Book: Лучший друг девушки



Лучший друг девушки

Вера Кауи

Лучший друг девушки

1

На похоронах присутствовали трое из клана Рокфеллеров, двое Вандербильтов, один Меллон, один Уитни, несколько членов Верховного суда, несколько сенаторов, августейшие члены палаты лордов и даже один весьма влиятельный член правительства Маргарет Тэтчер. Но большинство составляли женщины, многочисленные подруги почившей. В маленькой церквушке Святого Иоанна они могли только стоять, так как со времени постройки в 1714 году она служила Рэндольфам домашней церковью. Располагалась она всего в трехстах ярдах от большого дома, возведенного одновременно с ней, и от реки Рап-паханнок их отделяли цепочка деревьев и череда лужаек, которые, как любил говаривать Билли Банкрофт, были почти так же хороши, как дома. Но те, кто знал Билли ближе, находили его замечание забавным, так как в Уайт-чепеле[1], где он родился, и раньше, и сейчас даже днем с огнем невозможно было сыскать приличную траву.

– Господи, какая жара, – прошептала одна из женщин своей соседке. – А от запаха этих цветов просто голова идет кругом.

Цветы, все до единого, были белые: в подробной инструкции, касающейся организации своих похорон, Ливи особенно настаивала на этом цвете. Согласно канонам французской моды, все цветы размещались в хрустальных вазах, составлявших личное достояние Рэндольфов: мириады кизила, ирисов, нарциссов, мохнатоголовых маргариток с огромными золотыми глазами, роз, гвоздик, сирени. Каждый цветок был любовно взращен в теплицах «Кингз гифта» (Королевского подарка), названного так в честь пожалованных Джону Рэндольфу Карлом II земель в знак благодарности за оказанную Его Величеству деликатную услугу: он свел своего монарха с прелестной фрейлиной, известной своим целомудрием. Рэндольфы проделали большую работу, чтобы затенить этот факт, и со временем успешно заменили его легендой о том, как Джон Рэндольф чудом спас короля от неминуемой смерти в момент покушения на его жизнь. Ливи, недолго пребывая в роли миссис Джон Питон Рэндольф VI, всегда называла родоначальника династии Рэнди Рэндольфом и не скрывала истинного источника благосостояния рода. При всей вышколенности и тонком вкусе она оставалась верна себе, будучи человеком здравомыслящим и убежденным реалистом.

– Ах, как мне будет не хватать Ливи, – жалостливо всхлипнула ее подруга, – так и кажется, что она вот-вот здесь появится, обратив на себя всеобщее внимание.

– Да, Ливи была непревзойденной, – с готовностью согласилась ее приятельница, но уже без обычного укола зависти. Теперь у нее наконец появилась возможность как-то выделиться, что прежде было недостижимо: яркая индивидуальность Ливи затмевала всех. – Бедная Диана ужасно расстроена, – участливо кивнула она в ту сторону, где в безутешных рыданиях сотрясалась младшая из дочерей усопшей, уткнув лицо в большой платок, которыми предусмотрительно снабдил детей отец, специально для этого случая достав их из верхнего ящика собственного комода.

Остальные дети – его, ее и их общие – стояли с каменными лицами у конца скамьи рядом с гробом, сделанным из английского дуба, так как Ливи умерла в Англии, где провела последние двадцать пять лет жизни с тех пор, как вышла замуж за Билли Банкрофта.

– Диана всегда была самой чувствительной, не то что Роз – Рэндольф с головы до ног! Видимо, поэтому она и не ладила с отчимом. Роз – вылитая бабушка. Помнишь старую Долли Рэндольф? Как из гранита вытесана. А как она вела себя на похоронах бедняги Джонни! Единственный сын погиб в тридцать четыре года, а она хоть бы слезинку уронила. А вот Ливи тогда чуть не умерла от горя...

По церкви пошел шелест: собравшиеся стали готовиться к заупокойной молитве.

– Естественно! Ты же знаешь, Ливи обожала своего первого мужа...

Через сорок пять минут двери громадной гостиной «Кингз гифта» были распахнуты на крытую, с колоннами, террасу, выходившую прямо на лужайки. Слуги-мужчины в белых перчатках на серебряных подносах обносили гостей любимым шампанским Ливи «Blanc de Blancs» от Крюга и «Clos du Mesnil». К их услугам был шведский стол с разнообразными яствами и закусками. На белых домотканых скатертях стояли огромные чаши из китайского фарфора, доверху наполненные грушами, вишнями и клубникой, выращенными, как и цветы в церкви, в садах и теплицах «Кингз гифта». Рядом дымились блюда с жареными, как на американском юге, цыплятами с рисом, приправленными шафраном; на изящных тарелках были разложены перепелиные яйца с майонезом и всевозможные салаты, а в центре красовался один из тех огромных тортов, которые при жизни так любила Ливи, – на этот раз кофейный, пропитанный коньяком, заказанный в «Фотоне» и доставленный сюда спец-авиарейсом. И все, как не без зависти заметила одна из подруг Ливи Эбби Синглтон, было просто великолепно, как, впрочем, и все то, что делала усопшая.

– Кто мог сравниться с нею? – риторически вопрошала она.

– Бедный Билли, – на лужайке перед домом сказал один из его давних друзей другому. – Как же он теперь-то без нее? Всю их совместную жизнь Ливи опекала его и брала на себя все заботы – и домашние, и семейные.

Оба взглянули в ту сторону, где стоял Билли Банкрофт – последние три года первый барон Банкрофт, – всей своей позой изображая скорбящую Выдающуюся Личность. С высокомерным достоинством принимал он соболезнования тех, кто был ближайшим другом его жены и чье присутствие на последнем ее рауте – уже духовном – она специально оговорила.

– Замечательная женщина, – вздохнул один из мужчин, как и Билли, член палаты лордов. – Не могу припомнить ни единого случая, чтобы хоть один волосок в ее прическе оказался не на месте. Выглядела она всегда так, будто ее только что вынули из оберточной бумаги. Моя жена говорит, что это достигается ценой громадных усилий и железной силой воли.

– В этом вся Ливи. Само совершенство. Но... – пожал плечами его собеседник, – она ведь и замужем была за господином Совершенство.

– А это родовое поместье ее мужа, не так ли?

Американец посмотрел в сторону видневшегося за лужайками дома, красные кирпичи которого от древности обрели розоватый оттенок, изящно контрастирующий с белым фронтоном и окнами.

– Да, – заговорщицки подмигнул он собеседнику, – она, видимо, хотела, чтобы ее похоронили здесь. Билли, говорят, от злости чуть не лопнул.

Всем было известно о мавзолее, который он соорудил для себя и жены: он собирался провести с нею загробную жизнь так же, как провел земную. Решение Ливи сойти в вечность бок о бок со своим первым мужем было актом откровенного вызова, совершенно несовместимым с поведением женщины, которая никогда даже голоса не поднимала на другого.

По другую сторону лужайки две школьные подруги Ливи судачили о детях Банкрофтов. Лулу де Фриз доверительно сообщила Эбби Синглтон, что видела, как Диана с мужем, едва прибыв сюда, тотчас удалились наверх и как потом он один спустился вниз, оставив жену «отдыхать».

– Скорее всего он оставил там ее рыдать, – пробормотала она. – Диана просто обожала свою мать...

– Если обожание можно измерять слепым подражанием, то тогда она, несомненно, обожала ее.

– Но все дело в том, – заметила Лулу, – что Ливи Банкрофт была неподражаемой. Однако это нисколько не смущало Диану...

– Зато Розалинде и не надо стараться. Когда она сегодня вошла в церковь, у меня мурашки по коже забегали.

– Да-а, Роз – вылитая мать.

– Слава Богу, что она сбросила с себя наконец это хиповое тряпье. Полагаю, с этим периодом уже покончено.

– Хотелось бы надеяться. Роз уже не девочка, тридцать четыре года – это не шутка!

Эбби вздрогнула, упоминание о возрасте старшей из дочерей Ливи живо напомнило ей о собственной дате рождения, тщательно корректируемой все эти годы. Зная это, Лулу с особым удовольствием продолжила эту тему:

– Хотя она и не выглядит на свои тридцать четыре, это вовсе не меняет того, что Ливи умерла в пятьдесят четыре и что мы вместе ходили в одну и ту же школу...

Обе женщины обвели глазами присутствовавших, отыскивая среди них сестер Ливи: Делия беседовала с британским послом и герцогом Роухэмптоном, у которого Билли только что выкупил – за баснословную сумму – его последнего Гейнсборо[2]; Тони же уединилась с лордом Анкрамом, с которым, если верить свежей светской сплетне, у нее были более чем дружеские отношения. А ее муж? Его Лулу обнаружила там, где и ожидала увидеть: рядом с самой молодой и самой красивой из присутствующих на похоронах женщиной – они были поглощены беседой. Слава Богу, облегченно подумала Лулу, есть все-таки на свете вещи, которые не меняются никогда.

Брукс Гамильтон улучил наконец момент, чтобы наедине перекинуться словом с Билли.

– Как вы себя чувствуете?

Женатый на Диане, Брукс обожал своего тестя и сейчас был не на шутку встревожен – тесть казался бледным и подавленным. А ведь Билли на пятнадцать лет старше своей супруги.

– Все в норме, – ответил Билли, но без своей обычной в таких случаях резкости. Он был убежден, что здоровье – это частное дело любого человека, сугубо личный вопрос, который не должны обсуждать даже дети. Многие из друзей его жены придерживались, однако, того мнения, что если бы он уделил больше внимания ее здоровью, то унесший ее в могилу рак можно было бы своевременно обнаружить и остановить.

– Скоро все разойдутся, и тогда вы поедете с нами на ферму, – участливо сказал Брукс. – Несколько недель полного отдыха – вот что вам сейчас необходимо. Эти последние несколько месяцев были сплошным кошмаром.

– Да, знавал я и лучшие времена, – признался Билли, – но терпеть не могу бездельничать. Ты же знаешь, это не мой стиль жизни. Да и к книге давно уже пора возвращаться...

Билли (с помощью нанятого борзописца) сочинял свою автобиографию; она была уже наполовину завершена, когда болезнь жены вошла в свою заключительную фазу. Как всегда, прагматик в нем громко заявил о себе: завершив одно дело, необходимо приступать к другому.

Оглядывая все это благолепие, один из тех, кого ее нынешний муж пренебрежительно именовал Ливиными художничками, заметил, обращаясь к своему соседу:

– Смотрю на все это и ловлю себя на мысли, что слишком уж многого Ливи лишала себя ради Билли Банкрофта.

– Ну и что тут такого? В конце концов именно это от нее и требовалось.

– Ты-то хоть знаешь что-нибудь о Джонни Рэндольфе?

– Я слышал, что он был и красив, и богат, даже очень богат. – Последовала пауза. – Зато, говорят, здорово был обделен мозгами.

– Чего явно не скажешь о Билли.

– О Билли Банкрофте вообще нельзя что-нибудь сказать?

– Если что-то такое и существует на свете, мне лично оно неизвестно.

– Не могу понять, каким образом этот человек всегда добивается взаимности от любой женщины, какую пожелает.

– Деньги и власть, – последовал быстрый ответ, усиленный выразительным пожатием плеч. – И то и другое поразительно влияет на половое влечение.

– Добавь к этому еще и то, чем его, как жеребца, щедро одарила природа.

– Что, кстати, могут засвидетельствовать все присутствующие здесь женщины, исключая, естественно, родственниц.

– Я бы не был столь категоричен.

– Значит, то, что говорят о нем и Тони Ангальт, правда?

– Тогда она, кстати, еще не была Тони фон Ангальт. А когда вышла замуж за этого кретина Стэндиша-младшего, ее роман с Билли стал и вовсе естественным.

– Полагаете, Ливи знала об этом?

– Сомневаюсь, но если и знала, то помалкивала. Вы же помните, Ливи более всего в людях ценила чувство верности. Это и наводит меня на мысль: а не выпить ли еще бокал такого превосходного шампанского, которому она хранила верность всю свою жизнь? Сами понимаете, теперь нам вряд ли скоро такое перепадет...

– Они совсем не похожи на Билли, правда?

– Кто, дорогая?

– Сыновья. Руперт и Джереми.

– А-а, эти. Вроде бы нет... правда, совсем не похожи. Думаю, они пошли в свою мать, первую жену Билли.

– А она кто такая?

– Да никто. Самое обычное никто. Как, впрочем, и сам тогдашний Билли. Но именно в то время он уже начал искать свою Ливи.

Последовала всезнающая, презрительная женская ухмылка.

– Даже трудно представить, кем и чем стал бы сейчас Билли, не найди он ее! Без нее не было бы и теперешнего Билли Банкрофта.

– В смысле его официального статуса в обществе?

– Конечно. Всякий дурак может делать деньги, а Билли уж точно не дурак. Но жениться на Оливии Гэйлорд Рэндольф! Такое может себе позволить только отменный нахал.

– Я часто спрашивал, что же она нашла в нем такого особенного? После Джонни Рэндольфа...

– Джонни был, конечно, душка, но как он был мальчишкой, так им и остался. Мне все время казалось, что они с Ливи больше походили на детей, игравших во взрослых. Они были так молоды, когда поженились, но Ливи потом все же как-то оперилась, чего нельзя сказать о Джонни. Все ему досталось слишком легко – имя, деньги, этот потрясающий дом, но в душе он так и остался милым, добрым, хорошим мальчиком. Именно мальчиком, несмышленышем. До сих пор поражаюсь, что он стал отцом Роз и Джонни. Глядя на него, можно было подумать, что он так толком и не выяснил, откуда берутся дети. – Она помолчала. – Правда, имея такую мамочку, как Долли Рэндольф... Уж ей-то меньше всего понравилось, когда Ливи связалась с Билли Банкрофтом, у которого, смею вас заверить, и детства-то никакого не было!

– Но именно благодаря ему Ливи стала леди Банкрофт и не раз саживала по правую руку от себя Маргарет Тэтчер!

– Все равно никогда не пойму, что дернуло ее выйти замуж именно за Билли Банкрофта. Хоть режьте меня, все равно не пойму!

Розалинда Рэндольф заметила, что на террасе появилась ее сестра Диана, бледная, но уже владеющая собой, и пошла ей навстречу.

– Ты уверена, что выдержишь все это? – спросила она, зная легковосприимчивый, эмоциональный характер своей единоутробной сестры.

Диана изобразила улыбку, на совершенствование которой потратила долгие годы упорных тренировок, пока та не стала выходить у нее такой, какой следовало. Такой, какой ее незабвенная мать умела поставить на место любого.

– Естественно. Не могу же я в самом деле все взвалить на твои плечи. Это было бы совершенно бесчестно с моей стороны.

Наивно прозвучавшая фраза была напрочь лишена искусственности, но исходила из глубоко затаенной в душе злобы. Дрожащий, прерывающийся голос казался слишком звонким; воспаленно-горящие глаза были неестественно яркими. Диана балансировала на грани истерики, и любой, даже незначительный, толчок мог низвергнуть ее в бездну.

Быстро оглядев толпу, Роз чуть заметным кивком головы подозвала к себе Брукса Гамильтона. Тот нахмурился – разговор с тестем еще не закончился, – но Роз упорно не сводила с него взгляда, пока не заметила, что он, что-то пробормотав Билли, направился в ее сторону. Увидев рядом с ней свою жену, он снова нахмурился.

– Ты ведешь себя глупо!

Не обратив на него никакого внимания, Диана лихорадочно шарила глазами по толпе.

– Мне самой решать, как вести себя, – отпарировала она. – А ты топай, топай, Брукс, обрабатывай нужных тебе людей. Ведь сегодня такая уникальная возможность для отличных деловых контантов, – обернулась она в его сторону. – Мы-то знаем, что бизнес для тебя – самое важное в жизни, правда, дорогой?

От ее елейного тона Роз сжала челюсти, но она видела, что единоутробная сестра всеми силами старается подавить рвущееся наружу горе, и прикусила язык. К тому же ее совсем не волновало, что Диана и ее муж снова на ножах.

Заметив в толпе несколько знакомых лиц, Диана улыбнулась, высоко подняла голову, отвела плечи назад и направилась в их сторону. Ее супруг, сохраняя угрюмость на холеном лице, проводил ее долгим взглядом, затем обернулся к свояченице.

– Она ужасно переживает, – попытался оправдаться он перед ней.

– Мы все переживаем.

– Да, но Диана была очень близка к своей матери, – нанося ответный удар, в свою очередь напомнил Брукс. Они были старыми, закоренелыми врагами с Роз. Их взгляды встретились, и она заставила его первым отвести глаза в сторону.

Невольно повторив его маневр, Роз на мгновение удивленно застыла, затем вежливо обронила:

– Извини, Брукс, но мне нужно кое к кому подойти и поздороваться.

Отойдя от него, она решительно направилась в сторону женщины, только что появившейся на лужайке и взявшей с подноса бокал шампанского.

– Стерва, – пробормотал ей вслед Брукс Гамильтон. Он всегда недолюбливал Розалинду Рэндольф, полагая, что свояченица была слишком умна, чтобы ей хорошо жилось на свете, и она сама прекрасно знала это. Единственной трещиной в мраморном памятнике, который Брукс Гамильтон мысленно воздвиг Билли, было то, что по какой-то совершенно необъяснимой причине Билли Банкрофт явно остерегался своей падчерицы.

– А вы как сюда попали? – прошипела Роз только что появившейся блондинке. – На этой церемонии могут присутствовать только те, кто получил персональное приглашение, а вас сюда не звали.



Женщина вызывающе оглядела ее с головы до ног.

– Посмотрим, каким тоном ты заговоришь со мной, когда я стану леди Банкрофт.

Роз вытаращила глаза.

– Когда вы станете кем?

– Разве Билли еще не сказал тебе об этом?

– Слишком много времени прошло с тех пор, как я в последний раз поверила тому, что он мне говорил.

– Сейчас можешь не сомневаться – я действительно собираюсь выйти за него замуж. Как только пройдет приличествующее в таких случаях время для траура, разумеется, – поспешно добавила она.

– Что-то не припомню, чтобы вы когда-либо поступали приличествующим образом, – рассмеялась Роз. – А сейчас убирайтесь с этой лужайки и чтобы в минуту вас вообще здесь не было, иначе я сделаю так, что вас публично и с позором выдворят отсюда! Сегодня мы похоронили мою мать, жену вашего любовника, и я не позволю, чтобы своим присутствием вы запятнали ее память. Вон отсюда!

Роз говорила вполголоса, но каждое слово ее разило, как удар бича.

Женщина гневно вспыхнула, но поставила бокал на место, туго запахнула черный норковый жакет – нелепый в эту теплынь – и, поспешно нацепив на нос солнцезащитные очки, быстро засеменила по мощеной дорожке по направлению к цепочке дубов, за которыми находилась главная подъездная аллея.

Обернувшись, Роз уставилась на своего отчима, стоявшего в окружении женщин, – как всегда, подумала она, мысленно закусив губу. Словно ощутив на себе испепеляющий жар ее взгляда, он поднял голову и оглянулся. Встретившись с ней глазами, тотчас принял отрешенное выражение, как это случалось всегда, когда он сталкивался с чем-нибудь неприятным. Но он же первый и отвел взгляд.

Подойдя к ближайшему слуге, Роз взяла с подноса узкий длинный бокал с шампанским и выпила его залпом.

– Осторожнее, крошка. Это вино, и довольно крепкое, и пить его надо потихонечку, а не опрокидывать в рот, как какую-нибудь кока-колу!

Роз обернулась и увидела перед собой Тони – Антонию Гэйлорд Ланкастер Стэндиш фон Ангальт – среднюю сестру матери, свою любимую тетку, улыбнувшуюся ей, но тут же ставшую озабоченной.

– В чем дело, Роз? У тебя такой вид, словно ты только что потеряла целое состояние.

– Мне только что сообщили нечто столь возмутительное, настолько выходящее за рамки элементарного приличия, что я до сих пор не верю собственным ушам!

И Роз пересказала тете то, что услышала.

Нижняя челюсть Тони фон Ангальт, до этого плотно прижатая к верхней, мгновенно отвалилась, и она, задрав голову, издала свой знаменитый гогочущий смех.

– Ой, не могу! – завизжала она.

Теперь настала очередь Роз удивленно раскрыть рот.

– Что так?

– Не более пяти минут назад я слышала это же заявление от Сисси Бейнбридж.

– Сисси Бейнбридж?! – выпалила Роз.

– Я тебя вовсе не разыгрываю. Да ты и сама знаешь, что у нее с Билли все это уже вертится Бог знает сколько времени.

– Да, но...

– Никаких «но». Она была очень серьезна, а Сисси, поверь мне, такое дается очень трудно.

– Господи, теперь я уже и не знаю, что хуже...

– Я знаю! Крашеная, конечно же! По крайней мере, Сисси одна из нас... Вот что, милая, нечего нос воротить, ты прекрасно знаешь, что я имею в виду; кстати, Билли тоже это отлично понимает. Неужели ты думаешь, что после Ливи он позволит себе опуститься до уровня этой искусственной блондинки?

Роз промолчала, но красноречивее всяких слов было выражение ее лица.

– Ну хорошо, ты считаешь, что Билли уже некуда опускаться, пусть так, но, Роз, Билли раздает обещания женщинам, как раньше, когда я еще была девочкой, раздавали корсеты. И как корсеты эти были своего рода подношениями, так и слова его – подношения, не более того.

– Плевать мне на то, кому и скольким из них он сделал предложение; меня бесит время, которое он выбрал для этого! Мы только что похоронили мою мать, его жену!

Тони в упор посмотрела на нее.

– Сладкая ты моя, Билли же постоянно сексуально озабочен; он же типичный старый, вечно голодный козел, которому всегда всего мало, это у него уже естественный рефлекс. Разве тебе не хочется, чтобы его наконец окрутила какая-нибудь стерва, которой осатанели бы его вечные похождения и которая задала бы ему отличную трепку при первой же измене, а? Лично мне такой оборот дела показался бы оч-ч-ч-чень привлекательным!

Взглянув на озорные огоньки в зеленоватых глазах своей неугомонной тетки, Роз тоже не выдержала и рассмеялась.

– Так-то оно лучше. Всегда помни, что твоя мать прекрасно знала истинного Билли, но делала вид, что этого не замечает.

– Но сама-то ты поступаешь иначе.

– Верно, но, сколько помнится, Ливи не любила поднимать шум, ты же сама знаешь.

– Что «сама знаешь»? – послышался сзади глубокий грудной голос, и, обернувшись, они увидели старшую из сестер Гэйлорд – Корделию (Делию) Уинслоу.

В отличие от младших сестер, Делия начала седеть в сорок лет, и теперь ее волосы были совсем серебряными. Ливи успешно боролась с сединой, составляя сама красители, а светлые от природы волосы Тони и этого не требовали. Делии было шестьдесят три года, Тони – пятьдесят девять, обе выглядели на сорок – самое большее, на сорок пять. Обе великолепно смотрелись в трауре, но ни та ни другая по элегантности и шику даже близко не могли подступиться к младшей своей сестре.

– Что Ливи не любила поднимать шум, – ответила Тони.

– У Ливи все должно было идти как по маслу, – согласилась Делия. – Даже в детстве она стремилась избегать всяких ссор и недоразумений.

– Так к вопросу о недоразумениях...

И Тони рассказала сестре о двух претендентках на роль леди Банкрофт и об их идентичных заявлениях.

– Естественно, – сохраняя равнодушное спокойствие, красноречиво приподняла плечо Делия. – То же самое я слышала от Маргариты Барнард и ничуть не удивлюсь, если услышу еще с полдюжины таких же заявлений.

– Но сказать такое на похоронах моей матери! – низким, злым голосом прошипела Роз.

– Билли – лакомый кусочек, дорогая племянница, – прагматично заметила Тони.

– Все равно, это ужасно! Он может жениться на ком хочет, но я не желаю, чтобы его любовницы трезвонили здесь во все колокола о своем триумфе. Особенно та! А теперь простите, мне надо заняться гостями...

Глядя ей вслед, Тони вздохнула:

– Если бы у Ливи была хоть десятая доля силы воли Роз...

– В такие моменты, как этот, Роз очень напоминает мне нашу маму, – задумчиво изрекла Делия.

– Господи, вот уж кто действительно был человеком железной воли.

– А нас донимала, потому что очень многого хотела для нас... особенно для Ливи. Ты же помнишь, она просто души в ней не чаяла.

– А папа? Называл ее: моя белая лебедушка. Помнишь? – В голосе Делии не было зависти.

Роз тщательно следила за тем, чтобы представители фирмы, обслуживавшей похороны, убрали все за собой, чтобы количество взятой напрокат и сданной фарфоровой посуды и стаканов точно совпадало, чтобы скатерти из камчатного полотна, тканные вручную и потому незаменимые, были аккуратно сложены все вместе – потом их вручную выстирает личная прачка Рэндольфов, – чтобы китайский фарфор не бросали в посудомоечную машину.

– Как когда-то мама. – Диана прислонилась к дверному косяку огромной кухни, сплошь увешанной медными кастрюлями, тазами и остро пахнущей полынным эстрагоном. – Почему мне никогда не удается быть такой же собранной?.. Тебе всегда было наплевать на желание матери во всем стремиться к совершенству, а теперь посмотри на себя... «Вы сделали это? Вы уверены, что сделали то? Ну-ка, проверим, что тут у вас вышло?» Здорово же ты изменилась.

– Надеюсь, – ответила Роз, не обращая внимания на ее саркастический тон, – так и должно быть, когда взрослеешь, или я не права?

– Ты имеешь в виду, что до сих пор я так и не повзрослела?

Оторвавшись от пересчитывания столового серебра, Роз выпрямилась.

– Диана, не начинай все сначала. Если хочешь, чтобы я поверила, что ты действительно повзрослела, веди себя соответственно!

В одной руке Диана держала пустой стакан, в другой, которую она вытащила из-за спины, оказалась бутылка шампанского.

– А не напиться ли мне шампанским... «водичкой нашей мамочки», как его называет папа?

– Мама действительно любила шампанское, но никогда не напивалась им допьяна.

– Мама многих вещей не делала... особенно тех, которые ты хотела, чтобы она делала. – Диана залпом выпила шампанское. – Она бы, например, никогда не пригласила сюда ту дешевую блондинку. Я увидела, как ты с ней любезничала. Скорее всего, кто-нибудь из твоих калифорнийских подружек из коммуны?

– Она явилась сюда без моего приглашения – если ее не пригласил твой папочка.

Диана так и взвилась.

– Всегда мой папочка! Он, кстати, был и твоим отцом, во всяком случае, с того дня, как женился на твоей матери!

В это время Роз заворачивала в зеленое байковое сукно тяжелые столовые ножи из георгианского серебра, скатывая и завязывая их в тугие свертки, перед тем как положить в специально для этих целей предусмотренную коробку, изготовленную из красного дерева; сама же коробка потом будет помещена в сейф, где хранилось все столовое серебро. Оторвавшись от работы, Роз подняла глаза на свою единоутробную сестру.

– Никогда, – тихо сказала она, но таким тоном, что Диана густо покраснела.

– Привет! – раздалось в напряженной, звенящей тишине. – Я что, прервал очередное заседание братства сестер?

Роз увидела стоявшего на пороге и опиравшегося – как это умел делать только он – о дверной косяк брата Дианы. Дэвид приветливо улыбался. Брат Дианы обладал достоинствами, начисто у нее отсутствовавшими, – очарованием и привлекательной внешностью. И потому был любим как женщинами, так и мужчинами. В этом отношении он полностью пошел в свою мать.

– А где остальные члены нашей очаровательной семейки?

– Джонни разговаривает по телефону с женой...

– У нее есть что-нибудь новенькое?

– Да нет, насколько мне известно.

Жена Джонни Рэндольфа-младшего вот-вот должна была родить двойню и потому на похоронах ее не было.

– Другая пара двойняшек где-то укрылась, скорее всего, висят на своих переносных телефонах, проверяя, все ли папочкины миллиарды на месте, а его светлость, Милорд, – так Роз назвала Билли после того, как он получил титул барона, – болтается где-нибудь в парке, общаясь с природой и с зятем, своим самым ревностным сторонником.

– Я бы сейчас с удовольствием выпил чашечку кофе, которым так славится Селестина... Все это шампанское... Кофе осталось?

– Пойди и спроси у Селестины. Она в бельевой.

Дэвид повернулся было, чтобы идти, затем снова обернулся, словно вспомнил, зачем приходил.

– Что это был за мужчина с бриллиантом в ухе?

– Его зовут Джулио Хернандес, он художник. Мама брала у него уроки живописи до того, как заболела.

– А-а...

И Дэвид отправился на поиски Селестины.

– А это что за новости! – с горечью воскликнула Диана. – С каких пор у мамы возникло желание стать художницей?

– Оно было у нее всю жизнь, – ответила Роз.

– Она мне ничего об этом не говорила.

Роз безразлично пожала плечами, отчего Диана снова покраснела.

– Пойду поищу папу и Брукса, – заносчиво объявила она, но все испортила, споткнувшись о дверной порожек. Вскинув руку, чтобы удержать равновесие, уронила на пол бокал. – Оп-ля-ля! – не чувствуя за собой никакой вины, воскликнула она. – Одной фамильной драгоценностью Рэндольфов меньше, но их здесь все равно навалом, правда? Папа говорит, что только те, кто не уверен в себе, стремятся выставить напоказ свое происхождение.

– Кому же, как не ему, знать это лучше других, – пробормотала Роз.

– Мне показалось, что сегодня на похоронах было достаточно леди и лордов, чтобы удовлетворить даже неуемную чванливость Рэндольфов. И все присутствовавшие – друзья моего папы.

– Все ли? – выразила сомнение Роз.

– Не важно, не станешь же ты отрицать, что публика собралась изысканнее не придумаешь! Все эти леди, лорды, сенаторы, конгрессмены, дядюшка Том Кобли и вся эта гоп-компания... – Диана глотнула еще шампанского.

Она отчаянно хотела напиться вдрызг, но так и не могла перейти какой-то незримый рубеж. Сколько бы вина она не пила, оно не усиливало, не уменьшало ее опьянения. – Мне всегда здесь не нравилось, оно и понятно, я ведь не Рэндольф, я Банкрофт, что особо подчеркивалось, когда еще была жива твоя дражайшая бабушка. Истинными Рэндольфами были только ты да Джонни, с вами здесь и носились как с писаной торбой. А меня и Дэвида, когда мама нас привозила сюда, она едва терпела, потому что у нее не было другого выбора.

– Она была старым человеком, которому трудно менять свои убеждения.

– Наверное, это относится и к маме. Иначе почему ей вдруг вздумалось быть похороненной здесь, рядом со своим первым мужем? У меня такое чувство, что ей захотелось вычеркнуть из памяти людей все годы, прожитые с папой.

– Не стану спорить, – пробормотала Роз. Ощутив на себе гневный взгляд единоутробной сестры и подняв глаза, Роз хладнокровно встретила его, и в который раз Диана почувствовала, как в ней вскипает затаенная ненависть. Как все ужасно несправедливо в жизни! Почему Роз, которая всегда с таким ожесточением выступала против их общей матери, и внешне напоминает ее, и разговаривает, как она, и так же изящна, стройна и элегантна? Ну почему, почему судьба наделила ее внешностью отца? Она ненавидела свои невыразительные светлые волосы и склонность к полноте – самую типичную, пожалуй, черту любого из Банкрофтов, но больше всего донимал ее маленький рост. Ей все время приходилось носить туфли на высоких каблуках, как и ее отцу, всю обувь которого снабжали специальными подошвами, чтобы увеличить его рост, иначе жена башней возвышалась бы над ним. А Роз, словно ходячий укор, тут как тут, и все у нее: и рост, и внешность, и еще что-то совершенно невыразимое, чего Диана, как ни старалась – Господи! как же она старалась! – так и не смогла достичь. О чем неоднократно напоминал ей драгоценный ее супруг. «Ублюдок! – с ненавистью подумала она, залпом осушая бокал. – Сейчас опять где-нибудь задницу лижет папочке, как и всегда».

Роз, снова склонив голову, внимательно считала серебряные столовые приборы. Диана же, выйдя из созерцания горестных душевных мук, предалась другой крайности, ключом к которой могла бы служить фраза: «Ну почему меня никто не любит». Избалованный ребенок на всю жизнь так и остается избалованным ребенком, подумала Роз, но, если Диана вылакает всю бутылку, беды не миновать.

В этот момент на кухне появился Джонни.

– Пока все без изменений, – сообщил он. – Была пара резких приступов боли, потом снова все стихло. Думаю, мне пора ехать. Хочу еще сегодня вечером попасть в Бостон. Я обещал приехать, и, если вдруг задержусь, мне устроят хорошую головомойку. К тому же многие ли папочки могут лично присутствовать при рождении двойни?!

Улыбка Роз была полна искренней любви. Как и его отец, Джонни-младший был милым, добродушным вертопрахом, но ему попалась умная и энергичная жена, истинная уроженка Бостона, заправлявшая всеми делами. Как отец его обожал спортивные автомобили, так и сын был помешан на морских судах, обладая в этой области незаурядным, от Бога данным талантом судостроителя, – он спроектировал яхту, которая, в чем он ни секунды не сомневался, поможет вернуть его стране Кубок Америки. На ее строительство уже ушло целое состояние, но, так так Долли Рэндольф сделала его основным своим наследником, он мог себе позволить новую яхту всякий раз, как подходил срок очередной кругосветки. Большой капитал был и у его жены.

– Как будешь возвращаться домой? – спросила Роз.

– На стартовой площадке стоит вертолет Билли, а для него самого в Норфолке уже готов к вылету один из самолетов компании.

Он пересек кухню, чтобы обнять и поцеловать сестру, которая спросила:

– Позвонишь, как только будут какие-нибудь новости?

– А как же! Ты остаешься здесь?

– Сегодня останусь.

– Если к утру не стану отцом, умру! – сказал Джонни и вздрогнул, когда сообразил, что сказал. – Прости... – пробормотал он.

Привыкшая к его бездумным словесным выкрутасам, Роз только покачала головой, прежде чем сказать:

– Здесь во всем ощущается присутствие мамы.

Джонни согласно кивнул, хотя почувствовал себя весьма неловко. Сколько он ее помнил, Роз была сильнее, серьезнее и умнее его. И выше его понимания. Его жена, Сэлли, говорила, что именно поэтому Роз никогда не выйдет замуж. Ни один мужчина не сможет справиться с нею.

Билли спустился к тому месту на обрыве, которое называлось Закатным, потому что отсюда видно было, как огромное, бурое, как вино, море мгновенно гасило раскаленное солнце. Он был не один, с ним был зять Брукс Гамильтон, всегда готовый прислуживать своему тестю.

Билли пребывал в состоянии глубокой меланхолии, сменившей лихорадочную деятельность последней недели. Теперь, когда самое худшее уже позади, ему хотелось тишины. А «Кингз гифт», как он сам признавал, в полной мере мог предоставить это. И еще он признавал, что похороны прошли отлично. Ливи знала толк в таких вещах. Церквушка была забита до отказа, а присутствующие – лучшего и желать невозможно. Да и он вроде бы в грязь лицом не ударил. Естественно, за спиной его поработали злые языки, но Билли постарался не обращать на это внимания. Всем своим видом он говорил: «Так пожелала моя жена», а всему миру было известно, что любое желание Ливи Банкрофт было законом для ее мужа.



В который раз подумал он о том, как станет теперь обходиться без нее, взявшей на себя все заботы по организации его жизни, и перспектива эта показалась ему довольно мрачной. И первый тому пример – как распорядиться имуществом Ливи. Он был взбешен, когда обнаружил, что она составила завещание, даже не подумав посоветоваться с ним и выслушать его мнение. Все деньги, доставшиеся ей от первого мужа, она оставила своим детям от него, что было, с точки зрения Билли, вполне справедливо; своих денег он им не собирался оставлять; но она распорядилась относительно мебели, картин, посуды из хрусталя и фарфора, наделив ими тех своих друзей, которые, с ее точки зрения, смогут оценить их по достоинству, составив подробный перечень, кому и что отдать, снабдив каждую вещь указателем ее точной стоимости, если при утверждении завещания судом вдруг возникнут какие-либо непредвиденные сложности. Наличный капитал Ливи распределила между Дианой и Дэвидом, оставив деньги под их попечительство: драгоценности разделила между Дианой и всеми своими снохами, так как оба сына Билли были женаты и у них были свои дети. Роз она не оставила никаких драгоценностей, поскольку та их просто не носила. Меха Ливи, включая знаменитую соболью шубу до пола, которую он подарил на прошлое Рождество, она распорядилась продать с аукциона, а вырученные деньги передать в благотворительынй фонд для больных раком. Помимо этого, довольно крупную сумму она оставила на живые цветы, чтобы они постоянно красовались на ее могиле и на могиле ее первого мужа.

Это больше всего бередило душу Билли. Ливи упорно хотела быть похороненной как Рэндольф, а не как Банкрофт. А ведь все знали, что на протяжении всего замужества Ливи ни единым словом ему не перечила. Теперь же он, как последний дурак, выставлен на всеобщее посмешище.

Еще раз подумав об этом, Билли так стремительно вскочил со своего места, что Брукс от неожиданности едва не свалился со скамейки на землю.

– Что случилось? – воскликнул он.

– Мне холодно. Пойдем в дом.

2

По классическим стандартам ее красоту вряд ли можно было признать совершенной. Слишком тонкие губы и слишком большой рот, нос чрезмерно длинный и расширяющийся книзу, лицо слишком скуластое. Но у нее были прекрасные, слегка раскосые глаза, черные, как антрацит, контрастировавшие с белой нежной кожей, словно подсвеченной изнутри, копна иссиня-черных, шелковистых волос и длинная, поистине лебединая шея.

Ее осанка – на что особенно обращала внимание ее мать – была совершенной, кости тонкими и длинными. Ноги, казалось, начинались прямо под мышками. Взятые вместе, все эти разрозненные детали таинственно составляли истинное произведение искусства. Вдобавок у нее был нежный, чистый голос, то на удивление мягкий, то остро звенящий, хотя никто не слышал, чтобы она его вообще когда-либо повышала. Ее очарование стало достоянием легенды, как и ее изящество, ее вкус. В ней было ровна пять футов девять дюймов роста, одежду же она носила восьмого размера. Она не знала, что такое диета, – пища ее вообще мало интересовала; зато за день она выпивала несколько кофейников неимоверно крепкого черного кофе. А когда оставалась одна, до изнеможения курила одну сигарету за другой.

Родилась она в Филадельфии в конце сентября 1936 года и была младшей из трех сестер. Отец ее, Генри Чарлтон Гэйлорд, был последним по мужской линии представителем семьи, которая обосновалась в этом городе в 1736 году, но чье состояние, придя в упадок, сократилось до единственного дома на Ореховой улице, который его мать удерживала из последних сил и средств и куда он привел свою невесту, Миллисент Стеббингз, тотчас взявшую бразды правления в свои железные руки. Под ее руководством – Генри, хоть и был блестящим адвокатом, особого рвения не проявлял – денежное состояние семьи заметно улучшилось. К тому времени как родилась первая дочь Гэйлордов, Генри уже был ассоциированным партнером небольшой, но процветающей адвокатской фирмы. Когда появилась на свет вторая дочь, он стал младшим ее партнером, а к рождению Оливии, своей любимицы, завершившей количественный состав семьи, он уже был старшим партнером фирмы.

Генри было сорок пять лет, когда Америка вступила в войну. Обнаруженные шумы в сердце и старания жены сделали его вклад в победу подальше от передовой, и к тому времени, как Оливии исполнилось одиннадцать, ее отец уже являлся судьей Верховного суда штата Пенсильвания, где он обрел наконец свое истинное место под солнцем и сделал себе имя, впоследствии выбитое в мраморе, добытое из каменоломни усилиями его жены.

Миллисент, не зная устали, посвятила себя благоустройству жизни супруга и благополучию дочерей. Подстегиваемая собственным нищенским детством на ферме в штате Огайо (обстоятельство, которое она стремилась вычеркнуть из биографии, как и свое настоящее девичье имя – Мария Стеблинская), она хотела подняться на высшую ступеньку социальной лестницы и помочь дочерям сделать достойные партии, заполучив самых лучших мужчин. Лучшими в ее понимании были те, кто, занимая высокое социальное положение, имели достаточный капитал, чтобы поддерживать престижный социальный статус в образцовом состоянии.

Бог не обидел дочерей внешностью: Корделия была статная, настоящая аристократка – типичная представительница Гэйлордов, как гордо заявляла ее бабушка по отцовской линии, – черноволосая и черноглазая; Антонию, светловолосую в мать, отличала поразительная женственность, составлявшая ее индивидуальность. Оливия же, выйдя из подросткового возраста, как поняла Миллисент, превратилась в бесценную жемчужину, и честолюбие матери, подобно только что изобретенному реактивному самолету, ставшему в то время главной газетной сенсацией, взмыло на недосягаемую высоту. С первых же шагов своих дочерей она прививала им стремление к совершенству, они буквально трепетали перед ней, отдавая любовь отцу, который покупал им запрещенный шоколад, поил их газированной водой и позволял играть в догонялки прямо на улице, словом, делал то, что подвергалось осуждению со стороны матери. Ее слово было для них законом, и только изредка отец выступал в роли буфера между ними и ненасытными социальными амбициями их матери.

– Придет день, – успокаивал он девочек после какой-нибудь очередной жестокой головомойки, – и вы поймете, что все это делается в ваших же интересах. (В конце концов, думал он, мне же это пошло на пользу.)

Неразговорчивый, замкнутый, ушедший в себя, Генри Гэйлорд, тем не менее, до мозга костей был предан женщине, которая заправляла его жизнью. Он был подвержен приступам тяжелейшей и неуправляемой черной депрессии: в такие периоды его жена делала все, чтобы никто не заметил происходящего. Для посторонних он был главой семейства. Если ее о чем-либо спрашивали, Миллисент всегда говорила: «А что по этому поводу думает Судья?», с такой очевидной почтительностью относясь к его мнению, что люди удивлялись, каким образом тихий, обходительный мужчина сумел подчинить себе эту необузданную Валькирию[3]. По мере того как процветала семья, Миллисент все больше и больше становилась такой, какой мечтала быть. Изысканно и со вкусом одевалась; имела великолепный стол и могла отлично занять гостей, хотя со слугами была строга и требовала от них беспрекословного подчинения. Такой же была она со своими дочерьми.

В семь лет Ливи уже знала, как следует накрывать на стол, подбирая в тон скатерть, чтобы та гармонировала с фарфоровой посудой, столовыми приборами, с цветами: знала она, что вид пищи так же важен, как и вкус. Она научилась не докучать отцу в моменты его депрессии и знала, что делать, когда приступы эти кончались, умела быстро подать ему любимые бархатные домашние туфли и пепельницу – он выкуривал за день три пачки, – протянуть хрустящую «Дейли рекорд», местную филадельфийскую газету.

Миллисент была твердо убеждена, что каждый муж вправе требовать от своей жены совершенства, а жена обязана давать его мужу. В конце концов ведь именно он кормилец семьи; благодаря его усилиям и деньгам, которые он зарабатывал, они могут пользоваться теми благами жизни, которые у них были. Она игнорировала тот факт, что без ее усилий Генри так и остался бы на самой низкооплачиваемой должности в одной из адвокатских фирм.

Вспыльчивая по натуре, в присутствии мужа она всегда умела себя сдерживать.

– Мужчина, весь день проработав в поте лица своего, должен приходить домой, где его ждет полный покой, любящая улыбка и нежное, ласковое слово. Именно это и означает быть хорошей женой, – поучала она дочерей. С того времени как они начали понимать, что она имеет в виду, Миллисент готовила их к единственной жизненной участи: хорошо выйти замуж. Очень хорошо. И даже очень, очень хорошо.

Первой выполнила «задание» Корделия. В 1949 году она сумела заманить в свои сети Эдварда Уинслоу, единственного сына и наследника непомерно богатой четы Уинслоу. Коренных нью-йоркцев, не только живущих на вершине социальной пирамиды, но и владеющих ею.

Четыре года спустя Тони подцепила Хью Ланкастера, улов не очень богатый, но с точки зрения социального статуса безукоризненный – он был прямым потомком одного из генералов Вашингтона.

Миллисент буквально сияла от счастья, стоя во главе безумно дорогих, типично великосветских свадебных церемоний. Это к тому же означало, что, когда состоится дебют Оливии, каждая из сестер сможет представить ее свету на блестящем рауте в Нью-Йорке.

Так оно и случилось. Дебют Ливии состоялся в элегантном доме Уинслоу на Верхней Пятой авеню, причем ее появление на приеме в буквальном смысле уподобилось эффекту разорвавшейся бомбы, поскольку в огромном, в 1954 году еще примыкавшем к дому парке с треском взлетели вверх тысячи ракет фейерверка, сопровождаемые восторженными возгласами четырех сотен гостей, отдыхавших после танцев под оркестр Лестера Ланина и пение Эдди Дугина.

– До чего же они красивые! – восхитилась Ливи, захлопав в ладоши, когда темное небо расцвело пурпурными и золотыми лепестками фейерверка.

– Но до вас им, увы, еще далеко! – галантно заверил ее кавалер. Ливи с улыбкой обернулась к нему. «Даже слишком красив», – решила она. Четкое, правильное и ясное лицо казалось выточенным из мрамора. Аристократ голубых кровей из Вирджинии, с родословной, сделавшей бы честь любому европейскому князьку, живущий в доме, представленном в альманахе «Знаменитые дома Америки» как «типичнейший тайд-уотерский дворец». Мать увидела в нем более чем выгодную партию.

Джон Питон Рэндольф VI познакомился с Ливи на прошлой неделе на обеде, устроенном в ее честь Тони, и был сражен наповал. Но Оливия Гэйлорд была не той девушкой, которую Долли Рэндольф прочила в жены единственному и обожаемому сыну. Не имея ничего лично против самой Оливии, она даже готова была закрыть глаза на то, что у нее не было собственных денег (сестры в счет не шли), но наличие Миллисент Гэйлорд! Первая же встреча с этой женщиной позволила Долли с глубоким отвращением понять, почему она с таким рвением стремится женить ее сына на своей дочери. Ей и без того повезло гораздо больше, чем любой другой матери, имеющей трех дочерей на выданье. Двое уже были пристроены в самые уважаемые семьи Америки; Долли Рэндольф твердо решила не позволить этой женщине тихой сапой вторгнуться в третью такую семью, хотя нельзя было не признать, что Оливия Гэйлорд стала неоспоримой королевой сезона, веселясь на балах, меняя туалеты, проводя уик-энды за городом.

Миллисент Гэйлорд тщательно подготовила младшую дочь к выходу в свет. Прежде всего она обучила ее правильному поведению с мужчинами. Оливия могла ручкой так подпереть подбородок, так устремить на собеседника свои чудесные глаза, слушать его с таким самозабвенным вниманием, как если бы он был самым привлекательным мужчиной из всех, кого ей доводилось встречать в своей жизни. И Джонни Рэндольф, самый подходящий жених из холостяков года, не отводил от нее восхищенных глаз.

Поздним вечером, когда хозяевам удалось выпроводить самых поздних из гостей и Ливи уже сидела в спальне, расчесывая на ночь волосы, в дверь постучали и в проеме появилась голова Тони, ее сестры.

– Я могу войти? Ты прилично выглядишь?

– Я-то выгляжу прилично, – отпарировала Ливи, укоризненно скосив глаза на ее полупрозрачное неглиже. – О тебе этого не скажешь.

– Неважно, ты и Джонни Рэндольф сегодня были в центре внимания. – Тони примостилась на краешке большой, вишневого дерева кровати с пологом на четырех столбиках. – Когда собираешься положить конец его страданиям?

– Сегодня он совсем не казался таким уж несчастным! Даже наоборот!

– Следует ли это понимать в том смысле, что он снова просил твоей руки?

– Он делает мне предложение всякий раз, когда мы видимся.

– Почему же ты не говоришь «да»? – Тони закурила сигарету с фильтром. – Мамуля от нетерпения уже все удила изгрызла.

– Знаю.

– Тогда почему же ты не положишь конец ее страданиям? Мне кажется, Джонни произвел на тебя впечатление?

– Мне он нравится, даже очень нравится, но мне всего восемнадцать, хочется немного пожить для себя, повеселиться, а когда выкину дурь из головы, тогда и остепенюсь.

– Можно и быть замужем, и жить в свое удовольствие.

Ливи в зеркале взглянула на сестру.

– Как ты?

Нимало не смутившись, Тони пожала плечами.

– Взаимоприемлемые решения возможны всегда.

Ливи решительно тряхнула головой.

– Так я не хочу. Я хочу так, как у отца с матерью.

Глубоко затянувшись сигаретой, Тони долгим взглядом из-под длинных (накладных) ресниц посмотрела на сестру. Каждому свое, пришло ей в голову, мамуля оставила на тебе такой глубокий отпечаток, что ты будешь носить его всю жизнь, не то что мы с Делией. Ты даже представить себе не можешь, что картина замужней жизни, нарисованная тебе мамочкой, взята не из реальности. И не мне просвещать тебя. Джонни Рэндольф – Единственный Сын, который родился у своих папы и мамы только с пятого захода, до этого было четыре выкидыша. У его матери есть все основания смотреть на тебя, как на паршивую овцу, так что еще неизвестно, кому из вас считать цыплят по осени. И может статься, что именно ты окажешься на большущих бобах.

Снова открылась дверь, и на этот раз на пороге появилась Делия.

– Так и знала, что найду тебя здесь, – улыбнулась она. – Как в старое доброе время.

– Но только тогда вопросы задавала я, – напомнила им Ливи. Она повернулась на своем мягком вращающемся креслице и перегнулась, чтобы обнять старшую сестру. – Тысячу и тысячу раз спасибо за великолепный вечер. Я чудесно провела время.

– Так всегда говорит отец, – Делия широко улыбнулась. – Остается только сожалеть, что сегодня он не мог видеть свою красавицу-лебедушку, он был бы горд и счастлив. Уверена, суд присяжных уже приступил к вынесению вердикта...

– Ну ладно, мама была горда и счастлива за них обоих, – быстро проговорила Тони таким голосом, что старшая сестра скосила в ее сторону вопросительный взгляд. Тони слыла в семье самой твердолобой. У нее был жесткий, своенравный, а если того требовали обстоятельства, то и агрессивный характер. Она и Делия были ближе друг другу по возрасту, и обе единым фронтом всегда выступали на защиту младшей сестры. Если все же иногда у них возникали перепалки, то именно Делия оказывалась в роли миротворца. Характером она напоминала отца, была умная и спокойно-уравновешенная. Когда Тони до смерти напугала мать, сделавшись любовницей человека, за которого потом вышла замуж, Делия взяла на себя миссию посредника между враждующими сторонами. Однако как только Тони стала добропорядочной замужней женщиной, все было прощено, хотя Миллисент так никогда и не простила мужу своей второй дочери того, что он сделал ее любовницей прежде, чем своей женой.

Загасив окурок, Тони собралась уходить.

– Утром тебя будут ждать еще две дюжины роз, попомни мои слова, – сказала она Ливи. – Послушайся моего совета. Не заставляй его долго ждать. Вянут, милочка, не только розы.

Когда Тони вышла, Ливи посмотрела на Делию, которая пожала плечами и подтвердила:

– Да, и сегодня тоже.

– И с кем же?

– С какой-то длинноногой статисточкой.

– Но почему? Тони всегда так изысканно одета, мужики от нее без ума! Почему же Хью все время гоняется за другими юбками, как какой-нибудь паршивый кот?

– Думаю, он и сам не смог бы вразумительно ответить. У некоторых мужиков это в крови.

– Не знаю, но мне это кажется несносным!

Тон Ливи был донельзя категоричен. Этого никогда не случится со мной, говорил он. Моя замужняя жизнь будет совершенно иной.

Год спустя в глубине прохода домашней церкви Рэндольфов г-к и г-жа Джон Питон Рэндольф VI позировали для журнала «Vogue», в котором номинально «работала» Ливи до того, как покинула его, чтобы выйти замуж. Журнал получил эксклюзивное право на освещение ее в белом платье от Кристиана Диора свадебной церемонии, и на обложке следующего номера Ливи уже улыбалась из-под кружевной вуали «Рэндольф Шантильи», поверх которой красовался венок из маленьких белых роз.

Старший ее племянник Эдвард Гэйлорд Уинслоу торжественно нес на белой шелковой подушечке кольцо, старшая племянница Камилла Ланкастер поддерживала длиннющий шлейф платья невесты.

Эта свадьба стала самым знаменательным событием светского сезона 1955 года. После полуторамесячного медового месяца, проведенного в Европе, молодожены вернулись в Штаты, чтобы обосноваться на Аппер Ист-Сайд в доме, принадлежавшем Рэндольфам. Пока Джонни проводил несколько утренних часов в фамильном банке Рэндольфов – обязан же мужчина хоть чем-то полезным заниматься, как утверждала его мама, к тому же его там всегда могли подстраховать – и перед тем как во второй половине дня он отправлялся в клуб играть в теннис, Ливи прочесывала антикварные магазины в поисках вещей, гармонировавших с великолепной французской мебелью, пожалованной им миссис Рэндольф. У нее был верный глаз на всякие прелестные безделушки – маленькие коробочки, украшенные финифтью, фарфоровые с позолотой подсвечники, фарфоровые статуэтки и хрустальные люстры.

Рэндольфы великолепно вписались в жизнь Аппер Ист-Сайда, занимая там одну из верхних ступенек среди супружеских пар, в конце пятидесятых славившихся наивысшими доходами. Они были известны широким гостеприимством, но попасть к ним на прием считалось большой честью и удачей, и круг их друзей был сугубо великосветским.

Ливи уже тогда положила начало собственной легенде; теперь у нее появились деньги, и она могла покупать все самое лучшее, но у нее было и еще нечто, что не измеряется никакими деньгами: чувство вкуса. Когда однажды на званом обеде она сняла одну из огромных, выполненных в стиле барокко, жемчужных сережек, так как та сильно давила ей ухо, на следующий день большинство женщин явились на другой званый обед с одной серьгой в ухе. Когда по дороге к своему парикмахеру, проходя мимо стройплощадки, она засорила глаз и вынуждена была некоторое время носить глазную повязку (она сделала ее из черного шелка, обшитого мелким, неровным жемчугом и алмазами), это тоже мгновенно сделалось модным аксессуаром. Мать Ливи всегда устраивала чай во второй половине дня; то же делала и Ливи, тем самым установив новое модное веяние. Им редко доводилось бывать с мужем наедине: Джонни был общительным человеком, любил принимать гостей и потому редкий вечер им нечего было делать или некуда пойти. Жизнь, как с восторгом говаривал Джонни, была сплошным удовольствием.

Ровно через год после свадьбы у нее родился первый ребенок, девочка, которую она, следуя отцовской традиции давать детям имена из обожаемого им Шекспира, назвала Розалиндой. Когда должен был родиться второй ребенок, отца разбил паралич, от которого он и скончался.

Ливи глубоко переживала его смерть, она стала первым серьезным ударом в доселе безоблачной жизни. Она сделалась совершенно апатичной, долгими часами сидела в отцовском кресле-качалке и медленно раскачивалась, безучастно глядя в окно. Обеспокоенный ее состоянием, Джонни отправился с ней в полуторамесячный круиз вокруг света, осыпал ее нежными заботами и ласками, выполнял любую прихоть. Его мать считала, что это был его долг: жена вот-вот должна родить, скорее всего, ребенок окажется мальчиком, то есть продолжателем рода Рэндольфов. Но когда они возвратились из путешествия и Ливи по-прежнему осталась ко всему безучастной и отчужденной, именно ее мать сообразила, что делать, заявив деловито:

– Ливи надо чем-нибудь занять. Пока вы путешествовали, я приглядела в деревне как раз то, что вы искали, но в доме необходимо произвести кое-какие перемены. Пусть этим и займется Ливи. Это отвлечет ее от мрачных мыслей.

Поместье располагалось на северном побережье Лонг-Айленда, района старинных денежных мешков, старинных родовых имений и старинных обычаев: на огромной территории стояли двенадцатикомнатная сторожка и просторный шестидесятикомнатный особняк, хозяин которого – по слухам, греческий судовладелец-миллионер – никогда в нем не жил. И хотя миссис Рэндольф считала, что местом летней резиденции следовало бы быть Вирджинии, а не Лонг-Айленду, она признала, что переделка дома по собственному усмотрению и на свой вкус дает Ливи новый стимул к жизни. Так и случилось. Вскоре Ливи с головой ушла в подбор материалов подходящих расцветок, картин, в расстановку мебели. Уныния ее как не бывало, на лице вновь расцвела улыбка, она перестала худеть и даже набрала в весе, на что ее акушер одобрительно заметил:

– Так-то оно лучше!

Крестины Джона Питона Рэндольфа-младшего состоялись с большой помпой и торжественностью в домашней церкви «Кингз гифта» в Вирджинии, и миссис Рэндольф подарила Ливи семейные алмазы, по традиции передаваемые новобрачной, исполнившей свой долг и родившей сына и наследника.

Семейный портрет – Джонни, Ливи, Розалинда и Наследник, созданный кистью известного художника, был повешен в гостиной «Иллирии» – именно так назвала она свое летнее прибежище, – и жизнь их потекла тихо и мирно, пока не наступила десятая годовщина свадьбы.

Джонни обожал быструю езду, и Ливи решила подарить ему самый скоростной из тогдашних легковых автомобилей – «ягуар» последней модели, зеленого цвета, традиционного цвета рода Рэндольфов. Джонни пришел в неописуемый восторг от подарка и решил тотчас, не откладывая в долгий ящик, проверить его ходовые качества.

Ливи отправилась работать в саду и, стоя на коленях, сажала на грядку нарциссы – украсив на свой вкус дом, она принялась украшать и пространство вокруг него. Детей с ними не было, их отправили к Корделии в родовое имение Уинслоу, находившееся в пятнадцати милях от дома Рэндольфов, чтобы Ливи и Джонни вдвоем справили десятилетие совместней жизни. Ливи уже успела высадить половину первой грядки, как вдруг ее занятие прервал Ито, слуга-японец, присматривавший за Джонни, когда тот был еще неженатым. Он прибежал в сад, чтобы сообщить, что ее спрашивают двое полицейских.

– Что им надо? – удивилась Ливи.

– Не говорят. Спрашивают вас.

– Я хочу докончить эту грядну до того, как пойдет дождь... попросите их пройти прямо сюда, Ито. – Когда они приблизились, она села прямо на грядну и посмотрела на них из-под своей широкополой соломенной шляпки. Однако одного взгляда на их лица было достаточно, чтобы она в мгновение ока оказалась на ногах. – Что? Что случилось?

– Несчастный случай, мэм.

– О Господи... Джонни!

– Он жив, мэм, но очень сильно разбился.

– Ведите меня к нему, – побледнев, но решительно сказала она.

На нем не осталось живого места, ни снаружи, ни внутри, все было разорвано и раздавлено, так как «ягуар», врезавшись в дерево, отскочил от него и, кувыркаясь, покатился вниз по крутому склону, пока, словно смятая гигантской рукой детская игрушка, не остановился у подножия склона, перевернувшись вверх колесами. Врачи осторожно и мягко, но неуклонно готовили Ливи к мысли, что медицина бессильна помочь ее жизнерадостному, по-юношески задорному мужу, что конец неминуем. Дело только во времени.

А времени было отпущено слишком мало. Через сорок минут после приезда Ливи он скончался, как и жил, тихо и без суеты, расставшись с жизнью с достоинством, которое было такой же частью его натуры, как и его всегдашняя солнечная улыбка. А вот Ливи потеряла над собой всякий контроль, билась в истерике, не желала примириться с безжалостным ударом судьбы, в один миг разрушившим ее жизнь с той же легкостью, с какой он оборвал жизнь ее мужа. Впервые в жизни, к удивлению многих, она не смогла совладать со своими эмоциями и металась, как смертельно раненый зверь, отказываясь принять как свершившееся, что Джонни больше нет в живых. Ливи беспрестанно повторяла только одно слово: «Нет! Нет! Нет! Нет!», врачам пришлось насильно ввести ей успокоительное, приняв которое, она повела себя как оживший мертвец, как зомби. Двигалась и разговаривала она, словно управляемый по радио робот.

Похороны любого из Рэндольфов проходили по определенному ритуалу, и мать Джонни была достаточно опытным в таких делах человеком, чтобы самолично руководить всеми приготовлениями. Несмотря на собственное горе, она с участием отнеслась к душевному состоянию невестки и предложила ее матери, чтобы Ливи не было на похоронах; такое практиковалось в роду Рэндольфов, пока в Первую мировую войну трое мужчин из рода Рэндольфов, включая дедушку Джонни, не погибли во Франции и три их жены не настояли на своем присутствии на похоронах.

Миллисент была вне себя от гнева и досады. Ее дочь обязана присутствовать на похоронах мужа, даже если ее туда придется принести на руках, заявила она. Она и мысли не допускала, чтобы отсутствовал самый главный участник траурной процессии. С этой целью она предприняла все, чтобы растормошить, вызвать хоть малейшую искорку жизни в резиновой кукле, какой стала ее дочь.

– Ты должна быть там, – безжалостно пилила она Ливи, – без тебя не может быть похорон. Нельзя позволить Долли Рэндольф стать центром внимания, чего ей очень хочется, естественно. Когда люди называют имя миссис Джон Рэндольф, они имеют в виду тебя, а не ее. Что же они скажут, если она будет там, а ты нет? Можно представить, что станут болтать злые языки. – Миллисент была беспощадной. – Сразу посыпятся вопросы, пойдут сомнения, а был ли вообще брак таким уж чудесным, каким его расписывали. Твое положение обязывает тебя быть там, на виду у всех и вся. Не я ли всегда тебе втолковывала, что самое главное в жизни – это соблюдение внешних приличий? Особенно в тех случаях, когда человек, как сейчас ты, является видной фигурой в обществе. Я не учила тебя пасовать при первых же признаках несчастья. Ну-ка выбрось из головы дурь и соберись. У тебя в десять тридцать примерка траурного платья. Какое счастье, что этот француз-портной личный друг семьи...

Привыкшая во всем беспрекословно повиноваться матери, Ливи и на этот раз не отступила от заведенного правила. Но по ночам она стала прокрадываться в детскую и, сидя у кроваток детей, давала волю слезам, пока однажды Роз, спавшая не так глубоко и безмятежно, как ее брат, и сама пребывавшая в весьма расстроенных чувствах, не проснулась и не бросилась ее утешать.

Роз всегда была больше привязана к отцу; первое, что она помнила, – это то, как он подбрасывает ее в воздух и она кричит от восторга. Ливи никогда не устраивала кучу-малу с детьми; она терпеть не могла, когда ее волосы или платье были в беспорядке, поэтому Роз глазам своим не поверила, когда женщина с голосом ее матери, но совершенно на нее непохожая, небрежно одетая и ненакрашенная, с припухшим лицом и покрасневшими от слез глазами, сидя у изголовья ее постели и положив голову ей на плечо, билась в безутешных рыданиях.

– Не плачь, мамочка, – твердым голосом произнесла Роз, сдерживая собственные слезы, инстинктивно понимая, что матери нужна ее поддержка, хотя такое случилось с ней впервые в жизни. – У тебя остались я и Джонни. Мы всегда будем с тобой. Нас теперь будет не четверо, а трое, вот и все, но мы не расстанемся друг с другом, вот увидишь... мы будем заботиться о тебе... не плачь... пожалуйста... не плачь.

На похоронах Ливи не проронила ни слезинки. Она была мертвенно-бледной, но держалась спокойно благодаря уколу, сделанному доктором, который, Миллисент знала, специализировался на том, что готовил расстроенных знаменитостей к появлению на публике. Когда Тони узнала обо всем, то, будучи единственной из дочерей, не боявшейся ее, устроила матери такую головомойку, что Миллисент обидчиво поджав губы, прикусила язык. Тем не менее это не помешало ей при случае прихвастнуть, какое впечатление произвела на всех присутствовавших изысканная простота траурного наряда ее дочери. На Ливи был скромный черный жакет, скроенный рукой мастера, под стать ему на голове у нее была маленькая треуголка из блестящей черной соломки, и с нее на лицо, оттеняя, но не скрывая его, опускалось облачко тончайшей вуали. Идя за гробом, она держала обоих детей за руки; дочь была внешне спокойна, как и она, а сын плакал навзрыд; и в течение всей службы и погребения она вела себя, как и должна вести себя великосветская дама, какой она, несомненно, и является.

После похорон Ливи укрылась в «Иллирии», где никого не принимала и, пытаясь совладать с горем, проводила долгие часы в саду. Дома им не позволяли сидеть сложа руки, и покой, рекомендованный ей докторами, попросту свел бы ее с ума. Читать она не любила, просматривала только светскую хронику и журналы мод, поэтому единственное, что ей оставалось, – это думать, а думать она тоже не любила. Ее пугала перспектива оказаться наедине со своими мыслями. Гораздо легче думать, когда руки чем-то заняты; тогда мысли приобретают иное направление, устремляются к тому, какой вид в итоге работы приобретет ее сад, каким он станет. А так как злоба буквально переполняла ее, она копала, копала с удвоенной силой, вырывала, вырывала на грядках ненужное, давая выход накопившемуся в душе чувству. Потому что жизнь ее пошла не так, как должна была идти. Перед нею должны были простираться годы и годы счастливой супружесной жизни. А вместо этого она вдова, вдова в неполные двадцать девять лет? Она была хорошей женой, до последней буквы следовала наставлениям своей матери, сделавшись для Джонни всем, чего он только мог пожелать.

И они были счастливы и любили друг друга. Радовались жизни. Единственное, что она сделала не так, – это купила ему машину, которой, она это точно знала, он восхищался, рассматривая ее в журнале. Он был в восторге от покупки, обнял ее и расцеловал, когда она сняла с его глаз повязку после того, как за руку провела его к подъездной аллее, где стоял «ягуар». Он ведь был привычен к быстром езде. Судьба явно подмешала яда в их питье, но почему она сделала это, непонятно.

Надо признать, мир к этому времени здорово изменился. Шестидесятые годы ничем не напоминали пятидесятые, когда Ливи выходила замуж за Джонни в том великолепном белом платье от Диора, которое теперь тщательно завернутое в тонкую бумагу и переложенное веточками лаванды хранилось в большой коробке на чердаке. Придерживаясь канонов своего времени, до свадьбы они и пальцем не притронулись друг к другу. Ливи была обучена тому, что Уважающие Себя Девушки никогда не делают Это до свадьбы, а Джонни, будучи истинным джентльменом, и не требовал этого от нее. К тому же в то время Первая Брачная Ночь все еще представала в ореоле таинственности – неисполнение этого ритуала грозило неисчислимыми бедами. Теперь же люди оказывались в постели с той же обыденностью, с какой наливали себе стакан воды. Теперь все «дозволено». Появился новый тип людей, у которых единственный смысл жизни – делать деньги. И были эти люди какими-то дешевыми, крикливыми, корыстолюбивыми. Поп-звезды. Девочки-куколки. Она была равнодушна ко всему этому. Если бы они с Джонни примкнули к ним, стали частью этого «нового» света, тогда, по крайней мере, можно было бы понять, почему судьба столь безжалостно обошлась с ними, хотя такое наказание слишком жестоко. Но ведь они не сделали этого. Продолжали жить, как жили раньше, не обращая внимания на новый жаргон, на все эти словечки типа «антигерой», «бутик», «диско». Не дали себе унизиться до этого уровня. Тогда почему, почему все так обернулось? Что они сделали плохого? – удивлялась Ливи, с силой вонзая лопату в ранее уже перекопанную почву, высаживая в грунт разноцветные саженцы весенних цветов по тщательно продуманному плану: нарциссы, гиацинты, примулы, крокусы, колокольчики, тюльпаны и подснежники.

По ночам, лежа в двухспальной кровати – мать ее была решительно против односпальных кроватей, – она прислушивалась к стрекоту цикад и отдаленным звукам автомобилей и тосковала по Джонни. Не столько по разговорам с ним – Джонни был неважным собеседником, сколько по тому, что его не было рядом с ней в этой огромной французской кровати. Он занимал мало места; это Ливи спала широко раскинувшись и все время беспокойно ворочалась во сне. У изголовья каждого стояла лампа, повернутая таким образом, чтобы не мешать тому, кто в данный момент ею не пользуется; иногда она, перелистывая свои журналы, показывала ему фасон нового платья и спрашивала: «Как оно тебе?», а он, склонив голову набок и поджав губы, отвечал: «Да, это именно то, что тебе нужно, Ливи» или «Мм-м-м... немного не то, а, как думаешь?» У Джонни была няня-англичанка, и его речь была пересыпана англицизмами. К примеру, читая журнал для автомобилистов и показывая Ливи фотографию той или иной легковой машины, он в упоении восклицал: «Конец света!» В эти минуты у него даже акцент был слегка английским.

Конечно, у нее остались дети, но у них тоже была своя няня, и тоже англичанка, к тому же ярая сторонница жесткого режима дня. Впервые за десять лет замужества время для Ливи стало мучением. Десять минут казались длиннее всех этих десяти лет. Куда же они ушли?

Теперь, просматривая газеты и журналы, которые она выписала для Джонни (Ливи не нашла в себе силы аннулировать подписку, они представлялись ей связующим звеном с прошлым, и ей не хотелось его обрывать), она вдруг поняла, что в мире происходила масса интересных событий: грандиозные политические перевороты, марши протеста, войны, перемирия, освободительные движения и, что совсем немаловажно, движение за эмансипацию женщин. Ее жизнь была сконцентрирована на семье, кружилась вокруг двух домов, Джонни, детей: голова ее была забита их уроками танцев, уроками верховой езды, посещениями педиатра. Много времени и разговоров ушло на то, чтобы выбрать самую лучшую школу, решить, нужны ли Джонни-младшему пластины для зубов или можно еще подождать? И была еще их яркая и разнообразная светская жизнь: коктейли, обеды, презентации, театральные премьеры, благотворительные балы, три раза в неделю ленчи у Ливи с ближайшими подружками и еще более интимные ленчи с сестрами, регулярные визиты в Филадельфию к одной бабушке и на каникулы в Вирджинию – к другой. При мысли о том, во что она превратилась, Ливи охватывала дрожь: теперь она ничто, статистка, женщина на подхвате; во всяком случае, станет таковой, когда снова появится в свете.

– Ты и так уж слишком долго отлеживаешься в своей берлоге, – практично заявила ее сестра Тони одним погожим вечером. – Пора снова вылезать на свет божий, возвращаться к реальности.

– Вот она, моя реальность, – Ливи обвела рукой зеленые газоны, с любовью возделанные лощины, озеро, деревья, цветы.

– Так оно и будет, если станешь и дальше хоронить себя здесь.

– Я не хороню себя. Но мне совершенно не хочется все это покидать.

– Боишься?

– Нет, мне просто неинтересно.

– Тебе необходимо как воздух, чтобы тобой заинтересовался какой-нибудь мужчина, естественно, после того, как кончится траур, – прибавила Тони, заметив, как изменилось лицо сестры.

– Никто никогда не сможет заменить мне Джонни.

– Что, такой здоровый был мужик? – невинно удивилась Тони, с улыбкой глядя на искаженное гримасой отвращения лицо Ливи. Про себя Тони всегда считала Джонни скорее прелестным подростком, чем взрослым мужчиной. Его жена, по-видимому, придерживалась иного мнения. Но все равно, и он, и она были сущими младенцами, скорее друзьями, чем любовниками. Ливи секс волновал мало, Джонни же, как полагала Тонни, до того как женился на ее сестре, был вообще внешне похож на кастрата. Но произвели же они на свет двух детей, значит, все-таки знали, что к чему! «Значит, тоскует она не по сексу, – думала теперь Тони, глядя на четкий, как на камее, профиль сестры. – Голову даю на отсечение, она и понятия не имеет, что это значит. Ей бы сейчас хорошего мужика, чтобы научил ее кое-чему».

Сама Тони, разведясь с первым мужем по причине его частых измен, умело скрыв при этом собственные и тем обеспечив себе солидную компенсацию, еще удачнее вышла замуж вторично и за два года этого брака получила больше удовольствий, чем за десять лет первого.

