Book: Магия греха [Двойная жизнь]



Магия греха [Двойная жизнь]

Вера Кауи

Магия греха 

Книга первая

1979 год

1

Сидевший за столом мужчина встал и, обойдя его, поздоровался с вошедшей следом за медсестрой женщиной. Она пожала его руку и улыбнулась, однако глаза ее смотрели не на него, а на лежащую на столе коричневую папку.

– Присаживайтесь, миссис Уоринг. Не хотите ли чашечку чая?

– Нет, благодарю вас, но если ваши новости окажутся плохими, то мне тогда потребуется двойное виски. – У нее был низкий, с хрипотцой голос, в котором чувствовалась небрежная самоуверенность, – голос женщины, привыкшей повелевать. – Давайте начистоту. Я слишком много видела, чтобы тратить время попусту и интересоваться всякой чепухой. Итак, первое: какой диагноз и второе: какой прогноз?

Доктор, знаменитый специалист по болезням мозга, был восхищен. «Чертовски прекрасная женщина, в самом расцвете. Да, очень жаль, просто невыносимо жаль». Но он был слишком опытным врачом, чтобы поддаться чувствам. Она попросила его сказать правду, и он скажет ей все, потому что она не из тех, кто будет кричать или падать в обморок.

– Диагноз оказался таким, как мы и опасались. Обнаруженная мозговая опухоль не подлежит удалению. Она находится так глубоко, что добраться до нее, не причинив при этом мозгу еще большего вреда, просто невозможно. Прогноз следующий: у вас есть один, максимум два года.

Он выдержал ее пристальный взгляд, глядя ей в глаза спокойно и твердо. Наконец она решительно, с некоторой долей любопытства спросила:

– Это произойдет неожиданно?

– Нет. В основном этот процесс будет постепенным. Наиболее заметные изменения произойдут в последние три месяца. Вы потеряете контроль над своим зрением, координацией движений и вдобавок ко всему перестанете слышать. После этого вы впадете в состояние комы.

Наступило молчание. Потом она сказала:

– Я поняла. – Она прекрасно владела своим голосом, который прозвучал как-то задумчиво и спокойно.

Он встал, подошел к буфету и, достав оттуда бутылку и бокал, налил ей виски. Взяв бокал, она нежно улыбнулась.

– Надеюсь, это оплачивается не из вашего жалованья? – И, сделав глоток, добавила: – По крайней мере, вы оставили мне достаточно времени, чтобы заработать деньги на оплату ваших услуг.

– Я не заслужил этого, во всяком случае, в этот раз. – Немного поколебавшись, он снова обратился к ней: – Но мне хочется задать вам один личный вопрос. Что привело вас... нет, скорее кто прислал вас ко мне? Мне казалось, что в Лондоне много прекрасных специалистов в данной области.

– Да, много, но у меня были причины, по которым я не хотела консультироваться с ними. Я пришла к вам потому, что, наводя справки, слышала ваше имя от каждого, к кому обращалась за информацией. Все говорили, что если и есть человек, способный творить чудеса, то это вы. Они не знали – да и я тоже, – что в моем случае даже надеяться на чудо было невозможно.

– Если бы вы пришли ко мне шесть месяцев назад и даже год, то я бы сказал вам то же самое. Некоторые виды мозговых опухолей, к сожалению, все еще неподвластны современному уровню медицины. Может быть, лет через двадцать... пятьдесят... но сейчас, увы... – Он пожал плечами.

– Не стоит оправдываться. – Она остановила его движением руки и подняла бокал. Льдинки тихо звякнули о его стенки. – Я смогу работать? – резко спросила она.

– Мне надо знать, кем вы работаете.

– Я работаю в системе связей с общественностью. Развлечения и удовольствия. – Она улыбнулась ему бесхитростной улыбкой. – Я... э-э... пытаюсь смягчить гнев потребителей в случае неудачного приобретения вещей.

– Тогда я не вижу никаких причин, мешающих вам продолжать в ближайшем будущем работать в качестве добросердечного агента. Вы внезапно можете почувствовать потерю координации, неспособность понимать происходящее, провалы в памяти, нарушение двигательных функций, но заметно это станет не сразу. Думаю, пройдет еще месяцев шесть, прежде чем вы ощутите, что что-то не так.

– Мне надо проработать совсем немного. Смогу ли я это сделать?

– Пока вы не обнаружите, что уже не можете улавливать суть происходящего, да. Вы поймете. Вы перестанете воспринимать окружающий мир так, как раньше. Но все это произойдет не сразу. Этот процесс, к счастью, будет протекать очень медленно, и у вас будет время подготовиться.

– Подготовиться... – Она поставила бокал, встала и подошла к окну. На город опускались сумерки, и Нью-Йорк был залит электрическим светом в преддверии ночи. Она смотрела на огни Пятой авеню с высоты тридцать четвертого этажа, и ей казалось, что улица покрыта туманной дымкой.

– Вы сказали, минимум один, максимум два года. Может, рискнете назвать более точную цифру?

Он задумался.

– Ваше общее состояние здоровья просто превосходное, все органы находятся в отличном состоянии... особенно учитывая...

– Мой возраст?

Он попытался ответить тактично:

– Вы просто прекрасно заботитесь о себе. Она рассмеялась:

– Я так и знала. – Повернувшись, она спросила: – Ну? Вы все еще не сделали вашу ставку?

Он сильно сжал пальцы. Двадцать лет жизни в Соединенных Штатах так и не смогли уничтожить в нем натуру главного консультанта.

– Скорее два, чем один, – наконец вымолвил он.

Она резко выдохнула, но это был все-таки вздох облегчения.

– Уже лучше... Я всегда искренне верила, что два лучше, чем один.

«Да, – восхищенно подумал он, – она действительно замечательная». По анкетным данным ей сорок шесть, но, если не подойти к ней почти вплотную, ей не дашь больше тридцати пяти. Время, деньги, конечно, и еще самовлюбленность, которая неизменно присутствует у всех сексуальных женщин. Оставаясь стройной и упругой, она не имела ни двойного подбородка, ни обвислых ягодиц, у нее почти не было морщин, а те, что появились, можно было заметить только с очень близкого расстояния. Она наверняка бросит жизни вызов. Есть люди, которые никогда не смогут признать себя побежденными, и эта женщина принадлежала к их числу.

Она отвернулась от окна, элегантная, в костюме от «Шанель», с великолепными светлыми волосами, обрамляющими спокойное лицо – настоящий образец косметического искусства. «Связи с общественностью», – с удивлением подумал он. Это было что-то новое. Чаще это называли интимными связями.

– Спасибо, доктор, что вы были ко мне так добры, – проговорила она. – Я пришла к вам потому, что была уверена – вы не будете лгать и скажете все, как есть. Люди, рекомендовавшие мне вас, не ошиблись. В среду я улетаю назад в Лондон, не могли бы вы прислать мне ваш счет до этого дня? – Она криво усмехнулась: – Понимаете, у меня не так уж много времени, чтобы привести все свои дела в порядок.


Элизабет Уоринг велела швейцару заказать ей такси, чувствуя себя при этом так, будто смотрит из огромной стеклянной банки. Все вокруг казалось туманным и расплывчатым. Сама не понимая почему, она назвала водителю адрес какого-то бара на Третьей авеню.

Ее часы «Картье-Риволи» показывали 6.45 вечера, и она вспомнила, что прием у врача был в 4.00. Голова слегка кружилась, думать ей не хотелось, и именно поэтому Элизабет пришла в бар. Она мысленно встряхнула себя. В девять у нее было свидание. Пора привести себя в порядок и приготовиться.

В номере в отеле «Ридженси» она сразу же забралась под теплый душ, постепенно делая воду прохладной. Затем вовсе завернула горячий кран и стояла под ледяными струями столько, сколько смогла вытерпеть. Намешав себе какой-то отравы, которая, по клятвенным заверениям ее отца – ветерана многочисленных битв и сражений со своим плохим настроением, – могла поднять из могилы даже мертвеца, она, передернувшись от отвращения, проглотила ее и, поставив рядом будильник, легла отдохнуть. Когда зазвонил будильник, она открыла глаза, четко представляя себе, где находится и что ей надо делать.


Когда перед ней открылась дверца «Кадиллака Севилл», Элизабет набросила черный бархатный плащ и, выйдя из машины, направилась к длинной лестнице, ведущей к входным дверям огромного дома. Она шла уверенной походкой, оставляя за собой шлейф изысканного аромата дорогих духов. Войдя в мраморный зал, она позволила плащу немного приоткрыться, выставив на обозрение красивые ноги в тонких черных чулках и короткое, до колен, алое платье с целым морем блесток, сверкавших, как бриллианты. На ногах у нее были ярко-красные атласные туфельки с прибитыми к ним стилетами. Поверх густых светлых волос повязана алая атласная ленточка, а в ушах сияли целые люстры из бриллиантов чистой воды.

Подошедший к ней дворецкий поклонился и пригласил следовать за ним вверх по лестнице. Он привел ее к двойным дверям, одну из створок которых открыл, позволив женщине войти. После этого он тихо закрыл за ней двери. За столом, в свете затемненной лампы, сидел смуглый мужчина, одетый в тельняшку и брюки моряка. Он явно ждал ее, потому что, когда Элизабет вошла, сразу же встал и подошел к ней. За столом располагался настоящий бар, только без бармена. Освещен был только стол да еще край огромной кровати. Все было отделано черным бархатом.

Когда он приблизился к женщине, она стала ускользать от него, как бы дразня и играя, и протянула руку. Он полез в карман и вытащил оттуда монеты, которые тихо зазвенели, падая ей на ладонь. Поставив ногу на кресло, она приподняла платье, показав ему тонкий блестящий чулок с черной подвязкой, в которой исчезли деньги. Где-то рядом в темноте раздался тихий вздох.

Моряк подошел к старомодному патефону 1910 года выпуска и поставил пластинку. Они танцевали танго, тесно прижавшись телами, и не отрываясь смотрели друг другу в глаза. Они медленно кружились, качались, плыли, куда-то проваливаясь, и вздрагивали. Когда закончилась мелодия, моряк уже был явно перевозбужден. Он взял руку своей партнерши и прижал ее к брюкам между ног. Подарив ему взгляд, полный соблазнительных обещаний, она загадочно улыбнулась и отстранилась от него, томно прогнувшись в спине.

Когда он добрался до «молнии», дрожащие пальцы резко дернули ее вниз. Платье упало. Под ним не оказалось ничего, кроме черных чулок. Моряк опустился на колени и, обхватив бедра Элизабет, погрузил лицо в огненно-рыжий шелк волос там, где соединялись ее ноги. Она запустила руки в его густую черную шевелюру и оторвала от себя, медленно показав глазами на край огромной кровати с многочисленными подушками. Лампа на столе потухла, а над кроватью зажегся другой светильник, осветив ее теплым золотым светом. Моряк и женщина направились к кровати, и целый час они, используя самые разнообразные позы, занимались любовью. Их тела медленно двигались в мягких бликах затемненной лампы. Они не произнесли ни слова, единственными звуками были только их хриплые, возбужденные вздохи, шлепанье тела о тело, негромкие вскрики, полные неописуемого удовольствия стоны и уже в конце – неистовые колебания кровати и общий полустон-полукрик высшего наслаждения. Потом свет выключился. Из-за черной бархатной занавески в углу комнаты раздался какой-то стон, скорее стон боли, чем удовольствия. Следом за ним послышался долгий глубокий вздох и еле слышный звук закрывающейся двери. Через тридцать секунд зажглась настольная лампа с очень слабым светом. Элизабет была одна. Красное платье быстро оказалось на ее плечах, волосы снова стянула алая ленточка, а на губах заблестела помада. Черный плащ спрятал яркие блестки, и за приоткрывшейся дверью показался дворецкий. Он поклонился ей еще раз и передал длинный белый конверт, перед тем как проводить вниз по ступенькам к входной двери, за которой ее ждал большой черный автомобиль.

Ее довезли до центрального входа в отель «Ридженси» на Парк-авеню. Закрыв за собой дверь номера, она с усталым вздохом прислонилась к ней спиной и сбросила красные туфельки.

– Как вы мне осточертели, – пробормотала Элизабет. В открытом конверте оказалась солидная пачка английских пятидесятифунтовых банкнот. Двадцать штук.

– Милый старый Альфонсо... – улыбнулась она. Сведя брови к переносице, добавила: – Дай бог, чтобы он протянул хотя бы столько же, сколько и я...

Этот старик являлся ее клиентом уже одиннадцать лет, и всегда сценарий их встречи был одним и тем же. Моряк, похожий на него самого в юности, блондинка в красном с блестками платье в стиле Клары Боу.

Они всегда разыгрывали одну и ту же пантомиму. Это длилось только один час, и женщина всегда использовала то, чем так запомнилась ему та проститутка, которую он встретил когда-то в Рио: рот и язык. Именно поэтому она стоила так дорого, и юноша больше не смог тогда позволить себе подобное удовольствие. Но он поклялся заработать столько денег, чтобы купить любую женщину. Теперь только деньги у него и имелись. Жена умерла, сын – тоже, а единственная оставшаяся в живых дочь стала монашкой уединенного монастыря в Сан-Паулу. Четыре раза в год он посылал за Элизабет Уоринг, независимо от того, где она в этот момент находилась: в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Гонконге... После этого всегда ей вручался конверт, полный пятидесятифунтовых банкнот, а иногда еще и подарок, если она своей игрой доводила его до исступления и он чувствовал почти то же самое, что и в ту запомнившуюся встречу. Одним из подарков были и эти похожие на люстры сережки – прекрасные бриллианты чистой воды. Она сняла одну из сережек и положила ее на ладонь.

– Ну что ж, придется с тобой расстаться, – с грустью сказала она. – Твое место займет пара дешевых подделок фирмы «Батлер энд Уилсон», правда, все это еще надо хорошо продумать.

Она сжала сережку в руке и почувствовала, как в нежную кожу ладони остро уперлось платиновое покрытие. «Два года, – подумала она, – и это максимум...» Ей вдруг захотелось кричать, плакать, стонать, рвать на себе волосы, потому что это было несправедливо...

«Ты должна остаться твердой и стойкой до конца, Элизабет Уоринг!» – вновь сказала она себе. Итак, пенсионные документы, счета за границей, акции. «Я еще смогу это сделать, – подумала она про себя. – Слава богу, есть связи. Продам серьги и то розовое сапфировое колье... да, однако этого все равно будет мало. Еще есть дом и вилла, автомобили, платья, но это же все мелочь, черт побери! А ей понадобится более полумиллиона. Нет, здесь нужно что-то более существенное, и при этом никто не должен знать о ее замыслах, иначе весь план погибнет в самом зародыше.

Элизабет чувствовала, что у нее заметно поубавилось энергии, и если быть честной, то и энтузиазма. Присев на кровать, чтобы снять чулки —чистый шелк, по семь с половиной фунтов за пару, – она столкнулась взглядом со своим отражением в большом красивом зеркале, висевшем рядом с кроватью позади туалетного столика. Бессмысленным немигающим взглядом смотрела она на свое лицо.

Была ли усталость вызвана далеко не юным возрастом или же состоянием, в котором она сейчас находилась, сказать трудно, и ей не хотелось об этом думать. Единственное, что сейчас нужно, – это выспаться. Спать долго и сладко, чтобы как следует отдохнуть.

Когда Элизабет потянула кружевную подвязку, та звякнула. Это напомнило ей о монетах, полученных от моряка и спрятанных в потайном карманчике. На ладони у нее лежали пять маленьких золотых кружочков, которые в 1924 году в Бразилии были эквивалентом пяти долларов. В те дни для проститутки это были большие деньги, вот – почему у той блондинки была монополия на иностранных моряков.

Ей хотелось только одного – побыстрее добраться до постели и уснуть. Но перед этим обязательно принять ванну.

«У меня было больше мужчин, чем нормальных обедов в моей семье, – с иронией подумала она, чувствуя неописуемое блаженство от того, что погружается в теплую, благоухающую воду, – и после этого я должна умереть от опухоли в мозгу».

Эта мысль поразила своей нелепостью, и Элизабет рассмеялась; она смеялась до тех пор, пока по ее лицу не потекли слезы, и она впервые почувствовала, что не может их остановить.



2

Девушка в черной кожаной мини-юбочке, черных сетчатых чулках и высоких сапогах, дрожа на холодном ветру, куталась в тонкую курточку на искусственном меху и стучала ногой об ногу. Медленно двигаясь навстречу проносящимся мимо по Бедфорд-хилл автомобилям, она провожала их взглядом и пыталась заставить свои бедра хоть чуть-чуть покачиваться из стороны в сторону. Этим вечером «торговля» не шла, слишком уж было холодно, к тому же казалось, что вот-вот пойдет дождь. Февральским вечером лучше всего находиться дома у камина и смотреть телевизор. Ее глаза, привыкшие угадывать в толпе потенциального клиента, отметили, что к краю тротуара подъехала легковая машина, ярко осветив ее фарами. Она изобразила на лице одну из самых своих спокойных улыбок и наклонилась вперед, стараясь рассмотреть что-нибудь через лобовое стекло. Курточка сразу же широко распахнулась, так, чтобы подъехавший смог заметить упругую девичью грудь, обтянутую черным свитером.

– Ищешь чем заняться? – кокетливо улыбаясь, спросила девушка. Наверное, он спешит домой и все это займет не больше четверти часа.

– Ну и сколько? – грубо и безразлично спросил он.

– Десять.

– Как?

– Очень быстро и прямо здесь.

– За десять фунтов мне бы хотелось большего.

– Тогда поищи кого-нибудь еще! – зло отрезала она. Были кое-какие причины, по которым она не могла пойти на это даже под страхом наказания. Вдобавок ей не нравился внешний вид этого типа.

– Слишком привередливая. Не много ли на себя берешь?

– Катись отсюда.

Он грязно обругал ее и укатил прочь. Девушка снова не спеша двинулась прежним маршрутом. На «рабочем месте» она проторчала уже целых сорок минут, а в кошельке пока было всего только пятнадцать фунтов. Неудачный вечер. Летом за такое же время она могла бы заработать в четыре раза больше. Подъехала еще одна машина. Девушка призывно улыбнулась, но водитель, видимо, изменил свое решение и, прибавив газу, проехал мимо. Она ненавидела Бедфорд-хилл, но Мики заявил, что теперь в качестве наказания она будет работать здесь. Он прекрасно знал, что это не самое прибыльное место. Заработать можно было на Парк-лейн, Эдвард-роуд или Шепед-маркет. Бедфорд-хилл являлся проезжей дорогой, и «торговля» здесь зависела от случайных водителей или тех, кто уже знал, что это район «красных фонарей». Такие любители специально приезжали сюда, несмотря на непогоду, чтобы перепихнуться на заднем сиденье автомобиля. Девушку снова начало трясти от холода, и она полезла в сумочку за носовым платком. Как раз в этот момент подъехала машина.

– Простудилась, малышка? Боюсь, что теперь ты и меня заразишь, – нахально усмехнулся очередной клиент. – А у меня несколько иные планы.

У него был настоящий «Ауди», и одет он был неплохо. Нелл наклонилась вперед и с самой очаровательной улыбкой, на которую была способна в такую погоду, предложила:

– Для тебя всего лишь двадцать фунтов. – Это прозвучало так, как будто она заключала самую важную в своей жизни сделку.

Он потянул за ручку двери, и та, щелкнув, плавно открылась.

– Ныряй!

– О, как хорошо... – с благодарностью в голосе произнесла она. – Тихо и тепло.

– Я всегда теплый... а в некоторых местах даже горячий. – Он взял ее руку и прижал к уже успевшему возбудиться члену. – Скоро согрею и тебя...

Она показала ему дорогу к своему самому любимому месту, где было достаточно темно, чтобы их не увидели с дороги, и где она могла бы надеяться на быструю помощь, если клиент окажется слишком грубым. Он явно торопился. Один из тех, кто просто заскочил на минутку, чтобы расслабиться. Он повалил ее на заднее сиденье автомобиля, даже не дав снять трусы. Он показался ей крупным мужчиной, но на самом деле оказался на удивление маленьким. Скоро все закончилось, и он, видимо, удовлетворенный, достал из толстого бумажника несколько банкнот. Через десять минут она снова была на месте.

Вскочив в последний поезд метро до Кингз-кросс, девушка успела попасть на автобус, идущий в Ислингтон. Когда она вернулась домой, Мики сидел за столом и пил кофе. В комнате были еще две девушки – Морин, работавшая на Эдвард-роуд, и Синди, «торгующая» на Куинз-драйв. На столе лежали стопки разложенных по достоинству банкнот: двадцатки, десятки, пятерки и однофунтовые бумажки. Когда Нелл вошла, он поднял на нее взгляд. Его холодные темно-голубые глаза с сузившимися зрачками немигающим взором уставились на нее. Она увидела в них хорошо знакомые ей признаки раздражения и внутренне напряглась.

– Черт, какой холодный вечер, – живо заговорила она. – Ужасно хочется чего-нибудь горяченького. Это кофе?.. – Она подошла к плите, на которой на слабом огне стояла какая-то кастрюля, но неожиданно между ней и плитой резко опустилась белая гибкая трость.

– Сначала о деле. – Голос Мики был такой же категоричный, как и его взгляд. Она встретилась глазами с Морин, и та с грустью слабо покачала головой. Это означало только одно: у него плохое настроение, будь осторожна.

– Ой, прости, Мики... от холода у меня смешалось в голове... Вот, пожалуйста... – Она вынула из сумочки и положила на стол восемь фунтов. – Неудачный вечер, прости. Слишком холодно для любителей поразвлечься... Трость со свистом и треском опустилась на стол.

– Восемь фунтов! Тебя не было дома целых четыре часа, и после этого ты приносишь эти вонючие восемь фунтов! Где остальное?!

– Здесь все, что у меня есть, Мики, честное слово. Просто сегодня неудачный день... очень холодно и не так уж много желающих. Я вся замерзла, стоя на ветру на этой дороге.

Он так сильно ударил ее по лицу, что у нее откинулась назад голова.

– Врешь, сука! – Краем глаза она видела, как потихоньку улизнули из комнаты Морин и Синди, знавшие, что последует дальше. Он бил ее кулаками, потом ладонью – по лицу, тонкая белая трость безжалостно обжигала ее незащищенное тело, а он все время матерился и требовал, чтобы она не считала его дураком. Он посылал ее не кофе пить в кафе, а работать, работать, работать... и если она не будет работать на него, то он сделает так, что она уже не сможет работать ни на кого. Она защищалась как могла, но, когда ей удалось спрятаться под стол, он начал бить ее ногами и сбрасывать со стола чашки с остывшим кофе. Не в силах сопротивляться, она свернулась калачиком, а он продолжал ее бить. Мики остановился только тогда, когда выбился из сил, после чего, хлопнув дверью, ушел в свою комнату. Нелл лежала, не в состоянии повернуться. Из носа текла кровь, дышать было невозможно, ребра и ноги ныли так, что она не могла пошевелиться. Всякий раз, когда она хотела двинуться, у нее вырывался отчаянный стон. До ее слуха донесся звук открываемой двери и шепот:

– О господи...

Над ней кто-то склонился.

– Боже, Элли, что он с тобой сделал! – Это была Морин. По узкому худенькому лицу ей можно было дать все тридцать, хотя на самом деле она была на десять лет моложе. В ее нежно-голубых глазах застыл ужас.

– У Мики просто нет сейчас денег... и он не может купить наркотики, понимаешь... – как бы оправдываясь, сказала Синди. Она была девочкой Мики. – Ты же знаешь, каким он бывает, когда у него нет кокаина.

– И каким, когда он у него есть, – зло добавила Морин.

Она была ровесницей Синди, но превосходила ее по жизненному опыту и находила время и силы жалеть ближних, особенно таких беззащитных, как Элли. Она была доброй и отзывчивой, любила давать советы, обучала Элли мелким хитростям торговли телом, особенно когда случались какие-нибудь неприятности. Взглянув на окровавленные лицо и тело Элли, она в ужасе отшатнулась.

– Ты можешь сесть, милая? – с тревогой спросила она, разрываясь между состраданием и страхом. Она боялась того, что Мики может с ней сделать, если увидит здесь.

– Нет... больно, – простонала Элли, чувствуя, что ей больно даже говорить.

– Давай руку. Синди, лучше отнести ее в постель. Вдвоем им кое-как удалось волоком дотащить Элли до комнаты, где она спала вместе с Морин. Синди спала с Мики.

– Иди принеси в чашке теплой воды и немного ваты, – приказала Морин Синди, которая с неохотой, но подчинилась.

– Господи, у тебя на лице все цвета радуги, – заметила Морин, оглядывая Элли, сплевывающую кровь. – Он разбил тебе губу, и с носом у тебя что-то не то, он свернут набок. – Морин прикоснулась к носу Элли. Та завизжала, отчего в челюсти у нее возникла такая боль, что она вздрогнула и застонала. – Что-то мне не нравится, как он выглядит, – озабоченно проговорила Морин. – Мне кажется, что он сломал тебе нос и что-то сделал с челюстью... Думаю, тебя надо отвезти в больницу.

– Нет... – кое-как удалось произнести Элли. – Завтра все будет нормально... отдохну... отосплюсь... Дайте мне просто отдохнуть...

– Надо, чтобы тебя осмотрела Паола, когда вернется, – попыталась успокоить ее Морин. – Она два года работала медсестрой, поэтому хорошо разбирается в таких вещах. Сегодня она на Парк-лейн, вернется очень поздно, но она лучше знает, что надо делать в подобных случаях.

Элли кивнула головой и закрыла глаза. У нее все болело, а нос, казалось, был забит ватой, поэтому приходилось дышать ртом. И все же ей удалось успокоиться и заснуть. Паола вернулась домой в три часа ночи, и Морин сразу же провела ее к Элли. Паола, самая привилегированная девушка в компании Мики, работала с ним уже два года, и он никогда не оскорблял ее, поскольку она зарабатывала больше всех. У нее была своя отдельная комната и еще кое-какие преимущества и права вожака стаи. Ей было двадцать пять лет, раньше она была медсестрой, но забеременела от студента-медика и вынуждена была бросить учебу. Ее четырехлетняя дочь находилась на попечении родителей, а Паола работала, чтобы ее содержать. Она оставалась с Мики потому, что он приходился ей кузеном и брал с нее только проценты от заработанных денег, в то время как у других девушек забирал все подчистую.

Она стояла над Элли и чувствовала, что у нее останавливается дыхание.

– О господи всемогущий!.. На этот раз он зашел слишком далеко. – Она прикоснулась к распухшему, красному, как помидор, носу. – Нос сломан, посмотри на ее челюсть, она в каком-то неправильном положении. Я ничем не смогу ей помочь. Ей нужна более квалифицированная помощь, необходимо обратиться к доктору.

– Мики убьет нас, если узнает, что мы втянули в это дело кого-то постороннего.

– А если она умрет? У нее наверняка внутреннее кровоизлияние. Ее надо отвезти в больницу, Морин, это ясно.

– Может, мы отвезем ее в другой конец города... там везде есть больницы. Можем сказать, что нашли ее на улице, якобы подверглась нападению... – Морин нервно грызла ногти. – А что мы скажем Мики? Он не пощадит нас, когда узнает, что мы сделали.

– Значит, мы должны быть уверены, что он не узнает.

– Как? Я у Мики на дороге становиться не собираюсь... ты же знаешь его... А к тебе он относится совсем по-другому. Ты зарабатываешь больше любой из нас, поэтому к тебе особое отношение. Я не хочу, чтобы он сделал со мной то же, что и с Элли.

Паола чувствовала, что в словах Морин есть доля правды. Мики был очень грубым сутенером, но он держал под контролем целый ряд прибыльных мест. Только под защитой Мики она могла зарабатывать достаточно денег, чтобы помогать своей дочери: а именно ради нее она и пошла на все это.

– Ладно, тогда я отвезу ее сама. Но ты смотри, ни слова, особенно Синди. Она наверняка сразу же все выболтает Мики, чтобы выглядеть в его глазах получше.

– Буду молчать, – с радостью пообещала Морин, чувствуя, что в таком случае ей ничто не угрожает.

Паола озабоченно посмотрела на Элли, которая лежала с закрытыми глазами, тяжело дыша открытым ртом. Вместо глаз у нее были черные круги, на щеках – сине-багровые кровоподтеки, подбородок как-то странно смотрел в сторону, на боках темнели кирпичные пятна, а ноги – в длинных синих полосах от трости.

– Я всегда говорила, что у нее будут проблемы. Я еще с самого начала предупреждала Мики, что у меня по поводу нее большие сомнения. Она на нас совсем не похожа. Она с самого начала была слишком умна и образованна.

– Но ее привела Лил, ты же помнишь...

– Это я знаю! Но я с самого начала говорила, что она здесь не задержится. Ну ладно, сегодня я уже не смогу ей помочь ничем, кроме как положить поудобней. – Она заставила Элли проглотить маленькую зеленую таблетку, которая содержала наркотик и должна была хоть немного уменьшить боль.


Мики ушел из дому рано утром в воинственном расположении духа. По договоренности с Паолой Морин увела Синди в супермаркет посмотреть платье, на которое Синди уже давно зарилась и собиралась купить, если бы Мики согласился с ценой.

Паола зашла к Элли.

– На горизонте чисто... ты сесть можешь?

– Думаю, да...

– Замотай лицо шарфом и надень очки, чтобы не было видно твоих фонарей. Не очень-то хочется выслушивать замечания какого-нибудь водителя.

– А куда мы идем? – с трудом пробормотала Элли.

– В больницу. Я довезу тебя туда, но дальше ты, к сожалению, должна будешь пойти сама. Я не могу позволить себе вмешиваться в это дело, Элли. У меня всё-таки есть Черил, мне надо и о ней подумать. Я доведу тебя до приемного покоя и оставлю. Ты умная девушка, сочинишь какую-нибудь историю.

Их взгляды встретились: темно-голубые глаза смотрели в дымчато-серые кружочки с огромными синими кругами вокруг.

– Спасибо, – пробормотала Элли одними губами. Паола кивнула головой, обдумывая дальнейшие действия.

Идти Элли могла, но так медленно, что им потребовалось довольно много времени, чтобы спуститься всего на три пролета вниз до входной двери и выйти на тротуар.

На метро они добрались до больницы Сент-Джордж в Тутинге, где Паола в студенческие годы работала медсестрой. У входа в здание она сказала:

– Ну вот, Элли, теперь ты далеко от Мики. Приемный покой прямо по коридору. Там тебя осмотрят. Думаю, что мы больше не встретимся.

Элли попыталась в ответ улыбнуться, но от боли вместо улыбки получилась жалкая гримаса.

– Спасибо, Паола, – прошептала она.

Паола помахала ей рукой и, повернувшись, пошла прочь. Элли еще некоторое время слышала стук ее высоких каблучков. Затем девушка медленно побрела в приемный покой.

Сказав, что ее избил мужчина, с которым она жила, Элли тем не менее наотрез отказалась назвать его имя или подать официальную жалобу. Она сказала, что сама спровоцировала его на скандал и он слишком разбушевался, что во всем виновата она одна, потому что ей хорошо было известно, как легко его вывести из себя. Даже когда пришли представители полиции, она отказалась им сообщить что-нибудь новое. Все ответы она писала на бумаге, потому что обе челюсти у нее были сильно сжаты металлическими скобами, а на нос был наложен гипс. Ребра стягивал жесткий корсет, но синяки и ссадины все равно были видны. Она добавила, что ее родители умерли рано, и она оказалась с семнадцати лет предоставлена самой себе. С тех пор она и жила с этим мужчиной, и все было нормально, но у него такой характер... Изложить все это на бумаге было очень трудно, говорить она совсем не могла, но ее большие серые глаза не позволяли усомниться в том, что она непреклонна в своем упрямстве. Так как в данном случае насилие было применено в результате семейной ссоры, то, согласно закону, ничего нельзя было поделать. Она не собиралась подавать официальную жалобу и выдвигать обвинения, и двум женщинам-полицейским пришлось с ней согласиться.

– Дура набитая, – сказала одна из них, когда они уже собирались уходить. – Никогда не смогу понять этих девчонок. Ей еще девятнадцать только, а она уже такая упрямая. Я бы засадила его по всем статьям и еще что-нибудь от себя добавила. Не выношу женщин, которые терпят от мужчин подобное насилие, а потом еще уверяют, что любят их.

Она сказала это довольно громко – и наверняка преднамеренно, – потому что Элли все слышала. В этот момент ей ужасно захотелось закричать им в спину: «Что здесь общего с любовью?! Вы даже не знаете, что такое любовь!» Она молча смотрела вслед уходящим по коридору женщинам и плакала. «Просто я ничего не знала об этой жизни, когда вышла из автобуса на остановке Виктория-коч два с половиной года назад».


Элли здесь никого не знала, идти ей было некуда, а в кошельке лежало всего два с половиной фунта. Она держала небольшой чемоданчик, в котором было аккуратно уложено немного белья, расческа, косметичка и фотография ее с матерью, сделанная еще тогда, когда все было хорошо. Идти ей было некуда: ни друзей, ни родственников, которым можно было бы позвонить и попроситься переночевать, у нее в этом городе не было.

Она убежала слишком поспешно, да и то только лишь потому, что представилась возможность: в коридоре удалось открыть дверь, а лампу на улице вывернула маленькая хулиганка Дженни, бежавшая уже во второй раз из приюта, где ее держали, пока наводились справки о ее семье.

Когда Элли узнала, что Дженни собирается бежать этой ночью, она упросила и ее взять с собой.

– Слишком жирно будет брать еще пассажиров, – отрезала сначала Дженни. – Ты слишком «зеленая» для таких дел. Ни черта не знаешь, раньше здесь никогда не была. А я уже «залетала». Они меня пятый раз пытаются раскрутить, но все равно ни черта у них не получится. Смотаюсь в Шотландию, правда, у меня есть кое-какие дела в Лондоне.



Элли было очень интересно.

– А как ты все это сделаешь? – шепотом спросила она.

– Не задавай никаких вопросов, и я не буду тебе лгать. – Огромные удивленные глаза посмотрели ей в лицо. – Слушай, а ты вообще что тут, в приюте, делаешь? Ты же никуда не убегала, почему тебя держат взаперти? Тебе сколько лет?

– Семнадцать.

– Не может быть! Ты на семнадцать не тянешь. Я думала, что ты моя ровесница.

– А сколько тебе?

– Пятнадцать... почти. – Дженни внимательно смотрела на воспитанную, слегка испуганную девочку.

– Ты сирота?

– Мама умерла... А папа...

После этих слов Дженни произнесла такое, что Элли считала неприличным говорить вслух.

– Не позавидуешь, да? – Дженни презрительно фыркнула. – А ты зачем хочешь смотаться из этого теплого гнездышка? Там, за забором, крутая жизнь, и, если ты не знаешь, как в ней вертеться, тебе ничто не поможет.

– Я хочу уйти отсюда прямо сейчас, чтобы начать абсолютно новую жизнь.

– Для этого нужны деньги. У тебя есть?

– Нет, но я знаю, где немного есть.

– Где? Сейчас как раз позарез нужны.

– У меня дома, там, где мы жили. Отец всегда хранил деньги в жестяной коробке в нижнем ящике стола.

– А сколько?

– Не знаю, но там всегда была толстая пачка банкнот. Он часто открывал ее при мне.

– В доме есть кто-нибудь?

Элли покачала головой. Отец и сестра ушли неизвестно куда, она даже не знала, где они сейчас. Дом был закрыт, там никого не было.

– У тебя ключи есть?

– Нет. – У нее никогда не было ключей. Отец не разрешал ей их иметь.

– А что это за дом? Большой, маленький, частный, квартира...

– Большой дом в четыре этажа.

– Окна какие?

– Со скользящей рамой.

– С двойными стеклами?

– Нет.

Дженни с удовлетворением кивнула головой.

– Адрес?

Что-то непонятное заставило Элли сказать:

– Я проведу тебя туда, если ты возьмешь меня с собой. Дженни рассмеялась, но в ее смехе слышалось невольное уважение.

– Ты не так глупа, как кажется. Короче, рассказываю все только один раз. Если не запомнишь, твое дело.

Под строгим надзором Дженни Элли съела весь ужин, потому что Дженни считала, что второй раз есть они теперь уже будут неизвестно когда. Надев ночные рубашки, они легли в постели. Когда Элли в молчании проследовала за Дженни к выходу, третья обитательница комнаты – толстая и глупая пятнадцатилетняя девчушка, которую поймали, когда она начала предлагать себя на улице переодетому полицейскому, – громко храпела. Дженни открыла дверь украденным утром ключом, и, прокравшись по темному коридору, они вылезли через окно на улицу.

Затем они долго шли по каким-то улицам, прижимаясь к стенам и заборам. Дженни, казалось, прекрасно знала этот район.

– Я хорошо ориентируюсь, я провела тут семь месяцев. Можно было бы и больше, если бы эта старая корзина не сунула свой нос в мою комнату, когда меня не было дома, и не обнаружила те вещи, которые я там хранила.

– Какие вещи? – наивно спросила Элли.

– Из магазинов, дура! Я потихоньку их оттуда таскала. Что, не знаешь, что такое магазинная кража?

– А-а...

– Она позвонила в полицию, и вот я снова в приюте. Вернуться к ней – все равно что вернуться в приют. Да она меня и на порог не пустит. – Дженни оглянулась на большой молчаливый дом. – Черт! Ты тут живешь, что ли? – спросила она, но через секунду добавила уже с большей долей сомнения: – Какого черта тогда ты попала в приют?

– Это долгая история, – ответила Элли уклончиво. Они стояли у огромного строения викторианской эпохи. – Вот тут я и жила.

– Ладно, постой на шухере, вдруг кого-то принесет... Пока Элли, вся дрожа от страха, что их каждую минуту могут схватить, следила за улицей, Дженни пробралась внутрь и помогла Элли залезть следом за ней.

– Свет не включай! – предупредила Дженни. – Ты и так все должна с закрытыми глазами находить.

Ящик стола оказался запертым, ее отец всегда носил ключ на одной цепочке вместе с часами, но Дженни знала, как обращаться с замками, и через некоторое время Элли услышала радостный вздох, который та издала, увидев черную блестящую коробку. В ней оказалось чуть больше шестидесяти фунтов. Они поделили их.

– Сделка есть сделка. Ты бы никогда сюда не забралась, если бы не я, – заметила Дженни.

– Как раз хватит на билет до Лондона и комнату, пока я не найду себе работу, – радостно воскликнула Элли.

Дженни ничего не ответила. «Пусть себе мечтает, – подумала она. – Да на улице она и пяти минут не протянет. Ничего не знает, ничего не умеет, нигде никогда не была. Несет какую-то чушь. Не надо было брать ее с собой. Пусть бы оставалась там, где была», – презрительно подумала Дженни и преподнесла Элли первый урок, украв из ее кошелька все деньги, когда Элли оставила ей на сохранение свой чемоданчик, отправившись купить себе билет до Лондона.

Когда Элли вернулась, ее чемоданчик был на том же месте, где она оставила. Не было Дженни, и Элли подумала, что, может быть, она чем-нибудь ее обидела, но когда открыла кошелек, чтобы положить туда билет и два с половиной фунта, то обнаружила, что в нем ничего не было, кроме маленького клочка бумажки, оторванного от газеты. Развернув ее, она прочитала написанный большими буквами совет: НИКОМУ НЕ ДОВЕРЯЙ!

Элли была настолько шокирована, что потеряла дар речи. Она в ужасе поняла, что у нее почти не осталось денег, и на нее нахлынула волна отчаяния и бессилия. Заливаясь слезами, она пошла в уборную и там уже разрыдалась вовсю. Только услышав голос диктора, объявлявшего о посадке на автобус до Лондона, она вышла из кабинки.

За время путешествия ей ничего не запомнилось, слишком уж сильно подействовало на нее случившееся. К моменту прибытия на вокзал Виктория Элли чувствовала полную безысходность.

...Оглядевшись в полной растерянности, она по-настоящему испугалась. Рядом стояла какая-то добрая на вид женщина, полноватая и невысокого роста. Увидев, что та пытается справиться с многочисленными сумками и пакетами, Элли вспомнила о своих хороших манерах.

– Позвольте вам помочь, – предложила она.

– О, какая ты добрая девушка. Сейчас таких мало. Если ты не против, то давай немного отдохнем, а ты помоги мне перейти улицу до той скамейки; дальше я уж сама смогу идти.

Элли сидела молча, стараясь не заговорить о своих проблемах. Закусив губу, она смотрела куда-то вдаль и думала о превратностях судьбы.

– Тебя что, друзья не пришли встречать? Автобус, правда, мог прийти немного раньше. Знаешь, я собираюсь зайти в кафе выпить чашечку чаю. Может, ты пойдешь со мной? Сядем у окошка, попьем чаю, ты сможешь увидеть, пришли твои друзья или нет.

Элли ужасно хотелось выпить чего-нибудь горяченького, последний раз она ела вчера вечером. Но предупреждение Дженни снова всплыло у нее в сознании: НИКОМУ НЕ ДОВЕРЯЙ! Однако у женщины был очень добрый вид, в глазах читалась материнская забота, ей было за сорок, по крайней мере, волосы уже были тронуты сединой. Наверняка чья-то бабушка...

– Я думаю, чашечка горячего чая будет для тебя как нельзя кстати, – заключила «чья-то бабушка».

– Спасибо, – согласилась Элли. – Мне будет очень приятно.

Она выпила не одну, а две чашки чая, а пожилая леди еще отрезала ей большой кусок яблочного пирога.

– Ну вот, так-то намного лучше, не правда ли? Элли впервые за все это время улыбнулась.

– Да, спасибо, – ответила она.

– Что же случилось с твоими друзьями? Мы здесь уже полчаса сидим, а я что-то не видела, чтобы ты их высматривала. Ты точно знаешь, что тебя должны были встречать?

Элли покраснела до самых ушей и отрицательно покачала головой.

– Никто?! – прокудахтала «бабушка». – Ну тогда скажи мне, куда тебе надо добраться, и я отведу тебя.

Она не очень-то удивилась, когда Элли пробормотала, что не знает, куда идти, потому что идти ей просто-напросто некуда.

– Некуда идти! О, дорогая, только не говори, что ты сбежала из дому.

В голосе «бабушки» не слышалось явного осуждения, даже наоборот, в нем было столько сострадания, что Элли почувствовала, как у нее от жалости к себе начинают наворачиваться слезы.

– Нет... не совсем сбежала... – запинаясь, нерешительно проговорила она. Это действительно была правда. Просто у нее больше не было дома.

– А где твои родители? Как же ты о них не подумала? Они будут волноваться.

– Мама умерла, а папа... папа ушел...

– Ах, бедняжка, – проворковала «бабушка» еще более нежно. – А разве тебе больше не к кому пойти? Дядя, тетя, бабуш...

– Никого у меня нет, никого.

– О, прости, пожалуйста. – Пожилая леди решительно кивнула головой и проговорила: – Тогда очень хорошо, что ты встретила именно меня. Лондон – это не тот город, где юные девушки могут прогуливаться в одиночестве, предоставленные самим себе. Я знаю тут одно место, как раз для тебя. Там ты могла бы остановиться до тех пор, пока не придешь в себя и не найдешь работу и дом. Ты же не против пожить вместе с тремя другими девушками?

– Конечно, нет... – Элли стало жарко. Она бы согласилась жить даже с тридцатью девушками, поскольку предложение исходило от этой доброй, отзывчивой и такой бесконечно понятливой «бабушки».

– Как тебя зовут, малышка?

– Элли. – Она решила назвать себя именно этим именем, которое представляло собой один из вариантов ее настоящего имени, хотя так ее никто не называл.

– Ну вот и хорошо, Элли. Думаю, теперь нам надо пойти на остановку и сесть в автобус. Скоро час «пик», и тогда в него ни за что не влезешь.

Она собрала свои сумки, поблагодарив Элли, предложившую свою помощь, и повела ее к автобусной остановке. Когда подъехал автобус, оказалось, что ехать им очень далеко, и пожилая леди настояла на том, чтобы заплатить за Элли.

– В какой части Лондона мы находимся? – с любопытством спросила девушка, когда они вышли.

– Ислингтон, дорогая, север Лондона. Девочки живут в пяти минутах ходьбы отсюда. Не волнуйся, они веселые и к жизни относятся очень просто. Там есть еще кое-кто, но это не важно, сама увидишь.

Когда они подошли к высокому дому, чьи лучшие времена, как показалось Элли, уже давным-давно позади, им пришлось пройти вверх целых три пролета, чтобы добраться до самого последнего этажа. Здесь было тепло и светло, откуда-то раздавались веселые девичьи голоса, звяканье фарфоровых чашечек, и, попав сюда, Элли сразу же почувствовала себя легко и свободно, ее неловкость сменилась радостью и ощущением свободы, достигших своего апогея, когда ее благодетельница открыла дверь и слегка подтолкнула ее в помещение. Когда-то здесь было две комнаты, но теперь перегородки были сняты. В углу работал телевизор, в другом углу молодая женщина гладила ярко-розовую блузку. На жалком подобии софы, обтянутой потрепанной бесцветной тканью, сидела еще одна девушка. Внешне она была намного моложе, чем первая, но слишком шаблонно-красивая – с платиновыми волосами и необычайно длинными ногтями, которые она тщательно красила ярким лаком. Эти ногти показались Элли похожими на когти хищной птицы. Третья девушка в этот момент наливала кипяток в чайничек для заварки.

– Привет, Лил, – небрежно бросила она пожилой леди. – Ты, как всегда, вовремя. Мне иногда кажется, что ты приходишь на запах. А это кто с тобой?

– Это Элли. Я нашла ее, бедняжку, на вокзале Виктория. Ей некуда податься. У нее здесь нет никаких родственников. Единственное, что у нее есть, так это она сама. Думаю, вы не будете против, если она поживет тут пару дней, пока не придет в себя и не найдет себе работу. Знакомься, Элли. Это Паола, на софе сидит Синди, а Морин гладит себе блузку.

Элли чувствовала себя так, как будто ее выбросило волной на необитаемый остров, она осталась без воды и продовольствия, и тут вдруг неожиданно к ней на помощь приплыл спасательный корабль. Все девушки были добрые, веселые, не задавали никаких вопросов, бесспорно принимая все сказанное ею. Паола, однако, поначалу проявляла некоторое беспокойство по поводу ее родственников, но Элли заверила, что у нее действительно нет никаких родственников и что о ней никто никогда не будет беспокоиться.

– Как это никто?! – удивлялась Паола. – У любого человека есть кто-то, кто о нем обязательно позаботится, – не соглашалась она.

– У меня есть сестра, – скромно потупившись, призналась Элли, – но, понимаете... она умственно отсталая, и ее отправили в специальный дом для...

– Ох, бедная ты девочка! У тебя действительно никого нет... Тогда можешь оставаться с нами. Мы не против, да, девочки? Поживешь в комнате Морин. Ты не против, Морин?

Морин весело согласилась.

– Кровать двуспальная, так что хватит места обеим, если ты, конечно, не храпишь.

– Я не храплю... по крайней мере, мне кажется, что не храплю.

Лил осталась на ужин, который состоял из большой кастрюли спагетти, и, пока они ели, Элли беззаботно отвечала на очень осторожные и искусные вопросы собеседниц. Когда около девяти часов вечера девушки начали куда-то «готовиться», Элли с удивлением спросила:

– Вы что, сегодня работаете ночью?

– Да, – лаконично ответила Синди, – мы все время работаем ночью.

– В ночную смену?

Они так громко рассмеялись, что Элли почувствовала себя очень неловко и глупо, но Лил быстро ей все объяснила:

– Они работают в сфере развлечений, малышка, поэтому им приходится уходить на работу по вечерам.

– А... понимаю... А не могли бы они... я имею в виду... э-э... найти и мне там работу? Я могу научиться всему на свете, я очень прилежная и способная ученица.

– Посмотрим, посмотрим, дорогая. Сначала приди в себя, отдохни, а потом уж поговорим и об этом.

Когда около десяти часов вечера пришел Мики Шафнесси, ей представили его как кузена Паолы. Он действительно был ее двоюродным братом. Это был ирландец с темно-рыжими волосами и акцентом, который в ушах Элли звучал подобно музыке. У него были настоящие ирландские глаза: красивые, нежно-голубые, как озера Килларни. Он очень заинтересовался Элли. Девушки ушли на работу, а он сел за кухонный стол и, попивая кофе, стал болтать с Лил и Элли. Когда Лил встала, чтобы уйти, Мики предложил проводить ее до дому. И хотя до ее дома было всего несколько кварталов, он заявил, что все-таки будет лучше, если она пойдет вместе с ним.

– Когда захочешь спать, ложись и никого не жди, – говорила Лил, собирая свои пакеты. – Девочки все равно вернутся домой только утром. Закроешь за мной дверь, у них у всех есть ключи.

– Спасибо вам, – горячо благодарила ее Элли, крепко пожав руку. – Встреча с вами была просто чудом для меня. Даже не знаю, что бы я делала, если бы не вы.

– Ладно, ладно. Можно подумать, что я позволила бы такой крошке, как ты, погибнуть в этом огромном кошмарном городе! Ну а теперь давай закрой за мной дверь.

– Я провожу тебя, – сказал Мики и вышел следом за ней. – Я вернусь через несколько дней.

Элли вымыла всю посуду – казалось, что тарелками здесь никто не занимался и их сваливали прямо в раковину, – и убрала в комнате. То же самое она сделала и в спальне, в которой повсюду была навалена одежда – на стульях и прямо на полу, вперемешку с журналами и косметикой в ярких блестящих пластмассовых коробочках. Развешивая платья и другую одежду, она увидела чулки. Раньше она никогда не видела таких чулок, ей всегда казалось, что все носят носки. А эти – такие длинные, черные, абсолютно прозрачные и легкие. Все туфельки, которые она нашла в комнате, имели высокие каблуки. У Элли никогда не было туфель на высоких каблуках, потому что отец говорил, что они портят ноги.

Элли захотелось примерить туфли. Ей пришлось пройти по комнате целый круг, пока наконец перестали подворачиваться ноги. Да, это не для нее, решила она. Слишком уж они неудобны.

Это не огорчило Элли, впервые за долгое время она почувствовала себя так уютно и спокойно. Да, она допустила ошибку, но жестоко за нее поплатилась. Этот урок она усвоила надолго. Тем не менее все равно ей было очень приятно, что в данном случае со своим «никому не доверяй» Дженни оказалась не права, ведь если бы она не поверила Лил, то не сидела бы сейчас в теплой и уютной комнате.

Кровать оказалась неубранной, со скомканными нейлоновыми простынями, а она обычно спала на льняных. Подушки были набиты кусками поролона, но она не обратила на это внимания, потому что чувствовала себя здесь в безопасности. Ей очень повезло, она даже не рассчитывала на такое благородство и радушие.

Элли решила, что поживет у этих добрых людей столько, сколько они ей разрешат. Будет убирать у них в доме и следить за хозяйством. Ну а потом, когда она получше ознакомится с этим районом, она найдет себе работу. Может быть, официантки, а может быть, и помощницы продавца. А может, даже удастся устроиться на работу в какую-нибудь развлекательную программу, как Морин, Синди и Паола... Она зевнула и, уткнувшись в подушку головой, неожиданно почувствовала себя очень одинокой и никому не нужной. Где сейчас ее сестра? Как ее разыскать? «Я найду тебя, Маргарет... Обещаю тебе, – прошептала она. – Куда бы они тебя ни спрятали, я все равно разыщу тебя, я объясню тебе, почему поступила именно так, а не иначе».

Выплакав все слезы, Элли наконец заснула, и, когда Морин в два часа ночи забиралась под одеяло, она спала глубоким, спокойным сном.


Лежа на больничной койке, Элли Номер Два вспоминала Элли Номер Один и с болью думала о том, какой она была неопытной, наивной и честной. Что она тогда знала об этом мире? Отец все то время, которое они прожили вместе, держал ее в узде; он не спускал с нее глаз, даже когда она не выходила за пределы их дома на Уоруик-роуд. Это и был весь ее мир, и она даже не подозревала, как сильно он отличается от беспощадной и жестокой жизни, протекающей за стенами их дома, пока не убедилась в этом сама. Это был трудный путь.

Только потом, осмыслив все с высоты своего опыта, Элли увидела, насколько осторожно и тщательно ее готовили и подводили к падению в бездну, именуемую жизнью.

– Тебе нравятся ребята... я имею в виду... мужчины? – как-то вечером, как бы случайно, спросил ее Мики, когда «девочки собирались на работу».

– Не знаю. Папа говорил, что я еще слишком мала, чтобы иметь с ними хоть какие-то отношения.

– Может, ты встретишься с кем-то? Как тебе эта мысль?

Элли посмотрела на него. В ее глазах вдруг появилось выражение, по которому было видно, что она все прекрасно поняла.

– Ты имеешь в виду, как Паола, Синди и Морин?

«Ну что ж, когда-то надо начинать, – подумал Мики. – Слишком она торопится. Но чем быстрее, тем лучше».

– Да. Это дело можно устроить, – предложил он. Элли уставилась на стенку, что-то прикидывая в уме.

– А за это хорошо платят? – наконец спросила она. Паола в удивлении подняла брови, а Мики ответил:

– Все зависит от того, сколько будет желающих на тебя. Элли решительно посмотрела на него и четко спросила:

– Так сколько же?

Девушки в недоумении переглянулись. Такое настойчивое и бесцеремонное любопытство никак не вязалось в их представлении с этой бездомной девчушкой. «Может быть, она и не такая уж недотрога, какую корчит из себя», – подумал Мики.

Поэтому он взял и выложил ей все сразу. Она даже не покраснела и не отвела взгляд в сторону; в ее глазах не было ни волнения, ни страха, которые были бы вполне уместны в данной ситуации. В этот момент к ней обратилась Паола:

– Твой отец был доктором. Наверное, он рассказывал тебе о сексе?

– Да, – сухо прозвучало всего одно слово.

– Неужели он не разрешал тебе встречаться с ребятами? – недоверчиво спросила Синди.

– Нет.

– Как ты думаешь, если бы тебе показали, как все это делать, смогла бы ты сделать приятное мужчине? – с любопытством спросил Мики.

– Я... – Элли закусила губу. – Я могу попытаться, – наконец выдавила она из себя.

– С твоей внешностью это будет нетрудно. Мужчины любят таких красивых девушек, поэтому ты будешь зарабатывать много денег. – Он на секунду остановился, давая ей возможность все понять и обдумать, а потом нанес удар: – Понимаешь ли, Элли, мы потратили на тебя немало денег. Еда, жизнь в этой квартире, прогулки, ярмарки, билеты... так что те два с половиной фунта, которые ты нам дала, были просто каплей в море... Я думаю, что только за последнюю неделю на тебя пришлось потратить раз в пятьдесят больше.

Элли явно была ошеломлена таким поворотом событий.

– Я даже не знала... – дрожащим голосом пробормотала она.

– Да, ты немножко нам задолжала, – продолжил Мики и повернул голову к Паоле, которая поддержала «игру» и нанесла завершающий удар:

– Ты смогла бы это все отработать за пару ночей, – небрежно бросила она.

Как утопающий хватается за соломинку, так и Элли с отчаянием ухватилась за это предложение:

– Я смогу!

– Уже легче. Тогда ты честно рассчиталась бы с нами, и у тебя еще остались бы деньги на собственные расходы: одежду, косметику, пластинки, короче, на все те вещи, которые твой отец запрещал тебе иметь. Будешь жить как нормальная полноценная девушка, а не как Золушка.

– Но…

– Мы научим тебя абсолютно всему! Мы же все знаем и умеем, не правда ли, девочки?

– Даже больше, – лаконично добавила Синди.

В глазах у Элли промелькнуло какое-то сомнение.

– А вы действительно уверены, что мужчины будут платить мне за секс?

– Да.

Возникшее молчание стало уже затягиваться, но они специально его не прерывали, наблюдая за ней, и это сильнее всего поколебало ее нерешительность. В конце концов Элли смирилась и решила, что выхода все равно нет, надо соглашаться. Она обречено опустила голову. Мики внимательно следил за ней. Он ожидал увидеть слезы, она казалась ему таким неземным, непрактичным и наивным созданием, что другого и ожидать было просто невозможно. Другие девушки, столкнувшись с подобной, неожиданно обрушившейся на их голову бедой, часто не выдерживали и закатывали истерики. Но эта не плакала. Опустив голову, она молча смотрела на свои руки, медленно сжимая и разжимая пальцы. Потом Мики увидел, как девушка безнадежно покачала головой, что можно было понять двояко: «К сожалению, у меня нет выбора» или «Простите, но я не могу». Когда же она подняла голову, ее лицо было необычайно спокойным, если не сказать каменным.

– Хорошо, – очень внятно произнесла Элли, и голос ее был таким же, как и ее взгляд. Казалось, что в этот момент она навсегда скрыла от них свое настоящее лицо. – Пусть будет так, как вы хотите.

«Спасибо тебе, Паола, – вспоминая о своей прежней жизни, думала Элли. Боже, как ей было больно, когда она с трудом ворочалась на больничной койке, пытаясь найти наиболее удобное положение для ноющих ребер. – Теперь я свободна...» Она закрыла глаза и почувствовала, как начинает куда-то уплывать. «Господи, два с половиной года рабства и бесконечная череда безликих мужчин перед глазами. Все, хватит. Мне удалось от этого избавиться, пусть даже таким болезненным путем, но даже в этом есть свои положительные стороны, потому что я не собираюсь выписываться раньше чем через две недели. Для меня это будут маленькие каникулы... Это мои первые каникулы с того самого дня, как я появилась на свет», – в ужасе подумала она. Отец неодобрительно относился к таким «причудам», как каникулы. «Все это никому не нужные излишества», – постоянно говорил он ей. Очень осторожно она дотянулась до своей большой черной сумки из кожзаменителя. В ее ручке были спрятаны две аккуратно сложенные банкноты по двадцать фунтов. Все-таки ей удавалось обводить Мики вокруг пальца! Благодаря этому она могла себе позволить изредка купить какой-нибудь журнал или плитку шоколада. Мысль о том, что у нее есть деньги, приятно грела ее сердце. Теперь, когда она вылечится и найдет работу, все деньги, которые она заработает, будут принадлежать только ей и никому другому! «Я больше никогда не буду зависеть от прихоти мужчин. Никогда! – поклялась она. – Я хорошо усвоила преподнесенный мне урок. Пока я здесь, меня кормят четыре раза в день и никто не прерывает мой сон. Но самое главное – Мики не знает, где я нахожусь. Паола меня никогда не выдаст, Морин – тоже. Единственный человек, который мог бы это сделать, причем с огромным удовольствием, ничего не знает, да и не сможет узнать. Эта часть моей жизни закончилась. Больше ничего подобного не повторится. Теперь я свободна, и моя жизнь принадлежит только мне. Единственное, что теперь надо сделать, – это решить, как ею распорядиться».

3

Элизабет Уоринг прилетела в Хитроу вечерним рейсом на «Конкорде» и, как обычно, взяла такси до центра города. На улице моросил дождь, в вечернем воздухе чувствовалась сырость. Элизабет слегка продрогла в своем плаще, отороченном собольими хвостами. Когда наконец она закрыла за собой входную дверь, то с удовольствием обнаружила, что Пулу, индианка, прислуживающая в доме, оставила ручку центрального отопления в положении «максимум».

Бросив сумку в холле, Элизабет проверила записи на автоответчике. Среди посланий два были от ее старых клиентов, которые в ближайшие десять дней собирались приехать в Лондон и надеялись, что у нее будет время встретиться с ними. Так как один был очень богатый техасец, а другой очень веселый, жизнерадостный австралиец, она с радостью позвонила им обоим и дала положительный ответ.

Последний звонок был от ее самого старого друга Филиппа Фолкнера.

– Еще не вернулась из райских чертогов? – лукаво проворковал его мягкий голос. – Надеюсь, ты догадаешься пригласить меня на обед, когда явишься домой. Я просто сгораю от нетерпения и желания все узнать. Пока, до скорого.

Скинув шерстяную бежевую кофту фирмы «Бонни Кашин» и юбку, которые она обычно надевала в дорогу, Элизабет набросила на плечи любимый малиновый халат с бархатной подкладкой и надела ярко-красные тапочки. Приготовив чашку чая «Эрл Грей», она направилась в гостиную. Она открыла средний ящик письменного стола и достала гроссбух в кожаной красной обложке, какой обычно ведут бухгалтеры и кассиры. Открыв его, она быстро пробежала взглядом черные цифры, записанные слева, и красные – справа. После этого внесла в черную колонку сумму своего последнего заработка. Когда через некоторое время зазвонил телефон, она была целиком погружена в подсчеты доходов и расходов за последнее время. Подняв трубку, она услышала знакомый голос и с радостью воскликнула:

– Папа, какой неожиданный сюрприз! Неожиданный и приятный. Как ты там?

– Позвонил, чтобы пожаловаться, – пробурчал в ответ отец низким голосом, в котором угадывались властные нотки старшего армейского офицера. – Если сложить все воскресенья, которые я тебя не видел, то получится целый месяц. Приеду в пятницу. Мне нужна будет койка, чтобы переночевать, и все. Сама знаешь, клуб сейчас стал совсем не тем, что раньше, да и чертовски дорого туда ходить. Ну как, ты согласна?

– Конечно, конечно... – На этот раз у Элизабет не было никаких планов, которые пришлось бы срочно откладывать. Отец был всегда желанным гостем в доме. – Это будет один из наших «непарадных уик-эндов», – улыбнулась Элизабет. Это означало, что не будет парадных туалетов и большого количества приглашенных и, как обычно, пару часов перед традиционным воскресным ленчем они проведут вместе у нее в гостиной. – Хочешь, я тебя встречу?

– Это было бы неплохо.

– Каким поездом ты приедешь?

– Думаю, в 3.15. В Паддингтоне буду в 4.45.

– Буду минута в минуту. – Отец издал звук, напоминающий лай собаки, это означало, что он хохочет. – Главное только, чтобы минуты не опоздали.

Элизабет изобразила сдержанный смех, в который раз поражаясь казарменному юмору своего отца.

– Ну, тогда до пятницы.

Но отец не собирался прекращать разговор.

– Братца своего давно не видела?

– Недель шесть.

– А я уже шесть месяцев. Все время говорит мне, что по горло загружен работой.

– Мне тоже. Но ты же знаешь, что он – Королевский адвокат[1] и все время пропадает в своей адвокатской конторе.

– Все, что с ним происходит, я узнаю только из газет. – Его недовольный голос не мог скрыть прорывающейся обиды. Элизабет почувствовала, что отец пытается добиться от нее участия в столь редком, но иногда имевшем место деле, как сбор семьи. И тут она вспомнила, что, оказывается, на следующей неделе будет годовщина смерти матери.

– Знаешь, папа, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вытащить его из дому и пригласить на обед.

– Было бы просто прекрасно. – Отец постарался, чтобы это прозвучало небрежно, но у него ничего не получилось.

– Пап, мне надо идти. До пятницы. – Элизабет и положила трубку.

Она вздохнула, и тут вдруг на нее нахлынуло какое-то новое озорное чувство, как будто в нее вселился маленький бесенок. Она вновь подняла трубку и набрала номер.

– В твоем голосе было столько отчаяния, что вынуждена была позвонить, чтобы вывести тебя из этого ужасного состояния, – сказала она, услышав ответ Филиппа.

– Да, я был в отчаянии! – воскликнул он, но потом продолжил уже совсем другим тоном: – Послушай, а как получилось, что ты до сих пор ни разу не пригласила меня прокатиться с тобой в какое-нибудь веселое местечко? У тебя вполне бы хватило наличных, чтобы заплатить еще за одно место в «Конкорде» в бизнес-классе, и еще бы осталось, чтобы оплатить мой счет за проживание в гостинице.

– Если ты считаешь, что я стану рисковать своими старыми надежными клиентами даже ради твоей старой и надежной дружбы, то, я думаю, тебе лучше подумать над этим еще раз.

– Да, вот так и получается, что нет у меня никого, с кем поговорить, к кому сходить... – притворно-печальным голосом начал он.

– О, дорогой, ты, наверное, убит горем.

– Я не убит, я просто четвертован обнаженным.

– Бедняжка! Прости меня. Знаешь что, приходи к нам на обед в субботу. Сможешь поплакать у меня на плече.

– У меня уже не осталось слез, однако есть еще пара твоих бутылочек «Геври-Чамбертин», поэтому я буду плаксивым, если ты пожелаешь.

– Принеси с собой бутылочку, пожалуйста. Папа будет. Филипп помолчал.

– Ну и зараза! – с чувством произнес он.

– Теперь я не смогу сама справиться с папой, – пожаловалась Лиз.

– Почему? Что случилось? – Филипп Фолкнер смог уловить сигнал бедствия, даже находясь на расстоянии в несколько тысяч ярдов.

– Не по телефону.

– Тогда тебе действительно есть что сказать!

– Да, есть, и ты единственный человек, с которым я могу быть откровенной.

– Новости плохие или хорошие?

– Я даже не намекну. Естественно, в папином присутствии об этом говорить не следует. Если ты поможешь мне вытерпеть его и не сойти с ума, то я тебе потом все расскажу. Да, я еще хочу попытаться пригласить Боя.

– Насколько я знаю, он всегда пользовался любой возможностью, чтобы встретиться с тобой и папой.

Элизабет рассмеялась. Филипп всегда умел рассеять ее хмурое настроение. Он был в высшей степени эгоцентричным и отличался неприкрытым цинизмом и самоуверенностью, однако всегда давал ей трезвые советы. Кроме того, он всегда весело шутил, когда они встречались с Боем. Именно благодаря своему брату Элизабет и познакомилась с Филиппом, его другом по Итону. Поначалу она даже была немного напугана и испытывала благоговейный трепет перед тем томным щеголем, каким тогда ей представился Филипп Фолкнер. Слишком уж сильно на нее подействовали его костюмы, его ресницы и его мундштук.

– Уже сорок лет прошло, а он все думает, что в любой момент может перевоплотиться в двадцатилетнего юношу, – как-то в сердцах сказал ей брат, и в его словах была доля правды.

Но Элизабет он нравился. Ей нравился его гедонизм, его искренняя вера в то, что весь мир – не только материальный, но и духовный – принадлежит только ему. Он никогда не сомневался в реальности своих честолюбивых замыслов и всегда хотел быть Самым Лучшим Альфонсом в мире. Филипп никогда не терял надежду и силу духа. Именно от него Элизабет научилась тому, как безжалостно и с максимальным успехом справиться не только со своими недостатками, но и с проблемами, возникающими теперь у нее в связи с тем, что судьба отпустила ей слишком короткий период времени. Она не могла обсуждать свои проблемы ни с братом, ни с отцом. Ни тот, ни другой все равно бы ничего не поняли, ведь они даже не догадывались, что она – высококлассная проститутка. Ее отец думал, что она живет на то, что ей осталось после развода с Майлсом Коукс-Уорингом. Брат считал, что она работает в системе связей с общественностью. Он был настолько занят собственной карьерой в юриспруденции, что ему даже ни разу не пришло в голову поинтересоваться, почему у сестры нет номера телефона офиса и адреса фирмы, в которой она работает. В случае необходимости он всегда охотно ее консультировал в юридических вопросах, но они были слишком разными, чтобы чувствовать друг к другу привязанность и любовь.

Филипп же был в ее стиле. И в ее вкусе. Он помог ей начать жизнь не просто проститутки, а высокооплачиваемой, высококлассной и умной куртизанки. Он сразу предложил ее тем мужчинам, которым было по карману покупать подобных женщин. А она, в свою очередь, запоминала для него забавные ситуации и разговоры, и во время их встреч они до упаду смеялись над тщеславием, глупостью и самоуверенностью – не говоря уже о жадности – человеческих существ, о которых Филипп, будучи намного старше и опытнее ее, знал достаточно много. Оба они происходили из одних и тех же слоев общества: родословная Филиппа имела древнюю историю, а генеалогические корни Элизабет восходили к самому Генриху VIII. Ее отец был бригадным генералом кавалерийского полка, а мать – дочерью барона в двенадцатом колене.

В двадцать один год Элизабет вышла замуж. Ее супругом стал состоятельный и чрезвычайно породистый Майлс Коукс-Уоринг, очень привлекательный, очень толстый и очень скучный. Уже в первую ночь их медового месяца она поняла, что допустила ужасную ошибку, выйдя замуж за этого человека. Секс был для него настолько скучным занятием, что она разочаровалась и они почти прекратили им заниматься. Однако через два года Элизабет познакомилась с молодым французом, инструктором по горнолыжному спорту, который показал ей, что секс с настоящим мужчиной может стать необыкновенно приятным занятием. Ее муж, которому уже было далеко за пятьдесят, подстрекаемый матерью, подал на развод, выдвинув в качестве обвинения ее связь с французом. Однако Элизабет, как дважды два знавшая своего мужа, предугадала подобный ход событий и установила за ним тайное наблюдение. На разводе в качестве контраргумента она представила доказательства того, что он гомосексуалист. По ее утверждению, именно это и толкнуло ее на измену. Он был вынужден поспешно забрать из суда свое заявление, предоставив вести дело опытному юристу, и согласился спокойно развестись с Элизабет. Ее брат через более опытного коллегу в своей адвокатской конторе сумел добиться от мужа Элизабет значительных материальных уступок в качестве платы за молчание.

Шестидесятые годы были для Элизабет самыми прекрасными в ее жизни. Она наслаждалась каждым прожитым днем, каждым мгновением, воспринимая их с радостью и вдохновением. В эти годы она поняла, что заниматься любовью – это самое приятное, что только может быть в этой жизни, и что раньше она ненавидела не сам секс, а скорее Майлса Коукс-Уоринга, чувства к которому по ошибке перенесла и на сексуальные отношения.

Она никогда не могла насладиться мужчинами до конца, все время чувствуя необходимость в новых и новых ощущениях, забывая порой, что она делает сама и что делают с ней, пока ей не становилось больно или безумно приятно.... Ей все время хотелось заниматься любовью. Она испытывала к этой жизни ненасытную, полную нетерпеливого желания страсть и, любя всех и вся, в то же время по-настоящему никого не любила. Так было до тех пор, пока летом 1963 года на игре в поло в клубе «Гарде» она не встретилась с Жозе Луисом де Сантосом. Это было подобно вспышке, которая надолго ослепила ее, к удивлению всех окружающих. Она безумно любила мужчин, но ее любовь еще никогда не доходила до такой степени, чтобы она сама добровольно согласилась поставить себя в зависимость от мужчины, прекрасно известного всем как ловелас. Никто не мог понять, что она нашла в этом длинноногом игроке в поло, который поведал ей, что сам он якобы происходит из аргентинской семьи, вынужденной поспешно покинуть Испанию в годы регентства королевы Изабеллы. В принципе он был таким же аристократом, как и любой нищий на улице, более того, он еще был сварлив и мелочен, как последняя торговка, а частица «де» перед его фамилией была выдумана им самим. Он был гаучо[2], именно поэтому так хорошо сидел в седле и прекрасно играл в поло, постоянно забивая больше всех голов. Но он был еще и отъявленным лжецом, развратником и соблазнителем женщин и, судя по тем слухам, которые ходили о нем на материковой части Европы, самым сексуальным мужчиной с огромным опытом сердечных побед. Для Элизабет Уоринг он стал всей ее жизнью, и с того дня, как она с ним познакомилась, она уже не могла смотреть на других мужчин.

За время знакомства с ним она пережила все самое неприятное, что только может пережить женщина в общении с мужчиной. Он обещал позвонить ей и не звонил, брал в долг деньги и никогда их не возвращал, изменял ей с другими женщинами, а когда она, по его выражению, «начинала хныкать», то не стеснялся применять ремень для успокоения.

Но она все ему прощала, он будто околдовал ее.

Однажды вечером де Сантос пришел к ней и сообщил, что уезжает домой в Южную Америку. Другого выбора у него нет, так как он проиграл в карты очень крупную сумму, а человек, которому он их проиграл, не любит шутить с должниками, не платящими деньги вовремя.

– Если я не заплачу долг и останусь здесь, то можно считать, что в обществе моя репутация будет полностью уничтожена. – Он на мгновение остановился и быстро посмотрел на нее. – У меня просто нет другого выхода... Правда, одна возможность все-таки есть, но тут уже дело касается тебя... поэтому... я боюсь...

