устроишь подвоха. Я слишком много лет потратила на эту семью и ее богатство… кроме того, у меня больше никого нет. Куда я могу деться? Вернуться в Бостон?

Она вздрогнула. Ни за что! Чаепития в «Ритце», концерты по пятницам и скучнейшие уик-энды на Честнат-Хилл! Никогда!

Она прикурила новую сигарету от почти докуренной и глубоко задумалась. Что тебе предстоит, Касс, так это дать ей понять, насколько ты необходима. Насколько она нуждается в тебе. Одно дело владеть Организацией Темпестов, совсем другое — руководить ею. Она не будет знать, с чего начать. И где кончить. Я же знаю это до мелочей. Если на то пошло, сейчас я руковожу этой чертовой махиной… руковожу с момента смерти Ричарда. Это я заставляю ее колеса вращаться, а всех служащих — работать без отдыха.

Она тяжелым взглядом уставилась на фотографию.

Ты еще не знаешь, детка, что как раз меня нельзя выкинуть из этой конторы. Но что он знал о тебе и что предстоит выяснить нам? Какая ты? Глупая? Хитрая? Расчетливая? Жадная? Напуганная? Нет, вряд ли. Не похоже. Это она напугает нас. Хотя сейчас она может быть испуганной. Вдруг обнаружить, что твоим отцом был «король» Темпест и что он сделал тебя богатейшим человеком на свете… посмотрим, как ты справишься с этим. А пока ты будешь осваиваться, я посмотрю, как справиться с тобой. Я продержалась здесь тридцать лет, сделав своей профессией знание… Ричард всегда все знал. И каких достиг высот! Нет, подумала она, я не откажусь быть здесь исполнительным секретарем. Мне нравится эта работа. Даже если в Мальборо полно падших ангелов. С этой высоты открывается отличный вид, и я не намерена терять свое место. Ты должна сделать так, Касс, девочка моя, чтобы она попросила тебя остаться…


Марджери не ложилась. Она безостановочно шагала по комнате, время от времени заглядывая в бумаги, валявшиеся на ее кровати, как будто их содержание за это время могло измениться. Она уже вытащила и сожгла все фотографии и с ними список имен. Хорошо, пусть в банке имеются все негативы, фотографии слишком опасны, чтобы оставлять их на виду. Все это его вина, его распроклятая, злонамеренная, умышленная вина.

Все началось с него.

Она улеглась на кровать и, глядя на расписной потолок, возвратилась мыслями к тому далекому лету, когда ее мать вышла замуж за Ричарда Темпеста, самого красивого, самого мужественного, самого потрясающего мужчину, какого Марджери когда-либо доводилось видеть. При виде его ее рот наполнялся слюной, а тело изнывало от вожделения. В то лето ей как раз исполнилось шестнадцать, и она постоянно искала возможность утолить проснувшиеся желания. Так было с молодым красавцем слугою, купавшимся обнаженным. Рот Марджери увлажнился, когда она разглядывала его тело, покрытое кофейным загаром, широкую грудь, узкие бедра, тугие ягодицы и прочие достоинства, на которые не поскупилась для него природа. Она дожидалась, когда он уляжется на песке пляжа, на теле его сверкали капли морской воды, которые ей до боли хотелось слизнуть с его покачивавшегося при ходьбе толстого пениса и крепких, твердых яичек.

Он оказался легкой добычей и еще сильнее разжег ее голод, который она удовлетворяла как только и где только придется. Пока ее не застал за этим занятием Ричард в маленьком коттедже на пляже, который он потом отдал Дэву Локлину. Парень убежал, а Марджери так и осталась лежать на спине, вызывающе демонстрируя разгоряченное, с каплями пота тело откровенно разглядывавшему ее Ричарду. Он рассмеялся, поставил голую ступню между ее бедер и легонько пошевелил ею, заставив Марджери застонать от удовольствия.

— Ты ведь ненасытная, правда? Всегда хочешь и всегда готова… в чем дело? Что, они не могут насытить тебя раз и навсегда? Похоже, тебе всегда будет мало…

Он взял ее руку и прижал тонкие пальцы к бугрившейся под легкой тканью напряженной плоти, и не успел он скинуть шорты, как алчные губы Марджери уже вбирали в себя его естество. Но он отодвинул ее.

— Ненасытная, жадная… Я вижу, мне надо научить тебя кое-чему.

И он научил ее. Всему. Он был чудесным любовником. Лучшим из всех. Никогда, ни с кем больше ей не удавалось доходить до таких высот наслаждения. Они были любовниками все лето, их связи придавало пикантность то, что он был ее отчимом, мужем ее матери… и никто, даже всезнайка Касс, не подозревал об этом…

О, как же им было весело… Пока она не сказала ему, что забеременела.

— От кого? — спросил он холодно.

— От тебя, конечно!

Он улыбнулся.

— Не от меня, дорогая Марджери. У тебя было еще с десяток мужчин, кроме меня… разумеется, я знаю, знаю про всех. Телохранитель в Майами… громадина-рыбак в Манго-Кей, крупье из казино в Гаване, каждый из оркестрантов в «Эверглейдз Клаб». Бог знает, чей это ребенок. Но могу поручиться, что не мой.

Ее начала бить дрожь, она в первый раз поняла, что он за человек. Еще больше она испугалась, когда он продолжил:

— И не пробуй ничего устраивать, иначе лишишься не только денег, которые ты любишь больше всего, но и всех своих любовников… да, да, я ведь могу преисполниться высоконравственного негодования. Моя падчерица — шлюха! А ведь ты жить не можешь иначе, тебе необходимы и то и другое, правда? К тому же одно необходимо для другого. Ты поэтому подделала эти чеки? — Он засмеялся, увидев ее испуг. — Ты небрежна, Марджери. Если уж ты крадешь, делай это классно… мелкие проделки всегда легко обнаружить. Ну хорошо, теперь давай посмотрим, как это можно уладить…

Все уладилось при помощи первого из пяти ее браков. Каждый раз она выходила замуж за человека, от которого Ричарду было что-то нужно и который тщательно скрывал нечто постыдное. Что именно — Марджери узнавала, а Ричард использовал для шантажа.

Таким образом к нему переходила их собственность.

А ей доставались их титулы. Так она становилась по очереди герцогиней, княгиней, маркизой, графиней, но больше всего она гордилась титулом Самой хорошо одетой женщины мира. На деньги, которые Ричард позволял ей тратить с диким, неудержимым сумасбродством.

Это было расплатой зато, что она позволяла мужчинам, которых он выбирал, пользоваться ее телом.

Пятого мужа Марджери нашла себе сама. Она с трудом приходила в себя после очередного аборта, который перенесла тяжелее, чем предыдущие, — возможно, потому, что начала употреблять наркотики. Харри был не такой, как другие. Он был нежным. Марджери не могла устоять перед нежностью. Она не привыкла к ней. Она вышла за него, повинуясь порыву, и пожалела об этом тут же, как только оказалась с ним в постели, а еще больше, когда он повез ее в Тоскану, в свой убогий замок в глуши, где, как предполагалось, они должны были жить с его матушкой-ведьмой и сестрами-горгонами.

Она бежала оттуда немедленно, прихватив с собою фамильные драгоценности семейства Примачелли, которые сразу же продала. Тут разверзся сущий ад.

Ювелир, узнав ее, связался с Ричардом, и тот выкупил драгоценности, намереваясь этим устрашить семью.

При этом он обнаружил, что драгоценности поддельные. Харри продал подлинные сразу после войны, когда отчаянно нуждался в деньгах, и заказал поддельные, чтобы, по итальянскому обычаю, сохранить видимость.

Ее свекровь и невестки были вне себя от ярости. Как им смотреть людям в глаза и так далее и тому подобное.

Марджери не обращала на них внимания, она устала сражаться с ними. В наказание за то, что она вышла за Харри, она была вынуждена оставаться его женой. Ричард выкупил драгоценности и вернул Харри их полную стоимость, потребовав в обмен, чтобы тот не давал Марджери развода. Он наказал их обоих. Харри — дав ему денег, в которых он так нуждался для хозяйства, Марджери — навсегда привязав ее к человеку, которого она презирала. Да и все семейство Примачелли было у него в руках, поскольку он знал, что их богатство — видимость.

Он всегда держал меня связанной по рукам и ногам, думала Марджери. И чем больше я брыкалась, тем крепче запутывалась.

Он умер, и она могла бы быть свободной, ощущать себя свободной. Но она все так же связана, и Андреа все так же недостижим. О Боже! У нее вырвалось рыдание.

Андреа больше не останется с ней… а он так необходим ей. Она чувствовала, как желание раздирает ее внутренности, чувствовала жар, унять который способен один Андреа. Но она не сможет больше позволить себе содержать его. Не сможет. Он уйдет от нее к этой шлюхе с жестким лицом, разбогатевшей на косметике. Она ткнулась лицом в подушку и плакала, пока лицо не распухло, а когда слезы прекратились, она стала царапать скрюченными, похожими на когти, пальцами одеяло, чувствуя, как жар и боль внутри все разрастаются. Существовал лишь один способ справиться с ними.

Марджери с трудом дотянулась до отделанного позолотой столика, выдвинула ящик, вытащила маленькую коробочку и крошечную серебряную ложечку. Трясущимися руками она набрала в ложечку белого порошка и поднесла ее к ноздре, прикрыв пальцем другую. И сразу же почувствовала, словно белый взрыв, охватившее ее возбуждение. Как будто бы она ракетой уносилась ввысь. В глазах засверкали огни, а затем на нее снизошел удивительный звенящий покой. Она откинулась на постель и закрыла глаза, тело ее расслабилось, сознание ушло.

Дан лежал в постели, закинув руки за голову, но не спал. Он размышлял. Его холодный, острый ум взвешивал и оценивал. Единственное, что он счел очком в свою пользу, — то, что Ричарду наследует женщина.

Иметь дело с женщинами было привычно, это было его ремесло. Тем более необходимо вышибить ее из равновесия. Насколько он разбирался в женщинах, это, возможно, окажется не так уж сложно — вряд ли ей раньше приходилось возноситься так высоко. Надо добраться до нее, пока она еще не опомнилась. Но как?

Как? Руки у него связаны, так как Ричард объявил его несостоятельным в качестве наследника, рот заткнут из-за этого проклятого досье.

Ты сделал большую ошибку, мой мальчик, рассуждал он. Нужно было смириться с тем, что Ричард Темпест обязательно навесит на тебя ярлык.

Беда в том, что она — величина неизвестная. Как уран, пока не раскололи его ядро. Каким-то образом ему нужно расколоть и ее. Как раз посередке, если получится. Хорошо, он подождет и присмотрится, а потом решит. Он сел, поправил подушки, отбросил одну в сторону, потому что никогда не спал выше, чем на одной, и улегся, собираясь заснуть. Кроме всего прочего, думал Дан, какая польза плакать о молоке, которое не только пролито, но уже впиталось в ковер.

Высоко, под самой крышей, Дейвид Боскомб рисовал, впервые за несколько лет. Он расставил мольберт, разыскал остатки пастели и, прислонив фотографию к бутылке «Джека Дэниэла», попытался сделать набросок лица Элизабет Шеридан. Он работал старательно, кропотливо, но в получившемся портрете не было жизни.

Чертыхнувшись, он сорвал и смял бумагу, прежняя подавленность вновь охватила его. Бесполезно. Какого черта он это затеял? Его время прошло…

Он схватил бутылку и поднес ее к губам, а допив до дна, швырнул на пол.

— Будь он проклят! — Это был крик непереносимой боли. — Будь он проклят! Если справедливость есть, он должен сейчас гореть в аду!

Двумя этажами ниже его дочь, наплакавшись, забылась тяжелым сном. Перед статуэткой Девы Марии теплилась свечка. Пальцы Ньевес сжимали четки, она то и дело всхлипывала во сне и бормотала: «Дэв!.. О Дэв…

Дэв…»

Глава 5

Харви расплатился с таксистом на углу улицы. Осторожность подсказывала ему пройти, несмотря на дождь, оставшиеся пятьсот ярдов пешком. Таким образом, кто бы ни увидел его — что маловероятно в такой час и в такую погоду, — не сможет сказать с определенностью, куда он идет, и не догадается, что в его портфеле находится информация, относительно которой в последнее время высказываются бесконечные догадки в прессе.

Раскрыв над головой зонт, с портфелем в руке Харви дожидался, пока отъедет такси, и отскочил, выругавшись, когда машина обдала его брызгами. Он попытался стряхнуть воду с намокших брючин, затем, оглянувшись на обе стороны, начал переходить улицу.

Ботинки хлюпали по мокрому асфальту. Да, вот уж не хочется «быть сегодня в Англии — в этот день апреля», подумал он угрюмо. Настроение у Харви было мрачное.

День оказался неприятным, с беспрерывными телефонными звонками — пресса добивалась интервью, требовала комментариев и заявлений. Даже Би-би-си приглашала его выступить в ток-шоу с рассказом о последних годах легендарного, великого Ричарда Темпеста. Он ответил отказом всем. Официальной причиной его пребывания в Лондоне была подготовка к официальному открытию Европейского отделения Организации.

Подавленность его усугублялась тем, что истинная причина его визита в Лондон не отвечала на его телефонные звонки.

В последние три дня он звонил ей чуть ли не ежечасно. И дозвонился только сегодня вечером. Все это раздражало его: и отсрочка, и совершенная незаинтересованность собеседницы, и погода, и то, что сейчас уже половина двенадцатого ночи, и то, что он сидел как на иголках последние три дня.

Он остановился, чтобы проверить на табличке название улицы, отходившей вправо. Спускаясь по ней, он издали заметил два светившихся белых шара у ворот.

Это, должно быть, ее дом. Уэверли-Кор. Тень Вальтера Скотта, мрачно усмехнулся он, обходя большую лужу.

Держа насквозь промокший зонт в вытянутой руке, он вошел в ярко освещенный подъезд. Одетый в форму консьерж поднялся из-за стола, отложив газету.

— Добрый вечер, сэр. — Он смотрел на Харви приветливо, но изучающе.

Проклятье, чертыхнулся Харви. Он надеялся проскользнуть незамеченным. Но теперь…

— Добрый вечер, — ответил он с подчеркнутой вежливостью. — К мисс Элизабет Шеридан. Моя фамилия Грэм. Меня ждут.

— Хорошо, сэр. — Консьерж повернулся к небольшому коммутатору, нажал кнопку. — Мисс Шеридан?

К вам джентльмен по фамилии Грэм… да, сию минуту.

Поднимайтесь, сэр. Пятый этаж. Квартира восемнадцать. Лифт — как раз позади вас…

— Благодарю.

Кабина лифта была отделана в стиле модерн розовым стеклом, в ней стояла большая бронзовая декоративная ваза с искусственными цветами, и Харви поморщился, вспомнив обилие свежих букетов в Мальборо.

Здание было довоенной постройки.

Дверь квартиры восемнадцать оказалась выкрашенной в белый цвет, на карточке в медной рамке написана фамилия ШЕРИДАН. Пол владельца квартиры оставался неизвестным. По непонятной причине это добавило раздражения Харви. Все это проклятое дело напоминало русских кукол, матрешек, которых Ричард как-то привез из Москвы в подарок Ньевес. Только откроешь одну — внутри нее находишь другую. И беспрестанные, с тех пор как прочли завещание, причитания Касс начали вспоминаться ему. У него появилось ощущение, что она опять, в который раз, окажется права.

— Что, как, почему и когда, Харви, — помахивая в такт пальцем, говорила она. — Я бьюсь в потемках — буквально до синяков. Как только сможешь, пролей хоть какой-нибудь свет на все это… И мы будем благодарны — будем ли? — узнав, что нас ожидает. Я знаю, ты сделаешь все наилучшим образом, но, по правде говоря, готова к худшему.

Дан Годфри высказался довольно ясно относительно того, что должен сделать Харри.

— Прежде всего, — сказал он вкрадчиво, — ты оказываешься первопроходцем. Неизведанные территории, девственные места и так далее. — Он подло усмехнулся. — Я говорю в переносном смысле, разумеется.

Все мы знаем, что ты надежен, как стена, и питаешь склонность — стоит ли это скрывать? — к нашей семье.

Не забывай, пожалуйста, что мы, в свою очередь, расположены к тебе.

— Я знаю свой долг, — ответил Харви сухо.

— И выполняешь его! — с энтузиазмом подхватил Дан. — Пока твои пристрастия не изменились.

Его колкости задели Харви.

— Это ты привык менять пристрастия!

— Верно, но ведь мисс Хелен Темпест симпатизирует не мне… И не я, а ты отправляешься к мисс Внебрачной.

— У меня к ней дело, а не фантазии! — не сдержавшись, воскликнул Харви.

Ответом ему была лучезарная улыбка.

— Чудесно. Это оставляет простор для моих фантазий.

Даже Марджери хотела, чтобы он приукрасил ее.

— Хорошо бы ты сумел сказать обо мне несколько добрых слов, — льстивым тоном обратилась она к Харви. — Бог свидетель, это никому еще не помешало…

Но что смутило Харви, так это слова Хелен, которые подтвердили ему истинность вкрадчивых речей Дана.

— Я уверена, что ты сделаешь для нас все возможное, — прошептала она, а взгляд ее прекрасных глаз обжег его.

Каждый хочет добиться своего, с осуждением подумал Харви, берясь за дверной молоток. Будь я проклят, если стану содействовать кому-нибудь из них…

Дверь открылась, и он остолбенел. Он был готов увидеть фотомодель, но не ожидал, что перед ним предстанет ожившая статуя. Он не сводил с нее глаз. Она молчала. Шляпа мгновенно оказалась у него в руке.

— Мисс Элизабет Шеридан?

Она не спеша оглядела его с головы до ног.

— Мистер Грэм?

Он поклонился вежливо, на старинный манер, а мысли его лихорадочно роились.

— Входите. — Она отступила на шаг и впустила его в небольшую квадратную прихожую. Надо сознаться, думал он в смятении, она выглядит потрясающе! Ни ее досье, ни даже фотография не дали ему представления о ее реальной внешности. Он вспоминал ее данные.

Рост — 6 футов . Вес — 150 фунтов . Волосы — белокурые. Глаза — зеленые. Цвет кожи — светлый. Если ее размеры выходили за рамки стандарта нашего времени, когда красивым считается тот, кто миниатюрен, то лицо, несомненно, было ее богатством. Но рядом с ней думалось не о размерах, а о величии. Она выглядела царственно. Была подобна статуе. Быть может, Юноны? Мысль о богине напрашивалась сама собой при взгляде на спадающие до пола складки ее зеленого шелкового кафтана и забранные в высокую греческую прическу белокурые волосы. Она обладала королевской мощью и ошеломляющей красотой. Только что спустилась с Олимпа, в смятении подумал Харви. Он не мог отвести от нее глаз и пришел в себя, только когда она взяла из его руки мокрый зонтик и поставила его в стояк.

— Простите, — поспешил он извиниться. — Погода скверная. По-моему, когда бы я ни приехал в Лондон, здесь всегда идет дождь.

Негнущимися пальцами он расстегнул пуговицы, а пока она вешала его пальто и шляпу, нервно поправлял и без того безукоризненно правильно повязанный галстук, затем последовал за ней по короткому коридору в огромную гостиную, где глубокие тени и яркий свет смягчал горевший в камине огонь, который несказанно обрадовал Харви. Все в комнате было либо простого белого цвета, либо различных оттенков зеленого: потолок и стены белые, ковер, мебель и сотни цветов в горшках — зеленые, белые коврики лежали на паркетном полу цвета меда, бархатные портьеры были немногим темнее изумрудных глаз Элизабет. Полукруглые ниши по обе стороны камина были забиты книжками в бумажных обложках, в одном углу располагался музыкальный центр, в другом стоял цветной телевизор. Над камином висела репродукция Брейгеля, коричнево-ало-золотая, а перед ним стояли две парные небольшие кушетки, обтянутые темно-зеленым, почти черным, бархатом. Девушка расположилась на одной из них. Тогда он осторожно присел на краешек другой, не забыв поддернуть брюки с острой, как нож, складкой, и попытался собраться с мыслями.

— Простите меня за столь поздний час, — начал он, сам себе напоминая диккенсовского злодея, — и за некую двусмысленность визита, но все это сейчас выяснится, уверяю вас… — Да, она ошеломила его. Поэтому он поспешил заговорить о причине, которая привела его сюда.

— Прежде чем мы начнем, — его пальцы скользнули в карман жилета, из которого свисала золотая цепочка от часов, а на ней брелок — крошечный розовый поросенок, — я думаю, будет правильно сначала установить личность каждого из нас. Вот моя карточка.

Его визитная карточка была напечатана на отличного качества плотной бумаге изящным шрифтом и вполне соответствовала его собственному безупречному виду.

Превосходно сшитый костюм, лицо главного судьи, узкая, как у борзой, голова, черные блестящие волосы, так тщательно причесанные, что казались нарисованными, небольшие черные, похожие на пуговицы глаза, в которых все еще было заметно испытанное им потрясение, плотно сжатые губы.

Она держала его карточку в руке: «Харви У. Грэм, „Харкорт, Грэм и Спенсер“, адвокаты, Бей-стрит, Нассау».

Она подняла на него глаза. Ледяной взгляд коснулся его лица.

— Какое дело может быть ко мне у багамского юриста? — голос был холоден так же, как и она сама.

— С вашего разрешения, я все объясню вам через несколько минут. Прежде всего, — Харви прокашлялся, — я бы хотел задать вам несколько вопросов личного свойства. Просто чтобы убедиться в подлинности имеющейся у меня информации.

Выражение ее лица было непроницаемым. Глаза могли бы соперничать с драгоценными камнями. Он заставил себя, не дрогнув, выдержать ее взгляд. У него создалось впечатление, будто она пожала плечами, хотя она не шевельнулась.

— Спрашивайте.

Бесстрастность, отметил он. И отсутствие интереса.

Полное владение собой. Был поздний вечер, к ней явился незнакомец, но все это не имело значения. Он подумал, что она сумеет справиться с чем угодно. Достал из кармана очки. Так она производила еще большее впечатление. Что за внешность! Настоящая богиня. Но и отец ее был красив, как греческий бог. Он еще раз прочистил горло. Наверное, он кажется ей дураком. Мнется, как будто ему шестнадцать, а не под шестьдесят. Он начал свой допрос.

— Ваше полное имя?

— Элизабет Шеридан.

— Где и когда вы родились?

— Здесь, в Лондоне. Первого января 1947 года.

— Ваши родители живы?

— Мать умерла. Об отце ничего не могу вам сказать.

Я незаконнорожденная.

И ей наплевать на это. У Харви не было насчет этого никаких сомнений. Значение имело только, кто она сама, а не кто были ее родители.

— Вы не представляете, кто бы это мог быть?

— Нет.

— Именно это я и пришел вам сообщить.

Молчание. Затем она произнесла совершенно бесстрастным тоном:

— В самом деле?

— Да, в самом деле, — с чувством сказал Харви, его чопорное лицо смягчилось. Он взял в руки портфель, глянцевые бока которого из мягкой кожи вполне годились бы в качестве зеркала, набрал код, открыл замки, извлек сложенную газету и подал ей. Это был двухнедельной давности экземпляр «Нью-Йорк тайме». Крупные буквы над фотографией красивого смеющегося мужчины гласили: «УМЕР „КОРОЛЬ“ ТЕМПЕСТ».

Она рассматривала газету в тишине, характер которой, как показалось Харви, изменился. Ему показалось, у нее даже пошли мурашки по телу, что ее волосы стали дыбом.

Однако она только и спросила:

— Он?

Харви мог бы поклясться, что в какой-то момент голос ее дрогнул от затаенного смеха.

— Он. — Его голос тоже дрогнул, но от гнева.

Снова тишина. Она использовала тишину как оружие. Тишина пронзала вас, возносила высоко и оставляла там…

— Кто это сказал? — спросила она спокойно.

— Он сам.

— Когда и где? Ведь он умер.

— Вот именно.

Его глаза встретились с ее. Он снова ощутил ее взгляд, как прикосновение льда к коже. Затем по ее прекрасно очерченным губам пробежала слабая ироническая улыбка, и она сказала:

— Да, понимаю… Вы юрист, значит, вы пришли сообщить мне, что он признал меня своей давно утерянной дочерью и завещал мне все свое состояние.

— Именно это, — согласился Харви, не замечая выпада, — я и пришел сообщить вам.

На этот раз тишина была долгой.

— Тогда сообщите, — приказала она.

Он снова взял в руки портфель. Пальцы его дрожали. Так она воздействовала на него. И ее отец тоже.

Способность главенствовать над людьми, завораживать взглядом были явно унаследованы, но если под горячим взором отца человек таял, то под леденящим взором дочери его бросало в дрожь.

— Это завещание объяснит все.

Она прочитала документ молниеносно. Взгляд Харви скользнул по плотно заставленным полкам — самые разношерстные книги по любым темам. Затем он вновь посмотрел на нее. От нее нельзя было отвести глаз.

Свет, направленный на Брейгеля, слегка задевал ее, превращаясь в мягкое сияние, и ее белая кожа казалась прозрачной. У нее была длинная шея, длинные руки и ноги, и, несмотря на высокий рост, она производила впечатление изящной. Обычно он расценивал женщин до тридцати как девушек, старше — как женщин. Сидевшая перед ним была молода по годам, но совершенно зрелой. В ней не было ничего юного.

Дочитав до конца, она взглянула на него.

— Это законно?

— Простите! — Тридцать лет безупречной репутации отозвались гневом в этом восклицании, но на нее оно не произвело ни малейшего впечатления.

— Я незаконная дочь.

Лицо Харви посветлело.

— А… вы имеете в виду вопрос наследования. Здесь нет никаких препятствий, наследник назван по имени.

Более того, здесь не встает вопрос о майоратном наследовании. То, что вам оставил ваш отец, принадлежало ему, и только ему. И он выбрал именно вас, чтобы оставить все.

— Почему? — Голос был ровный, без эмоций.

— Не представляю себе. Я имею дело с фактами, а не с предположениями.

В этот раз улыбка была одобрительной.

— Я тоже.

— А эти факты истинны.

— Докажите это.

— Вы сами служите доказательством.

— Сходство ничего не доказывает. Разве зря считается, что у каждого из нас где-то есть свой двойник?

— В вашем случае речь идет не о сходстве — скорее о повторении. У вас тот же рост, те же волосы, глаза — у вас его лицо. Но если вам нужны еще доказательства, я попросил бы вас показать левую стопу.

Не отводя взгляда, она медленно высунула левую ногу из-под своего кафтана. Нога была босая, с высоким подъемом и узкой стопой. И сращенными пальцами.

— Стопа Темпестов, — подтвердил Харви. — У вашего отца была такая же, точно такая же и у его сестры, они унаследовали ее от своей матери, а та — от своего отца и так далее в глубь поколений. Это безошибочное свидетельство принадлежности к роду Темпестов… — Он позволил себе чуть улыбнуться. — Теперь вы верите мне?

Но нет, она еще не верила.

— Вы сказали, что мой отец унаследовал такие пальцы от своей матери… как же тогда они могут быть признаком истинного Темпеста?

Улыбка Харви стала шире.

— Поскольку она тоже была из рода Темпестов. Из английской, старшей ветви… Леди Элинор Темпест, единственная дочь двенадцатого графа Темпеста. Поэтому вы Темпест в квадрате, если можно так выразиться…

Она снова подобрала под себя ногу, что он наблюдал с сожалением. Высокий ворот кафтана закрывал ее по шею, но Харви с самого начала был уверен, что под кафтаном у нее ничего нет. Он отвел глаза от ее сосков, обозначившихся под натянувшимся, когда она усаживалась, зеленым шелком. Она выглядела совершенно невозмутимой. Но на губах ее появилась таинственная улыбка.

— Все это очень странно, — заметила она. Затем поднялась так стремительно, что Харви моргнул. — Я думаю, надо выпить. — Она не спрашивала, а сообщала. — Вам виски?

— Да, пожалуйста… но без льда. Сказывается шотландское происхождение, — объяснил он.

— Вы ведь не американец, правда? В вашей речи слышится призвук акцента.

— Я учился там в университете, но родился я на острове.

Она принесла ему щедрую порцию напитка, и он с удовольствием сделал большой глоток и почувствовал, что согрелся и приободрился. У нее было налито то же самое.

— Итак… — Она вернулась на свою кушетку. — Познакомившись с вашими истинными фактами, я полагаю, что все, что вы дали мне прочесть, — вымыслы.

— Простите…

— Причины, мистер Грэм. На все есть свои причины. Или Ричард Темпест мог совершать что-то без причины?

— Ни в коем случае! У него, как всегда, должны были быть причины.

— Каковы же они? Почему мне? Почему теперь?

Почему все?

— Не представляю себе. Он не был со мною настолько откровенен.

— Но вы были его юристом?

— Был. Целых тридцать лет. И он не хранил от меня тайн.

Она нагнулась взять завещание со стеклянной поверхности чайного столика, стоявшего между ними.

— Здесь написано, — и она быстро нашла глазами место, — «дочери Элизабет Шеридан, история которой, подробно изложенная, содержится в Приложении…».

Где оно?

Приложение было у Харви наготове. Она внимательно прочла, но заметила только «очень обстоятельно» самым ровным голосом. Она задумчиво приглядывалась к Харви.

— Ему пришлось потрудиться.

— Это правда.

— Но я все еще не понимаю, почему.

— И мне нечего сказать вам. Я не располагаю никакой информацией об этом. Вся она находилась в руках вашего отца. Он тоже был юристом, хотя не занимался этим профессионально. Он состоял членом Общества юристов и обладал достаточными знаниями, чтобы составить собственное завещание. Так поступают многие юристы. А это завещание может считаться образцовым.

Очень ясные, точные формулировки. Я без колебаний представлю его в суд, утверждающий завещания.

— Когда?

— Трудно сказать. Владение очень велико и разнообразно., оценка его займет не недели, а месяцы.

— Насколько он был богат?

На этот раз Харви просиял в улыбке.

— Вы можете поверить в Креза?

— Если вы так говорите…

Никакого впечатления. Харви чувствовал, что начинает злиться. Все это напоминало попытки проткнуть иголкой стеклянную стену.

— Похоже, он не раскрывал своих карт, — заметила она.

— Да, вы были его козырем, оставленным про запас.

Она впервые рассмеялась. Смех преобразил ее лицо.

— И я выиграла кучу денег!

Неудивительно, подумал Харви, глядя на нее. Но сказал бесстрастно:

— Иногда жизнь — игра…

— И что он разыгрывал?

— Не имею представления.

Она еще раз задумалась. Затем неожиданно спросила:

— Я полагаю, он был вполне здоров?

Харви произнес неодобрительно:

— Мисс Шеридан, если гениальность, как принято считать, состоит в бесконечной работоспособности, то ваш отец был истинный гений. В то время, когда он составлял завещание, он был занят приобретением нескольких весьма спорных торговых концессий. Борьба за них была жестокой, а прибыль обещала быть огромной. Он выиграл, не потеряв ни цента. Относительно человека, способного к таким действиям, можно сказать только, что он в полном — и необыкновенно ясном уме!

— Понятно, — сказала она спокойно.

— Почему вы противитесь? — спросил он прямо. — Почему вас так трудно убедить? Вы не хотите признать Ричарда Темпеста своим отцом? Вы не хотите принять правду, которую я рассказываю вам?

— А вы бы хотели?

— Он перешел в наступление:

— Возможно, потому, что он оставил вас, когда вы были ребенком? Безусловно, он более чем искупил это своим поступком. Он признал вас публично, причем самым великодушным образом. Возможно, он не знал о вашем существовании долгое время, а обнаружив вас, предпринял шаги, чтобы возместить вам то, что было вами утеряно… — Слышал бы ты меня сейчас, Ричард, подумал он. — Вы хотите быть богатой? — продолжал он спрашивать. — Вы хотите быть признанной миром как единственная дочь «короля» Темпеста?

— Я знаю, кто я, — ответила она. Это подразумевало: и не хотела бы быть кем-либо другим. — Но мне хотелось бы узнать, кто был он…

— В высшей степени замечательный человек. Но прежде чем я начну рассказывать, скажите, что вам о нем известно?

Она снова поднялась и протянула руку за его стаканом, который он осушил, прежде чем отдать ей.

— Только что он был очень богат, очень могуществен, был легендой своего времени. Что он владел половиной мира, а жил на островке на Багамах. Что он жил весьма светской жизнью, в то время как остров оставался совершенно закрытым частным владением. Что там у него был сказочный дом; что он был единственным владельцем самой большой в мире многонациональной организации. Что он был женат дважды, оба раза на вдовах, что у него есть пасынки, а собственных детей нет… обрывки светской хроники, не больше…

Не так мало, подумал Харви. А вслух сказал:

— Все верно. Но, как вы справедливо заметили, только обрывки. Чтобы понять вашего отца, нужно сначала понять его семью. — Он сделал глоток из заново налитого стакана. — Они англичане по происхождению. Мать вашего отца была отдаленной родственницей своего мужа, единственной дочерью двенадцатого графа, который наследовал — ваш прадед с отцовской стороны — десятому графу, личному другу короля Якова I, и получил от него в дар обширный участок земли, который относится в настоящее время к штату Вирджиния. Его тоже звали Ричард Темпест, и у него было два сына. Младший сын, Ричард, обосновался в Вирджинии и основал династию. Он известен в семье под именем Основателя. Он стал большим колониальным владельцем, построил себе прекрасный дом (по преданию, его архитектором был сэр Кристофер Рен).

Темпесты сделались одной из значительнейших колониальных фамилий; они были аристократами, которых повергла в ужас американская революция. Они были тори, приверженцами существующего режима. Темпесты не испытывали ни малейшей симпатии к тому, что казалось им разношерстной толпой недовольных ремесленников и горячих голов — юристов. Для них Джордж Вашингтон был просто землемером, которого им как-то приходилось нанимать. Они сохраняли верность Англии. Томас Джефферсон был их первейшим врагом. Он ненавидел — и уничтожил — то, что отстаивали они.

И когда Джонатан Темпест, тогдашний глава семьи, поднял полк легкой кавалерии, чтобы сражаться бок о бок с лордом Корнуоллисом, он тем самым отказался от жизни в Америке. Когда Британия проиграла, Темпесты наряду с другими лоялистами собрались и двинулись на Багамы, где благодарная монаршья власть предоставила им другие наделы. На одном из них, где прежде селились испанцы, называвшие его островом Фламинго, Темпесты поселились, переименовав его в Темпест-Кей, и восстановили свой род. И построили новый прекрасный дом. Джонатан Темпест передал эстафету другим.

Легенда приписывает ему фразу: «Я выживу!» — ставшую впоследствии девизом рода.

Харви глотнул из стакана, чтобы промочить пересохшее горло.

— Они преуспели на Багамах, восстановили обычаи плантаторской жизни, привезя с собою рабов, домашний скот, семена и растения. И по некой иронии судьбы именно Америка способствовала тому, что они стали еще богаче и могущественнее, чем прежде. Во время гражданской войны южанам было необходимо торговать хлопком с Англией. Этим и занимались Темпесты, в то же время предупреждая северян о других нарушителях блокады. Их деятельность, была настолько успешной, что по окончании войны президент Грант в знак благодарности восстановил американское гражданство Темпестов. — Харви сухо улыбнулся. — Неплохой поворот… А поскольку Багамы в 1875 году находились во владении Британии, это означало двойное гражданство, которое они и сохраняют по сей день.

Он сделал еще глоток.

— Гражданская война обогатила Темпестов, и они распорядились своим богатством так, что сумели приумножить его. На острове было много лесов, там росли красное дерево, бакаут, поэтому они принялись строить корабли и использовать их для торговли. Они ввозили и разводили породистый скот, они возделывали каждый дюйм земли, способный приносить урожай, они продуманно вкладывали деньги, пока у них не образовались интересы — а иногда и контрольные пакеты — в компаниях, разбросанных по всему миру.

Все эти широко разбросанные интересы ваш отец объединил в Организацию Темпестов. Таким образом в ее владении оказались копи в Венесуэле и в Южной Африке, леса в Орегоне и Висконсине, угольные шахты в Западной Вирджинии — и в Англии, пока там они не были национализированы, верфи в Англии и в Скандинавии, урановые рудники в Австралии. Организация была зарегистрирована, разумеется, на Багамах, что означает весьма скромный налог на собственность и отсутствие налогов на прямые доходы, на наследство, у нас нет также корпоративного налога, налога на прибыль, налога на недвижимость… вот почему Организация построила крупные индустриальные объекты также в Нью-Провиденсе и на Больших Багамских островах.

Остров полностью обеспечивает себя. Там имеется электростанция, собственная телефонная связь, водопровод, больница, школа, кинотеатр, церковь. Чего у нас нет — так это ограблений, вандализма и насилия.

Можно спокойно гулять где угодно, хотя у нас на острове есть и один полисмен — бывший лондонский бобби.

Здесь живет и работает около трехсот человек, и все благодаря Темпестам. Они потомки рабов, которых привез с собою Джонатан Темпест, а рабство было отменено на Багамах в 1838 году. Наши люди живут и работают на острове по собственной воле. Мы могли бы увеличить население острова в десять раз, поскольку жители других островов постоянно добиваются разрешения поселиться здесь.

Темпест-Кей — одно из мест, где каждому хотелось бы жить. Он очень красив — настоящий рай. Целые мили прекрасных пляжей, тропическая растительность, прекрасный климат… От нас пятьдесят пять морских миль до Нассау и около часа лета до Майами. На острове есть собственная посадочная полоса, которую построил ваш отец, использовав грунт, вынутый при расширении гавани. — Харви прервался, чтобы в очередной раз промочить пересохшее горло. — У нас даже есть площадка для игры в гольф, можно играть в теннис, заниматься верховой ездой, кататься на водных лыжах, ходить под парусом, нырять с аквалангом…

— Итак — рай? — прервала его она, холодно улыбаясь.

— Не думаю, что преувеличу, если скажу, что именно так.

Снова молчание. Она опять погрузилась в размышления.

— Ну, хорошо, — произнесла она наконец. — Я поняла, что это собой представляет. Пока мы не можем ничего сказать относительно того, почему он так поступил.

А как насчет людей? Почему он не оставил наследство семье?

Она проверяет методически, подумал Харви, не упуская ничего. Она не примет ничего на веру. Это соответствовало его врожденной осторожности и потому нравилось ему, с другой стороны, ему были неприятно постоянно доказывать истинность своих слов. Но он честно ответил на ее вопрос.

— Это закрытая информация.

— Даже если они не… я хочу сказать, больше не…

— Да. — Он взглянул на нее. — Во всяком случае, это не имеет к вам отношения, если завещание не будет опротестовано.

— А это возможно?

— У меня нет информации об этом.

Их глаза встретились. Она владела искусством не отводить взгляда. Это был один из способов, которыми она внушала робость. Сейчас он увидел в ее глазах пугающе полное понимание ситуации. Она не была введена в заблуждение ни на одну минуту. Но она только спросила:

— Итак, что же теперь?

— Темпест-Кей. Ваше наследство.

— Но я еще даже не получила его.

— Это всего лишь вопрос времени, поэтому лучше — и безопаснее — чтобы вы оказались там.

— Безопаснее?

— Пресса, — коротко ответил Харви. — Такое известие, когда обнаружится, будет настоящей сенсацией.

Не могу не сказать, что до тех пор необходимы полное молчание и соблюдение тайны. Организация осталась без руководителя, и уже ходит полно слухов. Не должно быть никаких неверных шагов. По этой причине я звонил вам из телефона-автомата, поэтому я навестил вас в столь позднее время, поэтому прошел пешком последние несколько сот ярдов до вашей квартиры под проливным дождем… Я пытался связаться с вами в течение трех дней. — Это прозвучало почти как упрек.

— Меня не было в городе. — Ни объяснения, ни извинения. — Все необыкновенно таинственно и романтично…

— Так нужно, — твердо ответил Харви. — И вот что еще мне необходимо знать прямо сейчас. Как скоро вы могли бы уехать на остров?

Она задумалась. Он ждал.

— Десять дней, — сказала она без сомнений, без колебаний.

Он ожидал обычной дамской нерешительности.

— Но как же ваша работа?

— Закончена. Вот почему меня не было в городе последние три дня — мы заканчивали съемки для очередной рекламной кампании. Поскольку у меня с ними особый контракт, я сейчас свободна и могу ехать, куда захочу. А относительно нового контракта ведутся переговоры.

— Каково это — рекламировать «Безупречный Макияж»? — вдруг спросил он с любопытством.

Она пожала плечами.

— Это дает неплохие деньги.

Харви холодно улыбнулся.

— Но не такие, как наследство Ричарда Темпеста. — Затем добавил решительно:

— Продолжайте переговоры относительно контракта. Иначе могут возникнуть толки. Скажите, что вы собираетесь отдохнуть. К примеру, в Майами. — Харви поджал губы. Он полез в портфель, достал из него пухлый конверт и положил его на чайный столик. — Здесь тысяча фунтов наличными.

Купите на них билет до Майами. Я бы предложил рейс 294 Британских авиалиний, который вылетает из Хитроу в час и прибывает в Майами в пять минут шестого по местному времени. Не покидайте зала для прибывших.

Вас встретят и отвезут в другую часть аэропорта, где я буду ждать вас. Затем мы полетим на остров. У вас, конечно, есть паспорт?

— Да.

Он снова уловил на ее губах тень улыбки. Что-то забавляло ее. Это сбивало его с толку.

— Я советую вам лететь туристическим классом, — продолжал он упрямо. — Фотографы снуют по международному аэропорту Майами, высматривая знаменитостей, а ваше лицо хорошо известно. Если вас заметят, не сообщайте ничего, кроме того, что вы едете отдыхать, и, пожалуйста, отделайтесь от них до встречи со мной.

Оставьте квартиру за собой, как будто вы собираетесь вернуться, только постарайтесь, чтобы там не было никаких личных бумаг, любая мелочь может быть использована прессой. Придет время, и вы окажетесь под пристальным вниманием публики. К вам будет проявлен жадный и настойчивый интерес. Единственное, о чем я вас прошу, — не облегчайте задачу газетчиков. — Он достал из внутреннего кармана ежедневник. — Десять дней. Это значит, 27-е. Да, очень хорошо. Я еду в Париж, Берлин и Рим, и наш уговор вполне согласуется с моим расписанием. — Он сделал необходимые пометки и убрал ежедневник, вполне довольный. — Теперь… я уверен, что вам о многом хочется спросить меня.

— Да, правда. Чего мне ждать на острове?

Он понял, о чем идет речь.

— Какого приема?

— Ведь они лишились наследства…

Харви сделал глоток, собираясь с мыслями.

— Ну… по правде говоря, хотя все они принадлежат к семейству, только сестра вашего отца — кровная родственница, все остальные — его пасынки и падчерица.

— Но он содержал их.

Ответ Харви отличался осмотрительностью:

— В течение всей своей жизни ваш отец был более чем щедр по отношению к ним… щедрое содержание, неограниченное пользование его домами, машинами, самолетами, яхтами… наконец, использование его имени, которое звучало как пропуск в любой части мира. За эти годы они все получили астрономические суммы — за исключением мисс Темпест, разумеется, — она располагает собственным капиталом, поскольку Имущественный фонд был создан ее покойной матерью. Истратив громадные суммы и не запасясь ничем на пресловутый черный день, они не вправе ожидать, что ваш отец обеспечит их до конца жизни. Его, пожалуй, это устраивало. Вы же — кровная родня. Естественно, что отец отдает предпочтение своему родному ребенку перед пасынками…

— Они, конечно, знают обо мне.

— Да.

— И что?

— Они были несколько… несколько удивлены. — Это мягко сказано, подумал он, вспомнив крики, стенания, всхлипывания и сетования.

— Ведь они надеялись получить наследство?

— Разумеется, они питали надежды.

— Но я оказалась прямой наследницей… — Она иронически усмехнулась. — Но я никогда не ждала получить в наследство целый мир. Я-то думала, что на мне клеймо смирения…

Теперь она смеялась, но Харви каким-то образом чувствовал, что не над ним, а над собою.

— Расскажите мне о них, — предложила она. — Ведь они уже знают обо мне.

Так им кажется, подумал Харви.

— Например, о его сестре.

Лицо Харви прояснилось.

— Мисс Хелен Темпест, — начал он торжественно, — настоящая леди. Я имею честь быть в числе ее друзей. — Это звучало как знак отличия. Харви Грэм, Д.Х.Т. Друг Хелен Темпест. — Она постоянно живет в Мальборо. Она хрупкого здоровья, поэтому редко путешествует. Люди бывают счастливы навестить ее.

— А остальные? Они тоже живут там?

— Только Дейвид Боскомб. Старший пасынок вашего отца от первого брака. Его сестра, графиня ди Примачелли, и пасынок вашего отца от второго брака, Данверс Годфри, живут светской жизнью. У Дейвида есть дочь, Ньевес, которая сейчас завершает свое образование в Швейцарии. Еще существует Касс…

— То есть Кассандра Мэри ван Доорен?

— Да. Исполнительный секретарь вашего отца в течение тридцати лет и совместно со мной его душеприказчица. Она тоже часть семьи. — Да еще какая, подумал он.

Последовало новое молчание, в течение которого она, словно компьютер, просчитывала ситуацию.

— А мисс Матти Арден, Божественная Дива. Что связывает ее с семьей?

Постель Ричарда Темпеста, подумал Харви, вслух же ответил:

— Она тоже как бы член семьи. Она была предана вашему отцу, и его смерть глубоко потрясла ее. Настолько, что она и по сей день находится в больнице на острове. — Он вздохнул. — Мы опасаемся за ее голос.

Такие стрессы могут нанести непоправимый вред.

— Да, она действительно настоящая певица… Я слушала ее в «Тоске» в прошлом году в Ковент-Гардене.

Так значит, ей нравится опера. Он уже заметил множество пластинок под музыкальным центром.

— Итого… восемь.

Харви посчитал в уме. Она была права — если принимать во внимание Харри, которого никто не принимал во внимание.

— И не оставить им ничего, даже прощального слова… и предупредить любые их попытки при помощи того, что вы назвали «закрытой информацией».

— Каковой она и является.

Она задумчиво приглядывалась к нему.

— Кому вы больше верите, мистер Грэм? Скотту Фицджеральду или Эрнесту Хемингуэю?

Харви понял, что она имеет в виду. Богатые часто так поступают.

— Они другие, — подтвердил он. — Такими их делают деньги. Деньга помогают обособиться, оградить себя от реальности. Вы обнаружите это, когда прибудете на остров. Они также снижают чувствительность, как наркотики, и, как и к наркотикам, к ним привыкаешь.

А отвыкание проходит очень болезненно.

Их глаза встретились, и она вновь понимающе улыбнулась.

— Я буду помнить об этом, — сказала она.

— Надеюсь. Большое богатство требует большой ответственности. Вам оставлено гораздо больше, чем деньги.

Они понимали друг друга без слов. Она очень сообразительна, подумал Харви. Что это, интуиция? Или острый ум? Ладно, время покажет.

Харви похвалил ее:

— Вы приняли все это очень спокойно.

— Да, — безразлично ответила она, — теперь я узнала о своем отце.

— Да, конечно… А ваша мать… Вы ничего не знаете о ней?

— Только имя.

— Но ведь вы попали в приют, когда вам было пять лет. Как вы жили до этого? Очевидно, с ней?

— Не знаю. У меня провал в памяти относительно всего, что касается моей матери. Когда я стала постарше, мне рассказали, что я была очень больна какое-то время после моего появления у Хенриетты Филдинг.

Этого я тоже не помню.

— Но… неужели у нее не было семьи? Неужели после ее смерти никто не предъявил права на вас?

— Мне ничего об этом не известно.

Харви вздохнул. Он был разочарован. Он надеялся, что, возможно, что-то прояснится.

— Ну, во всяком случае, теперь вы знаете, кто был ваш отец.

— Очевидно, существовало какое-то увлечение — но это единственное, о чем мой отец не сказал ни слова.

Харви беспокойно задвигался.

— Вашего отца женщины находили необычайно привлекательным. В его жизни их было много. Но только вам, дочери вашей матери, он оставил все. Я думаю, мы можем сделать отсюда вывод, что она много значила для него.

— Либо что у него не было детей от других женщин.

Ее рациональность вгоняла его в дрожь. Но вполне сочеталась со всем ее обликом. Он должен был увидеть хоть одно проявление ее эмоций — шок, удивление, возможно, недоверие. И что же? Все это только позабавило ее. Она обладала внешностью классической статуи. И таким же отсутствием жизни.

Она наблюдала за тем, как Харви наблюдает за ней.

Он собрался с мыслями.

— Это была в высшей степени интересная встреча, — сказал он искренне.

— Действительно, — и она в точности повторила сказанную им по телефону фразу. — Теперь я понимаю, что вы имели в виду, когда собирались сообщить что-то полезное для меня.

— Искренне надеюсь, что так.

Они еще раз обменялись взглядами. Затем Харви поднялся.

— Если вы уверены, что вам не о чем больше спросить меня… — Ему до странности не хотелось уходить.

Она завораживала его.

— Вы сообщили мне массу вещей, над которыми стоит задуматься. Несомненно, когда я попаду в Мальборо, там все окажется по-другому.

Безусловно, подумал Харви, сохраняя бесстрастие.

Она достала его пальто и шляпу, подождала, пока он оденется. Затем проводила его до двери. Он протянул руку.

— Я был рад увидеться с вами, мисс Шеридан. — И посмотреть на вас, подумал он. Она притягивала взгляд. Любой был бы заворожен. И напуган до смерти.

Она потрясает. На самом деле, потрясает.

В дверях Харви повернулся к ней еще раз.

— Вы точно помните все, что вам предстоит сделать?

Она повторила его инструкции слово в слово.

— Тогда до 27-го… — Затем, внезапно повинуясь порыву, он сказал:

— Вы справитесь, мисс Шеридан. Должен признаться вам, у меня были серьезные сомнения… но вы справитесь.

Она улыбнулась, но улыбка тут же застыла.

— Да, я знаю… — согласилась она спокойно. Затем взглянула на него, и взгляд этот, казалось, проник в самую его душу. — Справлюсь, но с чем?

Дверь закрылась.

Харви ощутил освобождение от чего-то давившего на него. Он глубоко вздохнул, надел шляпу, взял в одну руку портфель, в другую — зонт, но прежде чем вызвать лифт, медленно повернулся и уставился на выкрашенную белым дверь. За дверью слышался смех.

Глава 6

— Гляди! — Дан с торжествующим видом разложил карты.

— Проклятье! — Марджери раздраженно бросила свои. — Даже карта мне не идет!

Дан быстро считал.

— Дай-ка я взгляну… ты должна мне… неплохую сумму — три тысячи восемьсот семнадцать долларов, — а дела таковы, что я предпочту наличные, если ты не против. Никаких чеков, никаких кредитных карточек…

— Ты всем так будешь говорить? — с интересом спросила Касс.

— Зависит от того, с кем буду играть. — Его зубы сверкнули в улыбке. — А тебе я бы посоветовал самой начать копить собственные центы и десятицентовики, дорогая моя Касс. Нас ждет долгая, суровая зима.

Марджери резко отодвинула стул, царапнувший по паркету, и Хелен вздрогнула, увидев, что это один из двенадцати изящных, с изогнутыми лирою спинками, настоящих шедевров времен Людовика XIV.

— Ты хочешь нам об этом напомнить? — с отлично накрашенного лица Марджери не сходило кислое выражение. Но она держалась доблестно, насколько возможно, украсив себя. На ней было черное платье от Халстона, с вырезом до ключиц, плотно прилегающее к телу, длиною до лодыжек, позволяющее видеть ноги в простых открытых черных атласных туфельках, длиннейшая нитка крупных сапфиров вперемежку с более мелкими, но безупречными жемчужинами. Как всегда, она направилась прямо к ближайшему зеркалу. — Мне просто дурно от этого ожидания, — говорила она, поправляя прядь волос. — Почему Харви не звонит?

— Он звонил, — напомнила ей Касс.

— Неделю назад! И больше ничего! Ради чего он там торчит?

— Ты хочешь сказать, ради кого, — поправил Дан, — верно? Он заполучил ее в свое распоряжение и воспользовался тем, что после пережитого шока она как воск в его руках. И, несомненно, склоняет ее в свою пользу.

— Не говори за других! — Все только рты разинули, глядя на Хелен, которая подняла голову от своего бесконечного шитья, чтобы одернуть Дана. — Харви никогда так не поступит — и ты не смеешь порочить его!

— Прошу прощения, — обезоруживающе улыбнулся Дан. — Все мы знаем, что Харви надежен, как стена, но даже ты, дорогая Хелен, не станешь отрицать, что и стену можно разрушить с помощью тех денег, которые оставил Ричард.

— Но не тебе, — ухмыльнулся Дейвид.

Дан медленно повернулся, смерил Дейвида с ног до головы взглядом, заставившим того густо покраснеть.

— А, Дейвид… ты, кажется, трезв? Прости, наверное, поэтому я не сразу узнал тебя…

Дейвид отвернулся.

— Как мне хотелось бы, чтобы что-нибудь наконец произошло… — протянула Марджери. — Все это дурацкое ожидание унизительно!

Дан хохотнул, а она обернулась к нему с искаженным злобой лицом.

— Конечно, жиголо с опытом ценится высоко, но что ты собираешься делать, когда твоя красота вся изойдет?

— Ну да, — поддержала ее Касс, — если ты всю ее растратишь? — Она с мягкой улыбкой встретила его взгляд.

— Марджери права, — сказал Дан, не вступая в пререкания с Касс. — Действительно, нехорошо со стороны Харви, что он держит ее так долго под покровом тайны.

— А ты бы тут же затащил ее под другие покровы? — вкрадчиво спросила Касс.

Он задумчиво посмотрел на нее.

— Когда-нибудь, дорогая моя Касс, тебя повесят за твой язычок. — Улыбка раздвинула его губы. — И по заслугам.

Касс покраснела, а Дан довольно рассмеялся. Марджери хихикала, довольная, что на этот раз досталось не ей.

— Сознайся, неужели у тебя на этот случай ничего не припрятано в кармане? — лукаво спросила она.

— Припрятано, да не там, — пробормотала Касс, все еще в обиде на Дана.

— Да, у меня есть планы… — Дан решил не заводиться.

— Я так и знала! — воскликнула Марджери. — Давай, рассказывай.

— Но пока я не увидел ее, я не знаю, каким именно воспользуюсь. Видишь ли, все зависит от того, что она собой представляет.