Именно этого Ливи недоставало. Удовольствий. Ей необходимо видеть новых людей. Она и Джонни всегда бывали только там, где встречались с людьми своего круга. У Тони же друзья были везде, на всех уровнях общества. Ливи необходима небольшая встряска. В мире многое теперь изменилось, и порой столь круто, что даже страшно об этом подумать. Теперь все дозволено – главное, чтобы были деньги, которыми все можно оплатить. У Тони деньги были, и она ничего не упускала. Нужно уговорить Ливи чуть-чуть изменить свои установки. Ей сейчас под тридцать, она все так же хороша собой и изящна. Какое расточительство, позволить этому шику и лоску уйти в безвестность. К тому же у нее куча денег. Джонни ушел из жизни, прекрасно ее обеспечив.

Несколько новых нарядов, может быть, небольшое путешествие, и как знать, каков будет исход? Об этом стоит подумать, решила она про себя, пока шофер вез ее обратно в Нью-Йорк. Должно же быть какое-то средство, способное расшевелить ее, хотя Ливи могла быть до чертиков упрямой. К счастью, не прошло и двух дней, как такой случай представился. Муж Корделии был назначен послом Соединенных Штатов при английском дворе и в течение двух недель должен был выехать в Великобританию, чтобы вручить свои верительные грамоты.

– Конечно, нужно обязательно взять Ливи в Лондон, – согласилась Делия, когда Тони сообщила ей о своих намерениях. – Ей надо выкарабкаться из своей скорлупы, повидать новых людей, себя показать. Муж настоящий англофил, он окончил Оксфорд и знает там почти всех. Я подберу из его списка знакомых самых подходящих и самых стоящих кандидатов. Мы обе знаем, какая Ливи привередливая. Дай нам немного обжиться в посольстве, а потом я организую парочку коктейлей и званых обедов.

– Сначала мне нужно будет уговорить Ливи, а потом выяснить, сумеет ли мама приехать из Филадельфии, чтобы присмотреть за детьми.

– Еще как сумеет, – сухо отрезала Делия.

Тони начала свою кампанию с того, что попросила Ливи помочь ей подобрать гардероб для поездки в Европу.

– У тебя такой хороший вкус, – сказала она вполне искренне. – Мне очень нужен твой совет и рекомендации.

Так как Ливи обожала наряды, она согласилась и впервые за несколько месяцев поехала в Нью-Йорк, где остановилась у сестры в «Саттон плейс» и вместе с ней отправилась к любимому модельеру Тони. В отличие от своих сестер, Тони была в мать – небольшого роста, с короткими пухлыми ручками и ножками. Сложением она напоминала зобастого голубя, но обладала грудью, сыгравшей не последнюю роль в ее многочисленных сексуальных победах, и задницей, один вид которой неизменно высекал в глазах мужчин плотоядный огонь. Великосветские наряды Ливи ей явно не подходили, такие одежды тряпками свисали с ее «сисек и жопы» (как она сама любила говаривать, но не в присутствии матери).

Тони устроила так, что на примерку ей приносили платья и костюмы, которые она называла «класс Ливи» и от которых она вынуждена была отказываться с притворным сожалением:

– Увы, это не для меня. На моей сестре они выглядели бы великолепно, но только не на мне. – И затем как бы вскользь просила: – Это скорее по твоей части, Ливи. Ну-ка, примерь, посмотрим, подойдет ли платье тебе...

И как всегда, оно выглядело на ней потрясающе.

– На госпоже Рэндольф любая одежда смотрится великолепно, – говорил портной, восхищаясь не только изысканной худощавостью Ливи, и даже не столько ею, сколько тем, как одежда на ней обретает изящество и шик.

Ливи даже помогала улучшить первоначальную модель, чуть сдвигая в сторону линию шеи, что делало элегантную вещь еще более изысканной, подвязывая пояс определенным образом и получая потрясающий результат, оставляя незастегнутой одну пуговицу и этой почти незаметной переменой придавая всему ансамблю нечто совершенно необъяснимое. Она была первой женщиной, решившейся носить темно-синюю рубашку с нефритово-зелеными брюками, розовую шелковую блузку – с дамским костюмом из грубой красной шерсти.

Туфли ее – размер 9АА – всегда были безупречными, равно как и ее сумочка и перчатки. Она редко носила шляпы – волосы ее всегда были безукоризненно уложены, но если их надевала, то выглядела она на ней настолько впечатляюще, что ни одна женщина не могла бы это скопировать. Она брала несколько меховых шкурок и так располагала вокруг шеи и плеч, что было бесполезно пытаться повторить нечто подобное, а когда заказала себе серый брючный костюм и надела под него белую, кашемировой шерсти водолазку, то фактически положила начало новой моде.

Примерочная сделалась средоточием ее жизни, ее сценической уборной, где она примеряла, браковала, изменяла, улучшала и заменяла предлагаемые модели одежды. У модельера хватило ума заметить, что то, что она творила с его моделями, шло им только на пользу, совершенствуя первоначальный замысел, и потому он позволял распоряжаться так, как ей заблагорассудится. Порой та или иная поправка к первоначальной модели граничила с гениальностью. Как, например, белая вставка из крепа с уходящей диагонально вниз линией шеи, к основанию которой она прикрепила круг в форме лепестков розы, каждый из которых был изготовлен из цельного рубина.

– Дорогая моя, ты непременно должна поехать со мной в это путешествие и предстать в обществе во всех этих нарядах! – воскликнула Тони, как будто эта мысль только сейчас пришла ей в голову.

– Не уверена, что мне уже можно носить яркие цвета... – скромно опустила глаза Ливи.

– Господи, на дворе 1966 год, а не 1866-й! – возразила Тони. – Ну прямо как в доброй, старой Вирджинии.

– Но ведь прошло всего только три месяца.

– Три с половиной, а когда отправимся в путешествие, будет уже и все четыре. Даже члены королевской семьи не носят траур так долго!

Но Ливи была упрямой, к тому же обязана была считаться с мнением своей свекрови, поэтому выбрала наряды либо черного, либо черно-белого цвета. Этот вариант еще не завершенного траура по умершему производил неожиданно ошеломляющее впечатление.

Они отправились в путешествие на океанском лайнере «Юнайтед Стэйтс», и их первой остановкой был Париж, где были куплены новые наряды и где Ливи появлялась в сопровождении нескольких особо избранных французов, что стало причиной злобного зубовного скрежета ее завистников. Из Парижа они поехали в Рим, из Рима отправились на Ривьеру, где за Ливи стал ухаживать обедневший, но очень импозантный венгерский граф, сумевший рассмешить ее и забросать поэтическими комплиментами. Внимание мужчин было словно целительный бальзам для ее души: она уже начала было забывать, что это такое. Теперь же она весело сидела с Тони, курила и сравнивала ее наблюдения со своими и убеждала ее, что пока никто из мужчин не заслуживает большего, чем мимолетного флирта.

– Может быть, когда приедем в Лондон... – в конце концов решила она.

Приехала она туда приятно уставшая, но в возбужденно-радостном состоянии от своего головокружительного успеха. Ей-то казалось, что все будет по-другому, что она окажется «лишней женщиной», то есть женщиной без мужчины. Не раз доводилось ей слышать о таких женщинах, в основном от тех, чьи мужья стали объектами далеко идущих планов какой-нибудь бывшей «ближайшей подруги», теперь рассматриваемой как опасный и заклятый враг, и все потому, что она была одинокой, свободной. Ливи еще ни разу не сталкивалась даже с намеками на враждебное к себе отношение, но когда она вскользь заметила об этом Тони, та, задумчиво поглядев на нее, сказала:

– Это Европа, дорогуша. Здесь все немного по-другому. Погоди, вот приедешь домой, станешь вращаться в обществе...

Но истинное положение дел Ливи удалось выяснить задолго до этого.

Во время роскошного приема в «Уинфилд хаус» Ливи веселилась от души, танцевала, сплетничала, пила шампанское, как вдруг ее взгляд, бегло озирающий залу, привлекла парочка, стоявшая в тени и не замечавшая ничего и никого вокруг себя. Оба были молоды, на добрых десять лет моложе Ливи и Джонни, но что-то в них, в том, как они стояли, тесно прижавшись друг к другу, как смотрели друг другу в глаза, как улыбались чему-то, понятному только им одним, живо напомнило Ливи ее саму и умершего мужа, и напоминание это острой болью отдалось в сердце. Волна печали смыла всю ее веселость, и привычное удушливое чувство отчаяния, с которым, как ей казалось, она уже распростилась навсегда, вновь замаячило перед ней, словно явившийся на пир мертвец, вставший из гроба. Она побоялась, что может сейчас разреветься на виду у всех, нарушив все правила поведения, внушенные матерью. Отставив бокал шампанского и не привлекая внимания, как бы не имея перед собой определенной цели – этому движению Миллисент Гэйлорд успешно научила ее много лет назад, – она потихоньку начала незаметно выбираться со своего места, чтобы затем поспешить наверх и спрятаться там, где ее наверняка никто не потревожит: в доме Корделии это была роскошная ванная с примыкающей к ней комнатой для переодевания, которой гости никогда не пользовались. Там она сможет дать выход своему отчаянию. Но когда Ливи повернула инкрустированную радужную дверную ручку и уже готова была броситься на кожаный массажный стол Корделии, она почувствовала, что в темной комнате для переодевания она не одна.

– Кто там? – раздался испуганный женский вскрик.

– Простите, – пролепетала Ливи, пятясь назад. – Я не подумала...

– А, это ты... – И не успела Ливи захлопнуть дверь, как вспыхнул свет, и она увидела, кого побеспокоила.

– Сэлли? – не веря собственным глазам воскликнула Ливи, пораженная видом женщины, которую хорошо знала. Это была давнишняя подруга Корделии, они учились в одной и той же частной школе. Сэлли Ремингтон в их мире считалась одной из самых совершенных его обитательниц, всегда изысканно одетая, с великолепной прической, сверкающая драгоценными камнями. Одного возраста с Корделией, она всегда выглядела лет на десять ее моложе, но сейчас это было какое-то всклокоченное страшилище. По-видимому, она плакала: глаза ее были цвета печеночного фарша, гладкая, белая, как жемчуг кожа сплошь в пятнах и припухлостях, обычно безукоризенно уложенные светлые волосы в данный момент напоминали стог сена, через который ее протащили на спине. Ливи была настолько поражена ее видом, что не могла скрыть этого.

– Зайди и закрой за собой эту идиотскую дверь, – в бешенстве прошипела Сэлли. – Да запри ее на ключ. Не хочу, чтобы кто-нибудь еще видел меня в таком состоянии.

– Простите, – смешавшись, снова испуганно пролепетала Ливи. – Я никак не ожидала...

– Столкнуться со мной здесь? Видимо, хотела точно того же, что и я? Запереться в ванной и в одиночку пореветь над своей неудавшейся жизнью? Ведь обе мы сидим у одного и того же разбитого норыта, не так ли? Обе мы одинокие женщины: ты – вдова, я – разведенная жена.

До глубины души оскорбленная таким сравнением и считая его явно несправедливым, так как Сэлли по своей инициативе развелась со Стивом Ремингтоном, Ливи сухо заметила:

– Если вас так беспокоит развод, почему же вы сами настояли на нем? То, что случилось с моим мужем, совершенно от меня не зависело.

– Беспокоиться об этой двуличной твари? Не говори глупостей! Плевать мне на него! Меня беспокоит моя собственная жизнь! Это мое несчастное одиночество, мое прозябание. Я терпела распутство Стива довольно долго, пока оно не вышло из-под моего контроля и газеты на весь мир не раструбили о его связи с этой дешевой потаскушкой! Меня, как дуру, выставили на всеобщее посмешище, но, Господи, я оказалась еще большей дурой, когда в отместку за все вышвырнула его вон. – Она всхлипнула. – И теперь, увы, я уже не госпожа Стивен Ремингтон. Слишком поздно я сообразила, что всю жизнь как должное принимала то, что была кем-то. Сначала Сарой де Уитт, потом Сэлли Ремингтон. А сейчас я всего лишь одна из разведенных жен, предоставлена сама себе и вполне созрела, чтобы кто-нибудь меня подцепил. Новоиспеченная женщина-одиночка на переполненном этим товаром рынке. – Сэлли вытерла слезы кулаками. – И тут вступает в силу чувство собственного достоинства: независимо от обстоятельств надо делать вид, что у тебя все в порядке, не показать никому, в каком отчаянном положении ты находишься, нужно трудиться в поте лица, чтобы все думали, будто ты ведешь насыщенную, полнокровную жизнь, всецело отдаваясь благотворительной работе, которую они никогда не посмели бы предложить госпоже Стивен Ремингтон, но от которой ты не имеешь права отказаться из-за боязни, что тебе ее никогда уже не предложат. Я даже представить себе не могла, что все обернется таким образом, что мне, Сэлли де Уитт Ремингтон, придется расплачиваться, – тут полные губы ее раздвинулись в злобно-презрительной усмешке, – да ты сама знаешь, о каком платеже идет речь, расплачиваться за какое-нибудь паршивое приглашение на званый обед или за вечер в театре. Да еще созерцать эдакую снисходительную уверенность, что мне делают огромное одолжение. А муженьки твоих ближайших подруг так и едят тебя глазами, в полной уверенности, что ты готова прыгнуть в их постель, так как якобы истосковалась по мужской ласке. Господи, даже Уорд, – Сэлли на полуслове оборвала свою тираду, выпрямилась и попросила: – Дай мне, пожалуйста, вот ту коробку с бумажными салфетками.

Ливи потянулась за салфетками, передала их ей, стараясь не обнаружить того потрясения, которое произвел на нее более чем прозрачный намек Сэлли. Уорд! Этот вечно надутый, выспренный индюк! Уорд посмел предложить себя Сэлли в любовники! У Ливи закружилась голова и перед глазами пошли круги, как у боксера, пропустившего сильнейший нокаутирующий удар. Больше всего на свете ей сейчас хотелось остаться одной...

– Спасибо. – Сэлли салфеткой вытерла глаза, промокнула лицо, выбросила ее и, взяв другую, громко и натужно высморкалась. – Господи, ну и развалюха же я, – вздохнула она, глядя на свое растрепанное отражение в зеркалах над туалетным столиком; взгляд ее встретился там со взглядом Ливи. – Не затягивай своего вдовства, – с чувством сказала она. – По счастью, тебе только тридцать. У тебя еще есть время. А мне еще год и стукнет сорок – только не вздумай кому-нибудь проболтаться об этом – так что в этом плане мне гораздо труднее. – Она мрачно оглядела Ливи с ног до головы: – Найди себе другого мужа, остерегись моего пути. Он ведет в никуда. Сколько уже месяцев прошло – шесть? Можешь протянуть еще шесть, но не больше. Пока люди сочувствуют тебе – такая молодая и уже вдова! – и, пока длится траур и все такое, не ждут от тебя никакого подвоха, но через год!.. Через год ты будешь смотреть на пустые страницы своей записной книжки и выдумывать приглашения, делая вид, что на тебя большой спрос, когда на самом деле у тебя нет ни единого приглашения, ни единого! Да, да, даже у тебя, – кивком головы подтвердила она, заметив на лице Ливи явное недоверие. – Увидишь, даже то, чтобы просто оставаться на плаву, потребует уйму времени и энергии; эти вечные интриги, эти тайные планы, как добиться приглашения туда, куда раньше тебя приглашали одной из первых, если не первой. А когда дело доходит до собственных приемов... Господи... это кошмар какой-то!

Сэлли зябко передернула плечами и покачала головой, как бы предостерегая ее от этого ужаса.

– Учись на моем примере. Замужество для тебя, как и для меня, единственное, на что мы ориентированы в жизни. Если бы у меня была хоть какая-нибудь специальность, а ее сейчас стремятся обрести многие женщины, то было бы чем заняться, но обе мы воспитаны таким образом, что считаем замужество началом и концом всего. Ни ты, ни я не умеем ничего другого, как быть женой своего мужа. Что же тогда остается? Скажи, кому нужна сорокалетняя разведенная женщина?

Повисла долгая, тяжелая пауза, во время которой Сэлли встала и прошла в ванную комнату принять душ. И пока урчала и шумела вода, Ливи сидела не шелохнувшись, с неверием и страхом обдумывая услышанное. У нее как бы заново открылись глаза, и то, что она увидела, заставило их расшириться от ужаса. Ей и в голову не могло прийти, что такая богатая, красивая и пользующаяся громким успехом в обществе светская дама, как Сэлли Ремингтон, может находить огромную разницу между жизнью замужней и одинокой женщины, но это так. Непроизвольно вырвавшийся у нее вопль отчаяния открыл взору Ливи такие вещи, о которых в своей наивности она даже не подозревала.

Перспектива не получить приглашения на званые обеды и вечера, не иметь возможности принимать гостей в собственном доме, не знать, куда пойти развлечься, не выбирать по своему усмотрению из дюжины приглашений наиболее приемлемое, не покупать себе красивые наряды, чтобы показаться в них на людях, не слышать восторженных комплиментов от втайне завидующих ей подруг... такая перспектива потрясла и обеспокоила ее. Для нее без всего этого нет жизни, без него жизнь лишалась всякого смысла. Да, такая я легкомысленная женщина, с вызовом призналась она самой себе, и все это для меня очень важно. Как и Сэлли, я типичное социальное животное и не предназначена вести жизнь одиночки. Это претит моей сущности. Пойдя дальше и сделав еще одно честное самопризнание, глубоко прочувствовав его, она даже повеселела от облегчения: да, я одна из тех женщин, которые не могут не быть замужем!

Дверь ванной открылась, и Сэлли, укутанная в полотенце, внесла с собой в раздевалку аромат геля Корделии «Флер дез Альп». На глазах у завороженной Ливи она уселась за туалетный столик, включила целую батарею светильников, подалась вперед и бодро воскликнула:

– Полагаю, пора приниматься за восстановительные работы... – Как будто между ними и не было никакого разговора.

Ливи шла в ванную комнату Корделии, преисполненная чувством жалости к самой себе, готовая выплакать глаза от отчаяния и тоски, поскольку судьба обошлась с ней чересчур жестоко. Сейчас она поняла: если не собраться с духом, то будущее сулит вещи куда страшнее. Джонни покинул ее навсегда, а с ним ушла в небытие и жизнь, которой они жили. Постоянная роль горюющей вдовы ничего хорошего ей не обещает, кроме того, что в конце концов ей придется разделить участь Сэлли Ремингтон. А это было последнее, чего бы она хотела. Нет... с прошлым пора кончать, и навсегда. Сейчас ей необходимо решить, какое будущее она бы хотела для себя, а затем отправиться на поиски того мужчины, который это будущее сможет ей предоставить. Что, с уверенностью сказала она самой себе, будет совсем нетрудно. Во всяком случае, не для Оливии Гэйлорд Рэндольф...

3

– О чем это ты так долго беседовала с Билли Банкрофтом? – спросила Тони Стэндиш свою сестру несколько недель спустя.

Они только что возвратились домой после званого обеда, на который он тоже был приглашен и после которого Ливи и он, усевшись на диване, долго говорили с глазу на глаз.

– Да ни о чем особенном, – зевнула Ливи, – так, обо всем понемногу, а в общем, ни о чем.

Тони внимательно посмотрела на сестру. У нее был вид сытой кошки, явно свидетельствовавший, что здесь было что скрывать.

– Кстати, он напомнил мне о нашей первой встрече около шести лет тому назад в Нью-Йорке, – сообщила Ливи, играя ямочками.

– В этом весь Билли. Никогда не забывает даже единожды увиденное лицо, тем более такое прелестное, как твое.

Широко открыв глаза, Ливи взглянула на свою сестру.

– Он и твое лицо хорошо помнит, – невинно заметила она.

– Хотелось бы надеяться. Мы уже давно знакомы с Билли, – улыбка Тони была столь же невинной.

Ливи начала снимать с себя драгоценности, изумруды и алмазы, небрежно складывая их в кучу, которую ее горничная затем упрячет в сейф.

– Чем он точно занимается? – спросила она как бы невзначай.

– Делает деньги. Много, много, много денег.

– Знаю, но каким образом?

– Билли весьма неразборчив в средствах, главное для него – свести концы с концами, и к настоящему времени, мне кажется, этими концами он мог бы несколько раз обернуть Гайд-парк.

– Он что, аферист?

– Но не из тех, которыми занимается полиция, хотя за ним и числится репутация весьма ловкого дельца. – Тони с интересом взглянула на сестру. – У меня такое чувство, что ты им всерьез заинтересовалась, или я ошибаюсь?

– Да нет, обыкновенное любопытство, – осадила ее Ливи. – Он сильно отличается от всех, с кем я обычно встречаюсь.

– Естественно. Они родились такими, какие есть. А Билли Банкрофт сделал себя сам.

– И продолжает делать?

Пораженная необычной проницательностью сестры, Тони ответила:

– Он стремится не упустить своего шанса в жизни, постоянно нацелен на него и представляет собой весьма уважаемую фигуру в Сити. Примерно с год назад или чуть более того королева возвела его в рыцарское достоинство. – Тони выдержала десятисекундную паузу. – Тебе известно, что существует и леди Банкрофт?

– Да. Он сказал мне, что она – хронический инвалид. С ней что-то произошло сразу же после рождения их сыновей-близнецов, какая-то послеродовая депрессия, которая, вместо того чтобы со временем заглохнуть, только усугубилась. Она уже длительное время находится в частной лечебнице.

– Так вот почему никто никогда не видит ее... Да, миленько же вы побеседовали, – ехидно заметила Тони.

– С ним очень легко говорить.

– Значит, вы решили продолжить беседу?

Тони и мысли не допускала, что ее сестра может всерьез заинтересоваться Билли Банкрофтом. Выбившийся из низов, женатый делец-еврей был последним, кто мог бы увлечь воображение Оливии Рэндольф.

– Думаю, мы еще не раз увидим его у себя в гостях, – неопределенно пообещала Ливи.

И она не ошиблась. Впечатление было такое, что он постоянно находился в поле их зрения, хотя Тони не могла подозревать его в том, что он преследовал ее сестру. Он был женат, а Ливи вовсе не стремилась стать чьей-либо любовницей, однако каким-то образом на всех обедах и приемах он неизменно оказывался рядом с ней либо так или иначе выступал в роли ее партнера. На все расспросы Ливи, широко раскрывая глаза, неизменно отвечала:

– Он такой забавный, заставляет меня все время смеяться и знает почти всех...

А Билли Банкрофт уже давно выяснил все про овдовевшую г-жу Джон Питон Рэндольф VI. Многие из коммерческих своих дел он проворачивал непосредственно в Соединенных Штатах, регулярно проводя там по крайней мере до четырех месяцев в году, и бизнесмены, его деловые партнеры, приглашали его на торжества, где он встречался с людьми круга Ливи. Первая их встреча состоялась на официальном приеме в здании Объединенных Наций еще при жизни Джонни, и Билли тотчас окрестил его тупицей голубой крови, но их брак, как ему доверительно сообщили, был в высшей степени крепким. Тогда Ливи было всего двадцать четыре года, а Билли только входил в фешенебельное общество Манхэттена. Когда они встретились в Лондоне шесть лет спустя, она уже была вдовой, а он сэром Уильямом Банкрофтом, чьим расположением стремились заручиться те же самые круги по обе стороны Атлантического океана, ранее относившиеся к нему с определенной долей снисходительности и скептицизма. Было известно, что к его мнению прислушиваются весьма Влиятельные Люди в правительстве Англии и что ему прочат Большое Будущее: самое меньшее – место в палате лордов. И совершенно не имело значения, что когда-то он был захудалым Билли Банциевичем из Уайтчепел-роуд, заполучившим свой первый миллион благодаря хитро провернутой операции с излишками военного снаряжения. С людьми, навлекшими на себя его гнев, обычно случались крупные неприятности того или иного свойства. Поэтому более верным было искать его расположения. Что и делала Ливи, и делала успешно.

Сидя за длинным, как крикетная полоса между воротцами соперничающих команд, столом и наблюдая за ней, Билли видел, что в сравнении с ней остальные женщины выглядят по меньшей мере заурядными. В тот вечер на ней была широченная юбка из груботканого атласа цвета хорошо взбитого яичного белка, каскадами ниспадавшая из-под обычного черного вязаного шерстяного жакета, плавно огибавшего ее плечи только до локтя. Дальше руки ее оставались совершенно голыми, если бы не охватывавшие запястья два одинаковых, шириной в дюйм браслета, украшенные изящными цветками из алмазов и жемчужин. Под стать им были цветки и в ее ушах, а коротко остриженные черные волосы, круто зачесанные назад, полностью открывали лоб и лицо. Движения ее были грациозно-лебедиными, голос мягким, а улыбка теплой. Она была всем, о чем мог только мечтать Билли. Ни один здравомыслящий мужчина не должен был позволить, чтобы столь редкостный экземпляр истинного совершенства канул в безвестность. А здравого и любого другого ума у Билли было хоть отбавляй. И поэтому он был предельно осторожен, осмотрителен и почтителен с ней, невидимыми чернилами нанося рисунок самого себя на ее сознание. Он делал все возможное, чтобы рисунок этот наверняка там запечатлелся. Но самое главное, чтобы чувствовала это и знала об этом и она.

Все то лето они кружили друг подле друга в вихре званых обедов, коктейлей, приемов, балов и прочих священнодействий Лондонсного Сезона. На ипподроме «Аснот» Ливи была гостьей в персональной ложе Билли; благодаря его влиянию она получила приглашение на один из монарших приемов в саду Букингемского дворца, и, когда королева, узнав его, улыбнулась и остановилась, чтобы поговорить с ним, имя Ливи было нашептано в высочайшее ухо всезнающим личным адъютантом, и она была тотчас представлена королеве.

Но Билли был слишком умен, чтобы сделать ее предметом ханжеских сплетен. Находясь с ней то тут, то там, то везде, он щедро делился с ней своим опытом финансиста, советуя, как лучше распорядиться доходом от капитала, оставленного ей Джонни. Сам он по-прежнему продолжал длительную амурную связь с четвертой (годы спустя окрещенной «сибаритской») женой одного из заправил средств массовой информации, которая была значительно моложе Ливи. Джойс Истман ничего не желала бы больше, чем стать леди Банкрофт, и в последнее время, раздраженная явным нежеланием Билли уступить ее воле, становилась все более нетерпеливой. Люди жадно следили за тем, как тускнела звезда Джойс и как начинала сиять звезда Ливи.

Джойс слишком откровенна в своих намерениях, считали наблюдатели. Оливия Рэндольф ничего не принимала как само собой разумеющееся, и в ее отношении к Билли не было даже элементарного намека на какие-то особые привилегии. Он был для нее одним из многих, не более. И слава Богу, что многих, однажды утром пришло в голову Ливи, когда она, вскрывая конверты, лежавшие на подносе рядом с завтраком, с облегчением видела, что почти в каждом лежало очередное приглашение. Пока не было никаких признаков холодности и отчуждения, о которых ее предупреждала Сэлли Ремингтон, но Ливи не теряла бдительности, готовясь тут же предпринять необходимые шаги – и в верном направлении.

Ее мать, благодаря подробным письмам услужливой подруги, проводившей лето в Лондоне, знала, что дочь встречается с мужчиной, который не только на пятнадцать лет старше нее, но еще и женат, причем не просто женат, а имеет жену-калеку. Миллисент Гэйлорд не стала ждать. Она тотчас взяла в руки перо, чтобы выразить ко всему этому свое материнское отношение. Он тысячу раз может быть «сэром» Уильямом Банкрофтом, однако это не перечеркивает того факта, что по рождению он Банциевич, полное ничтожество, поднявшееся из грязи и заделавшееся при этом страшным богачом только благодаря самому себе. Миллисент Гэйлорд готова была отдать должное человеку, сумевшему выкарабкаться из грязи, вытянув себя из нее за собственные уши, но она была совершенно против того, чтобы такому человеку позволили стать частью Интимного Окружения г-жи Джон Питон Рэндольф VI. Особенно когда этот выскочка-еврей – Человек Явно Не Нашего Круга!

Ливи внимательно прочла письмо матери и надежно спрятала его. Она все решила сама. Получится так, как она хочет, или не получится – вопрос времени. Не получится – что же, тогда она, естественно, воспользуется советом матери. А пока будет наслаждаться вниманием человека, который точно знает, как это внимание выразить наилучшим образом.

Джонни был человеком ее круга: полностью предсказуемым, не возбуждающим в ней никакого любопытства, зато надежным и абсолютно заслуживающим доверия. Его слово было законом. Билли Банкрофт был совершенно непредсказуемым – она не знала, чего ждать от него уже при следующей встрече. Донельзя возбуждая ее любопытство, он был способен на любой подвох и обман, и она совершенно не доверяла ему, полагаясь на его советы только тогда, когда разговор шел о деньгах: Билли слишком серьезно относился к ним, чтобы шутить на эту тему. Единственное, чего от него с уверенностью можно было ожидать, так это того, что он непременно сделает нечто такое, чего от него совсем не ждут.

Он не получил никакого воспитания – в том смысле, в каком она понимала это слово. Работать начал с четырнадцати лет, никогда не учился в колледже. Отец его был портным в Уайтчепеле, а отец его отца был портным в Польше, которую успел покинуть незадолго до очередного еврейского погрома. Однако обо всем на свете он мог говорить со знанием дела и глубоким проникновением в сущность обсуждаемого предмета.

Например, он прекрасно разбирался в драгоценных камнях. Ливи как-то захотелось собрать жемчужное ожерелье по собственному эскизу, и Билли привел ее в маленькую, темную комнатенку в Хэтон Гарден, где какой-то старичок в ермолке, держа в руках небольшой бархатный мешочек, высыпал из него ей в ладони чудесные жемчужины, отсвечивающие молочной белизной, словно отвердевшие лунные блики. До сих пор Ливи, сидя в собственной гостиной, привыкла рассматривать товары, привозимые от Гарри Уинстона или Булгари и разложенные перед ней на бархатных подушечках. И старичок, и комнатушка казались совершенно необычными и захватывали дух. В одно из воскресений он повез ее в Юбочный переулок, где общался с владельцами маленьких магазинчиков и ларьков на каком-то непонятном ей наречии, и все они импульсивно восхищались ею на странном английском, причмокивая губами и кивая в ее сторону, целовали кончики своих пальцев. Все это было необычным, но более всего впечатляло, как они вели себя с Билли. Словно он был королем.

До мозга костей светская дама, Ливи принадлежала только своему миру. Билли же одновременно принадлежал многим мирам, возвышаясь над большинством из них, подобно колоссу. Никогда в жизни не встречала она таких людей, как он.

Информация об их встречах незамедлительно поступала ее матери, став причиной неожиданных и настолько острых сердечных болей, что ее уложили в больницу. Не прошло и суток, как Ливи уже сидела у ее изголовья в Филадельфии. Едва дочь оказалась по одну сторону Атлантического океана, а сэр Уильям – по другую, Миллисент быстро пошла на поправку. Состояние ее здоровья особенно улучшилось после того, как Ливи возобновила свои отношения с одним из давних своих поклонников – дипломатом, вернувшимся в Америку после десятилетнего пребывания за границей. Он по уши влюбился в Ливи еще в то время, когда она только дебютировала в свете, и был одним из самых восторженных и верных ее обожателей, пока Джонни не оттеснил его на второй план. Когда Ливи стала г-жой Рэндольф, молодой дипломат уже летел на самолете в Дели, после чего последовали Токио, Брюссель, Мадрид и Буэнос-Айрес. Пребывая теперь в должности первого секретаря посольства, он вернулся домой в длительный отпуск. Он так и не женился и был счастлив возобновить отношения, прерванные не по его вине. Они с Ливи стали в свете новостью номер один, но она отклонила его предложение о замужестве.

– Еще не истек даже год траура, – запротестовала она, – к тому же мы мало что знаем друг о друге. Давайте заново знакомиться... Мы были тогда так молоды... А ныне я вдова, а вы опытнейший дипломат. Ухаживайте за мной, Лэрри. Мне так необходимо, чтобы кто-то добивался меня. – На щеках ее заиграли ямочки, она кокетливо склонила голову набок, одарив его лучезарным взглядом своих ярких, как у тропической птицы, глаз, улыбаясь и поддразнивая его. – Так воспользуйтесь же теперь вашим богатым дипломатическим опытом и добейтесь моего расположения.

Что он и начал претворять в жизнь, причем настолько активно, что уже вскоре о них заговорили как о паре, которая объявит о помолвке, едва у Ливи кончится год траура.

Конечно, зрелый Лоуренс Стайлз во всем намного превосходил зеленого юнца Лэрри Стайлза, но он был не тот, кого хотела Ливи. Приятный и обходительный, он не таил в себе таких загадок, как Билли, загадок, которые она и хотела в то же время боялась разгадать. Она не была «влюблена» в Билли, как когда-то в Джонни, но он занимал ее воображение. После открытости и простоты мужа Билли казался ей таким же сложным и непонятным, как механизм хороших швейцарских часов, к тому же часов, которые заведомо идут своим ходом и показывают свое время. Трехмесячное общение ни на шаг не продвинуло ее в понимании свойств его характера, но она свято верила, что со временем ее терпение будет вознаграждено.

Подспудно она ощущала особую притягательность и необычность его «беспородного» происхождения. Блестящая родословная Джонни отметала всякую непредсказуемость в его поведении. Билли же, не получив и энной доли того, что от рождения было в Джонни, мог позволить себе ошеломляющую непредсказуемость. Временами она содрогалась, чувствуя его жестокость, но одновременно получала и удовольствие, как от прикосновения грубого полотенца к размягченной, распаренной коже. Бывало, он пугал ее, как это случилось однажды, когда при ней он вышел из себя. Но не из-за нее, никогда из-за нее, причиной его гнева стал какой-то несчастный, посмевший что-то предпринять без его на то соизволения. Никто не смел принимать решения за Билли. При этом Ливи знала: обопрись она на его плечо, он будет непоколебим, как каменная глыба. Но и сдвинуть его с места, как каменную глыбу, тоже невозможно. В данной ситуации выход состоит в том, решила она, что нужно подтолкнуть его в определенном направлении и посмотреть, что из этого выйдет.

Так прошел месяц. Он объявился однажды вечером, когда она одевалась, чтобы пойти с Лэрри Стайлзом на обед, о чем она и сообщила Билли в записке, послав ее в гостиную. Она решила сполна использовать свое преимущество, не торопиться спускаться к нему вниз, доводя до совершенства свою внешность. Пока она собиралась, он терпеливо ждал ее. Когда же Ливи сошла наконец вниз в облаке вздымавшегося на ходу умеренно-красного шифона, сверкая драгоценными камнями и ласковой, но отчужденно-холодной улыбкой, свидетельствовавшей, что она, как и он, знает себе цену и потому мысли не допускает, что он может претендовать на нее как на существо, принадлежащее только ему, он ничуть не смутился. Окинув ее взглядом, от которого у нее по коже поползли мурашки, он спросил тоном человека, знающего ответ:

– Где вы хотите венчаться? Здесь или в Лондоне?

– Этого нельзя допустить, Тони, нельзя, и этим сказано все, – горячилась Миллисент Гэйлорд. – О, я понимаю, он, конечно, человек очень видный, и одному Богу известно, как богат, но кто он? Что он? И куда подевал свою калеку-жену? Каким образом он вдруг оказался свободным, чтобы сделать Ливи леди Банкрофт? Но самое главное, почему, ну почему этого так хочет она сама?

– Он получил официальный развод, – в энный раз повторила Тонни.

– Как? Когда? Где? В Лондоне никому ничего не известно об этом. Я специально попросила выяснить это для меня. Если он и получил развод, то скорее всего в какой-нибудь дыре на краю света, о которой никто не слышал.

– Уоллис Симпсон посчитала это достаточным...

– Что верно, то верно, – ухватилась за эти слова Миллисент. – Уверена, все было четко продумано и организовано, тут явно не обошлось без использования власти и влияния, и меня, кстати, совершенно не заботит и то, что она говорит, чем занималась ее мать, я-то знаю, что Алиса Уорфилд содержала притон. И страдальческим голосом добавила: – Единственное мое желание – уберечь Ливи от этой чудовищной ошибки.

– Ты, как всегда, преувеличиваешь, – вздохнула Тони.

– О нет, ни в коем случае. Я отлично разбираюсь в людях, и мне кажется, Ливи даже понятия не имеет о том, что на самом деле представляет собой сэр Уильям Банкрофт. А его близнецы-сыновья? – Как всегда, Миллисент резко переменила тему разговора.

– Я их никогда не видела, – ответила Тони. – Оба они учатся в Оксфорде, значит, видимо, не дураки. И к тому же в одном из его лучших колледжей – Баллиольском, это мне Уорд сказал.

– В этом, конечно, что-то есть... но им обоим по восемнадцать лет! Господи, а Ливи всего тридцать. Она слишком молода, чтобы быть мачехой. А что они сами думают обо всем этом? Откуда нам известно, одобряют они или не одобряют желание своего отца бросить их мать и жениться на другой?

Сомневаюсь, чтобы кто-то спрашивал их мнение, подумала про себя Тони. Билли важно только свое собственное.

Миллисент заерзала на подбитом ватой стуле.

– Не знаю, что это вдруг нашло на Ливи. Вроде бы особой нужды выйти замуж у нее нет, а как госпожа Джон Питон Рэндольф, она на веки вечные обеспечена прекрасным положением в обществе. Ведь прошел всего лишь год после смерти бедняги Джонни...

– Верно, но он мертв, а Ливи-то жива. К тому же молода, привлекательна и ни к чему не приспособлена, кроме того, к чему ты всех нас готовила: быть женой богатого, влиятельного и общественно значимого мужчины. Ливи стала ею однажды, а теперь намеренно и вполне осознанно желает стать леди Банкрофт, и какой смысл ей мешать? На твоем месте, мама, я оставила бы ее в покое и начала бы думать, какое платье лучше всего приготовить к свадьбе.

Но своей сестре Тони сказала:

– Ты знаешь, мать места себе не находит из-за того, что ты собираешься выйти замуж за Билли. Честно тебе признаюсь, я и сама не раз думала об этом. Это тебе не Джонни Рэндольф. Ты выходишь замуж не за мальчика, а за мужчину, к тому же весьма требовательного мужчину. Сумеешь ли справиться с ним?

Ливи ядовито ухмыльнулась.

– Не меня ли так долго муштровали, чтобы я умела обращаться с мужчинами? Потворствовать их вкусам, льстить им, убеждать их в том, что они всегда правы?

– Именно это я и имею в виду. Там, где дело касается Билли, он действительно всегда прав. Прежде всего и всегда он делает только то, что считает нужным.

– Я прекрасно знаю, на что иду, – безапелляционно отрезала Ливи.

– Прекрасно, тогда почему ты это делаешь?

– Ты сама развелась с одним мужем, чтобы выйти замуж за другого. Между этими событиями почти не было никакого пропуска. Я уже целый год одна, и, уж коли дано мне выбирать, я выбираю замужество. Такое объяснение тебя устроит?

– Но почему именно Билли? Лэрри Стайлз от тебя без ума. Почему же не он?

– Потому что мне не хочется быть обыкновенной посольской женой. – Ливи в упор посмотрела на сестру. – Билли подарит мне весь мир, – простодушно сказала она, – а не какой-нибудь его паршивый закуток. Став его женой, я получу все, чего ни пожелаю.

– До тех пор, пока он будет получать от тебя все, что он ни пожелает, – напомнила ей Тони. – А Билли захочет и потребует многого.

– Я готова быть той женой, которая ему нужна.

– Значит, вы и это уже обсудили?

– Естественно.

– Но ведь ты же не любишь его. Или любишь? – спросила она, не дождавшись ответа.

– Нет, – гордо вскинула подбородок Ливи. – Но он сложная натура и этим притягивает меня к себе. С ним мне не придется скучать. К тому же он мне нравится – как мужчина. В нем есть что-то экзотическое, необычное. А если быть честной до конца, то мужского начала в нем гораздо больше, чем в Джонни...

– Оно и понятно. Билли вполне зрелый мужчина, чего никогда нельзя было сказать о Джонни. У меня такое чувство, что Билли созрел уже тогда, когда у него впервые стал ломаться голос... – Тони неожиданно смешалась. – В общем... будь осторожна. Билли не всегда отдает себе отчет в том давлении, которое оказывает на человека. А когда в том что-то ломается, он просто заменяет его на другого.

– Он никогда не давил на меня, – честно призналась Ливи. На щеках ее заиграли ямочки: – Пока этим больше занималась я... – щеки вокруг ямочек слегка порозовели. – Он, доложу я тебе, отличный мужчина.

Как только Ливи дала согласие выйти замуж за Билли, ему были предоставлены и другие привилегии, доселе запрещаемые. Например, спать с ней. Для нее это было настоящее открытие. Теперь она поняла, что имела в виду Тони, когда жаловалась на неумелость в постели своего первого мужа. Секс с Билли был что марочное, высшего качества шампанское, от которого кружилась голова и слабели ноги. С Джонни это больше напоминало лимонад. А от лимонада, как известно, не пьянеют...

Постель придала ей смелости, и она решилась спросить его о том, что занимало ее воображение: как решился он на развод с первой женой и каким образом этого добился?

Удовлетворяя ее любопытство, он дал ей понять, что сейчас ответит на ее вопрос, но что в будущем она оставит в покое данную тему.

– У меня всегда был ключ к решению, – сказал он ей, – но только встретив тебя, я понял, что обязан им воспользоваться.

Она должна была удовлетвориться этим скупым объяснением, что Ливи и сделала. Судьба благоволила к ней. План ее удался. И все потому, что она всерьез отнеслась к совету Сэлли Ремингтон. Испытывать унижение от того, что кто-то может застать ее рыдающей в чужой ванной, было не для Оливии Рэндольф; не для нее было придумано расхожее словечко «лишняя» женщина, к которой цепляются все мужчины только потому, что некому защитить ее честь. Она станет леди Банкрофт. Ее положение в обществе укрепится, она будет владеть несколькими прекрасными домами, чеком на предъявителя на любые увеселительные расходы и таким же чеком на покупку новых нарядов. Билли даст ей полнокровную, богатую событиями жизнь, к которой она стремилась, возможность блистать своей красотой, она же одарит его привилегией быть женатым на Оливии Рэндольф.

И это вполне справедливо, обоюдовыгодная сделка.

Сидя в кресле, Миллисент Гэйлорд, наблюдала, как ее дочь примеряет свадебное платье – узенькое сооружение из шелка и тонкой чесаной шерсти цвета игристого шампанского, задрапированное на груди мелкими стежками более глубокой расцветки, с длинными, узкими рукавами, которые Ливи всегда любила, так как они давали возможность показать во всей красе ее тонкие, нежные запястья и изящные руки.

– Мне кажется, надо немного ослабить вот здесь... видите... чуть пониже плеча, – говорила Ливи портному, вертясь перед тройными зеркалами. – Смотрите... – Она согнула руку, прижав ее к себе, и портной утвердительно кивнул, щелкнул ножницами, рукав мгновенно отделился от платья, чтобы тотчас вновь занять на нем свое место, но уже таким образом, что платье не поднималось вместе с ней, когда Ливи поднимала руку, а корсаж сидел на бюсте, как влитой.

Когда дело идет о выборе одежды, подумала Миллисент, суждения Ливи безошибочны. Когда же дело идет о выборе мужчины...

Нет, ничего предосудительного Билли не сотворил. Наоборот, старался всех очаровать, всем польстить, всех перетянуть на свою сторону. Вел он себя как человек, знавший себе цену, но и отдававший себе отчет, какое сокровище приобретал. Даже Миллисент признала, что выбранное им для Ливи кольцо отличалось не только изысканностью, но и обладало редчайшим качеством. Камень в нем был не алмаз и не изумруд, а кабошон[4] падпарадшах, или розовый сапфир великолепного густоабрикосового цвета. Он был настолько необычным, что мгновенно сделался предметом завистливых разговоров, особенно после того, как в придачу к кольцу Билли подарил ожерелье из таких же камней, нанизанных вперемежку с безупречной формы жемчужинами.

О, у Билли несомненно был хороший вкус, но вот откуда он взялся? Чтобы его приобрести, требовался опыт многих поколений. Он же не скрывал, что отец его был обыкновенным портным у Уайтчепеле, правда, особо об этом он и не распространялся – Миллисент была уверена, что он бы не возражал, если бы в обществе знали об этом как можно меньше, как, впрочем, и о великом множестве других фактов, думала она, и незнание того, какие это факты, весьма тревожило ее.

Она увидела наконец его сыновей. Оба они присутствовали у нее на приеме, устроенном в честь помолвки дочери. Они не были близнецами в полном смысле этого слова, а были двойняшками, тем не менее очень похожими. Вежливые, прекрасно воспитанные девятнадцатилетние юноши, открывавшие рот только тогда, когда их спрашивали о чем-либо, но делали они это, как и все остальное, с непременной оглядкой на отца. Тони мгновенно окрестила их Траляля и Труляля[5] или сокращенно Тра и Тру. Руперт и Джереми, мысленно фыркнула Миллисент. Сугубо аристократические имена, следовательно, Билли давно спланировал свой путь наверх, в высшие слои общества. Как у него было спланировано и все остальное, с беспокойством думала она. Ничего не упущено. Ливи, видимо, тоже укладывается в этот план, разработанный до мельчайших деталей. Да, размышляла она, какой холодный, расчетливый, безжалостный человек. На какое-то мгновение ей стало жарко, тело ее покрылось испариной. Господи, подумала она в порыве безотчетного страха, с кем же это столкнула судьба мою Ливи?

– Да... так уже лучше, – сказала в этот момент Ливи, критически оглядывая себя в зеркалах, дававших ей полный круговой обзор.

Ее тотчас извлекли из платья, которое затем с благоговейным почтением было отнесено на доделку, и Ливи, оставшись в кружевной комбинации, стала ждать, когда принесут на примерку выходной костюм. У него был мягкий стоячий воротничок, посадка которого требовала адского терпения и умения, и Ливи искоса наблюдала, как маленький портной, всегда надзиравший за ее примеркой, срывал идущие по краю стежки, чтобы затем тут же перекроить муслиновую подкладку, – когда воротничок был вновь приколот к жакету, он абсолютно точно сел на место.

– Чудесно, – улыбнулась Ливи. – Просто замечательно.

Затем наступил черед юбки; ее пришлось чуть-чуть убрать в талии, а длину (наиболее существенный элемент в сочетании юбки с жакетом) подогнать, установив ее в определенной точке чуть пониже колена – и раньше и теперь Ливи не носила юбок выше этой точки, хотя ей и было что показать, – после чего, повернувшись перед зеркалом так, что замысловатая тройная плиссировка сзади, обеспечивавшая полную свободу движения, зашуршав, обольстительно заструилась, она удовлетворенно проворковала:

– Отлично... именно то, чего я добивалась.

– А цвет просто великолепный, – заметил один из подмастерьев, помогавших портному в примерочной, он имел в виду темно-лиловый цвет костюма, подбитого изнутри сиреневой шелковой подкладкой. – И очень вам к лицу, госпожа Рэндольф.

– Спасибо, – довольно улыбнулась Ливи.

Вскоре была завершена и остальная примерка: трех вечерних платьев и еще одного костюма, на этот раз светло-синего, одного из любимых ее цветов, под который она планировала надеть полосатую красно-бело-голубую шифоновую блузку с бантом «а-ля кошечка» у шеи.

– Что еще? – спросила Миллисент, когда они вышли на Пятую авеню.

– Нижнее белье, которое я заказала у графини Ческа... но если ты устала, тебе необязательно идти со мной.

– Хорошо, я не пойду, но давай лучше зайдем к Румпельмейеру и немного посидим...

– У меня времени в обрез, мама. Иначе выбьюсь из графика.

– Чьего графика? – проворчала Миллисент.

– У меня в шесть встреча с Билли, и к этому времени я хочу все сделать. Ты знаешь, он ненавидит ждать.

– Если мужчина влюблен, может и подождать, – не без ехидства заметила Миллисент.

– Просто Билли любит, чтобы все шло без сучка без задоринки.

– А вдруг что-нибудь пойдет не так? Что он сделает? В угол тебя поставит, что ли?

Ливи рассмеялась.

– Не говори глупостей, мама.

Но Миллисент было не до смеха. Ослепленная блестящей перспективой стать леди Банкрофт, Ливи явно не замечала главного. Миллисент уже не раз пыталась показать ей, как все это смотрится со стороны, так сказать, вдали от света рампы, но Ливи видела только то, что хотела видеть.

– И все из-за того, что он намного старше меня, ведь так? – бросилась она в атаку. – Потому что мне только тридцать, а ему уже сорок пять и у него два девятнадцатилетних сына! Но у меня нет проблем ни с Рупертом, ни с Джереми, а Билли отлично ладит с Розалиндой и Джонни-младшим.

– С Джонни, может быть, и ладит, но Розалинда явно его недолюбливает, и нет смысла утверждать обратное.

– Розалинда всегда была папиной дочкой, – бросила Ливи. – Но к тому времени как я выйду замуж за Билли, пройдет больше года со смерти Джонни, не могу же я носить траур по нему целую вечность, даже если этого хочется Розалинде. – И уже с оттенком злости, стремясь оградить Билли от нападок матери, спросила: – Это потому, что он еврей, да? Ты к нему явно пристрастна. Тебе не нравится, что я лишаюсь статуса госпожи Рэндольф и становлюсь второй женой человека, который в твоих глазах вообще не имеет никакого статуса!

– Не стану скрывать, у меня есть кое-какие сомнения...

– Сомнения расиста, который только и делает, что печется о чистоте англосаксонской расы! – В отчаянии, так как хотела, чтобы второй ее брак был принят матерью так же тепло, как и первый, Ливи выдвинула новый аргумент: – Церемония гражданского бракосочетания состоится в твоем собственном доме, который находится рядом с поместьем Делии, проведет его судья, коллега нашего папы по Верховному суду! Чего тебе не хватает?

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, – ответила мать. Затем с упрямством, рожденным от уверенности в своей правоте, добавила: – Но с ним ты никогда не будешь счастлива.

Ливи набрала в грудь побольше воздуха и подумала: «Теперь или никогда!» Никогда раньше не смела она выступать против воли матери. Но сейчас слишком много было поставлено на карту: ее будущая жизнь, например.

– Ты сама не знаешь, что говоришь, – холодно бросила она Миллисент, повернулась и пошла к огромному черному «роллс-ройсу», в котором по настоянию Билли она разъезжала по Нью-Йорку. Шофер уже стоял наготове у открытой задней дверцы и, едва Ливи оказалась внутри машины, быстро захлопнул за ней дверцу, сел за руль и тотчас отъехал от обочины, оставив Миллисент стоять там, где она стояла.

Ливи боялась обернуться. Знала, что стоит ей это сделать, увидеть мать столь бесцеремонно и недвусмысленно покинутую, – и она пропала. Одно дело – бросить Миллисент Гэйлорд открытый вызов, другое – переспорить ее.

– Что мне с ней делать, Тони? – вечером в отчаянии пожаловалась она сестре, в то время как по другую сторону кофейного столика Билли и молодой Стэндиш обсуждали преимущества «роллс-ройса» по сравнению с «бентли». – Она буквально на дух не переносит Билли и не желает изменить своего отношения, что бы я ни говорила и ни делала.

– В этом вся наша мамочка. Если что возьмет себе в голову, дубиной не вышибить.

– Я-то думала, что она будет рада сыграть еще одну свадьбу и заново сбыть меня с рук, – продолжала Ливи. – А все, видимо, оттого, что он еврей, но ведь, насколько помнится, мама никогда не была ярой антисемиткой, у папы было полно друзей-евреев.

– Не забывай, что Билли еще и англичанин и что тебе придется жить на другом конце света.

– Но Билли часто наезжает сюда, и я буду жить то здесь, то там.

– Ладно, не принимай близко к сердцу, все обойдется, – попыталась утешить ее Тони. – Вот увидишь.

Но сестре своей Делии озабоченно сказала:

– Как думаешь, Ливи будет хорошо с Билли?

– Не сомневаюсь. Она же на седьмом небе от счастья. Билли ни в чем ей не отказывает. Понятия не имела, что мужчина может так сильно влюбиться. Он буквально души в ней не чает.

– Это-то мне понятно, ведь она дает ему то, о чем он мог только мечтать.

Корделия, при всем своем уме не обладавшая интуицией сестры, озадаченно спросила:

– Что ты имеешь в виду?

– Ты не замечала в Билли ничего особенного?

– Например, что?

– Его чрезмерное честолюбие.

– Да кто же этого не знает!

– Я имею в виду социальные корни его честолюбия. Замечала ли ты, что все, кого Билли здесь знает, все, с кем он встречается, кого принимает у себя и кто принимает его, – это белые англосаксонского происхождения и обязательно протестанты? Среди них нет ни одного еврея, впрочем, вру... один есть: Давид Соломонз, но у Билли с ним какие-то общие крупные дела, поэтому здесь явный экономический расчет.

– Ну, знаешь! – осуждающе воскликнула Корделия. – Мне казалось, уж кто-кто, а именно ты первая встанешь на защиту Билли. В конце концов, ты раньше всех познакомилась с ним, ты ввела его в дом Уорда...

– Вот именно, – отрезала Тони.

– Ты имеешь в виду, что он сам попросил тебя об этом? – нахмурилась Корделия.

– И не только это.

– Ничего себе! – несколько смешавшись, воскликнула она, затем спохватилась: – Но имей в виду, тогда он здорово выручил Уорда. Одно могу сказать: Билли никогда не забывает друзей.

– Особенно тех, кто ему полезен. – Улыбка Тони была острее обоюдоострой бритвы.

– Я всегда думала, что он тебе нравится, – обеспокоенно протянула Корделия.

Тони вела себя с Билли Банкрофтом легко и непринужденно. Ввела его в их общий круг, и он держался безукоризненно, был мил и обаятелен, без намека на нахрапистость или назойливую бесцеремонность. К тому же Билли имел незаменимые связи, а стоимость его советов была равна их эквиваленту в чистой платине. Он отлично хранил секреты, – доверенная ему тайна как бы растворялась в нем без следа. Корделия считала, что Ливи делала правильный выбор, выходя замуж за столь образцового человека.

Церемония бракосочетания состоялась погожим августовским вечером в двенадцатикомнатном коттедже Эдварда в имении Уинслоу, который несколько лет тому назад он подарил своей свекрови. Свадебное платье Ливи произвело фурор. Венок из роз абрикосового цвета на черных ее волосах прелестно сочетался с венчальным кольцом. Обручальное же кольцо, сплошь золотое, двойного плетения, принадлежало когда-то, как сказал Билли, его польской прабабушке.

Гостей принимали прямо под открытым небом на лужайке перед домом, было их немного, в основном члены обеих семей и группа самых близких друзей. Атмосфера была непринужденной, почти домашней, но Билли надел официальный темно-серый костюм. Он не отрывал восхищенных глаз от своей невесты, блиставшей в подвенечном платье цвета игристого шампанского. Они скормили друг другу кусочки венчального пирога и попозировали для фотографий, снятых другом Ливи Ричардом Аведоном.

В великолепном шелковом, в цветочек, платье и в соломенной шляпке, отделанной шелковыми цветами, Миллисент внешне была довольна, хотя одному Богу было известно, что творилось у нее на душе. Но ее внучка, десятилетняя Розалинда, все время державшаяся подле своей бабушки (вторая бабушка отказалась присутствовать на этом торжестве, сославшись на слабое свое здоровье, что было вопиющей ложью, ибо организм Долли Рэндольф был не хуже, чем у хорошо ухоженного буйвола), даже не пыталась скрыть своего недовольства происходящим. Младший ее брат, Джон, принимал все как должное и от души веселился со своими двоюродными братьями и сестрами, детьми Делии и Тони.

Осыпаемые лепестками роз, новобрачные отбыли в Нью-Йорк – брачную ночь они проведут в гостинице «Плаза», а свой медовый месяц – в Европе, часть его они будут гостями на яхте Аристотеля Онассиса, одного из близких друзей Билли.

К концу 1968 года они окончательно осели в Лондоне в большом доме на Честерской площади. Ливи решила переделать его на свой вкус, что означало перевернуть его вверх дном и, основательно выпотрошив, начать все с пустых стен. Перемены обошлись в целое состояние, но Билли предоставил ей чек с непроставленной суммой. Сам же он делал деньги играючи, вкладывая свои капиталы в различные предприятия и увеличивая и без того огромный пакет ценных бумаг, за передвижением которых на рынке исправно присматривали старший партнер и целая брокерская фирма, только этим и занимающаяся.

Билли ходил гоголем, ибо жена его была беременна. Только личному акушеру Ее Величества доверили наблюдать за леди Банкрофт, так как Билли оказался весьма нервным и щепетильным отцом. Он мечтал о дочери, будущего ребенка называл только «она», и когда Ливи после кесарева сечения, рекомендованного ей акушером из-за того, что ребенок оказался большим, а бедра у нее были узкие, произвела на свет девочку весом в восемь с половиной фунтов, Билли, как шутливо заметила она сама, был как собака, у которой выросли сразу два хвоста.

– Ерунда, – горделиво улыбался счастливый отец. – С этим я управился и одним хвостом, который у меня был и есть. Или я ошибаюсь?

Когда-то Ливи непременно покраснела бы, но теперь пропустила вольность мимо ушей. Она радовалась, что Билли получил то, что хотел, ибо уже знала другого Билли. И потому только молча смотрела, как он в восторге суетился подле произведения искусства ручной работы, какой была изукрашенная рюшами, оборочками и ленточками детская коляска его ненаглядной дочурки.

Она не стала перечить ему и тогда, когда встал вопрос об имени девочки. Ей бы хотелось продолжить традицию отца и назвать ее Биатрисой, но Билли возразил:

– Биатриса Банкрофт! Ни в коем случае. Звучит, как имя какой-то полузабытой звезды немого кино. Лучше Диана... Диана Франсис.

Годы спустя, когда другая девочка, названная точно так же, стала принцессой Уэльской, Билли самодовольно улыбнулся и пожал плечами:

– А я что говорил!

Как бы там ни было, из церемониала крещения он устроил целый карнавал, пригласив для этой цели епископа и избрав местом действия одну из самых посещаемых церквей; ребенок же, укутанный в белые, белее Белого дома, шелковые пеленки в брюссельских кружевах, в течение всего действа мирно посапывал на руках у своей норлендской няньки. Крестными девочки стали Эдвард и Корделия Уинслоу, лорд Бенвелл, недавно возведенный в это достоинство крупный издатель, леди Девениш, новая подруга Ливи, однажды временно исполнявшая должность фрейлины Ее Величества королевы Англии, герцог и графиня Морпеты, с которыми Билли в данный момент вел переговоры о покупке их дома в Сент-Джеймсе, так как герцог, только недавно унаследовавший этот титул, должен был выложить наличными несколько миллионов фунтов в качестве налога на наследство.

– И веревочка в хозяйстве пригодится, – успокаивал герцог свою раздосадованную жену. – Изменились не только обстоятельства, изменилось и само общество. Теперь надо быть в хороших отношениях с такими людьми, как Билли Банкрофт, потому что только у них есть деньги, с помощью которых можно спасти наше общество от краха.

Графиня только повела своим аристократическим носиком:

– Во всяком случае, жена его, хоть и американка, но весьма представительная дама.

Описание церемонии крещения и фотоснимки были даны в «Татлере»[6].

– Как я и говорила, – пробормотала Тони Стэндиш, когда прочла его. – Звездой Давида тут и не пахло...

Но журнал, тем не менее, переслала своей матери, которой было рекомендовано, в связи с острым приступом артрита, воздержаться от длительного путешествия.

Миллисент, блаженствуя и уже не чувствуя боли, читала статью, рассматривала снимки. Очевидно, она ошиблась в оценке своего зятя. На фотографии Ливи сверкала лучезарной улыбкой и действительно выглядела счастливой. Ей, видимо, доставляло огромное удовольствие быть леди Банкрофт. А что же еще может просить у Бога любящая мать?

Увы! Самые мрачные предчувствия Миллисент все-таки оправдались. Ливи не чувствовала себя счастливой, и, будь ее мать поближе, имей она возможность воочию увидеть дочь, эта истина для нее стала бы очевидной. Она разглядела бы у дочери первые признаки переутомления. Должность леди Банкрофт не была синекурой, и Ливи уже не раз мысленно благодарила мать за долгие годы напряженной муштры, отточенные потом пребыванием в должности г-жи Джон Питон Рэндольф. Но даже Миллисент было далеко до Билли Банкрофта, в лице которого Ливи обрела нового учителя.

Помешанный на качестве, он требовал, чтобы нужды его не только удовлетворялись, но и предвосхищались. С солдафонской щепетильностью хронометрировал время, полагая, что все обязаны потакать малейшим его капризам и принимать как должное внезапные и резкие перемены его умонастроения. Главное же – требовал, чтобы жена его всегда, даже в самые ранние часы дня, выглядела превосходно.

Никаких пеньюаров, даже самых изысканных, великолепно скроенных и сшитых! При дворе Билли все без исключения обязаны были являться ровно в восемь утра к завтраку в верхней одежде. Утренняя пища готовилась с той же тщательностью и подавалась на стол с той же утонченностью, с какой это делалось во время обеда. Билли обожал английские завтраки. Бекон, яичница – Ливи пришлось перебрать уйму поваров в поисках единственного, кто удовлетворял бы требованиям Билли, – один превосходно запеченный помидор, поджаренные на несоленом масле грибы, кусочек свежего хлеба, тоже поджаренного, но на этот раз на оливковом масле. Маслу надлежало быть только итальянскому, из особой оливковой рощи, которую, чтобы обеспечивать бесперебойную поставку данного продукта, он закупил на корню. Пил он только ямайский кофе «Голубая гора» и потому владел на острове небольшой плантацией, снабжавшей данным сортом кофе только его одного. Если Билли дарил мешочек со своими кофейными зернами – это был верный признак его расположения. Первую чашку кофе – пил он из больших чашек, поэтому Ливи подавала ему кофе в фарфовой чашке из голубого итальянского сервиза фабрики Споуда, – он не забелял. Вторую чашку выпивал со свежими сливками, снятыми с верха бутылки ламаншского молока, надоенного от коров джерсейской породы: молочная ферма на одном из островов пролива снабжала этим молоком опять же только его. Ливи обычно тоже садилась на свое место за столом и, хотя в течение многих лет выпивала за завтраком только одну чашечку умопомрачительно черного кофе, теперь часто поигрывала свежевыпеченной булочкой. Завтракали в гробовом молчании, так как Билли, предписывая обязательное ее присутствие, не разговаривал с ней. Вместо этого он читал свою «Таймс». Только когда кончал есть свой завтрак и только после того, как Ливи нальет, забелит и положит сахар (ровно половину чайной ложечки мелассового сахара) в его вторую чашку кофе, открывал он рот, чтобы произнести несколько фраз. В основном распоряжений – относительно того, что он намерен сегодня делать, где это будет, что сегодня подать на званый обед (редкий вечер проходил у них без званого обеда). Приемы Билли обожал, устраивал их на широкую ногу, хотя обычно застать его было неимоверно трудно. Только несколько человек знали номер личного телефона Билли. Покидая пределы дома, он вольно распоряжался своим временем, и отрывать его от дел по семейным обстоятельствам можно было лишь в чрезвычайных случаях.

Ливи всегда полагала, как и все, знавшие ее, что обладает отличным вкусом при выборе одежды, однако вскоре ей было дано понять, что свой вкус она обязана приводить в полное соответствие со взыскательными требованиями мужа.

Вещи для своего гардероба Ливи закупала в Париже. Несмотря на то что у нее было достаточно собственных денег, Билли выделял ей особые суммы на покупку одежды. Он не хотел, чтобы она, его жена, пользовалась «рэндольфскими деньгами», как он их называл. Главой семьи и кормильцем был он, а не кто иной. Миллионы же, оставленные ей Джонни, он посоветовал перевести на счета Розалинды и Джонни. Ливи его послушалась, оставив, однако, себе около четверти миллиона долларов ежегодно, – она называла их «карманными деньгами» и собиралась тратить по пустякам, на любые приглянувшиеся ей побрякушки. Билли о них ничего не знал, и она была достаточно осторожна: купив на них какую-нибудь вещицу, которую он одобрял, Ливи говорила, что это куплено на его деньги.

Ливи целиком отвечала за ведение хозяйства в различных домах Банкрофтов, но высшим авторитетом во всех ее начинаниях считался Билли. К тому времени когда она забеременела вторым ребенком, они уже владели четырьмя домами: домом Морпетов в Сент-Джеймсе; домом Уинслоу на пересечении Пятой авеню и 85-й улицы, купленным Билли у своего свояка, когда Уорд и Делия решили, что он стал слишком просторен для них двоих после того, как дети их выросли и покинули родное гнездо; «Уитчвудом», барским домом, выполненным в елизаветинском стиле и расположенным в глубине Котсвулда, на границе между Оксфордширским и Глоссестерширским графствами, и одноэтажной виллой, спроектированной по личному заказу Билли на вершине утеса его маленького частного островка в Карибском море, в трех морских милях от Насау на Багамских островах. Ливи распорядилась отделать ее различными оттенками голубого и белого, противопоставив их прохладу яркой, насыщенной цветовой гамме моря, и разместить на крытой веранде, обегавшей вокруг всего дома, плетеные кушетки с мягкими подушнами, на которых гости могли бы отдыхать в тени. Получить приглашение в «Клиффтопс» считалось большой честью, которой удостаивались только самые близкие из друзей и родственников. Приглашение обычно присылалось зимой, когда особенно хотелось сбежать от безжалостной непогоды Нью-Йорка или Лондона. В начале 1970 года Ливи привезла туда свою мать в надежде, что солнце поможет ей справиться с теперь уже постоянной и все время усиливающейся болью в суставах. Миллисент чувствовала себя неважно, поэтому Билли прислала за ней личный самолет, куда ее прямо в моторизованной коляске подняли с помощью лебедок. Ливи, увидев, как сильно постарела ее мать, ужасно расстроилась. Миллисент очень похудела, кожа на ней просто висела и была какая-то серая. Стоик по натуре, она не желала без толку, как полагала, носиться по докторам, тогда Ливи вызвала из Нью-Йорка своего личного врача и попросила его выяснить, что с матерью.

– Нечего суетиться по пустякам, – недовольно ворчала Миллисент. – Старею я, вот и весь разговор. Мне уже семьдесят два, самое время для всяких болячек и болезней.

Но после предварительного осмотра врач Ливи, заявил, что хотел бы получить некоторые анализы, поэтому Миллисент на самолете была доставлена в Майами, где в течение нескольких дней ей сделали несколько анализов и взяли пробу на биопсию: оказалось, у нее заключительная стадия рака желудка и жить ей осталось самое большее три месяца.

Четвертая беременность Ливи протекала очень тяжело. У нее вообще не было легких беременностей, но раньше она полностью отдавала себя заботам других людей, позволяя им баловать себя, пеленать в тончайшую и чистейшую вату.

Болезнь матери ужасно взволновала ее, усилив и без того постоянную тошноту и слабость. Сначала Билли старался поддержать ее: приносил ей неожиданные подарки, превратил ее комнату в цветочную оранжерею, нанял для нее специальную сиделку. Но Ливи ничего этого не хотелось, ей хотелось только одного – последние месяцы жизни матери провести рядом с ней.

– Дорогая моя, но ведь это глупо, – резонно заметил он, и в самой его рассудительности она безошибочно прочла предупреждающий сигнал. – Ты себя неважно чувствуешь. Самое верное – это отправить твою маму в больницу... я распоряжусь заказать ей палату люкс в Харкнессной...

– Моя мать не умрет среди незнакомых людей, – не дослушав его, сквозь зубы процедила Ливи. – Она умрет в кругу своей семьи.

– Тогда пусть ее отправят к Делии или Тони... Ты беременна и не в состоянии управиться с умирающей.

– Она хочет быть здесь, рядом со мной.

– У твоей матери достанет здравого смысла не навязывать себя в такое время. Ей нужны заботливый уход и постоянное внимание; честно говоря, в хорошей больнице все это она получит сполна, а не в доме на островке, затерянном в Карибском море.

– Когда придет время, я отправлю ее в больницу. А до тех пор она будет там, где хочет быть, то есть рядом со мной!

Ливи обезумела от горя, иначе она бы заметила, как изменилось лицо Билли, как он дернул плечами, услышала бы нотки раздражения в его голосе, когда он сказал:

– Как хочешь.

То, что сам он этого не хотел, стало ясно на следующий день, когда он покинул остров на том самолете, который был послан привезти к Ливи обеих ее сестер.

– Давнишнее деловое свидание, от которого никак не могу отвертеться, – не моргнув заявил он им.

– Понятно, – согласно кивнула головой Корделия. Она уже привыкла к такого рода случаям со своим мужем, но Тони подумала: «Если учесть, со слов Ливи, что ты специально оставил в своей записной книжке несколько пустых страниц, когда уезжал из Лондона, то откуда же это вдруг на тебя свалилось данное свидание?»

Ливи сама ответила на этот вопрос, когда Тони, зашедшую ее навестить, поразил ее изможденный вид, хотя внешне она выглядела превосходно в прелестном ярком шелковом японском кимоно, с гладно зачесанными на карибский манер волосами – Ливи не доверяла их чужим рукам, – упрятанными под яркий квадратный шелковый платок. Тщательно подведенное лицо, изысканный макияж существовали отдельно – вне их была женщина, которая изо всех сил старалась смириться с чем-то очень для себя неприятным.

– Билли уехал? – спросила она, поздоровавшись с сестрами.

– Да, – ответила Корделия. – Какая жалость, но что поделаешь... я уже счет потеряла тем случаям, когда я что-то планировала, а в последний момент Уорд меня покидал из-за неожиданного неотложного дела. Особенно с тех пор, как он стал послом...

Но Тони, пристально вглядываясь в лицо младшей сестры, заметила, как недобро сверкнули ее глаза, как едва заметно скривился рот, когда она спросила:

– У матери были?

– Она отдыхает. Сиделка сказала, чуть позже.

Ливи нивнула.

– Она теперь помногу спит. И это хорошо.

– А ты? Как ты-то себя чувствуешь?

– Теперь уже лучше... А так все время рвало, чего я только ни делала, все напрасно. – Трогательный жест плечами и капризно надутые губки как бы говорили: «Сами знаете, как бывает». – Билли этого не выносит... он вообще не выносит, когда кто-нибудь болеет. Первая его реакция – поскорее упечь тебя в больницу, но ведь не стану же я там околачиваться все девять месяцев?.. Бедняжка, он просто не знает, что делать, когда я нездорова... буквально места себе не находит.

Это потому, что нарушается установленный им распорядок, подумала Тони. И с каких это пор беременность вдруг стала болезнью? Дело, конечно же, в матери. Это ее он не хочет здесь видеть. Это ее надо отправить отсюда куда подальше, в больницу, с глаз долой, а для него и из сердца вон. Убеждена, что увидим мы его только на похоронах.

– Я рада, что вы здесь, – дрожащим голосом сказала Ливи. – Я хочу видеть только самых близких и дорогих мне людей. Никаких визитеров... пока у меня все это не пройдет...

– Конечно, дорогая. Мы никого не пустим сюда.

Чтобы никто, не дай Бог, не заметил отсутствия Билли.

Но только увидев свою мать, Тони поняла, что заставило Билли столь постыдно ретироваться с поля боя. Смерть уже пометила ее своим клеймом. Тони видела ее в последний раз три недели назад, состояние ее заметно ухудшилось. Черные глаза, так похожие на глаза Ливи, сделались огромными и запавшими, а протянутая навстречу дочери рука была напрочь лишена мяса и выглядела, несмотря на широкую кость, как рука скелета, хрупкой и слабой. Она, по-видимому, потеряла сорок фунтов веса, мысленно ужаснулась Тони. И когда наконец нашла в себе силы заговорить, голос ее, обычно сильный и звучный, был больше похож на шепот.

– Теперь... все... вместе, – сказала она, силясь улыбнуться.

Два дня спустя у Миллисент начались трудности с дыханием, не помогали даже кислородные подушки. Специальный самолет доставил ее в больницу в Майами, где она и умерла в предутренние часы следующего дня, так и не проснувшись от большой дозы снотворного. При ней находились все три ее дочери и двое из зятьев. Билли приехал на следующий день после того, как тело было отвезено в морг, он был нежен с женой, обеспокоен ее состоянием, Ливи, казалось, не замечала его присутствия.