– Что я могу для тебя сделать? Ты же знаешь, дорогой, что для тебя я готова на все. – Мысль о том, что она может потерять его, была для нее просто невыносима. – Если ты уедешь в Аргентину, я поеду с тобой, найду там себе работу, будем жить вместе...

– Нет, я не могу лишить тебя твоей семьи и друзей...

– Из моей семьи со мной уже никто не общается, а кроме Филиппа, у меня здесь нет друзей, по которым я буду скучать. Если мы будем вместе, то мне ничего не надо, дорогой.

– Ты не знаешь Аргентину. Мне не хочется возвращаться назад, но если мне придется это сделать, то я бы хотел вернуться один. – После этих слов возникла долгая пауза. – Ты, и только ты одна можешь меня спасти.

– Но как? У меня совсем не осталось денег... Я продала все, что имело хоть какую-то реальную ценность. Как же я могу достать такую сумму?

Он посмотрел на нее долгим взглядом и она впервые заметила в его глазах какое-то новое выражение, заставившее ее напрячься. Это было наглое любопытство. Пустое, бесчувственное и холодное, как будто на нее безжизненным взглядом смотрел вставший из могилы мертвец. И тут она поняла, чего он от нее хотел. Она поняла, что она могла еще продать, однако промолчала и ничем не выдала своих чувств. Пусть он скажет это сам!

– Ну так что я могу еще продать? – спросила она.

– Не продать... – с упреком проговорил он. – Мне бы хотелось представить это как обмен.

– Обмен чего? – Она чувствовала, как в душе у нее нарастает ужасная, исполненная ненависти боль.

«Ну скажи! – мысленно приказывала она ему. – Ты должен это сказать, сволочь ты этакая! Ты скажешь эти слова, обязательно скажешь, или я ничего не смыслю в людях». Когда он вдруг заколебался, у нее от счастья закружилась голова. «Он не может этого сказать, – с радостью думала она. – Он не может заставить себя произнести эти слова, потому что считает, что такие вещи вообще невозможно произнести вслух! Он действительно любит меня, любит!»

– Все мои долговые расписки были бы сразу же уничтожены, если бы ты провела с ним ночь.

Элизабет почувствовала, что после этих слов у нее все окаменело.

– Тебе не кажется, что это слишком дорогое удовольствие? – хрипло спросила она. – Этот трахобол будет стоить дорого. Он должен быть очень богатым человеком, чтобы позволить себе подобное развлечение. Ну и сколько же ты ему проиграл?

Жозе Луис пробормотал что-то невнятное.

– Я не расслышала. Сколько?

– Десять тысяч фунтов, – с раздражением ответил он. Это означало, что скоро он разозлится. О, как хорошо она знала все его выходки и причуды и как долго она с ними мирилась! «Почему? – мысленно спросила она себя. – Господи, почему же я все это терпела?»

– Он, наверное, уверен, что я этого стою. Ты что, расхваливал ему мои прелести?

– Он находит тебя очень привлекательной.

– В принципе, как и большинство мужчин. Но я еще не встречала ни одного, который бы заплатил за это десять тысяч фунтов. Лучше скажи мне, кто он такой. Я не продаюсь клиенту, если его не знаю, даже за такие деньги.

Он назвал имя, тихо, почти неслышно, с дрожью в голосе, так, как будто у этих стен были уши.

– О да, он действительно богат! Нефть – это, естественно, богатство и слава. Что такое десять тысяч фунтов за женщину для мужчины, который недавно заплатил целый миллион за какую-то лошадь!

Жозе Луис передернулся, но все равно остался бесстрастен. Относясь теперь к нему по-другому, она поняла, что он ни секунды не сомневался в ее согласии. Сделка наверняка обговаривалась еще до того, как они встали из-за игорного стола, и первым предложил ее в качестве расплаты не богатый арабский шейх, а этот, ее Самый Дорогой и Любимый. «Боже мой! – в отчаянии подумала она. – Любить! Как я вообще могла любить это ничтожество? Бой был прав, но я либо не могла ничего понять, либо просто не хотела. Как же так получилось? Но теперь всему конец. Хватит. Господи, я потратила на тебя лучшие годы своей жизни, я потратила на тебя все свои деньги, продала ради тебя дом, растеряла друзей и подруг, восстановила против себя семью... И все ради тебя одного». Ей хотелось подбежать и ударить его чем-нибудь по голове, потом выколоть ему глаза и разорвать его гладкую оливковую кожу, чтобы видеть, как он истекает кровью. Однако она знала, что кровью он никогда не истечет, потому что она была у него слишком холодная и застыла бы еще до того, как вытечь из тела. Но, когда Лиз задала следующий вопрос, ее голос был спокойным и уверенным:

– Теперь объясни мне, каковы же условия вашей сделки?

– Ты приходишь вместе со мной к его дому в Болтонзе, потом ты остаешься, а я ухожу с чеком.

– Нет, – резко отрубила она, явно недовольная таким сценарием. – Я прихожу сама, без тебя. Чеков никаких не надо, только наличными. И мне. Перед тем как я соглашусь на это, я должна иметь эти деньги.

Он протестующе нахмурил брови.

– Либо так, как я сказала, либо у тебя вообще ничего не получится. – Она произнесла это категоричным, не оставляющим никакого сомнения в ее решимости голосом, с легким налетом скуки и безразличия. Но самым худшим оказалось то, что он моментально согласился. «Здесь командую я», – подумала она, с трудом сдерживая смех, потому что чувствовала, что, если сейчас рассмеется, у нее начнется истерика.

Она сейчас так сильно презирала и ненавидела его, что чуть не задохнулась от переполнявших ее чувств. Но еще большую боль доставляло ей презрение к самой себе. «Я слышала, как некоторые говорили, что при случае продали бы своих родителей за пинту пива, но ты первый человек, который, ради того чтобы заплатить карточный долг, продал ту женщину, которой не раз клялся в искренней любви».

Через неделю к квартире на Креморн-гарден, где теперь была вынуждена жить Элизабет, подкатил огромный черный лимузин. Она села в него в полном одиночестве и через десять минут была уже около Болтонза. Назад ее доставили ровно через час, и, как только она открыла дверь, Жозе Луис бросился ей навстречу.

– Ну?

– О, просто прекрасно! Он очаровательный, сильный мужчина... и очень выносливый.

Он улыбнулся натянутой улыбкой, но в его глазах уже не было прежнего выражения. Теперь в них светилась жадность. Она бросила свой выходной плащ прямо на софу.

– Мы встретимся снова, – продолжала она. – На следующей неделе. Но, разумеется, за меньшую сумму. Ты всегда был склонен преувеличивать. Да, он очень богатый человек и совсем нежадный. Почему ты солгал мне, что проиграл меня в карты? У тебя же нет никаких карточных долгов, – в ее вялом, апатичном голосе промелькнула досада. – Ты просто-напросто предложил ему меня за деньги, вот и все. Ты увидел, что я ему нравлюсь, и решил извлечь из этого выгоду.

После этих слов она с размаху ударила его по лицу, так что ее даже развернуло на каблуках, а в комнате раздался звук, напоминающий хруст сломанной кости. Удар был настолько сильным, что он откинулся назад и, зацепившись за что-то, упал на спину с ошеломленным выражением лица.

Она наклонилась над ним, посмотрела в его глаза испепеляющим, полным ненависти и презрения взглядом.

– Ты слишком жаден и самовлюблен, подонок! Ты хотел стать сутенером? – Ее насмешливый голос был полон брезгливости. – Но только не за счет меня! Если я решила зарабатывать деньги проституцией, то это мои деньги, мои, слышишь?! Вот эти. – И, достав из черной вечерней сумочки толстую пачку банкнот, она помахала ими у него перед носом. – Это за мой труд, а не за твой, понимаешь?! Ни один мужчина в мире не заработает таких денег, которые я заработаю в поте лица и в поте моего влагалища! Ты просто смазливая крыса, гладкошерстная, прилизанная и трусливая! Вон из моего дома! Чтобы ноги твоей здесь больше не было! Не трогай! – Она резко выпрямилась, отдернув от него руку с деньгами. – Филипп! – громко позвала она.

Тут же открылась входная дверь, и в комнату в сопровождении красивого молодого человека великолепного телосложения вошел Филипп.

– Вон! – повторила своему бывшему любовнику Элизабет, указав головой на дверь. – Вон из моей квартиры, вон из моей жизни! И если хоть одно слово... одно глупое вонючее слово вылетит из твоего поганого рта, на стол в полицейском управлении ляжет бумага со всеми подробностями, касающимися твоих сексуальных отношений с семнадцатилетней дочерью одного очень известного герцога. Я ясно изложила свою мысль?!

Черные пуговки его глаз перешли с ее лица на двух мужчин, а потом – обратно. Обругав ее всеми известными ему испанскими ругательствами, он тем не менее вынужден был отступить. Сохраняя между двумя мужчинами и собой безопасное расстояние, он в конце концов добрался до двери и исчез. Они слышали, как он скакал по лестнице через две ступеньки.

– Великолепно! – Филипп захлопал в ладоши. – Возвращаемся к нормальной жизни.

Но Элизабет разрыдалась и спрятала лицо в ладонях.

– Ну-ну, успокойся... Мне казалось, что ты выплакала все слезы гораздо раньше.

– Мне тоже так казалось. Спасибо тебе. Я так рада, что рассказала тебе все, потому что если бы я этого не сделала, то никогда бы не узнала ни об этой сутенерской сделке, ни о Луцинде Колепорт – дочери герцога.

– Ладно, что было, то было. Все закончилось. А теперь... пожалуйста, Элизабет, не плачь. О, я вижу, на тебе новый пиджак, мне бы не хотелось, чтобы на этом красивом атласе остались следы соленых слез. Вот, возьми мой платок. Робин, думаю, надо выпить?

– Я плачу не о нем, не думай, – захлебываясь, проговорила Лиз. – Это слезы жалости к самой себе. Глупая, одурманенная и бестолковая девчонка!

– Но все уже прошло...

– Мне же говорили, говорили, говорили, почему я не слушалась? И ты мне говорил, и папа, и Бой.

– Думаю, все можно списать на временное безумие, которое охватывает любого, кто слишком углубляется в лабиринты любви. Я знаю, что говорю, потому что сам побывал в твоей шкуре. Чувства притупляются, взор затуманивается... Ну что ж, мы все рано или поздно должны пройти через подобные испытания.

– Я больше через это никогда не пройду, никогда.

– Эх, глупышка, – неодобрительно пробормотал Филипп.

– Я уверена в этом. Кстати, знаешь, сколько я заработала сегодня вечером? Ты просто себе не представляешь, десять тысяч фунтов!Лиз хихикнула. – Я тебе сейчас еще кое-что расскажу. Сегодня вечером я получила огромное удовольствие от секса. Это было прекрасно. Можешь себе представить, насколько это было великолепно, если я сама тебе об этом говорю! Я полностью отдалась работе, и по всему было видно, что он остался мной очень доволен. – Она еще раз хихикнула.

Филипп с изысканной вежливостью прокомментировал:

– Я бы больше удивился, если бы он дал меньше.

– Меня это вполне устраивает, потому что в какой-то степени компенсирует те деньги, которые я потратила на этого... этого...

– Да, мы понимаем, что ты имеешь в виду.

– ...и теперь я смогу отдать все свои долги, а вот это тебе... – И она протянула ему пачку банкнот. – Я очень тебе благодарна, Филипп. Я предполагала, что эта идея исходила от моего Любимчика, но мне не могло прийти в голову, что он хочет стать моим сутенером. Я поначалу думала, что он действительно проиграл эти деньги в карты.

– Он слишком большой мошенник, – покачал головой Филипп. – В принципе это был вполне закономерный поступок. Так как ты перестала снабжать его деньгами, он решил заработать их новым способом, по-прежнему используя тебя, если не учитывать, конечно, тот случай со стариной Хью Колепортом, которого он шантажировал.

– Она действительно беременна?

– Боюсь, что да. Насколько я знаю, старый Колепорт воспользовался хлыстом, когда этот болван имел неосторожность предложить ему, что за приемлемую цену спасет честное имя его дочери. Теперь он остался ни с чем.

Филипп вздохнул с явным облегчением, особенно теперь, чувствуя в руках приятную хрустящую упругость тысячи фунтов.

– Я возьму эти деньги, потому что беднякам не приходится выбирать... Вдобавок ко всему я еще считаю, что я честно их заработал. Ведь у нас с тобой одно общее дело. Ты занимаешься телами, а я – информацией. – Их глаза встретились, и они поняли друг друга. – Да... Я мог бы подкидывать тебе покупателей...

– Клиентов!

– Очень хорошо, клиентов, за чисто символическую плату... скажем, десять процентов. Ты не против?

– Конечно, нет!

Они пожали друг другу руки, как бы скрепив этим пожатием свою сделку.

– Вот, смотри, мой мальчик, – сказал Филипп, обернувшись к молчаливо стоящему в стороне красавцу, – это называется использовать свой шанс. Ничего не отвергай. Возможности – это такие капризные женщины, которые очень быстро обижаются и уходят, при этом, учти, они уже никогда не возвращаются.

Лиз глубоко задумалась.

– Я думаю, штук десять ты сможешь найти? Я имею в виду клиентов. Иначе мне придется назначать слишком большую цену, чтобы нормально жить. А так мне будет хватать на то, чтобы одеваться и...

– Робин, дорогой, – обратился Филипп к своему спутнику, – это слишком специфическая информация для твоих ушей. Подожди меня в машине. Я задержусь недолго. – И он послал ему воздушный поцелуй. – Только ради тебя. – После этих слов Филипп повернулся к Лиз и, нежно вздохнув, добавил: – Ах, какой преданный ученик... Ну что ж, давай теперь поговорим о деле....


Лиз сидела неподвижно, уставившись куда-то вдаль, не в силах вырваться из власти воспоминаний.

Филипп был бы удивлен, если бы узнал, сколько времени она недавно потратила, пытаясь разрешить денежный вопрос. Ведь она жила на широкую ногу, ни в чем себе не отказывая. Дома у Лиз всегда стоял ящик шампанского, и, если ей вдруг хотелось черных трюфелей по цене сто фунтов за две унции[3], она не задумываясь платила эту сумму. Ее ювелирные украшения были от Мак-Коя, машина – всегда одной и той же модели – «Мерседес Спорте», причем она меняла ее ежегодно. Ее дом находился в самом престижном районе, на северо-западе Лондона, и Элизабет не пожалела денег на его отделку и мебель.

Элизабет регулярно ездила на курорты, где постоянно встречала женщин, стремившихся найти здесь богатого мужа, а достигнув цели, начинавших искать себе развлечения на стороне. Порой она с удовольствием улыбалась про себя, потому что рядом с ней были жены ее клиентов, принимавшие ее за свою и даже не догадывавшиеся, каким образом она заработала деньги, позволявшие ей вместе с ними принимать проточные ванны и купаться в горячих источниках. Элизабет понимала, что по существу она ничем не отличается от них: они точно так же, как и она, торговали своим телом. От них всегда несло запахом алчности, их глаза постоянно бегали вокруг, оценивая стоимость драгоценностей других женщин и сравнивая их со своими. Эти женщины были в том критическом возрасте и в том критическом состоянии, когда мужья обычно начинают искать возможность поменять их на более свежий «экземплярчик», поэтому они не жалели денег, украшений и всяких новинок косметики, чтобы, в свою очередь, приобрести новую «модель». «Замужние проститутки, – окрестила их Элизабет. – Продают себя точно так же, как и я, только взамен, чтобы скрыть факт продажи, лицемерно требуют себе знак приличия и порядочности – обручальное кольцо».

Она никогда не сомневалась в том, что выглядит прекрасно, потому что была действительно очень красивой женщиной. Чтобы «полюбить» Элизабет Уоринг, мало было купить ее тело, насладиться им можно было только тогда, когда образ и стиль жизни «покупателя» соответствовали ее стилю. Стать такой Элизабет Уоринг было непросто, но еще сложней было такой остаться. И вот скоро все закончится.

Элизабет никогда не пыталась обмануть жизнь и всегда платила полную цену за те деньги, которые зарабатывала. Поэтому клиенты постоянно ей говорили, что она доставляет им неописуемое удовольствие и, как бы ни было трудно в это поверить, счастье. За что же ей все это? За что! «Надо обсудить все с Филиппом, – наконец решила она, почувствовав, что после этого решения ей стало легче. – Он так ясно мыслит и не подвержен сомнениям. Его трудно поколебать какими-нибудь предрассудками. Он всегда был полностью согласен с мудрым изречением миссис Патрик Кэмпбэлл: «Никого не должно волновать, что человек делает, пока он не выходит на улицу и не начинает пугать лошадей».

«Мы с ним два сапога пара, – подумала Элизабет, и эта мысль показалась ей очень смешной. Он – старый любовник, находящийся на содержании, а она – высокооплачиваемая проститутка. Занятия, по общественным понятиям, достойные порицания и осуждения, однако они так не считали. – Филипп посоветует мне, как решить мою проблему. А как я скажу о ней папе и Бою... и стоит ли вообще им что-то говорить? Филипп все знает. Он всегда все знает».

4

В конце недели к Элли неожиданно пришла посетительница. Она с головой ушла в чтение «Пустынного дома», найденного ею на тележке госпитального библиотекаря, поэтому сначала даже не понимала, что кто-то остановился рядом. Из всех кроватей, находящихся в палате, только около этой не было стула, потому что к ней никто не приходил. Вдруг она услышала:

– Я сяду на кровать, ладно?

Элли подняла глаза и увидела Морин, которая улыбалась яркой, открытой улыбкой. Темно-синие, глубокие глаза смотрели на Элли с нескрываемым любопытством, горя желанием побыстрее узнать все новости.

«Да, конечно, Морин, – подумала Элли. – Паола слишком осторожна, а Синди глупа, чтобы прийти сюда. Морин всегда металась между ними двоими. Или, может, ее послал Мики, чтобы она все разузнала?» В глазах Элли засветилась тревога, и Морин поспешила ее развеять:

– Не волнуйся, все в порядке. Мики не знает, где я сейчас. В принципе ему все равно, даже если он и узнает. Он сейчас в тюрьме.

Элли привстала и взяла с тумбочки блокнот и ручку, потому что челюсть была еще стянута проволокой и она из-за нее не могла говорить.

«Как? За что? Когда?» – написала она.

– Ха, ни за что не догадаешься! Синди сдала его с потрохами.

Морин с явным удовольствием утвердительно кивнула головой, увидев в глазах Элли нескрываемое удивление.

– Она знала, что ему надо встретиться со своим поставщиком и взять наркотики, поэтому она быстренько позвонила той здоровенной сержантке в полиции. Ну, ты знаешь, о ком я говорю, та, с накрученными волосами, помнишь? Она так часто арестовывала Синди, что они стали чуть ли не подругами. Так вот, Синди позвонила ей в участок и попросила, чтобы та с ней встретилась, а потом рассказала ей о сделке: где, когда и как все это будет. Они сцапали его с полной сумкой кокаина и двумя десятками ампул с амфетамином. Они взяли и Мики, и того, кто ему все это передал.

«Зачем это надо было Синди?» – написала Элли.

– Он ее избил. Сказал, что она плохо следит за чистотой в квартире и ничего не делает. Ты же знаешь, как она относится к своим ногтям?! Так представь себе, он сломал ей два ногтя! Она прямо взбесилась. Можно было подумать, что ей оторвали два пальца. Но она тоже не дура, дождалась удобного случая, когда он вышел, и провернула все это дельце. Попряталась немного, пока они его не сгребли вместе с кокаином, а потом вернулась назад, собрала шмотки и укатила обратно к себе на Север. А я решила вот по дороге забежать к тебе, сообщить приятную новость. Ну, как ты тут?

Окинув критическим взглядом Элли, Морин заметила:

– Синяки уже почти прошли, а вот нос выглядит еще плохо, и что это за железки у тебя на зубах?

«Челюсть сломана, – написала Элли. – Поэтому не могу говорить».

– Да, Паола была права. Она сейчас в Саттене, с ребенком. Мы не знаем, что делать, пока нет Мики. Наверное, дело теперь будет вести Тони, по крайней мере, пока Мики не выйдет. Так уже было, когда Мики сидел за сутенерство. Тони хоть на игле не сидит и бить тебя не будет... Вот, я тебе тут притащила. – Она достала букет цветов и пару журналов, где картинок было гораздо больше, чем слов.

«Спасибо», – написала Элли.

– А как же ты ешь? Через трубочку?

Элли написала: «Да, только жидкости: супы, молоко и т. д.». Морин поморщила нос:

– Фу, гадость какая! – Но потом с любопытством спросила: – Ну и сколько тебя здесь продержат?

«Точно не знаю. Не меньше недели, пока мне будет необходим постельный режим».

– Хорошо, что я не принесла тебе фрукты, – хихикнула Морин.

В этот момент в палату с решительным видом вошла медсестра, явно собираясь сделать им замечание.

– Сидеть на кроватях запрещено. Вам надо найти себе стул.

– Ну и где я его буду искать? – нагло спросила Морин.

Медсестра оглянулась по сторонам. В палате не было ни одного свободного стула.

– Вы обе можете выйти в комнату посетителей, – предложила она. – Мисс Джордан разрешено вставать с постели.

Морин помогла Элли надеть больничный халат, завязав его пояс бантиком сзади.

– Боже мой, ты вся в бинтах, как мумия! Он на тебе живого места не оставил!

В комнате для посетителей было пусто, поэтому они сели в первые попавшиеся кресла, и Морин, со скрипом открыв оконную раму, закурила сигарету.

– Вот так-то лучше.

Элли написала в блокноте: «Что было, когда Мики узнал, что меня нет?»

– Взбеленился, как кобель бешеный. Устроил нам допрос, но я, знаешь, состроила непонимающую физиономию и сказала, что ничего не знаю. Паола, та вообще не дрогнула, с честным таким выражением лица лжет ему прямо в глаза и не стесняется. Ну а Синди на самом деле ничего не знала. Но он все равно два дня еще рвал и метал, а потом начались эти его кокаиновые дела, и все потихоньку забылось. Если он когда-нибудь встретит Синди, ей несдобровать, хотя это вряд ли, потому что она умотала аж в Салфорд, она оттуда и приехала в Лондон. Назад она вернется не скоро, это точно. Удачно, что я смогла забежать к тебе и поболтать... Я думаю, если ты решишь вернуться назад, Тони будет не против. Мики светит где-то, год тюремного заключения, плюс они ему еще накрутят за то, что он последний раз сидел за сутенерство. Теперь его просто так не выпустят. Тони не такой уж плохой, к своим девочкам он всегда относится хорошо и не бьет их.

Элли покачала головой, и у Морин не осталось никаких сомнений по поводу ее решения.

– Ну, как знаешь. Я просто думала, что так будет лучше, потому что Тони и Мики все-таки приятели.

«Лучше? – подумала Элли. – С Тони Панаколисом не может быть лучше». Тогда, в первый раз, когда она его увидела, у нее даже мурашки по телу побежали...


Он сидел на кухонном столе с отсутствующим выражением лица. Слишком прилизанный, слишком умный, слишком слащавый и чистенький для этих трущоб, но тем не менее она с первого взгляда поняла, что он был таким же убогим и продажным, как и все их обитатели. Лицо его напоминало переспевшее яблоко. Оно было одутловатым, сочный, чувственный рот с толстыми, мясистыми губами, на его курчавых волосах жира было гораздо больше, чем на руках мясника. Но по тому, как относился к нему Мики, Элли поняла, что перед ней человек, который может убрать Мики с дороги одним мизинцем.

Войдя в комнату, она почувствовала, что они только что говорили о ней, потому что Мики сразу угодливо засуетился:

– Это Элли, Тон... Разве я не прав? Чувствуешь, в ней есть какой-то шарм. Она прирожденная актриса. Я уверен, что, если бы она пошла на просмотр в театр «Абей», ее бы упрашивали там остаться.

Весь энтузиазм Мики разбился о безразличие Тони Панаколиса, поэтому он, немного удивленный, отошел в сторону.

– Подойди сюда... так... Пусть кошка посмотрит на мышку, – сказал Мики.

Элли взглянула на Паолу, сидевшую в глубине комнаты на софе. Та кивнула ей головой. Это означало: будь осторожна.

– Скинь плащик, так... дай Тони внимательно на тебя посмотреть.

Элли сбросила свой дешевенький плащ, под которым оказалось стройное тело в короткой мини-юбке и толстом вязаном свитере. Он плотно облегал ее высокую девичью грудь. На длинных красивых ногах были надеты высокие, выше колен, сапоги, а между ними красовались целых восемь дюймов упругой юной плоти. Она стояла посреди комнаты, а Тони Панаколис «лапал» ее своими темно-оливковыми глазами с головы до ног. Ей даже казалось, что после этого взгляда на ее теле остаются липкие следы. Несмотря на то, что ей очень хотелось схватить плащ и убежать, она заставила себя спокойно стоять и ждать, что будет дальше. Ее интуиция и весь тот опыт, который она приобрела, живя здесь, подсказывали, что с этим человеком ни в коем случае нельзя связываться.

– Тони ищет новую мордашку для своего фильма, – заявил Мики с видом знатока, которого уже выдвинули на премию «Оскар».

– Да? А в каком жанре фильм? – поинтересовалась Элли. Она чувствовала, что выпуклые стеклянные глаза Тони Панаколиса прожигают насквозь, но продолжала играть свою роль. Пять месяцев жизни в этом отстойнике еще не полностью убили в ней способность наивно удивляться неожиданным сюрпризам, однако под маской детской наивности и открытости приобретенный жизненный опыт уже стал формировать защитный слой, который мог бы уберечь ее истинное «я» от чужого наглого вмешательства.

– Ты что, не слышишь меня? Это же Тони Панаколис! – Мики повернулся к тому, кто был сейчас для него «царь и Бог». – Мне иногда кажется, что Элли прилетела с другой планеты! Она слишком много знает о посторонних вещах, но ни черта не смыслит в таких людях, как ты и я!

– Тони делает самые лучшие порнофильмы, – пояснила Паола.

– А-а... понятно... – Элли сдвинула брови, почувствовав отвращение.

– Не вороти нос раньше времени! – резко бросил Мики. – Тони очень хорошо платит своим актрисам. За один фильм ты могла бы заработать целое состояние!

– Да ну! – с сарказмом произнесла Элли. Мики сузил глаза.

– Не надо со мной так разговаривать, малышка. Естественно, я получу свою долю. Ведь это я даю тебе шанс, не так ли?

– От которого я, увы, должна отказаться, – вежливо ответила Элли и повернулась к Тони Панаколису. – Я думаю, что я не смогу сделать для вас то, что вы хотите. Но все равно спасибо за предложение. – Это было сказано очень вежливым и решительным тоном.

– Да ты что! – взвился Мики.

– Успокойся, Мики. – Голос у Тони был таким же мягким, как и его пухлые руки. – У Элли тоже есть право сделать свой выбор, ведь, если она без желания будет играть свою роль, она испортит весь фильм. Может быть, когда она приобретет более солидный опыт на этой работе, она передумает. Честно говоря, она еще немного не доросла до той роли, которую я придумал ей в этом фильме.

После этих слов Тони Мики успокоился и у него прояснилось лицо.

– Ну хорошо, хозяин ты. Как скажешь, так и будет. Может быть, месяцев через шесть попробуем, а?

– Посмотрим, – пожал плечами Тони Панаколис. «Сначала посмотрю я», – подумала Элли. Еще никогда в жизни она не испытывала такого отвращения к мужчине, а она уже хорошо научилась доверять своей интуиции, и сейчас та вовсю трубила ей о том, что впереди страшная опасность.

Позже, оставшись с Паолой вдвоем, она спросила ее:

– Кто он такой?

– Мистер Шеф. Держит целую свору шлюшек, штук десять, но основной доход имеет от порнобизнеса. Причем снимает самые крутые вещи. Синди в некоторых участвовала. – Она цинично хмыкнула и добавила: – Синди пойдет на все, что угодно, если за это хорошо заплатят.

– А ты снималась?

– Да, пару раз... Когда не могла придумать ничего лучше. Тони очень умен. Он обычно начинает с простых вещичек, раз или два тебя снимут крупным планом во время групповых оргий, ничего страшного, просто тебя имеют сразу два человека. А потом, когда голова уже закружится и отупеешь, тебя привязывают к чему-нибудь и начинаются изнасилования и всякие садистские штучки. Ты правильно сделала, что отказала ему. Когда он предложил мне в первый раз, у меня не хватило смелости отказать, а я была старше, чем ты.

– Меня от него воротит, – с дрожью в голосе произнесла Элли.

– Я тебя понимаю. Особенно эти ужасные глаза.

– А почему Мики перед ним на задних лапках ходит?

– Потому что Тони очень не любит, когда к нему относятся неуважительно. Его головорезы – специалисты по пыткам и издевательствам. Они уже многих искалечили, я сама знаю по крайней мере одного, которого они кастрировали. Мики от одной мысли об этом бросает в жар, и он становится как полоумный. Тони еще – хотя я не могу этого доказать – поставляет Мики кокаин.

Следующие шесть месяцев Элли постоянно ждала какой-нибудь неприятности. Приближалось ее совершеннолетие, которое она должна была отмечать в этой новой жизни. Да, она стала грубее, перестала доверять всем и каждому, и ее бывшая наивность теперь «была осуждена на одиночное заключение». И еще: она была более чем уверена, что зарабатывала для Мики ничуть не меньше, чем Паола, у которой уже была постоянная клиентура. Ее заработки были порой даже больше, чем у Паолы, и всегда больше, чем у Синди и Морин, вместе взятых. Он поставил ее работать на Парк-лейн, где ее красота сослужила ей неплохую услугу. Все зависело от Мики, который часто выходил из себя, потому что в последнее время его пристрастие к кокаину стало стоить слишком дорого и он уже не мог позволять себе жить так, как ему хотелось. В результате он задолжал Тони огромную сумму.

Как-то она спросила Паолу, почему Тони пришел к ним, ведь у него наверняка есть много желающих.

– Сейчас у него появился интерес к другим вещам, – пояснила Паола. – Те, кто видел, говорят, что это уже слишком, но нам надо молчать. Единственное, что я знаю, так это то, что на этом он делает большие, очень большие деньги.

– Еще больше, чем на порнографии?

– По слухам, да. – Паола пожала плечами. – Он снимает сцены сексуальных извращений с детьми. Я постоянно думаю о моей Черил. Я разорву на части любого, кто прикоснется к ней хоть пальцем. Меня начинает колотить, когда я думаю о сексе с детьми.

Элли встречалась с Тони Панаколисом еще несколько раз, и всякий раз он смотрел на нее так, что ее воротило от этого похотливого, липкого взгляда. Он так и не повторил своего предложения, потому что знал, какой получит на него ответ.


– ...Ну и что ты собираешься делать?

Элли вернулась к действительности, уловив обрывок вопроса Морин.

– Ты же ничего больше не умеешь, кроме того, чему мы тебя научили. – Морин хихикнула.

«Что-нибудь придумаю», – написала Элли.

После того как Морин ушла, она лежала и думала о ней, чувствуя, что глубоко тронута заботой и вниманием девушки. Несмотря на то, что у них не было ничего общего, Морин решила проделать длинный путь до больницы, расположенной на южном берегу реки, чтобы успокоить ее и рассказать приятные новости об ублюдке, из-за которого Элли сюда попала. Да, Морин всегда была доброй душой.

Элли вновь стала мечтать о том, что начнет новую жизнь, что все теперь будет иначе. Ей вспомнилась недавно приходившая проведать ее леди, которая наверняка действовала по подсказке кого-нибудь из медперсонала больницы. Она работала в сфере трудоустройства и предложила Элли место в приюте для бездомных. Жить она будет на государственном обеспечении, пока ей не помогут найти работу. Максимум – шесть месяцев, потому что работа есть всегда. «Там очень много молодых девушек, – рассказывала ей женщина, – тебе подыщут соответствующее жилье. Ну как, тебе нравится?»

– Еще бы!

– Тогда я посмотрю, чем смогу тебе помочь. Приют частично находится на муниципальном содержании, а частично – на средства Лондонской епархии. Он оказывает практическую помощь девушкам, оказавшимся в твоем положении.

Она не добавила, что положение Элли заключалось в ее прошлом, однако Элли ничего не собиралась скрывать и не питала никаких иллюзий по поводу того, что об этом думают окружающие. Скорей всего все это стало известно от полиции, ведь ее до этого дважды предупреждали.

– Думаю, вам там понравится. Конечно, существуют определенные правила и порядки. Вы не сможете выйти оттуда тогда, когда вам этого захочется, и пойти туда, куда вам захочется. Там установлен контроль...

– Я понимаю. И все равно я бы хотела туда попасть.

– Превосходно. – Леди явно была довольна. Как-никак еще одна спасенная душа.

Несмотря ни на что, Элли была довольна, теперь ей было куда пойти, тогда как раньше, кроме улицы, ей ничего не светило. А что касается правил... то она сама могла бы рассказать этой чопорной леди, что это означает. У ее отца их было больше, чем в армии...

Так или иначе, теперь она уже не будет зависеть от прихоти мужчин. Она убежала из дому не для того, чтобы, очутившись в когтях Мики Шафнесси, провести там всю свою жизнь. Больше она на это не пойдет. Хватит с нее приказов, хватит подчинения. С этого момента она никому не принадлежит и ни от кого, кроме себя, не зависит.

«На этот раз я найду себе спокойную работу, и все, что я буду зарабатывать, будет принадлежать мне, и только мне, – думала Элли. – Я стану экономить, потому что теперь это наконец будет возможно. Я заведу свой уютный уголок, свою комнатушку или даже, может быть, квартиру, которую не надо будет ни с кем делить. Я стану заботиться о себе самой, и свою дверь смогу открывать и закрывать только я. – Чувство радости переполняло ее и затягивало старые душевные раны. – Я хорошо усвоила урок. Теперь я знаю, что делать. Один раз – это просто невезение, второй – неудача, но третий раз означал бы, что я действительно заслужила все то, что со мной случилось. Только я не такая дура и ни за что не допущу этого третьего раза! Теперь я уже не та невинная доверчивая девочка, которую подобрала на улице такая по-матерински заботливая Лил. Она была главной виновницей происшедшего. Встретив меня на вокзале Виктория, она приложила совсем чуть-чуть усилий, и я сама прыгнула в ее объятия. Дженни преподнесла мне прекрасный урок. Она оказала просто неоценимую услугу, а я так и не вняла ее предупреждению. Но в будущем я его обязательно учту. Никто никогда не использует меня в своих целях...»

5

Встретив своего отца в Паддингтоне, Лиз была потрясена происшедшей с ним переменой. Он неожиданно превратился в старика. В ее представлении отец всегда выглядел как профессиональный военный: подтянутый, аккуратно подстриженный, с ярко начищенными пуговицами, слепившими глаза, со скрипящей портупеей и сияющими, как зеркало, сапогами, с ухоженными и безупречно подстриженными усами. Сейчас перед ней стоял ссутулившийся старик, с нестрижеными, неаккуратными усами, который к тому же тяжело опирался на палку.

– Привет, папа. – Лиз, подойдя к нему, поцеловала в щеку.

– А, это ты... привет... уже не так хорошо вижу... Пора менять эти чертовы стекляшки. А я ведь не так плохо себя чувствую, намного лучше, чем Мерсер.

«Неудивительно, что он так выглядит, – с болью подумала Лиз. – Ему все-таки уже семьдесят восемь, а Мерсер всего на два года моложе. Они оба уже давным-давно старики».

– Давай свой чемодан, – предложила она. – Я кое-как умудрилась припарковаться, но здесь ходят контролеры, поэтому давай побыстрее уедем.

Отец еле плелся за ней, шаркая ногами. Потребовалось несколько минут, чтобы залезть в машину, и, когда он уже оказался там, Элизабет с облегчением вздохнула и помчалась в центр города.

Он очень обрадовался, когда она принесла ему виски. Выпив, он как бы засветился изнутри и сразу же пустился в длинный обвинительный монолог по поводу железных дорог в Великобритании и неудобств вагонов первого класса. Он выпил еще и только после этого поднялся наверх, чтобы принять ванну и переодеться. Дочь дала ему возможность отмокнуть в ванне в течение четверти часа, а потом принесла наверх еще порцию виски.

– Да, вот это обслуживание! – поблагодарил он. – Мерсер никогда не позволяет мне выпивать больше двух порций. Говорит, что это слишком дорого.

– Только по торжественному случаю, папа, – улыбнулась Лиз. – Мы слишком долго не виделись. Прости.

– Ничего, у тебя своя жизнь, свои заботы, и, судя по всему, дела твои идут неплохо.

– Не могу пожаловаться, – честно призналась она.

– Что, в этих связях с общественностью хорошо платят?

– Очень хорошо.

– Прекрасно, потому что не так уж много я смогу оставить тебе после смерти. Дом и земля, ты знаешь, принадлежат Бою.

– Это мне совсем не нужно, – заверила Лиз. – Я не зарюсь на твои деньги, у меня и своих достаточно. Лучше расскажи, как ты живешь.

– Ну как, сама знаешь как. Пенсия никому еще не позволяла купаться в роскоши, но я должен тебе сказать, что с каждым днем сводить концы с концами становится все труднее и труднее. В доме все время что-то надо чинить, а о саде я вообще не говорю... Нам с Мерсером пока еще хватает, но старых Форбов я вынужден был отпустить, потому что уже не в состоянии им платить.

Элизабет давно уже собиралась решительно поговорить с братом по поводу того, чтобы установить отцу ежеквартальное пособие. Бой преуспевал, она тоже могла позволить себе выплачивать отцу, скажем, двести пятьдесят фунтов в квартал. Если Бой даст столько же, то за год это составит по крайней мере две тысячи. Это уже совсем другое дело. Дело за Боем, жадная и сварливая жена которого ненавидела их семью лютой ненавистью. Она стерла бы Боя с лица земли, узнав, что он потратил деньги на этого седого старого слона, которого она просто терпеть не могла. «Я действительно о тебе слишком поздно подумала, папа», – говорила про себя Элизабет, наблюдая, как отец с удовольствием пьет виски.

Только теперь она увидела его таким, каким он был раньше: веселым, умным и подтянутым, настоящим бригадным генералом, хотя он ушел в отставку более двадцати лет назад. Сейчас он выглядел так, будто этих двадцати лет и не было, будто в бумажнике у него лежала пара лишних двадцатифунтовых банкнот, а возле подъезда после окончания обеда ждал легковой автомобиль.

Он выбрался из ванны чистый и умиротворенный. Лиз помогла отцу добраться до кровати и раздеться и только потом ушла. На следующее утро она дала ему возможность подольше поспать, а когда отец проснулся, принесла завтрак прямо в постель.

После завтрака она сводила его в «Харродс», где они купили несколько рубашек, пару галстуков и нижнее белье.

Дома на ленч она подала его любимое блюдо с карри, во второй половине дня они сходили в кино на вестерн, потому что отец очень любил вестерны, особенно с участием Седьмой кавалерии.

К обеду пришли Бой и Филипп. За эти долгие годы Филипп так и остался насмешливым и колючим, а Бой стал еще более обидчивым и злопамятным.

– Совсем не узнал тебя, старина. – Бой особенно акцентировал слово «старина». – Ты ничего со своим лицом не делал?

– Делал, но не столько, сколько ты со своим.

– Прекратите ссориться, – одернула их Лиз. – Папа приехал, это все устроено для него. Он и так не видел нас целую вечность. Филипп, иди и налей себе чего-нибудь выпить, я хочу поговорить с братом.

– Ну и что ты мне хочешь сказать? – спросил ее Бой, когда они остались одни.

– Нужны деньги. Папа явно поиздержался.

– Это и неудивительно. Все из-за этого проклятого дворца! Ему давно уже не под силу его содержать, все равно он живет только в одном крыле. Пусть продаст и купается в роскоши всю оставшуюся жизнь! Правда, мне бы этого не хотелось. Однако я всегда говорил, что все равно он в любой момент может аннулировать завещание, если действительно возникнет необходимость.

– Ты же прекрасно знаешь, что это крайний шаг, на который он вряд ли решится. Дом принадлежит нашей семье более трехсот лет, поэтому мы должны сами как-то решить этот вопрос.

– Ну и сколько ты хочешь?

– Всего лишь тысячу в год.

– Всего лишь! У меня оба сына еще только в начальной школе. Я бы хотел подкопить денег для Итона. Я же не печатаю их, пойми, Лиз. Юриспруденция – это тебе не связи с общественностью. Я вынужден вкалывать за свои деньги и днем и ночью как проклятый!

– Только не старайся запудрить мне мозги. С тобой говорит твоя сестра. Я прекрасно знаю, что сейчас ты не бедствуешь, даже более того. Твое последнее дело, связанное с клеветой, принесло тебе большие деньги. Сейчас ты мне дашь тысячу фунтов на папино содержание на год. Видит бог, это совсем немного. Я дам столько же. Таким образом мы обеспечим ему минимальные удобства и условия для человеческого существования.

У Элизабет в голосе было столько решительности и напора, что Бой невольно отступил назад. Обычно она никогда не выходила из себя и разговаривала очень спокойно, относясь к жизни с неприхотливой радостью и удовольствием, что его жена считала чрезмерным и дорогостоящим. Они не ладили друг с другом.

– Что за спешка? – запротестовал он.

– Он уже очень старый человек, в его возрасте время слишком дорого. Я хочу, чтобы он хоть чуть-чуть узнал, что такое комфорт. Пил виски, когда захочет, покупал красивые костюмы, ел все, что душе угодно. Поэтому ты либо дашь эту тысячу, либо, клянусь богом, я вытрясу ее из тебя с неприятными для тебя последствиями. Я ясно выражаюсь?

Бой, кряхтя, достал чековую книжку и выписал чек, с ужасом думая о том, как он будет объяснять все это жене.

– Ну что, придумали новый закон? – промурлыкал Филипп, когда они вошли в гостиную. – Есть ли какие-нибудь изменения? Заседание суда переносится... О, бригадный генерал, как приятно вас видеть!.. – Элизабет заметила, как сильно изменился его голос, когда вошел отец.

Еда была очень вкусной – у Элизабет она просто не могла быть другой, – а вина – самые дорогие и изысканные. Судя по тому, как ее отец налегал на то и другое, с явным удовольствием смакуя наиболее вкусные блюда, было видно, что он давно не ел ничего подобного. Она знала, что долго он у нее не задержится. Он очень щепетильно относился к таким вещам, как милостыня и милосердие, поэтому в последнее время принимал приглашения только от своих самых старых и близких друзей.

Лиз сидела и радостно смотрела, как ест и пьет ее отец, в то же время не могла избавиться от беспокойства, потому что скоро наступит время, когда ее уже здесь не будет и она ничем не сможет ему помочь. Поэтому ей хотелось сделать для него хоть что-нибудь, что в ее силах, пусть даже это будут всего лишь деньги. Лучше поздно, чем никогда. Она почувствовала, что вновь начинает закипать гневом, и, пробормотав что-то невнятное по поводу кофе, вышла на кухню, чтобы выместить всю злобу на сочных помидорах, которые взрывались под ударами ножа как бомбы. «Папа, как мне не хочется умирать! – тихо плакала она. – Мне еще так много надо успеть. Я была несправедлива к тебе, прости. У меня осталось очень мало времени, чтобы исправить ошибку, потому что, когда меня не станет, ты окажешься в зависимости от человека, всегда делающего то, что скажет ему его жена. Тебе будет разрешено только то, что позволит она». Опомнившись, она быстро убрала искромсанные помидоры и, взяв кофейник, направилась в гостиную.

Папа уже откупорил вторую бутылку портвейна, и Бой встал, чтобы, с позволения Элизабет, покинуть их. После его ухода Лиз обратилась к Филиппу:

– Помоги мне. Папе трудно подняться на второй этаж. Бригадный генерал запротестовал, но тем не менее вынужден был воспользоваться помощью Филиппа, поблагодарив его за то, что обычно делал Мерсер. Он потрепал Лиз по щеке, когда она наклонилась поцеловать его и пожелать спокойной ночи.

– Ты у меня хорошая девочка.

Элизабет почувствовала, что у нее в горле встал ком и на глаза навернулись слезы. Спускаясь по ступенькам, Филипп заявил:

– Пора бы кое-что мне объяснить. Например, твою непонятную сентиментальность. Я знаю, у тебя с отцом свои отношения, но эта демонстрация самых святых дочерних чувств поразила даже меня. Единственное, что тянет тебя к твоему отцу, так это дистанция, которую ты сохраняешь между вами. Ты выпорхнула из-под его крылышка в двадцать один год, и с того момента прошло уже двадцать пять лет. Надеюсь, ты объяснишь мне, что произошло?

Лиз налила себе и ему бренди. Потом, вспоминая термины доктора, рассказала ему о своей болезни. Некоторое время он молчал, и только напряженное лицо и три складки между бровями говорили о его внутреннем состоянии. Обычно такое выражение свидетельствовало о крайней степени раздражения.

Если бы он обращал внимание на что-нибудь, кроме самого себя, то ему давно бросились бы в глаза происшедшие с ней в последнее время перемены. У нее слишком потускнел взгляд. Самым прекрасным в Лиз всегда было то, что она как бы светилась изнутри, и ее необыкновенная жизнерадостность отражалась на лице. Сейчас, как он заметил, она уже некоторое время ходила «выключенной». Она немного похудела. Алое шелковое платье фирмы «Джин Мьюир» не сидело на ней так хорошо, как раньше. Честно говоря, она выглядела осунувшейся и изможденной, казалось, смерть уже ждет ее, чтобы назначить свидание на небесах.

Филиппа душили злость и бессилие. В то время как весь мир буквально переполнен придурками, выродками и просто людьми без чувств и эмоций, Элизабет оказалась той, на кого пал несправедливый выбор... О, как он ненавидел эту несправедливость, которая называлась Жизнью. Проклятой жизнью. Его светлые, серебристого цвета глаза пылали испепеляющим взором медузы Горгоны, но он взял себя в руки и сдержался. Гнев – это было не то, в чем сейчас нуждался его самый близкий, самый дорогой и, наверное, единственный настоящий друг. Его мучили угрызения совести. Насколько лучше она держалась, чем он!

Элизабет опустила глаза. Она казалась какой-то высохшей, хотя это скорее дорисовывала фантазия Филиппа, как будто все жизненные соки, которые так долго питали ее красивое и сильное тело, вдруг иссякли. Он всю жизнь старался не подвергать себя ни душевным, ни физическим мукам, но сейчас боль помимо его воли пронзила тело и мозг, заставив почувствовать то, что чувствовала Элизабет. Однако, когда он обратился к ней, его голос был спокойным и рассудительным:

– Как говорится, все там будем, но мне бы очень хотелось, чтобы с тобой это случилось как можно позже. Намного позже, чем это отпущено...

– Я бы тоже хотела...

Они задумчиво посмотрели друг на друга. Филипп протянул ей руку. Она с радостью пожала ее. Так они и стояли, крепко сжимая руки и смотря друг другу в глаза. Нетвердый голос Лиз прервал тишину:

– Мне надо решить, что делать, Филипп. Как лучше использовать оставшееся у меня время и, самое главное, как сделать, чтобы спокойно перенести все это... ты понимаешь...

– Да, теперь тебе не купить тот зонтик, помнишь?..

– Перестань шутить, ты же видишь, что мне еще надо помочь отцу и в то же время скрыть от него свои проблемы.

Филипп скривил губы и допил бренди.

– Думаю, необходимо произвести общий подсчет твоих расходов и доходов. Ты должна четко знать, на сколько тебя в будущем хватит и сколько ты за этот период сможешь зарабатывать. Дай мне ручку, бумагу, пожалуйста, и твои книги расходов. Только настоящие, а не те фальшивые, которые ты суешь под нос очарованным тобой инспекторам-ревизорам.

– Но я же плачу все налоги!

– Я тоже, детка, – бесстрастно заметил Филипп, но он знал, что говорит, тем более что разбирался в делах Элизабет не хуже ее самой. Поэтому она всегда ценила его мнение. К тому же сейчас она не могла сдержать свои разбушевавшиеся эмоции.

Она принесла ему свои книги, наполнила его бокал и села рядом. Пока он складывал, вычитал, умножал и делил, она, тупо уставившись на цифры, думала об обеде, о своем брате, о своей жизни... Постепенно успокоившись, она расправила плечи, и на лице появилась прежняя лучезарная улыбка.

Подождав, когда Филипп опустошил бокал, она подлила ему еще и села рядом.

– Все это, – кивнул Филипп на ее книги, – тебе не поможет. Серьезных долгов у тебя нет. Но также у тебя нет и никаких основательных капитальных вложений, от которых ты бы могла получить прибыль. Разве что этот дом и твои драгоценности. Однако тебе надо на что-то жить. На твои нынешние доходы это просто невозможно, тем более что тебе нужен будет уход в последние месяцы, если ты, конечно, не считаешь, что за тобой будет ухаживать сиделка из этой богадельни, Национальной медицинской службы. У тебя нет другого выхода, как заработать денег за оставшееся время.

– Нет, есть, – ответила Лиз. – Я возьму ученицу, – заявила она.

Секунд десять в воздухе висело немое молчание.

– Кого?!

– Я возьму ученицу. Эту идею сегодня вечером случайно, сам того не зная, подкинул мне Бой. Он рассказал об обучении молодых адвокатов. Они смотрят, наблюдают и помогают своим старшим коллегам, ведущим дела и знающим процедуру как свои пять пальцев.

– Ты сама решила взять себе... э-э... подмастерье?

– Да, а почему бы и нет? – спокойно ответила Лиз, игнорируя насмешку.

Возникла еще одна пауза.

– Ну и кому ты передашь свое искусство? Где найдешь себе эту ученицу? Не думаю, что то, чему ты собираешься ее научить, сможет сделать обыкновенная женщина. Техникой владеют все, а вот... – он пожал плечами. – Я уверен, что во всем Лондоне не найдешь и двух таких кандидатур.

– Моя идея тебя озадачила? – с многозначительной улыбкой спросила Элизабет.

– Не только меня, – улыбнулся в ответ Филипп. – Ты должна согласиться, что твое отношение к проституции – это особое свойство души.

– Да.

– Нужна очень не похожая на других ученица. Филипп некоторое время молча смотрел на Элизабет.

– Ты, насколько я понимаю, собираешься установить ей заработную плату или что-то типа жалованья?

– Пока она будет под моим покровительством, я буду брать с нее пятьдесят процентов того, что она заработает. А когда она подрастет настолько, что в состоянии будет выпорхнуть из гнездышка, все деньги будут принадлежать только ей.

– Э-э... Да, понятно... – Филипп просветлел. – Это чтобы ты смогла спокойно перейти к... ну, назовем это, к приостановке производства. Чтобы нормально прожить последние месяцы бездеятельности...

– Да.

Филипп хотел улыбнуться, но не смог, все это казалось чудовищным.

– Ты обеспокоен?

– Моя дорогая девочка, никого из нас нельзя обвинить в том, что он хоть когда-то не называл вещи своими именами, а также никого из нас нельзя заподозрить в том, что он последние месяцы своей жизни посвятит честному труду и замаливанию старых грехов. Мы сначала должны убедиться, что твоя «ученица» достаточно умна, чтобы не просто перенять, но и понимать, что она делает. Она должна уметь учиться.

– И время играет здесь немаловажную роль, – добавила Лиз.

– Если бы у меня было лишнее время, – вздохнул Филипп, – и целый блокнот подходящих кандидатур, я бы обязательно поделился с тобой и тем и другим. – Он взял ее за руку. – Ты мой единственный друг, и довериться я могу только тебе.

Элизабет была тронута. Обычно Филипп расщедривался только на советы и упреки.

Филипп взял бокалы и наполнил их бренди.

– Итак, – начал он спокойным голосом, – с чего начнем? Чем должен обладать этот редкий экземплярчик?

– Я бы не хотела брать уже работающих. Мне нужна девушка с чистой, неиспорченной натурой, из которой я создала бы настоящую Куртизанку с большой буквы. Думаю, она должна все-таки иметь хоть какой-то опыт в этой сфере, но небольшой. Она должна быть молодой, не более двадцати пяти, и представлять собой настоящую личность. Однако тело в данном случае не менее важно, потому что ей придется работать именно им, а не головой. – Элизабет отпила бренди. – Моим клиентам не нужна простушка. Она должна уметь поддержать беседу на любую тему, причем толково, со знанием дела, или, наоборот, если им захочется, молчать и просто слушать. Она должна уметь воплощаться в тот образ, которого потребует от нее ситуация, в сущности, за это ей и будут платить деньги. Она должна вести себя так, чтобы ей хотели платить много, а в ее отсутствие хотелось заплатить еще больше, лишь бы только увидеть ее.

Филипп облизал губы и покачал головой.

– Надеюсь, ты прекрасно понимаешь: может так случиться, что к тому времени, как ты найдешь этот бриллиант – а на меньшее ты просто не согласна, – у тебя просто не останется времени для обучения?

– Поэтому мне надо начать искать его прямо сейчас. Филипп грустно задумался.

– С первого взгляда, прикинув в уме все, что у меня есть на примете, не могу тебе ничего предложить. Дай мне время подумать. Как широко я могу закидывать свою сеть?

– Разве я когда-нибудь не доверяла твоему здравому смыслу?

– Трудное дельце. То, что мы ищем, моя дорогая, по сути, есть вторая ты, а я сомневаюсь, что такая существует. – Он взял ее за руку и галантно поцеловал.

– Если ты заставишь меня расплакаться, я тебе этого никогда на прощу, – дрожащим голосом произнесла Лиз.

– Разве у тебя еще остались слезы?

– Кажется, да. Только я не знаю, откуда они берутся... – Лиз встала. – Я сейчас выгоню тебя вон. Я не плакала на людях с того...

– Ты заканчиваешь одну главу и приступаешь к другой.

– К последней, – с грустной усмешкой закончила за него Элизабет. – Мне всегда нравились книги, в которых исход волнующе неизвестен, но, естественно, конец должен быть счастливым.

– Я сделаю все, что в моих силах, – заверил Филипп, надевая свое кашемировое пальто. – Но не жди от меня никаких чудес.

– Я и не жду, – сухо заметила Лиз, – иначе я попросила бы совсем другое.

На следующий день, в воскресенье, после пары часов в пабе и воскресного ленча, сопровождавшегося двухчасовым сладким сном бригадного генерала, Лиз отвезла отца на вокзал, посадила в поезд и пообещала в самое ближайшее время приехать в Уилтшир.

– На этот раз уж точно, папа. У меня несколько очень срочных и важных дел, поэтому пару недель я буду занята. Но как только все улажу, сразу же приеду к тебе. – Она крепко обняла его. – Позвони, когда приедешь домой, чтобы я знала, что все в порядке. Мерсер встретит тебя в Бродвуде, слышишь?

– Да, да. Прекрасный уик-энд, Лиззи. – Он назвал ее так, как еще не называл никто в жизни, и потрепал по щеке. – Ты у меня хорошая девочка.

Это была очень большая похвала. Она стояла на платформе, пока поезд не скрылся за поворотом, а потом поехала домой. Сидя дома и размышляя над проблемой ученицы, она вдруг вспомнила одно имя и решила сразу же его проверить.

Между ней и Филиппом явно существовала какая-то таинственная внутренняя связь, потому что, когда она подошла к телефону прослушать записи, сделанные за время ее отсутствия, голос Филиппа назвал ей то же самое имя. Итак, этим вечером они должны ехать в «Кларемонт» – Филипп был членом этого клуба, – где эта особа, любительница азартных игр и развлечений, обязательно должна была появиться. И Филипп, и Элизабет прекрасно ее знали, хотя она не принадлежала к их кругу, ее клиенты были достаточно платежеспособны и могли бы заплатить больше, если бы комплекс оказываемых им услуг был на порядок выше. Сидя за столиком, якобы с целью расслабиться и поразвлечься, Филипп и Лиз внимательно рассматривали свою «жертву». В машине, посмотрев друг другу в глаза, они произнесли одновременно:

– Нет.

– Слишком уж развязна и проста, – вынес свой вердикт Филипп. – Даже несмотря на то, что ее отец упоминается в книге пэров.

– Да, слишком яркая, – подтвердила Лиз. – И еще – излишне много пьет.

– Ну, это все зависит от того, с кем ты находишься в подобных заведениях, – пожал он плечами. – Этот и меня довел бы до невменяемого состояния.

– Вычеркни ее имя, – со вздохом заключила Лиз.

В следующие два вечера они устроили «просмотр» еще двум кандидаткам и обеими остались недовольны. Одна была чересчур опытной, «матерой» в подобного рода делах, и у нее сложились свои понятия о технике секса. Лиз особенно выделила слово «техника», стараясь подчеркнуть, что чувства кандидатке неведомы. От такого отношения к занятиям любовью она всегда брезгливо морщила нос.

Вторая сначала оказалась настолько хороша, что они даже залюбовались ею. У нее была интернациональная клиентура, она постоянно путешествовала, перелетая с континента на континент. Последний год провела в Соединенных Штатах, где жили основные ее клиенты.

– Нет, – с явной неохотой сделала свой вывод Лиз, – она поразительно красива, и тело восхитительное, но... она не в моем стиле. Что позволено Юпитеру, не позволено быку. – Она закусила губу. – Все эти три слишком опытные, слишком привыкшие заниматься любовью так, как им хочется, у каждой уже сложился свой стиль и метод, у всех у них накатанная дорожка к благополучию и спокойствию, поэтому они вряд ли согласятся все это поменять неизвестно на что. Думаю, мне надо спуститься на несколько порядков ниже и подыскать что-нибудь такое, что я могла бы переделать на свой лад.

– Только не девственницу, умоляю тебя! – скорчил рожу Филипп.

– Ладно, но мне скорее нужна какая-нибудь низкооплачиваемая и незаметная девушка, чем профессиональная проститутка, уже почувствовавшая вкус денег.

– Не вздумай брать обыкновенную шлюшку с улицы!

– Успокойся, не возьму. Может быть, кого-нибудь из наших публичных домов... – Элизабет назвала один из наиболее известных лондонских борделей. – Там всегда есть свободные девочки, причем все моложе двадцати одного года. Не исключено, что мы действительно сможем найти, что-нибудь заслуживающее внимания.

6

Пятницы были для Элли «книжными днями». Это означало, что она получит еще две книги или три, если библиотекарша подъедет к ней последней и на тележке еще останутся три, которые бы ей действительно хотелось прочесть. Она буквально запоем проглатывала книги от первой до последней страницы. Правда, она и раньше так читала, а не только здесь, в больнице. Книги помогали ей отвлечься от реальной жизни. В прежние времена, возвращаясь домой из школы, она частенько заходила в библиотеку и брала новую книгу.

– О господи! – восклицала библиотекарша. – Никогда еще не видела, чтобы читали так много и так быстро!

Сегодня она с особым нетерпением ждала скрипа колес тележки, но, когда та наконец появилась, к удивлению Элли, ее везла уже совсем другая женщина, абсолютно не похожая на ту, которую она привыкла видеть. Новенькая была очень уж необычной – элегантная, шикарно одетая женщина, стройная, красивая и изящная. Французы называют таких «женщина моей мечты». Подобную одежду Элли видела только на фотографиях в затасканных журналах «Вог», валявшихся в приемной. Костюм из дорогого твида цвета спелой земляники, короткий жакет, прямая юбка. Шею женщины украшали нитки жемчужных бус, в ушах – серьги из таких же больших жемчужин. Волосы незнакомки были светлыми и, когда она наклонялась вперед, ниспадали ровным, пронизанным солнцем колоколом, а затем плавно возвращались на место. В глаза бросались ярко-красные ногти, прекрасно сочетавшиеся с таким же цветом губной помады. Да, по всему было видно, что это настоящая женщина и яркая индивидуальность. Наверное, одна из тех богатеньких благодетельниц, занимающихся милосердием. Помогает тем, кому не так, как ей, повезло в жизни. «Если я сумею правильно к ней подъехать, то, может быть, мне удастся получить у нее три книги, – подумала Элли. – По крайней мере, стоит попытаться».

Заинтригованная, она смотрела, как тележка не спеша катилась между кроватями, останавливаясь почти возле каждой пациентки, хотя некоторым книги вообще не были нужны. Одни женщины вязали на спицах, другие – крючком, кое-кто занимался вышивкой. Около некоторых кроватей сидели посетители. Перед тем как отъехать, очаровательная леди доброжелательно разговаривала с каждой больной.

Когда тележка остановилась у ее кровати, Элли улыбнулась женщине своей самой очаровательной улыбкой и, протянув ей свои три старые книги, спросила:

– Не знаю, есть ли у вас что-нибудь Джорджет Хейер?

– Сейчас посмотрим. – Голос леди соответствовал ее внешности: кристально чистой и легкий, с четкими гласными – свидетельством ее принадлежности к образованным слоям общества. У самой Элли акцента не было: в этих вопросах ее отец был настоящий деспот, он тщательно следил за ее дикцией и произношением с раннего детства. В ее речи не было диалектных слов и интонаций, хотя первые семнадцать лет Элли прожила на северо-востоке Великобритании.

– Я нашла «Лабиринт в ванной» и «Заставу», – сообщила леди. – Подойдет?

– Я уже читала эти книги, но если у вас больше нет ничего стоящего, то я с удовольствием прочитаю их еще раз.

– Посмотрите сами, – доброжелательно предложила леди, – и выберите, что вам понравится.

– Все, что мне понравится?

– Естественно.

Глаза Элли побежали по обложкам и корешкам, остановились на сборниках рассказов Сомерсета Моэма и Джона О'Хары. Потом она взяла еще толстый том «Унесенных ветром», который до этого читала уже дважды, но который подарил бы ей еще два дня неописуемого удовольствия. Вместе с героями этих книг она вполне дотянет до следующей недели, когда тележка с новыми книжками в очередной раз подъедет к ее кровати.

.– Огромное спасибо, – поблагодарила она леди с такой искренней радостью, что та, удивленно улыбнувшись, заметила:

– Не за что, ведь это просто книжки. Элли покачала головой:

– Нет, для меня не бывает «просто» книжек.

– Я предпочитаю журналы. – Леди открыто улыбнулась, и ее ясные, цвета распустившихся колокольчиков глаза посмотрели на девушку с нескрываемым любопытством. Элли вспомнила, что такие же яркие колокольчики росли у ее отца в маленьком саду с декоративными каменными горками.

– Что с тобой приключилось? – дружеским тоном спросила леди. – Наткнулась на дверь?

– Да, что-то вроде этого.

– У тебя какой-то странный голос... А-а, понятно... сломана челюсть.

– Ну, сейчас мне уже получше, – разоткровенничалась Элли. – Поначалу я вообще не могла ничего сказать, только губами шевелила. Сейчас, когда проволоку немного отпустили, стало полегче и говорить можно.

– Бедняжка... да у тебя еще и нос сломан! Да... ты побывала в настоящей переделке!

В голосе женщины было столько искреннего сочувствия и сопереживания, что Элли сочла себя обязанной поддержать разговор. Доброта медсестер была слишком формальной, они явно тяготились долгими душеизлияниями, а от старшей сестры Элли не раз уже слышала резкости и колкости, поскольку та не скрывала, что с явным неодобрением относится не только к Элли, но и к ее травмам и к тому, как она их получила. А так как все женщины в палате смотрели старшей сестре в рот, их отношение к Элли, естественно, было таким же. Они открыто игнорировали ее присутствие, когда все вместе собирались поболтать в комнате отдыха и приема посетителей или просто, сгрудившись вокруг какой-нибудь одной кровати, шепотом перемывали ей косточки. Раз или два до нее донеслось слово «проститутка», и, хотя ее в лицо никто так не называл, в эти моменты все смотрели только в ее сторону. Из всех больных с ней разговаривала только одна старая леди. Однажды она нарочито громким голосом обратилась к ней:

– Не обращай внимания на эту свору глупых лицемерок. Но после этого старушку очень быстро выписали, и Элли снова осталась одна. Сочувствие незнакомой леди было первым с тех пор проявлением доброты в этой больничной палате.

– Я надеюсь, что меня выпишут уже на следующей неделе, – продолжила Элли разговор. – Естественно, если мой нос срастется так, как надо, к этому времени. Там что-то случилось с внутренней перегородкой, поэтому врачам пришлось его заново вправлять. Если бы не это, меня бы давно уже выписали.

– Да, я понимаю. В больнице, наверное, ужасно скучно? «Может, кому-то и скучно, но только не мне, – подумала Элли. – Это были настоящие каникулы, приятные и радостные, даже несмотря на боль и страдания».

– Спасибо вам еще раз, – проговорила она. – Я лучше положу половину книг назад, а то у вас могут быть неприятности. Я взяла четыре, а разрешено только две.

– О, об этом не волнуйся. Что такое две лишние книги для настоящего читателя? Старшая сестра смилостивится, если ты будешь к ней лучше относиться.

Элли презрительно улыбнулась одними уголками губ. Леди засмеялась. Ее смех был похож на нежное журчание горного ручья.

– Она плохо к тебе относится, да? Это, наверное, потому, что ты слишком молодая и красивая. Или, по крайней мере, будешь красивой, когда у тебя с носа снимут этот пластырь и уберут проволоку.

Элли почувствовала, что краснеет. Ей еще никто не говорил, что она красивая.

– Я еще никогда не видела таких длинных волос... – Леди коснулась косы Элли. Она заплетала ее, потому что так было удобнее лежать в постели. – Так старомодно, но так красиво. Ненавижу, когда молодые девушки твоего возраста стригутся так, что волосы закрывают лицо, как саван. А как ты носишь их, когда они расплетены, хвостиком?

– Либо ношу распущенными, либо укладываю в прическу. – Элли с завистью посмотрела на густые, красиво подстриженные волосы леди. – Я не хочу их обрезать, потому что они тонкие и не такие густые, как у вас.

– Да, мои такие густые, что приходится их очень часто прореживать.

Женщина с соседней кровати, до этого занимавшаяся каким-то делом, подошла к леди.

– Вам бы не мешало обратить внимание и на других, – недовольно фыркнула она, посмотрев на Элли и леди так, как будто от них исходил неприятный запах.

– Да-да, простите. Выбирайте, пожалуйста, – вежливо предложила леди. Она явно не была настроена на ссору. В ее голубых глазах промелькнула хитрая улыбка. Подошедшую женщину так и распирало от любопытства, она старалась как можно дольше выбирать книги, надеясь услышать что-нибудь интересное.

– Возьмите себе что-нибудь из романов времен Регентства, – продолжала леди. – Я в свое время перечитала их почти все. Тогда я лежала со сломанной ногой после того, как лошадь решила, что у нее нет настроения брать барьер. Благодаря этому я влюбилась не в одного повесу этих захватывающих историй. А самой любимой моей книгой стал «Регентский олень».

Граф Уорт. – Лицо Элли радостно засияло. – Это и мой самый любимый герой.

– А еще я обожала «Благородную Софию». Это мой идеал женщины, хотя она жила более ста лет назад.

Леди посмотрела на часы, и Элли заметила, что это «Картье», точно такие же она видела на обложке «Вог».

«Когда-нибудь, – пообещала она себе, – я стану ничуть не хуже. У меня позади два прекрасных урока». Она посмотрела на тележку с книгами. В этот момент леди обратилась к ней:

– Если я вас больше не увижу, то желаю вам удачи и всего самого наилучшего. – Она улыбнулась и повернулась к женщине, которая делала вид, что выбирает книги, вслушиваясь в каждое их слово. – Итак, на чем вы остановили свой выбор?

– Здесь нет того, что я хочу. Все хорошее уже разобрали. – Женщина метнула ненавидящий взгляд на Элли и независимой походкой направилась к своей кровати, где сразу стала что-то тихо рассказывать двум своим соседкам, которые все время неотрывно смотрели на Элли.

Элли с вызовом взглянула на них и отвернулась. Встретившись глазами со своей новой знакомой, она была невольно удивлена, увидев в ее взгляде нескрываемое любопытство. Леди открыто улыбнулась.

– Меня зовут Элизабет Уоринг, – представилась она. – А тебя?

– Нелл Джордан.

– Это Элеонор?

Нелл кивнула головой. Никто, кроме ее отца, не называл ее Элеонор. Имя Элли она специально придумала себе, чтобы оно соответствовало специфике ее работы на улице. Оно никогда не было ее настоящим именем, это имя из прошлого, и в будущем ему нет места.

– Ну хорошо, Нелл, если ты так любишь читать, то я могла бы подбросить тебе по пути кое-какие интересные книги. Ты не против?

– Если вам нетрудно... – автоматически ответила Нелл, все еще чувствуя осадок недовольства и удивления, оставшийся у нее после любопытного взгляда леди. Она так устала от того, что ее рассматривают как экзотическое животное в зоопарке, будто проститутки были каким-то вымирающим видом. Она чувствовала, словно ее препарируют, расчленяя на части. Ей так хотелось дружбы, взаимопонимания и искренности... но с «уличными девками» обращались совсем по-другому. Да, ей надо все бросить и уйти в другой мир, чтобы начать новую жизнь!

Поэтому в ее прощании не прозвучало ничего, кроме вежливой благодарности, и, когда тележка заскрипела колесами, двигаясь дальше по палате, она взяла «Лабиринт в ванной» и стала читать.


– Я вижу, вы немало времени провели с нашей местной знаменитостью, – как всегда снисходительно, заметила старшая сестра, обращаясь к Лиз, когда та вошла в приемную, чтобы сообщить, что все книги розданы.

– Местной знаменитостью? Почему ее так называют?

– Это проститутка, которую отдубасил ее же сутенер. – Сестра многозначительно подняла брови и закатила глаза.

– Она совсем не похожа на проститутку.

– Да, вся такая гордая и неприступная, ну прямо фифа. И это в девятнадцать-то лет!

– А откуда вы знаете, что она проститутка? – спросила Лиз.

– От полиции. Они дважды делали ей предупреждение за занятия проституцией на улице.

– Да, он, наверное, мерзавец, этот ее сутенер, – сказала Лиз. – Сломал нос... да еще и челюсть.

– Сама виновата! Не надо было связываться с такими людьми. – Сестра явно не разделяла симпатию Лиз к Нелл и совсем той не сочувствовала. Элизабет пожала плечами.

– Видимо, нужда в деньгах толкнула ее на такое занятие. Ах да. Я обещала ей принести несколько интересных книг, поэтому зайду к вам еще завтра, если вы не против.

– О, вы могли бы и не спрашивать, миссис Уоринг, – дала свое разрешение сестра. Его было просто получить, потому что Элизабет Уоринг являлась близким другом главного консультанта больницы. Однако в ответе сестры чувствовалась желчь зависти. – Приходите к этой покалеченной когда вам угодно.

– Я тоже была на больничной койке. И не раз. Поэтому я прекрасно знаю, что она чувствует.


Следующим утром Нелл с головой ушла в «Заставу», когда вдруг что-то опустилось на ее кровать. Это были пять ярких книг в бело-голубых обложках. А перед ней стояла радостно улыбающаяся Элизабет Уоринг с целой кипой журналов.

– Не надо удивляться, – с легким упреком проговорила она. – Я же обещала тебе принести эти книги...

– Да, но не так скоро!

– Рано или поздно я все равно собиралась отдать их в больничную библиотеку, поэтому ты можешь прочитать их первой.

Нелл взяла книги. Они все были абсолютно новые, последние новеллы пяти самых лучших авторов, как английских, так и американских. Ни одну из этих книг раньше она не читала.

– Вот это да! – восхищенно воскликнула она. Ее лицо на мгновение осветилось искренней радостью, и, оказавшись без маски внешней неприступности и недоверия, делавшей его взрослым и надменным, оно раскрыло Элизабет весь внутренний мир этой наивной, еще не вполне сформировавшейся женщины.

– У меня есть подруга, которая получает самые последние издания по договору с Хатчардсами. Поэтому, как только она их прочитывает, я сразу отношу книги в больницу. – Лиз лгала без зазрения совести – все эти книги она только что купила в магазине.

– Мне придется прочитать их очень быстро, потому что в понедельник меня собираются выписывать.

Лиз пододвинула поближе к кровати непонятно откуда взявшееся кресло и села.

– А где ты живешь? – как бы случайно спросила она.

– У меня есть шанс получить комнату в одном из благотворительных приютов.

– О господи! Я даже не думала, что такие еще существуют.

– Он находится на попечительстве муниципалитета и церкви.

– А-а... ты, наверное, веришь в бога?

– Нет, но, если бы мне пришлось пойти в церковь, чтобы получить крышу над головой, я бы не задумываясь это сделала.