Касс фыркнула:

— Ричардова дочь!

— Даже она. Не стоит забывать, что существуют две различные теории относительно преимущественного влияния среды или наследственности, но в данном случае, если нам известно, что можно было унаследовать от Ричарда, мы имеем очень слабое представление о ее среде… только то, что приют, где она росла, наверняка мало похож на этот дом, который, насколько я могу судить, потрясет ее совершенно! — Он удобно скрестил ноги. — Представь себе, каково обнаружить, что ты больше не безымянный ублюдок, а Темпест — хотя и внебрачный ребенок — и что твоим отцом был Ричард, «король» Темпест, суперзвезда и миллиардер. Все это, я думаю, надолго собьет ее с ног. А когда она окажется здесь и увидит все это великолепие, она тут же созреет. — И он с удовольствием принялся обдумывать этот вариант.

— Но как? — заинтересованно спросила Марджери.

— Мы дождемся момента, когда она будет выведена из равновесия, — и собьем ее с ног! При этом мы станем обращаться с ней как следует обращаться с тем, кем она стала, — с богатейшей женщиной мира.

Рот Марджери приоткрылся. Со страхом и благоговением она смотрела на сияющую улыбку Дана.

— Конечно! Как же я об этом не подумала? Это то, что надо!

— Начнем с Парадных апартаментов, я думаю. — Дан взглянул на Хелен. — Ты согласна?

Хелен вышивала, склонив голову над рукоделием, лица ее не было видно.

— Теперь это ее дом. Она может делать здесь все, что захочет. — Приглушенный голос звучал ровно.

— Так, да не совсем! Она должна быть очень взволнована. Всем известно — и она не может не знать, — что Мальборо — это твой дом, Хелен… он тобой создан.

Она будет лежать в постели не шевелясь, чтобы не потревожить всего этого зелено-золотого великолепия.

Марджери всплеснула руками.

— Она будет испугана до смерти!

— А когда она придет в себя и оглянется кругом, что она обнаружит?

— Кинжал под лопаткой? — предположила Касс.

— Семью. — Он снова не обратил на Касс внимания. — Оставшихся без денег членов семьи, отверженных, израненных, но не склонивших головы, мужественно переносящих бедствия… благородно-трагические, отказавшиеся от всего, но полные решимости пройти весь путь до конца. Да ей просто повезет, если она сумеет это выдержать!

— Мы все читали «Ребекку», — сказала Касс.

А Марджери, неспособная воспринимать иронию, серьезно подхватила:

— Ну конечно! Обыкновенный человек испугается денег в таком количестве, которое досталось ей. Не будет в состоянии распорядиться ими. Ведь то и дело слышишь о людях, которые проматывают целые состояния, растрачивают деньги на какие-нибудь дурацкие религиозные культы и даже кончают банкротством! Огромное богатство — это огромная ответственность, — добавила она добродетельно, при том, что сама никогда не была отягощена богатством. — Если мы хорошо разыграем свои карты, она будет только благодарна, что мы помогаем ей нести это бремя.

— Разумеется, мы должны разыграть свои роли, — предупредил Дан. — Это означает быть вежливыми, любезными — в благородно-трагическом стиле. Печальный вздох, укоризненный взгляд… но не больше, ни одного слова протеста. И никакого жеманства. Я имею в виду вас, графиня. Никаких кислых мин. Только твоя собственная добросердечная натура. Крошка Марджери Боскомб из Небраски, чья матушка вышла замуж за «короля» и была вознесена в его замок. Что же, наша маленькая мисс Никто внезапно становится большой мисс Все. Да под ней ноги будут подгибаться.

От такого потрясения она размягчится, и мы сумеем без труда заронить в нее свои идеи. Затем взрастить их — и получить урожай! Но первый шаг предоставьте сделать мне. Такова моя цена.

— Ха! — Касс выпрямилась, блестя глазами. — Понятно! Что ты собираешься делать? — промурлыкала она. — Соблазнить ее?

Дан удостоил ее ледяным взглядом:

— Ты сомневаешься?

Она покачала головой.

— Ни одной минуты. Я думаю, ты справишься с ней раньше, чем она успеет достать из багажа зубную щетку.

— Что же, ради большой цели следует идти до конца, — ответил Дан. — Если это, конечно, не твой собственный конец. Но так далеко я идти не намерен.

— А как насчет нее? — лукаво спросил Дейвид. — Ты уверен, что она не успела набить руку в любимых тобою играх и развлечениях?

Дан улыбался, прищурив глаза.

— Развлечения ее, игры — мои.

Негромкий стук возвестил появление Мозеса, дворецкого. Его черное лицо было спокойно, но глаза горели от волнения.

— Только что звонили с посадочной полосы, мэм, — обратился он к Хелен. — Самолет мистера Грэма должен приземлиться через пять минут. Я выслал туда автомобиль.

Хелен подняла взгляд, руки ее замерли, затем она отложила рукоделие.

— Спасибо, Мозес. — Она посмотрела на часы. — Я думаю, ужин сегодня будет попозже… Скажем, в восемь тридцать.

— Очень хорошо, мэм. — И Мозес исчез.

Марджери вскочила на ноги, нервно теребя пальцами бусы.

— Сядь! — резко скомандовал Дан. — Давайте соблюдать всю мыслимую вежливость, но не будем забывать, кто мы! Никакой враждебности, я прошу вас, но и никакой униженности! Несмотря на свои только что обретенные деньги, она, в сущности, осталась ублюдком, лишенным имени, и у нее масса причин, чтобы нервничать. Она приходит к нам, а не наоборот. Ей надо будет свыкнуться с новыми обстоятельствами, обстоятельствами, которые уже давно составляют часть нашей жизни. Держитесь этой линии и не отступайте! Неважно, кем она стала сейчас, мы остаемся теми, какими были, и если вы прислушаетесь к моим советам, и дальше будем такими же! Помните об этом! Для нее мы богаты и сильны.


«Она очень высокая, — писал Дейвид, — с золотисто-белокурыми волосами и потрясающе красивая. Помнишь, как Теннисон писал о Мод? Это в точности про нашу Элизабет! Отнюдь не податливая, робкая и неуверенная девица. Мы заполучили крепкую штучку, острую, как иголка, и, надо тебе сказать, она знает, как кольнуть побольнее!

О Дэв, если бы только видел, как все происходило!

Это же готовый сценарий! Поглядел бы ты только на их лица! Все мы видели ее фотографию, но из всех один я знаю, как фотокамера может лгать. Потому что во плоти она действительно потрясает. Как она идет! Как в торжественной процессии. При всем при этом она вполне Темпест… Забавно, правда? Относительно этого не может быть никаких сомнений. Ричард не совершал ничего случайного.

Но возвращаясь к ней… Я никак не могу начать, хотя мне просто необходимо рассказать кому-нибудь.

Ее самообладание переходит все границы. Мне понадобится твоя помощь, Дэв. Очевидно, нужно гораздо большее, чем унаследованные миллионы, чтобы затронуть ее. Уже стало ясно, что она не польстилась на продемонстрированный перед нею шарм Дана и не согнула шею под тяжестью богатства Темпестов.

Ее история — это чистый Диккенс. Таинственная мать (кто, черт побери, это мог быть?). Воспитывалась в приюте, с шестнадцати лет предоставлена самой себе и, Бог мой, неплохо справилась! Она не даст задурить себе голову ни нам, ни кому другому. И ей на всех наплевать. Она не нуждается в одобрении либо согласии.

Никаких подходов, никакого желание снискать доверие. Вот она здесь. И ты должен подойти к ней. Но, Бог мой, к ней стоит подойти! Что за лицо! Ты поймешь, о чем я, когда узнаешь, что я пытался запечатлеть его на холсте… не смейся, я действительно пробовал! Она необыкновенно привлекательна — и непостижима. Знаешь, как иногда в магазинах мебель покрывают пластиком? Примерно то же самое с ней, только она-то покрыта не пластиком, а листовым стеклом. Удивительное сочетание противоречий. Безымянная (до сегодняшнего дня) незаконная дочь выглядит как потомок тысячелетиями старательно подбиравшихся родов. Но тепла в ней не больше, чем в сверкающем бриллианте. И когда подходишь ближе, тебя обдает холодом. Стоит ли говорить, что Дана слегка прихватило морозцем.

В одном можно быть уверенным. Ричард знал, что делает. Единственно, чего мы не можем понять, — почему? Касс, конечно, ходит крутом и мрачными предсказаниями словно старается оправдать свое имя.

Ударили в гонг… Пора идти переодеваться к ужину.

Мы устраиваем в ее честь великосветские приемы. Ты представляешь — Парадные апартаменты, королевская пышность, сервизы Людовика XVI… и так далее. Подожди. Я вернусь так скоро, как только смогу».

Дан одевался к ужину, завязывая галстук идеальным узлом, когда дверь его гардеробной распахнулась и ворвалась разъяренная Марджери, что, однако, не помешало ей быть одетой с убийственным шиком в черный атлас, с тремя рядами жемчужных бус.

— Чего теперь стоят твои прекрасные планы? — прошипела она.

Дан кивком головы отправил прочь лакея, и тот немедленно исчез.

— Я думаю поменять планы, — весело проговорил он, нисколько не сбитый с толку и не обеспокоенный.

— Подонок! — выведенная из себя, закричала Марджери.

— Шлюха!

— Ну скажи, чего она, по-твоему, стоит?

— Многого — гораздо больше, чем я думал… или рассчитывал. — Он засмеялся. — Представляешь, что она сказала, когда я показал ей Парадные апартаменты? «Как красиво. Зеленый — мой любимый цвет…» — Дану это казалось удивительно забавным. Он взял со стола часы, почти вовсе лишенные толщины, чистого золота, марки «Эгерле Кутюр».

— Она не отдаст ни пенни, — простонала Марджери. — Тебе не удастся ничего выцарапать у нее из кармана — либо из какого другого места.

— Если бы я надеялся, что ты в состоянии расплатиться, я бы побился с тобой об заклад…

— А если бы я выиграла, как бы ты сумел расплатиться? Твое досье, как и мое, черным-черно.

— Однако моя репутация не в таких клочьях… Ну, ну, потише. — Он перехватил за запястье ее поднятую для удара руку, завел ее назад так грубо, что она задохнулась от боли. Пока она пыталась освободиться, он потянул носом воздух. — Что-то мне мерещится запах бренди, заглушенный ароматом «Джой». — Он злорадно рассмеялся. — Что, достала она тебя?

Марджери выдернула руку с такой силой, что откачнулась назад и ударилась о ручку комода.

— Ой! — На глазах ее выступили слезы. — Ублюдок! Надеюсь, тебе не перепадет от нее ни цента!

— Ну, мне нужно гораздо больше! — Он пригладил перед зеркалом блестящие волосы, взял оправленную в серебро щетку, несколько раз провел по волнистым волосам. — Ты забываешь, что она женщина. — Он опустил щетку и задумчиво взглянул на свое отражение. — Во всяком случае, надеюсь… — Он снова прибегнул к щетке. — А мне ли не знать женщин? — Он улыбнулся ей в зеркале. — И тебе ли не знать об этом?

Марджери бросила на него сердитый взгляд. Дело было давно. И ничего хорошего из этого не вышло.

Дан засмеялся. Угадать реакцию Марджери ничего не стоило. Ей хотелось выругаться.

— Оставь слова дуракам, — посоветовал Дан. — Нежная улыбка творит чудеса. Мужчина не может устоять перед улыбкой женщины.

Губы Марджери дрогнули.

— Уж ее-то улыбка способна заморозить океан!

Дан чуть нахмурился.

— Да, разумеется, ее легкой добычей не назовешь.

Но будь уверена, дорогая, какова бы она ни была, я скоро это выясню.

— Тогда дай мне знать, ладно? — встрепенулась Марджери.

Дан положил в карман чистый носовой платок, зажигалку, ключи.

— Предоставь это мне, — посоветовал он доверительным тоном. — Я знаю, что делаю.

Великолепные двери Парадных апартаментов открылись на его стук, и одна из горничных, Линетта, провела его в гостиную. В этот момент Элизабет Шеридан вышла из своей спальни, поправляя жемчужную серьгу.

— О, замечательно! — реакция Дана была непосредственной, теплой. — Вы возникли на пороге совершенно волшебно. Я даже испугался, что вас может сдунуть, когда дверь откроется…

— Разве она еще не открылась?

Он восхищенно рассмеялся.

— О, вы действительно мне нравитесь! — воскликнул он. — Какая освежительная перемена.

— Вы хотите сказать «освежающая»?

— Разумеется, вы правы. Но, Боже, как вы похожи ни Ричарда!

— Да, мне часто говорят об этом.

— Но это правда. Поверьте мне, я понимаю в таких вещах. Даю вам слово — как правило, мое слово здесь последнее.

— Ну так пусть там и остается…

Она видела его насквозь. Сука! — подумал он, продолжая лучезарно улыбаться.

— Знаете, я на вашей стороне.

— Почему?

— Я думаю, вы выиграете.

Ее глаза остановились на нем, и он почувствовал себя мелким, ничтожным под увеличительным стеклом микроскопа.

— Да… Я думаю, вы всегда выбираете выигравшую сторону.

Из спальни вышла Линетта и подала Элизабет вечернюю сумочку того же глубокого темно-зеленого, почти черного цвета, что и платье, о котором Дан с пониманием заметил:

— Сен-Лоран?

— Копия. У меня больший, чем у манекенщиц, размер.. Но я неплохо шью.

— Так вы его сами сшили! — Это произвело на него впечатление. Вряд ли Марджери в состоянии даже вообразить такое.

— Нас учили шить в приюте Хенриетты Филдинг.

Предполагалось, что нам это может пригодиться.

Он слушал невнимательно.

— Но теперь вы можете позволить себе покупать оригиналы — причем в любых количествах. Очевидно, что вы обладаете вкусом. Теперь же у вас будут еще и деньги.

Платье было из тонкого шелкового джерси, облегающего фигуру, обрисовывающего грудь и талию, перехваченную поясом, отделанным полоской бледно-розового атласа, который завязывался спереди мягким узлом. Узкие рукава доходили до запястий, к глубокому V-образному вырезу была приколота изумительная темно-красная роза.

— Вы вполне гармонируете с окружением, — похвалил ее Дан, обводя рукою зеленое и золотое великолепие комнаты. — Вам здесь удобно, я надеюсь? — В голосе Дана звучала забота, словно администратор отеля разговаривал с важным постояльцем.

— Вполне удобно, спасибо.

— Может быть, спустимся вниз?

— Конечно, пожалуйста… но на чей уровень?

Ох, остра на язык, думал он злобно, ощущая, как сжимаются кулаки, чувствуя, как ему трудно владеть собой. Она вызывала у него желание показать зубы. И проверить их остроту на ее косточках.

Гостиная, куда он сопроводил ее, была выдержана в желтых тонах и отделана белым. Ковер, портьеры, мебель были белыми, сверкали зеркала и две огромные, в несколько ярусов, люстры, комнату украшали картины и масса белых цветов. Платье Элизабет Шеридан резко выделялось на фоне затянутых шелком стен и тяжелых бархатных портьер с фестонами и кистями.

— Теперь, — сказал Дан, — кажется, пришло время мартини.

— Можно я посмотрю, как вы смешиваете мартини?.

Мне всегда хотелось научиться.

— А я всегда готов учить… чему угодно.

Он подвел ее к великолепному портрету жившего в восемнадцатом веке Темпеста. Фрэнсис Темпест, гласила золотая доска, которую Дан открыл, как дверцу. За ней находился полностью укомплектованный бар. Дан достал большой кувшин и чашку с кусочками льда и высыпал лед в кувшин. Затем, взяв бутылку «Noille Prat», налил столько, что жидкость закрыла лед целиком. Покрутил кувшин так, что его бока покрылись маслянистой пленкой. Затем слил жидкость. Залил лед джином «Tanqueray». Размешал серебряной ложкой с длинной ручкой. Взял два бокала для мартини на длинных ножках и наполнил их. Последним штрихом был ломтик лимона, который нужно было чуть сдавить, прежде чем бросить в бокал. Дан вручил ей один.

— Вот, — сказал он, — это мартини. Если вам приготовят его по-другому — не верьте, а главное — не пейте.

— Выглядит убийственно. — Она критически приглядывалась к своему бокалу.

— Так и есть. Но только до тех пор, пока вы не научитесь пить, не пьянея, в то время как все остальные не выдерживают… — И, как бы демонстрируя это, Дан сделал глоток.

Она только пригубила.

— Я чувствую только лед.

— Зато сейчас ощутите тепло.

Он подвел ее к мраморному камину, над которым висел еще один чудесный портрет Хенриетты Темпест, в платье из тончайшего шелка и изумрудах, стоивших целое состояние, датированный 1817 годом.

— Элизабет — могу я называть вас Элизабет? Вы — девушка моей мечты.

— Я думаю, вы мечтаете о моих деньгах.

Его рука, державшая бокал, не дрогнула. Что она, радаром пользуется, что ли?

— Я живу надеждами, — скромно ответил он и добавил печально:

— Теперь…

— Да, это все, что он вам оставил.

Она села в уголок изящного дивана времен Людовика XVI, позолоченного и обтянутого лионским шелком яркого, солнечного желтого вдета.

Он весьма небрежно уселся рядом.

— Кстати, вы представляете, что он вам оставил?

— Очень много.

— Слишком скромно сказано. Он оставил вам все!

Сейчас вы могли бы купить благодаря вашим деньгам целую страну или даже две. Рокфеллеры, Ротшильды… — Дан посмотрел на ее бокал. — Пейте! — поторопил он ее. — Теперь, когда вы умеете делать мартини, вам надо научиться его пить. И что» же вы собираетесь делать со всем вашим богатством?

— А вы что посоветуете?

— Тратить, разумеется.

— Как вы?

— Я отлично это умею.

Она глотнула мартини.

— Почему вы так сосредоточены на деньгах?

— А что еще есть на свете?

Как это мы так далеко зашли, подумал он.

— Я хочу сказать, что вы без этих денег?

— Бедна, — ответила она.

— А с ними вы — все…

— Вы так понимаете мою теперешнюю ситуацию?

Ох, и сука же она. Такая же холодная и жесткая, как ее глаза. Он просто должен одолеть ее.

— Будет правильно, если вы будете так считать, — сказал он серьезным тоном. — Обычно люди в вашем положении… очень уязвимы. Нуждаются в совете. Ноя не думаю, что вам когда-нибудь понадобится совет.

— Не понадобится.

— Да… Вы кажетесь женщиной, которая дает себе отчет в собственных мыслях. — И в моих тоже, подумал он. — Это необычно для женщины. Но… — Глаза его смеялись, в то время как язык жалил. — Вы ведь не слишком женственны, правда?

Он был ошеломлен тем, что она восприняла его реплику всерьез.

— Да, — ответила она. — Не женственна.

— Вы действительно не подходите под это определение, — пробормотал он, разглядывая ее пристально, будто хотел снять мерку. — Но я должен сказать, что с расстояния, которое делит нас, вы выглядите безупречно.

— Как ваши манеры, — ответила она, допивая бокал.

— Я знаю свои возможности, — скромно заметил он, взяв у нее пустой бокал.

— Прекрасно. Я тоже.

И еще как! Он кипел, заново наполняя их бокалы.

Ничего не выходит. Она каждый раз ухитряется опередить его. Хуже того. Она совершенно точно видит, что он делает, и ей наплевать. Он не привык к равнодушию.

Волнения, желания, предвкушение или сомнение — но не равнодушие! Это выводило его из себя. Он не представлял себе, как это может быть. Впервые в жизни он не производил никакого впечатления.

— Как вы на все это смотрите? — спросил он доверительно, подавая бокал.

— Беспристрастно.

Дан глотнул мартини. Он чувствовал, что с трудом сохраняет спокойствие.

— Вам, наверное, все окружающее кажется ненастоящим, — настаивал Дан, — но, поверьте мне, это ужасающе реально.

Увидев ее улыбку, он понял, что и этот выстрел прошел мимо цели.

— Я уже поверила…

Он чувствовал, что возненавидел ее. Он готов был отдать жизнь, чтобы разделаться с ней. И не только из-за денег. Но пока — он поднял бокал.

— Пейте… Первый бокал зажигает огонь, второй — дает тепло… Жгите свечку с обоих концов. Как ни говори, вы можете себе это позволить.

— Вы опять вернулись к деньгам. — В голосе ее слышалась скука.

— Нет, я просто не могу оставить этой темы.

— Вы пробуете оставить меня без денег.

— Если предоставится возможность, — сказал он самым любезным тоном.

Она смотрела на него поверх бокала. Глаза казались драгоценными камнями.

— Что он обещал вам? — вопрос был поставлен прямо, без обиняков.

— Разделить на всех поровну.

— Почему же он не сдержал обещания?

— Это уже другая история. Сначала докончим вашу.

— Уверяю вас, моя история лишь следствие.

— Ну… О мертвых не говорят плохо.

— Почему? Они же не слышат вас.

Снова безжалостная логика. Нет, определенно не женственна. Как искушена в словесной игре! Даже в этом доме, где слова то и дело становились оружием, с которым все умели ловко обходиться, она без затруднений вела беседу.

— Вы чувствуете себя обманутым?

— Я и был обманут. Все мы были обмануты. Все досталось вам, — напомнил он ей. — В том числе и его долги. — Затем чарующе добавил:

— Считайте меня накладным расходом.

— Сомневаюсь, могу ли я себе это позволить, — ответила Элизабет, чуть улыбнувшись.

— Не можете не позволить. — Это прозвучало как предупреждение, краткое и мрачное. Затем он продолжал с любопытством:

— Правда ли, что вы выросли в приюте?

— Да.

— Но вы не всегда были такой, как сейчас?

Она поняла, что он имеет в виду.

— Нет.

— Выучились?

— Вся сила — в знании.

— Нет. В деньгах.

Он сел поглубже, чтобы видеть ее профиль. Он был само совершенство. На фоне горящих в камине яблоневых поленьев — хотя нужды в этом не было, Хелен всегда настаивала на том, чтобы разжигали камин, — ее профиль казался вычеканенным на монете.

— Вы должны выглядеть, как Рапунцель, когда распустите волосы, — заметил он, глядя на тяжелый узел волос на ее затылке. — Вы когда-нибудь распускаете волосы?

— При случае.

— Случай найдется! Мальборо, как вы видели, первоклассное место для подобных случаев…

— Это изумительно красивый дом.

— А вы — изумительно красивая женщина.

Никакой реакции.

— Вам, разумеется, уже не раз это говорили.

Ее голос нисколько не изменился:

— Мое лицо было моим богатством, пока я не унаследовала этого.

Сука! Но есть же способы укрощать и таких.

Дверь отворилась, и в комнату легким и быстрым шагом вошла Касс, одетая в платье, явно купленное на какой-то распродаже старья.

— О!.. Вы начали без меня, — запротестовала она.

И голос, и взгляд выдавали ее живейший интерес.

— Боже упаси! — Дан встал с места с готовностью и, что удивительно, с облегчением. — Ты ведь у нас душа общества… — Он налил ей мартини, и она, выпив бокал одним глотком, протянула его за другой порцией.

С полным бокалом в руке она устроилась на диване, стоявшем напротив, достала сигареты, придержала руку Дана с зажигалкой.

— Ну, что новенького? — спросила она, выдыхая дым. — Кроме мисс Шеридан, конечно.

— Я чем-то беспокою вас? — вежливо спросила Элизабет.

Касс фыркнула.

— Вы чересчур невозмутимы.

— Слишком сильные эмоции неприятны, наподобие холодного чая или теплого пива.

Касс уставилась на нее.

— В этом вы правы.

Еще одна уступка. Ну же, Касс, подумал Дан.

Давай. Срежь ее хорошенько.

— Возможно, я ошибаюсь, — сказала Элизабет, — но таково мое мнение.

— Которых у вас, разумеется, полный набор, — сладко протянула Касс, — и согласно которым вы живете сами.

Женщины смотрели друг на друга. Глаза их горели.

Дан наблюдал со стороны. Это может оказаться довольно забавным, подумал он, но тут же нахмурился, взглянув на Элизабет. Впервые он заметил на ее лице проблеск интереса. Глаза Дана смотрели то на одну, то на другую. Возможно ли? Он снова присмотрелся к Элизабет. Так это больше похоже на дело…

Элизабет начала разговор.

— Мистер Грэм сказал мне, что вы проработали с моим отцом тридцать лет.

— Это правда, — ответила Касс с большим достоинством.

— И что вы знаете об Организации Темпестов больше, чем кто-либо другой.

— Касс и есть Организация, — вставил Дан.

— И поэтому вы не одобряете, что отец оставил ее мне?

— Не одобряю! Да это все равно что поручить шестилетнему ребенку пост президента США!

Дан сдержал ухмылку. Продолжай в том же духе, Касс, мысленно подбадривал он ее.

— Возможно, он справился бы лучше, чем некоторые из тех, кто занимает высокие посты.

Перепалка продолжалась, Дан посматривал то на одну, то на другую.

— Касс, как всегда, драматизирует. — Дану страшно нравилась их стычка.

— Драматизирует! Да никакому драматургу и не снилось ничего подобного!

— Но это все же не причина для того, чтобы допускать худшее.

— Допускать? Что вы имеете в виду?

Ну, замечательно, молча наслаждался Дан.

— Вы не правильно рассуждаете, — спокойно объясняла Элизабет.

— Какого черта! Как ни рассуждай, все пути ведут к пропасти, и придется мне прыгать! — Она взглянула на Элизабет. — Назовите хоть одну причину, которая остановила бы меня.

Элизабет назвала.

— Я.

Выражение лица Касс заставило Дана прикусить губу.

— Боже, до чего вы уверены в себе!

— А у меня больше никого нет.

— Не по моей вине!

— Я не обвиняю вас. Но и вы не выносите мне приговора, не выслушав.

— В чем же будет состоять ваше заявление? — мгновенно отреагировала Касс. — Попытка самозащиты?

— Нет. Попытка изложить собственный интерес.

Я должна позаботиться о себе.

— Вы замечательно преуспели в этом!

Между женщинами шла настоящая схватка. Дан с удовольствием наблюдал. Можно надеяться, что Касс рассчитается с ней за то, что Дан до сих пор еще считал своими деньгами.

— Почему бы нам не поговорить обо всем? — спокойно спросила Элизабет. — Выложим карты на стол…

— Не надо! — воскликнул Дан, изображая испуг. — Касс опасный противник в покере.

— Здесь нечего терять, — продолжала Элизабет, — все давно потеряно. — Ее улыбка была холодной. — При мне вся эта кутерьма прекратится на деле…

Касс снова застыла в изумлении, затем чувство юмора возобладало у нее над всеми остальными.

— Боже, — сказала она, — вот так шутка!

— Да, все это довольно смешно… как вы только что сами заметили, — последовал невозмутимый ответ.

— Кто же смеется? — горько спросила Касс.

— Мне превозносили вас как даму, в высшей степени обладающую здравым смыслом, — терпеливо продолжала Элизабет. — Почему бы вам не прибегнуть к нему?

— Что общего у здравого смысла и совершенно дурацкой ситуации?

— Тут-то он как раз кстати.

Касс, озадаченная, смотрела на Элизабет. Вот это действительно противник.

— Чего вы хотите? — спросила она прямо.

— Информации… Я многое хочу узнать… Мне хотелось бы также воспользоваться вашим опытом.

Во взгляде Касс мелькнул ужас.

— Для чего?

— Чтобы руководить Организацией, разумеется.

«…Только что окончились очередные наши игры, — писал Дейвид, продолжая письмо. — Атмосфера несколько напряженная, как ты легко можешь вообразить. У Касс скорбная мина, Дан, напротив, выглядит, как будто на обед съел пинту взбитых сливок, Хелен движется как марионетка. Благодарение Богу, у нас есть Харви! Хелен меня беспокоит. Она смотрит на Элизабет как кролик на удава. Завороженно и испуганно…

Не сводит с нее глаз. Но как бы там ни было, она одна не истекает кровью. От Касс я знаю, что Дан потерпел неудачу, но, что гораздо серьезнее, опять же, если верить Касс, — наша сводная сестрица собирается руководить Организацией. Касс просто взорвалась. Кстати об играх и развлечениях. Она, конечно, олимпийский чемпион во всем этом, Дэв. Да, похоже, она сошла прямо с Олимпа. Есть что-то нечеловеческое в ее красоте… в ней самой. Она не подвластна человеческим слабостям, не знает ни слез, ни сомнений. Да, песенка наша спета, но жизнь кое-как влачится…»


Когда на следующее утро Харви вошел в Южную гостиную, он застал там только Касс, мрачную, окруженную облаком сигаретного дыма.

— А где все? — удивленно спросил он.

— Прячутся!

— Ну же, Касс… — Но он понял, что придется завтракать наедине с Кассандрой.

Он направился к буфету освидетельствовать, что лежит на серебряных блюдах. Напевая что-то себе под нос, он щедро наложил на тарелку нарезанный ломтиками бекон, яичницу, грибы, помидоры и крошечные сосиски. Увидев его тарелку, Касс спросила:

— Что, приговоренных принято кормить плотно?

Харви брал нож и вилку и ответил не сразу.

— В самом деле, Касс, это не конец света.

Касс фыркнула.

— Ты настроена ждать самого худшего, верно?

— Что значит — ждать?

Он протянул чашку, чтобы Касс налила ему кофе.

— Что, Дану не удалось добиться того, чего он ожидал?

— Это прежде всего его ошибка — чего-то ждать.

Ему просто доставляет удовольствие делать то, чего ты не ждешь. К примеру, вести себя, как будто ничего не случилось.

— Ничего и не случилось, — сказал Харви, как бы не понимая, о чем она.

— Я говорю не о Дане, и ты прекрасно это знаешь!

— А я о нем. Меня просто в жар бросает, как я подумаю, что он на этом не остановится!

— Никакой твой жар не удержит его от новых и новых попыток!

Харви посмотрел на нее.

— Да, мы оба знаем, что он способен на все, и на шантаж, и на кляузы — но где речь идет о Элизабет Шеридан…

Касс сердито взглянула на него.

— Мне она вовсе не кажется этакой Красной Шапочкой, которую ты привел из леса домой!

— Только не говори, что она тебя испугала.

— Я вся в шрамах от ее выпадов. Она совершенно не человек. Способен ли кто вывести ее из себя? Да у нее в жилах не кровь, а машинное масло!

— А ты разве такая уж мышка? Робкое существо, сбитое с толку, не способное слова сказать? Легкая добыча для Дана, которую и Марджери повергнет наземь, и Дейвид использует для своего дружка Дэва? Ты бы хотела видеть свою драгоценную Организацию в руках этакой наивной девочки? Мне всегда казалось, что тебе больше по нраву иконоборцы, а не идиоты!

— Кто?

— Те, кто не верит в изображения божества.

— Что значит — верить? Она сама — воплощенное божество.

Харви вздохнул, аккуратно, как благовоспитанный мальчик, отложил нож и вилку.

— Касс, какая бы она ни была, мы все должны привыкнуть к ней. Она останется здесь.

— Но не тогда, когда на нее насядут все эти парни, которые добиваются только собственной выгоды! Посмотрим, как она выдержит в этих джунглях!

— Меня удивляет, что ты не хочешь признать мисс Шеридан здешней обитательницей.

Касс нахмурилась.

— Не понимаю тебя! Готова спорить, что ты потираешь руки от удовольствия, глядя на весь этот абсурд!

Разве нет?

Харви внимательно посмотрел на нее.

— Во всем этом деле я жалею лишь об одном. Дом должен был достаться Хелен.

Касс вскинулась как норовистая лошадь.

— Ни черта не должен Не отделяй овец от козлищ, Харви. Мы тут все при рогах. Хелен тоже с изъяном, как и все мы, потому Ричард отверг и ее!

Харви поднялся, пылая, подобно Юпитеру, праведным гневом.

— Как ты смеешь! — прогремел он с побелевшими от ярости губами и раздувающимися ноздрями. — Я не позволю тебе ставить Хелен на одну доску со всеми этими сомнительного происхождения недотепами, так называемыми членами семьи!

— Плевать мне на твои позволения! Она была здесь и не мешала всему этому происходить! Она, как и мы, пыталась приукрашивать действительность!

— У Хелен более широкие взгляды. Она исполняла свой долг!

— Ну да! И собака свой долг знает! Не выгораживай ее, пожалуйста. Она была вместе со всеми — ну, может быть, только закрывала глаза и затыкала уши!

Касс выплескивала ярость и огорчение, скопившиеся со времени появления Харви с Элизабет Шеридан на пороге Синей гостиной.

— Разве не она смотрела, как Марджери, словно белую рабыню, продавали то одному, то другому? Разве не она знала, как Дан преуспел в гнусных науках, преподанных ему Ричардом? Разве не она умыла руки и отошла в сторонку, наблюдая, как талант Дейвида растрачивается впустую? Конечно, она, Хелен Темнеет? Ты просто подлый сноб, Харви. Ты считаешь, что быть Темпестом по рождению значит обладать божественными правами — даже если ты темпестовский ублюдок!

Ричард счел ее лишенной прав, поэтому отверг наряду с остальными!

— Я не желаю сидеть здесь и слушать это! — Харви в гневе вскочил.

— Тогда стой, но, клянусь Богом, тебе придется выслушать меня!

Касс тоже поднялась, и они оба с яростью перебрасывались репликами над накрытым для завтрака столом.

— Нет никаких причин делать для Хелен исключение только потому, что она принадлежит к Темпестам, и будь я проклята, если допущу это!

— Именно потому, что она из Темпестов! — орал Харви. — Думаешь, я стану заступаться за всех этих прихлебателей? Да эти пиявки не стоят чеков, выписанных на их имя! Я хочу напомнить тебе, что своим наследством Элизабет Шеридан обязана и самопожертвованию Хелен, а не только капризу Ричарда!

— Что же он не оставил дом ей?

— Потому что знал, это единственное, чего она хочет.

— Он также знал, что деньги — единственное, чего хотят все остальные, и не оставил им ничего! Никаких исключений, Харви! Помни, я наряду с тобою душеприказчица Ричарда, возможно потому, что он прекрасно знал — ты способен нарушить все правила и законы, чтобы дать Хелен то, чего, по твоему Мнению, она хочет.

— Чего она заслуживает!

— Она не заслуживает ничего — ровно столько ей и оставил Ричард! А она, как ты совершенно справедливо подчеркиваешь, — его собственная сестра! Факт остается фактом, она знала, что происходит вокруг, и не вмешивалась!

— Думаешь, она от этого не мучилась?

— Я иногда мучаюсь несварением желудка, но я тогда принимаю меры! А она не делала ничего! Она так ранима, что происходящее могло оскорбить ее! Я знаю, она страдала под властью Ричарда, как и все мы, но именно она шла впереди со знаменами и барабанным боем, со всеобщей лестью и низкопоклонством! Если привыкнуть пить вино каждый день, трудно перейти потом на простую воду, но это не меняет факта, что Хелен должна была исполнять свой долг по отношению к людям, а не к имени и традиции!

— Хелен гордится, что принадлежит к роду Темпестов! Это единственное, что ей дорого, кроме Мальборо.

— В задницу гордость и традиции! Ее братец плевать хотел и на то, и на другое!

— Хелен ценит свою историю — кто она и из какого рода!

— Мне известно, кто она. Трусиха! Пора оставить прошлое позади и решиться увидеть настоящее! Может быть, тогда она поймет, что ее брат взорвал его!

Харви подул, чтобы разогнать сигаретный дым.

— Как ты смеешь! Хелен Темпест никогда ни от чего не бежала! Она просто была связана обстоятельствами своего рождения, своими обязанностями и состоянием здоровья!

— Черт возьми! Единственное, что она выполняет, это обязанности по отношению к дому. К кирпичам и известке, Харви! Она предпочитает их людям… тебе!

И тем самым душит всякую эмоциональную жизнь, какая у нее могла бы быть… могла бы быть с тобой!

Лицо Харви побелело и застыло. Касс вступила в запретные области.

— Я не стану продолжать перепалку с тобою! Ты зашла слишком далеко. Мы не тем занялись, нам надо держаться вместе, а не расходиться в разные стороны!

— Уже поздно! Связь порвана, и сейчас каждый сам по себе.

— Тем не менее это не дает тебе права нападать на женщину, от которой ты не видела ничего, кроме доброты и участия. Я поражен, Касс. Чтобы ты, именно ты, из всех обрушилась на беззащитную женщину…

— Но ты ведь не пощадил меня, правда? Ты сказал, что я всего лишь служащая… как быть с этим?

Слишком поздно Харви понял, насколько его реплика задела ее.

— Если я обидел тебя, прошу прощения. Это не было намеренно. Я просто придерживался фактов…

— Разве я придерживалась чего-то другого?

Они скрестили взгляды.

— Давай оставим попытки переубедить друг друга, — сказал Харви ледяным тоном.

Мгновенно, точно открыли клапан, гнев Касс улетучился. Нрав у Касс был крутой, но гнев ее проходил быстро.

— Я знаю, что Хелен значит для тебя, — сказала она. — Но Ричард ясно показал, что она значила для него, поставив ее в один ряд с нами, неудачниками.

— И это самое несправедливое!

— Всем нам нанесены раны, — вздохнула Касс.

— Зачем же ты тогда хочешь ранить Хелен еще сильнее?

У Харви были свои претензии. Хелен Темпест была его слабым местом. В его глазах она всегда выглядела совершенством, он никогда не судил о ней, как о других.

— Хорошо… — вздохнула Касс. — Давай, как ты и сказал, оставим попытки переубедить друг друга и не будем больше спорить.

— Я с самого начала не хотел этого, — язвительно заметил Харви. — В любом случае, нам сейчас следует подумать о том, что может подумать она…

Касс говорила по телефону и услышала, что дверь за ее спиною отворилась. Она повернулась на вращающемся стуле. Это вошла Элизабет Шеридан. Касс показала ей рукой на стул рядом со своим письменным столом.

— ..Мне не важно, какого черта ты думаешь, Макс, говорю тебе! Оторви задницу от стула и действуй… да, могу. К твоему сведению, я в числе душеприказчиков Ричарда… Нет, не знаю — это закрытая информация.

Да, тебе придется ждать, как и всем остальным. Пока руковожу я — понятно?

Слушая верещание в трубке, она потянулась за сигаретой.

— Не беспокойся о Роджере! — прервала она. — К четырем часам я жду звонка от тебя и хочу знать, что все сделано. Мне также нужны подписи, слышишь? Хорошо, пока. Сделай все, что надо, Макс. Непременно! — Она положила трубку. — Все еще пробуют увильнуть. Чем скорее я снова начну работать, тем лучше.

— Как раз об этом я хотела с вами поговорить.

— Да? — спросила Касс.

— Я хочу, чтобы вы рассказали мне об Организации.

Касс откинулась на спинку стула.

— Зачем?

— Я собираюсь руководить ею.

— Не может быть.

— Это необходимо.

Их глаза встретились.

— И вы хотите, чтобы я научила вас, как это делается? — спросила Касс.

— Вы единственная, кто может это сделать. — Это была не лесть, а чистая правда. Но Касс нелегко было убедить.

— Вы думаете, этого хватит? Несколько лекций, несколько домашних заданий, реферат по теме, и я ставлю вам по всем предметам «отлично»?

— Не понимаю, почему бы и нет. В школе я всегда получала «отлично».

— Организация Темпестов — не институтская аудитория, — заметила Касс, сопровождая свои слова уничтожающим взглядом.

— В этом я не сомневаюсь. Я знаю, для этого нужно время и серьезная работа. Но времени у меня много, а работы я не боюсь. Так что почему бы не попробовать?

— В самом деле, почему?

— Ведь он оставил все это мне.

— Вот именно.

— Вы не можете смириться с этим?

— И имею на это полное право!

— Но ведь вы руководили ей, правда? Если вы сумели, почему бы не суметь и мне?

Касс была повержена, но не сдалась.

— Я знаю, как это делать!

— Так научите меня. Разве вам не хочется стоять за моим троном? Мадам де Помпадур таким образом правила Францией, как вам известно. По словам мистера Грэма, вы до тонкостей знаете, как управлять Организацией. Я хочу, чтобы вы поделились со мной этой информацией.

Касс не сводила с нее глаз:

— Боже, вы это серьезно?

— Я всегда говорю серьезно.

Касс верила ей. В этой непреклонности чувствовалась правда. Она побарабанила по столу обкусанными ногтями и на короткое время задумалась.

— Да, — сказала она. — Без меня вам, конечно, не справиться. Я пробыла рядом с Мастером тридцать лет.

Черт, ведь это я помогала ему создавать Организацию…

Теперь, когда он умер, Организация — это я.

— Нет, — поправила Элизабет, — это я.

Глаза их встретились.

— Если отец бросил мне эту перчатку…

— Сделанную на заказ, — ввернула Касс. — Она слишком велика для вас!

— Что ж, значит, мне придется пригнать ее по себе.

Элизабет, как хороший игрок в теннис, мгновенно отражала удары. Восхищение Касс росло, заглушая доводы здравого смысла. В конце концов, думала она, мы сможем составить неплохую команду… Мои знания и опыт плюс ее энергия. Но будет множество подводных камней, а многие начнут кидать эти камни в нас. И так чертовски многому надо научиться… Она рассеянно почесала за ухом.

— Я быстро обучаюсь, — сказала Элизабет. — И так как мистер Грэм сказал, что я пробуду здесь наверняка несколько недель, а то и месяцев, до утверждения завещания, я вполне могу употребить это время с пользой.

Касс поежилась. С одной стороны, она была польщена. Ей требовалось что-то, что могло бы залечить раны, нанесенные Ричардом. И в мрачных глубинах, где она пребывала в последнее время, перед ней во тьме забрезжил свет.

Разве не этого она хотела? Да… но… Она определенно хотела, чтобы это выглядело иначе. Но кто сказал, что можно заполучить все? И разве она не оставалась ни с чем? Даже вспоминать об этом больно. Нечего ждать чуда, даже доброе слово многое значит… Не валяй дурака, Касс, уговаривала она себя. Это же карт-бланш, черт возьми. До тех пор, пока она не научится, ты будешь руководить всем… это даже лучше, ты сможешь направлять руль, куда захочешь… Боже, подумала она, предложение кажется все лучше с каждой минутой. Да, она знает, что делает… зато я знаю все об Организации…

— Вы бы не стали делать мне предложение, от которого я могу отказаться?

— Да. Потому что я знаю, что вы не откажетесь. Не сможете. Ведь у вас больше ничего нет.

Касс задохнулась от злости. Кровь прихлынула к сердцу. Она посмотрела в зеленые глаза, так похожие и непохожие на отцовские. В них не было откровенной жестокости, только правда, только деловитость. Всегда ты спешишь, рассердилась она на себя. Ну и глаза, просто рентгеновские лучи. Она чувствовала, как пульсирует кровь в висках, крепкие зубы прикусили несдержанный язык. Брось ты свою чрезмерную восприимчивость, уговаривала себя Касс. Иначе всегда будет что-нибудь саднить.

— Так как же? — терпеливо спросила Элизабет. — Может быть, нам начать с самого общего описания… с размеров и границ…

Да, как мне только что показали границы для меня, думала Касс в расстройстве. Но, Боже, до чего ловка!..

Ее восхищение талантом возобладало над всеми прочими чувствами. Она видит это прекрасно. Что еще важнее, она понимает. И ведь это только начало. В этом нет сомнения, думала Касс. Под красивой внешностью скрывается компьютер, и она получает удовольствие от пользования им. Любая нормальная — да, нормальная — женщина стала бы пересчитывать деньги, осматривать доставшуюся ей собственность, проверять столовое серебро. Но не эта. Не прошло и двух суток, как она здесь, а она уже хочет знать, и не сколько, а почему. Да, вздохнула она про себя. Как сказал Харви, лучше иконоборец, чем идиот…

— Так да или нет? — настаивала Элизабет.

Касс улыбнулась.

— Вы правы. От этого предложения я не могу отказаться.

— Прекрасно. — Ни улыбки, ни поздравлений. — Мы можем начать сразу же?

Касс понимала, что потерпела поражение.

— Хорошо… Обратимся к первоисточнику.

На стене, у которой стоял ее письменный стол, висела в рамке карта мира, занимая ее почти целиком. Касс нажала маленькую красную кнопку, обозначавшую Темпест-Кей, и карта сдвинулась, открыв просторную солнечную комнату, дальняя стена и потолок которой были стеклянными и давали возможность видеть великолепный пейзаж — сады, спускающиеся к голубому морю.

— Раньше использовалась как оранжерея, — кратко объяснила Касс. — Теперь здесь центр связи и офис… — Она обвела рукой строй электронного оборудования. Процессоры, электрические машинки, телексы, радиотелефонная связь, бюро для хранения документов; один большой письменный стол, совершенно пустой. — Ричард писал мало… но часто пользовался телефоном. Все документы хранились в его мозгу.

На письменном столе находились пресс-папье, лоток с карандашами и ручками, часы, настольный ежедневник, вечный календарь. И никаких бумаг.

— Офис президента? — спросила Элизабет.

— Да, можно так сказать… Хотя его офис всегда был при нем — ему хватало листка из блокнота во внутреннем левом кармане.

За столом висела карта, похожая на ту, что была в офисе Касс, но вся усеянная крошечными стеклянными кнопками.

— Что это? — спросила Элизабет, приглядываясь к ним.

Касс наклонилась, нажала кнопку на панели справа от стола. Мгновенно стеклянные кнопки зажглись.

— Красные означают производство, синие — распределение, желтые — склады, зеленые — продажу.

Это дает картину распространения учреждений Организации.

— Потрясающе, — прошептала Элизабет. Она обошла стол, выдвинула стул, который выглядел как наброшенный на жердочки кусок мешковины, и села.

— Удивительно удобно, — сказала она через минуту.

— Он изготовлен по специальному заказу… — Голос Касс прервался. Вид дочери Ричарда в его кресле сильнее всяких мрачных предчувствий напомнил Касс о том, что случилось. Такова была реальность, и если Касс не будет осмотрительной, ей останется только плакать на могиле. Все и вправду изменилось, сделалось другим. Ей нужно привыкать к этому.

Горько вздохнув, она взяла свой стул. Этот, по Крайней мере, был тот же самый, давал иллюзию постоянства, казался защитой от появления Элизабет.

— Прежде всего вам нужно понять и представить размеры Организации. Она огромна. Более трехсот отдельных компаний объединены в многонациональный конгломерат. Чистая прибыль в прошлом году составила 5 миллиардов долларов… — Она ждала хоть какой-то реакции на эти цифры. — Доход в 5, 5 миллиарда получен от торговли объемом в 79 миллиардов. У нас пятьдесят отделений, представляющих собою самостоятельно управляемые независимые объединения, подчиненные каждое собственному центру. Мы производим собственную сталь из руды, добытой на собственных рудниках, чтобы строить свои корабли; мы выращиваем хлопок и обрабатываем его на собственных фабриках; выращиваем деревья, чтобы производить собственную бумагу, добываем уголь из собственных шахт, чтобы сжигать в наших печах. Мы занимаемся не только производством, но и снабжением; страховкой, банковским делом, туризмом, собственностью, отелями, но в качестве совершенно частного бизнеса. Ваш отец был очень светским человеком, но Организация — не светское общество. У нас нет партнеров, с которыми надо считаться, нет никаких посредников, мы не объявляем дивидендов. Организация принадлежала вашему отцу.

Целиком. Теперь она принадлежит вам. Ею управляет Трест, Темпест-трест. Ричард предвидел, каким образом правительства будут грабить большой бизнес в пользу своих стран. Именно поэтому Организация была создана здесь, на Багамах. Она совершенно независима…

— И сама себе закон?

— Нет, конечно, нет! Мы платим налоги, которые здесь, на Багамах, не так велики. И, если вы не знаете, Харви не единственный юрист Ричарда, он возглавляет целый отдел.

Касс села. И услышала вопрос Элизабет, который совсем сбил ее с толку.

— Как вы оказались в Организации?

Удивленная, не ожидавшая от Элизабет Шеридан никакого интереса к людям, Касс ответила:

— Шла война. Ваш отец служил в британской армии. Меня направили к нему секретарем, когда он руководил лагерем для перемещенных лиц в советской зоне. И как он справлялся! Прирожденный организатор! — Глаза Касс сверкали. — Ничто не ускользало от его контроля. Когда война окончилась, он спросил, не хочу ли я работать с ним в мирное время, и рассказал мне о своих планах создания Организации. Он предложил мне место в первом ряду, откуда можно было видеть, как на глазах создается история, и с тех пор я не покидала этого места.

— Какой он был?

— Он был гений. — Касс произнесла это без колебаний. — У него был талант делать деньги, какого я не встречала ни прежде, ни потом. — Вдруг Касс вскочила. — Как же я не подумала раньше. Ведь есть документальный фильм!

— Документальный фильм?

— Ну да, фильм, который сделал Дэв… Вы поймете из него за полтора часа больше, чем если я буду неделю рассказывать. Да вы, наверное, слышали о нем. Он завоевал на Венецианском фестивале в 1960 году первый приз среди документальных фильмов.

— Нет, я не знаю этого фильма. Но другие его фильмы я видела… Ведь вы говорите о Дэве Локлине?

— О ком же еще!

— Вы знаете его?

— Знаю его? — Касс закинула голову и рассмеялась. — Я люблю его! Он замечательный! И он ближайший друг Дейвида и в то же время кумир Ньевес. А этот документальный фильм включен в курс Гарвардской школы бизнеса. Это классика!

— А разве остальные не классика?

— В художественном смысле — безусловно. В коммерческом — нет. Они не дали никакого дохода. Только получили признание критики… Но давайте я устрою просмотр. — Она сняла трубку внутреннего телефона.

— Здесь?

В первый момент Касс была удивлена, затем улыбнулась. Конечно, откуда ей знать. Да, ей придется еще ко многому привыкнуть.

— У нас здесь есть собственный кинозал. Прямо в доме, человек на пятьдесят. Вы любите кино?

— Очень.

— Тогда вам понравится. Это просто замечательно… — Касс быстро переговорила по телефону, организовав просмотр попозже утром. — Через час, хорошо? — спросила она, кладя трубку.

— Хорошо. Расскажите мне еще об Организации — и о Темпестах. Они живут, как короли, правда? И как королей, нумеруют главу дома…

— Да, этот остров, конечно, их королевство. Но о семье вам лучше расспросить Хелен. Она — живая история их рода.

— А люди, которые живут здесь?

— По большей части это потомки рабов, которых Темпесты привезли с собой из Вирджинии, только здесь рабов нет. Они живут и работают на Темпестов по собственной воле, они хорошо зарабатывают здесь.

В глазах Элизабет промелькнул проблеск интереса.

— Интересно, как они примут меня?

— Трижды в день, запивая водой!

Элизабет Шеридан рассмеялась.

— Меня гораздо лучше принимать прямо.

— Да, это в вашей манере, — признала Касс.

— Помните старое изречение: «Честность — лучшая политика»?

— Конечно… если можешь позволить себе страховку.

Обе рассмеялись. Касс стало легче. Оказывается, ей можно сказать, что хочешь, и она отлично парирует.

Касс обожала словесные поединки. В таком доме, как Мальборо, в такой семье, как эта, слова расценивались как оружие. Против Ричарда Темпеста это оружие было единственным. Даже Дейвид, тугодум и человек более чувствительный, чем можно подумать по его виду, научился быстрому обмену репликами. Иногда, если ты не успевал увернуться или ответить тем же, то оказывался под градом сыпавшихся насмешек. Эта же, несомненно, научилась защищать себя уже давно. Как имел случай убедиться Дан вчера вечером.

Как будто читая мысли Касс, Элизабет спросила:

— А присутствующие члены семейства? Как насчет них?

Касс удивилась.

— Как насчет них? Мне казалось, вы хотите узнать только об Организации.

— Организация содержит их, не так ли? Деньги на их содержание идут из полученной прибыли.

— Ну да…

— А как я поняла из намеков мистера Грэма, ожидается, что я продолжу выплачивать им содержание.

Касс пожала плечами.

— Это только ваше дело.

— И, разумеется, их. Все они получили массу сведений обо мне. А если я должна давать деньги, то хотела бы знать, для чего.

Касс скрылась в облаке дыма. Доносительство было ей не по нраву, но Элизабет имела право знать.

— Что вы хотите узнать?

— Как они стали частью семьи, кто были их матери…

Касс вздохнула свободнее. В разговоре о давно умерших людях нет ничего плохого.

— Эми Боскомб была вдовой американского офицера, с которым Ричард познакомился на войне и который погиб в Арденнах. Она была милая. Конечно, ей было не по себе в Мальборо, но ради Ричарда она бы согласилась жить где угодно. У нее было больное сердце, и в 1951 году она умерла. Затем, в 1957 году, второй миссис Темпест стала Анджела Данверз. Она была так называемой «актрисой». Необыкновенно красивая и удивительно неразборчивая. Дан похож на нее внешне. Она погибла в авиакатастрофе в 1964 году… — Касс прервала рассказ, чтобы зажечь новую сигарету. — Насколько вы сблизились с Даном? — спросила она между прочим.

— На расстояние вытянутой руки.

— Прекрасно. Никогда не пускайте его к себе в постель. Он лучше всего — и хуже всего — именно там.

Он будет развлекаться с вами, а сам в то же время прикидывать, на какую сумму выставить вам счет. Имейте в виду… — Касс насмешливо улыбнулась. — Во всяком случае, вы знаете цену деньгам. Остерегайтесь его, — прямо посоветовала она. — Он может оказаться опасен.

— Он старался быть очаровательным.

— Конечно, он может просто зачаровать человека, чаще всего злыми чарами. Под внешней мягкостью у него скрыта жестокость, но мне думается, такое детство, как у него, испортит любого. Его отец — Уэнтворт Годфри, гонщик — разбился, когда Дану было шесть, оставив Анджеле одни долги. Единственное, чем она могла воспользоваться, чтобы прокормиться, была ее внешность и очень средние актерские данные. Именно благодаря внешности Анджелу содержали… Она буквально переходила из рук в руки, пока не встретила Ричарда.

— А Боскомбы?

— Это армейское знакомство Ричарда. Американская глубинка, средний класс. Тоже без особых денег.

И богатство пошло им не на пользу, а лишь способствовало их порокам. Марджери помешана на сексе и азартных играх, а Дейвид — пьяница.

Касс рассказывала сжато. Без всяких полутонов, но у нее было ощущение, что Элизабет Шеридан склонна видеть все в ярких основных красках.

— Амисс Арден?