Но на похоронах она была всем, о чем он мог только мечтать. Черное платье, скроенное и пошитое таким образом, что скрывало ее беременность – она была уже на четвертом месяце, – было трогательным в своей изысканной простоте, как и маленькая шляпка с полувуалью, затемнявшей только верхнюю часть лица. И, хотя похороны были сугубо семейными, каким-то образом – Ливи точно знала, каким именно, но никогда об этом не говорила вслух – там оказался фоторепортер одного из популярных журналов, сумевший сделать несколько снимков леди Банкрофт, опиравшейся на руку своего мужа, когда после погребения оба они направлялись к своей машине. После похорон Ливи вернулась в Англию, где полностью уединилась. Дэвид Гэйлорд Банкрофт был произведен на свет в одном из родильных домов Лондона тоже кесаревым сечением в связи с возникшими из-за токсикоза осложнениями. Он был крохотным, дышал с трудом, так как еще во чреве матери по каким-то непонятным причинам не получал достаточного питания. Его поместили в инкубатор, и только спустя три месяца Ливи было позволено забрать его домой. Нельзя сказать, чтобы так рекомендовали и настаивали врачи: хилый и болезненный ребенок не вписывался в заведенный Билли распорядок жизни.

4

Роды тяжело сказались на здоровье Ливи, и она долго не могла войти в норму. Ей посоветовали впредь воздерживаться от беременности. Такой совет ее вполне устраивал. Она была не из тех женщин, которые считают беременность провидением Божьим, ибо все роды достались ей тяжело. Будучи существом хрупким и нежным, она знала, что с уродливо вздутым животом теряет свою лебединую стать, несмотря на хитроумные складки широких кафтанов, и большую часть времени проводила в шезлонге под легким покрывалом, еще больше скрывая то, что Билли считал, как с болью в душе признавалась она самой себе, уродством. Когда она носила ребенка, с момента официального подтверждения беременности он даже пальцем ее не касался, красноречиво давая понять, что свои сексуальные потребности намерен удовлетворять на стороне. Драгоценные камни, которыми он, как из рога изобилия, осыпал ее после рождения и дочери, и сына, не были благодарностью за то, что она подарила ему детей, а за то, что снова дарила себя – свое удлиненное, нежное, хрупкое, захватывающее дух изящное тело, которое только и было ему нужно. И, чтобы понять глубинные основы этого парадокса, вовсе не требовалось слишком долго быть за ним замужем.

Билли был типичным нарциссом. Любой поступок, совершенный им (либо кем-либо другим), должен был положительно высвечивать только его персону, и, когда в этом ему отказывали, неудовольствие его не знало границ. Он требовал, чтобы жизнь его катилась по отлично смазанным рельсам, но вовсе не считал, что сам обязан следить за их смазкой. Об этом должна была заботиться Ливи. И она блестяще справлялась – вынуждена была справляться – со своей роью. Именно поэтому он и женился на ней, а так как Ливи, будучи по натуре гордым человеком, во всем тоже стремилась к совершенству и к тому же немного побаивалась Билли, то ни за что не подала бы виду, что ей чего-то не хватает, даже если бы ради этого пришлось забросить всякую заботу о детях.

Хотя Ливи вовсе не считала это отсутствием заботы. Пока у детей был приличный вид, пока они не доставляли беспокойства, не путались под ногами у Билли, когда тот бывал не в духе (от этого не могла уберечь их даже целая армия гувернанток и нянек), Ливи считала, что свой материнский долг она исполняет отлично.

И духовно, и физически Билли был неизменно сдержан с детьми. В каждом из домов по его требованию им отводили особое крыло, но как только оба Рэндольфа достаточно подросли, их тотчас отправили в школу – в Америку, поскольку Долли Рэндольф еще была жива и поскольку, когда дело касалось Рэндольфов, последнее слово оставалось за ней. Билли не стал возражать, он вообще никогда не возражал против требований и просьб, которые исходили от столь социально и генеалогически высокопоставленных особ, какой, несомненно, была Долли Рэндольф.

Его собственные сыновья от первого брака были обычными марионетками в руках отца; окончив Оксфорд, оба начали работать в одной из его компаний: один – в должности бухгалтера, другой – управляющего. У каждого свой дом, и оба годам к двадцати пяти были женаты, но тихо и незаметно, без всякой гласности. В виде свадебного подарка каждому досталось по дому, обставленному и укомплектованному до чайной ложечки и выкупленному (за исключением символической закладной суммы, чтобы избежать налоговых санкций). Ливи не раз задумывалась, как относятся к навязанным им домам жены обоих сыновей, но, поскольку никто и никогда не упоминал об этом, она решила, что их семьи с радостью подчинялись диктатам Великодушного Сатрапа, как назвала его Розалинда.

Ливи всегда казалось, что двойняшки пребывали под железной пятой своего отца, страшились его гнева, как грома небесного, и всячески старались предотвратить его. Но только после того, как она сама стала объектом этого гнева, поняла, что заставляло их поступать такими образом.

Ливи создала в каждом из домов Билли атмосферу особой изысканности, на что он и рассчитывал, и в первые годы их замужества, когда он еще рано возвращался из своего офиса, она встречала его, блистая красотой, благоухая свежестью и чистотой, и глаза его неизменно вспыхивали при взгляде на нее. Его уже ждал поднос с напитками, она наливала небольшую порцию его любимого виски, без содовой, без льда, он садился в кресло напротив нее и, потягивая виски, рассказывал, как провел свой день, вернее, ту часть его, о которой ей следовало знать.

Ливи любила эти предобеденные тет-а-тет – мама не раз особо подчеркивала их исключительную важность, – и ей казалось, что Билли они тоже были по душе, но спустя несколько месяцев после смерти матери, в последние месяцы беременности Дэвидом, когда ее изящная фигура оплыла и стала неуклюжей, Билли перестал возвращаться домой к шести часам. Наступало семь, потом восемь, а иногда он вообще не являлся, и тогда от его личной секретарши, мисс Пенуорти, проработавшей у него уже довольно длительное время, поступало официальное сообщение, что сэр Уильям, к сожалению, вынужденно задерживается.

И вот однажды вечером, после того как он обещал ей вернуться домой вовремя (она специально попросила его об этом), он пришел даже раньше обычного. Громкий стук захлопнутой двери должен бы насторожить ее, но в этот момент она была отвлечена чем-то другим, и, когда Билли не появился в гостиной, как обычно, она сама пошла искать его. Обнаружила она его в гардеробной в тот момент, когда он переодевался, чтобы снова куда-то пойти, и камердинер вставлял в его фрачную рубашку запонки с черными жемчужинами, подаренные ею на Рождество.

– Билли... – инстинктивно запротестовала она.

– Ну, что еще?

То, что он едва сдерживал гнев, и то, как выслал из комнаты молча повиновавшегося камердинера, должно было бы остановить ее, но в раздраженном своем состоянии она снова не отреагировала на эти красноречивые знаки.

– Мне казалось, ты пришел домой, чтобы провести вечер со мной, но ты снова собрался куда-то идти. В последнее время я тебя почти не вижу. Утром ты встаешь слишком рано и исчезаешь из дому на целый день...

От нервного перевозбуждения и долгих часов одиночества она была на грани истерики, которая вот-вот могла окончиться слезами.

– Черт побери! – прорычал Билли, поворачиваясь к ней с таким лицом, что она обеими рунами инстинктивно ухватилась за дверной косяк. – А с кем это прикажешь проводить свое время, а? С тобой, еле живой, то и дело подносящей носовой платок ко рту, потому что тебя вот-вот вырвет, с тобой, когда ты даже встать со стула не можешь без посторонней помощи? И ради всего этого я должен возвращаться домой?

Ливи отпрянула, из горла ее вырвался крик, который она и не ожидала от себя услышать. Круто развернувшись, спотыкаясь и нелепо, как утка, переваливаясь на ходу, побежала она прочь, куда глаза глядят, но ноги ее путались в длинных складках кафтана, мешая бежать, и только рука Билли – он все-таки последовал за ней – спасла ее от неминуемого падения. Цепким движением он удержал ее и помог обрести равновесие, и у него на лице она прочла искреннюю тревогу, но теперь, когда с глаз ее спала пелена, она поняла, что тревожился он не о ней, а о ребенке, которого она в себе носила.

Ливи молчала, потому что не могла говорить. От ужаса, от близкой опасности, которая ей грозила, и от чудовищного открытия она потеряла дар речи.

– Послушай, – резко сказал Билли, – пока все это не кончится, думаю, нам лучше держаться друг от друга подальше, а? Ты же знаешь, стоит тебе только захотеть, и ты получишь все... в доме полно слуг. А может, пусть приедут кто-нибудь из сестер? Когда это кончится, все вернется на круги своя, мм-м? – Она заметила, как он исподтишка бросил взгляд на часы. – Это не мужское дело, – попытался он сострить, – свое дело я сделал в самом начале. Остальное за тобой. Мне теперь остается проследить, чтобы у тебя всего было в достатке, а ты знаешь, я слов на ветер не бросаю: у тебя будет все, что твоя душа может только пожелать.

В темно-карих его глазах зажглись огоньки, которые она своим новым зрением тотчас оценила как явное намерение выказать видимость искреннего участия.

– Кроме тебя, – с горечью выдохнула она. Огоньки мгновенно погасли.

– Ты так ничего и не поняла из того, что я сказал, – злобно процедил он.

– Напротив, в том-то и беда... – Горделиво вскинув голову и выпрямившись, отчего стала намного выше его, в манере былой Оливии Гэйлорд Рэндольф, она сухо отрезала: – Вам нет нужды даже пытаться – как вы это сделали только что – выказывать участие во мне. Отныне я вообще не стану вас беспокоить. – Повернувшись к нему спиной, Ливи, как перегруженный галеон, прошествовала по коридору в направлении своих апартаментов. Там, за дверью, вся в слезах, она медленно и грузно сползла по стене на пол, где ее и обнаружила не на шутку перепуганная горничная, уложившая ее в постель и тотчас позвонившая одной из сестер.

Как только родился Дэвид, появился прежний Билли, грубовато-похотливый, обаятельный, гордый своим отцовством и деятельно, о чем раньше она могла только мечтать, принимающий участие в ребенке. Конца не было подаркам, которыми он осыпал ее, как когда-то после рождения Дианы; во всеуслышание превозносил он ее достоинства как матери и буквально парил в воздухе над кроваткой сына, как будто у него не было двух взрослых сыновей-двойняшек. Столь крутая перемена произошла без каких бы то ни было видимых усилий с его стороны, словно это превращение странным образом завершили обычные слова:

– У вас прекрасный сын, сэр Уильям.

Едва Ливи смогла свободно передвигаться, он настоял, чтобы она облекла вновь вернувшее себе прежнее изящество тело в новые одежды. Менять гардероб он отправил ее вместе с Тони в Париж, предоставив и оплатив полную свободу действий. Никаких ограничений. По возвращении он потребовал, чтобы она устроила ему парад мод, а к одному особо приглянувшемуся платью – из бирюзового атласа, купленному у Бальмена, – специально заказал у Булгари бирюзовые колье, браслет и серьги, усыпанные алмазами вперемежку с жемчужинами. Это платье она надела на первый же званый обед, состоявшийся через шесть недель после ее возвращения в свет.

Жизнь снова вошла в свою привычную колею, и Билли опять сделался внимательным и заботливым к той Ливи, какую хотел видеть: способную одним своим появлением заставить смолкнуть наполненную людьми комнату, спускаясь по лестнице в шорохе черного шелка, перемежаемого нежным позвякиванием колокольчиков, которые она нашила на оборки своей юбки. Ту Ливи, чья фотография неизменно, по крайней мере раз в неделю, появлялась на страницах одного или даже сразу нескольких самых модных журналов. Женщину, которой безуспешно пытались подражать. Он безумно гордился быть ее мужем. Но внутри Ливи что-то окаменело, покинуло ее, умерло; почти невидимые глазу, даже такому опытному, как у Билли, появились в ее характере черты отчужденности и холодности. Уроки предыдущих месяцев были тяжелы, но, будучи прилежной и способной ученицей, она прекрасно их усвоила. Теперь Ливи наверняка знала, что на помощь Билли надеяться бессмысленно, и потому решила ни в коем случае не ставить себя в зависимое положение.

Слишком поздно признавать, размышляла Ливи, что, выходя замуж за Билли, она не захотела поглубже заглянуть в его душу, чтобы понять, что он за человек. Да и раньше она никогда этим не занималась. Слишком уж много грязи бывает в людской душе.

А Билли, наверное, знал об этой ее черте, когда еще ухаживал за ней. И не она играла им, поддразнивая его Лэрри, а он умело манипулировал ею. К тому моменту, как он сделал ей предложение, она уже начала опасаться, последует ли оно вообще. Ну что ж, сказала себе, мысленно пожав плечами, другая, поумневшая Ливи, значит, так должно было быть и так будет всегда. Либо принимать Билли таким, каков он есть, либо не принимать его.

Нет! НЕТ! Второй вариант никак не приемлем! Достаточно посмотреть, что стало с Сэлли Ремингтон, вынужденной сожительствовать с двадцатишестилетним ударником какой-то вшивой поп-группы! Ливи зябко поежилась. Быть замужем за Билли нелегко, но жить так, как живет Сэлли Ремингтон, гораздо тяжелее, в тысячу раз тяжелее. Люди теперь называют ее не иначе, как «бедняжка Сэлли».

Ты этого хочешь? Быть «бедняжкой Ливи»?

Нет! Тысячу раз нет! Все, что угодно, только не это!

Тогда перестань скулить и приспособься. Разве не к этому, как утверждает Тони, сводится вся наша жизнь? Хорошо, такое с тобой случается впервые, до этого ты считала, что жизнь обязана приспосабливаться к тебе, а не ты к ней, но теперь придется меняться местами. Или...

Джонни же сумел приспособиться. Только теперь я поняла это. «Все, что пожелаешь», – говорил он. А я-то дура, думала, что ему хотелось того же, что и мне. Он был слишком хорошо воспитан, чтобы сказать мне «нет». Билли, который не знает, что такое воспитание, совершенно не боится сказать мне «нет». Он же диктует и свои правила игры. А у тебя Оливия, по правде говоря, своих правил игры как не было, так и нет.

Некоторое время отношения между ними оставались достаточно ровными: у Билли было солнечное настроение, а репутация Ливи неуклонно возрастала. Пока она не узнала о его любовной интрижке с двадцатилетней женщиной.

Приближалась двадцатая годовщина замужества Корделии, и Тони с Ливи решили преподнести ей сюрприз, устроив в ее честь официальный прием в доме Морпетов, так как он был самым просторным и мог вместить всех гостей, которых они хотели бы пригласить на торжество. Билли довольно мило согласился со всем, что предлагала Ливи, – в последнее время он был на удивление добродушным. Вплоть до второй половины дня в пятницу, когда Ливи, по уши занятую подготовкой к приему, неожиданно позвали к телефону. Звонил Билли.

Вынув из уха одну из своих огромных, изготовленных в форме золотых раковин с кораллом посередине сережек, Ливи взяла телефонную трубку:

– Ты что-то забыл мне сказать?

У Билли была дурная привычка в самый последний момент вносить неожиданные поправки в задуманный план, и ее, человека организованного, это страшно бесило.

– К сожалению, да. Я забыл, что сегодня вечером у меня с давних пор намеченное деловое свидание. Придется обойтись без меня.

– Но ведь именно ты неотъемлемая часть всего задуманного! – возмущению Ливи не было границ.

Она потратила несколько недель на подготовку званого обеда и следующего за ним официального приема. Все было сделано так, чтобы прежде всего потрафить его вкусу, и вдруг в самый последний момент он же и покидает ее!

– Предполагалось, что это будет прием, организованный Антонией и Оливией Гэйлордами и их мужьями в честь Корделии Гэйлорд и ее мужа по случаю двадцатилетней годовщины их совместной супружеской жизни! – негодовала Ливи. – Как же все это будет выглядеть, если будешь отсутствовать ты? И кроме того, полностью нарушается порядок, в каком я задумала рассадить за столом гостей!

– О, это дело поправимое. Ты прекрасно справлялась с этим и раньше.

– И все же, почему ты не сможешь прийти? Что может быть важнее этого приема?

– Деловое свидание, о котором условлено уже было давно. Я не могу не встретиться с этими людьми.

– Раз ты смог забыть о нем, значит, это свидание не столь важно для тебя!

Теперь уже натренированное ухо Ливи уловило почти неуловимую паузу в его ответе, паузу, свидетельствовавшую, что он бесстыдно лгал. Она прекрасно изучила эту его манеру, которую сам за собой он не замечал и о которой она, естественно, не собиралась ставить его в известность. У нее и так было слишком мало преимуществ перед ним.

– Кто эти люди? Я их знаю? – настаивала Ливи.

– Не думаю, чтобы ты встречалась с ними... Гарри Деннизон и его жена Лусия, и ее сестра... кажется, Кэрол или как ее там? Гарри – крупный делец по компьютерам, а, судя по всему, на них в скором времени ожидается большой спрос. Хотелось бы глубже вникнуть в курс дела, познакомиться с ним поближе...

А вернее, проникнуть в постель сестры его жены, и там поближе познакомиться с ней, мелькнуло в голове у Ливи, все видящей, все понимающей и похолодевшей от негодования. Вскользь оброненное им «кажется, Кэрол или как ее там» выдало его с потрохами. Билли был мастер разных уверток, но, когда он начинал охоту за очередным объектом своего сексуального вожделения, в голосе его, если ему случалось произносить имя своей пассии, появлялись особые хрипловатые нотки. Они-то и зазвучали на имени Кэрол.

– Значит, эти... Деннизоны... тебе важнее собственной семьи? Помнится, ты считал отличной идею отпраздновать такое замечательнее событие, как двадцатилетний юбилей счастливого брака Корделии, и ты всегда с восхищением отзывался об Уорде...

– Я сделаю все от меня зависящее, чтобы успеть хотя бы к приему, – если смогу, конечно. Почему тебе доставляет такое удовольствие спорить по пустякам?

В голосе его послышались холодные нотки едва сдерживаемого гнева, так хорошо знакомого Ливи.

– Почему именно мне приходится все время перестраиваться? – пытаясь уколоть его, не без ехидства спросила она.

– Потому что так и должно быть – отрубил он, и в трубке послышались частые гудки.

Ливи в изумлении уставилась на нее.

– Ублюдок! – прошептала она. – Грязный, вонючий ублюдок!

Значит, он снова завел себе любовницу! До этого момента она отказывалась верить признакам, столь унизительно для нее знакомым со времени ее беременностей: неожиданная приветливость, способная столь же неожиданно обернуться злобной вспышкой гнева, внешняя беззаботность, странные телефонные разговоры за закрытыми дверями, временами ничего не замечающие, остекленелые глаза. С ее стороны это не было ревностью – она знала, что не обладает и десятой долей сексуальной прожорливости Билли, а после рождения детей эти ее порывы, даже в пору своего высочайшего взлета довольно слабые, и вовсе угасли. Возмущало то, что он принимает ее за дурочку, которую можно легко обвести вокруг пальца.

Но в тот вечер, когда она появилась в вихре розового шифона трех оттенков – кричащего, пастельного и приглушенного, в сверкании алмазов на шее и в ушах, в прежнем великолепии заново изящной фигуры, никто бы не осмелился сказать, что Ливия Гэйлорд Рэндольф Банкрофт не умеет держать в руках себя, свой дом, этот поражающий воображение официальный прием. Воплощенным совершенством хозяйки дома предстала она, когда, придав своему лицу соответствующую мину и грациозно пожав плечами, извинилась по поводу отсутствия мужа, всем своим видом говоря: «Вы же знаете... для Билли... самое важное... его дела». И если кое-кто из присутствующих даже и знал истинную причину, то, встречаясь с ней взглядом, безошибочно читал в ее глазах брошенный миру дерзкий вызов и смущенно отводил в сторону свой взгляд. Ни слова во время приема, ни после него, во всяком случае, в ее присутствии, что она замужем за ненасытным котом. С присущей ей изысканностью она произнесла речь, которая отводилась Билли. Теперь он не мог нанести ей удар, которого бы она не смогла выдержать, так как уже прошла через горнило унижений и горя, приучивших ее ко всему. Во всяком случае, так она думала.

Но, как оказалось, худшее еще ждало ее впереди.

Все началось с измятого клочка бумаги, засунутого в карман одного из костюмов Билли, которые она отправляла в магазин почти новой одежды на Слоунской улице. Все его костюмы, будучи пошиты у Хантсмана, с ее точки зрения были слишком хороши для Оксфама[7]. Этот костюм привлек ее внимание тем, что она ни разу не видела его на Билли. Во-первых, он не висел, как все остальные, на вешалке, а когда она взглянула на ярлык, увидела на нем изображение Святого Михаила – товарный знак фирмы «Маркс энд Спенсер».

Магазины этой фирмы Ливи, как и большинство англичан, считала лучшими в мире, но сэр Уильям Банкрофт никогда не покупал там своих костюмов. Ко всему прочему, костюм был черного цвета, а Билли не носил таких. Даже на похоронах они были не черные, а темно-серые, только казавшиеся черными.

Она проверила три других костюма, от которых он попросил ее избавиться. Во всякое время в гардеробе Билли их было не более дюжины; когда он покупал новые, то освобождал для них место, избавляясь от ровно такого же количества старых. Три других костюма, предназначенных к замене, были пошиты на Савил-Роу[8].

Что же тогда значило наличие в его гардеробе не висевшего на плечиках костюма? Когда он надевал его, если вообще надевал? Во всяком случае, не в ее присутствии, это она знала точно. Билли был ужасно щепетилен в одежде, как, впрочем, и во всем остальном. Тот Билли, которого она знала, даже мертвым не согласился бы лежать в фабричном костюме, пусть даже и превосходно сшитом. Для чего же ему понадобился этот костюм? Материал его был несомненно отличного качества, но сам он был одним из многих, а не единственным в своем роде.

Она подняла с пола измятый клочок бумаги, расправила его и увидела, что это квитанция. На шапке ее стояло название частной лечебницы, расположенной на севере Шотландии. В квитанции значилось, что сумма, причитавшаяся за оплату услуг по уходу за почившей Йеттой Фельдман, получена полностью. Квитанция была помечена 1967 годом. Тем самым, когда она, Ливи, стала леди Банкрофт.

Йетта! По коже Ливи поползли мурашки. По утверждению Тома Кобли, это было имя первой г-жи Банкрофт. Но Фельдман? Ливи о такой никогда не слышала. Скорее всего, это была ее девичья фамилия, которую она снова взяла после развода.

О самом разводе Ливи не знала ничего, кроме того, что последний месяц перед их обручением Билли провел в Англии. На все ее расспросы о первом браке Билли говорил одно: он был ошибкой, совершенной в молодости, когда он еще не мог представить всех его последствий. По тому как он это говорил, было ясно, что тема разговора нежелательна и он никогда не хочет слышать об этом. Какое-то время она тешила себя надеждой, что как бы невзначай выспросит об этом у его сыновей-двойняшек, но, когда узнала их поближе, поняла, что они слишком осмотрительны и осторожны, чтобы второй жене отца рассказывать что-либо о первой.

Иногда (весьма редко) она обедала в их домах – там не было фотографий, не говоря уже о фотографическом портрете их матери, только снимки отца, да и то в моменты его общественных триумфов: Билли в визитке демонстрирует у Букингемского дворца «Орден Бани» 2-ой степени, кавалером которого стал; Билли сопровождает королеву в момент посещения ею очередного его промышленного предприятия, только что официально открытого ею; Билли в новых студиях независимой телевизионной компании, где он владел контрольным пакетом акций (одновременно имел разрешение на печатание денег) и был почетным председателем; Билли держит речь перед членами Конфедерации британской промышленности и прочая, прочая, прочая. Личные альбомы его сыновей были заполнены только их фотографиями: школьные – Рагби[9], университетские – Оксфорд. Церемония бракосочетания, отдых вместе со своими детьми... Но фотографии первой г-жи Банкрофт не было нигде. Словно ее вообще не существовало.

У Ливи тоже была уйма собственных толстых, в кожаных переплетах, фотоальбомов, красочно иллюстрирующих различные аспекты их брака с Билли: церемонии бракосочетания, крещения обоих детей, дни рождения и празднования Рождества – Билли настаивал, чтобы фотографировалось любое семейное торжество. Очевидно, ему нечего было стесняться, когда речь шла о его второй жене. Это обстоятельство и не давало ей покоя – что же такое непотребное, чего следовало стыдиться, было в первой его жене? Почему было запрещено всякое упоминание о ней? Неужели она была настолько ужасна?

Оторвавшись от своих мыслей, Ливи сообразила, что все еще держит в руках измятый клочок бумаги. Она восприняла его как указание свыше, побуждавшее ее воспользоваться этим следом и выяснить, что же за женщина была эта Йетта Фельдман. Ливи так страстно хотела выйти замуж за Билли, что принимала на веру каждое его слово о том, как был расторгнут первый брак, убедив себя, что он был ненастоящим. Да и как он мог быть настоящим, если жена постоянно находилась то в больнице, то в частной лечебнице? И только сейчас, прожив с ним какое-то время, она поняла, что правда в понимании Билли, как и все остальное, слишком подвержена его собственной интерпретации.

Но как выяснить ее истинную? Если «почившая Йеттa Фельдман» действительно была первой леди Банкрофт, то при каких обстоятельствах она умерла и где? Безусловно, есть способы выяснить это, но почти все они заказаны такой известной личности, как Оливия Банкрофт.

Она подумала, не нанять ли частного сыщика, но потом сообразила, что в этом случае сама даст ему материал для будущего шантажа. Как и жена Цезаря, она не могла заплатить кому-либо за грязную работу, которую этот «кто-либо» станет делать вместо нее. Особенно если обнаружится вдруг что-то неприглядное или каким-то образом угрожающее репутации Билли. Представив такого рода последствия, она содрогнулась.

Тем не менее у нее не поднималась рука сжечь эту бумажонку, чтобы одним махом избавиться от нее. Ливи не сомневалась, что бумажка эта была важной уликой, клочком к той жизни Билли, о которой ни она, ни другие не имели никакого представления. И тогда на память ей пришел Юбочный переулок. Единственный раз Билли повел ее туда и познакомил с людьми, но их имена она давно забыла, никого из них больше не видела и ни о ком больше не слышала. Но они явно хорошо знали Билли. Особенно один коротышка, хозяин крохотного ателье одежды... Маленький, толстенький, состоящий из одних эмоций... Яков? Да, точно, Яков! А фамилия? Нет, она напрочь вылетела у нее из головы. Но вот ателье запомнилось – все эти вывешенные наружу платья, сверху донизу отделанные искусственными бриллиантами и блестками. Она была уверена, что сможет найти его, только нужно придумать хороший предлог, очень хороший предлог, почему она вдруг очутилась здесь. И сделать все надо так, чтобы Билли ничего об этом не узнал.

Спустя несколько дней, когда утром, просматривая почту, она вынула из конверта гравированный квадратик картона, приглашавший сэра Уильяма и леди Банкрофт на благотворительный костюмированный бал, зримо увидела такой предлог.

Спустя неделю Билли отправился в деловую поездку по Австралии и Дальнему Востоку. На десять дней.

– Пора! – подумала Ливи.

В то воскресное утро она вышла из дому, чтобы нанести визит своей сестре Корделии, одевшись, правда, несколько необычно для такого визита – в джинсы, белую щелковую рубашку и синюю фланелевую спортивную куртку. Водрузила на нос пару огромных, с очень темными стеклами солнцезащитных очков, волосы упрятала под плотный шелковый шарф, обмотав его вокруг головы и шеи. Но в таком виде бросалась в глаза ее утонченная изящная фигура, заставлявшая людей невольно оглядываться. На нее всегда оглядывались, и для нее это было столь же естественно, как, например, дышать воздухом. После недолгих колебаний она выбрала одну из штатных машин Банкрофтов – миниатюрный «Рено-5». С помощью дорожного атласа Лондона она добралась до Ливерпульской улицы, а остальную часть пути проделала пешком. В половине двенадцатого дня в воскресенье переулок кишел людьми, словно потревоженный муравейник, а запомнившийся ей магазинчин – Сигала – да, теперь она вспомнила и фамилию... Яков Сигал... – был забит до отказа. Оглядевшись, она тотчас заметила его самого – в дальнем углу магазина он яростно убеждал дородную блондинку, что красное платье, в которое та с превеликим трудом сумела втиснуть свои пышные телеса, было создано именно для нее. Ливи начала протискиваться сквозь плотную толпу в его сторону, пока не оказалась почти рядом и, делая вид, что заинтересовалась черным костюмом с энстравагантно вышитыми лацканами, стала прислушиваться к тому, как он расхваливает достоинства своего товара.

Судьба блондинки была предрешена: Яков убедил-таки ее в необходимости купить платье и, завершив сделку, обернулся к Ливи, решив заняться очередной жертвой.

– Мадам... для такой фигуры, как у вас... этот костюм... просто дар Божий. Вы в нем будете, как богиня. Зайдите сюда, примерьте его, и вы уже не захотите его снять.

– Вообще-то я пришла сюда не за костюмом, господин Сигал, – вполголоса сказала Ливи.

Он бросил на нее пристальный взгляд.

– Вы меня знаете? Я что-то вас не очень припоминаю.

– Мы виделись только однажды и то недолго, несколько лет тому назад. – Сделав глубокий вздох, словно перед погружением в воду, Ливи продолжила: – Я была здесь с Билли Банциевичем...

– С Билли! С тем, который сейчас заделался сэром Уильямом? Вы его знаете?

– Да.

– Так это он вас послал ко мне?

– Некоторым образом.

– О, у Билли всегда был отменный вкус. Ему подавай все только самое лучшее. Всю жизнь – самое лучшее. Я как-то видел его жену, нынешнюю, то есть отличная штучка – верьте мне на слово.

– Спасибо, – пробормотала Ливи.

Яков Сигал внимательнее пригляделся к ней и, когда она сняла темные очки, открыл было рот, чтобы выразить свой восторг от такой встречи, но Ливи быстро приложила палец к губам и отрицательно покачала головой.

– Никто не должен знать, что я была здесь, – тихо, но внятно произнесла она. – Это сюрприз для моего мужа.

Вкратце она рассказала ему про маскарад, показала приглашение, сказала, что хотела бы, удивив Билли, появиться на нем в виде кого-нибудь из его прошлой жизни. Естественно, подобрав для этого подходящее платье, парик и все необходимые аксессуары. Только это должно быть полной неожиданностью для мужа.

– Неожиданностью! Да от такой неожиданности он онемеет! – воскликнул Яков. Затем переменил тон: – Билли навсегда порвал со своим прошлым. Когда он привел вас сюда, я увидел его вот этими своими глазами впервые за пять лет. Билли Банциевич теперь сэр Уильям Банкрофт, и разве может быть что-либо общего между ними?

Ливи придала своему лицу смущенный вид.

– Значит, вы полагаете, это не очень хорошая затея? – зондируя почву, разочарованно протянула она.

Яков пожал плечами.

– Кто знает, что творится в голове у сэра Уильяма. Вы спросите меня, что думает по этому поводу Билли Банциевич, и я вам отвечу точно, так как знал его еще тогда, когда его папа шил на заказ костюмы и тем зарабатывал себе на жизнь; это ведь я произнес главный тост за здоровье молодоженов на первой его свадьбе. – Яков жалостливо поначал головой. – Когда он женился на бедняжке Йетте, мир ее праху. Такая была хорошая девочка. Боже мой, какая трагедия!

– Значит, вы тоже ее знали? – приготовила свою уловку Ливи.

– Кто же не знал Йетты Фельдман? Ее отец владел здесь почти всеми магазинами. Первый свой магазинчик ровно тридцать лет тому назад я арендовал именно у него. Обычно она сама обходила нас и собирала арендную плату. Такая была красавица, но очень хрупкая. Как мотылек. А после рождения двойни стала совсем другой.

– Билли говорил, что она была калекой.

Вопросительно поднятое плечо Якова было красноречивей целых томов исследований с их предисловиями, алфавитными указателями и исчерпывающей библиографией.

– Билли оказался для нее слишком тяжкой ношей. Потому-то он и бросил ее. – Яков многозначительно посмотрел на Ливи. – А всякому известно, чем начинают заниматься люди, когда понимают, что их просто-напросто вышвырнули на свалку.

Ливи ничего не ответила: мало ли кто чем занимается? Ей же хотелось знать, что сделала Йетта Фельдман, именно она.

– Они ищут утешение где угодно...

Ливи обратила внимание: он сказал где угодно, а не с кем угодно.

На лице ее, видимо, отразилось недоумение, так как Яков понимающе кивнул:

– Так я и знал. Билли никогда не любил афишировать свои неудачи. Йетта запила. Алкоголь стал единственным ее утешением. А когда еще пришлось расстаться со своими сыновьями... – Яков пожал плечами. – Естественно, Билли хотел дать им все самое лучшее, чтобы им не пришлось, как ему, начинать все с нуля. Йетта никак не могла этого понять, и тогда Билли настоял, чтобы сыновья сами сделали выбор. Между своей матерью и отцом. Иметь обоих родителей им было не дано, так как Билли уже начал свое восхождение и ничто не могло его остановить. – Он печально вздохнул. – Кто станет обвинять мальчиков, что они решили идти одной дорогой с отцом в его новый мир?

Их мать, ответила себе Ливи.

Взгляды их встретились, и Янов многозначительно развел руками, как бы говоря: «Все это старо, как мир».

– Спасибо за предупреждение, – наконец сказала Ливи. – Полагаю, вы совершенно правы. Теперь я и сама вижу, что затея моя никудышная. Но откуда мне было знать?..

– Естественно. Вы – леди Банкрофт, Йетта же тогда была только госпожой Банциевич.

– Вы присутствовали на похоронах?

– Нет. Она умерла где-то в Шотландии. В какой-то частной лечебнице, ну, вы можете себе представить, что это была за лечебница. Мы бы тоже ничего не знали, но Билли пришлось сообщить о смерти Йетты ее старому умирающему отцу, который, естественно, не мог туда поехать. Билли все предусмотрел. Шесть месяцев спустя старик Фельдман и сам отдал Богу душу. У него был сильный сердечный приступ. Последние свои годы он жил только благодаря дигиталису.

Она почувствовала, как пальцы Якова быстро коснулись ее руки.

– Это уже все прошлое, а Билли никогда не сожалеет о прошлом. Поверьте старику. К тому же сейчас у него есть вы. О такой, как вы, он мечтал всю свою жизнь. Иначе зачем бы стал он приводить вас сюда, в ту жизнь, с которой порвал навсегда? Чтобы показать нам, как высоко он взлетел, какая теперь у него жена. Ему очень хочется, чтобы мы все видели, чего он добился.

Но чтобы только никто не знал о его поражениях, мелькнуло в голове у Ливи. Например, о жене-алкоголичке. И вовсе он не разводился с Йеттой, когда приехал за мной в Нью-Йорк, он просто сбыл ее с рук.

Медленно возвращаясь к своей машине, она напряженно размышляла. Зачем понадобилось ему придумывать всю эту затею с якобы имевшим место разводом? И вдруг ее осенило, настолько неожиданно, что она даже остановилась. Потому что это было самоубийство! Йетта Фельдман сама покончила счеты с жизнью! Она потеряла все, что имело для нее значение в жизни: своего мужа и своих детей. Зачем же жить? Вот почему он сказал мне, что получил развод, а не овдовел. Он хотел, чтобы никто не узнал о его страшной тайне. Жена-алкоголичка, покончившая с собой, никак не вписывалась в «Семейную Хронику сэра Уильяма Банкрофта».

Ошеломленная и ослепленная этой вспышкой прозрения, Ливи даже остановилась. Должно быть, все было так. Йетту надежно упрятали в частную лечебницу за сотни миль отсюда, в унылом безлюдье Северной Шотландии. Находилась она там под своей девичьей фамилией. Все было тщательно продумано еще до того, как она умерла. Имея деньги и власть, Билли позаботился, чтобы исключить всякую гласность. На похоронах не было никого, кто бы мог узнать его. Скорее всего, он единственный присутствовал на этих похоронах – одетый в обычный костюм фабричного производства, купленный в магазине для этой цели, а потом засунутый подальше в шкаф, пока по чистой случайности она не вытащила его на свет Божий. Ну, не по случайности, а когда подошло время избавиться от него.

Ливи вдруг зябко передернула плечами. Она знала, что Билли был безжалостным человеком, но то, что он сотворил, заставило ее похолодеть от ужаса. Как он все тщательно продумал! До мельчайших деталей! Кроме одной забытой квитанции. Засунутой глубоко в карман костюма, который он больше не намеревался носить. Бедная, всеми забытая и брошенная на произвол судьбы Йетта! Но что заставило Билли жениться на ней? В ту же секунду ответ сам собой пришел ей в голову. Деньги! Что же еще? Отец ее владел крупной собственностью. Билли женился на ней из-за приданого. Ведь у евреев до сих пор за невестой дается приданое? Оно-то и стало началом его восхождения к богатству. А когда он ушел со старта, Йетта была уже ему не нужна.

Ливи вдруг начал разбирать истеричный смех, но она изо всех сил сдерживалась, зная, чем это может кончиться. Да, Йетта Банциевич и впрямь была ущербной. Именно ущербной, в полном и страшном смысле этого слова, убогой, увечной.

Как жестоко обошлась с ней судьба! С ней не должно повториться ничего подобного. Ливи многое поняла с тех пор, как прошло опьянение титулом леди Банкрофт. И самое главное – а прислушайся она к советам Тони и матери, этот факт не явился бы столь неожиданным для нее – она поняла, что статус Оливии Гэйлорд Рэндольф надежно обеспечил Билли устойчивое социальное положение по обе стороны Атлантического океана, в редкие моменты полного откровения она признавалась себе, что именно поэтому он и женился на ней.

Ты даже представить себе не можешь, каким важным приобретением для него являешься, твердила сама себе Ливи, пока ехала по набережной. Приобретением, которому цены нет. Запомни это и веди себя соответственно. Конечно, Билли тебе нужен – совсем не хочется еще раз выходить замуж и, Боже упаси, кончить, как Сэлли Ремингтон. Но ты нужна Билли еще больше. Потерять такие связи, как родственные отношения с семьями Уинслоу и Стэндиш! Не иметь возможности небрежно бросить при случае: «Мой свояк Уорд Уинслоу» или «Мой свояк посол США». А что сделает Билли, если я лишу его места за столом Уорда, когда тот будет давать прощальный обед в Букингемском дворце? Да он может и убить! У тебя на руках козырный туз, Ливи. Не пускай его в ход без дела, но и не забывай изредка помахивать им перед его носом, всегда имей в виду народную мудрость, гласящую: услуга за услугу! Он хочет, чтобы все было по высшему разряду? Сделай так, как он хочет, но заставь и его платить за это. Он сам поймет, как это лучше сделать...

Вернувшись из поездки в Австралию, Билли нашел жену приветливо улыбающейся, по-прежнему утонченно-изящной, ждущей его.

– Удачно съездил, дорогой? – спросила она, подставляя ему щеку для поцелуя.

– Я получил, что хотел, – коротко ответил Билли. – К тому же проголодался как волк. И очень хочется устриц. Дюжину колчестерских устриц, да запить бы их шампанским с портером...

– Хорошо, дорогой, – невозмутимо изрекла Ливи, мысленно перечеркивая спланированный обед, практически уже законченный. Пока Билли принимал душ и переодевался, Ливи сняла трубку внутреннего телефона и нажала на кнопку. Несколькими минутами позже дверь в ее комнату отворилась.

– Джеймз, – сказала она, – вам предстоит небольшая работенка...

Она наткнулась на него в продуктовом зале «Харродза»[10], когда размышляла над достоинствами и недостатками различных, конкурирующих между собой сортов «Эрл Грея».

– Вот этот, – неожиданно раздался над ее ухом голос, прозвучавший с уверенностью Сведущего Человека, – лучшего сорта вам не найти.

Обернувшись, Ливи оказалась лицом к лицу с высоким, элегантным англичанином в отлично скроенном костюме, стоившем когда-то бешеные деньги, в рубашке, которую могли позволить себе только представители высших классов Англии – в красную широкую полоску и с жестким белым воротничком. Мягкая фетровая шляпа выдавала в нем любителя скачек, а туфли были отполированы до блеска. Ливи увидела узкое, породистое лицо и услышала замедленный, проглатывающий гласные голос английского аристократа.

– Спасибо, – пробормотала она, – но это не для меня. Я, правда, больше люблю кофе, но в данном случае выбираю чай как подарок настоящему его ценителю.

– Тогда наверняка подойдет именно этот сорт. Его еще не успели испоганить разными добавками, типа жасмина или какими-нибудь другими образцами флоры. – Он улыбнулся, и его голубые, как полосы на флаге Соединенного Королевства, глаза тоже улыбнулись: – Поверьте мне на слово.

– Верю.

Сталкиваясь с истинным авторитетным мнением, Ливи нутром чувствовала его.

– Моя семья поставляла чай ко двору Ее Величества королевы Анны; мой прапрадедушка Ли большую часть своей жизни прожил в Китае.

– В прошлом году мы с мужем ездили туда; он был одним из членов торговой делегации. Мое имя Оливия Банкрофт.

– Знаю, – просто сказал он. – А меня зовут Джеймз Латтрелл-Ли.

Они обменялись рукопожатием.

– Уж коли вы знаете, кто я, вероятно, и я должна быть знакома с вами? – осмелилась заметить Ливи.

Она встречалась со многими людьми, но вряд ли могло так случиться, что она не запомнила именно данного человека.

– Мы действительно однажды виделись, но мельком, это было несколько лет назад, до того как я в последний раз уехал за границу. Вы тогда жили на Честерской площади.

Улыбаясь, Ливи, утвердительно кивнула головой: ей положительно нравился этот человек. Он был одного с ней возраста, плюс-минус пара лет, и загорелое лицо его свидетельствовало о длительном пребывании в жарком климате.

– А где вы были, я имею в виду, за границей? – спросила она.

– В Африке.

– Тоже как-то связано с чаем?

– Нет. С кофе.

– О, кофе мне больше по душе.

– Тогда позвольте пригласить вас на чашечку кофе?

Ливи нравился его непринужденный юмор, скрываемый внешне учтивой речью. Что-то говорило ей, что в его лице она обретала родственную душу.

– С превеликим удовольствием, – вполне искренне приняла она его предложение.

Наверху, в ресторане с розовыми скатертями на столах, ей удалось еще кое-что выяснить. Происходил он из старинного, но обедневшего рода, когда-то владевшего крупными наделами земли, проданной с молотка в уплату за разорительные налоги на наследство. Склады их для хранения чая, торговля которым приносила существенный доход, были конфискованы коммунистами, пришедшими к власти в Китае, но у него сохранились отличные связи, он был вхож почти во все семьи, указанные в справочнике дворянства «Дебретт». Закончив сначала Итон, потом Оксфорд, он пошел служить в армию в конногвардейский полк Ее Величества, но выдержал там всего три года, больше не смог, к тому же для этого у него не хватало денег, и, выйдя в отставку, он начал заниматься всем, лишь бы заработать себе на жизнь. Он часто выезжал за границу, не отказываясь ни от какой работы. До Африки была Индия – джут; Гонконг – банк; Бразилия – торговля мясом; Австралия – овцами.

Выяснилось, что они знакомы с одними и теми же людьми, что старшая сестра Джеймза замужем за одним из Монфортов – английских кузенов Уорда Уинслоу; в Нью-Йорке, Филадельфии и Бостоне Джеймз знал людей, которых хорошо знала и Ливи. Он только недавно вернулся из Кении, отработав там три года по контракту, и сейчас был при деньгах.

– В Кении вообще не на что тратить деньги, не то что когда-то, в старые добрые времена.

С упоением, не сводя с него сияющих глаз и затаив дыхание, слушала Ливи его рассказ о жизни младшего брата его отца, слывшего за паршивую овцу в их семействе, жизни, которую он вел десять лет, с 1930-го по 1940-й, пока все это не кончилось двойной трагедией: началом войны и убийством графа Эррольского.

Ливи была настолько им очарована, что на следующий день пригласила его на ленч, а так как он в некотором роде был гурманом, рассуждая о пище с таким же знанием дела, с каким судил обо всем на свете, еду она заказывала с особым тщанием. Ее озарила идея, и чем больше она размышляла над ней, тем больше она ей нравилась. Если вдруг Билли будет против... что ж, тем хуже для него. Тогда я помашу перед его носом своей козырной картой, напомнила она себе.

Когда им подали заливное из семги и форели, она поделилась с ним своей идеей, и он, не колеблясь, принял ее предложение.

– Это великолепно, – признал он. – Я как раз ломал себе голову, что бы такое найти, что позволило бы какое-то время пожить в Англии. Очень надоело общение с эмигрантами.

– Вам это не покажется унизительным?

– Быть личным помощником жены сэра Уильяма Банкрофта? Господи, да никоим образом! К тому же в моем положении такая, мягко выражаясь, «щепетильность» была бы непозволительной роскошью. Человеку ведь как-то надо сводить концы с концами, к тому же перспектива войти в домашнее окружение Банкрофтов меня более чем прельщает. Немногие люди в наше время могут вести такой сибаритский образ жизни. Я вспоминаю только Маунтбэттенов незадолго до войны – Эдвина была близкой подругой моей матери.

Это признание Ливи мысленно отложила в памяти на случай, если Билли вдруг взъерепенится, сама же она без обиняков объяснила, на кого он будет работать.

– Помогать вы будете скорее мне, чем моему супругу. У него уже есть свой личный помощник – даже двое. Ваши услуги мне необходимы, поскольку вы, очевидно, знаете все ходы и выходы, знаете, где и что можно отыскать, к кому обратиться.

– Я действительно знаю довольно многих, – сдержанно признал он. – Кого со школьной скамьи, кого с университетских времен, и так далее. К тому же у меня масса родственников... даже больше, чем хотелось бы.

Он подложил себе семги и утвердительно кивнул, когда дворецкий предложил ему второй бокал «Монтраше». Когда они снова остались одни, Ливи продолжила.

– Мой муж – очень взыскательный человек, – честно предупредила она. – Он требует, чтобы его приказы исполнялись незамедлительно. Бывает, что некоторые его желания неисполнимы, бывает так, но мои обязанности как раз и состоят в том, чтобы таких проколов было как можно меньше. Вы могли бы очень помочь мне, направляя мои поиски, давая исчерпывающие ответы на разные вопросы, предоставляя в мое распоряжение различную информацию, подсказывая некоторые идеи. У вас будут свои апартаменты – спальня, гостиная, личная ванная комната, а также своя машина. И соответствующее жалованье.

– Насколько соответствующее?

Ливи назвала цифру, от которой у него удивленно поползли вверх брови.

– Ничего себе соответствующее, – пробормотал он. Лицо его озарилось озорной улыбкой. – Когда прикажете переезжать?

Он переехал в тот же вечер, прибыв на такси и привезя с собой два потрепанных, но все еще красивых кожаных чемодана от «Асприза»[11], набор клюшек для гольфа в таком же состоянии – «они принадлежали еще моему отцу» – и старую портативную машинку.

– В свое свободное время немного пописываю.

Ему понравились собственные «покои» прямо над апартаментами Банкрофтов на втором этаже, и, когда он разместил то, что назвал «своими пожитками» (куда входили, как заметила Ливи, несколько фамильных фотографий в тяжелых рамах из чистого серебра, немало книг и целая коллекция предметов туземного искусства из стран, в которых ему довелось работать), комнаты тут же приобрели обжитой вид. Словно он жил здесь уже давно. Как помощнику, ему цены не было. Он мог разыскать что угодно и кого угодно, был внимателен, являя собой истинный кладезь знаний в любой области человеческой деятельности, но самое главное – он умел развеселить Ливи. За день до приезда Билли заглянувшая к ней по пути в Париж Тони, едва увидев Джеймза, округлила глаза, поджала губки и изрекла:

– Ну-ка, ну-ка, кокеточка моя... Докладывай, где ты его откопала?

– Это он откопал меня. В продовольственном отделе «Харродза».

– Знаю, что там все можно купить, но даже для них это уже чересчур! Не томи меня, расскажи все по порядку.

– А что рассказывать? Просто я поняла, что мне нужен помощник, вот и все. Такой, кто мог бы взять часть моей ноши на свои плечи. У Билли дюжина разных помощников, я подумала, что один и мне никак не помешает.

– Естественно, – не без ехидства согласилась Тони, на что ее сестра спокойно ответила:

– Можешь стереть с лица эту свою ухмылочку. Джеймз – гомосексуалист.

Лицо у Тони вытянулось.

– Он заявил это с самого начала. Чтобы не было никаких недомолвок, как он сказал. – Ливи понизила голос: – Думаю, именно по этой причине ему пришлось жить за границей последние двенадцать лет.

Тони рассмеялась.

– Разве ты не знаешь, что гомосексуальные половые отношения между взрослыми по взаимному их согласию официально разрешены в Англии с 1967 года? Англичанам не часто удается в чем-либо нас опередить, но в этом отношении мы в Штатах живем пока в полном средневековье. – Тони удрученно вздохнула: – Какая жалость! Он явно из тех англичан, о которых только читаешь в книгах, а не видишь их наяву. А ты не забыла, как Билли относится к голубым?

– Джеймз – не голубой. Это слово ассоциируется обычно с какими-то миниатюрными женоподобными мужчинами, подобно твоему дружку Трумэну Капоте. Просто Джеймза не привлекают женщины, вот и все. Он говорит, что началось это все в школе... видимо, все английские мужские школы-интернаты для состоятельных детей – рассадники гомосексуализма. А что касается Билли, то он ничего не будет иметь против голубого, если тот голубых кровей. Вспомни хотя бы Тома Дриберга, тот ведь тоже не скрывает своих пристрастий, а они с Билли друзья – водой не разольешь. По своему происхождению Джеймз чистый Маккой. Его старший брат – шестнадцатый виконт Челмский, но мне кажется, что Джеймз – паршивая овца в стаде.

– Ты права насчет Билли. С такими связями, как у Джеймза, он может быть хоть розовым в красную полоску. Ты уже сказала о нем Билли?

– Нет еще.

– Тогда держись, когда будешь говорить.

Когда вошел Джеймз, Ливи сказала:

– Устрицы, Джеймз. Нужна дюжина. Так пожелал сэр Уильям. – Пожатие ее плеч было красноречивее всяких слов. – По счастью, их, видимо, еще можно где-нибудь купить – цена пусть вас не смущает, предлагайте любые деньги.

Джеймз поклонился.

– У сэра Уильяма будут устрицы, миледи, – голосом вышколенного дворецкого торжественно объявил он.

Уголки рта Ливи дрогнули, но она только попросила:

– И как можно быстрее, пожалуйста.

Еще один поклон.

– Слушаюсь.

Что поистине прекрасно в Джеймзе, хихикнув, подумала Ливи, когда за ним закрылась дверь, так это его совершеннейшая невозмутимость. Да еще список телефонов, которому нет цены. Она не сомневалась: закажи Билли бифштекс из слонятины, Джеймз будет точно знать, в каком из магазинов она самая свежая. Делал он все это с невозмутимо почтительным выражением на лице, Ливи бесстыдно ему подыгрывала, но временами оба не выдерживали своих ролей и разражались смехом. Джеймз действительно оказался бесценной находкои, удовлетворенно думала Ливи. И она ни за что не желала терять его. Его неизменная жизнерадостность, меткое остроумие живительным образом действовали на ее настроение, воскрешая ее к жизни, она даже перестала жалеть себя, хотя встреча с ним еще больше подогрела ее первоначальное намерение. С Джеймзом она могла обсуждать самые пикантные сплетни, которых он знал превеликое множество, свободно, ничего не стесняясь, чего не позволяла себе делать даже с Тони, своим единственным конфидантом, держа взаперти в памяти тот ящичек, в котором хранился секрет ее женитьбы. Никому не поверявшая своих личных переживаний, Ливи и сейчас не могла перебороть себя и открыться кому бы то ни было, даже искренне сочувствующему ей человеку, хотя она знала, что обрела в Джеймзе родственную душу. Оставалась еще проблема Билли.

Когда он спустился вниз, она увидела, что на этот раз муж решил остаться дома – на нем была темно-бордовая шелковая куртка и такие же бархатные шлепанцы с его вышитыми инициалами, которые Ливи подарила ему ко дню рождения.

– Пойдем поговорим, – обратился он к Ливи и прошел в маленькую столовую: в доме Морпетов было две столовые – семейная, вмещавшая с дюжину едоков, и большая, для официальных обедов, рассчитанная на целую сотню.

Ливи повиновалась.

На столе, на подстилке изо льда, лежали устрицы. В этот момент Джеймз наливал в серебряный кубок шампанское с портвейном.

– Привет! – Брови Билли удивленно поползли вверх. – А вы кто такой?

– Это Джеймз, дорогой, Джеймз Латтрелл-Ли, – представила его Ливи. – Мой новый личный помощник.

– Надеюсь, вам это понравится, сэр Уильям, – учтиво поклонился Джеймз. – Эти колчестерские устрицы наивысшего качества. Шампанское же марки «Крюг» и конечно же портер «Гиннесс». Мне кажется, два эти напитка представляют собой наилучшую комбинацию.

Он поставил кубок перед Билли, который, осушив его и приложив салфетку к губам, одобрительно причмокнул.

– Неплохо... даже очень неплохо.

Джеймз улыбнулся и вопросительно взглянул на Ливи:

– Будут ли еще какие-либо указания, миледи?

– Нет, благодарю вас, Джеймз, – с каменным лицом ответила Ливи.

Билли положил в рот первую устрицу.

– Видимо, тебе есть что сказать мне, – обратился он к Ливи.

– Просто я подумала, что настало время и мне обзавестись помощником, – спокойно пояснила Ливи. – У тебя их вон сколько, а у меня до сих пор не было ни одного. У Джеймза прекрасные связи, и он весьма осведомленный человек.

Билли на секунду перестал жевать.

– Сколько же ты ему платишь?

Ливи назвала цифру. Билли кивнул.

Про себя она облегченно вздохнула. Ее действия не вызвали у Билли явного недовольства.

– Что же привлекательного находит такой человек, как он, в роли твоего личного помощника?

– Полагаю, это его забавляет, – пожав плечами, ответила Ливи. – Он столь надежно защищен своим происхождением и общественным положением, что не находит в этом ничего предосудительного. Поверь мне, дорогой, он сущий клад. До сих пор не могу понять, как раньше я обходилась без него. – Она чуть откинулась на стуле и разгладила складки на своем «домашнем», спортивного покроя платье из чистого шелка, цвета только что распустившихся магнолий, так отлично сочетавшегося с ее прелестной кожей, черными волосами и великолепными глазами. – Он будет весьма кстати в качестве моего сопровождающего, если мне придется без тебя куда-нибудь выехать; представляешь, какой фурор это вызовет в обществе? Кто еще позволит себе иметь личным помощником младшего брата виконта?

Она была уверена, что мозг Билли уже лихорадочно просчитывал все возможные варианты такого положения дел, подбивая бабки и приходя к убеждению, что это, несомненно, сулит ему большие выгоды.

– Он состоит в родстве почти со всеми Дебреттами, не говоря уже о Берках, – продолжала Ливи на случай, если Билли еще не зашатался под тяжестью столь неоспоримых совершенств Джеймза. – Мне было буквально ниспослано провидением оказаться в то утро в «Харродзе».

Билли поднял на нее взгляд. Лицо его сияло. Глаза, улыбаясь, понимающе смотрели на нее.

– Да, прямо скажем, весьма кстати, – заметил он.

С восхищением и радостным сердцебиением Ливи отметила про себя, как всего за несколько дней Джеймз точно определил характер нынешнего хозяина дома Морпетов. Ей не пришлось предупреждать его, что на Билли ни в чем нельзя было полагаться: то, что он с энтузиазмом предлагал, мог вскоре холодно и безапелляционно отвергнуть. Неопытному глазу были почти незаметны признаки его недовольства, но Джеймз быстро уяснил себе, что частое пощелкивание пальцами предшествует надвигающейся вспышке гнева. И за что Ливи была безмерно благодарна Джеймзу, так это за то, что он мастерски научился отводить этот гнев от нее.

Уже в первую неделю она поняла, что обрела в нем искреннего друга, но совместная жизнь с Билли приучила ее к осмотрительности, и потому она заняла выжидательную позицию. Вне всяких сомнений, Джеймзу пришелся по душе его новый стиль жизни, но она хотела, чтобы он правильно понял: все это до той поры, пока она им довольна. Как только это станет ему ясно и он это примет, она сможет довериться ему.

Впервые в жизни Ливи не ошиблась в своем выборе: Джеймз Латтрелл-Ли сразу сообразил, что совершил удачнейший прыжок, когда, поддавшись первому побуждению, заговорил с Оливией Банкрофт в то утро в продовольственном отделе «Харродза». Похоже, судьба наконец благосклонно улыбнулась ему. Эта мысль пришла ему в голову в тот же вечер, когда он, сидя в огромной, как в турецких банях, ванне, в пузырьках «Флорис лайма» наслаждался долгожданным отдыхом.

С тех пор как он покинул военную службу – тот молоденький кавалерист побывал у него на квартире всего-то несколько раз, – жизнь не баловала его. Уход из армии можно было рассматривать и как определенную удачу, поскольку счета его в офицерском клубе-столовой были нешуточные, а брат наотрез отказался помочь ему деньгами. Пришлось заделаться добровольным изгнанником, подряжаясь выполнять скучнейшие работы, чтобы кое-как сводить концы с концами, но уж никак не завязать их прочным узлом.

И это до тех пор, пока он не угодил в дом Банкрофтов. Ибо имя Билли Банкрофта было одним из имен Крёза, как и Джимми Голдсмита и Роберта Максвелла. Господи, да он собственными глазами читал заметку в газете, где говорилось, что, возвращаясь на самолете из Найроби, сэр Уильям Банкрофт продал свой земельный надел в «Брэдбери пропертиз», стоивший ему (в 1953 году) 50 000 фунтов стерлингов, за 50 миллионов! К человеку, способному извлечь такую выгоду, нельзя было относиться неуважительно. К тому же неожиданно вблизи он оказался довольно обаятельным человеком. Выше ростом, чем предполагал Джеймз, с отличным загаром, на поддержание которого, несомненно, шли огромные деньги, и все еще густыми серебряными волосами на его фоне. На его сильном волевом лице играла чуть насмешливая улыбка, когда представляли ему Джеймза. Человек этот, вне всяких сомнений, был явно недюжинной личностью. Не забыл он упомянуть, что был знаком с сестрой Джеймза, что его свояк Уорд Уинслоу – посол США – приходился родней Монфортам, хотя и отдаленной, так как род Уинслоу несколько столетий тому назад переселился в Америку, но что все это можно увидеть на генеалогическом древе, составленном для Билли одним известным историком.

– Генеалогические деревья – мое хобби, – сообщил он Джеймзу.

– Это единственная садовая работа, которую ты любишь, не так ли, дорогой? – поддразнила его Ливи.

Несмотря на ее игривый тон, Джеймз уловил в шутке резкие нотки, укрепившись в своем первоначальном впечатлении от этой семейки. В загадочной картинке под названием «Супруги Банкрофты» обе ее составляющие были явно смещены в разные стороны относительно друг друга. Что ж, за все приходится платить, цинично подумал он. У меня комната и стол, как в пятизвездочной гостинице, чертовски высокая зарплата, но моя работодательница живет на нервах и валидоле, а ее мужу, как подсказывает весь мой предыдущий опыт, ни в чем не следует доверять. Во всем, что касается Билли, будь осторожен, Джеймз, мой мальчик. Более того, в непосредственной близости от него ходи на цыпочках и держи глаза на затылке, а ушки на макушке.

Что, вероятнее всего, не догадалась сделать его жена.

Господи, каким же образом столь изящное произведение искусства оказалось замужем за этим вахлаком, ломал себе голову Джеймз. Если мне когда-либо и доводилось встречать женщину, ежесекундно раскаивающуюся в содеянном, то это Ливи Банкрофт. Бьюсь об заклад, под этими в высшей степени изысканными одеждами скрывается пара до крови истертых коленок...

А, ладно, умиротворенно подумал он, готовясь лечь в свою мягкую постель, когда она станет искать, на чью бы руку опереться, ближайший к ней рукой окажется моя.

Хотя ни в коем случае не следует забывать, чья рука здесь заправляет кассой...

Примерно шесть недель спустя такой случай представился – Ливи решила, что ему уже можно поручать все и что он станет держать язык за зубами. Пригласив его в свою гостиную, она рассказала Джеймзу о Йетте Фельдман, показала забытую в кармане костюма квитанцию из шотландской частной лечебницы и поделилась с ним своими сомнениями относительно смерти первой жены Билли.

– Вы должны выяснить всю правду, – он сразу же принял ее сторону, – хотя бы для того, чтобы не терзать себя. А так как сами вы не сможете провести нужное расследование, полагаю, вы доверились мне с тем, чтобы это сделал я, не так ли?

Его проницательные глаза в упор взглянули в огромные черные глаза Ливи и, задержавшись в них, поклялись им в неизменной верности и любви.

– Вы сделаете это? – спросила Ливи низким, трепещущим от волнения голосом.

– Располагайте мной в этом, как и во всем остальном. Когда прикажете приступить к исполнению?

Он увидел, как сразу изменилось это прелестное лицо, какое огромное облегчение отразилось на нем, как просияло оно обретенными благодаря его словам мужеством и решимостью.

– Сэр Уильям послезавтра уезжает в Рио. Там он пробудет дней десять...

Джеймз тотчас включился в игру.

– В Арджилле живет моя самая любимая тетушка. Сестра моего отца, Мод. Я уже забыл, когда в последний раз виделся с ней; думаю, самое время навестить ее сейчас.

– Отличная мысль, – согласилась Ливи. – Вы можете отправиться туда сегодня же, ночным поездом.

Его не было три дня. Утром четвертого он объявился, таща в руках огромную, на двенадцать фунтов, семгу и несколько банок с диким вересковым медом.

– Тетушка Мод делает его сама... Держит пчел в ульях прямо у себя на выгоне. И даже разговаривает с ними, как с людьми. Ей вот-вот стукнет восемьдесят, а она в каждую новогоднюю ночь лихо отплясывает «Веселых Гордонов» – быстрый шотландский танец.

Когда они с Ливи уютно устроились в ее гостиной, поэтически сочетавшей в своем убранстве задрапированные шелковой материей бледно-фисташкового цвета стены с мебелью времен Людовика XVI, он сказал:

– Кое-что мне удалось достать.

И положил на инкрустированный столик, на котором стоял кофейный поднос, фотостат. Ливи поднесла его к глазам. Это было свидетельство о смерти. Гражданки Йетты Фельдман, сорока пяти лет. В графе «Причина смерти» стояло: «Отравление алкоголем».

– Смерть наступила в результате одноразового потребления целой бутылки крепкого виски, – сказал Джеймз, – хотя, где она ее достала, так и осталось неизвестным. Выпив всю бутылку, словно это был лимонад, она потеряла сознание и умерла, так и не приходя в себя. Затем ее кремировали. В книге записей крематория о ней ничего не сказано, кроме, разумеется, свидетельства о ее смерти, кое-что, однако, удалось выяснить у людей, обслуживающих частную лечебницу, пациенткой которой она была. Ее знали, как алкоголичку с навязчивой идеей самоубийства. Они и сами удивлялись, что она так долго протянула. Ближайшим родственником был ее «свояк», некто господин Банциевич, который и оплачивал все счета.

Его взгляд встретился с напряженно-пристальным взглядом Ливи.

– Спасибо, – наконец выдавила она.

Джеймз кивнул. Взял со стола свидетельство, скатал его в трубочку, протянул Ливи серебряный портсигар, вынул из него сигарету для себя, затем поднес трубочку к яркому огню в камине. Когда трубочка загорелась, он дал сначала прикурить от нее Ливи, затем прикурил сам и только после этого бросил ее в камин. В течение нескольких секунд бумажка превратилась в черное колечко пепла. Недрогнувшей рукой Ливи налила каждому из них по чашечке кофе, забелила и добавила сахар в его кофе. Затем откинулась в кресле.

– Расскажите мне о Шотландии, – попросила она.

В ту ночь Ливи вынула квитанцию из потайного кармашка своей записной книжки из крокодиловой кожи и тоже сожгла ее. Никаких имен и никаких наказаний маршем с полной выкладкой, как любят говорить англичане. Ливи отпила несколько глотков бренди. И хотя она приказала, чтобы в камин положили много дров и огонь был яркий, все равно она зябко ежилась, словно холод проник ей в самое сердце.

5

В июле 1973 Розалинда Рэндольф решила провести часть летних каникул в «Уитчвуде», прелестном елизаветинском особняке в Котсвулде, которому она отдавала предпочтение из всех резиденций Банкрофтов. Один месяц она уже провела в «Кингз гифте» у своей бабушки Долли Рэндольф, с которой у нее сложились очень теплые, любящие отношения. Долли Рэндольф была с кем угодно истинной гранд-дамой, но только не со своими внуками, особенно с Джонни, отзывчивым, непосредственным и добрым, каким был и его отец, ее обожаемый сын. С Розалиндой дело обстояло несколько иначе. Долли было уже семьдесят пять, деятельный ее нрав несколько поостыл, но ум по-прежнему оставался ясным, и, хотя она не признавалась даже самой себе, она с нетерпением ждала словесных баталий со своей внучкой. Когда она наставительно заявляла: «Хорошо воспитанные девочки не позволяют себе делать такие вещи», если Розалинда делала то, что не поощрялось ее бабушкой, к примеру, надевала джинсы, та с вызовом спрашивала: «Почему нельзя?» И бабушка начинала развивать свою мысль, доказывая ей целесообразность такого запрета. В ответ с железной логикой, последовательно, аргумент за аргументом, внучка безжалостно отметала все ее доводы, как это делал в свое время ее дед. Но Розалинда обожала «Кингз гифт», до безумия любила лошадей и большую часть времени там с радостью проводила в седле. Именно из-за лошадей, из-за близости «Кингз гифта» согласилась она с предложением бабушки учиться в «Фонскрофте», хотя мать ее хотела, чтобы она училась в Англии. Мнение Долли восторжествовало и в случае с Джонни-младшим, посланным учиться в «Лоуренсвиль», который в свое время заканчивал его отец.

– Я буду очень скучать без тебя, девочка моя, – сказала Долли, глядя на то, как укладывает свои вещи внучка. Дети сына были гораздо ближе ее сердцу, чем дети любой из четырех ее дочерей. Какие-то те были скучные и неинтересные, без искренности и естественного обаяния Джонни, без жесткости и решительности Розалинды. То, что это она сама низвела дочерей до состояния послушных ее диктату теней, чего те, в свою очередь, требовали и от своих детей, никогда не приходило ей в голову.

– Я поеду, нужда обязывает, – практично ответила Розалинда.

– Чья нужда? Ясно же, что не твоя.

– Мама хочет, чтобы остаток лета я провела в «Уитчвуде». А почему бы тебе не поехать туда со мной? Тебе там понравится. Знаешь, старинный такой дом, весь наполнен традициями и историей.

– Но уже не принадлежащий тем, чьи предки строили его. – Долли Рэндольф отрицательно покачала головой. – Такое никогда не произойдет с «Кингз гифтом». Никому не удастся скупить его на корню. Уж я об этом позабочусь! – Ноздри ее широко раздулись. – Слишком многого хотят эти новые денежные мешки, люди, подобные твоему отчиму. Ничтожества, возникшие из ниоткуда, только и умеющие, что делать деньги.

– Я все же рада, что он выкупил «Уитчвуд». Имение совсем захирело, а он, кстати, никаких денег не пожалел, чтобы придать ему его первоначальный вид.

– В надежде, что это поможет ему продвинуться еще ближе к своей цели. Ни за что не стану тратить свое драгоценное время, которого у меня уже и так в обрез, на общение с этим жуликом и фигляром. И никогда не пойму, что заставило твою мать выйти за него замуж. Никогда!

Над этой загадкой ломала себе голову и Розалинда, пока на авиалайнере пересекала по воздуху Атлантический океан. Когда мать сказала ей, что собирается выйти замуж, да еще за Билли Банкрофта, Розалинда ушам своим не поверила.

– Но ты этого не сделаешь! – непроизвольно вырвалось у нее, тогда еще десятилетней девочки, еще не умевшей скрывать то, что она думает.

– А я и не догадывалась, что нуждаюсь в твоем разрешении, – холодно бросила Ливи.

– Но не за него же! – снова не утерпела Розалинда.

– А почему бы и не за него?

– Да потому, что ты была замужем за папой! Как ты вообще можешь выйти за кого-нибудь замуж после папы? Да к тому же еще за старика.

– У нас разница только в пятнадцать лет, – защищалась Ливи.

– Да хоть в пятьдесят! И еще, он совсем не любит детей.

– Откуда тебе знать, что любит, а что не любит сэр Уильям?

На щеках матери зарделись красные точечки гнева. По правде говоря, Ливи немного побаивалась своей не в меру развитой и умной дочери. В четыре года та уже научилась читать и писать. Джонни же, напротив, восхищался ею. «Кто-кто, а она – типичный Рэндольф», – посмеивался он.

Да, думала Ливи. Это у нее от отца. Но многое в дочери было и от нее самой.

С Джонни у нее не возникало никаких проблем. Розалинда же ничего не принимала на веру. И была не в меру дружна со своей последней гувернанткой. Водить ребенка на заседания ООН! Не говоря уже о том, чтобы разрешать ей книги, которые Ливи дали прочесть только в шестнадцать лет! Когда Долли настояла на «Фокскрофте», Ливи не стала особенно возражать против этого выбора и даже втайне радовалась ему. Хорошо, что ее старшая дочь будет учиться в школе-интернате, подальше от нее. Сначала Ливи каждую неделю писала ей письма, но вскоре заменила их еженедельным телефонным разговором, длительность которого все более и более сокращалась.

Ну что ж, успокаивала себя Ливи, ведь рядом ее бабушка, с которой она всегда была ближе, чем со мной. Последнее обстоятельство, однако, вызывало в ее душе странную смесь досады и облегчения.

С Дианой, слава Богу, все обстояло проще. Пухлое ее личико всегда расплывалось в лучезарной улыбке, когда в детскую заглядывала ее мама, а Дэвид вообще вел себя, как херувим. Но оба они были больше Банкрофтами, чем Гэйлордами. Диана уже тогда во что бы то ни стало стремилась выделиться в глазах матери, чтобы та ее похвалила. Показывая ей свои рисунки, на которых обычно была изображена фигурка из крестообразных палочек, сплошь утыканных драгоценными камнями, она говорила: «Смотри, мамочка... это ты». Дэвид же, с уверенностью мужчины, который всегда будет пользоваться успехом у женщин, просто подставлял ей щеку для поцелуя. Они всегда радовались нечастым встречам со своим отцом, так как от него обычно можно было ожидать какого-нибудь подарка. Здесь не чувствовалось того напряжения, которое существовало в его отношениях с Розалиндой, хотя к Джонни, точной копии своего безалаберного отца, отчим относился довольно сносно.

Именно Джонни встретил ее в аэропорту Хитроу.

– Слава Богу! – воскликнула Розалинда, обнимая его. – А я уже думала, что меня встретит Хэнкс со своим катафалком-«роллс-ройсом»!

– Сегодня он возит папулю. У них тут в городе какая-то официальная тусовка. Мама тоже с ним.

– Как всегда на боевом посту? – дружелюбно, но с едким оттенком сарказма поинтересовалась Роз, пока они шли к машине. – Разодета в пух и прах, все приглажено, волосики уложены один к одному и вся из себя леди Банкрофт?

– Да будет тебе, ты же сама прекрасно все знаешь, – посетовал брат. – Чего же ты все время норовишь их лягнуть? Сама себе только шишки набиваешь.

– Теперь понятно, почему это миновало тебя, – удивленно вскинула она брови, когда Джонни остановился подле ярко-красного новенького «БМВ». – А чем же это ты заслужил себе такого красавца? Несовершеннолетним не разрешается садиться за руль!

– В мае мне уже исполнилось шестнадцать, ты что, забыла?