Лиз заметила неожиданное повышение интонации юного контральто Нелл. Голос был непривычно глубоким для такой девушки, и по зазвучавшему в нем напряжению Элизабет угадала, что у той просто нет денег.

– А на что ты живешь? – спросила она, стараясь, чтобы это прозвучало скорее как случайный интерес, чем назойливое любопытство.

– Сейчас я пока выбираю одно из двух предложенных мне мест. – Нелл снова замкнулась и насторожилась.

– Ты не собираешься вернуться к своему любовнику?

У Нелл при этих словах вспыхнули глаза, но она только отрицательно покачала головой. Лиз спокойно смотрела на нее, было ясно, что ей уже все известно.

– Умная девушка. Я бы никогда не смогла понять женщину, которая продолжает жить с издевающимся над ней мужчиной.

– Ну, некоторым просто некуда больше идти.

– Такого не бывает, чтобы некуда было идти. Идти всегда есть куда, даже если это полиция. Когда ты подашь официальную жалобу, они обязательно что-нибудь предпримут. Ну хорошо, раз ты уже сделала выбор, то мне нет смысла говорить о своем предложении.

Любопытство все-таки взяло верх над осторожностью, и Нелл спросила:

– Каком предложении?

– Я сама веду одно очень прибыльное дело, поэтому проблем с деньгами нет. Жалованье высокое, – начала Лиз очень мягким голосом. – Поэтому я подумала, что, пока тебе негде остановиться, ты вполне могла бы пожить некоторое время в очень красивой комнате в одном пригородном домике. – Она увидела полный недоверия и подозрительности взгляд Нелл. – Я знаю, что у одной очень порядочной женщины есть такая комната, и ты могла бы там пожить.

– Скорее всего мне это не по карману.

– У нее очень приемлемая плата, поверь. Она считает необходимым помогать людям.

Нелл еще больше насторожилась.

– Спасать падших женщин?

Лиз откинула назад голову и рассмеялась. Ее волосы рассыпались ярким светлым водопадом.

– Нет-нет! Это скорее от ее старых, еще викторианских взглядов на жизнь. Если перефразировать Дороти Паркер, то можно сказать так: «Если бы все падшие женщины в мире вдруг захотели покончить со своим недостойным существованием, то я бы не очень удивилась».

Чувство юмора леди заставило Нелл улыбнуться.

– Я бы тоже не удивилась. Лиз с чувством заключила:

– Очень жаль, если ты не согласишься с моим предложением. Я уверена, что там ты будешь счастлива. Она не цербер, а очень понимающая и заботливая женщина.

– Кто вам сказал, что я ищу работу?

– Ну, дорогая, это больница. Тут и полиция была, и Служба милосердия...

– У меня уже есть предложения.

– Приют? Это не очень уединенное и спокойное место. Свои правила и законы. Государственные работы...

– Беднякам не приходится выбирать, – ответила Нелл, и ее слова подтвердили догадки Элизабет о том образе жизни, который вела эта девушка раньше.

– Моя подруга не станет требовать от тебя плату за квартиру сразу. Заплатишь потом, когда найдешь работу.

– Какую? Читать лекции по прелюбодеянию? Лиз немного разозлилась.

– Я думаю, это серьезно и это стоит сделать. Просто надо друг друга понять.

Нелл продолжала смотреть на Лиз с подозрением. «Не очень-то спешит верить, – подумала Лиз. – Слишком часто с ее наивностью она испытывала разочарование. Да, мне знакомо подобное чувство. Она считает, что обязательно должна быть какая-то ловушка, потому что они часто встречались в ее жизни и она всегда в них попадала».

– Подумай. – Лиз поднялась. – Я зайду завтра утром, если ты не против, и мы с тобой поговорим на эту тему еще раз.

– Как хотите, – безразлично согласилась Нелл. Она понимала, что поступает невоспитанно и грубо, но жизнь уже дважды жестоко наказывала ее за наивность и доверчивость. Поэтому ей совсем не хотелось оказаться в дураках еще и третий раз. Почему такая шикарная леди вдруг заинтересовалась проституткой? И все ее подруги, наверное, одного поля ягоды. Лил тоже казалась такой заботливой и по-матерински нежной. Нелл даже вздрогнула при мысли, какой наивной она тогда была. И эта леди может оказаться совсем не такой честной и доброй, какой хочет выглядеть. Скорее всего она лжет. Надо всегда помнить свой девиз: НЕ ДОВЕРЯЙ НИКОМУ! А может, она очень состоятельная мадам и считает, что нашла настоящий бриллиант в пыли и теперь все, что надо, так это отполировать и огранить его, чтобы он приобрел настоящую ценность. А потом она продаст этот бриллиант и хорошенько наживется! Нет, хватит!

Лиз видела, как на лице Нелл, слишком выразительном для девушки с ее прошлым, одна эмоция сменяет другую. Она не такая уж крутая и неприступная, как хочет показаться. Взяв Нелл за упрямый подбородок, Лиз заглянула в ее светлые глаза:

– Я на твоей стороне, поверь мне.

Нелл смотрела, как Элизабет идет по палате к двери. Сегодня на ней был голубой пиджак и короткая юбка. Этот костюм стоил наверняка больше, чем Нелл зарабатывала за месяц. Ну что такая женщина может знать о ее жизни?!

Она снова взяла в руки книгу, но читать не могла, мысли были заняты совсем другим. Несмотря на все то, что она сказала этой леди, несмотря на то, в чем она убеждала сама себя, Нелл понимала, что у нее еще есть возможность выбора.

7

– Я нашла ее, – объявила Лиз Филиппу, когда они встретились вечером в ресторане отеля «Коннот».

– Когда? Где? Да, но сначала скажи, кто она? Я ее знаю?

– Нет, не знаешь. Ее никто не знает. Она работала на улице и поссорилась со своим сутенером. Тот избил ее, в результате чего она попала в больницу с разбитым носом и сломанной челюстью.

Филипп откинулся в кресле и закрыл глаза. Поднеся к губам бокал со своим любимым шампанским «Крюг», он залпом осушил его. Посидев так какое-то время, он опустил бокал и открыл глаза.

– Прости, но не ошибся ли я? Ты решила остановить свой выбор на самой обыкновенной уличной шлюхе?

– Я не могу сказать, что она обыкновенная. В ней что-то есть. К тому же она умная и образованная. Это совсем не то дерьмо среднего уровня, Филипп, которое ты мне показывал. Отнюдь. Она ни на одну из них не похожа и ведет себя совсем по-другому.

– Как ты о ней узнала? Ты видела ее в деле? – в голосе Филиппа почувствовалась злая ирония. – Я прекрасно знаю, моя дорогая Элизабет, что у тебя неоперируемая опухоль мозга, но я не знал, что она так сильно влияет на твои поступки.

От этой издевки ее передернуло, как от удара хлыстом, но Лиз сдержалась.

– Я знаю, что делаю!

– Если ты делаешь такое, то не знаешь!

– Это чистый лист бумаги, Филипп. Единственное, с чем она сталкивалась, – это с работой на улице. Я смогу научить ее всему, что связано с сексом на вилле и в гостиничном номере. У нее такое прекрасное лицо, что из него при небольшом усилии можно создать настоящий шедевр. Кроме того, она молода – девятнадцать-двадцать лет. У нее приятный голос, и по манере разговора чувствуется, что она получила образование.

– Сейчас ты мне еще расскажешь историю о том, что в детстве она была украдена прямо из колыбели своей спальни во дворце какой-нибудь злой ведьмой! – Филипп развел руки в стороны. – Элизабет, по-моему, тебе пора перестать верить в сказки.

– Но эта сказка еще не закончилась, потому что мне надо получить ее согласие.

– Ты не говорила мне, что у нее есть гордость.

– Она не доверяет мне. В том мире, где она жила, у нее на каждом шагу были ловушки. И хотя она еще не догадалась, кто я такая, клянусь, она очень внимательно меня изучала.

– Умная девушка. Я начинаю проникаться к ней уважением.

– Был момент, когда я увидела ее настоящее лицо. Знаешь, у меня даже в горле что-то сжалось. – Элизабет положила руку на горло, как бы подтверждая искренность своих чувств. – Меня колотило, как сумасшедшую. Это то, что мне надо, Филипп, я это чувствую.

– Так же, как ты чувствовала Жозе Луиса де Сантоса? Лиз снова еле сдержалась.

– Это совсем другое. Рядом с ним я была не в состоянии ни о чем думать. С Нелл я не совершила ни одного необдуманного поступка.

– Нелл! Подумать только! Ты еще будешь утверждать, что она торговала апельсинами, да?

– Значение сейчас имеет только то, что я уверена в ее способности научиться торговать тем, чем умею торговать я. У нее есть мозги, а в моей профессии они так же необходимы, как и тело.

– Что ты ей рассказала?

– Пока – ничего. Она бы рассмеялась мне в лицо. Я должна сначала добиться ее расположения и доверия. Сейчас ей надо где-то жить. Я предложила ей комнату. Она думает, что эта комната принадлежит моей подруге. К сожалению, какая-то служащая из соцобеспечения уже пообещала ей место в приюте, поэтому единственное, что мне остается делать, – ожидать ее выбора. Я не осмелилась слишком далеко заходить, потому что боялась спугнуть ее. Я хочу, чтобы, перед тем как я скажу ей правду, она перестала меня бояться и полностью мне доверяла.

Филипп подлил себе шампанского.

– Сумасшедшая, – пробурчал он себе под нос. – Да, да, сумасшедшая и чокнутая. Ты же знаешь, что у тебя совсем нет времени! Ты знаешь, сколько его потребуется, чтобы превратить уличную шлюху в настоящую леди, которую твои клиенты согласятся принять вместо тебя?! Ты хоть на минутку задумывалась о том объеме информации, что ей предстоит усвоить за короткий промежуток времени? Не только сексуальные приемы и навыки – у нее они наверняка дальше одной позы не идут, а манеры, поведение, жесты – все то, что делает секс настоящим представлением, как у тебя?

– Да, я думала над этим, и я уверена, что она сможет все усвоить. У нее развито воображение, а это очень нужное качество, когда дело доходит до фантазии и приходится забывать о выученной роли. Пока она еще ничего собой не представляет, но именно это и вселяет в меня уверенность, что я смогу из нее что-нибудь сделать.

– При условии, что она этого захочет.

– Да, при условии, – вздохнула Лиз.

К ним подошел официант, чтобы пригласить за стол. Он вежливо отодвинул для Лиз стул и удалился.

– Я думаю, что неплохо бы мне взглянуть на нее при первой возможности.

– Нет, не надо. По крайней мере, до тех пор, пока я не получу ее согласия. Ты можешь ее спугнуть.

– Я?! – Филипп от обиды даже открыл рот.

– Да, ты. Предоставь пока мне заниматься этим делом, а потом, когда обстановка изменится, я тебе дам знать. Расслабься, дорогой, сбавь немножко обороты и не терзай свое неуемное любопытство.

Они принялись за еду.


Когда на следующий день Лиз пришла в больницу и обнаружила кровать Нелл пустой, она на какое-то мгновение испытала такое разочарование, что не смогла ступить ни шагу дальше. Потом, увидев на тумбочке стопку книг, почувствовала облегчение. Ну конечно же, Нелл в комнате отдыха! Да, она была там, но с ней еще несколько женщин из ее палаты, и, судя по тому, как они стали перешептываться, не сводя с Лиз глаз, было ясно, что они с нетерпением ждут, что же произойдет дальше. Букет цветов и коробка шоколадных конфет, принесенных Лиз, произвели эффект разорвавшейся бомбы, но, когда Нелл увела Лиз в соседнюю комнату, чтобы поставить цветы в вазу, их ярости не было предела.

– Не надо... – остановила она Элизабет, когда та вошла следом за ней и хотела было закрыть дверь. – Не закрывайте дверь, а то у них появится прекрасная возможность нас подслушать.

– Это напоминает мне школу, – с улыбкой заметила Лиз.

– Мне не хочется, чтобы мои дела обсуждали все кому не лень, – сказала Нелл, наливая в вазу воды. – А им больше нечего делать, потому что большинство лежит уже не первый раз. Я оказалась тут только потому, что в их палате случайно освободилась койка.

– То-то я подумала, как это среди старых куриц оказался один цыпленок.

Нелл усмехнулась, но потом нахмурилась. Она стала разворачивать цветы, и из шуршащей бумаги показались плотные головки маргариток с бесчисленными лепестками, яркие васильки, нежно-голубые ирисы, ярко-красные гвоздики и желтые тюльпаны. Элли наморщила лоб, пытаясь как следует установить их в вазе.

– Ты подумала над моим предложением? – спросила Лиз.

– Да.

– И?

Нелл повернула голову и посмотрела на Лиз.

– А зачем? – неожиданно спросила она. – Зачем вам все это надо? Почему из всех людей вы хотите помочь именно мне? Что я такое выдающееся сделала, что вы обратили на меня внимание?

– Я совсем не альтруистка. И мое предложение не входит в рамки программы милосердия. Кое-что в тебе привлекло меня.

– Разве вы раньше никогда не встречали проституток? – в ее голосе прозвучал сарказм.

– Ну почему, встречала. Нескольких я едва знаю, а одну – очень хорошо.

Нелл явно была удивлена.

– Но, наверное, не таких, как я.

– Да, не таких.

– Более высокого уровня, да? Куртизанок? Скрыв свое удивление, Лиз подтвердила:

– Да, куртизанок.

– Это та леди, которая сдает комнату?

– Да, – ответила Лиз. «Я же говорила тебе, что она просто чудо», – подумала Лиз, мысленно обращаясь к Филиппу.

– Ну вот, это уже ближе к делу, – с удовлетворением заметила Нелл. – А такие, как я, что, являются частью ее работы в рамках милосердной помощи?

– Ее предложение не имеет ничего общего с милосердием и милостыней, – честно призналась Лиз.

– Она на пенсии и ищет теперь чем заняться?

– Нет, она еще не на пенсии, но скоро собирается отойти от дел.

– Меня надо помыть, одеть и причесать, чтобы я была ей подругой и утешением на старости лет?

– У нее нет недостатка в друзьях, и она абсолютно не нуждается в утешении.

Нелл сделала пару шагов назад, чтобы посмотреть, что у нее получилось с цветами. С первого взгляда было видно, что об икебане она не имеет ни малейшего представления.

– Если ты позволишь... – Лиз отодвинула Нелл чуточку в сторону и двумя-тремя опытными движениями превратила массу цветов в настоящий красивый букет.

– Как вы этому научились? – спросила Нелл.

– Моя подруга научит тебя этому тоже, если ты, конечно, захочешь.

Лиз снова встретилась взглядом со светло-серыми, ясными, насмешливыми глазами.

– А чему еще она научит меня?

– А чему ты хочешь научиться?

– Я не собираюсь возвращаться на улицу, этому я учиться больше не хочу. Я оказалась там только потому, что недостаточно разбиралась в жизни. Интуиция подсказывает мне, что, перед тем как я приму окончательное решение, я должна узнать о вас гораздо больше, чем знаю сейчас.

– Тебе надо узнать, что она предлагает, съездить туда, увидеть комнату, задать вопросы и выяснить все, что захочется. А потом решить.

Нелл явно не ожидала такого предложения.

– И никаких условий? – подозрительно спросила она.

– Абсолютно никаких. Если ты решишь, что тебе это не подходит, то пойдешь работать в приют и никаких претензий. – Элизабет рассмеялась, увидев выражение лица Нелл. – Ты думала, что здесь какая-то ловушка, да?

– Еще неизвестно. Люди по-разному скрывают свои мысли.

Что-то в голосе Нелл подсказало Элизабет, что та говорит скорее исходя просто из опыта, чем из искреннего убеждения и веры.

– Я никогда не относила себя к таким людям, – заявила Лиз. – Моя подруга – тоже. Честно. Даю тебе слово.

Нелл все еще боролась в душе со своими сомнениями. Она не привыкла самостоятельно принимать решения, потому что их всегда за нее принимал кто-то другой. С одной стороны, ей нравилась Элизабет Уоринг, она чувствовала к ней симпатию и хотела ей верить. Но, с другой стороны, она прекрасно помнила и разлюбезную Лил, такую понимающую и добрую; и самого Мики, который сначала был таким заботливым: кормил ее, поил, давал спать сколько хочется, а потом – раз, и крышка всем мечтам!

– Почему бы тебе не посмотреть все своими глазами? Съездим, и все. Ну? Я покажу, что тебе хотят предложить, а там ты уже сама решишь, какой выбор сделать.

– Я не могу просто так уйти из больницы.

– О, я думаю, со мной тебе будет можно. Тем более что тебя через пару дней уже собираются выписать. – На какое-то мгновение Лиз сама засомневалась. Эта девушка была слишком юной. Права ли она была, выводя ее на ту дорогу, которой сама шла всю свою жизнь? Но ей так этого хотелось. А когда малышка увидит, что это вполне возможно, ей тоже захочется. Что у нее сейчас есть? Ничего. Куда приведет ее жизнь, если она сейчас окажется одна на дороге? Никуда.

Лиз с трудом произнесла:

– Я не давлю на тебя. Ты должна сама все увидеть, взвесить и оценить. Только об одном прошу – не отказывайся, пока не увидишь, что тебе предлагают. Давай съездим и посмотрим комнату. А потом решишь.

Лиз снова поймала на себе насмешливый и недоверчивый взгляд, с которым встречалась сегодня уже не раз. Но надеялась, что, увидев комнату, Нелл даже думать забудет о приюте.

Нелл молча смотрела на голубые васильки в вазе. Они были похожи на глаза ее новой знакомой. «Однако это уже совсем не цветочки», – напомнила она себе. В конце концов девушка решилась.

– Хорошо. Я поеду. Но вам надо все организовать.

– Конечно. Ты иди поставь цветы у себя возле кровати, а я пока поговорю со старшей сестрой.

Нелл даже не сомневалась, что с разрешением не возникнет никаких проблем. Элизабет Уоринг обладала каким-то внутренним – не говоря уже о внешнем – очарованием, заставлявшим окружающих ее людей поступать так, как этого хотела она, и она никогда не забывала тех, кто когда-то сделал ей добро.

– Все нормально, – сообщила Элизабет, вернувшись от сестры. – Мы можем поехать прямо сейчас, но к ужину я должна буду привезти тебя обратно. Так что у тебя впереди целый свободный день. Где твоя одежда?

Вся ее так называемая одежда висела в шкафу, и, когда Элизабет достала ее оттуда, первым желанием Нелл было засунуть ее обратно, потому что по сравнению с туалетом Лиз ее вещи выглядели как дешевые тряпки. Мини-юбка, высокие сапоги из кожзаменителя, коротенький красный пиджачок, подбитый чем-то непонятным, что должно было имитировать мех, и сумка из искусственной кожи.

– О нет, ты не можешь надеть эти вещи! – возмутилась Лиз, приподнимая двумя пальцами ее пиджак. – Все в крови... Короче, выходить на улицу тебе в этом нельзя. Эту одежду теперь даже вместо тряпки не используешь, – брезгливо заключила Лиз. – Вот, надевай, – и с этими словами она протянула ей юбку и короткий жакет с подкладкой из чернобурки.

– Нет-нет, я не могу взять это! – Нелл была явно испугана.

– Почему? В тоненьком свитере тебе будет холодно. На улице уже давно не лето. Я специально взяла одежду для тебя.

– Но я могу ее запачкать.

– Сидя в машине? Не глупи. – Лиз уже почти «поймала свою добычу в сети», поэтому ей хотелось, чтобы та побыстрее согласилась отсюда уехать. Она быстро подхватила второй плащ, и Нелл неохотно сунула в него руки. Да, теперь, когда Нелл, расправив плечи, приподняла гордый подбородок над меховым воротником, Элизабет почувствовала, что все ее предположения и надежды полностью оправдались. Эта девушка явно имела вкус и умела ценить прекрасное. Ей хочется изменить жизнь. Теперь единственное, что оставалось, – показать ей, как это сделать. Тогда она ни за что не откажется!

Еще одно подтверждение своим предположениям Элизабет получила, когда увидела Нелл, гордо спускающуюся по ступенькам на первый этаж и оставляющую позади себя целую бурю яростного шипения и бешеных взглядов. Выйдя из больницы, они направились к стоянке, где Лиз подвела ее к сияющему ярко-красному автомобилю. Нелл, немало «проработавшая» в Уэст-Энде, сразу же определила, что это «Мерседес Спорте». Сиденья были обиты кожей цвета слоновой кости, а приборная доска отделана полированным орехом. Нелл подождала, пока Лиз села в машину и, открыв другую дверь, впустила ее внутрь. Запах кожи смешался с ароматом дорогих духов, исходивших от плаща Нелл. Она внезапно почувствовала, что это запах денег, настоящих больших денег, и ей захотелось иметь столько этих несчастных бумажек, чтобы можно было купить себе точно такой же автомобиль и такой же плащ.

Эта машина вызвала у нее тоску по той роскоши, богатству и всем другим прелестям жизни, о которых она не раз мечтала, бродя по Парк-лейн в ожидании редких любителей ночных развлечений. Однажды, стоя у перекрестка, она увидела ярко-красную машину у противоположного тротуара. За рулем сидела молодая женщина, не старше Нелл, однако внешне совсем другая. У нее были густые светлые волосы, такие же, как и у Элизабет Уоринг, только намного длинней, и лицо настоящей красавицы. Она сидела одна, но каким-то шестым чувством Нелл догадалась, что та ждет мужчину. На ее лице была яркая, открытая улыбка превосходства и уверенности в себе, когда она, окинув Нелл с головы до ног быстрым взглядом, включила зажигание и с места рванула в направлении Гайд-парка. А Нелл так и осталась стоять, чувствуя себя раздавленной и уничтоженной, с завистью и болью, переполнявшими ее сердце. Ну как так получается, что кому-то достается все, им повсюду сопутствует удача, у них все легко получается и им ни за что не надо бороться?! Обладательница цветущего личика палец о палец не ударила, чтобы пользоваться всеми этими благами. Ей все достается без особых усилий, и мужчина, которого она ждала, наверняка был ее старым приятелем, а не грубым незнакомцем. Нелл все сильнее терзала свою рану, посыпая ее солью зависти и отчаяния. Когда-нибудь она тоже вот так будет сидеть в «Мерседесе» и ей обязательно встретится мужчина, которому надо будет от нее гораздо большего, чем секс. Шли месяцы, и каждый раз, встречая на улице красный «Мерседес», она вспоминала ту девушку, прекрасно понимая, что ее мечта о другой жизни так навсегда и останется только мечтой. Безысходность одного дня переходила в безнадежность следующего. А время уходило...

И вот теперь она сама сидела в подобной машине, двигаясь, если можно так сказать, навстречу своей новой жизни. Новой ли?.. Ей придется внимательно слушать и смотреть, самой говоря как можно меньше, только тогда есть шанс узнать все досконально. Настоящие куртизанки не ходят по улицам. Мужчины приходят к ним сами. Естественно, и деньги они за это получают немалые. Да, но что же они такое делают, что им платят такие бешеные деньги? Что может быть нового в сексе? Да, у куртизанок надушенный, напомаженный, утопающий в роскоши и деньгах секс. Но все равно все тот же секс, суть его не меняется. Что здесь еще может остаться неизвестным, что надо узнать, чтобы заниматься сексом такого рода?

«Давай, давай, – усмехался внутренний голос. – Давно тебя не снимали на улицах?»

«Нет, по этому вопросу у меня вполне конкретная жесткая позиция, – уверяла она сама себя. – Но если здесь пахнет деньгами, тем более такими деньгами, что можно приобрести дом и машину, то я соглашусь на все.

Нелл так глубоко задумалась, что не заметила, как они проехали через Кингз-роуд и Слоан-стрит. Здесь, миновав арку, они остановились в небольшом тупике. С одной стороны высились какие-то здания, а с другой – высокая светлая стена, разукрашенная причудливыми змеями.

– Какое-то восточное посольство, – небрежно бросила Лиз, поймав заинтересованный взгляд Нелл. – Очень таинственно, но место хорошее, тихое и спокойное.

Они стояли возле небольшого домика, окрашенного в нежно-розовые тона. В подвесных вазонах росли цветы: анютины глазки, герань, лобелии, красные гвоздики и колокольчики. На фасаде дома виднелись белые украшения, а входная дверь была такой же ярко-красной, как и вазоны.

– Ой, как красиво! – вырвалось у Нелл. На какое-то мгновение ей показалось, что она очутилась в сказочной стране своих детских грез.

– Да, приятно.

Нелл широко раскрытыми глазами смотрела на всю эту красоту, но внезапно ее лицо изменилось и потемнело, потому что все ее мечты и грезы мгновенно испарились: «Что же женщине, которая живет в таком доме и имеет такие деньги, надо от замухрышки, подобной мне?» Она совсем не вписывается, думала Нелл, в красоту этого места. Как же она сможет заплатить за квартиру в этом доме, да еще в таком районе? Мысли разбегались. В памяти снова всплыл красный «Мерседес» на углу. Она никогда не станет похожей на ту блондинку, никогда. От разочарования у нее даже потемнело в глазах и зрачки сузились, она бросала по сторонам гневные и обозленные взгляды. Ей казалось, что она никогда не будет жить нормально.

Нелл повернулась, чтобы высказать все это миссис Уоринг, но та уже вышла из машины и, подойдя к двери, доставала ключи. Ее голубые глаза на мгновение встретились с колючим взглядом Нелл.

– Да, это мой дом, и я та леди, которая сдает комнату... вместе со всем остальным. Пожалуйста, давай войдем внутрь, и там я тебе все расскажу.

Нелл даже не пошевелилась.

– Ну мы же не можем разговаривать на улице, – вполне благоразумно заметила Элизабет.

– Вы меня обвели вокруг пальца. Я не люблю, когда меня водят за нос. На этом все закончится. Ненавижу, когда лгут. – Она говорила тихим, но твердым голосом.

– Я не лгу. Все, что я тебе обещала, чистая правда. Единственное, в чем я не призналась, что та леди, о которой мы говорили, – это я. Я и есть та самая подруга. – Лиз отошла в сторону, чтобы пропустить Нелл. – Входи, пожалуйста, я тебе все объясню.

– Что вам от меня надо?

– Я все объясню тебе дома, а не на улице, – еще раз мягко и спокойно повторила Лиз. – Мне потребуется всего десять минут твоего времени. Если мое объяснение не устроит, тогда я обещаю, что сразу отвезу тебя обратно.

Их глаза снова встретились, и по какой-то непонятной причине Нелл вдруг стало стыдно за свое поведение и за все свои сомнения.

Она проследовала за Элизабет в небольшую прихожую, переходившую в большую светлую гостиную, одну стену которой занимали окна, выходившие в миниатюрный ухоженный сад. Комната была полна цветов. Цветы росли в горшках, вазонах, стояли в вазах на столах и полках, и от всей обстановки веяло удобством, спокойствием и солидностью. Над изящным камином висело огромное зеркало в красивой резной раме, повсюду на стенах размещались картины, и Нелл показалось, что эта комната взята прямо из каталога Лауры Эшли. Она никогда раньше не видела такой красоты.

– Пойдем со мной, поговорим, пока я буду готовить кофе, – предложила Элизабет, бросив по пути на диван сумку, а ключи – в бледно-голубую вазу, стоявшую на столе с веретенообразными ножками, поверхность которого будто вобрала в себя глубокий свет.

Стараясь ничего не зацепить, Нелл втянула плечи и прижала к груди свою большую сумку. Кухня напоминала цветную фотографию из журнала «Дом и сад». Ее даже сравнивать нельзя было с той конурой, где ей до недавнего времени вместе с другими девушками приходилось готовить еду. Это было большое, правильной формы помещение с огромными чистыми окнами, на которых висели светло-желтые тюлевые занавески. Стенные полки были заставлены чашками и разной посудой, за которыми виднелась плитка точно такого же цвета, как и занавески на окнах. В углу стояла сдвоенная плита: она могла работать как электрическая и как микроволновая. Рядом помещался высокий шкаф с бесчисленным множеством разнообразных кастрюль и сковородок, а с потолка, с почти незаметного крюка свешивалась целая гирлянда каких-то трав. С первого взгляда бросались в глаза пучки петрушки, лука и чеснока. В кухне нашлось место для кофемолки, кухонного комбайна «Кенвуд», тостера, миксера и вафельницы.

– Как я люблю всякие такие штучки, – с удовольствием призналась Лиз, глядя на Нелл.

– Только не надейтесь и меня заполучить в эту коллекцию. – Эти слова вырвались у нее невольно, хотя Нелл хотела вообще ничего не говорить.

– Я и не думаю об этом.

– Тогда что вам от меня надо? Я – уличная шлюха, а вы – куртизанка. Я радуюсь, если мне удается заработать двадцать фунтов, и мне даже мечтать не приходится о тех деньгах, которые зарабатываете вы.

– Моя минимальная ставка – тысяча фунтов, – спокойно парировала Элизабет, засыпая кофейные зерна в кофемолку. – Ты какой кофе любишь? Крепкий или средний? Это сорт «Блу маунтин», но я больше люблю с добавкой других сортов. Ты не против?

– «Блу маунтин» – это классно, я люблю его. Мой...

– Твой что?..

– Мой желудок не очень-то хорошо переносит крепкий кофе, – придумала Нелл на ходу. Сначала она хотела сказать, что ее отец всегда пил «Блу маунтин», однако для таких признаний еще не настало время... если вообще настанет.

– Мой тоже, особенно после хорошего обеда.

Пока кофемолка с надрывным треском превращала зерна в порошок, они молчали, но, когда она остановилась, Лиз продолжила:

– Я занимаюсь тем, что воплощаю в жизнь фантазии моих клиентов, а у них для этого достаточно средств. Поэтому-то я и получаю немного больше, чем средняя куртизанка.

«Немного! Это астрономическая сумма!» – чуть не выпалила Нелл, но вовремя сдержалась, хотя по всему было видно, что этот вопрос ее взволновал. Она никак не могла поверить, что, занимаясь проституцией, можно зарабатывать такие бешеные деньги.

– Для тебя, может быть, это и большие деньги, но мне для поддержания определенного уровня жизни необходимо считать каждый заработанный пенни.

Большой чайник, который Лиз поставила кипятиться, засвистел, и, сняв его с плиты, она залила кофе кипятком.

– Именно поэтому вы и собираетесь сдавать комнату в этом доме? Вы хотите, чтобы я как-то компенсировала ваши расходы? Но я сомневаюсь, что смогу когда-либо зарабатывать столько денег, чтобы платить за подобную комнату.

– До этого мы еще дойдем.

Лиз поставила на поднос чашки, кофейник и сахарницу и, подняв его, собралась идти в гостиную. Но в этот момент ее левая рука дрогнула, появилось ощущение, будто она вообще перестала существовать, и чашки угрожающе начали сползать по наклонившемуся подносу к ее руке. И только быстрая реакция Нелл, бросившейся навстречу Лиз и поддержавшей поднос, спасла его от падения.

– О, спасибо большое... – дрожащим голосом прошептала Лиз. – Опять эта проклятая кисть...

– Вы, наверное, чувствуете слабость?

– Да, время от времени.

– Давайте я возьму поднос.

– Спасибо.

Она показала Нелл, куда поставить поднос. Это был большой кофейный столик, возле которого стояли два мягких кресла.

– Я налью? – спросила Нелл.

– Я думаю, сейчас у тебя это получится лучше.

Нелл не только налила кофе, но и поставила чашку перед Элизабет.

– Угощайся бисквитом, – предложила та, добавляя себе в кофе сливки. Сделав глоток, она спросила Нелл: – Скажи, а что ты подумала обо мне, когда увидела в первый раз? На что я, по-твоему, живу?

– Мне показалось, что вы вообще не работаете. Я думаю, у вас достаточно денег, чтобы позволить себе не работать.

– Хорошо. Именно такое впечатление я и старалась произвести. Но на самом деле все выглядит совсем по-другому. Так же, как и ты, я торгую телом, просто на другом уровне, более высокооплачиваемом, скажем так.

– Как вам это удалось? —спросила Нелл с любопытством, выдававшим ее мысли. – Я никогда не видела, чтобы такие женщины, как вы, ходили по улицам.

– Я и не хожу. Я всегда живу вот так, как ты видишь, у меня есть постоянная клиентура, хотя для ее создания пришлось потратить немало времени. Я летаю туда, откуда приходит вызов, то есть в Нью-Йорк, Сан-Франциско, в европейские страны, конечно, в Гонконг, Сингапур. У меня многонациональная клиентура.

– И они оплачивают все ваши расходы?

«Да, она то, что надо», – с радостью подумала Лиз.

– До последнего пенни, – ответила она.

Дав Нелл время обдумать услышанное, она сделала вид, что наслаждается кофе, но на самом деле внимательно следила за каждым ее движением, за каждым проявлением эмоций на лице.

– Ты ходишь по улицам, а я отвечаю на телефонные звонки, – продолжала Лиз. – Ты не знаешь тех, с кем занимаешься сексом, а я знаю. Я не знаю, что ты делаешь, чтобы заработать деньги, но я сомневаюсь, что это идет дальше трахобола на скорую руку, назовем это так. Я же делаю гораздо больше, чем ты. Никто не станет платить большие деньги за то, что может сделать каждая десятая или даже каждая сотая проститутка. Я стою тех денег, которые мне платят, потому что отрабатываю каждый пенни и отрабатываю его потом. Так получилось, что я люблю секс, люблю заниматься любовью, поэтому, когда я увидела, что могу заниматься этим делом, получая удовольствие и доставляя его другим, плюс получать деньги, я не колебалась ни секунды.

Нелл сосредоточенно нахмурилась.

«Да, деньги ее все-таки интересуют, и очень сильно», – подумала Лиз.

– Пытаешься прикинуть, сколько я имею в год? Нелл залилась яркой краской.

– Я скажу тебе, потому что это играет важную роль в том предложении, которое я тебе хочу сделать. Мой доход за последние десять лет в среднем составляет сто пятьдесят тысяч фунтов в год.

У Нелл отвисла челюсть. Когда она пришла в себя, то спросила:

– И вы тратите все это только на себя?

– У меня нет и никогда не было сутенеров. Нелл с восхищением вздохнула.

– Я получаю новых клиентов по рекомендации своих старых друзей, но перед этим я всегда их проверяю. Я независима и не занимаюсь извращениями. Я воплощаю фантазии в сексе, и в этом вопросе я недаром считаюсь самой опытной и известной специалисткой.

Лиз допила кофе и поставила чашку на поднос. Затем протянула руку к серебряной коробочке и достала оттуда сигарету. Перед тем как зажечь ее такой же серебряной зажигалкой, она вставила ее в мундштук.

– Проституция обеспечивала мне очень сносное существование на протяжении где-то десяти-двенадцати лет, но наступило время, когда я вынуждена подумать о... о том, чтобы уйти на пенсию. – Она глубоко затянулась. – Фактически у меня нет другого выхода. Я вынуждена прекратить этим заниматься. – Она выпустила струю дыма в потолок. – Небольшой эпизод в кухне – одно из проявлений моей болезни. Порой подобное происходит и с другими частями тела, не всегда с рукой. Иногда нога немеет и как бы исчезает... я практически не могу ею владеть. – Она еще раз глубоко затянулась. – Все это потому, что у меня в мозгу опухоль, которую нельзя удалить.

Нелл от удивления чуть не присвистнула, но сдержалась и никак не выразила своих эмоций.

– У меня осталось максимум два года, в течение которых я постепенно буду умирать. Случайная слабость в руке или ноге станет постоянным явлением, затем станет еще хуже. В самом конце мне нужна будет сиделка. Круглосуточно. Ко всему этому я уже приготовилась. Вот об этом я и хотела тебе рассказать.

Нелл спросила ее, даже не слыша последней фразы:

– А опухоль злокачественная или доброкачественная?

– Злокачественная. Откуда ты знаешь такие вещи? – с удивлением спросила Лиз.

Нелл сначала не ответила, но потом, с неохотой выходя из какой-то непонятной задумчивости, призналась:

– Мой отец был врачом.

– Я так и знала! – с триумфом воскликнула Лиз. – Я же говорила Филиппу, что ты не просто уличная проститутка, ты намного выше.

– Она расположена так глубоко, что нельзя вмешаться хирургическим путем? – спросила Нелл, все еще думая о своем.

– Да. Твой отец был специалистом по мозговым заболеваниям?

– Нет, но он был явно неординарный врач. После... после того как умерла мама, он стал обсуждать свои наиболее интересные и сложные дела со мной. Он хотел, чтобы я пошла по его стопам.

– Ну и почему ты не пошла? Возникла еще одна пауза.

– Помешали обстоятельства.

– Ты говоришь, твой отец был врачом? А сейчас он что, прекратил практиковать или...

– Он больше не практикует. – По интонации, с которой это было сказано, Лиз поняла, что больше она ничего не услышит.

– То есть болезни тебя не касаются?

– Моя мама умерла от глубокого склероза, когда мне было одиннадцать лет, при этом она была прикована к инвалидной коляске с тех пор, как мне исполнилось семь. Я много знаю о болезнях, но...

Что-то странное в этом бесстрастном, спокойном тоне заставило Лиз почувствовать себя неуютно, как будто в комнате вдруг стало ужасно холодно. У нее перед глазами встал образ семилетней девочки, слишком рано столкнувшейся с жестокими реалиями жизни. Сколько же ей было лет, когда отец начал обсуждать с ней свои наиболее интересные дела? И почему она пошла на улицу? Эти и другие вопросы крутились у нее в мозгу, но она поняла, что задавать их еще рано, и сконцентрировалась на своей проблеме. Если ей удастся уговорить Нелл остаться, будет достаточно времени, чтобы выяснить все «почему» и «зачем». Сначала надо получить утвердительный ответ на один, самый главный вопрос. Сомнений в том, что эта девушка способна научиться всему, что она знает, у Лиз не возникало.

– Ладно, это потому, что сама больна, я постоянно говорю об этом. Да, так вот, мне нужна, скажем так, ученица. Такая, которую я смогла бы научить всему, что умею делать сама, а потом и передать ей своих клиентов, естественно, если они будут на это согласны. Она должна будет жить здесь вместе со мной и вживаться в мой стиль жизни, в мой образ, наблюдать за мной, слушать меня, стараясь понять, что заставляет меня относиться к сексу и проституции как к искусству и удовольствию одновременно и что, конечно же, делает меня незаурядной куртизанкой.

– Это вы сами себя так оцениваете?

– Моя оценка объективна. Когда люди думают о проституции, у них в мозгу сразу всплывает образ дешевой, размалеванной, легкодоступной и неприхотливой девицы. Куртизанка стоит гораздо больше, и заполучить ее намного труднее. Потому что, когда ты платишь за какую-то вещь большие деньги, тебе всегда важно ее качество.

– Как те в «Ла белль Эпок»?

– Именно. Ты знаешь что-нибудь о «Лес Грандес Хори-зонталес»?

– Я читала о них.

– Ну, тогда ты уже знаешь почти половину.

– Однако сейчас уже нет королей и герцогов, чтобы тратить целые состояния на драгоценности, замки и землевладения.

– Нет, однако, есть безумно богатые принцы, и они их современный эквивалент.

– Они ваши клиенты?

– Да.

На лице Нелл снова мелькнула недоверчиво-насмешливая улыбка.

– Так это деньги заставили тебя пойти на панель, изменить имя и социальное положение?

Нелл рассмеялась:

– Конечно, деньги – это такая вещь, которая может изменить все, что угодно.

– Я рада, что ты наконец-то сказала правду. Но для меня они все равно уже ничего не смогут изменить, да и пытаться даже не хочется.

Нелл нахмурилась.

– Жизнь – это единственная вещь, которую нельзя купить ни за какие деньги.

– Ты склонна к цинизму? – спросила Лиз.

– Мне просто приятно думать о том, что в мире есть вещи, которые выше наших возможностей и желаний, даже несмотря на то, что моим самым заветным желанием является богатство и – благодаря богатству – независимость.

– Ты этого добьешься, если согласишься с моим предложением.

– Я вас внимательно слушаю.

– Я возьму тебя под свое крыло. Ты переедешь ко мне жить, и в течение ближайших нескольких месяцев я буду учить тебя всем тем тонкостям и особенностям нашей профессии, которые знаю. Постепенно ты станешь посещать моих клиентов, и до тех пор, пока ты не сможешь сама расширять свою клиентуру и пока я не уйду в мир иной, ты будешь отдавать мне половину своего заработка.

Никакой реакции не последовало.

– Это значит, что за одну ночь ты сможешь получить столько, сколько на улице тебе не заработать и за месяц, даже если каждый день для тебя будет воскресеньем. Первоначально я пойду на расходы, чтобы одеть тебя, прокормить и немного переделать. Ты не будешь ничего платить... пока будешь студенткой. А когда станешь работать по-настоящему, я постепенно отойду от дел, потому что к тому моменту я буду тратить много времени на поддержание прежнего уровня жизни и уход за собой. К счастью, у меня есть медицинская страховка, которая покроет расходы по найму сиделки в последние месяцы и консультации врача. Но до этого времени я сама буду работать и не собираюсь сходить со сцены. Ты многое приобретешь, а так как я ни от кого не зависима и не имею никаких долгов, то скорей всего я оставлю тебе и этот дом. Он принадлежит мне. Так что, если захочешь, то... – Лиз развела руками.

– Вы сказали «переделать», – напомнила ей Нелл. – Как сильно вы планируете меня изменить?

– Полностью. Начнем с волос. Темный цвет – это прекрасно, но немного угрюмо. Парик все изменит и скроет. Еще неизвестно, что будет с твоим носом, когда с него снимут пластырь. Возможно, придется его немного подкорректировать. Косметика должна быть разработана специально для тебя с учетом особенностей твоего лица. Одеваться тебе тоже надо будет по-особому. – Лиз увидела, как в глазах Нелл блеснул огонек недовольства. – Ты любишь красиво одеваться?

– Мне бы хотелось одеваться очень хорошо, однако я не согласна с теми, кто считает, что для этого надо тратить целые состояния. Если у вас есть вкус, вам не обязательно иметь большие деньги, чтобы хорошо одеваться. Но еще лучше, если у вас есть и вкус и деньги.

Лиз была приятно удивлена.

– Может, тебе что-то не нравится в этом доме? Нелл покраснела и потупилась.

– Нет, просто я сама знаю, что мне надевать и что мне нравится.

– А что тебе не нравится? Не бойся, скажи, что тебя не устраивает в моем предложении?

– На первый взгляд – ничего. Пятьдесят процентов, которые вы определили для меня, это намного больше, чем я когда-либо надеялась заработать, особенно если бы вернулась на панель. Но я не собираюсь этого делать.

– Я хотела спросить, как ты первый раз туда попала? Не получив ответа, Лиз снова попыталась задать вопрос:

– Ты получила воспитание явно в хорошей семье. Так почему же ты все-таки пошла на улицу?

– Это было все, на что я была тогда способна.

– Ты имеешь в виду, что ты сразу после школы... То есть ты еще ничего не умела делать?

– Да.

Лиз интуитивно чувствовала, что под простыми, лежащими на поверхности фактами скрыты какие-то более серьезные причины, но пока она не могла их понять. У нее еще не было тех доверительных отношений с Нелл, которые позволили бы это узнать. Всем своим видом та показывала, что ей очень не нравятся вопросы о ее прошлом. Лиз было интересно, почему это происходит, но она спросила совсем о другом:

– Твой сутенер тебя чему-нибудь учил?

– Он показал мне, чего от меня будут ждать мужчины.

– Я хотела бы знать... Мне надо точно знать, какой у тебя сексуальный опыт, понимаешь? Я хочу точно представлять, чему ты научилась, насколько прочно это в тебе укоренилось и над чем надо будет работать.

Лиз с большим вниманием стала слушать Нелл, потому что уровень ее сексуальных навыков не мог быть слишком высоким. Нелл рассказала ей все, с явным цинизмом описывая наиболее пикантные подробности, но Лиз снова заметила на ее лице какое-то отрешенное выражение, появлявшееся всякий раз, когда она говорила о сексе. Она будто хотела этим сказать, что, раз уж так получилось, что ей пришлось заняться сексом, ничего не поделаешь, она будет этим заниматься, но удовольствия при этом не ждите. Это было первое, но сильное разочарование Лиз, ее опыт и интуиция подсказывали ей, что в жизни этой девушки секс не играет такой роли, как в ее, и что она больше любит думать, чем чувствовать. Без эмоций в сексе делать нечего, потому что в тех фразах, которые Лиз придумывала и воплощала со своими клиентами, она объединяла душу и тело в одно целое, проживая этот момент как частичку настоящей жизни. Она поступала так не только потому, что любила заниматься любовью, и не потому, что в данном случае она прекрасно играла роль, а еще и потому, что была глубоко уверена, что если ей платят большие деньги, то действительно верят в ее высокий уровень, очарование и сексуальное мастерство; фальшь здесь невозможна. Ее разочарование усугублялось тем, что она искренне верила, что именно в этой девушке нашла идеальный материал для воплощения своей идеи.

– А как ты вообще относишься к проституции? – спросила Элизабет.

– Я никогда над этим не задумывалась.

– То есть для тебя это не более чем работа, такая же, как и любое другое занятие, да?

– Думаю, да.

Лиз покачала головой.

– Это не слишком хорошо. Мне не нужен автомат или робот. Мои клиенты не станут платить деньги женщине, которая не будет выходить в отношениях с ними за рамки заученных движений. Тебе придется давать настоящие представления, а не заниматься лишь демонстрацией движений. Ты должна думать, что и как ты делаешь.

Нелл внимательно слушала.

– Позволь мне привести тебе один пример. – Лиз описала свои отношения с южноамериканским клиентом, который зациклился на проститутке своей молодости. – Для него эта женщина представляет образец совершенства и является пределом мечтаний. Я глубоко уверена, что мысленно он снова и снова возвращается к ней только потому, что за все время, что он прожил с тех пор, как впервые увидел ее в молодости, ни одна другая женщина не произвела на него столь сильного впечатления. Он никогда больше не обладал ею, потому что в молодости не мог себе этого позволить – у него не было денег, но он всегда хотел ее. Поэтому в своих сексуальных фантазиях он снова и снова возвращается к ней... Он дает этой женщине нечто такое, что не позволит ей никогда его забыть, так же, как он не может до сих пор забыть ее. Если я буду только двигаться, то он в конце концов это почувствует, и я потеряю одного из своих самых щедрых клиентов. Когда ты входишь в роль, которую тебе надо сыграть, ты должна играть ее с максимальным искусством, как бы заново по-настоящему переживая все то, что произошло когда-то с твоим клиентом. Ты станешь тем, кем хочет он и за кого он станет платить свои деньги. Ты понимаешь?

– Да, – без колебаний, спокойно ответила Нелл.

– Ты смогла бы это сделать?

– Да. – Снова одно спокойствие...

– Действительно ты могла бы войти в образ одной из героинь этих фантазий и сыграть то, о чем тебя просят? Не столько сыграть роль, сколько стать на несколько часов той, о которой мечтает мужчина?

Лиз настаивала и горячилась, но для нее это было очень важно.

– Ты должна убедить его в том, что ты та, о которой он мечтает, что ты – это реальность.

– Я смогу выучить и сыграть любую роль, если буду знать, с кем имею дело и чего от меня хотят.

И снова на ее лице появилось это отрешенное безучастное выражение внутренней неприязни и холода.

– Ты, наверное, когда-то играла в театре? Я имею в виду в школе или...

– Да. Немного играла, – на этот раз в ее словах прозвучала неприкрытая насмешка. Если она насмехалась – а Лиз никак не могла понять, смеется она или нет, – то она насмехалась над собой. – Мне это очень нравится... Я имею в виду играть роли, – теперь на губах у нее появилась усмешка. – Это и есть моя фантазия.

На какое-то мгновение Лиз стало не по себе. Что она в ней нашла? Что она такое? Ей нужен был хамелеон, а не существо, которое все время прячется в своем панцире.

Но тут Нелл задала вопрос:

– А как вы думаете, смогу ли я в действительности играть? Играть так, как вы?

– Я в этом просто не сомневаюсь, но если у тебя еще остались хоть какие-то сомнения, то позволь мне кое-что тебе показать. Я наглядно докажу тебе это.

Серые глаза вспыхнули глубоким светом, как будто кто-то изнутри зажег его.

– Пойдем со мной.

Лиз стала подниматься наверх по ступенькам, и Нелл медленно последовала за ней, но когда она подошла к порогу спальни, расположенной на втором этаже, то в нерешительности остановилась. Комната выглядела так, будто ее только что скопировали с картинки какого-нибудь модного журнала или из фильма. Огромный ворсистый ковер закрывал пол, кровать с балдахином на четырех столбиках была накрыта шелковым фиолетово-лилово-бирюзовым покрывалом. Одна стена была полностью в зеркалах, которые при легком прикосновении руки открывались, обнажая содержимое роскошного гардероба. Туалетный столик был освещен десятком красивых лампочек без абажуров и плафонов; на нем находилось огромное количество косметики, от которой исходил тонкий изысканный аромат. Нелл в нерешительности стояла у входа, боясь зайти и запачкать своими грязными сапогами необыкновенно чистый и ухоженный ковер, очень удачно гармонировавший с цветом покрывала на кровати и занавесок на окнах. Нелл подумала, что все это, наверное, стоит целое состояние, но потом у нее мелькнула мысль: а ведь все это Лиз заработала сама.

– Входи... я не беру плату за вход, – проворковала Лиз. Перед тем как войти, Нелл сняла обувь.

– Вот так-то лучше, – одобрила Лиз. – Мне казалось, что мы приблизительно одного веса и роста. У меня пять футов семь дюймов[4], а у тебя?

– Пять и восемь дюймов, да еще эти сапоги на каблуках добавляют три дюйма.

– Размер двенадцатый?

– Да.

– Тоже точно такой же, как у меня. Мои платья и костюмы будут на тебе выглядеть просто прекрасно. Ну-ка, давай посмотрим...

Зеркальная дверь повернулась, и, подойдя ближе, Нелл увидела такое количество одежды, какого она никогда не видела в своей жизни.

– Ну-ка, примерь вот это черное... у тебя такая прекрасная кожа, тебе должно пойти... я знаю. – Лиз достала из гардероба одну из вешалок с костюмом, накрытым полиэтиленовым пакетом, и сняла его. Перед тем как взять его в руки, Нелл вынуждена была перевести дыхание. Он был великолепен. Надо было раздеваться, а у нее под старой черной юбкой и такой же водолазкой не было ничего, кроме трусиков и бюстгальтера из черного нейлона, купленных в магазине «Маркс и Спенсер»[5].

– Отлично, вот, надень сначала... – Одежда была Нелл как раз впору. Обтягивая фигуру, черный бархатный костюм с длинными узкими рукавами сильнее подчеркивал стройность талии и юную, упругую, высокую грудь.

Потом она надела черную юбку из тафты, застегивающуюся на талии широким черным ремнем. Разрез на ней был почти до самого бедра, и при любом движении показывалась стройная нога в черном чулке.

– Нет, не оборачивайся, еще рано. Я хочу сначала привести в порядок твои волосы. Так, присядь, но только спиной к зеркалу.

Нелл сделала так, как ей велели, ей это даже понравилось, она любила, когда кто-то занимался ее волосами: причесывал, укладывал, моделировал. Быстро соорудив новую прическу, Лиз опытными, четкими движениями наложила Нелл макияж. Наконец она сказала:

– Итак, еще один последний штрих... – и вставила Нелл в уши сережки с жемчугом и бриллиантами.

Нелл встала.

– Потерпи, тебе надо еще надеть туфли... Вот, примерь эти. – Лиз поставила перед ней пару черных атласных туфелек на четырехдюймовом каблуке и только после этого разрешила повернуться: – Ну вот, теперь можешь на себя посмотреть.

Нелл повернулась и увидела женщину, которую она не знала и никогда раньше даже не видела. Высокая, стройная, поразительно элегантная, с умело подкрашенным лицом, на котором бросались в глаза ровные гладкие скулы и яркий, зовущий рот. Даже пластырь на носу не портил ее внешность.

Впечатление было потрясающее. Да, эта женщина предназначена сводить с ума; к тому же ни у кого не возникло бы сомнения, что перед ним настоящая леди. Искусно уложенные в красивую высокую прическу волосы не скрывали хрупкую шею, лишь подчеркивали ее стройность. Отдельные выбившиеся локоны спадали на виски и скулы, как бы обрамляя идеальное лицо нежным рисунком. Впечатление еще усиливали сияющие в ушах бриллианты и жемчужины, а также блеск ее огромных глаз.

Нелл долго смотрелась в зеркало, и Лиз не мешала ей, зная, что та сейчас чувствует и что может значить это молчание.

– Даже не знаю, что сказать, – в конце концов вымолвила Нелл, и в ее голосе звучало изумление.

– Еще бы!

– Вы все это знали... – Нелл развернула полы юбки, провела рукой по бархатной поверхности рукава, коснулась сережек. – Вы заранее знали, что мне все это подойдет, да?

– Да.

– Но как?

– Я просто знаю, что и где искать. У тебя есть качество, необходимое высококлассной манекенщице и настоящей куртизанке: чувство собственного достоинства и уверенность в том, что ты дорого стоишь. Короче говоря, у тебя есть класс, это видно с первого взгляда.

– Но это все неестественно, эти... этот камуфляж, это не я, все это благодаря внешнему эффекту.

– Нет. Если человек имеет класс, его не скроешь никаким камуфляжем. Я только подчеркнула присущие тебе качества.

– Но я уже некоторое время не работала. – На лице Нелл снова появилась ироничная усмешка.

– Это не важно. То, кем ты была, ни для кого не секрет; в противном случае я бы никогда тебя не нашла и не предложила эту работу.

– А эти вещи, которые вы носите, тоже являются частью прихоти клиентов?

– Да. У меня есть один, он любит, чтобы я была одета во все черное и только черное. Даже на кровати у него черные шелковые простыни. – Лиз слегка передернулась. – Кто может объяснить причуды мужской фантазии? Я знаю только то, что это играет для него большую роль, особенно для его воображения. К счастью, тебе черное к лицу. Тебе идут те же цветовые оттенки, что и мне. Некоторым женщинам черное противопоказано. Все остальные цвета, которые тебе пойдут, мы подберем потом, это несложно.

Почувствовав, что Нелл уже попалась в сети, Лиз продолжала более настойчиво:

– Послушай, я же вижу, что ты не какая-нибудь там затрапезная шалава из подворотни. Ты не просто шлюха, и вовсе не потому, что твой отец доктор и многому тебя научил. Мой – бригадный генерал в отставке, но я такая же проститутка, как и ты. Просто разница между нами сейчас в том, что за свой секс я получаю бешеные бабки, а ты – гроши, хотя мы обе знаем, что деньги – это та власть, которая может совершенно изменить жизнь человека. Ты вот сказала, что хочешь уйти с улицы и не ловить случайных прохожих на дороге. Я предлагаю тебе это сделать, я даю тебе шанс. – Лиз сделала паузу. – Или ты имела в виду, что хочешь покончить с проституцией вообще?

Нелл утвердительно кивнула головой:

– Да, именно это я и имела в виду.

– Ну а теперь?..

Нелл повела плечами, как это обычно делают манекенщицы, потом шагнула в сторону и повернула голову назад, к зеркалу. Прямая, с высоким разрезом юбка распахнулась, обнажив длинную, начинающуюся словно под мышками ногу, туго обтянутую сексуально выглядевшим темным чулком.

– Я думаю, – протянула она и тряхнула головой так, что сережки ярко блеснули и замерцали, – что вы сделали мне такое предложение, от которого я просто не могу отказаться.


В понедельник утром Лиз поехала в больницу, чтобы забрать Нелл и отвезти ее к себе домой. На носу у той оставался еще один маленький кусочек пластыря, но ей строго-настрого приказали не снимать его до следующей недели, когда она должна будет в последний раз явиться на осмотр. Проволока давно уже была снята. Теперь Нелл могла есть мягкую пищу: яйца всмятку, йогурт, крепкий бульон; к тому же теперь ей было намного легче разговаривать.

– Ну вот, уже получше, – одобрила Лиз. – Однако по поводу носа нельзя сказать ничего определенного, пока не снимут пластырь.

Нелл чувствовала себя так, как будто все это происходит не с ней. Ей казалось, что машина плывет над землей. Это она сидела в красном «Мерседесе Спорте»; это ее волосы развевались по ветру, ее улыбка заставляла оглядываться стоящих у светофора мужчин. Лиз взглянула на Нелл, и они обменялись улыбками.

– У меня такое впечатление, как будто я начинаю какое-то грандиозное путешествие, – сказала Нелл, с детской радостью несясь навстречу неизвестному.

– За одно мгновение, – улыбнулась Лиз, – естественно, я не смогу тебя изменить. Ты это должна понимать. У нас с тобой впереди недели, даже целые месяцы работы.

– Да, это настоящее приключение. О... я чувствую себя так прекрасно. Знаешь... – Нелл быстро повернулась к Лиз.

– Что такое? – с тревогой спросила та.

– Я не могу вспомнить, когда в последний раз мне было так хорошо... если вообще было.

Это бесхитростное признание сказало Лиз о многом. У нее сжалось сердце. Она убрала руку с руля и положила ее на руку Нелл, державшую большую сумку со всем ее имуществом. Лиз крепко сжала ее руку.

– С этого момента это чувство станет для тебя естественным и вполне привычным, – пообещала она.

Неожиданно глаза Нелл засверкали ярким светом, как родниковая вода в тонком хрустальном бокале, однако голос остался твердым и решительным, когда она произнесла следующие слова:

– Я тебя не подведу. Это мой единственный шанс начать новую жизнь, и я его не упущу! Ни за что! Я скорее умру, чем допущу это!

Сила и решимость, прозвучавшие в этих словах, сказали Лиз гораздо больше, чем все услышанное до сих пор. Да, она все еще девочка, настоящая маленькая девочка, потому что, несмотря на богатый опыт уличного мата, грубости и унижений, под маской неприступности скрывалась легкоуязвимая наивная душа. Она скрывала детскую восторженность и впечатлительность под холодным блеском глаз и неприступным выражением лица. У нее, несомненно, есть характер и... и еще что-то. Это было качество сродни упрямству, но больше всего оно напоминало настойчивость и целеустремленность.

Когда они подъехали к дому, Лулу мыла окна, и Лиз представила ее Нелл. Лулу смерила Нелл с головы до ног внимательным взглядом и потом открыто улыбнулась, обнажив ослепительно белые ровные зубы.

– Я уже поставить кофе, – проговорила она с ужасным акцентом.

– Прекрасно.

– Сначала о главном. – Лиз бросила на кресло сумку и стала подниматься по ступенькам на второй этаж. – Я подобрала тут для тебя кое-какую одежду.

Они отобрали несколько пар брюк: из рубчатого плиса, черные и нежно-голубые; еще одни – из бронзового бархата и последние – из ярко-фиолетового крепа. Еще они отложили две пары джинсов, несколько свитеров разных цветов и две блузки – белую и кремовую.

– Все твоего размера, – уверила ее Лиз, помогая нести кучу отобранной одежды в нижнюю комнату, в которой Нелл теперь должна была жить. Комната была отделана в стиле «Веджвуд», в белых и голубых тонах, с длинными розовыми занавесками на окнах и таким же покрывалом на кровати.

Нелл быстро скинула юбку и свитер и надела джинсы. Они прекрасно сидели на ней. Немного покопавшись, Лиз нашла на дне гардероба пару коричневых туфель. Они были американского производства. Высший класс. Причесав волосы и завязав их сзади, Нелл осталась довольна тем впечатлением, которое произвело на нее ее отражение в зеркале. Схватив ненавистные теперь старые сапоги на высоком каблуке, пошлую юбку и водолазку, она направилась по ступенькам вниз.

– Где мусорное ведро? – на ходу спросила она Лиз.

– Оставь они здесь, – попросила Лулу, – я знаю кое-кто будет радоваться им.

– С удовольствием. – Нелл протянула вещи ей. Лулу сразу же засунула их в свою сумку.

– Она знает, чем ты занимаешься? – шепотом спросила Нелл.

– Конечно. Лулу можно доверять. Она у меня уже давно. Я ей верю. Она даже еще более прагматична, чем я, и всегда настаивает на том, чтобы я увеличивала свою ставку. Считает, что я мало беру. Она очень жалеет, что ей в этом деле не так везет, как мне, и что она – я цитирую – «давать всем это даже бесплатно». – Лиз откинулась назад и положила ноги на кофейный столик. – Это дом Проституток, – улыбнулась она.

– А у тебя много американских клиентов?

– Четверо. Двое – в Нью-Йорке, один – в Чикаго и один – в Сан-Франциско.

– Ты часто с ними встречаешься?

– Раз в полгода, или когда им приспичит. Обычно мне звонят, а сразу после этого я получаю билет в обе стороны, и в аэропорту Кеннеди или О'Хара меня у «Конкорда» уже встречает машина.

– И сколько ты там остаешься?

– Опять же все зависит от того, чего им захочется. Иногда на одну ночь, иногда – на неделю, иногда – на уик-энд. Когда за мной присылают, я перехожу в полное их распоряжение, в буквальном смысле.

– И ты думаешь, что они согласятся принять меня?

– Если я сделаю все правильно, то да. Это уже моя часть соглашения, так что не беспокойся. Я знаю их всех, знаю, чего они хотят, что любят и как далеко могут зайти в своих желаниях. Поэтому я могу предположить с большой точностью, что они примут, а что – нет. Я не собираюсь ставить их перед фактом и сбрасывать тебя как снежный ком на голову. Сначала я подготовлю почву, а спустя некоторое время выйду из игры, а ты войдешь. К этому времени, я надеюсь, смогу научить тебя всему, что умею сама.

– Они приходят и сюда?

– Никогда, – отрезала Лиз. – Это мой дом. А дома я делами не занимаюсь. Ты тоже не будешь заниматься. Ты будешь ездить к ним: туда, куда они захотят, на столько, на сколько им будет нужно, ну и, соответственно, за это ты будешь получать свои деньги. Однажды я вернулась домой из Сан-Франциско с десятью тысячами долларов. – Лиз вздохнула. – Сейчас он уже умер, но от него мне достался еще один очень хороший клиент...

Нелл была вне себя от восхищения. Эта женщина знала себе цену. У нее не было никаких комплексов неполноценности или, напротив, зазнайства и самоуверенности. Она ничуть не стеснялась того, чем занималась. У нее просто не было причин стесняться. Во всех ее жестах, словах и манерах сквозила спокойная уверенность, в основе которой лежали долгие годы напряженной работы и огромного успеха. Даже ее собственная неизбежная смерть не пугала ее. Какая бы еще другая женщина смогла относиться к такому событию с подобным прагматизмом и с такой – по крайней мере, внешней – легкостью? В какой-то момент Нелл увидела в ней свою добрую судьбу, свою покровительницу, но в душе все равно приказала себе не торопиться, стараясь сдержать оптимизм.

– Расскажи мне, пожалуйста, почему ты стала куртизанкой, – попросила она.

– Ну, самое главное, это то, что я люблю секс, – начала Лиз. – В принципе, я его всегда любила. Это, наверное, самый приятный вид деятельности, которым я когда-либо занималась. А тебе как, нравится это дело?

– Нет.

– Как нет?

– Для меня это не самое приятное занятие. Лиз закусила губу.

– Очень жаль, – через некоторое время произнесла она. – Потому что одно из главных условий – получать удовольствие от того, что делаешь. Все твои прежние привычки выброшены теперь на помойку вместе с твоей старой одеждой, поэтому о них придется, наверное, забыть. Теперь твоей самой первой привычкой должно стать желание давать и получать как можно больше удовольствия, столько, сколько могут доставить друг другу мужчина и женщина. – Она встала и прошлась по комнате. Ее голос оставался по-прежнему спокойным и ровным. – Тебе придется полюбить мужское тело во всех его деталях, потому что, снова повторяю, это не быстрое липкое лапанье, которое Эрика Джонг называет мимолетным трахоболом. Я должна объяснить тебе еще одну вещь. Дело в том, что большинство моих клиентов – это мужчины, которым уже больше пятидесяти и у которых следующих пятидесяти уже никогда не будет. Чтобы заработать такие деньги, как у них, надо много времени, а к этому возрасту они превращаются в людей, для которых фантазия играет в сексуальном удовлетворении гораздо большую роль, чем сам секс. У многих из них было по нескольку жен или любовниц, но они – все, без исключения – мужчины, которые просто не могут жить без секса. Поэтому вполне понятно их желание платить за него, но за такой, который нравится им. Если у тебя с этим проблемы, то лучше сказать об этом сейчас.

Нелл молчала, раздумывая над ее словами, однако, когда она заговорила, Лиз услышала совсем не то, что хотела и ждала услышать:

– Желание я могу еще понять, но потребность... потребность, во всяком случае, пока, для меня ничего не значит.

– Тогда у нас будут проблемы.

– Почему? Ты же сказала, что мне надо будет сыграть роль. Я ведь смогу сыграть любую роль, если только пойму, что от меня надо. Я в состоянии разыграть для мужчины такое сногсшибательное представление, что он с полным основанием заплатит за него тысячу фунтов, – с язвительной улыбкой выпалила Нелл. – О фантазиях я знаю достаточно много.

«Да, я много могла бы тебе о них рассказать. Я была совсем маленькой, когда мои фантазии стали для меня почти реальностью. Я жила в них, потому что это был единственный способ ухода от ужасной повседневной жизни».

– О фантазиях я знаю все, – повторила она. – Для мужчины я могу превратиться в кого угодно, если буду знать, чего он от меня хочет. Сведи меня со своими самыми сложными клиентами, и если я не сумею не только удовлетворить их, но и заставить упрашивать меня о повторной встрече, то тогда можешь искать себе другую девушку.

Она произнесла это страстным голосом, с горящими глазами, и на ее обычно бледных щеках проступил румянец. Да, она была совсем не ледышка, у нее были чувства и страсти, несмотря на то, что они глубоко похоронены. Именно похоронены. Эта девочка многое покажет, когда дойдет до дела... Но она в этом мире одна. Лиз увидела это, впервые встретившись с ней; тогда она поняла, что ее можно спасти. А когда она увидела Нелл в черном наряде, уверенность в правильности предположений только усилилась. Когда Нелл смотрелась в зеркало, то менялась прямо на глазах: у нее загорелись глаза, лицо просияло, напряжение спало и стройное тело оживилось. Да, было видно, что она явно сексуальна и чувственна. О такой женщине мужчины могут только мечтать. Лиз не знала, что составляет основу ее жизненных интересов, но она понимала, что, со сколькими людьми ни пришлось бы познакомиться Нелл, она все равно останется одна. Осознание собственной красоты и достоинства было тем ключиком, который открывал ее чувственность и темперамент. Лиз смотрела, как осторожная, сжавшаяся в комок, недоверчивая девушка постепенно, очень медленно, как в замедленной съемке, превращается в роскошную женщину, будто специально созданную для секса.

– Ты хотела бы быть актрисой? – спросила Лиз.

– Да. Я мечтала об этом в детстве.

– Но тебе не позволял твой отец?

– Он не хотел даже слышать об этом.

– Ну так вот тебе случай реализовать на практике все твои фантазии.

– Я смогу это сделать, – заверила она Лиз. – Дай мне только шанс.

Но убеждать Лиз уже не было необходимости.

8

Филипп много лет знал Лиз, но давно уже не видел ее такой возбужденной и взвинченной. В душе он даже немного этому радовался, потому что в последнее время она была слишком бесстрастной и спокойной. Да, Лиз настоящая личность, ее характер настолько кипуч и непредсказуем, как ее любимое шампанское, и даже легкий налет грусти, постоянно сопровождавший ее в последнее время, теперь не мог скрыть ее жизнерадостности и открытости. Сегодня Филипп хотел убедиться во всем сам, увидеть все своими глазами и быть уверенным в правильности выбора Лиз, хотя, честно говоря, убедить Филиппа Фолкнера в чем-нибудь было неимоверно трудным делом, потому что он никогда не отступал от своего мнения. Он приехал, чтобы познакомиться с протеже Лиз, но узнал, что она ушла в магазин за покупками. Филипп допивал уже вторую чашку чая и доедал третий кусок шоколадного торта, стараясь таким образом подчеркнуть свое спокойствие и невозмутимость.

Нелл прекрасно провела время, не забыв при этом зайти в «Харродс», вещи в котором были ей пока что не по карману. Оставалось только глазеть на витрины. Купив все, что было указано в списке Лиз, Нелл прошла через продуктовые залы и попала в парфюмерный отдел, отделанный розовым мрамором, в котором витал нежнейший аромат самых последних духов Эсти Лаудер, потом повздыхала над сумочками из крокодиловой кожи и, пробуя руками мягкость шелка тонких шарфов «Гермеса», пообещала себе и даже поклялась, что «в один прекрасный день...». Потом она купила на оставшиеся четверть фунта шоколадку и, прижав к себе однотонную зеленую сумку, зашагала обратно по Бромптон-роуд, размышляя о том, что в «Харродсе» на нее никто не обратил внимания, кроме одного покупателя, предлагающего какие-то духи своей жене или любовнице. Он сначала просто взглянул на нее, а потом уставился, как будто никогда не видел. В его взгляде было искреннее восхищение, потому что ее брюки были прекрасного покроя, а новый свитер – из кашемира (еще один подарок Лиз); и то и другое очень дорогие вещи, так же как и твидовый пиджак от Карла Лагерфельда. Тем более что через плечо у нее висела сумка не из какого-то там заменителя, а из настоящей хорошо выделанной кожи. Одежда действительно играет большую роль в жизни как мужчин, так и женщин. Недаром же говорят, что по одежке встречают... Никто и никогда не назвал бы ее куртизанкой судя по внешнему виду, потому что в ней ничего даже похожего на куртизанку не было.

Однако никто бы не смог назвать куртизанкой и Элизабет. Она была очень красивой женщиной с безупречными манерами. Она считала, что поведение для женщины значит очень много. Уверенность в себе – вот что является стержнем, основой всей жизни и поведения. Если ты ведешь себя по отношению к другим уверенно и твердо, они действительно будут тебя ценить. Никогда нельзя расслабляться и показывать другим людям свой страх, свои переживания, сомнения и тревоги. Всегда и везде необходимо контролировать себя. «Я тоже должна вести себя так», – думала Нелл, идя по улице.

Пройдя через арку во двор, она сразу увидела напротив их дома кофейный «Бентли» и поняла, что у Элизабет гости. Она даже догадывалась, что это, наверное, Филипп Фолкнер. Элизабет как-то говорила, что им надо познакомиться, посмотреть друг на друга... Ну что ж, пусть посмотрит. Это единственное, что она собиралась ему позволить. Он может сколько ему угодно оказывать давление на Элизабет, но только не на нее. В конце концов, кто кому нужен?! Нелл расправила плечи, улыбнулась и достала ключ, который дала ей Лиз.

– Я вернулась, – пропела она, входя в холл. Потом прошла на кухню, чтобы разобрать сумки. Время работало на нее.

– Ты все купила? – спросила Элизабет весело.

– Да, вот только перепелиные яйца забыла.

– Ничего страшного... Нам с тобой хватит и того, что есть. Как насчет чашечки чая?

– Не против.

– Тогда пошли. – И как бы невзначай Лиз добавила: – Да, кстати, тут Филипп заехал по пути.

«Лучше бы ему было не по пути», – подумала Нелл, полная решимости сделать все, чтобы не дать Филиппу убедить Лиз выбросить ее обратно на улицу. Последняя неделя слишком наглядно ей продемонстрировала, что, после того как жизнь обошлась с ней, как с паршивым котенком, она не только сумела встать на ноги, но еще и встретилась с Настоящей Женщиной, увидевшей в ней не просто чумазую замухрышку с панели, а настоящего человека, да к тому же еще рискнула взять к себе в дом, полный роскоши и драгоценностей, каких Нелл никогда в своей жизни не видела. Нельзя сказать, что ее детство было таким уж скверным. Нет, она прожила его в условиях обеспеченной семьи из среднего класса, но эта жизнь была настолько скучной и однообразной, что ни о каких приятных воспоминаниях и речи быть не могло.

Идя вслед за Элизабет в гостиную, Нелл знала, что сейчас она встретится с еще одним сильным и властным человеком, которому, как и ее отцу, будет очень трудно угодить.

– Не то чтобы он как-то влиял на меня, – однажды поделилась с ней Лиз, – но просто, понимаешь, одобрение Филиппа чрезвычайно важно. В мире нет никого и ничего, чего бы он не знал или о чем бы не мог узнать.