— Она больна. Очень больна. Я звонила сегодня утром в больницу, и Луис Бастедо не разрешил навестить ее. Она все еще в глубоком шоке. — Касс покачала головой. — Матти очень эмоциональная дама. Ричард был… — Она развела руками. — Это большой удар для нее.

— Она великая певица.

— О, да… и настоящая примадонна во всех отношениях. — Касс помолчала. — Что вы собираетесь делать с ними со всеми?

До сих пор она ощущала себя орудием Элизабет.

Пришло время проявить себя.

— А что бы вы предложили?

— Содержать их — буквально, я хочу сказать. Если вы собираетесь руководить Организацией, у вас всего будет предостаточно, вы и не заметите этих крох.

— Какой величины эти крохи?

— Полмиллиона долларов в год каждому.

Брови Элизабет поднялись.

Касс сардонически улыбалась.

— Марджери может спустить их за один раз, для Дана это гроши, а для Дейвида — возможность потратиться на очередной фильм Дэва…

— А как мисс Темпест?

— Деньги ее волнуют меньше всего. Мать оставила ей неплохой постоянный доход.

— Кто управляет Мальборо?

— Мальборо-трест, которым она руководит.

— И делает это выше всяких похвал.

— Она этим живет, — просто ответила Касс.

— А граф?

— Справляется сам.

— Ньевес?

— Опять же — на ваше усмотрение.

— Понимаю… — Элизабет тихонько качалась на стуле. — С какой регулярностью выплачивается содержание?

— Поквартально переводится на их счета, но только вы не можете ничего подписывать, пока завещание не утверждено. До тех пор не утверждены и ваши права.

— Кто же тогда может подписывать?

— Я. И Харви, — ответила Касс с ядовито-сладкой улыбкой. — Кстати, до утверждения вы вообще не можете ничего делать. Все зависит от этой официальной бумаги.

— А если мне понадобятся деньги?

— Вы сможете получить их — но не из наследства.

У Хелен всегда бывает свободных несколько тысяч долларов… А зачем вам нужны деньги? Здесь все есть.

Элизабет резко выпрямилась на стуле.

— Действительно. А теперь, наверное, мы можем посмотреть фильм Дэва Локлина?

— Ты караулишь, пока я смотрю, — приказал Дан Марджери.

— Все в порядке, — пожала плечами Марджери. — Она закрылась с Касс, они до обеда не появятся… Кстати, что мы ищем?

— Все, что сумеем найти. Помнишь, Ричард учил нас: знай своего врага? А она — наш враг.

Он окинул взглядом просторную спальню.

— Ну, давай. Займись гардеробной, а я — ящиками комода.

Там лежало белье. Цвет — телесный, магазинная этикетка — «Маркс и Спенсер». Бюстгальтер размера 38В, колготки — 10L, экстра-длинные. Множество джемперов — тоже «Маркс и Спенсер». Перчатки, шарфы. Ночных рубашек не было. Ясно, спит голышом. В одном из ящиков он обнаружил маленькую коробочку, обтянутую красной кожей. Внутри лежали украшения, не очень много. Жемчужные серьги, которые она уже надевала — настоящие, как он убедился, другие — с настоящими бриллиантами — небольшими, но чистой воды. Золотые часы от Картье. И чудное кольцо, состоящее из оправленных в золото разноцветных камней. Старинное, скорее всего викторианское. Камни сидят глубоко, не поднимаются над оправой. Малахит, изумруд, лазурит, аметист, яшма. Нашла, наверное, в какой-нибудь антикварной лавке. Надо же, рекламирует «Безупречный Макияж», а сама мажется совсем другой косметикой — для чувствительной кожи. В ванной едва начатое мыло «Герлен», понятно, что лицо им не моет. И это действует. Кожа у нее сказочная. Паста самая обычная, зубная щетка с жесткой щетиной. Никаких пузырьков с лекарствами.

— Нашел что-нибудь? — заглянула Марджери.

— Ничего особенного. А ты?

— Она шьет себе сама, носит туфли седьмого размера. Дивная крокодиловая сумочка. А что в ящиках?

— Белье, драгоценности, ничего стоящего.

— Никакого дневника, писем, фотографий?

— Ничего. Давай-ка взглянем в ее багаж.

Чемоданы стояли на полках гардеробной. Пустые.

— Проклятье!

— А чего ты ждал? — огрызнулась Марджери.

— Что-то должно быть. Всегда что-то есть. Нужно только обнаружить это. Не здесь, конечно. Надо покопаться в ее прошлом.

— В Лондоне?

— Везде… и чем скорее, тем лучше. Харви вот-вот подаст завещание на утверждение. Он торопится.

— А я, думаешь, нет? — сердито сказала Марджери.

— Предоставь все мне.

— Ну уж нет! Мне это грозит не меньше, чем тебе! — И даже больше, подумала она, вспомнив об Андреа, которого она не переставала желать ни на минуту. — А что именно ты ищешь?

— Что-то, что можно употребить как рычаг, при помощи которого мы поможем ей освободиться от значительной части наследства.

— Шантаж? — расцвела Марджери. В этом Дан был мастером.

— Разумеется! — Дан обшаривал глазами комнату. — Мне кажется, нам надо заняться этой нераскрытой тайной. Ее маменькой.

— Но ведь она умерла.

— Именно… как? И где? И почему? И что она была для Ричарда? Почему все досталось именно ее дочери?

Здесь нужно узнать массу сведений. Надо точно узнать, кто она. Я думаю, обнаружатся весьма интересные вещи…

Дан быстро прикидывал.

— Вот что мы сделаем. На следующей неделе я должен ехать играть в поло в Хамильтоне по давнему уговору. Под этим предлогом я и исчезну. Ты выдумаешь свою историю. Хотя нет, скажи правду. Скажи, что устала, что сейчас нет причин торчать здесь, скажи, что возвращаешься в Италию. Но сама встреться со мной в Лондоне, в доме. У тебя сохранился ключ?

— Конечно.

— Прекрасно. Вот и воспользуйся им. Пока не утверждено завещание, мы все еще богатые и сильные… и так себя и веди. Этого она и ждет.

— И сколько времени это займет?

— Сколько потребуется. Мы должны успеть до подачи документов на утверждение. Как только они будут признаны, у нас не останется никакой надежды. Хотя, по словам Харви, слава Богу, до этого еще недели и месяцы… по крайней мере, время на нашей стороне. — В его взгляде горела ненависть. — Нам необходимо найти что-то против нее. Это единственная наша надежда. Она не собирается делиться пирогом. Значит, нам самим придется что-то приготовить… что-то такое, от чего можно получить неплохое расстройство желудка.

Я чувствую, что здесь что-то кроется… что-то связанное с ее матерью. Ричард ни разу не упомянул о ней. Обо всем остальном он нагромоздил кучу сведений. Но только не о ней. Почему? Причина была, он никогда ничего не делал без причины. Возможно, она состояла в браке с другим — это вполне в его стиле. И его никогда не тянуло к ничтожествам. Значит, маменька Элизабет была кем-то, и, возможно, истлевшие кости только и ждут, чтобы их выкопали. А мы попросим денег за возможность вновь закопать их…

— Но Харви говорил, что ничего не обнаружил!

— Харви — Дан уничтожающе хмыкнул. — Он умеет только смотреть поверху. Один я за милю чую запах жареного. Разве не сам Ричард учил меня? — И он злобно усмехнулся.

— Но ведь все это было так давно… — засомневалась Марджери.

— И наверняка есть люди, которые хотели бы все оставить как есть.

Глаза Марджери засияли, она в предвкушении облизнула губы.

— Ты думаешь, будет большой скандал?

— Я надеюсь, что будет большой скандал! Который мы сделаем собственными руками!

— Как она — свои одежки, — неприязненно заметила Марджери.

Платья Элизабет висели в углу огромной, со сплошными зеркалами, гардеробной, сбившись вместе, как бы для защиты. Марджери, вопреки желанию, была под впечатлением. Они были сшиты безукоризненно. Элизабет Шеридан без труда получила бы место в любом большом парижском Доме моды благодаря своему умению обращаться с иглой. Конечно, это копии — но с ее размерами нельзя рассчитывать ни на что другое.

Огромная, толстая корова! Марджери с удовольствием разглядывала собственное отражение в зеркале в резной и золоченой раме — прямая, как тростинка! И необыкновенно элегантная в брюках и рубашке от Келвина Кляйна. Изящная, насколько это возможно, мисс Денежный мешок должна пройти долгий путь, прежде чем сможет состязаться с Марджери ди Примачелли по части нарядов. К тому же ей придется здорово похудеть!

Она подмигнула своему отражению. Несмотря на приказ Дана относительно Лондона, она собралась ехать в Италию. При мысли об обнаженном теле Андреа у нее сжималось все внутри. Она всегда сумеет удержать его при себе, то намекая на наследство, которое оставил ей Ричард, то называя какие-нибудь цифры. Ей придется дать ему какие-то символические доказательства грядущего богатства, и он размякнет. Никто вне острова не знает содержания Ричардова завещания и не узнает. Но нет никакого вреда в том, чтобы держать всех в неведении, дразнить их… Она выучилась у Ричарда, как мошенничать по-крупному. Чем больше ложь, тем охотнее люди верят в нее. Ричард доказывал это постоянно. И если Дан сказал, что что-то не так, она не сомневалась ни минуты, что он обязательно разыщет тщательно скрываемые дурно пахнущие факты. Дан был умен, а Ричард отлично выучил его. Как и она выучила свои уроки. Дан прав. Сейчас самое время пустить в ход выученное. Он быстро оглядел комнату, чтобы проверить, не осталось ли следов их поисков. Он был мастером в искусстве шпионажа. Еще один из уроков Ричарда. Она самодовольно ухмыльнулась. Ричард научил их выполнять грязную работу в собственных целях. Что за удовольствие воспользоваться этими навыками против самого Ричарда и этой жесткой, холодной его незаконной дочки.

Ньевес привязала лошадь к веранде, оставив ее щипать пробивающуюся сквозь песок траву, затем, взяв из условленного места ключ, открыла дверь коттеджа на пляже и проскользнула внутрь, а дверь закрылась за ней.

Здесь все было чисто и убрано. Это она поддерживала здесь порядок. Больше никто сюда не ходил. Дэв приезжал, только когда Ричарда не было на острове, так повелось после того скандала… Ньевес вздохнула.

Затем пошла на кухню, положила принесенные с собой цветы. Взяла из гостиной вазы, большие сине-белые дельфтские вазы, выбросила старые и поставила новые цветы — пламенеющие розы, букеты гибискуса, бугенвилеи и олеандра, — поставила одну на каминную полку, сбоку от картины Дейвида, изображавшей яхту Дэва, «Пинту», другую на столик рядом с диваном, третью — на письменный стол Дэва у окна.

Затем она достала пылесос и жидкость для протирки мебели из кладовки и убрала и протерла все: большой старый стол, на котором была портативная пишущая машинка, стопка линованной желтой бумаги и старая керамическая кружка с отбитой ручкой, где стояли остро отточенные карандаши, затем якобитские кресла с высокими спинками, которые дала ему Хелен, потом оконные переплеты за тонкими прозрачными занавесками и большой стол у стены. Когда все было сделано, Ньевес сварила себе чашку кофе и вернулась с нею в гостиную, свернулась в уголке старого дивана в кретоновом чехле, страстно желая, чтобы Дав очутился здесь, на обычном своем месте, в противоположном углу дивана.

О, Дэв, Дэв… если бы ты только был тут! Мы бы могли поплавать под парусом… Она всмотрелась в изображение «Пинты», плывущей по морю с развевающимися белыми и синими парусами, ярко-алым корпусом и сияющей медью.

О, если бы ты только был тут… Ты бы не позволил ей командовать тобой. Она не посмеет… Никто не посмеет. О, Дэв… Все так ужасно… все поломалось. Она как болезнь, поразившая всех нас… она отравляет воздух, которым мы дышим. Никогда не знаешь, где она попадется тебе навстречу. Я обнаружила ее вчера около часовни в саду… это мое место, куда я всегда хожу, а она сидела там с книжкой… она ничего не делает, только читает… и когда я шла по ступенькам, она подняла голову и посмотрела на меня… я повернулась и ушла… но мне хотелось убежать!

Она причиняет мне боль, Дэв… мне все сейчас причиняет боль… я не хочу оставаться здесь, но и не хочу возвращаться в школу, хотя тетя Хелен говорит, что это нужно… я боюсь уезжать, когда она остается здесь… и я не выношу, когда папа бродит вокруг нее, а она даже не замечает, что он здесь! Она холодная, Дэв, жесткая и враждебная… бессердечная. Как она может быть дедушкиной дочерью? Он был такой живой, такой теплый… а она холодная, мертвая… О, Дэв, как он мог со мной так поступить? Я думала, что он любит меня…

Я верила, что он любит меня.

Если бы ты был здесь, я могла бы поговорить с тобой, рассказать тебе, а здесь поговорить не с кем. Тетя Хелен хуже, чем когда бывает отрешенной и далекой от всего. Касс проводит время с нею. Марджери только и думает, что о своей внешности, а Дану я не доверяю… только Харри добрый… но не как ты, Дэв, никто не понимает меня так, как ты… О, если бы я только могла рассказать тебе…

Вдруг она выпрямилась.

— Почему бы и нет? — взволнованно произнесла она вслух. — Мне надо поговорить с кем-нибудь, или я умру. Если он не может приехать ко мне, я поеду к нему — как я не раньше не додумалась? — И она быстро пролезла по дивану к столику, на котором стоял телефон. Не трать времени. Сделай это, и сделай сразу же.


Элизабет Шеридан на минуту остановилась, поправляя солнечные очки, прежде чем шагнуть из прохлады кондиционированного воздуха в раскаленный полдень.

Стены дома, казалось, источали жар. Но как только Элизабет приблизилась к террасе, повеял легкий бриз.

Она положила ладони на нагретые солнцем каменные перила и тут же отдернула их. Она двинулась обратно, но остановилась, засмотревшись.

Дом был воздвигнут на созданном человеческими руками плато на уровне самой высокой точки острова.

Холм высотою в полтораста футов превратился в ряд сменяющих друг друга прекрасных садов, которым давали прохладу фонтаны, где красовались статуи и сверкали садовые и дикие цветы, растущие на острове.

Здесь росли алые гибискусы, бугенвилея, золотистая алламанда, кроваво-красная пуансеттия, сливочно-белые и нежно-розовые франгипани, небесно-голубая жакаранда, коралловые и пламенно-оранжевые вьющиеся растения. Хелен создала и английский сельский сад, полный роз, с ухоженными цветочными бордюрами, и типичный итальянский сад с прямоугольными бассейнами и фонтанами, и японский сад с миниатюрными кустарниками и деревьями, и огромный ухоженный газон с мраморным храмом, выстроенным в греческом стиле, в центре.

С верхней террасы, окружавшей дом со всех сторон, открывалась панорама всего острова, ярко-зеленый ковер растительности, изгибавшийся далеко впереди, на котором то здесь, то там, точно капнувшие с кисти беспечного художника, виднелись яркие пятна: цвета засахаренного миндаля — дома в деревне, которые разместились на холмах поменьше, окружавших гавань, яркие паруса множества рыбачьих лодок в гавани, цвета слоновой кости здания больницы, школы, электростанции и склада. За деревней виднелись фермы, где цвет поля определяла выращиваемая культура: дыни, авокадо, кукуруза и помидоры, еще дальше — сочные пастбища, где паслось стадо чистопородного скота, а где кончались пастбища, сияла глубокая синева расположенного точно в центре острова сапфирового озера, на котором каплями крови алели фламинго. Дальше начинался лес, с темной зеленью сосен и железного дерева, красного дерева и бакаута, который сменялся полем для гольфа, где беспрерывно рассеивали воду дождевальные установки. У подножия холма поле кончалось и начинались сады.

Огибая сады и разделяя их, шла ухоженная, посыпанная гравием дорожка, которая вела от дома к мощеной дороге вдоль острова, по краю поля для гольфа, через лес насквозь, вокруг озера и пастбища, проходя между фермами и скрываясь в деревне.

Кругом было море, синее и зеленое в зависимости от глубины, другие острова зеленели изумрудами на фоне воды. Тяжелый прогретый воздух был насыщен ароматами тропических цветов, вдалеке у горизонта воздух колебался от жары.

Насмотревшись вдоволь, Элизабет медленно пошла по выцветшему розовому мозаичному полу террасы на другой ее конец, откуда открывался вид на белевшую под солнцем взлетную полосу и частную гавань, где, сияя белизною и золотом, красовалась яхта Ричарда Темпеста «Буря» в окружении парусных и гребных лодок и яликов.

Никакого движения не было заметно, только прилив качал лодки, а из ангара на ближнем конце полосы доносились удары молотка по металлу и негромкий стук мотора.

Повернув голову, Элизабет краем глаза неожиданно уловила игру солнечных лучей, казалось, в самой гуще листьев. Недоумевая, она прошла вдоль стены дома к лестнице, ведущей в сад, и поняла, откуда шел блеск.

То, что показалось ей листьями, было вьющимися растениями, через густые переплетения которых виднелась синяя вода, вся в золотых проблесках солнца. Она спустилась по ступенькам под некое подобие крыши из лиан, где с мраморной площадки можно было войти в рукотворный грот в скале и где навевал прохладу каскад небольших водопадов, устроенных из огромных раковин моллюсков, из последней раковины вода стекала в обширный круглый плавательный бассейн, дно которого было выложено мозаикой, изображавшей Нептуна на колеснице, запряженной дельфинами. Этот блеск она и видела. Золото и синева, алое и зеленое сияли под прозрачною водою. На одной стороне бассейна стояли кабинки для переодевания, на другой были площадки для прыжков в воду. Здесь было приятно и прохладно, свет, проходя сквозь лианы, терял свою яркость и не резал глаза. Постоянный ток воды действовал умиротворяюще, а прохлада бассейна манила. В секунду Элизабет скинула с себя одежду и, оставив ее, прошла шагов пять к краю бассейна, легко оттолкнулась от бортика, погрузилась, обнаженная, в воду и поплыла вдоль стенки бассейна, по кругу, под водой, пока не вынырнула, чтобы вдохнуть воздуха, прежде чем нырнуть снова.

Она плыла на спине, с мокрыми распущенными волосами, как вдруг услышала насмешливый голос:

— Неужели русалка? Готов поклясться, это Элизабет Шеридан…

Она перевернулась, всплеснув воду и прикрыв рукой глаза, так как голос шел с веранды на солнечной стороне, увидела Дана Годфри, стоявшего на верхней ступеньке и с улыбкой наблюдавшего за ней.

— Купаетесь голышом? — небрежно спросил он, спускаясь по каменным ступенькам ближе к ней. — Здесь в каждой кабинке полон шкаф купальных костюмов… или вы предпочитаете плавать голой?

Ее тело белизной мерцало в голубой воде.

— Я просто предпочитаю плавать.

Он же, судя по всему, предпочитал верховую езду, потому что был одет в светло-бежевые брюки для верховой езды и рубашку чистого шелка, небрежно повязанный шелковый фуляровый платок виднелся в вороте рубашки.

— Вы не против, если я присоединюсь к вам? — спросил он, нащупывая пальцами пуговицы рубашки.

— Я уже наплавалась… — Она мощным кролем поплыла от него к своей одежде, лежавшей напротив лестницы с другой стороны бассейна. Опершись ладонями на облицованный изразцами бортик бассейна, она легким и сильным движением взметнулась из воды, на ходу подобрала одежду и скрылась в одной из кабинок, поразив Дана великолепием своей наготы: широкие плечи, крепкие груди, соблазнительный зад и ноги невероятной длины, мраморная кожа, чуть порозовевшая от усилий.

Натуральная блондинка, отметил он. И отлично плавает. Из тех сильных, неутомимых пловцов, которые, кажется, родились в воде. Безусловно, сильна физически, да и другие достоинства у нее, несомненно, есть. Но никак не хотела, чтобы он присоединился к ней. А это уже интересно.

— Вы найдете там щетки, расчески, фены — все, что надо, — крикнул он, направляясь к кабинке, где она переодевалась.

Она вышла, снова одетая в блузку и слаксы, вытирая полотенцем спутанную массу волос.

— Давайте, я помогу вам, — предложил он, протягивая руку к щетке, которую она держала, — они все спутались…

Но она уклонилась от его руки.

— Спасибо, я сама.

И ей не нравится, когда ее касаются, подумал Дан, отметив для памяти и этот факт. Скромна? Тут что-то кроется, Дан, дружище…

— Они скорее высохнут на солнце. Пойдемте на веранду, — предложил он.

Под полосатым тентом на каменных скамьях лежали подушки, стояли качели и шезлонги с натянутым на них ярким холстом. Широкая кирпичная стена, выходившая на взлетную полосу, была окаймлена гибискусом и олеандрами в горшках.

— Если вы не будете носить шляпу, ваши волосы скоро выгорят добела, — заметил Дан. — Здесь очень мощное солнце. Не давайте себя обмануть этим пассатам. Хотите выпить чего-нибудь холодного?

Он подошел к холодильнику и достал из него высокий кувшин с розоватой жидкостью.

— Наш знаменитый фруктовый пунш… апельсины, лимоны, ананасы, папайя… залиты ромом со специями… очень освежает. — Он налил ей полный бокал.

Она сделала большой глоток.

— М-м-м-м-м… восхитительно.

— Каждый день готовят новый. Все, что не выпито, отдают слугам… — Он увидел ее поднятые брови. — Вам надо привыкать к богатой жизни, — снисходительно посоветовал он. — Здесь все меняют каждый день, неважно, пользовались этим или нет: полотенца, щетки, расчески… даже воду в бассейне… морскую, кстати, как вы, очевидно, заметили. Вы не только привыкнете, вы будете этого ждать. — Он сидел, вытянув длинные ноги, на качелях. — Итак, чем вы собираетесь заниматься — кроме работы? Касс сказала мне, что вы просто рветесь работать.

— Буду кое-что делать, главным образом в саду. Я только что открываю для себя это.

— Вы отлично плаваете.

— Я люблю воду.

Он протянул руку и взял с полки бутылку с маслом для загара.

— Давайте я вас намажу, — предложил он, — причем как следует. У вас очень белая кожа.

Он говорил небрежно, но глаза пристально следили за ней. Он заметил, как чуть опустились уголки ее губ — отвращение? — как если бы он придал разговору нежелательное направление. Она взяла бутылку и отставила ее.

— Это очень хорошее масло. Оно не даст вам сгореть. Хотите, я натру вас?

— Нет, спасибо.

Да, именно это ей не нравится, она явно поморщилась. Никаких сомнений, она определенно не выносит, чтобы ее касались.

— Мне кажется, вам нравится здесь? — спросил он любезно.

— Вполне.

— А как насчет аборигенов?

— Неопасны.

Вот сука! Он осушил бокал, вновь наполнил его и ощутил, что ром согрелся.

Она откинулась на шезлонге.

— Вы не оставляете попыток, правда?

— Если с первого раза не удалось…

— Когда я жила в приюте Хенриетты Филдинг, у нас считалось, что в перечне добродетелей бережливость идет вслед за благочестием. Расточительность почиталась восьмым смертным грехом, а умение не впасть в нее — доблестью.

— Значит, вот это откуда у вас, — пробормотал он. — Но, в таком случае, разве мысль обо всех этих деньгах, которые будут потрачены, не гнетет вас?

— Но они и не будут потрачены зря, разве не так?

Они работают на дело — кроме ваших, конечно.

— Так вот что кроется в вас. Что же, я никогда не видел людей, выросших в приюте, который так резко отличается от дома… На что это похоже? — решил он поддеть Элизабет. Он говорил вежливо, сочувственным тоном и в то же время безжалостно возвращал ее к прошлому.

— Со времен Оливера Твиста многое изменилось.

Он не отступал.

— Должно быть, это было очень тяжело для вас.

Ведь ваша мать умерла, когда вы были совсем девочкой…

— Я не помню.

— Не помните матери?

— Совершенно.

Ничего себе, подумал он. Интересно, это правда или ей просто удобно так говорить?

— Но, разумеется, после ее смерти что-то осталось?

— Только я.

И это все, что тебе надо, подумал он. Он никогда не видел такой поглощенной собою женщины. Ее мир начинался и кончался ею. Ее не интересовал никто. Она полагается только на себя, вплоть до изготовления собственных платьев. Да, это вполне сочеталось с остальным. Она была личность. Взгляните на Марджери. На всех ее платьях ярлыки лучших дизайнеров. Уберите их, и она перестанет существовать. Марджери делает ее одежда. А эта сама делает себе одежду.

И одежда составляет ее органическую часть. Она знает себя и вполне счастлива этим. Возможно, вся эта история раздражает ее, кажется посягательством на ее личность. Взгляните, как она ведет себя. Совершенно равнодушно. Никаких проявлений чувств, только разум. Что, продолжал размышлять Дан, дает к ней некий ключ. Она ко всему подходит рационально. Очевидно, она многое видела в жизни, поэтому и не любит, чтобы ее касались. Не стала плавать с ним нагишом, не позволила расчесать ей волосы или намазать ее маслом для загара. Не дает воспользоваться его оружием. Женщины, которые не любят, чтобы к ним прикасались, как правило, боятся мужчин. А уж эта словно шестом отталкивается. Кажется, я нашел первый ключ к разгадке.

Неполадки на сексуальной почве? Это вполне подходит к ее ледяному виду… Воткнулась в какую-то книжку…

Тут он увидел книгу, которая была у Элизабет с собой, а сейчас лежала на плетеном столике рядом с нею. Он повернул голову и прочел на корешке: «Темпесты: Род и его история». Это подало ему идею.

— Я вижу, вы интересуетесь своими предками, — заметил он между прочим. — Но это просто старая унылая книжка… если вы хотите узнать больше о Темпестах, есть гораздо более интересный способ.

— Да? Какой?

— Вы позволите мне показать вам?

— Да, пожалуйста.

Он не питал иллюзий. Она загорелась, но не от того, что он собирается что-то показать ей, ее интересовал сам предмет. Еще один ключ к разгадке.

Он давно прикидывал, как бы застать ее одну. И теперь повел ее обратно в дом, в просторную библиотеку (шестьдесят футов в длину и сорок футов в высоту), полную книг, с несколькими кожаными честерфилдскими диванами, на которых можно было развалиться и читать. На столе длиною чуть ли не во всю комнату лежало множество последних номеров журналов, по которым можно было судить об интересах читателей — от «Тайм» и «Ньюсуик» до «Спектейтор» и «Экономист», включая «Вог», «Харперз», «Уиминз йэа дейли» (Библия Марджери), «Таун энд кантри», «Филд энд стрим», «Опера», «Конносер». Но Дан направился прямо к полкам у окна, взял с полдюжины лежавших там больших альбомов с фотографиями в прекрасных кожаных переплетах и с тисненными золотом датами.

— Вот оно, — объявил он. — Это история Темпестов в фотографиях, начиная с первых дагерротипов и кончая самыми последними. Это даст вам гораздо больше, чем скучные описания…

Но он не стал класть альбомы на стол. Он принес их к кожаному честерфилдскому дивану, сложил в углу и позвал:

— Идите сюда, одних моих коленей не хватит.

Таким образом они оказались совсем рядом. Телесный контакт — безошибочное средство. Но когда он разложил альбом на своих и на ее коленях, она оказалась вовсе не рядом с ним. Никакого телесного контакта. Я так и знал, подумал он с удовольствием. Фригидна, это совершенно ясно! Для проверки он, переворачивая страницы, задел левой рукой ее правую грудь. Но только один раз. Затем она поменяла позу. Никаких сомнений. В наш век вседозволенности Элизабет Шеридан оказалась двадцатисемилетней девицей, он готов был присягнуть, что это так.

Но он не подал вида. Он просто давал забавные комментарии относительно изображенных на фотографиях людей. Первый том был викторианский: мужчины с бородами, а женщины с шиньонами в застывших позах у балюстрады террасы либо профиль с ямочкой на щеке, покоящийся на изящно поставленном локте. Они играли в крокет, или устраивали пикники на лужайках, или сидели, держа поводья, на пони, а грум стоял рядом.

Они уступили место эдвардианским временам: женщины с завитыми волосами, в тугих корсетах, грудь увешана цепочками и жемчугом; мужчины с напомаженными волосами и нафабренными усами. Их сменили двадцатые годы: стрижка «фокстрот» и юбки выше колена, мужчины во фланелевых брюках и полосатых пиджаках. Затем тридцатые: женщины с короткой завивкой и в шелковых чулках, мужчины за рулем «бентли» или «лагонды». Вплоть до военного и послевоенного времени, когда Дан сам сделался участником изображенных событий.

— Это первый муж Марджери… он был герцогом.

Боюсь, она с тех пор несколько спустилась по социальной лестнице, у нее не было никого выше маркиза или графа. Вот второй. Русский князь. Блестящий спортсмен, отличный охотник Дмитрий Голицын. Беда в том, что он охотился также и за женщинами, а Марджери не могла смириться с этим…

Он бегло обрисовывал характер каждого, обходясь без своего обычного яда. Его язвительность была почти незаметна в легком и веселом описании, но Элизабет Шеридан ничем не обнаружила, нравится ей такая перемена или нет. Ее интересовали лишь сами фотографии, хотя и не настолько, чтобы не заметить, как Дан придвигается к ней ближе и не отодвинуться вовремя. Потрясающе, Дан отлично развлекался. Женщина с такой внешностью? Что это, печальный опыт? Возможно, даже насилие? Или эта ее самодостаточность? Но откуда она? Что оттолкнуло ее от мужчин? Почему она сосредоточилась на себе?

Пока она рассматривала фотографии, он исподтишка рассматривал ее. Она казалась неразбуженной. У нее был нетронутый вид. Женщины, расставшиеся со своей девственностью, выглядят по-другому… они иначе движутся, по-иному осознают свое тело. А вот эта не знает себя. Она холит свое тело, питает его, содержит в чистоте. Но не более.

Он сравнивал ее с Марджери. Взглянув на нее, сразу все понимаешь. Желание исходит от нее, подобно испарению, окружает ее как нимбом. А эта — холодна, непорочна… Фригидна, подумал он так же холодно. И это только подтвердило его убеждение, что разгадку Элизабет Шеридан следует искать в ее детстве. Например, этот приют или пять лет, которые она провела неизвестно где, прежде чем попасть туда… Он чувствовал нетерпение, желание поскорее уехать, начать рыть. Вместо этого он сидел и беседовал.

— Да… это Касс. В то время она была совершенно рыжая. — Он видел, какое впечатление произвел на нее юный безбородый Дейвид, чей рот, казалось, был нежным, как у женщины. И молоденькая Марджери, волосы которой были еще каштановыми, а фигура более естественной. И Хелен на фотографиях тридцатилетней давности — робкая, впечатлительная, хрупкая.

Она внимательно разглядывала обеих жен Ричарда Темпеста. Одна — маленький серый воробышек, другая — райская птица.

— Вы очень похожи на мать, — заметила она, взглянув на Дана.

— Только на первый взгляд.

Анджела Данверз лежала в гамаке, подвешенном к ветвям дерева, кругом толпились ее юные воздыхатели.

Белокурые волосы были уложены в изысканную прическу, линии фигуры четко проступали сквозь полупрозрачный шифон. Приглядевшись, можно было заметить, что безупречно красивая грудь выставлена на обозрение с явной похотливостью. Акварельные глаза Дана утратили выразительность при взгляде на фотографию матери. Он перевернул страницу.

Дольше всего Элизабет рассматривала фотографии Ричарда Темпеста, снова и снова возвращаясь назад, чтобы сравнить его юного и взрослого, долго сидела над фотографиями, где он был снят среди других. Пока не спросила, указав пальцем на одно из лиц:

— Кто это?

— А, это… Это Дав Локлин… Он был когда-то любимчиком Ричарда. Но сначала кончились мир и согласие, а затем Ричард и вовсе изгнал его из рая. — В голосе Дана звучала нескрываемая радость. И тут он сказал совершенно сознательно, чтобы проверить ее реакцию. — На дам он действует, как на кошек валерианка, стоит ему появиться — и они уже готовы.

Да, все так. Легкая гримаска отвращения, еще холоднее и надменнее лицо. Она не стала ни о чем расспрашивать и неохотно отложила альбом.

— Здесь действительно масса сведений… Благодарю вас.

— Ну что вы, это доставило мне удовольствие, — запротестовал он, держа в памяти информацию, которую она дала ему, не подозревая об этом. — Истинное удовольствие.

Хелен Темпест откашлялась.

— Мне пришло в голову, — сказала она и солгала, потому что уже несколько дней не думала ни о чем другом, — что я еще не показала вам дом.

Элизабет Шеридан отложила книгу.

— Можно не торопиться, — неторопливо ответила она. — У меня есть время.

— Тем не менее. — За неимением никаких других причин, Хелен ссылалась на принятый порядок. — Мне хотелось бы сделать это скорее. — Именно эти слова она повторяла про себя, репетируя перед зеркалом, глядя на череп. Помни, кто ты, говорила она ему, и в ответ слышала злобное эхо: и что ты сделала. Да, в последнее время она делала многое. Она вспоминала то, что считала давно забытым, упрятанным в глубинах мозга. Пока из-за приезда Элизабет Шеридан ее прошлое не всплыло — отнюдь не ставшее менее ужасным с годами. Но она больше не могла прятать голову в песок. — Вы понимаете, что за один раз дом невозможно обойти? Может быть, нам устроить общий осмотр, чтобы вы могли оценить планировку и размеры собрания? Ознакомившись с ним, вы всегда сможете на досуге прийти туда еще раз.

Элизабет поднялась на ноги. Они были почти одного роста, Элизабет всего на несколько дюймов выше.

Хелен повернулась и пошла.

— Начнем с Великолепного зала… — Они шли по мозаичному полу, шаги отдавались эхом. — Мы зовем его Великолепным, потому что он самый большой из пяти во всем доме и потому что здесь висят фамильные портреты.

Зал был просторный, высокий, с шахматным полом из блестящего мрамора. По другую сторону массивной входной двери с огромными медными замками и засовами, сияющими, словно зеркало, стояли два георгианских стула от портшеза, с алой кожаной обивкой, медными шляпками гвоздиков, на них когда-то сидели носильщики. Над дверью висел флаг острова, цветов рода Темпестов с их гербом; тускло-синий и алый, с вышитым золотом девизом: «Я ВЫЖИВУ!» В центре зала находилась огромная мраморная консоль, на которой стояла изумительная ваза династии Мин, полная сирени, а перед ней лежала книга для посетителей в кожаном переплете и на медном подносе множество авторучек. Обитую зеленым сукном дверь, ведущую на нижнюю лестницу, закрывал великолепный экран. Над ним, на ореховых панелях стены, висело чиппендейловское зеркало с резьбой в китайском стиле и такими же двумя подсвечниками. На равном расстоянии друг от друга стояли восемь якобитских стульев с замысловато изогнутыми спинками и алыми парчовыми сиденьями с золотой отделкой. И повсюду лился из-под свода купола солнечный свет, лучи заставляли сиять уотерфордскую люстру, начищенная медь отбрасывала солнечные зайчики на портреты вдоль широкой лестницы, оживляя их краски.

Хелен остановилась у первого, во весь рост, портрета якобитского джентльмена в зеленом бархатном наряде, отделанном золотом, с рубиновой серьгой в ухе и рубиновым кольцом на пальцах руки, лежавшей на украшенной драгоценными камнями рукояти меча. У него были золотистые волосы с легким зеленым отливом и дерзкие зеленые глаза. Вид он имел высокомерный.

— Основатель, — сказала Хелен, показав на него жестом, в котором явно заметна была гордость. — Досточтимый Ричард Темнеет I, он был другом Якова I, который дал ему земли в Вирджинии, где он основал династию и построил первое Мальборо, сгоревшее, когда семья после революции покинула Америку. — Она вытянула руку и нажала одну из резных роз на раме портрета, и он отодвинулся в сторону, открыв небольшую, с сиденьями, кабину лифта. — В последние годы жизни моей матери стало трудно подниматься по лестницам, и мы должны были установить лифт. — Она вернула портрет на место. — А это его жена, леди Арабелла… и их сын, Фрэнсис…

Портреты следовали в хронологическом порядке, сменялись одежды, но очень часто встречались те же самые лица, похожие глаза и волосы. Глаза были зелеными, сверкающими. Каждый изображенный был в роскошных одеждах, с ослепительно сиявшими драгоценностями. По мере роста власти и богатства Темпестов росло их великолепие. Хелен знала всех. Имя, история, положение в фамильной иерархии. Для нее это были не просто нарисованные лица, это были люди, которые жили в этом доме, ходили по его коридорам, спали и ели здесь. Их кровь текла в ее жилах, и ее поза, осанка, взгляд выдавали ее гордость. По мере того как они поднимались по ступенькам, она выпрямлялась еще сильнее, голова ее откинулась, лицо посветлело. Когда они дошли до Верхнего зала и, обойдя его кругом, приблизились к огромному портрету кисти Сарджента, она протянула к нему руку и объявила:

— Мои дедушка и бабушка, Николае Темпест IV и его жена Шарлотта, с детьми, Фрэнсисом, моим отцом, и Викторией. Портрет был написан по случаю трехсотлетия основания династии в 1903 году.

Они располагались перед портретом Основателя, стоявшим на мольберте в Великолепном зале. Николае Темпест, высокий, светловолосый мужчина со спокойным и гордым лицом. Его жена, некрасивая, но, несомненно, изящная, волосы причесаны а-ля Помпадур, в алом бархатном платье, украшенном тончайшим кружевом, на котором мягким блеском переливались бесценные жемчужины, часики-брелок с бриллиантами были приколоты у нее на груди, а с плеч спускалась соболья накидка. Сын, Фрэнсис, был точной копией отца, а дочь, Виктория, некрасивая, как и мать, отличалась крепостью и ярким румянцем.

— Бабушку очень любили на острове… она основала здесь больницу, которую мой брат перестроил и сильно расширил.

Хелен прошла вперед и остановилась перед последним портретом.

— А это… — Она с любовью смотрела на портрет. — Это портрет работы Филипа де Лашло, портрет последней семьи Темпест. Мои родители и их дети. Мой брат Ричард, братья-близнецы Чарлз и Николае и я… — В ее глазах была грусть, страдание, желание оставаться частью прежней семьи. — Он был написан в 1931 году по случаю совершеннолетия Ричарда.

Фрэнсис Темнеет, в расцвете сил, стоял, держа за руку десятилетнюю Хелен, в скромном белом батистовом платьице с синим атласным кушаком и такого же цвета бантами в пышных волосах. Она робко стояла рядом с ним, скрестив ноги в белых носках и открытых кожаных туфлях на низком каблуке. Мать стояла между двумя близнецами, обнявшими ее за талию. Ее белокурые волосы были подвиты по моде того времени, на ней было платье из тонкого шелковистого бархата, золотистый кушак перехватывал талию, а с шеи спускалась длинная, до колен, нитка жемчуга. Справа от отца стоял наследник, Ричард Темпест, двадцати одного года. Необыкновенно красивый молодой человек в небрежной позе стоял у портрета, так что в глаза бросалось удивительное его сходство с человеком, жившим триста лет назад. Эти двое могли бы обменяться одеждой, и никто бы не заметил подмены. У него были такие же золотистые, с зеленоватым отливом волосы, такие же зеленые глаза, то же высокомерное выражение, но к тому же еще иронический блеск в глазах, насмешливо изогнутые в улыбке губы. Он знал, кто он, знал, что он красив, знал, что на его лицо будут заглядываться.

— Последняя семья Темпестов, — повторила Хелен, и ее голос дрогнул.

— Что случилось с вашими братьями-близнецами?

Неожиданный вопрос вывел Хелен из равновесия, она даже покачнулась.

— О… Они погибли в авиакатастрофе. Они возвращались из Европы со своим учителем. — Ее печальный голос был едва слышен. — Мать не сумела пережить этого, ее здоровье пошатнулось, и она умерла вскоре после начала войны. А отец… — У Хелен перехватило голос, было понятно, что отца она обожала. — Отец погиб в Лондоне, во время бомбежки, когда был разрушен старый дом Темпестов… Ему было всего 57 лет, — сказала она шепотом, — а я… я осталась только с братом.

— Больше Темпестов нет?

— Есть в Англии, но не здесь, на Багамах. У сестры моего отца есть сын, но, разумеется, он не Темпест. — Хелен медленно повернулась, почти неохотно, как будто заставляя себя взглянуть не на портрет, а на живое лицо. — Вы — Темпест… — Слова прозвучали растерянно, будто она все еще не могла этому поверить.

— Я знаю. Я все время видела свое собственное лицо на этих портретах. — Элизабет обернулась, ее взгляд скользнул по лицам давно умерших, но не забытых ее предков. — Они все выглядят такими уверенными в себе.

— Они и были такими. — В голосе Хелен снова слышалась гордость. — Они были членами великого рода.

Он был их судьбой, и как отдельное личности они посвящали себя продолжению величия семьи. Как еще возникают великие роды? — Гордость Хелен сменилась унынием. — Теперь все кончилось… Семьи нет, есть просто ряд отдельных лиц.

Хелен медленно обернулась кругом, и ее прекрасные аквамариновые глаза встретили взгляд изумрудных глаз Элизабет. В голосе звучала горечь, когда она снова протянула руку к картине Лашло:

— Да. Это последняя подлинная семья Темпестов… — Она печально смотрела на портрет.

— Мне всегда казалось, — заметила Элизабет, — что прежде возникает гордость самим собою. — Она чуть улыбнулась и отвернулась от портрета. — Как, по-вашему, я похожа на него?

— Вы — его копия, — ответила Хелен приглушенным голосом. Она принялась крутить на пальце кольцо с огромным аквамарином. Потом повернулась и пошла к покрытым резьбой и позолотой двустворчатым дверям, расположенным между двумя последними портретами. Она взялась за ручки, сделанные в виде завитков.

Подождала, пока Элизабет догонит ее, затем легко нажала на ручки, и двери мгновенно и неслышно отворились Хелен вошла, глубоко вдохнула воздух, затем пропустила Элизабет вперед, прежде чем закрыть двери.

Но когда Хелен снова обернулась к Элизабет, то чуть не открыла от удивления рот. Элизабет Шеридан изменилась. Тело ее трепетало. Бесстрастность исчезла.

Щеки горели, глаза блестели от удовольствия. Хелен была удивлена, пока не поняла, что произошло. И ее собственная радость и облегчение вылились в чудесную, преобразившую ее лицо улыбку. Потому что она поняла, ее страхи были напрасны. Дом сам выступил в ее защиту. И она молча последовала за Элизабет, когда та, подобно благоговеющему паломнику, медленно шла по аладдиновой пещере, носящей имя Мальборо.

Свет проникал сквозь опущенные жалюзи, превращая комнаты в подводный мир. Казалось, вот-вот бесшумно проплывет мимо рыбка с чешуей изумительной расцветки. Хелен подняла жалюзи, и в окна хлынуло солнце, заставив серебро и хрусталь ослепительно засверкать, а фарфор и расшитые ткани заблестеть. Не раздавалось ни звука, и тишина ласкала слух. Чудесные толстые ковры скрадывали шаги. Ощущалось присутствие дома — доброе, снисходительное; так снисходительна красавица, сознающая, что равных ей нет.

Из бесконечных путешествий по миру Темпесты привезли в Мальборо массу чудесных вещей, а безошибочный вкус Хелен совершил отбор. Из сокровищниц и кладовых она извлекла все самое лучшее и создала красоту, поражавшую взгляд и отнимавшую голос. Никогда еще она так не радовалась делу своих рук.

Нигде не было ни пылинки. Горничные уже убрались, а Хелен уже поставила цветы. Каждое утро двое слуг катили за ней тележки с цветами, а она обходила дом, расставляя свежесрезанные цветы по фарфоровым, серебряным и хрустальным вазам. Их аромат уже пропитал воздух.

Хелен видела, что Элизабет потрясена. Это было заметно по ее приоткрытым губам, сияющим глазам, восторженному виду, с которым она рассматривала сочетания самых изысканных тонов: мягкого блекло-розового, нежного серебристо-голубого и звучного лимонного. Громадные зеркала висели на штофных обоях, отражая сказочную французскую мебель старого благородного дерева: ореха, розового и красного дерева. Расписные потолки гармонировали с коврами, на которых стояла не имеющая себе равных по пышности мебель времен Людовика XV и Людовика XVI. Стены украшали гобелены, или спиталфилдский шелк, или резные деревянные панели.

Всюду висели картины. Здесь были работы кисти замечательных английских художников: Тейнсборо, Рейнолдса, Лоренса и Стаббса, причем место для них было тщательно выбрано. Портрет работы Гейнсборо, изображающий леди Софию Темпест в платье льющегося синего атласа, перекликался с лионским шелком кресел и портьер, а к желтым розам на ее соломенной шляпе были подобраны стоящие в вазах цветы.

В результате ошеломляющая красота окружающего пробила сдержанное спокойствие Элизабет.

Хелен не ждала такого отклика. Она неслышно шла сзади либо открывала двери, давая Элизабет возможность проскользнуть сквозь резные позолоченные двери и увидеть все новые захватывающие дух интерьеры.

Она наблюдала, как Элизабет склоняется над букетом роз в великолепной китайской вазе, эмаль которой была так ярка, что казалась только что нанесенной, и трогает нежные цветы, ласково касаясь их тонких лепестков.

Не обменявшись ни словом, они обошли дом. Молчаливый восторг Элизабет был красноречивее слов.

Сердце Хелен успокоилось. Впервые со времени прибытия Элизабет в Мальборо к ней вернулось спокойствие духа. И она могла лишь про себя возносить благодарность Мальборо и тому, кто — или что — пробудил в этом холодном, сверкающем, как драгоценный камень, сердце, жаркий отклик. Ее беспокойство, все ее страхи… как могла она усомниться в Мальборо? Разве дом когда-нибудь подводил ее? Но никогда еще она не встречала такой полной, изумляющей отдачи. А уж меньше всего ждала ее от Элизабет Шеридан! Она знала теперь, знала с непоколебимой уверенностью, что Мальборо в безопасности, что ей самой ничто не угрожает и что так будет всегда. Эта женщина не причинит им вреда. Эта паломница, припавшая к дорогим ее сердцу реликвиям…

Наконец, после двух самых замечательных часов в жизни Элизабет Шеридан, они снова поднялись и вошли в Верхний зал через двустворчатые двери с другой стороны. Хелен закрыла их за собой, приложив ладони к резному дереву, как бы пытаясь ласковым прикосновением выразить свои чувства. Но когда она повернулась к Элизабет, улыбка замерла у нее на губах.

На нее вновь глядело классической красоты спокойное лицо. Хелен потеряла дар речи.

— И все это сделали вы? — спросила Элизабет.

— У меня были возможности… — запнулась Хелен.

— Возможно, но вы совершили невероятное. Я видела все, что можно, в Англии, но это… — Элизабет глубоко вздохнула.

— Я рада, что вам понравилось, — прошептала Хелен, тронутая до глубины души. — Я часто прихожу сюда. Вы заметили, здесь успокаиваешься и отдыхаешь.

— Да. — Голос Элизабет звучал отрешенно. — У каждого из нас своя религия.

Поколебавшись, Хелен отважилась спросить:

— Я думаю… Возможно, у нас с вами одна религия?

— Прекрасное во всех его проявлениях. — Она чуть улыбнулась. — Я выросла среди коричневых стен и натертого линолеума. Я не представляла себе, каким может быть дом, пока однажды летом не оказалась в Аппарке. С тех пор я всегда смотрю такие дома, как только представится возможность.

— И я, — в восторге воскликнула Хелен. — Когда я создавала Мальборо, я тоже объездила их все. — Она всплеснула руками. — Теперь вы сможете ходить по этим комнатам, когда захотите.

— Непременно захочу, — уверила ее Элизабет.

Хелен расцвела, но ее тут же снова обдало холодом от практического вопроса, который задала Элизабет:

— Наверное, содержать это страшно дорого?

— Полмиллиона фунтов в год.

Она ждала, что Элизабет вздрогнет, но та только спросила:

— Этого хватает?

— На все нужны деньги. Я каждый год осматриваю ткани и проверяю все собрание. Я всегда сама чищу фарфор и хрусталь, а специальная фирма время от времени приезжает чистить ковры и мебель. В доме поддерживается постоянная, автоматически контролируемая температура, а я предохраняю комнаты от солнечных лучей. Солнце здесь очень сильное и может повредить ткани и краски. — Хелен казалось, что нужны объяснения. — Собрание, конечно, каталогизировано, и вы можете, если хотите, ознакомиться…

— Да, конечно. Благодарю вас.

Они медленно шли обратно по залу. Элизабет явно не хотелось уходить.

— И вы все делаете сама? Без домоправительницы?

— Я веду дом сама… Мозес, наш дворецкий, помогает мне, и мне повезло, что в доме много прислуги… да, я делаю все сама. Мой брат предоставлял все это мне.

Элизабет Шеридан повернулась к ней.

— Да. А потом оставил все это мне.


— Я бы никогда не поверила, если бы не видела своими глазами, — немного времени спустя рассказывала Хелен Касс. — Она способна чувствовать, Касс, она чувствует — и глубоко! Видела бы ты ее реакцию!

Казалось, это произвело на Касс впечатление, однако на самом деле ее голова была занята совсем другим, и она слушала Хелен вполуха. Благодаря долгой практике она выглядела, словно, кроме рассказа Хелен, ее ничто не интересовало. На самом же деле ей не давал покоя внезапный отъезд Марджери и Дана. Между ними существовал какой-то нечестивый сговор. То, что они уезжали порознь, не имело никакого значения. Дан, как обычно, был спокоен и сдержан, но Марджери внезапно преисполнилась радости, и, принимая во внимание то, что с тех пор, как стало известно завещание, она переживала зиму своей тревоги, такая перемена не могла ускользнуть от Касс. Она не видела причин, почему бы Марджери воспрянуть духом. Конечно, при ней осталось ее обычное содержание, но сумма была ничтожной по сравнению с ожидаемой. Значит, дело в чем-то еще. Андреа Фарезе? Касс приходилось слышать, что он жеребец первостатейный, считалось, что он может переспать с кем угодно, кроме, скажем, железнодорожного рельса. Наконец-то Марджери нашла кого-то подходящего для всех своих штучек. К тому же она сказала, что собирается вернуться в Италию. Но все же… Может ли женщина, возвращаясь с пустыми руками к любовнику, которому обещала полмира, выглядеть так зажигательно? Дан никогда ничего не говорил, если не преследовал каких-то целей, но Марджери не отличалась особым умом, а секс и безделье разума ей не прибавили.

В Италию, так я и поверила, думала Касс, наблюдая за процессией слуг, несущих вниз по лестнице чемоданы. Дан уехал раньше, а сейчас, наверное, уже в воздухе, отправился в Нассау, если верить его словам. Марджери набила самолет своим багажом. «Я должна теперь жить бережливо», — объяснила она. Прекрасно, но где она собиралась жить?

— ..и я, как прежде, буду заниматься домом, — продолжала Хелен с удовольствием. — Она сама попросила меня, Касс. Сказала, что только я на это способна… Она даже спрашивала, не нужно ли для этого еще денег.

— Замечательно. Я очень рада за тебя, Хелен… а сейчас, прости, мне надо сказать кое-что Марджери.

Марджери как раз спускалась по лестнице, ухоженная, накрашенная, в кремовом брючном костюме от Сен-Лорана, в щегольской мужской шляпе на своей львиной гриве.

— Позволь шепнуть тебе на ушко, — Касс решительно отвела ее в сторону.

— Не думай, что, раз ты уезжаешь, тебе позволено нарушить договор. Скажи кому-нибудь хоть слово, тут же лишишься содержания.

Марджери выдернула руку.

— Я никогда не обременяю своих друзей рассказами о семье! — выпалила она.

— Конечно! И, как я вижу, у тебя нет ни того, ни другого.

Марджери возмутилась, а Касс сурово посмотрела в накрашенные глаза.

— Я пошутила. Но никому ни слова…

Марджери обрушилась на Касс:

— Что, сменила пластинку? Думаешь, я не вижу, что ты поешь с ее голоса? Иди, подлизывайся дальше!

Вздохнув под тяжелым взглядом Касс, она поспешила вниз.

— Не беспокойся! У меня есть занятия получше!

Касс стояла все там же, кусая ноготь большого пальца, когда к ней подошла Хелен.

— Касс… ты не видела Ньевес?

— Нет, а что случилось?

— Мозес сказал мне, что она сегодня утром отправилась на лодке в Нассау и до сих пор не вернулась. — Хелен была взволнованна. — Ньевес никогда не бывает в Нассау одна… к тому же она всегда говорит мне, куда собралась. — Она колебалась. — Но она очень настроена против Элизабет.

Касс отметила, что Хелен назвала только имя, но не подала виду. Иначе Хелен не станет делиться с ней своими тайнами.

— Вы подружились? — спросила она, криво улыбнувшись. Без всяких на то причин эта мысль огорчила ее.

— Ну… — Хелен снова заколебалась. — Я бы сказала… мы достигли некоторого взаимопонимания.

— Ей действительно понравился дом? — Теперь Касс припомнила, что рассказывала Хелен.

Хелен в раздумье покачала головой.

— Если бы речь шла о ком-то еще, а не о Элизабет Шеридан, я бы скорее сказала, что она влюбилась.

Касс чуть сдвинула брови. Это не вязалось с характером Элизабет, каким она его себе представляла.

— Она сказала мне — все, что хотите, все, в чем будете нуждаться.

Касс почувствовала себя задетой.

— Хотя почему бы и нет? — сказала она легко, обратясь к здравому смыслу. — Она вовсе не глупа, как ты знаешь. И понимает, что не сможет вести такой дом.

Хелен снова покачала головой.

— Мне кажется, она может делать все, что задумает.

Она могла бы руководить Организацией.

— Ну, тебе — твое дело, мне — мое, — заметила Касс. И, не удержавшись, добавила:

— Но ты ведь понимаешь, что наше преимущество в том, что мы умеем что-то делать. Я не поверю ни на минуту, что от нее может быть какой-то толк.

— Я понимаю, — сказала Хелен, несказанно удивив Касс. — Она не очень хороша с людьми, но она ценит красивые вещи, мастерство, изящество. — Она все покачивала головой, не решаясь поверить в свою удачу. — За ее невозмутимостью кроется многое, Касс. Я сегодня видела своими глазами. Знаешь, будто я отперла потайную дверку… и оттуда вышла Элизабет Шеридан, которую я не узнала. Теплая, и чувствующая, и…

— Человечная? — подсказала Касс.