– Все равно, в Англии этого еще недостаточно, чтобы получить водительское удостоверение.

– Знаю. Потому и прихватил с собой Джеффа. Он-то уж точно совершеннолетний.

С водительского места, словно медленно раскручивающаяся пружина, поднялся долговязый юнец с головой, похожей на заостренный конец морковки.

– Привет, Роз, – осклабился он.

– А я думала, вы оба на регате на кубок Ферра.

– На яхту Ниарчоса напросилась маман, поэтому я решил мотануть сюда вместе с Джонни.

Джеффи де Сантос, единственный сын женщины, унаследовавшей от своего отца двести миллионов долларов, вышедшей замуж еще за одни двести миллионов, затем трижды разводившейся и снова выходившей замуж, был неплохим парнем, взращенным и воспитанным исключительно слугами, но нисколечко не пострадавшим от этого. Он обожал Ливи, с искренним уважением относился к Билли, который поощрял его дружбу с Джонни. Генеалогия самой Марины де Сантос включала в себя древнейшие линии Стайвезантов, Ван Рензёлеров, Снермерхорнов и Скайлеров, тогда как предки ее первого мужа оказали содействие в колонизации Калифорнии в ту пору, когда она еще находилась под пятой испанских идальго. Иными словами, Джефф был как раз таким юношей, с которым пасынок сэра Уильяма Банкрофта и должен был водить дружбу.

– А вы тут оба со скуки не озвереете? – поинтересовалась Роз. – Что-то у меня нет полной уверенности, что глубины Оксфордшира придутся вам по нраву.

– Уж лучше они, чем без дела болтаться по Средиземному морю с кучей старперов. К тому же в «Уитчвуде» обычно полно народу и всегда есть чем заняться.

– Это точно... Иначе Билли сюда ни за какие пряники не затащишь. Кого нам Бог послал на этот раз? – спросила Роз, усаживаясь на заднее сиденье, пока оба они загружали в багажник ее чемоданы.

– Обычный набор, – равнодушно ответил Джонни, затем, не переводя дыхания: – Зато у мамы теперь есть личный помощник.

– Личный что?

– Помощник – ну, человек, помогающий ей вести папины дела.

– Он мне не папа, – возразила Роз.

Джефф мысленно простонал: «Господи! У нее реакция на Билли, как у собаки Павлова на мясо», но попытался перевести разговор на другую тему.

– Вот подожди, – посоветовал он, – будет у тебя столько отчимов, сколько у меня, – тогда и жалуйся сколько душе угодно.

– Мне и одного достаточно, – отрубила Роз. Но тут не выдержал ее брат:

– Я смотрю, ты ни капельки не меняешься! Как вдолбила себе в голову какую-то несусветную чушь, все пиши пропало! Ничем ее уже оттуда не вышибить. Папа всегда был мне хорошим отцом, не важно, что он отчим! Он и машину эту подарил мне ко дню рождения, так как знал, что мне она очень нравится. И позволяет ездить на ней по всему имению, но с условием, что не буду выезжать на ней в город. Он любит маму, и что-то незаметно, чтобы и ты в чем-либо чувствовала нужду! В мире полным-полно других людей помимо всемогущих Рэндольфов, это тебе не приходило в голову?

Роз окинула его презрительным взглядом.

– Дуралей! Я-то вообще не считаю, что на Рэндольфах начинается и кончается весь свет! Это твой дорогой папочка так считает! Думаешь, стал бы он с тобой цацкаться, если бы ты был каким-нибудь Берни Шванцем? Ты что, до сих пор не уразумел, что он потому твой отчим, что наша мама была Рэндольф до того, как вышла за него замуж? Господи, Джонни, ты хоть когда-нибудь пользуешься своими мозгами, вернее, теми ошметками, что тебя наградил Бог!

– Я вижу, что делается вокруг меня, – упрямо гнул свое Джонни, – и это не то, что видишь ты, в этом я абсолютно уверен. О папе у тебя уже давно сложившееся мнение – и предвзятое. Если бы ты хоть раз вглянула на него другими глазами, увидела бы совершенно другого человека...

– Леопарда хоть сто раз перекрась, пятна у него все равно останутся!

– Ты с самого начала не хотела, чтобы мама вышла за него замуж, потому и возненавидела его! Тебе бы хотелось, чтобы мама жила одна, посвятив свою жизнь только нам, чтобы все сострадали ей, да? А я предпочитаю видеть ее такой, какой вижу сейчас: имеющую любящих мужа и еще двух других детей. Мама живет полнокровной жизнью, а не влачит жалкое существование, как хотелось бы тебе, и если ты думаешь, что она не знает об этом твоем желании, то жестоко ошибаешься!

Роз рванулась было, чтобы разделаться с братом, но тут вмешался Джефф, уже привычный к такого рода выяснениям отношений между ними.

– Эй, ребята, кончайте... последний раз, сколько помнится, вы занимались этим на прошлое Рождество. Поостыньте малость! А то мне и без вас хлопот полон рот с этим идиотским левосторонним движением!

Роз была слишком рада видеть их обоих, чтобы злиться долго.

– А ведь ты прав, – немного поразмыслив, улыбнулась она. – Мы действительно переругались, когда виделись в последний раз. – Она придвинулась ближе к переднему сиденью. – Мир? – спросила она, подняв правую ладонь с оттопыренным мизинцем.

Джонни обхватил его своим левым мизинцем и легонько потряс.

– Мир.

Именно таким манером научила их кончать все распри и ссоры, уже тогда довольно частые, их первая няня-англичанка.

– До следующего раза, – елейным голоском пропела Роз.

Джонни рассмеялся. Мир был восстановлен.

– Снажи-ка лучше, что это за птицу такую, личного помощника, выдумала себе мама, – попросила Роз, сгорая от любопытства. – Да и вообще, на кой ляд ей понадобился помощник? Во всех домах Банкрофтов и так на каждого из нас по меньшей мере по двое слуг.

– О, это нечто, доложу я тебе! Прямо со страниц Вудхауза[12].

– О Господи! Надеюсь, не копия Берти Вустера?

– Нет... – вмешался Джефф, – больше похож на аристократизированного Дживса.

– Врешь!

– Приедешь – сама увидишь.

– Ну, тогда гони, Джефф, – потребовала Роз. – Умираю, хочу на него посмотреть.

Хотя в этот день хозяин и хозяйка отсутствовали, гости во всю пользовались предоставленными в их распоряжение удобствами. Особенно привлекал всех бассейн, построенный Билли на месте цепочки поросших кувшинками старинных прудов. По всему заасфальтированному его периметру в шезлонгах загорали или просто сидели, беседуя между собой, довольно много людей. На теннисном корте, также построенном Билли, шло настоящее спортивное сражение, то же самое происходило на крокетной площадке.

– Господи! Сколько же их тут? – поразилась Роз, узнавая одни и не узнавая другие лица. В домах Банкрофтов бывало много народу, правда, только с разрешения хозяина. Провинившегося в чем-либо человека или не отвечавшего его запросам больше уже никогда не приглашали.

– Из постоянных здесь только четыре супружеские пары, но многие понаехали на уик-энд.

– Боже правый, значит, за обедом придется, как Иисусу, несколькими хлебами накормить несметное множество страждущих. – Вдруг она шумно втянула в себя воздух. – Нет, только не она.

– Кто?

– Да эта, Пенелопа Как-ее-там. Все еще надеется закадрить кого-нибудь себе в мужья, особенно тех, кто уже женат. Непонятно, как ее терпит мама.

– Она в очень хороших отношениях с Джеймзом – маминым личным помощником. Они то ли двоюродные, то ли троюродные брат и сестра. Ты же знаешь, как здесь водится. Все состоят в родстве со всеми.

– Какие-то дикие кровосмесительные нравы, – возмущенно фыркнула Роз. – Ладно, побегу переоденусь, а потом заскочу к Роб Рою.

Роб Рой был ее личной лошадью, подаренной ей Ливи в последний день рождения после неоднократных просьб с ее стороны.

Чемоданы Роз уже были отнесены в ее комнату, и приставленная к ней прислуга распаковывала их.

– Привет, Смитти, – радостно окликнула ее Роз. – Как жизнь?

– Грех жаловаться, мисс, хотя дом снова полон народу.

Они обменялись понимающим взглядом. Мэри Смит начала служить у Ливи почти с первых дней ее пребывания в Англии и уже привыкла к жизни, которую вели Банкрофты. К Роз она всегда хорошо относилась, таскала ей разные лакомые кусочки, когда в наказание ей запрещали выходить из комнаты, бинтовала коленки, оцарапанные во время какой-нибудь буйной игры, запрещаемой матерью, покрывала ее, когда она куда-либо сбегала, в то время как должна была находиться в постели и спать.

– Я слышала, у нас в доме пополнение, – сказала Роз, стаскивая джинсы и рубашку и входя в ванную комнату, чтобы принять душ.

– Господин Латтрелл-Ли, – одобрительно заметила Смитти. – Такой услужливый. Взвалил на себя большую часть ноши, которую тащит ваша мама. Знает почти всех, кто на уик-энде. И ни капельки не смущается, когда говорит им, что здесь он не в гостях, а на службе. А все потому, что он взаправдашний джентльмен.

Могу спорить на что угодно, что Билли от радости потирает себе ручки, подумала Роз, подставляя лицо под упругие струи воды.

Когда она зашла в конюшню, кто-то ее уже опередил и находился именно в том стойле, где стоял Роб Рой. Как только Роз разглядела незнакомца, она сразу догадалась, кто это. Его ни с кем нельзя было спутать, и по тому, как он обращался с Роб Роем, не самой спокойной из лошадей, она почувствовала в нем человека, как и она, знавшего толк в этих животных. Он и одет был, как того требовали обстоятельства: в старые, но отлично сшитые бриджи, ручной работы сапоги, клетчатую рубашку и твидовую шапочку. Левую переднюю ногу Роб Роя он держал крепко и одновременно нежно и осторожно, чтобы не причинить тому боль.

– Держись, старина... этот камень здорово засел, и, если я его не выну, у тебя будет болеть нога. Ага... так-то оно гораздо лучше...

– Да он и не стар вовсе, – не выдержала Роз, сделав несколько шагов в их сторону и вызвав тихое ржание Роб Роя, узнавшего ее голос. – Ему всего шесть лет.

– Отличный мерин: сильные ноги, плотный корпус. Поэтому и кажется меньше ростом, чем на самом деле. Бьюсь об заклад, через препятствия перелетает, как перышко. Вы на нем выезжаете на охоту?

– Мне не всегда удается застать здесь охотничий сезон. А вот в Вирджинии я действительно выезжаю на охоту.

Вытащив засевший треугольный камень, Джеймз мягко опустил ногу Роб Роя, и тот, повернув морду, потерся ею о плечо Роз, которая поцеловала его в мягкий, бархатный нос.

– Я, видимо, должен во всем вам признаться, – обезоруживающе улыбнулся Джеймз. – Каюсь, я ездил на нем. С разрешения, разумеется, вашей матери. Главный конюх сказала, что ему нельзя долго застаиваться. И она была права: сегодня он будто с цепи сорвался.

Глядя на нее сверху вниз и улыбаясь, он протянул ей руку.

– Меня зовут Джеймз Латтрелл-Ли, а вы, конечно же, Розалинда Рэндольф. – Они обменялись рукопожатием. – Я тут перепробовал всех лошадей и нашел, что лучше Роб Роя мне не найти. Он, сколько могу судить, из породы шотландских рысаков, не так ли?

– А как вы догадались? – ошеломленно спросила Роз.

– Линии корпуса, цвет. У меня на севере Шотландии несколько кузенов, точно таких же рыжих, как этот мерин.

Помесь какой-то вялой медлительности и самоуверенности выдавали в нем для Роз, не раз имевшей возможность общаться с этой породой людей с тех пор, как она обрела Билли Банкрофта в качестве своего отчима, человека, явно принадлежавшего к английским аристократам.

– Вы играете на скачках?

– Покажите мне истинно верующего англичанина, который не занимается этим. Лошади и собаки – наши лучшие друзья, и доверия они заслуживают намного больше, чем люди.

Розалинда обнаружила, что ей начинает нравится его бесцеремонность и его юмор. Подключившись к его волне, она поинтересовалась с естественным своим сарказмом:

– Тогда что же вы делаете в этом доме? Ни моя мать, ни тем более отчим и близко к этим животным не подходят. Слишком они грязные и непредсказуемые твари.

В ее язвительном тоне Джеймз уловил более глубокие, печальные нотки. Печаль эта не срезанной веточкой, а срубленным деревом надавила ей на плечи. Жаль: она была точной копией своей матери. Конечно, еще совсем ребенком, молодой, необъезженной кобылкой, еще без того блеска и лоска, что обретаются после громких и убедительных побед, но через год-другой, как и ее мать, она несомненно займет достойное место в кругу неизменных победительниц на скачках жизни. В ней чувствовалась истинная порода, она проявлялась в этой статной высокой фигуре, в бесконечно длинных ногах, как бы подсвеченной изнутри атласной коже и в огромных черных глазах; но было в ней и еще кое-что – отблеск неугомонного, неудовлетворенного пытливого ума.

В тот вечер сэр Уильям и леди Банкрофт вернулись рано – значит, теперь обедать будут двадцать четыре человека. Когда Джеймз передавал поступившие за день на их имя телефонограммы, он заметил, что Билли выглядел явно раздраженным, а у Ливи были плотно сжатые губы. Это означало, что тщательно продуманный ею распорядок дня снова нарушался.

Уезжая из Лондона, Билли как бы вскользь обронил Джеймзу:

– Не вижу особого смысла тащить в деревню своего секретаря; у нас и без того все комнаты для гостей расписаны на шесть уик-эндов вперед. Да и вряд ли мне там придется много работать, но я был бы очень признателен, если бы вы в «Уитчвуде» выполняли функции и моего личного помощника.

Уголком глаза Джеймз заметил, как Ливи подняла руку, якобы лишний раз удостовериться в безукоризненности своего маникюра, и тотчас понял намек. Он значил: будьте начеку!

– Я попытаюсь, – дипломатично ответил Джеймз.

– Если вы обнаружите, что вдвоем мы непосильная для вас ноша, вам стоит только сказать мне об этом, – прибавил Билли с сахарной улыбкой.

– Не премину воспользоваться вашей любезностью, – учтиво ответил Джеймз, но таким тоном, что улыбка так и застыла на губах Билли.

Ливи уже намекнула ему, что муж, привыкший получать полную прибыль с каждой вложенной в дело, пусть даже и копеечной, суммы, непременно сделает попытку перетянуть его на свою сторону. «Уж так он устроен», – обезоруживающе улыбнулась она, словно речь шла о какой-нибудь банальной причуде. Потому-то Джеймз и вышел к обеду пораньше. Что-то в воздухе вокруг Билли, тяжелом, как перед бурей, подсказало ему поостеречься внезапного грома.

Так оно и случилось. Билли уже в великолепном смокинге из травчатого шелка, в сопровождении идущей в двух шагах позади него Ливи, ослепительной в своей рубчатой полушелковой, желтого цвета тафте и со светло-желтыми алмазами, решил посмотреть, как все приготовлено к обеду. Пройдя через большую залу со специальной нишей для музыкантов и сбежав вниз по трем ступенькам, он свернул под арку и оказался в столовой, где в молчании уставился на изысканно накрытый огромный, красного дерева, до блеска отполированный обеденный стол с длинными белыми свечами, тяжелыми кружевными салфетками, уотерфордским хрусталем, георгиансним серебром и тремя великолепно аранжированными белыми и желтыми цветочными вазами, располагавшимися в центре на равных промежутках друг от друга. Продолжительное молчание таило в себе угрозу. Наконец он обернулся к ней.

– Ты же знаешь, я ненавижу желтый цвет. Почему на моем обеденном столе желтые цветы? Пока они будут здесь стоять, я не сяду за этот стол. Смени их.

Сказав это, он круто развернулся и пошел наверх.

Стоя у двери в библиотеку, смежную со столовой, Джеймз все это слышал и тотчас вошел в зал. Ливи стояла за каролинским стулом из орехового дерева, ее пальцы с такой силой сжимали его плетеную спинку, что костяшки стали совсем белыми. Как обычно, неторопливо растягивая слова, но уверенно и спокойно, он сказал:

– Идите к себе и кончайте свой туалет. Я сам разберусь с цветами. И главное, не беспокойтесь. Гости вот-вот начнут собираться.

Ливи быстро обернулась на звук его голоса, глаза ее были широко раскрыты и неподвижны, а ни нижней губе отчетливо запечатлелись следы зубов. Но голос ее был тверд, когда она попросила:

– Пусть это будут розы, хорошо? Розы очень нравятся моему мужу.

– Какого-нибудь определенного цвета?

Голос Джеймза был также спокоен и тверд.

– Лучше разных цветов. Красные, розовые, кремовые, но только не желтые. Благодарю вас, Джеймз.

Улыбнувшись ему, Ливи повернулась и под шорох тафты выплыла из залы, не заметив стоявшую за дверью библиотеки старшую дочь, которая, если и не видела, то, во всяком случае, прекрасно все слышала. Вверх по лестнице Ливи шла высоко держа голову и гордо расправив плечи, так, словно все время мира принадлежало ей.

Почему же ты не пошлешь его ко всем чертям, мама, так и подмывало Роз крикнуть ей вслед. Ты жена ему, а не рабыня! И с каких это пор ему так разонравился желтый цвет? Он же сам подарил тебе желтые алмазы, или я ошибаюсь? Почему ты позволяешь говорить с собой таким тоном? На твоем месте я бы схватила одну из этих ваз с цветами, да и хряснула бы его по башне!

Роз уже не впервый раз наблюдала подобные сцены. На прошлое Рождество она стала свидетельницей того, как Билли, оглядев с головы до ног только что спустившуюся вниз и сказочно выглядевшую Ливи, холодно бросил:

– Надеюсь, ты не собираешься принимать моих гостей в таком виде!

Ни слова не говоря, ее мать повернулась и пошла наверх переделывать великолепную работу, на которую они со служанкой потратили более часа: снимать и вновь накладывать макияж – Ливи подбирала его таким образом, чтобы он соответствовал цвету ее одежды, – заново укладывать волосы, ибо прическа нераздельной частью входила в общий ансамбль, менять платье и подбирать к нему соответствующие драгоценные украшения, даже духи. И атласные вечерние туфельки теперь будут другими. А затем, как ни в чем не бывало, она спустилась вниз. Только Роз, да еще Мэнби, бывшая у нее служанкой еще со времени ее замужества за Джонни Рэндольфом, знали о таблетках валиума, завершавших это действо.

Роз быстро пересекла коридор и вошла в столовую, где обнаружила Джеймза, снимавшего со стола одну из ваз с цветами. Он обернулся на ее шаги, глаза их встретились в долгом, понимающем взгляде, и Роз деловито сказала:

– Я пойду и нарежу роз. А эти, – она кивнула в сторону цветов, – спрячьте куда-нибудь подальше от его милости. Потом из китайской комнаты принесите три вазы, только вазы берите розовые.

Отведя наконец глаза в сторону, Джеймз кивнул, подхватил две вазы и понес их из столовой вниз, а Роз направилась в садовую комнату за секатором.

К тому времени как спустилась Ливи, на этот раз в платье из чистой шелковой органзы, прекрасно сочетавшейся с многоцветьем роз, с жемчугом в ушах и на шее, распространяя вокруг себя тонкий аромат «Джой», на столе красовались три великолепно аранжированные вазы с розами.

Ливи с таким выражением на лице повернулась к Джеймзу, что у Роз сами собой сжались кулаки.

– Спасибо, – благодарно выдохнула Ливи и протянула Джеймзу обе руки.

Джеймз склонился над ними и, поднеся одну из них к губам, отрицательно покачал головой.

– Не мне. Вашей дочери. Это она срезала и аранжировала розы.

Ливи повернула голову к Роз, и той показалось, что на лице матери мелькнуло недовольство. В глазах ее не было признательности, когда дочь, пожав плечами, сказала:

– С цветами меня научила обращаться бабушка. Она говорит, что это должна уметь делать любая хорошо воспитанная девушка.

В этот момент со стороны лестницы послышались голоса.

– Гости идут, – лаконично заметила Роз.

За обеденным столом Роз оказалась напротив Джеймза, сидевшего рядом с Пенелопой Уилтон, своей второй – или третьей? – кузиной. Кремовая блондинка с роскошной фигурой, она обожала богатых мужчин, на чьем содержании, переходя из одних рук в другие, она и находилась со времени своего первого и неудачного брака с внуком какого-то герцога. Если верить молве, каждого из них она стремилась привести к стартовым воротцам Свадебных Скачек, но все они брыкались и сбрасывали ее с себя, хотя она и слыла великолепной наездницей и даже состояла членом оксфордширского охотничьего общества «Хитрой». Во время обеда слышно было, как она визгливым своим голосом убеждала Джеймза тоже заняться охотой, когда в графстве наступит охотничий сезон.

– Билли, дорогой, ты же не станешь возражать, если мы поживем у тебя некоторое время? – спросила она его тоном человека, заранее знающего ответ.

– Мой дом – ваш дом, – галантно ответил он.

– Ну вот, а ты волновался.

С точки зрения Пенелопы, все было улажено как нельзя лучше.

– Но меня здесь может и не быть в это время, – невозмутимо напомнил ей Джеймз. – Я, если помнишь, нахожусь на работе.

– Но не станет же Ливи возражать, если ты покинешь ее на несколько дней, правда, дорогая?

Пенелопа всех без разбора называла «дорогой» или «дорогая»?

Ливи улыбнулась, но промолчала. Пенелопа посчитала ее молчание за согласие.

– Вот видишь, Джемми, как все отлично складывается. – Она с довольным видом откинулась на спинку сиденья.

– Джемми? – переспросил Билли.

– Это одна из кличек, присвоенных мне моими друзьями, – недовольно пожав плечами, пояснил Джеймз. – Есть и другие.

Пенелопа хихикнула.

– Давай замнем то дело, дорогой, – сказала она.

– Замнем какое «то дело»? – спросил Билли, тем самым напомнив гостям, что они обязаны его развлекать, что он надеется быть в курсе всех самых последних сплетен, особенно скабрезных.

– Давай-давай, расскажи Билли, как тебя назвала королева Мэри, – продзадорила его Пенелопа.

Билли выпрямился на своем стуле.

– Ее Величество почившая королева Мэри? – спросил он.

– Так как же она назвала тебя? – с любопытством спросил кто-то из гостей.

– Джеймз Минус, – прозвучало в ответ. – Мне тогда было пять лет, и жил я у своей бабушки. Меня должны были свести вниз, чтобы представить королеве Мэри, которая была закадычной подругой бабули и приехала к ней на чай. От возбуждения я описался. Няня тотчас послала за лакеем – мы должны были спуститься в гостиную ровно в четыре тридцать, так как для моей бабушки и старой королевы пунктуальность была превыше всего на свете, но не успел лакей принести штаны, как я вырвался из рук няни и влетел в гостиную как был – голожопым, так вроде называют это американцы, если не ошибаюсь. По счастью, королева Мэри решила, что это презабавно, и даровала мне прозвище Джеймз Минус – минус штаны. С тех пор, когда бы мы ни виделись, она всегда обращалась ко мне, называя меня именно этим прозвищем, к великому моему стыду.

По столу пробежал смешок, но Роз заметила, что Билли даже не улыбнулся. Он в упор смотрел на Джеймза, и в глазах его застыло странное оцепенелое выражение.

Кто-то стал рассказывать другой случай из жизни королевской семьи, на этот раз о театральной премьере, но Роз чувствовала, что Билли все еще размышляет о Джеймзе. Ибо не знает, как вести себя с ним, предположила Роз. С одной стороны, он один из его слуг, с другой – был на короткой ноге с королевой Англии. И даже на работу взял его не он сам. Это сделала мама. И потому сомнения буквально терзают его: как должен вести себя он, всегда пресмыкавшийся перед аристократами, со слугой-дворянином, которому наплевать, как к нему относятся.

Блеск! – злорадно подумала она. Лето, видимо, обещает быть очень интересным...

После обеда желающие могли выбрать триктрак, бридж, бильярд, а тем кто не хотел напрягаться, показывали еще не вышедший на экраны новый фильм. У Билли были широкие связи в мире кино с тех пор, как он вложил деньги в несколько «кассовых» фильмов, принесших ему довольно крупный доход. Теперь он подумывал о музыкальной комедии, и потому на этот уик-энд были приглашены продюсер и две его звезды – женщина, когда-то известная как «любимица киноэкрана», все еще сохранившая чудесный голос, и ее постоянный партнер, тоже немолодой, но в пору своего расцвета пользовавшийся огромной популярностью у дам. Билли хотел познакомиться с ними поближе.

Он уделял особое внимание актрисе; ей было уже за пятьдесят, но она сохранила отличную фигуру, и публика, как ни старалась, не могла рассмотреть на ее лице ни одной морщинки. У нее была масса поклонников среди пожилой части населения, для которой она была своеобразным символом их юности. Она бесстыдно флиртовала, по-девичьи хихикая и игриво похлопывая Билли своим веером по руке, что было ее отличительным знаком и уже стало легендой.

Роз была только рада поскорее избавиться от этой компании и пошла играть в настольный теннис с Джеффом, который разгромил ее в пух и прах. Затем она играла с Джонни, обладавшим хорошей врожденной реакцией, но лишенным хитрости Джеффа, и потому сумела обыграть его.

– Еще немного практики, и ты станешь сносно играть, – прокомментировал этот факт Джефф и едва увернулся от брошенной Роз ракетки.

– Меня примете в игру? – спросил чей-то голос. Обернувшись, они увидели Джеймза, облокотившегося о дверной косяк.

– Если, конечно, сможете выдержать темп, – заносчиво сказал Джефф.

– Попробую.

Джеймз снял свой смокинг, а Джонни предложил:

– Возьмите мою ракетку, если хотите.

– Спасибо, – ответил Джеймз. Господи, как же носился Джефф вокруг стола!

– Где это вы так здорово научились играть? – еле отдышавшись после тяжко доставшейся ему победы с ничтожным перевесом, – спросил Джефф.

– В Гонконге. Китайцы без ума от этой игры. И, на мой взгляд, играют в нее лучше всех.

– Теперь понятно. Сгоняем еще одну партию?

– Спасибо, но, увы, нет. У вас преимущество в двадцать лет. Как-нибудь в другой раз. Сейчас мне пора на службу, – сказал Джеймз, надевая свой смокинг.

– А вам не кажется странным служить у моей матери? – как всегда в лоб спросила Роз, когда они выходили из комнаты для игры в настольный теннис. – Я имею в виду, быть слугой в доме, где многие из гостей ваши друзья?

– Нет. Лично мне это не кажется странным. Странно то, что другие находят это странным.

Роз покраснела.

– Я имела в виду, – упрямо продолжала она, – что вы, от правды никуда не денешься, принадлежите к классу, до которого людям, подобным моему отчиму, еще расти и расти. Единственное, что у него имеется, так это деньги.

– Я бы не стал так легко сбрасывать деньги со счета, – покачав головой, заметил Джеймз. – Именно потому, что их у меня нет, мне и пришлось пойти к нему в услужение.

– Именно поэтому? Вы шутите.

Джеймз остановился. Роз, обернувшись, вопросительно посмотрела на него.

– Не следует столь сурово осуждать свою мать, – после непродолжительного молчания посоветовал он. – В вашем возрасте глаза еще не в состоянии хорошо различать все оттенки серого.

– Волосы у моего отчима серые, – язвительно заметила Роз, – правда, в журналах его неизменно подают, как «всеми уважаемого седовласого человека».

– И тем не менее, он – муж вашей матери, – напомнил ей Джеймз. – Она сама выбрала его, нравится вам это или нет.

– Мне не нравится! – Роз с вызовом посмотрела ему в глаза. – Я его ненавижу! Я ненавижу то, что он делает с моей матерью, – а ее за то, что она позволяет ему это делать! Ни один мужчина не посмеет унизить меня, как он унизил ее сегодня.

– А вам не приходило в голову, что леди Банкрофт относится к тому разряду женщин, которые вполне серьезно воспринимают брачный обет, особенно ту его часть, где говорится «в радости или печали»?

– Моя мать американка! А мы не принимаем печаль! Мы принимаем ванну, а потом садимся в самолет и летим в Рено!

– Кто-то другой – да, но только не ваша мама.

– Вы что, тоже ее поклонник? – раздраженно бросила Роз, уловив в его тоне одобрение.

– Я действительно в восхищении от нее. Она в высшей степени изысканна и эффектна, и у нее очень тонкий вкус. – Он немного помолчал. – И в дополнение к этому она очень мужественная и стойкая женщина. Быть женой такого человека, как сэр Уильям, уверяю вас, не самая легкая работа, что бы там ни болтали злые языки.

Роз открыла было рот, чтобы сказать ему, что в последнее время мать существует единственно за счет того, что одурманивает себя таблетками валиума, только это и помогает ей справляться со своими обязанностями, но так ничего и не сказала. Пусть тешит себя иллюзиями! По крайней мере, с завистью мысленно продолжила она свою тираду, у нее есть хоть один человек, который искренне принимает в ней участие.

– Я рада, что вы ее друг, – сказала она. – По-моему, вы не из тех, кто поет только тогда, когда хорошо поест. – Она приподняла края своего длинного элегантного платья. – Пойду, кстати, посмотрю, дали ли поесть Роб Рою. Спокойной ночи.

Джеймз посмотрел вслед ее удаляющейся гибкой фигурке. С такой не оберешься хлопот, мелькнуло в его голове. И возраст еще не тот, и время еще не то, да и мозги еще слишком зеленые, чтобы судить других. А собственная ее мать и завидует ей, и одновременно боится ее...

Стояла чудесная ночь; теплый воздух словно загустел от запаха жасмина, кусты которого Ливи в изобилии насадила в саду, начинавшемся сразу за газонами. Мягко шелестели листья, шуршание напоминало Роз звуки, всегда ассоциировавшиеся в ее памяти с матерью: когда та в шорохе длинного вечернего платья входила в детскую, чтобы пожелать им доброй ночи. В лесу заухал филин и закричал какой-то ночной зверь, скорее всего, лиса. Есть что-то волшебно-магическое в английской природе, мечтательно, как во сне, подумала Роз. В Вирджинии было очень хорошо, но чего-то там не доставало. Именно этого романтического духа Англии. Каким-то непостижимым образом деревья, трава и цветы сада, вобрав в себя этот дух, явились типичнейшим его выразителем (чему, несомненно, способствовали, в меру своих сил, и Ливи, и целый наемный штат садовников). Шаги Роз были совершенно не слышны, когда она ступала по траве, за которой присматривали более тщательно, чем за пациентами дорогостоящей частной лечебницы, и над ее головой о чем-то перешептывались между собой пышные кроны деревьев.

Когда она огибала подножие холма, на вершине которого соорудили небольшую декоративную садовую беседку, ей показалось, что оттуда раздался сдавленный стон: стонала женщина. Роз остановилась и прислушалась. Стон повторился. Протяжный, резко оборванный вздохом.

Будучи от природы ужасно любопытной, она, не долго думая, решила выяснить, в чем дело. Подхватив длинный подол платья, она начала подниматься вверх по плоским ступеням, серпантином обегавшим холм, но что-то, какой-то неосознанный, но безошибочный инстинкт заставил ее, по мере того как она подходила все ближе к беседке, сойти со ступенек на траву, отчего ее движения стали совершенно неслышными. Подойдя поближе, она сообразила, что значит это ритмическое постанывание, отчего быстро пригнулась, чтобы ее не заметили за невысоким бордюром, на котором крепились колонны, поддерживавшие куполообразную крышу. Звуки эти были хорошо ей знакомы: она довольно часто слышала их, когда ее школьная подруга, с которой они жили в одной комнате, исходила ими, содрогаясь в пылких объятиях одного из инструкторов по верховой езде. Причем делала она это довольно громко: если бы децибелы ее страстных вздохов действительно соответствовали степени получаемого наслаждения, то ее любовнику не было бы равных на свете. Именно эта мысль пришла в голову Роз, когда она осторожно подняла голову, чтобы взглянуть через бордюр из-за одной из колонн внутрь беседки.

На противоположной стороне мужчина прижимал к колонне женщину. Подол ее платья был задран, а лиф, наоборот, спущен, и огромные, отвислые груди похотливо вывалились наружу. Ноги ее были широко расставлены, и мужчина, надсадно дыша, так как, по-видимому, напряжение было чрезмерно большим для него, ритмично, в такт сдавленным стонам, тыкался в нее. При свете звезд, поскольку луна еще не взошла, Роз видела, что голова женщины запрокинута назад, расслабленное лицо покрыто испариной, рот широко открыт, а глаза закрыты. Это была Пенелопа Как-ее-там. Лицо мужчины было скрыто массивной грудью, которую он держал во рту, но нельзя было не узнать знаменитую седину. Роз шумно втянула в себя воздух, но ни мужчина, ни женщина не могли услышать ее. Они приближались к оргазму, и Роз, глядя на них расширившимися от любопытства глазами, увидела, как женщина, словно лошадь, пытающаяся сбросить с себя седока, начала дергать ягодицами взад и вперед, лицо ее исказилось, а сжатые кулаки забарабанили по заднице партнера. Из горла ее теперь несся какой-то прерывающийся хрюкающий звук, совпадающий с общим ритмом их совместного движения. Как свинья, холодно подумала Роз. Темп движения резко увеличился, и обе вцепившиеся друг в друга фигуры дергались взад и вперед, как две марионетки. Живые качели, мелькнуло в голове у Роз, она едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться, находя все это дико забавным. Обеими ладонями она зажала себе рот и даже больно укусила себя за палец. Затем она увидела, как ее отчим с запрокинутой назад головой и искаженным, словно от страшной боли, лицом неожиданно застыл, из напружинившегося горла его вырвался сдавленный крик, и тело его обмякло, уткнувшись в женщину. В это же мгновение кулаки женщины разжались, пальцы растопырились, тело ее, дернувшись в последний раз, вдруг тоже обмякло, как воздушный шарик, из которого разом выпустили воздух.

Повернувшись спиной к бордюру, Роз опустилась на траву. Со ступенек, по которым они пойдут вниз, чтобы возвратиться в дом, ее не заметят, и она, затаившись стала ждать.

– О Господи, дорогой, – после продолжительного молчания, наполненного только их тяжелым дыханием, услышала Роз прерывающийся голос Пенелопы. – Это было нечто. У меня такое чувство, что чем больше ты стареешь, тем лучше это у тебя получается.

Значит, у них это уже не впервые, подумала Роз.

– Приведи себя в порядок, – услышала она приказ Билли. – Мы должны вернуться быстрее, пока нас не хватились.

– Брось, дорогой... даже если бы мы отсутствовали с неделю, и то Ливи не заметила бы! – В голосе ее зазвучали воркующие нотки. – А я бы не возражала провести с тобой целую неделю, вообще не вылезая из постели... – Медовым голоском она заворновала: – Мог бы ты как-нибудь это устроить?

– В обозримом будущем вряд ли, – ответил Билли.

– Всегда один и тот же ответ... Ну да ладно... помоги мне застегнуться, дорогой... еще вот этот малюсенький крючочек... А потом я застегну тебя... о... – разочарованно протянула она, – ты уже убрал его... а я хотела поблагодарить его за проявленное мужество...

– У нас мало времени, – практично заметил Билли.

– Испортить такой момент! – и затем: – Ну-ка, осмотри меня повнимательнее, дорогой. Меньше всего хотелось бы мне выглядеть женщиной, которую только что так славно трахнули.

Роз услышала, как хмыкнул Билли.

– Ты неисправима.

До ее ушей донесся звук поцелуя, потом по каменным ступенькам застучали каблучки Пенелопы. Только когда они совсем затихли, она решилась выглянуть из-за бордюра. Любовники уже были почти в самом низу холма, направляясь к дому.

Интересно, что скажут они в свое оправдание? – подумала Роз. Послеобеденная прогулка на свежем воздухе? Во время которой Билли обсуждал с Пенни ее финансовые дела? Да, это, пожалуй, сработает. У нее вечно были финансовые затруднения.

А мама? – думала Роз. Знает ли она правду? Или это ее мало тревожит? А сколько их было до Пенелопы? Да как же он может этим заниматься? Он же старик!

Она поспешила туда, куда направлялась с самого начала: если вдруг Билли заподозрит, что она была в саду в тот самый момент, когда он занимался любовью с одной из «подруг» жены, как она докажет, что в это время была на конюшне?

Она провела с Роб Роем не более пятнадцати минут и, когда услышала, что часы в конюшне пробили десять тридцать, сказала:

– Прости меня, Роб, но дольше не могу оставаться. Завтра пробуду в два раза дольше, хорошо? И обязательно выведу тебя на свежий воздух, обещаю!

Когда она возвратилась в дом, подавали напитки на сон грядущий: кофе, чай, горячий шоколад; каждый выбирал то, что с его точки зрения было самым благоприятным для ночного сна. Если для этого требовался глоток хорошего виски, то подавали и виски.

Отчим ее сидел на своем обычном месте: в огромном георгианском кресле с подголовником, стоявшем рядом с камином, являя собой апофеоз порядочности и беседуя с будущим продюсером своего шоу. Пенелопа стояла в тесном кружке о чем-то шептавшихся между собой женщин. Когда Роз вошла в комнату, ее мать, которой надоело слушать, как престарелая актриса пересказывала ей все фильмы, в которых снялась, раздраженно спросила ее:

– Где ты шаталась?

– Я была на конюшне.

– Ты и без того проводишь там слишком много времени.

Лицо Ливи было напряжено, и голос чересчур резок. Ей все известно, догадалась Роз. Она знает и тяготится этим, но ничего не может, – а точнее, не хочет изменить. Если желает и дальше быть леди Банкрофт.

– Но я целую вечность не видела Роб Роя, – запротестовала Роз, входя в роль. Можно было сколько угодно травить своего отчима, но не свою мать.

– Как будто он тебя помнит, – насмешливо бросила Ливи.

– Так оно и есть на самом деле. Он любит, когда с ним разговаривают, некоторым лошадям это очень нравится.

– И прекрасно. Если то, что они говорят, лучше, чем то, что говорят некоторые из знакомых мне мужчин, то продолжай в том же духе, – посоветовала ей актриса, раздосадованная, что ее кокетство ни к чему не привело и планы на вечер были напрочь разрушены этой сукой-блондинкой в течке. Судя по виду, у нее мужиков перебывало больше, чем огурцов в бочке. У нее, видите ли, срочный междугородный разговор! – Я смотрю, все кому не лень уже побывали в саду, не было там, пожалуй, только сказочных фей, – злобствовала она. – Билли и Пенни тоже только что возвратились оттуда.

Роз успела перехватить мимолетный взгляд, брошенный Билли в сторону разъяренной актрисы, и она поняла, что та никогда не будет сниматься в его музыкальной комедии.

Позже, лежа в постели с сигаретой, что было строго-настрого запрещаемо Билли, и даже его жена вынуждена была скрывать это от него, размышляя о том, что ей удалось подсмотреть, Роз удивлялась, почему же она ничего не чувствовала. Видимо, потому, что каждый из двух этих людей, оказавшихся перед ней в столь нелепо-смехотворном положении, был ей глубоко безразличен. Если бы люди, занимающиеся любовью, могли видеть себя со стороны, вряд ли бы они стали заниматься ею после этого, пришло ей в голову.

Но больше всего она дивилась Билли – и впрямь козел, Билли Козел, подумала она, и с этой поры мысленно только так и именовала его. Видимо, он действительно был хорошим любовником, потому что Пенни и впрямь выглядела вполне удовлетворенной. Странно, думала Роз. Отчим и секс никак не ассоциировались в ее голове. Они с матерью и спали-то в разных спальнях, а вот когда был жив ее отец, он с мамой спал в огромной двухспальной кровати. Воскресные утра были особенно памятны Роз, так как в этот день ей и брату разрешалось залезать в кровать родителей, где им доставались лакомые кусочки от их завтрака и читались забавные истории.

С отцом, который умел веселиться от души, ей было хорошо и весело. Роз всегда была гораздо ближе к нему, чем к матери, она буквально купалась в неизменной его любви и одобрении. Она могла влететь к нему, когда он одевался, и он подхватывал ее на руки и начинал вертеть; мать же, быстро отстраняясь, всякий раз говорила: «Нет, Розалинда, ты помнешь мамино платье», или «Мама приводит в порядок свое лицо, иди, доченька, поиграй где-нибудь в другом месте», или «Не трогай мамины волосы, милая, прическу испортишь».

Мама всех называла «милая» или «милый». Папа же всегда называл маму «любимая». И он часто обнимал и целовал ее, и она тоже обнимала и целовала его. Роз никогда не видела, чтобы это делал Билли. И тем не менее произвели же они на свет Диану и Дэвида! Роз снова представила себе дикую нартину совокупления Билли и Пенни и попыталась приставить к пышнотелой ее «подруге» прелестное холодное лицо и изящное тонкое тело матери, но обнаружила, что не в состоянии этого сделать. Господи, нет... эта испарина, эта горячечная поспешность были совсем чужды ей. Никто, никогда не видел ее распаленной, тем более потной! Кого угодно, но только не маму! Невозмутимость – вот девиз ее жизни. Во всяком случае, один из основных ее девизов. Другой – всегда и во всем быть леди. Неужели же, учитывая сказанное, моя мать пошла бы со своим мужем в садовую беседку, чтобы совокупиться с ним при свете звезд. Да ни за что на свете! Во-первых, это может испортить ее платье, не говоря уже о прическе...

Она загасила сигарету, встала с постели, пошла в туалет и спустила окурок в унитаз, затем открыла окно, чтобы разогнать дым. Не потому, что кто-либо станет читать мне нотации, криво ухмыльнулась сама себе Роз, но, видимо, очень трудно избавиться от въевшейся привычки.

Господи, ломала себе голову Роз, устраиваясь поудобнее в постели, почему все, о чем бы ни подумала сегодня, связано с сексом? А потому, ответила она сама себе, что сидела она в первом ряду на решающей встрече национального чемпионата. Скольким еще людям дано наблюдать за другими, занимающимися сексом, – любовью это, конечно, никак не назовешь, потому что любовью здесь и не пахло. Эти двое спаривались, как дикие звери, – в их-то возрасте! Ему уже далеко за пятьдесят, а ей уже никогда не будет сорок – ну хорошо, ей-то уже не будет, а другим-то будет! Кому из семнадцатилетних девственниц удается получить столь выразительную иллюстрацию того, что происходит с мужчиной и женщиной, когда они полностью захвачены половым инстинктом?

Этот вопрос неожиданно привел ее к мысли о личном помощнике матери. Джеймз Латтрелл-Ли являл собой именно тот тип мужчины, который более всего подходил матери: кто, беспредельно восхищаясь ею, никогда не позволил бы себе даже пальцем прикоснуться к ней. Интересно, влюблен ли он в свою хозяйку? Роз была уверена, что нет. Когда он расточал ей похвалы, он делал это как знаток, расхваливающий произведение искусства. Чем фактически, подумала Роз, она и является. С ним мама чувствует себя в полной безопасности. Не боится, что он набросится на нее или поведет себя с ней развязно. Они могут в темноте просидеть рядышком в течение целого театрального действия, и он не позволит себе даже ненароком притронуться к ней, не говоря уже о том, чтобы взять ее руку в свою.

6

– Дорогая моя! Сколько лет, сколько зим! Как поживаешь?

Ливи оторвалась от разглядывания этикеток на заграничных банках с сельдью – Билли, как всегда, желал только самые лучшие сорта, – и взгляд ее уперся в тощую – по последней моде – фигуру женщины, с которой они когда-то вместе учились в одной школе.

– Привет, Маффи. А тебя что в такую рань привело в «Забар»?

– Рань – это точно. С ума можно сойти! Ну а где же еще, скажи мне, можно купить этот восхитительный швейцарский горный мед? А для Хью завтрак не завтрак, если он не помажет им свой жареный хлеб! Стоило мне один раз доверить кому-то другому купить мед, так мне принесли какую-то дрянь из Калифорнии или еще откуда-то, вот и приходится идти самой покупать этот мед.

На лице Маффи заиграла кошачья ухмылочка. Ливи приготовилась к удару острых ноготков.

– Ищешь что-нибудь особенное, чтобы потрафить Билли?

И ты туда же, с отвращением подумала Ливи. Хотя более отвратительной дамочки днем с огнем не сыскать. Бедра, что летающие крепости, а из жил на шее теннисные ракетки можно делать. Но ты из рода Хэдфилдов. И Билли никак не мог допустить, чтобы такое имя не числилось в списке его сексуальных побед. Потому и позарился на тебя.

– Нет, обыкновенную соленую селедку, – вслух сказала она. – Но, правда, определенного сорта.

– Оно и понятно, что он обожает селедку, не правда ли? В том смысле, что он, можно сказать, с самого детства привык к ней. – И провела завершающий удар: – Лично я так даже в рот ее не брала.

Маффи саркастически оглядела Ливи с головы до ног. Даже в десять утра та, как обычно, элегантно и изысканно одета. Хотя платье на ней, прямое и узкое, как стрела, приглушенно-серого цвета, по виду более подходило для монашенки, с белым крахмальным воротничком и такими же манжетами, правда, явно от великолепного мастера: Баленсьяго, вероятнее всего! Платью этому было ровно восемь лет, но выглядело оно, как и все вещи, которые носила Ливи, словно новенькое, так как за ним доглядывала специальная прислуга, ничем другим больше не занимавшаяся. Глаза Маффи жадно вспыхнули при виде перекинутой через плечо Ливи хозяйственной сумки из тускло поблескивавшей кожи аллигатора, точно подходившей по цвету к ее обычным уличным туфлям на низком каблуке.

– Ну а как дела дома? – спросила она. – Как Билли? Дети?

– Все в порядке, спасибо.

– Надеюсь, ты будешь на свадьбе?

Маффи имела в виду предстоящую церемонию бракосочетания старшего из племянников Ливи, Уорда Уинслоу-младшего с Джейн Дуглас, ведшей свою родословную из семьи, которая играла заметную роль в политической жизни Соединенных Штатов.

– Обязательно. Диана назначена цветочницей.

– Ах, как мило...

Сказано это было, однако, довольно недружелюбным тоном.

– А Роз, конечно же, подружка невесты?

– Увы, это, как она говорит, не из ее «репертуара», – пожала плечами Ливи и улыбнулась улыбкой, как бы говорившей: «Вы же сами знаете этих подростков!»

– Я слышала, она сейчас в Провиденсе. – Тонко очерченные карандашом брови Маффи удивленно изогнулись, показывая своим видом, как она изумлена, что Розалинда Рэндольф может жить в такой провинциальной дыре.

– У тебя неверные сведения, – мягко отпарировала Ливи. – Она в Калифорнии.

– В Стэнфорде или в Калифорнийском университете? Я имею в виду, после того, как она вылетела из Уэллесли.

– Розалинда занимается частным образом, – не обращая внимания на выпад, ответила Ливи.

– Что же она изучает, если не секрет?

Удивление уступило место явной насмешке.

– Искусство.

– Ах да! Ведь она в детстве немного малевала, или я ошибаюсь? – нанесла очередной удар Маффи. – Но мне всегда казалось, что искусство лучше всего изучать в Европе. К тому же ты под боком: из Лондона в Италию можно попасть в течение пяти минут. Кто же изучает искусство в какой-то вшивой Калифорнии?

– Группа, к которой примкнула Розалинда, базируется в Суселито.

– А-а... вон о каком искусстве идет речь...

Удовлетворенная тем, что на портрете Розалинды, нарисованном Ливи, она сумела подмалевать гусарские усы, Маффи приготовилась распроститься.

– Как чудесно, что мы с тобой здесь столкнулись. – Она повернулась, чтобы уйти, но затем решила нанести последний удар и снова обернулась: – Да, чуть не забыла, мои самые лучшие пожелания Билли...

Сука! Ливи повернулась к ней спиной. Они никогда не были друзьями, просто вращались в одних и тех же кругах. Маффи всегда завидовала Ливи и, видимо, поэтому захотела переспать с Билли; это было не чем иным, как актом подленькой мести, хотя Ливи уже достаточно хорошо изучила своего мужа, чтобы знать, что у того никогда не было недостатка в женщинах, желавших на деле убедиться в его легендарных сексуальных достоинствах. Однако, когда она вошла в туалетную комнату в одной из гостиниц, чтобы припудрить лицо, то стала свидетельницей, как две женщины обсуждали репутацию Билли как любовника.

– Он этим занимается без передышки, дорогая, – сказала одна другой, – может совершенно измотать кого угодно. Видно, поэтому говорят, что у него от них отбоя нет.

– Говорят?

– Да поможет мне Бог, дорогая.

– Чей Бог? Твой или его?..

Но к этому времени Ливи была уже безразлична к изменам Билли. Собственное ее сексуальное увлечение им давным-давно прошло. Сначала все было довольно интересно и возбуждало своей необычностью. Билли не стеснялся делать вещи, о которых она только читала в книгах, вдобавок к этому она тогда пребывала под обаянием его новизны и очевидного отличия от всех других мужчин, с которыми она привыкла общаться. Ни один из них не позволял себе смотреть на нее такими глазами, как Билли, от чего ее бросало то в жар, то в холод. Но увлечение им оказалось не настолько сильным и долговечным, чтобы выдержать его измены во время ее беременностей, пересилить отвращение к ним и наконец забыть и простить ему то, как он обошелся с бедняжкой Йеттой.

Джонни в ее присутствии никогда не ходил голышом в их общей спальне, не делала этого и Ливи. Билли же только так и поступал, при этом, как с омерзением вспоминала Ливи, все у него болталось. С ее точки зрения, мужские гениталии являли собой отвратительное зрелище.

А у Билли, как назло, было чему болтаться! Да еще в обрезанном виде! Правда, и Джонни, как и большинство молодых мужчин того времени, тоже был обрезан, что тогда являло собой норму. Но разница была в размерах. И, вынуждена была признать Ливи, в умении всем этим пользоваться. Билли не только знал, что к чему, но даже придумал несколько вариантов дополнительного использования своего члена. Правда, стоило Ливи заартачиться и не захотеть делать то, что он предлагал, он не настаивал. Просто шел делать это с другими. Его сексуальная ненасытность была сродни его жадному стремлению обрести власть и высокое общественное положение. Именно поэтому многие из его громких побед – те, о которых он хотел, чтобы все знали и судачили, – были связаны с женщинами, символически воплощавшими в себе эту власть. Тотемы, как окрестила их Ливи. Другую категорию женщин – актрис на малых ролях, танцовщиц из ночных клубов, телевизионных красоток – он тщательно скрывал. Ливи прекрасно понимала, что, когда один раз в году сэр Уильям и леди Банкрофт вместе с чадами и домочадцами наезжали в Беверли Хиллз, где на десять дней останавливались в гостинице «Сенчури плаза» для того, чтобы Билли вел переговоры с различными киностудиями, в которые он вкладывал немалые средства, на самом деле все это больше походило на сексуальное сафари в джунглях Голливуда.

Едва Ливи сообразила, что Билли патологически не способен упустить ни одной юбки, она тотчас решила установить новые правила совместного поведения. Он может, гласило одно из этих правил, спать с кем угодно и когда угодно, но только так, чтобы об этом никто не знал. Малейшая, пусть даже самая незаметная искорка возможного скандала или тыканья пальчиком в ее сторону – и она тут же покидает его, оставляя самого плыть в опустелом общественном море. Что бы он ни делал, он не должен замарать ее репутацию и честь, в противном случае... Она научилась весьма эффективно помахивать у него перед носом своей козырной картой и неизменно добивалась своего.

Чего никак нельзя было сказать относительно ее старшей дочери.

Иначе не стала бы Маффи Хэдфилд так смело размахивать у нее перед глазами своими коготками. Видимо, ни для кого не секрет, что Ливи не ладила со своей старшей дочерью. С того момента, как Роз по собственному желанию ушла из Уэллесли, будучи еще студенткой младших курсов, и стала жить на мысе Код, ее матери ничего другого не оставалось, как пытаться замазать краской появившиеся трещинки. Ей понадобился толстый слой краски, когда неожиданно и безапелляционно Роз заявила, что не желает быть представленной свету на балу, который вот уже несколько месяцев подряд специально для этого случая готовила Ливи.

Она давно лелеяла мечту вывести в свет старшую дочь именно на Лонг-Айленде, где в бытность свою г-жой Джон Питон Рэндольф провела лучшие годы жизни. Дебют ее дочери должен был стать дебютом года.

Но у Розалинды были иные планы, о которых она не замедлила ей сообщить.

– Я вовсе не желаю сделаться частью этого никчемного общества дураков, – решительно заявила она. – Пора бы тебе уже знать, что эти вещи не из моего репертуара, но ведь ты меня совершенно не знаешь, мама, или я не права? Да ты никогда и не пыталась меня узнать, поскольку девяносто процентов времени уходят у тебя на обслуживание муженька, а оставшиеся десять процентов ты тратишь на себя. Если бы ты посвятила хотя бы десять минут своего времени мне, поговорила бы о моих целях и планах, ты бы узнала, что я хочу изучать искусство, особенно итальянский Ренессанс. Когда получу ученую степень, намереваюсь год провести во Флоренции, а затем попытаюсь получить место историка искусств в одном из крупных музеев. У меня нет никакого желания тратить свое время на участие в «необходимых» балах и раутах, где будут присутствовать «нужные» люди. Меня такие вещи не прельщают. Если бы ты хоть раз поговорила со мной о чем-нибудь, ты бы знала все это, но мы никогда ни о чем с тобой не говорили. Никогда. Никогда по-настоящему. Как мать и дочь. О наших надеждах и желаниях, о планах и мечтах. Мы говорили только о пустяках: об обеде, который был дан тем-то, о том, что X постарела, а У явно потихонечку спивается, о том, какая интересная коллекция у Z. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на весь этот вздор. Мне совершенно наплевать, кто явился к тебе, а кто не явился и на кого напала трясучка! Я не желаю быть представленной толпе пустоголовых идиотов, которые, оглядев меня с ног до головы, сначала подсчитают мои доходы, а затем станут тащить жребий, кому первому начинать торги.

Ливи, потратившая несколько месяцев на обдумывание вариантов презентации своей дочери – при этом не упуская, какое впечатление должна произвести она сама, – никогда в жизни не слышала ничего подобного. Никто, ни при каких обстоятельствах (исключая, разумеется Билли, когда тот выходил из себя) не говорил с ней в подобном тоне. Ливи вдруг осенило, что именно поэтому она интуитивно и старалась всячески избегать тет-а-тет со старшей дочерью. Розалинда не боялась открытого противостояния и даже находила в нем наслаждение. Еще ребенком она не раз приходила на выручку своему брату Джонни, когда тому доставалось на орехи от более старших и сильных противников. Именно кулак Розалинды неизменно находил нос обидчика, а нога – его пах. В то время казалось, что она никогда не перебесится, и надеждам Ливи, что ко времени поступления в Уэллесли у Роз наконец начнут проявляться девичьи черты, так и не суждено было сбыться. Более того, Роз пошла еще дальше в своем непослушании – едва поступив в школу, незамедлительно примкнула именно к той общественной группировке, к которой, как надеялась ее мать, она никогда не примкнет: к феминисткам.

Когда Ливи узнала об этом от своей обеспокоенной подруги, дочь которой тоже училась в Уэллесли, она только весело рассмеялась:

– Розалинда всегда была на стороне угнетенных. Ты даже представить себе не можешь, скольких брошенных щенков она притаскивала домой, скольких полузадушенных котят, белок со сломанными лапками или птиц с перебитыми крыльями. У моей дочери инстинктивная тяга к жертвам несправедливости. Что, – с умным видом пожимая плечами, добавила она, – вполне понятно в неполные восемнадцать лет.

– Лично я в неполные восемнадцать лет тянулась к Грегори Пеку[13], – не без ехидства отпарировала ее подруга. – Мне кажется, Ливи, тебе необходимо более серьезно отнестись к Розалинде.

Но когда перед Ливи вставала такая проблема, реакция ее была неизменно однозначной: она обращалась за помощью к специалистам, передоверяя ее им. Так оно должно было быть и на этот раз. В течение нескольких месяцев она всюду, как бы в шутку, но с интригующей последовательностью намекала о своих планах относительно дебюта Роз, и люди интересовались, где и когда это должно произойти, сколько будет приглашенных, заранее предполагая, что такое важное событие Ливи обставит с присущим ей размахом. Теперь же все ее планы относительно организации стола, закупки цветов, продуктов, выпивки и прочая, прочая, прочая летели коту под хвост. А что по этому поводу, Господи, что скажет Билли? От одной этой мысли ее бросало то в жар, то в холод, и хотелось немедленно бежать куда глаза глядят.

– Не стану с тобой пререкаться, – сказала она, вставая из-за стола, поскольку свое скандальное заявление Роз приурочила ко времени обеда. – Скажу лишь, что несколько месяцев я только тем и занималась, что всесторонне готовила твой дебют. Твой отказ сугубо эгоистичен и неуважителен по отношению ко мне, так как сделан буквально в последнюю минуту, когда уже ничего нельзя изменить. Все мои усилия, все мое время потрачены совершенно напрасно.

– Единственное, что ты забыла сделать, это посоветоваться со мной, – заметила Роз. – Я ведь тебе не какая-нибудь карточка с именем в колоде других таких же карточек, которые ты перебираешь, чтобы вычислить, кого с кем посадить за столом. Впрочем, для тебя я как раз и есть такая карточка, ведь так? Карточка, которую можно тасовать и перетасовывать ради твоего удобства и твоего удовольствия.

– Каи ты смеешь так разговаривать со мной! – Голос Ливи дрогнул, хотя она всеми силами старалась выглядеть спокойной.

– Смею, потому что мы иногда по целым месяцам вообще не общаемся, даже по телефону, и я не вижу причин, которые помешали бы мне открыто высказать свое мнение, – безжалостно продолжала Роз. – Тебе ни разу не приходило в голову, что это мою жизнь ты пытаешься организовать, мое будущее устроить, и поскольку это моя жизнь и мое будущее, то не вернее ли будет, если я сама, а не ты, и тем более не твой муженек, буду решать, как же мне поступать.

– В таком случае сама и скажи ему об этом, – в отчаянии хватаясь за спасительную соломинку, сказала Ливи.

– Ну что ж, запиши меня к нему на прием, – отпарировала Роз, и Ливи лишь подивилась смелости своей дочери. Ее лихорадило от одной только мысли о возможности такой встречи. Но в данных обстоятельствах это был единственный выход из тупика.

– Неужели ты не в состоянии сама управиться с собственной дочерью? – раздраженно буркнул Билли, когда Ливи, приняв для успокоения сверхдозу капсул валиума, сообщила ему, что его падчерица желала бы поговорить с ним. – Такие вещи должна решать ты, а не я. К тому же ты прекрасно знаешь, что нам с Розалиндой нечего сказать друг другу.

– Значит, мне не остается ничего другого, как взять и все отменить? – Валиум придал ей смелости.

Лицо Билли помрачнело.

– Как это все отменить?

– Если Розалинда отказывается принять участие в собственном дебюте, то какой смысл вообще его устраивать?

– Она сделает то, что ей прикажут!

– Не сделает, если прикажу я.

Билли рассвирепел.

– Тогда пора кому-нибудь заставить ее сделать это. Слишком долго и слишком многое ей сходило с рук. Чему, кстати, в немалой степени способствовала ее бабка, да и ты тоже. Долли Рэндольф оказывала на нее дурное влияние, а ты не должна была позволять своей дочери проводить с ней столько времени.

Ливи удержалась, чтобы не напомнить ему, что именно он, а не кто иной, настаивал на необходимости поддерживать тесные родственные отношения с Рэндольфами, что, правда, ни к чему не привело, ибо Долли так ни разу и не пригласила сэра Уильяма Банкрофта и его супругу погостить в «Кингз гифте». По заведенному порядку эта неудача была списана на счет Ливи. На его счету числились одни лишь успехи.

– Значит, надо быть понапористей, – бушевал Билли, запамятовав, что напористая жена меньше всего устраивала именно его самого. – Роз возомнила о себе Бог знает что: она и умнее всех других, и может водить нас за нос. Думаю, настало время показать ей, что она глубоко ошибается. И не только в этом. Хорошо, пусть приходит и говорит со мной. Мисс Маршалл сообщит тебе о времени. У нее список аудиенций.

Ливи хотелось бы находиться как можно дальше от того места, где намечалась эта встреча. Несколько утешала ее только мысль о том, что в лице своей падчерицы Билли встретит достойного противника.

Одновременно она ощущала в себе какое-то чувство вины перед детьми. Сидя в тот вечер одна в своей комнате и закуривая очередную сигарету, она подумала, что и впрямь должна была бы быть к ним повнимательней, чаще наезжать к Роз, проводить с ней больше времени, беседовать на различные темы, выяснить, что ее заботит. Скорее всего, совсем не то, что меня! Но, увы, я никогда не умела обращаться с детьми.

Глядя в прошлое сквозь густую пелену сигаретного дыма, она увидела, как была далека от собственных детей и как давно началось это отчуждение.

Сейчас ей было тридцать восемь лет, и правду о ней в ее окружении уже давно сменил миф. Эмоционально опустошенная во всем, что касалось ее мужа, в последнее время она все больше и больше уделяла внимание собственному образу. Ей было необходимо как воздух, чтобы иконе, писанной с Ливи Банкрофт, поклонялись, как и прежде. Брак ее давно превратился в некое обеленное надгробие, хотя она и стремилась удовлетворять нескончаемым запросам своего мужа, и во всем мире ее величали не иначе как Совершенной; она сделалась каноническим образом, на который молились и который стремились превзойти другие женщины.

Она сделалась одной из самых боготворимых женщин своего времени, подражать которой не считалось зазорным. Внутренне же она была совершенно опустошенным человеком. В день выкуривала по три пачки «L&M», обычно втайне от посторонних глаз – на людях она еще сдерживала себя, превратив процесс курения в своеобразный вид искусства, для чего пользовалась целой серией изысканных мундштуков. Пилюли валиума глотала, как щелкала орешки. Зато упоминая о ней, Ливи неизменно величали Ее Высочеством Элегантностью, или Поднебесной. И не об этом ли факте в одной из своих песен пропел Коул Портер? И этот свой имидж она стремилась удержать на высоте во что бы то ни стало, в пику всем желающим столкнуть ее с пьедестала. Хотя таких, честно говоря, было не очень много. Ибо те женщины, кто пытался это сделать, с ужасом осознавали, сколь тяжко поддерживать ее умопомрачительное совершенство.

Для Ливи это означало работать на него не покладая рук, по двадцать четыре часа в сутки, но она категорически не желала, чтобы кто-либо хотя бы одним глазком взглянул за фасад воздвигнутого ею творения. Никто не должен был знать, что вот уже много лет муж не пересекал порога ее спальни. Что она полностью устранилась от воспитания своих детей. Что она живет только благодаря транквилизаторам. Общественное признание было ей необходимо, чтобы, как ватой, подбивать им стены одинокой своей кельи. Как вода и воздух, ей было нужно, чтобы ею восхищались, стремились ее превзойти, молились на нее, благословляли ее. Хорошо, твердила она себе, может быть, я не совсем нормальная – в том смысле, как это обычно трактуют люди, но, как это любил говаривать папа о тех, кто шагает под бой собственного барабана, «у каждого человека свой размер шага». Да, именно так. Это обо мне.

– Мать обучила меня искусству быть идеальной женой, но совершенно не обучила меня искусству быть женщиной, – призналась она Джеймзу, который к этому времени сделался ее ближайшим и единственным другом. Только ему дано было восхищаться ее стремлением удовлетворить безжалостные требования Билли иметь непревзойденную, идеальную жену, которую он обучил и которую приобрел за свои деньги. Только Джеймз понимал, что ничто человеческое не было чуждо Ливи и что на самом деле она была ранимой и уязвимой.

Естественно, именно он одним из первых узнал об отказе Розалинды участвовать в своем дебюте.

– Как же теперь я вдруг всем скажу, что он не состоится? – Она печально покачала головой и потянулась за сигаретами. – Почему, когда дело касается Роз, все превращается в непримиримую, кровопролитную войну? Моя мать никогда бы не потерпела такого.

– Что, совершенно не желает уступить? – поинтересовался Джеймз.

– Ни на шаг. Вы же знаете Розалинду: если что вобьет себе в голову, колом этого оттуда не вышибить.

Джеймз улыбнулся.

– Воистину...

– Не знаю, откуда это у нее?

– От вашей матушки, по-видимому. Из того, что вы рассказывали мне о ней, совершенно ясно, что она была очень сильной натурой.

Слабым голоском она прошелестела:

– Вы имеете в виду, что это проявилось только через поколение? – И затем приободрилась: – Но мама, как и я, несомненно захотела бы, чтобы дебют Розалинды обязательно состоялся. Уверена, даже больше, чем я. Она бы никогда не простила Розалинде ее отказа. Я вовсе не снимаю с себя никакой ответственности. Но мне и в голову не могло прийти, что Розалинда не пожелает быть представленной свету. Тем более что для нее это вовсе не было неожиданностью. Я сто раз ей об этом твердила... Никак не пойму, откуда вдруг этот внезапный отказ.

– Мне кажется, вы никогда не понимали ее, – сказал Джеймз.

– Так, как вы ее понимаете? – не удержалась от укола Ливи.

– Розалинда мне нравится. Весьма самостоятельная девушка.

– Имея в виду, что я таковой не являюсь!

Джеймз взглянул ей прямо в глаза. Ливи отвернулась.

– Да я и сама знаю об этом, – пробормотала она. – И никогда такой не была... Сначала я была придатком своей матери, потом стала Рэндольф, а теперь вот принадлежу Билли Банкрофту. Всю свою жизнь я была тем и делала то, что от меня ожидали другие люди... Розалинде только восемнадцать, а она уже отказывается делать то, с чем не согласна... – Ливи залилась своим мелодичным смехом. – Она и впрямь вылитая мама. Мама, если надо, пошла бы и против танка.

– Вы бы хотели, чтобы я поговорил с ней?

Лицо Ливи просветлело, как небо после бури.

– Вы сделаете это? Она послушает вас, так как уважает... именно поэтому ни за что не станет слушать меня.

Пропустив мимо ушей ее жалостливый тон, он сказал:

– Полагаю, поговорить нужно до того, как она встретится со своим отчимом. И если повезет, то разговор между ними вообще может не состояться.

– О Джеймз, дай Бог, чтобы так и случилось! – Лицо Ливи осветилось робкой надеждой. – Розалинда может делать потом все, что ей заблагорассудится, если только согласится сделать это ради меня. – Она передернула плечами: – От одной мысли, что Розалинда сцепится с Билли, меня в дрожь бросает. После этого он станет совсем невыносим, и тогда мы все пострадаем.

Джемз рассмеялся, и Ливи испуганно вскинула на него глаза, но, только встретив его взгляд, поняла, что сказала, и хихикнула:

– Увы, и денежки мои бы не помогли. – Она сдвинула свои тонкие брови: – Никогда не пойму, как мне удалось произвести на свет такую дочь, ни в чем на меня не похожую?

– Просто Роз слышит дробь иного барабанщика, вот и все. В то время как другие девочки балдеют от Роберта Редфорда и Клинта Иствуда, Розалинда боготворит Джорджию О'Киф и Мэри Маккарти.

Ливи удивилась.

– Правда?

Джеймз улыбнулся, и Ливи покраснела.

– Вы заставили меня почувствовать себя виноватой, – пробормотала она. – Но какой смысл притворяться? Я действительно не умею обращаться с детьми. Роз же всегда была истинным наказанием. Джонни, тот не доставлял мне никаких хлопот, Диана такая послушная, а Дэвид просто маленькое солнышко. Если вам удастся уговорить Роз, после дебюта она вольна делать со своей жизнью все, что пожелает, конечно, если это не слишком чрезмерно. Пусть тогда делает что хочет. Я не стану вмешиваться.

– Я попытаюсь, – пообещал Джеймз.

Ливи протянула ему обе руки.

– Ну что бы я делала без вас?

Джеймзу удалось уединиться с Роз только во время верховой прогулки. Она приехала в «Уитчвуд» на сугубо семейный уик-энд, когда были обе сестры Ливи и их мужья. Все еще регулярно совершавшая прогулки верхом, хотя страсть ее к лошадям несколько поумерилась, Роз обронила, что на следующее утро хочет отправиться на конную прогулку, и Джеймз спросил, не станет ли она возражать против спутника.

– Нет, если этим спутником будете вы, – честно призналась Роз, так как к этому времени он стал одним из близких ее друзей, хотя его гомосексуальные наклонности в свое время в немалой степени шокировали ее.

Ее познания о них ограничивались другом тети Тони Трумэном Капоте и еще членами кружка обожателей, везде и всюду сопровождавших ее мать. Но Джеймз сильно от них отличался: в нем не было ничего женственного, он никогда публично ни с кем не заигрывал. К тому же был добр и слишком джентльмен, чтобы приводить людей в замешательство, афишируя свои наклонности. Он был просто Джеймзом. Ее другом. И союзником.

И потому она внимательно выслушала все, что он нашел ей сказать о просьбе матери, пока они ехали через лес, поросший густой травой и наполненный пением. Лес начинался сразу за поместьем Билли. Солнечные лучи, пронзая густую листву, оставляли на земле замысловатый пятнистый узор, а их лошади – Роб Рой все еще был ее любимцем – трусили ленивой иноходью. На одной из прогалин, известной под названием Кольцо, так как деревья по ее краям выстроились в удивительно четкую окружность, они спешились, пустили лошадей пастись, а сами присели в марево колокольчиков.

Роз молча его выслушала.

– Вы человек истинно благородной души, – произнес он наконец. – Не думаю, чтобы ваша мать до сих пор просила вас о какой-либо услуге.

Роз рассмеялась, но он пропустил это мимо ушей.

– В данном случае это для нее очень важно. То, что она предлагает, на самом деле просто небольшое quid pro quo[14]: вы соглашаетесь на свой дебют так, как она хочет, а она позволяет вам поступить в Уэллесли, получить ученую степень по искусству, а затем окажет вам финансовую поддержку во время годичного пребывания во Флоренции.

– В этом нет никакой нужды, – смакуя слова, сообщила ему Роз. – Когда мне исполнится двадцать один год, я получу право на использование меньшего из двух денежных фондов, оставленных мне бабушкой, – большим фондом я смогу пользоваться по достижении тридцатипятилетия, – а этого более чем достаточно для Италии. Что же касается ее «разрешения», чтобы я поступила в Уэллесли, то в свое время она не могла нарадоваться моим успехам в школе. У меня с полдюжины приглашений в самые лучшие из женских университетов. Я всегда была круглой отличницей, в худшем случае самостоятельно смогу пробиться через колледж и получить необходимые знания. Другие же смогли это сделать! Поэтому вопрос о том, что моя мать что-то может сделать для меня, вообще не стоит. Такое случится впервые. Обычно она предпочитает перекладывать проблемы на другие плечи. – Роз обернулась к Джеймзу. – Знаете ли вы, что в одиннадцать лет моя тогдашняя гувернантка объяснила мне, что такое менструация и как я должна себя вести в это время, а когда у меня начала развиваться грудь, она же купила мне первый бюстгальтер. Гувернантка, а не родная мать! Меня воспитали слуги. И стоит ли удивляться, что с самых ранних лет я научилась полагаться только на саму себя, таить свои мысли и добиваться всего собственными силами?

Голосом ее, как рашпилем, можно было бы спокойно сдирать с поверхности краску.

Джеймз чуть подался вперед и мягко положил свою ладонь на один из ее сжатых кулачков. Несомненно, она была умной и сильной натурой, во многих отношениях намного взрослее своих лет, но в основном оставалась типичной восемнадцатилетней девочкой. И очень правильно с ее стороны, думал он, что она научилась скрывать от всех свои чувства в так называемой семье, где в действительности никому до них не было дела.

– Не могу понять ни ее, ни Билли, – после короткого молчания продолжала Роз. – Если бы она, по крайней мере, любила его, если бы он был для нее всем, тогда другое дело. Но этот брак заключен явно по расчету, он дань привычке, в основе его лежит стремление вести блестящую светскую жизнь. Неудивительно, что она такая худая, ведь она питается только призрачной своей легендой, купаясь в лучах восхищения и обогреваясь только его теплом; отключи его, и она исчезнет, испарится, как туман.