– А как ему это удается?

– В свое время, – Лиз посмотрела ей в глаза, – когда он был еще слишком юн, он дал слово стать Самым Порядочным Альфонсом в мире. И, знаешь, он в этом весьма преуспел.

Нелл рассмеялась, но потом замолчала, увидев, что Лиз смотрит на нее серьезно и хмуро.

– Ты ничего не слышала о Филиппе, потому что ты ничего не знаешь о том мире, в котором и он и я живем и работаем. В этом мире у меня есть стабильная и высокая репутация, но Филипп... Филипп – это просто легенда, настоящий миф.

Нелл не поняла и от изумления переспросила:

– Ты имеешь в виду, что в роли альфонса он ведет себя так же, как женщина-содержанка, которой платят за секс?

Лиз была приятно удивлена ее наивностью и незнанием.

– Ты что, действительно ничего не знаешь? Филиппа в качестве главного героя описывали в своих романах четыре очень серьезных и известных писателя. Однако среди его знакомых и покровителей он может назвать очень много королей, принцев и герцогов. Когда Филипп был молодым, он обладал такой внешностью, что люди останавливались, чтобы подольше посмотреть на него.

– Я думала, что они реагировали так только на Лили Лангтри.

Лиз улыбнулась.

– Это говорит о Филиппе лучше всяких слов. Он мужской эквивалент того, кем была Лили Лангтри. – Улыбка медленно сошла с лица Лиз. – Тебе придется усвоить одну непреложную истину. Здесь, в нашей жизни, есть еще один мир, внутренний и тщательно скрываемый от посторонних, поэтому, если ты собралась играть на нашей стороне, тебе придется усвоить и некоторые обычаи и правила, по которым в нем надо жить. А Филипп занимает в этом мире особое место...

– Вроде старшего наставника? Лиз утвердительно кивнула головой.

– Да, что-то в этом роде. Он вращается в этом мире слишком долго, гораздо дольше, чем кто бы то ни было. Так что...

– Быть внимательной?

– Просто помни, кто он такой и какую роль играет. Некоторые люди замечают в нем просто стареющего мужчину. Но они не видят в данном случае дальше своего носа. Не допусти эту же ошибку. Но и не пугайся тоже. У Филиппа есть качества, которые могут напугать. Я очень надеюсь, что ты убедишь его в том, что оправдаешь мои прекрасные рекомендации.

Глядя на Нелл, Лиз ничего не могла прочитать на ее безучастном спокойном лице, на котором застыло лишь выражение напряженного внимания, однако она знала свою протеже уже достаточно хорошо, поэтому была уверена, что под этой маской внимания и спокойствия скрываются серьезные эмоции и работа мысли. Лиз не собиралась утаивать, чем занимается Филипп и что он собой представляет, потому что, если честно сказать, она просто не могла позволить беспомощному ягненку перейти дорогу Филиппу, не предупредив того о грозящей опасности. К тому же Лиз была уверена, что Нелл справится со своей задачей намного лучше, если ясно представит, какую неимоверную тяжесть она взвалила на свои плечи.

– Хорошо, – ответила Нелл, собравшись с духом. – Я сделаю все, что в моих силах.

Когда она вслед за Лиз вошла в гостиную и встретилась глазами с холодным, даже ледяным взглядом голубых глаз восседавшего – да, именно восседавшего – в центре комнаты на софе мужчины, ей показалось, что он заполняет собой всю комнату. Небрежно закинув ногу на ногу, он потягивал чай, и от него исходило непоколебимое спокойствие и уверенность в себе. Вторым впечатлением было, что он весь серый. Его костюм, а Нелл сразу сравнила его с теми, которые видела в шикарных лондонских магазинах, не походил ни на один из них. Он был серым, а рубашка какого-то непонятного нежного тона, напоминавшего цвет лепестков только что распустившейся магнолии. Волосы у него были пепельного цвета с заметной сединой и подстрижены немного длинней, чем можно было ожидать у пожилого человека; его прическа носила на себе отпечаток моды его юности: чуть-чуть длиннее сзади, а по бокам – короче, что подчеркивало аристократичность его удлиненного лица, жгучих, внимательных глаз и длинную линию плотно сжатого рта. Маленькая красная роза в петлице прекрасно подходила к однотонному розовому шелковому галстуку, а в манжетах рубашки были видны запонки с великолепными рубинами. На мизинце правой руки он носил массивную золотую печатку. Нелл заметила, что на печатке выгравирован крест. Филипп на мгновение задержал ее руку в своей, и они внимательно и серьезно посмотрели друг другу в глаза.

Нелл почувствовала, словно в нее проникает холод и все тело начинает замерзать. Ей очень хотелось вздрогнуть или поежиться, но неимоверным усилием воли она сдержалась. Затем Филипп улыбнулся, и Нелл моргнула. Это было похоже на то состояние, когда из холодной темной комнаты резко выходишь под палящие лучи жаркого солнца. И Нелл наконец увидела, каким он скорей всего был в юности, и это поразило ее. Его глаза были немного прикрыты, и они излучали не то чтобы голубой, а скорее серебряный с ледяным отливом искрящийся свет. «Как ртуть», – вспомнила она уроки шестого класса и переливающуюся поверхность наполненной ртутью мензурки. Нелл показалось, что она сможет разглядеть в них собственное отражение, и это вернуло ее к реальности.

– Здравствуйте, мистер Фолкнер. – Она улыбнулась ему сдержанной официальной улыбкой.

Он кивнул головой.

– Мисс... Джордан? – Подождав, пока она сядет, Филипп тоже присел. Нахмурившись Нелл смотрела на свои запястья и предплечья. Ей казалось, что по ним ползают какие-то насекомые, хотя там ничего не было. Это была просто реакция на его взгляд и голос, который оказался настолько глубоким и сильным, что у нее все сжалось внутри. Она бросила быстрый взгляд на Лиз, и та сразу же поняла его значение. В этом взгляде был резкий упрек. «Ты не рассказала мне о нем даже половины!» Все, что она представляла, готовясь к встрече, не годилось. Надо было «играть по слуху». Она еще никогда не встречала подобного мужчины, у нее даже дыхание перехватило. Ей было бы, наверное, легче прыгнуть в бассейн, кишащий акулами.

Филипп прекрасно знал, какое впечатление он производит на людей, потому что именно над этим своим даром он долго и упорно работал. Однако его удивление было таким же огромным, как и жизненный опыт, позволивший ему этого не показать. Он не придал значения тем панегирикам, которые Элизабет долгое время пела ему в отношении этой девушки. Однако на самом деле между ее утверждениями, что это именно то, что им нужно, и тем, что он увидел, не было ничего общего. Эта длинноногая, явно высококлассная девушка была не той Птичкой-Предательницей, которую он ожидал увидеть и которая, как он считал, едва встретив своего бывшего сутенера, сразу бы вернулась к прежней жизни. Она производила впечатление девственной и невинной. «Она просто не могла ходить по улицам с многообещающим выражением лица и угодливо заглядывать в окна проезжающих машин», – думал Филипп, наблюдая за Нелл. Полиция забрала бы ее через несколько минут, тут же заподозрив в ней объект для защиты и охраны. Однако он заставил потрудиться свое воображение и быстро представил себе эти густые волосы не прямыми, какими они были сейчас, а уложенными в небрежную прическу, мысленно раскрасил ей лицо дешевой косметикой, укоротил ее юбку на добрых двадцать четыре дюйма и, подумав, решил, что, пожалуй, да, она могла бы появиться в таком виде на панели. Но что она там делала? Она выглядела так, будто абсолютно не предполагала, что у мужчины болтается в штанах и что с этим делать, когда он их снимает. И все же она должна прекрасно знать, как вести себя в подобных ситуациях, Лиз говорила, что девушка провела на панели два с половиной года. Хотя, может, это ее призвание...

– Какое красивое старомодное имя, Нелл, – заговорил он. – Это имя пришло из прошлых веков? От Каролины, возможно? Или от Чарльза II? Джордан... еще одна королевская реликвия? Вы случайно не принадлежите к тем странным людям, которые считают, что в королевской власти и ее атрибутах есть нечто магическое?

От едкости и сарказма его насмешки у Нелл потемнело в глазах, но она мужественно ответила, стараясь не показать своей слабости:

– Мое настоящее имя – Элеонора Фрэнсис Джордан, – произнесла она. Ее голос немного задрожал от напряжения, но потом стал ровным и строгим. – Если бы я и хотела назвать себя другим именем, я вряд ли смогла бы изменить имена тех двух женщин, которых погубили их любовники королевских кровей. Нелл Гуинн умерла нищей, без гроша в кармане, а Дороти Джордан выгнали на улицу вместе с теми десятью детьми, которых она родила от герцога Кларенса, ставшего Уильямом IV. Если Лиз считает, что новое имя будет больше соответствовать моему имиджу в этой сфере, то я предпочла бы имя действительно существующей персоны из тех, кто успешно занимался или занимается нашим ремеслом. Может быть, Лайна де Пути или Клео де Мероде.

«На, проглоти это вместе со всеми своими насмешками и недоверием, мистер Фолкнер!» – с удовольствием подумала Нелл. Сначала у нее даже не было мысли спорить с ним и говорить о своей родословной, но какое право имеет этот напыщенный, самоуверенный человек относиться к ней так, как он бы отнесся к отбросам общества и всяким кретинам? Он был самым ужасным снобом из всех снобов, которых она когда-либо видела в своей жизни, а она повидала их немало. Ваше Сиятельное и Величественное Дерьмо! Ах, как приятно звучит. У Нелл уже все кипело внутри, хотя ее голос оставался по-прежнему спокойным, а выражение лица – милым и приветливым. Если он хочет вывести ее из себя и посмеяться над ее злостью, то она скорее умрет, чем доставит ему такое удовольствие. Лиз может изменить все, что ей хочется, но только не мысли и убеждения. Но если она станет настаивать на том, чтобы Нелл все-таки изменила и их, то тогда ей придется выйти из игры, потому что Лиз в этом случае окажется совсем не той женщиной, за которую себя выдает.

– Вы явно стремитесь к высоким идеалам, – прогудел Филипп низким голосом. – Как жаль, что больше не осталось королей и рыцарей, которые помогли бы вам достигнуть их.

– Да... Я понимаю, что вы последний из них, – не смогла сдержаться Нелл. Слова слетели с ее языка еще до того, как она успела над ними подумать. «Твой язык тебя погубит», – не раз предупреждал ее отец. Ну ладно, уже поздно, слово – не воробей, вылетит – не поймаешь. Нелл слегка наклонила подбородок и приготовилась к самому худшему. Но Филипп Фолкнер просто рассмеялся, довольно забавно – совсем беззвучно, мелко трясясь своим большим телом.

– Смотрите, – наконец произнес он с удивлением, – она еще кусается. – На мгновение он перевел на нее взгляд серебряных глаз, и она увидела, как в них блеснула расплавленная ярость. По одному быстрому взгляду она поняла, что в его лице нажила себе еще одного врага. Подтверждением послужили его слова и интонация, когда он обратился к Лиз:

– Я думал, что ты привела домой жалкую бездомную дворняжку, а это оказался настоящий злобный зверь, как тот терьер, который был у тебя несколько лет назад. Кстати, как его звали? Я что-то не помню...

«Все ты прекрасно помнишь, – подумала Нелл, выпятив нижнюю губу. – Ты всегда знаешь, что делаешь, и никогда ничего не забываешь. Особенно того, что говоришь».

– Хейнц... – напомнила Лиз. – Бедный старый Хейнц...

– Да, кажется, так. – Филипп повернулся к Нелл и назидательно покачал головой. – Да, ты, я чувствую, взяла настоящую борзую.

Лиз весело рассмеялась:

– Ты прав. У Нелл действительно продолговатое лицо и немного удлиненный разрез глаз. Но прекрасно то, что борзые всегда породисты.

Глаза Нелл встретились с глазами Филиппа, и по их выражению она поняла: он догадался, что она заметила его насмешку, и очень этому рад. Филипп протянул свою чашку Лиз, чтобы та налила ему еще чаю.

– Итак, вполне можно предположить, что вы имеете хотя бы общее представление об истории нашей страны. Но интересно было бы знать, что еще вы знаете и где вас этому научили? В какой школе вы учились? Есть у вас, как это... в школе называется... табель успеваемости? Посещали ли вы среднюю школу?

«Как будто ты не знаешь», – ядовито подумала про себя Нелл и ответила:

– Я закончила и начальную и среднюю школу. Десять лет в бывшей школе грамматики, основанной Генрихом VIII. Не хотите ли узнать, какие мною изучены там предметы?

Он испуганно поднял руки:

– Нет-нет, что вы. Я изучал только те предметы, которых нет ни в одной школьной программе. Вы любите читать?

– Если есть такая возможность.

– И что же вы читаете?

– Все, что попадет в руки, и все, что достойно моего внимания и времени. Но я что-то не припомню ни одного героя, который был бы похож на вас.

– Вы путешествовали?

– Нет.

– Что вы умеете делать? Занимались ли вы каким-либо видом спорта? Ездите верхом? Играете в гольф? Теннис?

– Ничего из вышеперечисленного.

Теперь Нелл уже чувствовала себя лучше и уверенней. Она вполне могла не только достойно ответить, но и нанести ответный удар. Работа на улице быстро учит искусству вербального общения с себе подобными.

– Может, вы играете в бридж?

– Нет. В детстве я играла в «дочки-матери» со своей младшей сестрой.

Она снова увидела злой огонек у него в глазах. Он знал, что она специально дерзит, и ему это не нравилось; более того, ему это очень не нравилось. «Очень скверно, – думала Нелл, глядя, как отражается свет от его туфель. – Но я же пообещала себе, что, когда действительно стану свободной, не позволю ни одному мужчине понукать мною. Вы не напугаете меня, мистер Фолкнер. Я семнадцать лет провела с человеком, который действительно знал, как надо пугать людей».

– И откуда вы приехали?

– Из небольшого городка в пятнадцати милях от Бристоля. – Интуитивно ей хотелось рассказать всю правду, но и эта фраза была ложью, сочиненной, когда она долгое время бродила по улицам в поисках желающих поразвлечься под кустом. Тогда Нелл придумала собственную, новую версию своего прошлого. В настоящей версии она больше не видела никакой пользы и почти забыла ее, как и то, что ее город находился почти в трехстах милях севернее.

– И кем же были ваши родители, чем они занимались?

– Мама умерла. А отец был врачом. Еще у меня есть сестра, на семь лет младше меня. Она умственно отсталая и находится сейчас в специальном заведении.

– Другие родственники?

– Их нет.

– А где ваш отец сейчас?

– Он... прекратил практиковать, – ответила она, немного поколебавшись. Лиз совсем не заметила ее неуверенности, однако Филипп, чутко следивший за ее жестами, выражением лица и голосом, сразу же обратил на это внимание и запомнил, чтобы в будущем, накопив побольше информации, произвести свой анализ и сделать выводы.

– Но вы с ним больше не видитесь? Не поддерживаете связь?

– Нет.

– Почему?

– Он подавлял меня в течение семнадцати лет. Именно подавлял. Отец вырастил меня, поставил на ноги и повел дорогой, по которой сам ходил всю жизнь. В конце концов в одно прекрасное утро я сказала себе: достаточно. Вот так я и убежала из дому.

Филипп покачал головой так, будто прекрасно понимал Нелл и сочувствовал ей. Он тихо поставил чашку на поднос.

– Предварительные слушания закончились, теперь расскажите мне, как вы стали проституткой.

«О боже, Филипп, ты сегодня перебарщиваешь», – подумала Лиз, но потом она поняла, он намеренно был так груб, порой доходя до крайности, чтобы выявить все слабые места Нелл. Если бы он нашел их, то использовал бы свое знание на все сто процентов. Однако Лиз вынуждена была признать, что в лице Нелл он нашел достойного соперника.

А Филипп в это время спокойно наблюдал, как Нелл реагирует на грубость и резкость его вопросов. «Да, она действительно чертовски хороша, – думал он, внимательно слушая ее ответы. – У нее очень гладкая кожа. С носом немножко придется поработать, чтобы убрать эту маленькую горбинку... так... у того, кто занимался ее челюстью, наверное, руки из задницы росли. Но ничего, компетентный мастер все это исправит. Глаза – ее главное достоинство... замечательная чистота и ясность. Ротик прекрасной формы, только его надо сделать немного пошире». Взятые по отдельности, черты ее лица были прекрасны и совершенны, а от лица в целом просто невозможно отвести глаз. В нем было что-то от мадонн Рафаэля, но без нарочитой слащавости выражения, свойственного им. Нелл совсем не была похожа на загнанную, смертельно уставшую лошадь с печальными глазами. «Копна густых, длинных волос, очень красивых и перспективных с точки зрения прически. Только надо будет умело их подстричь. Для своего роста она слишком уж хрупкая, да и грудь хоть и упругая, но еще девичья, не такая, что глаз не оторвать. Но в целом фигура отличная, грациозная, лебединая шея и вредный характер. Да, Лиз была права, когда сказала, что материальчик еще сыроват, но очень перспективен. Когда она наконец поймет, какое место Лиз и, естественно, я занимаем в своем обществе, думаю, из нее можно будет что-нибудь сделать».

– Итак, – резко бросил он, когда Нелл закончила свое повествование, – поделитесь со мной теперь, что вы думаете о предложении Элизабет?

– Слишком уж невероятно, чтобы быть похожим на правду.

Филипп пожал плечами и помолчал.

– Понятно. А как вы думаете, могли бы вы делать то, что мы от вас хотим?

– Да.

– Расскажите почему.

Лиз налила им еще чаю. Нелл взяла свою чашку и, с благодарностью посмотрев на Лиз, сделала глоток. Во рту все пересохло. Филипп Фолкнер все-таки оказал на нее влияние. Он умел задеть за живое больнее, чем орел, клевавший печень Прометея. «Годы практики, наверное», – подумала она.

– Мне нравится сама идея – играя, превращаться в новую личность, – наконец заговорила она, – постоянно перевоплощаться... это уже роль, ее надо хорошо играть.

– Ну и как вы себе это представляете?

– А что тут такого особенного? Разве здесь есть что-нибудь сверхъестественное? Работа куртизанки должна доставлять удовольствие мужчине в сексуальном плане. За это она и получает деньги. Что здесь может быть еще, кроме первоклассной игры? Особенно если учесть, что Лиз прекрасный специалист по фантазиям.

– А вы когда-нибудь фантазировали?

Ему показалось, что она слегка улыбнулась, но лицо сохранило по-прежнему серьезное выражение.

– Я постоянно фантазирую. Я только и живу фантазиями.

– И вы, наверное, считаете, что вполне подходите для роли актрисы?

– Да.

– Эх... самоуверенность юности, – ностальгически вздохнул Филипп. – Итак, вы считаете, что у вас не возникнет никаких трудностей с фантазиями и их реализацией на практике, какими бы они ни были?

– Да, считаю.

– Даже если, скажем, их содержание оказалось бы непривлекательным или даже шокирующим? Не повлияют ли подобные вещи на ваше юношеское воображение и способность играть роль?

– Тот факт, что мужчина может позволить себе за большие деньги купить меня, прибавит мне сил.

Филипп откинулся назад и с явным удовольствием рассмеялся. Он высоко ценил чувство юмора, а у этой девушки оно явно присутствовало, наряду с ярким воображением, если учесть ту сказку, которую она только что ему тут рассказала. Конечно же, она что-то скрывает, но так поступает большинство людей. То, что она поведала ему о себе, была ее собственная тщательно отработанная и продуманная версия правды. Нелл была слишком умна, чтобы лгать целиком, но она явно говорила неправду о причинах, вынудивших ее убежать из дому. А вот о своих актерских способностях она, похоже, сказала правду. Да, Лиз абсолютно права. Эта девушка настоящая артистка. Видимо, хрупкая невинность и уязвимость были бы неплохим имиджем для нее. Эти большие серые глаза могли бы растопить даже лед, хотя по мере общения приходилось признать, что под нежной вуалью недотроги прячется холодный гранит личности. Но, честно говоря, два года на панели вполне могут превратить даже Красную Шапочку в Снежную Королеву.

Филипп поставил на поднос чашку с блюдечком.

– Спасибо, было очень приятно, но мне пора идти. Бинки Ласситер устраивает сегодня вечеринку, а ты знаешь, что у него обычно происходит, так что... мне надо подготовиться к празднику.

«Да, знаю, – подумала Лиз, – какой-нибудь молодой очаровательный Аполлон обслужит тебя в спальне на кровати». Но ему она сказала другое:

– Ну и каким будет твое мнение? Заслужила я твое одобрение? Ты поможешь или нам придется начинать все самим?

Она видела, как на лице Нелл постепенно тает напряженное выражение, и улыбнулась. Филипп тоже улыбнулся:

– Моя дорогая Элизабет, я думал, что ты достаточно хорошо меня знаешь, чтобы понять, когда я за, а когда против. – Он повернулся к Нелл: – У вас прекрасные возможности. Мы должны превратить их в реальные качества. Вы по-прежнему желаете стать еще лучше таким способом?

– Да.

– Вы действительно хотите быть высококлассной проституткой, а не дешевкой?

– Да.

Нелл увидела, как он плотно сжал губы. «Ну что, проглотил, мистер Фолкнер? Надо пережевывать! – с издевкой подумала она. – Нельзя причинить боль в том месте, где уже все умерло».

– У вас были какие-нибудь контакты с полицией, приводы, записи, которые могли бы негативно повлиять на вашу будущую деятельность? Вас арестовывали за проституцию?

– Нет. Но меня дважды предупреждали.

– Расскажите, если вам не трудно.


Она работала на Йорк-уэй, рядом со станцией Кингз-кросс. Прошло всего шесть недель со дня первого выхода на «работу», и она еще сильно волновалась, не зная всех трюков и уловок, которыми владели другие девушки. Поэтому, когда рядом с ней остановилась машина и она увидела темно-голубую форму, сердце сжалось и, казалось, чуть не выпрыгнуло через горло. Потом Нелл увидела, что полицейский в машине – женщина. Полная, среднего возраста. Нелл застыла от страха и ждала, когда на нее наденут наручники и, затолкав в машину, отвезут в участок. Вместо этого женщина-сержант вежливо обратилась к ней:

– Сегодня вечером дела, кажется, не идут, да? Это всего лишь третья машина, с которой ты имеешь дело, малышка. Я наблюдала за тобой. – Она достала из кармана блокнот. – Ладно, давай говори, как тебя зовут.

– Элли... Элли Литтл. – Это было первое имя, пришедшее в голову. Нелл прекрасно знала, что никто никогда не называл в подобных ситуациях своего настоящего имени.

– Адрес? Она ответила.

– Сколько тебе лет?

Нелл снова солгала, сказав, что ей восемнадцать. Она ужасно боялась попасть обратно в какой-нибудь приют, в худшем случае в тот, откуда она сбежала.

Сержант обвела Нелл взглядом с ног до головы и, остановившись на белом от страха лице, вздохнула:

– Мы должны будем это проверить, ты же знаешь.

«Вы не знаете моего настоящего имени, ничего у вас не получится», – подумала Нелл.

Сержант официально заявила ей, что занятие уличной проституцией запрещено и предупреждают всего только раз. На следующий раз ее просто арестуют.

– Ты этого хочешь? Ну что такие девушки, как ты, могут делать на Йорк-уэй? Или ты больше ничего не умеешь делать? У меня есть возможность помочь тебе найти что-нибудь другое. Я дам тебе адрес и название одной организации, созданной специально для того, чтобы помогать таким девушкам, как ты. Раньше я уже не раз направляла туда девушек, и это всегда шло им на пользу. Ты еще слишком маленькая для продажной любви, дорогуша.

Перед сержантом стояла хрупкая, беззащитная девчушка с неумело накрашенными губами. Когда она отвечала на вопросы, на ее ровных белых зубах были видны следы помады. Она явно попала совсем не туда, куда надо. Они становятся все младше и младше... Этой и шестнадцати наверняка нет, какие восемнадцать, да и имя она скорее всего сказала неправильное. Запуганная и затравленная душа.

– Вот, позвони этим людям, – проговорила она. – Иди... спрячь этот листок бумаги поглубже в сумку, чтобы не потерять... и позвони им завтра же! Они обязательно тебе помогут. Они для этого там и находятся.

Когда полицейская машина отъехала, Морин, работавшая в тандеме с Нелл и все это время наблюдавшая с противоположной стороны дороги, быстро поспешила к ней.

– Что, предупредила? – спросила она.

– Да.

– Ну, скажи спасибо, тебе повезло. Она пела тебе что-то по-дружески. Наверное, о том, что заниматься проституцией плохо и надо это бросать, пока не поздно, да?

– Да...

– Это Мамаша Паркер. Она поступает так со всеми девочками. Она верующая. Считает, что это ее жизненный крест – спасать заблудшие души. Она дала тебе адрес и название организации?

– Да.

– Только ради всего святого, ни в коем случае не показывай Мики, иначе он взбеленится и опять устроит скандал с мордобоем. – После этих слов она вдруг резко повернулась к Нелл и спросила: – А ты случайно не собираешься пойти туда? Я бы на твоем месте не пошла. Ты не найдешь там ничего, кроме лектора и его скучных проповедей по поводу совершенных тобою грехов. Я знаю пару девчонок, попавшихся на эту приманку. Они пошли туда, но очень скоро вернулись назад на улицу, благо никто не следил. Хуже, если они вычислят, где ты живешь, и отправят тебя обратно домой, к родителям.

– Но она же сказала...

– Никогда не верь полицейским, дорогая! Где твоя осторожность? Они для того и существуют, чтобы отлавливать нас на улицах, и они сделают все, чтобы доказать, что выполняют свою работу должным образом.

НИКОМУ НЕ ДОВЕРЯЙ! Нелл никогда не забывала о своем девизе, даже несмотря на то, что цинизм этой фразы ее пугал и отталкивал. Однако со временем она все больше и больше убеждалась в том, что Дженни, эта маленькая грязная беспризорница, была все-таки права. Нелл вынула сложенный вдвое листок бумаги из сумки, разорвала его на мелкие кусочки и подбросила их на ветру.

Второе ее предупреждение произошло очень неожиданно. Впервые за долгие месяцы она прогуливалась вдоль Йорк-уэй, теперь уже прекрасно разбираясь, какая машина представляет для нее опасность, а в какой сидит потенциальный клиент. Но на этот раз она жестоко обманулась. Это был роскошный и очень дорогой автомобиль. «Ауди». Он подкатил почти бесшумно, и Нелл, продолжая стоять у края тротуара, слегка приподняла край юбки, обнажив белую ногу выше чулка. Когда она наклонилась вперед, чтобы как можно доброжелательней улыбнуться водителю прямо в лобовое стекло, у нее от шока подкосились колени, и она чуть не упала на асфальт. Под дорогим темно-синим пальто скрывалась полицейская форма. Он явно ехал домой после работы, однако это все равно был полицейский, и если он остановился здесь, то лишь для того, чтобы надолго испортить ей настроение. С момента встречи с Мамашей Паркер прошло уже довольно много времени, поэтому, может быть... Нелл с того времени тоже успела поумнеть. Улыбнувшись самой очаровательной улыбкой, она с явным облегчением произнесла:

– О, слава богу, вы полицейский! Помогите мне, пожалуйста. Я заблудилась и не знаю, как выбраться из этого района. Мне нужна Корэм-стрит. Вы не подскажете; как мне туда попасть?

Она увидела, как он улыбнулся, и поняла, что он обо всем догадался. Его светло-голубые глаза почти смеялись. Но это длилось не больше мгновения. Потом он с усмешкой сказал:

– А я думаю, что твоя бабушка, дорогая Красная Шапочка, живет в лесу.

– Бабушка? – Нелл изобразила удивление. – Не понимаю...

– Ну, ты же маленькая Красная Шапочка?

– Что вы имеете в виду? – Нелл гордо выпрямилась и сделала шаг назад, прикидывая, сможет ли она успеть убежать от него, если понадобится. Но интуиция подсказала ей, что это бесполезно, это не Мамаша Паркер.

– Я имею в виду те сказки, которые ты мне тут рассказываешь.

– Никаких сказок я вам не рассказываю!

– Ну-ка, прекрати! – Он открыл дверцу машины и вышел. Стоя, полицейский был на целую голову выше ее, несмотря на ее четырехдюймовые шпильки. Когда он распахнул пальто, она увидела, что это был инспектор.

– О нет... – невольно прохрипела она. В руках у него оказался блокнот.

– Я должен сообщить, что тебе объявляется предупреждение за проституцию на улице. – Он начал официальную процедуру сбора информации, но, когда спросил у нее имя и она ответила, как всегда, Элли Литтл, Нелл увидела, что его карандаш замер и он поднял голову.

– Что-что? – недоверчиво спросил он.

– Элли Литтл, – повторила она громче. На этот раз он не сдержался и рассмеялся:

– Вот это да, проститутка, которая читает Диккенса. Ну а как твое настоящее имя, маленькая Нелл?

Нелл растерялась и не знала, что ответить. Это был первый человек, который смог правильно понять, откуда она взяла это имя.

– Оно и есть настоящее, – произнесла она как можно небрежней.

Полицейский вздохнул и пожал плечами:

– Ладно, раз это твоя история... пусть... Любишь читать? Что ты думаешь о Троллопе[6]?

Он с такой невинностью задал этот вопрос, что Нелл чуть не попалась. Но стальной оттенок в его голосе вовремя ее остановил.

– Сейчас бы я предпочла оказаться в «Маленьком доме в Эллингтоне», – слащаво ответила она, явно издеваясь.

Он сразу же это почувствовал и, опустив блокнот, пристально посмотрел ей в глаза.

– Какого черта такая образованная девушка, как ты, делает на улице? – спросил он. – Или проституция – единственное, на что ты способна?

– Ну, по крайней мере, здесь хоть хорошо платят.

– Да-а... дай-ка на тебя посмотрю... – Он крепко взял ее за руку и подвел к фонарю, где долго и внимательно осматривал с головы до ног. – Черт побери! – возмущенно произнес он наконец. – Ты наверняка только что сдала экзамены за среднюю школу!

– Причем все до единого с отличием, – парировала Нелл. – Но только два года назад.

– Ладно, вытряхивай свою сумочку, – холодно приказал он.

Увидев презервативы, он пересчитал их. Двадцать два.

– Ну и сколько ты уже сегодня использовала? – усмехнулся он.

– Не твое дело, – отрезала Нелл.

Он стал перебирать косметику, бумажки, пакеты с ватой, потом достал духи «Шанель № 19», которые дала ей Синди, укравшая их в магазине, но потом решившая, что они ей не нравятся. Следом за духами последовал лак для ногтей, ей подарил его однажды расщедрившийся клиент. Осмотрев все это, полицейский лаконично заключил:

– Вкусы оставляют желать лучшего.

Увидев в сумочке томик «Нана» Золя, который Нелл читала по дороге на работу и с работы, он удивленно поднял светлые брови.

– О, честолюбие и амбиции, да? Ну а кто же твой сутенер?

– Мики Шафнесси, – тупо ответила Нелл.

– Что-то ты не похожа на его обычных лошадок. Ты знаешь, что он сидел?

– За что?

– Он был осужден за нанесение тяжких телесных повреждений, так что будь осторожна.

Она его явно заинтересовала. Слишком уж молодая. Лицо, даже несмотря на косметику, оставалось детским. Хотя речь у нее была вполне взрослого, образованного человека и она читала Диккенса, Троллопа и Золя. И при всем этом она ходит по улицам, чтобы принести деньги хорошо известному в полиции сутенеру, в свою очередь работающему на человека по кличке Король Порно.

– Раньше получала предупреждение?

Зная, что врать бесполезно, потому что он легко может проверить журнал регистрации, Нелл честно призналась:

– Да, один раз.

– Хорошо, даю тебе последний шанс. В следующий раз ты будешь арестована. Я понятно говорю?

– И очень громко!

– Потому что пытаюсь достучаться до твоей пустой башки, дура! С первого взгляда видно, что ты получила хорошее воспитание. Что, торговать телом лучшее занятие?

Он произнес это таким резким тоном, и его голубые глаза так пронизывающе смотрели ей в лицо, что она не выдержала и отвела взгляд.

– И сколько ты уже этим занимаешься?

– Около четырнадцати месяцев.

– Тогда ты уже хорошо вляпалась. По уши. Почему ты не бросила все, пока была возможность это сделать? Разве тот офицер, который тебя предупредил, не сказал, что есть шанс избежать всего этого бардака?

– Сказал.

– Тогда почему ты не послушалась? Нелл не ответила.

– Сейчас тебе девятнадцать?

До девятнадцати ей оставался месяц, поэтому Нелл ответила уверенно:

– Да.

– И это все, что ты смогла себе найти?

«Нет, это все, что я умею! – хотелось закричать ей. – Тебе легко говорить! Откуда ты можешь знать, что это такое?»

– За это хорошо платят, – нахмурившись, повторила она.

– Ты только из-за денег пошла на это?

На какой-то момент ее бдительность была усыплена, и инспектор увидел, что она испытывает ненависть к себе, с которой он не раз сталкивался у девушек, подобных Нелл. Они в большинстве своем были беглянками. Душевный подъем оказывался коротким. Их ловили, и после этого в жизни не оставалось никаких ценностей и никаких целей. Естественно, что они были легкой добычей для сутенеров. Он повидал немало проституток во всех кварталах Лондона, но эта... Забрать ее в участок не поднималась рука. Она была слишком юной и слишком необычной, чтобы быть просто проституткой. Что-то останавливало его. Он разговаривал с ней сурово и жестко. Но сейчас он был не при исполнении служебных обязанностей. Сначала инспектор хотел даже проехать мимо, но увидел, как она наклонилась к одной из машин в надежде снять очередного клиента, и ему бросились в глаза ее необычайная хрупкость и стройность, поэтому он вернулся назад и теперь разговаривал с ней под фонарем.

Как бы угадав его мысли, Нелл расправила плечи и откинула рукой назад целую копну густых волос. Мелкие кудряшки обрамляли ее немного удлиненное лицо, придавая ему особый шарм. Она приподняла подбородок и посмотрела ему в глаза. Она казалась очень хрупкой, но он готов был поклясться, что у ее фигуры были идеальные пропорции.

Инспектор с силой захлопнул блокнот.

– Ты получаешь второе предупреждение. – Его голос показался ей хриплым. – В следующий раз, если попадешься, будешь арестована. Я ясно излагаю свои мысли?

– Кристально, инспектор.

– Если у тебя будет время немного поразмыслить, ты поймешь, что эта жизнь не для тебя, – заключил он, садясь в машину. – Попробуй почитать для начала Библию. Возмездие за грехи.

После этих слов он уехал, оставив ее в облаке выхлопных газов.


Нелл рассказала Паоле о своем втором предупреждении, потому что это начинало ее беспокоить.

– Предупреждение ничего не значит, – успокоила ее Паола. – Арест, вот что должно тебя волновать. Там тебя замарают, как хрюшку. Да-да, замарают. Потому что чернила для отпечатков пальцев никогда не отмываются.

– Я и не думала, что инспектор полиции станет останавливаться, чтобы предупредить проститутку, – горько произнесла Нелл.

– Какой он был?

– Очень высокий... светло-голубые глаза, блондин...

– А... «Голубые глаза», – протянула Паола. – Когда-то он меня тоже арестовывал. Я сама не прочь отдаться ему.

– Ну и дура!

– А разве тебе он не показался красивым?

– Я даже не заметила, – бесстрастно ответила Нелл. – Он мне слишком надоел своей настойчивостью. Он, наверное, следил за мной!

– Следить гораздо лучше, чем предлагать! Да, случается и такое... И гораздо чаще, чем ты можешь себе представить. Полицейские прежде всего мужчины, запомни это. Но только не инспектор Стивенс. Однажды один сержант предложил мне быстренько перепихнуться за углом, бесплатно, разумеется. А за это, мол, он меня отпустит. Так вот, после этого... он еще, скотина, вернулся и арестовал меня! Стивенс не такой. Он делает все по закону и инструкциям, как положено. Если бы мне пришлось попасться снова, то я бы хотела, чтобы меня арестовал он.

Второй и последний раз Нелл встретилась с инспектором Стивенсом на Парк-лейн.

Он стоял у отеля под навесом в окружении нескольких мужчин в смокингах. Они все были в прекрасном расположении духа и немного пьяны. Инспектор выделялся ростом и светлыми волосами. Когда он обернулся, Нелл успела низко опустить голову и, пятясь словно рак, двинулась в другом направлении, так что, если он даже и остановил свой взгляд на ней, вряд ли смог узнать. Только за углом отеля она снизила темп и, идя по тротуару, стала высматривать какую-нибудь машину, чтобы уехать. Сделанное под леопардовую шкуру пальто распахнулось, обнажив ее стройные, почти не прикрытые юбкой ноги и глубокий вырез на черном свитере. И юбку и свитер она одолжила у Паолы.

Нелл чуть не потеряла дар речи, когда вдруг сзади раздался знакомый голос:

– Я так и думал, что это ты... Я узнал твои ноги.

Она повернулась и увидела, что он стоит совсем рядом, прямо перед ней, слегка покачиваясь и держа руки в карманах пальто. От его блестящих светлых волос отражался свет уличных фонарей.

– Ты так и не послушалась меня, я вижу... – проговорил он. – А это значит, что по закону я должен арестовать тебя...

– За что? За то, что я гуляю по Парк-лейн?

– За то, что ты гуляешь! Каждое покачивание твоих бедер достаточно красноречиво!

– Я не останавливала ни одной машины...

– А так хотела!.. В настоящее время ты занимаешься проституцией. Я сыт и пьян, но не настолько, чтобы не соображать, что делаю! Мне не обязательно быть при исполнении служебных обязанностей... Вот. Однако... Я только что отмечал тут свой перевод в Отдел криминальных расследований. Теперь я инспектор-детектив. – Он придвинулся ближе и почти коснулся ее лица своим. У него были необычайно длинные ресницы, и от него пахло чем-то очень острым и свежим. – Но, если увижу тебя на улице, я все равно тебя арестую, даже несмотря на то, что это не входит в мои обязанности. До тебя дошло?

– Дошло, – резко бросила Элли. – Мои поздравления, инспектор...

Он улыбнулся и снисходительно помахал ей рукой, слегка покачиваясь на ногах.

– Может, найти тебе тачку? – спросила она. Сам инспектор был не в состоянии управлять машиной.

– Нет, спасибо. Я не прочь прогуляться, пока у меня не прояснится в голове. – После этих слов он сузил глаза и строго произнес: – Советую и тебе сделать то же самое.

– О да, я уже исчезла. – И Нелл, резко развернувшись на каблуках, быстро зашагала прочь, пока он не передумал. Однако она не удержалась и, обернувшись, саркастично бросила: – Спасибочки...

Но он уже был вне пределов слышимости, двигаясь в противоположном направлении и по-прежнему слегка покачиваясь из стороны в сторону.


– На этом ваши связи с полицией ограничиваются? Только два предупреждения? – спросил Филипп, когда она изложила тщательно продуманную версию событий.

– Да.

– Я рад это слышать. Предупреждения фиксируются, но они не являются поводом для оформления дела и постановки на учет. Поэтому у муниципальной полиции нет ни вашей фотографии, ни отпечатков пальцев. Тот тип клиентов, с которыми вы будете в будущем сближаться, не терпит никаких связей с полицией, хотя о полиции они знают все. – Филипп хрустнул пальцами.

– Вам действительно повезло, что вы избежали ареста во время работы проституткой на улице. Как вы думаете, почему это произошло? Почему вам так повезло? Необыкновенная удача или необыкновенное умение контролировать свой нелегкий труд?

– И то и другое, – ответила Нелл и через мгновение добавила: – Наверное, все-таки еще опыт. Паола была прекрасной учительницей.

– У вас были друзья?

– Паола единственный человек, которому я доверяла.

– У вас были какие-то проблемы с доверием в прошлом?

Можно сказать и так. – Нелл снова и снова вспоминала Дженни и по-матерински заботливую Лил.

– Можно ли считать, будто вы не убеждены, что мне и миссис Уоринг можно доверять?

– Да, но теперь я уже знаю достаточно, чтобы не судить о вещах только по их внешнему виду.

Филипп сложил руки у лица, как священник.

– Видимо, и мы должны поступать так же по отношению к вам, – мягко напомнил он. Его губы невольно дрогнули в самодовольной улыбке, когда он увидел, как в ее глазах вспыхнуло пламя ненависти. Значит, урок пошел впрок, он попал в цель. Это научит ее не играть в подобные игры с ним, самим Филиппом Фолкнером.

Их глаза встретились и впились друг в друга. Лиз думала, что эта тишина означает облегчение и разрядку, но если бы она услышала то, что чувствовали в этот момент Филипп и Нелл, то ее бы оглушил скрежет стали.

Филипп повернулся к Лиз:

– Я буду отвечать за все внешние мелочи и манеры. Поведение за столом. Кое-какие инструкции, наставления и правила, которым надо следовать. Все это мы тщательно обсудим и изучим. – Он повернулся к Нелл: – Вы будете делать то, что вам скажут, и так, как вам скажут. Вам также придется забыть все то, чему вас учили раньше. Все, что было раньше, вам надо забыть. Сбросить это с себя, как мертвую шкуру. Вас всему научат.

Филипп поцеловал Лиз и кивнул Нелл. Рукопожатия не было. После этого он ушел.

– Ну? – спросила Лиз, закрыв входную дверь.

– Ты мне и половины о нем не рассказала, согласись.

– Ты бы сразу все бросила и убежала к черту на кулички.

– О, ему бы это ужасно понравилось, – заключила Нелл, сваливая тарелки в кучу на поднос.

– Но он хоть не сильно тебя напугал?

– Нет. Я готова просто разорвать его.

– Да. У Филиппа врожденное чутье и вкус, этому трудно научиться. Но подобный стиль поведения в его духе.

– Я рада, что ты это сказала. – Нелл подняла поднос. – Не думаю, что я когда-либо стану такой. Меня не волнует проблема показной важности собственной персоны.

– Филипп склонен к проявлению легкой грубости и твердости, – согласилась Лиз.

Нелл немного поколебалась, а потом вдруг неожиданно спросила:

– Но почему тебе он так небезразличен? Лиз улыбнулась.

– Я знаю его, – просто ответила она. – Наверное, я единственный человек, который его действительно знает. Все знать – значит все прощать, но, ради всего святого, не передавай ему моих слов.

– Он ужасный сноб, тебе не кажется?

– Для Филиппа Виндзорский замок все равно что самая обыкновенная забегаловка. Он там тоже имеет какие-то кровные связи. Его родословная прослеживается почти на тысячу лет. Короли для него ничего не значат: он любому может дать двойную фору. – Чуть помолчав, Лиз добавила мрачно: – Он бывает невыносим, к нему трудно испытывать симпатию, его стойкие предубеждения способны свести с ума кого угодно, но то, чему он может научить тебя, просто бесценно. Но должна тебе заметить, я еще не встречала ни одного человека, кто бы так себя с ним вел, как ты сегодня.

– Я тебя предупреждала. У меня семнадцать лет практики общения с человеком, подобным ему.

– Твой отец был таким же, как и Филипп?

– В одном – у него была такая же непреклонная уверенность в своем превосходстве над другими, да еще он считал, что он, и только он, знает истину в этом мире.

Лиз рассмеялась, но в ее взгляде сквозило уважение. Она сжала пальцы – это был знак душевного волнения.

– Если ты считаешь, что у вас с Филиппом ничего не получится, кроме постоянной вражды, тогда я не буду приглашать его к нам.

Нелл на секунду остановилась с подносом.

– Но ты же сказала, что он может оказать неоценимые услуги.

– Да, сказала.

– Тогда его надо приглашать. Скажу тебе честно, я ему ни на секунду не поверила, да и он мне тоже, но в данном случае он нужен.

– Я поражена твоим прагматизмом, – подняла брови Лиз, – он, наверное, тоже. Надо иметь мужество, чтобы противостоять ему, и, хотя он всегда говорит, что ему нравится, когда с ним не соглашаются, на самом деле это далеко не так. Он просто терпит. Может, не стоило мне говорить тебе все это, но, если ты с ним поладишь, он научит тебя очень, очень многому. Ведь ты сама этого хотела, не так ли?

– Да-да, конечно. Очень хотела...

В течение нескольких последующих недель Нелл не раз задавалась вопросом, стоит ли вся эта затея того, чтобы тратить столько сил. Каждая минута в течение дня была занята у нее каким-то заранее спланированным делом. Первое, с чего они начали, это произвели тщательное обследование ее лица, после чего было принято решение о необходимости небольшой коррекции носового хрящика и костей челюсти.

– Ты можешь учиться прямо в клинике, пока с тебя не снимут бинты. Все равно выходить оттуда запрещено, и есть прекрасный шанс усвоить в теории все то, чему придется потом учиться на практике.

– Но зачем мне изучать антикварную французскую мебель? А эти полотна импрессионистов? Или какая разница между вином, выдержанным год или выдержанным два?

– Потому что тебе может попасться клиент, который захочет поговорить с тобой о своей последней сделке, в результате которой у него оказалось кресло Людовика V, или маленькая картина Эдуара Мане, или «Шато Латур» 1961 года, вот почему. Тебе надо знать не только, что заказать в дорогом престижном ресторане, но и как это сделать. Еще важнее знать, как правильно есть эти блюда. Ты знаешь, как очистить персик, не запачкав пальцы? Или как справиться с огромным артишоком?


Когда она вышла из клиники, то мало чем напоминала прежнюю Нелл, потому что горбинка на ее носу исчезла и челюсть имела более мягкие очертания, чем раньше. После этого она попала в руки специалиста по мимике, показавшего, какое выражение лица и в каких ситуациях ей больше всего идет. Также ее предупредили, что недопустимо грызть ногти – а она очень любила это делать во время чтения, – и, когда они стали отрастать, ей сделали великолепный маникюр. Нелл постоянно ходила к косметологу, на массаж, маникюр, педикюр, чистку лица и маски, проводя ежедневно тридцать минут за специальными упражнениями для развития мимики. Ее прекрасные шелковые волосы приобрели цвет высококачественного красного дерева, которое, как ее учили, поступало из Западной Индии.

Как-то, когда Нелл выходила из очередного салона, одетая в шелковый костюм цвета слоновой кости, Филипп заметил: «Кажется, дорогая моя Элизабет, ты нашла настоящую манекенщицу». Это было все, чего только могла желать Лиз.

Нелл была просто сногсшибательно красива: высокая стройная фигура, упругая и выносливая после долгих упражнений в спортивных залах, новое лицо, которое имело несомненно аристократические черты, – она наконец стала, как и обещала себе, такой, как хотела. Филипп помогал ей, сопровождая ее во время ленчей в фешенебельный ресторан, который посещали женщины, чьи имена не сходили со страниц газет, перепечатывающих друг у друга слухи о знаменитостях.

– Вот эта, например. – Филипп никуда не показывал, а просто как бы невзначай взглянул на одиноко стоящий у окна столик. – Та, у которой вроде бы неаккуратная крикливая грива, а не прическа, хотя на самом деле она выложила за нее бешеные деньги. Она профессиональный истец. За последние четыре-пять лет она заработала себе почти миллион тем, что судилась с определенными печатными изданиями, в основном бульварной прессой, обвиняя их в клевете, но истории эти она по большей части выдумывает сама и за редким исключением ставит в основу их реальные события. Хотя имена там самые настоящие и довольно известные. Начала она с того, что провела ночь с очень важным субъектом, которого после этого никогда больше не видела. Но она представила одну-единственную ночь как любовную историю всей его жизни. Все это ложь, но тот человек, о котором идет речь, занимает такое положение, что не может ей ответить подобным образом.

Нелл, стараясь почти не смотреть по сторонам, тем не менее хорошо успевала разглядеть тех женщин, о которых ей рассказывал Филипп.

– Ее подруги тоже авантюристки, любительницы поохотиться за легкими деньгами. Та, блондинка, на самом деле смесь англичанки и индуски, кажется, она притащилась сюда из Калькутты. Раньше она была знакома с богатым американцем, большим любителем экзотики, платившим ей за ее огромные красивые глаза и утверждавшим, что она похожа на жительницу Гавайских островов. Он умер, так что теперь некому сказать ей правду в глаза, когда она утверждает, что она действительно гавайка. Третья представляет собой ни больше ни меньше, образно говоря, «звездолет». Она по большей части обслуживает в постели звезд. Она подцепила заходящее светило кинематографа, и он предложил ей главную роль в одном из своих последних фильмов. Тем самым увела эту роль из-под носа у всех претендующих на нее ведущих актрис его труппы, а затем два года подряд наслаждалась славой, популярностью и, естественно, доходом от наследства, что он ей оставил, отправившись в мир иной. С первого взгляда трудно сказать, кто из них зауряднее и глупее и кто больше всех получает. Они все продаются только тем, у кого кошельки набиты до отказа. Но все вместе они не стоят даже и коробки спичек. Однако вот эта женщина... видишь, сидит одна за столиком в углу? Эта лошадка уже совсем другой масти. Заинтригованная Нелл с нетерпением в голосе спросила:

– Элегантная дама в шляпе?

– Да. Она. Смотри и слушай внимательно, моя дорогая. Второй такой женщины больше нет.

– Она содержанка?

– С семнадцати лет. А семнадцать лет ей было... э-э... чуть более сорока лет назад. Как раз перед войной. Она была очаровательной девушкой, очень мило выступала в кордебалете и пользовалась успехом, должен тебе сказать. Сейчас она самый старый представитель этого вида. Она была любовницей самых знаменитых и могущественных людей в мире в сороковые годы, после начала войны. Первый ее мужчина был политиком, довольно известным в свое время. Второй – блестящий американский генерал, его унесла война. Она была в горе, потому что действительно любила его, но позднее встретила симпатичного итальянского промышленника с приличным состоянием, который по уши в нее влюбился, но был, увы, уже женат без возможности развестись. Она прожила с ним почти пятнадцать лет. Когда его жена наконец умерла, то его до безобразия жадная семья категорически запретила ему жениться на своей любовнице, угрожая разорить его, если он не женится на одной именитой наследнице на двадцать лет его моложе. Он оставил своей потерянной любви очень большое состояние, включая виллу, на которой они жили в Кап Феррат, и дом на Честер-сквер, где она сейчас и живет. После этого она, скажем, «отошла от дел» года на два, пока не встретила эмоционального короля, вдовца, и с ним оставалась до самой его смерти. Он тоже оставил весьма приличное состояние. Но почему же она особенная женщина? Потому, что ни разу за долгие годы, которые она провела со столь знаменитыми людьми, ее имя так и не появилось в колонках слухов. Все, что она делала, делалось честно. Она наверняка знает, благодаря чему ей так повезло в жизни, но не говорит об этом. Она просто никогда не предавала своих любовников. И они отплатили ей не только своей любовью, но и тем, что позаботились, чтобы она ни в чем не нуждалась после их смерти. Это, моя дорогая, настоящая леди, хоть она и выступала в кордебалете. Я ее хорошо знаю. Хочешь с ней познакомиться?

– Да. Но если она такая знаменитая, то почему она обедает здесь?

– Чтобы вспомнить, как ей улыбалась удача, и понять, что теперь уже все изменилось. Она не часто приходит в этот ресторан. Раз в пять-шесть недель. Но этот столик держат специально для нее. Иногда случается, что к ней подсаживаются ее старые друзья.

– Например, вы?

– Да, время от времени. – Филипп строго посмотрел на свою ученицу. – Ты усвоила мораль моего рассказа? Ничто так не губит человека, как невоздержанность. Во всем должна быть мера. Сейчас много людей, которые спешат жить слишком пышно, слишком ярко, слишком безрассудно. Великая куртизанка всегда скромна и осторожна. То, что она знает о мужчинах и их крайностях и слабостях, является привилегированной информацией, и если она захочет иметь дело с богатым клиентом высокого уровня, то использует эту свою привилегию. Эти вот – по сути своей дерьмо, они ни на что не способны. Несмотря на высокие заработки, надеяться им не на что. Их удел – второй сорт или даже скорее третий. Просто те, у кого есть деньги, но не те, с кем можно оставаться всю жизнь. Поп-звезды, телеведущие, владельцы всяких ресторанов и шоу. Отбросы. Сегодня они на плаву, а завтра, к счастью, их уже и след простыл. Любители низкопробных удовольствий и бульварной прессы. Твое имя никогда не должно появляться там, потому что попасть в хронику слухов и скандалов – значит поставить на себе как на куртизанке крест. Имя Элизабет никогда там не появлялось. Также она никогда не посещала это заведение. Существуют другие места, их можно и нужно посещать, и они не считаются низкопробными и безвкусными. Я привел тебя сюда просто показать, как не надо делать! На обратном пути я познакомлю тебя с леди, которая знает, как надо, и делает это просто превосходно.

На следующее утро Нелл размышляла обо всем этом, медленно идя по Оксфорд-стрит. Она так глубоко задумалась, что не заметила идущей навстречу женщины, и, когда они столкнулись, та от неожиданности выронила из рук какие-то пакеты.

– О, простите... – невольно произнесла Нелл.

– Плевать мне на твое простите! Что, не видишь, куда прешь? Улица, что, только тебе принадлежит?!

Нелл наклонилась, чтобы поднять упавшие пакеты и спрятать свое лицо. Она сразу же узнала голос. Это была Морин. На какое-то мгновение она запаниковала, сработало инстинктивное чувство самосохранения, хотя Морин никогда не была стукачкой. Нелл выпрямилась во весь рост и, протянув ей ее поклажу, внимательно посмотрела в лицо. Она ждала возгласа удивления и недоверия. Но ничего подобного не произошло. Увидев, что она не узнана, спокойно извинилась еще раз:

– Мне действительно очень жаль.

– Да плевала я на твои извинения!

– Я просто задумалась.

– Это ты мне говоришь?! – Но больше Нелл ничего не услышала. Не было приятного неожиданного удивления, фраз типа: «Слушай, ни за что бы не подумала!», вообще не было ничего. Эта высокая, хорошо одетая девушка в голубой юбке, розовой шелковой кофточке и голубом пиджаке с блестящими пуговицами, с кожаной сумкой от Гуччи была явно незнакома Морин.

В какой-то момент Нелл захотелось сказать: «Неужели ты не узнаешь меня, Морин?», но, когда это легкомысленное желание прошло, она отступила в сторону и уступила девушке дорогу. Теперь это был уже не ее мир. И, слава богу. Никогда не надо торопиться. Так поступить в данной ситуации было бы слишком опрометчиво.

– Простите, – в последний раз извинилась Нелл. Но Морин уже повернулась к ней спиной.

– Дура напыщенная, – донеслось до Нелл, после чего Морин затерялась в толпе.

Нелл повернулась, чтобы идти дальше, но тут невольно столкнулась взглядом со своим отражением в витрине магазина и посмотрела на себя глазами Морин, так и не узнавшей ее. Причиной были не только дорогая одежда, голос – уверенный и спокойный, хотя и прежний, но весь облик: лицо, косметика и волосы, которые были уложены совсем не так, как требовал от своих девушек Мики. К тому же теперь Нелл была уверена в себе, высоко держала голову, не пугалась и открыто смотрела собеседнику в глаза. Раньше она сутулилась, втягивая голову в плечи; как черепаха, высовывающая ее из панциря только в случае необходимости и готовая при малейшей опасности спрятаться вновь.

Морин сказала, что она дура напыщенная, имея в виду не лицо и не одежду, а манеру поведения, ту уверенность в себе, которая исходила теперь от нее и которая помогала ей жить. Тяжелый труд не прошел даром. Теперь она производила на людей – особенно на женщин – неизгладимое впечатление, вызывала завистливые взгляды. Она действительно была Настоящей Женщиной. Очень сильно изменившись внешне, Нелл понимала, что и внутренние изменения тоже не заставят себя долго ждать. Она бросила на свое прошлое долгий ностальгический взгляд.

– Прощай, Элли, – сказала она и пошла дальше.

Книга вторая

1980 год

1

В лунном свете вилла блестела, будто сделанная изо льда. В тени падубов и кедров скрывались ровные, аккуратные клумбы и как будто выточенный из камня, ровно подстриженный кустарник. Широкие аллеи, обсаженные древними тисовыми деревьями, сходились, как спицы в колесе, возле бассейна. Его струи ровно взлетали вверх, и легкий теплый ветер разносил в стороны мелкие, похожие скорее на пыль, брызги и густой запах белых роз. На широком парапете фонтана сидела женщина. Она медленно водила рукой по воде. На ней был пеньюар белого цвета, как цвет распустившихся роз. Тонкая прозрачная одежда почти не скрывала тела. У женщины были длинные, черные, блестевшие в свете луны волосы, достававшие почти до пояса. На бледном, как мрамор, лице бросались в глаза полные розовые губы и длинные ресницы, которые отбрасывали на щеки длинные тени. Она подняла голову, и волосы плавно рассыпались по плечам. Задумчивым, полным истомы взглядом она посмотрела на луну, как будто там был предмет ее желаний.

Откуда-то издалека, тихо, но очень отчетливо, доносился приятный звук фортепиано. Громадный датский дог, лежащий рядом с женщиной, поднял голову, как бы наслаждаясь музыкой.

– Тебе нравится музыка, Неро? – спросила женщина. У нее был глубокий чистый голос. Пес поднялся и ткнулся ей головой в колени. Она погладила его, почесала за ушами, и отчаянное виляние хвоста свидетельствовало о том, какое удовольствие он испытывал. Где-то невдалеке, перекрывая звук пианино, прозвучали четыре звонких удара старинных часов.

– Уже поздно, Неро, – вздохнула женщина. – Наверное, нам пора возвращаться домой и ложиться спать.

Дог встал и пошел рядом с ней. Они вместе поднялись по каменным ступенькам и вошли в дом. Женщина сразу же заперла за собой дверь. Дог неожиданно поднял голову и насторожил уши, затаив дыхание.

– Что случилось? Что ты там услышал? – спросила женщина и прислушалась. Но вокруг была тишина, которую нарушало только тиканье громадных часов в конце коридора. Собака и женщина вместе поднялись по парадной лестнице и прошли по длинному коридору в, самый его конец, к большим двустворчатым дверям, покрытым тонкой резьбой. Женщина вошла в них и, сказав собаке: «Спокойной ночи, Неро», тихо прикрыла их за собой.

Спальня, в которой она оказалась, была вся задрапирована шелком, широкая кровать с красивым балдахином на витиеватых колоннах стояла на подиуме, имевшем несколько ступеней, десятки свечей в канделябрах светили ярко и ровно, их пламя слегка колебалось под действием потоков воздуха, проникавших в комнату сквозь прозрачные занавеси. За ними виднелась чуть приоткрытая дверь, ведущая на балкон с балюстрадой. Женщина присела за туалетный столик такого же цвета, что и кровать. Она взяла серебряную расческу и начала не спеша расчесывать волосы. Потом, вынув из небольшого хрустального флакона граненую пробку, вылила себе на грудь несколько капель ароматной жидкости. Поставив флакон на место, она начала медленными, томными движениями втирать эту жидкость в грудь и соски. Еще влажными пахнущими руками она коснулась висков и почувствовала тихий пульс. Сладострастно закрыв глаза, она глубоко вздохнула, не замечая, что за белыми занавесями появилась какая-то с головы до ног одетая в черное фигура. Человек медленно вошел в спальню. Он был в черных брюках и таком же свитере-водолазке. На ногах были надеты черные туфли, на руках – перчатки тоже черного цвета. Лицо закрывала широкая черная маска. Он остановился, и занавеси мягко опустились за ним. Он стоял и смотрел на женщину, сидевшую перед ним с откинутой назад головой. Как бы почувствовав на себе его взгляд, она подняла голову и увидела в зеркале его отражение. Через мгновение она уже была на ногах. Вскакивая, она задела рукой флакон с ароматной жидкостью, и тот, упав на мраморный пол, разлетелся на мелкие кусочки. По комнате разлился божественный нежный запах. Она стояла перед ним с широко открытыми глазами и яростным выражением лица, грудь быстро поднималась и опускалась, выдавая необычайное волнение. Легкий белый пеньюар и ночная рубашка под ним были настолько тонки, что не скрывали линий ее груди. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, потом женщина попыталась бежать, но мужчина оказался быстрее и, схватив ее за талию, так толкнул назад, что она упала на пол. В ужасе она попятилась к кровати. Накрывшись шелковым покрывалом, она с напряжением смотрела на него, как кролик на лису. Он подошел, наклонился и легко поднял ее с кровати. Ему хорошо было видно, как судорожно она сглотнула. Ее тело было очень напряжено. Он медленно припал губами к пульсирующей на ее шее жилке, и только тут, как бы опомнившись, она рванулась назад, изо всей силы упершись руками ему в грудь. Но у нее ничего не получилось. Тогда она начала бить его своими маленькими кулачками по плечам и голове. Он на секунду оторвался от своего занятия, но только для того, чтобы, вывернув ей руки за спину, снова сладострастно впиться в ее тело губами. Он целовал ее шею, ключицы, потом, когда упал сначала пеньюар, а за ним и ночная рубашка, грудь и плечи. Яростно сопротивляясь, она застонала и, когда его рот наконец приблизился к ее рту, ударила его со всей силы в зубы. Кровь хлынула из рассеченной нижней губы, но это не помешало мужчине самодовольно улыбнуться. Просунув ей под плечи одну руку, он другой взял ее под колени и отнес на кровать, где она лежала, свернувшись калачиком, пока он не задул все свечи, кроме восьми стоящих на столе в канделябре. После этого он вернулся к ней и в мягком свете оставшихся свечей, не говоря ни единого слова, ее изнасиловал. Их борьба продолжалась в полном молчании. Она сопротивлялась, а он подавлял ее сопротивление, она пыталась вывернуться, не поддаться и избежать неизбежного, но на все ее тщетные попытки ответом был только самоуверенный, презрительный смех. Все, что он делал с ней, выдавало его презрение. Он использовал женщину только как предмет для удовлетворения своих потребностей. Ее ощущения его не волновали. Наконец он яростно воскликнул:

– Теперь я хозяин!

В тот момент, когда он сделал паузу, неестественно напрягшись всем телом, ставшим как будто каменным, и она почувствовала у себя внутри что-то горячее, он увидел в ее глазах прорывавшуюся сквозь страх ярость и снова рассмеялся, теперь уже с радостью и ликованием.

Во время оргазма его рот был широко раскрыт, из горла вырывались хрипящие бессвязные звуки. В этот момент залаял дог. Мужчина быстро вскочил с кровати, поправил на себе одежду и исчез через дверь на балкон так же бесшумно, как и появился.

После его ухода женщина встала с кровати и, подняв разбросанные на полу вещи, пошла в соседнюю комнату, где находилась ванная. Собака уже перестала лаять. Пока в ванну набиралась вода, она внимательно изучала свое тело, опасаясь, что мужчина мог оставить на нем царапины или синяки. Так оно и было: на шее остался четкий след от его пальцев, в какой-то момент сдавивших ее сильнее, чем следовало. Ванна наполнилась быстро. Завернув краны, женщина добавила в воду смягчающего масла и, повернувшись к зеркалу, сняла с себя парик. Под ним оказались светло-каштановые волосы такой же длины, но не вьющиеся и более мягкие. Перед тем как поместить парик на специальную подставку, женщина тщательно его причесала. Проверив температуру, она с удовольствием поставила ноги в приятно пахнущую теплую воду и вздохнула:

– Еще одна ночь, еще одна тысяча фунтов...

Она провела по воде ногой, наблюдая, как кружатся в маленьком водовороте пузырьки, а затем медленно опустилась туда сама. Теплая вода мягко коснулась подбородка, и ей снова захотелось узнать, как же выглядит этот насильник без маски.

Уже в четвертый раз она разыгрывала здесь одну и ту же сцену. Когда она впервые встретилась с представителем этого клиента, тот вручил ей аккуратно отпечатанные на двух страницах и изложенные до мельчайших подробностей инструкции. Она прилетела в Пизу, где ее уже ждала машина, сразу же доставившая к Тусконским холмам. В миле от них находилась эта вилла в палладианском стиле. Ее единственный обитатель – старая женщина, – не говоря ни слова, провела новую посетительницу в прекрасную комнату для гостей. Рядом с ней находилась другая комната, где и должно было состояться представление. Специально для нее была разложена вся бутафория. Роскошная ночная рубашка и тончайший пеньюар, черный завитой парик и даже парфюмерия. Ей надо было познакомиться с собакой и провести с ней целый день, гуляя по саду.

Все было расписано по секундам. Она должна была подойти к фонтану к 3.50 утра и оставаться там до тех пор, пока часы не пробьют четыре, а потом вернуться на виллу, где все, собственно, и должно было произойти. Ее «сопротивление» должно было выглядеть как можно более реально. Та ненависть, с которой он «расправлялся» со своей «жертвой», сначала даже шокировала, но потом стало ясно, что женщина, о которой он думал в этот момент, когда-то причинила ему слишком много боли, и он никак не мог ее забыть. То, что она сделала, видимо, настолько затронуло его чувства, что даже сейчас, спустя сорок пять лет, он не мог ее простить.

Женщина не имела ни малейшего представления, кто ее клиент. С ней всегда встречался его представитель, который просил подписать документ, обязывающий молчать обо всем произошедшем. Нечто вроде неофициального гарантийного документа. Этот эмиссар находил ее, вручал билеты на самолет и деньги на расходы, обычно наличными. На вилле никто не жил, за исключением безмолвной смотрительницы. Все остальные комнаты были плотно закрыты. Пожилая смотрительница молча приносила ей еду. Большой черный «Мерседес», привозивший ее из Пизы и увозивший обратно, был с затемненными стеклами.

Она не знала, где точно находится вилла, но по всему было видно, что клиент достаточно богат, чтобы позволить реализоваться своей фантазии в полном секрете в таком роскошном месте. После недолгих раздумий она пришла к выводу, что ярость в его поведении основывалась на когда-то пережитом унижении. Он ненавидел ту женщину, которую она играла, но это был именно тот вид ненависти, от которой всего один шаг до любви. Его не оставлял в покое ее образ, мучая воспоминаниями о причиненной ему обиде.

Женщине нравилось анализировать свои роли. Именно от этого она получала настоящее удовольствие. Она не лгала, когда говорила Лиз, что сможет стать такой, какой надо. Но она не призналась, что играть роль – это для нее единственный способ перенести то, что с ней делают.

Когда она надевала приготовленный для роли наряд и наносила на лицо косметику, то сразу же перевоплощалась в того человека, которого ей предстояло играть. И только после того, как все заканчивалось и она сбрасывала с себя вместе с одеждой очередную маску, к ней возвращалась способность размышлять и анализировать то, что произошло.

Она находила это очень интересным и забавным... вживаться в новую роль, как будто это была ее собственная жизнь. «Это должна была быть настоящая женщина, какой бы плохой она ни была, – думала она, вытираясь полотенцем. – Потому что заставить мужчину помнить о себе даже через столько лет может только истинная женщина. Все мы пленники нашего прошлого, – усмехнулась она, глядя на свое отражение в зеркале. – Я ведь тоже благодаря ему оказалась сейчас здесь».

Завернувшись в длинный махровый халат – вся вилла была выложена мрамором, а центрального отопления в ней не было, – она вернулась в свою комнату, где ее уже ждал ужин. Нарезанные тоненькими кусками ананас и дыня, спелый инжир и небольшой кусочек козьего сыра. Хлеб был теплым и мягким, его предварительно завернули в салфетку. Вино было прохладным. Она с жадностью набросилась на еду. Физическая активность всегда способствовала появлению у нее хорошего аппетита. Пока ела, она читала вторую часть «Леопарда». К тому времени, как наступил рассвет, она уже спала крепким сном.


Она платила за такси, когда на пороге дома появилась Лулу.

– Что-нибудь случилось? – с тревогой спросила Нелл.

– Она волноваться, вот случилось. Ты опаздывать слишком.

– Я знаю. Мой рейс задержали в Милане из-за тумана. С ней все в порядке?

– Ты что, не можешь слушать?

Из раскрытых дверей донеслась какая-то новая мелодия, которую отстукивали пальцами. Напряжение на лице Нелл сменилось улыбкой.

– Так любит стучать только она.

– Никто не мог танцевать это так, как она. Она в порядке. – Лулу уперла руки в необъятные бедра.

Нелл радостно рассмеялась. Как все-таки приятно возвращаться домой.

В гостиной она увидела Лиз, теперь уже сидевшую в инвалидном кресле. Три месяца назад у нее полностью отказали ноги. Она сидела в расслабленной позе, закрыв глаза, и выстукивала пальцами любимую мелодию. На лице застыла блаженная улыбка. Когда вошла Нелл, Лиз стала тихонько подпевать в такт мелодии, но делала она это явно фальшиво. Нелл подошла к роскошному музыкальному центру и выключила кассету. Лиз от удивления открыла глаза, не понимая, кто бы это мог сделать, но, когда увидела Нелл, ее гнев сменился радостью и восторгом.

– Нелл! Ну наконец-то... Я так беспокоилась.

– Прости. Самолет из Милана задержали... на целый час.

– Они всегда задерживаются. Этот чертов город постоянно затянут туманом. Ну, как тебе эта поездка?

– Удовлетворительно. И прибыльно. Иначе пришлось бы еще раз разыгрывать все сначала.

– Ну что ж, это недостаток нашей работы. Тебе, наверное, было ужасно скучно.

Лиз говорила раздраженным и сердитым тоном. Этот тон и то, что она включила музыку на полную громкость – у Нелл даже заложило уши, – означало, что сегодня у нее далеко не самое лучшее настроение. Нелл внимательно посмотрела ей в лицо. Оно снова похудело и выглядело еще более острым: когда-то нежная блестящая кожа теперь стала сухой и морщинистой. Она сильно обтягивала скулы и была какого-то неопределенно-серого цвета. Неестественная бледность лица и темные круги вокруг глубоко запавших глаз говорили о том, что со здоровьем у Лиз дела обстоят все хуже и хуже. Она быстро теряла в весе и теперь уже понимала, как, впрочем, и Нелл, и Филипп, и Лулу, что те два года, на которые она вначале наивно надеялась, оказались просто-напросто несбывшейся надеждой. С того дня, как доктор сообщил ей, что она неизлечимо больна, прошел всего год, а она уже оказалась в инвалидной коляске. Теперь, после того как очень быстро отказались двигаться ноги, с такой же скоростью начали неметь руки и скрючиваться пальцы. Лиз стала забывать некоторые слова. Чувствуя, что это признак уже вплотную приблизившейся смерти, она начинала в ярости и злости на свою судьбу колотить негнущимися, как протезы, руками по подлокотникам инвалидной коляски, специально привезенной из США и способной делать все, что только может делать робот. Единственное, что она не умела, так это читать и писать.

Но была одна вещь, всегда доставлявшая Лиз удовольствие, которую она любила в теперешнем ее состоянии больше всего. Ей безумно нравилось по нескольку раз во всех деталях и подробностях слушать рассказы Нелл о тех сексуальных представлениях, которые та разыгрывала с прежними ее клиентами. Нелл немного опасалась этой ее чрезмерной любви к подобного рода развлечениям, считая, что она действует как сладкая отрава, ускоряя процесс гибели организма от сильных эмоциональных переживаний. Особенно Лиз нравилось слушать рассказы о новых клиентах Нелл, о таких, как этот Фантастический Насильник. Когда к Лиз обратились с просьбой «познакомиться» с новым клиентом, не зная о состоянии ее здоровья, она сначала отказала, мотивируя это тем, что у нее уже слишком плотный график довольно напряженных свиданий, но потом как бы невзначай сообщила этому клиенту; что у нее есть вполне способная заменить ее ученица, которую она могла бы ему порекомендовать, если он не против... Так Нелл первый раз полетела в Пизу. Что касается других клиентов, то некоторые из них оставались, другие через некоторое время исчезали, в основном потому, что были не в состоянии смириться и привыкнуть к изменению объекта их сексуальных фантазий.

– За свои сексуальные фантазии, – заключила Нелл, поведав свою итальянскую историю, – мужчины могут выложить столько денег, сколько ты пожелаешь. Их не волнует сумма, их волнует правдоподобная реализация их фантазий.

– До тех пор, пока ты их удовлетворяешь, – подчеркнула Лиз.

– Меня лично интересует только фактическая сторона дела, а соотношение потерь и прибыли должно быть положительным. Моя бухгалтерская книга чувствует себя просто прекрасно. Абсолютно никаких расходов и потерь на всякие ненужные мелочи, полный порядок и постоянный прирост доходов.