Лицо Хелен посветлело.

— Да, именно. Внезапно ожившая.


Ожившей чувствовала себя и Ньевес. Она пребывала в волнении, предвкушая радостную встречу, хотя никак не могла перестать нервничать и чувствовать себя виноватой. Все оказалось необычайно просто. Она наняла лодочника, попросив его отвезти ее в Нассау, затем отослала обратно, сказав, что весь день собирается ходить по магазинам, а когда захочет вернуться — позвонит домой. Как только лодка скрылась из виду, Ньевес не мешкая отправилась в контору «Бритиш Аэрлайнз» и купила себе билет до Дублина (через Лондон, в один конец).

Она позаимствовала толстенькую пачку банкнот из ящика Хелен, где лежали деньги на хозяйство, и сейчас выбирала в расписании рейс подешевле. У нее был при себе паспорт и большие солнечные очки, которые она надела, покупая билет. Затем она прошла по Бей-стрит и купила себе сумку и немного белья, несколько футболок, толстый свитер и первые в жизни джинсы.

В туалете аэропорта Ньевес переоделась и, робея, вышла в зал ожидания. Уселась в кресло, спрятавшись за разворотом газеты, и стала ждать, когда объявят ее рейс. Она решила, что если ее станут искать, то, может быть, не обратят внимания на девочку-подростка, одетую, как все. Она рассталась со своим всегда аккуратным «хвостом», расчесала волосы и распустила их по плечам, позволив прядям упасть на лицо, как было принято в подростковой моде. Она также обзавелась большой соломенной шляпой, которая, в сочетании с очками, скрывала пол-лица. Замаскировавшись таким образом, она тем не менее то и дело заливалась краской и была убеждена, что все на нее смотрят. Когда же наконец она оказалась в группе пассажиров, шагавших к самолету, то, нагнув голову, постаралась затеряться среди них.

Ньевес должна была лететь туристическим классом, и это показалось ей захватывающе интересным, раньше она летала только частными самолетами, как правило, принадлежавшими Организации. В этот раз все было совершенно по-другому — теснота кругом, и вдобавок высокая толстая дама, едва умещавшаяся на сиденье, оказалась ее соседкой.

Едва самолет взмыл в воздух, дама принялась за вязание. Ньевес со страхом ждала, что та захочет скоротать время за беседой, но потом заметила, что дама вывязывает характерный немецкий узор, а по ее разговору со стюардессой поняла, что дама слабо владеет английским. С облегчением Ньевес устроилась поудобнее на сиденье и заснула.


Когда она прилетела в Дублин, было холодно и шел дождь. Она натянула свитер и принялась искать такси.

Шофер оглядел ее с головы до ног. Джинсы, распущенные по плечам волосы, отсутствие багажа не вязались с ее речью. Когда же она назвала адрес, он с неудовольствием сказал:

— Так это же все шестьдесят миль!

— Я заплачу вам, — высокомерно ответила Ньевес.

— Поздновато молодой даме ехать одной в такую даль, в Галуэй!

— Меня ждут! — не задумываясь, солгала Ньевес. — Я только что звонила туда, и мне велели взять такси.

Меня ждут.

— Надо надеяться. Куда, вы сказали? В Килмарран, что ли?

— Да… Там живет мистер Дэв Локлин. Кинорежиссер, — сообщила Ньевес.

— А, Дэв Локлин… не тот ли, что поставил в прошлом году отличную пьесу в Театре аббатства?.. — И он открыл дверцу.

Здесь, на последнем этапе своего путешествия, Ньевес обнаружила, что ее восторги сменились тревогой.

Она мысленно вернулась назад и поразилась. Ей раньше не приходило в голову, что отчаяние может завести так далеко. Да, я в отчаянии, думала она с вызовом. Но ее решимость уже была подточена чувством вины и мыслью о беспокойстве, которое она причинила близким.

Дэв все объяснит, подумала она. Он знает, что делать.

Как всегда.

Как только машина свернула с главного шоссе, она взглянула в окно и узнала, даже в темноте, знакомые места. Она сидела на краешке сиденья, прижавшись лицом к стеклу.

— Вот сейчас… вот те большие ворота и есть Килмарран!

Ворота по обыкновению были открыты, и пока автомобиль приближался к освещенным окнам большого дома, Ньевес ерзала на сиденье, держась за ручку дверцы, и не успел он остановиться под облезлым гипсовым навесом крыльца, как она уже изо всей силы колотила железным дверным молотком. Почти сразу же входная дверь отворилась, и она, заливаясь слезами, кинулась в объятия высокого смуглого мужчины, вышедшего ей навстречу.

— Дэв… о, Дав!

Таксист опустил сумку Ньевес у ее ног.

— С вас тридцать фунтов.

Ньевес, вся в слезах, замешкалась, и Дэв сам взял у нее свернутые трубочкой банкноты и расплатился с шофером, прибавив щедрые чаевые.

— И доброй вам ночи! — ухмыльнулся тот в ответ.

В большом холле, где с потолка свисала прекрасная, но давно не чищенная уотерфордская люстра, Дэв Локлин достал носовой платок из кармана брюк.

— Возьми… сегодня и так сыро.

Но Ньевес никак не могла выпустить из рук его рубашку, мокрая щека прижималась к его груди.

— Я должна была приехать, Дэв. Непременно! Мне больше ничего не оставалось… о, Дэв, как же мне было плохо!

Дэв приподнял ее лицо за подбородок и вытер слезы носовым платком.

— Ладно… Ты все мне потом расскажешь. Действительно, должно было случиться что-то ужасное, чтобы ты сбежала оттуда.

— Да, там было жутко. Ты просто не представляешь себе.

— Нет, но надеюсь, что ты мне расскажешь.

Ньевес шмыгнула носом, с обожанием вглядываясь в смуглое испанское лицо с ярко-синими ирландскими глазами.

— Я затем и приехала… я знала, что должна…

— Тогда пошли. У меня есть кофе и сандвичи.

— Чудесно! В самолете еда была жуткая! Неужели люди это едят?

— Небогатые люди едят. Ты ведь никогда не видела, как живут другие люди, верно?

Лицо Дэва озарилось улыбкой, и Ньевес засмеялась с облегчением. Он не сердится. Он, как всегда, добрый и надежный.

Она с беспокойством взглянула на него.

— Тебе звонили из Мальборо?

— Да. Три раза.

Ньевес покраснела.

— Наверное, они беспокоятся…

— Конечно. Когда скромная и робкая девица вроде Ньевес Боскомб вдруг решает совершить побег, да еще рейсовым самолетом — станешь беспокоиться. И гадать, почему она это сделала.

Ньевес опустила голову.

— Я просто не представляла, что еще можно сделать.

— Давай позвоним им и скажем, что ты здесь.

А потом расскажешь мне, почему.

Он ввел ее в большую комнату со следами былого великолепия, где мебели было немного, а в большом камине горел огонь. Комнату освещала единственная лампа над большим, в порезах и пятнах, столом, на котором стоял кинопроектор и лежали сотни футов 35-миллиметровой пленки. Ньевес кинулась к столу, восклицая:

— Дэв! Это последнее, да?

— Да. Я как раз занимаюсь монтажом — вернее, пытаюсь. Когда Касс не отрывает.

Ньевес выглядела смущенной.

— Прости, — прошептала она. Затем она подошла к камину и встала к нему спиной, растирая соблазнительную попку, занемевшую от долгого сидения.

— А Лоуренс? Куда он делся?

— Он на Сотбис. — Дэв наливал кофе из помятого серебряного георгианского кофейника в треснувшую чашку рокингемского фарфора.

— Ой, Дэв, у тебя так скоро ничего не останется!

— Кроме самоуважения, — усмехнулся он, показав белые крепкие зубы. — Ну, оставь это… смотри, вот сандвичи, которые Томас для тебя приготовил.

Сандвичи представляли собою толсто нарезанные куски жареного мяса с еще более толстыми ломтями хлеба. Ньевес не могла оторваться от них.

— М-м-м-м, как я люблю Томасовы сандвичи… в Мальборо никогда не делают таких. — Голос и лицо ее были по-детски восторженными. — А как я люблю Килмарран! Это всегда было мое самое любимое место после Мальборо. — На ее лицо набежала тень. — А теперь самое любимое… Теперь я ненавижу Мальборо! Ненавижу!

Дав поглядел на нее из-под невероятно длинных и загнутых, как у женщины, ресниц.

— Расскажи, — сказал он мягко, наливая себе кофе.

И вдруг понял, что голоден, что целый день ничего не ел. Когда он работал, то забывал о еде. — Не может быть, что все так плохо.

— Ужасно! — с жаром воскликнула Ньевес. — Ты просто не знаешь…

Дверь открылась, и появился крошечный человечек в старинном костюме дворецкого.

— А, так она приехала!

Ньевес оставила сандвичи и кинулась с распростертыми объятиями к Томасу.

Он обнял ее, похлопал по плечу.

— Убежала, да? — спросил он хриплым голосом.

— Только ради тебя, Томас, ради тебя.

— Обманщица! Но меня ты не проведешь так, как ему это удается! — И он мотнул головой в сторону мирно жевавшего Дэва.

— Спасибо за сандвичи, — попыталась задобрить его Ньевес. — Я как раз говорила Дэву, что никто больше не умеет таких делать.

— Ничего не скажешь, умею, — ответил Томас, сердито взглянув на Дэва. — Жаль, что мы не закололи для тебя откормленного тельца, мисс. — Он ущипнул ее за подбородок темными от въевшейся сажи пальцами. — Я разостлал постель в Голубой комнате, — обратился он к Дэву. — Простыни разрозненные, но почти не сырые!

Ньевес печально осмотрелась кругом. Голые, в пятнах, выцветшие стены, обитые когда-то красным Дамаском, поврежденные сыростью, со светлыми пятнами на месте висевших когда-то картин. Потолок с орнаментом лишился люстры, с него свисала голая, без абажура, лампочка. Дом погибал от отсутствия денег. Ньевес вздохнула, глаза ее наполнились слезами.

— 6 Дэв. Каждый раз, как я приезжаю, оказывается, что ты продал что-то еще. Мне так больно, что Килмарран такой ободранный.

Исчез не только портрет прапрабабушки Дэва (с отцовской стороны) работы Лоренса, но и портрет прапрабабушки (по материнской линии) кисти Гойи. И серебряные канделябры, и резной орнамент со стен…

— Почему же дедушка не оставил тебе денег? — горевала она. — А все досталось ей…

Дэв посмотрел на Томаса.

— И из-за этого мы все потихоньку распродаем! — горько сказал Томас. — Твоя покойница-мать никогда бы не простила тебе этого! Всю красоту, что она привезла с собой из Испании, когда стала невестой твоего отца, и даже ружья дедушки Тирни! А конскую упряжь! — Томас всплеснул руками, как будто собирался сложить ладони для молитвы.

— Я не охочусь, — сказал Дэв. — И не могу себе позволить держать лошадей.

— А что с домом? Скоро ты скажешь, что не можешь себе позволить содержать его! Локлины живут тут более трехсот лет, даже солдаты Кромвеля не могли разрушить этот дом, а ты позволяешь ему рассыпаться в пыль!

— Нужда заставляет, — отрезал Дэв.

— Вон твоя нужда! — Томас мотнул головой по направлению кинопроектора. — Только деньги жрет! А счет за электричество не плачен!

— Не сердись, Томас, — умоляла Ньевес.

— Кто-то же должен сердиться! Мы скоро очутимся на улице, а он ни о чем думать не хочет, пока есть деньги на эту треклятую штуку! — Он похлопал Ньевес по щеке. — А ты ешь свои сандвичи, будь умницей, а я положу тебе в постель бутылки с горячей водой… поговорим обо всем утром.

Ньевес вздохнула.

— Знаешь, он прав, — укорила она Дэва. — Как бы мне хотелось тебе помочь! Будь у меня деньги, я бы отдала их все тебе!

Дэв улыбнулся, улыбка была мягкая, удивительно нежная.

— Я знаю, что ты так поступила бы, guapa, а я бы тогда отдавал тебе часть доходов — если бы они были!

— Но… — фразу Ньевес прервал телефонный звонок. Она побледнела. — Это Касс! — прошептала она испуганно.

Дав взял трубку.

— Касс? Я как раз собирался звонить тебе… да, здесь.

— Скажи ей, что со мной все в порядке! — исступленно шептала Ньевес.

— Нет-нет… в полном порядке. Усталая… и голодная. — Дэв улыбнулся Ньевес. — Сейчас все хорошо… нет, я отправил ее прямо в постель.

Ньевес с облегчением вздохнула и вернулась к сандвичам.

— Думаю, что несколько дней, — говорил Дэв. Тогда я смогу привезти ее сам… если вы не будете беспокоиться.

Ньевес слышала приглушенный голос Касс в трубке, слышала смех Дэва.

— Это было бы очень мило с твоей стороны… Да, примерно через неделю… да, чудесно… мне не кажется, что Ньевес предпочтет государственное воздушное сообщение… Да, почти закончил… на будущий год, надеюсь… если найду кинопрокатчика. Ладно, поговорим потом. Как дела в Мальборо?

Он слушал, отхлебывая кофе. Потом снова рассмеялся.

— Ты — нет… Я уверен, ты использовала все возможности… Скажи Дейвиду, что мы с ним увидимся через неделю, а Хелен скажи, чтобы не беспокоилась.

Ньевес цела и здорова — и пребывает в раскаянии.

Я дам ей нагоняй завтра с утра… да… прекрасно… пока. — Он положил трубку. — Ты остаешься на моем попечении на неделю, а затем Касс пришлет за нами самолет.

Ньевес захлопала в ладоши.

— Целую неделю! — Она вскочила со стула, кинулась к нему и крепко обняла. — Спасибо, спасибо тебе!

— Теперь расскажи мне обо всем.

Он подвел ее к старому кожаному дивану, уселся сам, а Ньевес забралась на диван с ногами.

— Это ужасно! — начала она трагически. — Ты не представляешь себе.

Это ты так думаешь, подумал Дэв, вспоминая длинные и подробные письма Дейвида.

— Она жуткая, Дэв! Жуткая! Холодная, жесткая и… неумолимая! Все изменилось с тех пор, как она появилась… Все испортилось.

— Это, конечно, не из-за нее, — мягко возразил Дэв. — Это все сделал твой дед.

Какое-то время Ньевес выглядела обескураженной, затем запротестовала:

— Но она совсем не похожа на него! Он был такой теплый, такой любящий… Он был как огонь, а она — как глыба льда! Он притягивал, а она отталкивает. — Глаза ее наполнились слезами. — Почему он так поступил, Дэв? Он что, не любил меня? Мне казалось, что любил, и он знал, что я его люблю. И ведь он совсем не знал ее. Она такая же чужая ему, как и всем нам. Ты не представляешь, каково это — везде видеть ее, куда ни посмотришь. Все стало не такое. Все ходят на цыпочках — даже Касс! — Лицо ее сморщилось, голос сломался. — А папа… Он ходит вокруг нее и не сводит с нее глаз, смотрит, как на божество… — Видя ее обиду и возмущение, Дэв протянул к ней руки и обнял ее, а она свернулась у него на руках, точно брошенный щенок. — Я так несчастна… Я просто больше не могла вынести, а кроме тебя, мне не к кому обратиться. — Она заплакала горькими слезами. — Если бы ты только знал…

Но Дэв знал довольно много. Благодаря длинным, подробным письмам Дейвида и фотокопии досье, составленного Ричардом Темпесом, он знал совершенно точно, что произошло в Мальборо. Разумеется, глазами Дейвида Боскомба, который был неспособен увидеть что-либо, кроме Элизабет Шеридан. Дейвид, человек слабый, всегда стремился к сильным женщинам, получая некое мазохистского толка удовольствие от того, что не мог отважиться на большее, чем обожание издали, соответствовавшее его в высшей степени романтической натуре. А женщины всегда смотрели на него сверху вниз со своих пьедесталов.

Дэву всегда казалось, что Дейвид опоздал родиться на несколько столетий. Он принадлежал тем временам, когда цвела куртуазная любовь, когда странствующие жонглеры изливали страсть в стихах и песнях. Дейвид же изливал свою в письмах Дэву. Было очевидно, что его вдохновение ожило с пришествием дочери Ричарда.

Которая, размышлял Дав, должна быть чем-то особенным, чтобы разжечь такой огонь. Если, конечно, это не все тот же Ричардов рецепт. Если бы на ее месте был я, думал Дав, обнимая Ньевес, я бы тоже был начеку. Потому что именно я оказался бы причиной довольно болезненной — причем безо всякой анестезии — операции, проделанной моим «отцом» над всем семейством.

Она и должна держаться спокойно и контролировать себя, потому что те, с кем она имеет дело, ведут себя совсем по-другому. Она оказалась во рву, полном оголодавших львов.

Он припомнил ее досье, подробности ее жизни, ее привычки, ее пристрастия, ее друзей. Судя по всему, она жила как монашка. В списке адресов, в перечислении, где она жила и с кем, ни разу не упоминалось мужское имя. Вообще никаких отношений с противоположным полом. Неудивительно, что она кажется лишенной человеческих черт. Но Ричард Темнеет решил вытащить ее из добровольного заточения и ввергнуть в этот ад. Почему? Вот загадка, решил он, причем захватывающая. Интересно будет взглянуть своими глазами на эту странную, нечеловечески холодную женщину. Он встречал разных женщин, но такой еще нет…

Ньевес пошевелилась, зашмыгала носом, вытерла глаза и высморкалась.

— Я знала, что ты поймешь, — послышался счастливый вздох. — Я так рада, что приехала.

— Я тоже, — улыбнулся Дэв, синие глаза взглянули на нее, и она затрепетала. — Но тем не менее ты заставила волноваться людей, которые любят тебя.

Ньевес опустила голову и уставилась на обтянутые джинсами колени Дэва.

— Я собиралась позвонить им, как только доберусь сюда, — пробормотала она.

Дэв приподнял ее подбородок, а она ухватила его руку обеими руками и доверчиво прижалась к ней щекой, отчего Дэву определенно захотелось проломить Дейвиду башку.

— Убежать — это не значит разрешить проблемы, — сказал он мягко, но так серьезно, что она замерла. — Нужно встретить их без страха и схватиться с ними — так поступают взрослые. — И это вновь напомнило ему Дейвида, который не был на это способен.

— Мне очень жаль, — потерянно произнесла Ньевес.

— Обязательно скажи это им, когда будешь звонить — да, да, непременно. — Она взволнованно кивала. — Прежде всего своей тете Хелен. Касс сказала мне, что она очень расстроилась.

— Но я тоже, — простонала Ньевес.

— Как и все остальные, — безжалостно сказал Дэв. — А теперь, я думаю, тебе пора в постель.

При звуках этого слова Ньевес тихонечко зевнула.

Побег потребовал всех ее сил, и сейчас, наплакавшись, она чувствовала, что ноги не держат ее. Приятно было сознавать, что она поступила правильно. Хотя правильно только по отношению к себе, подумала она виновато.

Дэв сумеет разобраться. Он может разрешить любую проблему. Она снова зевнула. Впервые за все эти дни она чувствовала себя спокойной и уверенной, потому что рядом был кто-то, кто любит и защищает ее.

— Я люблю тебя, Дэв, — сонно сказала она, сворачиваясь рядом с ним, держа его руку, теплую и сильную.

— И я люблю тебя, guapa, — он поцеловал ее волосы. Но лицо его оставалось мрачным. Как будто он вновь оказался в Мальборо. Надо будет поговорить с Дейвидом.

— Пошли.

Он повел Ньевес по широкой прямой лестнице, затем по коридору, прямо в ее комнату. Посреди просторной, звучащей эхом комнаты стояла огромная кровать с пологом из выцветшей, местами протершейся кроваво-красной парчи. Томас развел огонь в камине, и можно было различить под одеялом положенные для обогрева бутыли с горячей водой.

— Кажется, я могла бы проспать неделю, — вздохнула Ньевес при виде постели.

— Тогда ложись, а если будешь хорошо себя вести, мы поедем завтра кататься верхом.

— Правда? — Ньевес в восторге прижала руки к груди. — Можно мне покататься на Светляке?

— Конечно; Он стал толстый и ленивый… ему это пойдет только на пользу.

— Чудесно, чудесно! — запрыгала Ньевес. — Думаешь, он помнит меня?

— Спросишь его завтра.

Ньевес обняла его, встала на цыпочки, прижалась к его щеке и охнула:

— Какой ты колючий!

Дав провел рукой по небритой щеке.

— Забыл. Заработался.

— Хороший вышел фильм?

— Надеюсь.

— А как называется?

— «Незнакомец».

Лицо Ньевес вдруг потемнело, она снова уткнулась лицом ему в грудь.

— Я вспомнила о доме, и все сразу сделалось таким…

— Тебе только так кажется, — мягко сказал Дэв. Он поцеловал ее волосы. — Доброй ночи, guapa. Спи спокойно.

— Спокойной ночи, — отозвалась Ньевес, зевая, и как только дверь за ним закрылась, она скинула майку и джинсы, лифчик и трусики и улеглась в постель, чувствуя в ногах одну бутылку с горячей водой, пристроив за спиной другую и приложив ладони к третьей. Она вздохнула, глубоко и довольно, закрыла глаза и заснула.


Возвращаясь к себе, Дэв услышал телефонный звонок.

— Я только хотел поблагодарить тебя, — сказал Дейвид. Потом спросил:

— С ней все в порядке?

— Да… она устала, взвинченна, растерянна, но все нормально. Что ты устраиваешь, Дейвид? Ты что, глух и слеп, как бревно?

Дейвид оборонялся:

— Тут творится неизвестно что, ты же знаешь!

— С твоей помощью! Я обратил внимание, что в твоих письмах, кстати, весьма подробно описывающих Элизабет Шеридан, нет ни слова о твоей собственной дочери!

Молчание. Потом Дейвид сказал глухо:

— Подожди, пока сам не увидишь ее.

— Я не стану ждать!

— Я довольно верно описал ее тебе, но никакие описания… Когда ты, кстати, приедешь?

— Примерно через неделю.

— Фильм закончил?

— Заканчиваю монтаж.

— Получилось?

— Думаю, что да.

Дейвид вздохнул.

— Будем надеяться, что кинопрокатчики окажутся того же мнения… может быть, теперь, когда Ричард умер, его страшная хватка ослабла, и это даст нам возможность действовать.

— Мы довольно скоро узнаем это.

Еще помолчав, Дейвид сообщил:

— С моим содержанием все в порядке. Она собирается продолжать выплачивать его, значит, деньги у нас будут…

— Тогда будем надеяться, что благодаря этому фильму я начну расплачиваться с тобой!

— Да не нужны они мне, — грубовато сказал Дейвид. — Мне бы лишь хотелось, чтобы ты мог получить за них не только награды… да и на что мне тратить деньги?

— Берегись, Дейвид, опять пошла жалость к себе.

Секунду Дейвид молчал, затем в трубке послышался его хохот.

— На тебя можно положиться во всем, ах ты испано-ирландский сукин кот! — В голосе его звучала глубокая нежность. — Спасибо, что присмотришь за Ньевес.

— Ты знаешь, что я рад буду присмотреть за ней, меня только огорчает, что не нашлось никого поближе, чтобы помочь ей.

Снова молчание в трубке.

— Это было так давно, Дейвид…

— Есть вещи, через которые нельзя перешагнуть…

— Мне думается, ты и не пробовал.

Какой-то странный звук, затем Дейвид проворчал:

— Да пошел ты к черту! — и повесил трубку.

Дэв вздохнул. Дейвид Боскомб был его старым добрым другом, но иногда оказывался невыносимым. Он не решал своих проблем, а бежал от них. И боялся оглянуться, чтобы не увидеть, как они надвигаются.

Дэв провел пальцами по густым волосам. Работай, сказал он.

Он как раз вставлял в аппарат пленку, когда пришел Томас за подносом.

— Ты все еще работаешь? И это в час ночи! — Он загремел чашками. — Хорошенькое дело! — Он негодующе хмыкнул. — Полно есть людей, у которых денег больше, чем мозгов. Почему все так устроено? А у тех, кто мог бы с умом распорядиться деньгами, их никогда и не бывает…

Он медлил у стола, с подносом в руке.

— Будь с ней очень осторожен, — сказал он, кивком головы показывая в сторону спальни Ньевес. — Я видел, как она на тебя смотрит! Словно ты сияешь, как солнце! Она еще совсем дитя… не забывай об этом!

— Всегда помню, — ответил Дэв, подняв глаза и встретившись с озабоченным взглядом Томаса. Томас, успокаиваясь, кивнул.

— Ну, я пошел спать… а ты — ты не забывай, что за электричество не плачено!

Дверь за ним закрылась. Деньги, вздохнул Дэв.

Вечно проклятые деньги. Деньги, которые он должен.

Деньги, которых у него нет. Деньги, которых он не может заработать. И все из-за мстительности этого человека… Теперь, когда его нет, положение, быть может, изменится к лучшему. Потому что хуже уже не может быть. Последний фильм он делал два года и несколько раз чуть не бросал. Собирался пойти в актеры или найти работу режиссера или монтажера.

Кто знает, подумал он, возможно, Элизабет Шеридан можно убедить вложить деньги в его фильмы…

Стоит попробовать. Несмотря на утверждение Дейвида, что у нее денег не выманишь. Но ему терять нечего.


Когда появился Дан, Марджери уже дожидалась его за столиком в «Ле Гаврош».

— Двойной мартини, — заказал он склонившемуся к нему официанту. Он выглядел расстроенным, сбитым с толку.

— Ну, что, порядок? — спросила Марджери.

— Нет. Ничего не удалось. Все тот же замкнутый круг. Никто ничего не знает. Выяснилось, что больничные записи не сохранились! Куда бы я ни обращался, нигде никаких записей. Даже свидетельства о смерти нет. А что у тебя?

— Ничего. Никто из ее знакомых ничего не знает о ее прошлом. А я боялась оказаться слишком любопытной и привлечь подозрения.

— Дьявол! — выругался Дан. — Нам остается только приют для сирот и подкидышей Хенриетты Филдинг.

— С ним тоже плохо. — Марджери заглянула в исписанный листок. — Он принадлежит теперь Кентскому Совету графства, и в нем размещаются разные учреждения.

Дану принесли мартини, и он, мгновенно выпив, заказал новую порцию.

— Если бы ты спросил меня, — начала Марджери, — то, по моему мнению, все было уничтожено… и нам с тобой известно, кто мог это сделать.

— Конечно… это время. Вся беда в том, что прошло почти тридцать лет. — Дан наморщил лоб. — Значит, он все это время знал… следил за нею с самого начала.

А нам сообщил, только когда захотел. И это липший раз подтверждает, что дело нечисто.

Принесли еще мартини, и Дан потягивал его в задумчивости.

— Ну, хорошо… Значит, теперь в Сомерсет-Хаус.

А там навалом работы, придется просматривать документы по годам. Но, поскольку мы знаем, когда девчонка попала в приют, в первую очередь нужно просмотреть этот период… — Глаза Дана были холоднее стекла. — Тут что-то есть, я чувствую. И то, что мы ничего не можем найти, как раз служит доказательством. Чем глубже мы зарываемся, тем яснее становится, что все ответы, которые мы пока находим, — ложь.

— Ричард спрятал все так, чтобы казалось, что все на виду?

— Разве он не делал так всегда? Это его манера. Он всегда хорошо прятал ключ. Но я найду его, черт побери, даже если мне придется пустить по следу ищеек! — На лице Дана застыло мстительное выражение.

— Ты настолько ненавидишь ее? — спросила Марджери.

— Я бы не отказался от удовольствия вбить гвоздь в ее распятие!

— Но пусть сначала подпишет завещание!

Дан по-волчьи осклабился.

— Причем собственной кровью… — Взяв меню, он протянул его Марджери.

— Давай закажем что-нибудь. От этих поисков я проголодался.

Глава 7

— Как мисс Арден чувствует себя сегодня? — спросила Хелен у медсестры.

— Боюсь, без изменений.

— Что она говорит… говорит ли она вообще?

— Ни слова. Она слышит, она в сознании… но ни на что не реагирует.

Медсестра открыла дверь в палату Матти.

— К вам посетители, мисс Арден. — Голос ее звучал неестественно бодро. — Взгляните, какие чудесные цветы они вам принесли.

Хелен вслед за медсестрой вошла в палату в сопровождении трепещущей Касс, для которой этот визит был первым. Побег Ньевес напомнил ей о других обязанностях, которыми она в последнее время пренебрегала. Услышав от Хелен, что та собирается в очередной раз навестить Матти, Касс отправилась с ней. Но она оказалась не готова к тому зрелищу, что предстало перед ней. Хелен, правда, говорила, что Матти выглядит ужасно, но меньше всего Касс ожидала увидеть зомби. Матти Арден всегда была цветущей женщиной.

Тициановской или, возможно, рубенсовской. Пламенеющие волосы, молочно-белая и розовая кожа, фиолетовые глаза с огромными ресницами, весь облик, искрящийся здоровьем. «Крепкая, как конь!» — с гордостью характеризовала себя Матти. А сейчас перед Касс лежал призрак, скелет Матти с обтянутым кожей черепом и невидящими, тусклыми, как камушки, глазами. Даже волосы потеряли яркость.

Господи доже! Касс еле удержалась, чтобы не воскликнуть. Следуя примеру Хелен, она наклонилась и прикоснулась губами к серой щеке. Матти никак не откликнулась на это.

Касс робко опустилась на стул у кровати, Хелен села по другую ее сторону, они переглянулись. Хелен еле заметно покачала головой, видя ошеломленное лицо Касс.

— Матти, дорогая… как ты сегодня? — мягко спросила Хелен и принялась говорить о пустяках, рассказывая новости, которые, по ее мнению, могли быть интересны Матти.

Касс сидела в оцепенении. Боже, какой ужас! — потрясенно думала она. Все равно что беседовать с трупом. Слава Богу, Дейвид не пошел с ними… что-то заставило его напиться в очередной раз.

Касс пробовала подать реплику, легко, как Хелен, говорить, стараясь, чтобы фразы не звучали чересчур фальшиво, но чувствовала, как улыбка застывает на губах, а слова — в горле. На Матти ничто не могло произвести ни малейшего впечатления. Она лежала и смотрела в пустоту. Тем не менее Хелен просидела около нее пятнадцать минут, упорно рассказывая что-то самым легким тоном, делая вид, что не замечает апатии Матти.

Под конец Касс только и думала, как бы уйти, и, как только они очутились за дверью, содрогнувшись, воскликнула:

— Боже, это невыносимо! Мне необходимо выпить!

Оказавшись в машине, она наклонилась, нажала кнопку и открыла панель, закрывавшую бар. Плеснула себе виски и выпила одним глотком.

— Не могу прийти в себя. Что, черт возьми, с ней стряслось?

— Ричард умер, — ответила Хелен и обратилась к шоферу:

— Отвезите нас, пожалуйста, домой, Хенри.

Касс невидящим взором глядела в окно автомобиля.

Перед ее глазами на больничной кровати мешком лежало безвольное тело Матти.

— Нельзя же оставить ее в таком виде! — воскликнула она. — Мы не можем допустить этого! — Она повернулась к Хелен. — Надо что-то сделать!

— Что? — беспомощно пожала плечами Хелен. — Врачи делают все, что могут.

— Я говорю не о врачах. Я говорю о нас!

— Если они ничего не могут, то что можем сделать мы?

— Еще не знаю… но я придумаю… Господи, мы не можем оставить ее пропадать.

— У нее нет желания жить, — бесцветным голосом сказала Хелен. И тихо добавила:

— Я знаю, что она испытывает.

Касс с маху поставила стакан.

— Придумала!

— Что?

— Что надо сделать. Мы расскажем ей про Элизабет!

Пораженная Хелен смотрела на нее, приоткрыв рот.

— Шок убьет ее!

— Или излечит.

— Этого нельзя делать! — Хелен была напугана. — Доктора ни за что не разрешат…

— Доктора! Предоставьте Луиса Бастедо мне! Матти нужно вернуть к жизни, и единственный способ — это рассказать ей, что произошло.

Хелен вздрогнула от ужаса.

— Касс, ты не должна…

— Но кто-то должен! Ты знаешь дьявольский темперамент Матти. Ее «это» не выдержит этого! Она всегда была примой — на сцене или вне ее, — а тут она оказалась на заднем плане. Она придет в себя, чтобы отомстить и вернуть себе прежнее место!

Испуганные глаза Хелен занимали пол-лица.

— Касс, это так жестоко… — От одной этой мысли у нее сжималось сердце. Ей пришлось столкнуться с жестокостью и молча страдать. Но Матти не способна страдать молча. Она заставит всех страдать вместе с нею. — Нет, Касс, мне это не нравится… мы не можем взять на себя ответственность.

— Так что же, позволить ей так и лежать?

— Матти недавно перенесла большое потрясение.

Другого она может не выдержать. — В голосе Хелен послышалась твердость, она сделалась мисс Темпест из Мальборо. — Я запрещаю тебе делать это, Касс. Безусловно запрещаю!

Под взволнованным, но твердым взглядом аквамариновых глаз Касс смолчала. Но не перестала думать о Матти. Черт ее подери, она не даст Матти Арден погибнуть от пренебрежения к самой себе.

Перепуганная Хелен отправилась прямо к Харви, который поддержал ее и запретил Касс вмешиваться. К тому же Дейвид, которому было не по себе из-за побега Ньевес и выговоров Дэва, вдруг решил сорвать злость на Касс:

— Ты в своем уме? — взорвался он.

— Я хочу устроить, чтобы Матти оказалась в своем!

— Не мешай лечить ее тем, кто это умеет! Тебе вечно надо встревать! Хотя бы один раз — не лезь не в свое дело!

Дейвид очень любил Матти. Она всегда была по-матерински добра к нему… И сейчас он чувствовал себя обязанным защитить ее. К тому же ему хотелось посчитаться с Касс за тот нагоняй, что она устроила ему после побега Ньевес.

— Я не меньше других люблю Матти, — сказал он. — Но то, что ты предлагаешь, вещь безумная и очень опасная.

— Как и курение — да только я не собираюсь бросать.

Лицо Дейвида налилось кровью. Как обычно, его охватила глухая ярость из-за всегдашнего превосходства Касс в словесной перестрелке.

— Все это болтовня, — выпалил он. — А на деле ты просто хочешь таким образом рассчитаться с Ричардом за то, что он сделал с Организацией.

— Если хочешь, можешь так думать! Но пойми, можно не дать Матти пропасть! Я ведь тоже знаю ее, как тебе известно. И я совершенно уверена, что все это началось как одна из разыгрываемых ею время от времени трагических ролей, только дело зашло слишком далеко.

Сама она уже не может остановиться. Боже мой, если она не может, значит, я должна! — Касс смерила его уничтожающим взглядом. — Маттине Ньевес, у нее нет Дэва, к которому можно сбежать!

Дейвид побагровел.

— Не лезь куда не надо! — пробормотал он. — Бог мой, всегда тебе надо везде совать свой нос! Предупреждаю тебя, держись подальше от моих дел! — Он слишком поздно заметил, что подставился.

— Ха! Действительно, тебе лучше заняться делами, чем ходить кругами около Элизабет. Думаешь, этого никто не видит?

Дейвиду хотелось убежать. Как всегда в перепалках с Касс, ему нечем было крыть.

— Следи лучше за собой! — выдавил он.

— Как ты за ней? В надежде на ласковое слово?

Боже мой, Дейвид, что с тобой? Не пора ли тебе прийти в себя, пока не поздно? Попридержи свой корабль, пока не наскочил на скалы. Развернись и выходи на собственный курс! Или ты боишься повернуться спиной?

Чтобы тебе снова не всадили в нее нож!

Дейвид трясся от гнева.

Касс неслась на всех парусах:

— Ты способен на что-нибудь еще или только и можешь, что причитать и заламывать руки? Меня тошнит, когда я вижу, как ты жалеешь себя! Если тебе кажется, что я груба с тобой и жестока, может быть, тебе лучше затвориться в монастыре. Вот и дочь твоя уже говорит и думает, как монашка.

Дейвид побелел и отступил на шаг, но Касс продолжала преследовать его. Лицо ее покраснело, глаза метали молнии, она была в ярости.

— Что, удивляешься? Нечему тут удивляться. Видела ли она от тебя хоть сколько-нибудь отцовской любви? Обыкновенной доброты? Неудивительно, что бедняжка бежала — к единственному человеку, на которого может положиться. Где ты был, когда она страдала от одиночества и заброшенности? Увивался за Элизабет Шеридан, вот где! Сознайся, ты прекрасно понимаешь, что не на что тут надеяться. Именно поэтому ты и завелся, правда? Чтобы потом можно было сказать: «Что ж… опять не повезло…» — и залить тоску еще одной бутылкой бурбона!

— Бог мой! — произнес Дейвид умоляюще, чуть ли не со слезами. Он не ожидал такого поворота. Он хотел уйти, но Касс загнала его в угол комнаты.

— Пора перестать глядеть на мир сквозь бутылку спиртного и увидеть мир реальным, а не таким, каким ты хочешь его видеть!

— Отцепись от меня! Приставучая стерва! — прорычал Дейвид. Во рту у него пересохло. Его трясло. Конечно, он не годился для споров с Касс. Они всегда кончались его поражением.

Лицо Касс пошло пятнами.

— Ты, самовлюбленное ничтожество! Ты никогда не думал, что я просто пытаюсь так помочь тебе?

Увидев, что васильковые глаза Касс полны слез, Дейвид почувствовал, что он совершенно уничтожен.

Никогда в жизни ему не доводилось видеть плачущую Касс. Все равно что Ниагарский водопад вдруг рухнул.

Это сразило его. И Дейвид, как всегда в трудных случаях, бежал.

Касс сердито смахнула слезы дрожащей рукой. Тревога, ярость и страх терзали ее. Ей необходимо было выпить, чтобы успокоиться… И только когда бурбон уже подействовал, она внезапно ужаснулась, что действовала в точности, как Дейвид, которого она только что обличала. Нашла себе успокоительное. Но его слова задели ее. Вот, значит, какой он видит ее — Касс ван Доорен — приставучей стервой. Им нужен кто-то для поддержки, доказывала она сама себе. Получилось так, что она оказалась рядом. К тому же она питала слабость к обиженным судьбою или людьми. Но никуда не денешься — он невольно причинил неприятности дому. Ей нравилось сознание собственной важности, которое внушал ей дом… Ей было необходимо, чтобы в ней нуждались.

Это снова вернуло ее к мысли, которую она гнала от себя. О том, что она, пусть в малой степени, нужна Элизабет Шеридан. Пусть не она сама, а ее знания и опыт.

Когда-нибудь ей понадобится и сама Касс… Она налила себе еще и выпила.


Тайное намерение Касс вытащить Матти из ее бездны не пропало и не уменьшилось. Хелен запретила ей вмешиваться, Харви поддержал Хелен, но Касс рассудила, что может обратиться за поддержкой еще к одному заинтересованному лицу — к Элизабет Шеридан.

Но в ответ она получила вежливый, но твердый ответ:

— Это не имеет ко мне никакого отношения.

— Самое прямое! Ведь я хочу рассказать Матти о вас, и именно на вас она должна отреагировать — и не могу сделать этого, не предупредив вас.

— Спасибо, — сказала Элизабет, вновь принимаясь читать.

Касс дожидалась своего часа. Она помалкивала. Никто не видел, как она снимала копии завещания и досье.

Она убрала их в простой конверт из коричневой бумаги.

Она прождала почти неделю. За это время Касс дважды навестила Матти вместе с Хелен, и каждый раз при виде Матти ее решение крепло. Черт возьми, она не даст Матти погибнуть. Она оторвет от ее горла костлявые пальцы смерти, даже если придется переломать их все по одному.

И вот однажды после обеда Хелен и Харви отправились на заседание администрации больницы, где непременно должен был присутствовать и Луис Бастедо, заведующий больницей, она села в маленький красный автомобиль и поехала в больницу. Матти выглядела так, будто лежала здесь уже годы. Она по-прежнему глядела в пространство и, казалось, ничего не сознавала. Но Касс достаточно хорошо знала, что Матти Арден способна была драматически разыграть даже такую ситуацию. Жизнь для нее была театром — оперой. А под слоем рахат-лукума скрывался твердый леденец.

Матти родилась в Польше, в гетто, с четырнадцати лет ей пришлось зарабатывать себе на жизнь. К тому же ей пришлось сражаться за жизнь. Матти любила сражаться, и вся жизнь ее была чередою сражений. Частые скандалы: с партнером-певцом, с прессой, с менеджером. Скандалы вдохновляли ее, и лучше всего она выглядела на сцене после того, как устраивала кому-нибудь сцену.

Касс была убеждена, что теперешняя апатия Матти объясняется тем, что из ее жизни ушла борьба. Касс собиралась вновь пробудить у Матти интерес к жизни и борьбе. На всякий случай она честно предупредила Элизабет. Ну, подумала Касс, глядя на обтянутый серой кожей череп, либо это убьет ее, либо излечит… но поскольку она и так умирает, терять тут нечего…

Хелен, Харви и Луис Бастедо сидели у него в кабинете, обсуждая ассигнования на будущий год. Вдруг дверь отворилась настежь и ворвалась старшая сестра.

— Доктор Бастедо, в палате у мисс Арден творится неизвестно что… Она встала с постели и требует, чтобы ее немедленно отвезли назад, в дом.

Харви с криком «Касс!» мгновенно вскочил на ноги, но Луис обогнал его в дверях, и они все трое понеслись по лестнице. Палата Матти находилась на втором этаже. Еще в коридоре они услышали ее голос.

— .. Нет, не лягу! Мне нужна моя одежда, и если вы не хотите неприятностей, вы ее принесете! Пустите меня!

Вбежав в палату, они увидели, как Матти безуспешно, хотя и с неожиданной силой, сопротивляется двум медсестрам, а Касс кружит рядом, приговаривая:

— Ну же, Матти… Бога ради, Матти!

— Касс! — загремел Харви, побелев от ярости. — Кажется, я сказал тебе…

— Какая разница, что ты сказал ей, — завопила Матти при виде его. — Какого черта ты ничего не сказал мне?..

На ее щеках горел лихорадочный румянец, фиолетовые глаза горели гневом.

— Вы были не в том состоянии, чтобы что-либо говорить вам, — раздался спокойный голос Луиса Бастедо. — Отпустите мисс Арден, пожалуйста.

Медсестры отпустили Матти, и она, слегка пошатываясь, потянулась к кровати, на лбу выступил пот.

— Замечательно, — спокойно сказал Луис и обратился к медсестрам. — Вы можете идти. Отлично, — повернулся он к Касс, которая подошла и встала за плечом Матти — они вдвоем против всех остальных. — Разыгрываете из себя доктора? — Он говорил вполне любезно, но Касс вздрогнула.

— Скорее разыгрывает из себя Господа Бога! — гневно начал Харви, но Луис жестом остановил его.

— Я не знал, что твое честолюбие заходит так далеко, — продолжал он, вскидывая черную бровь. Он взглянул на Матти. — Но если ты можешь проделывать такие чудеса, возможно, я предложу тебе работать у меня.

Касс улыбнулась, у нее отлегло от сердца. Луис Бастедо был одним из немногих людей, кого она уважала, особенно его знания, но он явно не собирался обрушивать их на нее.

— Мне казалось, сейчас самое время вернуть Матти к жизни, — сказала она прямо. — Я говорила им, — она мотнула головой в сторону встревоженной Хелен и разъяренного Харви, — что, на мой взгляд, Матти нуждается во встряске, но они не согласились со мной.

И мне пришлось заняться этим самой.

— Как всегда, — сердито фыркнул Харви.

Матти стояла с закрытыми глазами, глубоко дыша.

Гнев поглотил ее внезапно вспыхнувшие силы. Она открыла глаза, выпрямилась, покачнулась, и Касс быстро протянула руку, чтобы поддержать ее.

Матти положила руку на плечо Касс — она была на добрых восемь дюймов выше — и сказала:

— Слава Богу, она это сделала! — Она смерила Харви и Хелен мрачным взглядом. — Почему вы мне не сказали? — повторяла она угрожающим тоном. — Почему вы мне не сказали? — знаменитый голос набирал силу. — Почему вы мне не сказали о ней? — Матти схватила с кровати фотографию и принялась размахивать ею.

— Ты была так больна, — запинаясь, сказала Хелен, — и не в состоянии…

— Зато сейчас в состоянии… и… не трогайте меня! — Она пробовала оттолкнуть руку Луиса, взявшего ее за запястье, чтобы нащупать пульс.

— Как будто пробежала милю за три минуты, — все, что он сказал. Но пульс сделался сильнее, гораздо сильнее.

— Мне бы сейчас хотелось оказаться за двенадцать миль отсюда, — сердилась Матти. — Отдайте мою одежду. Я тороплюсь свести счеты.

— Доктор, вы ведь не можете позволить, — взмолилась Хелен, но Луис ответил:

— Напротив. — И позвонил в колокольчик, висевший над кроватью. — Принесите одежду мисс Арден, — попросил он появившуюся медсестру.

Он стоял, засунув руки в карманы белого халата, тяжелые веки придавали ему сонный, едва ли не скучающий вид, что, впрочем, не могло никого ввести в заблуждение.

— В самом деле, мне кажется, мисс Арден еще не выздоровела, — начал Харви.

— Выздоровела, — сказал Луис. — У нее серьезная потеря веса, — вам придется, мадам, набрать вес полностью, прежде чем петь Вагнера, — добродушно порекомендовал он, — но страдала она от шока — и от желания умереть, в физическом отношении она здорова.

— Вот видишь! — Матти торжествовала.

Харви сжал губы, а Хелен, казалось, успокоилась.

— Однако я хотел бы знать, что вы собираетесь делать, вернувшись в Мальборо, — вежливо продолжал Луис. — Ваши возможности пока ограниченны.

Матти казалась воплощенным миролюбием.

— О, просто повидаться кое с кем, — небрежно произнесла она, но глаза ее таили угрозу тому, с кем она собиралась повидаться.

— Послушай, Матти, — начал Харви.

— Никаких «послушай, Матти» Ты… ты предатель! Ты позволил мне лежать здесь. Лежать здесь, когда разразился этот скандал! Ты чуть не дал мне умереть, ничего не зная! — негодовала она. — Если бы не Касс…

Касс улыбалась прямо в сердитое лицо Харви.

— Право, Касс, это было очень рискованно… но я рада, что ты так поступила! — сказала Хелен, одновременно хваля и укоряя Касс.

— Только она одна подумала о моих чувствах! — провозгласила Матти, совершенно забыв, что она собиралась ничего не чувствовать. — Где моя одежда?

Появилась медсестра, неся вешалку с платьем Матти.

— Оставим дам одних. — Луис взял Харви под руку. — Позвоните, когда будете готовы, — сказал он женщинам и открыл перед Харви дверь.

Очутившись за дверью, Харви высвободил руку.

— Ну, — сердито заговорил он, — я всегда считал, что ты просто терапевт старых правил, но это слишком даже для тебя.

— Харви, иногда нужно просто плыть по ветру. Что бы Касс ни сказала мисс Арден, очевидно, та должна была услышать — даже если это ей не понравилось.

Харви посмотрел в участливые карие глаза Луиса.

— Ты прекрасно знаешь, что она ей сказала, — сказал он мрачно. — Я уверен, что на острове нет человека, который бы не знал об этом.

— То, что происходит в Мальборо, гораздо увлекательнее любой мыльной оперы, — серьезно согласило.»

Луис. — Но мы оба знаем, что людей здесь немного… и что слухи расходятся быстро.

Харви кивнул, брови его сдвинулись.

— Она действительно в состоянии покинуть больницу?

— Да, разумеется. То, что мучило ее, не имеет отношения к физическому состоянию. У нее прекрасные анализы. Сердце работает как мотор, а легкие — как кузнечные мехи. Она сильно потеряла в весе, но это мы поправим, с ней будет все в порядке. Она останется жива.

Харви мельком подумал, что может произойти, когда пламень и лед сойдутся, и понадеялся, что все обойдется. К тому же он был сердит на Касс… Она действительно чересчур далеко зашла. Ричард всегда позволял ей слишком многое. И сделал ее, как и его, своим душеприказчиком…

— Держись, Харви, — бодро сказал Луис. — Мисс Арден в волнении — это зрелище. До сих пор мне не приходилось видеть ничего подобного, только читал.

— Большую часть жизни она пребывает именно в волнении, — мрачно ответил Харви.

— Безусловно, это лучше, чем в отчаянии, — мягко продолжил Луис.

Харви вздохнул с покаянным видом, но сказал раздраженно:

— Ведь все могло обернуться по-другому, и что тогда?

Луис улыбался, качая головой.

— Касс ван Доорен читает в душах людей, как правило, безошибочно.

Но это не утешило Харви, поскольку было ясно, что ему такого умения недостает.

Зазвонил колокольчик. Они вернулись в палату и обнаружили, что Матти уже надела — вернее, повесила — на себя платье. Она даже занялась макияжем: положила румяна на бледные щеки, умело подкрасила глаза, так что они заняли чуть ли не все лицо целиком, подвела губы ярко-красной помадой.

— Боже, что за развалина! — приговаривала она, глядя на свое отражение, пытаясь стянуть ставший слишком широкий вырез платья.

— Привезите кресло на колесиках, — попросил Луис медсестру.

— Я могу идти сама! — возмутилась Матти.

— Замечательно, — легко согласился Луис. — Давайте попробуем.

Матти высоко подняла голову и поплыла вперед, но тут же споткнулась на своих высоких каблуках.

— 0х1 — Луис поймал ее. — Проклятые ноги совсем иссохли! — тяжело вздохнула она.

— Кресло на колесиках, — обратился Луис к медсестре, и та мигом исчезла.

Луис усадил Матти на стул.

— Калорийная и обильная пища, — коротко приказал он. Затем обернулся к Хелен. — Питательные супы, много яиц и масла, непременно сливки… кормите ее как следует, это все, что ей нужно. И еще отдыхать. — Он поднял палец. — Не в постели. На диванах, в шезлонгах… — Луис посмотрел на Матти. — Вы потеряли много сил, а в Мальборо о вас сумеют позаботиться не хуже, чем здесь, к тому же в привычной для вас манере.

Матти ухмыльнулась в ответ.

— Ну и пройдоха вы, доктор. Но дело свое знаете.

Медсестра вкатила в комнату кресло.

Луис легко поднял Матти и усадил ее в кресло, затем покатил его. С одной стороны семенила Касс, с другой шла Хелен, Харви и медсестра замыкали шествие.

Матти заморгала, оказавшись на солнце, затем улыбнулась, увидев небольшую группу сбежавшихся проводить ее медсестер. Она махнула им истинно королевским жестом и, проезжая мимо, одарила ослепительной улыбкой. Машина уже ждала, и Луис с помощью шофера Оскара усадил Матти на заднее сиденье. Рядом с ней села Хелен, а Касс и Харви — на откидные. Пока Оскар садился за руль, Матти, нажав кнопку, опустила стекло и в окошко протянула Луису руку.

— Спасибо, док… у вас замечательная больница, но сейчас мне нужны другие лекарства.

Луис театрально склонился к ее руке и поцеловал.

— Постарайтесь не превысить дозу.

Он махал им вслед, пока машина не выехала из ворот. Потом повернулся к медсестрам.

— Ладно, девочки… спектакль окончен… принимайтесь за работу.

Когда автомобиль проезжал по деревне, прохожие при виде его кивали и улыбались, а увидев Матти, приветственно махали руками. Ее знали и любили на острове. У нее была ответственная роль в ежегодных карнавалах, когда она бесплатно — и сколько угодно — пела для них.

Харви сидел с укоризненной миной.

— Надеюсь, ты довольна, — негодующе фыркнув, сказал он Касс.

— А ты нет?

— По счастью, все обошлось. Но это не отменяет факта, что ты пошла на большой риск. Я удивляюсь, как Луис сдержался.

Касс не удивлялась. Она знала, что Луис так этого не оставит, и была готова к возможному столкновению.

Но она выдержит его. Ведь она оказалась права, верно?

— А она дома? — вдруг спросила Матти угрожающим тоном.

— Конечно, где же еще! — ответила Касс.

Матти мрачно глядела в окно. Что ж, думала Касс, я предупредила Элизабет… Вряд ли ей приходилось сталкиваться с людьми типа Матти. Они все привыкли быть к Матти снисходительными, думала Касс. Все, начиная с Ричарда. Она гордилась званием его любовницы не меньше, чем титулом Божественной дивы. Для Матти одно было неразрывно связано с другим, и смерть Ричарда этого не изменила. Ей придется трудно.

Впрочем, Матти всегда все преодолевала трудно.

Когда они подходили к дому, из-за угла показалась Элизабет. Матти, поддерживаемая Хелен и Харви, замерла. Касс, замыкавшая шествие, увидела, как застыла ее спина, вскинулась голова. Она увидела, что Хелен бросила на Матти беспокойный взгляд и крепче сжала ее руку. Харви откашлялся.

Обогнав их, Касс бодро сказала:

— Привет! Смотри, кого мы привезли домой… Иди познакомься с Матти.

Элизабет направилась к ним. Уголком глаза Касс видела, что Матти освободилась от поддерживающих ее рук и выпрямилась, встав в трагическую позу Медеи.

Касс видела, что, рассматривая приближающуюся Элизабет, Матти испытывает потрясение. В темно-синих слаксах и белой рубашке, с откинутыми за спину волосами, Элизабет была пугающе похожа на Ричарда. Касс заметила, что, оценив рост и внешность Элизабет, Матти подобралась сама.

Элизабет подошла прямо к ним.

— Мисс Арден, — сказала она с улыбкой. — Я рада видеть вас здесь. — Она протянула руку, но Матти не пошевельнулась. Она не спеша оглядела Элизабет с головы до ног, словно знаменитая примадонна хористку.

Оскорбительно и высокомерно.

— Вы, наверное, понимаете, что я не могу ответить вам тем же, — парировала Матти.

— Любая другая ваша реакция была бы для меня неожиданностью, — спокойно произнесла Элизабет.

Глаза Матти запылали.

— Если уж мы начнем говорить о неожиданностях…

Теперь Элизабет медленно рассматривала Матти, и под ее взглядом горевшее лихорадочным румянцем лицо побагровело.

— Когда вы поправитесь, мы поговорим обо всем, о чем вам захочется, но сейчас, я думаю, вы еще нездоровы. Когда выздоровеете, я в вашем распоряжении.

Она поклонилась и ушла.