На холеном лице Джеймза не отразилось и толики того удивления, которое он чувствовал от поразительной проницательности столь юного существа.

– Все мы к чему-нибудь стремимся, – дипломатично заметил он.

– Но разве вы не заметили, что у моей матери нет искренних друзей? У нее масса знакомых, которых она называет своими друзьями, но никто из них не близок к ней, как вы. Женщины – ее соперницы, а друзей-мужчин не потерпит Билли.

– Здорово же вы поставили меня на свое место!

Она дернулась нетерпеливо:

– Вы же знаете, что я имею в виду, вы же сами не скрываете своих наклонностей, но делаете это весьма деликатно. Я рада, что мама нашла вас, это значит, что и я приобрела друга в вашем лице.

– Но вам я не нужен в той роли, в какой задействован для вашей матери. Вам никто не нужен, Розалинда, не так ли? Вы – так уж случилось – обособились от всех, но надеюсь, не безвозвратно. Мне будет печально думать, что и в дальнейшем вы будете отождествлять жизнь с игрой в пасьянс, рассматривать людей, как карты, которые можно передвигать на столе.

На какое-то мгновение Роз смешалась, но врожденная честность снова взяла в ней верх.

– Ну что ж, ваша характеристика довольно точна, – согласилась она. – Ну и прекрасно, а какой еще прикажете мне быть? Не дай Бог мне в ком-либо нуждаться! К кому же, как не к слугам, я должна была бы обратиться тогда за помощью?

Джеймз не мог не видеть справедливости того, что она сказала, но бритва его была обоюдоострая.

– А вот мама ваша относится к тем людям, кто непременно нуждается в других. Ей необходимо, чтобы ею восхищались, необходимо сознавать, что легенда о ней не лопнула как мыльный пузырь. Разве у нее есть что-либо другое, кроме этого? – Роз нахмурилась, и Джеймз тотчас воспользовался ее замешательством. – Один вечер, вот и все, что она просит. Один чудесный, блестяще продуманный и проведенный бал. За который большинство девушек жизнь бы свою отдали!

– Но только при условии, что я не стану предметом торга, повторяю: я не желаю, чтобы мной торговали! У меня свои планы на дальнейшую жизнь, и браку в них нет места. То время, когда у женщин не было иного выбора, ушло навсегда.

– Уверен, что она согласится с вашим пожеланием.

– Может быть, но на всякий случай мне бы хотелось, чтобы вы дополнительно сообщили ей о моих намерениях. Она в них больше поверит, если это будет исходить от вас, я не хочу никаких недоразумений.

– Значит, вы сделаете так, как она просит?

– Только потому, что об этом столь убедительно попросили вы, – ответила Роз.

– Спасибо, – сказал Джеймз, но таким тоном, что она чуть не поперхнулась и потому нарочито-весело воскликнула:

– Теперь вы со спокойной душой можете отменить мой визит в логово к тигру. Сообщите ему, что он может представить меня хоть целой армии чистых англосаксов, но за это заплатит дорогой ценой. Он будет в восхищении от вас, когда вы передадите ему это!

Но едва Ливи – а она была вне себя от радости, передавая Билли эту новость, – сообщила ему о решении Роз, тот немедленно посчитал это сдачей позиций со стороны своей падчерицы. Отчего пришел в такое отличное настроение, что по поводу счета, за которым следовал список приглашенных, высказал лишь одно критическое замечание:

– Ты заказала слишком мало шампанского. На банкете Банкрофтов всего должно быть в избытке!

7

Как Ливи и планировала, дебют Роз состоялся в «Иллирии». Впервые в жизни она проявила удивительную настойчивость, когда Билли неожиданно заартачился, узнав что это был не один из его домов. Дом принадлежал Рэндольфам. Но ведь и Роз, как напомнила ему Тони, тоже принадлежала к этому клану. Помимо этого, хотя Билли и владел четырьями домами, в Америке у него был единственный дом в Нью-Йорке, а тот никак не подходил для торжества, задуманного его женой.

А она задумала устроить сельский праздник. Выбрала время, когда парк по-весеннему сказочно похорошел, голубые ирисы, в изобилии посаженные ею много лет назад, извиваясь, рекой текли вдаль, постепенно сливаясь с темнеющими деревьями, служившими им берегом. На деревьях Ливи развесила маленькие хрустальные чаши с ароматизированными розовыми свечечками, и воздух был напоен запахом роз; она соорудила огромную белую палатку, увешанную лоскутами из розового шелка и штормовыми фонарями, неясный свет которых скрывал недостатки женских лиц и всех их делал красивыми. На убранном коврами полу она разбросала огромные, яркие, шелковые подушки, чтобы гости могли располагаться на них, как кому угодно, пока закусывали холодными омарами, горячими острыми креветками с креольским рисом, запеченными в меде вирджинскими окороками под маринадом, слоеными волованами, начиненными спаржей, приправленными трюфелями яйцами и огромным толстым филеем с жировыми прослойками, прибывшим спецрейсом из Шотландии вместе со свежей тайской семгой. И все это изобилие подавалось с хрустящим зеленым салатом и знаменитым майонезом Ливи и запивалось морем шампанского.

В другой палатке, на этот раз бледно-желтого цвета, располагались оркестры, непрерывно сменявшие друг друга, гости танцевали на специально сооруженной и оборудованной танцплощадке.

Над всем этим, как богиня, царила Ливи в изящно ниспадавших складках шедевра из белоснежного крепа от мадам Грэ, лебединую ее шею обвивало причудливой формы колье из алмазов, крупных жемчужин, розовых и голубых сапфиров и кораллов. Улыбаясь, она представила свою дочь, на которой было изящно приталенное, с глубоким квадратным вырезом длинное вечернее платье, сотворенное из слоев чистой шелковой органзы, причем каждый слой имел свой оттенок серо-голубого, – от аспидного до сапфирового, – что в целом делало ее похожей на легкое облачко древесного дыма. Плотно облегавшие руки, но прозрачные рукава кончались изящными оборочками, доходившими только до костяшек пальцев, а на шее красовалась традиционная нитка жемчуга, только она была подарена ей бабушкой и в свое время украшала шею Серены Фэйрфанс, вышедшей замуж за Генри Рэндольфа в 1714 году.

Волосы ее, коротко остриженные, поскольку она не видела необходимости постоянно следить за своей прической, были уложены таким образом, чтобы выгоднее оттенить ее маленькую аккуратную головку. Впервые в жизни на лицо ее был наложен грим. Эффект получился потрясающим.

Ее мать, едва взглянув на платье, вспылила:

– Это платье не для дебютантки.

– Увы, но я не собираюсь надевать ту белую тряпку, которую ты мне приготовила. Мне может быть всего восемнадцать лет, но это не значит, что я подросток. Оттенки голубого с успехом свидетельствуют, что я еще девственница, если тебя волнует именно это. Даже могу, если хочешь, нацепить соответствующее удостоверение.

– Чем же тебе не нравится то платье, которое я выбрала?

– Ничем. Для какой-нибудь невзрачной блондинки оно еще куда ни шло. Белые рюши! Ну ты даешь, мама!

Но Ливи требовалась зеркальная наводка, чтобы глубже оттенить ее собственное изящество и грацию: для этого обе они должны были быть в платьях одного цвета – вернее, почти одного, так как белизна ее платья более имела оттенок сахарной глазури, тогда как платье, выбранное для дочери, восемнадцатилетней дебютантки, было более мягких, нежных оттенков белого, подчеркивающих ее юность. Искусно подобранные оттенки голубого, выбранные Роз, не соответствовали эффекту, задуманному Ливи. Они заставляли светиться ее смуглую кожу, просвечивавшее через органзу молодое тело буквально приковывало к себе глаза, а шелест юбок – уши. Роз прекрасно смотрелась в этом платье. Пораженная до глубины души, Ливи только сейчас сообразила, чего не учла ранее: у нее появилась соперница. Она сама, только на двадцать лет моложе. Она хотела, чтобы Роз покинула свой кокон, как того требовала освященная временем традиция, но никак не ожидала, что дочь появится из него уже полностью сформировавшейся, прелестной бабочкой. Потрясенная, она поняла, что Роз была красавицей. Волосы, глаза и легендарная кожа были у нее от Ливи, к этому добавлялся классический профиль ее отца. Впервые в жизни Ливи столкнулась со столь грозной соперницей.

– Твой грим никуда не годится, – сказала она.

– Напротив. При свечах он будет великолепен.

Снова пораженная, Ливи поняла, что Роз была ее истинной дочерью. Тоже все предусматривавшей. Когда Джеймз увидел их вместе, она с головой погрузилась в успокоительный бальзам его восхищения, сознавая, однако, что на этот раз хвала предназначалась не только ей.

– Сэр Уильям ждет вас внизу, – напомнил он им.

– Посмотрим, что он скажет, – предупредила Ливи дочь и, высоко подняв голову, выплыла из комнаты, хотя в тесном белом платье не то что плыть – ходить было неудобно. Но именно Роз, шедшая позади матери и подолом подметавшая ступеньки, обратила на себя внимание Билли.

– Н-да, – удивленно протянул он. – Вот так сюрприз!

Роз сделала глубокий реверанс.

– Ну как, сойдет?

– Сойдет для чего?

В карих его глазах засветились озорные огоньки.

– Произвести должный эффект, естественно.

– А, в этом можешь не сомневаться, – решительно заверил ее Билли. – Теперь у меня не только самая красивая жена, но и самая красивая дочь.

И изысканным жестом, как это умел делать только он, Билли предложил им руки.

Джеймз взглянул на Ливи. Как всегда, она была собрана и невозмутима, но за ее изысканной маской он ощутил смятение и страх.

– Думаю, вы согласитесь со мной, сэр Уильям, – вкрадчиво произнес Джеймз, – что сегодня леди Банкрофт превзошла даже самое себя.

Он увидел, как горделиво вскинулась голова Ливи, как распрямились ее плечи, ощутил на себе благодарную улыбку, когда она шагнула навстречу мужу, как и подобает, Непокоренной Воительницей, коей на самом деле она и была.

– Да, мама, как всегда, само совершенство, – сказала Роз.

Выстроившись в ряд, они плечом к плечу встречали гостей, и Джеймз исподтишка наблюдал за их лицами, когда гости впервые видели вместе мать и ее почти взрослую дочь. Это было редкое зрелище. Большинство не могли скрыть иронию, и Джеймзу было не по себе, когда он слышал их внешне льстивые похвалы Ливи.

– Дорогая, о каком гадком утенке может идти речь! Не знаю, когда еще мне доводилось видеть столь красивого лебедя.

– Роз невероятно хороша, когда не сидит верхом на лошади.

– Дочь – вылитая мать, до чего же похожа!

– Сказочное платье! Как остроумно продуман контраст, особенно когда ожидаешь обратного!

– Уверена, мужчины уже образовали очередь, чтобы хоть глазком взглянуть на это прелестное создание...

Джеймз заметил, как игравшая на лице Ливи улыбка из добродушной стала каменно-напряженной.

Бал удался на славу, в четыре часа утра танцы еще продолжались, но не так, как того хотела Ливи. Она намеревалась превратить дебют дочери в событие года, подтвердив свою репутацию самого умелого организатора такого рода светских раутов. Но она совершенно не учла – ей и в голову это не могло прийти, – что эта репутация может рухнуть и рассыпаться в пыль под ногами людей, рвущихся посмотреть на ее дочь. Осознав эту нелицеприятную истину, решил Джеймз, Ливи не станет принуждать Роз вести светский образ жизни и с облегчением вздохнет, когда та на четыре года сгинет в одном из колледжей Новой Англии. Теперь она согласится финансировать не только один год пребывания ее во Флоренции, но даже может предложить ей остаться там и на второй.

Внешне Ливи вела себя, как всегда, безукоризненно, отрешившись от того, что творилось у нее на душе. Она появлялась то тут, то там, не упуская ничего из виду, кивком головы приказывая доставить еще шампанского, нахмурив брови – убрать забитую окурками пепельницу, улыбаясь одним, бросая язвительные колкости другим, обмениваясь дружеским приветствием с третьими.

– Господи, да как же ей это удается? – донесся до ушей Джеймза обиженный шепот одной из женщин. – В этом совершенстве есть что-то нечеловеческое!

Только Джеймз смог углядеть быстро пульсирующую жилку на ее виске. Незаметно появившись рядом с ней со стаканом воды и маленькой таблеткой, которую она тотчас приняла, он прикрыл ее, как щитом, от вездесущих глаз. Около часа мигрень ее никак не напомнит о себе, но это означает, что следующие двадцать четыре часа она проведет в огромной французской кровати с наглухо задернутыми, отделанными фетром портьерами. Ни один лучик света не должен пробиться в спальню.

Роз же, травмировав собственную мать, до небес вознеслась во мнении Билли. Когда он увидел, как вокруг нее увиваются молодые люди, когда выяснил, как они родовиты, то возликовал безмерно. Впервые со времени женитьбы на ее матери Билли превратился в обожающего отчима.

Он был прекрасным танцором, легким на ногу, умело вел свою партнершу, и танец, которым они с Роз, имевшей уроки танцев еще с семи лет, открыли бал, вызвал восхищенный шепот и одобрительные аплодисменты. Как и то, сколь галантно Билли подвел ее к первому из записавшихся к ней на танец молодых людей.

Но спустя несколько часов, основательно набравшись шампанского, которое все пили, как воду, он снова пригласил Роз на танец, и, так как все наблюдали за ними, ей ничего другого не оставалось, как подать ему руку и выйти на танцплощадку, хотя, с ее точки зрения, обязательного первого танца с ним было более чем достаточно. В конце концов, перемирие она заключила с матерью, а не с ним.

Едва он обхватил ее руками, она остолбенела от неожиданности. Это не было объятием любящего отчима, ее обнимал сексуально возбужденный мужчина. Он так крепко прижал ее к себе, что его выпрямленный пенис больно ткнулся ей в бедро. Она хотела тут же вырваться из его объятий, но понимала, что не может этого себе позволить: слишком много людей наблюдают за ними.

– Видишштотыделаешшомной? – прошептал ей на ухо Билли, сливая согласные в потоке отдающего шампанским дыхания.

– Уверяю тебя, не преднамеренно, – прошипела в ответ Роз. Она понимала, что он пьян, но такое поведение все равно было непозволительным.

– Я глазам своим не поверил, когда впервые увидел тебя сегодня. Оказывается, все это время ты прятала свой свет под мерой овса. Я уже начал думать о тебе как о полуженщине, полулошади, но только не в данный момент.

– Я не та кобыла, которая тебе нужна, – в ярости шипела Роз. – А вот ты – точно мерин!

То, что давило ей в бедро, живо напомнило Роз клички сразу нескольких жеребцов на конюшне.

– Увы, я обыкновенный живой человек.

У нее не было никакой возможности закатить ему скандал прямо на танцплощадке, но она и не могла позволить, чтобы все это продолжалось. Он был достаточно пьян, чтобы начать тискать ее прямо на глазах у всех. Дыхание его сделалось надрывно-громким и тело начало мелко-мелко дрожать. Тогда она намеренно и с силой наступила ему на ногу острым своим каблучком.

– О-о-о-у-у-у! – вырвался из горла Билли вопль боли, когда, отпустив ее, он полуотшатнулся, полуотпрыгнул от нее.

– Ах, какая же я неуклюжая. Ради Бога, прости меня. Обычно я не так тяжела на ногу. – Воспользовавшись замешательством, она поспешила освободиться от него. – Все это из-за проклятых высоких каблуков... Давай лучше пересидим этот танец.

Под взглядами наблюдавших за ними людей Билли выдавил на лице подобие улыбки, так как боль в ноге от удара каблуком, почти пробившим мягкую кожу ботинка, была невыносимой.

– Все в порядке, – солгал он, чуть наклонившись вперед, чтобы скрыть эрекцию, и с трудом сдерживая себя, чтобы не выругаться и тем самым облегчить свои страдания.

– Принеси мне стул...

– Одну минутку.

Тяжело опирясь на ее плечо, Билли, хромая, подошел к стулу, тотчас возникшему словно из ниоткуда.

– Мне так неловко, – солгала Роз. – Не нужно мне было пить тот бокал шампанского, оно сразу ударяет в голову. Но клянусь, на сегодня этот бокал последний, даже несмотря на такой прекрасный праздник.

Этим предложением она одним духом дала ему понять, что все было удивительно хорошо, что этот вечер она будет помнить всю свою жизнь и что не простит себе такой неловкости. Снисходительная улыбка, с которой были встречены эти слова, дала ей понять, что ей не следует забивать свою прелестную головку такими пустяками.

Когда, словно джинн из бутылки, перед ней неожиданно возник Джеймз, Роз обратилась к нему со следующими словами:

– Сделайте одолжение, помогите, пожалуйста, сэру Уильяму дойти до дома и присмотрите, чтобы ему немедленно оказали помощь. Боюсь, я весьма неловко наступила ему на ногу.

– Сей момент, – тотчас отозвался Джеймз.

– Со мной все в порядке, – раздраженно огрызнулся Билли, пересилив свой заплетающийся язык. – Нет никакой надобности во всей этой суете. – Он не хотел вставать со стула, пока эрекция не исчезнет полностью. – Просто посижу здесь минут пять – принесите-ка мне лучше бокал шампанского.

Роз удалось не попадаться на глаза отчиму вплоть до четырех утра, когда бал наконец пошел на убыль. Оставалось только постоять рядом с ним и матерью – а она постарается сделать так, чтобы между ней и отчимом оказалась мать, – и церемониально выпроводить отъезжающих гостей. После чего она завалится спать на целые двенадцать часов.

Бал и впрямь удался на славу, никто особенно не перепил и не свалился прямо на пол, хотя было полным-полно молодых людей с излишне блестящими глазками, жаждавших, как и отчим, непременно потискать ее. Пришлось отваживать и их, правда, не столь болезненным способом.

Она шла по коридору, чтобы через восточную гостиную выйти на лужайку, как вдруг, появившись, словно из преисподней, Билли преградил ей путь и быстро схватил за обе руки с такой силой, что вырваться было невозможно.

– Мы еще не завершили одно маленькое дельце.

Теперь он был пьян по-настоящему. У него не только заплетался язык – он едва держался на ногах.

– Не дури! – воскликнула Роз, пытаясь высвободиться и, к ужасу своему, видя, что не в силах этого сделать.

Он поволок ее по коридору в маленькую темную комнатенку, в которой хранились пальто и зонты, и в мгновение ока руки его стали тискать ее грудь, а его язык оказался у нее во рту.

– Обними меня... видишь, что я чувствую к тебе?

Он схватил ее за руку и ткнул в свой пенис.

– Подонок! Плевать мне на твои чувства!

Голос Роз сорвался на крик, в котором смешались потрясение, страх и дикая ярость. Он задрал ей юбки, стал шупать у нее между ног и, сам того не желая, предоставил ей возможность свободно двигаться.

Резко вскинув колено, она со всей молодой силой ударила его между ног. Изо рта Билли вместе со струей шампанского вырвался надрывный выдох, руки его непроизвольно дернулись к ушибленному месту. Роз отшатнулась назад и чуть не упала навзничь, но он был слишком занят своей болью, чтобы заметить это. Она бросилась к двери, рывком отворила ее и сломя голову понеслась по выложенному мозаикой мраморному полу коридора, смаху налетев на невесть откуда появившегося Джеймза.

– Какого черта?.. – Он схватил ее за плечи, когда она врезалась в него, и вдруг почувствовал, как она дрожит, заметил, как блестят от слез ее глаза, в которых застыли страх и ярость. – Что случилось?

– Этот, этот подонок, Билли Банкрофт! – выдохнула Роз. – Пристал ко мне уже второй раз за вечер.

Из гардеробной послышались приглушенные стоны, затем натужные звуки блюющего человека.

– Что?

– Надрался как свинья.

– Скорее всего, – пораженно сказал Джеймз, – иначе ничем не объяснишь такую глупость. Он там? – мотнул он головой в направлении гардеробной, откуда теперь неслись стоны и проклятия.

Роз утвердительно кивнула.

– Я врезала ему в пах коленом, – простодушно призналась она. – Так ему, дураку, и надо!

– Согласен, но это значит, что он не сможет в данный момент проводить отъезжающих гостей. А я как раз именно для этого разыскивал его по поручению вашей мамы.

– Черт побери! – нахмурилась Роз, задумавшись. – Надо дать ему время прийти в себя. – Лицо ее прояснилось. – Конечно же... он опять повис на телефоне. Такое с ним случается ежедневно, даже на балах. Очень важный звонок из Англии, где сейчас почти половина десятого утра.

Джеймз одобрительно кивнул. Деловые телефонные переговоры Билли уже вошли в легенду. Люди с пониманием примут такое объяснение.

– Это даст ему как минимум пять минут, даже десять, – предположил Джеймз. – Вы идите к матери и сообщите, что Билли пока занят, а я минут через пять начну громко окликать его, будто ищу.

– Если бы не злые языки, я бы очень хотела, чтобы все увидели, какой подонок он на самом деле! – злобно прошипела Роз. Страх ее уже прошел, но возмущение осталось. – Вот было бы здорово, если бы я все у него там отбила!

Десять минут спустя, медленно и осторожно ступая – у него все еще болела нога, – объявился Билли. Он был бледен и рот его был плотно сжат, но он нашел в себе силы до конца выстоять церемонию прощания с гостями.

Ливи не заметила, что ее муж и дочь избегали встречаться глазами друг с другом. У нее так болела голова, что она почти ничего перед собой не видела. Потребовалась вся ее воля, чтобы непринужденно и изысканно попрощаться со всеми за руку и обменяться любезностями. Когда ушел последний гость, она покачнулась.

– Мама! – обеспокоенно бросилась к ней Роз.

– Проклятая мигрень... помоги мне подняться наверх. Мне необходимо прилечь.

– Позвольте мне, – быстро сказал Джеймз, выступив вперед, понимая, что Билли явно не в состоянии помочь своей жене. Он был землистого цвета, с искривленным от собственной боли ртом.

– Пойду скажу Мэнби, чтобы приготовила постель, – заторопилась Роз, воспользовавшись случаем поскорее сбежать отсюда. Мэнби знала, что делать, когда у ее хозяйки сильно болела голова.

– Ты так добра... – заплетающимся от боли языком пробормотала Ливи, тронутая неожиданной заботой. – Это был великолепный бал, девочка моя.

Роз поднялась на цыпочки и впервые за очень долгое время поцеловала ее.

– Да, очень хороший бал, – сказала она. – Спокойной ночи, мама. Береги себя...

Подобрав юбки, она побежала к лестнице. Пройдет немало времени, прежде чем она снова увидится со своей матерью.

8

– Она здесь. Ее машина только что свернула на подъездную аллею!

Одна из девушек, сторожившая у окна, возбужденно обернулась к Диане Банкрофт, внимательно рассматривавшей свое отражение в зеркале, которое висело над ее личным комодом в комнате, где она жила вместе с тремя другими девушками-пансионерками школы-интерната. Это учебное заведение для детей из привилегированных классов было расположено на одной из самых высоких точек низины в Сассексе.

– Не отвлекайся, смотри в оба, – попросила Диана, хмуро разглядывая небольшой прыщик на своем подбородке и смазывая его специальной мазью, прописанной ей дерматологом. – Какое на ней платье?

– Щас увидим...

Девушка у окна с вожделением уставилась на остановившийся у ступенек центрального входа в школу «бентли континенталь». Из него выскочил шофер в форменной одежде, открыл заднюю дверцу и немного придержал ее рукой, пока из машины вылезал мужчина.

– Ой!

Что-то в этом вскрике заставило Диану быстро обернуться.

– Это не твоя мама, а твой папа.

– Папа! – В голосе Дианы прозвучала досада. – Но ведь она обещала... – Большие бледно-голубые глаза ее, унаследованные от бабушки Гэйлорд, наполнились слезами разочарования. Она так ждала, чтобы похвастаться перед всеми своей матерью, своей красивой, неприкасаемой, неподражаемой мамочкой, редкие визиты которой в школу заставляли всех девочек буквально прилипать к окнам в надежде своими глазами увидеть, в каком на этот раз наряде прибыла обаятельная и неповторимая мать Дианы Банкрофт. На какое-то время Диане удавалось погреться в лучах славы своей матери, и она всегда использовала ее приезд, чтобы хоть немного подняться во мнении своих сверстниц.

– Ну да, рядом с ним только шофер. Он смотрит вверх, улыбается – он ищет тебя, Диана.

Указательным пальцем Диана отерла с глаз слезы, изобразила на лице подобающую моменту улыбку и бросилась к окну.

– Папа! – звонко выкрикнула она. – Я уже лечу вниз.

Подхватив свою спортивную куртку и соломенную шляпку – на территории школы носить шляпки было обязательно, – она выбежала из комнаты, пронеслась по коридору, по огромной лестнице сбежала в отделанную деревом прихожую, сплошь увешанную геральдикой школы и портретами ее бывших директрис, и впорхнула прямо в распростертые объятия своего отца.

– Как поживает моя девочка?

Билли приподнял ее, правда, с некоторым усилием, так как для своих пятнадцати лет Диана была крупной девушкой с широкой костью, тяжелыми чертами лица и светлыми, как солома, волосами.

– Еще лучше, оттого что вижу тебя, – быстро ответила Диана. Она не боялась своего отца и с легкостью могла им вертеть. Папа был папой, и, хотя она знала, что другие люди буквально тряслись от страха перед ним, с ней он всегда был снисходительным и дружелюбным. А вот как вести себя с матерью, она толком не знала: все, что она ни делала, никогда не могло заслужить ее одобрения, а она всю свою жизнь только и стремилась к этому. Для Дианы мать ее была Несравненной.

– А где мама? – как бы мимоходом спросила Диана. – Я сегодня ждала ее, а не тебя.

– Она не смогла приехать, любовь моя. У нее сегодня официальный ленч – в каком-то филантропическом обществе.

– А! – Диана умело, имея основательную в этом практику, замаскировала свое разочарование. – Полагаю, это очень важное совещание.

– Мама входит в комитет по организации концерта, на котором будет присутствовать королева. К тому же она почетный председатель этого комитета, а ты знаешь свою маму. У нее все должно быть по высшему классу.

– О да, – сказала Диана. – Уж я-то знаю. – Она взяла его под руку, когда их машина выезжала из школы. Впереди были рождественские каникулы. – Но я все равно очень рада, что ты приехал.

Билли улыбнулся своей дочери.

– Для тебя я на все готов, – заверил он ее, забыв, правда, добавить, что приехал он после одной весьма выгодной деловой встречи с потенциальным компаньоном, чей загородный дом находился в менее чем десяти милях от школы Дианы. В противном случае, чтобы забрать ее домой, за ней просто прислали бы машину.

– А что ты подаришь нам на это Рождество? – спросила она отца. – Как обычно, поедем в «Клиффтонс»?

– Не исключено, – подзадорил ее Билли.

– Здорово!

Диана обожала этот дом посреди Карибского моря. Удаленность его от внешнего мира – относительная, конечно, так как Банкрофты никогда не выезжали без того, чтобы не захватить с собой в качестве ширмы, скрывавшей от людей тот факт, что им нечего было сказать друг другу, энное количество гостей, – означала, что мать ее будет практически предоставлена ей одной... плюс или минус дюжина других людей.

– А Джонни тоже приедет?

Диана души не чаяла в своем единоутробном брате, он не травил ее, как родной братец, давший ей прозвище Ломовая Лошадь, сокращенно Ломи (правда, в присутствии матери он не смел так ее обзывать).

Билли же, напротив, прагматично посоветовал ей принять эту кличку как должное.

– В жизни ты услышишь в свой адрес и кое-что похлеще, – поучал он ее. – Зато когда с тебя сойдет щенячий твой жирок, ты им всем еще нос утрешь, попомни мои слова.

Но беда была в том, что утешением Дианы был шоколад, которым она объедалась.

– Джонни проводит Рождество со своей новой подружкой, – ответил на ее вопрос Билли.

– А как ее зовут? – ревниво полюбопытствовала Диана.

– Полли Бенедикт.

– Из тех самых Бенедиктов? – Как и отец, Диана прекрасно знала, «кто был кто» в обществе по обе стороны Атлантического океана.

– Из тех самых, – с самодовольной улыбкой подтвердил Билли.

– У них это серьезно?

– Надеюсь. Она прелестная девушка.

Она была к тому же единственной наследницей и очень выгодным деловым приобретением.

– А Дэвид?

– Он приедет со своим другом... очень хорошим мальчиком, Чарли Дэйвентри.

– Сыном уилтширского графа?

– Да. Ты с ним знакома?

– С ним нет, но его сестра на класс старше меня. У нее вечно из носа течет.

– А ты бы хотела пригласить какую-нибудь из своих подруг?

– Нет. – Диана отрицательно мотнула головой. – А мне никого и не нужно. У меня есть ты и мамочка. – Главное, мамочка, подумала она. На этот раз уж я постараюсь, чтобы она обратила на меня внимание. У меня хорошие оценки, и я сумела сбросить целых двенадцать фунтов. Ах, как мне хочется, чтобы она похвалила меня!

Так как Диана и впрямь для своего роста больше походила на ломовую лошадь – когда она решила худеть, в ней было 108 фунтов веса при росте в пять футов два дюйма, – путь ей предстоял долгий и нелегкий. Но вот уже шесть недель кряду она тайно вела счет потребляемым калориям, отказавшись и от конфет, и от шоколада под тем предлогом, что от них выступает аллергическая сыпь, что в действительности так и было. Словно по мановению волшебной палочки, кожа ее тотчас очистилась. А ведь раньше в день она съедала в среднем около восьми унций шоколада, целую пачку печенья и столько торта, сколько в нее влезало. Теперь все это было отвергнуто.

Случилось так, что именно мать невольно обратила ее внимание на истинное положение дел. В первом полугодии Диану повели на примерку новой формы, так как старая уже трещала по швам, и на этот раз с ней пошла мать, а не кто-то из слуг. Взглянув на дочь, стоявшую перед ней только в лифчике и трусиках, Ливи воскликнула:

– Господи! Диана! Теперь понятно, почему твоя форма разорвалась. Ты же выглядишь, как жирная, объевшаяся свинья!

Это невольное обвинение, высказанное к тому же с ноткой явного недовольства, тяжело ранило самолюбие Дианы, и рана эта кровоточила довольно долго. Одновременно оно породило в ней решимость похудеть – и немедленно. Чтобы в ближайшее время мама увидела, что новая форма свободно висит на ней, что теперь у нее уже не шестнадцатый размер, а десятый, а вскоре будет и восьмой.

Как у мамы.

Диана хотела во всем походить на свою маму. Быть такой же красивой, элегантной, чтобы ею также восхищались, писали о ней, поклонялись ей.

Она дала себе зарок – жесткой диетой и физическими упражнениями полностью изменить свой облик (преподавателя физкультуры восхитила ее неожиданная любовь к урокам, на которые раньше ее приходилось затаскивать силком) и в дальнейшем, когда она повзрослеет, сделать себе пластическую операцию лица. Нос должен быть такой же тонкий, как у матери (ее собственный нос был маленькой, толстой пуговкой), такие же, как у матери, скулы с небольшими впадинками под ними (своих у нее вообще не было), нижняя челюсть четкая, изящно вылепленная (у нее самой она вся оплыла жиром) и губы – точеными (ее собственные губы были такими пухлыми, будто их искусали пчелы). И теперь она горела желанием показать матери ту Диану, которая уже сбросила с себя целых двенадцать фунтов и в дальнейшем, еще до окончания рождественских каникул, намеревается сбросить еще четыре раза по двенадцать.

Не успела еще машина полностью остановиться у подножия лестницы, ведущей к воротам морпетского дома, как она уже выпрыгнула из нее на ходу, бросила свою шляпку на стул ливрейного лакея, стоявший сразу же за входной дверью, и бросилась вверх по внутренней лестнице, радостно вопя: «Мама, мама, я приехала!», гордясь тем, что не пыхтит, как паровоз, взбежав на верхнюю ступеньку. Стремглав промчавшись по коридору к двойным дверям, за которыми находились покои матери, она, как бомба, ворвалась внутрь. Ее мать в этот момент сидела за миниатюрным секретером, а рядом с ней, чуть наклонившись, стоял Джеймз и что-то показывал на листке бумаги, который оба они внимательно изучали. Мать вскинула глаза, когда двери с грохотом распахнулись, и Диана заметила, что лицо ее скривила недовольная гримаса.

– Милая, ты несешься, как целое стадо бизонов!

– Но я не... – начала было Диана, сгорая от желания побыстрее поведать о сброшенных фунтах.

– Да, именно так и несешься! Я услышала тебя, когда еще ты громыхала на лестнице. Надо ходить спокойно, а не топать, как слон. А теперь подойди и поцелуй меня.

Ливи подставила щеку, в которую Диана впилась пылкими губами.

– Осторожней, милая... Я целую вечность провела сегодня утром перед зеркалом. У меня сейчас очень важная встреча. На меня будут смотреть очень много людей, и мне бы хотелось выглядеть, как можно лучше. Ты застала меня буквально в самый последний момент, через две минуты я уже выезжаю.

– Ты всегда выглядишь великолепно, – с обожанием выдохнула Диана.

На Ливи был изысканный темно-серый костюм из рубчатого шелка с узкой юбкой и коротким, со скругленным вырезом у шеи, жакетом, едва доходившим до хрупких ее бедер. Туфли на ногах, а-ля Роже Вивье, были из крокодиловой кожи, прекрасно сочетаясь по цвету с сумочкой, а с левой стороны маленькой, туго обтягивающей голову темно-серой шляпки в виде колпака был приделан огромный ярко-розовый бант, под стать ему были по цвету ее губная помада и маникюр. В ушах ее красовались жемчужные, каждая величиной с добрую монету, клипсы, великолепно сочетавшиеся со сдвоенным коротким колье, видневшимся внутри круглого выреза жакета. В воздухе вокруг нее витал едва различимый тончайший аромат «Ма Грифф».

– Как мило... – Ливи обдала дочь теплой улыбкой и слегка коснулась рукой ее щеки, от чего Диана, зардевшись, с увлажненными от восторга глазами, вся затрепетала. – А теперь, милая, иди. Я должна ехать через пять минут. У меня так мало времени и так много дел. Позже поговорим.

– Но, мамочка, я хочу тебе сказать... показать.

– Позже, милая. У тебя будет масса времени во время каникул, ты сможешь и рассказать, и показать мне все, что пожелаешь. А теперь будь умницей, иди.

Отвернувшись от дочери, Ливи, естественно, не видела, как голубые глаза Дианы тотчас наполнились слезами и как уныло опустились ее плечи, когда она послушно направилась к двери. Но это видел Джеймз. Увидел он и то, чего не заметила Ливи.

– Ты здорово похудела, – сказал он. – И тебе это очень к лицу.

Диана быстро обернулась и просияла.

– А что, разве заметно? – с надеждой в голосе спросила она.

– Несомненно. Я бы сказал, даже весьма.

Теперь Ливи подняла голову от листка, внимательно поглядела на дочь и увидела, что отлично скроенная форма сидит на ней свободно, хотя, внутренне содрогнулась Ливи, Диана все еще была ужасно толстой. Но главное, что она пытается теперь с этим бороться, да поможет ей Бог.

– Да, правда, очень заметно, – похвалила она дочь, и в голосе ее прозучало удивление. – Продолжай в том же духе, милая, потому что тебе предстоит еще очень долгий и трудный путь...

– Я не ем теперь шоколад, печенье и торты...

– Прекрасно, – сказала Ливи, но уже равнодушно, так как голова ее вновь была занята речью, которую она должна будет произнести. – От них тебе и так было мало проку.

– Теперь я ем только фрукты, и овощи тоже. Я обязательно похудею, мамочка, вот увидишь, и стану такой же, как и ты.

– Да, непременно станешь, милая, – не без оттенка участия подтвердила Ливи.

Она обдала дочь еще одной, теперь уже окончательно завершающей аудиенцию улыбкой, и занялась более важным делом.

– Джеймз, как вы думаете, может быть, в этом месте следует сказать несколько слов об истории развития благотворительности?

Оказавшись в своей комнате, этажом выше, Диана быстро разделась догола и, войдя в ванную, тотчас встала на весы. 156 фунтов! Плечи ее уныло опустились, и из уст вырвался громкий, протяжный вздох. Как всегда, мама была права. Ей действительно предстоит еще долгий и трудный путь. В таком случае, решила она, подстегнутая больно кольнувшими ее самолюбие словами матери, начну с того, что сегодня откажусь от ленча. Ни матери, ни отца на нем не будет. Отец вообще появлялся только на деловых ленчах. Джеймз, как всегда, будет занят с матерью, а это значит, что Диану предоставят самой себе, если только не приехал ее братец. С ним надо держать ухо востро! Казалось, он жил в каком-то собственном замкнутом мире, тем не менее, замечал все, что творилось вокруг.

Ей повезло, его ждали только на следующий день, поэтому принесенный в комнату ленч был беспрепятственно спущен в унитаз. Вторую половину дня она провела, занимаясь выщипыванием волос на ногах и физическими упражнениями.

На полдник она съела апельсин – витамины были необходимы, – а так как мать и отец сегодня обедали вне дома, то попросила, чтобы на ужин ей принесли куриный салат, но без приправы. Салат она съела, а курицу отправила вслед за ленчем в унитаз. Вместо пудинга съела яблоко. К тому времени как вернулись родители, она была уже в постели, испытывая страшные муки голода, но утешая себя мыслью, что голод съедал ее жир.

На следующее утро за завтраком, дабы избежать ненужных расспросов, маленькими порциями она съела вареное яйцо, а гренок разрезала на две половинки, чтобы создалось впечатление, будто она съела весь кусок; во время ленча с приехавшим незадолго до него братом забросала его вопросами о школе, заставляя его непрерывно говорить: сама она, выбрав маленькую порцию, делала вид, что ест ее. После ленча она отправилась прямо к себе в комнату и вырвала все, что проглотила за столом.

К тому времени как они отправились на Карибское море, десять дней спустя, она сбросила еще семь фунтов. Особого труда есть понемногу ей не составило – все знали, что она сидит на диете, – а выйдя из-за стола, она поднималась прямо к себе и засовывала палец как можно глубже в рот. Горя желанием во что бы то ни стало доказать матери, что она мотет похудеть, что обязательно станет худой. Когда Ливи отправилась с ней покупать одежду на каникулы, у нее впервые появилась робкая мысль купить бикини.

– Те, чей вес превышает сто десять фунтов, и думать не смеют о бикини, – решительно заявила ее мать. – Бикини выставляет напоказ каждый фунт жира, а у тебя его еще слишком много, но я уверена, что на следующее лето ты обязательно наденешь бикини. А сейчас, мне кажется, лучше всего тебе подойдет купальный костюм с небольшой юбочкой. К сожалению, в тебе еще много лишнего веса.

– Но ведь я же сбрасываю его, – мрачно возразила ей Диана.

– Да, и делаешь это весьма успешно. Но спешить надо медленно. Тебе только пятнадцать лет, милая. Я рада, что ты нашла силы ограничивать себя в еде, и, когда на следующее лето ты избавишься от лишнего веса, я куплю тебе самое красивое бикини, какое смогу отыскать. – Диана начала было расти в собственных глазах, но ее мать быстро перечеркнула ее самомнение, заявив: – К сожалению, ты слишком широка в кости и, чтобы скрыть это, потребуется много одежды, к тому же у тебя слишком толстые бедра. Лучше всего тебе подойдет обычный купальный костюм, и скроен он так, чтобы больше скрывать, чем показывать.

– Но темно-синий цвет такой мрачный! Можно, я хотя бы буду в розовом? – Диана умоляюще взглянула на свою мать. – Ну, пожалуйста, мама, пожалуйста.

– Ну ладно, возьми темно-синий и розовый, но до того, как наденешь этот купальный костюм, я хочу, чтобы ты сбросила еще парочку фунтов.

– Обещаю тебе, мамочка. Я буду много плавать, играть в теннис и...

– Да, хорошо, хорошо, – желая поскорее кончить этот разговор, не глядя проговорила Ливи. Дочь иногда напоминала ей щенка, которого долго еще всему обучать.

Они завершили свои покупки, когда Диана почувствовала себя оскорбленной, не сумев натянуть на себя понравившиеся ей джинсы. Сцепив зубы, про себя она решила, что в ближайшее же время сбросит по крайней мере еще фунтов семь. И на следующей неделе обязательно наденет эти проклятые джинсы!

Так оно и получилось. От постоянного недоедания у нее кружилась голова, и бывали моменты, когда ей хотелось кого-нибудь растерзать, чтобы только утолить свой голод, но джинсы без усилий поднялись на ее бедра и легко застегнулись на поясе. Осталось даже свободное место, оправдав тем самым нечеловеческие муки, которые ей пришлось вытерпеть.

Неделю спустя после переезда на карибскую виллу однажды утром она встала на весы, и стрелка замерла ровно на отметке 140. Она сумела сбросить двадцать восемь фунтов, полностью перейдя на салаты и фрукты и неизменно проводя в ванной свои очистительные процедуры (правда, так, чтобы укрыться от орлиного глаза брата – заметив что-нибудь, он старался заявить об этом во всеуслышание). Поэтому Диана пристрастилась к длительным прогулкам, заявив, что такой моцион – отличная физическая нагрузка. Отойдя куда-нибудь подальше, она блевала прямо в море, надеясь, что вода смоет все улики. Она шла к цели – к 98 фунтам. Оставалось сбросить еще сорок два фунта.

С каждым днем вес ее убывал. Уже на бедрах без труда прощупывались кости! Лежа по ночам в постели, она оглаживала их ладонями и радостно улыбалась, прикидывая, от чего бы еще она могла отказаться.

Она уже миновала ту стадию, когда ни о чем другом, кроме еды, не могла помышлять. Живот ее теперь был втянут, больше не требовалось никаких шин – у нее их было две, – чтобы его стягивать. Что касается ее необъятных бедер, то как таковые они у нее теперь просто отсутствовали. В уединении своей комнаты она примерила бикини, которое тайно купила вместе с джинсами, и испытала радостное возбуждение от того, что увидела в зеркале. Она, однако, не желала видеть того, что несомненно заметили бы другие, если бы сумели заглянуть под широченные рубашки, которые она напяливала на себя с вожделенной надеждой в один прекрасный день сбросить их с себя, чтобы воскликнуть с видом победителя: «Смотрите и удивляйтесь!» Впалые щеки на ранее пухлом лице, выпирающие ребра и четко обозначенные ключицы видеть она не хотела. У нее и вправду была широкая кость – дань крестьянскому происхождению ее бабушки по материнской линии, – но там, где когда-то было слишком много плоти, теперь заметно ощущалось полное ее отсутствие.

Без остатка захваченная своей страстью, она была слепа. Ей хотелось во всем походить на свою мать, но зеркало утверждало обратное, и потому она продолжала носить просторные рубахи, утверждая, что боится ожогов. А так как Диана была типичной блондиной с очень нежной и белой кожей и всегда относилась к солнцу как своему злейшему врагу, никому в голову не пришло усомниться в ее словах.

Но случилось так, что Чарли Уилтшир, сам того не желая, в одночасье разрушил хрупкие стены ее карточного домика. Они с Дэвидом, что вполне нормально для четырнадцатилетних подростков, практически не замечали Диану, пока однажды Чарли, обладавший, как и Дэвид, волчьим аппетитом и съедавший свою порцию за столом со скоростью мчащегося паровоза, сжигавшего в своей топке уголь, во время второго завтрака, сервированного на террасе, прикрытой от палящего солнца натянутым поверх нее тентом, наблюдая, как она гоняет вилкой по тарелке запеченную семгу под майонезом, не воскликнул:

– Слушай, Диана, ты ешь, как птичка!

– Ага, как стервятник, – добавил Дэвид, и оба так и покатились со смеху.

– Дэвид, – строго сказала Ливи, но, взглянув на свою дочь, нахмурилась: – Ты и правда выглядишь не очень здоровой, Диана. Надеюсь, ты не очень переусердствовала со своей диетой?

– Да что ты, совсем наоборот, – с наигранной веселостью солгала Диана, кладя себе в тарелку довольно увесистый кусок наполеона и густо намазывая его кремом. Все равно долго в желудке он у нее не задержится.

– Уж если моя сестра что любит, то любит, чтобы любимого было как можно больше, – заметил Дэвид, обращаясь к Чарли, – потому что ее самой очень много.

– Теперь уже немного, – вспылила Диана. – Да будет вам всем известно, что я уже сбросила... – и осеклась, поймав на себе взгляд матери, – очень много, – упавшим голосом закончила она.

– Фунтов пять? – с невинным видом поинтересовался Дэвид.

– Нет, двадцать пять.

В действительности их было сорок пять, но эта цифра могла бы вызвать нежелательное любопытство.

Билли поглядел на свою дочь поверх бокала «Монтраше» и тоже заметил ее похудевшее и осунувшееся лицо.

– Смотри, принцесса, не переборщи, – шутливо пригрозил он ей. – Я вовсе не желаю, чтобы ты испарилась без следа.

– Об этом можешь не беспокоиться, – засмеялась Диана.

– С Дианы просто сходит ее щенячий жирок, вот и все, – объявила Ливи. – И это ей очень к лицу. – Она улыбнулась. – Герцогиня Виндзорская верно подметила, что женщина не может быть слишком богатой или слишком худой.

Но, когда погостить и пару недель погреться на солнышке приехала Тони, она руками всплеснула, увидев впалые щеки своей племянницы, и не успела Диана и глазом моргнуть, как тетя в характерной для себя манере человека, привыкшего мало говорить, а больше делать, задрала ее широченную, бирюзовую хлопчатобумажную рубаху и воскликнула:

– Господи, девочка, ты же таешь на глазах!

Затем резко обернулась к своей сестре.

– Ты что же, ничего не замечаешь? – В голосе ее сквозило недоверие.

С негодованием, но одновременно испытывая угрызения совести, Ливи пояснила:

– Диане необходимо сбросить довольно много фунтов.

– Согласна, но не все же. Господи, Ливи, да тут каждое ребрышко просвечивает, а посмотри на ее задницу. На этих костях ведь, как на стульях, сидеть можно.

– Ой, Тони, ты преувеличиваешь, как всегда, – запротестовала Ливи, но Диане приказала: – Сними-ка рубашку, милая.

– У меня кожа сгорит, – воспротивилась Диана, покраснев от злости и страха. Оставалось еще худеть и худеть, и любое вмешательство могло только испортить ее планы.

– Сколько фунтов ты уже успела сбросить? – без обиняков спросила Тони.

– Не так уж много, – попыталась уклониться от прямого ответа Диана. – Где-то около тридцати.

– Скорее всего, тридцать, помноженное на два, если не больше! У тебя, сколько помнится, был шестнадцатый размер? Ну-ка, посмотрим...

Не успела Диана и пальцем шевельнуть, как тетка, вцепившись в рубашку, резким движением потянула ее через голову племянницы.

В наступившей тишине Ливи только и смогла изумленно выдохнуть:

– О Господи!

Когда-то плотное тело Дианы, широкое в кости, теперь было едва прикрыто мясом, отчетливо просматривалось каждое ребрышко, тазовые кости торчали, как две лопаты, тощие руки висели, как плети, на месте обширных бедер выступали кости, едва наметившиеся молодые груди скукожились.

– У меня двенадцатый размер – английский то есть, – защищаясь, пыталась уверить их Диана.

– Черта с два! Глядя на тебя, скорее скажешь о хроническом недоедании. Как долго все это продолжалось?

Диана пробомотала что-то неразборчивое.

– Чего ты там бормочешь, ни слова не могу разобрать, – не отставала Тони.

– Я говорю: три месяца!

Ливи от изумления потеряла дар речи. Ей и в голову не приходило, что скрытое просторной рубахой тело ее дочери постепенно превратилось в подобие ходячего скелета.

– Я не хочу быть жирной! – рыдала Диана. – Я хочу быть такой же изящной, как мама. У нее рост пять футов восемь дюймов, а весит она всего сто десять фунтов!

– У твоей матери косточки, что у птички, отсюда все и идет. А у тебя, как и у меня, кости динозавра. – Тони похлопала себя по обширной заднице. – Нам не дано, и мы никогда не сможем быть такими, как твоя мама. Мы изначально скроены иначе. Однажды я вздумала похудеть до ста пятнадцати фунтов, так все думали, что я умираю! Самое меньшее, сколько я могу себе позволить, это сто двадцать два фунта, без того, чтобы люди не интересовались моим здоровьем. Ты, моя бедная, заблуждающаяся крошка, сделана из того же материала, что и я. Тебе, с твоими телесами, сейчас недостает, как минимум, фунтов пятнадцати.

– Нет! – Голос Дианы сорвался на самой высокой ноте. – Я не буду толстой, не буду! Я хочу быть такой, как мама. Я стану такой, как мама, и никто меня не остановит!

Схватив свою рубашку, она стремглав бросилась с террасы, захлебываясь слезами.

Тони повернулась к своей потрясенной сестре.

– Ну? – сардонически поинтересовалась она. – Что еще новенького?

– Я понятия не имела, что она морит себя голодом, – защищалась Ливи. – Схожу-ка к ней, – поднялась Ливи со своего шезлонга, но с такой явной неохотой, что Тони раздраженно буркнула:

– Сиди уж. Я сделаю это лучше, чем ты.

Ливи благодарно опустилась на свое место, сказав с видимым облегчением:

– Да, знаю, мне только и остается, что завидовать твоей легкости, ее у меня и в помине не было, и с этим теперь уже ничего не поделаешь. Я не умею быть такой матерью, как ты, Тони! Хотя, видит Бог, я стараюсь.

От жалости к самой себе глаза Ливи тотчас наполнились слезами, но, как всегда, они так и не пролились, ибо это могло погубить ее макияж.

– Такое умение обретается естественным путем, – жестко отрубила Тони. – Но если существует на свете вшивая мать, так это я. Меня все считают «своей в доску», ты же у нас вечно выступаешь в роли Белоснежки. А ведь детям нужно уделять хоть немножечко времени и чуточку побольше внимания. Они же – твоя плоть и кровь.

– Да, я знаю, но мне никак не удается приблизиться к ним, – смешалась Ливи. – Но даже не это главное: у тебя же нет такого мужа, как у меня.

– Так брось ты этого ублюдка! Разведись с ним!

Улыбка Ливи заставила ее сестру скривиться, как от зубной боли.

– Ну и куда же я пойду? Что стану делать?

– Устроишь себе новую жизнь.

Ливи покачала головой.

– Меня обучили, как устраивать жизнь мужа. Мама так и не подумала научить меня, как устраивать собственную жизнь. Я – леди Банкрофт, и все мои действия направлены только в одну точку – быть леди Банкрофт. Ничего другого я не умею. Как сказала бы мама, я сама постелила себе постель и теперь мне самой на ней спать.

– Но она вовсе не имела в виду, что постель эта должна быть утыкана гвоздями! – не унималась Тони. – Ты должна что-то предпринять, Ливи, и сделать это как можно скорее. Ты уже почти потеряла Роз, которая, по слухам, ведет в Калифорнии богемный образ жизни, – кстати, дорого бы я дала, чтобы узнать, почему на следующее же утро после одного из самых блестящих дебютов она так спешно упаковала свои чемоданы и дала деру. И если ты сейчас ничего не предпримешь в отношении Дианы, то потеряешь и ее.

– Мы заключили с Роз договор, – устало сказала Ливи. – Она примет участие в дебюте на тех условиях, которые диктую я, но после дебюта я не вправе указывать ей, каким образом ей следует устраивать свою дальнейшую жизнь.

– Включая и то, что она бросает Уэллесли, едва поступив в него?

– Мы не вдавались в подробности. Она заявила, что хочет выучиться на историка искусств и, получив ученую степень, отправиться на год во Флоренцию. Откуда мне было знать, что вместо этого она поедет в Калифорнию?

– Может быть, здесь как-то замешан мужчина? Что вполне вероятно в такого рода ситуациях.

На лице Ливи проступила едва заметная, насмешливая ухмылка.

– Ты забыла, что речь идет о Роз?

– Да, знаю. Она способна отпугнуть кого угодно, но это вовсе не умаляет того обстоятельства, что она красавица, а для большинства мужчин такие, как Роз, точно красная тряпка для быка.

– Роз обожает укрощать животных.

Тони засмеялась, хотя в смехе ее было больше печали.

– Это ты верно подметила. Роз, несомненно, человек жесткий, она отлично может постоять за себя. А вот Диана – другое дело. Она боготворит землю, по которой ступает твоя нога, известно ли тебе это...

– Бедняжка, – сказала Ливи, но как-то неприязненно, и Тони поняла, что для Ливи трагедия не в том, что Диана ненавидит себя такой, какая есть, а в том, что она такая, какая есть. Тони очень любила свою сестру, но иногда ей хотелось так ее встряхнуть, чтобы у той клацнули зубы. Вот как сейчас.

– А чтоб тебя! – в сердцах воскликнула Тони и кинулась на поиски Дианы.

Оставшись одна Ливи потянулась за своей широкополой соломенной шляпой, надвинув ее на лоб таким образом, чтобы полностью скрыть лицо, – она никогда не подставляла его солнцу, так как солнце было вредно для кожи и быстро ее старило, – и, откинувшись на подбитом ватой шезлонге, взяла в руки охлажденный чай. У нее уже не раз возникала мысль уйти от Билли; с карандашом в руке она даже как-то подсчитала, во сколько обойдется ей желание поддерживать тот стиль жизни, который она вела сейчас. Денег, оставленных ей Джонни, с лихвой хватило бы на все, но она снова будет одна, и тут, как всегда в этих случаях, перед ней во весь рост вставал образ бедняжки Сэлли Ремингтон. Образ этот не померк со временем и по сей день обладал еще достаточной силой, способной остановить ее руку. Она не могла, не желала вновь сделаться одинокой женщиной, особенно теперь, когда ей стукнуло сорок семь, хотя ежедневный тщательный уход за лицом и телом начисто опровергал этот факт.

Вдобавок она лишилась бы своего статуса леди Банкрофт. Им с Билли больше нечего было сказать друг другу, но все равно он играл доминирующую роль в ее жизни. Все, чем она была, шло от него: именно он заставил ее подняться на недосягаемую высоту, так как в лучах ее славы и он выглядел достойнее; потому что это было нужно ему, имя ее было у всех на устах. Но самым ужасным в сложившейся ситуации было то, что она попалась на ту же удочку, что и он: она уже не могла не быть тем, чем стала, и мысль отказаться от титула леди Банкрофт и от всего, что с ним связано, вновь сделаться разведенной женой (Билли устроил бы грязный бракоразводный процесс) была невыносимой.

Тем не менее она часто, особенно в последнее время, задумывалась о своей жизни, гадая, что с ней стало бы, если бы она не вышла замуж за Билли. Беда, однако, была в том, что не она, а Билли избрал ее себе в жены, и даже если бы она пошла другой дорогой, все равно на одном из ее поворотов она непременно набрела бы на него.

Может быть, нам не нужно было заводить детей? Лично я особого желания не испытывала. У меня уже были Джонни и Розалинда, а у Билли его двойняшки, да поможет им Бог!

Билли держал их в ежовых рукавицах, и они боялись его как огня. Как две бесплотные планеты вращались они вокруг своего отца, обращенные в песчинки его громадным размахом и мощью, заведомо лишенные всего, что могло бы дать им возможность расти и развиваться. Но у нее не было причин обвинять его в том, что так же вел он себя и по отношению к Диане или Дэвиду. Нет! Единственный неудачник – это я, думала она. Даже если бы я сейчас пошла к Билли и сообщила, что у его дочери хроническая потеря аппетита, он бы, оторвавшись от одного телефонного разговора, сразу же начал бы другой, на этот раз с врачом, крупным специалистом в данной области медицины; через час Диана была бы уже в пути, направляясь в какую-нибудь частную лечебницу, где останется до тех пор, пока проблема не будет решена. Билли всегда так поступал – он предпочитал профессионалов.

Ну уж нет, подумала Ливи, принимая сидячее положение. Почему я обязана делать всегда так, как хочет он? Почему бы хоть один раз в жизни не сделать так, как хочу я? Он не посмеет отменить мой приказ. Наступил момент, когда я сама должна что-то предпринять. Я и так слишком долго медлила. Тони права. Все время только и слышишь: «Билли сказал, Билли решил». Боясь, как бы обычное ее малодушие снова не взяло в ней верх, она вскочила с шезлонга и решительно устремилась во внутренние покои дома.

Тони сидела на кровати Дианы, обняв ее одной рукой за отощавшие плечи. Диана уже не плакала, хотя глаза ее были красные от слез и сухие рыдания еще изредка сотрясали ее тело.

Когда Ливи вошла, обе они разом посмотрели в ее сторону.

– Мне кажется, – сказала Ливи, – нам с Дианой необходимо поговорить по душам.

– Ливи, – попыталась упредить ее Тони, почти впустую потратившая время на то, чтобы отговорить бившуюся в истерике Диану от намерения во что бы то ни стало сделаться похожей на свою мать.

Но голос Ливи был тверд:

– Я ее мать, Тони, и это касается только Дианы и меня.

– Ты тоже не сможешь переубедить меня! – завопила Диана. – Я все равно буду худой, и никто меня не остановит! Ты сама дала мне понять, что я тебе противна, поэтому я сделаю все, чтобы похудеть, и вот тогда, наверное, ты станешь относиться ко мне иначе!

– Диана... милая, это неправда... я люблю тебя такой, какая ты есть.

– Нет, не любишь! Ты даже не захотела приехать за мной в школу, потому что у тебя было более интересное занятие. Ты или вообще не приезжаешь, или приезжаешь очень редко, только на дни открытых дверей или дни ораторского искусства, и как тебе было противно, что я такая жирная, когда мы поехали за моей новой формой.

– Я просто была немного поражена, – смешавшись, призналась Ливи. – Я даже представить себе не могла, что ты стала такой толстой.

– С чего бы это? Да ты вообще не обращаешь никакого внимания на меня! – Диана вновь зарыдала. – Тебе-то хорошо, ты худенькая. Сама ведь говорила, что невозможно быть чересчур худой, потому я и буду худой. Хочу быть похожей на тебя, хочу, чтобы люди оглядывались на меня и завидовали, что я такая красивая. Но я толстая и уродливая и всем на меня наплевать... даже папа говорит, что я глыба.

Рыдания стремительно перерастали в истерику – Диана никогда не умела владеть своими чувствами.

У Ливи от страха сжалось сердце; необузданные эмоции всегда пугали ее, сминая ее волю. Благие намерения ее мгновенно разлетелись в пух и прах, и она совершенно потеряла голову.

– Диана... – Голос ее запнулся. – Пожалуйста, не надо этого делать. Тебе больше нельзя терять ни грамма. Этим ты только еще больше навредишь себе.

– Пусть так, может быть, тогда ты обратишь на меня внимание! – голос Дианы перешел в истерический вопль, впалая ее грудь бешено вздымалась, лицо исказилось. – Когда ты рядом, меня никто не замечает, поэтому я должна быть точно такой же, как ты, и тогда все будут меня замечать – а если для этого потребуется стать худой, я стану худой, слышишь! – Подавшись всем телом в сторону матери, она повторила свою клятву: – Я ОБЯЗАТЕЛЬНО БУДУ ХУДОЙ!

Затем, круто развернувшись, ринулась к ванной комнате. Не успели они опомниться, как она с силой захлопнула за собой дверь и повернула в замке ключ.

Ливи, трясясь, как в ознобе, в изнеможении опустилась на кровать. Голос у нее дрожал, когда она сумела выдавить из себя:

– Опять я все испортила, да?

– Она уже была на взводе до того, как ты явилась. Мне тоже не удалось ее переубедить. – Тони помолчала. – У нее идея фикс, Ливи, и ни ты, ни я не в силах ей помочь. Здесь нужен специалист. – Она в упор посмотрела на потрясенную Ливи. – Диане нужен не кто-нибудь, а самый обыкновенный врач-психиатр.

Обхватив голову руками, Ливи застонала:

– О Господи... Билли теперь точно осатанеет...

– Что за чертовщина у вас тут происходит? – были первые слова Билли, когда свояченица встретила его у трапа самолета, прилетевшего из Майами. – С чего это вдруг Диана заперлась у себя в ванне и не желает выходить оттуда?

– Мы обнаружили, что она морила себя голодом, – коротко сказала Тони, заводя машину. – Она вдолбила себе в голову, что ужасно толста, и впала в другую крайность. Теперь она сплошь кожа да кости.

– Неделю назад все было нормально.

– А ты посмотрел бы, что творится под теми широченными рубахами, которые она вдруг стала носить!

Билли сердито нахмурил брови, что означало: он не догадался этого сделать.

– Вот когда сам увидишь, поймешь, – отрубила Тони.

– Значит, она уже не в ванне?

– После того, как удалось вышибить дверь. Пошли на это, когда выяснили, что она наглоталась таблеток тиленола. Пришлось срочно вызывать врача. По счастью, у Хауэрдов на острове Парадиз гостил один их знакомый врач – не волнуйся, он не из тех, кто проболтается. Не прошло и нескольких минут, как Ливи его приручила... Она сказала, что Диана во время одного из сеансов голодания вместо слабительного по ошибке выпила другие таблетки – знаю, знаю, я бы тоже не поверила, но стоит Ливи взглянуть на кого-либо своими большими черными глазами, и он поверит хоть в черта. Он тут же заставил Диану принять рвотное, ее буквально вывернуло наизнанку, заодно помогло избавиться и от таблеток. Сейчас она спит, и уже довольно долго. А доктор обещал приехать завтра, чтобы осмотреть ее.

Билли проворчал что-то резко-неразборчивое, но Тони поняла: кому-то сильно не поздоровится.

Когда он вошел в спальню дочери, Ливи сидела у ее изголовья.

– С ней все в порядке, – быстро сказала она, предупреждая его вопрос. – Сейчас она спит и будет спать еще довольно долго. Доктор сказал, что удастся избежать побочных осложнений.

Билли ничего не ответил. Подойдя к изголовью кровати, наклонившись, застыл над Дианой, затем резким движением сдернул с нее простыню. На Диане была короткая, без рукавов хлопчатобумажная ночная рубашка. Из-под нее торчали худенькие, как палки, руки и ноги и виднелись четко обозначенные ключицы. Билли укрыл дочь и, перед тем как выйти из комнаты, молча дернул головой в сторону двери. Не говоря ни слова, его жена тотчас последовала за ним, беззвучно прикрыв за собою дверь. Он прошел прямо в свой кабинет мимо столбами стоявших в коридоре Тони и Джеймза, словно не заметив их. Ливи тенью скольнула вслед за ним. Дверь кабинета закрылась.

Тени обернулась к Джеймзу, провела пальцем слева направо по своему горлу, затем спросила:

– Кто будет подслушивать, вы или я?

– Если выйдем на террасу, сможем это сделать оба, – предложил Джеймз. – Да и в любом случае лучше быть неподалеку. У меня такое чувство, что сэр Уильям несколько не в духе.

Они вышли на выложенную плитной террасу, обегавшую дом вокруг, и уселись на широкий плоений верх стенки, служившей ей границей, чуть сбоку от отворенных, но прикрытых жалюзи окон кабинета Билли.

Сначала они ничего не слышали. Если Билли и говорил что-то, то делал это явно не повышая голоса.

– Как он все это принял? – наконец спросил Джеймз.

– С явным недовольством. Естественно, во всем виноваты мы. То, что он в течение нескольких недель собственными глазами видел Диану, будет забыто, мы должны были все заметить, все сказать и все, что надо, сделать... обычный перечень ошибок и/или упущений.

Они помолчали, прислушиваясь.

– Что-то не нравится мне все это, – сказал Джеймз. – Обычно, когда сэр Уильям задает кому-нибудь трепку, это далеко слышно.

– Но не тогда, когда язвит, – сказала Тони. – Кожу с человека Билли предпочитает сдирать шепотом.

Джеймз хмуро уставился на онеан.

– Я согласна понять, хорошо зная свою сестру, что она могла бы и не заметить, что с дочерью ее творится что-то неладное, – после непродолжительного молчания сказала Тони, – но мне казалось, что вы-то неплохо относитесь к Диане.

– Так оно и есть на самом деле, и это распространяется на всех детей Банкрофтов; я, естественно, видел, что она быстро теряет в весе. – На лице Джеймза и тени улыбки не было, когда он продолжил: – Но в этом доме я никогда не забываю, что в первую очередь и прежде всего состою в качестве платного служащего. Все остальное – это как бы премиальные.

– Вы имеете в виду Ливи?

Глаза Джеймза вспыхнули:

– Я знаю свое место... – пробормотал он.

Тони, запрокинув голову, разразилась своим гикающим хохотом.

– Ага, на самой верхней ступеньке социальной лестницы. У нас есть деньги, мой дорогой Джеймз, а у вас есть то, что мы, американцы, называем породистостью.

– Видимо, в этом и следует искать корни всего. Того, что делает Диану столь разительно отличной от Розалинды и совершенно непохожей на свою мать.

– А потому, что она очень похожа на свою бабушку, – просветила его Тони. – На нашу общую с Ливи маму. Родом она была – а обнаружила я это только после ее смерти, так как при жизни она тщательно скрывала этот факт – из какой-то очень отдаленной провинции Восточной Европы, которая называлась Рутенией и сначала принадлежала Венгрии, а потом стала частью Чехословакии, из простых крестьян. Мама была широколицей, крупного телосложения, с волосами цвета спелой соломы. Ливи и Корделия пошли в отца, мне, как и Диане, достались крестьянские гены, но мне как-то удалось выжать из них все самое лучшее.

– Что верно, то верно, – пробормотал Джеймз.

– Бедняжка Диана считает, что природа обошлась с ней явно несправедливо. Она не желает быть крестьянкой, она желает быть аристократкой, как ее мать.

Джеймз с чувством сказал:

– Бедная Диана. А Дэвид? В нем тоже нет ничего от матери, за исключением, пожалуй, ее шарма, но, судя по некоторым высказываниям сэра Уильяма, у меня сложилось впечатление, что Дэвид – это он в юности.

– Тогда понятно, почему он папенькин любимчик. Поверьте мне на слово, он типичный искуситель. Господи, спаси и помилуй женсную половину населения, когда он сам поймет это. – Затем Тони нахмурилась. – Никогда не могу взять в толк, что у него за этой вечной улыбкой и какие неведомые глубины скрывает его ослепительное очарование.

– Значит, вы тоже это заметили? – Во взгляде Джеймза мелькнуло уважение.

– Самое интересное, что и Дэвид обратил внимание на состояние Дианы, – вот только непонятно, что заставило его промолчать об этом.

Видимо, так ему было удобнее, сама себе ответила Тони. Краем глаза она заметила тогда, что Дэвид, сидя неподалеку, по всей видимости, был поглощен журналом или конструкцией одного из своих действующих игрушечных автомобилей, но она точно знала, что он как губка впитывает в себя каждое слово. Дэвид мог сделать вид, что он чем-то ужасно занят, но Тони не могла избавиться от чувства, что прямо над его головой неустанно вращается огромный диск радиолокатора, улавливающего любые сигналы и тут же передающего их в компьютер его мозга, где они, добротно отсортированные, поступают на хранение в долгосрочную память. Ко всему прочему, Дэвид был на удивление умен, чем явно отличался от своей сестры, которой все давалось упорным и кропотливым трудом, словно она оказалась последней в очереди за мозгами. Из Харроу о нем поступали только отличные отзывы, само собой разумелось, что после школы он поступит в Кембридж, где ему уже уготовано первое место по знаниям.

Более всего Тони беспокоило то, что в отличие от Дианы, которая легко поддавалась своим чувствам, у Дэвида они вообще отсутствовали. Еще с колыбели он напоминал маленького, углубленного в себя, познавшего что-то никому неведомое Будду. Став подростком, он выглядел старше и умнее большинства своих сверстников, фигура же у него – Тони увидела его в тонюсеньких, едва прикрывавших тело плавках – через год-другой обещала быть совершенной: широкие плечи, мощный торс, узкие бедра, длинные ноги. Дэвиду не нужно будет переживать из-за пятен на коже или из-за жировых складок; симпатичный подросток, он станет потрясающе красивым мужчиной.

– Бедная Диана, – думая об этом, повторила Тони, затем вздрогнула, когда из-за жалюзи до нее донесся резкий шлепок. Как от сильного удара ладони о дерево. Тони тотчас представила себе картину: стоя за своим огромным письменным столом чуть наклонившись вперед, Билли с багровым лицом изрыгает проклятия в адрес Ливи; та, застыв, молча, с побелевшим от страха лицом, покорно выслушивает их.

Ради всех святых, Ливи! Да схвати же ты наконец лампу со стола да хрясни его по башке! Почему ты позволяешь ему так с собой обращаться? Подними свой голос! Заткни ему глотку хоть одним – да миллионом слов, если понадобится! Эти пожелания столь явно отразились на лице Тони, что Джейзм без труда прочел их.

– Не сделает она этого, – сказал он негромко. – Какой бы дорогой ни была цена, а Диана не единственная трагедия в этом доме, у нее не хватит мужества отказаться от своей роли общественного идола, даже принеся в жертву этому собственную душу.

Тони промолчала. То, что сказал Джеймз, было сущей правдой..

В кабинете мужа Ливи стояла перед огромным столом, как проштрафившаяся ученица, вызванная к директору, чтобы выслушать приговор о своем изгнании из школы. Взгляд ее был неподвижен и устремлен в точку где-то поверх головы Билли. Едва Тони уехала в аэропорт – Ливи упросила ее встретить Билли, надеясь, что сестре удастся хоть как-то смягчить его гнев, – она приняла несколько таблеток валиума. Еще две приняла, когда услышала шум подъезжающей машины, поэтому ударная волна гнева Билли прокатилась как бы над ее головой, только краем зацепив ее. Она слышала его голос, понимала, что резкие, злобные, пропитанные ядом слова – она плохая мать, самовлюбленная сука, которая только о себе и думает, – должны были разить в самое сердце, но острота этих обвинений была приглушена. Валиум служил надежным буфером между ними и чувством вины, которое подобные тирады могли бы в ней вызвать. Она уже давно сообразила, что выдержать его гнев может только одним: вовсе не реагировать на него. Возражать ему – как будто она была способна на это – значило бы подбрасывать дров в костер; плакать – вызвать его презрение. Молчание же он принимал за осознание своей вины.

– ... в мое отсутствие ты должна всем этим заниматься! – Теперь Билли уже орал во всю глотку. – Мне надоело каждый раз возвращаться домой к очередному кризису. Что же ты делаешь целыми днями?

Громовые, лающие раскаты его разъяренного голоса, не будь валиума, как кувалдой садили бы по ее ушам.

– Видит Бог! – орал он. – Мне осточертели и ты, и этот твой нескончаемый кавардак, мне надоело всякий раз расхлебывать кашу, которую ты по глупости своей завариваешь!

Обвинение в беспорядке было явно несправедливым, и она уже открыла было рот, чтобы возразить ему. У нее всегда во всем был порядок. Беспорядка ее мать никогда бы ей не простила.

– Да я о детях твоих говорю, неужели не ясно! Старшая дочь уже давно бросила тебя и вообще куда-то исчезла, теперь твоя младшая дочь решила с голоду подохнуть, но стать похожей на тебя!

– Я такая, какой ты хотел, чтобы я была, – заплетающимся языком ответила Ливи, – и делала всегда только то, что ты хотел... так что же, мне перестать теперь это делать?

– Правильно, давай все валить на меня... Я, конечно же, во всем виноват!

Голосом, как бичом, он беспощадно разил ее.

– Тогда что же ты хочешь, чтобы я сделала? – тупо спросила она, одурманенная таблетками валиума.

– Ты уже давно сделала это! – тоном обвинителя злобно прокричал он. – Своим полным бездействием! Наглотавшись этих идиотских таблеток! Тем, что вовремя не обратила внимания на свою дочь, позволив ей чуть не умереть с голоду. А мне теперь расхлебывать! Диану, естественно, необходимо немедленно отсюда увезти. Ей нужна профессиональная медицинская помощь. Я позабочусь, чтобы это произошло как можно раньше. Скажем, что она подхватила какой-то вирус и нужен специалист, чтобы поставить правильный диагноз. Это уж твоя забота. Ты сама знаешь, кому звонить и что сказать, чтобы в прессу просочилась только нужная нам информация, поэтому смотри, не провали хоть это дело. – Голос его снова уподобился громовому лаю. – Мы оба, естественно, поедем с ней, покажем, что наша семья крепка, как никогда. Не хочу, чтобы в нас тыкали пальцами, чтобы плели разную чепуху за спиной, – это тебе хоть понятно?