– Не знаю, как это у тебя получается, – вздохнула Лиз. – Но ты нигде ни на чем не теряешь и ни на чем не останавливаешься. У меня лично никогда не получалось так, чтобы был доход, я всегда тратила то, что зарабатывала. Ты прирожденный бизнесмен.

– Я с самого раннего возраста научилась вести бюджет целой семьи. Мой отец никогда бы не потратил десяти пенни там, где можно потратить пять. Я уже рассказывала тебе об этом.

Нелл достала из сумки маленькую коробочку и передала ее нетерпеливо смотрящей на нее Лиз. Взяв коробочку, Лиз не спеша развязала красивую атласную ленточку. Нелл смотрела, как она тщетно пыталась справиться со слабо завязанными узелками и бантиками. Несколько дней назад, когда Нелл уезжала на свое итальянское свидание, Лиз еще вполне сносно справлялась со своими пальцами.

– Я просила продавщицу оформить все так, чтобы было красиво и приятно, но она, видно, решила, что все должно выглядеть не просто красиво, а незабываемо, – попыталась пошутить Нелл. – Дай мне, я сама попробую...

Ее длинные, тонкие пальцы быстро справились с ленточкой, и скоро коробка снова оказалась в руках Лиз. Лиз приподняла крышку и в восхищении воскликнула:

– О господи! Это же настоящий «Пейнтоун»! Лулу, ну-ка давай быстрее ставь кофе...

Теперь, когда она уже не боялась потолстеть, потому что она больше не «работала» и потому что она просто не могла потолстеть из-за своей болезни, Лиз давала волю аппетиту и не сдерживалась, видя лакомства. Особенно любила она пышный итальянский белый хлеб, который во всем мире был известен как «Пейнтоун».

– Я купила его в магазине в аэропорту, а не в римской пекарне, но так сложились обстоятельства.

– А кто жалуется?

Лиз с жадностью отломила кусочек итальянского хлеба и, явно смакуя, начала жевать.

– М-м-м... – от удовольствия она даже закрыла глаза.

– Ну ладно, я пойду переоденусь. Ах да, я еще привезла немного итальянского кофе и килограмм ветчины. Отдам все это Лулу...

Зайдя на кухню, она поинтересовалась у Лулу:

– Как Лиз себя чувствовала?

– Да так... То так, то сяк. Дважды выпадала из кресла. Пыталась сделать свои ноги снова ходить.

– А что сказал доктор в последний раз?

– Он приходить позавчера. Она сказала ему, что она не засыпать, поэтому он выписать мне рецепт для каких-то пилюль. Она должна принимать одну каждый раз до постели. – Лулу покачала головой. – Она бороться за каждый шаг на своем пути туда...

– Она ничего не говорила о сиделке?

– Она об этом даже слышать не желать, к тому же она такая невесомая, что я легко ее поднимать. Так что доктор не напрягаться. Ты же знаешь, какая она становится, когда у нее что-то не получаться сделать. Да, в такое состояние больше нечего делать, как смеяться, – Лулу залила кипяток в кофейник. – Его папа приходить на выходные. Собаку с собой приводить.

– У Тигра все в порядке. Правда, он такой же старый, как и его хозяин.

– Он оставлять свою шерсть постоянно на нашей мебели.

– Я свяжу из нее плед, – пообещала Нелл.

Лулу невыразительно хмыкнула. Нелл расценила это как приглашение и налила себе кофе.

– Ты сказала, что бригадир собирается на уик-энд.

– Да, вместе с Тигром. Его оставлять один больше нельзя. Он доводит Мерсера до белого каления тем, что постоянно лаять и выть.

– Я лично не против, пусть приводит. Я очень люблю собак.

– Ну, папа тебя тоже очень люблю. Вот почему он приходит, я так считать. Он всегда любить только красивое лицо, а мое совсем не такой, как он любить.

Бригадир воспринял все на удивление спокойно. Лиз не делилась с ним своими проблемами до тех пор, пока было можно. Однако, несмотря на то что он был явно потрясен и для возвращения нормального цвета лица ему пришлось принять двойное виски, он воспринял все, что случилось с его дочерью, как настоящий солдат – с мужеством и твердостью. Он не пытался жалеть Лиз или утешать ее, однако и не делал вид, что страшной беды не существует. Он просто надеялся смириться с мыслью, что ему придется пережить дочь, и готовился сделать необходимые распоряжения. Бой не был удивлен и, в общем, никаких особых чувств не проявил. Он регулярно звонил ей, но, так как Лиз стала теперь неважно выглядеть, не приходил, чтобы не видеть ее умирающей. Его жена сделала красивый жест, послав Лиз огромный букет цветов, но сама не пришла. Ясно было, что эти цветы выражают ее радость по поводу несчастья ненавистной ей женщины.

– Не надо мне никаких цветов, – отрезала Лиз. – Я думаю, что она самая настоящая сучка, подлая и мерзкая. Она считает, что в этой семье я была Злой Ведьмой, поэтому теперь радуется. А Бой всегда был слабовольным сопляком. Поэтому он не пошел по стопам отца и не стал военным. Я беспокоюсь только об отце, пойми. Что с ним будет, когда меня не станет? Бой же даже пальцем о палец не ударит. Я оставила небольшое пособие, которое отцу будут выплачивать после моей смерти. У меня была страховка, плюс я еще из Боя вытащила кое-что, так что пара тысяч фунтов в год у него будет.

– Если ты не против, то я бы могла за ним присмотреть, – предложила Нелл.

– Ты? Да, ты вполне могла бы это сделать, потому что ты способна сделать все, что угодно. Я не буду беспокоиться о нем, если за ним будешь присматривать ты. Мерсер уже стар, сама понимаешь, и мне страшно подумать, что будет с папой, если тот вдруг умрет. Они же прожили вместе дольше, чем я живу на свете. Мерсер самый близкий и самый старый друг папы. Если папа покинет этот мир первым, тогда надо будет присматривать за Мерсером, но, честно говоря, мне кажется, что если уйдет из жизни один из них, то второй тоже долго не протянет... Они ссорятся как кошка с собакой, но именно это и удерживает их вместе.

На лице у Лиз появилась озорная улыбка.

– Харвиллы – веселая семейка. Больше всего на свете любят повоевать.

– Да, в этом я уже убедилась, – усмехнулась Нелл. Лиз пристально посмотрела на нее.

– А ты, наоборот, не любишь, не так ли? Я имею в виду настоящую битву. Ты предпочитаешь вести переговоры и решать все мирным путем.

– Каждому свое.

– Нет, я не жалуюсь. Я считаю, что делала все правильно с самого начала. Я просто мягкая в душе... сама знаю, а ты – нет. Ты согласна на переговоры только потому, что ты сильная. И то, что твоя ставка за свидание уже сейчас превышает мою, действительно свидетельствует о твоей силе.

– Всем, чем я владею, я обязана тебе.

– Неправда. Я научила тебя только тому, что ты не знала в силу своей неопытности, а я приобрела благодаря долгим годам работы. Ты впитала в себя весь мой опыт, подвергнув его своей интерпретации. Результат, сама видишь, превзошел все ожидания.

Нелл серьезно посмотрела в глаза Лиз.

– Ты что, знаешь о впечатлениях этого клиента? Лиз ответила точно таким же спокойным взглядом.

– Естественно, нет. Но мне обязательно все надо было проверить! Должна же я была знать, удался мой эксперимент или нет?! Когда я отправила тебя в самый первый раз к твоему первому клиенту, то, честно говоря, тогда ты была предоставлена самой себе. Все, что мне оставалось, так это сидеть и ждать. Ты сама знаешь, сказать, будто ты можешь реализовать все мужские фантазии, несложно, а вот доказать это... вот это уже сложнее. Доказательством всегда является реакция твоих клиентов и их желание встретиться с тобой еще раз. Их реакция на тебя была... э-э...

– Положительная?

– Очень положительная.

Лиз произнесла эти слова спокойно, но в душе у нее бушевали ревность и зависть. Эти чувства она испытала впервые тогда, когда один из ее самых старых клиентов, не скрывая восторга, заявил ей, что он получил массу удовольствия, усиленного сюрпризом, когда ученица смогла превзойти свою учительницу. С этим клиентом нельзя было просто играть роль и изображать чувства; для того чтобы удовлетворить его фантазии, этого было мало. Поэтому Лиз была вынуждена признать, что Нелл справилась с задачей прекрасно. Она сыграла невинную невесту гораздо лучше, чем играла ее Лиз. И не только потому, что Нелл была почти на тридцать лет моложе, – Лиз, когда она играла эту роль, приходилось надевать на лицо вуаль, – просто она действительно выглядела девственной и невинной. Этот ореол девственности усиливался нежной и гладкой, как у ребенка, кожей, огромными серыми глазами и целым облаком темных пушистых волос. Клиент, шведский промышленник средних лет, говорил о Нелл в таком тоне и такими словами, что не оставалось никаких сомнений: он ею восхищен. Лиз было очень тяжело бороться со своими чувствами, но она вынуждена была скрывать эти минутные слабости, ревность и зависть, иначе они бы превратились в более серьезные комплексы.

Лиз разрывалась между гордостью, жалостью к себе и ревностью. Но благоразумие все-таки победило. Ни жалость, ни гордость на хлеб не намажешь. Поэтому она решила поговорить с Филиппом и поведать ему все, что у нее накипело на душе.

– Мне кажется, ты перестала быть прагматиком, Лиз, и тебя волнует теперь что-то другое, а не деньги, – начал он, как всегда, с усмешкой. – Уход из игры никогда не бывает приятен, независимо от того, по каким причинам ты выходишь. В твоем положении вполне естественно чувствовать себя оскорбленной, обиженной, обойденной, хотя, с другой стороны, ты точно так же можешь гордиться и радоваться, что оказалась столь проницательной и умной. Ты ведь тоже человек, моя дорогая Элизабет, поэтому тебе свойственны все человеческие чувства и переживания.

Однако Лиз никак не могла успокоиться и ночью долго плакала в подушку, прекрасно понимая, что поступает глупо, но сдержаться просто не было сил.

– Это несправедливо, несправедливо, несправедливо!.. – рыдала она в подушку. – Это так несправедливо!..

День или два она была прохладна с Нелл, поначалу ничего не понимавшей, потому что Филипп, в свою очередь, сильно ревновавший Лиз к Нелл, высокомерно молчал.

И только Лулу, после того как Лиз немного отошла, тихонько поделилась с ней на кухне своими выводами.

– Она не любить, что она не есть теперь Номер Один. Это теперь вы. Вы уже занимать ее место. Не ожидай, что она прыгать от радости по этому поводу. Но вы не беспокойтесь теперь много тоже. Она быстро отойдет. Она хорошо знать, какая сторона ее хлеба есть намазана маслом. – Темно-шоколадные глаза с усмешкой смотрели на Нелл. – И она еще очень любит, когда он намазан джемом.

Пока Лиз приходила в себя, Нелл старалась не обращать на это никакого внимания, хотя атмосфера, царившая в эти дни в их маленьком доме, напоминала время, когда отец на целые недели прекращал с ней разговаривать. Нелл угнетала эта ситуация, поэтому часто, когда выпадала свободная минута, она уходила из дома и гуляла по городу. В один из таких дней, вернувшись домой из кино и услышав через открытую дверь, что Лиз напевает свою любимую песню. Нелл поняла: Лиз справилась с проблемами и к ней снова вернулось хорошее настроение. В этот вечер они вместе прекрасно пообедали и приятно провели время, слушая любимые пластинки Лиз.

Теперь Лиз не вспоминала о ревности и о тех чувствах, которые вызывали у нее первые успехи Нелл. Она была слишком благодарна Нелл за все то, что та для нее сделала, чтобы таить в своей душе злобу и ненависть. Тем более что Нелл доставляла ей такое удовольствие, рассказывая о новых успехах и свиданиях. Нелл стала не только главным кормильцем, но и другом, товарищем и помощником, а по уик-эндам, когда Лулу обычно не приходила – хотя она делала порой исключения, если у Нелл выпадали свидания, – выполняла обязанности повара и посудомойки на кухне. Как ни странно, она очень быстро нашла общий язык и с бригадиром. Они прекрасно ладили, и даже Мерсер, узнавший о болезни мисс Элизабет и настоявший, чтобы они с бригадиром вместе приехали к ней и оказали посильную помощь, вынужден был признать, что мисс Нелл как раз тот человек, кто нужен мисс Элизабет в сложной ситуации.

– Итак, что мы приготовим на уик-энд? Мерсер тоже приедет?

– Нет. Он поедет в Шеффилд, к своей дочери. Кажется, его зять не слишком хорошо себя ведет по отношению к ней. Тигр, естественно, приедет с бригадиром. Не забудь о нем, когда пойдешь в магазин.

– Он приедет, как обычно, в пятницу?

– Да, во второй половине дня. Где-то в 4.30 на Паддингтонский вокзал.

– Я встречу его.

– Только возьми, пожалуйста, плед для этой привередливой псины.

Лиз теперь редко кого-то принимала. Она виделась только с Филиппом, раз в неделю обязательно обедавшим у них, а также с теми друзьями, в которых можно было быть уверенной, что они не станут сплетничать у нее за спиной. На столе всегда стояло шампанское, звучала музыка, и веселье сопровождало эти встречи.

О своих бывших клиентах Лиз ничего не слышала. Никто из них не давал о себе знать.

– Да, жди, как же. Дождешься от них, – заговорила она однажды, и в ее голосе послышались раздраженные нотки. – Я ведь была просто-напросто высокооплачиваемой проституткой, да и то все это безвозвратно ушло. Я знаю о них слишком много, чтобы претендовать на их дружбу. Единственным утешением им может служить то, что я унесу свой знания в могилу. Но они все равно успокоятся только тогда, когда узнают, что я умерла.

Только один из клиентов, проникнувшись к ней сочувствием, в знак огромной благодарности прислал цветы. После этого каждую неделю приносили громадный букет камелий, и, хотя в нем не было визитной карточки, Лиз прекрасно знала, от кого эти цветы.

– Это была его маленькая шутка... – тихо произнесла она, теребя пальцами кремовые лепестки камелий. – Он всегда называл меня Маргаритой...

– Дама с камелиями?

– Да. Только она умерла от туберкулеза, а я...

Море камелий всегда находилось в том месте, где Лиз могла их видеть, и однажды Нелл заметила в ее взгляде странное выражение, какого она раньше никогда не видела. Это ее испугало. Лиз смотрела не с жалостью и отчаянием, этот взгляд был намного хуже и страшней. В нем была ненависть к судьбе.

Живя теперь как бы в другом мире, Лиз совсем перестала интересоваться повседневными делами и заботами. Она предоставила решать все проблемы Нелл, Лулу и Филиппу. Лиз никогда не отличалась любовью к чтению книг, однако ей нравилось листать журналы и пробегать небольшие статьи. Она очень любила слушать музыку и смотреть телевизор. В конце концов это оставалось единственным, что она могла делать. Ей нравились старые фильмы, поэтому Нелл пришлось обежать все ближайшие магазины, чтобы отобрать ей целую коллекцию видеокассет со звездами тридцатых-шестидесятых годов. После двух часов сопереживаний и сказочных, романтических похождений вместе с героинями фильмов она встречала Нелл с блаженным выражением лица, как будто только что сама сошла с экрана.

Но бывали дни, когда не помогало и это. Она разбрасывала по комнате вещи, била посуду, выкрикивала непристойности и вела себя так, будто ей совсем незнакома нормальная манера поведения и общения. Она впадала в такое отчаяние и безысходность, что оставалось только одно – дать ей что-нибудь из транквилизаторов, выписанных доктором, а потом отнести наверх, в спальню, и уложить в постель. Результат всегда был одинаков: под воздействием лекарств она засыпала, а когда просыпалась, то плакала и раскаивалась.

– Господи, неужели это я?.. – в отчаянии говорила она. – В школе меня всегда звали Солнечным Зайчиком, потому что я никогда не унывала и не вешала носа. Теперь это время, кажется, прошло навсегда... Но почему же, черт побери, это случилось именно со мной?! Я не заслужила. Ты же знаешь, что я не заслужила... Ты не обязана быть сиделкой...

– А я и не сиделка, – спокойно заверила Нелл. – По крайней мере с тобой, Лиз.

Глаза Лиз наполнились слезами, и она облизала сухие губы.

– Посмотри на меня... Я же уже совсем развалилась... У меня замедленные реакции, я потеряла память, я проваливаюсь в никуда...

– Как она держится, черт ее знать, – пожимала плечами Лулу, – я бы сойти уже с ума.

Каждый раз, возвращаясь из Америки, Нелл привозила с собой какие-нибудь безделушки, которые, как она знала, обязательно понравятся Лиз. Это были либо пластинки и диски с самыми последними хитами, либо целая стопка скандальных журналов, либо очень вкусные ананасовые карамельки, производимые только в Америке, либо бутылка джина, либо роскошный отрез атласа из магазина «Блуминг-дейл». Но больше всего Лиз любила слушать рассказы об успехах Нелл и о ее редких неудачах.

Нелл всегда встречалась с ним во второй половине дня. От нее требовалось в его присутствии не спеша надеть тонкие черные чулки, пристегнуть их к точно такому же поясу и, прогнув спину, застегнуть сзади крючок бюстгальтера с почти отсутствующими чашечками. Бюстгальтер был единственной вещью, которую она больше не снимала. После этого начиналась примерка обуви. Пара за парой. Все туфли были одного и того же фасона: на высоком каблуке, с лаковым покрытием почти до самой щиколотки, с золотыми ремешками и блестящими пряжками. Она садилась в огромное кресло, а он становился перед ней на колени и начинал надевать ей на ноги одну за другой пары туфель. При этом он гладил ее ноги, ласкал их, прижимаясь к ним щекой. Его глаза начинали блестеть, а на щеках появлялся яркий румянец. Каждый раз, когда он надевал на нее новую пару, она должна была встать и пройтись из одного угла комнаты в другой, обязательно переступая через него. Он лежал в это время на полу на спине, вытянув руки вдоль туловища, и смотрел вверх, куда уходили ее длинные стройные ноги. Тонкие, высокие каблучки медленно двигались над ним и как бы невзначай касались того места, где нетерпеливо пульсировал томящийся в узких брюках узник. Однако он никогда не раздевался. Он стонал, вздыхал, корчился от боли, но она должна была продолжать. В конце концов, когда были перемеряны все туфли, она садилась в кресло и ждала, пока он уложит их в коробки. Ей ни в коем случае не разрешалось к ним прикасаться. Затем он садился напротив и наблюдал, как она не спеша снимает чулки. К этому времени пуговицы на его брюках уже едва держались от напряжения, глаза округлялись, глядя только в одну точку у нее между ног, а дыхание напоминало дыхание марафонца, только что пробежавшего дистанцию. Только после этого он шел в ванную и, плотно закрыв за собой дверь, помогал себе расслабиться. Нелл в это время разрешалось надеть ту одежду, в которой она приехала на свидание. Через несколько минут он возвращался уже спокойный и поникший, без каких-либо признаков эрекции.

У нее был еще один интересный клиент, который, как однажды сказал Филипп, «был занят в музыкальном бизнесе». Он останавливался в большом доме на Саннингдэйл. Поднявшись по ступенькам, Нелл обязательно должна была остановиться у двери. Постучавшись, она ждала, пока он открывал ей дверь, а потом улыбалась самой очаровательной улыбкой, на которую только способна обожательница и почитательница всемирно известного певца. Он действительно пользовался популярностью последние пятнадцать лет. С ней он был вежлив, даже очень вежлив, рассказывал, что половину времени проводит в разъездах, а жена никогда не сопровождает его в поездках, предпочитая оставаться дома с детьми. Он по ней сильно скучал, не мог жить без секса с ней. Поэтому Нелл должна была надевать специально сделанный парик, одежду и наносить такой же макияж, как на фотографии, что он ей показывал. После этого он приносил ей духи, которыми обычно пользовалась его жена. В слабо освещенной комнате, где почти не видно было лиц, он занимался с ней любовью, представляя, что это происходит с его собственной женой. Больше всего ему нравилось держать Нелл руками за грудь, ласкать ее тело и все время говорить какие-нибудь нежные слова. Когда его возбуждение доходило до высшей стадии, он сильно прижимал ее к себе и яростно достигал оргазма. Он подробно инструктировал ее, что она должна делать в постели, а когда половой акт заканчивался, спокойно и серьезно сообщал, что она была первой женщиной, максимально приблизившей его фантазию к реальности, воплотившей его мечты в жизнь. После первого же свидания он предложил ей стать его постоянной посетительницей, протянув ей «чаевые», которые равнялись ее обычному вознаграждению.

Другому клиенту очень нравилось, когда она сопровождала его на аукционы. Его возбуждал сам процесс торга. Если ему удавалось заполучить понравившуюся вещь за вполне приемлемую цену, то по возвращении в гостиничный номер его уже ничто не сдерживало ни в сексе, ни в цене. Если же ему не удавалось купить приглянувшуюся вещь, то он платил ей обычную таксу, но без секса. Это служило как бы извинением за неудачу, своего рода оправданием, что секс и любовь были для него вторичны. Его-то неудачи ведь никак не вознаграждались.

– Да, довольно странно, – согласилась Лиз. – Но ты знаешь, когда-то давным-давно моя няня сказала мне довольно-таки правильные слова: «Нет ничего более странного, чем те люди, которые окружают нас».

В общем, она без особых проблем заняла то место, которое до нее в мире проституции принадлежало Лиз, и почти не допускала ошибок и просчетов. Можно было не принимать во внимание несколько оплошностей, допущенных ею в последнее время, так как ее вины в этом почти не было. Например, один клиент пригласил ее к себе домой, где их уже ждал десяток возбужденных мужчин, желавших бесплатно насладиться ее телом. Другой, тоже ничего не говоря, привез к себе на виллу, оказавшуюся самым настоящим притоном. В бассейне, в креслах, в душе и даже в туалете было полным-полно обкурившихся и обколовшихся пар, мрачно совокуплявшихся в наркотическом угаре.

Нелл приобрела себе еще одного клиента, любившего разыгрывать сцену совращения жены своего лучшего друга. Эта женщина не сводила глаз со своего мужа и была ему верна, но в том-то и состоял весь смысл фантазии клиента, что после того, как он признавался ей в своей страстной любви, лед таял и между ними возникала сексуальная связь. От Нелл требовались необыкновенные актерские способности, чтобы удовлетворить высокие сексуально-артистические требования этого клиента. Ей надо было изобразить не просто женщину, готовую предаться плотским утехам, но еще довести клиента до такого состояния, чтобы он сам бросался на нее от нетерпения. Так как он был привлекательным и сравнительно молодым – всего лишь сорок пять, – то сделать это было нетрудно, а если учесть, что перед этим они выпивали бутылку хорошего шампанского, то все шло как по маслу. Трудность заключалась в том, что у него был самый маленький в мире член. Даже Нелл со своим немалым опытом такого еще не видела. Сам клиент был не менее шести футов росту, но его член, пребывая в расслабленном состоянии, был похож на желудь, а когда он возбуждался, то становился похожим на горлышко от бутылки. Ни одной женщине он не смог бы доставить удовольствия. Но Нелл все-таки убедила его, что если он заплатил за свидание, то маленький у него член или большой, будет уже судить она, потому что этот член стоит заплаченных за него денег. И она действительно заставила его испытать чувства, о которых он только мог мечтать. Она разыграла такое представление, что он забыл обо всем на свете. Нелл изобразила соблазненную и совращенную жену его друга в десять раз лучше, чем могла бы это сделать сама женщина. Клиент был доведен до такого оргазма, что даже не пытался сдержать свой фонтан и потом в течение пяти минут сидел с открытым ртом, беспомощно разводя руки в стороны. Когда к нему вернулся дар речи, он весьма эмоционально выразил ей свою благодарность. Нелл произвела на него настолько сильное впечатление, что он стал ее постоянным клиентом, с которым она встречалась почти каждую неделю.

В том, что он был удовлетворен, не возникало никакого сомнения. А то, что была недовольна Нелл, никого не волновало. В конце концов, ведь он платил ей за то удовольствие, которое доставляла ему она, а не он – ей. Разве не так? Нелл никогда не имитировала оргазм, если этого не требовал сценарий. Она всегда действовала строго по инструкции. Некоторым нравилось, если она изображала страстную, похотливую женщину, обильно кончающую при каждом прикосновении мужских рук. Другим на это было наплевать. Но даже мужчины, требовавшие от нее имитации оргазма, ни за что бы не поверили, что эти вздохи, стоны, глубокое дыхание, страстные ласки, подрагивания и упругие спазмы бедер были всего лишь игрой. Они не имели ни малейшего представления о том, что происходит у Нелл в душе. Они даже не догадывались, что она больше любила размышлять над тем, что она играет, чем переживать и чувствовать это по-настоящему. Во время секса она практически ничего не ощущала, и каждое ее движение, каждый стон, каждый жест руки или тела были тщательно продуманы и отрепетированы. Весь половой акт подчинялся одному: сыграть роль. Возвращаясь порой домой после очередной такой бурной ночи, она с улыбкой думала, что ей вполне уже можно было присудить за ее искусство «Оскара». То, что она делала, для нее было простой, обыкновенной работой. Иногда ее даже поражало, как много мужчин не любят заниматься чистым сексом. Просто секса им было мало, он их не удовлетворял. Им необходима была реализация их фантазии. Одному, например, очень нравилось купать ее в ванне. Ей практически ничего не надо было делать. Только лежать и смотреть. Он сам набирал ванну, проверял температуру воды термометром, снимал с нее одежду и аккуратно вешал на вешалку. После этого он добавлял в воду специальные пенные настои и шампуни, и она медленно опускалась в нежное белое облако пены. Он начинал ее мыть, очень много времени уделяя груди и соскам. Выпустив из ванны воду, он обмывал ее душем, а затем насухо вытирал махровым полотенцем, опять очень долго промакивая грудь. Осторожно взяв ее на руки, клиент уносил Нелл на кровать и, раздвинув ноги, начинал причесывать волосы на лобке. Все это время она должна была молчать.

Больше всего Нелл не нравилось заниматься сексом с теми мужчинами, которых она должна была унижать. Она считала, что вид мужчины, ползущего за ней на четвереньках и умоляющего вернуться со словами «любимая» и «родная», просто отвратителен. Те, кто любил, чтобы их били и унижали, могли рассчитывать только на искреннее презрение, но не на искреннее чувство. Однако она вынуждена была относиться к этому как к еще одному виду театрализованного представления, где двое одновременно и актеры и зрители и где за ее игру платили немалые деньги. Она должна была играть, и играть хорошо. За первый год самостоятельной работы Нелл создала себе солидную репутацию. По мере того как Лиз постепенно отходила от дел, Нелл не просто заменяла ее, но и набирала новых клиентов.

– Да, это, должно быть, замечательное блюдо, – заметил однажды Филипп, застав ее на кухне за приготовлением пирожных со взбитыми сливками, столь любимых Лиз.

– По рецепту клиента, – проинформировала его Нелл. – Он просто обожает готовить.

Филипп облизал крем с ложки и от удовольствия зажмурил глаза.

– М-м-м... Я уверен, что он прекрасен и во всех других отношениях...

Нелл понимала, что Филиппу не нравится ее независимость. Ему хотелось, чтобы она вела себя так же, как Лиз, которая, оставаясь независимой, все-таки очень в нем нуждалась. В отличие от Лиз Нелл никогда не обсуждала о ним своих клиентов, даже тех, которых приобрела благодаря ему. Он часто напоминал ей, что она зря «секретничает».

– Мы все тут проститутки: и ты, и я, и она, – с иронией в голосе говорил он. – Не надо забывать, что мы делаем это для того, чтобы заработать деньги.

Он пока еще не знал, что Нелл сложная, многоликая натура, что создание каждого нового образа доставляло ей удовольствие, поэтому она была счастлива. Благодаря этой особенности своей натуры она развивалась и совершенствовалась. Триумф был налицо: клиенты расхваливали ее на все лады и платили гораздо больше установленной суммы. Постепенно, в процессе передачи ее из рук в руки, за ней закрепилось имя Клео Мондайн. Как и Элли Литтл, имя было составным: Клео было взято от Клео де Мероде и означало приближенность к богеме, а Мондайн означало «любящая земные блага и удовольствия». Для Нелл же это имя имело, только один смысл: «девушка по вызову».


Клео была абсолютно не похожа на Нелл. Клео была самоуверенной, решительной и целеустремленной женщиной, которая знала себе цену и понимала, в чем ее сила. Она всегда путешествовала только первым классом, покупала дорогие вещи и принадлежала к тому миру, где ценится и приобретается все самое лучшее и самое ценное. В зависимости от обстоятельств Клео могла лечь в постель либо с видом невинной девственницы, либо изобразить такой разврат, что клиент просто не верил себе. Благодаря Клео Нелл могла реализовать свой актерский талант и способности. Поэтому она старалась максимально использовать каждую предоставившуюся ей возможность, давая повод Лиз с удивлением спросить себя, не создала ли она, переделывая Нелл, какую-то новую личность, которая в благоприятных условиях окрепла и выросла, превратившись в хладнокровный, никому не понятный механизм для удовлетворения желаний.

– Что бы в твоей жизни и работе ни случилось, помни: всегда и везде есть только одна главная вещь, – говорила ей Лиз. – Это мужской половой орган. Для твоей Клео это должно быть важнее всего. Его приоритет должен стать заповедью, которой ты будешь следовать всю свою жизнь, пока в любимом тобою члене будет сохраняться способность к эрекции. Ты всегда должна беспокоиться в первую очередь о нем, о том, чтобы он встал, а потом о том, чтобы его эрекция закончилась не просто струйкой счастья, а фонтаном безумного наслаждения, понимаешь? Потому что это главное условие игры. Ты доставляешь удовольствие, за которое тебе платят деньги. Фантазии могут приходить и уходить, их можно реализовывать и не реализовывать, но есть главное – заставить мужчин испытать оргазм. Никогда не забывай об этом.

И Нелл и Клео никогда об этом не забывали. Она оттачивала, шлифовала и полировала до неимоверного блеска свое актерское мастерство, пока оно не стало выглядеть настолько натуральным, как дыхание человека. Когда она играла Клео, она действительно была Клео, она действовала, думала, двигалась, любила, говорила и обслуживала клиентов, как Клео. Но после того как все заканчивалось, после того как парик занимал свое место на подставке, а косметика смывалась в ванной, наступал конец и представлению. Клео оставалась на сцене. Она оставалась там живым, дышащим и чувствующим созданием, но это было не больше чем роль.

2

Нелл встретила бригадира на платформе в Паддингтоне.

– Как приятно снова тебя увидеть, дорогая, – с нежностью в голосе произнес Харвилл. – Еще приятней, чем раньше.

– Спасибо. Привет, Тигр, как себя чувствуешь? – Нелл потрепала лохматую голову пса, и тот с радостью завилял хвостом.

– В последнее время он ужасно похудел, старикан. Кожа да кости остались, и все из-за того, что он такой же древний, как и я. Даже думать боюсь, что со мной будет, если он отдаст концы. Я ведь с ним прожил семнадцать лет.

Тигр взгромоздился на колени к своему хозяину, и тот крепко прижал его к себе.

– Ну, как тут у вас дела? – спросил бригадир, когда они выехали со стоянки.

– Когда я уезжала за вами, ваша дочь сияла как солнечный зайчик. Очень хочет вас увидеть.

Старик зарделся от удовольствия.

– Приятно... Я тут прихватил с собой парочку фазанов, мне удалось раздобыть их несколько дней назад. Надо будет немного повозиться, но должно быть очень вкусно. Думаю, ваша необъятная индианка знает, как готовить фазанов?

– Не знаю. Но она умеет очень многое, а если что-то и не умеет, то очень быстро научится. Она способная. А я могу ей помочь.

Какое-то время бригадир молчал, гладя по голове Тигра.

– Я бы никогда не сказал этого раньше, но сейчас я обязан. Дело в том, что я в неоплатном долгу перед вами за все, что вы делаете для моей дочери. Ведь вы даже не из нашей семьи, не родственница и не имеете к нам никакого отношения. Хорошие друзья, моя дорогая, такие, как вы, зачастую стоят гораздо больше, чем отпрыски собственной плоти и крови. Вот смотрите, старый Тигр для меня такой же добрый и верный друг, как и Мерсер. Жаль только, что мы слишком старые. Мы причиняем вам столько хлопот, а помочь ничем не можем. Мы абсолютно беспомощные.

Нелл заметила, что, по мере того как они приближаются к дому, увеличивается волнение бригадира. Он пытался скрыть свои чувства, сконцентрировавшись только на том, чтобы выдержать первые мгновения встречи и не показать свое горе. Он боялся увидеть те изменения, которые произошли в его дочери с момента их последней встречи. Бригадир вышел из машины... Лиз еще больше сгорбилась, похудела, практически полностью потеряла подвижность рук и ног. Когда Нелл вышла из машины, она увидела, как передернулись плечи и голова бригадира, мотнувшись из стороны в сторону, задрожали мелкой дрожью. Он пошел навстречу дочери, приветствуя ее радостной улыбкой, стараясь не выдать потрясения.

Налив ему полный стакан виски, Нелл заметила, как сильно трясутся у него руки. Несмотря ни на что, обед прошел в радостной атмосфере. Всем было весело. И не только потому, что Филипп не переставая отпускал шуточки и анекдоты, просто все чувствовали, что им надо немного отвлечься от свалившегося на их плечи несчастья. Хотя, честно сказать, в общем веселье главную роль играл Филипп. Он был в этот вечер просто великолепен, и Нелл подумала, что в дни своей молодости он, наверное, был неотразим и божественно прекрасен.

Наступило воскресное утро. Нелл быстро приготовила ленч: ростбиф со всевозможными приправами, которые так любил бригадир. К нему она достала пыльную бутылку старого красного вина, после чего старый Харвилл два часа в легкой дреме отдыхал в своем кресле. В четыре у них был чай, после чего приехавший специально Филипп посадил бригадира в машину и отвез его на вокзал в Паддингтон. На конечной станции его должен был встретить Мерсер на древнем, полуразвалившемся «Даймлере». Перед отъездом Нелл подарила Тигру огромную кость.

– Ну, теперь будет чем заниматься до самого дома, – растрогался бригадир. – Жаль, что только половина зубов осталась.

Своей дочери он сказал:

– Спасибо, милая. Это был прекрасный ужин. С нетерпением буду ждать следующего.

– Я тоже, – проговорила Лиз со слабой улыбкой на губах. – Следующий уик-энд уже не за горами... – Несколько мгновений они молча стояли у двери, наблюдая, как Филипп аккуратно выезжал на своем «Бентли» со стоянки.

– Бедный мой старичок, – вздохнула Лиз, когда они отъехали, – он тоже долго не протянет. Но слава богу, что сейчас он не один.

– По-моему, он остался очень доволен, – заметила Нелл.

– Да, он доволен, но ему ужасно горько видеть меня. Он пытается это скрыть, бедняга... но мой отец никогда не умел лгать. Эти глаза... – Лиз развернула кресло в другую сторону. – Давай немного послушаем музыку...

Позже, когда, сидя в комнате, они слушали Херба Алперта, Лиз неожиданно повернулась к Нелл, читающей «Санди тайме».

– Я не хочу, чтобы он видел меня, когда я не смогу уже ничего различать и понимать. – В ее взгляде были ужас и ярость. – Обещай, что ты не пустишь его ко мне! Обещай, что ты не допустишь этого!

– Конечно, обещаю.

– И обещай, что ты будешь держать его в счастливом неведении, на какие средства я живу. Я не опозорила свою фамилию... вокруг моего имени никогда не было скандалов.

После короткого молчания Нелл добавила:

– И никогда не будет.

Лиз с удовлетворением кивнула головой.

– Ты очень хорошая девушка... Жизнь преподнесла мне прекрасный подарок. Я очень рада, что на моем пути встретилась именно ты. – По ее лицу пробежала усмешка, более похожая на судорогу. – Может, это за то, что я слишком много в жизни натерпелась от других? – Лиз глубоко вздохнула. – Но все равно, мне не на что жаловаться, ты же знаешь. Как любит говорить папа, я закатила в лунку свой шарик и набрала много очков. – Она с грустью опустила глаза. – Но я никогда не думала, что мой шарик закатится в лунку так быстро... – Лиз нажала кнопку на пульте дистанционного управления и выключила проигрыватель. – Думаю, пора идти в постель. Этот уик-энд выдался слишком тяжелым. Я чувствую себя разбитой и усталой.

Когда Нелл собиралась уходить, Лиз задержала ее руку:

– Подожди.

– Ты что-нибудь хочешь? – мягко спросила Нелл.

– Я хочу сказать тебе спасибо.

– Взаимно. – Они обе рассмеялись.

Удовлетворенная, Лиз отпустила ее руку.

– Ты очень хорошая девушка, – повторила она, и голос ее дрогнул.

– Особенно ночью, – игриво ответила Нелл. Лиз рассмеялась. Нелл очень нравилось, когда Лиз смеялась перед сном.


В последние несколько месяцев перед тем, как впасть в состояние комы, из которой она так и не вышла, Лиз начала очень быстро сдавать. Бригадир держался мужественно, но так и не смог пересилить себя и приехать, чтобы взглянуть на зажатое в тисках приближающейся смерти существо, бывшее когда-то жизнерадостной, веселой и счастливой женщиной. А ведь это была его дочь. В последний раз он вышел из дома с завороженными глазами и серым лицом, твердо зная, что он уже никогда сюда не вернется.

– Мне легче снова пережить битву под Арнхемом, чем еще раз взглянуть на нее... – плакал он.

– Ну что ж, вполне закономерно, – после отъезда бригадира безжалостно прокомментировал его слова Филипп. – Она была не нужна ему при жизни, а теперь не нужна и при смерти. Он и его жена настолько были заняты собой и сексом, что им совсем было наплевать на своих детей. Разве он когда-нибудь любил Элизабет?

«Да он же любит ее, идиот! – со злостью подумала Нелл. – Любит! Любит! Любит! Он не такой безжалостный циник, как ты! Я ей ужасно завидую. Мне бы очень хотелось, чтобы мой отец любил меня так. Я же вижу, что бригадир с радостью поменялся бы местами со своей дочерью, если бы это было возможно. Он сам мне это говорил. А ты, ты бы поменялся?! Ты, который на каждом углу кричит, что безумно любит Лиз. Если бы мой отец хоть раз заплакал, видя страдания матери...»

Нелл вполне понимала Боя, вышедшего из комнаты своей сестры с таким видом, будто там пряталась его собственная смерть. Ему явно хотелось побыстрее отсюда уйти. Он был просто-напросто моральным уродом и сопляком. Лиз слишком хорошо знала своего брата. Он всегда присылал ей цветы, на которые та даже не смотрела... потому что там не на что было смотреть. Его жена была честнее. Она не собиралась притворяться и поэтому не стала утруждать себя посещением этого дома. К тому моменту Нелл и Филипп уже наняли сиделку, однако Нелл была вынуждена признать, что Филипп был не таким уж прожженным циником, каким пытался казаться. Когда Нелл надо было куда-то уйти, он целые часы оставался рядом с койкой Лиз. Когда уходил Филипп, то дежурила Нелл, поэтому, если учесть, что ночные часы с ней проводила сиделка, Лиз никогда не оставалась в одиночестве.

Лиз умерла во сне. Тихо и спокойно. Но ни Филиппа, ни Нелл рядом не было.

Один из постоянных клиентов Нелл попросил ее прилететь к нему в Париж, где он хотел встретиться с ней во время своего путешествия на Ближний Восток. Филипп в это время помогал в безутешном горе одному своему бывшему любовнику, чей партнер, проживший с ним двадцать лет, умер, проиграв борьбу со своим больным сердцем.

В это время с Лиз была только сиделка, которая и вызвала доктора, чтобы удостоверить факт смерти.


К тому времени, как Нелл вернулась домой, Филипп выполнил уже все инструкции Лиз по поводу кремации, специально оговоренные в ее завещании.

– Чудес на свете не бывает. У меня была хорошая жизнь, мне грех на что-нибудь жаловаться. Я прожила ее так, как хотела, – сказала она им за месяц до смерти. – Поэтому последнее, чего мне хочется, это яркого, очищающего огня. Ничего грустного. Легкая, веселая музыка, такая, как я люблю. И море цветов... ярких, разноцветных и волшебно пахнущих. Обязательно развейте мой пепел, но часть оставьте и похороните там, где вам заблагорассудится. Хотя... это будет уже не важно... – Она протянула каждому из них руку и изобразила пожатие. – Действительно, это не так уж важно. Мне не на что жаловаться, хотя я могла бы сделать больше, если бы прожила дольше... Но я полностью довольна той жизнью, которая у меня была. – Она повернулась к Филиппу. – Помнишь Генри Миллера?

Филипп кивнул головой:

– Цель жизни – жить, а жить – значит осознавать, что ты живешь; радостно, в пьяном состоянии, безмятежно, божественно, но живешь.

– Я ведь так и жила?

– Конечно.

– Да-а... Так вот... скажите мне все, что вам хочется сказать. Только никакой жалости и сочувствия.

– Как насчет этого: «И ничуть не жалко, что она была проституткой»?

Филипп в удивлении поднял на Нелл глаза и уже хотел что-то сказать, но Лиз рассмеялась и радостно стала повторять эти слова из песни.

– Да, это как раз то, что мне и хотелось услышать.

На похоронах, как ни странно, царило гробовое молчание. Маленькая церквушка была полна народу. В основном здесь были те, кто хорошо знал Лиз. Повсюду, даже под ногами людей, были цветы. Самые разные и самые прекрасные. Тихо звучали любимые мелодии Лиз. Лиз не принадлежала ни к какой религии, поэтому заупокойной мессы не было. Филипп, единственный, произнес речь и, надо сказать, сделал это блестяще. В его словах было много искренности, скорби и остроумия. Когда гроб, весь усыпанный красивыми цветами, медленно скрылся за бархатными шторами бронзового цвета, Элла Фицджеральд запела песню Кола Портера «Мы каждый раз говорим «до свидания».

Потом было много шампанского, музыки, бесед и воспоминаний о том, где, как и когда происходило то или иное событие, и, по мере того как все больше бутылок падало на пол пустыми, увеличивалось количество слез.

Нелл доставала для «подкрепления» очередную партию шампанского, когда на кухню, неслышно открыв дверь, проскользнула какая-то женщина. Очень высокая и стройная, она была одета в дорогой, но безвкусный костюм, от которого веяло безликостью и скукой телевизионной мыльной оперы.

– Чем я могу вам помочь? – вежливо спросила Нелл.

– Мне надо всего пять минут тишины и спокойствия. – У нее был слабый австралийский акцент. – Мы еще не знакомы. Меня зовут Делия Дюпре, хотя в те времена, когда мы были знакомы с Лиз, я была Давина Доусон. Так меня звали, как вы понимаете, на работе...

Убедившись, что Нелл поняла, о какой работе идет речь, она продолжила:

– Я была одной из тех, к кому Лиз обратилась за советом, когда решила бросить любительские занятия сексом и перейти на профессиональную основу...

Так как от нее ждали вполне очевидного подтверждения этих слов, Нелл ответила:

– Конечно, Лиз говорила мне о вас. – Она, естественно, солгала, но ответить по-другому просто не могла.

– Надеюсь, без зла?

– Я точно не помню... А у нее были основания?

– Мы... э-э... Разошлись во мнениях. Не поняли друг друга, так сказать... Я попросила ее подцепить мне одного клиента, чтобы я потом сама его раскрутила, а она взяла и увела его! – На лице Давины промелькнула слабая усмешка. – Но теперь-то я понимаю, что этим самым она оказала мне огромную услугу, потому что благодаря этой неудаче я поймала рыбку гораздо более крупную... за которую потом и вышла замуж. – Она обвела Нелл взглядом с головы до ног. – Так вы та протеже, которую, как я слышала, Лиз оставила вместо себя?

– Да.

– Я вышла из дела после замужества. Мой муж не имел ни малейшего представления, кем я была. Сейчас мы живем в Австралии, поэтому я иногда могу от него скрыться. Он думает, что в настоящее время я в Швейцарии. А о Лиз я прочитала в «Таймс». В принципе, я ни с кем больше не поддерживала связи, но тут решила приехать освежить кое-какие воспоминания...

В этот момент открылась дверь и на пороге кухни появился Филипп.

– Ну где же шампанское, Нелл? Там уже все бокалы пустые... О черт! Это ты! – воскликнул он, увидев Делию Дюпре. – Я заметил тебя еще в церкви, но потом потерял из виду. Как же это ты снизошла до нашего уровня после того, как выскочила замуж за того супербогача?

– Привет, Филипп, – даже не пошевелившись, произнесла Делия Дюпре.

Пока они разговаривали, Нелл открыла еще две бутылки шампанского. Поставила их на поднос Филиппу, а еще две засунула в ведерко со льдом.

– Подожди здесь, не уходи... – попросил он миссис Дюпре на ходу. – Мне прямо не терпится поболтать и посплет... хм... дай мне несколько минут, чтобы я помог некоторым гостям из чуть-чуть трезвых превратиться в нетранспортабельных, и тогда мы с тобой поговорим. – После этих слов он вышел.

– Думаю, в этом я помочь ему не смогу, – заметила миссис Дюпре. – Когда ты пьян или, как он сказал, чуть-чуть трезв, наступает время Филиппа Фолкнера, который выуживает все твои сокровенные мысли, используя их впоследствии как гарантию защиты и оказания помощи за молчание. – Она кивнула Нелл: – Будьте осторожны с Филиппом Фолкнером. С Лиз он мог быть необычайно вежлив и предупредителен, однако не стоит обольщаться, это все потому, что она знала о нем так же много, как и он о ней. Они дружат чуть ли не с колыбели. – Она подошла к двери и, обернувшись, как бы невзначай спросила: – А как работа сейчас? Думаю, за двадцать лет многое изменилось в этой жизни...

– Но недостатка в клиентах нет, – без комментариев отрезала Нелл.

Делия Дюпре рассмеялась:

– Да, вы правы. В них никогда не было недостатка. Удачи! – С этими словами Делия вышла.

Филипп был очень раздосадован, обнаружив, что его добыча так ловко его провела и скрылась.

– Черт побери, ты что, не могла ее как-нибудь заболтать?

– О чем бы мы болтали? Мы с ней абсолютно незнакомы.

– Да, ее многие не узнают... и все потому, что, оставив работу, она частично изменила свою внешность. – Он с презрением фыркнул. – Она вышла за этот денежный мешок только потому, что он был порядочным мужчиной... Но садомазохисты нигде друг друга не теряют.

– А она этим занималась?

– О! И не только этим. У нее был один клиент, который никогда не имел дело с причудливыми болевыми ощущениями во время секса. Ему было достаточно пяти-шести сильных ударов теннисной ракеткой по ягодицам, чтобы он начал извергать продукт своего удовольствия, как гейзер. Жертва школьной дисциплины, наверное. Однажды она попросила Лиз сходить к нему на свидание вместо нее, потому что у нее случилась какая-то накладка... да, а клиенту вдруг больше понравилась Лиз, и он перестал думать о Диди. Та была в ярости. Оказалось, что у нее были далеко идущие планы в отношении этого клиента, включая даже шантаж. У нее просто не было другого способа заставить его жениться на себе. – Филипп улыбнулся. – Я переговорил с ним наедине, описав кое-какие нелицеприятные детали из жизни его так называемой подруги. Даже несмотря на свои знания и опыт в области половых ощущений, он был в шоке, когда узнал, что она делала с другими мужчинами... – Филипп расплылся в довольной улыбке. – После этого он порвал с ней.

– Именно поэтому вы ею так интересуетесь?

– Я интересуюсь всеми, кто вышел из игры. Особенно если они идут на то, чтобы изменить внешность. Знаешь, какой у нее был нос? Ниже колен. Кроме того, она изменила форму челюсти, не говоря уже о разрезе и форме глаз. Да, постаралась девочка сильно.

– Поэтому вы не уверены, что разговаривали именно с ней?

– Конечно! В ней было что-то от той... но я не подходил к ней близко и не присматривался. Если бы она разговаривала не с тобой, я бы ее наверняка не узнал. Как ты думаешь, что ей было нужно?

– Не знаю, она спрашивала о Лиз. Сказала, что они были близкими подругами.

– Лиз дружила с этой дрянью? Да никогда в жизни. Садомазохистская бригада – это же настоящие коновалы, у них совсем другой уровень подготовки и специализации. То, что они делают с людьми, даже мне, человеку, немало повидавшему и испытавшему, с прекрасно развитым сексуальным воображением, так вот, даже мне это кажется невероятным, настолько все неприятно и отвратительно. Интересно, что же все-таки привело ее сюда? С тех пор как она порвала со своими знакомыми и всеми садомазохистскими кругами, прошло довольно много лет. Сейчас ей уже больше нравится изображать из себя холодную, неприступную даму с безупречными манерами. – Он коварно улыбнулся. – Как тебе иногда.

Нелл молча проглотила этот намек, к которому уже была готова. Теперь между ними уже не существовало примиряющего присутствия Лиз, и она понимала, что Филипп будет с ней безжалостен, хотя из чувства справедливости она должна сделать скидку на переживаемое им горе.

До тех пор пока не утвердят в рамках официальной юридической процедуры завещание Лиз, у Нелл будут серьезные переживания. И она это знала. Филипп был назван душеприказчиком; об этом было известно еще задолго до смерти Лиз. Единственное, чего он не знал, так это того, что Нелл также являлась равноправным душеприказчиком да еще и наследовала все имущество Лиз. Та просто не хотела раньше времени говорить об этом Филиппу.

Лулу тоже получила солидное наследство после смерти Лиз.

– Она долгие годы была для меня самой лучшей подругой, – говорила Лиз, – но живет с таким ужасным мужем, который считает каждую рубашку и каждую пуговицу на рубашке, стараясь как можно скорее выжить свою жену из дому. Но он ничего не получит. Я предусмотрела все так, что ему ни черта не достанется. Наследство получит Лулу, и только Лулу. Я предупреждала ее, чтобы он ни на что не зарился, ему даже ломаного пенни не дадут! – Лиз довольно хихикнула. – Я оставила Филиппу те вещи, на которые он давным-давно положил глаз. Скульптуру лошади, доярку из мейсенского фарфора и итальянское зеркало в резной оправе. Он уже настолько сам себя убедил, что я оставлю их ему после смерти, что я не стану возражать, пусть берет. Хоть что-то напомнит ему обо мне...

Увидев грустное выражение на лице Нелл, она добавила:

– Да, я знаю, знаю... что у него вся квартира заставлена редкими картинами, которые некуда повесить, и скульптурами, которые некуда поставить. Да, я согласна с тем, что у него есть стяжательская жилка, причем очень сильная, но он мой самый старый и самый близкий друг, у нас было много взлетов и падений... Мы через все это прошли с ним вместе. Он всегда мечтал иметь такого же Латура, как у меня на буфете, пусть возьмет его. А сам буфет – надеюсь, ты знаешь, что это настоящий Шератон, – принадлежит вместе со всем остальным содержанием дома и самим домом тебе. Благодаря тебе закладная на дом выплачена... Нет, нет, не возражай, не надо лишать меня последнего удовольствия, пожалуйста. Этот дом принадлежит мне. Он выкуплен и полностью оплачен. Оставляю его тебе, поступай с ним как хочешь. Можешь жить здесь или продать его. С моего благословения.

– Но я же не член твоей семьи...

– У папы роскошный особняк в Уилтшире, у Боя свой дом в Лондоне и неплохой загородный домик в Суссексе. У него столько денег, что нам с тобой и не снилось. Поэтому я не собираюсь оставлять этой сучке, его жене, еще и этот дом. Она явно надеется заполучить его после моей смерти, якобы для своих детей. Но последние шестнадцать месяцев ты заменила мне мою семью, а Филипп был больше чем просто брат. Ты стала для меня слишком много значить, Нелл. С того самого момента, как мы с тобой встретились, мы жили и работали как хорошо отлаженный механизм, ни разу не сбившийся с ритма. Ты была замечательной ученицей, а теперь стала настоящей куртизанкой. За последние месяцы ты заработала такие суммы, о каких я и мечтать даже не могла. Ты сделала меня платежеспособной, я смогла наконец выплатить все свои долги. Я твой должник, как любят говорить американцы. Когда я нашла тебя, я была на грани отчаяния, но мне повезло, на этот раз выпал мой номер. Тогда тебе было девятнадцать. Если я дотяну до твоего дня рождения – тебе будет уже двадцать один, – мы закатим такой пир, какого еще не было в этом доме.

Однако до двадцати одного года Нелл оставалось еще два месяца. «Не волнуйся, я устрою пир, – пообещала она, – причем так, что ты будешь со мной».

Нелл видела, что гости расходятся. Филипп помогал некоторым особо нерасторопным уйти, энергично жал руки, заверяя в самых наилучших чувствах, так что у уходивших не оставалось никакой зацепки, чтобы задержаться на несколько минут и пропустить еще парочку бокалов роскошного вина. Нелл тоже помогала ему. Это были люди, которых она вряд ли когда-нибудь увидит в будущем, потому что она никогда не была знакома с ними в прошлом. А то состояние, в каком они покидали этот дом, не оставляло надежд на то, что они запомнят, с кем и о чем разговаривали во время вечера, а тем более при прощании. Исключая, конечно, бригадира. Он выглядел очень старым: руки и голова у него постоянно тряслись мелкой дрожью, и он все время опирался на руку идущего рядом Мерсера, маленького, сухонького и сморщившегося от невзгод, как старый грецкий орех, однако державшегося гордо и прямо, как настоящий йоркширец.

– Он тяжело переживает это, мисс, – обратился к Нелл Мерсер. – Он слишком мягкий и чувствительный, наш бригадир. Мисс Элизабет была хорошей девочкой. – После этих слов Мерсер взглянул своими удивительно голубыми глазами в глаза Нелл. – Я считаю, ей очень повезло, что у нее была такая подруга, как вы. Если хотите знать, мисс, мы с бригадиром очень ценим то, что вы сделали для мисс Элизабет. Мы вам очень благодарны.

Бригадир хотел добавить что-то в том же духе, но был не в состоянии говорить и только пожал Нелл руку, на мгновение посмотрев ей в глаза полным невыразимого отчаяния взглядом. Потом его глаза наполнились слезами, и он отвернулся. Его сын и невестка постарались побыстрее увести его. Бригадир с Мерсером остановились на Турлое-сквер, потому что отец Лиз был теперь не в состоянии обходиться без чужой помощи. Тигр умер во сне около двух месяцев назад, и, это нанесло сильный ущерб здоровью старика. Кончина Лиз, наступившая так быстро после смерти Тигра, была ударом, перенести который у него уже просто не хватало сил.

Бой, действуя под неослабным руководством своей жены, естественно, приложил все усилия, чтобы дальнейшие отношения между его отцом и Нелл сошли на нет. Нелл вынуждена была сказать ему, что Лиз просила ее присматривать за стариком. Но все это было пустой тратой времени. Теперь, когда Лиз не было в живых, они могли делать с ним все, что им заблагорассудится, не опасаясь вмешательства посторонних людей. Дни Мерсера тоже скорей всего были сочтены. Нелл было очень жалко стариков, она искренне любила бригадира, стараясь во время болезни Лиз время от времени навещать его или хотя бы писать письма. Именно этого та и хотела... «Да, Лиз предполагает, а Бой располагает», – думала Нелл, глядя им в спину.

Когда за последним «оплакивающим» наконец закрылась дверь, Филипп, Нелл и Лулу сели вместе за стол, чтобы помянуть Лиз так, как этого хотела она: с шампанским, музыкой и любовью. Нелл большей частью сидела и слушала воспоминания Филиппа и Лулу, но время от времени, когда какая-нибудь особенно лирическая песня задевала ее душу, она погружалась в свои собственные воспоминания.

Судьба действительно сжалилась над ней, сведя ее с Элизабет Уоринг. Несмотря на разницу в возрасте, абсолютно разные характеры, Элизабет была прекрасной подругой. Ведь говорят же, что противоположности притягиваются!

– Ты что, никогда не была на дискотеке?! – в изумлении воскликнула Лиз, когда Нелл однажды призналась ей, что не умеет танцевать.

– Мне запрещали ходить на дискотеки. Я же рассказывала тебе. Мой отец...

– Был очень строгим. О господи, Нелл, сейчас же 1980 год! Такое впечатление, что он родился в 1880-м.

– Он – нет, а его взгляды и убеждения – да.

– Ах, бедное дитя. – Лиз так искренне сочувствовала Нелл, что та ощутила, как в горле образуется какой-то ком и на глаза наворачиваются слезы. – Нам еще столько надо наверстать. Все, что он запрещал, я разрешаю. Согласна?

– Да...

«И она сдержала свое обещание. Именно у нее я научилась смеяться и быть такой беззаботной и жизнерадостной. Я научилась у нее радоваться жизни и не чувствовать постоянную вину за то, что мне хорошо».

– Твой отец был, наверное, очень религиозным? – однажды спросила ее Лиз.

– Совсем наоборот. К религии он не имел вообще никакого интереса. Он считал, что ему не нужны ни бог, ни дьявол, чтобы учить его морали и нравственности. Отец всегда считал себя самым рациональным и правильным человеком в мире. Он огромное значение придавал здравому смыслу и практичности.

– Это и заставило тебя убежать из дома в семнадцать лет?

– С меня было достаточно, – только и сказала Нелл. «Даже больше чем достаточно, – подумала она про себя. – Милая Лиз, ты даже половины о нем не знала». Нелл опустила бокал, она выпила слишком много шампанского. Она встала и слегка пошатнулась.

– Завязываем? – спросил Филипп.

– Нет-нет, вы как хотите. Просто если я сейчас не остановлюсь, то вы очень скоро сможете посмотреть прямо здесь, чем мы сегодня поужинали... – Нелл повернулась к Лулу: – Филипп вызовет тебе такси, когда соберешься домой. – После этих слов она еле устояла на ногах, потому что лица внезапно потемнели и стали расплываться.

– Я уверена, что ночью никакой автобус не ходит, – Лулу тоже была уже хороша.

– Встретимся завтра, – обратилась Нелл к Филиппу, который махнул рукой и снова уткнулся носом в бокал.


Спустившись на следующее утро, Нелл нашла Лулу и Филиппа там же, где они были и вчера, перед ее уходом. Филипп сидел в кресле в окружении бесчисленного количества пустых бутылок, а Лулу лежала на софе. Нелл казалось, что кто-то невидимый медленно сдавливает голову железным обручем, поэтому она приняла две таблетки «Алка зельцер». Потом прошла на кухню сварить себе крепкий кофе. Филипп приоткрыл один глаз, моргнул им и снова закрыл. Лулу была в невменяемом состоянии.

– Возьмите... – Нелл протянула Филиппу стакан прохладной газировки.

Он приоткрыл глаза и что-то недовольно пробурчал, однако воду выпил.

– Мне не надо было открывать последнюю бутылку шампанского... но разве так часто простому смертному выпадает счастье выпить столько «Таиттинджер Комте де Комтес»?

– Лиз специально заказала именно это шампанское еще несколько месяцев назад.

– Во всем внимание и забота. Даже после смерти. Дорогая Лиз... как я по тебе скучаю! – Он проговорил это с таким отчаянием и болью, что даже Нелл ему поверила.

Лулу приходила в себя со вздохами и стонами. Она отказалась от «Алка зельцер» и поплелась в кухню, чтобы приготовить себе какую-то ужасную смесь, от которой, по ее словам, любую головную боль, даже после похмелья, как рукой снимало. Смесь была красного цвета с отвратительным запахом, и Филипп, все-таки рискнувший попробовать это изобретение Лулу, с выкатившимися из орбит глазами прохрипел:

– Только, умоляю тебя, не говори, из чего она сделана. – Его всего колотило. – Достаточно, что она уже булькает у меня в животе. Иначе все вернется...

– Это исключительное лекарство для тех, кто чувствовать себя не в своей тарелке, – убеждала его Лулу. – Потом не будет никаких проблем. Вы увидите.

Через полчаса, выпив две чашечки крепкого кофе, он вынужден был признать, что адская смесь произвела свое действие. Он поднялся наверх принять душ, побриться и переодеться, оставив на Лулу и Нелл чистку тех авгиевых конюшен, в которые превратился за один вечер дом. Лулу обвела некогда аккуратную и чистую кухню тоскливым взглядом.

– Ладно, это моя сделать. – Потом, повернувшись к Нелл, она добавила: – Я больше не прийти назад.

– Почему? – с удивлением спросила Нелл.

– Мисс Лиз, она нуждаться во мне. А вы – нет. Вы слишком организованная, порядочная. Ей было почти пятьдесят, но она совсем как ребенок. А вы – нет. Моя вам не нужна. Мне тоже никто не нужен. – Лулу пожала плечами. – Но вам совсем никто не надо. Некоторым людям никто не надо. Поэтому я нашла работу рядом с мой дом. Сюда ехать далеко очень, я делать раньше это только ради нее.

Нелл помолчала некоторое время.

– Хорошо. Если хочешь, пусть так и будет. Но ты всегда можешь вернуться.

– Чтобы делать что? Вы – готовить, вы – убирать, вы – шить. Вы привыкли к этому. Мисс Лиз всегда был нужен кто-то делать это за нее. Я вам не надо. Вы – самостоятельность. Вам достаточно себя.

– Мисс Лиз велела отдать тебе все ее платья. Она сказала, что ты можешь их продать.

– Я сделаю это.

– Забери все. Я уже выгрузила одежду из ее шкафов и большого гардероба. Если нужен чемодан, можешь взять.

– У меня есть с собой несколько больших сумка. Они подойдут. Но я бы взяла такси, которое вы предложить вчера. Тащить слишком много даже для меня.

– Заказать прямо сейчас?

– Скажите, чтобы приехать через полчаса. Я пойду и соберу сумки пока.

Лулу загрузила в три сумки костюмы, платья, плащи и нижнее белье и поднесла их к двери. Филипп, насвистывая песенку, спустился вниз и застал их в неловком молчании.

– Только не надо говорить мне, что над нами уже кружатся стервятники, – начал он в своей циничной манере.

– Лиз оставила Лулу все вещи, которые ей понравятся.

– Они же ей не подойдут!

– Чтобы продать. Лулу знает, где самые высокие цены.

– В таком случае и я буду собирать те мелочи, которые она оставила мне.

– Она вам об этом говорила?

– Конечно. Она сказала, что об этом будет сказано в ее завещании. Только не говори мне, что ты этого не знаешь.

– Я знаю, но считаю, что будет лучше подождать до тех пор, пока не будет официального вскрытия завещания.

– Но Лулу же забирает вещи.

– Они не указаны в завещании. Это неофициальный посмертный дар. Мне бы очень хотелось, чтобы вы подождали, Филипп.

– Моя дорогая девочка, я вынужден напомнить тебе, что душеприказчик я.

– Даже так?

Их взгляды встретились, и в месте их столкновения посыпались искры.

– Не надо трогать меня, детка, – вкрадчиво заговорил Филипп. – А то вылетишь из той коляски, в которой едешь.

– Ну так подайте на меня в суд, – хладнокровно парировала Нелл. – Одежда Лиз не имеет никакого отношения к завещанию. Лулу взяла их как подарок, а не как часть завещания. Тем более что они не имеют такой ценности, как то, что она оставила вам. А вам она завещала уникальные антикварные вещицы, поэтому я хочу, чтобы были соблюдены все юридические формальности. Встреча с ее юристом у нас будет сегодня во второй половине дня.

– У нас?

– Я назначена вашим содушеприказчиком.

На мгновение глаза Филиппа вспыхнули, и в них промелькнула молния. Потом он отвел взгляд и пожал плечами.

– Я должен был догадаться. Яблоко всегда бывает червивым. Пойдем, Лулу, не надо никакого такси, я тебя подброшу сам.

– В 3.30 на Теобалдс-роуд, – сказала ему в спину Нелл. Но он даже не обернулся.

– Не обращайте на него сильно внимание, – посоветовала ей Лулу, забирая пухлые сумки. – Ему всегда нравится думать, что он управлять мисс Лиз, а тут ему не тепло, а холодно. Вот.

Закрыв за собой входную дверь, Нелл наконец смогла свободно вздохнуть, и, надо честно сказать, что это был вздох облегчения. Она чувствовала, что у нее подкашиваются ноги, как будто они сделаны из ваты и в них нет костей. По натуре она была не такой уж строптивой и неприступной, хотя в характере у нее присутствовала бунтарская жилка, которую ее отец, все делавший только по-своему, старался переломить и уничтожить; нельзя, однако, сказать, что она принадлежала к людям, ищущим неприятностей себе на голову, скорее наоборот, она всегда старалась их избежать, пока это можно сделать с наименьшими потерями.

Лиз предупреждала ее, что Филипп постарается «обуздать» строптивую лошадку в ее душе.

– Именно поэтому я и назначила тебя душеприказчиком. Не надо так на меня смотреть. Я бы ни за что так не поступила, если бы не была уверена, что он обведет тебя вокруг пальца при первой же представившейся ему возможности. Филипп старый и опасный волк. Такова уж его натура. А ты, несмотря ни на что, такая же мягкая и беззащитная, как это и кажется людям с первого взгляда. Я знаю, ты постараешься проследить, чтобы все мои пожелания были выполнены так, как указано в завещании, а не так, как это покажется выгодным Филиппу. Есть еще кое-какие вещи, которые ему не следует показывать и о которых он не должен ничего знать. Вот... – Она протянула Нелл ключ. – Откроешь им маленький сейф в глубине вон той полки. Там есть письмо, разрешающее тебе вскрыть этот сейф. Я разговаривала со своим управляющим, он мой старый друг, я хочу, чтобы ты уничтожила всю мою документацию. Филипп сразу же бросился бы читать старые письма и дневники, ты должна его опередить и все уничтожить.

Нелл кивнула головой, чувствуя, что не может сглотнуть. Она не ожидала от Лиз такого доверия.

– Ты меня знаешь. – Лиз слабо улыбнулась. – Там одни сентиментальности. Это просто письма в ящике, не больше... письма, с которыми я так и не смогла расстаться, хотя написал мне их человек, причинивший много горя. Он был настоящим дерьмом, но я любила его. Пойди и принеси письма сюда, я прочитаю их в последний раз, а потом ты все до единого сожжешь. Мы вместе придем к финишной черте.

Нелл вынула содержимое сейфа и, принеся это Лиз, оставила подругу одну с ее воспоминаниями.

После она сожгла лишь жалкие клочки бумаги, в которые превратились письма и записки Лиз. Вспоминая об этом сейчас, Нелл чувствовала, что у нее прибавляются силы, чтобы противостоять Филиппу в их сложной борьбе.

Нелл тихо поднялась в комнату Лиз. Теперь она казалась такой пустой, хотя на всех предметах еще остался слабый отпечаток ее недавнего присутствия. Все медицинские приспособления уже убрали: не было ни кувшинов, ни бутылок, ни прикроватных горшков. Большой гардероб пуст, но на яркой, полированной крышке стола стояла коробка с драгоценностями, рядом с ней – трехъярусная шкатулка со всевозможными кремами фирмы «Карбоннел энд Уолкер». Согласно завещанию, все это доставалось Нелл.

– Не все они, конечно, чистой воды, но тут есть пара приличных вещей. Вот бриллиантовые сережки в виде подсвечников. Я всегда берегла их для чего-нибудь сверхъестественного и парадного, но так и не дождалась. Жемчуг настоящий. Подарок тебе на день рождения, когда стукнет двадцать один. Мне подарил их Майлс в день нашего венчания и еще сапфировую брошь в виде цветка. Все остальное – просто коллекция самого обыкновенного цветного стекла и первоклассных подделок. Филиппу я оставила часы «Ролекс Ойстер», которые купила Жозе Луису, но потом заставила его вернуть их мне. Они стоили мне целого состояния. Филипп всегда говорил, что ужасно вульгарно носить такие часы, но я же знаю, что он спит и видит их у себя на руке как символ социального положения и благополучия. Для него принадлежать к высшим кругам важнее всего. Он знает, что получение этих часов в собственность для него теперь только вопрос времени.

Нелл подошла к коробке и приподняла крышку. Солнце осветило лежащие на атласной подкладке бриллиантовые серьги, и они вспыхнули разноцветными огнями. Она приподняла одну, подержала в руке и приложила к уху. Бриллианты тихо звенели, и этот чистый звук напомнил об их стоимости.

– А ты? – громко спросила Нелл свое отражение в зеркале. – Ты понимаешь, что теперь тоже немало стоишь? Бриллианты, жемчуга, этот дом... – Она положила сережку обратно в коробку и задумчивым, ничего не видящим взглядом уставилась на свое отражение. «Я бы все это отдала, лишь бы вернуть сейчас Лиз», – подумала она и, уронив голову на грудь, безутешно разрыдалась.

До встречи с Филиппом во второй половине дня у юриста она уже взяла себя в руки и выглядела теперь спокойной и уверенной в себе. Она была научена горьким опытом и прекрасно знала, что Филипп своим злым языком может представить ее горе совсем в другом свете. Ну, прежде всего он не поверит в ее искренность. Он избегал думать о том, что она с любовью и уважением относится к женщине, которую считает своей покровительницей. Он ни за что бы не поверил, что Нелл любила ее так же, как свою мать и сестру.

Лиз сумела разглядеть под внешне непроницаемым фасадом неприступности и хладнокровия легкоуязвимую и беззащитную девушку. Филипп же видел всегда только то, что находилось на поверхности, и, как он ни старался, Нелл никогда не пускала его к себе в душу.

Лулу как-то объяснила все прямо и ясно:

– Он ревнует. Он так ревнует, что не смотреть в глаза прямо. Для мисс Лиз он всегда был Номером Первый, и он не хотеть делить это место с другим. Он говорит, что любить ее... может быть, и так. Но он считает, что любить – значит кем-то владеть. Он всегда не очень любить, когда кто-то берет и делает что-то свое, как мисс Лиз сделать с вами. Вас должен был найти только он и никто другой. Переделать вас тоже должен был он. И снять все сливки, если повезло вам, должен был он. Он же весь зеленеет от злобы, когда видеть, что мисс Лиз с вами начинает пахнуть как роза. Вы заботиться лучше только о себе, дорогая. Когда вы такая неприступная, ему это как нож в сердце.

Кажется, Лулу действительно была права. Выйдя от нотариуса, где Филипп вел себя как ни в чем не бывало, они зашли в ближайший паб. Они заказали себе джин и тоник. Филипп поднял бокал и едко произнес:

– Не так уж плохо для шестнадцати месяцев работы, а?

Нелл контролировала себя и свой язык (отец обычно, перед тем как наказать ее, говорил, что ее язык ее же и погубит), поэтому сдержанно ответила:

– Работы, которая обеспечила большую часть дохода Лиз за последний год, когда она уже была не в состоянии сама двигаться. Я выплатила все, что она потратила на меня. С арифметикой у меня все в порядке, не волнуйтесь. Мне с самых юных лет пришлось учиться вести хозяйство и сводить концы с концами. Мой отец считал, что в доме надо считать каждый пенни, поэтому, если вы хотите, мы можем все подсчитать.

– О нет. У меня нет никаких сомнений по поводу твоих арифметических способностей. У нас так много достоинств, а? Мы такие умные и невинные... Лиз, конечно, не умела обращаться с деньгами как надо, но с ней рядом всегда был человек, который делал это за нее, да?

Единственным оправданием для него была его любовь к Лиз. Если бы не это, Нелл вообще не обращала бы на него внимания. Они совсем не были друзьями. Опустив свой бокал, Филипп посмаковал джин и продолжил:

– Если нам отложить в стороны рапиры, мы вполне можем прийти к мирному соглашению, которое устроило бы нас обоих. Например, такое, по которому мы могли бы встречаться только в случае необходимости, – предложил он.

– А зачем?

– Чтобы действовать так, как просила меня Лиз: в русле партнерских взаимоотношений.

– Партнерских?

– Да, нечто вроде отеческого надзора.

– Мне не нужен отеческий надзор, Филипп. Мне вообще не нужна никакая опека.

– А Лиз считала, что нужна.

– С каких это пор вас стало интересовать чужое мнение, даже если это мнение Лиз?