Из горла Матти вылетел странный звук, она шагнула вслед, но Хелен с лихорадочным: «Прошу тебя, Матти…» — удержала ее за руку, а Харви остановил мрачным замечанием:

— Зря тратишь время, Матти.

— Нахальная тварь! — вырвалось у Матти. — Да кто она такая?

— Она знает, кто она, — без лишних слов сказала Касс. — А ты, — добавила она, — выяснишь!

Матти смотрела вслед Элизабет, направлявшейся в сторону сада, краска сошла с ее лица. Она вдруг обмякла.

— Пойдемте в дом, — заторопился Харви, и они чуть ли не внесли Матти на руках в дом, усадили в кресло, а Касс позвонила, чтобы пришел Амос, старший сын Мозеса. Он легко поднял Матти на руки и отнес по лестнице в ее комнаты, где к Матти кинулась Яна, причитая по-польски, в слезах. Она распахнула перед Амосом дверь спальни, чтобы он мог положить Матти прямо на кровать. Затем махнула рукой, чтобы он уходил.

— Оставим их, — решила Касс. — Яна знает, что делать.

За дверью, предупреждая выговоры Харви, Касс сказала:

— Прежде чем ты начнешь… они оценили друг друга, и Матти теперь знает, что должна каким-то образом поладить с ней. Предоставим это ей, хорошо?

Но Харви хотелось оставить за собой последнее слово.

— С тобой всегда так — либо жизнь, либо смерть?

Касс взглянула на него без улыбки.

— Когда у меня есть выбор.


Они пили чай, когда доложили о Луисе Бастедо.

— Я подумал, что мне надо проведать ее и проследить, чтобы все было в порядке, — приветливо произнес он.

— Ну как можно понять, все ли в порядке, если человек не произносит ни слова, — заметила Касс.

— Выпьете с нами чаю, доктор? — спросила Хелен, потянувшись за чашкой.

— С удовольствием. Спасибо.

— Тогда садитесь, прошу вас. Позвольте мне представить вас мисс Шеридан. Элизабет, это доктор Луис Бастедо. Он лечит весь остров.

Они пожали друг другу руки.

— Мы так гордимся нашей больницей, — продолжала Хелен. — Доктор Луис сделал из нее одну из лучших на всем Карибском побережье, если не лучшую.

— Если вам когда-нибудь захочется взглянуть на нее, — предложил Луис, — дайте мне знать.

— Благодарю вас, — произнесла Элизабет.

Пока они сидели и болтали, Луис выпил две чашки чаю и съел огромный кусок знаменитого торта «Мальборо». Потом он сказал:

— Теперь я, пожалуй, поднимусь наверх к мисс Арден. — Он повернулся к Касс. — И мне хотелось бы поговорить с вами, если можно.

Касс встала.

— Я пойду наверх вместе с вами.

— Так вот она какая, — задумчиво произнес Луис, когда они поднимались по лестнице, и в его голосе прозвучала нотка восхищения.

— Да, это она.

— Как ее перенесла мисс Арден?

— Горькая пилюля, — лаконично ответила Касс.

Она взглянула на него и вздохнула. — А теперь, я думаю, моя очередь принимать лекарство?

— Да. Врач здесь я. И когда вам в следующий раз придет в голову брать на себя мои обязанности, сделайте одолжение, поставьте меня в известность. Вы никогда не боялись необдуманных поступков, не правда ли, Касс?

— Кто-то должен был что-нибудь сделать, — упрямо сопротивлялась она.

— А вы не подумали о том, что я могу быть того же мнения? Все, что вам нужно было сделать, это спросить меня.

Касс смирилась.

— Я решила, что вы меня и слушать не станете. — Потом она заинтересованно спросила:

— А вы были?

Я имею в виду, того же мнения?

— Я точно так же, как и вы, понимал, что необходимо что-то предпринять. Только вы опередили меня, потому что знали, что именно. — Он сухо добавил:

— Оказалось, что у вас в рукаве припрятана мисс Шеридан.

Касс фыркнула:

— Она бы там не поместилась!

Глаза Луиса заблестели.

— Какая красавица! — Его взгляд смягчился. — Неудивительно, что у мисс Арден случилась истерика.

— Я же знала, что так и будет. Видите ли… именно это меня и подстегнуло. Матти Арден никогда ни с чем не смирялась.

— И при тех успехах, которых вы добились, вы просите меня помочь вам?

— Простите меня, — сказала Касс, и в ее извинении прозвучала искренность. — Это больше не повторится.

— Хорошо бы.

Они посмотрели друг другу в глаза, и Касс виновато опустила голову.

— Обещаю.

— Ловлю вас на слове. А теперь пойдемте к мисс Арден.


Матти лежала в постели в окружении копий завещания и папок.

— Три недели я здесь валяюсь, и хоть бы кто-нибудь что-нибудь сказал, — напустилась она на Касс, едва та появилась в дверях.

— Ты просто никого не хотела слушать.

— Ты прекрасно знала, что уж о ней-то я бы не пропустила ни словечка. — Она свирепо взглянула на них обоих, но все же позволила Луису пощупать пульс. — Этот ублюдок! — прошипела она. — Лживый, двуличный ублюдок! Никогда ему этого не прощу. Никогда!

Как он смеет так обращаться со мной! Со мной! Матти Арден! Двадцать лет жизни отдала я этому негодяю, а теперь он вышвыривает меня вон как дешевую шлюху!

Явные признаки выздоровления, отметила про себя Касс. «Эго» Матти постепенно раздувается до обычных непомерных размеров.

Но она отметила также, что первой реакцией Матти был гнев. Ярость от того, что ею пренебрегли, что ее не выделили. Позже, когда ярость утихнет, на смену ей придет боль. И тогда начнутся настоящие трудности.

Потому что если Матти расстроена, то придется расстроиться и всем остальным. Слезы текут рекой, разыгрываются сцены, составленные из отрывков ее любимых ролей: фанатизм Медеи, горе и гнев Нормы, трагедия Изольды. Ярость Матти Арден стала феноменом, а ее сцены легендой. Самые крутые менеджеры запирались в своих офисах, когда Божественная дива неистовствовала. Потом, когда она добивалась своего, все вокруг озарялось светом ее кротости. Она становилась великодушной, всепрощающей и щедрой. И в этом состоянии могла отдать кому угодно последний цент. Но когда ее пытались провести, она выходила из себя.

Столь же неровными и бурными были ее отношения с Ричардом Темпестом. Но она его обожала — в этом не могло быть никаких сомнений. Не раз она со скандалом расставалась с ним, когда он выказывал расположение к очередной женщине. Но даже когда он во второй раз женился, не сказав ей, природная гибкость, основанная на глубочайшей самоуверенности, удержала ее на плаву, и когда, меньше чем через три недели после медового месяца, Ричард снова обратил на нее взор, она только заставила его немного подождать. Любовников у нее была тьма, но любила она только один раз. Потеря предмета этой любви едва не стоила Матти жизни.

Теперь, глядя на искаженное яростью лицо, Касс поняла, что Матти на пути к выздоровлению. Это была именно та Матти, которую она знала, а не безжизненное бессловесное существо. Но за Элизабет Шеридан Касс не боялась. Та умела постоять за себя. Действительно, думала Касс не без удовольствия, это будет не хуже матча на первенство мира. И потому, когда Матти надменно потребовала, чтобы Элизабет привели к ней, Касс ответила, покачав головой:

— Не выйдет, Матти. Здесь произошли большие перемены. Ты не можешь больше ничего требовать. Как и все мы. Мы теперь все живем у нее из милости. Нас всех, как ты выражаешься, вышвырнули. Ей нельзя приказывать, Матти. Скоро ты в этом сама убедишься.

Ты ведь встречалась с ней, правда?

Касс поняла, что камушек попал в цель — Матти резко откинулась на подушки и чуть не зашипела от злости. Однако она обладала также и природным здравым смыслом, поэтому редко заходила слишком далеко.

Она пожала плечами и сказала:

— Конечно, сейчас мне с ней тягаться трудно. Вот я поправлюсь и наберусь сил… Тогда посмотрим!

— Ну как? — с тревогой спросила Касс, когда они с Луисом спускались вниз.

— Одно могу сказать, — сухо бросил Луис, — скучно здесь не будет.


Марджери и Дан встретились в баре. Вид у обоих был недовольный. Дан заказал два виски с лимонным соком.

— Сколько времени потрачено, и все впустую, — заявил он. — В природе не существует никакого свидетельства о смерти женщины по имени Элизабет Шеридан. Я проверил не только начало 1952-го, но и следующий год — на всякий случай. Ничего похожего. Кто бы ни был матерью Элизабет Шеридан, ее звали не так. — На его лице проступило подобие улыбки. — Да я все равно уверен, что она жива. — Его глаза заблестели, а у Марджери вытянулось лицо. — Я думаю, что ребенка просто сдали в приют. Тогда возникает вопрос, кто это сделал. Мать? Ричард? И зачем этот ложный след?

— Но по старым записям Хенриетты Филдинг мать ребенка звали Элизабет Шеридан, и она умерла!

— Записи можно подделать. Помни, ми говорим о Ричарде Темнеете, — рассудительно проговорил Дан. — Все было сделано для того, чтобы замести следы. По какой-то причине Ричард не хотел, чтобы знали, кто мать его ребенка, и мы должны узнать, почему. Если она жива, то лучший способ спрятать ее — это объявить, что она умерла. Свидетельства о смерти нет. Ни женщины по имени Шеридан, ни женщины но имени Темпест. Это я тоже проверил. Я даже на всякий случай поискал Дайсартов и Иннзов. Ничего. Бог знает, как ее звали, но я уверен в одном: когда Элизабет Шеридан попала к Хенриетте Филдинг, она не была ни сиротой» ни найденышем.

На лице Марджери появилось беспокойное выражение. Все это оказывалось слишком серьезно, на это она не рассчитывала. Но Дан уже слишком увлекся — теперь его не вытащишь из этой каши, и никакие бесчисленные тупики его не остановят.

А она устала от всей этой игры в рыцарей плаща и кинжала. В довершение всего, она неважно себя чувствовала в последние дни: угнетала ноющая боль в желудке, которая, казалось, иногда пытается проложить путь наружу через спину. И месячные начались не в срок.

Она жадно глотнула коктейля.

— Записи были подделаны, — говорил Дан. — Это типичный поступок для Ричарда. Ты же помнишь, как он учил нас, что у всего есть своя цена…

— Женщина, которая в то время заведовала приютом, умерла.

— Марион Келлер, — подсказал Дан.

— Все, кто был с этим связан, умерли. — Марджери содрогнулась.

— Мне это тоже приходило в голову. — Их взгляды встретились.

— А почему бы и нет? — сказал Дан. — Разве он когда-нибудь допускал, чтобы хоть что-то становилось ему поперек дороги?

Марджери снова содрогнулась.

— Мне это не нравится. Чем глубже мы лезем в эту историю, тем более темной она кажется.

— На дне всегда темно. Но у нас есть слабый луч надежды. Мать Элизабет Шеридан не умерла, и мы…

Черт возьми! — Он оглянулся, потому что кто-то толкнул его под локоть, и коктейль расплескался.

— О, пожалуйста, извините, — раздался мужской голос. — Ради всего святого! Дан Годфри!

Дан радостно улыбнулся.

— Фредди! Фредди Темпест!

Мужчины обменялись крепким рукопожатием.

— Именно тот человек, который мне нужен! — в восторге воскликнул Дан. Потом он заметил, что Фредди не отрывает глаз от Марджери.

— Вы не знакомы с моей сводной сестрой? Графиня де Примачелли. Марджери, это Фредди Темпест… Из английской ветви, — многозначительно добавил он.

Высокий, светловолосый, с лошадиным лицом и скошенным подбородком, Фредди улыбнулся и смущенно произнес:

— Мы однажды встречались, много лет назад… когда я гостил на Темпест-Кей. Вряд ли вы помните…

Марджери, которая действительно не помнила, мило солгала:

— Разумеется, я вас помню…

Зато Фредди прекрасно ее помнил. Ему тогда только-только исполнилось семнадцать, а Марджери слыла самой сексапильной красоткой на всем Карибском побережье.

«Хиляга», — вынесла приговор Марджери. Сплошные зубы и неуверенность в себе. На вид — Темпест самого последнего разбора: вечно на мели и с готовностью плачется по этому поводу в жилетку любому, кто одолжит ему пятерку. Марджери никогда не было особого дела до английских родственников: она считала, что они слишком высоко летают. Это Дан вечно лип к ним. Не из-за денег, которых у них больше не было, а ради титулов и связей.

— .. Собирался на уик-энд к Темпестам, — дружелюбно рассказывал Фредди. — Вот я и говорю: почему бы вам не приехать… Мы не виделись целую вечность, и все были бы счастливы вас видеть. Дядя Дик до сих пор взахлеб рассказывает о похоронах.

Дядя Дик Темпест, двадцать первый граф, представлявший на похоронах английскую ветвь семейства, был добродушным эксцентричным человеком, который одевался как бродяга и с трудом вспоминал имена собственных детей.

— С удовольствием, — с готовностью ответил Дан. — Уик-энд за городом — это замечательно. Наверное, у вас еще остались неплохие лошадки.

— Пожалуй, это единственное, что у нас осталось, — горестно подтвердил Фредди. — Но все-таки что вы здесь делаете? Проматываете понемногу это фантастическое состояние? — В его голосе действительно звучала зависть.

— О, просто навестил старых друзей, — непринужденно ответил Дан. — А уик-энд с другими старыми друзьями — это как раз то, что мне нужно.

— Боюсь, на меня рассчитывать не стоит, — произнесла Марджери огорченным тоном. — У меня важное дело в Венеции.

— О, какая жалость. — Фредди проклинал свое невезение. Из того, что он о ней слышал, можно было заключить, что графиня щедра не только в отношении собственного тела. А он собирался к Темпестам лишь для того, чтобы на время спрятаться от кредиторов. — Может быть, в другой раз. — Он обезоруживающе улыбнулся.

Дан взглянул на Марджери. Он заметил, что в последнее время она все время нервничает. Она никогда не могла долго обходиться без секса. Так что пусть себе едет в Венецию. Все равно от нее нет никакого проку.

Марджери всегда предоставляла другим трудиться, а сама лишь требовала свою долю плодов. Разумеется, если эти плоды оказывались съедобными. Один он справится со всем этим гораздо лучше. Он давно намеревался заглянуть в Темпест-парк, но то, что случилось сейчас, просто ниспослано небом. С тех пор как он обнаружил тесную связь между семейством Темпестов и домом для найденышей Хенриетты Филдинг, он предчувствовал победу. Встреча с этим дурачком Фредди казалась первым проблеском истинной удачи. Можно будет как следует покопаться в его душе.

— Присоединяйтесь к нам, — любезно пригласил он. — Садитесь. Что будете пить?


Утро Элизабет обычно проводила с Касс. После обеда она гуляла. К концу первой недели она изучила остров, поняла, где что расположено и как действует.

Она любила ходить пешком. Это было хорошей физической нагрузкой, и мысли текли в одном ритме с мерным шагом. Еще она каждый день плавала. Кормили в Мальборо превосходно, но слишком обильно. Завтрак, обед, чай и ужин. Поплавать как следует, не меньше часа, было не только удовольствием — просто необходимостью. А после того как ей показали дом на пляже, она заглядывала в него при каждом удобном случае.

В тот день она ощущала беспокойство и вдобавок чувствовала, что слишком много съела. Поэтому она решила доплыть до островка, где она впервые услышала, как звонит колокол по Ричарду Темпесту, и, хотя тогда она еще этого не знала, по ней самой.

Она вышла из воды, тяжело дыша. Последняя сотня ярдов этого полумильного расстояния далась ей с трудом. Она теряет форму. И, конечно, слишком много еды. Она решила исключить чай. Без этой торжественной церемонии, когда Хелен разливает из серебряного георгианского чайника, стоящего на спиртовке, «Эрл Грей» или «Дарджилинг», без крошечных, на один укус, но слишком питательных сандвичей, горячих лепешек, лопающихся от изюма и сочащихся маслом, торта, тающего на языке, она как-нибудь обойдется.

А сейчас она упала на горячий мелкий песок и закрыла глаза. Надо восстановить дыхание, а потом в обратный путь. Сжечь калории. Горячее солнце окутало ее тело жаром.

Она проснулась от шума мотора. Самолет Организации с выпущенными шасси уже почти коснулся посадочной полосы. Она следила, как он катится. Потом самолет скрылся из виду, и она задумалась, кто это мог прилететь. Потом вспомнила. Касс говорила, что сегодня Дэв Локлин должен привезти Ньевес. Все они привыкли, чтобы их кормили с ложечки и заворачивали в пеленки из золотой парчи. Как только она примется за дело, кое-что изменится. Не зря она каждый день, сидя в классной комнате за партой, видела со своего места образчик рукоделия мисс Хенриетты, на котором в назидание всем красовалось, что «не расточать» означает «не хотеть». Это семейство не столько тратит деньги, сколько бросает их на ветер. И никого из них это не сделало счастливее. В самом деле, подумала она, сев на песок, обхватив руками щиколотки и положив подбородок на колени, эту семью счастливой никак не назовешь.

Ни одного из ее членов нельзя было представить себе среди детей, с которыми она играла в детстве. Среди этих детей не могло быть ни графини Примачелли Шлюхи, ни мистера Годфри Жиголо, ни мистера Дейвида Пьяницы. А я тогда кто? Элизабет Наследница?

При этой мысли она улыбнулась. Нет, игры, в которые здесь играют, куда более опасны. Розыгрыши с внезапными смертями. Она стала лениво гадать, что же такое придумал Ричард Темнеет, чтобы не дать своим пасынкам оспорить завещание. Что-то настолько неприятное, что это связало им руки. Ну, это уж их забота. До тех пор, пока они не попытаются переложить эту заботу на нее. Она вовсе не собиралась позволять им сидеть у нее на шее, как Старик у Синдбада-морехода.

Наконец она вспомнила о времени. Она не знала, который час, но по положению солнца, все еще жаркого и высоко стоявшего над горизонтом, решила, что должно быть по крайней мере пять. Часы вместе с одеждой остались на песке прямо перед пляжным домом. Домом Дэва Локлина. Как получилось, что он, единственный из всех, удостоился привилегии владеть кусочком Темпест-Кей? Любимчик, как говорила Касс. И он, без сомнения, талантлив. Его фильмы просто прекрасны.

Почему он был изгнан из рая? Касс этим утром вела себя так, словно ожидала возвращения блудного сына.

И Дейвид тоже. Даже Матти, по словам Касс, намеревалась отметить это событие и покинуть свои покои.

Матти Любовница. Держится как важная дама. Элизабет вздохнула. Теперь грядет сражение. Матти полна решимости вновь занять место фаворитки. Несомненно, все это время, укрывшись в своих апартаментах, она разрабатывала план кампании. Это мгновенное превращение — символ того, что теперь будет происходить в доме. Еще совсем недавно она собиралась воссоединиться с мертвым возлюбленным, а теперь уже требует, чтобы ей вернули прежнее положение.

Элизабет встала и потянулась. Пора присоединиться к играм несчастливого семейства.

Когда она доплыла обратно, мускулы ног болели, а сердце глухо билось. Она выбралась на песок и легла, закрыв глаза и глубоко дыша. Она скорее почувствовала, чем услышала, что кто-то идет к ней, останавливается рядом. Подняв голову, она посмотрела прямо на солнце: высокая мужская фигура. Она вытянула шею и заслонила глаза рукой. Снова взглянула. Он стоял между нею и солнцем, и минуту она ничего не видела, кроме силуэта в сияющем ореоле. Потом она разглядела очень высокого мужчину с очень черными волосами, который улыбался, глядя на нее сверху вниз. У него было смуглое лицо испанца, но с самыми синими из всех синих ирландских глаз, такими пронзительно-яркими, что, когда она встретилась с ними взглядом, по коже побежали мурашки. Она неловко глядела на него, завороженная этими глазами, застыв в неподвижности. Во рту стало сухо, а сердце глухими ударами билось о песок.

Она не могла пошевельнуться. Он нагнулся, протянул руку и одним легким движением поставил ее на ноги, но руки не разжал. Ощущение его прикосновения заставило трепетать ее тело.

— Привет, — сказал он. — Я Дэв Локлин.

Глава 8

— Разве он не великолепен? — шутливо воскликнула Касс, глядя на Дэва с непритворным восторгом.

Потом она бросила поддразнивающий взгляд на Ньевес. — Это твой избранник, дорогая?

Ньевес вспыхнула.

— А вас не надо представлять друг другу? — продолжала Касс, переводя взгляд с Дэва на Элизабет.

— Я уже представился, — весело ответил Дэв. — Когда она вышла из моря, как русалка…

— У вас усталый вид, — заботливо проговорила Хелен, заметив, что Элизабет молчит. — До Сэнд-Кей и обратно — это большой заплыв.

— Нет, я не устала, — отрывисто ответила Элизабет. — Если позволите, я пойду наверх переодеться.

— Не беспокойтесь, мы не переодеваемся к обеду, — крикнула ей вслед Хелен и очаровательно улыбнулась Дэву. — Это просто семейный уик-энд.

— Как здорово, что ты вернулся, парень! — прогремел Дейвид, хлопнув Дэва по спине.

— Здорово, — искренне ответил Дэв.

— Ты надолго? — с надеждой спросила Касс.

— Как получится. Сейчас у меня нет никаких планов.

— Это хорошо, потому что я… Мы так давно не виделись.

Все собрались на террасе, окружили его, каждый стремился завладеть им, узнать, где он был и что делал.

Касс держала его за руку, Ньевес и Матти повисли на другой, Хелен ждала своей очереди. Даже Харви сиял радостной улыбкой, а по лицу Харри, который на следующей неделе собирался домой, было видно, как он счастлив снова видеть Дэва.

— Так когда это было? — спрашивала Касс — Ужасно давно, — с готовностью отвечал Дэв.

— Спасибо, что присмотрел за Ньевес, — поблагодарила Хелен, бросив укоризненный взгляд на виновную. — Мы так беспокоились.

Ньевес подошла и обняла ее.

— Прости, тетя Хелен. Я потом все объясню.

Хелен кивнула, улыбнулась, испытывая облегчение от того, что Ньевес вернулась, и радость от того, что приехал Дэв.

— А Элизабет в самом деле вышла из моря и упала к твоим ногам? — насмешливо проговорила Матти. Она вздохнула, взмахнула длинными накладными ресницами. — Как и все остальные.

— А знаешь, — вмешалась Касс, — Ньевес уже давным-давно готовила коттедж к твоему приезду. Чистила, убирала, приносила свежие цветы…

Ньевес опять покраснела. Касс с усмешкой взглянула на Дэва.

— Я хотел поговорить с тобой, — сказал Дейвид, — Рада, что вернулся твой дружок? — поддразнила Касс Ньевес, заметив, что та не сводит глаз с Дэва.

— Он вовсе не мой дружок, — застенчиво шепнула Ньевес, но лицо ее сияло.

— Нет? Не делай из меня дурочку.

Она видела обоих мужчин в углу террасы: Дейвид что-то горячо говорил, а Дэв, слегка наклонившись к собеседнику, слушал с серьезным видом. Перед ним не устоит никакая женщина. Воплощение мужского начала.

И дело не только в длинном гибком теле, бесконечных ногах и даже не в том, что, как вы внезапно осознавали, находится между ними. И не в смуглом ястребином испанском лице с яркими ирландскими глазами, от взгляда которых падало и начинало стучать сердце, а по коже бегали мурашки, и не в густых иссиня-черных волосах, в которые так хотелось запустить пальцы, и не в улыбке, освещавшей его лицо внутренним теплом, и не в крепких белых зубах. Даже не в удивительно эффектном сочетании темперамента испанского мачо и ирландского обаяния. Дело в силе, исходящей от этого человека, который был мужчиной на все сто процентов. Дав Локлин не культивировал свою мужскую сущность и не щеголял ею. Она просто была частью его существа — сексуальность, которая хватала вас за горло и мягко сотрясала, заставляя с забившимся сердцем осознать, что этот человек способен на самое утонченное, грубо-нежное соитие, именно такое, о каком вы читаете в эротических журналах и о котором мечтаете, когда муж скатывается с вас и засыпает. Женщины его обожали. И не только потому, что он был живым воплощением их грез.

Они знали, что на него можно опереться. Касс, которая не доверяла ни одному другому мужчине, без колебаний вручила бы ему свою жизнь. Дэв обладал удивительной силой. Вы знали, что он никогда не подведет. И не только птицы, зачарованные им, слетали с дерева — женщины так и сыпались с веток, но они попадали в руки, которые не давали им коснуться земли.

Что касается Ньевес, то в душе ее Дэв стоял наравне с Богом. Глядя на нее сейчас, Касс испытывала знакомое чувство тревоги от почти экстатического выражения, застывшего на ее полудетском лиц;»«. Ньевес — сама чистота. Она не видит Дэва таким, каков он на самом деле. От секса она ограждена собственной невинностью, как щитом. Для Ньевес Дэв отец, которого ей так недоставало. И какое счастье, что это именно Дэв, думала Касс. Он не из тех, кто воспользовался бы случаем. Касс ни разу не видела, чтобы он пренебрег ею, каким-то образом высмеял ее или показал, что ему наскучило ее откровенное обожание. Он всегда вел себя безупречно. Он давал ей, думала Касс, именно то, в чем она нуждалась: эмоциональную поддержку, каменную стену, на которую можно опереться, всегда готовое выслушать чуткое ухо и понимающее сердце.

Черт бы побрал Дейвида, подумала Касс. Это его вина. Только взгляните на него. На лице Дейвида ясно читалось, как много для него значит Дэв. Но даже в этом была двойственность. С одной стороны, он любил Дэва за его силу, цельность, терпимость. С другой стороны, он ненавидел его сексуальность, неизменный и абсолютный успех у женщин, в то время как сам Дейвид постоянно терпел неудачи. Касс хорошо знала, что, хотя Дейвид глубоко благодарен Дэву за внимание к Ньевес, он возмущен тем, как она принимает это внимание. В том, что касается Дэва, мрачно думала Касс, Дейвид Боскомб представляет собой клубок противоречий, и узы, связывающие его с Дэвом, душат его.

Словно почувствовав ее взгляд, Дейвид оглянулся, и их глаза встретились. Потом он подчеркнуто повернулся к ней спиной и отвел Дэва подальше. Вот именно, злобно подумала Касс. Повернись спиной, как ты это всегда делал. Откажись видеть то, чего не хочешь видеть — того, что твоя дочь без ума от человека, который ей в отцы годится, с которым ей не справиться. Ради Бога, Дейвид, она и с собой-то справиться не может! Ей нужен отец — вот почему она обратилась к Дэву, хотя она сама этого не понимает. Дейвид, может случиться, что ей будет больно. Не по вине Дэва, а потому что она не понимает, кто такой Дэв. Я знаю, что для тебя это тот самый случай, когда лучше «с глаз долой», но ради Бога, пусть он не превратится в «из сердца вон».

Когда Яна впустила Дэва в комнату, Матти раскрыла объятия и радостно воскликнула:

— Дэв Локлин! Я сейчас умру от счастья!

— Матти, любовь моя! — Он подхватил ее на руки из шезлонга и звучно поцеловал. Она с восторгом обняла его.

— Вот так радость для моих бедных глаз!

— Дай-ка я взгляну в них, — сказал Дэв. Матти послушно лежала у него в объятиях и позволяла себя разглядывать. Она знала, что выглядит если не вполне хорошо, то гораздо лучше. Всю неделю она съедала все, что ей приносили, куда можно, наливала вдвое больше, чем обычно, сливок и просила добавки, когда в желудке еще оставалось место. Она набрала целых семь фунтов.

Волосы и ногти были приведены в порядок, а худобу прекрасно скрывало одно из ее роскошных китайских одеяний. А Дэв не менее удачно скрыл беспокойство, которое охватило его, когда он почувствовал, каким непривычно легким стало ее тело, и произнес:

— Яркие, как свежие анютины глазки, как всегда.

Матти еще раз поцеловала его, и ее губы охотно задержались на его губах.

— Я знала, что на тебя можно положиться. — Ее лицо помрачнело. — Ты единственный, кто…

— Расскажи мне все. Хочешь?

Было очевидно, что ей стоит большого труда хранить молчание. Но они уже много лет были близкими друзьями, и Дэв сразу почувствовал, что, если они не хотят, чтобы шрапнель летала по всей столовой, заряд лучше выпустить заранее.

Он сел на диван, держа Матти на коленях и сжимая ее руки в ладонях.

— Ты уже виделся с ней?

— Только мельком.

— И что ты о ней думаешь?

— Она очень похожа на отца.

— Этот ублюдок! — Матти в порыве гнева соскочила с колен Дэва. — Как он мог так поступить со мной!

Со мной! Я отдала этому человеку двадцать лет жизни и что я получила взамен? Ничего! Он даже не упомянул моего имени. Господи, если бы только он мог оказаться здесь! Я бы его убила! — Ее пальцы со свежим маникюром превратились в когти.

— Тогда бы, конечно, все резко изменилось, — пробормотал Дэв.

Матти вскинула голову, встретила взгляд ярких синих глаз и рассмеялась.

— Ах ты!.. — Но в ее глазах все еще стояла боль.

— Ньевес говорила мне, что ты на пороге смерти.

А теперь — взгляни на себя! Тебе надо благодарить Бога.

— Это Касс выпустила кота из мешка, — мрачно отозвалась Матти.

Она подошла и села с ним рядом.

— Но почему он это сделал? Почему? Я могла бы поклясться, что знаю его лучше, чем кто-либо другой, но это… — Она недоуменно замотала головой. — Дочь, Дэв! — Фиолетовые глаза наполнились слезами. — И не моя!

Она упала в его крепкие сильные руки и разрыдалась.

— Ты испортишь весь грим, — без промедления предупредил Дэв, после чего Матти тут же выпрямилась и села, моргая накладными ресницами, на которых слезы висели, как капли росы.

— Но что мне теперь делать? — продекламировала она трагическим голосом.

— Делать? А зачем тебе что-то делать? Что бы ни менялось в мире, ты остаешься Матти Арден, Божественной дивой.

— Да, но… Представляешь, как глупо я буду выглядеть, когда все об этом узнают. Они же умрут со смеху.

О, как они будут рады видеть, что меня вышвырнули вон ради ублюдка какой-то другой женщины!

Гордость Матти была глубоко задета. Она одинаково гордилась обоими своими титулами. Божественная дива и любимая женщина Ричарда Темпеста — это возводило ее на недосягаемую для всех остальных женщин высоту. Они оба не оставались друг у друга в долгу, но после двадцати лет этой игры все знали, что Матти есть и всегда будет Номером Первым. А теперь он о ней даже не вспомнил в завещании. Она чувствовала себя так, словно ее подвергли публичному унижению.

— Некоторое время никто ничего не будет знать.

А потом… Кто знает, что может случиться?

— Но я никогда не смогу заставить себя встретиться с ними лицом к лицу.

— Конечно, сможешь. И с высоко поднятой головой.

Он смотрел на нее ярко-синими глазами, и в ответ на тепло этого взгляда она неуверенно улыбнулась. Руки, сжимавшие ее руки, тоже были теплыми, сильными, ободряющими.

— Но его уже не будет, — прошептала она, наконец осознав, что это и есть самое главное. За всей ее яростью и болью крылось отчаяние от того, что она его потеряла.

Ее душил гнев, но печаль была сильнее. И когда она подстегивала гнев, бесновалась и неистовствовала, проклинала и угрожала, надеясь сжечь эту печаль в пламени ярости, печаль только росла. Вот почему она столько времени сидела взаперти. У нее не было сил, чтобы вынести последний удар — встретиться лицом к лицу с дочерью Ричарда Темпеста от другой женщины.

— Кто она, Дав? — жалобно шептала Матти, на этот раз не в силах удержать слезы. — Кто она?

Просто очередной человек, которого он использовал, подумал Дэв, как использовал всех.

— Кто бы она ни была, это произошло задолго до тебя, — мягко сказал он. — Элизабет Шеридан родилась в 1947 году, а ты ведь не была знакома с Ричардом до 1954 года. К тому времени, когда вы встретились, с ней давно было все кончено.

Матти медленно выпрямилась.

— Я никогда об этом не думала. — Дэв видел, как меняется ее лицо. — Конечно, — с облегчением произнесла она и засияла улыбкой, — это было задолго до меня. — Она всхлипнула и стала вытирать слезы. — Это же меняет дело, правда? Я имею в виду, что не после меня, а до. Никто не сможет сказать, что он бросил меня ради нее.

— Ты была единственной, с кем он оставался так долго, — нежно подтвердил Дэв. — До последнего дня.

Глаза Матти снова наполнились слезами, но на сей раз от гордости.

— Это так. — Она сделала глубокий вдох, высоко подняла голову и возвестила с трагической дрожью в голосе:

— Двадцать лет я служила ему! Это дает некоторые права!

— Все права, — подтвердил Дэв.

Она шмыгнула носом, снова утерла глаза, и он понял, что по крайней мере в ближайшее время слез больше не будет. На ближайшее время.

— Давай, — подбодрил он ее, — наведи красоту, а потом мы спустимся вниз и продемонстрируем Большой выход.

Матти захлопала в ладоши как ребенок. От «выходов» она никогда не могла удержаться.

— Думай, что ты в «Гранд-опера», — предложил Дэв, блеснув улыбкой. — В конце концов все это не более невероятно, чем оперы Верди или Пуччини.

Матти фыркнула.

— Отвергнутая возлюбленная и неизвестно откуда взявшаяся незаконная дочь. Ты прав! Пуччини сделал бы из этого конфетку.

— Если уж на то пошло, ты похожа на принцессу Турандот…

Рука Матти метнулась к горлу. Турандот была одной из ее самых великих ролей. Потрясающе сложная ария принцессы после смерти ее возлюбленного в исполнении Матти Арден производила незабываемое впечатление, но Дэв заметил, что по ее лицу пробежала тень страха. Он знал, что она не пробовала голос со дня смерти Ричарда. Она отвернулась, расправив плечи, но он видел в трюмо ее отражение, видел, как она кусает губы, видел бледное лицо с огромными глазами. Он понял, что она боится начать.

Матти заметила, что он наблюдает за ней, и попыталась улыбнуться.

— Не забывай: принцесса Турандот, — мягко, но с нажимом произнес он.

Улыбка дрогнула.

— Я всего лишь пою ее партию, а настоящая там, внизу.

— И не умеет петь, — сказал Дэв.

У Матти снова резко переменилось настроение.

— На семью достаточно одной певицы.

Она придвинулась к туалетному столику и, обмакнув заячью лапку в розовую пудру, принялась пудрить скулы. Он услышал, что она тихонько напевает себе под нос. Взгляд ее не отрывался от собственного отражения, а пение якобы ничуть ее не занимало, но Дэв видел, что она прислушивается к себе, пытается почувствовать голос. Обретя уверенность, она вполголоса спела последнюю часть знаменитой арии. Она тщательно пудрила лицо, а кисточка слегка дрожала, но он видел, что по мере того, как она слушает собственный голос, в нее вселяются уверенность и храбрость, а движения кисточки приобретают драматический размах, повторяющий взлеты и падения мелодии.

— Вот молодчина, — тихонько сказал Дэв, но так, что она не удержалась от улыбки, не прекращая петь.

Она еще не давала полной воли голосу, который мог в полном объеме воспроизвести вагнеровскую оркестровку, щадила его, еще не готовая к тем убийственно сложным высоким нотам, которые не под силу множеству менее одаренных певиц. Но голос уже звучал. Это был тот самый медовый, золотистый, полный и округлый звук, который сводил с ума ее почитателей, и она удовлетворенно позволила ему перейти в мурлыкание, когда стала накладывать губную помаду. Наконец голос совсем затих, а Матти откинулась на спинку, критически рассматривая лицо и поворачиваясь то так, то эдак.

Потом она подмигнула Дэву в зеркало и спросила:

— Ну как, сойдет?

Дав поднялся, и ее взгляд следовал за ним, пока он не подошел и не положил руки ей на плечи, по-прежнему не отводя взгляда от ее глаз в зеркале. Она улыбнулась в ответ на его улыбку и просияла.

— Сойдет, — тихо сказал он, и ее рука скользнула вверх, чтобы сжать его руку.

— Отлично, — уверенно произнесла она. — Давай спустимся и покажем ей.


Когда вошли Дэв и Матти, все собравшиеся на террасе повернулись к ним. Матти снова захлопала в ладоши в своей обычной ребяческой манере.

— О, мы будем обедать здесь, как в старые времена!

— Такой прекрасный вечер, — улыбнулась Хелен. — И когда мы услышали, что ты собираешься выйти…

— И шампанское! — Глаза Матти искрились не хуже шампанского.

— Ты вышла, и Дэв снова с нами. Чего еще желать? — радостно продолжала Хелен. — Но тебе следует быть поосторожнее. Я велела поставить для тебя вот это.

Она проводила Матти к обтянутой блестящим желтым бархатом кушетке, стоящей в окружении стульев.

Здесь Матти удобно расположилась, откинувшись на подушки и выставив маленькие ножки — она всегда ими очень гордилась — в парчовых шлепанцах из-под варварски роскошной каймы на подоле своего одеяния.

— Элизабет сейчас спустится, — сказала Хелен. — Если кто-нибудь откроет шампанское…

Стол стоял в центре террасы. На белоснежной кружевной скатерти искрился хрусталь и сияло серебро.

Высокие белые свечи горели в резных корабельных лампах, чтобы их не задувало мягким вечерним бризом.

— О, как чудесно, — счастливо вздохнула Матти. — Совсем как в старое доброе время. — Она явно выбрала основную тему вечера и не собиралась от нее отступать.

Прежние времена, в которых Элизабет Шеридан не было места.

Даже когда Элизабет присоединилась к ним, переодевшись, вопреки напоминанию Хелен, правда, не в длинное, а в короткое платье, Матти совершенно намеренно направляла разговор на предметы, о которых Элизабет ничего не знала, и поэтому не могла принять участие в общей беседе. Ей ничего не оставалось, как молча сидеть и слушать, в то время как Матти пребывала в самом центре сцены, купаясь в свете главного прожектора.

Время от времени Касс ободряюще кивала ей, хорошо понимая, что делает Матти, но уверенная, что Элизабет не возражает против того, что ей не дозволено вступить в хор. То, что Матти снова стала собой — или почти что стала, — сейчас было самым важным, и они все были готовы потакать ей, а сама Матти ничего другого и не ожидала.

Даже Цезарь, шеф-повар, поддержал этот молчаливый сговор, составив обед из любимых блюд Матти.

Крошечные белые грибы с трюфелями и артишоками, фаршированные сквобы и дикий рис, золотистый от шафрана, даже ее любимый торт, пропитанный свежими сливками. Матти была большой лакомкой. Она ела за двоих и беззаботно поглощала шампанское. Стол, стоявший прямо под звездами, пенился весельем, все много смеялись и дружелюбно подшучивали друг над другом.

Когда они встали из-за стола, Касс со вздохом вытянулась на подушках шезлонга, переполненная приятными ощущениями. Матти снова была в форме, Дэв снова был в Мальборо, и сегодня в ее мире все было в порядке. Вот каким может быть Мальборо, и таким Элизабет его еще не видела. Кинжалы отложены в сторону, зубы обнажаются лишь в улыбках, все напряженные моменты сглажены, все тугие узлы развязаны. Она удобно устроилась на подушках, глядя по сторонам с рассеянной улыбкой.

Хелен тоже была счастлива. Она чуть ли не со слезами умиления смотрела на довольные улыбающиеся лица. О, если бы всегда было так, как сейчас. Легко, удобно, радостно. Матти поднесла спичку, и вечер запылал ярким пламенем. Все были так рады, что она так хорошо выглядит, так хорошо себя чувствует, что эта радость вытеснила все остальные эмоции.

Я правильно сделала, что послала к ней Дэва, думала она, с удовольствием рассматривая его смуглое улыбающееся лицо, слыша глубокий, как звон большого колокола, голос. Он разговаривал с Матти, как всегда с легкостью входя в ее настроение, ухаживал за ней.

Даже Дейвид казался вполне уравновешенным и довольным — она не раз слышала его громогласный смех.

Он даже ласково разговаривал с Ньевес! Она поймала одобряющую улыбку Харви, вернула ее, прежде чем перевести взгляд, минуя Касс, которая уткнулась носом в бокал, на Харри, дружелюбно болтавшего с Элизабет.

Та внимательно слушала его, слегка наклонив голову, и все же в ней было что-то такое…

Она не могла расслабиться. Она сидела на плетеном стуле в шифоновом бледно-зеленом платье с широкой юбкой. Прямая спина, скрещенные ноги — голые, блестящие, загорелые и шелковистые ноги в кожаных босоножках на высоких каблуках. Но она беспокойно крутила между пальцами ножку бокала. Это из-за Матти?

Хелен встревожилась. Матти была в центре внимания, как и всегда, и возможно, она слишком уж много твердила о прошлых временах. Может быть, Элизабет видит в ней угрозу? Чему? В конце концов, Матти всего лишь демонстрировала свое право считаться членом семьи, хотя и неофициальным.

Касс протянула чашечку Мозесу, который уже во второй раз появился с кофейником.

— Да, пожалуйста. И немного арманьяка тоже.

Она с улыбкой смотрела, как он шествует спокойной величественной походкой, одной рукой наливая кофе, а другой — бренди. Протянув руку, Касс положила себе немного миндального печенья и с наслаждением откусила. На самом деле не следовало бы… А, черт с ним, подумала она и взяла еще горсть. Не сегодня.

Зарывшись в подушки, она закрыла глаза. Запах жасмина, который рос в больших каменных ящиках под окном, мешался с тяжелым дурманящим благоуханием магнолии, чьи цветы светились как звезды среди темной листвы старого дерева. А еще дорогая сигара Харви и аппетитный аромат кофе. Вот так и надо жить, думала она. Этот вечер покажет Элизабет, что здесь не всегда идет война. И она вполне может справиться с Матти.

Касс отпила глоток бренди. Мы вдвоем можем справиться с чем угодно… и с кем угодно, мелькнула у нее в голове пьяная мысль. Но слава Богу, что Дэв здесь. Она открыла глаза, чтобы улыбнуться ему… и застыла. Она внимательной улыбкой слушал болтовню Матти, но смотрел на Элизабет Шеридан.

Касс рывком села. Господи, что за взгляд! Ее глаза обратились на Элизабет, которая допивала то, что у нее оставалось в бокале. Потом она наклонилась, чтобы поставить стакан на стеклянную крышку столика. В это мгновение ее глаза встретились с глазами Дэва, и Касс увидела, как Элизабет замерла и не могла оторвать глаз, завороженная этим взглядом. Касс почувствовала, что ее сердце болезненно сжалось. Ей хотелось встать между ними, разорвать эту нить. Но тут Матти положила руку на плечо Дэва, и он отвернулся, оборвав связь.

Касс увидела, как рука Элизабет дернулась, и вместо того чтобы поставить бокал на столик, она уронила его.

Он со звоном упал на пол террасы. В следующее мгновение Харви уже собирал осколки, а Элизабет говорила:

— Извините. Какая я неуклюжая… — Но она произносила слова как автомат, а на ее лице было отсутствующее выражение.

— Не беспокойтесь, — успокоила ее Хелен, хотя бокал был из русского хрустального сервиза, который когда-то принадлежал Екатерине Великой. Мозес подобрал все осколки и унес их, завернув в салфетку.

Боже мой, подумала Касс, чуть не застонав вслух.

Она выпила еще бренди, слыша, как стучат зубы о стекло, которому передалась дрожь руки. Ради Бога, с яростью сказала она самой себе, не будь идиоткой! С каких это пор ты заделась всевидящей и всезнающей? Но она действительно знала. Боже мой, думала Касс, я должна это остановить.

— А что, если нам послушать музыку? — громко проговорила она.

— О, конечно, — подхватила Хелен. — В такую ночь, как эта… — Она обратилась к Ньевес. — Ты сыграешь нам, дорогая?

Ньевес покраснела. Она была хорошей пианисткой, часто проводила за инструментом целые часы.

— Да, сыграй нам, — повелительно проговорила Матти.

Но Ньевес смотрела на Дэва. Он улыбнулся ей.

— Конечно, Ньевес, сыграй.

Касс заметила, что при звуке этого глубокого мужественного голоса Элизабет вздрогнула, будто кто-то прикоснулся к ней.

О Господи. Касс была готова закричать.

— Хорошо, — ответила Ньевес.

— А Мозес откроет окна, чтобы нам было слышно, — сказала Хелен, подавая знак Мозесу, который последовал за Ньевес.

— Она очень хорошо играет, — с гордостью сообщила Хелен Элизабет. — А вы любите музыку, правда?

Какая прекрасная идея, Касс. — Она послала Касс одобрительную улыбку. Ответная улыбка Касс была похожа на оскал готовой укусить собаки.

Окна Белой гостиной распахнули настежь, и вскоре из нее поплыли звуки «Бехштейна». У Ньевес была хорошая техника, и она чувствовала музыку, но сначала, пока она не могла побороть смущения, ее игра казалась слишком нервной. Она сыграла «Лунный свет» Дебюсси, потом его печальный вальс, которому Матти тихо подпевала, а закончила она журчащим этюдом Шопена.

Когда она вернулась на террасу, застенчиво принимая аплодисменты, ее отец сказал:

— Сыграй еще.

Она ответила, все еще смущенно:

— Я подумала, что, может быть, Дэв сыграет на гитаре..

— Это даже лучше! — воскликнула Матти.

— Я даже не знаю, можно ли на ней еще играть, — сказал Дэв. — Это было так давно.

— О, я ее настраивала, — простодушно проговорила Ньевес. — И прятала от пыли.

Матти засмеялась:

— Это не единственное, что ты прятала, вот что я скажу!

Ньевес залилась краской, но когда Дэв сказал: «Это было очень мило с твоей стороны», — она просияла и бегом унеслась в дом.

Матти похлопала Дэва по руке и затрепетала ресницами.

— Не знаю, как ты это делаешь, — невинно заметила она, — но я ни разу не видела, чтобы ты потерпел неудачу.

Все засмеялись, но Касс слышала только звук передвигаемого стула. Элизабет Шеридан немного развернула стул так, чтобы его веерообразная спинка скрывала ее от взглядов Дэва. Теперь она сидела лицом прямо к Касс.

Ньевес вернулась, трепетно держа на вытянутых руках сверток, и с волнением наблюдала, как Дэв разворачивает его и извлекает на свет красивую классическую испанскую гитару, пробует струны, настраивает.

— Просто замечательно, — похвалил он Ньевес.

Она чуть не подпрыгнула от радости и воскликнула:

— О, тебе понадобится подставка для ног!

Она принесла низкую скамеечку и с благоговением поставила ее у ног Дэва. Он одарил Ньевес новой улыбкой, от которой она снова вспыхнула.

— Отлично, — проговорил Дэв. — Что бы вы хотели послушать?

— Ну конечно, что-нибудь испанское! — воскликнула Матти. — Одну из этих прелестных цыганских песен.

— Такую?

Дэв заиграл, отстукивая ритм ударами пальцев о корпус гитары.

— Да, это то, что надо. — Матти тоже начала прищелкивать пальцами.

У всех заблестели глаза, ноги отбивали ритм.

— Какой талантливый человек, — тихо прошептал Харри Элизабет. — Если он не сможет делать фильмы, то всегда заработает на жизнь, выступая в концертах.

Элизабет ничего не ответила.

— Это было чудесно, — сказала Хелен, когда смолкли аплодисменты. — Но не сыграешь ли ты что-нибудь из этих прекрасных печальных вещей… Забыла, как они называются.

— Soleares, — ответил Дэв.

— Да. Пожалуйста, Дэв.

Ее большие глаза и грустная улыбка говорили лучше слов.

— Для тебя — все, что угодно, — сказал Дэв, и Хелен наградила его пламенным взглядом.

Когда первые заунывные, протяжные звуки гитары полились в мягком теплом воздухе — кристально-прозрачные, повисая на мгновение, прежде чем раствориться в пространстве, Касс явственно ощутила ответный трепет Элизабет. Ей стало дурно. Словно Дэв играл на ней, Элизабет. Звуки лились, полные печали и тоски, гитара страстно содрогалась, глаза закрылись, а сигары бесполезно дымились в замерших пальцах. Но Касс сидела, напряженно выпрямившись, не спуская глаз с Элизабет. Хотя та отодвинула стул в тень пуансеттии, лунный свет пробивался сквозь густую листву и освещал ее лицо. То, что увидела Касс, заставило ее прикусить губу, чтобы не закричать.

Элизабет исчезла, превратившись в незнакомое существо. Касс с трудом верила, что это завороженное, болезненно-экстатическое лицо могло быть таким холодным и невыразительным, таким, каким она привыкла видеть лицо Элизабет. Оказалось, что Элизабет способна глубоко чувствовать.

И все могли это увидеть. Но когда Касс быстро огляделась по сторонам, она поняла, что никто ничего не заметил: все сидели с закрытыми глазами. Кроме Дэва.

А он снова смотрел на Элизабет. Потом с еще большим ужасом Касс увидела, что Дэв передвигает стул так, чтобы сидеть прямо напротив Элизабет. Касс хотелось крикнуть Элизабет: «Нет! Нет! Не смей так смотреть!»

А Дэву: «Не заставляй ее так смотреть!» Она так привыкла к мысли о бесчувственности Элизабет, что этот мощный эмоциональный ответ заставил ее отпрянуть, как будто она заглянула во что-то глубоко личное.

Несмотря на грубоватую внешность, Касс умела тонко чувствовать. Тот же внутренний радар, который предупреждал ее о приближавшейся опасности, сообщал ей о том, что чувствует другой человек, но до сих пор она ни разу не ощущала, чтобы от Элизабет исходило что-нибудь, кроме прохладного ветерка. За то время, что они вместе работали и разговаривали, Касс, сама того не ведая, попалась в ловушку. Она восхищалась работоспособностью Элизабет, умением приспосабливаться к обстоятельствам, и эти качества вызывали в ней самые теплые чувства к Элизабет. То, что она не получала ответного тепла, ничуть не умаляло эти чувства. Вот это работник! Вдвоем они весь мир перевернут. Она ощущала душевный подъем, жизнь приобрела остроту.

И когда с помощью осторожных, но точно рассчитанных вопросов она выяснила, что ни в жизни, ни в душе Элизабет нет ничего, что могло бы оторвать ее от дела, теплота превратилась в жар. По ее мнению, это было идеальное партнерство: две независимые женщины с сильной волей, которым нет дела до мужчин, сосредоточившие все силы и энергию на работе и на том, чтобы довести ее до конца.

Она думала, что они представляют собой силу, с которой следует считаться. Их совместные усилия направлены на одно — на процветание Организации.

Теперь она могла лишь тупо созерцать осколки своих мечтаний. Дэв Локлин в своем амплуа. Но Элизабет! Элизабет Шеридан! Нет, это невозможно… Ей хотелось заплакать. У Элизабет был иммунитет к мужчинам. Она никогда не говорила ни о мужчинах вообще, ни о ком-то одном. Даже когда Касс как-то сказала в шутку:

— Ты понимаешь, что управление Организацией — это работа на всю катушку? Если ты подумываешь о замужестве и детях…

— Нет, — ответила Элизабет, — это не для меня.

— Это сейчас, но кто может с уверенностью говорить о будущем? — возразила Касс для полной уверенности.

— Я могу, — твердо сказала Элизабет и повторила:

— Это не для меня.

— А почему? — непринужденно поинтересовалась Касс. — Ты не любишь мужчин?

Она встретила бесстрастный взгляд зеленых глаз.

— Что такого может сделать для меня мужчина, чего я не могу сделать сама?

Что означает, победно подумала Касс, ничего!

Не правда, удрученно думала она теперь, не правда, не правда, не правда! Почему она не обратила внимания на холодность, чуть ли не грубость Элизабет по отношению к Дэву, когда они пришли вместе от дома на пляже.

Она говорила с ним, только когда он к ней обращался, и все время подчеркнуто соблюдала дистанцию. Потому что уже тогда с ней что-то происходило.

Касс перевела пылающий ненавистью взгляд на Дэва. Это все из-за тебя! Из-за тебя и той проклятой животной силы, которую ты носишь в себе. С одной стороны, она чувствовала, что Дав ее предал, направив эту силу на Элизабет, а с другой, что Элизабет предала ее, подчинившись Дэву.

В этот момент как по сигналу Элизабет широко открыла глаза и посмотрела в глаза Дэву. Этот взгляд мог сбить с ног. Между ними словно натянулся провод — Касс почти слышала, как он звенит… Потом она поняла, что это напевает Матти. Дэв начал играть одну из четырех «Испанских песен» Гранадоса, и вдруг Матти запела. Гортанный испанский Матти звучал в полной гармонии с музыкой. Голос Матти с легкостью перекрыл гитару, взлетев на верхнюю ноту, и она закончила песню резким бравурным восклицанием.

Все разом захлопали в ладоши, а Хелен восторженно заключила Матти в объятия.

— Я только чуть-чуть помогла ему, — скромно говорила Матти, но в душе торжествовала.

Все переговаривались и перемещались, только Касс немигающим взглядом уставилась на Элизабет. Вдруг лицо Элизабет снова приобрело обычное тщательно отработанное выражение. Касс моргнула. Элизабет встала, прошла мимо Дэва Локлина, как будто его не существовало на свете. Маленькая группка людей, окружавших Матти, расступилась и замерла в ожидании.

Матти подняла глаза на Элизабет с недоверчивым и вызывающим выражением на лице. Но в голосе Элизабет прозвучало искреннее уважение, когда она сказала:

— Неудивительно, что вас называют Божественной дивой.

— Что случилось, Касс? — раздался обеспокоенный голос Харви.

Касс вздрогнула.

— Ничего, — солгала она и, для того чтобы предотвратить недоумевающие взгляды и расспросы, быстро прибавила:

— Просто голова разболелась. — И это уже было чистой правдой: голова у нее раскололась надвое, и в ней еще торчало лезвие топора.

— Ты слишком много куришь. — Он с отвращением покосился на сигарету в ее руке и на другую, дымящуюся в пепельнице. Вторую он со вздохом погасил и покачал головой.

К ним подошла Хелен и села рядом с Касс.

— Как было мило с ее стороны сказать это Матти. — Она имела в виду фразу Элизабет, после которой Дэву пришлось унести крайне взволнованную Матти наверх.