Ливи послушно кивнула. У нее было такое чувство, что она смотрит в бинокль с обратной стороны: Билли казался совсем крохотным и очень далеким. Но от реальной его близости она задыхалась, как от густого, черного дыма.

– Присмотри за тем, чтобы все было упаковано к прибытию воздушной «скорой помощи». Я позвоню в Майами, чтобы они там были готовы к приему больной. Ты знаешь, как вести себя. У тебя роль терзаемой неведением матери, озабоченной случившимся, не находящей себе место от волнения. Сценарий я сам напишу, тебе останется лишь быть убедительной и назубок выучить роль. Я ясно выразился?

Ливи снова послушно кивнула, подчиняясь приказу своего повелителя.

– Тогда убирайся с глаз моих долой, пока я не брякнул чего-нибудь, о чем впоследствии придется пожалеть! – Проорав это, он повернулся к ней спиной.

9

Дэвид глубоко затянулся сигаретой, начиненной марихуаной, до отказа наполнив свои легкие первосортным наркотиком, а остаток дыма выпустил тонкой струйкой из ноздрей, после чего удовлетворенно промычал:

– Мммммммм...

Напарница вынула сигарету из его обмякших пальцев и тоже затянулась, но не столь глубоко, так как еще не достигла его уровня наслаждения марихуаной. Закашлявшись так, что на глазах выступили слезы, и просыпав при этом часть содержимого сигареты, она вернула ее ему.

– Фу, гадость какая, – прохрипела она, – никак не могу к ней привыкнуть. Совсем не похоже на обычные сигареты. Зачем тебе это нужно? Мне казалось, что после всего, чем мы занимались в течение часа, ты будешь как выжатая губка, я уже не говорю, что полностью расслабишься.

– Марихуана – это как бы завершающий штрих, вот и все.

– Ну не знаю, лично я точно как выжатая губка. Не представляю, как тебе это удается, – она легко дотронулась до него пальцами, – да еще разными способами.

– Богатейший опыт, – с напускной серьезностью заверил ее Дэвид. – Началось все в «Уитчвуде», где я впервые переспал с девушкой-конюхом. Мне тогда было четырнадцать, ей – двадцать один. Джилли... так ее звали. Блондинка, здоровенная, совершенно не знающая усталости... Мы встречались на сеновале... Бедра... шире не бывает... ногами обхватит, не вывернешься, как ни старайся. Все это благодаря верховой езде... Да... хорошее было времечко...

– Что-то я не заметила, чтобы ты был очень опечален все это последнее время, – обиженно вспыхнула девушка.

– А я и не печалюсь. Я один из тех, кто всегда счастлив. Взлеты и падения принимаю как должное.

– Оно и видно, когда ты падаешь, то всегда очень удачно приземляешься.

– Просто везет, – заверил ее Дэвид, гася окурок. – Ладно, мне пора. Через пятнадцать минут я должен предстать пред светлыя очи своего наставника.

– А как насчет вечера?

– Не могу. У меня генеральная репетиция в любительском театре.

– А как ты туда попал? – В голосе ее смешались зависть и уважение.

– Они сами меня попросили.

Да, подумала девушка, так же как и он заканчивающая второй семестр первого года обучения в Кембриджском университете, тебя всегда будут просить. Не тебе стоять, уткнувшись носом в наружное стекло. Независимо от того, кем и чем ты являешься, имея такого папочку, как сэр Уильям Банкрофт, и такую мамочку, как Оливия Гэйлорд Банкрофт, за спиной Харроу, а впереди «Тринити колледж» Кембриджского университета, можешь не сомневаться, что твое участие где бы то ни было обеспечено заранее. Скорее всего, уже и документы готовы, в которых ты будешь представлен как самый одаренный из студентов.

Она вылезла из постели Дэвида, резким движением головы откинув со лба свои длинные, по тогдашней моде, светлые волосы. Может, так оно и должно быть, кто знает? Надвигались пробные экзамены на аттестат зрелости, и, в отличие от него, ей, чтобы получить хорошие оценки, придется здорово попотеть. К тому же Дэвиду не нравилось, когда кто-либо из его девиц требовал от него постоянства. Обнаружив это, он тут же становился неуловимым. Лучше всего сконцентрироваться на предстоящем экзамене, попытаться не думать о нем и той, кто сегодня вечером займет покидаемое ею сейчас, в полдень, место. Нужно принять как должное, что она для него всего лишь одна из многих.

– Невероятно способный ученик, – заявил старший наставник Дэвида рдеющим от гордости родителям; особенно радовался этому Билли, так как наконец у него был сын, которым он мог по праву гордиться: истинный Банкрофт. И внешне, и внутренне. Двойняшки всегда напоминали ему о своей матери, потому он давно вычеркнул их из своей жизни. Нельзя сказать, чтоб от них не было никакого проку: оба были вполне компетентными служащими, хотя за ними нужен был глаз да глаз, но самое главное, они явно были детьми Йетты, а не его. Дэвид же был почти полным Банкрофтом. От матери он взял только одно – ее обаяние.

– Первоклассный мозг в удивительно красивой голове, – заметил старший наставник. – Я совсем не удивлен, что ему присуждено право получать повышенную стипендию. При таких способностях он может добиться всего, что пожелает.

Билли намеревался сделать все, чтобы так оно и было на самом деле.

Стипендия была только началом, в качестве поощрения Билли купил ему новую машину. Зная, что он ее очень хотел, хотя Ливи пришла в ужас, увидев, что они вместе уехали на «бентли», а домой Дэвид вернулся за рулем собственного «порше». Но Дэвид развеял ее страхи:

– У меня был один из лучших инструкторов по вождению автомобиля, человек, который всю жизнь провел за рулем полицейской машины. Я, дорогая моя мамочка, намереваюсь прожить долгую жизнь, поэтому не вижу никаких оснований для беспокойства. Знаешь что, поехали со мной, и ты сама убедишься, на что я способен.

Его отец только усмехнулся.

– Давай, давай, – подзадорил он жену. – Убедись на собственном опыте. Лично я позволил бы ему везти себя куда угодно, а ты сама знаешь, как я щепетилен в этом отношении.

Ливи считала, что ее муж чересчур потакал младшему сыну, его старшим братьям такое и не снилось. Но и Дэвид, вынуждена была признать Ливи, действительно был весьма разносторонним юношей. Он выступал за сборную школы по крикету и легкой атлетике, читать научился в четыре года, а в шесть уже свободно изъяснялся по-французски. Он был послушен, никому не причинял беспокойства, был обаятелен в общении. Подруги Ливи, приезжая к ней на званый ленч, неизменно просили ее привести его из детской, чтобы поахать от восторга, как элегантно склонялся он над их ручками, чему научила его француженка-гувернантка. Обаяние его вошло в легенду, и, по мере того как он взрослел, что бы ни произошло, какая бы грязь ни оказалась за его спиной, его никогда ни в чем не винили. Дэвид Банкрофт, гласило общее мнение, вел зачарованный образ жизни.

Даже когда на втором курсе «Тринити колледжа» во время похода на лодках с шестами по реке Кем он стал одним из участников трагедии, вышел из нее белее белого. Позже никто толком не мог объяснить, что же именно произошло, помнили только, что Дэвид и еще один стипендиат из Бирмингема по имени Роберт Диксон долго добродушно подзуживали друг друга, что все это в конце концов кончилось не очень добродушным вызовом, в результате которого Дэвид и Роберт одновременно прыгнули в воду, чтобы выяснить, кто из них первым доплывет до моста «Куин матемэтикал». Никто сразу не сообразил, что Роберт – не такой хороший пловец, как Дэвид, – каким-то образом получил сильный удар по голове одним из шестов, которыми их товарищи активно орудовали в воде, стремясь удержать лодки, чтобы их не снесло рекой, и, хотя все видели, как он нырнул, никто не видел, как он вынырнул. Те, кто подумал, что он плывет под водой, обеспокоились только тогда, когда Дэвид доплыл до моста, а его соперника и след простыл. Дэвид и еще двое других студентов стали нырять и ныряли до тех пор, пока не вытянули на сушу тело своего утонувшего девятнадцатилетнего товарища.

Дэвид отправился к родителям Роберта. Он был их единственным сыном, но убитые горем родители были тронуты визитом Дэвида, заверив его, что ни в коем случае не винят его в случившемся. Это был несчастный случай и, конечно, они много бы дали, чтобы его не было, но ему винить себя не в чем.

Дэвид сказал, что они очень добры к нему. Про себя же с удивлением подумал, что он даже и мысли не допускал, что в чем-то виновен. Тем более в том, что совершенно не зависело от него. Да, был брошен вызов – глупый, конечно, как это совершенно ясно теперь, когда мысленно возвращаешься назад, – но вызов этот был принят, хотя Роберт и оказался плохим пловцом. Ему бы просто согласиться, что он не сможет этого сделать, и дело с концом. С точки зрения Дэвида Роберт поступил невероятно глупо, так как лично для него вызов этот был не чем иным, как попыткой хоть как-то скрасить скучный день, попыткой, о которой он уже тогда пожалел. Сам он никогда не рисковал зря, и эта нелепая смерть только лишний раз подтвердила правильность его политики.

Истиной было то, думал он беспристрастно, как врач, анализируя случившееся, что Роберт был сам во всем виноват. Но он обратился за советом к своей матери, знающей толк в таких делах, чтобы та подсказала, какие цветы следует выбрать для похорон.

В шестнадцать лет его обвинили в том, что от него забеременела четырнадцатилетняя дочь одной из подруг его матери, и, когда обе взволнованные мамаши потребовали от него ответа, он честно признался: да, действительно занимался сексом с Пэтти, но почему, собственно, выбор пал именно на него? Разве другие не занимались с ней тем же?

Мать Пэтти, как выяснилось, была совершенно не в курсе того, что вот уже довольно продолжительное время ее дочь спала с каждым мужчиной, который проявлял к ней хоть малейший интерес или ласково заговаривал с ней. Узнав об этом, она зашлась в истерике, а после того как Пэтти простодушно признала, что сама толком не знает, кто отец ее ребенка, просто Дэвид был последним, с кем она спала, и указала именно на него. Дэвид был не только полностью реабилитирован – перед ним еще и извинились.

Пэтти отправили в швейцарскую клинику, где беременность ее была прервана, после чего она оказалась в женском монастыре, монахини которого не видели никого из мужчин, кроме своего духовного исповедника.

Отец сказал сыну, что гордится им за то, что он честно во всем признался, но Дэвид знал истинную подоплеку его гордости, так как прекрасно изучил своего отца. Мать сказала ему, чтобы впредь он был более осторожен, и спросила, откуда ему было известно про других? Дэвид честно признался, что занимаясь с ней этим, был пятым в очереди.

Но все сложилось иначе с танцовщицей, которую он встретил, когда отец повез его на съемки своего телевизионного шоу на киностудию «Пайнвуд». Она не шла ни в какое сравнение с четырнадцатилетней девчушкой, ей было двадцать пять: высокая, гибкая, эффектная блондинка. Дэвид поймал на себе ее взгляд и понял, что ему остается только ждать, когда она сама подаст знак. Их роман длился полтора месяца, и к концу этого срока его интерес к ней – всегда недолговечный – полностью испарился. Он уже был в Кембридже, когда получил от нее письмо, в котором она сообщала ему о беременности и спрашивала, что он собирается делать по этому поводу. Если, допустим, не вышлет ей 500 фунтов стерлингов, необходимых для аборта, она пойдет к его отцу. Дэвид опередил ее, тщательно все обдумав во время игры в триктрак со своим товарищем по комнате. Если платить станет он сам – он мог себе это позволить, карманных денег у него было более чем достаточно, к тому же он их почти не тратил, придерживаясь того мнения, что гораздо разумнее позволять другим расходовать свои деньги на него, – то можно ли поручиться, что это не пробный камень целой серии последующих вымогательств? В конце концов, он был тем, кем был, а в мире достаточно людей, горевших желанием поживиться за его счет. То, что она скажет, будет несомненной ложью. Если он сам пойдет к отцу и признается, что попал в щекотливое положение, то опытнейший, прекрасно осведомленный обо всем и, главное, всемогущий Билли Банкрофт непременно найдет способ, как вытащить его из этого неприятного положения; он не сомневался, что его отец поступит именно так, ибо одно дело – слегка пожурить сына за распутство, тайно гордясь им – весь в меня! – и совсем другое дело позволить всякой дешевке-танцовщице возомнить себе, что... и прочее.

Все произошло так, будто он нажал на нужную кнопку в системе программного управления своего отца, удовлетворенно думал он позже. Реакцию Билли он предусмотрел до мелочей. Билли взял решение этого дела в свои руки. Каким образом было достигнуто положительное решение, Дэвид не интересовался. Достаточно было того, что волноваться по этому поводу больше не было никаких оснований. Несколько месяцев спустя он смотрел это шоу по ТВ вместе с матерью – в просмотр постановок его отец вкладывал деньги, и это входило в обязанности всех домочадцев – и увидел свою танцовщицу, высоко вскидывающую стройные длинные ноги и улыбающуюся своей дивной улыбкой. Что она, мелькнуло в голове у Дэвида, потянувшегося за фаршированной маслиной, теперь вряд ли уже делает. Идиотка! Так ей и надо, если не сумела принять меры предосторожности. Если же это действительно был пробный камень, то она явно ошиблась адресатом. Случай этот, однако, научил его тому, что связывать себя отношениями с наемной рабочей силой не следует.

Он помог ему осознать и другое: как же здорово повезло его матери с Джеймзом! Как служащему, ему не было цены. Кровными узами связанный с верхушкой английской аристократии, он был беден как церковная крыса. Самый близкий поверенный матери одновременно был одним из группы гомосексуальных рыцарей, составлявших верное окружение Ливи. При этом каждый из них неукоснительно отвечал определенным требованиям: имел обширные связи, был интересным и остроумным собеседником и абсолютно преданным ей человеком, даже в мыслях не допускал каких-либо вульгарных действий по отношению к ней. Именно благодаря этой группе людей Дэвид познал и другие сексуальные интересы и к восемнадцати годам сделался бисексуальным.

Из всех детей Банкрофтов Дэвид был единственным, к кому Джеймз не особенно благоволил и кому не доверял. Слишком много в нем было показного, улыбчивого уважения, слишком много лучезарного обаяния. Улыбка его была прилипчивой как смола. И, как сказала Тони фон Ангальт, в третий раз вышедшая замуж, рассуждая, правда, о другом сомнительном субъекте, он был такой же фальшивкой, как трехдолларовая купюра.

Розалинда со своим взбалмошным характером и острым язычком была врожденно порядочным человеком. Благожелательность ее брата Джонни многими трактовалась как глупость, но Джеймз знал, что доброта его проистекала из его сущности. Джонни и представить себе не мог, что можно лгать и изворачиваться. Джеймз был уверен, что Дэвид легко проделывал и то и другое, причем намеренно и без каких бы то ни было угрызений совести. Дважды ловил он его на том, что тот безжалостно травил Диану, слишком хорошо знавшую свои недостатки, чтобы огрызаться, и только безутешно рыдавшую от хлестких эпитетов, которыми награждал ее брат. Оба раза он извинился перед ней, даже как будто устыдился своего поведения, но чувствительное внутреннее ухо Джеймза уловило в его тоне звон фальшивой монеты.

Знал он и то, что Дэвид, с обожанием относившийся к своей матери, на самом деле глубоко презирал ее. Джеймз как-то проследил, с каким видом исподтишка он наблюдал за своей матерью, но стоило ей посмотреть в его сторону и улыбнуться, как он тотчас превратился в почтительного внимательного сына, выражавшего полную готовность куда угодно сопровождать ее, всем своим видом показывая, как он гордится ею. По-настоящему Дэвид считался только со своим отцом, и это лучше всего говорило об истинном характере самого младшего из Банкрофтов.

Джеймс тотчас сообразил, что затевает Дэвид, и на этот раз. В один из жарких и знойных дней на острове, после подводной охоты с аквалангами, которой они занимались в отдаленной бухточке, оставив улов в садке, оба вылезли из воды, чтобы немного обогреться на солнышке. Джеймз был заядлым пловцом, он получал поистине эстетическое удовольствие, ощущая, как обтекает вода его тело, и, когда позволяли условия, когда он бывал один, плавал совершенно голым.

На берегу Дэвид сдернул с себя тонюсенькие плавки, чисто условно скрывавшие наготу, и сказал при этом: «Дам здесь нет, краснеть некому, а я обожаю купаться голым, а вы? К тому же ненавижу, когда на теле остается белая полоска». И растянулся прямо на камнях, подставив всего себя жарким лучам полуденного солнца. Джеймз не последовал его примеру. Он просто лег рядом и стал ждать дальнейшего развития событий.

Чуть погодя Дэвид спросил:

– А как это, быть гомосексуальным? – Когда Джеймз ничего не ответил, он обеспокоенно продолжал: – Я вовсе не желаю совать свой нос в чужие дела, но тут ко мне один парень пристал. И, по правде говоря, у меня было большое искушение поддаться соблазну... мне бы хотелось, если вы, конечно, не возражаете, – чтобы вы меня хоть немного просветили на этот счет.

– Мне казалось, что эта проблема лично вас интересует меньше всего, – осторожно заметил Джеймз.

– Мне тоже так казалось – до недавнего времени. У вас были в жизни гетеросексуальные отношения?

– Да.

– До того или после того – я имею в виду, как вы окончательно решили для себя эту проблему?

– До.

– А что определило ваш окончательный выбор?

– Я влюбился.

– В мужчину?

– Да.

– Это было взаимно?

– Нет.

– Ну и что же вы сделали?

– Превозмог себя.

– Но в связь, тем не менее, вступили?

– Да.

– И вам было лучше, чем с женщиной?

– Да.

– И много у вас было романов?

– То, что много для одного, мало для другого. А сколько их было у вас?

Дэвид пожал плечами.

– С дюжину, если не считать случайных встреч.

Затем тактично, но неумолимо перевел разговор на гомосексуалистов, желая понять все тонкости в этом деле. Джеймз отвечал ему правдиво, ничего не утаивая, стремясь, однако, ни словом не обмолвиться о том, что касалось лично его самого, так как понимал, что Дэвид добивается именно этого. Все это время Джеймз остро ощущал на себе призывный взгляд манящих карих глаз на красивом лице, видел прельстительное великолепное загорелое тело, широкое в плечах и узкое в бедрах, чуть поблескивающее от пота, выступившего вместе с кремом для загара и слегка приподнявшееся перед ним, его толстый, коричневый, чуть набрякший соблазнительный пенис, лениво покоящийся на упругом бедре.

Джеймз понимал: стоит ему чуть податься вперед и поцеловать эти манящие губы – и он пропал. Предыдущий опыт и знание жизни, тяжко ему доставшиеся, убеждали его не делать этого. Бдительность и осторожность, длительное время бывшие непременными спутниками в его жизни, в конце концов столь глубоко проникли в его психику, что сделались неотъемлемой ее частью. Однажды ему уже довелось распроститься с многообещающей карьерой, когда он позволил своему чувству взять верх над здравым смыслом. Более он этого не допустит. Он натренировал себя в борьбе с искушением, всплеск спида укрепил в нем решимость не разменивать целую жизнь за краткий миг удовольствия. Свои возможности, если таковые представлялись, он не упускал, но только тогда, когда при этом ничем не рисковал. Дэвид Банкрофт являл собой именно такой риск, в одночасье он мог лишить его одного из самых тепленьких местечек, доставшихся ему в многострадальной, богатой приключениями жизни.

Ему нравилась его работа; жил он припеваючи, да еще деньги получал немалые; своего же работодателя уважал и ценил. Чтобы удержать это свое престижное и роскошное положение, Джеймз был готов на многое. И, если часть его службы состояла в том, чтобы хорошо относиться к детям своего работодателя, так тому и быть. Но то, на чем сейчас настаивал Дэвид, выходило за рамки территории, очерченной здравым смыслом Джеймза, о чем можно было только искренне сожалеть. Ибо половые отношения с Дэвидом Банкрофтом обещали быть, в чем у него не было никаких сомнений, из разряда незабываемых.

Знал он и то, что Дэвид испытывает на нем свое сексуальное обаяние. В неполные девятнадцать лет он был поистине неотразим, женщины буквально сходили по нему с ума. Его успех у них был столь велик, что Джеймз поначалу был несколько озадачен стремлением Дэвида познать и другую сторону сексуальности, однако, поразмыслив, решил, что в этом не было ничего удивительного. Вместе со многими чертами отца Дэвид унаследовал и его гиперсексуальность, по мощности равную восьмицилиндровому двигателю, не ослабевшую даже в том возрасте, когда многие мужчины весомо сокращают свою половую жизнь.

Когда тело, вразрез с установкой мозга, потянулось к тому, что ему предлагали, Джеймз понял, что следует вести себя очень и очень осторожно. Если подчинишься ему, то, когда все это выплывет наружу, а наружу выплывет оно обязательно, Дэвид сам расскажет об их отношениях, поскольку для него они будут неотъемлемой частью «развлечения». И тогда Джеймз с треском вылетит в трубу. Вышвырнутый отовсюду, станет как отжившее свой срок ненужное тряпье. С навеки впечатанной в памяти солнечной улыбкой Дэвида.

Ну уж, нет, мелькнуло у него в голове. Чего, чего, а этого нам, спасибо, не хочется! Полностью отдавая себе отчет в том удовольствии, в котором себе отказывал, в том блаженстве, которое ощутил бы, целуя эти губы, обнимая это крепкое, мускулистое тело, так же определенно Джеймз сознавал и нависшую над собой опасность, понимая, что нет смысла разменивать целую жизнь за пятиминутное наслаждение. Поэтому он встал и, пробормотав: «Что-то стало слишком уж жарко», нырнул в прозрачную, бирюзового оттенка воду – до того, как возбуждение выдало бы его с головой.

Шесть месяцев спустя Дэвид лежал в своей со всех сторон задернутой занавесками постели, над которой располагалось зеркало, отражавшее все, что творилось под ним ночью. Положив руки под голову, скрестив ноги в лодыжках, глядя вверх, он улыбался собственному отражению.

Сидя на краю кровати, обхватив голову руками, средних лет мужчина, с которым он только что исходил в приступе безудержного сладострастия, сдавленным голосом потрясенно бормотал:

– Господи, как же я допустил, чтобы это случилось? Твоя мать – одна из самых лучших моих друзей... как я теперь посмотрю ей в глаза? Она обо всем догадается, я точно знаю, что догадается. У Ливи на такие вещи шестое чувство. Она обязательно заметит, что между нами что-то произошло, только не будет знать, что именно. Моя целомудренная и безупречная Ливи... незапятнанная и безгрешная, само совершенство... Совратить ее собственного сына! Ее любимого мальчика.... – Из горла его вырвался звук, похожий на рыдания.

Дэвид коснулся рукой спины, покрытой веснушками, ощутил под ладонью дряблую, загрубевшую с возрастом кожу, но голос его, когда он заговорил, был полон живейшего участия:

– Ладди, не надо так убиваться. Если мама что-то заподозрит и спросит меня, я, естественно, буду откровенен с ней, скажу ей...

– Нет! – хрипло, в отчаянии выкрикнул он. Мужчина повернулся к нему всем телом, отняв руки от искаженного тревогой, изборожденного морщинами лица под копной редеющих седых волос. Голубые его глаза были наполнены слезами и блестели от возбуждения и страха. – Ты не должен ничего говорить! Ты же ничего не понимаешь... ты еще так молод... так невинен...

– Но мама же знает, что вы гомосексуалист, она всегда это знала и никогда не придавала этому значения, неизменно считая вас одним из самых старых и верных своих друзей. Почему все вдруг должно перемениться?

– Потому что ты – это ты! Она сразу же подумает, что это я совратил тебя, – и, Бог мне свидетель, так оно, видимо, и есть на самом деле. Как же я мог так напиться?

– Оба мы были хороши, – подлил масла в огонь Дэвид.

– Час от часу не легче! Напоил и совратил... Нет мне никакого прощения!

– Ладди, мне уже девятнадцать лет...

– А мне в два раза больше! Я знаю твою мать: она предъявляет к людям высочайшие критерии; она приняла меня таким, каков я есть, и никогда не осуждала меня, но ведь ты ее обожаемый сын! То, что я сделал, столь ужасно, что у нее не останется ничего другого, как предать меня анафеме. До этого она была само воплощение такта и учтивости: моя личная жизнь была сугубо моим личным делом, но затащить в нее тебя... нет, этому не может быть прощения – никогда. Я буду изгнан...

– Тогда вам лучше уехать на какое-то время. Если вы чувствуете себя настолько виновным, что не в состоянии смотреть ей в глаза, то не делайте этого. – Дэвид позволил своему голосу дрогнуть и запнуться. – Конечно... без вас я ужасно буду скучать... Мне было так хорошо с вами... Я даже представить себе не мог, что будет так хорошо... – Он положил руку на бедро Лоуренса Ладбрука, почувствовал, как оно затрепетало от прикосновения, и с напускным великодушием продолжал: – Но, поскольку вы обвиняете себя во всех смертных грехах... а я знаю, как много значит для вас моя мать...

– Все!

Beдь Лоуренс, «Ладди» Ладбрук в течение последних двенадцати лет составлял неотъемлемую часть «двора» Ливи Банкрофт, неизменно выполняя роль одного из ее «сопровождающих» в отсутствие Билли. Ливи поверяла ему свои тайны – но не самые сокровенные, предназначенные только для ушей Джеймза, а мелкие, однако для нее достаточно важные, потому что она знала, как дорожил он своей дружбой с ней.

В его тусклой, большей частью никудышной жизни, в которой вплоть до тридцати лет верховодила мать, знаменитая гранд-дама Констанс Ладбрук, Ливи Банкрофт зажгла огонек надежды, обогревший и облагородивший ее; сделавшись ее другом и перестав быть мальчиком на побегушках, он обрел в собственных глазах вес, о котором раньше не мог и помышлять. Он стал получать приглашения только потому, что был приближен к ней, весь распорядок его жизни теперь был всецело посвящен ей: часть года проводил он в Англии, чтобы быть рядом с ней, сопровождал ее затем в Нью-Йорк, когда она ездила домой, где виделась со своими родственниками, друзьями и занималась устройством своих дел.

Ливи ничего не знала о молодых людях, которых он покупал, не знала, что он с ними после этого делал или что они делали с ним: это было частью другой жизни, которую он тщательно, до сегодняшнего дня, скрывал от нее. Она понятия не имела, что он был завсегдатаем клубов, где за плату вместе с наркотиками предлагали секс, где можно было заниматься любыми половыми извращениями, где одни группы мужчин свободно обсуждали достоинства того или иного партнера, другие же были садистами или мазохистами. Чтобы понять то удовлетворение, которое они получали, нужно было испытать на самом себе это либо самому причинить кому-либо боль.

Сначала он приметил только красивую фигуру, как и все остальные, бесстыдно обнаженную, стоявшую в числе прочих у кирпичной стены клуба «Гадес», которому он отдавал предпочтение перед другими, в том его месте, которое именовалось «Мясным рядом»; там предлагавшие себя за деньги мальчики занимались своим ремеслом. Мальчик был повернут к нему спиной.

Ладди жадно уставился на красивую задницу, упругую и твердую, сочную, как персик. Он стал продираться к нему сквозь толпу, но, когда был от него примерно шагах в трех, мальчик вдруг обернулся, и он увидел, чье лицо принадлежало этому телу. Дэвид тоже сразу заметил его, и его лицо-маска, на котором даже глаза оставались мертвыми, – расплылось в счастливой, даже обрадованной улыбке узнавания.

– Ладди!

Ладди приложил палец к пылким губам Дэвида.

– Здесь никто не называет друг друга по имени, – прошипел он, увлекая его из «Мясного ряда» и отводя в укромное местечко, не обращая внимания на то, что оно уже было занято двумя целующимися и ласкающими друг друга мужчинами.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, стреляя глазами по сторонам из опасения увидеть кого-либо, кто бы мог знать их обоих.

– Я приехал с папой, он решил заняться мной во время каникул. Я, так сказать, перенимаю бразды управления бизнесом, к тому же он обещал прокатить меня на своем новом самолете – вы видели его? «Грумман Гольфстрим 2», а летает...

– Я имею в виду не в Нью-Йорке, а здесь, в этом клубе?

– А, меня привел сюда один мой знакомый, а сам исчез... непонятно, куда он сгинул.

– Как его зовут? Я его знаю?

– Сомневаюсь. Он живет в Нью-Йорке, но в свете не вращается. Работает в конторе отца. Он мне показывает достопримечательности, которых тот, кто не живет в Нью-Йорке, никогда не увидит.

– Охотно верю! Твоя мать с ума сойдет, если узнает, что он привел тебя сюда.

– Но вы же тоже здесь, – заметил Дэвид.

– Я – это другое дело, – с достоинством ответил Ладди. – Ладно, пошли. Здесь не место для таких, как ты.

– Но я еще толком ничего не увидел! Мне сказали, чтобы я стоял здесь и ждал, как пай-мальчик, и этим я как раз и занимался. Уверяю вас, это удивительное зрелище...

– Да, да... – поспешно согласился Ладди. – Ладно, пойдем отсюда. Чем быстрее я доставлю тебя в приличное место, тем лучше...

– Давайте хоть выпьем по крайней мере, – засопротивлялся Дэвид. – Ну, пожалуйста, Ладди. Для меня все это, как откровение свыше. Ничего подобного мне еще не доводилось видеть. По правде говоря, я даже не знал, что бывают такие места.

– Он не смел приводить тебя сюда. Если об этом узнает твой отец...

– Но вы же не скажете ему! – Дэвид мягко положил ладонь на голое плечо Ладди, отчего у того непроизвольно-сладостно заныло в паху.

– Естественно, не скажу! – быстро проговорил он. – Никто вообще не должен видеть тебя здесь. Пойдем отсюда быстрее...

– Даже если я буду в маске? Я смотрю, некоторые тут ходят в масках. А где ее можно купить?

– Я не уверен, – начал было Ладди, но решимость его быстро растаяла, когда Дэвид взял его за руку и сказал:

– Если я достану маску, никто меня не узнает. Ну, пожалуйста, Ладди. К тому же с вами я буду в полной безопасности.

– Но твой отец...

– Обедает со своими друзьями-бизнесменами. И сказал мне, что вернется очень поздно. – Дэвид ухмыльнулся. – А это значит, что он будет развлекаться в собственном клубе.

Взглянув в глаза цвета расплавленного шоколада, Ладди вычитал в них такое глубокое понимание происходящего, что даже похолодел изнутри, затем прагматично решил про себя: как же ему не знать? Ведь это секрет полишинеля. Все о нем знают, но в присутствии Ливи никто о нем не говорит.

Внутренний холод его, однако, мгновенно растаял, когда он почувствовал, как ладонь, лежавшая в его ладони, мягко пожала ее.

– Ну хорошо, выпьем по рюмочке, – беспомощно согласился он. – Но только после того, как ты наденешь маску...

Но одну рюмку сменила вторая, потом третья, причем каждая порция была двойной, после чего все покрылось сплошным туманом. Он помнит, как танцевал, как обнимал теплое, голое тело, как льнул к удивительно нежной щеке и шее... Помнит губы, язык. Помнит, как сам целовал, лизал, сосал. Господи! Внутри у него все оборвалось. Ливи никогда ему этого не простит, никогда. Как он теперь будет смотреть ей в глаза после того, что наделал?

Не важно, что оба были пьяны, что у него и в мыслях не было... Благими его намерениями, увы, можно было вымостить дорогу в ад. После того, что случилось сегодня ночью, он был уверен, что Сатана навеки ввел его имя в долгосрочную память своего компьютера.

– Как посмотрю ей в глаза, – стонал он. – Никогда не смогу этого сделать, зная, что натворил, зная, что она станет презирать меня. Господи, лучше бы мне умереть...

– Но ее нет в Нью-Йорке, она не поехала с нами, – успокоил его Дэвид. – Сейчас она в Париже, покупает себе наряды. Вы сможете ее увидеть только через месяц в Лондоне, когда придете на день ее рождения.

О невинное дитя, внутренне сокрушался Ладди. Он ничего не понимает. К нему, как и к святой матери, никакая грязь не может пристать.

Дэвид нахмурил лоб, как бы взвешивая все «за» и «против».

– Если вы действительно не в состоянии видеться с нею сейчас, отчего бы вам тогда не отправиться к Глории? Часы, проведенные там, заставят вас спать и, видеть, что вы снова вернулись к моей матери.

– Я бы не возражал, если бы не знал точно, что ваша мама и Глория все еще в ссоре. Не думаю, чтобы это было бы благоразумно с моей стороны.

– Насколько мне известно, холодность матери имеет тенденцию быстро оттаивать. Они с Глорией настолько близкие подруги, что их разрыв не может длиться бесконечно, и, если Глория, как истая латинянка, зло помнит долго, моя мама забывает его быстро. Да я сам на днях слышал, как она говорила, что помнить старые обиды – грех...

– Значит, ты думаешь, что вражде наступает конец? Надежда, как известно, умирает последней.

– Уверен. Поезжайте на несколько недель к Глории, ее дом в Калифорнии – удивительное место. Мне и самому хотелось бы там побывать. Может быть, вы замолвите и за меня словечко...

– Если ты, конечно, уверен, что разрыв не продлится долго...

– Хотите, я позвоню матери и точно все выясню?

– Нет! Нет! – Страх обуял Ладди. – Ни в коем случае не следует возбуждать ее подозрение. Она никогда не должна узнать об этом. Обещай мне, что ты ни словом ей не обмолвишься. Нет нужды говорить, что и от меня она тоже ничего не услышит.

– Клянусь, – торжественно объявил Дэвид. – Я тоже хотел бы, чтобы все это осталось между нами. – Он положил руку на плечо Ладди. – Хотя лично я никогда этого не забуду...

Несколько недель спустя фланирующей походкой Дэвид неторопливо вошел в гостиную матери в морпетском доме и примостился на подлокотнике ее кресла, заглянув через плечо в разложенную перед ней схему.

– А чем это ты занимаешься, моя красавица? – поинтересовался он.

– Корплю над списком приглашенных на остров... пытаюсь определить, кого и в какую из недель приглашать, чтобы, не дай Бог, в одно и то же время не позвать врагов, не разбить любовные пары, не поменять случайно местами бывших любовниц с теперешними... – Ливи повернула к нему улыбающееся лицо. – Ты даже представить себе не можешь, до чего это все сложно.

– Но, признайся, тебе ведь ужасно нравится это? У тебя, мамуля, истинный талант организатора. Здесь ты вне всякой конкуренции. – Дэвид склонился над схемой, прочитал имена, расставленные по разным квадратикам вместе с проставленными датами. – Что-то я Ладди тут не вижу...

Лицо матери тотчас замкнулось.

– В этом году он не приедет – да и вообще больше приезжать не будет.

– Ладди! Он-то что натворил? За что с таким треском вылетает из Рая?

– Всадил мне нож в спину, когда переметнулся к Глории Гуанариус. Уже три последние недели он живет в ее калифорнийском доме. – Глаза Ливи погрустнели, губы ее печально сжались. – Вот какой черной неблагодарностью отплатил он мне за все, что я для него сделала. Он знал, что «Ля Глория» как человек для меня больше не существует, тем не менее взял и отправился к ней с визитом! И как же после этого теперь выгляжу я? Как набитая дура, вот как!

– Он не мог этого сделать, – запротестовал Дэвид.

– Да, я понимаю... Я и сама сначала этому не поверила. Мне вообще претит видеть в людях только самое низкое, но, когда тебе вдруг звонит самый недоброжелательный из фельетонистов и игриво спрашивает, а правда ли, что Ладди переметнулся в стан врага, – в общем... что может быть хуже, да еще от человека, от которого меньше всего ожидаешь такого предательства. – Лицо Ливи выражало страдание. – Самое худшее, однако, состоит в том, что я понятия не имею, чем ему так насолила, что он решил расстаться со мной. В последний раз, когда мы виделись, он был обычным, милым и приятным. Я готова поклясться на чем угодно, что Лоуренс Ладбрук самый добрый из всех существ на свете, но теперь... – Ливи покачала головой. – И надо же, выбрал именно Глорию Гуанариус!

– А почему вы поссорились? – спросил Дэвид. – Все только и делают, что ломают себе голову, каким образом столь близкие подруги вдруг ни с того ни с сего превратились в непримиримых врагов. Видимо, это было нечто ужасное?

Ливи снова повернулась к своей схеме.

– Да.

Я даже в мыслях не могла допустить, что лучшая из моих подруг, хотя мы и соперницы, способна на такое, говорил весь ее облик. Она сделалась любовницей моего мужа. Пальцы Ливи непроизвольно сжали авторучку. Рана все еще кровоточила. Но она жестоко ей отомстила. Не имея возможности наказать своего муженька, она наказала свою бывшую наперсницу, порвав с ней все отношения.

Общество раскололось на два лагеря: человек теперь примыкал либо к одному из них, либо к другому, среднего было не дано. Дело обрело скандально-громкий характер, особенно после того, как было выдвинуто с дюжину различных предположений о причине раскола. После того как они перестали вместе появляться на ленче, занимать один столик в «Ле Сирн», пересуды распространились со скоростью лесного пожара. Одни утверждали, что самолюбие Ливи было задето тем, что ее титул «Несравненной» был узурпирован Глорией, которую теперь стали называть не иначе как «Ля Глория»[15]. Другие – будто Ливи обвиняла Глорию в том, что та предлагала вознаграждения людям, от которых зависело, кто будет назван образцом для подражания на последующее десятилетие. Третьи – что было задето самолюбие Глории, потому что ее не пригласили на обед в узком кругу, который Ливи давала в честь королевы Англии и ее мужа в доме Морпетов. Когда ее спросили, почему она так поступила, Ливи якобы ответила, что не могла же она посадить Ее Величество за один стол с женщиной, начавшей свою карьеру как крупье в одном из заштатных игорных домов Рено.

Можно было теперь в любое время приглашать ту или другую из них, но никогда обеих вместе. Если приглашали на званый обед Глорию, Ливи посылала сказать, что сожалеет, но не может принять приглашение. То же самое делала противная сторона. Естественно, ни та ни другая не бывали в гостях друг у друга. Декрет Ливи гласил: Глория Гуанариус предана анафеме, и, если кто-либо из моих друзей станет общаться с ней, дружбе с ним или с нею тотчас будет положен конец.

Никто не решался объявить истинную причину случившегося, так как никто не мог предполагать, что Глория поведет себя столь банально. Со своей стороны, она делала все, чтобы замести следы. Билли и она остались друзьями, это он дал ей прозвище Славная Глория. Хорош он был и с Базилем Гуанариусом, владельцем одного из самых крупных в мире состояний и его деловым партнером во многих рискованных предприятиях. Родившийся в Уругвае, он обосновался в Швейцарии, приняв гражданство этой страны, и вскоре обрел статус выдающейся международной личности. Глория была родом из Никарагуа, индейское ее происхождение выразилось в точеной красоте, горделивой осанке и умопомрачительной элегантности. Эти свойства и помогли ей заполучить Базиля Гуанариуса, очень ревнивого мужчину.

Когда Ливи в обычной своей манере «никогда не жаловаться и никогда ничего не объяснять» порвала всякие отношения с Глорией, та вынуждена была ответить тем же. По правде говоря, она больше сожалела о своей промашке, чем получила от нее удовольствие. Билли был хорош в постели, но ей бывало и лучше. Виной всему была досада, что не ей, а Ливи присудили главный приз Дома моделей. Она заставила ее искать утешение в крепком коктейле, который, однако, не столько погасил, сколько разжег ее либидо, требовался выход, под рукой оказался Билли, таким стал конец фильма – и начало конца прекраснейшей из дружб.

И никто, ну положительно никто не знал об этом. Она уединилась в маленьком домике, купленном на подставное лицо (и здесь помог Билли, владевший недвижимостью во всех пяти районах Нью-Йорка) на тихой, обсаженной деревьями улице, выходившей на Ист-Ривер в месте, где никому и в голову не придет искать ее, – в Бруклин Хайте. Она приезжала туда, когда ей хотелось побыть одной или с любовником, когда необходимо было спокойно поразмыслить и тщательно обдумать план мести. Ибо индейская кровь Глории жаждала отмщения.

Вот каким образом в мысли ее вкрался Билли.

Потребовался один-единственный телефонный звонок. Он, конечно же, принял это как должное. Сказал лишь:

– А я все думал, сколько это еще будет тянуться...

Он был груб, что ей нравилось, вульгарен и крут, заставил ее орать во всю глотку, благо окрест не было ни души, кто мог бы ее услышать, так как дом стоял последним в ряду, а Билли присоветовал ей купить также и предпоследний, чтобы полностью исключить присутствие нежелательных свидетелей.

И только позже, с отяжелевшей головой, бешено колотящимся сердцем и пересохшим горлом, глядя на скомканные и покрытые пятнами простыни, она уныло подумала: «О Господи! Ну и дура же ты, Глория!» Но дело было сделано. Оставалась единственная надежда, что Ливи никогда об этом не узнает.

Ливи узнала об этом через несколько часов.

Они вернулись домой почти в одно и то же время, Ливи была на концерте в «Линкольн сентр», после которого состоялся прелестный ужин, который длился и длился без конца... Она заметила свет в кабинете Билли и вошла. Они не виделись уже несколько недель – за это время не поступали приглашения, требующие их совместного присутствия.

Билли неподвижно сидел за письменным столом, держа в руке полупустой бокал. Увидев ее, он поднял голову.

– Ну как концерт?

– О, я обожаю Плачидо Доминго. А ты как?

– Как обычно... – Билли неопределенно пожал плечами.

– Знаешь, – сказала Ливи, – мне почему-то захотелось немного виски...

Так как она в рот не брала крепких напитков, Билли удивился, однако потянулся за вторым бокалом и бутылкой.

– У меня небольшая диспепсия, – пояснила Ливи, прикладывая к груди усыпанную драгоценными камнями руку. – Скорее всего, от этих чертовых креветок. Острая приправа для меня, что нож. Немного неразбавленного виски почему-то здорово помогает.

Обойдя стол, она приблизилась к Билли, чтобы взять у него бокал. В черно-белом шелестящем своем наряде – цвета, которые у него всегда ассоциировались с ней, так как именно в них она была в тот день, когда он впервые ее увидел, усыпанная алмазами филигранной работы, она смотрелась великолепно. В безупречном ее облике, идеальной собранности и ухоженности все было на своем месте: ни морщинок, ни помятостей на платье, ни одного выбившегося из прически волоска.

В самом этом совершенстве было что-то сверхчеловеческое. Билли вспомнилась Глория – теплая, голая, взъерошенная, потная и благоухающая мускусными своими духами. Совсем не похожая на богиню, невозмутимую и неприкасаемую. Обыкновенная женщина. Он слегка повел плечами: ни один мускул не дрогнул на его лице, когда рубашка задела глубокие царапины, оставленные на его спине ее когтями.

Едва Ливи наклонилась, чтобы взять из его руки бокал, ноздри ее, чуткие, как антенны, затрепетали, когда она вдохнула аромат, безошибочно выдавший на экран ее внутреннего компьютера знакомое имя.

Глория Гуанариус.

Это ее духи.

Созданные специально для нее.

Которыми пользовалась только она одна.

От Билли так и несло ими.

Ливи взяла бокал, с невозмутимым видом заняла свое место по другую сторону стола.

Билли был с Глорией.

Глория была с Билли.

От него разит ее духами. Значит, он находился достаточно близко к ней, так близко, что его кожа пропиталась ее запахом. Так как оба были потными, а их разгоряченные тела тесно прижимались друг к другу.

Билли переспал с Глорией – и только что. Он буквально вылез из ее постели, унося запах ее тела.

Ливи хотелось наброситься на него, завизжать, вцепиться в него когтями, изодрать его в клочки.

Вместо этого она невозмутимо сделала глоток.

Лучшая ее подруга.

Как же он мог?

Как же она могла?

Как же они могли?

Пальцы ее судорожно вцепились в бокал, силой воли она заставила себя медленно потягивать виски, хотя на самом деле жаждала запустить этим бокалом прямо ему в лицо.

Перекинув через плечо атласный, шириной в три фута, палантин – черный с одной стороны и белый с другой, зажав в одной руке бокал виски, а в другой держа миниатюрную плоскую косметичку, выложенную чередующимися, как у зебры, полосками алмазов и черных жемчужин, зевнув, она сказала:

– Я лично иду спать, у меня сегодня был длинный-предлинный день. Спокойной ночи...

Билли на прощание помахал ей рукой, прежде чем снова уткнулся носом в виски.

– Приятных сновидений...

Ливи поднялась в свою спальню и заперла за собой дверь на ключ. Горничная уже спала: Ливи не видела смысла заставлять часами ждать ее только ради того, чтобы убрать в гардероб одежду, что она вполне могла сделать и сама. Платье она повесила на специальную, подбитую ватой вешалку, палантин отправился на свою полку, атласные туфельки остались проветриваться; на следующий день их расправят на колодке и уберут. Атлас и кружева пошли в специально для этих целей оставленную корзину, откуда они будут изъяты и вручную отстираны; за ними последовали невидимки-колготки. Драгоценности были убраны в резную, из атласного дерева выложенную изнутри мягкой материей шкатулку. Наконец, завернувшись в шелковое японское кимоно, она сунула ноги в бархатные бабуши и вошла во встроенный шкаф, располагавшийся рядом с ее занавешенной кроватью. Из него она достала большую, плотную кожаную подушку, бывшую когда-то частью софы. Положила ее на середину кровати. Ключом, висевшим у нее на браслете-талисмане и никогда не покидавшим ее запястья, открыла ящичек, вынула тонкую малаккскую трость. По локоть закатав широкие рукава кимоно, она взяла трость в руку, сделала ею пару пробных взмахов в воздухе, а затем, подойдя к кровати, стала что есть силы стегать тростью подушку, сначала пыхтя, а затем чуть не плача от напряжения, отчаяния и злости, с каждым ударом повторяя: «Потаскуха! Подонок! Потаскуха! Подонок!» Она колотила подушку до тех пор, пока кожа на ней, и без того хранившая следы глубоких порезов, не лопнула и наружу не вылезла обивка.

Прерывисто дыша, с онемевшей рукой, она уронила трость, резким движением смахнула с кровати подушку и повалилась на нее сама, широко раскинув руки, с вздымающейся и опускающейся миниатюрной грудью. Устало смежив веки, она лежала до тех пор, пока дыхание ее не восстановилось, после чего она вернула подушку в шкаф, заперла трость в ящик, затем пошла в ванную и минут десять постояла под мощным напором воды. Вслед за этим проделала свой ежевечерний ритуал. Сперва специальной жидкостью промыла лицо, подготовив его к нанесению крема, который втерла снизу вверх в кожу лица и шеи длинными продольными мазками, затем легкими ударами кончиков пальцев наложила вокруг глаз второй, особый крем, третий крем сильными массажными движениями нанесла на руки. Наконец почистила зубы, обрабатывая их электрической зубной щеткой, прополоскала рот, выключила свет и вернулась в спальню, в которой тоже погасила свет. После этого раздвинула тяжелые, парчовые, подбитые войлоком портьеры. Осталось совсем немного – калачиком свернуться в большом глубоком кресле, придвинутом прямо к окнам, выходившим на террасу, расположенную на высоте сорокового этажа, на 85-й Восточной улице. Там и провела она остаток ночи, уставившись на светлеющее небо, размышляя, сопоставляя, прикидывая... Только под утро, измученная и разбитая, забралась она в постель и, как в яму, провалилась в глубокий сон.

Через несколько дней после разговора Дэвида с Ливи, в четыре часа утра Джеймза разбудило урчание стоявшего у его изголовья телефона. Звонил, что-то лопоча и постоянно прерывая свою бессвязную речь большими паузами, Лоуренс Ладбрук, ныне пребывавший в немилости.

– Я готов услышать от вас самое худшее, Джеймз, – взмолился он. – Со мной все кончено?

– Она очень расстроена, господин Ладбрук. И очень обижена.

– О Господи... у меня даже в мыслях не было – я вовсе не имел в виду... я только хотел... но он сказал мне, что так будет лучше, а я не мог смотреть ей в глаза – особенно после... – Голос совсем прервался, и Джеймзу, напрягшему слух, показалось, что он слышит глухие рыдания на другом конце провода. Но когда Ладди вновь заговорил, голос его был тверд. – Передайте ей, что я не хотел причинять ей зла. Мне показалось, что произошла обычная размолвка, а не окончательный разрыв, да и он уверял меня, что между женщинами такое часто случается... а потом все снова улаживается... Ливи, сказал он, никогда ни на кого долго не держит зла, а кому же еще знать лучше, как не ему... а мне следовало бы лучше знать его, как он вызнал все обо мне... но я даже представить себе не мог... что он так жесток, так порочен... он знал, что мне ужасно стыдно... что я не смогу показаться ей на глаза, а надо было бы. Надо было бы невинно смотреть ей в глаза и лгать... как он лгал мне... какая двуличность... никогда бы не подумал, что у него может быть два лица: одно столь обольстительно невинное, другое столь зловеще порочное. Так знайте же, Джеймз, он не знает, что такое любовь... – Ладди всхлипнул. – Бедная Ливи, она понятия не имеет, какое чудище родила...

Голос Ладди совсем пропал; Джеймз услышал, как звякнуло стекло о стекло. Да он нализался как свинья, мелькнуло у него в голове, и не может остановиться, желая в вине утопить непотопляемую свою вину!

– Господин Ладбрук, почему бы вам не написать леди Банкрофт письмо? И не рассказать ей то, что вы только что рассказали мне. Вы же знаете, она всегда готова выслушать любого человека.

– ...беда... – услышал Джеймз до того, как голос, то возникавший, то исчезавший, снова прервался. – В этом нет никакого смысла... только злоба... я бы никогда не пошел к Глории, если бы он сам не предложил мне это сделать... он клялся, что все это не более чем буря в стакане. И это оказалось еще одной ложью. Глория совершила ужасную вещь... неудивительно, что Ливи считает меня предателем...

– Госпожа Гуанариус объяснила вам причину разрыва между ними? – попытался прозондировать почву Джеймз. Обливаясь слезами, Ливи рассказала ему правду. Однако он сомневался, что Глория Гуанариус сознается кому-то в том, что предала самую лучшую из подруг. И хотя слыла она архисплетницей, то лишь потому, что обожала посудачить о грехах других, свои же стремилась держать за семью печатями. Даже в той волчьей и эгоистичной среде, которая называлась Нью-йоркским Светом, предать Несравненную, переспав с ее мужем, было пределом хамства. Даже здесь существовали вещи, делать которые было Непристойно.

Едва Джеймз привел в порядок разрозненные мысли, как Ладди снова возник на другом конце провода.

– Глория была пьяна, – печально икая, сообщил он Джеймзу, – да и я был не лучше. Но как только она рассказала мне об этом, я понял, что он со мной проделал. Я только не могу понять, зачем он это сделал? Знаю, что все это – до мелочей – было продумано заранее. Он наверняка знал, что со мной произойдет... и все заранее учел...

– Кто знал и учел? – спросил Джеймз. Ему не нужен был ответ, он страшился официального подтверждения своей догадки.

– Он знает... и я знаю... но Ливи никогда не должна узнать об этом. Вы слышите меня? Ливи никогда, никогда, никогда не должна узнать об этом. Это убьет ее, я по себе знаю, что это значит. Со мной все конечно, Джеймз. Все, что имело для меня значение, обратилось в прах. Ничего не осталось. Передайте ей, что я обо всем сожалею. Вы поймете. Джеймз... вы один из нас. В полном смысле этого слова. Но никогда, обещайте мне, что никогда не расскажете моей красавице... обещайте...

– Обещаю.

Эту просьбу ему нетрудно будет исполнить. Воображение отчаявшегося, мертвецки пьяного Ладди нарисовало истинное чудовище, но чудовище это Джеймзу было хорошо знакомо из собственных кошмаров.

– Передайте ей, что я люблю ее... что она была, есть и всегда будет моей путеводной звездой. Моей красавицей... и скажите ей, что я обо всем сожалею... очень, очень, очень сожалею.

Раздался щелчок, а затем длинный непрерывный гудок.

Пошарив в темноте рукой, чтобы найти телефонный аппарат, так как мысли его были заняты обдумыванием версии «Картины Дориана Грея», нарисованной Ладди, Джеймз положил трубку на рычаг. Не может быть! Это первое, что ему, потрясенному услышанным, пришло в голову, но за ним тотчас последовало: очень даже может быть. Не удержи его тогда за руку Бог и весь опыт предыдущей жизни...

Но почему именно Лоуренс Ладбрук? Какой смысл был в том, чтобы уничтожить столь безобидное существо, как он? Никакого смысла, совершенно никакого смысла.

В этом и состоит смертельная опасность. Сделай я тогда так, как хотел Дэвид, сегодня я бы топил свою печаль в вине и бился бы головой об стенку. Но я этого не сделал, и тогда он отправился на поиски другой игрушки, которую мог бы безнаказанно сломать.

Джеймз скинул с себя покрывало. Сна как не бывало. Хотелось выпить и выкурить сигарету. Чтобы составить компанию Ливи, он снова начал курить, но стремился ограничить себя хотя бы десятью сигаретами в день, даже меньше, если позволяли условия и если он не нервничал, что случалось довольно редко. Тогда он доводил их количество до пяти. Сейчас, чиркнув зажигалкой, он втянул в легкие сигаретный дым, будто едкий его запах мог развеять смертельный смог, наполнивший его душу.

Тревожное состояние не прошло, наоборот, усилилось. Неожиданно в ушах снова зазвучал голос Ладди. Тон его был таким, словно он прощался надолго, навсегда... Господи! Джеймз порывисто потянулся к трубке, но Ладди не оказалось в его двухэтажной нью-йоркской квартире; не было его и в прелестном особняке на Митинг-стрит в его родном городе Чарльстоне, в Южной Калифорнии, равно как и в его доме с шестью спальнями и четырьмя ванными комнатами, расположенном в трехсотах ярдах от пляжа в Саутгемптоне.

Интересно, подумал Джеймз, а можно ли выяснить, откуда ему звонили? На международной телефонной станции обещали попробовать. Ожидая, он нервно курил одну сигарету за другой. Боже мой, энное количество раз нетерпеливо взглядывая на часы, думал он, какая мерзость! Наконец сообщили, что звонили из платного телефонного автомата в одном из баров Сан-Франциско. Он хотел бы туда позвонить? Да, ответил, Джеймз, и срочно.

Наконец его соединили с барменом. Да, какой-то мужчина – в стельку пьяный – действительно заказывал международный разговор. Нет, его сейчас здесь нет. Он кончил свой разговор минут пятнадцать тому назад. Бросил на прилавок несколько купюр – двадцать долларов в виде чаевых произвели на бармена неизгладимое впечатление – и ушел из бара. Нет, бармен не знает, куда он отправился.

Сан-Франциско, подумал Джеймз. Кого мы знаем в Сан-Франциско? Он стал листать свой дубликат толстой, в сафьяновом переплете адресной книжки Ливи. Не очень многих. Благодаря кинематографическим связям Билли большинство знакомых Ливи жили в Лос-Анджелесе, а не в Сан-Франциско. Но зато трое из них вполне заслуживали доверия. Но только что же он им скажет? Что Лоуренс Ладбрук сейчас в их городе и собирается покончить жизнь самоубийством? Нет, во-первых, неизвестно, где точно он находится, во-вторых, может, меня просто насторожил его тон и то, что он сказал несколько минут назад по телефону... Но тогда они захотят знать, что же именно он мне сказал.

А никто не должен знать об этом. Джеймз прикурил от окурка следующую сигарету. Скандала следовало избежать во что бы то ни стало, а здесь явно попахивало сенсацией. Лучше вообще ничего не говорить и не делать. Мог же он ошибиться в своих предположениях? Откуда мне знать, что Ладди, с горя хлебнув лишнего, в данный момент не топит свои печали уже в другом месте? Не могу же я рисковать благополучием многих из-за глупости одного, только потому что мне показался странным его тон. У Ливи и так забот полон рот в связи с Роз и Дианой. А мой рассказ только увеличит и без того тяжкий груз вины и горя, который она взвалила на свои плечи. В конце концов, он же не сказал мне, что действительно собирается покончить с собой. К тому же он здорово наклюкался. А в таком состоянии, жалеючи себя, можно брякнуть что угодно, и Ладди Ладбрук здесь не исключение.

Ты ничего не должен и не можешь предпринять, твердо решил он, без того чтобы не выдать тайн, которым лучше оставаться тайнами. Скорее всего, Ладди дрыхнет сейчас в какой-нибудь гостинице. Завтра, если буду еще беспокоиться, обзвоню всех и выясню, как обстоят дела.

Он снова забрался в свою уже порядком остывшую постель, но из головы никак не шел телефонный разговор, он силился припомнить последние слова Ладди. Что же он сказал? Что-то примерно следующее: «Скажите ей, что я люблю ее... что она была, есть и всегда будет моей путеводной звездой...» Да, именно так. Не была моей путеводной звездой, а всегда будет, а это значит, что в будущем его отношение к ней не изменится. А кончил он так: «Скажите ей, что я очень, очень, очень сожалею...»

Джеймз вздохнул с явным облегчением. Идиот! – обругал он себя. И придет же такое в голову, все эти скоропалительные, совершенно необоснованные выводы.

Он даже облегченно присвистнул от этой утешительной мысли и тотчас погасил свет. Завтра, улыбаясь подумал он, Ладди наверняка перезвонит мне, чтобы извиниться.

На следующее утро позвонил не Ладди, а корреспондент из газеты. Не желает ли леди Банкрофт сделать официальное заявление по поводу своего друга Лоуренса Ладбрука, труп которого был обнаружен в одном из мотелей на Марнет-стрит рядом с пустой бутылкой из-под водки и флаконом секанала, тоже пустым.

10

Когда Розалинда Рэндольф на следующее после дебюта утро покинула «Иллирию», провожал ее только Джеймз.

– Что сказать вашей маме? – поинтересовался он.

– А она ни о чем вас и не спросит. Я дала ей ясно понять, что не желаю быть объектом для снимков в журнале «Даун энд кантри». А пай-мальчик Билли будет только безмерно счастлив.

– Куда же вы направляетесь?

– К своей бывшей гувернантке. И буду жить у нее, пока не начнутся занятия в Уэллесли.

– Не пропадайте совсем, ладно? Я бы хотел знать, как у вас идут дела. Не ради вашей матери, ради меня самого. У меня не так уж много друзей, чтобы позволить себе разбрасываться теми, кто есть. Хотя бы изредка, но давайте о себе знать, когда открыткой, когда по телефону.

Роз поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.

– Непременно.

Она села в темно-зеленый «Эм-джи-би», подаренный ей на восемнадцатилетие, и Джеймз проводил его глазами, пока тот не скрылся за поворотом. После чего, печально вздохнув, вошел в дом. Ее ему явно будет не хватать. С ней нелегко иметь дело, но она, несомненно, была незаурядной личностью, независимой и одаренной отличным чувством юмора. К тому же весьма смелой. Легко, конечно, быть смелым, цинично рассуждал он про себя, поднимаясь по огромной, спиралью уходящей вверх лестнице, когда ты еще и сказочно богат, но то, что позволяла себе данная конкретная восемнадцатилетняя девушка, и впрямь требовало незаурядной смелости. Никому не дано было безнаказанно ставить на место сэра Уильяма Банкрофта...

До Провинстауна в штате Массачусетс Роз добралась только во второй половине дня. Хелен Уикершам, бывшая ее гувернантка, родившаяся в этом городке, в зрелые годы снова вернулась в места, где провела первые восемнадцать лет своей жизни, и занялась живописью, создавая неотразимые морские пейзажи, притягивавшие людей таинственным мистическим настроением. Они часами стояли перед ее полотнами, и каждый видел свое море. Ее пейзажи настолько полюбились публике, что привлекли внимание владельца местной картинной галереи, взвалившего на свои плечи все заботы по их продаже. Отныне каждое полотно, еще до того, как его коснулась ее кисть, уже было продано, хотя имя ее и не знали на Мэдисон авеню, где картины модных художников оценивались в баснословных цифрах; у нее не было ни одной персональной выставки, да она только бы рассмеялась, если бы ей это предложили, искренне полагая, что этот пошлый и претенциозный мир населен всякого рода мошенниками, прохвостами и позерами, каждый из которых, если внимательно к нему приглядеться, типичный голый король.

Роз было четыре года, когда Хелен Уикершам сделалась ее гувернанткой. Девочка сразу же привязалась к прямодушной, острой на язык женщине, которой после восьми лет преподавательской деятельности в привилегированных женских школах надоело возжаться с целым сонмом капризных девиц. Взять ее в качестве гувернантки посоветовала Ливи ее сестра Корделия.

– Глупостей она не потерпит, но в то же время человек она добрый. И главное, умный! В «Вассаре» она вела сразу два предмета – искусство и литературу. Прекрасно разбирается в детской психологии, а мне кажется, Розалинде нужна не только твердая рука, но и такой человек, которого она бы уважала и который в полной мере мог бы удовлетворить ее тягу к знаниям.

Уважение к этой женщине вскоре переросло у Роз в искреннюю привязанность. Викки, как стала называть ее Роз, сделалась ее наставником, советником и самым близким другом. С ее помощью пытливый ум девочки обрел остро-критическую направленность, подвергавшую сомнению всех и вся. Она не принимала на веру никакие утверждения, особенно те, которые исходили от людей, известных высокими академическими званиями и титулами. Самое же главное, она научила ее здраво и трезво относиться ко всему, что ее окружало.

Ты всю меня привязала к себе, с искренней нежностью, улыбаясь самой себе, думала Роз, подъезжая к Кейп-Коду и сворачивая на шоссе 6А, когда-то носившее гордое название Кингз Хайуэй, украшенное бегущими по его сторонам садами, красивыми церквушками и поселками с букинистическими магазинами, антикварными лавками и очень неплохими ресторанами. Еще эта местность славилась своими болотами, богатыми клюквой... Как там поется в песне? «Ты сделала меня такой, какой я стала...», подумала Роз. Без каких бы то ни было душевных колебаний покинув Саутгемптон, чем ближе продвигалась она к Провинстауну, тем становилась нетерпеливее, загораясь ожиданием, несмотря на то что до Дня труда[16] было еще относительно далеко и купальный сезон в Кейп-Коде был в самом разгаре. Ей больше нравились там осень или зима, когда повсюду пестрели объявления «Закрыто до следующего сезона», дули пронзительные ветры, океан обретал серые тона и на многие мили вокруг в дюнах не встретишь ни единой живой души. Но все равно достаточно было уже того, что она здесь. Она остановилась в Орлеане и оттуда позвонила Викки, чтобы сообщить, что она уже в нескольких минутах езды от нее.

Наконец, заглушив мотор на усыпанном песком шоссе высоко над дюнами, на веранде покрытого серой кровельной дранкой дома она тотчас заметила знакомую фигуру на фоне множества горшков с зелеными побегами и яркими цветами.

Роз приветственно помахала ей рукой и побежала вниз по песчаному откосу. Викки сошла со ступенек веранды, и они встретились прямо перед домом, крепко обнялись, затем, отстранясь, долго, внимательно и изучающе оглядели друг друга и снова крепко обнялись.

– На первое у меня похлебка из гребешков, – объявила Викки, – на второе жареный омар с салатом, а заедать все это будем хлебом на квасцах, который я только час тому назад вынула из печи.

Большой подвижный рот ее улыбался, обнажая блестящие крепкие белые зубы.

– Если тебе когда-нибудь надоест малевать морские пейзажи, ты можешь сколотить себе неплохое состояние, заделавшись поваром. Повторяю свое предложение: как только ты пожелаешь открыть свой ресторан, я готова вложить в него свои деньги, – заверила ее Роз.

– Не пойдет, но, если у тебя на стенах еще зияют пустоты, могу заполнить их новыми пейзажами.

Викки распахнула легкую раздвижную дверь и на Роз пахнуло знакомым запахом, от которого отрадно сомлело сердце. Смежив веки, она с удовольствием вдыхала ароматы масляных красок, льняного масла, трав, специй и вкуснейшей пищи.

– Ой... до чего же здорово снова быть здесь, – удовлетворенно вздохнула она.

– Иди, забрось к себе вещи, а потом мигом спускайся вниз и объясни, что заставило тебя так спешно прискакать ко мне?

Окна комнаты Роз выходили на океан, и шум его был последним, что она слышала, засыпая, и первым – просыпаясь по утрам. И еще по ночам океан чуть светился, отражая огни Кейп-Кода. Медная ее кровать была покрыта белым, белее горного снега, простеганным концентрическими кругами покрывалом; занавеси на широких двустворчатых, до пола, окнах тоже были белыми, и солнечный свет, проходя сквозь них, как через фильтр, приобретал яркость раскаленного нимба вокруг головы святого. Полированная поверхность обработанного наждачной бумагой пола атласно поблескивала, половики, еще одно из достижений Викки, были сшиты из разных тряпичных лоскутов самых ярких расцветок, на умывальнике примостился кувшин из слоистого стекла, в нем стоял букет из маков, васильков и маргариток; на столе у изголовья кровати высилась горка книжек в бумажных переплетах.

Роз быстро умыла лицо и руки, расчесала волосы и спустилась вниз, где Викки уже разливала похлебку в большие фаянсовые чашки.

– Умираю, так хочу есть, – радостно сообщила она Викки. – Я всего лишь раз остановилась, чтобы перехватить чашечку кофе с булочкой где-то часов в восемь утра, и с тех пор мой желудок решил, что мне уже перерезали горло.

– В котором же часу ты выехала?

– На рассвете.

– А почему вдруг такая спешка?

– Давай я сначала съем похлебку, а потом все расскажу по порядку. – Роз, полностью отдавшись еде, молча и быстро, смакуя каждую ложку, опустошила одну чашку жирной похлебки, в которой густо плавали гребешки. Когда принялась за вторую, кратко поведала своей слушательнице о происках отчима. – Это была последняя капля. Я знала, что он волочится за каждой юбкой, но какое это имеет отношение ко мне? Я-то ему зачем далась? Сколько помню, между нами никогда не было особой привязанности.

– Ты знаешь его гораздо лучше, чем я.

– Это потому, что ты не успела узнать его поближе. – Ливи пробыла только несколько месяцев в качестве леди Банкрофт, когда было принято решение отправить Роз в школу. – Билли достаточно было только раз взглянуть на тебя, чтобы понять, кто ты. Будь ты хоть немного поуступчивей, ты могла бы остаться, а я могла бы быть с тобой, но уступчивой, дорогая Викки, ты не была никогда.

– Чья бы корова мычала... – сухо отрезала бывшая гувернантка.

Роз удовлетворенно промокнула губы салфеткой.

– Как всегда, высшего качества. А теперь отведаем омара.

И это блюдо было полностью уничтожено, каждая скорлупка скрупулезно обсосана. Та же участь постигла квасцовый хлеб и подслащенное масло, в которое Роз обмакивала его. На десерт они съели запеченную в пироге под густым слоем мороженого собранную в прошлом году клюкву.

– Вот это да... – отдуваясь, сказала Роз. – Можно, я отрыгну, как хрюшка, которой, в сущности, я и являюсь?

Кофе они пили на веранде, Викки сидела в своем кресле-качалке, Роз – в подвешенном в виде качелей шезлонге.

– Значит, твои планы никак не изменились? – спросила Викки.

– Нет. Сначала поступлю в Уэллесли – кстати, это прямо здесь, рядышком, поэтому буду наезжать к тебе так часто, как позволишь, – и планирую серьезно заниматься. А потом – здравствуй, Флоренция!

Отпивая кофе мелкими глоточками, Викки задумчиво уставилась на океан, глядя на то, как неподалеку от берега без видимой цели, часто меняя галсы, болтался черный шлюп с почти обвисшими от слабого ветра красными парусами.

Это была высокая, угловатая женщина с суровым даже в состоянии покоя лицом, сильным и волевым под шапкой светлых, как песок перед домом, волос. Львиную ее гриву с трудом удерживали какого-то зловещего вида шпильки. Глаза у нее были серо-зеленые, блестящие и чистые, и прямой их взгляд мало кто выдерживал. Она никогда не была миловидной, но сейчас в свои сорок восемь лет обрела вдруг своеобразную, как у амазонки, мужественную красоту. Она никогда не была замужем, потому что, как сама объясняла, не встретила мужчину, без которого не могла бы обойтись. Ее недюжинная личность и оригинальный ум обрушились на Роз, подобно бомбе в десять тысяч мегатонн, раздув в ее душе пламя такой силы, что даже теперь, спустя четырнадцать лет, свет его резал глаза даже ей самой.

Зная это, Хелен Уикершам была очень обеспокоена. Конечно, Роз была уже не той маленькой впечатлительной девочкой, как тогда, когда она начала ею заниматься и когда многие особые мнения и идеи, которых теперь придерживалась Роз, включая и воззрения на роль женщины в обществе, принадлежали самой Викки.

Ее нисколько не удивило, что Билли Банкрофт пристал к собственной падчерице: в первую голову он был мужчиной, а уж потом отчимом, к тому ж мужчиной гиперсексуального склада, увидевшим, что бутон Роз распустился в сказочной красоты цветок. В отличие от некоторых девушек, которые уже в неполные пятнадцать лет напоминали Мерилин Монро, она созревала долго и медленно и еще совсем недавно выглядела девчонкой-сорванцом, плоскогрудой, длинноногой и большеротой.

Но вот Роз превратилась в женщину. Плоская грудь над узкой талией округлилась и увеличилась до 36 размера бюстгальтера, а там, где вместо бедер торчали кости, теперь упруго проступали обольстительные линии. Лицо ее все так же оставалось лицом ее матери, и только то, что скрывалось за ним, в корне различало их. Подчас Роз и сама не сознавала, что, поступая тем или иным образом, она бросала вызов самому факту существования Оливии Гэйлорд Банкрофт. Отсюда, в чем Викки была абсолютно уверена, и проистекало ее желание сделаться историком искусств. Это было настолько удалено от всего, что имело хоть какое-то отношение к Ливи Банкрофт, что многие только удивленно поднимали брови. Желание это было тесно связано и с другим – мещанин-отчим незаслуженно уволил с работы ее любимую гувернантку, одним ударом избавившись и от нее, и от нелюбимой падчерицы, которую отправил учиться в пансион. С точки зрения Викки, это была первая ошибка Билли. Отныне любые его действия в глазах падчерицы выглядели глупыми и никчемными. Ошиблась и ее мать, не сумев остановить его.

И вот к чему это привело. Хорошо еще, что Роз оказалась сильной натурой, полагавшейся только на собственные силы. Как и Викки, она любила уединение, вот почему они сразу же приняли друг друга и провели вместе семь долгих, счастливых лет. Больше всего Викки сейчас беспокоило то, что Роз свернула не на свою дорогу, что ранее избранная из неверных побуждений карьера не даст ей того, к чему она стремится, что ей необходимо, а именно: чувство принадлежности к чему-либо очень важному, раз и навсегда установленному. Искусство развивается очень и очень медленно. Потребовалось несколько тысячелетий, прежде чем оно обрело Пикассо.

У Роз не было никого, к кому бы она могла приткнуться с тех пор, как умер ее отец. Всем своим естеством она была привязана к нему, и его преждевременная смерть на долгие годы сделала ее одинокой и несчастной. После смерти отца они с братом стали очень близки друг другу, но сначала ее, потом его отправили по разным школам, и таким образом оборвались последние из ее родственных уз. А когда из ее жизни убрали Викки, Роз осталась совершенно одна.

Ну что ж, подумала Викки, вставая, чтобы убрать со стола грязную посуду, придется теперь ей самой выбирать себе дорогу. Слава Богу, что я хоть успела научить ее, как это сделать.