Филипп какое-то мгновение молчал, а потом произнес с незнакомой Нелл интонацией:

– Меня всегда интересовало мнение Лиз. Я знал и знаю очень много людей, с которыми у меня неплохие отношения, но настоящих друзей я могу пересчитать по пальцам. Лиз была самым близким моим другом. Ты хоть когда-нибудь видела, как беспомощно выглядит человек без настоящих друзей?

Нелл промолчала, потому что она еще слишком хорошо помнила слова, сказанные Лиз перед самой смертью:

– Я знаю, что Филипп тебе не очень нравится, но не рви с ним связи. В один прекрасный день он может тебе очень пригодиться. Со мной так было. – Она помолчала. – Может получиться, что и ты ему понадобишься. Не надо, не смотри с осуждением. Филипп испытывает постоянную необходимость быть кому-то нужным, но чем старше он становится, тем меньше удовлетворяется эта его потребность. Когда меня не станет... он будет в очень подавленном настроении. Он ужасно обидится, если поймет, что ты все знаешь, поэтому, ради всего святого, не проговорись и не выдай нашу тайну. Просто пользуйся его знаниями и его опытом, когда тебе будет нужно.

– И еще за это платить?

Но Лиз не ответила на шутку.

– Его высокомерие никогда не позволит ему сказать об этом. Он считает, что если ты платишь ему, то делаешь это искренне.

Нелл вздохнула. Это было совсем не то, чего она хотела. Ей хотелось оградить себя от всех людей и всяческих зависимостей. Она хотела принадлежать только самой себе, жить собственной жизнью и никому не давать в ней отчета, чувствуя, что вся власть над ее будущим находится только в собственных руках. Она дала себе клятву, что больше никто не будет контролировать ее жизнь. Не хватало ей еще отеческого надзора в двадцать один год. Вполне достаточно того, который у нее был в детстве.

– В человеческой натуре заложено свойство отвергать, не думая, хорошие советы, даже когда они идут из глубины сердца. В твоем лице мы, несомненно, видим наглядное тому подтверждение, – сказал Филипп. – Лиз заставила меня пообещать, что я, несмотря ни на что, буду иногда тебе писать. Но у меня не возникает сомнений в том, что ты, увидев, мой почерк, не читая, выбросишь в мусорное ведро любое письмо. Вот так... ну что ж, сказать мне тебе больше нечего. – Он встал. – До свидания, моя дорогая Нелл. Желаю удачи.

Нелл чувствовала себя так, как будто ее со всего размаху бросили лицом в грязь. Но ведь она, кажется, именно независимости и хотела? Наконец-то она стала принадлежать только самой себе. Теперь никто не мог ей сказать, что что-то нельзя делать, что она на что-то не имеет права, что на ее месте так бы никто не поступил или что она слишком мало еще в этой жизни знает. Теперь у нее был собственный дом, деньги в банке и спокойное, безопасное будущее. Сколького она уже добилась, а сколького еще добьется! Она подняла бокал и выпила его до дна. Но опьянение наступило не от спиртного, а от эйфории. «Я свободна, – в полубреду повторяла про себя она. – Я могу делать все, что мне хочется. Я свободна... Я свободна... Я свободна...»

3

Когда Нелл порекомендовали очередного клиента, она хотела позвонить Филиппу, но раздумала, она не видела его уже около девяти недель. Ее жизнь напоминала работу хорошо отлаженного двигателя. Она занялась своим маленьким домиком, руководствуясь теперь уже собственным вкусом, поменяла мебель, перевесила картины и зеркала и поставила над камином огромный портрет Лиз в серебряной резной раме. Лиз напоминала здесь невесту Дороти Уайлдинг. По бокам в роскошных фарфоровых вазах стояли безумно-яркие розовые астры – любимые цветы Лиз. И еще одно изменение произошло у нее в доме – она больше не жила в нем одна. Первой появилась британская голубая, чье длинное и причудливое имя Нелл вскоре заменила на более короткое и близкое – Блоссом[7], потому что, когда ее принесли ей четырехмесячным котенком, то из комочка пуха и шерсти на нее смотрели блестящие, как золотые астры, глаза. Из-за их миндалевидного разреза и слегка косящего взгляда ветеринар, делавший ей прививки, назвал ее «маленькой китайской милашкой», а потом и Нелл, в свою очередь, переименовала ее в Мою маленькую китайскую императрицу. Затем длинное имя сократилось и осталась только Императрица, которой, по сути, киска и была.

Всю свою жизнь Нелл хотела иметь кошку. Она их просто обожала, но отец, никогда не менявший своего мнения, не позволял переступать порог их дома ни одному животному. Он считал, что собаки воняют, а кошки царапают мебель. Нелл умоляла его, но все ее просьбы были бесполезны. Однажды Нелл осмелилась принести в дом бездомного котенка, которого отец немедленно приказал отнести и сдать в Королевское общество защиты животных.

– Но они же выкинут его на улицу, – жалобно хныкала Нелл. – Ну пожалуйста, пожалуйста, разреши оставить его дома. Я буду следить за ним, он совсем не будет тебе мешать. Я обещаю. Это же всего лишь маленький котенок.

– Уже этого достаточно, чтобы его тут не было. Бесконтрольное воспитание животных, впрочем, как и людей, достойно порицания. Эта доброта приводит к тому, что животные никогда не сталкиваются с теми жестокими реалиями жизни, которых ты еще пока не в состоянии постичь своим умом.

А Нелл никак не могла постичь своим умом своего отца. Она проплакала всю ночь напролет и дала себе клятву, что в один прекрасный день у нее будет собственный кот, который ни от кого не будет зависеть. Блоссом стоила шестьдесят гиней, и за нее действительно можно было отдать такие деньги, поэтому, когда через пару недель после покупки Нелл позвонили и спросили, не проявит ли она интерес к ее брату, не находящему покоя с тех пор, как его разлучили с сестрой, она согласилась. Кота она назвала Бандл; по данным ему рекомендациям, это был настоящий проказник и забияка. Первые несколько дней после его появления в доме Блоссом пряталась под кровать, а когда она оттуда все-таки появлялась, то Бандл, более крупный и сильный, начинал гонять ее по всему дому. Однако у Блоссом был настоящий бойцовский характерен несколько выдранных клочков шерсти вскоре научили Бандла уважать общество других. После этого они стали жить дружно и днем обычно вместе спали или играли в большой утепленной корзине, а вечером и ночью нализывали друг друга, лежа в ногах кровати Нелл. Если Нелл отсутствовала более суток, то она нанимала женщину, приходившую кормить кошек дважды в день. Они могли свободно входить и выходить из дома через специальные отверстия в дверях. Возвращаясь с очередного свидания, она с радостью слышала вместе со звуком открывающейся двери их пронзительное мяуканье. Стремительно срываясь с ее постели, где они проводили почти все время в ее отсутствие, кошки неслись к ней по ступенькам лестницы и с искренней радостью, мягкие и пушистые, встречали у порога. Не раз, сидя в большом кресле у камина и гладя лежащих у нее на коленях животных, Нелл задумчивым взглядом окидывала комнату и грустно вздыхала. Да, ей нечего было больше желать. Стабильная работа, деньги сыплются как из рога изобилия, и дом ничем не хуже тех, о которых она мечтала всю жизнь. Ей очень, очень повезло. Нередко, сидя у телевизора, она открывала бутылку вина и поднимала первый бокал в память о Лиз, как бы мысленно обращаясь к ней.

Когда ей порекомендовали этого нового клиента, она ничего о нем не знала, никто из ее знакомых никогда не упоминал это имя, однако здесь не было ничего необычного, поскольку сферы деятельности ее клиентов были очень разными. Рекомендовал его мужчина, который достался Нелл после Лиз. Это был один из ее наиболее старых знакомых, обладающий огромными средствами и обожающий, чтобы его унижали и били, желательно железной щеткой для волос, по ягодицам. Вроде бы все ясно. Ничто не предвещало беду. Нелл расспросила об особенностях сексуальных склонностей будущего клиента, и ее заверили, что с ним проблем не будет, главное – внимание. Он был молодым и представительным человеком, женатым на чудаковатой женщине, воспитанной в духе викторианской морали, запрещавшей женщинам во время полового акта проявлять излишние чувства и разрешавшей лишь слегка раздвигать ноги. Имея подобную жену, он, естественно, не находил выхода своим сексуальным фантазиям и оставался неудовлетворенным. Нелл должна была одеться как няня и вести себя строго, как няни с непослушными детьми. «Господи, что случилось с британским высшим обществом?» – удивленно подумала она. Будет подан обед, во время которого она должна постоянно следить за клиентом, напоминать, что сидеть надо прямо, не сутулясь, что локти класть на стол неприлично, а если он не доест то, что ему положили в тарелку, лишать его сладкого. Нет смысла говорить о том, что он, конечно же, не доест обед и будет корчиться и кривляться как ребенок, за что справедливо будет ею наказан. «Прекрасно, – подумала Нелл, – еще одна тысяча фунтов, и безо всякого напряжения. Сценарий уже знакомый, с небольшими вариациями». Поэтому она с легкостью согласилась. Надев бледно-голубую униформу, белый передник и черные чулки (были особо оговорены черные чулки, капроновые, в сеточку максимальной степени тонкости) и стилеты на каблуках туфель, Нелл подумала, что на няню она совсем не похожа. Юбка была по меньшей мере дюймов на восемь выше колен, поэтому, когда она даже слегка наклонялась, виднелась нежная голая кожа ноги и застежки пояса для чулок. «Мужчины такие странные, – подумала она, – они возбуждаются от пяти сантиметров ничем не прикрытого тела больше, чем от миллиона обнаженных женщин, и к тому же совсем не придают значения настроению и словам. Да, опять будет скучно и нудно». Она уложила волосы в узел и закрепила его заколкой. Сверху надела белый накрахмаленный чепчик. Чтобы усилить впечатление, Нелл надела еще и специально купленные очки. Они были круглые, похожие на глаза совы, возможно, даже немного грубоватые, с простыми стеклами вместо линз.

Отвернувшись от зеркала, она взглянула на своих котов и шепнула им:

– Не волнуйтесь, на этот раз недолго. Если проголодаетесь, ешьте куриную печенку. Думаю, она вам понравится.

Запечатлев по поцелую на каждой пушистой головке, она в сопровождении довольного мурлыканья спустилась по ступенькам к ожидавшему такси.


Сначала все шло по заранее намеченному сценарию. После того, как «плохой мальчик», наказанный строгой «няней», опустив голову, послушно поплелся в спальню, Нелл сняла чепчик, вынула заколки из волос и распустила волосы. Ну, теперь еще немножко, и все. Она научилась играть первую часть представления с такими клиентами на интуиции, стараясь действовать согласно настроению и поведению клиента, порой полностью беря инициативу на себя. Если ему это нравилось, он подчинялся. Если нет, она быстро перестраивалась и отдавала инициативу ему. Чем дальше, тем лучше. В данном случае это было проявлением детской нереализованной фантазии, и больше ничего. Нелл даже не сомневалась, что, зайдя в комнату, увидит его одежду аккуратно сложенной на краю кровати, а сам он будет стоять на корточках или просто согнувшись и спустив штаны пижамы до самых щиколоток и отчаянно работая рукой между ног.

Она немного подождала, специально заставляя его помучиться, надеясь, что так быстрее наступит оргазм. Когда ей показалось, что он ждет уже достаточно долго, она вошла в комнату и обнаружила, что все обстоит так, как она и предполагала. Мужчина даже не оглянулся, но щетка уже лежала рядом с кроватью, чтобы вовремя оказаться под рукой. Нелл с удивлением взяла ее. Это была тяжелая, массивная, сделанная из серебра щетка с жесткими и острыми, как иголки, шипами. Она решила, что бить надо будет не в полную силу, а то она мгновенно проколет кожу.

– Наклонись! – приказала она строгим голосом. Он с готовностью подчинился, но Нелл снова сделала паузу: – Если ты готов попросить прощения, то я приму твои извинения.

– Не буду извиняться. Это был открытый вызов.

– Ну что ж. – Она ударила первый раз не очень сильно, думая, что через три, максимум пять таких ударов наступит облегчение, и все закончится. Но, несмотря на то, что его рука продолжала настойчиво трудиться на ниве мастурбации, а рука Нелл нанесла уже седьмой удар, он никак не мог «облегчиться». Она увеличила силу ударов, но даже после двенадцатого, нанесенного в полную силу, оргазм так и не наступил. «О боже, – подумала она, – он, видно, привык к таким вещам, скотина». До нее доносилось вроде бы довольное хрипение, свидетельствовавшее об удовольствии и подступающем оргазме, но вместо этого он выгнулся и стал мастурбировать еще яростней. Нелл почувствовала, что здесь что-то не так, и наклонилась чуть-чуть в сторону, чтобы увидеть выражение его лица. Оно раскраснелось и блестело от пота, рот был широко открыт, но он никак не мог кончить. «Он, наверное, занимается этим уже не первый год», – мелькнула у нее мысль. Рука уже устала, и после двадцатого удара она перестала их считать. Его ягодицы превратились в два красных пятна с крошечными капельками крови в местах уколов. Наверное, он почувствовал, что она уже выбивается из сил, потому что удвоил свои усилия и, повернувшись к ней, сказал:

– Сильнее, черт тебя побери... за что я тебе плачу деньги?!

После этих слов Нелл поняла, почему у него были трудности с оргазмом. В промежутке, когда он ее покинул и когда она вошла в комнату, он чего-то наглотался. Это было видно по его трясущимся щекам и выпученным глазам с сузившимися зрачками. Нелл бросила щетку и отступила назад.

– Не надо тратить время попусту. Если ты накачался наркотиками...

– Ты кого обвиняешь в приеме наркотиков? Да ты знаешь, кто я такой?! Я из тебя все мозги вытащу и намотаю на забор, если ты не будешь делать, как тебе велели и за что тебе заплатили!

Нелл отрицательно покачала головой. Так он может загонять себя до смерти, и получится, что она убила его, хотя на самом деле он просто накачался наркотиками до такой степени, что они подавили у него все сексуальные чувства. Наверное, это кокаин. Вот они, привычки и удовольствия богатеньких лентяев. Для того чтобы он дошел до оргазма, ей пришлось бы сделать из его зада хорошую отбивную.

– Ах ты, невинная сука! – Она не успела опомниться, как он выхватил у нее из рук щетку и принялся бить ею Нелл по голове. Он бил с силой и яростью человека, который не привык, чтобы ему перечили. Она подняла руки, чтобы хоть как-то защититься, но он уже успел ударить ее по лбу, по щеке и темени. Удары наносил физически сильный мужчина, и ей было действительно очень больно. Так как лицо и голова теперь оказались закрыты, он начал бить ее по другим незащищенным частям тела, но Нелл извивалась и уворачивалась как могла. Тогда он резко схватил ее за ногу и повалил на пол рядом с кроватью. Это никак не повлияло на скорость и силу ударов. Просто теперь для них открылось подходящее место: обнаженная плоть между чулками и юбкой. Нелл буквально взвыла от боли и, не соображая, что делает, схватилась за то, что попалось ей под руку – за его упругий, твердый пенис. Ощутив в руках трепещущий член, она сделала движение, которому ее научили девочки перед ее первым выходом на улицу. Она сжала его изо всех сил и повернула до предела сначала в одну, потом в другую сторону, а затем резко рванула вниз.

– Это смертельный трюк, – говорила ей Паола.

Она не обманула. Он заорал, и внезапно наступивший оргазм подкосил его ноги, как будто вся сила в одно мгновение покинула его тело и вместе с обильно хлещущей во все стороны спермой вырвалась наружу. Упав на пол, он сжался в комочек, как маленький ребенок, и жалобно застонал. Нелл отпрыгнула назад. На ногах у нее остались длинные красные полосы, щеки и лоб саднило, что уж говорить о самой голове. Она чувствовала головокружение и тошноту. «Слава богу, что все закончилось только тем, что он кончил, – подумала она. – Мне наплевать, кто он такой. Он не имеет права причинять мне боль и унижать». Она заковыляла к двери, потому что одна нога, как раз та, за которую он дернул, видимо, подвернулась и очень болела. Но не успела Нелл взяться за ручку, как дверь открылась и на пороге появились двое мужчин. Первого она сразу же узнала, потому что это был именно тот человек, который порекомендовал ей этого наркомана. Второго она никогда раньше не видела.

– Что случилось? – хладнокровно спросил он.

– Вы не говорили мне, что клиент глотает всякое дерьмо, вот что случилось! Он либо ввел, либо вдохнул наркотик, пока я готовилась. А когда я это заметила, он стал меня бить! – Нелл показала исполосованные ноги и руки. – Поэтому мне пришлось остановить его единственным способом, который я знала.

Он смерил ее взглядом с головы до ног.

– Вы пока останетесь в этом доме. Я вынужден попросить вас перейти в ту комнату.

Он просил ее таким тоном, что не возникало никакого сомнения: это приказ. Когда за ним закрылась дверь, Нелл осторожно опустилась на кресло, стараясь пристроиться так, чтобы не задеть саднящие царапины. Ну и что теперь? Тауэр? За то, что она имела дело с одним из них, причем так, как они привыкли это делать? Страх усиливался, и она почувствовала где-то внизу живота неприятную холодную слабость. Может, эти люди хотят наложить лапу на его владения и собственность? По правде говоря, он был седьмая вода на киселе, но все-таки родственником королевской семьи. Она приложила руку к пылающему лбу. Ей сказали, что здесь не более чем детские фантазии. Ничего предосудительного, ничего. И это они называют непредосудительным. Можно было сдохнуть, когда она колотила его по голой заднице уже онемевшей рукой. Вот тебе и строгая няня, вот и наказание для мальчика...

Она медленно откинулась в кресле и закрыла глаза. И все же она добилась результата! Он кончил! Не исключено, что она что-то там и повредила. Бывает. Теперь уже все равно все погибло. И дело и будущее. Но как же она могла догадаться, что он накачался наркотиками? Конечно, ей надо было сначала его проверить. Разве Лиз не говорила, что проверка нужна всегда?! Но рекомендация-то была от надежного клиента. Так где же она ошиблась? Ей надо было обо всем догадаться, когда они заставили ее подписать ту проклятую бумажку с обещанием прийти. Это всегда означает, что клиент – персона очень важная. Надо было слушать свою интуицию, подсказывавшую, что она поступает не так, как нужно. Следовало отказаться, и все. Или пойти к Филиппу и попросить совета. Но ведь она не сделала ни того, ни другого. Мысль о тысяче фунтов за тридцать минут работы заслонила все остальное. У этого ублюдка были те, кто думал и действовал за него, используя его, как куклу. Дом, оказывается, был не так уж пуст, как это казалось. Но хуже всего, если они засняли все на видеопленку. Она в тревоге встала, но беглый осмотр комнаты ничего не дал. Может быть, за зеркалом была еще одна дверь? Она стала кусать ногти и внимательно осматривать комнату. Вот что-то над кроватью подозрительное... Она даже замерла от неожиданности своего открытия. Черт! Двадцать один год жизни – и все надежды пошли прахом, ее кинули в воду, где плавали только одни акулы, и все – людоеды. Куда же это ее угораздило влипнуть? Мысли путались. Она еще никогда не была в столь сложной ситуации.

«Итак, ты хотела жить одна-одинешенька, без помощи и контроля других, не так ли? – издевалась она над собой. – Сама Мисс Независимость.

Ладно, – устало сдалась Нелл, – я допустила ошибку. Согласна. Прошу прощения. Я усвоила и этот урок. Больше это не повторится.

Все оказалось вполне закономерным. Чего хотела, то и получила.

Но ведь единственное, чего мне хотелось, так это быть свободной и независимой. Это было так прекрасно.

Конечно, приятно и прекрасно! Вот почему опасность всегда подкарауливает в самый неподходящий момент. Двадцать месяцев беспроблемной жизни должны были закончиться чем-нибудь подобным».

Слишком поздно она поняла, насколько наивной была, не доверяя телохранителям и считая их ненужными.

Дура!!! Как Лиз хорошо ее знала! Теперь-то было понятно, почему она просила Филиппа присматривать за ней! Лиз видела ее слепое желание «быть свободной любой ценой» и знала, что за это придется заплатить гораздо большую цену, чем она ожидала.

Нелл вздрогнула. Огонь в камине едва горел, но холод во всем теле шел не снаружи, а изнутри. Впервые за все время с момента ухода из дома Мики Шафнесси, столкнувшись с холодным одиночеством, она действительно испугалась. На этот раз очень сильно. Из-за своей глупости она оказалась втянутой во что-то более опасное и серьезное, чем уличная проституция и работа с сутенером.

Нелл уткнулась лицом в ладони. «Только бы вырваться отсюда, тогда я обязательно расскажу все Филиппу и буду всегда, всегда с ним консультироваться! Господи, я и шагу не сделаю без его слова! Пожалуйста, помоги мне выбраться отсюда!»

Неожиданно открылась дверь, и, убрав руки от лица и выпрямившись, она взглянула туда. Ее посредник вынырнул из темноты, но, не обратив на нее никакого внимания, снова оставил ее в одиночестве. Когда он вернулся, с ним был еще один человек. Судя по сумке, принесенной им с собой и очень напоминавшей саквояж, это был врач.

Нелл снова оставили одну. Дрожа от холода, она придвинулась поближе к огню. Когда-то давно она уже чувствовала нечто подобное. Она была одна против всего мира, но у нее хватило сил и терпения все вытерпеть и победить. У нее все-таки еще есть права. И у нее есть Филипп. Если он захочет снизойти до нее и пересмотреть свое отношение, то она последует любому его совету.

Дверь в спальню отворилась, и в комнату вошли двое. Врач молча осмотрел ушибы и царапины на теле Нелл.

– Чересчур грубо, – заключил он, обращаясь не к Нелл, а ко второму ее клиенту. – Однако серьезных повреждений нет.

По лицам мужчин и интонации говорящего ничего нельзя было определить. Они оба казались бесчувственными.

– Вот... – Доктор достал из саквояжа тюбик с какой-то мазью. – Смажете там, где болит. Это ускорит заживление царапин и синяков. – Нелл зажмурилась, когда он приложил что-то к ее щеке. – Больно? – спросил он.

– Немножко. – Она не хотела говорить им, что другой человек, ударив когда-то ее в это же место, сломал ей челюсть.

– Это продлится дня два-три, потом и следа не останется. – Доктор убежденно кивнул головой, закрыл свой саквояж, и мужчины отошли к двери. После непродолжительной беседы вполголоса врач ушел, а ее клиент остался.

– Теперь-то я могу уйти? – вежливо, но настойчиво спросила Нелл.

– Только после того, как вы подпишете вот это.

– Я не выписываю рецептов. Этим занимается врач.

– Ценю ваше чувство юмора, но это не рецепт. Это обязательство, что вы никому, я повторяю, никому никогда не расскажете о том, что здесь сегодня произошло. – Все это было сказано ровным голосом и без всякой интонации.

– Я никогда не говорю о своих клиентах.

– Я рад это услышать, тем не менее вы все-таки подпишите это.

Нелл прочитала документ и, увидев, что он отпечатан на машинке, поняла, что это был уже не первый случай, когда такие же, как и она, подписывали подобного рода бумаги. Они не друзья, а скорее тюремщики для него... После этого она размашисто поставила свою подпись: Клео Мондайн.

Он посмотрел на нее и, повернувшись, произнес:

– Ваше настоящее имя.

От его голоса и взгляда у нее побежали по спине мурашки. Она снова взяла ручку и написала: Нелл Джордан. Они все-таки еще не знали, как ее зовут. Хоть маленькая, но победа. Взяв из ее рук листок, он сложил его и с невозмутимым видом опустил во внутренний карман пиджака. После этого в его руке оказался белый конверт, который предназначался явно ей. Конверт был очень толстым.

– Ввиду тех изменений, которые, как я вынужден признать, оказались совершенно непредсказуемыми, плата за это свидание для вас была удвоена... из-за потрясения и ранений. Контактов с этим клиентом у вас больше не будет.

Нелл почувствовала, как у нее от слабости чуть не подкосились ноги, но она скрыла это и еще умудрилась заметить:

– Мне очень приятно это слышать. Он встал.

– Не сомневаюсь, что дорогу домой вы сможете найти сами.

Нелл надела плащ и вышла. Только в такси ее охватила страшная дрожь. Открыв дверь своего дома, она, как всегда, увидела радостные мордашки встречающих ее кошек и, подхватив их на руки, спрятала лицо в густой шерсти, с радостью слушая тихое довольное мурлыканье.

– Вы меня никогда не осудите, да? – прошептала она им самым нежным голосом. – Вы всегда будете меня любить, независимо от обстоятельств. Этот человек смотрел на меня так, как будто я только что вылезла из канализации, а сам он просто-напросто тошнотворный половой извращенец. Зато о себе он самого высокого мнения. Что же сделало его таким? Я-то, по крайней мере, не строю никаких иллюзий по поводу того, чем я занимаюсь, а он как объяснит свои занятия?

Наполнив горячую ванну, она плеснула в нее пену, и вода сразу же покрылась нежными пузырьками с приятным запахом. Нелл терла себя так, будто старалась содрать кожу. Она никак не могла отделаться от ощущения, оставшегося от этого вечера: она казалась себе грязной, оборванной, недостойной даже человеческого презрения. Ей никак не удавалось забыть о том отвращении, которое она видела в глазах этого – она думала о нем только как о надсмотрщике – человека. В душе ее остался осадок, который невозможно было отмыть никакими шампунями и щетками.

К тому моменту, когда она забралась в постель и два пушистых шарика своим теплом согрели ей ноги, ее гнев остыл, и она смогла взглянуть на ситуацию по-другому. У нее оставался только один путь – позвонить Филиппу и, проглотив обиду и унижение, поведать ему все, что произошло, попросив при этом прощения и предложив восстановить прежние дружеские отношения. Он не упустит случая поиздеваться над ее унижением и слабостью, но с этим она сможет справиться, потому что то, что он может дать ей взамен, для нее просто бесценно. Она еще недостаточно знает людей или знает только «хороших» людей из этого общества. Он же знает всех. Он мог бы помочь ей своим опытом, знаниями. Он своего рода дьявол, без союза с которым нельзя обойтись.

Он будет удивлен ее обращением, но наверняка не покажет этого, не проявит никакого энтузиазма по поводу встречи, протянув, как всегда, небрежно: «Чему я обязан таким удовольствием?»

Нелл несколько раз повторила про себя все, что она хотела ему сказать, чтобы история выглядела как можно правдивей и достоверней, но напрасно. Набрала номер, и, услышав его голос, она выложила все напрямую:

– Я попала в неприятную ситуацию, по собственной вине. Мне бы хотелось обсудить ее с тобой, но не по телефону. Ты бы не мог приехать?

Он, как всегда, понял все мгновенно и поэтому был немногословен:

– Через двадцать минут.

Когда он приехал, Нелл вежливо и искренне извинилась перед ним, не скрывая, что поступила очень глупо, отказавшись от его поддержки.

– Мне не надо было рвать с тобой, – заключила она. – Я прошу прощения. Лиз была права. Я действительно еще нуждаюсь в покровительстве. Ты простишь меня и будешь мне помогать в будущем?

– Конечно, но только тогда, когда ты станешь немного попроще и перестанешь относиться ко мне как к папочке.

Нелл рассмеялась и почувствовала в душе такое облегчение, что сделала то, что никогда бы не позволила себе сделать раньше. Она обняла Филиппа.

– Я вижу, что ты попала действительно в сложную ситуацию, – заключил он. – Ну, давай, расскажи мне все по порядку.

Когда она закончила свой рассказ, он вздохнул.

– Ну что ж, твоя первая ошибка – то, что один мой американский любовник называет «распущенность». Или расслабленность, называй как хочешь. Этот человечишко явно не более чем самый обыкновенный, но немного извращенный онанист. Думаю, что он отбывает срок в одном из тюремных заведений на северо-западе Шотландии. Их еще эвфемично называют клиниками, но на самом деле это просто-напросто дорогая тюрьма для членов наших так называемых «лучших фамилий», представляющих для самих этих фамилий большие трудности.

– Меня беспокоит только одно: есть ли у него власть и сила, благодаря которым он мог бы меня... убрать?

– Ну, не сегодня и не сейчас, это уж наверняка, потому что он дальний отпрыск рода и в будущем ему ничего не светит. Так, а теперь расскажи мне, как они вышли на тебя?

Нелл объяснила. Филипп покачал головой.

– Да, тут чувствуется очень опытная и высококлассная команда помощников, работающих на его семью. Можно назвать их... надсмотрщиками. – При этом слове Нелл удивленно подняла брови, потому что она окрестила их точно также.

– Он смотрел и разговаривал со мной, будто я грязная подстилка у двери его дома.

Филипп горько улыбнулся.

– Неудивительно, ведь его занятие – убирать навоз. Он работает на людей, которые его купили и платят ему деньги – так же, как и тебе. Но мне бы еще хотелось выяснить, откуда он узнал о тебе.

– Не знаю. Мне сказали, что он любит сцены из детства, связанные с нянечкой и наказанием щеткой, но не сказали, что оно будет достаточно жестоким. Дословно было сказано так: детские шалости.

– А кто они? Кого ты видела?

– Там был еще один человек. Более молодой, хорошо одетый, представительный. Он сообщил мне, что это случайное дело, простое, и женщина нужна только на один раз. Но необходима профессионалка. А после того, как все произойдет, мне надо забыть об этом и никогда не открывать рот. Об этом они беспокоились больше всего.

– Еще бы. – Филипп облизал губы; он всегда так делал, когда над чем-нибудь серьезно задумывался. – Предоставь это дело мне. Пока никуда не обращайся и не пытайся ничего узнать. Здесь есть не совсем понятные моменты, поэтому мне надо будет провести дополнительное расследование, назовем это так, и потом посмотреть, что получится.

Увидев на лице Нелл напряженное выражение, он улыбнулся и добавил:

– Доверься мне. Нелл вздохнула:

– Если честно сказать, то я это уже сделала.

– На этот раз ты хорошо усвоила преподнесенный тебе урок? – Теперь в его голосе не было ни капли сочувствия. Нелл кивнула головой:

– Это больше не повторится.

Через неделю Филипп позвонил ей сам:

– Жди дома, сейчас приеду. Войдя, он сразу же бросил:

– Тебя подставили.

Нелл удивленно уставилась на него.

– Помнишь похороны Лиз, когда я обнаружил тебя вместе с той женщиной в комнате? Я еще сказал тебе потом, что она была специалисткой в одном из садомазохистских обществ.

– Что-то припоминаю. Да, я ее помню. Ты сказал мне, что она вышла из игры, очень удачно выйдя замуж.

– Однако прежнее свое занятие не бросила. Как мне удалось узнать, а узнал я, честно говоря, половину, она поставляет клиентов живодерам из одного общества садомазохистов. Два раза в год она приезжает сюда из Австралии, якобы чтобы проверить свои вклады в банке. На самом же деле совсем с другой целью. Человек, нанявший тебя, использовался их обществом несколько лет назад. А вот тот, который был клиентом Лиз, а потом «по наследству» достался тебе, принимал в этом самое непосредственное участие. Так что тебя просто-напросто подставили.

– Но я никогда не была знакома ни с кем из подобных обществ, а этот клиент...

– Это неважно. Он тоже в какой-то степени был использован в качестве приманки. Ты клюнула на его репутацию, он на деньги и обещания, так что все просто. А этот, новый, явно не из тех, кого может удовлетворить простая проститутка.

– Еще бы! Если он нагрузился наркотиками...

– Я хорошо знаю, чем чревато употребление наркотиков для половых функций мужчины. У него, видимо, уже серьезные нарушения.

– Тогда почему же они его не остановили?!

– Зададим вопрос: кому это нужно?

Нелл удивилась:

– Так это специально?..

– Конечно! Он уже ни для кого не представляет интереса и никому не нужен. Но убрать его открыто невозможно. Поэтому, если он как-нибудь примет дозу наркотиков и, прости за грубость, откинет копыта, все испытают только облегчение. Он давным-давно находится в изоляции, наверное, большую часть своей жизни. Но в силу социального положения семьи надо демонстрировать, что о нем заботятся и что он еще что-то значит. Поэтому он еще и жив, но жизнь эта протекает вдали от Лондона, и сама понимаешь, в каких условиях. В качестве лекарства они иногда позволяют ему реализовать его фантазии с такими, как ты.

– Но... – Нелл замялась в нерешительности, – почему со мной?

– А почему бы и не с тобой? Ты же протеже Лиз.

– Но Лиз уже умерла!

– А ты – нет!

– Но, Филипп...

– Просто если ты ни на кого не держишь зла, это совсем не значит, что и все другие такие. Женщина, с которой я тебя видел, ненавидела Лиз. Да, да, ненавидела. Лютой ненавистью. Причем очень завидовала и бесилась, узнавая о ее успехах. По вашему разговору она почувствовала, что ты о ней не знаешь. Она никак не могла навредить бедняжке Лиз, а ты явилась для нее прекрасной жертвой, такой юной и неопытной. Это была одновременно и месть, и животное наслаждение проигрышем своей уже мертвой соперницы, скажем так. Так что можешь себе представить, какое она получила удовлетворение, даже находясь на другом краю света. Сейчас она наверняка там, в Австралии. И, возможно, очень долго оттуда не приедет. Теперь, я надеюсь, ты понимаешь, что я имел в виду, когда очень давно предупреждал тебя о необходимости и важности предварительной проверки?

Нелл кивнула головой. Потом очень ровным и спокойным голосом сказала:

– Согласись, что никогда не знаешь, откуда ждать неприятностей. Меня это даже никогда и не волновало.

– Это название одной из самых любимых песен Лиз, если ты помнишь.

Нелл слабо улыбнулась.

– Да. – Она откинулась назад и сделала глубокий глоток из бокала. Спиртное действовало успокаивающе. – Как хорошо она меня знала.

Филипп покачал головой:

– Совсем беззащитный ребенок.

– А что там насчет наркотиков? – спросила Нелл.

– Тебе это ничем не грозит, ты же ничего не знала. Это совершенно особое дело.

От этих слов у нее как будто гора с плеч свалилась.

– Спасибо, – тихо произнесла она, вложив в слова всю нежность и ласку, на которые была способна. – В будущем все новые клиенты обязательно сначала будут поступать на проверку к тебе, а уже потом в постель ко мне. Ну а теперь, может, останешься на ленч? Я приготовила такие толстые-претолстые котлеты из баранины...


Это была первая ошибка, результат ее самонадеянности. Пришлось признать, что она в этом случае доверилась сердцу, а не голове, позабыв о самом главном правиле: НИКОМУ НЕ ДОВЕРЯЙ. Что ж, пусть это послужит ей уроком, вторую такую ошибку она уже не допустит.

Книга третья

1990 год

1

Зазвонил будильник, Нелл протянула руку и нажала на кнопку. Через несколько секунд раздался голос, информирующий о прогнозе погоды на предстоящий день. Она зевнула, потянулась и, почувствовав, что на ногах больше нет приятной теплой тяжести, поняла, что кошки, с присущей им вежливостью и осторожностью, тихо спустились вниз и вышли в сад по своим надобностям. Теперь, услышав звон будильника, они с радостным мяуканьем мчались вверх по ступенькам, чтобы промяукать «с добрым утром» и выразить свой неописуемый восторг по поводу предстоящего завтрака.

– Доброе утро, мои родные. – Она гладила каждого за ушами и под шейкой. – Ну-ка пойдем посмотрим, что у нас там сегодня вкусного. – Она накинула халат и сунула ноги в мягкие пушистые тапочки. К тому времени, как она вошла в кухню, обе кошки уже терпеливо ждали у своих мисок, но Нелл сначала поставила на плиту чайник, а потом уже, выбросив в мусорное ведро остатки вчерашней пищи, положила нарезанные мелкими кусочками вареные почки. Раздвинув шторы и подняв жалюзи, она увидела, что на улице идет сильный дождь.

– Вот черт! Теперь никуда и не пойдешь. – Она налила кипяток в заварной чайник и, накрыв его стеганым чехлом, поднялась наверх, чтобы принять душ и переодеться. В 8.15 она спустилась вниз в старомодной длинной твидовой юбке, свитере торфяного цвета из шерсти ламы и грубых серо-бурых чулках. В этой одежде она выглядела лет на десять старше, чем одетая в современные наряды. Волосы она подобрала и заколола на затылке в плотный узел, накинув себе еще лет пять. Сделав себе пару тостов, она намазала их маслом и положила сверху мармелад «Фрэнк Купер Оксфорд». День она начала так, как приличествует женщине, ведущей размеренный образ жизни, – с чтения «Дейли телеграф» и легкого завтрака.

Десять лет назад, пять месяцев спустя после смерти Лиз, она продала ее дом и переехала в другой, немного поменьше, расположенный на тупиковой Уигмор-стрит. Она купила его потому, что агент по недвижимости превозносил спокойствие и тишину этого района. В домах по соседству редко появлялись хозяева – всемирно известная манекенщица и актер, большую часть времени проводивший на съемках за границей. На противоположной стороне вымощенного булыжником тупика находились торцы зданий, выходивших на другую улицу. Новый дом был очень похож на дом Лиз, только здесь была всего одна ванная; зато внизу размещался огромный сухой подвал, и Филипп, у которого не было в его квартире соответствующего помещения для хранения бесчисленных драгоценных вин, держал их теперь здесь, заставив две стены от пола до потолка.

За те годы, которые Нелл прожила в этом доме, манекенщица так и не появилась, а вместо актера в его доме стал жить временный наниматель, какой-то фотограф, которого тоже почти не было видно. Здесь некому было подсматривать в окна и следить за тем, как она уходит по вечерам на свидания. Она вела жизнь одинокой незамужней женщины (это еще мягко говоря, потому что обычно о таких говорят «старая дева»), работая помощником врача. Она ходила к нему три раза в неделю – во вторник, среду и четверг с 9.30 до 17.00. В основном она занималась тем, что выписывала рецепты. Жалованье, естественно, соответствовало характеру работы.

Если Нелл не оставалась у клиента на всю ночь или возвращалась не очень поздно, она вставала в девять утра и после уборки в доме и кое-каких других мелких дел имела еще немало времени, не заполненного посещением магазинов, кинотеатров, музеев и т.п. Работать три раза в неделю у врача было идеальным решением проблемы, тем более что такая работа была ей знакома. Отец, как только она немного подросла, заставил ее разбирать и приводить в порядок свои медицинские записи и наблюдения. Лишь взглянув на врача, пластического хирурга, с которым ей предстояло работать, Нелл поняла, что проблем здесь не будет. У него была частная практика, а клиентура состояла в основном из людей, с пятницы до понедельника живущих за городом, поэтому помощница была нужна ему не более трех раз в неделю. Остальное время он выполнял свои обязанности в пригородных имениях пациентов. Нелл превратилась в Элеонор Джордан, которая прекрасно подходила для этой работы. Чтобы выглядеть старше, она одевалась так, как, по ее мнению, должна была одеваться незамужняя женщина лет пятидесяти, делала скромную прическу и носила старомодные очки с простыми стеклами.

Доктор-консультант, интеллигентный, прилизанный и маленький, окинув ее взглядом с головы до ног, сразу согласился. Именно то, что он искал. Аккуратная, скромная, наверное, очень исполнительная и – что самое главное – не молодая и не охотница за мужскими сердцами. Она никогда не раздражала его пациенток, как это делала бывшая помощница, смазливая блондинка двадцати шести лет, внушавшая им мысль о наличии у нее с доктором сексуальной связи. Для него она была просто Элеонор, она его называла всегда только «мистер». Оба были полностью удовлетворены своим выбором. Пациенты были ею довольны, она никогда не опаздывала на работу, не пропускала часы приема и была такой аккуратной, что он вынужден был признать, что такой исполнительной женщины он еще никогда не встречал. Его записи и карточки были в идеальном порядке, журналы и ведомости разложены точно по своим местам и всегда заполнены так, как надо. Она даже точно в срок отсылала все налоговые ведомости, и его доверие к ней было настолько велико, что он позволял ей вести его деловые счета. Бухгалтер делал всё остальное.

Но лучшим ее качеством были такая замкнутость и углубленность в себя, что, исчезнув из поля зрения, она невольно исчезала и из памяти. Женщина была как бы безликой. Он не имел представления, где она живет, правда, знал, что она держит двух кошек. Еще она сообщила, что имеет какой-то дополнительный источник дохода, но каким он был по характеру, доктор даже не предполагал. Да это его и не волновало. Элеонор Джордан существовала для него только в его кабинете, и он не хвастался своим «сокровищем», когда его коллеги с горечью сетовали на низкий уровень подготовки и нерадивость нанятых ими помощников. Он не знал – и его это абсолютно не волновало, – как и чем она живет в оставшиеся четыре дня, когда не работает с ним. Пока она находилась в его офисе и все в нем работало как хорошо налаженный двигатель, он был спокоен. На Рождество он покупал ей обычно или цветок в горшочке, или коробку шоколадных конфет, или и то и другое сразу. Он так редко проявлял к ней интерес как к человеку, что даже не мог представить, что, стоит ему взглянуть на нее чуть-чуть попристальнее, и он увидит абсолютно другую женщину, вовсе не такую старую, какой он привык ее считать. Но это невнимание было ей на руку, потому что в конце концов Нелл превратилась в неотъемлемую часть обстановки и жизни офиса доктора, полностью слившись с ними. Нелл прекрасно знала, какую роль играет внешность и что люди оценивают других в основном по одежде. Поэтому то, что она носила, было всегда старым и потертым, дужки очков – толстыми и несовременными, а волосы уложены в вышедшую из моды прическу. Идя на работу, она никогда не пользовалась косметикой. Но время шло и вносило свои изменения во внешность Элеонор. Оно прибавляло серых, с легкой, едва заметной сединой волос и стягивало кожу в уголках глаз в микроскопические морщины. Но все это исчезало, когда наступала ночь и приходило время играть Клео. Здесь, как и на работе у врача, она тоже создавала новый образ.

Клео откидывала назад черные как смоль короткие волосы, которые были подстрижены так же, как и у Лиз. Один итальянский мастер сделал ей парик из настоящих волос молодой монахини, недавно принявшей постриг; стоило это целое состояние, но зато, когда она надевала его, превращаясь в Клео, ни один человек в мире не мог бы сказать, что Элеонор Джордан и Клео Мондайн – одна и та же женщина. Она пользовалась контактными линзами, благодаря которым глаза приобретали глубокий темно-зеленый оттенок. Нанеся после этого на лицо роскошную дорогую косметику, Нелл становилась неузнаваемой.

Она была новой Клео только для новых клиентов, но, по мере того как время шло, новые клиенты превращались в старых и им казалось, что они знают ее, как никто другой. Она росла в своем искусстве играть роль, которую от нее ждали, и по мере роста мастерства рос и счет в Цюрихе, открытый на ее имя.

Чтобы оплачивать дом, она выгодно вложила определенную сумму, что обеспечивало ей вполне приемлемый доход.

«Мерседес Спорте» был продан (слишком дорогое удовольствие). Клео теперь ездила на «Гольфе». Но не мисс Джордан. Последнюю никогда не видели за рулем автомобиля. Она обычно ездила на автобусе, метро или ходила пешком. До работы было всего десять минут быстрым шагом.

Как ей часто советовала Лиз, Нелл никогда не стремилась к тому, чтобы иметь слишком много клиентов. Их появление в ее жизни не должно было причинять ей никаких проблем и трудностей. Ей вполне хватало ограниченного круга мужчин. Нелл могла себе это позволить, тем более что недавно пришла к выгодному соглашению с одним своим американским клиентом. Тот по совету своих финансистов для снижения суммы налогов с прибыли вложил деньги в картинную галерею на Мэдисон-авеню и пригласил ее на открытие выставки.

Она была одета как раз для такого случая: кремовое платье от Валентине, купленное во время последнего посещения Милана. Там у нее был клиент, связывавший с белым или кремовым цветами все самое прекрасное в своей жизни – в его фантазиях в таких одеяниях представали расцветающие девственницы. Поэтому он оплатил это платье. Туалет дополняло жемчужное ожерелье из восемнадцати крупных жемчужин и прекрасные серьги из такого же жемчуга. Легкий аромат «Балманс Айвор» завершал очаровательный образ.

В галерее было полно народу, посетители регулярно читали «Вэнити фэар», поэтому вели себя, как будто во всем разбираются и все понимают. Женщины напоминали безликие вешалки для одежды, а мужчины были одеты в одинаковые костюмы. Кроме одного.

В какой-то момент, оглядывая непривычно белую комнату с картинами (художник считал, что белый фон придает его творениям особую силу и яркость), Клео почувствовала на себе его пристальный взгляд и, оглянувшись, встретилась с мужчиной глазами. Они были черными как уголь и блестели, как будто их покрыли лаком. И еще они были настойчивыми. Очень настойчивыми. Но, находясь с клиентом в обществе, она никогда не позволяла себе кокетничать с другими. Мужчина следил за ней и следил специально. Куда бы она ни шла, она повсюду чувствовала на себе тяжелый взгляд этих блестящих глаз, даже не видя их хозяина. Неужели этот человек ее знает? Или, может быть, слышал о ней? Вполне возможно, что видел ее с другим клиентом и запомнил, а теперь узнал. Ее высокая ставка как проститутки зависела от осторожности и благоразумия настолько же, насколько и от актерских способностей и таланта. Стать известной проституткой означало для нее полную гибель и разорение, тогда любой мужчина мог бы позволить себе пристать к ней с самыми грязными предложениями. На ней бы стояло клеймо подстилки для ног.

Она вышла из галереи. Здесь не было никаких признаков Человека с Пронзительным Взором, хотя она была на сто процентов уверена, что он наблюдал за ней через окно. Они уехали в маленький, аккуратный домик клиента за городом. Здесь хранилась одежда, необходимая для сексуального представления, разыгрывавшегося в специальной зеркальной комнате. Клиент просто обожал зеркала.

Как всегда, они поднялись по лестнице на второй этаж сразу в ту комнату. Там она сидела, а он изображал перед ней стриптиз, после чего шел в ванную принять душ. Затем наступала очередь Клео. Она брала опасную бритву, которой было, наверное, столько лет, сколько Нелл, – в свое время Филипп предусмотрительно научил ее пользоваться и ею, – и брила клиента так, что нежность кожи на лице могла сравниться с нежностью женской груди. Главное было не поцарапать и не порезать. Во время этого процесса он сидел обнаженным в кресле напротив туалетного столика театрального, типа, все лампы включены, и огромное красивое зеркало повернуто, чтобы ей лучше было видно его лицо во время работы.

Затем она тонким слоем наносила ему на щеки полупрозрачную пудру с мелкими блестками и немного подкрашивала румянами скулы. Кремом смазывались шея и плечи клиента, а также ключицы до того места, где у него начинались фальшивые груди. Чтобы грудь больше бросалась в глаза, она использовала блеск. После этого наступала очередь глаз, она подводила веки тремя видами теней, накладывала большие накладные ресницы, тушью красила их и уже в конце проводила вдоль век две тонкие черные линии. Последним был рот. Клео вся погрузилась в работу, и уже через несколько минут вместо его полных, чуть припухших губ получился аккуратный, кокетливо-капризный ротик. Завершив свой титанический труд, она повернула его к зеркалу и улыбнулась. Он любовался собой, поджимая губы, растягивая их в улыбке, посылая ими воздушный поцелуй и кокетливо стреляя глазами. Потом она принесла ему его новую «одежду»: бюстгальтер из шелка, который застегивался не сзади, а на груди, с черными оборочками по краям; ниже лиф переходил в пояс с длинными восьмидюймовыми подвязками ярко-красного цвета. На ноги он надевал черные нейлоновые чулки и лакированные туфли с необычайно высокими каблуками и ремешками, застегивающимися вокруг лодыжек. Все это было его размера, специально сшито или подобрано в магазинах. Последним предметом туалета являлся парик со светлыми, завитыми волосами, покрытыми лаком. Нелл помогала клиенту облачиться в эти доспехи, а он в это время не переставал играть губами, выгибать шею и принимать разные позы. Нелл считала, что, преобразившись, он стал выглядеть смешно и нелепо, но тут она заметила, что, играя и кокетничая со своими изображениями в зеркале, клиент стал делать движения, которыми он как бы хотел сжать у себя что-то между ног. Это было явным признаком начала возбуждения. Когда Нелл видела, что начинается эрекция, наступало ее время. Она молча покидала комнату, но даже если бы и говорила, он ничего бы не услышал, занятый флиртом со своим отражением. Подождав за дверью несколько минут, она врывалась с шумом в комнату и после десятисекундного шока от того, что перед ней якобы внезапно открывалось, закатывала такую истерику, что шипящий вулканический гейзер по сравнению с ней показался бы ледяным источником. Она поносила его на чем свет стоит, смеясь над его беспомощностью, с издевкой оценивая его женский облик и обзывая его уродливой горгульей, в ее голосе звучало все многообразие интонаций – от пренебрежения и издевки до беспощадной злости. Ярость и злоба действовали на него наиболее возбуждающе, и в конце концов его член напрягся так, что стал фиолетовым и твердым, как гранит. Напоследок она с отвращением говорила ему, показывая на торчащий пенис:

– Ты считаешь, что похож на женщину?! Ты же не женщина, а чучело огородное!!! Хотя и на мужчину ты тоже не похож. Я даже не знаю, что это такое у тебя между ног и что с этой игрушкой теперь делать.

– Зато я знаю! – ревел он и бросался на нее. Это всегда происходило шумно и быстро, потому что клиент был уже настолько возбужден, что не мог ждать ни секунды. Она его явно удовлетворяла, потому что его оргазм вызывал у него неописуемую бурю эмоций и стонов, после чего, обессиленный и опустошенный, он сползал с нее и падал рядом. Когда дыхание немного успокаивалось, он обычно говорил ей слова благодарности. На этот раз он особенно разошелся:

– Господи, Клео. Ты знаешь, как довести человека до сумасшествия и заставить его самого броситься в ад! Ты разыгрываешь эту сцену в сто раз лучше, чем любой из тех... кому я вынужден был платить раньше. Мне бы хотелось встречаться с тобой почаще и включить в свой штат, взять бы на службу. Что ты на это скажешь?

– Ты же знаешь, я беру только наличными.

– Конечно... естественно. Я имею в виду другое: я буду платить тебе заранее и смогу пользоваться твоими услугами по первому звонку.

– Сколько? – лаконично и строго спросила Нелл.

– Сотня тысяч в год устроит?

Нелл несколько секунд помолчала, стараясь скрыть свое удивление и радость и сделать вид, что она обдумывает его предложение.

– Хорошо, – наконец согласилась она. – Можно попробовать.

– Я вышлю деньги завтра. Сама понимаешь, надо сначала получить бабки за одно дело.

– Согласна.

Он удовлетворенно кивнул головой:

– Я люблю все самое лучшее и не останавливаюсь перед ценой. Ты лучше всех женщин, которых я когда-нибудь знал. – Он посмотрел на свои «Патек-Филиппе», лежащие на прикроватном столике. – О черт! Мне пора идти. Мы решили съездить на уик-энд за город, поэтому, если я опоздаю, начнутся всякие расспросы и дознания. Терпеть не могу... Созвонимся, о'кей?

– Ладно.

Нелл уехала так же незаметно, как и приехала, заказав такси прямо до отеля, где на ее имя до воскресенья был заказан номер. Здесь она снова стала Нелл Джордан.

Она приняла ванну, сделала все необходимые гигиенические процедуры и надела свою любимую пижаму из зеленого шелка. В номере имелась кухня, поэтому она смогла приготовить себе кофе и сандвич с ростбифом, благоразумно купленным в магазине «У Вульфа» на Лексингтон-авеню несколько часов назад, перед тем как ехать на выставку. На ржаном хлебе лежало шесть дюймов говядины, тонко нарезанный помидор и маринованный огурец. Устроившись напротив телевизора, она смотрела отрывок какого-то фильма и ела сандвич, с удовольствием облизывая пальцы. Зайдя на кухню вымыть чашку и тарелку, она заметила, что пошел дождь. «Ну и пусть себе идет, – спокойно подумала она. – Сегодня я уже никуда не собираюсь...» Мысль о ста тысячах долларов, которые ей только что пообещали, приятно грела сердце. Он был не такой уж привередливый и требовательный клиент. По правде говоря, ей больше нравился он сам, чем то, что он с собой делал. Он был простой человек из небольшого городка Нью-Джерси, который сам всего достиг. Сейчас он вложил деньги в очень прибыльные дела и поэтому позволял себе расслабиться, как ему хочется. Ему очень нравилось одеваться как проститутка. Но, когда дело доходило до секса, он, естественно, действовал как мужчина.

Она решила пораньше лечь спать. Чтобы успеть на утренний «Конкорд», ей надо было встать с первыми лучами солнца, к тому же по телевизору не было ничего такого, что заставило бы смотреть допоздна. Наверное, завтра не мешает с утра пройтись по магазинам, а улететь обратно в Лондон вечером. Она всегда меняла первый класс «Конкорда» на бизнес-класс, а разницу тратила на покупки. В понедельник у нее не было никакой работы и свиданий, поэтому вполне можно улететь вечером на любом подходящем рейсе.

«Все идет как надо», – подумала она, перед тем как лечь в постель. У нее была прекрасно организованная жизнь, хотя, правильнее сказать, две жизни, постоянно сменявшие друг друга. Двойная жизнь. Днем она была незамужней Элеонор Джордан, отвернувшись от которой можно было сразу же ее забыть. Ночью превращалась в Клео Мондайн, высокооплачиваемую куртизанку по звонку с прекрасным лицом, совершенным телом и незаурядными сексуальными навыками.

У нее был занят каждый день, потому что если она не печатала на машинке, не проверяла бухгалтерские счета, то занималась уборкой дома, ходила по магазинам, обновляя свой гардероб, и, что самое главное, следила за своим телом. День в неделю она обязательно посвящала массажу, маникюру, педикюру и занятиям физическими упражнениями в одном частном заведении. Все дни и большая часть ночей были наполнены приятными занятиями, и это ее вполне устраивало, потому что она не любила безделья.

Она прекрасно вписывалась в рамки своих заработков, надеясь выйти из игры, когда ей исполнится тридцать пять. Она намеревалась закончить платный курс университета. А имея ученую степень, она уже по-другому сможет посмотреть на жизнь – может быть, получит еще одну! Как бы там ни было, сейчас самое главное – побольше откладывать, чтобы, когда настанет время оставить работу, у нее было достаточно денег безбедно дожить до конца своей жизни.

Она уже собиралась выключить свет, когда услышала звонок. Нелл насторожилась. Кого это могло принести к ней в столь поздний час? Кто бы это ни был, странно. Даже более чем странно.

О том, что она здесь, никто не знает. Дежурного она ни о чем не просила. Вряд ли клиент захотел еще чего-нибудь от нее... ах да, это могут быть деньги! Вернувшись в ванную, она намотала на голову полотенце, чтобы скрыть от клиента каштановые волосы без парика. Посмотрев в глазок, она не увидела ничего, кроме огромной разноцветной массы, напоминавшей цветы. Цветы!

– Кто там? – спросила она.

– Специально для вас, мисс Мондайн.

Деньги и цветы... Нелл застыла в нерешительности, колеблясь между осторожностью и восхищением. Этот странный клиент никогда раньше не посылал ей цветы. Хотя сто тысяч долларов... может быть, ему нравится делать такие подарки с цветами... Она открыла дверь.

Букет оказался столь огромным и тяжелым, что она еле удержала его, каким-то чудом умудрившись все-таки сунуть посыльному два доллара. Никого не видя, она тем не менее почувствовала, что деньги у нее взяли.

– Это все? – в голосе Нелл прозвучало легкое раздражение. – А пакета никакого не было?

– Нет, мэм. Только цветы.

– Спасибо.

В замешательстве она вернулась в номер и, толкнув дверь ногой, прошла в холл, где положила цветы на стол. Они были свежими и завернутыми не в целлофан, а в мягкую папиросную бумагу – огромные розы «Америкэн бьюти» на длинных ножках, розовые и красные гвоздики, белые орхидеи. Нелл с неодобрением посмотрела на них.

Она не привыкла получать цветы. Будучи высококлассной куртизанкой, имевшей многолетний опыт в искусстве секса, в сфере обычных любовных чувств Нелл была девственницей. Романы и любовь – неведомая страна, в которой она пока еще ни разу не побывала. В ее жизни было полным-полно мужчин, но все до единого клиенты. А теперь вдруг появился какой-то посторонний непонятный человек, непохожий на всех остальных. Не просто еще один лишний член, который она должна была обслужить за определенную плату. Вся ее деятельность на этом поприще была лишена чувств. В своих представлениях Нелл руководствовалась только опытом, расчетом и наблюдениями. Скорее всего именно поэтому она и пользовалась таким успехом. Ее клиентам не нужны были эмоции, им вполне хватало их дома с женами и любовницами. Они хотели от Нелл секса – и они его получали. То, что взамен она не имела от мужчин ничего, кроме денег, ее не волновало. Так всегда было раньше, так оставалось и сейчас. Но какую-то горечь она все-таки испытывала.

С тех пор как умерла мать, все эмоции в душе Нелл просто атрофировались за ненадобностью. Она очень долго хранила воспоминания о матери, это было единственным, что осталось у Нелл после ее смерти, но и воспоминания постепенно стирались под действием времени. Порой Нелл было даже трудно вспомнить увядающее лицо матери, она закрывала глаза, но каждый раз, когда она это делала, в глубине сознания возникал отец, она даже слышала его голос... Она чувствовала его холодность, его давление, его озлобленную отчужденность, подавлявшие ее эмоции и чувства; хотя, если бы ей это сказал кто-то посторонний, она стала бы отрицать, потому что за долгое время своего безэмоционального существования уже привыкла считать свою ненормальность вполне нормальным явлением.

Нелл в задумчивости и недоумении стояла над цветами. От кого они? Заметив конверт, она вытащила его и нащупала визитку. Гладкий белый конверт, визитка тоже гладкая и белая... Нелл перевернула ее. На другой стороне была нарисована только пара глаз... черных и жгучих! И никакой подписи. Нелл отбросила визитку так, будто она обожгла ей руку. Он узнал, что она здесь! Как? Кто ему сказал? Что ему надо? Знакомство с новыми клиентами всегда проходило по одной и той же схеме: их рекомендовали уже существующие клиенты. Об обладателе настойчивых черных глаз никто не сказал ни слова. Но как он узнал, где она остановилась? Нелл почувствовала, что начинает паниковать, ее интуиция подсказывала, что здесь что-то не так. Этот человек был не из тех, кого ей могли порекомендовать. Почему он прислал цветы? И почему такая странная визитка? Наверное, он не знает, с кем имеет дело и чем Нелл занимается... Да, но все-таки как же он узнал, где она живет? Осторожность и предусмотрительность, на которые полагались ее клиенты и которыми гордилась она сама, оказались теперь под угрозой. Ничего подобного раньше не случалось. До сих пор все ее визиты в Нью-Йорк, Чикаго, Сан-Франциско и Лос-Анджелес проходили без проблем. Самым неосторожным было, конечно, появление с клиентом на людях... Нелл всегда считала, что это слишком рискованно. Теперь она видела, что это не просто рискованно, но и смертельно опасно. «Больше это никогда не повторится, – решила она. – Никогда! Если то, чем я занимаюсь, вдруг выплывет наружу, мне конец, и самое ужасное, что я не увижу моих ста тысяч долларов ежегодного жалованья. Черт! Кем бы ты ни был, лучше бы тебя не было вообще!»

Снова зазвонил звонок. Теперь-то это уже должны быть деньги... В глазок трудно было определить, кто стоит перед дверью, потому что человек стоял боком и немного в стороне. Однако Нелл показалось, она увидела униформу... еще одного коридорного. Она быстро открыла дверь и буквально споткнулась взглядом об огромные черные глаза таинственного незнакомца. То, что ей показалось галуном униформы, оказалось всего-навсего блестящими полосами от дождя на рукавах черного кашемирового пальто. Точно такие же черные блестящие волосы мокрыми колечками прилипли ко лбу незнакомца. На лице у него играла нежная спокойная улыбка, полная надежды и ожидания, однако все это разбилось в одно мгновение о неприступность и нескрываемую ярость Нелл. Тем не менее он справился с собой.

– Еще раз здравствуйте, – произнес он конфиденциальным тоном.

Нелл обвела его презрительным взглядом с головы до ног.

– Не думаю, что мы с вами знакомы. – В ее голосе угадывался такой же холод, как и в выражении лица. Однако в душе Нелл дрожала от страха. Сначала цветы, теперь явился сам. Как он ее выследил? У кого спросил? Нет, важней знать, кто ему сказал. И зачем? Сопоставив все это, можно было обоснованно сделать вывод, что ее безопасности нанесен серьезный удар. Только этого ей не хватало – в этом отеле, в этом городе и в этой стране – получить предложение от мужчины, желающего купить у нее то, чем она торговала. Торговля телом была здесь запрещена законом, не важно, торгуешь ты им на улице или в номере отеля. То, что считалось просто незаконным в Англии, в Соединенных Штатах расценивалось уже как преступление и наказывалось либо тюремным заключением, либо очень крупным штрафом. Да еще на тебя заводилось дело. Эти мысли в панике метались в голове у Нелл, отскакивая друг от друга, как капли воды, падающей на раскаленную сковородку. С максимальной осторожностью, стараясь, чтобы он ничего не заметил, Нелл обвела взглядом коридор. Пусто. Но кто даст гарантию, что за соседней приоткрытой дверью не спрятался полицейский или частный детектив?

– Я осведомился о вас внизу, у администратора, – быстро проговорил незнакомец, видя ее замешательство. – Поэтому я сначала послал вам цветы...

– Они мне абсолютно не нужны! – выпалила Нелл, желая побыстрее от него избавиться. Она не раз слышала от Лиз и Филиппа рассказы о подобных ловушках. Опять же то, что было категорически запрещено законом в Англии, вполне допускалось в Америке, поэтому любой полицейский мог переодеться в любителя ночных сексуальных приключений, чтобы арестовать ее, как только она возьмет в руки деньги... Нелл чувствовала, что начинает не на шутку паниковать, удары сердца глухо отдавались в ушах; не выдержав напряжения, она задрожала.

– Не обольщайтесь. – Она сама не узнала свой голос: какой-то каркающий и хрипящий. Нелл была вне себя от ярости, что этот идиот захотел ее так провести.

– Вы можете их забрать обратно, потому что они мне не нужны!!!

Бросившись в холл номера, она схватила в охапку цветы, подбежала к двери и кинула букет в незнакомца.

– Сделайте одолжение, убирайтесь вместе с ними и больше не беспокойте меня!

Она со злостью хлопнула дверью и без сил прислонилась спиной к двери, глотая воздух широко раскрытым ртом.

– Эй... не надо так... – послышалось из-за двери. – Я совсем не хотел вас потревожить... – Он не мог поверить, что с ним так обошлись. – Я просто хотел познакомиться. В тот момент, когда я заметил вас, вся эта скучная выставка для меня перестала существовать, я больше ни на кого не мог смотреть. Вы ушли так быстро и так решительно, что мне не оставалось ничего другого, как проследить за вами...

Нелл закрыла глаза и застонала. Это была самая тяжелая минута в ее жизни.

– У меня нет привычки обманывать. Я не хотел этого делать... честно. Мы так неожиданно столкнулись с вами... наши глаза, я имею в виду... Вы как будто молнией меня пронзили. Послушайте, если я вас обидел или огорчил чем-нибудь, то приношу свои извинения. Разрешите мне войти, и я все вам объясню. Обещаю, что у меня самые искренние и честные намерения.

Но Нелл уже была у телефона, дрожащими руками набирая номер администратора внизу. Когда ей ответили, она произнесла с плохо скрываемой яростью:

– Это мисс Мондайн из пентхауса «Д». Снаружи у моей двери стоит какой-то мужчина. Я его абсолютно не знаю. Он ведет себя просто вызывающе. Он преследовал меня весь вечер, и я бы хотела знать, на каком основании вы позволили ему подняться наверх и досаждать мне?! Будьте добры, сделайте так, чтобы его здесь не было!

Она бросила трубку и, закрыв глаза, попыталась успокоить дыхание. «Успокойся.... – уговаривала она себя, – успокойся...» Потом снова подошла к двери и услышала, что он все еще там и что-то ей говорит:

– ...показать вам Нью-Йорк. По вашему акценту я могу судить, что вы англичанка. Я скоро надеюсь поехать в Лондон. Мы могли бы сделать это вместе. Я не хочу вам надоедать, но парень должен пользоваться тем случаем, который ему предоставляет судьба...

«Случаем! – подумала Нелл, яростно сжав кулаки и жалея, что не может дать ему в ухо. – Глупый молодой идиот!» Когда она увидела его ближе, он показался ей намного моложе, чем на выставке. Где-то ее возраста. Слишком молод для полиции нравов. Или, может быть, его используют, потому что он так привлекателен.

Вдруг его голос изменился, и в нем послышались злые нотки:

– Эй!.. Ну-ка уберите руки!.. Я вам не бездомный алкоголик. У меня есть документы... Дайте же мне достать их... Эй! Прекратите рвать пальто, это же настоящий кашемир!.. Подождите... Я законный посетитель этого отеля... У меня есть разрешение...

Голос растаял где-то вдалеке, и Нелл наконец-то вздохнула с облегчением. В этот момент кто-то осторожно постучал в дверь и сказал:

– Мисс Мондайн, это ночной менеджер. —Только после этих слов она открыла дверь и увидела перед собой мужчину средних лет в черном пиджаке служащего гостиницы, в брюках с лампасами. Он заискивающе улыбнулся и, неловко поклонившись, добавил: – Примите наши искренние извинения, мисс Мондайн. Этого не должно было произойти.

– Только в этом отеле возможно подобное, – зло ответила Нелл. – Я думала, что всех посетителей проверяют.

– Да, проверяют. С тем, кто допустил эту ошибку, разберутся позже. Но... мне хотелось бы сказать вам... что этот молодой человек хорошо известный актер, его все знают из-за... как бы это назвать... импульсивного поведения.

– Я не привыкла, чтобы мужчины преследовали меня до моего отеля, а потом еще приставали в нем, чтобы развлечься, – холодно произнесла она. Это действительно была правда. Она никогда не занималась сексом в гостиницах, за исключением тех случаев, если этого хотел клиент, снимавший на свое имя номер и имевший хорошие отношения с администрацией. – Я считала, что это спокойный и безопасный отель! То, что произошло сегодня вечером, убеждает меня в обратном. Я надеюсь, что до того, как я выпишусь отсюда утром, мой сон никто больше не потревожит?

– Я персонально прослежу за тем, чтобы вас не беспокоили.

– Спасибо. Да, я жду утром один пакет. Очень рано утром. С курьером. Это очень важный пакет. На этот раз человек, который придет, будет мне знаком. За исключением этого пакета, я никого больше не жду и желаю полного покоя.

Менеджер еще раз поклонился.

– Все будет так, как вы хотите, мисс. Еще раз примите, пожалуйста, наши извинения. Это больше не повторится.

«Естественно, не повторится», – со злостью подумала Нелл, закрывая дверь на запор. Она так тряслась, что еле дошла до холодильника. Налив себе джина с тоником, она упала в кресло. Лезвие прошло слишком близко к горлу! Актер! Что-то она его ни разу раньше не видела. Может быть, он играет в театре, но, судя по внешности, он явно снимается на телевидении. В любом случае он не полицейский – и уже слава богу! Он перепугал ее до смерти. Нелл отпила джина. Никогда она не слышала столь глупых слов. Сначала следить за абсолютно незнакомой ему женщиной, а потом прислать ей целый веник цветов. Он еще просил за это прощения! Она была готова его убить, если бы он сейчас попался ей в руки.

«Я никогда не ходила на эти проклятые современные выставки. И вот допустила такую ошибку! Так он следил за мной до дома клиента». Она закусила губу. Нелл не знала, стоит ли предупредить его об этом или нет. Если она это сделает, то может испугать его, и тогда он решит, что овчинка не стоит выделки, и не пошлет ей деньги. А если не сделает... «Нет, не буду звонить. Пока нет причин. Этот глупый молодой идиот не так уж глуп. Он не знает, зачем я приехала в Нью-Йорк. Но он знает мое имя. Еще он знает о том, что я знакома с клиентом, а также то, что я провела с ним больше часа».

Она встала и стала расхаживать по комнате взад и вперед, раздумывая над сложившимся положением. Чертов молокосос! Она одним глотком допила джин. Он даже не представляет, какие проблемы он создал.

Пакет принесли рано утром. Завернутые в гладкую коричневую бумагу стодолларовые банкноты выглядели солидно. Нелл сунула посланцу пять долларов и после его ухода разложила деньги по сумкам – половину в легкую сумку через плечо и половину в кожаный кейс. Перед этим она тщательно завернула их в нижнее белье. В Хитроу ей всегда давали «зеленый свет», потому что она никогда не нарушала таможенные запреты и была вежлива с обслуживающим персоналом. Свою сумку, которую разрешалось брать в качестве ручного багажа, она всегда проносила так, чтобы ее все видели.

Собравшись, она позвонила коридорному. Тот позвал по ее просьбе менеджера, согласившегося с тем, чтобы она воспользовалась служебным ходом, если ей так хочется. Да, ей действительно так хотелось. Не ограничившись этим, она надела еще шарф и темные очки «а-ля Джекки Кеннеди». Только когда такси выехало на Мэдисон-авеню, она сняла их и высвободила свои каштановые волосы. На ней были платье и пиджак от Версаче, но она не надела сережки, которые обычно носила с ними, и, вместо того чтобы оставить пиджак не застегнутым, как было задумано в этом костюме, застегнула его на все пуговицы, что окончательно испортило ее внешний вид. «Теперь пусть попробует узнать меня», – подумала она, выходя из машины около магазина «Блумингдейл».

В этот день она не получила такого удовольствия от своих походов по магазинам, как раньше, хотя деньги тратила с такой же осторожностью и расчетливостью, как обычно. Приехав во второй половине дня в аэропорт Кеннеди, она направилась в женскую комнату отдыха, где вновь стала Клео Мондайн, в соответствии с паспортом.

На этот раз ей очень повезло, потому что место рядом с ней в «Боинге-747» оказалось свободным. Только после того, как массивный самолет оторвался от земли, она почувствовала себя в безопасности и, отстегнув привязные ремни, открыла номер какой-то бульварной газеты, купленный, чтобы почитать до обеда. Ее взгляд упал на фотографию внизу страницы, с которой глядела пара черных смеющихся глаз, так нагло и настойчиво смотревших на нее вчера вечером. «ОТ МЫЛЬНОЙ ОПЕРЫ ДО СУПЕРЗВЕЗДЫ, СОВСЕМ НЕ ТРАТЯ ВРЕМЕНИ (И ТАЛАНТА)». Он играл в какой-то мыльной опере и благодаря внешности покорил воображение и либидо миллионов женщин, смотревших этот сериал и теперь просто заваливших его письмами и открытками с выражением своих чувств. Его популярность росла на глазах, а имя становилось все более известным. Недавно он подписал контракт на неслыханную сумму за роль, которую должен был играть в новом фильме Лоримара. Суть статьи сводилась к тому, что «актер» было не то слово, которое он заслужил и которым можно определить то, что он делает. Журнал, к сожалению, не может использовать это слово в публикации, опасаясь судебного разбирательства. Единственное, чем он занимался, так это выслеживал понравившихся ему женщин и знакомился с ними. И ему было всего-то двадцать шесть лет! Первым чувством Клео было необыкновенное облегчение, что он не оказался служащим полиции нравов. После того как она «спустила пар» и натянутые нервы наконец расслабились, ее охватила злость на себя за то, что она столько переживала из-за подобного пустяка.

Жак Джентри! Клео презрительно поморщилась. У него такое же глупое имя, как и он сам. Он просто решил приклеиться к ней, как и ко всем остальным. Самонадеянный болван! Она чувствовала такую слабость от нахлынувших на нее радости и облегчения, что согласилась выпить бокал шампанского, предложенный проходившей мимо стюардессой.

Филипп по достоинству оценит это ее так называемое «бегство», думала она, глядя на дождь, поливавший Мидлсекс. Особенно ему понравится вариант с годовым жалованьем... Филиппу сейчас, как никогда, нужна поддержка.

Шесть лет назад, в середине 1984 года, ему поставили диагноз: положительная реакция на вирус СПИДа. Двенадцать месяцев назад был нанесен еще один страшный удар: по прогнозам специалистов, ему оставалось максимум три года жизни. Что явилось причиной возникновения и активизации вируса, пока еще не было известно, хотя занимались этим вопросом специалисты всего мира. Известно было другое – что, как и Лиз, Филипп был обречен и, как и Лиз, старался бороться как мог.