Она обнимала его за шею, уткнувшись лицом ему в грудь, а Ньевес семенила за ним по пятам.

— О, я случайно узнал, что она очень любит музыку, — важно проговорил Харви. — Когда я был у нее в Лондоне, то видел в квартире первоклассную стереосистему и огромную коллекцию пластинок.

— Да, я знаю, — подтвердила Хелен. — Она пришла в восторг от пластинок Ричарда.

— Когда это было? — подозрительно спросила Касс.

— Не так давно, — неопределенно ответила Хелен.

Она окинула взглядом террасу. — Какой приятный получился вечер, — сказала она счастливым голосом. — А его венец, пение Матти… Ее голос совсем не пострадал.

А до меня ей дела нет, подумала Касс. Она тоже огляделась по сторонам.

— Где Элизабет?

— Ушла наверх, — ответила Хелен, вставая. — Я хочу подняться. Вечер был чудесный.

Харви тоже встал.

— Позволь, я тебя провожу. — Он предложил ей руку, и они неторопливо удалились.

Касс встала, подошла к столику, налила себе двойную порцию бренди и выпила одним махом.

— Все в порядке? — услышала она голос Дейвида, обернулась и увидела, что Дэв возвращается один.

— Да, она легла, но все еще не успокоилась.

— Ты нарочно сыграл эту песню, верно? — спросил Дейвид с откровенным восхищением.

Дэв лишь слегка улыбнулся.

— Одна из самых ее любимых…

Дейвид ущипнул его повыше локтя.

— Хитрец!

Касс вклинилась между ними.

— Ну и как киношный бизнес? — язвительно проговорила она.

— Сплошные неудачи, а бросить не получается, — весело ответил Дэв.

— Опять трудности с деньгами?

— Почему «опять»?

Касс, не отрывая взгляда от его лица, предложила с самым небрежным видом:

— Почему бы тебе не попытать счастья у Элизабет?

Она большая поклонница кино. Все твои фильмы смотрела по десять раз.

— Неужели? — вежливо выразил сомнение Дэв, с непроницаемым выражением лица наливая себе выпить.

— Вот и «неужели»! Мне лучше знать. Я ей ближе, чем кто-либо другой!

Дейвид рассмеялся так, что зазвенели стекла.

— Она так же близка тебе, как бутылка на верхушке десятифутового шеста.

— Все же что ты о ней думаешь? — не отставала Касс от Дэва.

— Что она очень красива.

— Настоящая красавица, правда? — Лицо Дейвида засветилось. — Ты видел когда-нибудь такое лицо? — Он вздохнул. — Вот бы написать ее.

Касс чуть не выронила бокал. И ты туда же! Он не раз смотрел на Элизабет собачьими глазами, чего та просто не замечала. Но теперь на его лице появилось завороженное мечтательное выражение.

— Так почему бы тебе этого не сделать? — спокойно проговорил Дэв.

У Дейвида отвисла челюсть, он вспыхнул, съежился от смущения.

— Ну… — Было видно, что он лихорадочно ищет отговорки. — У нее вечно нет времени… она работает с Касс и все такое.

— Только утром, — безжалостно перекрыла эту лазейку Касс. — Все остальное время она свободна.

— Да… ну… Я пока только думал об этом, — поспешно пробормотал Дейвид.

— Так попроси ее, — предложил Дэв, пригвоздив Дейвида к стенке твердым взглядом синих глаз. — Только она может отказаться.

Дейвид снова покраснел.

— Да, конечно, — промямлил он. — И как тогда? — Он повернулся и, хотя ему казалось, что он неторопливо уходит, почти выбежал с террасы.

— Ушел и сейчас примется за то же, — презрительно бросила Касс. — Будет поклоняться святыне. — Потом она нарочито безразличным тоном произнесла:

— Она действительно на редкость хороша собой.

Ты тоже так думаешь?

— Да, она красавица, — ответил Дэв тоном, который не прибавил ничего к простой констатации факта.

— Я могла бы замолвить за тебя словечко, — предложила Касс.

Синие глаза стали задумчивыми, потом он улыбнулся.

— Знаешь, Касс. Я могу не позволить купить себя, а продаться я могу и сам. — Он поставил бокал. — А теперь мне надо уделить немного времени Дейвиду.

Утром увидимся, спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Касс наблюдала, как он догоняет Дейвида, как они вместе удаляются по направлению к коттеджу. Слава Богу, подумала она, что он не здесь, в двух шагах от Элизабет.

Элизабет была в душе. Касс подождала, пока она вышла, закутанная в купальный халат.

— Привет! — сказала Касс беззаботно. — Я подумала, что надо бы поблагодарить тебя за то, что ты так мило обошлась с Матти.

— Я просто сказала правду.

— Может быть, но это исходило от тебя, и по-настоящему ей только это и было нужно. И не обращай внимания, что она так вела себя сегодня. Король умер, но все равно — да здравствует королева!

Потом, когда Элизабет села перед зеркалом, чтобы причесаться, Касс небрежно спросила:

— Что ты думаешь о нашем новом госте?

— Ничего.

— Ничего?

— Я просто о нем не думаю.

Лгунья! Касс вскипела.

— Он прекрасно играет. Как ты считаешь? Он очень талантлив, наш Дэв.

— Он делает отличные фильмы, — медленно проговорила Элизабет. Она так дергала волосы, словно хотела за что-то наказать себя.

— Хочешь, я помогу? — предложила Касс.

— Нет! — Элизабет инстинктивно отпрянула от ее руки. — Нет, — повторила она уже более спокойно, — я не люблю, когда прикасаются к волосам.

Касс молча наблюдала за ней. Элизабет сидела с пустым лицом и остановившимся взглядом кошачьих глаз.

Как будто она намеренно смыла водой какое бы то ни было выражение.

Касс отрывисто проговорила в надежде вызвать реакцию:

— Я сказала Дэву, что ты любишь кино. Может быть, ты захочешь оказать ему финансовую поддержку.

— Он просил тебя поговорить со мной?

У Касс упало сердце. Ответ неверный. Правильный был бы: «С какой стати?»

— Нет. Дэв обычно обходится без посредников.

Я просто подумала… Ты же десятки раз смотрела тот документальный фильм и соглашалась с Полиной Кель в том, что будет трагедией, если недостаток средств не позволит ему создавать, как она выражается, «значительные произведения искусства».

На красиво очерченных губах Элизабет появилась легкая улыбка.

— Великому любовнику не хватает поклонниц? — В ее голосе слышался сарказм, отточенный, как лезвие бритвы.

— Ты же сама его поклонница, — резко отпарировала Касс.

— Но его фильмы никогда не приносят прибыли.

Касс поняла ее уловку.

— Только потому, что он не всегда может рассчитывать на прокат. Крупные компании все подмяли под себя. — И в этом им помог Ричард, подумала Касс. — Я думала, ты ценишь талант! — обвинительным тоном выпалила она.

— Я действительно ценю талант. — Элизабет подняла руки, чтобы заколоть волосы.

— Ну вот! Дэв талантлив… и не только в этом, — добавила она тоном, в котором прозвучал едва уловимый намек. И если он собирается упражняться в своих талантах на тебе, подумала она, то я хотела бы присмотреть за ним. А вслух она настойчиво сказала:

— Ты ничего не потеряешь.

Элизабет встала.

— Это, — ответила она, — целиком зависит от того, чего он хочет. Спокойной ночи, Касс.

Это был отказ. Она по-прежнему полностью владела ситуацией.


Касс удалось заснуть только под утро, и, спускаясь вниз, не решив ни одной проблемы, над которыми она билась всю ночь, она была в отвратительном настроении. Она проспала, и один Бог знает, что могло случиться здесь без нее. Вдруг Дэв уже начал действовать?

Вдруг Элизабет позволила ему действовать? Вдруг они уже сейчас где-нибудь наедине друг с другом, а она даже не знает, где?

Она скатилась по лестнице, никого не встретив по дороге. Южная гостиная была пуста. На столе все еще лежала скатерть и пахло свежим кофе, но оставался только один прибор. Это значило, что все уже позавтракали и разошлись. Касс металась по комнатам и не могла никого найти, пока наконец на залитой солнцем террасе не увидела Элизабет, лежавшую в шезлонге с номером «Тайме».

— Куда все делись? — Прежде чем начинать день, она хотела знать, что ее ждет.

— Я видела только Харви и графа. Мисс Арден еще не спускалась, Хелен занимается своими цветами.

— А другие?

— Кажется, катаются на яхте.

И нечего беспокоиться, шепнул Касс внутренний голос. Она почувствовала, что ее сердце подпрыгнуло от радости.

— Конечно. Вернувшись, Дэв первым делом выходит на «Пинте» в море.

От ее мрачного настроения не осталось и следа. Солнечный свет вдруг стал обычного, а не ядовито-желтого цвета. Он катается на яхте! Без Элизабет! Вот видишь, пожурила она себя, ты не все видишь и не все знаешь.

— В таком случае, — радостно проговорила она, — почему мы тоже не веселимся? Как-никак уик-энд.

— Я рассчитывала, что мы будем работать. Как всегда.

Как всегда! Значит, ничего не случилось. Касс воспарила над землей.

— Хорошо… как хочешь. Но сначала я позавтракаю.

— Тогда встретимся в конторе. Через полчаса.

Идет?

— Прекрасно, — согласилась Касс. На сердце у нее стало совсем легко. — Прекрасно.

И когда они начали работать, Касс увидела, что внимание Элизабет, как обычно, полностью сосредоточено на работе. Дэву Локлину не удалось ее отвлечь. Несомненно, она не на шутку взялась за дело, с удовлетворением думала Касс. И вдруг, посмотрев на часы, удивленно воскликнула:

— Уже час! Как быстро бежит время?

За обедом не было ни Дэва, ни Дейвида, ни Ньевес.

Хелен сообщила, что они вышли из дома около восьми и взяли с собой корзину для пикников.

— Обещали вернуться к ужину.

Вот видишь, опять упрекнула себя Касс. Если он может исчезнуть на целый день, а ей дела нет… Это музыка, сказала она самой себе. Музыка, и очарование ночи, и Матти… и мое воспаленное воображение.

Касс совсем успокоилась и на радостях решила устроить себе сиесту. Теперь, зная, что Дэв вне пределов досягаемости, она не боялась оставить Элизабет.

— Что ты собираешься делать до ужина? — благодушно спросила она.

— Что-нибудь придумаю. Может быть, поплаваю.

— Будьте осторожны с солнцем, — озабоченно посоветовала Хелен. — У меня есть замечательный крем.

Я вам дам. Намажетесь как следует — у вас такая нежная кожа.


Около шести вечера, оставив Дэва и Ньевес на «Пинте», Дейвид шел по пляжу. Они так рано вернулись, потому что, когда они поменяли галс при внезапном порыве пассата, треснул гик. Дейвид заметил что-то впереди и, подойдя поближе, понял, что это Элизабет Шеридан. Она лежала на спине, прикрыв глаза от солнца одной рукой и мягко вытянув вдоль тела другую.

На ней был шелковистый купальник, черный цвет которого подчеркивал атласный блеск намазанной кремом кожи. По-видимому, она спала, не ведая о том, что идет прилив — подкрадывается по песку в стремлении коснуться длинных узких ступней. Ее длинные узкие ступни лежали теперь всего в нескольких дюймах от воды.

Дейвид неподвижно стоял и разглядывал ее.

Тело Элизабет, которое угадывалось под тонкой тканью рубашки или под шелком платья, не раз привлекало его взгляд, но он всегда воспринимал его абстрактно, как произведение искусства. Теперь, когда на ней был лишь обтягивающий купальник, он видел его по-новому. Оно было великолепно. Полные округлые бедра, плотные ноги, плавно сужавшиеся к колену, грудь больше и выше, чем ему представлялось, щедро позолоченная солнцем кожа.

В том, как она лежала, было что-то языческое, чуждое ее твердому характеру, самоконтролю. Казалось, что она в изнеможении бросилась на песок после какой-то бурной деятельности — например, акта любви.

Он ощутил волну чувственности, сладострастия — того, что до сих пор она никогда не пробуждала в нем.

Он не мог оторвать от нее глаз, не в силах ни разбудить ее, ни оставить под палящим солнцем. Купальник на вид казался сухим — значит, она здесь уже довольно давно. Если она не сдвинется с места, то скоро окажется в воде. Но он только стоял и смотрел. В голове проносился вихрь вольных мыслей, возбуждающих образов.

Он в первый раз осознал ее сексуальность и пожирал взглядом это тело, ощущая внезапное и острое возбуждение.

Вдруг она убрала руку с лица и устремила на него ясный холодный взгляд. Он понял, что она не спала, и почувствовал себя виноватым, как будто его поймали на чем-то недозволенном.

— Идет прилив, — хрипло произнес он. — Вы промокнете.

Она села, откинула назад волосы. Это движение вызвало в нем еще большее возбуждение.

— Как плавалось? — спросила Элизабет.

— Неплохо, пока не сломался гик. Мы поэтому так рано и вернулись.

— «Пинта». Так назывался один из кораблей Колумба, правильно?

— Да. Это означает «раскрашенный». Видите — она красная, но без всяких политических намеков.

Она потянулась к платью, лежавшему рядом, достала из кармана расческу и несколько шпилек, которые держала в крепких белых зубах, пока зачесывала наверх волосы.

— В нем ведь есть испанская кровь?

— По материнской линии. Отец ирландец. Дэв родился в Галуэе.

— Он один из ваших близких друзей?

— Самый близкий. Откуда это любопытство?

Он опустился на песок рядом с ней и сел, согнув колени, чтобы скрыть эрекцию.

— Ваш друг вызывает у людей самые разные чувства — от любопытства до похоти.

У Дейвида отвисла челюсть. Он никогда в жизни не слышал, чтобы кто-нибудь употреблял это слово. Но это было вполне в ее духе. Все, связанное с сексом, она свела к одному слову.

— Вы им восхищаетесь, правда? — спросила вдруг Элизабет.

Он пожал плечами, как будто в чем-то оправдываясь.

— Не думал, что это так бросается в глаза.

— Как алая буква.

Она произнесла это таким тоном, что Дейвид покраснел.

— И какая же это буква? — грубо сказал он. — Н — «неудача» или К — «компромисс»?

— Уж во всяком случае, не У — «успех».

У Дейвида приоткрылся рот, а взгляд его напоминал раненого оленя. Почему она об этом заговорила?

— За исключением, разумеется, того обстоятельства, — продолжала Элизабет, — что его успехи в искусстве всегда оборачиваются коммерческими неудачами.

— Это не его вина! — бросился на защиту друга Дейвид. — Ему трудно попасть в прокат, а если люди не смотрят фильм и не платят за это деньги, то о каком коммерческом успехе может идти речь? — Он набрал горсть песка, дал ему просыпаться сквозь пальцы. — Может быть, теперь что-нибудь изменится… Нет, меня это не особенно волнует, — поспешно прибавил он. — У меня есть доля почти во всех его фильмах, и я знаю, что когда-нибудь верну деньги с лихвой.

— Дэв платит долги?

— Заплатит, когда сможет, — упрямо буркнул он. — Я знаю Дэва.

— Давно?

— Почти двадцать лет.

— Как вы познакомились?

— В Испании. Я приехал посмотреть на одного тореро, а он снимал там «Момент истины».

— Ваша жена была испанкой, не правда ли?

Наступило молчание. Потом Дейвид произнес ровным, без выражения, тоном:

— Да. Она была двоюродной сестрой Дэва.

— А что значит «Ньевес»? — задала следующий вопрос Элизабет. — Это ведь испанское имя?

— Да. Это значит «снег». — Дейвид уставился в землю. — Она родилась в снежную бурю в Сьерра-Гвадарраме.

Элизабет взглянула в его ставшее замкнутым лицо и вернулась от, очевидно, запретной темы к тому, что ее действительно интересовало.

— Как получилось, что мистер Локлин владеет кусочком острова?

— Ричард ему подарил. — Дейвид пустил по ветру горсть песка. — Они очень дружили. Когда-то.

— Он поэтому так давно здесь не появлялся?

— Да. — Дейвид повернулся к ней лицом. — А я думал, что вам на всех наплевать. — Потом он улыбнулся. — Но, конечно, Дэв совсем особенный. Все женщины так думают, — добавил он, желая поддеть Элизабет.

— И поэтому вы ему завидуете?

Дейвид был поражен.

— Что ж тут удивительного? — пытался он оправдаться. — В нем есть какой-то магнит, который влечет к нему людей… женщин… как железные опилки.

— А вы от этого чувствуете себя неполноценным?

Дейвид открыл было рот, но, прежде чем он придумал ответ, Элизабет сказала:

— И пьете.

Лицо Дейвида опять окаменело.

— Пока я пью, я живу, — паясничая, продекламировал он.

— Как пьяница?

Бог мой, подумал он ошарашенно. Что я ей такого сделал? Он и восхищался ее проницательностью, и злился, что она так бестактно ею пользуется.

— У каждого есть свои пороки, — угрюмо пробормотал он. — Какой у вас?

Она ответила совершенно серьезно:

— Мой порок в отсутствии пороков.

— Бог мои, для меня это слишком сложно!

— Почему вы перестали заниматься живописью?

Самое время, подумал Дейвид. Он облизнул губы, сглотнул и выдавил из себя:

— Между прочим… — Потом закончил, будто бросился в холодную воду:

— Вы не согласились бы мне позировать?

Элизабет повернула голову. Он заставил себя взглянуть прямо в зеленые глаза и увидел в них изумление.

— Я?

— А почему нет? — неуверенно проговорил он. — Вы того заслуживаете.

— Да, конечно, — пробормотала Элизабет, будто бы что-то припоминая. — Вы специализируетесь на портрете, верно?

Она произнесла это таким тоном, что Дейвид покраснел.

— Я не знал, что вы видели мои картины.

— Я и не видела. Касс говорила, что одно время вы были очень модным портретистом.

Он принужденно улыбнулся.

— Я сделал не так уж много. — Потом, почувствовав, что фраза нуждается в пояснении, добавил:

— Видите ли, я написал портрет Ричарда, и с тех пор все кончилось.

— А где этот портрет? Здесь его нет.

— Он висит в вестибюле «Темнеет Билдинг» в Нью-Йорке. Его скоро сюда привезут и повесят рядом с остальными. — Он говорил об этом, как будто речь шла о казни, на которую он с удовольствием бы полюбовался.

— Понятно… Значит, вы хотите увековечить мой облик для последующих поколений. — В ее голосе прозвучала легкая ирония.

— Я хочу запечатлеть ваш облик для себя, — сказал он, потом покраснел как рак, а потом чуть не опрокинулся на спину, когда услышал:

— Что ж, отлично.

— Вы имеете в виду, что согласны позировать? — Он едва не заикался от возбуждения.

— Да.

— О… замечательно… чудесно. — Это оказалось так просто, что он никак не мог поверить своему счастью.

— Когда? — спросила Элизабет.

— Ну… — Его разум лихорадочно работал. — Мне сначала надо кое-что подготовить. Холст, краски…

— Хорошо, — повторила она. — Дайте мне знать, когда будете готовы.

Она одним гибким движением поднялась, подхватила платье и босоножки и быстро пошла прочь длинными легкими шагами, оставив Дейвида изумленно пялиться ей вслед. Он вздрогнул, когда раздался голос:

— Что случилось? Ты ее напугал?

Дейвид поднял глаза и увидел Дэва, а рядом Ньевес, которая держалась за его руку. Дэв протянул руку, рывком поставил его на ноги.

— Я спросил, не позволит ли она мне написать ее, и она согласилась. Вот и все, — ошеломленно пробормотал Дейвид.

— Вот как? — сказал Дэв, и Ньевес бросила на него быстрый взгляд. — Значит, у тебя еще есть желание работать?

Дейвид, как школьник, прятал глазаст всезнающего взгляда.

— Я ведь писал тебе, — пробормотал он и сменил тему. Ему сейчас ни с кем не хотелось этим делиться.

Даже с Дэвом. — Тебе удалось закрепить гик?

— Нет. Он сломался прямо пополам. Придется заменить.

Когда Касс в тот вечер просматривала перед обедом «Кроникл», еженедельную газету острова, она вдруг воскликнула:

— Угадайте, что сегодня идет в «Бижу»?

«Бижу» был единственным кинотеатром на острове.

— Сдаемся, — отвечал Дэв.

— «Утиный суп»! Помните эту комедию с братьями Маркс? Я бы с удовольствием посмотрела. Давайте все вместе совершим вылазку. Что вы на это скажете?

— О, конечно! Поехали! — Матти захлопала в ладоши.

— Когда начало? — спросила Ньевес.

— В девять пятнадцать. Вполне успеем, если поужинаем чуть пораньше.

— Конечно, — сразу же согласилась Хелен, протягивая руку к сонетке.


Дэв был единственным, кто не захотел поехать. Он собирался в эллинг заменить гик, чтобы на следующий день можно было выйти в море.

— Куда на этот раз?

— Я думал отправиться на Кошачий остров. Можно устроить пикник.

— Это было бы чудесно, — обрадовалась Ньевес.

— Хочешь поехать, Касс? — Потом Дэв повернулся к Элизабет:

— А вы?

— Касс никудышный моряк, — запротестовал Дейвид. — Ей вечно приходится перевешиваться через борт, потому что ее тошнит.

— Когда море спокойное, меня не тошнит! — вскипела Касс.

— Завтра будет очень жарко и очень тихо, — весело пообещал Дэв. — Вы когда-нибудь ходили на яхте? — спросил он Элизабет.

— Нет.

— Тогда почему бы вам не попробовать? «Пинта» берет пятерых.

— Я уверена, что Элизабет очень понравится, — сказала Хелен. — Море здесь изумительное. Конечно, вам надо попробовать хотя бы раз.

— А у вас бывает морская болезнь? — спросил Дейвид.

— Нет.

— У меня тоже не будет, — быстро вмешалась Касс, твердо решив, что она не останется, даже если ей целый день придется провисеть вниз головой.

— Обязательно будет, — ухмыльнулся Дейвид. — Всегда бывает. Ты не выходила из своей каюты даже на «Темпестине».

— Наглотаюсь таблеток. Я еду и все. А если мы собираемся в кино, то уже пора.

Их было восемь, поэтому они поехали в большом «роллсе»: трое на заднем сиденье, трое на среднем и Ньевес рядом с Дейвидом, который сел за руль. Дэв следовал за ними в спортивном «мерседесе». В поселке он помахал им рукой и свернул в сторону, а они поехали в другую.

Было уже почти одиннадцать, когда они вышли из кинотеатра вместе с толпой деревенских жителей, которые приветливо им улыбались. Хелен задержалась, чтобы поговорить со знакомыми.

— О! Это Дэв! — Ньевес бросилась туда, где стоял Дав, прислонившись к «мерседесу». Он с кем-то разговаривал. — Дэв, зря ты не поехал с нами! Фильм изумительный!

— Конечно, если он понравился тебе. — Дэв улыбнулся, глядя на нее сверху вниз.

Касс даже не поняла, как все это произошло. Сначала они слонялись по площади, а деревенские жители беседовали то с одним, то с другим членом семьи, потом все стали потихоньку смещаться к «роллсу». Она первой села в машину, следом за ней — Харви, Хелен и Матти. Дейвид забрался на водительское место. Но когда Касс выглянула в окошко, она увидела, что Дэв остановил Элизабет, держит ее за руку и говорит что-то Ньевес. Потом Ньевес повернулась и в безутешной печали, еле волоча ноги, направилась к ним.

— Где Элизабет? — резко спросила Касс.

— Она поедет с Дэвом. Он сказал, что ему нужно поговорить с ней. — Ньевес уселась рядом с отцом, но было видно, что она напряжена и расстроена.

— Ты сказала, что она, может быть, захочет помочь ему, — напомнил Дейвид, и Касс подумала: значит, он тебе рассказал…

— Все здесь? — спросил Дейвид, обернувшись. Касс изо всех сил вытягивала шею, но, когда «ролле» заворачивал за угол, Дэв и Элизабет все еще стояли на том же месте. Потом они исчезли из виду.

Касс пришла в ярость. Опять этот настырный сукин сын! Черта с два! Деньги тут ни при чем! Совершенно необязательно было увозить ее в двухместной машине только для того, чтобы поговорить о делах. Он вполне мог сделать это завтра на яхте. Ничего хорошего из этого не выйдет. Но разве он не говорил, что все еще способен продаваться? И разве не ты сама, идиотка, завела об этом разговор? Ты сама виновата — ты и твой длинный язык. Она так часто смотрела в заднее стекло, что Харви раздраженно сказал:

— Я думаю, милая Касс, что Дав вернет Элизабет в целости и сохранности.

Вот именно, подумала Касс, в целости и сохранности. Хорошо бы.

«Мерседес» не появлялся. Выйдя из машины, она сделала вид, что хочет подышать благоуханным ночным воздухом, но ее взгляд сканировал холм и дорогу, как радар. Пустынная дорога белела в лунном свете. Ей не оставалось ничего другого, как тащиться вслед за остальными в дом, где их ждали кофе и сандвичи. Касс жевала, глядя одним глазом на дорогу, а другим — на часы. И по мере того, как проходило время, ее беспокойство росло. Когда Дэв наконец появился, он был один. Касс сверлила его взглядом, но не находила в нем никаких перемен. И, как всегда, от него исходила необъяснимая сила, которая заставила Матти выпрямиться и поправить прическу, Хелен — засиять улыбкой, а Ньевес — броситься ему навстречу.

— Где Элизабет? — отрывисто проговорила Касс.

— Ушла к себе. Есть еще кофе?

— Уже остыл, — ответила Хелен. — Я позвоню, чтобы принесли свежий.

— Значит, твоя добродетель не пострадала? — невинно заметила Матти. Нов глазах у нее плясали искорки коварства.

— И это единственная награда за все мои страдания, — серьезным тоном пошутил Дэв.

Ни по его голосу, ни по поведению ничего нельзя было сказать. Когда надо, он умеет сохранять поразительное спокойствие, злобно думала Касс. Но она следила за временем. Пятьдесят две минуты. За это время могло произойти Бог знает что. Ладно, теперь надо выяснить, что именно.

— Я больше кофе пить не буду, — заявила она, поднимаясь и делая вид, что безудержно зевает. — Еле держусь на ногах. Так смешно было… — Она направилась к двери, сдерживая шаг. Не бежать. Взявшись за ручку, она задержалась и обернулась.

— Во сколько завтра?

— Я хочу выйти в семь, — ответил Дэв. — Путь неблизкий.

— Я буду готова к семи, — пообещала Касс и добавила, сказав чистую правду:

— Ни за что на свете этого не пропущу.

Ванная комната была заперта изнутри. Касс постучала.

— Элизабет? Как ты?

— Все в порядке. — Но Касс не узнавала ее голоса.

— Я просто хотела тебе сказать… Дэв собирается выйти в семь.

Молчание.

— Элизабет!

— Да, я слышала. В семь.

Касс прижала ухо к двери.

— Ты еще не раздумала?

Снова молчание.

Касс подергала ручку.

— Элизабет! С тобой действительно все в порядке?

На этот раз молчание было таким продолжительным, что она снова стала судорожно дергать ручку, охваченная приступом страха, от которого хотелось завопить.

Дверь открылась так неожиданно, что Касс ввалилась внутрь, налетев на Элизабет, завернутую в большое купальное полотенце, закрывавшее тело до самой шеи. Касс инстинктивно вцепилась в него, полотенце распахнулось, и в глазах Касс навек запечатлелись синяк на белоснежной коже левой груди Элизабет, темно-красные, набухшие соски и воспаленные распухшие губы.

В следующее мгновение полотенце было на месте, а Элизабет выталкивала ее из комнаты и говорила срывающимся от бешенства голосом:

— Я не глухая. Ты сказала «в семь часов», и я это слышала. Я не опоздаю. Что тебе еще нужно? Дай мне поспать в конце концов!

Касс пришлось прислониться к дверному косяку.

— Да, конечно… Извини… Я просто хотела…

Потом она выбежала из комнаты.

У себя в спальне Касс бросилась на постель, зарывшись лицом в подушки, чтобы заглушить рвущиеся из груди рыдания.

— Сука! Обманщица! Шлюха! Они там трахались до одурения!

Она изливала боль и ярость в этих криках, пока у нее не заболело горло, во рту не стало горько и не пришло ясное осознание того, чего нельзя было больше отрицать, о чем она старалась не думать все эти дни. Случилось самое худшее. Она влюбилась в Элизабет Шеридан.

Глава 9

«Пинта» неслась по волнам фиолетового моря под почти черным небом. Нестерпимая жара начала спадать, на горизонте, постепенно приближаясь, вспыхивали зигзаги молний, за которыми следовали грозные раскаты грома. Со страхом вглядываясь в зловещую тьму, Касс молила Бога, чтобы они успели оказаться на Темпест-Кей до того, как разразится буря, и когда вдали показались прибрежные огни, она с облегчением вздохнула. Но тут же где-то рядом ударила молния, залив яхту мертвенно-белым светом, и оглушительный удар грома заставил Касс зажать обеими руками уши.

Она панически боялась шторма, боялась оказаться во власти стихий, перед которыми чувствовала себя совершенно беззащитной. Она вцепилась руками в перила, но огромная волна швырнула «Пинту» на бок, и Касс, отлетев к рубке, больно ударилась плечом.

— Спускайся вниз! — взревел Дейвид, который вместе с Дэвом пытался удержать руль, но Касс и не подумала подчиниться. Быть внизу, все слышать и ничего не видеть еще хуже. Если их накроет волной, она хотела быть к этому готовой. Ньевес привязала себя к перилам.

Элизабет обхватила обеими руками мачту, она насквозь промокла, вода стекала с нее ручьями, и, когда палуба вновь накренилась, Касс попыталась добраться до нее, снова больно ударилась обо что-то и из последних сил вцепилась в разбухшую от воды парусину. Ее тошнило, она смертельно боялась. Дейвид был прав: она была никудышным моряком.

Элизабет, отпустив мачту, сгребла Касс в охапку, подтащила к себе и снова обхватила мачту. Вокруг вздымались и падали вспенившиеся волны, и когда «Пинта» зарылась в них носом, Касс со стоном закрыла глаза.

Дэв направил яхту прямо к бухте, где стоял коттедж — к ближайшему месту, где можно было высадиться: до гавани оставалось еще мили две.

— Идем к бухте! — прокричал он Дейвиду, перекрывая вой ветра. — Нам ни за что не обогнуть посадочную полосу перед гаванью.

Внезапно хлынул дождь. Огни на пирсе приближались: «Пинта» шла к берегу. К горлу Касс подступила тошнота. Дэв крикнул:

— Правь прямо к коттеджу… как только я подведу ее к пирсу — прыгай!

Когда перед ними сквозь плотную пелену дождя неясно замаячил пирс, Дейвид бросил руль и крепко прижал к перилам освободившуюся от веревок Ньевес — в такт качке причал то взмывал вверх, то проваливался вниз, Ньевес, улучив момент, с помощью Дейвида взобралась на перила и, едва причал поравнялся с яхтой, прыгнула. Она упала на колени, но не ушиблась. Дейвид повернулся к Касс:

— Прыгай! — Вместе с Элизабет он помог ей взгромоздиться на уходившие из-под ног перила, и, когда яхта и причал снова встретились, Касс, зажмурившись, прыгнула. Ей показалось, что она летит прямо на Ньевес, но неожиданно почувствовала под ногами доски.

Морская болезнь мгновенно прошла, и они с Ньевес протянули руки, чтобы подхватить ловко соскочившую на причал Элизабет.

— Быстрее к дому! — крикнул Дейвид и бросился помогать Дэву.

— Бежим! — завопила Касс, но Элизабет не отрывала глаз от Дэва, сражавшегося с яхтой, которую швыряло из стороны в сторону. Касс потянула Элизабет за рукав. — Бежим быстрей!

Три женщины, согнувшись под хлещущим дождем, помчались к дому, который приютился под нависшей над ним скалой. Увертываясь от потоков воды, они ввалились в дом.

— Ну, слава Богу! — Касс дрожала, зубы ее выбивали дробь, она превратилась в хлюпающий, разбухший от воды куль, но под ногами у нее была твердая земля, она могла распоряжаться ходом событий и сразу же этим занялась.

— Ньевес, разожги-ка огонь в камине и живо снимай мокрую одежду. Элизабет, отыщи в ванной полотенца и принеси их сюда, мы в них завернемся. А я пойду сварю кофе…

Ньевес наклонилась и поднесла спичку к большой охапке хвороста. Мгновенно вспыхнуло жаркое пламя.

Хлюпая на ходу, Элизабет принесла из ванной полотенца. Направившись в кухню, Касс оставила за собой мокрую дорожку.

Когда она вернулась, Ньевес скромно раздевалась под полотенцем. Элизабет быстро содрала с себя джинсы и майку, швырнула в сторону трусы и лифчик и закуталась в махровую простыню. Но Касс успела разглядеть великолепное тело, от которого захватывало дух, и облачко светлых волос меж длинных ног. На груди багровел синяк, остальное было прикрыто простыней.

Касс удалилась с полотенцем на кухню, внезапно устыдившись своего грузного тела. Она быстро вытерлась, затем, соорудив из полотенца что-то наподобие тоги, направилась в ванную, чтобы взять халаты.

— Вот этот тебе подойдет, — она бросила Ньевес короткий махровый халатик. Та надела его поверх полотенца, которое затем упало к ее ногам. — А ты надень вот этот… — Элизабет поймала тонкий темно-синий шелковый халат.

— Нам повезло, что Ньевес содержит этот дом в порядке, — дрожа от холода, Касс опустилась на колени перед огнем. Взяв мокрую одежду, она разложила ее поверх каминной доски, майки свисали вниз, придавленные латунными часами и цветочной вазой, а джинсы болтались на решетке.

— Бог знает, когда они просохнут… Пожалуй, нужно позвонить домой и попросить сухую одежду. — Касс поглядела на потоки дождя за окном. — Когда это все наконец кончится…

Босая Элизабет вытирала полотенцем голову. Халат пришелся ей впору, пояс дважды охватывал ее талию.

Ее напрягшиеся от холода соски торчали под тонким шелком. Касс позвала ее поближе к огню:

— Иди-ка сюда и погрейся. — Ей не хотелось, чтобы Дэв, когда придет, увидел их. Взяв из корзины несколько поленьев, она подбросила их и в без того яркое пламя. Затем потянула носом:

— Кофе! — Она бросилась на кухню, и вскоре до Элизабет и Ньевес донеслось позвякивание посуды. Дверь настежь распахнулась, и в комнату вслед за Дейвидом ворвался шквал ветра и дождя.

— Черт побери, ну и ветер! — Дейвид принюхался. — Кажется, пахнет кофе? — С его одежды стекала вода. — А поесть что-нибудь найдется?

— Сначала переоденься, — приказала Касс. — Что бы тебе дать надеть… Где Дэв?

— Сейчас придет… Он хочет убедиться, что яхта надежно привязана.

Взяв полотенце, Дейвид скрылся в ванной. Касс вышла из кухни с подносом, на котором стояли кружки с кофе и коробка песочного печенья. Они сидели с набитыми ртами, когда появился Дэв. Его волосы намокли, рубашка прилипла к телу, джинсы облепили длинные ноги. Ньевес торопливо вскочила.

— Ты насквозь промок… Вот полотенце.

Он удалился в ванную не раньше, чем бросил взгляд на Элизабет, сидевшую в его халате.

— Мы совершили набег на твой гардероб, — крикнула ему вслед Касс.

— На здоровье, — он захлопнул дверь.

Вернулся он в свежей рубашке и джинсах, неся в руке кимоно, которое протянул Касс.

— Не твой размер, но все-таки лучше этой тоги.

Когда Касс снова вышла на кухню, Дейвид ухмыльнулся:

— Мадам Баттерфляй!

Халат должен был доходить до колен, но на коротышке Касс свисал почти до пола.

— Положение обязывает, — с достоинством ответила Касс и принялась собирать кружки.

— Я позвоню Хелен, — сказал Дэв.

Хелен была благодарна за звонок, она ужасно беспокоилась с тех пор, как начался шторм.

— Мы высадились прямо в бухте, — продолжал Дэв. — У нас есть сухая одежда, и Ньевес припасла на кухне все необходимое. — Ньевес расцвела от удовольствия. — Если понадобится, мы проведем здесь ночь.

— Бифштексы подойдут? — спросила Касс, выглядывая из кухни.

— Зажарь их побыстрей! — обрадовался Дейвид.

— Нет, «Пинта» не пострадала, одна небольшая вмятина… Хорошо. Если шторм не стихнет, увидимся завтра утром.

Дэв положил трубку, и Касс принесла кофе для него и Дейвида.

— Найдется у вас капелька спиртного? — с надеждой спросил Дейвид.

— В шкафу на кухне, — спокойно ответила Ньевес, но таким тоном, что Дейвид вздрогнул.

— Неужели нам придется провести здесь всю ночь? — с сомнением в голосе заметила Касс.

— Буря не стихает, — ответил Дэв, протягивая кружку, чтобы Дейвид плеснул туда виски.

— Тогда подбрось в огонь дров, — обратилась Касс к Элизабет. Она пощупала разложенную на камине одежду. — Еще не высохла… как и твои волосы, — прибавила она с материнской заботой и протянула руку, чтобы до них дотронуться, но Элизабет отдернула голову. — Они такие густые, — продолжала Касс словно ни в чем не бывало, однако ее рука, которую она засунула себе в карман, сжалась в кулак.

Опустившись на ковер перед камином, Дейвид с удовольствием потягивал свой очень сладкий кофе.

— Лучшая часть дня, — заверил он.

— День был прекрасный, пока не начался шторм, — возмутилась Ньевес.

Касс передернула плечами.

— Лучше не вспоминать!

— Я же сказал, что тебя укачает, — пренебрежительно бросил Дейвид.

— В открытом море любого может укачать!

— А вот Элизабет не укачало, — лениво отозвался Дэв.

— О, Элизабет никогда не опустится до того, чтобы проявлять на людях слабость, — язвительно заметил Дейвид, бросив на нее обиженный взгляд.

«И ты тоже?» — подумала Касс. С самого начала она почувствовала странное напряжение, почти противоборство между Дэвом и Элизабет. Даже Ньевес почувствовала их вражду, не понимая ее причины: ведь ее платоническая любовь к Дэву была совершенно невинной.

Но Касс понимала. И Дейвид тоже. Того, что происходило между Дэвом и Элизабет, нельзя было не заметить. То была яростная, отчаянная борьба полов. Касс пришла в ужас. Дэв заполучил Элизабет. Каким-то образом он смог изменить ее заряд на противоположный: пустой отрицательный стал грозным положительным.

Но как? — мучительно пыталась понять Касс. Как? Ей было известно об особом магнетизме Дэва, она видела, как женщины сходили по нему с ума, как Марджери бесилась от желания, когда поблизости появлялся Дэв.

Но Касс никогда не думала, что Элизабет тоже не устоит. Но это случилось. И она не справлялась с новой ситуацией. Она была резка, почти груба. Даже не слишком проницательный Дейвид пробормотал: «Они не выносят друг друга».

Глупец, с горечью подумала Касс, они влюбились друг в друга! Касс понимала, что Элизабет нервничает потому, что не может справиться со своим новым состоянием. То была ярость женщины, столкнувшейся с тем, против чего она бессильна. Элизабет сопротивлялась изо всех сил. Господи, как она сопротивлялась! Для Касс это было единственным утешением в той ситуации, в которой и ей самой становилось все трудней.

Она оплакивала утрату Элизабет, которую — она могла бы поклясться на любой Библии — не волновали мужчины. Не волновал секс. Она демонстративно не замечала собачьей преданности Дейвида, его поклонения.

Но с Дэвом все обернулось иначе. Работая бок о бок с Элизабет целый месяц, Касс все лучше узнавала ее. За неприступной внешностью скрывалась ранимая душа.

Этим она напоминала Ричарда Темпеста. Общаясь с Элизабет, приглядываясь и прислушиваясь, Касс вроде бы многое поняла. Но как выяснилось, не поняла ничего. Элизабет Шеридан, подумала с горечью Касс, совсем не то, чем она казалась. Но как этот сукин сын — она метнула на Дэва испепеляющий взгляд — учуял это? И тотчас принялся добиваться своего. Касс чувствовала его молчаливый напор. Дейвид тоже. Но если Дейвид смущался и недоумевал, то Касс разозлилась.

Как он посмел втянуть Элизабет в эту борьбу полов?

Хуже того, показать ей, что эта борьба существует. Вот почему Касс весь день не спускала с них глаз. Ее внутренняя антенна была настроена на их частоту. Она засекала каждый взгляд, взвешивала каждое слово. И не могла предложить свою помощь, потому что понимала: тогда конец. Элизабет никогда не простит ей того, что она за ней подглядывала. Касс похолодела. Нет, даже виду нельзя подавать. Дэв Локлин и здесь ее обскакал.

Касс бросила на него еще один злобный взгляд. Эта чертова штука у него в штанах и не подозревает о том впечатлении, которое производит на женщин. Ублюдок!

Грязный соблазнитель! Сукин сын!

Касс тяжело опустилась на диван. Она чувствовала себя несчастной, больной и, что ужаснее всего, — одинокой. Она понимала, что Элизабет медленно, но неизбежно отдаляется от нее. И она оплакивала, как, должно быть, оплакивал Дейвид, этого колосса на глиняных ногах. Неподражаемый Дэв Локлин пробудил недвижную статую к жизни. Этому грубому животному с дразнящей чувственностью удалось растопить лед.

Она видела, как Дейвид смотрел на Дэва: озадаченно, уязвленно, ревниво. Он тоже уловил мелодию их голосов, когда они переговаривались друг с другом, заметил скованность Элизабет, горящий хищный взгляд голубых глаз под непомерно длинными ресницами. Он видел, что эти ярко-голубые глаза могли пригвоздить Элизабет к месту: она неловко замирала, пока Дэв не отводил их в сторону. Дейвид смотрел на Элизабет — которая никогда его не замечала, — с такой мукой, что даже Касс ощутила ее, несмотря на собственную боль.

«Ты и я, мы вместе проиграли», — подумала она угрюмо, глядя на него, глядя на Элизабет с покорной тоской.

Она заставила себя подняться.

— Пойду приготовлю бифштексы… Они, наверное, уже оттаяли.

— Тебе помочь? — спросила Элизабет.

— Да, — торопливо ответила Касс. По крайней мере эти чертовы глаза не будут на нее пялиться.

Бифштексы были поданы с острым салатом из помидоров, который приготовила Элизабет, и размороженной жареной картошкой.

— Хорошо, когда есть морозильник, — с жаром произнесла Касс.

Дэв откупорил две бутылки вина, и, свалив грязную посуду в раковину, они снова уселись у огня, не слишком много разговаривая: каждый напряженно думал о своем.

Касс первая заметила:

— Послушайте… А дождь ведь кончился.

Они прислушались: с карниза падали капли и глухо ревел прибой.

— Десять часов, — сказал Дейвид, потягиваясь. — Можно идти домой.

— Одежда уже достаточно сухая, — отозвалась Касс. — Полчаса в ней вполне можно пробыть.

Но когда она повернулась к Элизабет, протягивая ей слегка сырые джинсы и майку, она увидела, что та крепко спит, а ее ступни лежат на коленях у Дэва Локлина.

— Оставь ее в покое, — сказал он лениво. — Она смертельно устала. Сегодня она много плавала.

«Чтобы отделаться от тебя», — язвительно подумала Касс.

— Я тоже останусь, — торопливо предложила Ньевес.

— Нет, дорогая, ты отправишься домой, примешь горячую ванну и сразу же ляжешь в постель. Днем ты промокла, и я не хочу, чтобы ты простудилась.

Ньевес заколебалась. Она была тронута его заботой и в то же время не решалась выполнить его приказ — ибо это был приказ — оставить его с Элизабет Шеридан.

— Я провожу ее до дома, — небрежно продолжал Дэв. Дейвид открыл рот, потом закрыл его, молча взял у Касс свою одежду и поплелся на кухню. Ньевес, не сказав ни слова, поднялась наверх. Касс переоделась на кухне после Дейвида.

— Послушай, Дэв, Элизабет вполне могла бы пойти снами.

— Она умерла для мира, — ответил Дэв. — Дай ей выспаться.

Он был прав. Элизабет спала глубоким сном, зарывшись лицом в подушки. А Дэв держал ее лодыжки, его длинные пальцы темнели на фоне золотистой кожи.

Касс с удовольствием обрубила бы ему руки.

Была чудесная ночь. Небо очистилось, хотя мчавшиеся вверху тяжелые облака закрывали луну. С деревьев падали капли, берег был завален водорослями и мокрыми сучьями. Они вполне могли различить дорогу, к тому же Касс предусмотрительно настояла, чтобы Дейвид взял фонарь. А ведущая к дому аллея всегда освещена.

Осторожно приподняв ноги Элизабет, Дэв проводил их до двери. Но когда из расщелины в скале Касс бросила взгляд назад, дверь была уже закрыта.

Она почувствовала, что ее вот так же вышвырнули из жизни Элизабет.


Элизабет беззвучно застонала во сне — голова заметалась по подушке, тело выгнулось, рот жадно приоткрылся — и в ужасе проснулась. Ее сердце колотилось, губы пересохли, дыхание, как у загнанного зверя, с хрипом вырывалось из груди.

Она лежала на спине, в комнате было темно: горела всего одна лампа. Осторожно приподнявшись, она заглянула через спинку дивана. Дэв Локлин что-то писал за столом у окна. Она молча легла, бросив взгляд на корабельные часы на камине. Час ночи. Ей снился сон.

Все было, словно в жизни. Нет, то был не сон. Воспоминания. Которые она намеренно подавляла… душила в зародыше.

Этот человек не только заполнил собой все ее дневные мысли. Он вторгся в ее сны. Так было велико его воздействие. Все началось с того, что, подняв глаза к солнцу, она увидела перед собой ярко-голубые глаза, услышала глубокий голос: «Привет… Я Дэв Локлин».

Тогда она не смогла отвести от него взгляда, не может и теперь. Она разучилась владеть собой. А теперь ему удалось остаться с ней наедине. Все остальные ушли… Она проклинала себя за то, что уснула. Но у нее не осталось больше сил — ни моральных, ни физических.

Она зажмурилась. Но он по-прежнему стоял перед глазами: высокий, голубоглазый, с длинными ресницами. То, что она читала в его взгляде, повергало ее в ужас.

Надо было прислушаться к словам Касс, в тысячный раз подумала она. Разве та не говорила ей, что он живое олицетворение мужчины? Старая история про лису в курятнике. Ему оставалось лишь спокойно ждать, пока одуревшие птицы сами не кинутся ему в пасть…

И она подумала о нем, ощутила вкус его губ. Ее живот напрягся, по телу пробежала дрожь, соски налились и затвердели. Она перевернулась на живот, прижимаясь к твердым, упругим подушкам, чувствуя, как набухают ее груди, тяжелеют бедра и ноги. При мысли о его прикосновении ее захлестнуло волной желания.

Услышав шорох, она замерла. Когда он подошел к дивану, она притворилась спящей. Но сердце ее бешено колотилась, тело напряглось. Только когда он отошел, она с облегчением расслабилась, чувствуя, как стекает пот по ложбинке на груди. Она старалась дышать медленно и ровно. Самообладание, подумала она. От него не осталось и следа. Этот человек осквернил не только ее тело, но и душу…

Она еще раз попыталась убедить себя, что не нуждается в нем. Это похоть. Обычная похоть. С ней можно справиться. Страх при мысли о том, что это ей не удастся, был сильней удовольствия, которое она могла бы получить, уступив желанию. То, что произошло между ними, не должно повториться. Она решила сопротивляться. Нос самого начала ситуацией распоряжался он.

Он появился, подобно вспышке солнца, прикосновение его руки обожгло ее, его глаза, передвигаясь по ее лицу и телу с неторопливостью уверенного в себе мужчины, оставили за собой горящий след. Его взгляд пригвоздил ее к месту, ошеломил, лишил уверенности, заставил задрожать. Впервые в жизни она испугалась мужчины.

С самого начала она сопротивлялась. Весь вечер эти глаза преследовали ее, тревожили, смущали, не давали опомниться. А его игравшие на гитаре руки каким-то образом играли на ней самой.

Той ночью она не спала. Все время думала о нем.

А утром, спустившись вниз, обнаружила, что его нет!

Она была вне себя от ярости. И сорвала свой гнев на Дейвиде. Она со злобным удовольствием глядела, как на его беззащитном лице недоумение сменяется обидой, однако в глубине души ей было стыдно. Никогда еще она не испытывала потребности отыграться на ком-нибудь другом.

А потом, заметив вдалеке его высокую, легкую фигуру, она кинулась к себе и заметалась по комнате, словно львица в клетке, злясь, обзывая себя похотливой кошкой! Это похоть, и ничего больше. Грубая, ненасытная, губительная похоть! Переспать и разбежаться. Папочка, купи мне это… Элизабет истерически расхохоталась. У нее полно денег… Но этот человек не продается.

Как это было в далеком детстве, она принялась повторять одно и то же: «Что мне делать? Господи, что мне делать?» Она не знала. Не имела ни малейшего представления.

Прежде она ничего подобного не испытывала. Даже не подозревала, что способна на такое.

И тем не менее она стала тщательно одеваться к обеду, несмотря на предупреждение Хелен. Выбрала тончайшее шифоновое платье цвета лимонного сока — глоток свежести для жаждущего мужчины. Туго затянула его на талии, под свободным лифом соблазнительно обозначилась ее полная, упругая грудь. Она распустила волосы, сбрызнула их пряными, дразнящими духами.

Старательно накрасилась, употребив все уловки манекенщиц. Она выставляла себя напоказ, подчиняясь новой, неведомой ей прежде силе… Она видела, как изменился его взгляд, когда он ее заметил, в его ирландской голубизне мелькнуло нечто такое, что у нее пересохло во рту и задрожали руки, но это было приятно, притягивало, возбуждало…

Весь вечер страсть пульсировала между ними, норовя вырваться наружу. Ее собственное волнение подсказывало ей, как взволнован он. Она старалась еще туже затянуть и без того нестерпимо тугие узы между ними.

Она проникалась его чувствами, угадывала его тайные мысли, улавливала тончайшие оттенки его желания.

Никогда еще она не испытывала такого острого и вместе с тем пугающего ощущения. И она знала, почему. Впервые в жизни она почувствовала себя женщиной.

Никогда она так остро не ощущала своего тела — каждую его клеточку. Ее тело сделалось гибким, осязание предельно обострилось. Она, как драгоценности, касалась гладкой поверхности стекла, кончика сигареты. Каждая линия и изгиб ее прикрытого легким платьем тела казались ей бесценными. Словно ее заключили в хрупкую, пустую оболочку. Когда Элизабет затягивалась сигаретой — теперь она получала от курения чувственное удовольствие, — то струйка дыма, извиваясь, проникала внутрь ее черепа. Казалось, коснись ее тихонько, и она зазвенит, как колокольчик.

Когда Дэв отказался ехать в Бижу, она не знала, огорчаться или радоваться. Черт побери, он прекрасно понимал: как бы она ни любила кино, на экране она увидит только его лицо. Но когда они вышли на улицу, он стоял там и ждал… Ее губы медленно скривила торжествующая усмешка: еще посмотрим, чья возьмет…

Дерзко качнув бедрами, она двинулась вперед, но тут он взял ее за руку, и она оцепенела. Легкое пожатие сковало ее по рукам и ногам.

— Я отвезу тебя. — Дэв не предлагал, а приказывал, и она, внезапно стихнув, покорившись, послушно ответила: «Хорошо». Он представил ее каким-то мужчинам — имен она не разобрала, она вообще ничего не слышала, — крепко держа ее за руку, как собаку на поводке или бабочку в сачке. Она чувствовала себя пойманным в ловушку насекомым: сейчас ее бережно извлекут на свет, придадут нужное положение, распластают и навечно вонзят в нее булавку.

Она была как в дурмане. Когда она захотела отогнать муху, рука налилась свинцом. Она погрузилась в апатию, лишилась воли, забыла обо всем на свете, кроме него.

Он распахнул дверцу «роллс-ройса», и она села в машину, словно сомнамбула. Он молча опустился на сиденье с другой стороны. Элизабет тоже молчала. Невидящими глазами глядела перед собой. Дэв завел мотор и тронулся с места, помахав рукой смотрящим им вслед мужчинам. Только когда они выехали из поселка на ровную, белую, как кость, дорогу, он прибавил скорость. Его рука уверенно лежала на рычаге скоростей, полностью контролируя положение. На среднем пальце смуглой руки белел шрам в форме полумесяца. Когда он переключал скорости, его рука двигалась совсем рядом с ее голой ногой. Элизабет инстинктивно отодвинулась. Мысль о его прикосновении приводила ее в смятение.

Ветер, врываясь в открытое боковое окно, трепал ей волосы. Она подняла руку, чтобы откинуть их с лица.

Дэв бросил на нее быстрый взгляд.

— Тебе мешает? — спросил он. — Закрой окно. Вон кнопка.

Но она никак не могла ее найти и, наклонившись вперед, беспомощно шарила рукой по дверце. Сбросив скорость, он полуобернулся, чтобы закрыть окно, но, проследив движение его руки, Элизабет и сама увидела нужную кнопку. Она подалась вперед, и ее грудь прижалась к его руке, нажимавшей на кнопку. Она вздрогнула. Их лица оказались совсем рядом. Она беспомощно глядела в его горящие глаза. Он резко нажал на тормоз, и машина со скрипом свернула на обочину.

Одной рукой он выключал мотор, а другой прижимал ее к себе. Они упали на сиденье.

Их страсть была яростной, необузданной, без проблеска ласки. Терзаемые нестерпимым голодом, они жадно набросились друг на друга. С широко открытыми ртами, ищущими языками. Их пальцы хватали, ногти царапали, зубы впивались в чужую плоть. Они издавали нечленораздельные звуки, тяжело дышали, кусали, сосали, исступленно припав друг к другу, губы к губам, тело к телу, затем его пылающий рот стал спускаться вниз по ее шее, в глубокий вырез платья, пальцы нетерпеливо стягивали с нее одежду, он впился в ее соски, она застонала, чувствуя, как его губы и язык скользят по ним, толкают, тянут, рождая глубоко-глубоко внутри нее ноющую тяжесть. Он притянул ее к себе и, прижимая одной рукой, другой распахнул дверцу машины, соскользнул вниз и, сделав всего три шага в сторону, упал вместе с ней в высокую траву, растущую по краю кукурузного поля. Легко, словно с початка кукурузы, он сорвал с нее платье, ее дрожавшие от нетерпения руки помогли ему освободиться от его одежды, и их разгоряченные, скользкие тела прильнули друг к другу.