Первый же год пребывания Роз в Уэллесли подтвердил самые худшие предчувствия Викки. Она не проявила ни особого рвения к занятиям, ни уважения к людям, составлявшим признанное ядро изысканной артистической публики, толпившейся вокруг предмета, который она изучала. Здесь больше занимались исследованием направлений в искусстве, чем постижением конкретного таланта того или иного художника, часами спорили по поводу достоинств «Супницы Кэмпбелла» Энди Уаррола в сравнении с «Мэрилин Монро» Лихтенштейна, вместо того чтобы признать, что обе работы несомненно гениальны и различает их только неясность, какой следует присудить наивысшую награду. Роз заработала свой первый штрафной балл, когда, широко раскрыв глаза, брякнула: «Конечно же, Энди Уарролу, посмотрите, по каким бешеным ценам идут его картины». С тех пор к ней стали относиться с большой долей недоверия.

– Мне все это ужасно не нравится, – призналась она Викки, у которой проводила Рождество того года. – И они мне все не нравятся. Не нравится претенциозная чушь, которую они несут. Иногда мне хочется записать весь этот бред сивой кобылы на магнитофон и дать им послушать самих себя...

Но, будучи той, кем была, она до конца выдержала первый учебный год. А на занятия второго просто не явилась.

– Не потому, что испугалась трудностей, – объясняла она Викки. – Просто меня предупредили: если не оставлю при себе подрывные мнения, они будут вынуждены «пересмотреть» мои с ними взаимоотношения. Тогда я заявила, что ничего не собираюсь пересматривать и трактовать поп-арт как – цитирую – «серьезное искусство». Господи, Викки, да кто же может всерьез принимать этого шарлатана Энди Уаррола? Когда я решила заняться историей искусств, я вовсе не таких, как он, имела в виду. Любой Энди Уаррол – это только малюсенькая, петитом, сносочка в книге, а вовсе не целая глава! И неудивительно, что рисует он не столько картины, сколько деньги!

– Искусство включает в себя как возвышенное, так и нелепо-смешное, как я уже раньше тебе говорила. И не только художников, но и тех, кто заявляет, что им известно, что стремились художники выразить своими полотнами. Ни в каком другом мире не произносится вслух столько дерьма, сколько в мире искусства! Тебе остается самой отыскивать в этой грязи крупицы золота; используй информацию, поступающую в твой мозг, таким же образом, как твое тело использует пищу, которая в него попадает. От того, что считаешь ненужным, избавляйся без сожаления.

– Но меня совершенно не интересует нелепое, а только возвышенное...

– Тогда заруби себе на носу, – не дала ей договорить Викки, – что и нелепое имеет свою цель и задачу, а именно: дать тебе распознать истинное величие возвышенного.

– Ну, тогда я точно не смогу распознать это, слушая курс лекций, который нам читается. Наш профессор – типичный либерал, которого в искусстве интересуют только общие тенденции и направления и который рассматривает всех – цитирую дословно – «так называемых Великих мастеров под углом зрения их политических убеждений». А мне это неинтересно. Я хочу слушать историю искусств, а не эволюцию политических взглядов художников. Он – претенциозный зануда, и мне непонятно, почему я должна понапрасну тратить свое время и на него, и на его совершенно мне ненужный курс лекций, поэтому я и не собираюсь этого делать.

– И что же ты собираешься делать? – мягко поинтересовалась Викки.

– Провести лето у тебя, если не выгонишь, и хорошенько поразмыслить, куда подаваться дальше.

– Конечно же, можешь оставаться, но при условии, что поставишь в известность свою мать о том, где, с кем и почему ты здесь...

– Об этом можешь не беспокоиться. Я поддерживаю постоянную связь с Джеймзом, а он обо всем сообщает матери.

– А с ней самой ты вообще не разговариваешь?

Роз повела плечом.

– Не вижу в этом никакого смысла. Нам все равно нечего сказать друг другу...

В последние недели лета она много плавала, ходила под парусом и загорала. Редкие ненастные дни она проводила в антикварных лавках Провинстауна либо на лодке приплывала на виноградник Марты, откуда на взятом в аренду велосипеде добиралась до Эдгартауна, тщательно избегая при этом встреч с «шикарной» нью-йоркской публикой, напоминавшей ей тех людей, от которых она сбежала из Уэллесли. Поднималась она с первыми лучами солнца, чтобы сходить в Барнстейбл за брусникой или покопаться в засыпанном песком садике Викки.

В конце лета через бинокль Викки она наблюдала за прилетавшими птицами: ржанками, камнецветками, желтоножками и белыми цаплями, целыми стаями копошившимися на покрытых густой жижей отмелях, пока Викки рисовала их.

Быстро редела листва, появились первые признаки осеннего увядания, на болотах высоко поднялась трава, а в местных магазинах открылась сезонная распродажа перед новым учебным годом. Лето явно шло на убыль.

В один из вечеров, сидя дома после ужина, так как на дворе уже чувствовался морозец, они слушали Брамса на проигрывателе с особой точностью воспроизведения звука, который Роз подарила Викки на последний день ее рождения.

– А что ты думаешь о Калифорнии? – неожиданно спросила ее Викки.

– Ничего не думаю о Калифорнии. А причем здесь Калифорния?

– Одна из моих старинных подруг читает в Беркли курс литературы, и она говорила, что у них на кафедре истории искусств появился человек, который буквально всех взбудоражил. Типичный бунтарь-одиночка, но его студенты добиваются отличных результатов, и записаться к нему на курс очень сложно. Если прибавить к этому еще тот факт, что его книга о Жерино считается одним из лучших исследований по этой теме, то, как мне кажется, твои надежды найти человека, взгляды которого ты могла бы уважать, могут сбыться. Правда, понадобится ловкий ход, чтобы перевести тебя из одного университета в другой, но ты ведь круглая отличница. Я сочиню о тебе восторженный и хвалебный отзыв и, надеюсь, моя подруга сможет протолкнуть тебя на курс, который, уверена, покажется тебе интересным...

Два года спустя Тони Стэндиш медленно ехала по узкой, извилистой улочке, уходящей вверх по склону холма. По бокам ее, как лепестки, террасами, один над другим, располагались маленькие симпатичные домики, почти скрытые от глаз густой листвой. Тони подумала о том, что Соселито напоминает ей Средиземноморье: ни дать ни взять Капри. Глаза ее внимательно рыскали по сторонам, отыскивая номер, который Роз сообщила ей по телефону; наконец она обнаружила его на маленьком розовом домике. Он стоял несколько особняком, наружные его ящики для растений полыхали цветочным разнообразием.

– Тетя Тони!

Когда Роз распахнула багряную входную дверь, лицо ее выразило неподдельную радость, и объятия ее были искренними и пылкими.

– Возвращение блудного сына, – блестя улыбкой, изрекла ее тетка, только что возвратившаяся из «Голден Дор», где провела шесть недель, сбросила десять фунтов и на столько же лет помолодела.

– Но упитанного тельца, увы, не будет. Вместо него будет рыба... не забывай, что мы в Калифорнии, зато она у нас самая крупная и самая свежая...

– Рыба так рыба, но было бы неплохо, если бы она оказалась семгой.

– Естественно. Я ведь все хорошо помню. Запеченная и поданная на стол под майонезом собственного изготовления.

– Ну и дела! – подивилась Тони. – Повар и одновременно историк искусств?

– Да, теперь я умею немного стряпать. – Викки меня обучила, а если что не так, я всегда могу позвонить ей по телефону. Что же касается историка искусств, то Бог с ним.

– Но ученую степень ты все же получишь?

– Если все будет хорошо.

Тони с головы до ног критичесни оглядела любимую племянницу.

– Во всяком случае, сама ты точно выглядишь хорошо. Видимо, твой образ жизни наконец пошел тебе на пользу.

Роз словно светилась изнутри. Тонкая и стройная даже в хлопчатобумажных шортах и шелковой футболке цвета шампанского, она все равно выглядела элегантной. Это у нее уже в крови. Как и у ее матери. Хотя, в отличие от нее, Роз выглядит намного... открытей, что ли. До сих пор и она была до предела замкнутой, недоверчивой. Глядя на нее сейчас, Тони подумала, что, видимо, нашелся такой человек, которому она поверила. Человек, сумевший совершить невозможное. Яркая улыбка ее могла соперничать с солнцем, а вечная самонадеянность уступила место спокойной уверенности в собственных силах. Куда-то исчезла настороженная и замкнутая, готовая спорить по любому поводу девчушка. Значит, кому-то удалось ослабить мертвую хватку державшего ее внутреннего напряжения.

Широко раскрыв рот и ничуть не смущаясь от этого, Роз весело расхохоталась.

– Мой образ жизни и я теперь неразлучны. Пойдем, я поставила на лед целый кувшин маргаритас.

– Ангел ты мой!

Вслед за Роз Тони прошла в наполненную солнцем гостиную, выходившую на террасу, откуда открывался прелестный вид на бухту. Отделанные ситцем с горевшими на нем цветками мака диван и кресла были скорее удобными, чем изысканно-утонченными, вдоль двух стен тянулись набитые книгами полки. Книги и листы бумаги стопками лежали и на большом кофейном столе, придвинутом вплотную к дивану. На одной из книг, греясь в лучах солнца, лежала мармеладного цвета кошка. В разных местах комнаты стояло несколько ваз с небрежно вставленными в них цветами, а одна из стен, без книжных полок, была сплошь завешена картинами.

– Что это? – спросила Тони.

– Морские пейзажи Викки, остальные – Питера.

– Что он еще и рисует, а не только читает лекции по живописи?

– Только ради собственного удовольствия. Он обладает потрясающей способностью постигать сущность чужих полотен, сам же, увы, талантом живописца обделен – во всяком случае, таким, каким бы мог гордиться. У него на этот счет требования, прямо скажем, космические.

– В галереях на Мэдисон-авеню я видела кое-что и похуже, хотя указанные там цены исчисляются десятками, а то и сотнями тысяч долларов.

– Он бы наверняка согласился с тобой, так как верит, что истинному таланту вообще цены нет и произведения искусства невозможно оценить той или иной суммой денег. – Роз улыбнулась. – Удивительно несовременная точка зрения.

– Ты говоришь прямо как твоя мать, – заметила Тони.

– Как она там? – спросила Роз, разливая бледно-зеленую жидкость по двум большим бокалам.

– Как всегда. Правда, теперь уже выкуривает подряд по три пачки в день. – Тони встретилась взглядом с Роз. – Он тоже совсем не изменился. Но довольно о них, меня больше интересуешь ты. – Тони взяла свой бокал. – Твое здоровье, детка. – Отпила несколько глотков и удовлетворенно крякнула: – Вот это «Маргарита», так «Маргарита»!

– Рецепт мне сообщил один бармен из Сан-Диего после того, как я ему сказала, что картина, которая висит у него в баре – а он ее получил взамен довольно крупного неоплаченного счета, – принадлежит кисти раннего Ротко.

Тони почти наполовину осушила свой бокал.

– Лично я кроме Нормана Роккуэла вообще никого не знаю, поэтому удивляться не буду.

Роз подалась над столом, чтобы снова доверху наполнить ее бокал.

– А чему будешь удивляться? – глядя Тони прямо в глаза, спросила она.

– Я же тебе уже говорила: ничего не изменилось с тех пор, как ты уехала. Твоя мать как шла, так до сих пор и топает по проторенной своей дорожке, вернее, колее; твой отчим как делал свои миллионы, так и продолжает их делать. Диана все так же его капризная любимица, Дэвид все тот же херувим, а Джеймз все так же блюдет врата храма Ливи. – Тони помолчала. – Но мне казалось, что он пишет тебе и держит тебя в курсе всего.

– Значит, не всего, и ты об этом прекрасно знаешь.

– А как насчет того, чтобы просветить меня по поводу некоторых вещей, которых я действительно не знаю... Например, что заставило тебя так спешно покинуть поле сражения после столь блистательного дебюта?

– Билли стал приставать ко мне.

– А-а-а... Я чувствовала, что что-то случилось, но это уж чересчур. Он, скорее всего, был здорово пьян.

– Вдрызг, но это вовсе не давало ему права лапать меня. Поэтому я и врезала ему кой-куда коленом – и довольно сильно. Если бы я осталась, то атмосфера здорово бы накалилась.

– А разве она и без того не накалена?

– Было бы еще хуже. Он бы бесился от собственной глупости, а я бы злопыхала по поводу его хамства. Рано или поздно невозмутимый мамочкин фасад рухнул бы, как храм царя Соломона. Я бы, конечно, не возражала, чтобы Билли был заживо погребен под его обломками, но мне очень бы не хотелось, чтобы осколки задели и ее. Кроме того, я все равно должна была уехать. Это специально оговаривалось, когда я согласилась на свой дебют. Просто я решила сделать это раньше, а не позже. Так оно оказалось даже лучше, потому что вряд ли она ждет от меня большего в будущем.

– О твоем побеге она, кстати, узнала только на третий день. У нее разыгралась дикая мигрень, можно сказать, всем мигреням мигрень – между прочим, с каждым разом ее головные боли все сильней и сильней, и она живет только за счет транквилизаторов. – Тони откинулась на подушки дивана. – Теперь, когда у тебя самой завелся мужчина, тебе легко судить о матери.

– Если бы Питер обращался со мной, как Билли с мамой, я бы его давно утопила в океане.

– Значит, у вас с ним все в порядке?

– Я даже представить себе не могла, что может быть так хорошо.

– А... Это многое проясняет, – улыбнулась Тони. – Хотелось бы хоть глазком взглянуть на него.

– С виду он так себе, и смотреть-то не на что, но у него потрясающий ум.

Тони улыбнулась и печально покачала головой.

– Только ты способна влюбиться в ум мужчины. А как насчет другого?

Усмешка, чуть тронувшая губы Роз, не прошла незамеченной для опытного глаза Тони, которая верно ее расшифровала.

– Жалоб нет.

– Он живет с тобой здесь?

– Он здесь появляется. Если бы он жил постоянно, это бы отрицательно сказалось на его положении в Беркли. Но он старается бывать здесь как можно чаще.

– Вы поженитесь?

– Нет.

– Почему?

– А зачем?

– Дети...

– Они не входят в наши планы – пока.

– Тебя не волнует, что он в два раза старше тебя?

– Только хронологически.

– А как насчет Флоренции?

– Придет время...

– Господи, да ты по уши влюблена, – удивилась Тони.

– Да, – простодушно созналась Роз, – влюблена.

Она вовсе не желала этого. Одного взгляда на чрезмерно худого для своего роста, неопрятного и взъерошенного мужчину, именуемого Макферсоном искусства и всеми обожаемого, было достаточно для скептической мысли: «Надеюсь, что звучишь ты намного лучше, чем выглядишь». Ибо, как всегда, глаза ее, словно микроскопы, многократно увеличивали каждый его изъян. Нечесаные и сальные космы нуждались в стрижке, одно ушко его роговых очков крепилось с помощью липкой ленты, а одежда красноречиво свидетельствовала о вынужденных мерах бережливости. У него был крючковатый профиль и раздвоенный подбородок, но, когда он начал говорить, она онемела от изумления, поглядев на свои руки, мгновенно покрывшиеся гусиной кожей, так что каждый волосок стоял дыбом. У него был голос прирожденного оратора: сильный, звучный, а типично европейское произношение кого-то ей здорово напоминало... кто бы это мог быть... Поль Анри! Да, именно его, Поля Анри, в главной роли в фильме «Ныне странствующий», в которого она влюбилась сразу же, как только посмотрела фильм по телевизору. Голос лектора еще больше стал напоминать ей голос Поля Анри, когда он, все более возбуждаясь, принялся излагать свое кредо, и то, что он говорил, в тот же день и миг обратило Роз в его веру.

Он заставил ее по-новому взглянуть на знакомые полотна, и так, что для нее открылось в них нечто иное, о чем она даже и не подозревала. Выявив центральную точку какого-либо шедевра и осторожно притронувшись к ней, он разворачивал перед слушателями всю сложную внутреннюю его структуру. Когда он говорил о Рембрандте, Гойе, Караваджо, Делатуре и Делакруа, Пуссене и Писсарро, создавалось впечатление, что он был знаком с каждым из них лично и они посвящали его в тайны создания своих полотен. Он был влюблен в великие произведения и умел заразить своей любовью других людей. Так как Роз и без того уже была страстно влюблена в искусство, она влюбилась в него самого. В течение многих месяцев она была одним из многих лиц в толпе, до отказа заполнявшей все сидячие места и проходы вдоль стен аудиторий, где он читал свои лекции. Как и все, она завороженно следила за его жестами, когда он объяснял расположение фигур на полотне или показывал использование мазка на многократно увеличенном изображении, одну из деталей сюжета, о котором шла речь в данный момент.

Из круга других ее выделила письменная работа.

Имя этой студентки ему ничего не говорило. Он совершенно не знал мир, к которому она принадлежала, не знал, что она очень богата. Питер Дзандас (мать его родилась в Вене, отец – в Будапеште) приехал в Америку в 1949 году, его семья бежала из Венгрии еще до того, как коммунисты успели арестовать его отца, журналиста-международника и активиста-подпольщика. Они осели в Пенсильвании, где за многие десятилетия сложилась довольно крупная община выходцев из Центральной Европы, большинство из которых работали на металлургических заводах Скрэнтона. Отец его, уже тогда свободно говоривший, читавший и писавший на английском, знал также немецкий и венгерский и потому получил работу переводчика захваченных во время войны немецких документов. Его мать, бывшая учительница, устроилась в технической библиотеке Бетлехемского металлургического комбината. Тогда еще четырнадцатилетний Питер, такой же полиглот, как и его родители, поступил в местную среднюю школу, где получал только самые высокие оценки и которую закончил лучшим учеником своего класса. Из многих поощрительных стипендий, он выбрал стипендию старинного и широко известного Пенсильванского университета, где последовательно получил диплом бакалавра искусств – с отличием, магистра искусств в области педагогики и, наконец, доктора философии искусств – за блестящую диссертацию о таинственном таланте Жерико.

С ног до головы в различных научных степенях, после тщательного анализа целого ряда лестных предложений работать в самых престижных музеях он выбрал отдел Великих мастеров музея истории искусств в Вене, где обучился еще методике реставрации полотен, вывезенных немцами из Австрии во время войны. Он проработал там пять лет. Когда вернулся в Штаты, сначала преподавал в своей альма-матер, затем подал заявление на замещение вакантной должности ассистента профессора в Беркли, где, в возрасте сорока двух лет, обрел себе громкое имя в академических кругах. В мире искусств за ним уже давно закрепилось мнение как о человеке, имеющем собственный взгляд на вещи, полностью отличный от общепринятого.

Роз дала ему прозвище Профессор Ку-ку, а он, когда она стала для него не только именем, проставленным под талантливо написанными эссе, окрестил ее Рози. Имя Розалинда принадлежало ее миру; имя Рози – его.

Искусство было основной движущей силой его жизни, остальное – и здесь, несомненно, чувствовалось влияние отца – заполняла политика. Именно она заставила его перейти в Беркли, хотя к тому времени радикалы-шестидесятники уже превратились во вполне благопристойных граждан. Пришел и ушел Уотергейт, унеся с собой Ричарда Никсона, затем за решетку была упрятана Пэтти Херст. Слушая, как Питер разглагольствует по поводу последнего из ниспровержений, Роз втайне радовалась, что ему ничего не известно о ней самой, типичной Бедной Богатой Маленькой Девочке.

Со своей стороны, она была вовлечена в движение женщин за равноправие, особенно интенсивно занимаясь им после того, как конгресс не сумел собрать необходимого количества голосов, чтобы провести 27-ю поправку к конституции США о равных правах для женщин. Питер Дзандас оказался единственным из мужчин, которых она знала, кто стоял на стороне женщин в их борьбе за истинное освобождение. Он не считал женщин ниже себя ни по физическим данным, ни по интеллекту, хотя после того, как у них с Роз установились близкие отношения, они не раз бурно спорили по поводу того, почему среди женщин никогда не было великих художников. Эта профеминистская позиция полностью компенсировала его слепую, с точки зрения Роз, предубежденность против мира богатых.

Во всем остальном он был одним из самых непредвзятых людей, которых Роз доводилось встречать в своей жизни, кроме, пожалуй, одного щекотливого вопроса. Денег. Его бесило стремление богатых меценатов выкладывать деньги за великие полотна только ради того, чтобы упрятать их глубоко в сейфы банков как самого безопасного места. Они, эти богатые покупатели, были не столько поклонниками искусства, сколько его коллекционерами. Великое произведение не было для них выражением человеческого гения, иллюстрирующим ту или иную сторону человеческого опыта и тем самым дающим возможность людям обогатить и собственный жизненный опыт, – оно было для них одним из способов вложения капитала, товаром, который имеет смысл до поры до времени попридержать, а потом продать с большей для себя выгодой. Его возмущали баснословные покупные суммы, они были оскорблением памяти художников, особенно таких, как, например, Ван-Гог, который при жизни так и не сумел продать ни одной из своих картин. Это была самая чувствительная из его болевых точек, и Роз в его присутствии даже отдаленно боялась намекнуть на имя сэра Уильяма Банкрофта, так как он слыл именно таким коллекционером. Если ему советовали покупать те или иные картины, он их покупал. Если, наоборот, советовали продавать, он продавал. Они были одним из видом его собственности, не более. Такого рода люди для Питера Дзандаса были что красная тряпка для быка. Он буквально заходился от злобы к ним.

Ко многим вещам он относился преувеличенно пылко, но, когда вопрос стоял об искусстве, распалялся добела. Другой областью пылкой его страсти был секс, и здесь он явился для Роз истинным открытием. Его совершенно не смутил тот факт, что она оказалась девственницей. Когда Роз заявила ему, что не нравится мужчинам, он ответил:

– Меня это совершенно не удивляет. Ты способна запугать любого, даже не представляя себе этого, а страх гасит любые эротические порывы молодых людей, и без того неуверенных в своем успехе у противоположного пола. Я же, во-первых, уже далеко не молод, а, во-вторых, никогда не боялся женщин.

– Охотно этому верю, – дерзко парировала Роз. – Перед лицом великого искусства ты робок, как агнец, зато перед женщинами нагл до безумия.

– Не нагл, – воспротивился он, будучи щепетильным не только в выборе мазка, но и слова, – просто уверен в себе.

– Как это? – не поняла Роз. – У тебя всегда такой вид, будто тебя только что, причем совершенно случайно, занесло в дом ветром.

– Именно это и нравится многим женщинам. У них мгновенно появляется желание взять меня в свои руки, почистить и пригладить.

– Это вовсе не то, что имею в виду я!

– Потому-то я здесь. У меня уже однажды была мамочка, и к тому же очень хорошая, больше не требуется, спасибо.

– А жена?

– Моя истинная жена – искусство. Будь у меня еще и другая, одной из них пришлось бы пренебречь, а это, согласись, повлекло бы за собой множество неприятностей.

Его темно-карие, цвета рома, глаза задумчиво уставились на нее.

– Но я вовсе не желаю никаких неприятностей, хотя явно играю с огнем. Преподавателям университета, даже ассистентам профессора, каковым я являюсь, возбраняется вступать в связь со своими студентами, даже с самыми блестящими и способными.

– Поэтому я и сняла этот домик в Соселито по другую сторону бухты. Никто из моих университетских знакомых сюда не забредает.

– С какой изумительной легкостью ты расправляешься с превратностями судьбы.

– Я же тебе уже говорила: бабушка оставила мне кой-какие сбережения.

– Думаю, явно больше, чем «кой-какие».

– Хорошо, явно больше, чем кой-какие. На мое имя перечислен небольшой фонд, благодаря которому я оплачиваю и свое образование, и этот дом, и все, что мне необходимо для жизни. А ты бы предпочел, чтобы я жила в общежитии при университете?

Роз говорила правду, однако далеко не всю. «Малый» ее фонд давал ей чистый доход в сто тысяч долларов в год, выплачиваемых ей поквартально. Семейные адвокаты Рэндольфов разъяснили ей, каким образом она по достижении восемнадцатилетия сможет распоряжаться своим «малым» фондом; во владение «большим» фондом, дающим ей чистый доход в четверть миллиона долларов в год, она вступит, когда ей исполнится двадцать пять лет. К тому времени, если ее образ жизни удовлетворит опекунов, другими словами, если не возникнет и тени намека на скандал, связанный с ее именем, она сама будет введена в состав опекунского совета, ворочавшего многими миллионами долларов, составляющими вверенные совету капиталовложения Рэндольфов. Обретя такое право как один из Рэндольфов, определенную часть года она будет проживать в «Кингз гифте».

Ничего об этом Питер Дзандас не должен был знать. Ведь как ни крути, все же он был радикалом.

– Еще по бокалу Маргариты? – спросила она свою тетку.

– Нет, если на ленч будет вино.

– Будет.

– Тогда лучше не надо. Мне еще преодолевать мост через Золотые Ворота, когда буду возвращаться в Сан-Франциско.

Во время ленча Тони восторженно прогудела:

– Бог мой, вот это семга! Мой шеф непременно должен брать у тебя уроки. А твой дружок знает, кто ты и что ты?

– Нет, а потому веди себя соответственно. Он знает, что у меня есть кое-какие деньги, но сколько именно, понятия не имеет. Богатеньких он не жалует из-за их отношения к искусству. Питер рассматривает всех и вся только в этом свете.

– Надо же, а у меня его вообще нет.

– Нормально. Ему, правда, станет тебя очень жаль и он постарается показать, как много ты теряешь в жизни.

– Ты боишься его потерять и потому не хочешь, чтобы он все знал о тебе?

– Не думаю, что он, возмущенный до глубины души, тут же сбежит от меня, – честно призналась Роз. – Но его это разочарует. А мне бы хотелось избежать последнего.

– А ведь совсем недавно ты критиковала мать за то, что она во что бы то ни стало старается сохранить в семье мир.

– Я это делаю не для того, чтобы сохранить мир между нами. V нас бывают такие ссоры, что только пыль стоит столбом. Я это делаю, чтобы сохранить Питера.

– Значит, ты в нем не уверена.

– Во всяком случае, не настолько, насколько он во мне.

– А, значит, один из тех, – сказала Тони, ставя на место недостающий штрих.

– Объясни, что ты имеешь в виду под «одним из тех».

– Человека, который уверен, что женщина никогда не подведет его, с которым она носится как с писаной торбой, а он, знай себе, сидит да поплевывает. И ему вовсе не надо выглядеть, как Пол Ньюмен.

– Он им и не выглядит, – со смехом заверила ее Роз, – а в остальном ты точно обрисовала его портрет.

– И тем не менее, из всей массы он выбрал именно тебя.

Тони заметила, как румянец залил щеки ее племянницы. Значит, она точно втюрилась в него по уши, пришло ей в голову. Своим замечанием она имела в виду невысказанный вопрос: «Интересно, а почему он выбрал именно тебя?» Прежняя Роз мгновенно бы взъерепенилась от такого предположения. Нынешняя же приняла это за чистую монету, за комплимент. Любовь зла, подумала Тони, даже Роз не пощадила...

– Как она там и что он из себя представляет? – чуть позже спросила Ливи у сестры, сидя в ее номере люкс в гостинице «Стэнфорд корт». В голосе ее звучало беспокойство, и это не было наигранным чувством. Свою старшую дочь она не видела уже три года и, помимо докладов Джеймза, с помощью которого узнавала о каком-то положении дел, она решила использовать сестру. Ей необходимо было убедиться в том, что Роз пребывала в добром здравии, что ей было хорошо, даже весело, чтобы хоть таким путем искупить перед ней свою вину, так как она все же очень любила своих детей и волновалась за них, вовремя не получая исчерпывающих сообщений об их состоянии от людей, которые были наняты присматривать за ними.

Узнав, что Тони едет в Сан-Франциско, она попросила ее обязательно заехать к Роз, хотя Тони и сама намеревалась сделать это.

– Господи, Ливи, она же моя племянница, к тому же любимая. Конечно, я заеду к ней. А почему бы тебе не поехать со мной?

Ливи тотчас спасовала.

– О нет, Роз четко дала понять, что у нее нет ничего общего ни со мной, ни с миром, в котором я живу. Я не желаю явиться непрошеным гостем туда, где меня не хотят видеть.

– А тебе никогда не приходило в голову, что именно твой приезд был бы ей нужен больше всего?

– Сомневаюсь. Она едва дождалась момента, чтобы сбежать от меня.

Теперь, повидав Роз, Тони не собиралась открыть ей истинную причину того, почему дочь столь поспешно покинула отчий дом. Так будет вернее: навозную кучу лучше не ворошить... но она с радостью сообщила сестре о мужчине, который сумел захватить ум и сердце Розалинды.

– Он – само обаяние... как и все они там, в Вене. Умен, говорит как по писаному и с таким странным акцентом, который обволакивает тебя, как густой крем, но слушаешь его как завороженная с первых же слов. Самоуверен, обо всем имеет собственные суждения и не стесняется высказывать их вслух.

– Он красив?

– Нет. Он выглядит тем, кем является: интеллигентом, причем интеллигентом европейского пошиба. Родом он из Вены.

– Как думаешь, он охотник за приданым? Ведь он уже не так молод...

– Он даже понятия не имеет, что Розалинда из рода Рэндольфов.

Ливи успокоенно кивнула.

– Значит, она довольна. – В голосе ее звучала печаль.

– Вне всяких сомнений. Не без бурных междусобойчиков, как сказал бы Джеймз. Но она ко всему этому относится... легко, без надрыва.

– Обо мне спрашивала?

– Да.

Ливи кивнула, но уголки ее большого рта печально опустились, как бы говоря: «Могу себе представить, как она это сделала. Будто спрашивала об общих знакомых».

– Ну что ж, – вздохнула она, мужественно улыбнувшись, – главное, что она довольна...

Одним ранним утром девять месяцев спустя Роз, раздвинув занавески, обнаружила, что за окнами стоит густой туман, в котором едва маячат башни моста через пролив Золотые Ворота.

– Ну и денек выдался сегодня, – сказала она своему любовнику, пившему первую чашку черного как смоль кофе по-венски.

– Погода меня не волнует, большую часть времени я все равно проведу в помещении, – отмахнулся Питер.

– Ты мне дашь знать, как у тебя все получится? – спросила Роз.

– Естественно, но я заранее знаю, что все будет хорошо. У меня такое чувство, что они мертвой хваткой вцепятся в книгу из боязни, что кто-то другой может их опередить.

– Надеюсь, дорогой, очень надеюсь...

Питер написал книгу об австрийских художниках, куда включил и своего любимца Климта, и торговался сейчас с издателем из Нью-Йорка, который, находясь по делам в Сан-Франциско, пригласил его в свой офис, чтобы обсудить возможность выхода его книги в течение следующего года. Множество цветных иллюстраций делало ее издание весьма дорогостоящим предприятием, а так как Питер был дьявольски щепетилен в вопросах представления искусства, разговор обещал быть весьма напряженным.

– Постарайся сдержать себя, – напутствовала его Роз. – Помни, что у него на руках все карты. В твоих интересах, чтобы он купил у тебя право на издание твоей книги и выпустил ее так, как тебе этого хочется. Поэтому будь с ним поделикатнее.

– Если он согласится заплатить то, что прошу я, буду податливее воска.

– Это будет незабываемый день!

– День этот уже наступил, но, чтобы еще больше подстраховать себя, я должен начать его правильно...

Он протянул к ней руки.

– А у нас хватит времени? – практично заметила Роз.

– Я должен быть там во второй половине дня. Сначала мы будем долго и нудно рядиться, потом сделаем перерыв на ленч, потом будем рядиться дальше. Если хочешь, чтобы я был само благоразумие, ты должна помочь мне, создав соответствующий умственный настрой...

– Не говоря уже о телесном...

Но, произнося это, Роз уже сбрасывала с себя халат.

Он уже ждал ее в постели. С невероятной быстротой пенис его был готов к ней, и то, что он им вытворял, буквально завораживало и притягивало к нему Роз. Сама этим пораженная, она вдруг обнаруживала в себе страсть, о существовании которой даже не подозревала. Когда его длинные пальцы проникли вглубь того места, где вскоре ожидался и он сам, она привычно ощутила, как внутри нее все словно растаяло, растворилось в огне, который он зажег в ней. Эротическую игру он начинал неторопливо, не спеша, намеренно растягивая ее во времени, пока она не взмокала и едва не теряла голову от исступленного желания, и, когда он чувствовал, что еще секунда, и она не выдержит более накала страсти, он быстрым и ловким движением менял положение их тел, сам оказываясь внизу на спине, оставляя ее сверху на нем, словно всадника на коне, входя в нее так глубоко, что она чувствовала, как он давит ей на шейку матки.

Его руки, лежа на ее бедрах, направляли ее движения: то прямолинейные вверх и вниз, то боковые из стороны в сторону, то круговые, упоительно замедленные или до безумия быстрые. Едва она склонялась к нему, изнемогая от его добела раскаленной твердости внутри себя, как его губы и язык начинали подергивать ее напряженные, выпрямленные, розовые, чрезвычайно чувствительные соски, и тогда волны двойного блаженства накрывали ее с головой. Все убыстряющийся темп ее надрывного и прерывистого дыхания, по мере того как один ее неистовый оргазм сменялся другим, еще более мощным, служил отличным показателем ее состояния, своей чувственностью разжигая и его чувства и побуждая его на новые эротичесние подвиги, пока наконец после очередного неистового оргазма с закрытыми глазами и широко открытым ртом, выгнувшись, как туго натянутый лук, она не застывала на месте. Голосовые связки ее напрягались, из горла рвался крик, нечто среднее между стоном и воплем, и только тогда он позволял наконец расслабиться и себе.

В изнеможении, переплетясь телами, некоторое время они оставались неподвижными, пока к ним не возвращалось нормальное дыхание и неизбывная энергия Питера – феноменальная для мужчин его возраста – не срывала его с кровати.

– Ну-ка, покажите мне этих страшных драконов! Сегодня никто и ничто не в силах устоять против меня! – драматично провозгласил он.

– Надеюсь, ты все же не забудешь мне позвонить? – смеясь, напомнила ему Роз.

Ей тоже очень хотелось, чтобы ему повезло. Это был уже четвертый издатель, и, возможно, последний. Ему бы попридержать свой язык, не говорить с ними таким тоном, словно они были круглыми идиотами, хоть немного унять гордыню и пойти на определенные уступки. Но увы! Когда речь шла об искусстве, поблажек он не делал никому.

– Я позвоню тебе, как только у меня будет что сказать. Только не знаю, когда сумею это сделать. Может быть, сразу же, поскольку у нас сначала будет ленч, который, вероятнее всего, перейдет в обед. Но в любом случае, ты будешь первая, кто обо всем узнает.

Когда Роз вернулась из Беркли, на автоответчике от него ничего не оказалось. Но это ее не обеспокоило – было только четыре часа.

Она подождала до семи и села обедать одна. Видно, тот еще там идет разговор, уныло подумала она. Хорошо, что завтра суббота: занятий нет и можно расслабиться. Если он придет в растрепанных чувствах – что вполне вероятно, если он все же не продаст свою книгу, – она напоит его черным кофе и уложит спать. Если же притащится мрачный и угрюмый, возьмет его за руку, разгладит морщины на его челе и попытается мягко вывести из глубин отчаяния.

Она так и заснула, сидя в кресле, а проснулась от того, что натерла себе шею в том месте, где из-под головы выскользнула подушка. Потирая шею и распрямляя затекшие плечи, она увидела, что уже утро, восемь часов. Если она вдруг проспала его звонок, то не страшно, можно проверить по автоответчику. Но там опять ничего не было.

Он все-таки сумел продать ее, подумала она обрадованно. Продал и на радостях надрался, а теперь наверняка где-нибудь отсыпается. Сгоряча она хотела было позвонить в отель «Марк Хопкинс», где остановился нью-йоркский издатель, но потом передумала. Питеру очень не нравилось, когда ему устраивали проверки. Либо ты полностью доверяешь мне, либо нет, заявил он ей еще в самом начале их романа.

Из-за его работы им приходилось вести себя очень осмотрительно: на факультете существовала определенная группа людей, ненавидевших как его самого, так и его идеи. Именно по этой причине в университете он и Роз вели себя как профессор и его студентка, хотя он во всеуслышание и объявлял ее своей «звездой».

Даже сейчас, по истечении трех лет, и намека не было о ночах, которые он проводил в постели Розалинды. У нее была репутация высокомерной особы – она не входила ни в какие клубы и студенческие объединения, в Сан-Франциско он жил на противоположной стороне залива, вел замкнутый образ жизни, к которому Беркли не имел никакого отношения, и никто не догадывался об истинном характере их отношений. Помешанный на осторожности и осмотрительности, Питер не успокоился, пока не выяснил, кто были их соседи, не было ли у них каких-либо связей с Беркли, не интересовались ли они Роз или им лично. Отрицательные ответы на каждый из этих вопросов наконец успокоили его, хотя Роз пришлось здорово повозиться, пока она отыскала подходящий домик, спрятанный в глубине холмов так, что без труда можно было заметить любого, кто направлялся в их сторону. Тогда ей пришлось на полную катушку использовать все свое ангельское терпение, как сказала бы ее первая няня-англичанка.

Она позавтракала, навела в доме порядок, как обычно по субботам, сменила постельное белье, а грязное отправила в стиральную машину. В одиннадцать часов сварила себе кофе и выпила его, стоя у телефона: соблазн позвонить в «Марк Хопкинс» был огромным, но его запреты оказались сильнее.

В одиннадцать тридцать зазвонил телефон. Она быстро схватила трубку, хотела закричать в нее: «Питер, ну наконец-то! Где же тебя черти носят?», но потом сдержалась и сказала спокойно:

– Алло.

– Роз?

– Мерсер? – удивилась Роз. Мерсер Эндрюз была ее сокурсницей, на этом кончалось то единственное, что было у них общим. Типичная зубрила, Мерсер, как и Роз, считаясь одной из лучших студенток факультета, с самого начала стремилась превзойти ее в глазах д-ра Дзандаса. – Чем обязана такому удовольствию? – подозрительно осведомилась Роз.

– Значит, ты еще ничего не слышала?

– Не слышала чего? Что тебя избрали королевой бала выпускников?

– О докторе Дзандасе.

У Роз кровь застыла в жилах. Побелевшими и почти недвижимыми губами она все же сумела выговорить:

– Что именно о докторе Дзандасе?

– Что он мертв.

Роз вдруг оказалась прямо в центре огромного мыльного пузыря. Все вокруг сразу померкло и стало тусклым: осталась только давящая тишина замкнутого пространства.

– Роз? Ты слышала, что я сказала? Доктор Дзандас мертв... застрелен вчера в Сан-Франциско... его обнаружили в машине на автостоянке у бара в районе Мишэн. Его ограбили, но на полу машины полицейские обнаружили письмо от одного нью-йоркского издателя... кажется, ему удалось все-таки продать им свою книгу о Климте...

– А тебе откуда все это известно? – как бы издалека донесся до Роз ее собственный голос.

– У Бекки Стин – мы вместе ходили на физкультуру – брат работает в полицейском управлении Сан-Франциско, и именно его машина поехала на этот раз по вызову 911. Когда выяснилось, что убит профессор из Беркли, он, естественно, позвонил своей сестре. А у той варежка вообще никогда не закрывается: и пока она обзванивала всех, чьи телефоны оказались в ее записной книжке, весь университет уже был в курсе дела. – Она помолчала. – Я подумала, что тебе тоже следует знать об этом, ведь ты была его «суперзвездой»...

– Когда все это произошло? – Роз сама удивилась собственному спокойствию.

– Его обнаружили примерно в два часа ночи – так мне Бекки сказала... Как только она мне это сказала, я решила сразу же позвонить тебе...

– Да, – сказала Роз, – конечно.

Указательным пальцем левой руки она нажала на клавишу, разъединившую их, дождалась непрерывного гудка и начала набирать номер телефона, потом сообразила, что не знает его.

Она позвонила на телефонную станцию и выяснила нужный ей номер. Затем набрала его.

Бекки Стин, видимо, дежурила прямо у телефона, потому что трубку сняли мгновенно. Розалинда назвала себя, упомянула Мерсер Эндрюз, а затем спросила, правда ли то, что та ей рассказала. Да, это была правда. Ужасная правда. Питера Дзандаса застрелили прошлой ночью, скорее всего, во время попытки ограбления. В баре, где он недавно выпивал, было так шумно, что выстрела никто не услышал. Труп его обнаружили только тогда, когда один из посетителей бара, сев в свою машину, не смог выехать со стоянки, так как путь ему преградила развернутая поперек его движения другая машина. Выйдя, чтобы выяснить в чем дело, он увидел, как сперва ему показалось, пьяного, уткнувшегося носом в руль. Пулевое отверстие в голове он разглядел потом.

Оказавшись в неожиданно значительной роли и исполненная важности, Бекки рассказала, как она сообщила об этому декану, который должен был опознать труп, так как у доктора Дзандаса в Сан-Франциско не оказалось никого из родных, декан в свою очередь, сообщил об этом на факультет и...

– Да, спасибо за информацию...

Что-то в ее голосе заставило Бекки подавленно пробормотать:

– Да, понимаю, я и сама сначала в это не поверила, кто угодно, но только не доктор Дзандас, такой жизнелюбивый, такой добрый, такой...

– Да, – сказала Роз, снова очутившись прямо в середине мыльного пузыря, видя, что происходит вокруг, но не чувствуя ничего. Все сознавая, но ничему не веря.

– Мерсер говорит, ты была его лучшей студенткой, поэтому, думаю, тебе хуже нас всех. Интересно, кого они поставят на его место? Мерсер говорит, скорее всего это будет старый зануда, профессор Гарднер, в таком случае, говорит Мерсер, она скорее всего куда-нибудь переведется, потому что не собирается корпеть на его занудных лекциях и слушать, что он бубнит себе под нос по бумажке: после блестящих лекций доктора Дзандаса и того, что он...

– Да, – снова сказала Роз. – Мне пора идти. Спасибо, что все мне рассказала. Я просто хотела удостовериться...

– Я понимаю, что ты чувствуешь. Я говорю своему брату, говорю, слушай, Стив, ты точно уверен...

Второй раз за этот час Роз оборвала разговор на полуслове.

Она не помнила, как промчались дни, которые она провела, сидя в большом кресле Питера, придвинутом к окну, и бездумно гладя примостившуюся у нее на коленях Расти, мармеладную свою кошку, невидящими глазами глядя прямо перед собой, без еды, без сна, не испытывая ничего, кроме навалившейся на нее пустоты. В полном оцепенении.

Теперь она уже ничего не могла сделать, ни ради него, ни для него. Ей оставалось только одно – молчать. Их секрет так навсегда и останется личным их секретом. Каким-то шестым чувством она угадывала, что он хотел бы именно этого.

Вездесущая Мерсер, стремясь выяснить, почему Роз перестала ходить на занятия в университет, часто ей звонила, держа ее в курсе всех событий. Декан опознал труп, после чего тело отправили на восток, в Пенсильванию, где должны были похоронить.

– Догадайся, кто это сделал? – воркующим голоском спросила Мерсер.

– У него, насколько мне известно, живы родители.

– Да, но они не приехали. Похоронила его собственная жена.

Роз почувствовала, как давешний мыльный пузырь вновь низринул ее в свою вязкую тишину, и только громкое тиканье часов разрушало ее.

– Роз? Ты меня слышишь?

– Да.

Как спокойно она это сказала, с каким самообладанием, хотя эти слова, подобно взрыву бомбы, в мелкие клочья разнесли ее оцепенение. И стало больно.

– А я думала, что ты удивишься. До чего же был хитер, а? Никто понятия не имел, что у него есть жена, и не только жена, в придачу еще и двенадцатилетний сын. Ну, как тебе это?

Роз ничего не ответила.

– Эта безвременная кончина вскрыла целый клубок неприятных вещей. Как, например, его роман со старшекурсницей, когда он только поступил на работу в Беркли. Какая-то богатая дурочка из Пасадены, с которой у него была страстная любовь до гробовой доски, пока она не кончила университет и не уехала в Сорбонну сдавать экзамены на магистра. У нее на берегу океана, недалеко от Кармеля – то ли городка, то ли поселка, – был маленький домик, точно как у тебя в Соселито... надо же, какое совпадение! Женушки тогда тоже не было в помине. А из Пенсильвании ему пришлось уехать тоже из-за какой-то девицы на одном из его курсов. Кто бы мог подумать такое о нашем дорогом профессоре Ку-ку, как ты его окрестила? Уж не знаю, был ли он на самом деле «ку-ку», а вот бабником – точно. Недаром же говорят: внешность обманчива! А он был явно не Роберт Редфорд! – Мерсер вздохнула. – Видимо, во всем повинны это его дьявольское обаяние... и этот его голос. Когда я впервые услышала его, у меня мурашки по телу поползли...

Каждой женщине свое, подумала Роз, затем сообразила, что, видимо, сказала это вслух, потому что Мерсер засмеялась и воскликнула:

– И еще какое свое! – Роз услышала, как она снова вздохнула в трубке. – Н-да... вдова увезла его в Скрэнтон или куда там еще. Пройдет неделя, и все будет так, будто его вообще не существовало на свете. К тому времени, надеюсь, ты начнешь ходить на занятия?

И вот тогда Роз сообразила, что Мерсер, всегда умевшая отлично разгадывать головоломки, нашла недостающую деталь и в этой.

– Как и любое действо, жизнь невозможно остановить, – сказала Мерсер.

Разочарованная тем, что Роз опять не прореагировала на ее слова, она язвительно добавила:

– Во всяком случае, мою жизнь... А что касается твоей – не знаю...

– Сука!

Роз хотела положить трубку на рычаг, но не смогла этого сделать. Некоторое время негнущимися, бесполезными и бесчувственными пальцами она еще пыталась что-то нащупать, потом просто смахнула телефон на пол. Лицо ее исказилось, из глубин души стал подниматься к горлу звук, подобный рычанию, и когда он достиг ее губ, то сорвался с них диким звериным воем отчаяния и боли. Она нагнулась, подняла с пола телефон и, все еще по-звериному воя, с размаху запустила им в стенку.

Неделю спустя, эмоционально опустошенная, она возобновила свои занятия в университете, пережив в полном объеме всю гамму чувств, начиная с горя и кончая злобой. Не в состоянии возвращаться в тишину дома, она часами бесцельно колесила на машине, раскатывая взад и вперед вдоль береговой линии. Затем намеренно стала отыскивать те места, которые были «особенными» для них обоих или, во всяком случае, таковыми казались ей раньше, надавливая этим на больной зуб, пока боль вообще не потеряла для нее всякое значение, думая при этом о возможной или возможных своих предшественницах, которых он, вероятнее всего, тоже привозил в эти места. Ведь, в сущности, он был из тех мужчин, которые во всем стремятся к упорядоченному образу жизни. К примеру, имея жену и сына в Пенсильвании, обзаводятся любовницей в Калифорнии, разделив их расстоянием в строго определенные три тысячи миль.

Меня надули и обчистили, думала она. Как последнюю дуру, да еще с моей же помощью. И она собрала все, что напоминало о нем, и выбросила на помойку. Его особый, венский, кофе, чашку, из которой он его пил, книги, которыми он пользовался, – книги были ее, он бдительно следил за тем, чтобы не оставить после себя никаких следов в доме, где прожил почти три года. У нее не было от него никаких подарков – «единственное, что я могу тебе подарить, – это себя». Он мог только брать, как это теперь открылось ей, причем обладал при этом изумительной проницательностью, не искаженной самой пылкой из страстей. Подарки дарила она: одежду, книги, отделанный под перламутр «Ролекс» (никаких дарственных надписей, предупреждал он ее), взятый убийцей вместе с бумажником из телячьей кожи и дорогим портфелем. После уборки не осталось ничего, что свидетельствовало бы о его пребывании здесь, будто и ноги его никогда не было на пороге ее маленького домика. (Его она затем отдала в руки агентства по уборке квартир и домов, вылизавшего все, от основания до крыши, и уничтожившего даже самый запах Дзандаса.)

Покончив с уборкой, она напилась до плаксивого состояния, вылакав почти целый кувшин маргаритас, после чего ее вырвало, но зато проснулась она, хотя и ослабевшая, но морально очищенная. Во всяком случае, теперь можно было с чистой совестью вновь приступать к занятиям. Всему свое время, сказала она себе. Возьми то, что он тебе дал, а дал он тебе достаточно много, и пользуйся им, как он пользовался тобой. Получи свою ученую степень. Не дай ему испортить твое будущее. Как он испоганил твое прошлое.

Возможно, он и впрямь был лицемером. Господи, чего стоит хотя бы это его: «Моя жена – моя работа». Но нет, надо быть честной до конца. Он ведь не совсем лгал. Он действительно по рукам и ногам был связан своей работой. Оттого, по-видимому, и оставалась его жена в Пенсильвании. И сын. Не забывай о сыне. Но как он сам мог забыть о сыне? В течение трех лет ни словом не обмолвился о детях, кроме как о том, что они очень «отвлекают» от работы. Слава Богу, что он настоял на противозачаточных таблетках. Теперь она спустила их в унитаз. Пуганая ворона, пришло ей в голову. В будущем придется быть весьма и весьма осмотрительной.

Университет она закончила с отличием. Двадцать четыре часа спустя она уже была во Флоренции.

11

– А это что такое? – спросила Диана, держа на весу серебряный предмет, который она только что вытащила из вороха тонкой оберточной бумаги.

Ее мать оторвалась от внушительной стопки списков, над которыми колдовала, галочками отмечая в них имена людей, которым были вручены приглашения. Она тоже с недоумением уставилась на предмет, напоминавший собой старинную автомобильную фару, но отлитую из чистого серебра.

– Понятия не имею. А от кого этот подарок?

Диана взглянула на визитную карточку.

– От кого-то по фамилии Холман-Прентисс. – Удивленно поднятые ее брови выражали полное неведение.

– Видимо, кто-то из папиных знакомых, а может быть, кто-то из списков Брукса. Отложи-ка его пока в сторону, а я попрошу Джеймза выяснить, кто бы это мог быть.

– Но если я их не знаю, почему же они приглашены на мою свадьбу? – не унималась Диана.

Снова склонившись над списками, Ливи ответила:

– Милая, если их пригласил папа, что же еще можно сказать по этому поводу? Его слово – закон, кроме того, кто же еще, как не он, все это оплачивает, и, поверь мне, торжество вылетит ему еще в ту копеечку!

– Он может себе это позволить, – возразила Диана, – ведь я его дочь, не так ли? Его единственная дочь.

Последнее было шпилькой в адрес единоутробной ее сестры, которая вот уже десять лет находилась вне семьи. Диана толком и не помнила ее, пока она не появилась на свадьбе Джонни и Полли Бенедикт, состоявшейся в Нью-порте. Как будто нож всадили в сердце Дианы – так сильно Роз оказалась похожа на их общую мать. После бурного истерического припадка Дианы и последовавшего за ним не менее бурного семейного скандала в ту памятную зиму три года тому назад ее с диагнозом полной потери аппетита доставили в одну из клиник в Швейцарии. Тамошний врач, сама когда-то пережившая подобное, нашла в себе достаточно душевной теплоты и понимания, помноженных на проницательный ум и профессиональное мастерство, чтобы убедительно продемонстрировать Диане разницу между понятиями «быть тонкой» и «быть скелетообразной».

Длительные, терпеливые разъяснения и ежедневные часовые занятия с терапевтом помогли Диане понять, что элегантность матери всецело зависела от ее умения правильно одеваться, благодаря чему одежда не висела на ней, как тряпка. А для того чтобы одежда сидела на человеке, а не висела, как на чучеле, кости должны быть покрыты мясом, но не в чрезмерных количествах, а в достаточно необходимых. Наглядные примеры и демонстрации возымели свое – Диана убедилась, что одержимое желание стать похожей на свою мать довело ее до грани полного истощения.

Шаг за шагом, с помощью длительных уговоров и умелого подхода, лечащий врач убедила ее набрать необходимый вес, который позволит правильно копировать стиль матери. В качестве компенсации и вопреки мнению Ливи – как всегда, отвергнутому Билли, который не видел ничего дурного в желании Дианы во всем походить на свою мать: «Я-то думал, что это только польстит твоему самолюбию», грубо оборвал он жену, когда та высказала недовольство по поводу столь рабской имитации, – Диане было позволено сделать пластическую операцию у одного из самых известных в мире хирургов, в результате которой она обрела новый нос, великолепные скулы и изящно утонченный подбородок. Когда были сняты бинты и с лица исчезли шрамы, она перекрасила волосы. Льняные ее лохмы, коротко остриженные, чтобы открыть обновленное лицо, и уложенные, как у Ливи, приобрели золотистый оттенок. Сама она, облаченная в изысканнейшие одежды, на покупку которых Билли не поскупился, весила сто десять фунтов, а ее пять футов два дюйма роста превратились в шесть футов благодаря туфлям на высоком каблуке, которые она носила постоянно.

– Ты испортишь себе ноги! – пыталась втолковать ей Ливи, но Диана и слушать не желала.

Никакие уговоры разгневанной матери, которую ужасала сама мысль, что каждое ее движение будет теперь бездумно копироваться поверхностным клоном, не меняли одержимости Дианы во всем походить на свою мать. Теперь она могла носить те же наряды, что и Ливи, глядя на себя в зеркало, видела там женщину, которой мечтала сделаться всю свою жизнь.

Оставался завершающий штрих. Необходимо было найти в пару себе еще одного клона, на этот раз имитирующего Билли Банкрофта, за которого она вышла бы замуж. Тогда можно было бы считать, что сражение выиграно по всему фронту.

Она нашла его в лице Брукса Гамильтона – вернее, он сам наскочил на нее, так как Билли просто поставил его прямо у нее на пути. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы Диана сказала:

– Папуля, купи мне это...

Высокого роста, темноволосый, красивый, Брукс был воплощением того, о чем повествовалось в лучших из литературных произведений. Как и она, он был полуангличанином, полуамериканцем, правда, в его случае порядок был несколько иным. Мать его была англичанкой, одной из двух дочерей сэра Реджинальда Брукса, банкира-коммерсанта; отец – американцем, прямым потомком Александа Гамильтона. У Брукса было двойное гражданство, но воспитывался и обучался он в Америке – Гротон, затем Гарвард. Он был богат, принимаем в свете по обе стороны Атлантического океана, и ему было тридцать лет против ее восемнадцати. Билли был обеими руками «за». Со своей стороны, Брукс был польщен такой честью и достаточно умен, чтобы по достоинству оценить свои возможности в ранге мужа Дианы Банкрофт. Гамильтоны считались богатыми людьми, но в сравнении с Билли они были не более чем состоятельными. Билли мог запросто купить и продать Рокфеллеров вкупе с Асторами.

Последнее обстоятельство и привлекало Брукса больше всего. Диана будет ему прекрасным партнером. Изящная, хорошенькая, всегда изысканно одетая, не слишком умная, чтобы быть опасной, но и не слишком глупая, чтобы с нею нельзя было показываться на людях. Она была во всех отношениях продуктом той жизни, о которой Брукс только мечтал. Если обрести эту жизнь можно было, лишь став мужем Дианы, то, значит, так тому и быть!

Свадьбу назначили через две недели в «Уитчвуде» – во второй половине июля в саду во всей красе уже будут благоухать цветы. Этот фактор органично входил в цветовую гамму свадебной церемонии, как ее задумала Ливи, учтя цвета платьев шести подружек невесты, цвет шатра, в который гости смогут попасть прямо с террасы дома, собственного ее платья, даже цвет еды, которую будут подавать гостям. Все продумала она, не упустила ни одной детали в своем неизбывном стремлении во всем достигать совершенства.

Свадьбой ее сына Джонни заправляли родители невесты, и, хотя Бенедикты были вполне светскими людьми и имели весьма обширные связи в обществе, торжество, состоявшееся в ньюпортском «коттедже» Бенедиктов, хотя и обладало внешней, показной красивостью, было лишено, с точки зрения Ливи, самого главного компонента: элегантности. Никто, однако, не посмеет сказать такого об этой свадьбе.

Вот почему она была столь строга в отношении приглашений. Однако в самый последний момент Билли перечеркнул ее планы, с треском припечатав ладонью к столу два листка с проставленными в них именами.

– Этих пригласи обязательно.

– Но я бы хотела сократить число приглашенных... Ты же знаешь, церковь наша слишком мала...

– Тогда избавься от других. А эти должны быть там обязательно. Я ясно выразился?

– Как хочешь.

– Вот именно, – хмыкнул он.

Но в виде компенсации предоставил в ее распоряжение чек с непроставленной суммой.

– Сколько потребуется, столько и трать, – великодушно распорядился он. – В конце концов я выдаю замуж не кого-нибудь, а свою первую и единственную дочь.

Ливи пропустила мимо ушей шпильку в адрес Розалинды. У Билли уже вошло в дурную привычку без всяких видимых причин лягать свою падчерицу. В последний раз, когда все они виделись с ней на свадьбе его пасынка, где Диана исполняла роль цветочницы, а Роз была просто гостьей, он вел себя по отношению к ней как совершенно чужой человек, ни разу даже близко не подошел к ней и не перемолвился ни единым словечком.

Вечером того же дня, во время обеда в «Сан-Лоренцо», Диана спросила своего жениха:

– Кто такие Холман-Прентиссы?

– Понятия не имею. А почему ты спрашиваешь?

– Они прислали какой-то странный подарок... мы с мамой долго ломали голову, что бы это могло быть, но так и не пришли к единому мнению, правда, отлита эта вещица из чистого серебра.

– Тогда, кто бы они ни были, они очень богаты. Видимо, кто-то из знакомых твоего отца.

В голосе Брукса звучало уважение. Как и для его тестя, деньги составляли весь смысл жизни. Даже очень много денег было для него мало. Женитьба на Диане Банкрофт несомненно должна была приблизить его к вожделенному пределу. А то обстоятельство, что она была еще и дочерью Ливи Банкрофт, гарантировало ему точную копию той совершенной домашней жизни, которую ее мать обеспечивала ее отцу. Билли прямо так и сказал ему:

– Диана – истинная дочь своей матери, как ты, надеюсь, это уже заметил. Ты выиграл гран-при, Брукс. Полагаю, ты сам понимаешь это.

Брукс понял его слова правильно. В них было предупреждение. Ты обязан содержать свой приз в образцовом порядке и держать его всегда на виду у людей, ни в коем случае не давать ему тускнеть, но самое главное – не позволять никому пользоваться им. На сей счет можно бы и не беспокоиться, подумал про себя Брукс.

Ливи, со своей стороны, ничего не сказала Диане. Призвав помолвленную дочь в свою гостиную и предварительно выкурив целую пачку «Данхилла», она попыталась было завести с ней разговор о супружеских обязанностях, на что Диана только снисходительно улыбнулась.

– Мамуля, я все это прекрасно знаю, у нас в школе, между прочим, были специальные занятия по анатомии и по гигиене половой жизни. Я знаю, что меня ждет.

– Скорее я имела в виду, чего ждут от тебя.

Диана нахмурилась.

– Что ты имеешь в виду?

– Как и твой папа, – начала Ливи, – Брукс очень требовательный человек...

– А, все это я уже слышала, – перебила ее Диана. – Папа сказал мне, что я должна быть такой же идеальной женой для Брукса, какой ты была для него.

– Каким же образом? – поинтересовалась Ливи.

– Ну, во-первых, умопомрачительно одеваться, быть великолепной и гостеприимной хозяйкой, всегда стараться показать своего мужа в выгодном для него свете, никогда не забывать имени, даже если забудешь лицо, вести домашнее хозяйство, не прибегая ни к чьей помощи и советам, так как муж будет вечно занят собственными делами, а дом остается полностью на моих руках, и потому его, мужа, не следует теребить по пустякам, присматривать за воспитанием детей, не давать повода к сплетням и скандалам, быть неизменным образцом для восхищения и подражания. Короче, быть такой, как ты.

– А он случайно не упомянул, что должен делать Брукс, чтобы быть тебе идеальным мужем?

Обескураженная холодностью и насмешливостью ее тона, Диана примирительно буркнула:

– Нет, но зато он сказал, что я должна во всем следовать твоему примеру. А я ему сказала, что всю жизнь ни о чем другом и не мечтала, – простодушно добавила она.

– Понятно, – после довольно продолжительного молчания выдавила наконец Ливи. Прикрыв глаза ладонью от яркого света, она опустила их в свою записную книжку и потрогала пальцем вложенный в нее карандаш в золотой оправе. – Все это намного труднее, чем может показаться с первого взгляда, – снова выдержав паузу, сказала она. – Даже не знаю, отдаешь ли ты полностью себе отчет, насколько труднее...

– Но ведь тебе же это никогда не было трудно.

– Просто потому, что я старалась, чтобы этого никто не замечал. Твой отец – очень требовательный человек; если и Брукс такой же, тогда тебе придется вечно быть начеку, стараться предупреждать его желания, внутренним чутьем угадывать, как вести себя в том или ином случае, тысячу раз проверять и перепроверять себя...

– А слуги на что?

– Но именно ты несешь ответственность за их действия, твоя задача – следить за тем, чтобы они выполняли не только то, что ты им приказываешь делать, но и то, чего от них ожидает Брукс. Ты, и никто иной, будешь обязана знать, что ему нравится, а что не нравится.

– Я и так это знаю. – Диана веселилась от души: не столь часто удавалось ей показать матери, что и она чего-нибудь да стоит. – Сладкому он предпочитает острое, «Эвиан» – «Перрье», ненавидит зеленые овощи, не переносит мясных, рыбных и овощных соусов, обожает, чтобы яйца варились ровно четыре минуты, чтобы кофе был крепким и без молока, чтобы красное вино было нагрето до комнатной температуры, а белое охлаждалось ровно в течение одного часа. Спать он любит на трех подушках и чтобы всю ночь были открыты окна, независимо от погоды на дворе. Да, еще ему очень не нравится, когда я надеваю что-либо зеленого цвета: он считает, что зеленый цвет приносит ему неудачу. А так как я вообще очень редко ношу зеленый цвет, мне это абсолютно безразлично.

– И это все, что ему от тебя нужно?

– Не совсем; он говорит, что несомненно появятся и другие пожелания, но что я смогу к ним приноровиться постепенно, по мере их появления. Я тоже составила ему перечень того, что нравится и что не нравится мне, чтобы между нами не возникло никаких недоразумений.

– Как мило с его стороны.

– А я его и не спрашивала. Теперь супружеская жизнь уже не считается улицей с односторонним движением, или тебе об этом неизвестно? Во всяком случае, именно так утверждает тетя Тони, а кому, как не ей, знать это лучше других, если она уже в третий раз выходит замуж – причем за человека, который на пятнадцать лет моложе нее.

Ливи смотрела в ясные, невинные глаза своей дочери и думала: для твоего отца супружество – уж точно улица с односторонним движением, подозреваю, что и ты окажешься замужем за человеком, который полностью разделяет это его мнение. В противном случае Брукс ни за что не приглянулся бы Билли. Но стоит ли мне разрушать твои иллюзии? Да ты и не поверишь мне, даже если я бы и попыталась это сделать. Билли – твой обожаемый кумир, мне же ты стремишься подражать настолько точно, что это меня даже не столько тревожит, сколько, откровенно говоря, ужасно коробит. Ты даже не представляешь себе истинного положения вещей и не поблагодаришь меня, если я открою тебе на них глаза. Впрочем, мне и самой бы этого не хотелось. Если бы я провела тебя по изысканно убранному склепу моей супружеской жизни, то разрушила бы твое искреннее восхищение отцом, твою абсолютную веру в меня, а самое главное, уничтожила бы основу основ твоей жизни, потому что ты бы увидела, что покоится она на лжи и обмане.

Я, видимо, очень плохая мать, признавалась себе Ливи, и мне это очень хорошо известно, но слишком поздно сейчас что-либо менять. К тому же я добровольно избрала себе такую жизнь, я сама этого хотела и, если и подозревала, что цена будет непомерно высока, втайне надеялась, что платить придется не мне, а кому-то другому. Естественно, вся вина лежит на мне самой.

Ливи быстро пробежала пометки в записной книжке: каждый час ее был расписан по минутам. Не на это ли с таким отчаянием сетовала Сэлли Ремингтон много лет тому назад? На пустые страницы в своей записной книжке.

«Когда была замужем, в сутках явно не хватало часов. Теперь их сразу стало сорок восемь».

И это ты считала полнокровной, богатой событиями, интересной жизнью? – с горечью думала Ливи. Не стану отрицать, моя жизнь действительно богата разнообразнейшими событиями, но сами по себе эти события пусты. Вокруг меня сплошная пустота... Это вовсе не то, что ты имела в виду и к чему стремилась я, но это единственное, что у меня есть, и если я от всего этого откажусь, что получу взамен? Еще большую пустоту. Но сейчас уже поздно что-либо изменить. Да и не смогу я этого сделать. Я так долго жила во лжи, что она сделалась единственной моей правдой.

На своей руке Ливи ощутила теплую ладонь Дианы и, подняв глаза, увидела, что та нежно улыбается ей, как всегда неверно истолковав ее мысли.

– Не стоит беспокоиться обо мне, мамочка. Все будет хорошо. Я люблю Брукса, а он любит меня. Папа обеими руками одобряет наш союз, а я согласилась выйти за него, потому что ты и папа...

Ливи потянулась за сигаретами.

– Все считают вас идеальной парой... а те, кто так не считает, – ну что ж, они просто завидуют вам, вот и все. Брукс говорит, что всегда найдется пара-другая людей, чьи собственные недостатки заставляют их отрицать совершенство, с которым они сталкиваются в других людях, а это именно то, чем обладаете вы с папой. Совершенством супружеской жизни. То же самое будет и у меня, вот увидишь. Ты будешь гордиться мною, мамочка, вот увидишь, я смогу...

Она смотрелась прелестно в подвенечном платье. Когда, ведомая под руку своим отцом, она прошла под украшенной разноцветными цветами арной и ступила на красный ковер небольшой сельской церквушки в Аппер Уитчвуде, Ливи удовлетворенно вздохнула, что сумела убедить Диану отказаться от чистого шелка для платья, заменив его на воздушную массу хрусткой органзы, обработанной таким образом, чтобы ткань совершенно не мялась. Ливи содрогнулась, когда увидела, в каком состоянии находилось подвенечное платье леди Дианы Спенсер, когда она вышла из кареты у собора Святого Павла: все в складках и помятинах, как половая тряпка, к тому же слишком аляповатых тонов. Совсем иное дело ее Диана. Платье сделали упрощенно строгим, без ненужных деталей, в основе его лежали прямые линии, великолепие создавалось слоями струящейся, ослепительно белой органзы и широким изгибом длинного шлейфа, дополнявшего общий эффект. На голове невесты красовался венок из белых роз, фрезий и флердоранж, по цветовой гамме соответствовавший букету в ее руках, срезанному и составленному особой командой флористов за тридцать минут до того, как отец взял ее под руку. Единственным ее украшением была нить жемчуга, которую в то утро подарил ей отец: восемнадцать тщательно подобранных жемчужин, каждая размером со спелую брусничину.

Для себя Ливи избрала коралловый цвет: узкое платье из чистого шелка с надетым поверх него длинным жакетом, вокруг шеи и в ушах скрученные нити из кораллов, жемчужин и сапфиров, на голове огромная широкополая шляпа из накрахмаленного до упругой твердости шифона в тон жакету, надетая под прямым углом к лицу, иначе шляпа совершенно бы не смотрелась. Но на Ливи она смотрелась как нужно. Выглядела она сказочно, так как яркий цвет только подчеркивал ее смуглую кожу цвета топленых сливон, черные глаза и губы, накрашенные под цвет ее туалета.

– Бог мой, да за такую экипировку и умереть не жалко, – шептались между собой приглашенные.

– Как же ей это удается? Я имею в виду ее возраст – ведь ей уже пятьдесят один год! Кому из нас дано ее перепрыгнуть, если ее планка поднята на такую огромную высоту?

Мать жениха, одного с Ливи возраста, но выглядевшая лет на десять старше нее, в качестве образца для подражания избрала Ее Величество Королеву Англии и напялила на себя светло-голубой костюм из крепа, а на голову – шляпу, очень напоминавшую цветок гортензии.

Ливи полностью затмила ее.

Прием состоялся в нежно-розовом шатре, отчего кожа женщин обрела дополнительную прелесть, просторном, как цирк-шапито, и вмещавшем не только двести гостей, приглашенных на церемонию в церковь, но еще и триста человек, пожаловавших на прием. В качестве закусок им подали половинки маленьких мускусных дынь, наполненные малиной, красной смородиной и персиками; лисички со сливками, копченую семгу и мусс из спаржи, уток и перепелов с трюфелями, хрустящий салат-латук и салат из водяного кресса под апельсиновым соусом и классический английский бисквит, пропитанный вином и залитый сливками, который, как заметил один из гостей, по крепости мог поспорить с шампанским.

– Как всегда великолепно, других слов не найдешь, – заплетающимся языком прокомментировала все это одна из приглашенных дам.

– А по-моему, это чересчур, – огрызнулась ее приятельница. – Я уже по горло сыта этой суперсовершенной Ливи. Больше всего мне бы сейчас хотелось не восхищаться ею, а увидеть на этом бездушном памятнике совершенству какое-нибудь душевное и броское граффити!

Глядя, как молодоженов засыпают лепестками роз по пути к машине, которая отвезет их в Хитроу, где их ждет самолет Билли «Грумман Гольфстрим 2», готовый к полету на Сейшельские острова, Джеймз пробормотал, обращаясь к Роз:

– Двух уже сплавили, остались еще двое.

– Нет уж, спасибо, я свое отработала, – сухо отрезала она. – К тому же если учесть внимание, которое как молодые, так и пожилые дамы проявляют к Дэвиду, следующим несомненно будет он.

– Я бы на это не рассчитывал, – возразил Джеймз. – Дэвид обожает, чтобы им восхищалась толпа, и вовсе не собирается лишать своих поклонников этого удовольствия.

Что-то в его тоне, внешне игривом, заставило Роз внимательно взглянуть на него, прежде чем спросить:

– У меня такое чувство, что вино малость горчит, или я ошибаюсь?

– Из всех детей вашей мамы он стоит у меня последним в списке. – И после паузы: – Вы все так же первой. – Он с удовольствием оглядел ее. – Вы прекрасно выглядите.

На Розалинде было платье, ради которого пришлось специально слетать в Рим. Созданное Валентине, оно было сшито из мягкого нежно-желтого шифона с широким свободным подолом, а ее соломенную шляпку, перевитую шелковой лентой, украшали желтые розы, чудесно оттенявшие ее нежную кожу.

– Спасибо.

– Вы унаследовали внус своей матери.

– Я не всегда так выгляжу. А за это платье мне пришлось заплатить больше, чем за всю одежду, которую я покупала себе в течение последних пяти лет.

– Оно стоит того. – Джеймз внимательно поглядел на нее, прежде чем спросить: – Вы счастливы?

– Скажем так – довольна. Мне нравится моя работа, я живу в городе, который сам по себе живой музей, у меня там есть друзья.

– А любовники?

– Я человек невлюбчивый.

Уклончивый ее ответ понравился Джеймзу, но заставил его тотчас сказать:

– Вы человек явно независимый, как в моральном, так и материальном плане, но мне кажется, вы не из тех женщин, которым суждено долго оставаться в одиночестве. Вы еще достаточно молоды... Смею вас заверить, в конце концов обязательно появится ваш человек. Как и мама, выглядите вы гораздо моложе своих лет. Видимо, это у вас в крови.

Роз обернулась, чтобы посмотреть на свою мать, как всегда, окруженную толпой поклонников.

– Она неотразима, не правда ли?

– Несомненно, если к тому же учесть, под каким прессом все время она живет.

– От которого, стоит ей только захотеть, она могла бы легко избавиться.

– Каким образом? И ради чего? Или кого? Ваша мама полностью отдает себе отчет, что, как Фауст, заключила сделку с дьяволом, условия которой вынуждена будет соблюдать до самой смерти.

Роз мгновенно все уловила.

– Почему вы заговорили о смерти?

– Потому что в последнее время она явно недомогает. Нет, нельзя сказать, что болеет, но и не сказать, что она совершенно здорова. Она и слышать не желает, когда я предлагаю ей обследоваться у врача. Говорит, чтобы я не поднимал лишнего шума по пустякам, что чувствует себя превосходно. Но меня очень беспокоит ее состояние.