– У меня осталось три года, и каждый из них ни на йоту не уменьшает прелесть предыдущих тридцати лет, а также еще двадцати до них. Я всегда был и остаюсь практикующим гомосексуалистом. – (Филипп никогда не употреблял слово «гей», потому что считал, что его первое значение (веселый) абсолютно не подходит для характеристики той группы людей, чья жизнь была совсем не так уж весела). – Это жестокая правда жизни – за все надо платить. По крайней мере перед тем, как потребовать у меня уплаты долгов, жизнь подарила мне пятьдесят лет активного, приятного и прибыльного секса. Трагедия заключается в том, что от этого умирали юноши, прекрасные юноши... – Он буквально пригвоздил Нелл к стене своим пронзительным взглядом. – А также молодые женщины!

– Я предохраняюсь, Филипп. Я всегда соблюдаю необходимые меры предосторожности и презервативы покупаю, да будет тебе известно, оптом.

– А как твоя последняя проверка на СПИД?

– Отрицательная.

– Мы переживаем сейчас своего рода Черную Смерть середины двадцатого столетия, – сказал он. – Это просто наказание за излишнюю самоуверенность и вседозволенность. Но не могу гарантировать, что когда-либо и тебе не придется расплачиваться за свои дела. Ты принадлежишь к той социальной группе, в которой опасность распространения вируса очень высока.

– Но не на моем уровне.

– Возможно, но это не дает повода расслабляться. Так что задумайся.

Нелл улыбнулась ему с каким-то новым выражением. Несмотря на то, что у него не было никакой надежды стать для Нелл тем, кем он был для Лиз, Филипп играл в ее жизни довольно заметную роль. После случая с Очень Важной Персоной она никогда не соглашалась на встречу с новым клиентом без предварительной проверки его Филиппом. Его бывшие любовники территориально были разбросаны практически по всему свету, и для Нелл оставалось загадкой, почему они всегда вспоминают его с любовью и всегда с радостью готовы многим пожертвовать для него. Жертвуя для него, они тем самым делали это и для нее. Пригласив его сегодня на обед, Нелл приготовила его любимую запеканку из оленины в красном вине и поведала историю с актером.

– Ты хочешь, чтобы я его проверил?

– Зачем?

– Я не считаю его твоим вероятным клиентом... – Филипп сделал паузу. – Он может быть вероятным любовником... Просто для удовольствия, а не для получения денег. – Он произнес это вкрадчивым, мягким голосом, внимательно глядя Нелл в глаза.

– Нет.

– Судя по той статье, которую ты дала мне прочитать, за ним закрепилась репутация этакого молодого племенного жеребца.

– Тогда ему скорей всего надо интересоваться лондонским аукционом чистокровных лошадей, а не мной. Мне же подобные мужчины не нужны.

– А разве ты не была польщена... его преследованиями и настойчивостью?

– Едва ли. Я была в ярости. Ведь он следил за мной, когда я ехала к клиенту! Подумай, к чему может привести подобная беспечность? Что будет с моей репутацией?

– Он просто ветреный молодой человек, которому успех вскружил голову. Да, он поступил необдуманно, но я до сих пор не могу понять твоего поспешного вывода, что ему надо от тебя что-то, кроме общения?.. А не приходило ли тебе в голову, что ему была нужна не куртизанка, а женщина?

– Нет, не приходило, – коротко ответила Нелл. – Когда я на работе, то мои мысли обращены только к работе. В тот момент я ни о чем не могла думать, кроме того, что могу потерять сто тысяч жалованья также легко, как я их и получила.

– Странно, почему у тебя так получается, что деньги возбуждают и соблазняют тебя больше, чем мужчины?

– Мужскую лесть на хлеб не намажешь.

– То есть ты хочешь сказать, что мысль о сексе просто ради удовольствия, а не денег тебя совсем не прельщает?

– Я занимаюсь сексом больше, чем любая средняя женщина. Больше мне и не надо. – Нелл отвернулась.

«Да, – подумал Филипп, – с сексом, которым можно торговать, ты справляешься успешно, однако мне очень интересно было бы узнать, почему ты так упорно и настойчиво держишься в стороне от другого вида секса».

В результате долгих размышлений и тщательного анализа он пришел к выводу, что его первоначальная теория о Нелл как о подобии мадам де Помпадур, тоже «неизлечимо» бесстрастной женщины, оказалась правильной. Клео существовала только для того, чтобы изображать глубокую страсть, но все это было результатом высокой техники исполнения и незаурядных актерских способностей Нелл. Он с восхищением наблюдал, как создавалась Клео – не только снаружи, но и изнутри. Клео Мондайн жила, прекрасно себя чувствовала, однако вне и независимо от Нелл Джордан. Внешность, личность, индивидуальные качества, выражение лица, глаза, голос – все это существовало само по себе, хотя и вытекало из опыта и умения Нелл. Для него это было самой сложной загадкой, с которой он когда-либо сталкивался, и даже сейчас, спустя одиннадцать лет, он все еще пытался разрешить ее. Клео была секс-бомбой. Элеонор же – каким-то бесполым существом среднего рода, но где же было место для Нелл? Почему секс для удовольствия остался для нее книгой за семью печатями, хотя, честно говоря, вряд ли был кто-нибудь другой, кто знал о самом сексе столько, сколько знала она? Почему Нелл не позволяла себе расслабиться и жить нормальной человеческой жизнью? Сейчас она не жила, а существовала, стараясь все время не допустить ошибку, не оступиться и не упасть в пропасть.

2

Воскресным утром несколько недель спустя Нелл, положив в багажник «Гольфа» сумку, предназначенную специально для воскресных прогулок, надела очки «Рэй Бэнс», поскольку, несмотря на раннее утро, яркое майское солнце слепило глаза, и, сев за руль, направилась в Уилтшир. Клиент был сравнительно новый; предстояла их пятая встреча, все предыдущие проходили в Лондоне, в его квартире. Ей порекомендовал его другой клиент, у которого, с ним было какое-то общее дело. Филипп проверил репутацию новичка, заверил, что она безупречна. Так как его интересовал только секс – никаких выдумок и причуд, – Нелл быстро согласилась.

Клиенту было около пятидесяти: коротенький, полноватый, с пронзительными карими глазами, не мигая смотрящими из-за толстых линз очков в роговой оправе, – он был настоящей секс-машиной. Когда он занимался сексом, он любил растягивать удовольствие, тогда он производил впечатление более молодого, чем был на самом деле. Ему хотелось найти партнершу, которая смогла бы выдержать эту муку до конца. После первой их встречи для Нелл стало ясно, что он настоящий специалист по древнему искусству имшака, потому что умел сдерживать свой оргазм до тех пор, пока женщина, кончив несколько раз подряд, не чувствовала себя уже полностью удовлетворенной. Это подтвердило ее догадки о его восточном происхождении (хотя фамилия была армянской), Лиз говорила ей, что имшак – восточное искусство. Клиент был доволен ее стойкостью, несмотря на то, что в его длительных сексуальных представлениях был элемент жестокости. Их встречи превратились в нечто, напоминающее битву характеров, и у нее было подозрение, что он пригласил ее за город, чтобы на этот раз побить все рекорды. Он же объяснял это тем, что у него слишком много дел за городом, чтобы возвращаться ради секса в Лондон. Пришлось ехать к нему. Он попросил, чтобы она приехала к чаю. Он хотел провести ее по дому и показать, как идет реконструкция, длившаяся уже два года. Затем он собирался угостить ее великолепным обедом, после чего приступить к «делу». В Лондон она смогла бы вернуться в воскресенье утром после завтрака у него дома.

Как приятно было покинуть Лондон! Нелл специально, как только остались позади последние дома городских окраин, выбрала окольный маршрут, чтобы подольше наслаждаться узкими дорогами и живописным деревенским ландшафтом. У нее было в запасе немного времени, чтобы остановиться в маленьком кафе и перекусить. Клиент был очень пунктуален. В этот раз он попросил ее приехать не раньше четырех. Раньше он освободиться просто не мог. Но ее это не касается. Сказано – раньше четырех не приезжать, значит, не раньше четырех. За те деньги, которые он ей платит, она приедет точно, когда он просит.

Она без труда нашла дорогу, а когда оставалось преодолеть последние несколько миль, ей стало казаться, что двадцатый век остался далеко позади. Сам дом находился в центре Уилтшир-дауне; эта местность представляла собой природный амфитеатр, со стороны казалось, что кто-то взял и с силой вдавил землю в этом месте обратной стороной гигантской ложки. Деревня находилась в пяти милях от второстепенной трассы, по которой она ехала, и когда Нелл свернула с нее на еще более узкую, но находящуюся в прекрасном состоянии дорогу, то погрузилась в темное молчание огромных таинственных деревьев, кроны которых сплелись так густо, что не пропускали солнечный свет. Наконец она подъехала к совсем новой высокой каменной стене и остановилась у специально сконструированных металлических ворот с вмонтированными видеокамерами. Безопасность была превыше всего. Металлический голос из-за решетки осведомился о ее имени, и, когда ворота с легким щелчком раздвинулись в разные стороны, Нелл въехала на прекрасную гаревую дорожку, переходящую в широкую красивую аллею, постепенно поворачивающую вправо. Сразу за поворотом она увидела роскошный особняк семнадцатого века, построенный из темно-розового кирпича, с кремовым фронтоном и узкой террасой, спускавшейся к аккуратным ровным лужайкам без всяких признаков сорной травы, окруженным старыми деревьями. На холмах были сделаны специальные защитные сооружения от ветра.

«Ну и ну! – подумала Нелл, слегка откинувшись назад на сиденье. – Этот домик недаром находится в такой глуши». Она бы ни за что не подумала, что клиент, поражавший ее все время приверженностью к городской жизни, окажется таким любителем уединения. Деревня располагалась где-то невдалеке, но других домов поблизости не было. Автомобиль остановился у входа в дом, и из дверей вышел лакей в белом пиджаке и черных брюках. С каким-то непонятным акцентом он пожелал ей доброго утра и попросил ключи от машины. Открыв багажник, вынул оттуда ее сумку и пошел с ней в дом. Его хозяин как раз в этот момент спускался по ступенькам.

Он встретил ее с нескрываемой радостью, но за хорошими манерами и красивыми словами чувствовалась какая-то озабоченность. У него был британский паспорт, однако родился он в другом месте, и Нелл до сих пор не знала точно где. Он говорил на английском практически без акцента. Тем не менее она не раз слышала, как он свободно говорил на французском, итальянском, немецком и еще каком-то языке, похожем на арабский, с большим количеством гортанных и резких, хриплых звуков. Он спросил ее, не хочется ли ей перед чаем осмотреть дом и окрестности, или она пойдет в свою комнату?

– Нет, мне бы хотелось осмотреть сначала дом...

– О, это моя слабость. Нечто вроде убежища... Сугубо частное владение. Именно поэтому я его и купил.

– Довольно-таки далеко от города.

– Именно это я и искал. Я приезжаю сюда, чтобы сбросить груз повседневных забот и забыть обо всем на свете. Здесь никого нет. Только покой, тишина и безмятежность.

– А когда оно было построено? – спросила Нелл, кивнув головой в сторону здания.

– В 1692-м. Когда я его нашел, оно уже почти полностью было разрушено. Предыдущий владелец не мог содержать его на свои средства. А когда он умер, его сын не захотел приводить дом в порядок. Поэтому я его и купил. Это было два года назад.

Нелл почувствовала легкий холодок.

– А как звали прежнего владельца?

– Харвилл. Я знаю, что его семья жила в этом доме несколько столетий. Теперь я воссоздаю его таким, каким он был в первые дни своего существования. «О боже! – подумала Нелл. – Все возвращается на круги своя...» Она еще помнила заметку в «Таймс» о смерти бригадира. Это было в 1984 году; он умер в возрасте восьмидесяти трех лет. Тогда она сразу же написала Бою письмо, но тот даже не удосужился ответить. «Да, Лиз, – подумала Нелл, чувствуя, что ей хочется рассмеяться, – ты бы оценила это по достоинству... Как хорошо ты знала своего брата!..»

Внутри практически повсюду продолжались ремонтные работы, хотя несколько комнат под лестницей и две-три спальни были уже готовы. Выйдя из отремонтированного крыла, Нелл направилась было в следующее, снаружи все еще закрытое лесами.

– Я прошу прощения, что не могу показать вам помещения этого крыла, хотя там есть действительно очень красивые комнаты с прекрасными расписными потолками. Но штукатурка во многих местах отошла от стен и потолка, а полы прогнили настолько, что очень легко провалиться вниз. Мне бы не хотелось, чтобы вы пострадали.

Чай они пили в роскошной маленькой комнате, задрапированной шелком цвета спелого персика. После этого пошли прогуляться. Это действительно было очень уединенное и изолированное место. Нелл заметила, что из-за холма поднимается дым, однако ни домов, ни труб видно не было. Они отобедали вдвоем в обшитом панелями старинном обеденном зале; прислуживал им все тот же безмолвный слуга. Больше никого видно не было, однако в доме кто-то еще должен был присутствовать, потому что еда была приготовлена просто превосходно. После этого они пили кофе и слушали музыку – ему всегда очень нравилось, когда соблюдался формальный порядок предварительных мероприятий, после которых они переходили к «делу». Все проходило так, как будто он принимал высокопоставленного гостя, а не высокооплачиваемую куртизанку, поэтому Нелл охотно шла на свидания с ним. Роскошь относилась к разряду тех вещей, от которых она никогда не отказывалась.

Сначала она поднялась в душ, чтобы подготовиться (он любил, чтобы она была идеально чистой и от нее пахло духами, которые он специально давал ей перед тем, как заняться любовью. Он явно делал то же самое, потому что от него всегда пахло одним и тем же кремом после бритья и дезодорантом. Это была смесь запаха сандалового дерева и цитрусовых, и Нелл каждый раз поражалась этому сочетанию: она не встречала еще ни одного мужчины, который бы любил такой запах); она натерла свое тело смягчающим лосьоном, в запахе которого тоже чувствовалось что-то восточное, и надела ночную рубашку с пеньюаром цвета бледной лаванды со светлой оборочкой – все это заранее готовил он сам. Да, это были цвета и запахи, которые ей абсолютно не нравились, но он хорошо платил ей, притом белье было сделано из приятного шелкового крепдешина. После этого она распустила волосы. Для него ей всегда приходилось надевать черный парик из естественных мягких, как шелк, волос, которые обычно были уложены и скреплены заколками. Когда наступало время зарабатывать деньги, она распускала их, причесывала и откидывала себе за спину. Волосы доставали ей почти до талии. Парик стоил кучу денег, причем он был сделан так, что удерживался на голове даже при самом энергичном сексе. Ему нравилось играть этими волосами, обматывая их вокруг ее шеи, когда она была обнаженной.

В завершение процедуры приготовления она побрызгала себя духами, запах которых очень напоминал запах лосьона. Ей всегда приходилось делать это очень осторожно, чтобы духи не попали на волосы, однако Нелл прекрасно знала, что, до тех пор, пока не завершится сексуальное представление и она не примет ванну, ее неотступно будут преследовать подкатывающая к горлу тошнота и головная боль.

Теперь все вроде было закончено, и она стала ждать. Ожидание длилось дольше, чем обычно, что само по себе удивило Нелл. Он частенько говорил ей, что время – деньги. Внезапно она услышала какой-то шум, напоминающий голоса спорящих людей.

Тихонько подойдя к двери, Нелл слегка приоткрыла ее. Никого. Что же могло произойти? Может быть, ему неожиданно стало плохо? Видимо, случилось что-то очень серьезное, потому что этот человек знал цену времени.

Нерешительно выглянув в коридор, Нелл заметила напротив, там, где возле лестницы вся стена была в досках и строительных конструкциях, на стене приподнятый ковер и за ним открытую дверь. Она увидела, что ее клиент уже подошел к двери и в последний момент остановился, чтобы что-то сказать идущему вслед за ним человеку. Нелл инстинктивно отпрянула назад. Она была в ужасе, потому что лицо этого человека в свое время слишком долго преследовало ее в ночных кошмарах. Это был Тони Панаколис. Прислонившись спиной к двери спальни, она убеждала себя в том, что скрылась достаточно быстро и ее не успели заметить. Ей безумно не хотелось, чтобы этот отвратительный человек увидел ее. Даже сейчас он вселял в нее страх.

Какого черта здесь делает Тони Панаколис? Откуда он знает Резо Доминициана (так звали ее клиента)? Что может быть общего у состоятельного, безусловно, респектабельного и известного бизнесмена с одним из главных производителей порнофильмов?

Значит ли это, что Тони Панаколис больше не имеет никакого отношения к тому, что Нелл считала грязным, отвратительным, хотя и прибыльным делом? Или, наоборот – и эта мысль пугала ее больше всего, – Резо Доминициан совсем не тот, за кого себя выдает? Как же он мог одурачить Филиппа, чьи проверки всегда отличались скрупулезностью и надежностью?

«Наверное, я ошиблась, – подумала Нелл. – Скорее всего это был кто-то другой, просто очень похожий на Тони Панаколиса». Но она чувствовала, что дрожит как осиновый лист на ветру. Нет, не ошибка, то же одутловатое лицо, тот же растянутый рот и те же черные, с маслянисто-оливковым отливом глаза. Как только она увидела это лицо за широкой плотной спиной Резо Доминициана, она сразу его узнала. Это лицо невозможно забыть ни за что на свете, потому что оно принадлежало человеку, которого она ненавидела с первого момента их встречи. Когда же она узнала, чем он зарабатывает деньги, ее неприязнь превратилась в отвращение. Даже сейчас, вспоминая одутловато-бледное лицо с маслянистым взглядом, она почувствовала, что у нее по телу поползли мурашки. Она снова соприкоснулась со своей прежней жизнью.

Но что же там все-таки на самом деле находится? Может быть, съемочная площадка? И Тони там занимается своими крутыми порнофильмами? Место вполне подходящее, тихое и безопасное. Однако где же тогда «актеры» и «актрисы»? Она до сих пор никого не видела и не слышала. По чистой случайности она выглянула в тот момент, когда была открыта дверь на противоположной стороне. «Это не твое дело», – напомнила она себе. Взглянув на часы, она увидела, что клиент опаздывает уже на тридцать минут. Что за дело было у Тони Панаколиса, которое он не мог решить с ее клиентом в городе? Какие-нибудь проблемы, связанные со съемкой фильма? Что бы там ни было, она больше не будет встречаться с этим клиентом, потому что он имеет дело с человеком, всегда сулившим Нелл одни лишь несчастья. Существовала еще вероятность – хоть и небольшая, но сама по себе очень опасная, – что он узнает ее, хотя с тех пор прошло уже одиннадцать лет и ее лицо претерпело некоторые пластические изменения. Правда, он ничем не смог бы ей теперь повредить, даже если бы захотел. Она уже не девятнадцатилетняя девочка, случайно попавшая в ловушку, из которой ей так долго не удавалось выбраться.

«Перестань, – приказала она себе. – Если клиент имеет в этом деле финансовые интересы или он увлекается порнографическими фильмами, к тебе это не имеет ни малейшего отношения. Просто запомни, что в будущем у тебя с ним не должно быть ничего общего».

В этот момент открылась дверь, и вошел тот, о ком она думала.

– Моя дорогая, позвольте мне принести свои извинения... международный телефонный разговор был... очень важным, поэтому мне пришлось задержаться. Я заставил вас слишком долго ждать. Пожалуйста, могу ли я попросить подождать еще пару минут? Я вернусь сразу же, как только освобожусь. – Его ложь, как и вся манера поведения, выглядела очень правдоподобно.

«О, с каким удовольствием я сказала бы «нет», – подумала Нелл, зная, что это было бы самым ужасным поступком, который она могла совершить в данной ситуации. Мысль о сексе с этим человеком казалась ей мерзкой и отталкивающей, но сейчас она не имела права показывать ему это. «Всегда помни, что говорила тебе Лиз: «Все, что клиент делает, помимо секса, тебя абсолютно не касается. Понятно? Тебя это абсолютно не касается!»

К тому моменту, когда клиент вернулся, она уже была готова его принять. Томная, пахнущая экзотическими духами, она расслабленными движениями завлекала его, чувствуя, как внутри нарастает напряжение, всегда возникавшее перед близостью с ним. И он действительно ринулся на нее в атаку с невиданным усердием и бешеным энтузиазмом восемнадцатилетнего юноши, а это тоже требовало огромного умения.

Для мужчины своего возраста – она могла поклясться, что ему не менее пятидесяти, – его выносливость была просто невероятной. Она была безмерно благодарна Лиз за то, что та обучила ее различным тазовым движениям, которым ту, в свою очередь, научила одна из жен ее бывшего арабского клиента. «Ни в коем случае не показывай, что ты устала или тебе неприятно, если тебе попался клиент, способный сделать тысячу фрикций подряд».

К тому моменту, когда он наконец-то позволил себе испытать оргазм, Нелл устало подумала, что если бы она могла сосчитать все его фрикции, то их была бы не одна тысяча. Но он был явно доволен и с улыбкой на лице благодарил ее, облачаясь в необыкновенно красивый парчовый халат и тапочки «Истен промис». Его улыбка говорила о том, что он необычайно доволен собой и восхищен ею.

– Как всегда, все было сделано с высочайшим профессионализмом, – сделал он ей комплимент и протянул белый конверт. – За это стоит платить. – Он снова стал деловым и озабоченным. – Я позвоню, когда мне будет надо. На завтраке я, к сожалению, не смогу с вами встретиться. Я должен буду рано уехать.

Он наклонился и, поцеловав ей руку, вышел из комнаты. Клео отбросила покрывало, сняла парик и, быстро накинув на себя пеньюар, пошла в ванную, где сразу же забралась в горячую воду. От отвратительного запаха у нее, как всегда, разболелась голова, поэтому она постаралась побыстрее смыть с себя лосьон и остатки духов. Однако, вернувшись в комнату, она обнаружила, что в воздухе все еще стоит густой запах восточных благовоний. Надо было срочно открыть окно и проветрить комнату. Отдернув шторы, чтобы открыть одну из рам, она на мгновение остановилась. Из-за угла дома вышел какой-то человек с большим скатанным ковром на плече. «Кто-то так поздно работает в доме», – подумала она. В этот момент человек повернулся и посмотрел на окна дома. Интуиция подсказала ей, что надо вновь задернуть тяжелые малиновые шторы. Оставив щелочку, через которую можно было бы наблюдать, что происходит на улице, Нелл убедилась, что человек смотрел на окна не случайно. Он наверняка хотел в чем-то убедиться. Она видела, как явно удовлетворенный, он повернулся и пошел к фургончику. Открыв заднюю дверь, бросил туда ковер и захлопнул дверь ногой. Закрыв ее на ключ, мужчина направился к кабине. Однако он не включил зажигание. Вместо этого он просто снял машину с ручного тормоза, и фургон медленно покатился по небольшому склону. Фары он тоже не включил, только левая габаритная лампочка светилась красным светом. Фургон медленно скрылся за поворотом, и через несколько мгновений она услышала, как где-то там, вдалеке, завелся его двигатель. «Да! – удивленно подумала она, стараясь открыть окно. – Очень тактично, скажем так. Они тут у него, наверное, целые сутки работают. Он может себе это позволить...»

Окно упрямо не хотело открываться. Оно либо прилипло к свежей краске, либо просто было закрыто наглухо. Нелл прошла в другой конец комнаты, где окно было чуть-чуть поменьше, и через некоторое время ей все-таки удалось открыть его на шесть дюймов. В комнату сразу же ворвался свежий воздух.

Ночью она спала плохо. Проснулась Нелл задолго до девяти часов, когда молчаливый слуга принес на подносе завтрак. У нее не было никакого аппетита, поэтому она не тронула хлеб с маслом и персиковым джемом, ограничившись двумя чашками прекрасного кофе. Мысли все время возвращались к беспокойным событиям прошлого вечера, хотя она и повторяла себе все время: «Не думай об этом!» Ее особенно волновало то обстоятельство, что этот милый старый дом – то место, где родилась Лиз. Если он превратится в порнографический центр, то будет осквернен, однако доказательств, что здесь занимаются съемками порнофильмов, у нее не было. Все домыслы – результат того, что она столкнулась вновь с этим ужасным типом. Нелл не знала, стоит ли говорить об этом Филиппу. Он не раз останавливался здесь, поэтому мог бы навести более точные справки. Однако мысль о том, что здесь замешан Тони Панаколис, заставила ее отказаться от этого шага. «Надо обо всем забыть», – решила она.

В пол-одиннадцатого Нелл была готова к отъезду. Проверив, ничего ли не забыла, она отдернула шторы и закрыла окно, открытое накануне вечером. Лакей взял ее сумку и спустился к машине. Она сунула ему в руку пятифунтовую банкноту. Никаких признаков хозяина, как он и обещал, не было. Здесь вообще никого не было. «Это, наверное, сон, – подумала она. – Даже не сон, а ночной кошмар».

Воскресным утром машин (на дороге практически не было, однако она уже не наслаждалась окружающим пейзажем, как раньше, стараясь как можно скорей уехать подальше от этого дома. Это было прекрасное место, и, если бы бригадир был жив, она с огромным удовольствием вернулась сюда еще раз. Но Бой Харвилл и его сумасбродная жена продали этот дом человеку, который – если подозрения Нелл скажутся правильными – обеспечивал финансовую поддержку омерзительному типу, занимавшемуся созданием порнографических фильмов. Бедный бригадир! Он бы, наверное, перевернулся у себя в могиле, узнав об этом. Лиз немало потешил бы такой ход событий. «Настоящий сюжет для книги!» – сказала бы она.

Знакомая обстановка собственного дома слегка сняла ее напряжение. Воскресные газеты с нетерпением ждали, чтобы их прочитали. Кошки, как всегда, с радостью бросились ей навстречу. Но самым приятным было то, что она держала в руках толстый белый конверт. Деньги всегда окрашивают жизнь в розовый цвет. «Если бы сейчас меня увидел кто-нибудь со стороны, то наверняка не узнал бы», – подумала она. Когда Нелл держала в руках деньги, она превращалась в совсем другую женщину. Но об этом клиенте теперь надо было забыть навсегда. Резо Доминициан должен быть вычеркнут из ее списка. В следующий раз, когда он ей позвонит, она не сможет удовлетворить его просьбу, и в следующий раз тоже, пока он не получит письмо с выдуманной историей... Филипп умеет придумывать нужные сказки!

Через неделю она с удивлением вспоминала, как сильно беспокоилась из-за какой-то чепухи. Через две недели остались лишь смутные воспоминания. А через три она вовсе забыла об этом случае. Когда прошла четвертая неделя, она забыла и о Тони Панаколисе.

Как-то через два месяца, устроившись поудобнее у телевизора в ожидании нового фильма Альфреда Хичкока, Нелл взяла чашку с кофе и шоколадный бисквит и, позволив кошкам свернуться клубочком у нее в ногах, стала смотреть предшествующую фильму программу. До ее конца оставалось совсем немного времени. Представитель органов по борьбе с преступностью призывал общественность оказать содействие в расследовании одного преступления. Им нужна была помощь очевидцев в идентификации людей, украденной собственности, которой в данном случае была машина и одежда. Нелл поначалу даже не обратила на все это внимания, но, когда она уже поднесла было ко рту шоколадный бисквит, до ее сознания дошли слова диктора: «...Тело тринадцатилетнего мальчика, похороненное в наскоро вырытой могиле в лесу Уорхэм, графство Дорсет, неподалеку от дороги Б 3075. Место захоронения сохраняется в строжайшем секрете, потому что рядом найдена ловушка для барсуков, за которой в течение двух предыдущих дней полицией велось круглосуточное наблюдение. Известно, что в этих местах существует группа браконьеров, занимающихся отловом барсуков. Полиция считает, что могила была разрыта барсуками и лисицами, потому что, судя по веткам и листьям, она была хорошо замаскирована».

Сообщалось также, что, перед тем как задушить, мальчика подвергли сексуальному надругательству. «Полиция нуждается в вашей помощи, которая могла бы заключаться в том, чтобы сообщить о маршруте фургона и самом фургоне, проследовавшем мимо барсучьей ловушки поздней ночью, где-то около половины первого, в воскресенье, двадцать второго мая. По сообщениям наблюдателей за барсуками, чьи машины стояли неподалеку, неопознанный фургон припарковался около половины первого ночи без зажженных габаритных огней. Но, когда наблюдатели заподозрили что-то неладное и подошли поближе, фургон уехал. Тем не менее они успели заметить, что у него был включен только один задний габаритный фонарь – левый. Правый вообще не горел. Полиция графства Дорсет просила всех, кто в воскресенье, двадцать второго мая, находился в районе леса Уорхэм возле дороги Б 3075, позвонить по телефону номер...»

Номер телефона появился на экране телевизора, и Нелл уставилась на него широко раскрытыми глазами.

«...Фургон был типа «мини», темного цвета, как на этой вот картинке. – Вместо телефонного номера на экране появилась картинка фургона, очень похожего на тот, который она видела тогда у своего клиента. —...Из полиции графства Дорсет просили сообщить, что это преступление беспрецедентно по своей жестокости, и поэтому любая информация, какой бы незначительной она вам ни показалась, окажет полиции огромную помощь в поиске преступников. Итак, если кто-то из вас что-то знает об этом деле, позвоните, пожалуйста, по этому телефону... Как обычно, мы снова выйдем в эфир в 11.15 и сообщим, откликнулся ли кто-нибудь на это объявление».

Нелл почувствовала что-то горячее у себя на ногах и, опустив глаза, увидела, что чашка с кофе опрокинулась и горячая жидкость залила все вокруг, включая кошек, сразу же бросившихся к двери с громким мяуканьем. Там они стали быстро облизывать друг друга. Нелл вскочила на ноги и попыталась стряхнуть кофе с уже намокшей пижамы.

– Черт... – Ей пришлось снять с себя все. Обожженные ноги были ярко-красного цвета, но она была настолько шокирована услышанным, что не чувствовала боли от ожога. – Нет... – негромко произнесла она, отказываясь согласиться с теми выводами, которые напрашивались теперь сами собой. – Нет! – повторила она уже более громким голосом, от которого кошки испуганно спрятались за шторами. – Этого не может быть... Это чисто случайное совпадение, вот и все... – Но она все-таки заставила себя подойти к столу и достать из ящика один из дорожных атласов. Потом она замерила линейкой расстояние между тем местом, где она видела фургон, и лесом в графстве Дорсет, где он припарковался рядом с наблюдателями за браконьерами. «Миль сорок», – подумала она. Это расстояние как раз совпадало с разницей во времени между ее наблюдениями и парковкой фургона в лесу.

Она немигающим взглядом смотрела на карту, но перед глазами у нее была совсем другая картина: одиноко стоящий фургон, к которому подходит мужчина с ковром на плече, бросает туда скатанный ковер, закрывает дверь на ключ и медленно исчезает за поворотом. Она вспомнила, что он не завел двигатель. Явно из предосторожности. У Нелл неожиданно подкосились колени, и она упала в кресло рядом со столом. «Подумай головой!резко приказала она себе. – Не пори горячку! Вокруг тысячи таких же фургонов. Но ведь они не все с разбитыми задними фонарями...» Сравнив то, что она увидела и услышала по телевизору, с тем, что видела своими глазами в доме у клиента, Нелл почувствовала, что ей стало плохо. Она принадлежала к той категории людей, которые всегда доверяют своей интуиции, и теперь она видела, что все ее волнения и тревоги в то злосчастное воскресенье имели достаточно оснований.

«Ты должна им все рассказать, – спорила она со своим вторым «я». – Это твой долг. Ну? И что же я им расскажу? Что в тот уик-энд я была в глухом уединенном месте в Уилтшире в доме моего клиента? И чем я там занималась? Да, я просто высокооплачиваемая девочка по вызову». В 12.40 я видела этот мини-фургон на одной из лужаек напротив дома. Какой-то мужчина бросил в него скатанный ковер, а когда машина тронулась – причем с выключенным двигателем, – то я заметила, что у него сзади разбит правый габаритный фонарь. Ах да, и еще... я видела там человека, который, как мне кажется, занимается производством порнофильмов в этом самом доме, в той его части, от которой мне было велено держаться подальше. Ну как, для начала хватит?»

Но дело в том, что с этого все и начнется.

«А когда мне зададут вопрос, готова ли я буду дать показания, если дойдет дело до суда, то что мне им ответить? Что я готова? Нет, я не хочу бросать свое дело и ломать себе жизнь».

Чувствуя, как нарастает тревога, она встала с кресла.

«Нет, я не смогу... Я не посмею! Я же все уничтожу! А как же моя собственная жизнь? Если я ударю по одному концу палки, то другим она ударит меня и моему благополучию настанет конец! Если я сообщу им о клиенте, то это значит, что он за собой потянет и всех остальных. Я сама себя убью! Все, ради чего я работала столько лет!.. Нет, надо молчать и ничего не предпринимать. Еще пять лет, и у меня будет спокойная и беззаботная жизнь. Я смогу бросить свое дело, покинуть мир проституции и все, что с ним связано. Ко мне это не имеет никакого отношении! У меня нет никаких конкретных доказательств, что в этом ковре было тело. Одни только догадки. Плюс кое-какие предположения. И моя интуиция. Еще Тони Панаколис. Ну зачем я открыла эту проклятую дверь? Почему я не забочусь о своих собственных делах? К чертовой матери все! Это несправедливо. Это просто несправедливо...»

Нелл выключила телевизор – теперь она уже была не в состоянии смотреть фильм. Впрочем, так же, как и спать. Она мысленно приводила аргументы «за» и «против», опровергала и защищалась, но никак не могла ничего решить... А на что-то решаться все равно было необходимо. У нее перед глазами стояли ковер и разрытая одинокая могила, вокруг которой снуют барсуки и лисицы. Они сначала что-то вынюхивают, а потом разрывают землю. Там оказывается тело тринадцатилетнего... Нелл еле сдерживала рыдания. Ну почему это должно было произойти именно с ребенком?.. С тринадцатилетним мальчиком? Может, он тоже убежал из дома? Или его выкрали... у любящих родителей из нормальной семьи?.. «Немедленно прекрати! – приказала она себе. – Ты прекрасно знаешь, к чему это приведет».

Нелл подошла к бару и налила себе джина. Потом, как обычно, разбавила его тоником. Но на этот раз она налила его меньше. Бокал был опорожнен в два глотка. Она наполнила еще один. «Я должна составить какой-то план, – подумала она. – Мне надо решить, как с этим быть. Либо мне надо заставить замолчать свою совесть и согласиться, что я пытаюсь сделать из мухи слона, не имея никаких конкретных доказательств и улик, кроме каких-то собственных наблюдений, либо подчиниться интуиции и рассказать полиции все, что я знаю... но только не дорсетской полиции. От этой части страны мне надо держаться подальше. Может быть, позвонить в Скотленд-Ярд? Или в полицию нравов? А занимается ли там кто-нибудь порнографией и неприличными публикациями?» Она опустила голову на руки. Она должна была принять решение, но не находила сил заставить себя сделать это. «Не насилуй себя, – подумала Нелл. – Поспи, утро вечера мудренее. Это все надо обдумать. Особенно учитывая, что поставлено на карту».

Она помирилась с кошками и извинилась перед ними. Она их гладила и целовала до тех пор, пока те не стали тихо урчать и тереться о ее руки головами. Это означало, что все забыто и никто ни на кого не в обиде. После этого они с радостью согласились поужинать своим любимым блюдом – сметаной.

Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы отмыть кофейное пятно с шелкового покрывала лимонно-желтого цвета. Когда все наконец было убрано, Нелл приготовила еще кофе, добавив немного бренди, и вновь принялась обдумывать создавшуюся ситуацию.

Все сводилось к одному и тому же. Либо она ставит на первое место себя, свою жизнь, работу и благосостояние, либо поступает так, как ей велит совесть, и сообщает полиции все, что видела, и все, что знает об этом деле, в мельчайших подробностях. Постепенно Нелл склонялась ко второму варианту. Но об этом никто не должен знать. Она могла бы положиться на обещание полиции держать все в строгом секрете. Единственное, что ее беспокоило, так это то, что они могут захотеть от нее гораздо большего, чем она в состоянии дать. Например, выступить в качестве свидетеля, а это для нее абсолютно невозможно, в таком случае ей легче самой перерезать себе горло.

Ее общение с полицией ограничивалось предупреждениями, полученными тогда, когда она еще работала на панели. В первый раз ее по-матерински заботливо предупредила женщина из подразделения женской полиции, во второй – высокий светловолосый инспектор, хотя по закону ее надо было уже арестовать. Позже его перевели в отдел по борьбе с преступностью, и она видела его еще раз, когда он отмечал в ресторане это событие... Хотя тогда он был порочно пьян, она почувствовала, что он с какой-то добротой и мягкостью относится к ней. Нелл никогда не сможет забыть того, что он оказался единственным человеком, понявшим истинный смысл выбранного ею имени Элли Литтл. Полиция в Дорсете может отнестись к ней совсем по-другому, поэтому ей нельзя связываться с ними. «Но ведь должен же быть кто-то еще, кто видел этот фургон с разбитым фонарем, – думала Нелл. – Ведь в окрестностях живут люди, там есть дома, отели, пабы, магазины, может быть, даже рестораны. Деревня в пяти милях... Люди обычно выходят на свежий воздух по вечерам и подолгу гуляют, потому что им не надо на следующее утро идти на работу. По дорогам обязательно должны были ездить машины. Неработающий фонарь сразу бы бросился в глаза любому водителю, если бы фургон проехал мимо него.

«О, Джордж, помнишь, мы видели фургончик? Я еще сказал, что ему крышка, если он попадется полицейским. Ну-ка быстренько позвони им и расскажи, как все это было... мы видели его где-то около часа... Я точно помню, потому что я еще посмотрел на часы, когда услышал их бой», – должно быть, скажет кто-то из них.

«Да, кто-то обязательно должен позвонить», – убеждала она себя, чувствуя, что от этой мысли ей становится легче. Но, когда в эфир снова вышла эта программа, она узнала, что, несмотря на негодование и призывы общественности, никто так и не позвонил. Ни один человек! Снова передали обращение полиции с просьбой оказать содействие.

«О господи, – подумала Нелл, чувствуя внезапную слабость. – Я должна... Я не могу пройти мимо этого...» Еле передвигая ноги, она подошла к телефону и, подождав, пока на экране загорится номер, набрала его дрожащими пальцами. Когда голос на другом конце провода ответил: «Отдел происшествий», она быстро и монотонно произнесла на североанглийском диалекте, который невозможно было отличить от акцента тех, кто действительно там родился, следующую фразу:

– Я звоню по поводу мини-фургона. Я его видела. Чуть не врезался в меня. Он вывернул где-то на полпути между Комптон-Амиас и Литтл-Боурне, а потом помчался по правой стороне дороги. Скорость была порядочная, можете поверить, мне даже пришлось резко свернуть, чтобы он не врезался в меня. Он ехал слишком уж быстро. Думаю, что он выехал с какой-то частной дороги, потому что я не заметила никакого дорожного знака. Это было где-то около часа ночи в воскресенье. Я точно знаю, потому что посмотрела в этот момент на часы, и еще я заметила, что у него горел только один задний габаритный огонь – левый. Он ехал слишком опасно, поэтому его нельзя было не заметить. – Нелл бросила трубку и набрала в легкие побольше воздуха, потому что последнее предложение она произнесла почти на одном дыхании и практически без остановки. Она прислонилась к стене, чувствуя, как бешено колотится сердце. Когда она подняла руку, чтобы вытереть со лба выступивший пот, то у нее было такое самочувствие, будто ее вот-вот разобьет паралич. Нелл медленно сползла по стене вниз и опустила голову между колен. «Если они записывали разговор на пленку, то у них останется только мой измененный голос, – думала она. – Никто никогда не знал, что я родом с севера Англии. Те, с кем я общаюсь сейчас, никогда не слышали, как я говорю на своем диалекте. И прошло слишком мало времени, чтобы успеть определить мой номер. Если полиции действительно захочется его узнать, то придется немало поработать». Она была одновременно удивлена и обрадована тем, что слова так легко произносились в этой ситуации, но в конце концов поняла, что все произошло так гладко потому, что подсознательно она произносила их еще задолго до звонка. Она твердила их с того самого момента, как впервые услышала сообщение по телевизору.

«Ну вот я и сделала это, – подумала Нелл и вздохнула. – Здесь обязательно надо было помочь. Все, что я им сообщила, максимально приблизит их к дому. Большего я сделать не могла, потому что вынуждена думать о своей безопасности. Мне надо позаботиться и о своей собственной жизни».

На следующий день на работе она была настолько рассеянна, что ее шеф забеспокоился и спросил, хорошо ли она себя чувствует. Он еще никогда не видел ее такой самоуглубленной и задумчивой. Каждый раз, заходя к ней в комнату за какой-либо папкой или документом, он заставал ее в одной и той же позе: неподвижно сидящей на стуле и вперившей в стену взгляд ничего не видящих глаз. Сначала она дала ему не то дело, потом – не ту карточку, затем неправильно подписала папку – фамилию одной пациентки, а имя – другой. В душе он сразу же забил тревогу и, наверное, впервые за все это время подумал, что под непроницаемым фасадом исключительно исполнительной мисс Джордан могут скрываться иногда кое-какие проблемы. Поэтому, когда одна из его самых старых и хорошо знакомых пациенток – наглая, заносчивая, любящая посплетничать и позлословить – обратилась к ней в привычной небрежной манере: «Мисс... э-э... как вас там...», доктор холодно напомнил ей:

– Ее зовут мисс Элеонор Джордан. Мисс Элеонор Джордан. – На этот раз в его голосе не было заискивающих и льстивых ноток, раньше всегда звучавших в общении с подобными пациентками. – Меня беспокоит ваше состояние, Элеонор, – обратился он к ней, на самом деле говоря ей только половину того, что думал, потому что гораздо больше он был обеспокоен своими проблемами. А они у него могли бы возникнуть, если бы это бесценное сокровище покинуло его и агентство по трудоустройству прислало какого-нибудь неопытного шалопая. – У вас проблемы?.. – Он увидел, что, перед тем как ответить, ее глаза приобрели более осмысленное выражение.

– Спасибо, у меня все в порядке. Мне нельзя позволять своим мыслям влиять на настроение. Уверяю вас, это больше не повторится.

– Может, чашечку чаю? Превосходное средство чай – панацея от всех бед. Крепкий горячий чай. Почему бы нам вместе не попить чаю?

Он настолько привык к сложившемуся порядку вещей, при котором Элеонор превратилась в непременный атрибут его частной практики, как лекарства и папки для бумаг, что мысль потерять ее вызвала панику. «Бедняжка, – подумал он, впервые искренне пожалев ее. – Как она живет? Наверное, так же, как и все остальные старые девы. Вечная невеста...»

– Я думаю, чашку чаю выпить было бы неплохо, – спокойно сказала Элеонор. – И имбирь в шоколаде?

– Да, пожалуйста. – Он и это съест, лишь бы она была счастлива. Он с облегчением вернулся к себе в кабинет, чтобы сделать кое-какие записи, окончательно решив в будущем уделять ей побольше внимания, потому что от нее, в такой же степени, как и от пациентов, зависела его отлаженная и теперь такая беспроблемная профессиональная деятельность. В маленькой подсобке, служившей им кухней, где имелись электроплитка, чайник, несколько чашек и раковина с краном, Нелл посмотрела на себя в зеркало. Обычно Элеонор не пользовалась косметикой, которая бы освежала или, наоборот, ухудшала цвет лица, но сегодня под глазами были большие темные круги – результат бессонной ночи, – а также – что было еще более странно – впервые в уголках глаз и рта были заметны первые морщины. Она выглядела явно измученной. Неудивительно, что он так встревожился. Но ее мысли все равно витали вокруг того, что произошло в Уилтшире. Помогла полиции ее информация? Нашли они дом? Если да, то обнаружили они там что-нибудь или нет? Смогли ли они на самом деле найти дом?! Может быть, еще кто-то – хотя бы тот же молчаливый слуга – видел этот фургон и тоже предупредил полицию? А что с фургоном? Его нашли? Все новые и новые вопросы возникали у нее в голове, не давая ни минуты покоя. «Так дальше нельзя, – подумала она, разглядывая свое отражение и потуже затягивая узел на голове. – Доктору не надо ничего знать, понятно? Он пребывает в неведении и уже привык к тому, что все делается само собой. Ему известно только то, что у него есть ассистентка, но если кто-нибудь попросит ее описать, то он наверняка ни за что в жизни не сможет вспомнить даже цвет моих глаз. Надо себя контролировать, понятно? Мне еще надо контролировать себя и как Клео. Я не сделала ничего такого, что могло бы указать на мою причастность к произошедшим в тот уик-энд событиям. От клиента тоже нет никаких сообщений. В принципе это нормально, потому что в среднем он объявляется раз в десять-двенадцать недель. Надо все контролировать. Расслабься. Никаких необдуманных поступков, ясно? Ничего, что могло бы раскрыть твое имя!»

В субботу у нее была назначена встреча с одним из пэров Англии, членом многочисленных правительственных структур и директором полудюжины очень серьезных компаний, игравших огромную роль в экономике страны. Он очень любил, чтобы ему делали «массаж», однако был слишком знаменит и не мог открыто посещать массажный кабинет. Вместо этого он платил Клео, встречаясь с ней на квартире, которую снимал специально для этих целей.

– В свое время я повидал немало блестящих и талантливых ораторов, – с благодарностью сказал он ей после того, как получил все, что хотел, и даже сверх того. – Однако ты самый прекрасный из них. У тебя язык, наверное, сделан из чистого золота. Ты не против, если мы встретимся с тобой в следующий раз в четверг? На том же месте, в тот же час, хорошо?

Когда он ушел, Клео стала складывать вещи в сумку; но тут ее взгляд вдруг упал на газету, случайно забытую клиентом на стуле. Она лежала так, что был виден заголовок: «РЕБЕНОК СТАЛ ЖЕРТВОЙ ПОРНОМАНЬЯКОВ». В статье рассказывалось о том, что дорсетская полиция занимается поиском группы преступников, которые обманом завлекают убежавших из дома детей к себе, а потом заставляют их сниматься в порнографических фильмах со всевозможными извращениями и надругательствами. После этого дети играют свою последнюю роль, в которой их и убивают.

Имя последней жертвы было Даррен Генри. Девять недель назад он исчез из своего дома в Камден-Тауне, заявив перед этим, что по горло сыт учебой и что ему надо заработать денег. У его матери на руках было еще трое детей, все младше его. Отца у них не было. Высказывалось предположение, что Даррен был использован именно этой группой педофилов, потому что, перед тем как его задушили, он был изнасилован. Под статьей была фотография мальчика с кудрявыми волосами и озорной улыбкой.

Нелл с яростью скомкала газету, благодаря судьбу за то, что она увидела ее после встречи с клиентом, ибо это наверняка сказалось бы на ее поведении. Она гордилась тем, что ее «Клео» ничего не чувствует, поэтому на работе ей ничто не должно мешать. Ее профессионализм должен быть превыше всего, благодаря ему она сумеет справиться с любой ситуацией, какой бы ужасной она ни была. Нелл и Элеонор оставались за кадром, когда на сцену выходила Клео, но в данной ситуации... все было совсем по-другому и намного сложней, потому что это непосредственно касалось глубин души Нелл. На секс с детьми у нее были вполне определенные взгляды, причем очень жесткие. Именно эти убеждения и заставили ее тогда позвонить в дорсетскую полицию. Борьба Нелл со своим собственным «я» сильно подрывала жизненные принципы и стабильность поведения Клео.

По дороге домой она специально выбрала путь подлиннее, чтобы подумать над сообщением в газете. Она прекрасно понимала, что не может все это просто так забыть. Ей было известно слишком многое о человеке, убившем этого тринадцатилетнего ребенка, поэтому полиции она могла бы предоставить вполне определенную информацию. Она знала имя, место и видела то, что, по ее предположению, было телом ребенка, которого увезли, чтобы зарыть где-то на краю леса. Не может же она сидеть у себя дома, в то время как они преспокойно заметут все следы. И, пользуясь своей безнаказанностью, будут убивать еще и еще. Но она также не могла разрушить свою хорошо отлаженную и требующую жесткого контроля жизнь.

«Если я пойду в полицию, то мне в любом случае придется им сказать, чем я занимаюсь и как меня по-настоящему зовут. Им будет очень интересно услышать, почему я оказалась в том доме, как я обо всем узнала и, следовательно, почему мне знакомо лицо человека, который, как мне известно из моего нелегкого прошлого, был самым непосредственным образом связан с порнобизнесом. Ну и с чем я после этого останусь? Все мои клиенты испарятся в мгновение ока, как только узнают, что я донесла на одного из них в полицию. И тогда со мной будет покончено раз и навсегда!»

«Но если ты не пойдешь, то сойдешь с ума! – хладнокровно парировало ее истинное «я». – Мы же говорим о жизни детей, а не о порнофильмах. Это не просто проблема порнобизнеса, это проблема использования детей в целях садистского удовольствия и убийства! Ради всего святого, Нелл! То, что делают эти выродки, просто ужасно! Этого мальчика наверняка, перед тем как убить, изнасиловали не один раз. Это же самая высшая степень зверства!»

Ее шаги становились все быстрее и быстрее, она уже почти бежала в панике, как будто ее кто-то преследовал, хотя прекрасно знала, что за ней никто не гонится. К тому времени, когда Нелл дошла до дома, она уже с трудом могла дышать и хватала ртом воздух. «Нет, так не пойдет, – подумала она, уже в который раз подходя к бару. – Надо выбрать одно из двух, и причем немедленно, иначе так можно стать алкоголичкой».

Несмотря на то что она еле добралась до постели, ей никак не удавалось заснуть, и Нелл долго лежала, уставившись широко раскрытыми глазами в потолок. Забрезживший в четыре часа утра рассвет застал ее на кухне за чашкой кофе, и в этот момент она впервые в своей жизни поняла, что имел в виду Скотт Фицджеральд, когда говорил, что четыре часа утра – это «самое мрачное время для души». К восьми часам она спустилась вниз, услышав крики мальчишек, разносивших газеты, и с раздражением заметила, что вместо «Санди таймс» ей оставили совсем другую газету. Обычно Нелл получала оба выпуска «Санди таймс», один – с новостями и хроникой, а другой – развлекательный. Но, увидев набранный крупными буквами заголовок одной из статей на первой странице, почувствовала, как у нее перехватило дыхание. «МАТЬ ОТЧАЯННО ПРОСИТ О ПОМОЩИ – НАЙДИТЕ ТЕХ, КТО УБИЛ СЫНА». Фотография была той, что она уже видела: кудрявый озорной мальчишка тринадцати лет. Но статья была посвящена не ему, а его матери, в ней говорилось о ее отчаянии, боли и горе, а также о ее призыве к тем, кто хоть что-нибудь знает, независимо от важности и объема информации, помочь полиции в поиске преступников. Сама статья, написанная репортерами из отдела криминальной хроники, содержала заявление, что дорсетская полиция поклялась во что бы то ни стало распутать это дело и что смерть Даррена – это еще одна смерть ребенка в непрекращающейся череде подобного рода преступлений. Тела находили и в других местах, на расстоянии многих миль друг от друга, однако характер убийства был одним и тем же. Что было общего во всех убийствах, в интересах следствия не сообщалось. Ясно только одно, что здесь действует хорошо организованная банда педофилов, снимающих на пленку свои садистские оргии. «Эти люди слишком опасны, – писал главный следователь по делу. – Их надо остановить до того, как они убьют еще кого-нибудь из детей. Я прошу всех, кто проживает в районе, где было найдено тело, и в радиусе семидесяти миль, соблюдать осторожность и сообщать обо всех подозрительных случаях. Этот мини-фургон был замечен еще в одном месте; нам поступило сообщение, которое очень помогло и значительно прояснило картину происшедшего, но, если кто-нибудь еще хоть что-нибудь знает, пусть обязательно позвонит нам. Все ваши звонки останутся в строжайшем секрете». Внизу страницы снова был напечатан номер полиции.

Не в силах оставаться дома, Нелл отправилась бесцельно бродить по улицам, все время обдумывая один и тот же вопрос. Когда Нелл наконец пришла в себя оттого, что у нее ныли ноги и захотелось присесть, она увидела, что забрела в ту часть Лондона, в которой не была с тех пор, как ушла от Мики Шафнесси. Она была в районе Куинз-драйв, одном из ее постоянных мест «работы» в те времена.

Нелл передернулась. Как она ненавидела эту жизнь! Куинз-драйв была настоящей мясной лавкой, а они – развешенными на крюки кусками мяса. Мяса для продажи. Дешевого мяса... и живого. Которое можно было потрогать руками.

«Лиз вытащила меня из этого ада, – думала Нелл, высматривая такси в оживленном потоке машин. – Практически она спасла мне жизнь. Слава богу, что Лиз занималась благотворительностью в этой больнице, – таким образом, по ее словам, она старалась вернуть добро людям и сделать для них что-нибудь нужное. Может быть, сейчас тебе тоже представляется возможность принести пользу. Показания помогли бы поймать Тони Панаколиса. Эта мерзкая тварь должна перестать заниматься порнографией. Паола еще много лет назад говорила, что он снимает порнографические фильмы с использованием детей. Ты же прекрасно знаешь, что он до сих пор занимается этим делом, ну так сделай же что-нибудь!»

Разрываемая сомнениями, Нелл села в первое попавшееся такси и в мрачном настроении, разбитая и уставшая, приехала домой. Днем она вместо отдыха и сна ходила по городу, поэтому сейчас Нелл, даже не думая о еде, мечтала побыстрее добраться до постели. Под одеяло она забралась уже в полусонном состоянии, однако ее мозг был настолько перегружен, что всю ночь снились кошмары, во время которых ее разрывали на части: полная, по-матерински заботливая сержант полиции тянула ее за одну руку, симпатичный молодой инспектор – за другую, а за ноги – Филипп и Мики Шафнесси. Это была настоящая война, и она была задействована в ней самым непосредственным образом. Проснувшись, Нелл обнаружила, что простыня у нее туго обмотана вокруг ног, а руки по локти засунуты в наволочку. Она была вся мокрая от пота, а во рту ощущала какую-то неприятную сухость.

Пять минут под холодным душем и зубная паста «Листерин» быстро привели ее в порядок. Спустившись вниз, Нелл накормила кошек, неотступно следовавших за ней, а потом сделала глазунью и выпила две чашки крепкого чая с двумя румяными тостами. Теперь она чувствовала себя уже значительно лучше и, открыв телефонную книгу, нашла номер полицейского управлении на Кингз-кросс.

Записав его к себе в блокнот, она задумчиво уставилась на ряд цифр. Продолжая размышлять, она налила себе еще одну чашку чаю. Если этот симпатичный инспектор все еще там работает, она обязательно позвонит ему. Он был молодой, честолюбивый и строгий... и, вне всякого сомнения, привлекательный. Он вполне сможет все понять. Если она встретится с ним один на один, он передаст ее информацию дорсетской полиции. Почему бы и нет? Это было бы лучше и безопасней всего. Нелл не могла позволить себе рисковать, связываясь с дорсетской полицией. Лучше вообще держаться от нее подальше. Кто знает, где Тони насажал своих людей.

Тогда, в 1979 году, ходили слухи, что у него в полиции нравов куплен очень высокопоставленный офицер, поэтому ему все сойдет с рук. Теперь, спустя одиннадцать лет, Тони, наверное, стал еще более влиятельным и наглым. Кто знает, как далеко протянулись его щупальца? Нет, лучше иметь дело с муниципальной полицией, которая просто передаст ее информацию без сообщения имен и фамилий. Она будет настаивать, даже если для этого им придется дать обещание, написанное кровью, чтобы все осталось в тайне. Потому что она для них самый ценный источник информации.

Но до тех пор, пока ей не дадут твердого обещания, она не скажет ни слова, – подумала Нелл и, подняв трубку, решительно стала набирать номер полиции.

– Полицейское управление на Кингз-кросс.

– О, не могли бы вы мне помочь? Мне бы хотелось поговорить с инспектором Стивенсом.

– Но инспектора с таким именем, мадам, у нас нет.

– Но он должен был быть там, я его знала, когда он у вас работал.

– А когда это было, мадам?

– О... не очень давно. В 1979 году.

Она услышала, как в трубке присвистнули.

– С тех пор пришло и ушло довольно много людей, мадам, – с явным неудовольствием и раздражением ответил голос.

– Тогда, может быть, вы подскажете мне, где он сейчас работает?

– Подождите одну минуту, пожалуйста...

Нелл ждала, и наконец в трубке раздался чей-то голос, но уже другой:

– Вам нужен был инспектор Стивенс, мадам?

– Он оказал мне кое-какую помощь несколько лет назад, и мне хотелось бы снова с ним связаться по одному вопросу, если это возможно.

– Тогда вам лучше позвонить в Скотленд-Ярд, мадам. Он теперь уже не просто инспектор Стивенс, а старший полицейский детектив Стивенс.

– О!

– Если вы позвоните по телефону 230-1212 и спросите детектива Стивенса, то, думаю, вы его найдете, – заверил голос. – А на Кингз-кросс он не служит уже более десяти лет.

– Спасибо, – ответила Нелл. – Я сделаю так, как вы мне посоветовали. – Она повесила трубку.

«Старший полицейский детектив Стивенс! Милый молодой инспектор забрался очень высоко».

Так высоко, что теперь он, естественно, уже вряд ли помнит ту юную проститутку, с которой дважды сталкивался почти одиннадцать лет назад. Тогда он поступил с ней справедливо. Но сейчас... Старший полицейский офицер?.. Ее мечты рассеялись как дым. Надежды на то, что все ограничится быстрым визитом на Кингз-кросс, не оправдались.

«Я не могу себе позволить, чтобы хоть кто-нибудь увидел, как я иду в Скотленд-Ярд. Это будет полный провал, провал конспирации и инкогнито. Надо где-то с ним встретиться на нейтральной территории. Может быть, в баре? Или в ресторане какого-нибудь отеля? В таком месте, которое было бы для меня более-менее безопасным. Ему надо быть в нормальном костюме. Как-никак он теперь старший полицейский детектив...»

Интересно, он остался все таким же? Узнает ли она его? Нелл помнила инспектора очень хорошо. Она всегда чувствовала себя в долгу перед ним. Теперь ей предоставлялся прекрасный шанс вернуть долг.

– Все это бесполезно, – говорила Нелл кошкам, сидя на кухне с чашкой кофе. – Нельзя плыть против течения, я все равно неизбежно приду к тому, что должна сделать. – Чувствуя ее настроение, кошки с удивлением смотрели на нее красивыми желтыми глазами. Она подошла к висящему на стене телефону и набрала номер Скотленд-Ярда.

Она попросила позвать к телефону старшего полицейского детектива.

– А кто его спрашивает?

– Меня зовут Элли Литтл. – Тогда это имя заставляло людей удивленно поднимать брови. Интересно, какое впечатление оно произвело сейчас? Она добавила: – Я знала старшего полицейского детектива Стивенса, когда он был инспектором на Кингз-кросс.

– А какого характера ваша информация?

– Я бы хотела поговорить лично с ним.

– Одну минутку, пожалуйста.

Нелл терпеливо ждала. Наконец в трубке раздался голос:

– Стивенс слушает. Нелл глубоко вздохнула.

– Я сомневаюсь, что вы меня помните, но мы встречались с вами несколько лет назад, когда вы были инспектором на Кингз-кросс.

– Я ушел с Кингз-кросс в 1979 году. – Голос был глубоким и чистым. – Это имеет отношение к какому-нибудь конкретному делу?

– Да, ко мне. Вы остановили меня на Йорк-уэй однажды вечером и предупредили за занятия уличной проституцией, но в полицию так и не забрали. – Нелл не хотела упоминать Парк-лейн. Об этом речь пойдет, если вообще пойдет, позже.

– Я больше не работаю с полицией нравов. – Теперь сомнений не оставалось, что это голос Стивенса, но Нелл почувствовала, что он потерял к ней интерес.

– А не могли бы вы передать в соответствующие инстанции кое-какую информацию, которую я готова вам сообщить?

– Информацию о чем? – В его голосе не чувствовалось никакой заинтересованности.

– О теле тринадцатилетнего мальчика, найденного в лесу Уорхэм, Дорсет, неподалеку от ловушки для барсуков.

После непродолжительного молчания он заговорил совсем другим голосом:

– Да, я бы смог передать эту информацию. А какое отношение вы имеете к убийству?

– Мне кажется, что я знаю, где оно произошло, а также когда и, наверное, по какой причине.

– Почему вы не связались с дорсетской полицией? Ведь дело ведут они.

– Существует ряд причин, и очень серьезных, по которым я не хочу иметь дело с дорсетской полицией и вообще с этим регионом страны. Если вы хотите знать больше, то, думаю, нам лучше встретиться и поговорить.

– Где и когда?

Нелл назвала одно из наиболее фешенебельных мест на Кингз-роуд.

– Сегодня вечером в шесть тридцать. Я буду ждать вас в баре.

– А как я вас узнаю? – В его голосе не было ни капли удивления из-за того, что какая-то проститутка хочет с ним встретиться в самом роскошном месте Лондона.

– У меня черные волосы, короткая стрижка, глаза зеленые. Я буду в шелковом, цвета белого мрамора платье. В ушах – сережки с жемчугом. Ах да, еще «Джорджио». Вы разбираетесь в духах?

– Эти я знаю.

– Тогда до встречи в шесть тридцать. – И Нелл повесила трубку.

Марк Стивенс включил магнитофон, услышав, что речь идет об убийстве Даррена Генри, и, перемотав пленку на начало, откинулся в кресле, чтобы прослушать разговор еще раз.

– Послушай-ка вот это, – обратился он к человеку, сидящему через стол от него.

Когда пленка закончилась, Марк Стивенс медленно выключил магнитофон.

– Ну и что? Вы ее помните? – спросил его сержант-детектив Билл Росс.

– Естественно, нет! Я предупреждал и арестовывал в то время их целыми пачками. Элли Литтл... – Он в недоумении поднял голову и посмотрел на своего коллегу. – Может, тебе Элли Литтл что-нибудь напоминает?

– Нет. Разве что имя Элайн. Приятный голос, правильное произношение, без акцента. Не могу вспомнить, чтобы встречался с ней за время работы в полиции нравов, но я все-таки проверю Центральный каталог за 1979 год, может быть, даже 1978-й... чтобы быть уже полностью уверенным.

– Я думаю, что ее имени там наверняка нет. Слишком много времени прошло.

– Ну а вдруг?

– Я бы чувствовал себя намного уверенней сегодня вечером. Но все равно ты должен пойти сегодня со мной. Будь там в 6.15. Проследишь, как она войдет, и сядешь так, чтобы было удобно видеть нас и всех остальных посетителей.

– Вы что, думаете, это ловушка?

– Точно не знаю, но случившееся в Дорсете говорит о том, что мы имеем дело с хорошо организованной бандой. Она может входить туда, а может, и нет. Может, ее просто хотят использовать как приманку. Эту банду педофилов мы уже достаточно хорошо знаем по их делам. Они снимают видеофильмы. Она вполне может быть одной из исполнительниц роли в подобном фильме. Или столкнулась с какой-нибудь проблемой, которую не в состоянии разрешить сама.

– И вы думаете, что именно поэтому она хочет с вами встретиться?

– Не знаю, но это, видимо, очень серьезное дело. Ты слышал, что она сказала о дорсетской полиции? Она не хочет с ними связываться, значит, не доверяет.

– Вы точно ее не помните?

– Черт тебя побери, Билл, в районе Кингз-кросс шлюх на улице больше, чем окурков!

– Но она-то вас явно помнит.

«И только вас», – усмехнувшись в душе, подумал Билл Росс, чувствуя одновременно зависть и восхищение. Мать Марка считала, что ее сын безумно красив и гениален, и это дало ему необыкновенную уверенность в отношениях с женщинами. Но он был настоящий карьерист-полицейский в хорошем смысле этого слова. В свои тридцать восемь лет Стивенс был самым молодым старшим полицейским детективом в муниципальной полиции. Его отец был блестящим адвокатом, но главную роль в семье играла мать, амбиции которой в отношении их сына были безграничны. Она была очень недовольна, когда после Кембриджа «единственный свет в ее жизни» стал работать в полиции.

Через два года он был уже сержантом. Его послали в полицейский колледж в Брамшилле, где он прошел специальный расширенный курс. В двадцать пять Стивенс был уже инспектором. После двух лет работы на Кингз-кросс в полиции нравов он перешел в отдел борьбы с преступностью и уже там, на Вайн-стрит, еще через два года стал старшим инспектором-детективом. После чего был переведен в отделение на Паддингтон и проработал там три года. К тому моменту, как ему исполнилось тридцать восемь лет, он уже был старшим полицейским детективом в специальном подразделении по борьбе с преступностью в Скотленд-Ярде.

Считалось, что он принадлежит к высшим эшелонам полицейской элиты, поэтому его личное дело и все документы были безупречными. Репутация и досье детектива Стивенса были блестящими, потому что он, как говорили за его спиной, «нутром чувствовал», где и как надо искать. Он умел читать между строк то, что оставалось недоступным для остальных, и никогда никому и ничему не доверял. Ему нравилось разгадывать всевозможные головоломки, развязывать гордиевы узлы. Он был вежлив и терпелив, но, если нужные ему файлы и документы опаздывали, мог быть и жестким. Его все любили и по-дружески называли «голубоглазкой», и даже сам комиссар обращался к нему по имени.

Ожидалось, что к сорока годам Стивенс станет главным суперинтендантом, а к сорока пяти – командером. Ему оставалось перешагнуть в табели о рангах всего две ступени, и все считали, что если по какой-либо счастливой случайности министром внутренних дел к этому моменту будет женщина, то шансов на повышение у него больше, чем у кого бы то ни было: достаточно одного взгляда огромных голубых глаз, чтобы «навсегда потерять голову».

Глаза у него были не нежно-голубые, а интенсивного кобальтового оттенка, от которого в моменты злости и неудовольствия веяло холодным североатлантическим ветром. Они разительно контрастировали с седеющими светлыми волосами. Седеть он начал около тридцати, но это не портило его внешность. Рост шесть футов два дюйма и длинные стройные ноги доводили некоторых женщин до умопомрачения. Поэтому Билл даже не удивился тому, что этот «предполагаемый источник информации» обратился столько лет спустя к молодому инспектору. Женщины обычно запоминали не столько имя Марка Стивенса, сколько его лицо, фигуру и неповторимую индивидуальность. О его лице они обычно говорили: «Раз увидишь и никогда не забудешь». Ни у кого из коллег не возникало сомнений, что главным для него в жизни всегда оставалась работа. Женщины были на втором плане. Еще ни одной женщине, несмотря на их усилия, не удавалось изменить это соотношение. Большинство рано или поздно отчаивались и бросали это занятие, потому что в конце концов после долгих часов, дней и месяцев постоянного ожидания его с работы, заданий и выездов женщины начинали понимать, что они давным-давно забыты. Последний раз он «крутил роман» с голливудской звездой, снимавшейся в боевике на киностудии «Пайнвуд» в Бакингемшире. Ей приходили письма с угрозами от какого-то сексуального маньяка. Звезда была слишком «крупной шишкой», чтобы приставить к ней для охраны простого инспектора, а так как Марк Стивенс всегда находил с женщинами общий язык, послали его. Их отношения продолжались до тех пор, пока он был в состоянии терпеть их, потому что в конце концов понял, что его мысли были совсем не о ней даже тогда, когда она была рядом. С тех пор единственным человеком, который видел Марка Стивенса вне работы, была его мать.

– Ну и как вы это оцениваете, – спросил Билл, – как обычную подставку?

– Думаю, да. По крайней мере до тех пор, пока мы сами на месте не сможем оценить обстановку. Она может быть полезной, но, может быть, это и ловушка.

– Как в том случае?

– Да. Надо быть очень осторожными. Возможно, она и хочет предоставить информацию, но ты должен меня подстраховывать.

– Вы знаете этот бар?

– Да, – Марк скривился. – Блестит, как елочная игрушка. На это стоит посмотреть; но только до половины седьмого вечера. Его завсегдатаи к этому часу только вылезают из кроватей. Так что в назначенное время там народу будет мало. Она это место явно хорошо знает.

– Вы думаете, что она все еще играет в те же игры?

– Но не так, как она играла в них на Кингз-кросс. На Кингз-роуд игроки совсем другого уровня.

– Ну а как вы собираетесь играть в эту игру?

– На слух. Пусть говорит она, пусть берет инициативу на себя. Я буду слушать. Раз она смогла дорасти до такого фешенебельного заведения, то должна знать правила игры.

– Ладно, проверю список проституток, чтобы быть полностью уверенным...

3

Билл сидел в баре уже десять минут, расслабляясь после тяжелого дня, когда увидел, как она вошла. Ему пришлось сделать два глотка подряд, чтобы прийти в себя. Это, несомненно, была она. Женщина полностью соответствовала описанию. Черные блестящие волосы, красиво обрамляющие немного бледное лицо с такими жгучими зелеными глазами, что он смог увидеть их цвет даже издали. Ее тонкие губы были идеально накрашены сочной ярко-красной помадой. Шелковое платье цвета белого мрамора сшито знаменитым модельером, а блеск жемчужин не оставлял сомнений в том, что они настоящие.

«Ты проделала слишком длинный путь с Кингз-кросс, дорогуша, – с восхищением подумал Билл. – Я сомневаюсь, что сегодня смог бы себе позволить снять тебя, если у тебя, конечно, есть цена. Ты выглядишь так, будто тебе удалось подцепить богатенького любителя потрахаться и заставить его на себе жениться».

Он развернул специально купленную газету и стал поверх нее наблюдать за Нелл. Он заметил, что она нисколько не смущена тем, что, кроме нее, здесь нет женщин. Она уверенно подошла к стойке бара и села на кожаный стул. У нее была очаровательная улыбка. Казалось, она здесь завсегдатай, но скорее всего сказывалась привычка непринужденно вести себя, иначе бармен обратился бы к ней по имени. Пока все начиналось неплохо.

Она заказала себе какой-то напиток, который бармен долго мешал, а потом вылил в стакан с солью. «Текила, – подумал Билл. – Наверное, коктейль «Маргарита». Он поднял свой бокал с дешевым виски и немного отпил. Полицейский департамент не очень-то раскошеливался на расходы, связанные с пребыванием его сотрудников в подобных местах.

В этот момент вошел Марк Стивенс. Он слегка сутулился из-за того, что ему пришлось нагибаться при входе. Перед этим залом был расположен еще один, из которого сюда вели устланные дорогими коврами ступеньки. Входящие сразу чувствовали интимность обстановки.

Билл с интересом следил, как в одном из зеркал, висевших по периметру всего зала, встретились глаза Марка и женщины. Они придирчиво рассматривали друг друга.

Скрыв свое восхищение, Марк наблюдал, как она не спеша повернулась на кожаном стуле, грациозно, легким движением встала с него и подошла к тому месту, где стоял он.

– Пройдемте в правый угол. – Ее голос выдавал признательность за его пунктуальность. Она взяла Стивенса за руку, и они медленно прошли между столиков в самый дальний угол. Биллу почти ничего не было видно, и ему пришлось еще раз подойти и наполнить бокал, чтобы держать в поле зрения все помещение. Он видел, как Марк обвел взглядом зал и, явно удовлетворенный тем, что здесь мало посетителей, которые могли бы вызвать беспокойство, сел за стол с Нелл.

Оба полицейских прекрасно помнили случай с детективом, который произошел несколько лет назад, когда тот пошел на подобную встречу в паб один. Встреча была назначена рано, и в пабе было не очень много народу. Случилось так, что один из подошедших к нему людей крепко прижал его руки к креслу, а другой мгновенно перерезал горло. Буквально через секунду их уже не было, и никто из присутствующих в зале не мог точно их описать. Билл видел, как Марк еще раз посмотрел в зал и подозвал официанта. Одна его рука, бывшая до этого в кармане пиджака, теперь легла на стол, и Билл понял, что магнитофон включен. Он подождал, пока официант принес Нелл ее напиток, а Марку, как и ему, – виски, и снова направился неспешной походкой к стойке. Вернувшись назад, он сел, чтобы хорошо видеть все, что происходит в дальнем углу.

– Прекрасное место, – похвалил Марк Стивенс, и это была искренняя похвала.