Элизабет глухо стонала, ее голова металась из стороны в сторону, пока он не пригвоздил ее к месту поцелуем, его умелые пальцы передвигались по ее телу все ниже, заставляя ее выгибаться от наслаждения, пока не добрались до островка золотистых волос. Мелко дрожа, она раздвинула ноги, впуская его ищущие, настойчивые пальцы. Ее руки, повинуясь инстинкту, спустились с его спины к упругим твердым ягодицам и, проскользнув под его животом, нащупали то, что пульсировало между ними. Она исступленно целовала Дэва, кусая его язык, пока он умело и мучительно ласкал самую чувствительную часть ее тела; ее била дрожь, стонущий рот широко открывался и тут же снова искал его губы.

Прервав поцелуй, Дав медленно, сладострастно стал касаться губами ее тела, и, когда он задержался у ее груди, она сама прижалась сосками к его рту и застонала, ощущая отклик своего тела на мягкое, тянущее прикосновение. Медленно передвигаясь вниз, он припал к ее пупку, заставив ее вскрикнуть от наслаждения, и, продолжая свой спуск, раздвинул ей ноги и припал к ней пылающими губами. Невыносимо острое ощущение пронзило ее, она напряглась, выгнулась дугой и, освободившись от всего на свете, бессильно откинулась назад, сотрясаемая первым из обрушившихся на нее оргазмов. Впервые в жизни. Раз за разом, пока она не начала умолять прерывающимся голосом:

— Пожалуйста… я больше… не могу… пожалуйста…

— Нет, можешь… — Услышав его резкий, властный голос, она открыла глаза. Их взгляды встретились. Она беспомощно наблюдала, как он берет ее за щиколотки, сгибает ей ноги в коленях и задирает их к себе на плечи.

Голубые глаза жгли ее, как языки пламени. — Еще как можешь, — повторил он и перешел к доказательствам, войдя в нее восхитительно длинным скользящим движением, наполнив, пронзив, затронув нервные окончания, заставив обезуметь и пронзительно вскрикивать от восторга, который накатывал на нее волнами мучительного блаженства; она терлась об него, извивалась, мышцы у нее внутри судорожно сокращались. Но он не двигался, слегка отстранившись от нее, пока она бешено вращала нижней половиной туловища, обхватив его руками, исступленно прижимаясь к нему, словно хотела вместить его целиком.

Он начал двигаться не раньше, чем она еще раз неукротимо кончила; он входил в нее все мощней и глубже, в беспощадном пульсирующем ритме, в такт ее движениям, так что их тела с глухим звуком ударялись друг об друга, мокрые от жары и ее внезапно излившихся соков. Из ее гортани стали вырываться дикие, похожие на всхлипывание звуки, и снова она принялась умолять:

— Пожалуйста… я больше не могу… не могу…

— Нет, можешь…

И она смогла, кончая снова и снова, изнемогая на пике волны, вздымавшей ее тело лишь для того, чтобы вновь швырнуть его назад, а затем вознести на следующий гребень, и так раз за разом…

Он стал дышать тяжелей, его движения убыстрились, и от невыносимого блаженства она закричала, рот ее широко открылся, мышцы на шее напряглись, ногти впились ему в плечо; вдруг его тело напряглось, и через полуприкрытые веки она увидела его откинутую назад голову и ощутила внутри себя судорожные толчки; потрясение от его оргазма вознесло ее так высоко и бросило вниз с такой силой, что она потеряла сознание.

Медленно приходя в себя, она увидела, что он в изнеможении навалился на нее, ловя ртом воздух.

Она лежала на твердом песке, ветер овевал ее разгоряченное тело и влажные волосы. Голова кружилась, перед глазами плыли круги, она еще не совсем пришла в себя. Она была опустошенной и разбитой. Тишину нарушало их тяжелое дыхание и шум ветра в кукурузе.

Она поплыла вслед за этим звуком и, чуть помедлив на краю разверзшейся бездны, нырнула в темные глубины сна.

Ее разбудила ползавшая по лицу муха. Элизабет подняла руку, чтобы ее отогнать, и мгновенно проснулась, не понимая, где она и что с ней. Она лежала голая, платье валялось неподалеку. Он» испуганно приподнялась и тут же все вспомнила. Осторожно повернула голову и увидела совершенно одетого Дэва Локлина, который сидел, скрестив ноги, и курил. Их взгляды встретились.

Ее лицо мгновенно вспыхнуло, и, в ужасе отшатнувшись, она припала к земле, глядя на него из-под спутанных волос. Он увидал, как проясняется ее затуманенный взгляд, и услыхал полный ненависти шепот: «Будь ты проклят за то, что со мной сделал!»

В ее лице не было ни кровинки. Глаза затравленно на него глядели. Он никогда не видел такого взгляда. Она дрожала. Не верила в то, что произошло. Отказывалась верить. Он читал ее мысли: «Что я наделала! Господи, что я над слала!»

Он не сказал ей ни слова. Она должна понять, что это случилось не только по его, но и по ее воле. Понять, что это было неизбежно. Он не рассчитывал, что это случится так скоро и именно так. Но это случилось.

И он открыл для себя много нового и надеялся, что она тоже открыла. Не о нем. О себе.

Она продолжала на него глядеть. Недоверчиво, ошеломленно. Она не знала себя такой и ужаснулась. Нет, поправился он, не просто не знала, а не желала знать.

Загоняла внутрь, держала под замком. А он случайно повернул ключ. Нет, вовсе не случайно… Намеренно.

Он этого хотел с самого начала, как только взял ее за руку, помог выбраться на берег и заглянул в ее недоверчивые, испуганные глаза, которые теперь полны отвращения. Не к нему. К себе.

— Это сделал не я. А ты сама. Я ведь говорил тебе, что ты сможешь, помнишь?

Вспомнив свои униженные просьбы и безжалостный отказ Дэва, она залилась краской стыда.

— Это было неизбежно, — сказал он, словно читая ее мысли. — Мы оба это знали. Вот почему ты яростно сопротивлялась.

Его бесстрастный анализ оскорбил и испугал ее. Еще никто не понимал ее так верно, так быстро, так глубоко.

Как ему это удается? Она почувствовала, что он сорвал с нее не только одежду. Из-за него она лишилась самозащиты. Он отнял у нее все. Он видел ее такой, какой не видел ни один человек. Животным. Диким, распущенным, грязным, обезумевшим животным. Мало того, именно он сделал ее такой.

— Я знал, что внутри ледяного иглу прячется женщина.

— И нагло вообразил, что сумеешь ее освободить, — произнесла она ледяным голосом и отвела глаза, не в силах выдержать его явно нескромного взгляда.

— Я не ошибся.

Она сжала зубы.

— Мне нужно одеться, — раздраженно сказала она.

— Я тебе не мешаю. — Он даже не потрудился подать ей платье. Она сидела скорчившись, закрывшись волосами. Одна мысль о том, чтобы подняться и нагишом пройти мимо него за платьем, приводила ее в ужас.

Но ползти на четвереньках было еще более унизительно. Она понимала, что ей придется встать. Этот человек и пальцем не пошевелит, чтобы ей помочь. Она так разозлилась, что поднялась и, не отрывая глаз от платья, прошла вперед и подняла его, чувствуя, что Дэв пристально на нее глядит. Ее руки тряслись, платье упало, и ей пришлось поднимать его. А он сидел и смотрел, смотрел.

Она принялась натягивать платье через голову, запуталась с «молнией» и вдруг почувствовала, как длинные тонкие пальцы, тихонько оттолкнув ее ладони, со свистом застегнули «молнию». Его руки коснулись ее кожи, и она вздрогнула.

Когда Элизабет наклонилась, чтобы застегнуть сандалии, то с ужасом заметила, что на песке по-прежнему валяются ее трусики и лифчик. Дэв поднял их и протянул ей. Она вырвала их у него из рук, лихорадочно думая, как их надеть. Поняв, что это невозможно, она их скомкала и зажала в кулаке.

— У тебя впереди длинный путь, — сказал он со вздохом, — я не имею в виду обратную дорогу. — Он повернул ее к себе лицом, и тогда она стала смотреть на верхнюю пуговицу его рубашки, чтобы не видеть кожи, которая была такой шелковой под ее руками. Сжав зубы, она молчала.

— Ты не то, что о себе думаешь, — сказал он с такой нежностью, что ей захотелось плакать. — Теперь это абсолютно ясно. Для меня. Но важно, чтобы и ты с этим согласилась. Подумай хорошенько, и ты поймешь, что я прав, ведь тебя всегда учили думать. А после поговорим.

— Мне не о чем с тобой говорить, — отрезала она, боясь, что он заметит, как дрожит ее голос.

— Надеюсь, это пройдет, — ответил он мягко. — Но даже если тебе будет нечего сказать, то у меня найдется много тем для разговора.

Он взял ее за подбородок, и ей пришлось поднять лицо и встретиться с ним глазами.

— Помни об этом, — сказал он. Затем повернулся и пошел к машине. Дверца так и осталась открытой. Он влез в кабину и открыл другую дверь. Она уселась рядом, не сказав ни слова, захлопнула дверцу и натянула юбку на колени. Он выехал на дорогу и направился к Мальборо.

Не успел он заглушить мотор, как она выскочила из машины и бросилась к передней двери, которую запирали только на ночь. Когда он вошел в холл, ее там уже не было. До него донесся только стук хлопнувшей двери.


Впервые Элизабет заперлась изнутри на ключ. Закрыв глаза, она долго стояла, бессильно привалившись к двери. Наконец заставила себя сделать несколько шагов вперед и, заметив, что все еще сжимает в кулаке трусики и лифчик, с яростью швырнула их прочь. Затем кинулась в ванную, открыла все шесть кранов, пока вода не забурлила, словно Ниагара, скинула через голову платье — больше она никогда не наденет эту мерзость — и бросила в угол. Но только она собралась встать под душ, как увидала в зеркальных стенах свое многократно повторенное отражение и застыла. Ее руки дотронулись до синяка на груди, неуверенно скользнули вниз, к руну все еще влажных волос на лобке. Затем она медленно закрутила все краны и, лишившись сил, опустилась на холодный каменный пол. Глаза ее закрылись, голова бессильно повисла.

А завтра утром она должна будет отправиться с ним на морскую прогулку.

К восьми часам утра «Пинта» вышла в открытое море. Наполнив разноцветные паруса свежим бризом, она весело рассекала искрящуюся голубизну. Яркое солнце освещало мокрую алую палубу, гладкую корму, начищенную до блеска медь. Однако к полудню, не выдержав борьбы с палящим зноем, ветер стих, и «Пинта» замерла среди раскаленной тишины.

— Бог с ним, с Кошачьим островом, — довольно произнесла Касс. — Давайте просто поваляемся на солнышке… В такую жару ничего другого не остается.

Они принесли корзинку с продуктами, о которых позаботилась Хелен. Там были толстые куски испанской тортильи, распространяющие аромат лука и чеснока, великолепный гаспачо, любимое блюдо Дэва, салат из свежих овощей, обильно сдобренный холодным похрустывающим ламбруско, а на десерт — фрукты и выдержанный камамбер.

Элизабет не могла проглотить ни куска. Касс, жадно поглощавшая еду, испытывающе поглядела на нее умными голубыми глазами.

— Что с тобой?

— Я не голодна.

— Зато я голодна как волк, — ответила она, принимаясь за порцию Элизабет.

Потом они лежали на палубе, разомлев от жары и пищи. Дейвид принес магнитофон. Зазвучала труба: сначала несколько медленных блюзов, потом «Испанские картинки» Майлза Дэвиса. Касс недовольно пробурчала:

— Господи, это еще что? Фиеста?

Скорбные звуки трубы рыданиями отдавались в гулкой тишине, но когда Дейвид поставил «Послеполуденный отдых фавна» Дебюсси, вещь, которую Элизабет всегда любила, ей стало совсем невмоготу. Вкрадчивая, томная мелодия окутала все вокруг жарким туманом, волнуя, пьяня, соблазняя. Элизабет вдруг остро ощутила, что длинные ноги Дэва лежат всего в нескольких дюймах от ее собственных. Его грудь побронзовела от солнца, длинные ресницы бросали тень на щеки, которые она прошлой ночью видела запавшими от страсти.

Она гнала от себя мысль о нем, о том, чего отныне жаждала.

Всю эту долгую ночь Элизабет лежала без сна, мучительно пытаясь разобраться в случившемся. Ее рассудок был не в силах опереться на такую ненадежную вещь, как инстинкт. Элизабет пробовала рассмотреть инстинкт под микроскопом холодного разума, но поняла, что ей не удается поймать его в фокус. Ее глаза ничего не различали. Изображение расплывалось. Ее разум притупился. Прежде он всегда господствовал над чувствами. Теперь же Элизабет сгорала в любовной лихорадке, не в силах унять опасный жар.

Ей удалось открыть всего одну тайну, точнее, тайна сама открылась. Теперь она знала, о чем без конца говорили другие манекенщицы. Знала, что скрывалось за их словами. И все же ей казалось, что тело предало ее.

Элизабет была уверена, что может на него положиться.

А тело притворялось, оно не было мертвым, просто спало. Ждало подходящего мужчины, его рта, его рук, его плоти. Элизабет наконец познала трепетную, восхитительную жизнь тела…

Так вот что, догадалась она, лежа всего в нескольких дюймах от Дэва Локлина, делает его неотразимым. Он полон жизни. Всегда в ее гуще, так плотно вплетен в ее сложный узор, что кажется неотделимым от нее. Он обладает всем тем, чего лишена она. Он действующее лицо, а не зритель, в нем бурлит сила, бросающая вызов жизни и торжествующая в борьбе. Жизнь в его фильмах бьет через край. Он наполняет их людьми, мириадами красок и звуков, массой жизненных переплетений. Так он наполнил и ее прошлой ночью. Наполнил не разбухшим куском плоти, как она ожидала, а частью самого себя, такой же живой, как он сам, продолжением себя.

Даже и теперь она не могла отделаться от охватившего ее тогда изумления. Она дотрагивалась до него не из покорности, а безотчетно, с любовью, она смутно припоминала, что хотела ощутить его не только руками, но Дэв мягко отвел ее голову в сторону, сказав: «Нет… не сейчас… это не для меня, для тебя».

Неужели то была она? Она? Вместе с одеждой Элизабет Шеридан сбросила с себя все запреты и погрузилась в безбрежное море чувственности. Невероятно.

Этого не может быть. Но было. Она напрасно пыталась вырваться из заколдованного круга, в центре которого был наблюдавший за ней и терпеливо ждущий Дэв Локлин.

«Пинта» весь день недвижно стояла в сверкающем бирюзовом пространстве, впитавшем в себя все краски с измученного зноем, побледневшего, выцветшего неба.

Солнце неотвратимо вершило свой бег, однако жара не спадала, но, напротив, усилилась, и постепенно линия горизонта подернулась дрожащей багровой дымкой, словно по бледному небу разлился кровоподтек. Водная гладь застыла. Они лежали под гигантским сводом, где гулко отдавался каждый звук. Элизабет казалось, что если она закричит, сделает резкое движение, то тишина даст трещину, расколется на части. Ее нервы были напряжены до предела, и, когда она поняла, что больше не выдержит того молчаливого, жесткого давления, которое Дэв на нее оказывал одним своим присутствием, она вскочила и, по-тюленьи перевалившись через борт, нырнула в воду, которая мягко расступилась, не охладив ее пылающей кожи. Она плыла быстрым кролем, делая вдох на каждом третьем гребке, пока ее руки не налились свинцом, а мышцы ног не задрожали, словно крылья запутавшейся в силках птицы. Каковой, размышляла она, отдыхая на спине, она и оказалась.

В Дэве было что-то неумолимо жестокое. Тихим голосом он говорил ей вещи, от которых у нее сжималось сердце. «Ты не то, что о себе думаешь», — сказал он.

Да, это так. Она только что это поняла. Но как он узнал об этом?

«Это для тебя… не для меня», — сказал он. И он заранее знал: то, что она почувствует, доставит ему куда более острое наслаждение, чем то, которое он испытал бы один. Как назвать эту силу? Элизабет пронизала дрожь. В теплой, как в ванне, багамской воде она похолодела от страха. Кроме того, что она узнала и продолжала узнавать о себе, Элизабет мгновенно усвоила еще одну очевидную истину: она боится Дэва.

Далекий звук голоса вернул ее к действительности.

Приподняв голову над водой и прикрыв глаза ладонью, она различила на палубе отчаянно махавшую руками фигурку. Пора возвращаться. Медленно, неохотно она поплыла назад. Вскоре до нее донесся голос Дейвида:

«Быстрее! Барометр падает, и Дэв решил возвращаться назад».

Пришлось запустить мотор, и его шум грубо нарушил плотную бархатную тишину. Пока они плыли, небо из блекло-лилового постепенно стало темно-бирюзовым, затем зловеще-фиолетовым и наконец угрожающе-багровым.

Яхта и шторм мчались к острову наперегонки.

Шансы были равны. Едва Дэв провел «Пинту» через рифы, как разразилась буря. Они вбежали в коттедж, промокнув до нитки.

Когда Касс накинула ей на плечи темно-синий халат, Элизабет мгновенно догадалась, кому он принадлежит.

На нее пахнуло запахом его кожи, прикосновение тонкого шелка заставило ее блаженно вздрогнуть. Ее зубы постукивали о край толстой китайской кружки с горячим кофе вовсе не от холода. Взвинченные нервы, жар пылающего камина, усталость, бессонная ночь сделали свое дело. Элизабет забылась глубоким тяжелым сном.


Теперь, лежа на животе, слушая шум дождя и мягкое потрескивание углей в камине, она опять ощутила себя попавшей в силки птицей. Ему и на этот раз удалось остаться с ней наедине. О Боже, подумала она, зажмурив глаза и пытаясь ровно дышать, что теперь будет?

Никогда в жизни она не чувствовала себя такой беспомощной и уязвимой. Ей никогда и в голову не приходило, что один человек способен так разрушительно действовать на другого. Неужели это происходит с ней?

Должно быть, она ненароком пошевелилась, потому что услышала, как он поднялся и подошел к дивану.

— Ты выглядишь отдохнувшей, — сказал он с высоты своего роста. — Прекрасно. Теперь мы можем поговорить.

Она бросила взгляд на часы. Почти четверть второго.

— Уже поздно… Лучше я пойду в дом.

— Им известно, где ты и что с тобой. Сейчас и мы попробуем в этом разобраться.

Голос его звучал спокойно и приветливо, но он наполнил ее ужасом. Именно в такие мгновения Дэв особенно опасен. Он не из тех, кто кричит. Ему это не нужно.

— Ты металась во сне, — продолжал он. — Дурные сны?

Ответа не последовало.

— И с кем же ты сражалась? Со мной или с собой?

Она молчала.

— Я думал о тебе, — сказал он, обходя вокруг дивана и собираясь сесть.

Элизабет поспешно поджала под себя ноги, плотней завернулась в халат и забилась в угол.

— В самом деле, думал о тебе, и ни о чем другом.

— Я тебя об этом не просила, — быстро отпарировала она.

О Боже, думала Элизабет, чувствуя, как кровь стучит в висках. Его не удержать. Он всегда добивается своего. Она поняла это в первый же вечер, когда он выручил Матти, незаметно подчинив себе всех остальных: перекинулся двумя словами с одним, ответил на вопрос другого, любезно согласился с третьим, его длинные пальцы всегда были готовы поднести зажигалку, чашку кофе или стакан вина. От нее не укрылась сияющая покорность Ньевес, счастливое волнение Хелен, пылкие взгляды Матти. Одна Касс хмурилась, но и она в конце концов сдалась. Он покорил всех. Даже Харви, кашлянув, произнес, как бы ни к кому не обращаясь: «Славный парень этот Дэв. Все эти сплетни про него наглое вранье… все эти слухи насчет женщин, — прибавил он неуверенно. — Свет полон завистников», — закончил он и, покачав головой, занял свое место возле Хелен.

Да, женщины, подумала она. И тут ее осенило. Этот странный необъяснимый переворот, который в ней совершился, потеря собственного «я» вызваны тем, что она стала одной из них. Женщиной. Ее статус изменился. Этим неукротимым, бурным пробуждением она обязана ему. Вот почему, догадалась Элизабет, ей не удалось прошлой ночью освободиться от него. Она не хотела забыть вкус его плоти. Прежняя Элизабет, не колеблясь, вычеркнула бы его из жизни, новая была не в силах это сделать.

Она изумленно разглядывала его, осознавая, что стала видеть то, чего не замечала прежде: волосы на мужских руках, крепкие кости запястья. Ее восхищенные глаза отметили темную тень на подбородке, высокие скулы, густые темные волосы. Она различила тонкие морщинки, веером расходящиеся из углов блестящих глаз, и другие, поглубже, по сторонам тонкого, но чувственного рта. Она видела Дэва так близко, что он заслонил собой все остальное.

Взрыв иррациональных чувств лишил ее самообладания, сделал беззащитной. Дэв принудил ее заглянуть в глубь самой себя. Он сказал, что она не то, что о себе думает. Теперь она знала, что это так. Он разгадал ее тайну. Но как он узнал? Вот что ее пугало. Она всегда боялась потерять контроль не только над ситуацией, но и над собой. Теперь ей стало ясно почему. После того, что случилось прошлой ночью. Из-за него. Он сказал, что она может. И заставил ее это доказать.

Она потрясение молчала. Глаза ее были широко открыты.

— Что с тобой? — спросил он. — Тебе плохо?

Она покачала головой.

— Ты что, меня боишься?

Она кивнула. Лгать не имело смысла.

— Ты испугалась с самого начала… Я почувствовал это, как только наши глаза встретились. Так иногда бывает. На тебя слишком много всего навалилось. И слишком быстро. Вот почему ты принялась сопротивляться.

Она снова кивнула.

— Но это уже началось. Теперь слишком поздно.

Понимаешь?

Она не отвечала, только молча глядела на него.

— Прежде с тобой никогда такого не было, ведь так?

— Ты ведь знаешь, что нет, — с трудом проговорила она.

— И со мной.

Вскинув голову, Элизабет недоверчиво посмотрела на него. Он утвердительно кивнул.

— Чистая правда.

— Но…

— Что «но»?

Элизабет смущенно отвела глаза. Набрав в легкие побольше воздуха, она торопливо выпалила, чтобы покончить с этим раз и навсегда:

— Говорят, ты постоянно этим занимаешься.

— Чем?

— Ну этим… с женщинами, — пояснила она.

— Я люблю женщин. Они одна из величайших радостей жизни. И женщины меня любят. Так выходит еще лучше.

Она уставилась себе на руки, только б не глядеть в эти глаза, которые, как наркотик, вытягивали из нее всю правду.

— Но ты-то не слишком часто имела дело с мужчинами, верно?

— Да.

— Потому что боялась себя.

— И мне хотелось бы ее с тобой обсудить.

— Ах вот оно что, — только и смогла выдавить из себя она.

— Да. Помнишь, я сказал прошлой ночью, что ты совсем не то, что о себе думаешь? Так вот, я долго думал, какая ты на самом деле.

— Откуда тебе знать?

— О, я знал о тебе все задолго до того, как мы встретились. Дейвид забросал меня письмами. Ньевес поделилась своей версией. А оказавшись здесь, я только и слышал о тебе со всех сторон.

Она вспыхнула.

— Так ты намерен разобрать меня на части и устранить неполадки? — Она чувствовала, как в ней закипает гнев. Все, что угодно, лишь бы дать ему отпор.

— Готов попробовать.

— Какое великодушие!

Он улыбнулся, и она снова залилась румянцем и беспокойно задвигалась.

— Что ж, говори, если тебе есть что сказать.

— Конечно, есть. Так вот…

Он закинул ногу на ногу и обхватил руками колено.

— Это увлекательная история, — начал он. — Пока ты спала, я записал ее на бумаге.

— Неудивительно, — пробормотала она, опустив глаза. — Ведь ты писатель. Это твое ремесло.

— И я пишу о людях. А потом делаю из этих историй фильмы. Да ты их все видела, разве не так? Касс сказала, ты обожаешь кино…

Она не проронила ни слова.

— В этом конкретном сценарии речь идет об одной конкретной женщине.

— Естественно!

— В том-то и дело, что здесь нет ничего естественного. Умная, самостоятельная, независимая женщина.

Отец неизвестен. Воспитывалась в приюте. Ее сытно кормили, о ней заботились, она выросла сильной, здоровой, стала богатой, но отнюдь не мудрой. Особенно в том, что касается ее самой. Она думает, что безупречна, эдакая башня из слоновой кости — глядеть на нее сплошное удовольствие. Особенно для мужчин. Они и глядят, но не больше. Потому что башню окружает отрицательное силовое поле, и всякий, кто отважится к ней приблизиться, обращается в лед. Никто не знает, что там внутри. В башне ничего не происходит. Она просто стоит — как прекраснейший из повапленных гробов. Она так прекрасна, что всякий, увидев ее, восклицает: «Как она красива! Как совершенна! Как непоколебима! Как могущественна!» Но никто еще не сказал: «Как она мертва!»

Элизабет сидела неподвижно, опустив глаза, но она слушала. Жадно.

— И разумеется, никто не знал, что внутри прекрасной башни скрывается страшный склеп! До потолка набитый пленными чувствами — истерзанными, изувеченными. Они обречены томиться там в неволе, пока не обратятся в лед. Ведь они опасны. Они могут ранить.

А башня из слоновой кости для того и устроена, чтоб защитить свою владелицу от боли, мук и горя, что даны в удел человеческой плоти. Ибо давным-давно, так давно, что память об этом стерлась, хозяйка башни испытала боль. Такую жестокую, что была похоронена сама мысль о ней. А похоронив эту мысль, красавице пришлось похоронить и все то, что могло бы хотя бы косвенно о ней напомнить. Пришлось изгнать из своего сердца все чувства. Иными словами, выпотрошить себя, превратить в пустую оболочку. Она была совсем как живая. Она дышала, эта поразительно красивая женщина. При взгляде на нее у людей перехватывало дыхание. Ее прекрасное сильное тело горделиво двигалось.

Ее походка разила наповал. И она стала думать, что может переступить через любого. Но от всех этих мыслей вокруг башни только нарастал слой льда. И наконец прекрасная башня из слоновой кости стала ледяной.

Превратилась в великолепный белый сталагмит, необычайно гладкий, шелковистый на ощупь, но такой холодный, что всякий, кто дотрагивался до него, рисковал отморозить руку.

Но ей и дела не было до этих бедолаг. Поделом им, думала она. Ведь ей хотелось убить в себе все чувства: не тревожиться, не терзаться, не иметь желаний — вот что ее занимало. И еще вещи. Мертвые вещи. Картины, книги, мебель. А также изображение людей на экране, ведь там, как вам известно, все происходит не на самом деле и не может задеть. И музыку она любила. Музыка хотя и причиняла ей боль, но эта боль была сладкой… не в пример горькой острой боли, которую причиняют люди. Музыка волновала ее, но не мучила. Она воспринимала ее умом, а не сердцем.

Лицо Элизабет стало белым как мел, тени от ресниц казались царапинами на бледных щеках.

— Она ходила, говорила, дышала, но не жила. Она была мертва. В ней не было жизни. Она стала тем, чем и хотела стать из страха: ничем. Без чувств, без эмоций.

Она почему-то никогда не сомневалась в советах собственного разума. Он внушил ей, что чувства смертельно опасны, и все, что с ними связано, запрещено. Что чувства принесут ей горе. Что любовь равносильна смерти.

Привязанность к другому человеку чревата болью и страданием. Чувства опасны, им не следует доверять.

Вот она и не давала им воли.

Но вот как-то раз один человек увидел эту великолепную, но лишенную сердца башню и подумал: «Как она прекрасна!» В глубоком волнении он подошел поближе. И тут случилось чудо. Холодное силовое поле не превратило его в ледяную статую, что-то внутри его этому воспротивилось, и вот тогда он подошел совсем близко и заглянул внутрь, в самую глубину. И ужаснулся. Это же мертвая пустыня, подумал он. Страшная и трагическая. Тогда он решил хоть чем-нибудь помочь.

И ворвался внутрь. Но едва он туда проник, как все заточенные в склепе чувства стали рваться на волю с такой силой, что он был потрясен. Он ничего подобного в жизни не испытывал. Но он был рад, ибо это означало, что чувства еще живы. Он подбил их на бунт и помог вырваться из тюрьмы, но когда он вернулся к башне, то обнаружил, что двери крепко заперты.

Элизабет по-прежнему молчала.

— Моя история на этом обрывается, — сказал он. — Осталось придумать конец. Есть предложения?

— Полагаю, здесь не обойтись без доктора Фрейда? — спросила она язвительно, но голос ее дрожал.

— Оставим предположения, — сухо заметил он. — Ты уже предполагала, что напрочь лишена эмоций, но жестоко ошиблась. Впрочем, я забыл сказать, — продолжал он безжалостно, — что эта женщина скряга, она неусыпно печется о том, чтоб ни одна частичка ее драгоценного «я» не вырвалась наружу. Она себе не доверяет, а значит, себя не любит. Самоуничижение произрастает из ненависти. Да как ты можешь любить других, если не способна любить себя?

Она усмехнулась, но ее тихий голос дрожал от еле сдерживаемой ярости.

— Психоанализ вкупе с сексуальной терапией! Будь добр, избавь меня от своих скоропалительных диагнозов!

— В сексе я разбираюсь лучше, чем в психоанализе.

Больше практиковался. Но я много читал. А с тех пор, как встретил тебя, прочел еще больше… Ты просто подавляешь себя. И не ополчайся так на сексуальную терапию. Прошлой ночью она сделала с тобой чудеса.

Ее щеки и шея снова залились краской стыда.

— А сегодня ты опять только и думаешь, что о своем дурацком самоконтроле. Бьюсь об заклад, что вчерашний эпизод кажется тебе отвратительным развратом.

— Ты забыл прибавить — «и совершенно ненужным».

— Ну что ж, такова твоя точка зрения.

— Теперь мне ясно, кто ты такой! Просто распущенный тип!

— Да как ты можешь знать, кто я такой, если ты даже не в состоянии уяснить себе, что я тебе предлагаю?

Послушай. Я хочу помочь тебе трезво на себя взглянуть.

Не волнуйся, на самом деле для тебя не существует никаких запретов. Именно этого ты смертельно боишься.

На ее лице проступило мучительное осознание того, что он прав. Элизабет была уязвлена, беспомощна, загнана в угол. Однако она сама должна была докопаться до истины. Только так она могла ее принять. Чтобы расшевелить ее, он продолжал:

— Ты была бесподобна. Твои чувства только и ждали освобождения. И я благодарен тебе, что ты выпустила их на волю для меня.

При этих словах она сжалась. Откуда он это знает?

Жизненный опыт, ответила она про себя. Много женщин.

Она вглядывалась в его лицо в надежде найти там ответ, хотя понимала: Дэв хочет, чтоб она сама его нашла. Кто он такой? Она перебирала в уме все, что ей было о нем известно. Тридцать девять лет. Известный сценарист, испытывающий финансовые трудности.

Мужчина такой сексуальной притягательности, что с первого же взгляда на него она почувствовала себя поверженной, связанной по рукам и ногам, закованной в кандалы. И все же на девять десятых он оставался для нее загадкой. Она знала кое-что о нем, но не его самого.

Ей и в голову не приходило, что он способен так ее ошеломить, заставить разглядывать себя в увеличительном зеркале его проницательных глаз, сумевших проникнуть в святая святых той башни из слоновой кости, которой, по его словам, она стала. Она сразу поняла, что он говорит правду. И снова вернулась к вопросу: «Откуда он это знает?»

Ей следовало внимательней отнестись к словам Касс. По тому, что о нем говорили, как ждали его приезда, ей нужно было догадаться, что он не такой, как все.

Она никогда не встречала подобных людей. Даже не знала, что такие бывают. Он проникает взглядом так глубоко, видит так отчетливо. Он может научить видеть и ее. И чувствовать. И думать. Теперь ей придется думать о многом.

— Ты мне позволишь тебе помочь?

— Помогая самому себе? — Она пользовалась единственным имевшимся в ее распоряжении оружием.

— Разумеется! — Удар пришелся мимо цели. — Ничто человеческое мне не чуждо. Когда я вижу такую ошеломительно-красивую женщину, мной овладевает вульгарное старомодное желание ею обладать. Только в следующий раз мне бы хотелось, чтоб и ты и я понимали, что делаем, и делали это по доброй воле и обоюдному согласию.

При одном воспоминании о случившемся по телу Элизабет прошла горячая волна.

— Какое благородство! Ты затаскиваешь меня в постель, обрабатываешь и тут же описываешь мой случай по Мастере и Джонсон! А сам совершаешь невозможное, подтверждая свою легендарную репутацию!

— Все, чего я хочу, это сделать из тебя ту женщину, какой ты на самом деле являешься.

— Я уже стала той женщиной, какой хочу и всегда хотела быть!

— Лжешь. Ты лишь притворяешься ею… Чтобы быть настоящей женщиной, нужна смелость.

— Для тебя настоящая женщина — та, что скажет тебе «да»?

— Не только мне. Жизни.

Она лишь плотно сжала губы.

— Тебе необходимо, — продолжал он беспощадно, — освободиться от того, что тебя терзает, дать волю чувствам и страсти, которые я видел прошлой ночью. Тобой руководил голый инстинкт, остальному ты научилась по ходу дела. И то, как быстро и легко ты этому научилась, доказывает, что ты этого хочешь!

Он всегда был тут как тут, подстерегал ее за каждым углом.

— Нужно понять, отчего ты стала такой, отчего боишься раскрыться. Почему чувства тебя пугают, почему ты, намеренно или нет, отпугиваешь мужчин. Отчаянная самозащита всегда имеет под собой причину, в твоем случае — это страх душевной травмы. Нам нужно разобраться в том, что причинило тебе столь жестокую боль, что ты трепещешь до сих пор. Согласно моей теории, разгадку следует искать в тех пяти годах твоей жизни, о которых ты ничего не помнишь.

— Кто тебе об этом сказал?

— Харви… и что ты не помнишь своей матери… где-то там и лежит ключ к разгадке. Обычно мы пытаемся забыть то, о чем нам слишком больно помнить.

Побледнев, она вскочила с дивана и кинулась прочь.

Его жестокость, его непреклонность, само его присутствие были невыносимы. Она чувствовала, что не может здесь больше находиться: ее спокойствие, сама ее личность рушились под градом беспощадных слов.

— Я не нуждаюсь в лечении по Сэмюэлу Смайлзу.

Не твое дело, как я живу!

Она сгребла свою одежду с каминной полки, а вместе с ней и часы, которые ей пришлось с грохотом водрузить обратно. Затем метнулась на кухню. Оттуда она вышла полностью одетая, швырнула в него халат и крикнула:

— Пришли мне счет за консультацию! Но повторного визита не будет!

И хлопнула дверью.


Когда Касс, беспокойно метавшаяся из угла в угол, сказала: «Что-то мне не спится. Пойду немного прогуляюсь», — то Матти, мгновенно сообразившая, почему Касс вернулась без Дэва и Элизабет, произнесла:

— Я подарю тебе на Рождество ошейник с надписью: «Меня зовут Касс ван Доорен, я верная собака Элизабет Шеридан».

Лицо Касс болезненно вспыхнуло.

— Я вижу всех вас насквозь, — Матти театрально рассмеялась, — ты изнываешь от страсти к этой надменной суке, она сходит с ума по Дэву, а Дэв — по ней! Я видела, как они вели свою молчаливую игру прошлой ночью.

Касс бросилась прочь. Бегом. «Служи ей верой и правдой! — язвительно подумала Матти. — Посмотрим, как ты обломаешь зубы об эту зазнайку». Матти была уязвлена. Элизабет Шеридан постоянно вставала на ее пути. Теперь она расстроила ее планы касательно Дэва.

Услыхав, что Дэв возвращается на остров, Матти решила, что это очень кстати. Бог свидетель, она всегда его хотела, но с самого начала поняла, что, пока она любовница Ричарда Темпеста, она не может себе это позволить. Ричард простил бы ей других мужчин, как она ему прощала, но не Дэва Локлина. Она нутром это почувствовала, как только Ричард произнес его имя. Она одна не удивилась, когда произошел Великий Раскол. Но Матти твердо знала, что связь с Дэвом — вопрос времени. И ревности Ричарда.

Но Ричард мертв. А она вернулась к жизни, в которой секс занимал весьма почетное место. Но пока никакого секса не было. А Дэв прекрасно подходил на роль любовника. Так эта стерва прикарманила его! Матти почувствовала, что ее сталкивают со сцены. А она привыкла быть в самом центре. Но это слишком! Она опять почувствовала, что ее надули. Как он польстился на эту замороженную куклу, было выше ее понимания. Ведь это то же, что ложиться в постель с куском льда. Но Дэв не из тех, кто тратит время понапрасну. Значит, он что-то разглядел. Его проницательным голубым глазам всегда удавалось проникнуть за обманчивый фасад. Он и Ричарда видел насквозь. Но ей от этого не легче. А теперь и Касс бесится от ревности! Все посходили с ума…

Она почувствовала себя забытой, отвергнутой, брошенной. Касс ее предупреждала, но терпеть это нет сил!

Нужно что-то делать.

На полпути к пляжу в ярком свете луны Касс заметила мчавшуюся к дому Элизабет.

— Привет. А я как раз пошла взглянуть, как ты там.

Элизабет метнула в нее такой свирепый взгляд, что Касс отшатнулась.

— Отвяжись, Касс!

— Погоди, Элизабет. Говорю тебе, погоди минутку!

Она бросилась вдогонку за быстро удалявшейся Элизабет.

— Что за дьявол в тебя вселился? — Касс не решилась спросить «кто».

— Не суй нос в чужие дела! — Элизабет остановилась, трясясь от ярости. — Не смей ходить за мной по пятам! Я не желаю, чтоб меня преследовали! Не желаю, чтоб за мной шпионили! Поняла? Никто не имеет права мною распоряжаться! Никто! — Она кинулась бежать, а за спиной у ней таяли слова:

— Оставь — меня — в покое!

— Ну, хорошо, — прошептала Касс. — Хорошо.

Глава 10

Дэвлин Алехандро О'Локлин Руис и Аларкон был рожден тридцать девять лет назад от неудержимо говорливого, неизлечимо романтичного и безнадежно непрактичного ирландца-отца и пылкой, страстной и немилосердно практичной испанки-матери. Отправившись на прием в испанское посольство, Патрик О'Локлин повстречал там старшую дочь посла Кончиту и с первого же взгляда безнадежно в нее влюбился. После полугода упорных домогательств он вернулся со своей Кончей в огромный, насквозь продуваемый сквозняками замок Галуэй, возвышавшийся над конюшней, где вместе с лошадьми разводили чистокровных ирландских волкодавов. Там он одну за другой произвел на свет трех дочерей. А девять лет спустя по случаю рождения долгожданного сына он с пьяных глаз загнал своего норовистого серого жеребца на каменную гряду, известную в тех краях как горы Скорби, и свалился оттуда на камни, успев, однако, торжествующе воскликнуть:

«Дело кончено!» — что было чистой правдой. К тому же кончено без посторонней помощи. Все графство, да что там, вся страна погрузилась в траур. Патрик О'Локлин был лучшим наездником своего времени, особенно когда выпьет. Жаль, что на этот раз он выпил слишком много.

И вышло так, что Дэв Локлин провел свое детство среди женщин и лошадей, ибо его матери удалось сделать то, чего никогда не удавалось отцу: завести первоклассный конный завод. Так Дэв с младых ногтей узнал, что делало их такими резвыми, такими своенравными, такими упорными. И постепенно перенимал богатые знания и сноровку у одних и глубокую любовь и понимание у других.

Его первые воспоминания связаны с огромной материнской кроватью под пологом. Он сидит за спиной у матери и смотрит, как она пьет горячий, черный, как грех, кофе с теплыми круассанами, а после курит длинную и тонкую испанскую сигару. Он помнит ароматы этой спальни: теплый, волнующий запах матери в просторной батистовой рубашке, благоухание ее черных, распущенных по плечам волос. Большая, мягкая, как подушка, грудь пахнет одеколоном и женским телом, а над всем этим витает аромат кофе и черного испанского табака.

Затем, сидя в огромной кровати, он наблюдал за тем, как мать одевается. Всегда на один манер, так как первая половина дня отводилась лошадям. Он с изумлением наблюдал, как с помощью тугого корсета мягкое большое тело матери становится телом амазонки с осиной талией в платье из черной саржи и башмаках со шпорами, как пышные черные волосы закручиваются в пучок и прячутся под плотным черным котелком, а вырез на белоснежной шее закалывается изумрудным трилистником, свадебным подарком мужа. Так он усвоил свой первый и очень важный урок: женщина не всегда выглядит такой, какова она на самом деле.

Этот урок был закреплен, когда сестры, потакавшие ему во всем, позволили ему глядеть, как они собираются на бал. И вновь он оказался свидетелем того, как заядлые лошадницы превращаются в ухоженных красавиц, обыкновенные девушки — в искушенных женщин: блестящие волосы гладко уложены, твердые груди, так непохожие на пышную материнскую грудь, слегка прикрыты атласом, длинные ноги в глянцевом нейлоне пристегнуты резинками к ажурным поясам, веснушчатые руки покрыты длинными белыми перчатками. Сестры преображались до неузнаваемости, но он-то знал, каковы они на самом деле. Поэтому он с самого начала не испытывал благоговейного трепета перед женщинами и не заблуждался на их счет. Он знал, какие они, и любил их за это, несмотря на все их выходки и причуды. А в ответ они любили его.

Слезы его сестер, оплакивающих утрату ухажера или случайную измену, сделали его нежнейшим из мужчин. Когда он достаточно повзрослел, он никому сознательно не причинял боли. Но это еще сильней привязывало к нему женщин, притянутых его всепроникающим сексуальным магнетизмом. Даже если любовная связь кончалась, бывшие влюбленные оставались друзьями.

И вышло так, что в любом уголке земли, куда бы ни забросила его работа, его всегда с распростертыми объятиями ждала женщина.

Его возлюбленные знали, что он обручен со своей профессией и влюблен не в какую-то одну женщину, а в секс вообще, но они также знали, что если он с ними, то все его время принадлежит им, и только им.

Так совершалась перегонка сырья в квинтэссенцию мужчины, одно присутствие которого опьяняло.

Дав рад был вернуться в Мальборо, а обитатели острова — счастливы его видеть. После длительного отсутствия приходилось наверстывать упущенное. Главное — разузнать побольше об Элизабет Шеридан. Он жадно прислушивался к тому, что говорили о ней другие. Она ворвалась сюда подобно метеору, и последовавший за этим взрыв произвел серьезные разрушения.

Словесный портрет, нарисованный Дейвидом и оживленный резкими штрихами Ньевес, обрастал все новыми подробностями: Харви похвалил ее способности и ум, Хелен с удивлением и благодарностью признала, что Элизабет сумела по достоинству оценить и полюбить Мальборо, Касс не терпелось заполучить задушевную подругу, уверенную в себе и напористую, как бульдозер, Матти боялась и ревновала.

Собрав все эти отзывы воедино, он получил портрет холодной, суровой, бесчувственной и практичной женщины с отличными мозгами, но без сердца. Которая не дает воли чувствам, относится ко всему довольно скептически, не выносит дураков и вообще готова терпеть лишь тех, кто не отнимает у нее много времени. Эта женщина не помнила первых пяти лет своей жизни и даже собственной матери. Она следовала девизу: «Быстрее всех шагает тот, кто идет в одиночку» — и безжалостно бросала тех, кто за ней не поспевал. Островитяне обрушили на Дэва свои обиды, свои восторги, похвалы и сожаления и даже свое недоумение, как в случае с Хелен, поэтому он приготовился увидеть амазонку в доспехах, гадая над тем, зачем ей понадобилось в них облачаться.

Он твердо помнил, что женщина не всегда кажется такой, какова она на самом деле.

Когда он увидел, как она выходит из моря, чутье подсказало ему, что она такая же, как все, что он застал ее врасплох, без лат и меча.

Шепот Ньевес: «Вот она…» — и собственное любопытство заставили его подойти поближе и убедиться в реальном существовании женщины с фотографии, присланной ему Дейвидом. Из этой субстанции были вытканы мечты его юности. Нечеловечески красивая. Не женщина, а изваяние. Откинутые назад тяжелые от воды золотые волосы, правильные классические черты лица, гладкий темно-синий купальник лишь подчеркивает великолепие пышного женского тела. Дейвид точно ее описал, подумал он. Нагнувшись, он протянул ей руку, она подняла голову, и их глаза встретились.

И вдруг — ошеломляющее падение в никуда, столкновение двух душ и шок, от которого перехватило дыхание. На какое-то мгновение в мире остались только они одни. Дэв погрузился в глубокие, как море, глаза и понял, что идет ко дну.

Неожиданно он снова оказался снаружи, как будто она обеими руками оттолкнула его, ее глаза сделались непроницаемыми, как и она сама. Словно захлопнулась дверь. Держа Элизабет за холодную руку, Дэв почти физически ощутил захлестнувшую ее волну страха, всепроникающего, как соленый запах моря, идущий от ее кожи. Выдернув руку, она торопливо обтерла ее о купальник, словно она запачкалась. И тут же у него на глазах избранный ею образ принял форму. Ему на ум пришло сравнение с голограммой: попробуй дотронуться до нее, и рука пройдет сквозь пустоту.

Она мастерски это проделала. Богатая практика.

Словно окружила себя невидимой прозрачной оболочкой, в которой ты видишь лишь собственное отражение, а изнутри за тобой внимательно следят. Не испытай он того, что было между ними несколько секунд назад, он ни за что бы не поверил, что такое бывает. Но он поверил. Не поверила она. Каждое ее слово, каждый жест опровергали случившееся. Этого не было, говорили ее глаза, ее тело. Поэтому забудем об этом. Странно, подумал он, почему она так себя ведет? Она заинтриговала его, эта монументальная лицемерка. Но почему она такая?

Своими глазами, которые он был не в силах от нее оторвать, он видел, как захлопывается каждый вход, затыкается каждое отверстие. Она даже не позволила ему видеть свой гнев. Она была вежлива, но безразлична. Не улыбалась в ответ на его улыбку. Пока они шли по пляжу, говорил он один. Она отвечала, если в этом была необходимость, но не больше.

Он чувствовал, как напряглась Ньевес, которую он держал за руку. Элизабет Шеридан шла чуть поодаль, тем самым исключая всякую возможность физического контакта. Она глядела прямо перед собой, ни разу не повернув головы, ни разу не встретившись с ним глазами.

Поразительно! — подумал он, сгорая от любопытства. Она не идет, а шествует с гордо поднятой головой.

Наверняка защитная реакция. Она вся ощетинилась…

Да, он задел ее за живое. Как и она его. Даже когда им пришлось карабкаться по крутой тропинке к дому, она не захотела опереться на его руку. Шла своим путем.

Да, подумал он, она всегда такая. Но от кого она обороняется? Женщина с ее лицом? Зачем ей это? Она, несомненно, привыкла к восторженной реакции мужчин. Но ведет себя так, словно это для нее не комплимент, а оскорбление. Странно. Очень странно. И она надела платье, точно ей неловко идти рядом с ним в купальнике. Может быть, из-за ее размеров? Она была чуть ниже его, слишком высокая для женщины, к тому же такие формы ценились лет шестьдесят назад. Во времена Эдуарда VII такими телами восхищались: пышная грудь, широкие бедра, длинные ноги. Дейвид назвал ее великолепной, и он был прав. Но она ведет себя так, словно она не красивая, а просто большая. Да, именно так.

Вдруг его осенило. Она не верит в собственную силу.

В мире, где властвуют мужчины, она обладает могучим оружием, но, видимо, об этом не догадывается. Множество женщин без колебаний пускали свою красоту в ход.

Она превратилась для них в источник власти или в средство к существованию. Однако Элизабет не только не пользовалась этим преимуществом, но, кажется, даже не подозревала о нем. Она предлагала другим подделку, выдавая ее за подлинник. Сдержанность стала ее второй натурой. Когда это случилось? После смерти матери? Сильное потрясение, как известно, способно вызвать потерю памяти. Для пострадавшего иногда это единственная возможность выжить. Значит, когда-то она была крайне, болезненно чувствительна. Похоже, что она трусиха. Харви сказал, что для нее все средства хороши, но только когда речь идет о вещах. Людей она и близко к себе не подпускает.

И самое главное — она совершенно не имела дела с мужчинами. Она понятия не имеет, как реагировать на случившееся. Ее искушенность обманчива. Она трусливо ею прикрывается. Тогда она боится и секса? Он убедился в этом, когда играл на гитаре. Она откликалась на каждый звук, вибрация гитары была вибрацией ее плоти. И когда она пулей выскочила из комнаты, хотя никогда не позволяла себе резких выходок, он догадался, что это из-за него. Он поймал ее горящий, полный ненависти взгляд, который она в него метнула.

Той ночью он долго думал о ней, не мог уснуть.

Мысль о ней прокручивалась в его голове, словно катушка пленки, он перематывал назад каждый ее взгляд, каждый жест, временами задерживая кадр, чтобы вглядеться в ее лицо, вслушаться в ее голос. Когда часы пробили четыре, он принял решение: он должен ей помочь.

Это решение нельзя было назвать сознательным. Просто у него не было другого выбора. Тогда он отправился к Луису Бастедо.

Когда все пошли в кино, он зашел на пирс заказать новый раструб, а затем направился в больницу. Луис долго тряс ему руку, хлопал по плечу.

— Наконец-то пожаловал, старый греховодник! Давай-ка раздавим бутылочку вина и всласть поболтаем.

Они были старыми друзьями. Когда семнадцать лет назад Луис впервые появился на острове, они сразу друг другу понравились. Последние несколько лет они не виделись, но переписывались и как-то раз даже встречались в Нью-Йорке, куда Луис приезжал на медицинский семинар. Теперь им было вдвоем легко, словно они никогда не расставались.

— Боюсь, я оторвал тебя от работы, — сказал Дэв.

— Да меня не от чего отрывать… у здешних жителей завидное здоровье. Я полностью в твоем распоряжении.

Скажи-ка, как идут дела в кинобизнесе?

У Луиса тоже была доля в двух последних фильмах Дэва, но, кроме финансовых вопросов, его живо интересовал сам процесс производства фильмов. Поэтому какое-то время они говорили о кино.

— Кто знает, — произнес Луис, подливая вина в стаканы, — быть может, теперь, когда старый лис в могиле, наши дела поправятся. Оттуда он не сможет нам вредить.

— Ты слышал что-нибудь о его наследнице?

Луис усмехнулся.

— Все только о ней и говорят.

— Ты с ней встречался?

— Один раз, — карие глаза блеснули. — Потрясающая женщина…

— Вот о ней-то я и хотел с тобой поговорить.

— Как, уже? — Луис завистливо вздохнул.

— Мне нужен совет профессионала. Похоже, у нее какие-то эмоциональные нарушения.

Луис был само внимание.

— Я хочу изложить тебе свою версию.

— Это тебя волнует? — Луис усмехнулся.

— Боюсь, что да, — голос Дэва звучал серьезно.

Луис нахмурился. Дэв и вправду не шутил.

— Я знаю, ты не психиатр, но я также знаю, что ты много читаешь по всем областям медицины. Мне хотелось бы услышать мнение специалиста.

— О чем?

— О ее психическом состоянии.

— Мне она показалась абсолютно нормальной.

— Но дело в том, что в самой ее нормальности есть что-то ненормальное.

— Знаешь, есть поговорка: «Ключи от изолятора в руках у самих безумцев».

— Это как раз про нее. Только изолятор устроила она сама.

Он кратко изложил Луису, что произошло с того момента, как она вышла из воды.

— Возможно, тебе не приходилось с этим сталкиваться, но некоторым женщинам противна даже мысль о сексе.

— Но ведь на то всегда есть причина, не так ли?

— Гм… и что за причина у нее, по-твоему?

— Я думаю, причину следует искать в первых пяти годах ее жизни. Она абсолютно ничего не помнит не только о них, но даже о своей матери. Она призналась в этом Харви. Ни одного воспоминания. Ни малейшего представления о том, что было до того, как она очутилась в приюте. Скорей всего вследствие сильнейшего шока, как ты думаешь?

— Все возможно. — Луис надел очки. — Пять лет — опасный возраст.

— Может ли подобный шок повлечь за собой изменение психики?

Луис кивнул.

— Такие случаи известны.

— По-моему, именно это с ней и произошло.

Луис достал трубку и принялся набивать ее — признак того, что он глубоко задумался.

— Вот откуда эта неестественная сдержанность, отсутствие эмоций, стремление жить головой, а не…

— Тобой? — глаза Луиса заблестели.

— Ну хорошо, мной. Нас бросило друг к другу, Луис. У меня было много женщин, но ничего подобного со мной не случалось. Никогда.

— И она сразу испугалась?

— Смертельно. — Дэв перегнулся через стол. — Не столько меня, сколько себя.

— Известно, что у детей, потерявших мать в том возрасте, когда они еще не в состоянии объяснить ее смерть, последствия перенесенной душевной травмы могут оказаться весьма серьезными. У них развивается стойкое чувство беззащитности, неуверенности в себе, которое, в свою очередь, приводит к излишней самозащите, переходящей иногда в настоящую манию.

— Это на нее похоже, — сказал Дэв.

— Возможно, именно поэтому она восприняла то, что произошло между вами, как угрозу. Подобные люди, как правило, считают, что окружены враждебностью и непониманием. Вот почему они все время начеку…

— Это уж точно про нее, — подтвердил Дэв.

— Классический случай, — сочувственно произнес Луис.

— Чего?

— Депривации. В самом уязвимом возрасте она лишилась матери, возможно, единственного существа, которое она любила. Это подавило все ее эмоциональные реакции, так как они причиняли только боль и страдание. Такова мотивация эмоциональной ущербности у людей, к которым она, судя по всему, принадлежит. Но это лишь мои предположения. Чтобы утверждать что-либо наверняка, необходимо ее увидеть и с ней побеседовать.

— Она никогда не согласится на это. Я же говорил, у нее нет ни малейшего подозрения, что с ней не все в порядке.

— Тогда она нуждается в помощи.

— Так помоги ей.

— Я не в силах ей помочь. Но я могу направить ее к тому, кто поможет.