– Намекните невзначай об этом его величеству Прохиндею. Он же ипохондрик: скажите, что, вероятнее всего, болезнь ее заразна, и не успеете вы произнести «сэр Уильям Банкрофт», как она окажется в полной изоляции!

– Теперь ему уже недолго ходить в сэрах, – вполголоса пробормотал Джеймз. – Согласно спискам награждаемых по случаю Нового года, ему будет дарован титул первого барона Банкрофта. Пока слух этот неофициальный, но с ним уже велись предварительные переговоры... остается только уточнить вторую часть титула.

– Ну, это совсем просто... барон Бермондзийский.

– Это на другом берегу. Он же родом из Уайтчепела.

– Значит, барон Банкрофт Уайтчепельский.

– Сомневаюсь. С каждым уходящим годом его предки все более и более отдаляются от него в глубину веков. Когда же он станет лордом Банкрофтом, сомневаюсь, что мы вообще когда-нибудь о них услышим.

– А куда подевались близнецы? Что-то я их нигде не вижу.

– Увы, они реликты прошлой жизни, – пробормотал Джеймз, – в этой жизни у него не нашлось для них места.

– Они всегда казались мне странной парочкой, вечно старались быть незаметными, я так толком ничего не знаю о них.

– Никто о них толком ничего не знает. Да и вряд ли сэр Уильям поощрил бы того, кто попытался бы кое-что узнать о них. В сборнике «Кто есть кто» ничего не сказано о первом его браке, лишь о втором, и упомянуты только Диана и Дэвид.

Роз улыбнулась.

– Логично... – Затем, грустно вздохнув, нахмурилась: – Честно говоря, я и Диану-то толком не знаю. Она была совсем ребенком, когда я сбежала отсюда...

И фактически так и осталась ребенком, первое, что пришло ей в голову в тот момент, когда невесту уже должны были вести в церковь (Роз нарочно так рассчитала время). Подойдя к своей единоутробной сестре, вместо ожидаемого сестринского поцелуя Роз получила протянутую для рукопожатия руку.

Приветственные слова Дианы тоже были сдержанно-прохладными:

– Мы так давно не виделись, что я вообще с трудом тебя припоминаю.

Взгляды их встретились, и Роз заметила, как фаянсово-голубые глаза Дианы вдруг полыхнули затаенной злобой и обидой. Сама же Роз была неслыханно удивлена очевидной разницей между бывшей толстухой-подростком и стоявшей перед ней по моде тонкой, молодой женщиной. Диана меньше всего походила теперь на многократно увеличенную живую голландскую куклу с льняными волосами, скорее она напоминала утонченную Барби. Как и подобает выпускнице одной из престижных школ, держалась она безукоризненно, сокращала гласные в словах, как и любой другой представитель ее класса; к своему удивлению, Роз подметила, что даже ее мать говорила теперь скорее как англичанка, чем американка. И этот факт еще больше увеличивал и без того довольно широкую пропасть, разделявшую их. Роз была на все сто процентов американкой, Ливи же, проведя почти двадцать лет жизни среди англичан, тоже стала почти англичанкой, ну а Диана была полностью ею. Не то что ее муж.

– Кто и что такое Брукс Гамильтон? – спросила Роз у Джеймза, пытаясь разгадать, что кроется за внешне блестящей оболочкой этого образцового на вид мужчины.

– Весьма честолюбивый молодой человек. Ваш отчим считает его своим прямым продолжателем, естественно, до совершеннолетия своего истинного наследника Дэвида. Он обретет всю землю – Вселенную, если его отцу и ее удастся прибрать к своим рукам.

– Мне кажется, Дэвид и сам верит в это, – рискнула предположить Роз, задумчиво глянув в сторону своего единоутробного брата, окруженного толпой поклонниц, буквально на лету ловивших каждое его слово. – Надеюсь, Брукс – парень с мозгами.

То, что у Брукса были не только мозги, но еще и необузданный, дикий нрав, Диана выяснила в первый же вечер своего медового месяца, который они проводили в Париже, остановившись в гостинице «Крийон», дорогу куда проложили имя и деньги Билли. Бруксу очень понравился их номер люкс, особенно выложенная мрамором ванная номната, но восторги его кончились, когда, подойдя к холодильнику, он обнаружил, что тот до отказа набит «Перрье», а не «Эвианом». Как потом плача рассказала своей матери по телефону Диана, позвонив ей через четыре часа после того, как Брукс, наорав на нее, в ярости хлопнул дверью и до сих пор еще не вернулся:

– Он закатил мне такую истерику, мамочка... сказал, что мог бы это понять, если бы я не была дочерью Ливи Банкрофт, но последнее обстоятельство якобы делает мой поступок совсем непростительным. – В голосе Дианы зазвучали недоверчивые нотки. – Господи, мамочка... ведь речь идет всего о какой-то там паршивой воде!

С этого дня по частоте и характеру жалоб Дианы Ливи мысленно повела отсчет постепенного хирения и окончательного краха супружеской жизни своей второй дочери. В отличие от матери, Диане не внушили с детских пеленок, что к мужу следует относиться как к предмету священного почитания; божеством она считала себя. Это потрясение, многократно увеличенное постоянной, ежедневной необходимостью поддерживать на должном уровне не только свою репутацию, но и репутацию своего весьма требовательного и, с ее точки зрения, сверхкритично настроенного мужа, вскоре привело ее к мысли, что она не знает и половины того, что должна знать, даже толком не может оценить и понять те неимоверные усилия, которые все эти годы предпринимает ее мать, чтобы поддерживать жизнь отца на высочайшем уровне. Единственно, что теперь оставалось Диане, – это по возможности быстро заделывать то тут, то там возникающие проколы в семейной своей жизни, но самым большим и серьезным проколом было ее разочарование в сексе.

В первую брачную ночь она явилась Бруксу в облаке полупрозрачного шифона, сквозь который, как ей казалось, дразняще просвечивало ее тело, омытое и смазанное возбуждающими чувственность маслами. Но вместо того чтобы, как она ожидала, восхититься ею, он сказал только: «Тебе это не понадобится» – и резким движением сдернул с нее весь шифон. Не было медлительно-томных ласк, готовящих ее к половому акту. Он не встал перед ней на колени, не сказал ей тех благоговейных слов, которые она хотела услышать, не начал мягко и нежно готовить ее к неизбежному – она ни в какую не соглашалась переспать с ним до того, как он обретет на это юридическое право: то, что в свое время позволила себе ее мать, для нее было одиннадцатой библейской заповедью – а тут еще масла в огонь подлил ее собственный папочка, заявив ей:

– Ты – моя дочь, и с тобой у меня связаны самые большие мои надежды.

Но о надеждах самой Дианы так ничего и не было сказано, и потому она почувствовала себя жестоко и бесстыдно обманутой, когда нетерпеливый муж силой раздвинул ей ноги, облапил ее всю с таким напором, что сделал ей больно, затем, грубо схватив ее за руку, притиснул к своему пенису, такому огромному и твердому, что она завопила от страха, но эта, как он назвал ее, «игра в невинность» еще больше разозлила его. Когда же Диана заявила, что вовсе никого не строит из себя, он ей не поверил.

– Я же тебе не папочка, чтобы утаить от меня правду, мне-то известно, как все обстоит на самом деле, кстати, он тоже неплохо об этом осведомлен – да что там неплохо, отлично осведомлен, – поэтому нечего разыгрывать из себя невинность, таких дур сейчас и днем с огнем не сыскать...

– Но я и правда ни с кем не спала и никого из себя не разыгрываю!

И когда Брукс обнаружил, что она сказала чистую правду, увидел очевидное свидетельство этой правды, размазанное по всей простыне, когда ему вконец надоели ее слезы и жалобные крики, он одной рукой припечатал к кровати оба ее запястья, другой силой раздвинул ей ноги и до конца вошел в нее, правда, не без некоторого усилия – ее девственная плева оказалась на диво крепкой, – а войдя, сразу же опал, так как слишком долго провозился вначале, отчего вконец рассвирепел.

– Черт побери! Ты же ни хрена не умеешь делать! Разлеглась тут, как чурбан; разве это так делается? Тебя что, никто никогда не лапал на заднем сиденье?

– Не лапал! – Диану ужаснула сама мысль, что ее могли заподозрить в столь вульгарном и низком.

– Что же вас в этой вашей особой швейцарской школе блюли, как чашу Грааля, что ли?

Поскольку легенда Дианы утверждала, что она была помещена в одну из частных школ в Швейцарии, а не проходила курс лечения для больных, страдающих полным отсутствием аппетита, она только смущенно пробормотала:

– Да, там были очень суровые правила.

Что, в общем, было чистой правдой.

– Ну ладно, значит, придется мне самому кой-чему тебя научить. – Он зевнул, потом дружески похлопал ее по плечу. – А в первый раз ни у кого все равно толком ничего не получается. Как и в жизни: все познается в процессе практики...

Но практика пришлась ей совершенно не по душе. Она испытывала омерзение, когда приходилось брать его в рот, у нее тотчас срабатывал рвотный рефлекс и она опрометью бежала в ванную; когда он начинал целовать и языком облизывать самые сокровенные места на ее теле, она закрывала глаза и корчилась от стыда и смущения, меньше всего при этом испытывая чувство наслаждения. Когда же он наконец входил в нее, она пыталась делать то, чему он ее научил: поднимать ноги, захватывая ими его, или класть их ему на плечи, – но физические упражнения всегда вызывали в ней отвращение, все они сводились к тому, что она с ногами забиралась на мягкий диван, прихватив туда коробку шоколада и стопку журналов.

Руки ее безжизненно, как плети, свисали с его плеч, и в тягостном молчании она терпеливо сносила его тычки и похрюкивания, сначала мысленно моля его побыстрее все это кончить, а чуть позже научившись переключаться на другие мысли и думать о том, что наденет завтра на званый ленч, или чем все кончится между Армани и Верзасом, или действительно ли изящно облегающее фигуру Донны Коран платье принадлежит ей лично, или стоит ли перекрашивать свои волосы в более темные тона; но вот что непременно нужно будет сделать – нанести новый лак на ногти, потому что этот не держится и пяти минут...

Она унаследовала от своей матери полное отсутствие либидо и потому никак не могла взять в толк, что особенного находят люди в любви и почему так носятся с ней! Когда Бруксу в конце концов все это надоело, Диана вздохнула с облегчением, но, когда одна из ее подруг сообщила, что ее муженек в открытую занимается сексом на стороне, она прижала неверного мужа в угол и негодующим свистящим шепотом отчитала его, заявив, что ей наплевать, где, с кем и когда он этим занимается, главное, что не с ней, но что впредь он должен вести себя более осмотрительно, в противном случае... ибо замужем она или нет, но она все еще дочь своего отца...

Брукс внял предупреждению. Жене же его оставалось только сетовать на то, что ни у кого не нашлось времени и желания саму ее предупредить обо всем. С глаз ее спала не столько пелена, сколько плотно закрывавшие их ставни: супружеская жизнь, оказывается, включала в себя вещи, о существовании которых она даже не подозревала. Слишком поздно она пригляделась к супружеской жизни своих родителей и впервые постигла ее суть: поняла, каким она была бездушным, напрочь лишенным взаимной любви и уважения, формальным соглашением. Слишком поздно увидела она своего отца новыми, обновленными глазами, как увивался он вокруг какой-нибудь смазливенькой юбки, слишком поздно поняла, где он пропадал и чем занимался в те ночи, когда не появлялся дома. Каков тесть, таков и зятек, язвительно думала она. Но более важным был другой факт: какова мать, такова и дочь. Теперь у нее было более чем достаточно оснований точно ее копировать. Как она злилась! На свою мать, на своего отца, на своего мужа, на себя. Меня обокрали! – хотелось ей кричать во все горло. Никто не догадался объяснить мне того, что действительно имеет значение! Ну если то, чем я занимаюсь, и есть жизнь, тогда, да поможет мне Бог, как и мама, я попытаюсь мужественно сносить все напасти. Нью-йоркская квартира ее была точной копией дома Морпетов, ей удалось даже приобрести небольшое поместье в десяти минутах езды от «Иллирии», которое она начала переделывать в стиле имения матери.

Когда отец намекнул, что очень хотел бы стать дедом, Диана хладнокровно вычислила время своей овуляции, приняла небольшую порцию виски, чтобы было не совсем уж тошно, и совратила своего мужа. В должное время забеременев, она произвела на свет прелестную девочку, весившую семь фунтов, которую назвала Оливией Банкрофт Гамильтон. Брукс и Билли были ею весьма довольны, и все вокруг говорили, что супружеская жизнь несомненно пошла Диане на пользу.

– Истинная дочь своей матери, – говорили они. – Теперь у Ливи наконец-то проявилась реальная соперница...

Но у Тони, как всегда, было особое мнение на этот счет. Отведя Роз в сторонку во время церемонии крестин дочери Дианы, она заметила:

– Я знаю, все только и твердят, что супружество пошло на пользу Диане, но по мне, так лучше держаться подальше от такой пользы.

– То есть?

– Именно она, эта польза, повинна в том, что Диана превратилась в стопроцентную, трижды отдистиллированную сучку.

– Понятно, что ты имеешь в виду, – согласилась с ней Роз. – Но в данный момент у нее такой вид, будто ее заново опрыскали. – Роз помолчала, потом добавила: – С другой стороны, мама тоже выглядит не лучшим образом, но у нее это потому, что что-то в ней погасло. – Она посмотрела своей тетке прямо в глаза. – Она так и не соглашается обследоваться у врача?

– Ей пришлось это сделать, когда она заболела пневмонией.

– Когда это случилось? – вид у Роз был явно напуганный. Она все еще жила во Флоренции и ее визит в Лондон просто удачно совпал с данным семейным торжеством. Она ничего не знала об ухудшении здоровья матери, если не принимать в расчет того, о чем ей намекал Джеймз во время свадьбы Дианы. На что, со стыдом призналась она сама себе, она совершенно не обратила внимания.

– В прошлом году, они с Билли путешествовали на яхте Ниарчоса, когда у нее вдруг понялся сильный жар – температура подскочила до ста четырех, и она с трудом могла дышать. Вертолетом ее отправили в больницу в Сардинию, и там-то и обнаружили пневмонию. Билли свез туда врачей со всех концов света, но они только подтвердили ранее поставленный диагноз, тогда он привез ее в Лондон, и новая армия врачей занялась тщательным ее обследованием – рентген, анализ крови, ну и так далее, все, что полагается в таких случаях. Они посоветовали ей бросить курить. Как видишь, она не сделала этого. – Тони помолчала. – У нее какой-то странный, навязчивый кашель. Рентген ничего не выявил, а кашель все никак не проходит. Я предложила, чтобы ее осмотрел мой личный врач – он хоть и грубиян, но ему единственному я бы доверила свою жизнь. Но она отказывается. Говорит, что на ближайшее будущее с нее достаточно докторов. – Вторая пауза Тони была значительно длиннее первой. – У меня неприятное ощущение, что она весьма ошибается на этот счет.

Тони не отвела взгляда от потрясенной Роз.

– Ливи очень сильно похудела. Больше, чем она может себе позволить. О, она умеет здорово это скрыть – там, где дело касается выбора одежды, ей нет равных – но, по моим подсчетам, она уже потеряла около десяти фунтов, а так как речь идет о женщине, которая в течение тридцати лет не отклонялась в ту или иную сторону более чем на один фунт, такое не может не настораживать.

– Меня тоже, – откликнулась Роз.

– Тогда почему бы тебе не попытаться поговорить с ней?

Роз отрицательно покачала головой.

– Я последний человек, которого она станет слушать. Наши жизни слишком долго не соприкасались.

– Тем не менее она тобой очень интересуется – более того, проявляет прямо-таки поразительную заинтересованность. Когда из печати вышла твоя книга, она очень этим гордилась. Купила сразу сто экземпляров, чтобы дарить своим друзьям.

Роз ошеломленно поглядела на нее.

– Мне даже трудно себе представить, что моя мать может интересоваться искусством.

– Она всегда им интересовалась, – сказала Тони. – И даже немного рисовала.

Роз была поражена.

– Мама!

– Ты еще многого не знаешь о своей матери, – не без ехидства ответила тетка. – Мне кажется, вам обеим давно уже пора сесть рядком да поговорить ладком.

– Да мы вообще с ней толком никогда не говорили; первый раз это было, когда я высказала ей все, что думала о своем дебюте.

– Тогда почему бы не попытаться заполнить этот пробел? Мне кажется, ничего другого она так сильно не желает. Диана у нее все время под рукой, а Дэвид... Ладно, Бог с ними, скажем просто: она ужасно бы обрадовалась, если бы первый шаг сделала ты сама. Тебе это еще под силу. А вот способность твоей матери на эмоциональное проявление своих чувств уже давным-давно атрофировалась. – Тони в упор посмотрела на племянницу. – Она прекрасно сознает, что в своем норковом благополучии все эти годы живет в самой настоящей тюрьме, но она не из тех, кто будет рассказывать об этом каждому встречному и поперечному: нам с детства вбили, что свои проблемы мы должны решать сами. Вот уже несколько лет подряд, регулярно, дважды в неделю, твоя мать ходит на прием к психиатру, но так и не может избавиться от внутренних переживаний.

– К психиатру! – поразилась Роз. Дело действительно принимало критический оборот, если ее суперрациональная мать вынуждена была обратиться к помощи психиатра.

– Ей только и осталось: либо сойти с ума, либо найти хоть кого-нибудь, кто бы выслушал ее. А кто сделает это лучше других, если не тот, кому за это хорошо платят? У твоей матери никогда не было трудностей с наемной рабочей силой – трудности у нее возникают всякий раз, когда она имеет дело со своей плотью и кровью, своими детьми. И почему бы тебе первой не сделать шаг в ее направлении? Не слишком ли надолго затянулось ваше странное отчуждение?

– Тогда это казалось наилучшим выходом, чем постоянная грызня.

– Поверь мне, грызться она не станет. У нее для этого больше не осталось зубов.

Все еще ярко-голубые глаза Тони встретились с черными глазами Розалинды и застыли в долгом пронзительном взгляде, которым сказано было все. И Роз поняла.

– Да, – проговорила она наконец, – видимо, действительно настало время...

Внешне без видимой цели она начала потихоньку протискиваться сквозь толпу, то и дело останавливаясь, чтобы поболтать то со своей теткой Корделией и ее мужем, то со своими кузинами и их мужьями, то с людьми, которых не видела много лет, неизменно держа в поле зрения мать, пока, подойдя поближе, не заметила, что Тони уже держит ее на приколе. Роз только сейчас заметила, как сильно потускнело как бы изнутри излучаемое яркое сияние ее матери. Кожа ее обрела пергаментный оттенок, на скулах появился лихорадочный румянец, но не от возбуждения и не от искусно наложенных румян. Сами скулы скорее напоминали острые каменные выступы. В руке она держала длинный мундштук из слоновой кости, была невероятно шикарной в светлом чесучовом костюме, состоявшем из укороченного жакета, широкие лацканы которого были подбиты норкой под цвет игристого шампанского, элегантной прямой юбки и небольшого, точно подобранного по цвету, норкового же, лихо сдвинутого набекрень берета.

Но никакой искусный покрой костюма не мог скрыть от прозревших глаз Роз, что ее мать была не изысканно стройной, а болезненно худой. Хотя, как всегда, на лице ее играла яркая улыбка, и тирады, которыми она обменивалась со своими слушателями, если судить по их смеху, были, как всегда, блестящими; к тому же она много пила шампанского, но Роз знала эту манеру матери умело скрывать свои эмоции за плотной завесой юмора и посылать на сцену актера-комика, всегда готового развлекать публику.

Выбрав место, где скользящие по лицам гостей глаза матери обязательно должны были остановиться на ней, она поймала их взгляд и заставила их расшириться от удивления. Глаза нервно забегали по сторонам. Как она и предполагала, вскоре взгляд матери снова вернулся к ней. На этот раз, уловив в нем немой вопрос, начертанный поверх (в чем она не сомневалась) робкой надежды, Роз молча просигналила ей взглядом, и мать мгновенно прочла этот сигнал. С этой минуты между ними установилось полное взаимопонимание, чего никогда раньше не бывало.

– Думаю, нам пора поговорить, – просили глаза Роз. – Самое подходящее время, не так ли?

Роз увидела, как ожили черные бархатные глаза, словно в глубине их зажглись огоньки, как незаметным движением мать наклонила голову, как был отставлен в сторону бокал шампанского. Только тогда Роз сдвинулась с места и, легко пройдя сквозь группу обступивших ее людей, непринужденно сказала:

– Я пришла отнять у вас свою маму. За весь день у нас не было возможности даже словечком перемолвиться...

– Ну конечно же, – хором пропели придворные, отступая от королевы и приседая в реверансе перед принцессой. – Конечно же...

Они остались наедине.

– Мы можем где-нибудь присесть? У меня от усталости буквально ноги подкашиваются, – солгала Роз.

– Не возражаю, – благодарно откликнулась Ливи.

– Где-нибудь, где нам никто не помешает.

– Обеими руками «за».

– Тогда я знаю одно такое местечко...

Роз повела ее через лужайку к большой оранжерее, приткнутой к дому чуть сбоку. В сплошь застекленном помещении с прикрывавшими его верхние филенки голландскими ставнями, было прохладно и чисто, росли огромные папоротники и декоративный кустарник, на белой плетеной мебели вразброс лежали красочные, яркие подушки.

– Как хорошо... – вздохнула с облегчением Ливи, утопая в глубоком кресле. – Такое чувство, что на всех этих церемониях только и делаешь, что без конца стоишь и стоишь. – Она утомленно откинулась в кресле и закрыла глаза. Роз ужаснулась, заметив, как лицо ее исказилось от сдерживаемой боли.

– Что-то быстро стала я теперь уставать, – неожиданно открыв глаза и перехватив ее испытующий взгляд, игриво пропела Ливи. – Видимо, старею. – Она вдруг поперхнулась и зашлась сильным кашлем: у нее перехватило дыхание, и она резко выпрямилась в кресле, с усилием ловя ртом воздух и стремясь унять сотрясавший ее кашель.

– Вот... выпей это. – Роз плеснула в стакан ледяную воду из запотевшего кувшина, стоявшего рядом с ней на плетеном столике, но Ливи не смогла удержать в руках стакан, тело ее буквально содрогалось в приступе яростного кашля.

– Да что же это такое, так же нельзя! – вскрикнула, вскакивая, Роз.

Ливи сделала умоляющий жест рукой, прося ее не уходить, так как не могла выговорить ни слова.

– Мама, тебе нужна помощь.

– Нет, – выдохнула Ливи, из глаз которой ручьем лились слезы. – Мне скоро станет легче...

И действительно, надрывный кашель через некоторое время перешел в хриплое дыхание и редкие покашливания. Когда она снова опустилась на подушки, лицо ее посерело и стало совершенно измученным.

Роз взяла ее сумочку, вынула оттуда бумажную салфетку и осторожно промокнула ею щеки матери, стараясь не смазать тщательно подведенные глаза.

– Спасибо тебе, – застенчиво пробормотала Ливи и, ободренная жестом дочери, потянулась к ней, взяла ее руку в свою и легонько пожала ее. – Дай мне еще немного так посидеть...

– Да сиди, сколько тебе хочется.

Когда наконец хриплое, натужное дыхание стало более или менее ровным, Ливи сказала:

– Понимаю... это оттого, что я слишком много курю...

– «Слишком» – не то слово, – коротко отозвалась Роз, уверенная, что причина кашля иная.

Глаза Ливи широко распахнулись навстречу дочери.

– Только прошу тебя, не надо меня ругать, – взмолилась она, но затем переменила тон: – Во всяком случае, не сейчас...

Но Роз была непреклонна. То, чему она стала свидетельницей, глубоко потрясло и напугало ее.

– Не стану тебя ругать, если согласишься пойти на прием к врачу.

– Да я уже счет потеряла этим врачам и осмотрам... все это нормальные последствия пневмонии, которую я недавно перенесла. От моих легких остались теперь только клочья.

– Почему бы тебе не пойти на прием к врачу тети Тони? Она головой за него ручается.

– У Тони всегда есть кто-нибудь или что-нибудь, за кого она ручается головой: косметический крем, особая диета, личный врач.

– Лучше ручаться головой, чем терять ее понапрасну да выслушивать, как тебя ругают.

Ливи снова улыбнулась, на этот раз, словно вспомнив что-то приятное.

– Да ты и ругаться-то толком не умеешь... когда отец услышал от тебя какое-то бранное слово, он положил тебя на коленку и здорово отшлепал: тебя это так поразило, что с тех пор ты уже не пыталась ругаться...

Глаза их встретились.

– Ты всегда была себе на уме. В отличие от меня. Мне было легче подчиняться таким, как ты. Потому все и помыкали мной: мама, мой первый муж, хотя Джонни никогда не был деспотом, потом Билли, который всегда им был, есть и будет...

– Почему же ты осталась с ним?

Ливи прямо и честно, как никогда раньше, посмотрела в глаза своей дочери, как женщина женщине:

– Потому что мне некуда было идти.

– Да ты что, мама...

Ливи жестом остановила ее:

– Позволь мне объяснить тебе кое-что, чего ты, увы, так до конца и не сможешь понять. А именно: как обстояли дела тридцать лет тому назад, какой тогда была наша жизнь. Она была полностью другой, чем сейчас. Единственное, что могла позволить себе женщина пятидесятых, – это выйти замуж. Если она хотела посвятить свою жизнь чему-либо другому – стать врачом, архитектором, писателем, дизайнером, – она должна была отказаться от замужества или прекратить свою профессиональную деятельность, когда ей все же удавалось найти мужа. О, конечно, были женщины, которым удавалось и то и другое: правило ведь не без исключений. Но для большинства замужество оказывалось единственным, чем могла занять себя женщина. Больше всего боялись тогда остаться в старых девах. – Ливи помолчала, чтобы отпить немного воды из стакана, который ей подала Роз. – Женское движение в те годы не выходило за рамки умозрительной идеи. Женщины должны были стремиться к тому, чтобы стать образцовыми женами, и точка. Они заботились о своих мужьях, следили за домашним хозяйством и воспитывали детей, которых производили на свет вместе со своими мужьями. Считалось, что большего они и сами не хотели, а если хотели, то с мозгами у них явно было не в порядке.

Ливи снова помолчала, прежде чем продолжить.

– Из меня воспитали отличную жену. Мама надеялась, что все три ее дочери сумеют, как она говорила, удачно выйти замуж, и была вознаграждена. Когда погиб твой отец и я осталась одна, я знала, что это будет не надолго, иного выхода я не видела. Но думала: может быть, через год или два. Спешить было некуда. И вот однажды я встретила женщину, которая сама настояла на разводе со своим мужем из-за его частых измен, а потом горько об этом пожалела. Она обрисовала мне картину существования незамужней – в ее интерпретации «лишней» женщины. Картина меня ужаснула. Я не могу жить одна, я не такая независимая, как ты. Мне необходимо иметь кого-либо, на кого я могу опереться, кто сумеет справиться с тем, с чем не справиться мне. Она снова помолчала.

– Мне казалось, что я нашла блестящий выход, когда встретила Билли. – Еле заметная, но горькая усмешка тронула губы Ливи. – Я сразу поняла, что он заинтересован во мне, но знала я и то, что он тогда был женат. Мне казалось, что я так умно вела себя с ним, когда он пришел ко мне и заявил, что теперь он свободен и хотел бы, чтобы я стала леди Банкрофт. Я-то думала, что это я кручу им. – Короткий смешок снова вызвал приступ кашля, но она сумела справиться с ним. – Я была либо слишком наивной, либо слишком эгоистичной, чтобы понять, что я оказалась именно той, которая ему и была нужна. Каждый из нас вступил в этот брак из сугубо личных побуждений. Я хотела обезопасить себя, выйдя замуж за богатого, всесильного мужчину, потому что была до смерти напугана Сэлли Ремингтон. Билли же нужна была жена, обладавшая безупречными связями в свете и принадлежавшая миру, который он хотел сделать своим, жена, которая наверняка сумеет сделать его супружескую жизнь предметом зависти всего мира. Если мне удастся создать при этом образ неповторимой леди Банкрофт, то будет еще лучше.

Ливи осторожно вздохнула, боясь вновь закашляться.

– Каждый из нас получил то, что хотел, но в моем случае с течением времени образ, который я сама создала, заменил собой меня как личность, наши отношения стали напоминать, как это теперь говорят, симбоз?..

– Симбиоз, – поправила ее Роз. – Длительное сожительство организмов разных видов, приносящее им взаимную пользу.

– Вот именно. Каждый из нас жил за счет другого и брал только то, что ему было необходимо.

– В основе своей все человеческие особи эгоистичны, – заметила Роз, – особенно когда речь идет о выживании.

– Но все это выглядит весьма неприглядно, не правда ли? Во всяком случае, мне бы не хотелось, чтобы об этом стало широко известно. – Голос ее, слабевший с каждой минутой, вновь обрел силу, когда она прямо взглянула в глаза дочери: – Но ты должна это знать. – Роз увидела, что глаза матери наполнились слезами. – Почему я не рассказала тебе об этом намного раньше? Но тогда я и сама толком ничего не понимала... видишь ли, должно было пройти слишком много времени, прежде чем я поняла, что натворила и почему.

Впервые в жизни Ливи позволила слезам пролиться и потечь по искусно нарумяненным щекам. Именно это обстоятельство, как ничто другое, показало ее дочери, как далеко зашла болезнь.

– Как бы я хотела, чтобы тогда у меня хватило смелости все тебе рассказать. Ты бы сразу верно оценила ситуацию и подсказала мне, как поступить. – Дрожащей рукой Ливи коснулась щеки дочери. – Ты умна, чего не могу сказать о себе, – призналась она. Из нас троих самой умной всегда считалась Делия, а Тони всегда блестела, как новенький грош... мне же при рождении ничего не досталось, кроме красоты и врожденного чувства вкуса, с таким багажом я и пошла шагать по жизни.

– Ничего себе «ничего», – поддразнила ее Роз, пытаясь увести разговор от рифов раскаяния. – Я знаю много умнейших женщин, которые с готовностью променяли бы все свои ученые степени за одну десятую долю твоего изящества и блеска.

Как всегда, комплимент попал в точку, в Ливи словно впрыснули адреналин. Она засмеялась, смахивая слезы, и глазами стала искать свою сумочку из сатинированной телячьей кожи.

Роз подала ей сумочку, и Ливи, вынув маленькое в золотой оправе зеркальце, внимательно осмотрела свое лицо.

– Господи... вот и закатилась моя звездочка.

– Нет, и еще раз нет, – торжественно, как клятву, произнесла Роз, упрямо тряхнув головой.

– Увы, это горькая правда, особенно в последнее время. – Ливи начала рыться в сумочке в поисках тоже оправленного золотом несессера с помадой и кисточкой для бровей. – Теперь приходится прилагать все больше и больше усилий, чтобы поддерживать старую развалину в относительно приличном состоянии.

То, что это не было преувеличением, Роз видела – рука матери дрожала от одной только попытки удержать перед собой на весу зеркальце.

– Дай-ка мне, я подержу...

Она взяла зеркальце и держала его перед Ливи, пока она, поддерживая правую руку левой, чтобы та не тряслась, восстанавливала ущерб, нанесенный ее лицу слезами.

– А теперь для полного завершения реставрационных работ хорошо бы выпить бокал шампанского... – весело объявила Ливи, решив, что обновленному ее обличью более всего соответствует выражение дерзкой мужественности.

– Сейчас принесу.

– Спасибо, милая... – Когда Роз встала, Ливи удержала ее за руку. – За все, – сказала она, сумев в этих двух словах выразить и признательность Роз за сострадание, и за это их новое, неожиданно возникшее взаимопонимание. На какое-то долгое мгновение глаза их снова встретились, и Ливи их не отвела. И тогда Роз улыбнулась.

– Это я должна тебя благодарить, – ответила она. Заметив официанта всего в дюжине шагов от теплицы, сняла с его подноса два бокала и быстро вернулась к матери. – А вот и шампанское, – объявила она, – такое же игристое, как твои глаза, и такое же холодное, как... Мама!!! – Ливи в кресле не было. Каким-то образом она сползла с него и теперь лежала прямо на полу. Со стуком поставив на ближайший столик оба бокала, Роз подбежала к ней и опустилась на колени. – Господи, мама...

Но Ливи не слышала ее. Она была без сознания.

– У нее на левом легком небольшая опухоль, – озабоченно сказал врач, – и опухоль эта злокачественная. Удаляя ее, придется вырезать и часть легкого. Только таким образом можно исключить рецидивы.

Билли вскочил на ноги вне себя от негодования.

– Не хотите ли вы этим сказать, что после того, как почти год с лишним ежемесячно проверяли мою жену под рентгеном, вы только сейчас обнаружили у нее рак? Что же вы тогда за врачи, черт бы вас побрал! Она находилась у вас под так называемым пристальным наблюдением, почему же раньше не удалось это обнаружить?

– Потому что раньше рентген не выявлял опухоль. А теперь, когда показал, ее необходимо как можно быстрее удалить.

– Другими словами, быстро захлопнуть ворота конюшни, когда дошади уже успели драпануть, так прикажете вас понимать?

Лицо Билли пошло красными пятнами, верным признаком надвигавшегося гнева. И, как презрительно подумала Роз, дикого страха. Болезнь всегда была анафемой для него. Раковой же опухоли он боялся больше всего на свете.

Лицо Дианы было белым как мел, белым же отсвечивали костяшки плотно сжатых в кулаки пальцев. Сидевший рядом с ней муж положил на них свою ладонь. Она смахнула ее, как назойливую муху. Дэвид, весь подобравшись и подавшись вперед, с руками, зажатыми между колен, неподвижно смотрел на ковер прямо перед собой. Не было только Джонни – он находился в это время где-то на просторах Тихого океана, испытывая ходовые качества своего нового катамарана.

– Предупреждаю, – опустил свой кнут Билли, – моя жена должна выйти из этого здоровой, иначе будут заданы именно те вопросы, которые больше всего принесут вам вреда! Я понятно выразился?

И, круто развернувшись, зашагал к выходу, оставив своих детей, как всегда, следовать за собой.

Два дня спустя хирурги «Роял марсден» удалили опухоль, а вместе с нею и треть легкого Ливи. Она хорошо перенесла операцию, но выздоровление ее протекало медленно, первые шесть недель она провела в «Уитчвуде». Джеймз, как всегда, неотлучно оставался при ней, дав возможность Билли отправиться в первую из своих многочисленных поездок в поисках надежного средства, с помощью которого можно было избавить жену от рака.

Диана находилась в Лондоне, где Брукс в отсутствие своего тестя возглавлял «Банкрофт холдингз». Дэвид возвратился в Кембридж. Его мать сама настояла на этом, заявив, что он ни в коем случае не должен забрасывать учебу.

– У меня наистрожайший приказ – ничем иным не заниматься, кроме как просто отдыхать; тебе нет никакой нужды здесь торчать и наблюдать за тем, как я стану его исполнять. Возвращайся в университет, милый, и приступай к работе; получи свою степень бакалавра юридических наук, чтобы я могла гордиться тобой, когда приеду на церемонию вручения вам дипломов.

Ему не нужно было повторять это дважды: как раз в это время у него протекал хитросплетенный роман по принципу классического треугольника, в котором он делил свое время между одним из мужчин-профессоров и своей сокурсницей. Ему всегда нравилось вести свои любовные игры в тандеме: это было вызовом его изобретательности, ему доставляло удовольствие ходить по острию бритвы, тем более что оба его партнера ничего не знали друг о друге, каждый был уверен, что обладает на него исключительным правом.

Розалинда снова уехала в Италию. И снова на этом настояла сама Ливи.

– Со мной постоянно находится Джеймз. Возвращайся к своей работе, но не порывай больше связи, которую мы наконец обрели с тобой.

– Как же много времени упустили мы даром... – вздохнула Роз.

– А разве раньше смогла бы ты все понять, как поняла это сейчас?

Врожденная честность Роз заставила ее сначала подумать, прежде чем она ответила:

– Вряд ли. Слишком молода я была и слишком нетерпима. Но теперь я уже не делю мир только на черное и белое. Жизнь скорее похожа на картины Ван-Гога, чем на рисунки углем.

– Лично моя жизнь больше напоминает мне картины Иеронима Босха, – усмехнулась Ливи, и на щеках ее заиграли ямочки, а Роз в который раз за этот день удивилась. – Но я ужасно рада, что исповедалась тебе в своих грехах. Это ведь помогло перебросить нам мостик через пропасть, как ты считаешь? – В запавших ее глазах мелькнула тревога: побороть вечное сомнение ей было весьма нелегко.

– Отныне, присно и во веки веков, – заверила ее Роз, склоняясь к ней, чтобы поцеловать похудевшую и ставшую пергаментной щеку. – Слава Богу, мы наконец снова обрели друг друга.

Ливи облегченно кивнула.

– У меня такое же ощущение.

– А если так, то как только я тебе понадоблюсь, сразу же посылай за мной, хорошо? – попросила ее Роз. – Обещаешь?

– Обещаю, – радостно согласилась Ливи.

Билли распорядился, чтобы личным его вертолетом ее доставили в Оксфордшир, так как шел уже конец января и было типично по-английски промозгло и холодно, к чему она так и не сумела приноровиться.

Когда она прибыла в «Уитчвуд», в каждой комнате обнаружили пылающий камин; заново установленное центральное отопление приводилось в действие нажатием кнопки, расположенной на специальной консоли, в спальне ее стоял новейшей марки, изготовленный по специальному заказу телевизор с экраном двадцать шесть дюймов, а за складками льняной драпировки в Главной гостиной помещался недавно установленный лифт, с помощью которого она могла подниматься прямо к себе в спальню. Билли подарил ей новую шубу из русских соболей, такую длинную, что полы ее касались земли, с огромным, как шаль, воротником, накрывавшим ее с головой, когда она сидела на террасе и наблюдала за прилетавшими к кормушке, которую он приказал соорудить прямо за парапетом, птицами. Он знал, что ей доставляли удовольствие и нахальные маленькие малиновки, одетые в свои ярко-красные камзолы, и дрозды с блестящими глазками, и крохотные сине-зеленые синицы, и редкие гости щеглы, и неизменные воробьи. Он приказал поставить рядом с ней десятифунтовый мешок, доверху наполненный птичьим кормом, чтобы она могла их прикармливать. Он энергично, даже истово стремился оградить ее от любых, даже непредвиденных напастей.

– И не столько меня, сколько прежде всего себя, – был лаконичный вывод, к которому пришла Ливи в беседе со своей сестрой Тони, приехавшей погостить к ней на длинный уик-энд перед тем, как отправиться на лыжные склоны Сан-Морица. – Ему во что бы то ни стало необходимо добиться отмены моего смертного приговора, так как, если ему не удастся вытащить меня, он сам понесет тяжкое наказание: одинокую старость. А тебе, как и мне, хорошо известно, как Билли переносит одиночество.

И это было истинной правдой, что с изумлением отметила про себя Тони. Билли словно рехнулся. Часами кряду висел он на телефоне, обзванивая всех и вся, кто хоть как-то мог помочь ему в его страстном желании сохранить жизнь своей жены. Как подметила проницательная падчерица, он был до смерти напуган. Столь основательный монолит его жизни дал трещину в самом своем основании, подточенный как сухой, так и мокрой гнилью – всем тем, что в конце концов неизменно ведет к краху. Его преследовали ужасные кошмары, в которых он видел себя заживо похороненным в обломках собственной жизни. Привыкший контролировать каждый аспект своего безукоризненно отлаженного существования, он отнесся к болезни жены, как к факту захвата недругами одной из своих дочерних компаний. Этого еще никому не удавалось, не удастся и теперь.

Когда, уже поздней осенью, Ливи впервые появилась в обществе после болезни, заметки об этом событии появились и в популярных ежемесячных, и в еженедельных журналах.

«Законодательница моды возвратилась, чтобы снова ослепить нас своим блеском, – захлебывался от восторга один из писак журнала мод, – явившись во всем своем великолепии в «Ля Гаврош» в шикарных, обтягивающих ноги черных бархатных брюках и белоснежной шифоновой рубашке поверх белого же сатинового лифа, с огромными бриллиантами в ушах и на изящных пальцах. Если вас в ее отсутствие снедало сомнение, как это делается, то делается это именно так, и не иначе».

Но после, казалось, полного выздоровления хрупкое здоровье Ливи вдруг резко пошло на спад. У нее возникли трудности с дыханием: снова пришлось пользоваться лифтом, после того как она с гордостью отказалась от него и пешком поднималась наверх к себе. Билли снова бросился колесить по свету, оставив Ливи на попечение Джеймза, Дианы и Корделии – Тони находилась в Бразилии, где ей предстояла операция на глазах и на горле. Билли прочесывал землю в поисках совета и любого другого средства, которые помогли бы ему, как подметила Ливи, добиться отмены приговора. Но ближе к лету была обнаружена вторая опухоль, и остаток ее левого легкого был удален полностью.

Морально опустошенный и напуганный, как никогда в жизни, Билли, одержимый стремлением отыскать чудодейственное лекарство, иногда проделывал тысячи миль, чтобы увидеться с теми, кто обещал исцеление или заявлял, что изобрел такую микстуру, или утверждал, что способен заговорить болезнь. Он познакомился и беседовал со всеми видными специалистами в области раковых заболеваний, с пристрастием допытываясь у них, есть ли шансы на полное выздоровление.

Однажды вечером в квартире Роз, помещавшейся в некогда величественном особняке на площади Микеланджело, зазвонил телефон. Звонил Джеймз. У него были, как он сказал, плохие новости, касавшиеся, однако, его лично, а не ее матери, состояние которой, учитывая обстоятельства, можно было считать удовлетворительным. Ему только что сообщили, что его брат вместе с женой и двумя детьми погибли в автомобильной катастрофе на шоссе М4. Забрав из Итона своего наследника Чарлза и его сестру из Сент-Мэри, что в Уэнтедже, они возвращались в Челм, когда сорокатонный грузовик, неожиданно выехавший на встречную полосу, как ножом пырнул первую же мчавшуюся ему навстречу машину, отбросив ее на следующую за ней другую машину, в результате чего около тридцати машин, как фишки домино, врезались друг в друга, что повлекло за собой смерть одиннадцати человек. Еще сорок два человека получили серьезные ранения.

Их смерть означала, что теперь Джеймз унаследовал титул семнадцатого виконта. В этом качестве он не мог продолжать службу у Ливи.

Роз, подсознательно готовившая себя к такого рода звонку, исходя, правда, из других предположений, ответила:

– Я приеду незамедлительно. По возвращении я переговорила со своим начальством, предупредила, что мне может понадобиться длительный отпуск.

– Все, как обычно, предусмотрено и четко организовано, – облегченно выдохнул Джеймз, негласно сделав ей очередной комплимент. – Дайте мне знать, когда вы прибываете в Хитроу, и я вышлю машину, чтобы встретить вас.

– Отчим дома?

– Нет, в Китае, выясняет насчет тамошних лекарственных трав. Он в буквальном смысле следует изречению «заглянуть под каждый камешек».

– Кроме вас, кто еще находится с мамой?

– Госпожа Уинслоу позавчера улетела в Нью-Йорк; принцесса фон Ангальт в Баварии, наводит блеск в родовом замке; ваша единоутробная сестра в Лондоне, исполняет роль хозяйки дома во время официальных приемов своего папы, а ее муж, в отсутствие лорда Банкрофта, ведет его дела; ваш брат Джон жил здесь проездом в течение месяца и только недавно улетел в Сан-Диего вместе с женой – снова, кстати, беременной: они приехали, чтобы сообщить об этом радостном событии вашей матери, – а Дэвид все еще занят завершением своего юридического образования. Каждый из них готов приехать по первому же зову, но ваша мама не просит их об этом. Она хочет, чтобы приехали именно вы.

Ни секунды не колеблясь, Роз сказала:

– Передайте ей, пожалуйста, что я уже еду.

12

– Опаздываем, – укоризненно заметил Колли Прентисс, обращаясь к женщине, которая почти рысцой протрусила от входа в самый модный нью-йоркский ресторан прямо к столику, располагавшемуся налево от дверей.

– То же самое было бы и с вами, попади вы в эту идиотскую пробку! Какой-то там очередной марш протеста, из-за него было перекрыто все движение вплоть до Ист 88-й! Плесните мне, пожалуйста, в стакан немного этого превосходного «Перрье»...

Маффи Хэдфилд шлепнулась на один из четырех стульев, расстегнула отделанный соболем ворот своего жакета и только тогда поинтересовалась:

– Интересно, если я пришла поздно, то где же тогда Сисси?

– В бегах, – смакуя новость, сообщил ей Колли. – Пока вы были в Мехико, тут разгорелся ужасный сыр-бор по поводу интервью, которое она дала «Ванити фэр»[17], сопровожденное фотографиями и прочей дребеденью, о своей трехэтажной квартире с видом на Национальный парк – на строительство которой она убухала Бог знает сколько миллионов долларов, а тут, как назло, появилась разоблачительная статья об Иззи, в которой он был назван крупнейшим трущобным домовладельцем Нью-Йорка. Он буквально заревел от всего этого! Заставил ее убраться в самую дальнюю глушь – свое поместье в штате Нью-Джерси. Ей повезет, если она сумеет к Рождеству снова вернуться в Нью-Йорк.

– Да Бог с ней, с Сисси, – нетерпеливо перебила его рыжеволосая, с грубыми чертами лица женщина по имени Гарриет Стоутс. – Расснажите-ка лучше, Колли, что слышно о Ливи Банкрофт: видели вы ее или нет, когда были в Европе?

– Еще бы не видел! Я был одним из немногих, которые удостоились этой чести. – Ухмылка его, как и манера вести себя, была самодовольно-надменной. – Она теперь редко принимает у себя. Оно и понятно. – Он сделал многозначительную паузу. – Это конец эпохи, мои дорогие. Ливи Банкрофт недолго осталось жить на этом свете... – Его навыкате, цвета яйца-пашот глаза – результат болезни щитовидной железы – едва не выкатились из орбит. – Место ее останется пустым, чтобы не сказать: зияюще пустым.

– Скажите это Глории Гуанариус, – язвительно предложила Маффи Хэдфилд.

– Да к черту Глорию Гуанариус, – нетерпеливо отмахнулась от нее Гарриет. – Вы нам о Ливи расскажите.

Колли слегка нахмурился. Гарриет Стоутс как была, так навеки и останется вульгарной парвеню. Что из того, что она замужем за одним из самых богатых людей в Америке? Его деньги – это деньги, приобретенные только вчера, Новые Деньги. И это само говорит за себя! Он неприязненно дернул плечами. Но Уиллард Стоутс был очень могущественным человеком именно потому, что был богат, и не было никакого смысла настраивать против себя его жену.

– Да, Колли, – кошачьим мурлыкающим голосом, улыбаясь, протянула Маффи, – и правда, расскажите-ка нам лучше об уже почти почившей в бозе леди Банкрофт...

Колли промочил горло, отпив немного вина из своего бокала, промокнул довольно пухлые губы сложенной вдвое салфеткой из дамастной ткани, откашлялся и только тогда начал:

– Она только недавно вернулась в город из деревни – из своего великолепного, елизаветинского стиля, поместья в Катсвулде, и я послал ей письмецо в дом Морпетов, где сообщал, что привез с собой уйму приветов от ее нью-йоркских друзей и что с удовольствием готов передать их ей из рук в руки. Вы же знаете, Ливи не любит принимать незваных гостей.

– А Билли был дома? – снова вклинилась Гарриет.

– Нет, теперь он в основном проводит свое время, общаясь с разными провидцами и факирами, поскольку больше убеждается, что ортодоксальная медицина только и может, что в отчаянии заламывать себе руки и причитать жалобным голосом. – Он сделал драматичесную паузу. – Но знаете зато, кого я там встретил?

– Розалинду Рэндольф, – ответила за него Маффи. Лишенный удовольствия произвести драматический эффект, он раздосадованно поинтересовался:

– А вам откуда это известно?

Он терпеть не мог эту Хэдфилд, самую стервозную из всех сук на свете. И в этом был, как никогда, совершенно прав!

Ухмылка на ее лице колола, как жало.

– Дорогой мой Колли, мы с Ливи знаем друг друга еще с пеленок.

– А у меня сведения, что Розалинда и Ливи всегда были в натянутых отношениях, – перебила ее Гарриет. Больше всего на свете она любила поливать грязью всех и вся, даже самое святое и чистое.

– Теперь уже нет, – сказала Маффи. – Диана получила полную отставку, а ее место заняла Розалинда.

– Но почему? – жадно поинтересовалась Гарриет.

– Что значит почему? Неужели приятно ежедневно видеть перед собой карикатуру на себя в молодости? Всему миру известно, что Диана Банкрофт спит и видит себя точной копией своей матери – и, кстати, явно преуспела в этом, во всяком случае, ее муж – точная копия своего тестя.

Поняв, что лишился восторженно внимавшей ему аудитории, Колли угрюмо откинулся на своем стуле, всем видом показывая недовольство, но жажда сплетен, составлявших смысл его жизни, заставила его невольно спросить:

– Это в каком же смысле?

Маффи обдала его лучезарной улыбкой:

– Трахая всех, кто подвернется под руку.

– Мой брат учился вместе с отцом Брукса Гамильтона, – вступила в разговор Банни ван дер Гельт. Урожденная Рэндольф и таким образом приходившаяся кузиной первому мужу Ливи, она влачила нищенское существование с тех пор, как ее муж потерял все свое состояние в Черную Среду. Но она сохранила все прежние обширные связи и была вхожа во многие дома. – Тот тоже был не очень порядочным.

– А что вообще значит «быть порядочным»? – гнусаво осведомилась Гарриет Стоутс. – Брукс Гамильтон – один из самых лакомых кусочков, которые я когда-либо встречала...

– Которых, уверена, ты на своем веку перепробовала даже более чем достаточно, – вполголоса проговорила Маффи.

Глаза Гарриет свирепо сверкнули, но этим все и ограничилось. Миссис Хью Хэдфилд была единственной женщиной, чьего языка она побаивалась, к тому же та была замужем за человеком, который мог оказать Уилларду множество полезных услуг, а посему Гарриет было строго наказано быть с ней полюбезней, что означало оплатить ее и ван дер Гельтшин счета за ленч в этом ужасно дорогом ресторане, куда приходили вовсе не для того, чтобы поесть, а себя показать и других посмотреть, чтобы потом рассказать, кто с кем пришел и ушел, посудачить о завсегдатаях, не сидящих на месте, а переходящих от стола к столу, как песчинки, гонимые ветром пустыни, обсудить их социальное и финансовое положение, их супружеские взаимоотношения, выяснить, сумели ли они сохранить за собой достаточный статус-кво, чтобы претендовать на лучшие столики – у окон или рядом с дверью, – или уже находятся в вынужденной ссылке в Сибири, то бишь во втором зале.

Сумев, благодаря связям Маффи; перебраться из второго зала в первый, Гарриет твердо решила навеки закрепить за собой эту привилегию, и если для этого придется умасливать эту суку, то, значит, так тому и быть.

– Он... а вон и Лэлли Сомерсет. – Уязвленный отстутствием к нему интереса и уважения – что явно принижало его титул короля сплетен, который следовало во что бы то ни стало защитить, – Колли привстал было со своего стула, но Маффи быстро охладила его пыл. Она знала его еще с тех времен, когда он был обыкновенным Колином Прентиссом, только недавно прибывшим из Англии в Штаты без единого гроша в кармане, но зато с несколькими рекомендательными письмами, включая и одно к Маффи от старой ее школьной подруги, удачно выскочившей замуж за мандарина из министерства иностранных дел. «Пон – престранненький человечек, – говорилось в ее письме, – но у него гениальный нюх на самые пикантные сплетни: слушай его, но сама ничего ему не рассказывай».

– Сядьте, Колли. Когда обедаете за моим столом, не смейте убегать от меня за другой, – приказала она, натягивая вожжи.

Гарриет завороженным взглядом проследила, как Колли снова уселся на свое место. Было чему удивляться: Колли Прентисс был весьма влиятельным человеком в Нью-Йорке, одного его слова было достаточно, чтобы тебя приняли или с позором выгнали из избранного общества, а ссылки на его публикации в специальной колонке «Комментарии Колли» по авторитетности приравнивались чуть ли не к Священному Писанию. Гарриет сама ежедневно буквально зачитывалась ими. И тем не менее Маффи Хэдфилд обошлась с ним, как со своим слугой, – и он принял это, как должное!

Интересно, найдется ли в этом городе хоть один человек, которому нечего скрывать? – спросила себя Гарриет, но вслух сказала:

– Да, Колли. Расскажите нам о Ливи. Мы ведь ради этого все здесь собрались, не так ли?

– Итак, все о леди Банкрофт. – Колли выместил свое унижение на той из них, кто не мог дать ему сдачи. Выскочка! – мельтешило у него в голове. Только потому, что твой муж заделался новым миллиардером... могу поспорить на что угодно, что способ, благодаря которому он сколотил свой первый миллион, не выдерживает даже самого поверхностного расследования! Обращался поэтому он только к Маффи и Банни. Они, по крайней мере, были одного ранга с умирающей, чему в душе он здорово завидовал. О Ливи он всегда, ни разу не изменив себе, писал в самых льстивых тонах, для него она действительно являла собой Само Совершенство, и, хотя при встречах она была учтивой и внимательной к нему, он так и не удосужился чести, чтобы, обращаясь к нему, она звала его просто Колли, а не господин Прентисс. Не смог он – но не потому, что не пытался, – проникнуть и во внутреннее окружение Ливи, как это удалось, например, Ладди Ладбруку.

И вот теперь, преисполненный собственной важности, Колли начал свой рассказ.

– Дорогие мои... какая роскошь! Дом Морпетов всегда слыл за одно из самых великолепных частных владений в Лондоне, но в течение многих лет он был запущен, и ему грозило либо полное запустение, либо превращение в доходный дом, когда сэр Уильям, которым он еще был тогда, не выкупил его у Морпетов. И слава Богу, говорю я, ибо дом этот надо видеть собственными глазами, чтобы поверить в мои слова! Во истину того, что я утверждаю!

Тот факт, что сам он увидел его впервые, рассказчик оставил при себе.

Выдержав паузу, чтобы убедиться, что полностью завладел их вниманием, Колли продолжал:

– Наверх к ней меня провела ее дочь Розалинда. По всей видимости, она заменила собой личного помощника матери Джеймза Латтрелл-Ли, ныне виконта Челмского. Я был единственным посетителем. Остальных она приняла до меня, оставив мне напоследок ровно полчаса.

– Ну и как там Розалинда? – Маффи надоело самолюбование Колли, и она решила все расставить по своим местам.

– Как обычно, как же еще? – осадил ее Колли. Он никогда раньше не встречал Розалинду: впервые в жизни увидел ее, когда она вела его к матери.

Банни пальцем поманила к себе официанта, чтобы тот вновь наполнил ее бокал. Зачем же отказывать себе в удовольствии отлично поесть за чужой счет? Она взяла со стола меню и, пока Колли бубнил свой рассказ, внимательно просмотрела его.

– Розалинда повела меня наверх, ах, какая лестница: по ней на второй этаж можно подняться прямо в карете, запряженной четверкой лошадей, – и затем по коридору туда, где, как на троне, – и это не просто сравнение: огромнейшая кровать, когда-то принадлежавшая Полине Бонапарт, вся в позолоте и шелках – восседала Ливи. – Голос его понизился до шепота. – На ней был великолепнейший шелковый, мягкий, как кожа, потрясающего многоцветья кафтан, а голову украшал тюрбан, такой же многоцветный. Тут он понизил голос: – У бедняжки выпали все волосы от химиотерапии. Дома она всегда повязывает голову тюрбаном, а когда отправляется куда-нибудь с визитом, то надевает какой-нибудь из великолепных своих париков.

– А я думала, она вообще никуда не выходит, – заметила Гарриет Стоутс.

– Она очень редко наносит визиты, а у себя дома вообще не принимает гостей, но у меня есть авторитетные свидетельства, что, когда она все же принимает чьи-либо приглашения, то появляется на людях в парике. И тем не менее, – с непобедимой твердостью заявил он, – она до сих пор остается самой элегантной дамой на свете. Худющая, правда. Раньше была тонкая, как тростиночка, теперь...

– Похожа на скелет, – с наслаждением докончила за него Маффи, насмешливо глядя прямо в его оскорбленное лицо. – Я же говорю, у меня свои источники информации.

– Н-да... – расстроенно протянула Гарриет. – Дело нешуточное... одно слово, рак!

– Сама виновата! – В голосе Маффи не было и тени сочувствия. – Сколько ее знаю, она выкуривала не меньше трех пачек в день.

– А сколько лет ты ее знаешь? – невинно спросила Гарриет Стоутс. – Лет сорок? – Смех ее был холодным и звонким, как сосулька, разбившаяся о более твердый лед. – Господи, меня тогда еще и на свете-то не было.

– Едва ли, – и глазом не моргнув, невозмутимо протянула Маффи. – Так как ты родилась – постой-ка, когда это ты вышла замуж за Стоутса?

– Ну знаешь, это уже...

– Дамы, дамы, пожалуйста... – В голосе Колли звучало огорчение. – Не забывайте, где вы находитесь.

– И как вы здесь оказались, – злобно прошипела Маффи.

– Дамы! – повысил голос Колли, раздражаясь. – Попридержали-ка лучше бы свои языки!

– Колин, смотри, не перегни палку! – пригрозила ему Маффи.

Он мгновенно смолк, но взгляду его могла бы позавидовать сама Медуза-Горгона.

– Не обращайте на нас внимания, – поощрила его Гарриет. – Расскажите-ка нам лучше, как она выглядит и о чем вы с ней говорили.

– Она как была, так по сей день и остается великой женщиной, – нараспев заговорил Колли, и в голосе его зазвучали благоговейные нотки, словно речь шла о божестве. – Ни единого слова жалобы, а какое достоинство, какой врожденный вкус и изысканность манер...

– И как здорово ей подфартило, что выскочила замуж за Билли Банкрофта, – в тон ему саркастически продолжила Маффи.

Гарриет уловила в ее тоне какой-то скрытый, порочный и злобный подтекст.

– И что же следует из этого заявления? – невинно осведомилась она. – В свое время он был весьма завидным женихом, только и всего.

– Лично я не позарилась бы на Билли Банкрофта, даже если бы мне завернули его в самую дорогую упаковку, – огрызнулась Маффи.

– Действительно, зачем он тебе в упаковке! – пьяненько подтвердила со своего места Банни, поскольку в продолжение всего разговора она то и дело прикладывалась к «Перрье». – Ты так и спала с ним, без упаковки, правда? – Она изящно икнула. – И не один раз...

Именно благодаря этим словам множество дам света, присутствовавших в ресторане, имели несказанное удовольствие наблюдать, как из него кубарем выкатилась разъяренная суперсука Маффи Хэдфилд, оставив позади себя за столиком двух зашедшихся в истерике женщин и нахохлившегося знаменитого газетного фельетониста.


Когда Розалинда спустилась вниз, Джеймз улыбнулся и шагнул ей навстречу, говоря:

– Как приятно вновь увидеть старинного друга.

– Джеймз...

Они обнялись и расцеловались.

– Ну, как вы в роли семнадцатого виконта? – спросила Роз.

– Чертовски, доложу я вам, трудная работенка. Я ведь никогда к этому не готовился. Берти же готовили с самого дня рождения. Но я учусь помаленьку.

– Я болею за вас, мы обе с мамой болеем за вас, но она ужасно без вас скучает. Я всеми силами стараюсь удержаться в вашей шкуре, но она для меня, увы, слишком велика, я даже представить себе не могла, как тяжко вам приходилось трудиться. Мама просто сгорает от нетерпения поскорее увидеть вас. Она все утро приводила себя в порядок и прихорашивалась. Останетесь с нами пообедать?

– С превеликим удовольствием.

– Вот и хорошо.

Пока поднимались по лестнице, Джеймз осторожно поинтересовался.

– А как она на самом деле?

– Хорошего мало. Она теперь очень быстро устает, отсюда много спит, а ест, как птичка, хотя Жан-Жак из кожи вот лезет, стараясь ей угодить, и готовит самые распрекрасные деликатесы. С удовольствием она пьет только хорошо остуженное шампанское, а поскольку врачи считают, что оно никак не может ей повредить, у ее постели всегда теперь стоит початая бутылка.

– Я привез ей в виде гостинца перепелиные яйца... собственного, челмского, так сказать, производства. В скором времени надеюсь поставлять их на продажу. Она всегда очень их любила, особенно под майонезом из полыни эстрагон; перепелиные яйца – как раз та еда, которую лучше всего запивать охлажденным шампанским. – Он протянул Роз небольшую корзинку, изнутри выложенную мхом, на котором покоилось несколько дюжин перепелиных яиц.

– Сначала давайте покажем их, а потом я отправлю яйца на кухню.

Воспитание и природная сдержанность Джеймза оказали ему неоценимую услугу, когда, войдя в спальню Ливи, он впервые за многие недели увидел прежнюю работодательницу. Она сидела, облокотясь на горку отделанных кружевами подушек, в сиянии зеленого и золотого, и на голове ее, совершенно облысевшей, красовался такой же многокрасочный тюрбан. Лицо, как всегда, было тщательно подведено, и, когда он склонился к ней, чтобы поцеловать – очень осторожно, так как выглядела она необычайно хрупкой и уязвимой, – в щеку, то уловил едва ощутимый аромат духов, ассоциируемый в его памяти только с ней: «Ма Грифф»! Но его до глубины души потрясла одутловатость ее серой кожи под толстым слоем искусно наложенных румян; чудесные ее глаза глубоко запали и как бы провалились в тень, а скулы, наоборот, выступили вперед. Когда он обнял ее, у него было ощущение, что обнимает он скелет.

– Джеймз... – Дышала она с трудом, произнося слова с усилием, но вся так и лучилась радостью и теплотой. – Как хорошо снова увидеть вас... Мне так вас не хватает.

– А мне вас.

– Мы здорово прожили все эти годы, правда?

– Правда.

Роз подвинула к кровати стул, но Ливи похлопала ладонью по своей обширной постели.

– Сядьте так, чтобы я могла дотрагиваться до вас.

Так как раньше Ливи не переносила никаких касаний – Джеймз не помнил случая, чтобы она ласкала и обнимала своих детей, – он принял это как еще одно подтверждение тех огромных перемен, которые произошли в ней вместе с переменой ее взглядов на жизнь.

– Оставляю вас одних, – сказала Роз. – Мне еще надо успеть отправить целую кучу писем...

– Спасибо, милая, – сказала Ливи, и бесконечная благодарность, прозвучавшая в ее словах, тоже была новой и необычной. Не сомневаясь, что сейчас об этом можно говорить вслух, когда Роз вышла, Джеймз заметил:

– Я рад, что вам удалось положить конец этой сильно затянувшейся размолвке.

– Она – настоящее чудо, – просто сказала Ливи. – Когда я попросила ее приехать ко мне, она сделала это, не колеблясь ни секунды. Бог мой, сколько выброшенных на ветер лет, Джеймз, и все по моей вине! Я так и не сумела найти подхода к собственным детям. Мне всегда это было невыносимо трудно. А теперь, когда она стала совсем взрослой, – да как здорово, Джеймз, вы даже представить себе не можете, как здорово, – мы стали неразлучными друзьями, можем часами болтать о чем угодно, а то и просто молчать. Даже не знаю, что бы я делала без нее. – Затем вздохнула: – Диана, конечно, жутко обиделась на меня. Она завидует Розалинде, а меня обвиняет в том, что я поставила ее на место, которое по праву должна занимать она, Диана. Но присутствие здесь Дианы вечно напоминает мне меня саму, какой я была раньше... и, честно говоря, мне явно не по душе ни я сама, ни тем более Диана. – Ливи откинулась на подушки. – Как старательно человек стремится не видеть правды, а видеть только то, что ему хочется. Я знала, что, как Фауст, заключила сделку с дьяволом, но не желала в этом признаваться, пока у меня не стало другого выбора. Мне казалось, что будет легко прожить в том образе, в каком меня хотел видеть Билли, при условии, что он обеспечит меня всем, что для этого необходимо. Должна признать, он сделал это по высшему разряду. Но в конечном счете даже этого мне было недостаточно, хотя я и твердила себе, что у других людей нет и миллионной доли того, что есть у меня. Теперь-то я знаю, конечно, что жизнь слагается не из имущества, которым владеешь, не из репутации, которая за тобой закрепилась, не из ретушированных фотоснимков и восхищенных страниц, посвященных тебе в журнальных статьях. Поднеси все это к свету, и оно окажется прозрачно-призрачным: коснись его рукой, и оно тотчас рассыплется на мелкие кусочки. Оно только краткий миг.

Ей необходимо было выговориться, но усилие это быстро утомило ее: закрыв глаза и тяжело дыша, она тяжело опустилась на подушки.

Но вот он почувствовал, что она пожимает ему руку: пожатие было слабым, как у ребенка, но то, что она прошептала, шло от сердца:

– Вы всегда были самым лучшим моим другом. Судьба улыбнулась мне, когда свела нас в то утро. – На лице ее заиграла озорная улыбка. – С тех пор я пью чай только марки «Ли»...

Она закрыла глаза и, казалось, задремала, но Джеймз все сидел рядом с ней и не выпускал ее руки из своей. Странно, думал он, это успокоительно действует не только на нее, но и на меня...

Когда в гостиную Ливи, которую Роз превратила в свой кабинет, вошел дворецкий и объявил, что внизу ждет некто по имени Росс, у которого встреча с лордом Банкрофтом, Роз спросила:

– Вы не путаете? У меня сведения, что все приглашения были аннулированы мисс Маршалл?

Черт побери! – раздраженно подумала она. Как тут проверишь, когда правая рука Билли, навеки преданная ему Глэдис Маршалл, и сейчас путешествовала вместе с ним, взвалив на свои плечи самую тяжелую его работу.

– Я сообщил господину Россу, что его сиятельство отбыли за границу, – сказал Бэйнес, – но он настаивает, что его не уведомили об аннулировании приглашения на встречу.

– Хорошо, я сама переговорю с ним. Благодарю вас, Бэйнес.

Когда Роз вошла в библиотеку, посетитель стоял у камина спиной к ней, пристально глядя на портрет Билли – тогда он был еще сэром Уильямом Банкрофтом и портрет писал Аннигони. Он был настолько поглощен своим занятием, что не расслышал, как вошла Роз, и ей показалось – по тому, как он стоял перед портретом, глубоко засунув руки в карманы, – что у него возникли сомнения относительно подлинности того, на что он смотрит...

– Это, конечно, не самое лучшее из творений Аннигони, – заметила она. – К тому времени он уже здорово постарел.

Мужчина обернулся. Он был очень смуглым, темноволосым, с черными глазами, довольно угрюмым. Типичный Кассий! – мельком подумала Роз, вслух же сказала:

– Я очень сожалею, что секретарь отчима не успела уведомить вас о невозможности этой встречи. Но она сейчас и сама за границей. Вы уверены, что никто из его окружения не позвонил вам?

– Я только что вернулся из Южной Африки, у меня скопилось огромное количество телефонограмм, но ни одной от него. Во-первых, не мне, а ему нужно было встретиться со мной. По поводу статьи, которую я написал...

– А! Все сразу стало на свои места. Значит, вы и есть Джек Росс.

– Я и понятия не имел, что у меня такая слава.

– Дурная слава, хотите вы сказать. Вы всяком случае, с точки зрения хозяина этого дома. Я Розалинда Рэндольф.

– Я знаю.

– Мы разве с вами уже встречались?

– Нет. Но вы тоже достаточно известны, я имею в виду – как историк искусств.

Роз посмотрела на него более пристально, почувствовав, что за его словами кроется что-то недосказанное. Например, о ее репутации борца за равноправие женщин. Но смотрел он вежливо, хотя в глазах его и плясали озорные огоньки. Что-то в этом человеке заставило ее быть более осмотрительной.

– Садитесь, пожалуйста, – пригласила она его, изменив свое первоначальное решение немедленно выпроводить его и тем самым избавиться от него навсегда. – Хотите чего-нибудь выпить?

– Нет, благодарю вас. Если лорд Банкрофт не может меня принять, значит, пойду туда, где это смогут сделать.

– Те, кто тоже попал в вашу книгу?

Теперь настала его очередь внимательно посмотреть на нее.

– А вам откуда это известно?

– Моему отчиму очень не нравится, что вы, как он утверждает, пригвоздили его к позорному столбу, назвав флибустьером двадцатого века, – я цитирую вас буквально.

– Мне казалось, что у слова «пират» явный клеветнический оттенок.

– А лорд Банкрофт в свое время выиграл не одну судебную тяжбу по обвинению в клевете.

– Вам нечего беспокоиться: прессинг и так уже идет по всему полю. Но, к счастью, у моего издателя тоже есть на кого опереться.

– Могу я узнать, кто этот смельчак?

Когда он назвал ей имя, она рассмеялась:

– Теперь понятно, почему вас пригласили сюда. Ваш издатель слишком богат и обладает вполне реальной властью, чтобы бояться кого бы то ни было. – Улыбка ее погасла. – Но что заставляет вас печататься именно в этой стране? Вы же не англичанин.

– Нет, я оттуда, откуда и вы.

– А конкретнее?

– Филадельфия.

– Как и моя мама.

– Я знаю, – снова сказал Джен Росс. Взгляды их встретились.

– Что заставило вас включить в свою книгу магната-англичанина? – спросила Роз, чтобы как-то покончить с неловкой паузой.

– Я включил двоих. Второй – Джимми Голдсмит.

Брови Роз вопросительно поползли вверх.

– Значит, вы расстались с работой репортера-исследователя?

– Эта книга и есть, собственно, результат моих репортерских расследований, статьи же, написанные по горячим следам, лишь дополняют ее.

– Как в той вашей книге о Вьетнаме?

– Вы ее читали?

– Да. Насколько я понимаю, в ее основе лежат ваши личные впечатления? – Роз помолчала, раздумывая. – Но в ней явно отсутствует мотив об «услышанных Богом молитвах». Что заставило вас поступить именно так?

– Я документалист, а не сочинитель.

– То же самое утверждал Трумэн Капоте о своей книге!

Джек Росс покачал головой.

– У меня исследование механизма власти и способов его практического использования, в книге нет скабрезных сплетен о богатеньких, до которых мне совершенно нет никакого дела.

– В таком случае вы – редкое исключение.

– И на том спасибо.

Роз встала.

– Мне очень жаль, что вы напрасно потратили свое время.

Он тоже встал.

– Я бы этого не сказал.

Как странно, мелькнуло в голове у Роз, стоять рядом с мужчиной, который намного выше меня, такая редкость, даже Питер, и тот был чуть ниже меня.

– Я передам отчиму о вашем визите, – сказала она, направляясь к двери. – Не сомневаюсь, он непременно попытается снова связаться с вами.

– Не сомневаюсь.

Они обменялись рукопожатиями. Оно было у него твердым, но без аффектированной мужественности и силы. А улыбка, неожиданно осветившая его лицо, искрилась затаенной энергией.

Снова поднимаясь по лестнице, Роз подумала, что Билли, вероятно, намеревается проверить, насколько опасную течь дал его корабль. Джек Росс казался ему грозным рифом. Его честная, во многом противоречивая книга о Вьетнаме, вышедшая в свет в то время, когда Роз была еще студенткой в Беркли, поразила и взволновала ее. Автор этой книги даже приезжал в университет на встречу со своими читателями, но она не пошла на его лекцию: единственный голос, который она тогда слышала, принадлежал Питеру Дзандасу.

После ленча, который Ливи пожелала съесть, сидя за столом, накрытым в ее гостиной, до которого добралась, тяжело опираясь на руку Джеймза, она тотчас вернулась к себе в спальню, и не успела Роз накрыть ее простыней, как она заснула.

– Она совершенно выбилась из сил, – печально заметил Джеймз.

– Она из многого выбилась, – ответила Роз, когда они на цыпочках выходили из спальни, – а правильнее будет сказать: от многого отказалась. То, что раньше принимала как само собой разумеющееся, теперь подвергается сомнению, причем сопровождается все это весьма язвительными комментариями, что для нее вообще нетипично. Такое впечатление, что она дошла до незримой черты, за которой ей только и остается, что заявить самой себе: «А, плевать, мне уже терять н