– Здесь обычно встречаются парочки, поэтому я и выбрала его.

Она не была похожа на тех женщин, которых он встречал раньше. Ни имя ее, ни лицо ни о чем ему не говорили. «Тогда она не могла так выглядеть, – подумал он. – Подобную женщину не так-то легко забыть».

– Вы меня, конечно, не помните? – спросила она, будто прочитав его мысли. Ее слова скорее выглядели не вопросом, а просто констатацией факта.

– Да, не помню. Но ведь за время работы на Кингз-кросс мне пришлось перевидать слишком много девушек.

Он ждал, глядя, как она полезла к себе в сумочку, вынула оттуда старую фотографию и подвинула к нему.

– Приблизительно так я тогда выглядела.

Он посмотрел на фотографию, потом на нее, потом снова на фотографию. Определенное сходство, несомненно, было, но настолько слабое, что, если бы не непосредственное сравнение фотографии с оригиналом на месте, идентифицировать их было бы невозможно. На фотографии у нее были не волосы, а копна нечесаной соломы, размазанная по лицу косметика и какая-то глупая улыбка. И еще она была слишком юной. У него в памяти ничего не всплыло. Марк повидал немало точно таких же девушек. Кроме того, за эти годы она наверняка сделала кое-какие пластические изменения лица, притом очень искусные. Прическа очень красивая, хотя это может быть парик. Косметика такого качества, что практически не бросается в глаза. Стивенс никогда не видел такой гладкой, без единой морщинки, кожи и таких темно-зеленых, сверкающих, как бриллианты, глаз. Хрупкость и грациозность ее фигуры прекрасно сочетались с запахом духов «Джорджио», сладким облаком обволакивавших ее.

– Тогда я была Элли Литтл. – Она забрала фотографию и положила ее обратно в сумочку. – Моим сутенером был Мики Шафнесси.

– А, да, припоминаю его. Он перебрал наркотиков лет пять назад и умер. – Он заметил, как у нее на лице промелькнуло удивление. – А вы разве не знали?

– Я не была на Кингз-кросс с того самого момента, как уехала оттуда почти одиннадцать лет назад.

– Итак, Элли Литтл – это не ваше настоящее имя. – Он знал, что никто из проституток не называл себя своим настоящим именем.

– Да, меня раньше знали, как Нелл.

В его кобальтовых глазах вспыхнули одновременно восхищение и смех:

– Литтл Нелл – Элли Литтл! Мне это нравится.

– Вам и тогда это понравилось. Никто до этого так и не понял значения моего имени. Может, поэтому я и запомнила вас. Вы тогда меня предупредили.

– Я не часто предупреждал... девушек, – у него язык не повернулся назвать эту женщину проституткой, – которые читают Диккенса.

Но она по-прежнему оставалась не узнанной им.

– Теперь меня знают как Клео Мондайн. Я хочу рассказать вам, что я видела, когда была на встрече с клиентом в его доме в Уилтшире.

Рядом никого не было, но она все равно понизила голос.

– На встрече? – Он прекрасно понимал, что она имеет в виду, но ему хотелось, чтобы она пояснила сама, ее слова остались на пленке и потом не было никаких сомнений.

– Я работаю все в той же сфере, но только на другом, более высоком, уровне. По улицам я больше не хожу, у меня телефон с автоответчиком и, соответственно, постоянная клиентура. Я еду туда, куда пожелает мой клиент... все расходы, конечно, за его счет. Вот так я и попала в Уилтшир.

– Ну а дальше? – Он не отрывал глаз от ее лица, и его голос звучал так же тихо, как и ее. Со стороны они выглядели как тихая пара любовников, разговаривающих о своих делах.

Она рассказала ему, что видела в Уилтшире, что слышала, как провела между всем этим параллель и как вычислила, кто есть кто.

– Теперь вы понимаете, почему я не могу никому доверять в том районе. Если хоть одно мое слово выплывет наружу, все, мне конец. Я имею в виду не только свою работу, но и жизнь. Тони Панаколис слишком жестокий и беспощадный человек... по крайней мере, он был таким, когда я работала у Мики Шафнесси. Единственное, что мне пришло в голову, – это немедленно связаться с вами. Вы остались у меня в памяти как человек, читавший Диккенса. Мне только надо было раньше подумать о том, что если я смогла столького достичь, то и вы на месте не сидели.

Ему было интересно, как ей удалось стать настоящей куртизанкой столь высокого класса. Таких женщин он никогда не встречал. Обычно разница между теми девчонками, которых снимают на улицах и которые обслуживают клиентов «на дому», была столь огромной, что преодолеть ее было практически невозможно. Надо было обладать незаурядным талантом, умом и огромным желанием изменить свою прошлую жизнь. «Эта женщина, – подумал он, – имеет и то, и другое, и третье. Клянусь, она стоит тех денег, которые ей платят. Да, стоит». Как человек, которому никогда не приходилось платить за подобные вещи, он думал о ней с каким-то смешанным чувством удивления и снисхождения.

– Итак, давайте по порядку и все сначала... даты, время и все прочее, но только как можно подробнее.

Она еще раз рассказала ему все, что знала, и ответила на все уточняющие вопросы. Когда она закончила, он спросил ее адрес и номер телефона, но она ответила категорическим отказом.

– Я должна быть очень осторожной, – пояснила Нелл.

– Мы защитим вас. Мы всегда защищаем наши источники информации. – Он посмотрел ей прямо в глаза.

– Вы имеете в виду охрану? – Она испытующе посмотрела на него.

– Я имею в виду, что мы гарантируем вам анонимность. Я могу с полной уверенностью заявить прямо сейчас, что та информация, которую вы нам предоставили, будет самым тщательным образом обработана, и, по возможности, в соответствии с ней будут предприняты определенные шаги. Я дам вам свой служебный телефон, по которому вы сможете связаться со мной в любое удобное для вас время. Мы, в свою очередь, тоже должны знать ваш адрес, телефонный номер и дату вашего рождения.

– Зачем?

– Мы всегда так поступаем.

Она отрицательно покачала головой.

– Единственное, чего я хотела, идя сюда, – чтобы вы узнали все известное мне и задержали тех, кто убил невинного ребенка. За рамки этого я не могу себе позволить выйти. Здесь на карту уже ставится моя жизнь.

Она была непреклонна. Чувствовалось, что ее так просто не проведешь, тем более что она абсолютно не стыдилась своей профессии и не испытывала никаких угрызений совести по поводу своей безнравственности. Она была настолько уверена в себе, что эта уверенность стала для нее надежной защитой. Во всем ее поведении чувствовалась хватка удачливой деловой женщины, привыкшей конкретно решать вопросы, несмотря на то, что товаром, которым она торговала, было ее тело. И она это прекрасно знала. Сшитое на заказ шелковое платье цвета мрамора ровно облегало фигуру и подчеркивало все ее достоинства. Когда она подняла бокал и сделала небольшой глоток, он увидел плавный овал ее груди, шелк на долю секунды отошел от тела, и ему бросился в глаза темно-коричневый край ее соска. Эта женщина была просто потрясающе сексуальной. Ему даже стало интересно, сколько же ей платят. Наверное, по максимуму. Если бы удалось узнать, где она живет, это было бы уже неплохим началом. Аренда дорогах квартир требует больших денег.

Как бы давая понять, что беседа подходит к концу, он откинулся назад и, подняв бокал, обвел взглядом зал. Встретившись глазами с сержантом, Марк не спеша поправил галстук. Это был условный сигнал, означавший, что тому надо проследить за источником информации, когда он покинет бар. Жест свидетельствовал о том, что это произойдет скоро. Марк видел, как Билл свернул газету, допил бокал, посмотрел на часы и поставил свой «дипломат» на колени, словно готовясь уйти домой к жене.

– Вы же понимаете, как нам важно знать ваш адрес, – сделал Марк последнюю попытку. – Вашу информацию надо проверить. Может быть, есть еще какой-нибудь способ с вами связаться?

– Я сама свяжусь с вами, – отрезала она.

«Что же она скрывает?» – подумал он, чувствуя огромное желание узнать, где же она все-таки живет. Но сделать это надо будет очень осторожно. Интуиция подсказывала ему, что у нее немало влиятельных клиентов. Как старший полицейский офицер, он с присущей его рангу осторожностью понимал, что здесь могут возникнуть серьезные проблемы и нервотрепка.

– Следует ли мне расценивать ваши слова как нежелание и неготовность с вашей стороны сотрудничать с нами? – В его голосе сразу же пропали теплые нотки, но заинтересованность все еще оставалась.

– Я безумно рисковала, идя сюда, чтобы сообщить вам эту информацию. Я не готова и не собираюсь предпринимать больше ничего, что выходило бы за рамки сделанного.

– Однако вы втягиваете муниципальную полицию в распутывание убийства, не входящего в рамки ее полномочий. Вы заставляете нас проверять вашу информацию, не желая даже за нее отвечать, безо всяких серьезных улик и доказательств. Мы будем тратить время и гадать, не выдумали ли вы эту историю. Я пришел сюда по доброй воле и все еще надеюсь на то, что вы продемонстрируете то же самое.

Да, он сильно изменился. Тогда он тоже находился при исполнении служебных обязанностей, но в нем была какая-то доброта. Когда Марк вошел, она сразу узнала его. Конечно, он немного постарел, в волосах появилась седина, но выглядел он по-прежнему отлично, как и тот молодой инспектор, который ограничился только предупреждением и не арестовал ее. Но от прежней чуткости не осталось и следа, так же как от сочувствия и понимания. Холодные глаза смотрели на нее так, будто она была преступником. Его поведение вывело Нелл из себя. Никто ее не обманет. Плевать ей на то, что он детектив-суперинтендант. Она доверила ему свою безопасность, свою тайную жизнь и свою информацию, полагаясь на добрую память о нем. Но она не позволит ему относиться к ней, как к восемнадцатилетней проститутке с улицы. Она стоит гораздо дороже!

– Больше я не могу ничего вам сообщить, – отрезала она. – Я даже начинаю жалеть, что вообще все это затеяла. Я одна владела информацией и могла бы промолчать, а потом просто-напросто все забыть. Но я так не сделала. Я нашла вас и позвонила только потому, что помнила вас как доброго и сочувствующего человека, который, как мне казалось, мог бы понять мою ситуацию и принять соответствующие меры. Не надо водить меня за нос, суперинтендант! Я могу не нравиться вам, но я не какая-нибудь шлюха, которую может припугнуть любой самовлюбленный болван-полицейский. У меня есть друзья среди очень высокопоставленных лиц, и, смею вас уверить, я знаю о них достаточно, чтобы они задумались, как мне по-настоящему помочь в сложившейся ситуации. Я рассказала вам все, что собиралась, а где я живу и сколько мне лет, не имеет к делу никакого отношения! – Она резко встала. Кресло взвизгнуло от быстрого движения, и все люди в зале на какое-то мгновение остановили свои взгляды на них двоих. Но только лишь на мгновение. Обыкновенная любовная ссора. Велика беда! Посетители бара вернулись к своим проблемам.

– Если вы хотите дать этому делу ход, суперинтендант... – Она сказала это таким тоном, что у него на щеках появился румянец, но он даже не пошевелился, когда она, наклонившись, добавила; – То арестуйте меня прямо сейчас!

После этих слов она развернулась и вышла, даже не вышла, а вылетела из бара, чуть не сбив с ног Билла Росса, который в это время не спеша направлялся к выходу. Промямлив что-то невнятное, он опустил голову и отошел в сторону. Пропустив ее вперед, надел шляпу и вышел на улицу. Марк Стивенс один остался обдумывать положение.

Нелл прекрасно понимала, что совершила не просто оплошность, а глупую, непростительную ошибку, но сейчас было слишком поздно. «Это все твоя вспыльчивость, – распекала она себя. – Теперь еще не хватает только полицейского на хвосте. Даже если все то, что я делаю, не противоречит закону, он может при желании превратить мою жизнь в кошмар. Если, конечно, найдет меня.

Да, дело плохо. Он же работает в муниципальной полиции, поэтому легко может меня вычислить, Наверное, что-то у него все равно сохранилось с тех времен, какая-нибудь запись или фамилия... даже несмотря на то, что дело на меня не завели. Ах, какая дура! Он же может воспользоваться своим служебным положением и узнать мой номер телефона в «Бритиш телеком». Я ведь сказала ему фамилию, под которой работаю с клиентами. Правда, на эту фамилию номер телефона не зарегистрирован. Не важно, если ему будет надо, он вычислит и его. С высокопоставленными полицейскими офицерами, пожалуй, не стоит разговаривать, как с мальчиками на побегушках. Он может воспользоваться Национальным полицейским компьютером, который, говорят, связан со всеми министерскими компьютерами, и тогда он уж точно меня найдет. Хотя, если он будет искать Клео Мондайн, то у него ничего не получится. Дом записан на Элеонор. Только мой поверенный бухгалтер знает, что я еще Клео Мондайн, но он никому ничего не скажет. Помимо моих, он ведет дела высокопоставленных особ, не имеющих ни малейшего желания связываться с полицией. Они ни за что не допустят, чтобы человек, ведущий их счета, оказался в ее руках. Но, если этот грубый полицейский все же захочет втоптать меня в грязь, он легко сможет это сделать при помощи Управления налоговых сборов. Он прекрасно знает, что деньги я получаю на руки и наличными и не заявляю их в декларации о доходах. Ну и что теперь делать, моя анонимность может быть раскрыта. Это все воспаленное воображение и никому не нужная совестливость», – не успокаивалась она, двигаясь по улице с такой скоростью, что Билл Росс с трудом удерживал дистанцию в десять ярдов. Он думал, что она возьмет такси, и не рассчитывал на столь долгую прогулку пешком, да еще в таком бешеном темпе. Они прошли по Кингз-роуд к Гайд-парк-конер, где на Уигмор-стрит находились небольшие уютные домики. Он уже давно не практиковался в спортивной ходьбе, поэтому к тому моменту, когда она наконец остановилась и достала из сумочки ключи, у него не было сил не только двигаться, но и дышать. Она открыла дверь какого-то небольшого дома с двойными дверями цвета жженого сахара и скрылась за ними. Он записал адрес и поплелся назад, в Скотленд-Ярд, где проверил адрес через компьютер.

Марк Стивенс прочитал информацию о маленьком домике и его владелице, которая к его возвращению из бара уже лежала у него на столе.

В течение двух дней Нелл не находила себе места и все время ругала себя за то, что доверилась человеку, которого столько лет считала добрым и отзывчивым и который даже не смог ее вспомнить. Но разве она сама не знает, как по-разному могут относиться два человека к одному и тому же событию, если для одного из них это важная для жизни встреча, а для другого – не представляющий интереса эпизод. Теперь не оставалось никаких сомнений в том, что инспектор, спасший ее от ареста одиннадцать лет назад, и тот, с кем она встретилась в баре, два абсолютно разных человека. Он и тогда был очень аккуратен: форма отглажена, пуговицы и знаки отличия блестели, как золотые, но вчерашний мужчина в костюме от Армани был совсем не тем человеком, которого она ожидала увидеть. Нельзя сказать, что она никогда не видела элегантных и красивых мужчин, наоборот, она практически только с ними и имела дело. Просто под импозантной внешностью не оказалось того, что было у него раньше. Все ее надежды, зиждившиеся на застывших во времени воспоминаниях, за несколько мгновений превратились в пыль. Надо было больше думать головой! Ведь известно, что чем выше по служебной лестнице они забираются, тем бесчувственнее и грубее становятся. Это все от недостатка кислорода. Конкуренция настолько жестокая, что выживают только сильнейшие. Значит, этот инспектор выжил... Та добрая женщина-сержант проработала в полиции двадцать лет, но сержантом была только последние пять лет. Поэтому у нее и остались еще человеческие чувства. А он прошел путь от инспектора до детектива-суперинтенданта всего лишь за одиннадцать лет. Слишком головокружительная карьера! Да, она сделала ставку не на того человека. Надо было найти эту женщину-сержанта и посоветоваться с ней. Или вообще молчать и никому ничего не говорить. Он дела так не оставит, можно не сомневаться.

Прошел день, потом еще один, за ним два точно таких же, и ее страхи постепенно улеглись. «Информацию я ему передала, – с облегчением думала она, – а это самое главное». Она по-прежнему покупала на улицах все газеты, но на первых страницах больше не было никаких сообщений об интересующем ее убийстве и барсучьей норе. От клиента тоже ничего не было слышно. Да и она сама вела себя тише воды ниже травы.

Поэтому, когда в четверг вечером, буквально через пятнадцать минут после ее возвращения домой, раздался звонок в дверь, она от неожиданности вздрогнула, а посмотрев в глазок, с холодком в сердце увидела там суперинтенданта Стивенса. Он все-таки выследил ее! «Дура! Боже, какая я дура!» – никак не могла успокоиться она, не зная, что делать. Взглянув случайно в зеркало, висевшее над телефонным столиком, она вдруг улыбнулась и подумала, что, может, это и к лучшему. «Не надо ему мешать, пусть войдет и узнает все, что сможет узнать, если он, конечно, сможет...» После этого она спокойно открыла дверь. Отработанная улыбка Марка Стивенса сразу увяла, когда он увидел в дверях незнакомую женщину средних лет.

– Да? – удивленно спросила Элеонор Джордан.

– Мне бы хотелось поговорить с мисс Клео Мондайн, – вежливо, но достаточно настойчиво произнес он.

– Зачем?

Он достал свое удостоверение.

– Я детектив-суперинтендант Стивенс. На прошлой неделе я встречался с мисс Мондайн по важному для нас вопросу.

– Не могли бы вы зайти как-нибудь в другой раз, потому что сейчас ее нет дома, – невинно проговорила Элеонор. – Она в Нью-Йорке.

– А как долго она там пробудет?

– На этой неделе я ее назад не жду.

– Вы ее прислуга? Вы здесь живете?

– Ни то ни другое. Я прихожу кормить ее кошек.

– Тогда вы, наверное, сможете ответить на кое-какие вопросы.

– Но у меня есть четкие указания не пускать в дом никаких посторонних людей.

– Но я полицейский, мисс... э-э...

– Джордан. Элеонор Джордан.

Глядя в его холодные голубые глаза, она заметила, как в них вспыхнул огонек, и поняла, что он получил подтверждение информации, которую уже имел. Он знал это имя, потому что на него был записан дом. Теперь он начнет задавать ей вопросы. Ну что ж, назвался груздем, полезай в кузов. Возбуждение Нелл все усиливалось, и она чувствовала, что начинает волноваться. Нервы были перенапряжены, в кровь выделялось слишком много адреналина, он превращал ее в раскаленную плазму.

Нелл отошла и сторону и пропустила его внутрь.

– Могу ли я предложить вам чашку чаю?

– Да, с удовольствием. Спасибо.

Элеонор провела его в яркую светлую кухню и заметила, что он по дороге с плохо скрываемым восхищением рассматривал предметы роскоши, среди которых она жила. Чтобы развеять подозрения, могущие возникнуть у него, она добавила:

– Я не работаю у мисс Мондайн, просто она снимает у меня дом. Да, это мой дом.

Теперь она могла быть спокойной, даже если бы он проверил все компьютеры мира, то убедился бы, что она сказала правду и ей нечего скрывать.

– Когда ее нет, я прихожу, чтобы слегка прибраться и накормить кошек.

Он увидел двух красивых дымчатых кошек, тихо сидевших на широком подоконнике и рассматривавших его в упор блестящими глазами.

– Она много путешествует?

– О да. Практически все время.

– По делам?

– Да. Она работает консультантом по связям с общественностью. – Именно эта информация была указана в анкете при регистрации паспорта Клео Мондайн, поэтому, независимо от того, успел он докопаться до этой информации или нет, надо было говорить правду, одну только правду, но не всю правду.

– Сколько времени она снимает у вас дом?

– Уже несколько лет. – Она налила чай в великолепную чашку «Виллерой и Босх», которая удачно вписывалась в обстановку, и села напротив него. – Берите, пожалуйста, молоко и сахар.

– Ну и как, она хороший жилец?

– Просто прекрасный. Лучше быть не может. Она очень аккуратная, вы и сами это видите, и плату за аренду платит всегда за квартал вперед.

– Вы живете в этом районе?

– Нет. – Нелл импровизировала на ходу. – Я живу возле Вестминстерского аббатства.

– Но работаете где-то здесь неподалеку?

Значит, он все проверил.

– Да, рядом. Три раза в неделю, помощником у мистера Рональда Дизарта, хирурга по пластическим операциям. Это на Уимпоул-стрит. Я работаю у него уже несколько лет.

– Как так получилось, что мисс Мондайн стала вашей квартиросъемщицей?

– Она прочитала мою рекламу на щите одного рекламного агентства. Я хотела поначалу сдать дом всего на шесть месяцев, но мы привыкли друг к другу, да и она очень хороший клиент. Бог его знает, кто мне свалится на голову вместо нее, если мы разорвем наше соглашение. А плата за дом за последние десять лет выросла в несколько раз.

– А она много развлекается?

– Честно говоря, я не знаю. Но сомневаюсь, чтобы она любила развлечения. У мисс Мондайн очень напряженная общественная жизнь, она очень много работает. Мне кажется, что этот дом для нее, если можно так сказать, нечто вроде убежища. Здесь она живет очень тихо и спокойно.

– А вы знакомы с кем-нибудь из ее клиентов?

Она посмотрела на него широко открытыми глазами, в которых застыло юное недоумение.

– Как я могу быть с ними знакома? Они никогда сюда не приезжают. – Она доверительно улыбнулась и обратилась к нему, как обычно обращаются к детям, когда те чего-то не понимают, или к идиотам: – Я же уже говорила вам, что у нее международная клиентура.

– А вы никогда не слышали, чтобы она упоминала имя Резо Доминициана?

– Нет. Он ее клиент? Она никогда не обсуждает со мной свою работу, суперинтендант.

На какое-то мгновение возникла пауза.

– Но вы же друзья?

– Думаю, что да. – По ее улыбке было видно, что она гордится этим. – Она доверяет мне своих кошек, а они для нее дороже всего на свете.

Они пили чай, и Нелл видела, как внимательно Стивенс рассматривает ее идеально аккуратную кухню с дорогими итальянскими занавесками и изысканными кухонными приспособлениями.

– Но вы у нее не единственная подруга, – глупо сказал он.

– Я тоже так думаю. Но имен других я просто не знаю. – На какое-то мгновение у нее мелькнула мысль дать ему адрес Филиппа, но благоразумие взяло верх, и она промолчала.

У Филиппа не было с полицией никаких конфликтов и имелось немало «старых друзей» среди самых высокопоставленных представителей этой организации, но ее дело не имело к нему никакого отношения, к тому же оно уже стало слишком опасным, чтобы впутывать в него Филиппа.

– Единственное, что я могу вам сказать, суперинтендант, – честно сказала мисс Элеонор Джордан, – так это то, что за все годы, что я знаю мисс Мондайн, она ни разу не дала мне повода сомневаться в ней. Она прекрасный жилец, у нее отличная работа, и мой дом она тоже содержит в прекрасном состоянии. Я даже подумать не могу, что она может иметь отношение к каким-либо противозаконным делам.

– Наше дело касается мисс Мондайн только потому, что она знает кое-каких людей, интересующих нас, – спокойно ответил он, улыбнувшись ей в ответ, как собака, которая послушно ждет, когда ей бросят кость. Нелл даже пожалела, что у нее нет сейчас такой кости.

– Ну что ж, простите, что ничем не могу вам помочь. – Она прищурилась, и в ее голосе проскользнуло неудовольствие. Она поправила воротник своего старомодного кримпленового платья. – Если вы, конечно, не собираетесь меня допрашивать!

– Нет, ну что вы. Ни вас, ни мисс Мондайн. Я просто хотел попросить ее помочь в одном очень важном деле.

– Ну хорошо, – с облегчением вздохнула Нелл. – Тогда все в порядке.

– У меня к вам просьба: когда мисс Мондайн вернется, попросите ее все-таки связаться со мной. Мой номер телефона у нее есть, но при ее напряженной деловой жизни может случиться, что она его просто забудет. – В глазах Марка мелькнул суровый огонек. – На всякий случай оставлю вам его. – Он нацарапал свое имя и телефон на листочке из блокнота и протянул ей.

– Я положу его вместе с почтой. – Элеонор направилась в гостиную. Он последовал за ней. Там, рядом с двумя конвертами, лежащими под табличкой «ВНИМАНИЕ», она приколола записку с телефоном. – Здесь она не может ее не заметить. – Два письма пришли утром, и она еще не успела их прочитать, поэтому они лежали нераспечатанными. Одно из Управления сбора налогов, а другое от ее бухгалтера. К счастью, оба были на имя Клео Мондайн, но под ними лежало несколько писем, адресованных мисс Элеонор Джордан. Ладно, если он не станет их трогать, то не заметит этого. Он пришел сюда только поговорить, для проведении обыска должен быть ордер. Она вроде бы неплохо играла, и он ничего не заметил.

Стивенс осмотрел комнату, и, хотя за годы работы у него выработалась привычка скрывать свои чувства, Нелл интуитивно почувствовала, что он сильно удивлен. «Да, сейчас преимущество не на твоей стороне, малыш, – подумала она. – Не один ты умеешь думать головой, и ты не самый мудрый и опытный в этой жизни. Да-да, посмотри на полки, у меня действительно много книг! Более того, я прочитала их все до единой... и многие дважды! Согласись, это настоящая коллекция. Можешь подольше поизучать, все книги тщательно подобраны, это не публичная библиотека», – хвалила себя мисс Элеонор Джордан.

Это было явно не то, что он ожидал увидеть. Интересно, он молчит только потому, что ему нечего сказать, или в силу привычки и опыта... Одним из воспоминаний, оставшихся у нее от молодого инспектора, была его улыбка, правда, тогда он был не на службе и немного пьян. Как будто прочитав ее мысли, суперинтендант повернулся к Нелл, внимательно посмотрел на нее и улыбнулся открытой улыбкой, от которой даже изменился цвет глаз, став чуть-чуть мягче. Нелл заметила, что у него либо прекрасный дантист, либо просто природа наградила его ровными красивыми зубами. Интересно, сколько сейчас получает суперинтендант? Тридцать-сорок тысяч фунтов плюс сверхурочные? Эти деньги он явно тратит на себя, потому что на нем прекрасно сшитый костюм, настоящий плащ «Бербери» и отличные кожаные туфли, в которые можно смотреться, как в зеркало. Когда он пил чай, то рукав его пиджака немного опустился вниз и ей в глаза бросились дорогие часы на узком ремешке из крокодиловой кожи. Она готова была поклясться, что на циферблате выгравировано название «Бошерон». У одного из ее американских клиентов были точно такие же.

– Спасибо, что вы нам помогли, – вежливо произнес он. – И попросите, пожалуйста, мисс Мондайн связаться со мной сразу после ее возвращения. – Его замшевые перчатки были такого же превосходного качества, как и все остальное.

– Конечно, я обязательно передам, – искренне пообещала мисс Элеонор.

– А когда вы ожидаете ее возвращения? – как бы невзначай спросил он, но она уже была готова к вопросу.

– На следующей неделе. Она, как обычно, позвонит мне, перед тем как вылететь, сообщит день прилета и рейс. Она всегда пользуется ночными рейсами, поэтому приезжает домой около девяти часов утра и сразу ложится спать, чтобы отдохнуть после тяжелого перелета. Вы встретитесь скорее всего не в день ее возвращения, а на следующий.

Она не спеша подошла к двери и, открыв ее, пропустила его вперед. Он направился к своей машине, ухоженному «БМВ» последней модели, неотразимо блестевшему полированной поверхностью цвета мокрого асфальта.

– До свидания, суперинтендант. – Она улыбнулась ослепительной улыбкой.

– До свидания, мисс Джордан.

Она закрыла дверь, но не отошла, а, напротив, стала подсматривать за ним в глазок. Он не спеша подошел к машине, но садиться не стал. Обведя дом внимательным взглядом, он повернулся на триста шестьдесят градусов и стал так же тщательно рассматривать другие стоящие по соседству особняки. Не пропустив ни одного от самого тупика до выезда с Уи-мор-стрит, он еще раз взглянул на ее дом.

«Так, – подумала Нелл, – рекламирует свое присутствие. Слава богу, что никто по его внешнему виду не скажет, что он полицейский». В ее доме бывали только сантехники, электрики, редкие случайные рабочие и Филипп Фолкнер. В конце концов Стивенс сел в свою машину, лихо развернулся и, доехав до конца Уигмор-стрит, повернул направо.

Лишь после его отъезда она смогла перевести дыхание и с облегчением подумала о том, что представление закончилось. Нелл почувствовала, что у нее нет сил и пересохло во рту. Несмотря на облегчение, она тем не менее ощущала какую-то неясную тревогу. Ей казалось, что она сумела обвести его вокруг пальца, но непонятное волнение заставило ее подойти к зеркалу. Нет... между этой седеющей старой девой в старомодном платье, уродливых очках в толстой оправе, даже не удосужившейся уложить длинные волосы в какую-нибудь нормальную прическу, и роскошной проституткой Клео Мондайн, привыкшей носить только самые дорогие вещи, не было ничего общего. Казалось, у одной все лицо было в морщинах, уголки рта по-старчески брезгливо опущены вниз и не на чем остановить взгляд, а у другой, напротив, не к чему придраться. «Нет, – думала она, снова и снова убеждаясь в том, что разница слишком существенная, – он не мог догадаться, что это одно и то же лицо». Однако, поднимаясь наверх, чтобы принять душ и переодеться, она понимала, что если он захочет докопаться до сути, то его ничто не остановит. По правде говоря, она не хотела, чтобы все так случилось, просто он застал ее врасплох.

На самом деле она прекрасно понимала, что все ее поступки затягивают время, но не решают самой проблемы. Она думала об этом, стоя перед зеркалом и сначала стирая свою «возрастную, старческую» косметику, а потом вынимая из своих настоящих волос седые искусственные пряди. Рано или поздно ей все равно придется сражаться за себя по-настоящему. «Но, может быть, к тому времени они уже арестуют того, кто убил бедного ребенка, и я им больше не буду нужна. Будем надеяться, что все так и случится, – подумала Нелл, становясь под душ. – Все-таки есть еще маленький шанс, что мое спокойствие не потревожат и те пять лет, которые мне нужны, чтобы заработать на спокойное и безбедное существование, я проживу так, как и предыдущие одиннадцать. Единственное, что мне остается в данной ситуации, – ждать».


– Итак, вы думаете, что Элеонор Джордан не имеет ни малейшего представления о том, чем зарабатывает себе на жизнь ее «образцовая квартиросъемщица»? – спросил Билл Росс.

– Если и знает, то очень убедительно врет. Она полная противоположность Клео Мондайн. Та слишком респектабельная, самоуверенная и шикарная. Не из тех, кто доверит свой дом кому попало, в нем слишком много роскошных вещей. Они, конечно, принадлежат Клео, эта же старомодная жеманница не имеет никакого вкуса, – сказал Марк Стивенс.

– Что, такая крутая проститутка?

– Кажется, да. Весь дом как иллюстрация из последнего номера «Хаус энд гаден». – Марк прищурил глаза. – Ты когда-нибудь был дома у высококлассной проститутки?

Билл Росс вынужден был признать, что не был. Он имел дело с проститутками среднего масштаба, но не более.

– Вы думаете, что эта Клео Мондайн профессионалка? Я имею в виду, что она ублажает таких клиентов, как Резо Доминициан? Если он делает деньги на порнофильмах и может содержать студию, оборудование...

– Да, странно, он процветает. Слишком уж у него все хорошо, слишком ему везет. Один из тех, кто вылез во времена политики удачливых предпринимателей Маргарет Тэтчер. Он приехал в страну в 1979 году, как раз когда она победила на выборах. Приехал из Германии, где прожил шесть лет. По паспорту родился в Смирне, как и Аристотель Онассис, однако он не грек, а американец. Имеет отношение к каким-то очень прибыльным операциям и за одиннадцать лет в Англии сколотил себе немалое состояние. Он на короткой ноге со многими очень влиятельными и могущественными людьми. Так, по крайней мере, сообщает дорсетская полиция, проведшая предварительное тайное расследование. Естественно, все было сделано очень аккуратно и осторожно, чтобы не дать ему возможность что-то заподозрить. Они побывали в его доме под видом полицейских, вынужденных проводить осмотры домов в связи с тем, что в окрестностях действует банда грабителей, и предупредили, чтобы он был осторожней. Резо провел их по всей территории, прилегающей к дому, и по самому дому, но все оказалось чисто. Он даже показал им то крыло, которое, как он сказал Клео Мондайн, было закрыто. Никаких признаков чего-нибудь подозрительного. В гараже одни «Роллс-Ройсы» и «Мерседесы» да еще один «Порше» последней модели. Никакого мини-фургона там и в помине нет.

– Да, эта дорсетская полиция... – скривился Билл Росс.

– Я был в Брамшилле вместе с инспектором, который ведет сейчас это дело. Он отличный полицейский, перешел из муниципальной полиции в дорсетскую потому, что его жена вынуждена ухаживать за престарелой матерью. Он говорит, что в доме ничего замечено не было. Там было очень много рабочих, маляров, везде пахло краской. Они прошли практически через все комнаты. Если там что-то и было, то теперь все следы тщательно уничтожены. Единственное, что бросилось в глаза, это электрогенератор. Он слишком мощный для обычного освещения. Его мощности вполне хватило бы, чтобы обеспечить работу киностудии. И, кроме того, в одной из комнат была розетка, из которой можно питать электричеством целую улицу. Она была заклеена обоями, и к ней вплотную были прислонены козлы. Но полицейские не стали заострять на этом внимание.

– А следы от протекторов?

– Не было. Клео Мондайн сказала, что фургон был припаркован под деревом, напротив ее окон, как раз на траве. Во время дорсетской «проверки» там работал человек с газонокосилкой. Это наверняка было сделано специально, чтобы избавиться от следов, потому что раньше этот газон никогда не стригли. – Марк покачал головой. – Нет... тут мы имеем дело с хорошо организованной бандой преступников, у которых слишком много денег, чтобы чего-то бояться. Либо они перенесут свою кинобазу в другое место, либо залягут на дно и подождут, пока вокруг все не успокоится и небо не прояснится. Огромную поддержку нам бы оказал еще один визит этой личной проститутки к Резо Доминициану. Поэтому мне надо обязательно встретиться с ней. Как только она приедет из Штатов, я сразу к ней зайду. – Марк Стивенс посмотрел на лист с информацией, который ему протянул сержант. – Смотри, ни одного телефонного номера, зарегистрированного на Клео Мондайн. Я очень и очень сомневаюсь, что ее клиенты связываются с ней через хозяйку дома. Поэтому проверь ее еще раз. У нее должен быть другой номер телефона, найди его. Поговори с телефонистами, приплети какую-нибудь историю по поводу того, что это нам очень поможет в расследовании, но сильно не дави! Я не хочу, чтобы люди стали проявлять любопытство. И, кстати, почему ее нет в списках избирателей? В них внесена только мисс Джордан. Может так получиться, что Клео Мондайн вообще не живет в этом доме, а использует его просто как место для связи с клиентами. Хотя адрес в ее правах и в паспорте полностью совпадает. Какое-то шестое чувство подсказывает мне, что что-то не так. Наведи справки, но очень осторожно. За всем этим что-то скрывается. Я хочу знать, что и почему!

– Вы думаете, что ее информация подозрительна?

– Нет. Я уверен, что она рассказала все, что видела. Она слишком многим рисковала, передавая мне эти сведения. Но откуда она взялась? Мне казалось, что я знаю всех куртизанок в городе, но эта оказалась действительно слишком осторожной и бдительной. Либо она оказывает своим клиентам такие услуги, о которых никто больше не имеет права знать, либо у нее самой есть что скрывать.

Билл Росс презрительно скривил губы и беззвучно присвистнул.

– Почему же она тогда пошла на контакт? Мисс Джордан сообщила, что она в Америке, но, когда я попросил ее поподробнее охарактеризовать свою клиентку, та не выразила особого желания.

– Да, и на нее нет никакой информации в полиции. Дело не заведено. Ни на Элли Литгл, ни на Клео Мондайн.

– Ты проверил отпечатки пальцев с того бокала, который я тебе принес?

– Да. Их тоже нет в регистрационном компьютере. Их взгляды встретились.

– Здесь все пахнет фальшью. – Марк нахмурил брови. – Но пока важно не это. Как ее настоящее имя? Откуда она? Я не люблю тайн, Билл. Мне нравится их разгадывать, а не оставлять нераскрытыми, и что-то в этом деле подсказывает мне, что им надо заняться посерьезнее.

– Пойдем к инспектору Морсу?


Через два дня дорсетская полиция накрыла один видеомагазинчик в Суанэйдже, в котором за стареньким небольшим помещением, где продавались кассеты всего лишь за два доллара, находился другой, с более богатым выбором кассет магазин: в нем торговали исключительно порнофильмами. С поста наблюдения доложили, что туда для выбора наиболее «лакомых» фильмов пускали лишь особо уважаемых клиентов. Это помещение было гораздо больших размеров, чем первое, с полками, полностью заваленными крутыми порнографическими фильмами. Полиция арестовала их как улику и с целью проверки и анализа содержания, надеясь подготовить специальный отчет, который должен был быть зачитан в суде. Одного из старых опытных полицейских посадили просматривать кассеты, и он спустя несколько часов уже не знал, как ему побыстрее разделаться с ними, потому что смотреть там практически было нечего.

– После двух часов с ума сойти можно, – жаловался он пришедшему на смену коллеге. – Никогда бы не подумал, что буду говорить такие слова, но это правда. Посмотрев один фильм, остальные можешь не смотреть, все на один лад.

– Ну и ну! – воскликнул молодой полицейский, не отрывая взгляда от огромной блондинки, совершающей невероятные сексуальные подвиги с мужчиной, который трудился, как жеребец.

– Она ни за что его не проглотит! – воскликнул молодой полицейский, но именно в этот момент она «его» и заглотила. Когда камера стала медленно приближаться к актерам, изображение задрожало, что было явным признаком непрофессиональной ручной съемки. На несколько мгновений сексуальные герои выпали из кадра и стал виден какой-то старинный камин невероятных размеров. После этого опять продолжилась демонстрация обнаженных тел.

– Ну-ка приостанови на минуточку! Чуть-чуть назад...

– Для чего? Я уже пересмотрел столько этих сцен, что смотреть еще раз...

– Вот... давай, посмотри на это. – Молодой полицейский взял с кресла, где сидел его старший коллега, пульт дистанционного управления и стал перематывать пленку обратно. На том месте, где камера выхватила огромный камин с красивой каминной решеткой, он остановился и перенес изображение на большой экран.

– Я узнал его! – воскликнул он. – Я помню это изображение – скрещенного старинного оружия. Я недавно где-то видел этот камин! Большой щит, секира и меч, а под ними надпись на латыни. Я не могу прочесть слова, но уверен, что это именно они... это тот большой дом, где мы были... чтобы проверить, нет ли там студии... Так, не крути дальше! Я хочу, чтобы шеф взглянул на это.

Когда старший инспектор просмотрел кассету, он сказал:

– Отлично. Именно этот камин мы и видели. Ух, громадина какая... Практически всю стену занимает. В нем можно жаркое из двух быков сделать. Молодец, Кроуфорд. У тебя хорошее зрение и отличная память. – После этих слов шеф дорсетской полиции повернулся к пожилому полицейскому, ответственному за просмотр кассет. – Надо быть внимательнее, Мэйсон. Если заметишь еще что-нибудь, кроме секса, сразу же докладывай прямо мне, вместе с названием фильма и порядковым номером.

– Есть, сэр! – глупо выпучив глаза, ответил Мэйсон. Вряд ли он смог бы разобраться во всех этих коробках с кассетами. Слава богу, что скоро обещали прислать еще нескольких человек в помощь.

– А какие-нибудь сексуальные извращения с детьми были? – спросил шеф полиции.

– Нет, сэр. Пока все одно и то же, – с пренебрежением ответил молодой полицейский. Он слышал, что эти люди снимали половой акт женщины с животными, групповой секс, людей, занимающихся сексом по кругу, гомосексуалистов и тому подобное, но практически все сексуальные сцены основывались на необычайной выносливости и трудолюбии и невероятной ненасытности женщин.

– Теперь смотри в оба, – приказал инспектор и удалился с кассетой. Копия этой кассеты с камином вместе с подробной информацией о том месте, где она была снята, через два дня уже лежала на столе у инспектора Марка Стивенса.

– Ее информация оказалась правильной, сэр, – заключил Билл Росс после того, как они просмотрели кассету.

– Кажется, да, Билл. Кажется, да... Но я все еще не могу встретиться с ней... Она по-прежнему в Америке.

– Но теперь, когда информация, переданная ею, полностью подтвердилась, есть ли смысл встречаться снова?

– Это зависит от результатов дальнейшего расследования, которое будет проведено после составления отчета по этим фильмам, а также от результатов наблюдения, которое мы ведем за нашим старым другом Резо Доминицианом. Нет никакого сомнения – Доминициан замешан в этом деле. Показания Клео Мондайн и кадры фильма доказывают это как нельзя лучше. Я должен знать об этом человеке все: куда он ходит, с кем, где и когда встречается. Мне нужны номера машин, на которых он ездит, и номера машин людей, с которыми он встречается. И чтобы они все до единого были проверены через компьютерную систему. Но очень аккуратно. Он слишком влиятельный человек, у него много друзей в высших эшелонах власти, поэтому все должно быть сделано не просто аккуратно, а практически незаметно. Понятно? Если хоть что-то привлечет его внимание и наверху начнут хмурить брови в нашем направлении, это дело не всплывет наружу еще лет десять! У нас есть его адрес, а в том случае, если он выедет за город, мы сразу же сообщим дорсетской полиции и она продолжит наблюдение сама. Я хочу знать все, Билл! Это очень могущественный и опасный человек, тесно связанный с грязным бизнесом. Если в Дорсете найдут пленку с использованием в сексуальных представлениях детей, я хочу немедленно об этом знать, но мне кажется, что эти видеокассеты распространяются только среди членов преступной группы педофилов. И еще надо установить круглосуточное наблюдение за Тони Панаколисом. Мы его давно знаем, но я хочу, чтобы его связь с Доминицианом была наконец установлена доподлинно. Поэтому мне и надо снова встретиться с Клео Мондайн. Я хочу знать все, что ей известно об этом ее клиенте. Мне также нужны фотографии. Много фотографий, любых – черно-белых, цветных, каких угодно, запечатлевших жизнь объекта, его привычки, стиль жизни и поведения, его друзей, его семью – короче, практически все. Этим пусть лучше займется Дэвис, он воображает себя Личфилдом. Для наблюдения поставь Скотта и Кинга, это самая лучшая пара, которая у нас есть. Они прекрасно работают вместе. Чтобы их заметить, ему придется приделать на затылке еще пару глаз. Тино Констант пусть займется Тони Панаколисом, потому что греку гораздо легче понять, что думает и делает другой грек, чем нам с тобой. К тому моменту, когда это дело закончится, у меня должна быть полная картина жизни этих двух типов. Времени у нас практически нет, поэтому мы должны сделать все, что в наших силах, и как можно лучше. Не прекращать наблюдение и сбор информации до тех пор, пока не станет ясно, с кем мы имеем дело, чтобы потом все досконально проанализировать.

Кобальтово-голубые глаза встретились с карими, и Билл Росс заметил, что в глазах Марка Стивенса снова зажегся хорошо знакомый огонек азарта.

– Суперинтендант решил серьезно взяться за это дело, – сообщил он через несколько минут, обращаясь к личному составу оперативного взвода. – Он хочет раскрутить его во что бы то ни стало, так что давайте идите, ребята, и выполняйте, что приказано. Времени практически нет, все должно быть сделано очень быстро, следите за ними днем и ночью. Долго это продолжаться не может – если через определенный срок у нас не будет никаких результатов, то дойдет до того, что мы станем вытаскивать тела, похороненные в садах Букингемского дворца. Я ясно выразил свою мысль?


Проверяя через неделю записи на автоответчике, Клео обнаружила послание от Марка Стивенса, в котором он настаивал на встрече и просил позвонить ему, чтобы уточнить время и место. Первым ее желанием было не обращать на это никакого внимания, потому что инспектор стал вмешиваться в ее личную жизнь самым бесцеремонным образом. Он даже узнал номер ее второго специального телефона. Она внимательно прочитала все газеты, но не нашла ни слова о дорсетской полиции и о том, как продвигается расследование дела. Ни по одной из телевизионных программ между рекламными роликами не показывали больше номера дорсетской полиции и не было прежних обращений к населению. Зачем же тогда она им нужна? О своем клиенте она ничего не слышала с момента их последнего разговора с инспектором, тем более что это ее совсем не волновало. Ей просто нечего уже говорить, она рассказала им все. Тем не менее она позвонила в Скотленд-Ярд и еще раз повторила инспектору, что больше ничего не знает и сообщить им ничего не может.

– Я не нуждаюсь ни в какой информации, – отрезал он голосом, который заставлял людей чувствовать себя неуютно, даже если его не было рядом. – Я просто хочу показать вам несколько фотографий и спросить, знакомы ли вам изображенные на них люди. Лучше всего было бы встретиться в какой-нибудь неофициальной обстановке. Могу ли я прийти к вам домой?

– У меня дома?

– Мне, как детективу, разрешено работать в гражданской форме одежды.

– Послушайте, суперинтендант, – разозлилась Клео, – разве я не ясно дала понять, что не могу себе позволить вступать в какие бы то ни было отношения с полицией!

– Я не буду похож на полицейского. Я вам обещаю. Если вы хотите, чтобы это выглядело как можно более естественно, то я могу подобрать вас где-нибудь в городе и мы приедем к вам домой вместе, как старые добрые друзья.

«Черт бы его побрал, какой настойчивый! Слишком настойчивый и властный». У нее было такое чувство, что, стараясь отделаться от него, она только будет терять время и силы.

– Хорошо, – неохотно согласилась она. – Давайте в пятницу вечером.

– В котором часу?

– В шесть вас устроит?

– Я буду ровно в шесть.

По какой-то необъяснимой причине она чувствовала себя бодро и очень хорошо. Да, он очень изменился. «Может быть, это успех испортил Марка Стивенса? – подумала она. – Он думает, что держит бога за бороду, и, наверное, хочет, чтобы у него была собственная программа на телевидении». Ей было жаль того молодого инспектора с доброй улыбкой, каким он был раньше. «Говорят, работа в полиции отрицательно сказывается на людях». Ей говорили об этом еще тогда, когда она первый раз выходила торговать собой на улицу.

К тому моменту, когда Нелл научилась сама, без подстраховки, работать на панели, она уже умела отличать настоящую доброту от крысиной лести. Но инспектора любили все девушки. Они считали его милашкой и, томно вздыхая, просто мечтали, чтобы он их арестовал... Но на этот раз Нелл вынуждена была признать, что от прежней доброты у него не осталось ничего, кроме изысканной вежливости. Эти слишком уж голубые глаза смотрели на нее спокойно и холодно, и она до сих пор не знала, что заставило ее подойти и поцеловать его тогда, одиннадцать лет назад. Теперь, когда их взгляды встретились в зеркале бара, это было похоже на скрежет скрестившихся клинков, от которых в разные стороны летят яркие искры. Осторожность в отношениях с полицией всегда была для нее самым главным вопросом. Она ни за что бы не рассказала им о себе всю правду, даже часть правды. Если бы хоть один из ее мужчин узнал о ее встрече с полицейским (кроме дорожного постового, разумеется), то ей автоматически пришлось бы вычеркнуть из списка вместе с ним и всех остальных своих клиентов. Они не стали бы разбираться, зачем и почему она встречалась с этим «копом», потому что они не за это платили ей бешеные деньги.

– Осторожность превыше всего, – все время повторял ей Филипп.

«А теперь ко мне в дом придет высокопоставленный офицер полиции! Я, наверное, уже совсем сошла с ума!» – в отчаянии подумала она. В шесть часов вечера, когда он должен был постучать в дверь, Клео уже была готова и выглядела как нельзя лучше. Она специально готовилась к встрече и употребила все свое искусство, чтобы с помощью косметики сделать свою красоту еще неотразимей. Шуршащая белая блузка из чистого шелка с расширяющимися книзу рукавами и открытым вырезом на груди, узкие брюки из крепа, плотно облегающие стройные ноги, и экзотические босоножки, которые не скрывали аккуратно накрашенных ногтей. Точно таким же лаком покрыты ногти на руках, помада для губ подобрана с таким расчетом, чтобы не отличаться по цвету от лака. Черные волосы с глубоким отливом и дымчато-зеленые глаза, искусно увеличенные косметическими средствами, дополняли картину. Она выбрала духи «Ноуинг».

Стивенс был одет с иголочки. Бежевый костюм из хлопчатобумажной ткани, рубашка в клеточку и великолепная замшевая жилетка. В руках он держал большой белый конверт. Да, он явно не был похож на суперинтенданта муниципальной полиции. Она не знала, радоваться этому или нет.

Клео предложила на выбор кофе или что-нибудь выпить.

– Я вижу, у вас есть «Уайлд Терки». Неразбавленное, со льдом, пожалуйста.

– Вы знаете, что пьют в Америке? – спросила она, наливая ему виски.

– Я провел там шесть месяцев, изучая их систему охраны и контроля больших городов. Три месяца в Нью-Йорке и три – в Лос-Анджелесе. Как там сейчас, в Нью-Йорке?

– Как всегда, безумная жизнь, все вверх тормашками, – не моргнув глазом солгала она. Она передала ему бокал с виски. У Марка были большие, но не грубые руки с длинными пальцами и аккуратно подстриженными ногтями. Ни перстней, ни колец.

– У вас очень скрытная домовладелица. Она ограничилась тем, что похвалила вас как клиентку.

– Она тоже очень хорошая домовладелица и прекрасная женщина. – Клео сделала небольшой глоток джина с тоником. Тоника она налила очень много, а джина – всего несколько капель.

– Это все принадлежит ей или вам? – Он обвел взглядом роскошную обстановку гостиной. Во всем чувствовались элегантность и спокойствие, здесь преобладали нежно-кремовые и светло-желтые тона, некоторые предметы были черного цвета, в нескольких местах стояли живые цветы перед роскошными сияющими зеркалами.

– Мне. Я сняла этот дом без мебели.

– Очень красиво, – только и сказал он, но в этих словах чувствовалось искреннее восхищение. – Это все ваши книги? – через некоторое время спросил он, показав на полки по обе стороны камина.

– Да, – ответила она и сладким, почти елейным голосом спросила: – А вы что, раньше никогда не встречали образованную проститутку, суперинтендант?

– Всего несколько раз. Я знаю одну, у которой степень доктора экономических наук и профессорское звание, но она больше зарабатывает своими исследованиями в области секса, хотя за это научную степень ей никто не присвоит.

Клео помолчала и произнесла:

– Думаю, я ее не знаю.

– В этом нет ничего удивительного. Она больше не работает в Лондоне. Здесь она уже провела все «исследования», какие только возможны. Она осела в Париже, там есть что изучать. – Он говорил это сухим голосом со спокойным выражением лица. Но Клео почему-то не осмеливалась взглянуть ему в глаза. Вместо этого она сконцентрировала свое внимание на большом конверте, лежащем на лакированном столике кофейного цвета.

– Вы говорили мне об этом конверте? – спросила она.

– Да.

– У вас уже есть какие-либо результаты по той информации, которую я вам передала? Или вам не разрешается об этом говорить?

– Результаты есть, но их недостаточно, чтобы выдвинуть обвинение против кого-нибудь из этих лиц. – Отставив бокал в сторону, он наклонился вперед, и Клео заметила, что ремень на брюках туго стягивал его талию и под ним не было даже намека на жир или маленькое брюшко, чего нельзя было сказать кое о ком из ее клиентов. Однако Стивенс лет на десять моложе, чем самый молодой из мужчин, с которыми она имела дело. И двойного подбородка у него тоже нет. Гладко выбрит, и хотя по лицу и морщинам видно, что он мужчина средних лет, это не бросается в глаза. Глаза такие же голубые, как и раньше. Она до сих пор помнила, как одна девушка много лет назад, когда сама Нелл еще была у Мики Шафнесси, сказала об этих глазах: «Расскажи мне о Моем Голубом Рае... Клянусь, благодаря своим глазам он может снять любую девчонку!»

Стивенс поднял голову, увидел, что она внимательно на него смотрит, и спокойно открыл конверт. Своими длинными пальцами он достал оттуда, как колоду карт, целую стопку черно-белых фотографий размером шесть на восемь. Она просмотрела их все. Ей показалось, что она узнала Резо Доминициана.

– Мы хотим, чтобы вы опознали не его, а людей рядом с ним, – произнес Марк Стивене. – Никакое из этих лиц не всплывает у вас в памяти?

Она еще раз не спеша просмотрела все фотографии, прекрасно зная, что он за ней очень внимательно наблюдает. Это мешало ей сосредоточиться. Но когда она сообщила ему, что никого не знает, это была чистая правда.

– Нет, я не припоминаю, чтобы видела кого-нибудь из этих людей раньше.

Клео приподняла голову и снова увидела эти голубые глаза.

– Неужели ни один из них не является вашим нынешним или бывшим клиентом?

– У меня нет «бывших» клиентов, суперинтендант, разве что те, кого уже нет в живых.

Их глаза встретились. Его взгляд был слишком настойчивым и решительным. Она снова видела перед собой эти голубые глаза. У нее было такое чувство, что если бы можно было протянуть руку и коснуться их пальцами, то пальцы окрасились бы в ярко-голубой цвет.

Не забирая фотографий, он спросил:

– Не замечали ли вы за этим необыкновенным клиентом каких-либо странностей, свидетельствующих о его аномальных сексуальных увлечениях?

– Нет. Это очень расчетливый, точный и хладнокровный человек. Он очень осторожен. Задолго до самой встречи начинает проводить подготовительные мероприятия. В этих вопросах он очень пунктуальный человек. И он очень не любит, если его не понимают и не выполняют его требования.

– Поэтому вы и были удивлены тем, что он попросил вас приехать к нему в Уилтшир?

– Да, поэтому. Раньше мы всегда встречались в Лондоне.

– Здесь? – Он протянул руку и показал на одну из фотографий, где Резо Доминициан был изображен у высокого узкого дома в Челси.

– Нет. Он всегда назначал мне встречу в специально снятой для этого квартире в «Сент-Джонсвуд».

– Не могли бы вы дать адрес?

Она назвала ему адрес, и он записал его в блокнот.

– А ключи от квартиры у вас есть? – В ответ на ее молчание он вынужден был добавить: – С них будут сняты копии, после чего ключи вернут вам. Нам необходимо вести наблюдение за всеми местами, где он бывает.

Клео встала с софы и вышла. Он слышал, как она поднималась по ступенькам наверх. Он мгновенно вскочил и стал просматривать книги, проводя пальцами по корешкам, чтобы понять, не спрятано ли сзади что-нибудь. Обычно он никогда ничему не удивлялся, но сейчас был искренне поражен. Здесь было все – от Монтеня до Мэри Маккарти. На специальной полке под книгами стоял суперсовременный музыкальный центр, а чуть ниже – блок кассет и лазерных дисков. В музыке диапазон ее вкусов оказался еще шире. У нее было очень много записей Стефана Сондейма. Он сам очень любил Сондейма. Были записи Синатры, Кармен Макрас, Эди Горме и еще таких музыкальных групп, о которых даже он – любитель музыки – не слышал. Например, «Боссом Диэри». Рядом стояли записи Стравинского, Равеля, Дебюсси, Аарона Копелэнда, а также Бетховена, Брамса и Берлиоза. Услышав, что она спускается, он еле успел закрыть крышку полки с записями. Когда она вошла в гостиную, он листал страницы прекрасного, редкого издания «Ярмарки тщеславия».

Стивенс хотел было что-то сказать, но, заметив на ее лице отрешенное выражение, отложил книгу и сел в кресло. Она положила на стол ключи на брелке.

– Думаю, нет смысла напоминать вам, что моя жизнь теперь в ваших руках.

– И эти руки позаботятся о ней самым тщательным образом, – пообещал он. – Я прекрасно понимаю, какому риску вы подвергаетесь, мисс Мондайн... кстати, ведь это не ваше настоящее имя?

– Да, не настоящее. Это одно из тех имен, которыми я пользуюсь на работе. А моя работа пока является единственной сферой, которая могла бы интересовать полицию.

Он откинулся назад.

– Понятно. Я постараюсь вернуть вам эти ключи как можно скорее.

– Положите их, пожалуйста, в почтовый ящик, – холодно предложила она. – Еще что-нибудь?

– Да. Посмотрите, знакомо ли вам какое-нибудь из этих лиц? – Он спрятал обратно в конверт первую пачку фотографий и достал оттуда вторую.

– Это Тони Панаколис. – Она указала его на одной из фотографий. Несмотря на то, что она видела его в ту злосчастную субботу почти мельком, она сразу же узнала это отвратительное лицо.

– Вы знаете стоящего рядом с ним человека?

– Нет.

– А кого-нибудь из остальных?

Она внимательно посмотрела на каждого.

– Нет... хотя подождите... – Она взяла в руки фотографию с группой мужчин, покидающих клуб «Сохо». Один из них надевал пальто, и его рука немного закрывала его лицо. Но в нем было что-то определенно знакомое...

– Мне кажется... только кажется, что один из них тот человек, который тогда нес ковер к фургону. Очень похоже спадают на лоб волосы, и нос... у того он тоже был сломан. – Она закусила губу. – У человека, несшего ковер, часть лица тоже была закрыта ковром, но он очень похож на этого...

– А не заметили ли вы какую-нибудь особенность его волос? Кроме того, конечно, что они зачесаны на лоб.

Он неодобрительно посмотрел на нее.

– Нет... за исключением того, что они были темно-рыжего цвета. Возле дороги горел фонарь, и, когда он проходил мимо, мне бросилось в глаза, что они необычцого цвета. Цвета мармелада. – Она подняла на него глаза и, встретившись с его пронзительным взглядом, безразлично спросила: – Это вам пригодится?

– Вы только что опознали Рыжего, Телфорда. Известный друг Тони Панаколиса. Помощник во всех делах, махинатор и исполнитель всяких грязных дел вроде вывоза тел.

– Вы можете его арестовать?

– Пока нет. Кроме ваших слов о том, что вы видели его вместе с Тони Панаколисом, у нас ничего нет. Зато мы прекрасно знаем, что эти люди обеспечат себе железное алиби, если их заранее спугнуть. Всегда найдутся друзья за пару сотен миль от этого места, где они были в тот день. Нам нужно нечто большее, чем просто...

– ...показания проститутки? Он не стал притворяться.

– Да.

Она откинулась назад, взяла бокал и опорожнила его одним глотком.

– Тогда я сделала все, что могла... если вы, конечно, не собираетесь вызывать меня в суд для дачи свидетельских показаний, – в ее голосе послышались ледяные нотки.

– Вы оказали нам неоценимую услугу, большое спасибо. Я знаю, чем вы рисковали, идя на это.

– Да? – с издевкой спросила она.

– Да. И я обещаю вам, что, если будет хоть какая-то возможность не привлекать вас к расследованию этого дела, я сделаю все, что в моих силах, чтобы ее использовать.

– Вы имеете в виду, что постараетесь не привлекать меня в качестве свидетеля для дачи показаний?

– Я надеюсь, мне удастся провести расследование таким образом, что в этом не будет никакой необходимости.

– Но вы же не можете этого утверждать с полной уверенностью?

– В моей работе никогда ничего нельзя утверждать с полной уверенностью. – Он улыбнулся и прищурился, – Но вы все равно верьте мне.

– Именно поэтому я тогда вам и позвонила, – вырвалось у нее еще до того, как она поняла, что этого не следовало говорить. Слишком уж эмоционально. Он может подумать, что она «мажет масло на хлеб слишком толстым слоем». Она пожала плечами и добавила: – Вы просто были одним из двух полицейских офицеров, которые отнеслись ко мне как к человеку, а не телу, на котором висела бирка «На продажу».

Говоря эти слова, Нелл прекрасно понимала, что на самом деле он к ней так и относился.

– А кто был вторым? – спросил он.

– Женщина-сержант с Кингз-кросс. Ее звали Мамаша, потому что она ко всем относилась по-матерински и больше жалела, чем упрекала.

– Мамаша Паркер.

– Да... Я забыла ее имя. Наверное, потому, что все время думала о ней просто как о Мамаше. Но мне казалось, что она давным-давно уже ушла на пенсию...

– Да, она в отставке...

– Поэтому я и позвонила вам. – Она сделала паузу и, заметив, что его бокал пуст, предложила: – Не хотите ли еще выпить?

– Да, пожалуйста. Мне не часто предлагают бурбон.

– Я купила его потому, что очень люблю кислый привкус в виски.

– Да уж, если вы пьете такой бурбон-виски!.. Его, кстати, надо пить неразбавленным и только со льдом, потому что тогда сохраняется прекрасный вкус. Обязательно надо охлаждать. Если вам нравится кислый привкус в виски, то вы должны любить «Джек Дэниэлс» или «Олд Грэндэд».

– Да, я люблю эти сорта.

«Малый не промах, – подумала она. – Шесть месяцев в Штатах, и он уже во всем разбирается». Она налила ему двойное виски, подумав, что интересно будет посмотреть, как он выпьет все это и потом сядет за руль. Взяв бокал, он улыбнулся ей своей прежней «инспекторской» улыбкой, и она почувствовала укол в сердце. В нем еще оставалось что-то такое, что привлекало всех девушек на улице.

– Вы провели в Штатах немало времени, да? – спросил он.

– Я езжу туда раз десять в году. Обычно это короткие поездки на уик-энд или на три-четыре дня. Все определяет клиент.

Возникла пауза, во время которой он внимательно разглядывал великолепный хрусталь «Уотерфорд».

– Думаю, не будет неприличным или бестактным, если я спрошу вас, как вам удалось пройти путь от тротуара до гостиничного люкса? – произнес Стивенс. Чувствовалось, что он спрашивает это не в силу своего служебного положения, а просто потому, что ему интересно.

Чтобы выиграть время, она взяла бокал, сделала глоток и немного посмаковала джин с тоником.

– Мне просто очень повезло, меня заметила одна замечательная женщина. Она уже думала о жизни в прошедшем времени и хотела передать свои знания и опыт какой-нибудь достойной преемнице, которая смогла бы продолжить ее дело с того момента, как она его бросит. Она... прививала мне свои навыки, учила, переделывала и изменяла. Всем, что у меня есть, я обязана только ей.

– Это, должно быть, замечательная женщина.

– Да, такой она и была.

– Сейчас она на заслуженном отдыхе?

– Нет. Она умерла.

Снова повисло неловкое молчание. Она ни на секунду не теряла бдительности и очень осторожно отвечала на все его вопросы. Если бы Нелл была невнимательна, то многие ее ответы впоследствии, после детального анализа, могли бы дать ему ту информацию, которую она так тщательно скрывала.

– А как вам удалось так быстро стать суперинтендантом? – в свою очередь, спросила она.

– Я пошел в муниципальную полицию вместе с другими выпускниками университета и после Кембриджа поступил в Брамшилл... – Он рассказал ей о своем пути в полиции после Кингз-кросс.

– А то подразделение, которое вы теперь возглавляете, специализируется на порнографии?

– На серьезных преступлениях против детей. Типа убийства Даррена Генри.

– И далеко вы продвинулись?

– Да, но не настолько, чтобы арестовать виновных. Мы убедились, что здесь действует прекрасно организованная, финансово независимая организация преступников, которые снимают порнографические фильмы. Однако среди них есть еще одна, уже меньшая по количеству группа педофилов, снимающих более пикантные фильмы для своего собственного развлечения. За последние пять лет в разных районах, входящих в зону охраны столичной полиции, были найдены тела пяти детей. Все они были убиты так же, как и Даррен Генри, причем перед смертью все они были изнасилованы. – Он сделал паузу. – Фактически... замучены до смерти.

Она не спеша поднялась, хотя на самом деле ей хотелось вскочить и убежать. Подойдя к подносу, она теперь уже не сдерживала себя и налила больше половины бокала джина, в то время как для тоника почти не осталось места.

– Мы имеем дело с отвратительными людьми, – спокойным, почти невозмутимым голосом продолжал Марк Стивенс. – Прошу прощения, если я вас расстроил, но теперь уже слишком хорошо известно, во что замешан ваш клиент. Он помолчал, выдерживая паузу.

– А вы уверены, что за ним никогда не наблюдалось ничего...

– Ненормального? – закончила она.

– Он мог использовать вас как прикрытие. Ведь вы виделись с ним не так уж часто, да?

– Четыре или пять раз в течение года. Он уже далеко не юноша, это понятно, но либо его сексуальная страсть с возрастом стала угасать, либо он просто удовлетворяет ее где-то в другом месте и другим способом. Я никогда не слышала, чтобы он хвастал своими сексуальными подвигами или разнообразием сексуальных вкусов. Учитывая, что любовь этого человека к порядку доходит порой до абсурда, мне кажется, что данный вид секса он бы считал для себя неприемлемым как крайне беспорядочный и грубый.

– Но не настолько беспорядочный, чтобы не иметь к нему никакого отношения, да?

– Да, – почти не колеблясь, ответила она. – Он, прежде всего бизнесмен.

«Ну-ка, – подумал он, – проверим, правда ли, что проститутки самые опытные и самые справедливые судьи мужчин».

– Почему вы так думаете? – спросил он.

– Потому что он даже к сексу относится как к бизнесу. Мне не раз приходилось откладывать встречу, потому что у него возникали неотложные дела, которые он ставил выше секса. Он любит роскошь, но, естественно, любит и деньги. – Она на мгновение остановилась, как бы вспоминая еще что-то. Он терпеливо ждал. – Он принадлежит к категории людей, считающих, что бизнес превыше удовольствия. Поэтому, если подвернется случай сделать на чем-нибудь деньги, допустим, на производстве и продаже фильмов о педофилах, он не будет колебаться, вкладывать ему в это деньги или нет.

Марк Стивенс покачал головой. Это совпадало с информацией, полученной из Голландии. Резо Доминициан имел там самое непосредственное отношение к торговле порнофильмами, хотя сам жил в Германии, руководя из-за границы своим бизнесом. Видимо, именно он и был тем человеком, который обеспечивал финансовую поддержку банде сексуальных преступников в Англии.

– У вас нет больше никакой полезной для нас информации?

Необычайно красивые зеленые глаза, глубокие и темные, как воды Атлантического океана, смотрели на него спокойно и уверенно.

– О частной жизни своих клиентов я не знаю ничего, суперинтендант, за исключением того, что они сами изредка говорят мне. А Доминициан относится к той категории людей, которые никогда никому ничего о себе не говорят. Он платит мне только за то, чтобы время от времени заниматься со мной сексом. Вот и все. На этом наши отношения заканчиваются.

– Почему?

Если она и была удивлена этим вопросом, то по лицу этого, по крайней мере, не было заметно.

– Потому что он любит заниматься только сексом, без примеси всяких выдумок и душещипательных разговоров. Это просто секс и больше ничего. У него нет времени на всякие там ритуалы, как он называет предшествующее половому акту поведение и мужчин, и женщин. Он предпочитает не забивать себе голову мыслями об эмоциях, впрочем, как и эмоциями. Когда ему нужен секс, он просто платит за него, и все.

– Вы знаете, что в Смирне у него была жена?

– Нет.

– Ей было около тридцати лет или чуть-чуть больше. Расскажите, пожалуйста, что еще вы знаете о нем... если вы не против, конечно.

– Это человек, который добился всего в своей жизни сам. И он очень этим гордится. Кажется, он очень хорошо знает Европу и является экспертом ЕЭС. Я знаю, что он владеет несколькими языками. – Она сделала паузу. – С Тони Панаколисом он говорил по-гречески. Я поняла это только на следующую ночь. – Она снова задумалась. – Мне кажется, что его финансовая база находится в Цюрихе...

– Одна из них... У него открытые финансовые счета в банках на Каймановых островах, в Гонконге и еще в ряде благоприятных финансовых и налоговых зон. Мы считаем, что именно он оказывает финансовую поддержку Тони Панаколису.

Он увидел, как у нее вздрогнули плечи.

– Вы сказали, что он связывается с вами, как правило, раз в десять-двенадцать недель?

– Да.

– Если он позвонит вам еще раз, примите его приглашение. – Увидев, что она решительно сдвинула брови, он быстро продолжил: – Мы не можем позволить, чтобы у него возникло хоть какое-нибудь подозрение на этот счет.

– А вы думаете о моей безопасности? – в ее голосе одновременно прозвучали издевка и возмущение.

– Мы будем постоянно за вами наблюдать.

Она с ужасом посмотрела в его спокойные ледяные глаза и яростно прошипела:

– Ни за что! – Нелл вскочила на ноги и стала ходить по комнате – настолько велико было ее возбуждение. – Никогда и ни за что! Это будет конец всему!

– Это не в ваших интересах.

– Нет, я не могу сделать этого! Вы хорошо поняли, что я вам сказала?! Я не могу себе позволить такую роскошь, как риск ради ваших целей! В моей работе не должно быть ни малейшего намека на утечку информации, на неосторожность и безалаберность! Понимаете, на мою репутацию не должна упасть даже тень подозрения!

– Она и не упадет. Это я вам гарантирую лично. – Он сделал паузу. – Я же не собираюсь выслеживать вас, чтобы арестовать потом их в вашем присутствии.

На какое-то мгновение она откинула голову назад и встретилась с ним глазами. Каждый упрямо стоял на своем, и она это понимала. Через секунду он отвел глаза в сторону.

– Мое предложение все равно остается в силе.

«Все так легко и в то же время так сложно, – подумал Марк, – Ей хочется, чтобы справедливость восторжествовала, но при этом она не собирается рисковать своим благополучием и высоким заработком. Она получает в год, наверное, в два, а то и в три раза больше, чем я. Честно говоря, с какой стороны ни посмотри, она ведет слишком роскошную и дорогую жизнь. Такую же дорогую, как и она сама... К ней не подходило ни одно из обычных определений. Шлюха – употребляется по отношению к дешевкам. Проститутка – слишком отдает пренебрежением и брезгливостью. Путана – тяжеловато, а куртизанка – слишком иносказательно. Пожалуй, наиболее подходящим было слово, которое придумали по отношению к таким женщинам американцы, – «девочка по вызову». Хотя она была далеко не девочка, а настоящая женщина в полном смысле этого слова, но при этом какой-то невинно-чистой и незапятнанной. Черт, как случилось, что она не погрязла в этом дерьме?» Он никак не мог объяснить себе, как ей удается выглядеть такой юной, невинной и не запачканной грязью проституции. К ней прекрасно подходило еще одно американское выражение – «шикарная женщина». Она была сексуально привлекательной и элегантной и, естественно, ни в чем не похожей на тех средних, обыкновенных женщин, с которыми обычно приходилось иметь дело ему. Он понял это в тот самый момент, как в первый раз увидел ее в баре.

«Кто же она такая? Откуда взялась? Она рассказала ему слишком мало, все время следя за тем, чтобы ее личная жизнь оставалась в неприкосновенности и глубокой тайне. А ведь она могла точно так же промолчать и о том, что видела в Уилтшире, и никто никогда бы об этом не узнал». Стивенс знал о ней еще слишком мало, и это его раздражало, потому что он всегда стремился к тому, чтобы знать все. Он никак не мог избавиться от чувства, что Клео Мондайн была выдуманным, несуществующим образом, что под великолепной маской скрывалась совсем другая женщина. У нее должна быть своя тайная личная жизнь. Дело на нее в полиции не заведено. Так же удивительно, что на ее имя нет ни одного талона за нарушение правил парковки автомобиля. Она добросовестно платит налоги и не высовывается. Значит, ей есть что скрывать – теперь он был уверен в этом, как в том, что следующим утром солнце снова взойдет на востоке. И еще он понял, что не сможет отпустить ее до тех пор, пока не выяснит, в чем тут дело и что же на самом деле она собой представляет.

4

– Ты явно не в себе, моя дорогая Нелл. В твоем поведении появилась несобранность, даже рассеянность. Тебя что-то беспокоит, вспомни старое выражение: если кто-то разделит твою проблему, то это уже полпроблемы, – проговорил Филипп.

– У меня нет никаких проблем, – ответила Нелл.

– Ну-ну... Забыла, с кем ты разговариваешь? Физиогномика – это мое призвание. Всю правду и ложь челове