— Луис, ты тонко чувствуешь людей, ты прирожденный психиатр.

— Но у меня нет специальной подготовки. И я могу повредить не только ей. Я не имею права рисковать своей работой и репутацией больницы.

— Тогда рискну я.

Луис молча глядел на Дэва.

— Она и в самом деле задела тебя за живое.

— Я же сказал тебе, нас бросило друг к другу.

Луис снова вздохнул.

— Ну, хорошо, если это случилось с тобой впервые, мы вправе предположить, что с ней такого никогда не было.

— По всей вероятности, так.

Луис почесал за ухом черенком трубки.

— Сложный случай.

— Поэтому я и пришел к тебе.

— Ты в самом деле хочешь ей помочь?

— Конечно. Растопить ее, если можно так выразиться.

Улыбка Луиса была теплой, но к ней примешивалась зависть.

— По-моему, ты всегда добивался своего.

— По-моему, тоже. Мне повезло, во мне есть то, что нравится женщинам. Это меня и раззадорило. Я знаю, ей хочется того же, что и мне. Но она противится своей природе. В сердцевине айсберга прячется женщина, Луис. Я убежден. Я сразу же это почувствовал… Она не то, что о себе думает. Но как мне ей это доказать? Она абсолютно закрыта… Я должен прорваться к ней сквозь все преграды. Я должен это сделать.

Ну и ну, думал Луис, изумляясь. Он часто наблюдал, как его друг одерживал блестящие победы на любовном поприще, но Дэв всегда любил женщин, а не одну женщину. До сегодняшнего дня. А она, должно быть, и в самом деле со сдвигом. Наверное, поэтому он так и загорелся. У Дэва было столько любовниц, что вызвать в нем интерес могла лишь необыкновенная женщина. Что, впрочем, вполне справедливо, подумал Луис. Несмотря на бьющую через край мужественность, Дэв Локлин не был просто жеребцом: он обладал чутким сердцем, и источник его нежности никогда не иссякал, сколько бы он ни уделял из него страждущим.

Душа всегда интересовала его не меньше тела. Луис иногда изумлялся, как мастерски его друг применял сексуальную терапию, хотя никогда этому не учился!

Он неуверенно сказал:

— Что ж, желаю успеха. Кажется, ты зашел так далеко, что отступать уже поздно.

— Я знаю. Но я хотел спросить, как мне себя вести?

Луис задумался.

— Тебе уже удалось установить с ней контакт. Остается лишь его поддерживать… Говорить с ней, наблюдать, стараться ее понять, как она относится к разным вещам, какова ее жизненная позиция. Ты рассказал мне то, что узнал от других. Составь свое собственное мнение, и если тебя что-нибудь встревожит, обратись ко мне. А я свяжусь со знакомым психоаналитиком из Майами. Но, ради Бога, будь осторожен… у этой девушки и так имеются отклонения. Не оказывай жесткого нажима, но в то же время не ослабляй мягкого давления… которое она уже почувствовала. — В карих глазах Луиса промелькнула тревога. — И если тебе понадобится моя помощь…

— Благодарю, наверняка понадобится, — откровенно признался Дэв.

— Очень красивая женщина, — произнес Луис отсутствующим тоном.

— Потрясающе красивая! Но, клянусь, сама она так не думает. Но в то же время пользуется своей красотой… Дейвид ходит вокруг нее кругами.

Луис вздохнул:

— Ах, Дейвид… Но он ей совершенно не нужен. Вероятно, она держит его при себе, чтобы отвадить других ухажеров.

— В том-то и дело! Такая красота пропадает напрасно! Она не живет, Луис, а существует, и не знает ничего лучшего. По-моему, ад — это жизнь без жизни.

— Вот почему я умоляю тебя соблюдать осторожность. Тебе известно, как ведут себя люди, загнанные в угол. Тихий голос и нежная улыбка. Не напирай на нее, но всегда будь рядом… если тебе понятно, о чем я говорю, — прибавил он неуверенно, хотя Дэв его прекрасно понял. Все, что ему приходилось делать, когда речь шла о женщинах, так это просто быть рядом.

— Теперь мне все ясно, — голос Дэва звучал гораздо бодрее. — Начну сегодня же вечером. Она собирается вместе со всеми в Бижу. Попробую остаться с ней наедине.


Он честно пытался следовать советам Луиса. Заговорить с ней и заставить ее разговориться. Но едва он ее увидел, его словно пронзило током, и по тому, как расширились ее зрачки, он понял: она чувствует то же самое. А когда она оказалась с ним в машине, у него все разом вылетело из головы. Он вдыхал ее запах, угадывал под мягким шифоном платья изгибы ее тела, видел, как часто поднимается и опускается ее великолепная грудь, как обрамляют лицо густые и мягкие, словно шелк, волосы. Желание обнять Элизабет было таким острым, что он, вцепившись в руль, с трудом вел машину. Он был уверен, что своей поспешностью он лишь испортит дело. Маятник мог качнуться в любую сторону, и он себе никогда бы не простил, если б он качнулся не туда. То есть от него, а не к нему.

Однако напряжение достигло такого накала, что, когда его рука скользнула по ее груди, критическая масса взорвалась. Ситуация мгновенно вышла из-под контроля. Единственное, о чем он думал, когда мог думать вообще, так это о том, что оказался прав. Она подавляла себя. Он выпустил на волю ураган чувств.

Врожденное знание освободилось от пут, дремлющий инстинкт проснулся. Ее тело сказало все. В его недрах, под спудом бушевал неукротимый огонь, и, вырвавшись наружу, он опалил Дэва, иссушил до дна. И положил ему на сердце печать — на всю жизнь.

Он проклинал себя. Он должен был знать, что, когда огонь погаснет, останется одна зола да привкус гари во рту. Она пришла в ужас не только от того, что случилось, но и от того, что это случилось вообще. Но он сделал все возможное. И после, думая о том, что было между ними, не в силах думать ни о чем другом, он утешал себя тем, что все-таки оказался прав. Она была не тем, что думала. Но она оказалась и не такой, как думал он. Он мог с этим справиться. Вопрос был в том, справится ли она.


Весь следующий день на «Пинте» между ними шла молчаливая борьба. Она не хотела признать его силу и подчиниться ему, и это вконец ее измотало. К исходу дня ее глаза заволокло усталостью и отчаянием. Это было ему на руку. Когда она уснула, он решил не упускать случая поговорить с ней наедине. Но сам он был в отчаянии. То, что произошло между ними, больно ее ранило. Она дрогнула, но не сломалась. Не было ни слез, ни истерик, ни бурных обвинений. Ее лицо побледнело, под глазами легли синяки, но она не отступала. И тогда он понял, что любит ее. Кто-то однажды сказал, что любовь — это одержимость одного человека другим. Он был одержим. Он понял, что спасет эту женщину от нее самой, даже потеряв себя. Хотя он и так уже пропал.

Потерял себя. Ради нее.

Глава 11

Элизабет Шеридан в ужасе бежала от Дэва Локлина. Только оказавшись в своей комнате и заперев дверь, словно это могло спасти ее, она принялась перебирать в уме его слова, пытаясь обнаружить в них ошибку. Безуспешно. Каждое его слово дышало здравым смыслом, которого она всегда придерживалась. Собственный разум вынудил ее признать справедливость сказанного.

В отчаянии она пыталась укрыться в темноте, лежащей за пределами сознательной памяти: вот она лежит на чужой кровати, в чужом доме, где пахнет мастикой и вареной капустой, испуганная, потерянная, одинокая. Но это ничего не давало. Единственным ключом может служить ее страх перед кладбищами, о котором Дэв ничего не знал. Этот панический страх оттуда, из ее детства, о котором она ничего не помнит. И вдруг она с отчаянием поняла, почему, пробыв на острове почти месяц, она не побывала на могиле своего отца. Не потому, что не думала, не могла думать о нем как о своем отце. А потому что боялась.

Она похолодела. Значит, он был прав. Она все время притворялась. Цеплялась за логику и разум не потому, что презирала неумеренные чувства, а просто потому, что пряталась от этих чувств.

Потрясенная, она вглядывалась в ту Элизабет Шеридан, которую всегда старалась подавить. Которую Дэв Локлин выпустил на волю прошлой ночью. От которой она в ужасе бежала. Элизабет, которая умела чувствовать глубоко, страстно, мучительно. Нет, она совсем не такая, как думала. Та женщина не совершила бы того, что сделала она. Не упивалась бы тем, что она всегда считала излишним. Ненужным. Опасным.

Вот почему она обратилась в бегство. Ее гнал старый подсознательный страх. Отступление — высшая доблесть. Значит, она трусиха? Предпочитает мертвую холодность живому чувству. «Боже мой, — подумала она, обхватив себя руками, не в силах сдержать дрожи. — Боже мой!..»

Она сидела скорчившись на развалинах собственной жизни, изредка вздрагивая от боли, причиненной ее осколками. И вдруг услыхала, как кто-то колотит в дверь.

— Элизабет Открой же наконец!

Это Касс.

— Мне нужно кое-что тебе сказать. — Дверная ручка задергалась. — Я знаю, что ты здесь.

— Уходи, — глухо сказала Элизабет.

— Это очень важно… пожалуйста, открой. Элизабет! — Голос Касс звучал пронзительно, настойчиво.

Дверь затряслась, дверная ручка заходила ходуном. — Это очень важно, — умоляюще произнесла Касс. — Дан вернулся из Лондона.

Элизабет подняла голову. Из Лондона?

Едва она повернула ключ в замке, Касс ворвалась в комнату.

— Наконец-то!

— В чем дело? С чего ты взяла, что это важно?

— Дан сам так сказал. Он что-то замышляет… выглядит так, словно проглотил клетку с канарейками! Он говорит, что должен сообщить нам потрясающую новость, и в первую очередь — тебе!

— Что именно? — Элизабет нахмурилась.

— Он скажет нам, когда все соберутся внизу… все до единого! Он изнывает от нетерпения. Похоже, нас ждет неприятный сюрприз, — Касс сделала многозначительную паузу. — По-моему, он рылся в грязном белье там, в Лондоне, — выпалила она.

Элизабет не двигалась. Выглядела она ужасно. Что же произошло в домике на пляже? Но это подождет.

Она инстинктивно почувствовала: то, что собирается сказать Дан, не терпит отлагательств.

— Пошли!

Все собрались в белой гостиной. Хелен в облаке зеленоватых кружев выглядела удивленной и не слишком довольной. Харви, как всегда, был рядом с ней. Матти, приглаживая волосы, неодобрительно взирала на свое отражение, а Дейвид хмуро глядел на изысканно одетого, сияющего от удовольствия Дана. Не было одной Ньевес. Дэв ночевал в домике на пляже. Пусть там и остается, подумала Касс.

— А вот и сама хозяйка, — расплылся в улыбке Дан, заметив Элизабет. — Теперь можно начинать.

Касс пристально разглядывала его элегантные, ручной работы туфли.

Он ухмыльнулся.

— Располагайтесь поудобнее. Мне кажется, вам лучше выслушать эту новость сидя.

Он церемонно придвинул стул Хелен, которая неуверенно произнесла:

— Не понимаю, зачем тебе понадобилось среди ночи поднимать нас с постели.

— Это я и собираюсь вам сообщить.

— Что именно? — потребовала объяснений Касс.

— Кое-что о прошлом!

— Чьем?

Дан повернулся к Элизабет, в его глазах светилось дьявольское торжество.

— Разумеется, ее!

— Так вот почему ты так поспешно уехал! — воскликнула Касс. Свет наконец пролился и на это темное пятно. — И Марджери с тобой?

— О, она давно в Венеции… Не может расстаться со своим венецианским красавчиком, особенно после того, как он снюхался с Барбарой… как там ее… Да вы ее знаете, с королевой косметики. Марджери пулей туда помчалась. Но я и без нее прекрасно справился. Ричард всегда нас учил: никогда ни с кем не делись, делай все для себя.

— И что же тебе удалось сделать? — подозрительно спросил Харви.

— Как что? Разгадать головоломку! — Беглый взгляд на их лица убедил Дана в том, что каждый из них ломает голову над своей.

Он рассмеялся.

— О, это так приятно… держать вас в напряжении. — Он посмотрел на Элизабет. — Интересно, что вы сейчас чувствуете?

— Ты всех нас измучил, — взорвалась Касс. — Переходи к делу.

— Терпение и еще раз терпение, — он подвинул к себе стул и удобно на нем расположился, не забыв поддернуть штанины брюк.

— Итак, как вы слышали, я был в Лондоне. Решил провести там расследование. Всем известно, что мне не понравилось завещание Ричарда. И чем больше я о нем думал, тем меньше оно мне нравилось. В нем было столько неясностей. Вот я и решил кое-что выяснить.

— Например? — спросила Касс.

— Будучи в Лондоне, — продолжал невозмутимо Дан, не обращая на Касс ни малейшего внимания, — я по счастливейшей случайности встретился с Фредди Темпестом. Ты помнишь Фредди, Хелен? Сына Лайонела Темпеста?

— Конечно, — послушно кивнула головой Хелен. — Но какое отношение?..

— Сейчас объясню. Позволь мне насладиться своим успехом. Это все, что мне осталось. — Он бросил острый, как бритва, взгляд на Элизабет. Та сидела очень прямо, с каменным лицом.

— Так вот, Фредди пригласил меня в Темпест-Тауэрз на уик-энд. То был удивительный уик-энд, хотя и несколько печальный. Вы и представить себе не можете, как стеснены в средствах наши английские родственники. Два налога на наследство один за другим! Они вынуждены распродавать кое-что из обстановки, и когда я там был, пришел человек от «Сотбис» оценить несколько картин… и, между прочим, великолепного Каро. И среди этих картин, — он поднялся, подошел к одному из диванов, наклонился и взял в руки плоский пакет в коричневой оберточной бумаге, — было это маленькое сокровище.

С большой предосторожностью он развязал узлы, свернул бечевку, бережно снял бумагу и извлек небольшой, около полуметра, портрет в золоченой рамке.

Затем прислонил его к стоящей на маленьком столике лампе и выдвинул вместе со столиком вперед для всеобщего обозрения.

— Вот! — восхищенно воскликнул он, отступив назад. — Разве не прелесть?

Все повернули головы, а Дейвид в качестве эксперта по искусству подошел к портрету и с видом знатока над ним склонился.

— Да это же Хелен! — воскликнул он.

— Возьми его в руки, — предложил Дан, — и рассмотри получше.

Взяв портрет, Дейвид поднес его к свету.

— Неплохо… тонкая работа… детали четко выписаны… я вообще люблю темперу… — Склонившись над портретом еще ниже, он изумленно воскликнул:

— Р.Т.! Но уж никак не Ричард Темпест?

— Нет, не Ричард Темпест, — подтвердил Дан. — А Руперт Темпест… английский кузен. — Он повернулся к Хелен, которая дрожащими руками пыталась надеть очки. — Ты помнишь Руперта, Хелен? Ты ведь прекрасно его знала, правда?

Дейвид протянул ей портрет. Она взяла его, недоуменно принялась разглядывать. Она сидит на свисающих с толстой еловой ветви качелях, юная, залитая солнечным светом. Качели взмывают вверх, ее волосы и платье развеваются по ветру, голова откинута назад, веселые глаза широко раскрыты, рот смеется, руки крепко сжимают толстую веревку. На ней нарядное шелковое платье, и вся она полна жизни — такой ее никто никогда не видел. И счастлива.

— Портрет нарисован в имении Темпестов весной 1946 года. Тогдашним сыном и наследником Темпест-Тауэрз со всеми долгами в придачу. Его полное имя Руперт Дайсарт-Иннз-Темпест, виконт Дайсарт… твой Руперт, Хелен… тот, с которым ты была помолвлена.

Хелен так резко вскочила, что склонившийся над ней Харви едва успел отпрянуть. С тревогой заглянув ей в лицо, он увидал, что оно стало пепельно-серым.

— Видишь кольцо? — Дан услужливо указал на руку, сжимавшую веревку. — Это его подарок. Прелестная сентиментальная вещица. Разумеется, викторианская. В то время любили разные послания. И кольцо тоже содержит послание. На портрете не видать всех камней, но я назову их: малахит, изумруд, лазурит, аметист, яшма. Прекрасные камни. Остается только взять первые буквы из каждого названия и поставить их рядом. Раз, два, три! Что получилось? Слово «МИЛАЯ».

Ну разве не прелесть?

Когда он повернулся к Элизабет, его улыбка стала просто ослепительной.

— Но вам это и без меня известно. У вас ведь есть такое же кольцо. В самом деле, точно такое же. Странное совпадение, не так ли? — Он обвел взглядом ошеломленные лица. — Две женщины из одной и той же семьи, живущие в тысячах миль друг от друга, имеют одинаковые кольца… удивительное совпадение. Впрочем, у Хелен кольца больше нет, верно, Хелен? Быть может, ты его потеряла? Или отдала кому-нибудь? Ведь ты не могла вернуть кольцо тому, кто его подарил, потому что его убили. Как грустно! Кольцо — это все, что от него осталось.

Спина у Касс похолодела от дурных предчувствий.

— К чему ты клонишь?

— Терпение, терпение… Позволь мне насладиться своим триумфом. Я много для этого потрудился. Вот Хелен понимает, к чему я клоню. Правда, Хелен?

Его слова разили, как кинжал. Но Хелен не чувствовала боли. Она ничего не чувствовала.

Все взгляды устремились на нее, но она, не отрываясь, глядела на портрет.

— Ну конечно же, понимает, — довольно промурлыкал Дан, — она узнала эту дверь в прошлое. И если вы потерпите еще немного, я проведу вас сквозь нее. — Он снова торжествующе засмеялся. — Как Алису в Зазеркалье. Но сначала… — Он повернулся к Элизабет, которая, слегка нахмурясь, глядела на Хелен. — Могу я попросить вас принести сюда ваше кольцо?

— Зачем?

— Потому что это важная, быть может, самая важная часть головоломки, главные фрагменты которой Ричард намеренно спрятал. А я их нашел. — Его голос зазвучал резко, почти повелительно:

— Кольцо, пожалуйста.

Дерзко улыбаясь, он выдержал ее взгляд, с трудом подавляя клокотавшую в нем ярость. Элизабет молча поднялась и вышла.

— Какое отношение имеет кольцо Элизабет к кольцу Хелен? — застенчиво спросил Харви.

— Самое прямое, — отрезал Дан. Харви смущенно замолчал, его все больше тревожило состояние Хелен, да он и сам был не на шутку взволнован. Хелен была помолвлена! Он ничего не знал об этом. Почему она ему не сказала? В его взгляде сквозила обида, но Хелен ее не замечала. Она не видела ничего, только себя на портрете — счастливую, молодую. Взгляд ее остановился, поза стала напряженной. В ее глазах стояло что-то такое., казалось, из ее груди вот-вот вырвется крик.

— Откуда тебе известно, что у Элизабет есть такое же кольцо? — грозно спросила Касс.

Дан пожал плечами.

— Я взял себе за правило знать своих врагов. Еще один урок Ричарда.

— Так вот почему ты все это затеял! Ты с самого начала относился к ней враждебно!

— Я относился к ней в точности так, как этого хотел Ричард, — быстро отпарировал Дан. — В отличие от тебя я не собираюсь перед ней пресмыкаться…

Касс вспыхнула, хотела возразить, но в комнату вошла Элизабет в сопровождении сонной Ньевес.

— Что происходит? — спросила она, ища глазами Дэва. Увидев, что его нет, она нахмурилась.

— Мы просто развлекаемся, — язвительно ответил Дан. — Присоединяйся к нам. — Он повернулся к Элизабет. — Кольцо!

Он протянул руку ладонью вверх, но она не пошевелилась. Дан молча опустил руку.

— Хорошо, тогда покажите остальным… но покажите! — его голос стал пронзительным.

Касс протянула руку.

— Верно, давайте посмотрим.

Она улыбнулась Элизабет, но та, не ответив на улыбку, опустила кольцо в ладонь Касс.

— Назови камни, — потребовал Дан.

Касс медленно начала перечислять вправленные в золото камни.

— Малахит, изумруд, лазурит, алмаз, яшма. — Затем пожала плечами. — Это ничего не доказывает.

Если кольцо викторианское, таких могли быть дюжины…

— Взгляни на внутреннюю сторону кольца. Прочти, что там написано.

Метнув на Дана полный ненависти взгляд, Касс подчинилась.

— Инициалы Х и Р и дата… 1946, — голос Касс осекся. Медленно, словно боясь чего-то, она подняла глаза на Элизабет — ее лицо походило на гипсовую маску.

— Откуда у вас это кольцо? — вкрадчиво спросил Дан.

— Его дала мне ми ее Келлер, — голос Элизабет был таким же бесцветным, как ее лицо.

— Когда?

— Когда я покинула приют.

— Почему?

Пауза. Все напряженно ждали. Элизабет нерешительно произнесла:

— Она сказала, что кольцо принадлежало моей матери.

Настала мертвая тишина. Затем Дан взял кольцо с безжизненной руки Касс и, держа его между большим и указательным пальцами, приблизился к недвижной, словно изваяние, Хелен.

— Помнишь это кольцо, Хелен? Ты получила его по случаю помолвки. На внутренней стороне твои инициалы…

Хелен съежилась, ее испуганные глаза были широко раскрыты, губы дрожали. Она заслонила лицо рукой, словно защищаясь от удара.

— Нет, — хрипло произнесла она. — Нет…

— Да! Это твое кольцо. Подарок Руперта Темпеста.

Это же кольцо дала Элизабет наставница приюта Хенриетты Филдинг, сказав, что оно принадлежало ее матери!

— Нет! — из груди Хелен вырвался мучительный стон. — Нет… этого не может быть… Они сказали мне, что я все выдумала… сказали, что я сошла с ума, — ее голос сорвался, и она зажала себе рот обеими руками, словно боясь, что слова вырвутся наружу.

— Но я-то ведь не сумасшедший и Элизабет тоже.

Кольцо было твоим. Теперь оно принадлежит Элизабет… — Его голос стал мягким и вкрадчивым. — И теперь нам известно, почему.

— Нет! Нет! — закричала Хелен, вскочив с места.

Она покачнулась. Харви быстро протянул руку, чтобы поддержать ее, но она оттолкнула его. В ее широко открытых глазах застыл ужас, голова дергалась. — Это не правда… Я все придумала… никакого ребенка не было… это плод моего воображения.

— Но ребенок был, — голос Дана не отпускал, опутывал ее. — Ребенок от Руперта Темпеста, маленькая девочка, помнишь? Но теперь она стала взрослой. Вот она, Хелен, твоя дочь, совсем большая — и зовут ее Элизабет Шеридан!

Касс почувствовала, как по ее спине поползли мурашки. Хелен оцепенела. Она стояла, прижав руки к груди, впившись взглядом в Элизабет, а та расширенными, недоверчивыми глазами глядела на нее.

— Она похожа не на Ричарда, а на тебя! — патетически воскликнул Дан, выкинув вперед руку, все больше вживаясь в свою роль. — Взгляните на портрет! — Все присутствующие послушно повернули головы, только Хелен и Элизабет не отрывали друг от друга глаз. — Вылитая Элизабет! Ричард ввел нас в заблуждение, заставив думать, что Элизабет похожа на него… ведь вы брат и сестра, а все Темпесты имеют фамильное сходство. Он хотел одурачить нас, разве вы не понимаете? Она не дочь Ричарда. И он прекрасно это знал. Она твоя дочь, Хелен. Твоя малютка… Та самая, про которую говорили, что это плод твоего воображения… она настоящая, Хелен! Твоя плоть и кровь! — Он схватил совершенно растерявшуюся Элизабет за руку и потянул вперед так резко, что Касс вскочила со стула. Дан подтащил Элизабет вплотную к Хелен, но та по-прежнему не двигалась. Тогда Дан взял руку Хелен и, не особо церемонясь, положил ее на щеку Элизабет. — Ты чувствуешь, Хелен? Посмотри на нее! Твое лицо! Твое дитя!

Твоя дочь!

— Сейчас же прекратите! — Харви бросился вперед, но застыл на полпути, услышав жуткий, леденящий душу вопль Хелен:

— Нет… нет!

Хелен раскачивалась из стороны в сторону, лицо ее исказилось.

— Моя малютка… они отняли ее, я не могла ее найти. Я искала повсюду, но мне сказали, что я все придумала…

Харви приблизился к Хелен, протянул к ней руки.

— Хелен… любовь моя. — Его лицо побледнело, голос был полон боли.

Она медленно повернулась к нему. Устремила на него пустые, странно блестевшие глаза. Но она не видела его, не видела ничего вокруг.

— Помоги мне найти мою дочурку, — произнесла она странным, словно стеклянным голосом. — Ты ведь не откажешь мне, правда? — Она улыбнулась, казалось, она узнает его. — Ты поможешь… ведь ты меня любишь, — произнесла она жестокие в своем неведении слова.

— Да, — Харви старался говорить спокойно. — Я помогу тебе.

— Я знаю, ты поможешь… — ее губы растянулись в улыбке, которая зияла, словно рана, на ее лице. И вдруг улыбка исчезла, а Хелен, как подкошенная, упала на пол.

Гостиная мгновенно превратилась в сущий ад. Касс, вцепившись в Дана, принялась молотить его руками и ногами.

— Выродок! — визжала она. — Садист! Сукин сын!

Жадный, самовлюбленный ублюдок… — От ярости у нее перехватило дыхание, но она продолжала наносить удары, пока Дан не схватил ее за кисти обеих рук.

Харви со страдальческим лицом стоял на коленях возле Хелен, прижав ее голову к своей груди, а Матти пыталась оттащить Касс от Дана.

Дейвид, отстранив Харви, взял Хелен на руки и бережно опустил на ближайший диван.

Элизабет словно приросла к месту. Люди сновали вокруг, натыкались на нее, но она не шевелилась.

Испуганная Ньевес бросилась к телефону.

— Дав? О, Дав… приходи, пожалуйста, скорей… все так ужасно… тетя Хелен… — ее голос дрогнул. Выслушав ответ, она кивнула, благодарно выдохнула «спасибо!» и повесила трубку.

Все бестолково суетились возле бледной недвижной Хелен. Одна Матти заметила, что с Элизабет что-то не так. Быстро придвинув стул, она слегка подтолкнула к нему Элизабет, и та, безвольно рухнув на сиденье, опять застыла. Матти ринулась к дивану, где с пустыми, широко открытыми глазами лежала Хелен.

— Ей не хватает воздуха! — крикнула она раздраженно, расталкивая всех и склоняясь над Хелен, которая казалась восковой куклой. — Боже! Она совсем как деревянная! Скорей звоните Луису Бастедо.

На этот раз к телефону бросился Дейвид.

— Ну что, теперь доволен? — набросилась на Дана Касс.

— Я буду доволен лишь тогда, когда получу то, что мне причитается. Мне, а не ей! — резким кивком головы он указал на Элизабет, и только тогда Касс заметила характерную для шока скованность. Бросившись к Элизабет, она взяла ее руки в свои. Они были холодны как лед. Подняв искаженное гневом лицо, она прошипела:

— Ублюдок!

— Ублюдок не я, а она — и не Ричарда Темпеста, а Хелен! Теперь это ясно. Завещание не имеет силы! Но если тебе этого мало, я приведу новые доказательства.

Что-то в его голосе заставило всех, кто столпился вокруг дивана, повернуть к нему головы.

— Помнишь, как Элизабет сказала, что кольцо дала ей некая Мэрион Келлер, наставница приюта? Так вот, особа по имени Мэрион Келлер была нанята в 1946 году компаньонкой и сиделкой к Хелен Темнеет. Более того, она сопровождала Хелен в Европу. Напряги-ка свою память, Касс… Помнишь ее? Высокая, строгая, энергичная.

Лицо Касс покраснело, затем сделалось бледным.

— О Боже, — прошептала она.

— Вспомнила!

Харви недоверчиво глядел на Касс.

— Это правда?

Касс, прикусив губу, утвердительно кивнула.

— Так, значит, это правда, — довольно сказала Матти.

— Конечно, правда! — огрызнулся Дан. — Не слишком приятная… Но правда часто бывает такой, особенно правда Ричарда Темпеста. И я хлебал ее ложками со всеми грязными уроками, которые он мне преподал: никогда не помогай подняться тому, кто оказался внизу, не то тебе опять придется сталкивать его вниз; лги всем и каждому, но не самому себе; никого не жалей, это дорого тебе обойдется; бери сразу, а не жди, иначе ничего не дождешься. Я исповедовал его веру, потому что он всегда мне обещал, что в один прекрасный день я войду в его Царствие Небесное, то есть туда, где хранились все его денежки! Но он оставил меня за воротами! Она одна, — он снова злобно покосился на Элизабет, — была допущена в рай. Мне оставалось только взорвать ворота. Теперь я заберу, что мне принадлежит по праву, и плевать на ваши оскорбленные чувства!

— Сегодня ты убил все наши чувства к тебе! — отрезала Касс.

— Это меня ничуть не волнует, — равнодушно заметил Дан. — Меня волнуют только деньги.

— Откуда тебе известно про Мэрион Келлер? — вмешался Харви.

— Я отыскал свидетельницу событий. Самую что ни на есть надежную. Верную служанку Темпестов. Вы же знаете этих англичан: содержат старых слуг за свой счет где-нибудь поблизости от имения. Так вот, поблизости от Темпест-Таузрз живет старушонка по имени Нэнни Бейнз, ей восемьдесят семь, но бойка, словно эльф, и с потрясающей памятью! Она была нянькой мистера Руперта и души в нем не чаяла. Она была так рада поговорить о нем, вспомнить, как он и мисс Хелен безумно влюбились друг в друга. Любовь — это райское блаженство, сказала она. И все были счастливы, особенно старая графиня — уже тогда наша английская ветвь нуждалась в деньгах. Единственный, кто не испытывал восторга по этому поводу, так это брат мисс Хелен Ричард. И он категорически запретил ей выходить замуж.

«Мисс Хелен, — сказал он, я цитирую, — не создана для брака». Она, как он дал им понять — здесь я снова цитирую, — «не совсем в своем уме». И наконец он сказал, что, если бы не он, ее бы заперли в сумасшедший дом!

Настала напряженная тишина.

— Вот почему ей наняли сиделку-компаньонку.

А попросту говоря, санитарку! Но мистер Руперт не мог с этим смириться. Не мог расстаться со своей прекрасной, нежной Хелен. Поэтому они сбежали, как сказала Нэнни Бейнз, с согласия и благословения Мэрион Келлер. Они ускользнули под покровом ночи, и мистер Ричард чуть не лопнул от злости. Он учинил такой скандал старой графине, что та слегла в постель, а он бросился в погоню. Через неделю мистер Руперт вернулся. Один.

Очень грустный. Очень несчастный. Сказал, что Ричард увез Хелен, а самому ему пора возвращаться в свой полк. Он отправился в Германию, где и нашел свою смерть на каких-то маневрах. Ужас и мрак! Все сладкие мечты о денежках растаяли, как дым! Графиня в отчаянии, дружеские связи между двумя ветвями разорваны, сын и наследник в могиле, словом, катастрофа. Для Темпест-Тауэрз настали черные дни. Нэнни Бейнз прекрасно это помнит.

— Откуда ты взял, что они не были женаты? — спросил Харви, все еще не теряя надежды.

— Потому что так мне сказала Нэнни Бейнз, а Руперт сказал ей. В Англии не побежишь в первому же судье, как в Америке. Нужно иметь особое разрешение, и оформление бумаг требует много времени. К тому же, если ты виконт Дайсарт, а твоя невеста мисс Хелен Темпест, формальностей не оберешься. Нет, они так и не связали себя узами брака, хотя и вступили в брачные отношения. — Вытянув руку, он указал на застывшую Элизабет Шеридан. — И вот тому живое свидетельство! Мы так старательно искали в направлении, указанном Ричардом, что совершенно проглядели, что Элизабет как две капли воды похожа на Хелен!

— Ричард и Хелен — брат и сестра и очень похожи между собой! — выпалила Касс.

— Брось, Касс. Я предъявил очень веские доказательства… кольцо на портрете — это то же самое кольцо, которое Мэрион Келлер дала дочери Хелен как единственную оставшуюся от матери вещь! Черт побери! Прежде чем Ричард их накрыл, они провели вместе целую неделю. Где они пропадали, одному Богу известно. Но Ричард опоздал. Она уже ждала ребенка — того самого, Харви, которого просила тебя найти!

Неожиданно для всех Харви одним прыжком подскочил к Дану и вцепился ему в горло. Они повалились на пол, опрокидывая мебель. Дейвид бросился к ним, но над дерущимися уже стоял Дэв Локлин, который нагнулся, схватил их за шиворот и отбросил в разные стороны. Вошедший вслед за Дэвом доктор Бастедо поспешил к Хелен.

— Ox, — держась за горло, с трудом выдавил из себя Дан, — вот уж не думал, что когда-нибудь обрадуюсь твоему приходу. — Его губы кривила злобная усмешка.

— Что здесь происходит? — спросил Дэв, обводя всех мрачным взглядом.

Все загалдели, перебивая друг друга, а Ньевес вышла вперед и, взяв Дэва за руку, сказала:

— Дан говорит, что дедушка ей не отец и что тетя Хелен ее мать!

Дэв перевел взгляд на Элизабет и тут же подошел к ней.

— Позвоните в больницу, — раздался голос склонившегося над Хелен Луиса, — и попросите, чтоб прислали «скорую помощь».

Харви потянул Луиса за рукав.

— В больницу? Для чего в больницу? Ведь у нее просто обморок.

— Но крайне неприятный, — мягко ответил Луис. — Ей нужно сделать кое-какие анализы…

— Анализы? Какие анализы?

— Просто на всякий случай, — солгал Луис.

— Да она твердая, как дерево, — не вытерпев, вмешалась Матти. — Если хотите знать мое мнение, то это не просто обморок.

— Нет, не хотим, мисс Арден, — ответил Луис вежливо, но так, что она, покраснев, недовольно пожала плечами.

— «Скорая» выехала, — сообщил Дейвид, вешая трубку.

— Я что-то не могу понять… — начал Харви.

— Зато я могу, — сказал Луис по-прежнему мягко, но на этот раз Харви сдался. — Мне нужно знать, — продолжал Луис, — что стало причиной обморока.

Дан расхохотался.

— Она увидела скелет, — это прозвучало оскорбительно. Луис посмотрел на него в упор. — Я вернул ее в прошлое, — мрачно пробормотал Дан.

Луис глядел на Хелен, глубоко задумавшись.

Харви робко кашлянул.

— Вероятно, она… — он сглотнул, — потеряла контакт… с реальностью, — закончил он неуверенно, по-прежнему стараясь защитить Хелен. — Позвольте, я объясню… — Он взял Луиса за руку, отвел в сторону и тихим шепотом, то и дело бросая гневные взгляды на Дана, стал пересказывать случившееся. Касс, обладавшая тонким слухом и сидевшая к ним ближе всех, расслышала только: «…за пределами этих стен, вы понимаете меня? В этом все дело…» — тут он заговорил еще тише, и больше ей ничего не удалось расслышать.

Дэв опустился на колени рядом с Элизабет.

— Все хорошо, — произнес он тихим, ровным голосом. Он повернул голову. — Налейте-ка ей немного бренди.

Касс бросилась за графином. Когда она протянула стакан Элизабет, Дэв забрал его и поднес к губам Элизабет:

— Выпей.

Та послушно выпила. Наблюдавшая за ними с большим интересом Матти пробормотала тихо, но так, чтобы слышала Касс: «Ну, что я тебе говорила?» Ньевес услышала тоже. Бросив быстрый взгляд на Матти, она перевела его на Дэва, который одной рукой обнимал Элизабет за плечи, а другой держал стакан у ее рта.

— Слышите? — Дейвид вскинул голову. — «Скорая помощь». — Далекий пронзительный звук сирены быстро приближался. — Пойду открою двери.

В гостиную быстро вкатили каталку, положили на нее Хелен и накрыли красным одеялом. Все молчали.

Наконец Харви нарушил тишину.

— Я поеду с вами, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

— Как вам угодно, — вежливо ответил Луис. Кивнув всем на прощание, он последовал за каталкой.

В дверях Харви задержался и отыскал глазами Касс.

— Я позвоню тебе.

Касс молча кивнула, и Харви затворил за собой дверь.

— Господи, — хрипло пробормотала Касс, опускаясь в кресло, — дайте и мне что-нибудь выпить!

— Это нам всем не помешает, — согласился Дейвид.

Дэв встал во весь рост.

— Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит?

— Мы разгадывали загадки, — язвительно ответил Дан.

— Касс? — обратился к ней Дэв.

Но прежде чем ответить, Касс взяла из рук Дейвида и залпом осушила изрядную порцию бренди.

Дэв слушал ее молча и, только когда она закончила и протянула пустой стакан Дейвиду, чтобы тот снова его наполнил, спросил:

— Вы пробовали надеть кольцо на палец Хелен?

Дан побелел от злости. До этого он не догадался.

— Это не аргумент! У меня предостаточно других доказательств!

— Но Хелен всего лишь в больнице, — практично заметила Матти. — Мы можем сделать это в любое время.

— Хорошо, — согласился Дэв, — пока оставим это.

Давайте лучше вернемся в 1946 год. — Он поглядел на Касс. — Насколько мне известно, ты в это время уже была на острове.

— Да, я недавно приехала.

— Тогда ты можешь нам рассказать.

— Но это было так давно…

Дэв посмотрел на нее в упор.

— Нам всем известна твоя великолепная память, Касс.

Она не поняла, упрек это или комплимент.

— Ну, давай же, Касс, — не выдержала Матти. — Про поездку в Европу… Наверняка ты была с ними.

— Да, была.

— Тогда рассказывай.

Касс потянулась за сигаретой.

— Я ничего не знаю ни про портрет, ни про кольцо.

В первый раз их вижу.

— Так расскажи об остальном.

Касс глубоко затянулась.

— К тому времени, как Ричард решил поехать в Европу, я проработала у него всего три месяца. Он задумал купить там несколько обанкротившихся компаний и этим положить начало Организации. Он взял с собой Хелен, потому что считал, что ей необходимо развеяться. Он хотел оставить ее у английских родственников на то время, пока мы будем разъезжать по Европе. — Помолчав, она прибавила:

— Мэрион Келлер тоже была с нами… как компаньонка Хелен.

— Но зачем понадобилась компаньонка? — спросил Дэв.

Касс ответила не сразу.

— Ричард сказал, — неуверенно произнесла она, — что временами у Хелен бывают припадки. Сказал, что у нее эпилепсия, пти-маль. Что иногда она бывает не в себе и даже впадает в нечто вроде транса… как это случилось сегодня. Он сказал, что доктор посоветовал ему ни на минуту не оставлять ее одну.

— Кто был ее доктором?

— Старый доктор Уолтерз.

— Предшественник Луиса?

— Да.

— Как проявлялось ее болезненное состояние?

— Ну, она становилась мрачной… Кричала, швыряла вещи, отказывалась есть, ни с кем не разговаривала…

— Часто?

— Раз в несколько недель или около того. В такие периоды она ходила во сне.

— Ты видела ее?

— Однажды. Я допоздна работала. И когда я наконец пошла спать, столкнулась с ней в коридоре…

— И что ты сделала?

— Отвела назад к Мэрион Келлер.

— Она уже была здесь, когда ты приехала на остров?

— Да.

— И что она сказала?

— Ничего особенного. Что ей нужно приглядывать за Хелен. — Она сделала еще одну паузу. — Хелен довольно часто держали… отдельно.

— Как выглядела эта Мэрион Келлер?

— Сильная, крепкая. Но приятная. Серьезная. И Хелен была к ней очень привязана. А потом и она привязалась к Хелен.

— Итак, вы все отправились в Европу, — нетерпеливо перебил Дан.

— Да. Мы плыли на «Куин Мэри», а по прибытии в Саутгемптон я поехала в Лондон, а Ричард с Хелен и Мэрион Келлер — в Кент, в Темпест-Тауэрз. Ричард присоединился ко мне через два дня. Затем мы полетели в Германию. Сначала во Франкфурт, потом в Мюнхен.

В Мюнхене Ричарду позвонили из Англии, и он сказал мне, что должен лететь обратно. Сказал, что Хелен ведет себя очень странно. Его не было дня три. Когда он вернулся, я поняла, что что-то произошло. Вы знаете, каким он мог быть. Все не так, всем недоволен… Но все же мы поехали в Берлин, а оттуда в Вену. Через неделю ему снова позвонили из Англии. На этот раз он отсутствовал неделю. Вернувшись, он сказал, что Хелен пережила серьезный нервный срыв. — Касс загасила окурок. — И следующие пять лет я ее ни разу не видела.

— Где она была?

Касс закурила другую сигарету. Ее руки дрожали:

— Наверное, в сумасшедшем доме. Ричард никогда об этом не говорил. Он ясно дал всем понять, что это не тема для обсуждений. Тогда я была еще новым человеком… И не решалась спросить.

— Он навещал ее?

— Он говорил, что да. Всякий раз, когда Ричард бывал в Европе, он исчезал на несколько дней, как мне казалось, чтобы навестить ее.

— Он никогда не брал тебя с собой?

— Нет.

— Говорил про нее?

— Нет. Мне казалось, что это… огорчает его.

Дав глядел на Элизабет пристально, внимательно, заботливо. Заметив это, Касс сделалась мрачнее тучи.

Но когда Дэв снова повернулся к ней, выражение ее лица было прежним.

— Когда Хелен вернулась в Мальборо?

Касс снова задумалась.

— Пожалуй, в 1953-м… Да. У меня как раз был опоясывающий лишай. На острове еще не было больницы, и меня увезли в Нассау. Когда я вернулась, Хелен была здесь.

— Как она выглядела?

— Сначала я не видела ее. Она не выходила из своих комнат. Когда она наконец спустилась вниз, Ричард предупредил нас, чтобы мы не пугались.

— Она так плохо выглядела?

Голос Касс дрогнул.

— Она была очень худая… руки и ноги как тростинки. Ей отрезали ее прекрасные волосы… — С подбородка Касс стали капать слезы, и Матти протянула ей носовой платок, в который Касс громко высморкалась. — И она была такая беззащитная. Вздрагивала от каждого взгляда. А вместо Мэрион Келлер с ней была мерзкая старая карга. Настоящая горгона! Серафина ненавидела ее. Но Ричард требовал, чтобы старуха неотлучно находилась при Хелен. Они даже спали в одной комнате.

Он сказал, что ему позволили забрать Хелен домой при условии, что при ней будет находиться санитарка. — Касс потянулась за следующей сигаретой. — Он сказал, что Хелен пыталась покончить с собой.

— А что говорил доктор Уолтерз?

Касс криво усмехнулась.

— То, что говорил ему Ричард.

— К ней приглашали психиатра?

— Нет. Ее смотрел только старый доктор Уолтерз, а когда он умер, появился Луис Бастедо.

— Но Хелен поправилась.

— Со временем, — ответила Касс. — Она долго была безразличной и выходила очень редко, только чтобы посидеть в саду — и всегда со старой крысой.

— Когда наступило улучшение?

Касс снова задумалась.

— Гм… приблизительно тогда, когда Ричард женился на Анджеле Данверз, в 1957-м. Он собрался в кругосветное путешествие, решил совместить медовый месяц с инспекционной поездкой по делам Организации.

Предполагалось, что он будет отсутствовать три месяца.

И тогда он предложил Хелен заняться переустройством Мальборо. Дал ей полную свободу действий. Она всегда увлекалась мебелью и антиквариатом.

— И Хелен согласилась?

— Мгновенно. Она все перевернула вверх дном и создала Мальборо заново. Раньше здесь было совсем по-другому. То, что вы теперь видите, целиком заслуга Хелен. Но в прежние времена здесь было полно довольно уродливых вещей. Она избавилась от тяжелой викторианской мебели, пригласила декораторов, отдала в реставрацию все картины и старые ткани. Она ушла в это дело с головой, и, видимо, это вдохнуло в нее новую жизнь.

— Еще бы! — рассмеялся Дан. — Ричард был хитер как дьявол. Он направил ее материнский инстинкт на Мальборо. Сколько раз мы слышали от Хелен слова:

«Мальборо — это мое детище».

Рот у Матти открылся.

— Он знал, что тогда она перестанет спрашивать, где ее настоящий ребенок.

Глядя на Касс, Дэв спросил:

— А она спрашивала?

Касс утвердительно кивнула.

— Когда она вернулась. Она по-прежнему ходила во сне, но не так, как раньше. Раньше она просто разгуливала по дому, как привидение… или стояла где-нибудь неподвижно. Я думаю, это было из-за пти-маль. Но потом… — Касс жадно затянулась, — она плакала и стонала, ломала руки. В первый раз она испугала меня до полусмерти. — Касс вздрогнула. — Я подошла к ней и спросила, в чем дело, а она протянула ко мне руки и посмотрела так жалостливо… — В горле у Касс стоял комок. — «Я ищу свою дочурку, — сказала мне она, — они забрали ее у меня. Пожалуйста, помогите мне ее найти. Ей плохо без меня…» Тут на нее налетела эта старая карга, а когда я спросила, что все это значит, та огрызнулась, что это не мое дело. Однако когда я пригрозила, что пожалуюсь Ричарду, она ответила, что это одно из проявлений болезни, что Хелен вообразила, что у ней есть ребенок.

— Вот видите! — Дан хлопнул себя по ляжкам. — Все сходится!

Дэв снова задумался.

— Есть доказательства, что Хелен была в сумасшедшем доме? — спросил он.

— Только слова самого Ричарда.

— Ты вела все его финансы. Тебе приходилось оплачивать счета из психиатрической больницы?

Касс покачала головой.

— Какие-нибудь счета за лечение?

Опять отрицательный ответ.

— Все сходится! — Дан торжествовал. — Если Касс не платила, значит, платить было не за что. Через ее руки проходили все счета Ричарда… даже счета за драгоценности, которые он покупал Матти!

— Я всегда считала, что он платит за лечение сам, — сказала Касс извиняющимся тоном. — Все, что касалось Хелен, хранилось в строгой тайне. Он не желал, чтобы кто-нибудь об этом знал. Когда его спрашивали, он всегда отвечал, что Хелен в частном санатории в Швейцарии, что врачи не рекомендуют ей жить в тропическом климате.

— А что ему оставалось! — язвительно заметил Дан. — Клянусь, он понятия не имел, где его сестра.

А когда он якобы ее навещал, он просто-напросто искал ее! Слишком много совпадений. Две женщины, похожие друг на друга как две капли воды, пропадали неизвестно где пять лет, с 1946-го по 1952-й, точнее, Хелен пропадала шесть лет, но здесь необходимо принять в расчет ее беременность. В жизни обеих фигурирует Мэрион Келлер. И еще одна «случайность»: кто был попечительницей приюта Хенриетты Филдинг? Графиня Темпест, безутешная мать нашего дорогого Руперта!

Что вы скажете об этом совпадении?

— И она допустила, чтоб ее внучка, плоть от плоти Темпестов, росла в приюте, который содержался на средства ее семьи? Это уж слишком! — фыркнула Касс.

— Я спрашивал Нэнни Бейнз и об этом. О внучке никто ничего не знал. Никому и в голову не пришло связывать девочку по имени Элизабет Шеридан с Хелен и Рупертом Темпестами.

— Но ты же ссылался на поразительное сходство, — не сдавалась Касс.

— Верно! Но когда Элизабет было пять? Просто еще один ребенок, еще одно лицо в толпе детей, которых графиня, вероятно, не слишком часто видела. Нет, Мэрион Келлер никому не раскрыла секрета. Она была отнюдь не глупа, опять-таки по словам Нэнни Бейнз.

И понимала, что если узнает графиня, то узнает и Ричард Темпест, а от него она и хранила эту тайну.

Дан повернулся к Элизабет.

— Вы когда-нибудь встречались с графиней лицом к лицу? — спросил он.

— Нет.

— Вот видите!

— Она посещала приют раз в год, — продолжала Элизабет тусклым голосом. — Изредка мы видели ее в церкви.

— Где лучше всего спрятать ребенка? На виду у всех! — победно воскликнул Дан. — Она наверняка читала «Похищенное письмо»… Нэнни сказала, что Мэрион была образованная женщина.

— Она уехала в Гертон, — произнесла Элизабет тем же тусклым голосом.

— Не сомневаюсь, что она умерла, — произнес Дэв, глядя на Дана умными голубыми глазами. — Иначе ты притащил бы ее сюда.

— Умерла в 1968 году, — коротко ответил Дан.

— В октябре 1968-го, — уточнила Элизабет.

— Ты была на ее похоронах? — быстро спросил Дэв.

Он почувствовал, как ее рука напряглась в его руке, а по телу пробежала дрожь.

— Нет, — ответила она.

— Ты виделась с ней после того, как покинула приют?

— Несколько раз.

— Она больше ничего не говорила тебе о матери?

— Нет.

— Вряд ли вы когда-нибудь о ней спрашивали, — уничижительно заметил Дан.

— Нет, не спрашивала.

Что-то в ее отстраненности не понравилось Дану.

Схватив портрет, он подбежал к Элизабет и поднес его почти вплотную к ее лицу.

— Взгляните на эту картину! Внимательней! Неужели это лицо ничего для вас не значит? Это же ваша мать!

Родная мать! Как можно забыть свою мать?

Дэв возмущенно оттолкнул Дана, но Элизабет, взяв портрет, принялась напряженно его разглядывать.

— Краски… — произнесла она странным, неуверенным голосом.

— Смелей! — Дэв положил ей руку на плечо и ободряюще его пожал.

— Они напоминают мне… другие краски. — Дэв видел, как она старается поймать ускользающие воспоминания. — Отсветы на полу… Я там играла.

— Где? Когда? — не выдержал Дан.

Она предельно напряглась, затем удрученно сказала:

— Нет, не помню.

— В приюте? — спросил Дав.

— Нет, — ее голос окреп, — в приюте не было витражей. — Лицо ее изменилось. — Это окно, большое квадратное окно… Витраж, с изображением корабля… галеона в открытом море. — Она закрыла глаза, пытаясь восстановить в памяти остальное. — Нет, больше ничего не помню.

— Черт побери! — обрушился на нее Дан. — Почему это я помню все, что со мной было в глубоком детстве?

— Наверное, это имеет отношение… к смерти ее матери, — сказал Дэв спокойно.

— Но ее мать жива… — сердито начал Дан.

— Мы знаем это — теперь. Но тогда Элизабет этого не знала.

— Ты думаешь, это случилось с ней… когда Хелен снова попалась в лапы Ричарду? — медленно спросила Касс.

— Вероятно. Нам не известно, что именно произошло, но Хелен внезапно исчезла. Как еще объяснить ребенку исчезновение матери?

Касс замерла и вдруг услышала, как Элизабет говорит чужим, стеклянным, как недавно у Хелен, голосом:

— Быть может, как раз поэтому я боюсь кладбищ…

Дэв заглянул ей в лицо.

— Расскажи нам об этом, — произнес он таким голосом, что Ньевес прикусила губу, а Касс сжала зубы.

— Они… меня беспокоят, пугают… я даже не могу идти по улице, где есть кладбище… меня охватывает панический ужас, я задыхаюсь, ноги становятся ватными…

В ее лице, ее глазах застыл знакомый страх. Касс глядела на эту новую, до боли непривычную Элизабет, которую хотелось прижать к груди со словами: «Успокойся, Касс с тобой». Но приходилось сидеть смирно и помалкивать. Здесь распоряжался Дэв. Касс видела, как крепко Элизабет вцепилась в его руку — на смуглой коже проступили белые полосы. Видела, как он ободряюще сжал ее ладонь.

— Как только я вижу кладбище… со мной творится что-то странное… я теряю над собой контроль… и мне приходится спасаться бегством, чтобы не стать посмешищем.

Элизабет была не в силах продолжать. Она сидела, закрыв глаза, бледная и дрожащая.

Касс не могла поверить своим ушам. Сама мысль о Элизабет Шеридан, потерявшей над собой контроль, не умещалась в голове. Однако она заметила, что Дэва признание Элизабет ничуть не удивило. Она почувствовала, как в ней закипает гнев.

До глубины души изумленный Дейвид, который до этого не произнес ни слова, робко высказал предположение:

— Быть может, ты испугалась на похоронах матери?

— Как она могла испугаться, если ее мать жива? — раздраженно спросил Дан. — Ее мать — Хелен.

— Я поверю, когда это скажет сама Хелен, — мрачно покосился на Дана Дейвид.

— Проклятье! Что тебе еще нужно? Я привел кучу доказательств 1 — Остается еще много неясного, — коротко заметил Дав. — К примеру, где Хелен жила эти пять лет.

— Конечно же, в доме с витражами! — мгновенно нашлась Матти.

— Возможно, но где этот дом? И как Мэрион Келлер узнала, что Хелен больше не вернется? Иначе она не отдала бы Элизабет в приют. — Он покачал головой. — У нас в руках множество оборванных нитей.

— Тогда мы заставим Хелен связать их, — не унимался Дан.

— Когда еще это будет… — уныло протянул Дейвид.

— К тому же не ясно, зачем Ричарду понадобилось выдавать свою племянницу за родную дочь, — вмешалась Матти.

На этот вопрос никто не смог ответить.

— На это должна быть причина, — настаивала Матти. — Найдите ее, и вы найдете все остальное… попомните мои слова! — Она вызывающе обвела всех взглядом.

— Ну что ж, ищите, — недоверчиво произнес Дан, — эта история как раз в его вкусе! Наверняка он чуть не лопнул от смеха. Сначала он доводит до безумия свою сестру, затем наблюдает, как ее дочь воспитывается в приюте, затем делает эту девочку наследницей всего своего состояния — и при этом никто ничего не знает и даже ни о чем не догадывается! Во всем видна его дьявольская рука! Помните, как он любил нас всех морочить, запутывать?

— Да, а потом глядеть, как мы выпутываемся, — отозвалась Касс и тут же испуганно замолчала, поняв, куда привели их эти рассуждения.

— Что ж… Возможно, такова его последняя игра…

К тому же он ничего не теряет. Он мертв.

— А мы зашли в тупик, — мрачно заметил Дейвид, — и только Хелен может нас оттуда вывести.

— У Хелен не просто обморок, — вмешалась Матти, решительно тряхнув головой. — Она была твердая как доска, а при обмороке человек расслаблен.

— Вот почему Луис забрал ее в больницу, — рассеянно заметил Дэв. — Все, что мы захотим узнать, теперь пройдет через его руки…

— Черта с два! — злобно ответил Дан. — Он служит нам и получает за это деньги.

— Он управляет бол