Book: Маска Димитриоса (перевод Абаева Е.)



Маска Димитриоса (перевод Абаева Е.)

Эрик Эмблер

Непредвиденная опасность

Маска Димитриоса

1

Истоки одержимости

Один француз по имени Шамфор — к сожалению, не обласканный славой — говорил, что под маской случая часто скрывается провидение.

Этот удобный, хотя и спорный афоризм выдуман для того, чтобы опорочить неприятную истину: в человеческих делах случай играет важную, если не определяющую роль. В общем, такую точку зрения можно понять. Ведь случай время от времени действует с такой неуклюжей последовательностью, что его легко можно принять за всевидящее провидение.

История Димитриоса Макропулоса тому подтверждение.

Нелепо уже то, что такой человек, как Латимер, должен был узнать о существовании такого человека, как Димитриос. Что ему довелось воочию увидеть мертвое тело Димитриоса, что ему пришлось потратить целые недели на нелегкое расследование туманной истории этого субъекта и что он должен был в конце концов подвергнуть себя смертельной опасности в доме, украшенном в соответствии со странными вкусами преступника. Все это нелепо до абсурда.

Но, рассматривая все факты этого дела во взаимосвязи, очень сложно не поддаться суеверному страху. Их очевидная бессмысленность не позволяет использовать такие слова, как «случай» и «совпадение».

В утешение скептику остается лишь одно: если и существует какой-нибудь сверхчеловеческий Закон, то контролируется он из рук вон плохо.

А выбрать Латимера в качестве действующего лица мог только идиот.

За первые пятнадцать лет взрослой жизни Чарльз Латимер дорос до преподавателя политической экономии в одном из второстепенных университетов Англии. К тридцати пяти годам он, ко всему прочему, написал три книги. В первой исследовалось влияние Прудона на политическую мысль Италии девятнадцатого века. Вторая называлась «Готская программа 1875». В третьей давалась оценка экономических выводов «Мифов двадцатого века» Розенберга.

В результате кратковременного сближения с философией национал-социализма автор впал в глубокую депрессию. Ее нужно было развеять, и, закончив редактировать последнюю работу, Латимер написал свой первый детектив.

Роман «Умой кровавые руки» сразу понравился публике. За первой книгой последовали «Признание копа» и «Орудие убийства».

Вскоре Латимер отделился от огромной армии университетских профессоров, кропающих в свободное время детективы, и стал одним из немногих везунчиков, которые умудрялись зарабатывать этим деньги.

Рано или поздно он превратился бы в профессионального писателя (не только номинально, но и по существу). И три вещи поспособствовали его эволюции. Первое — принципиальные разногласия с администрацией университета. Второе — болезнь. А третье — тот факт, что он оказался неженат.

Вскоре после публикации «Не вешать на гвоздь» и последующей болезни, которая подорвала резервы его организма, он подал, не сильно переживая, заявление об увольнении и уехал за границу, чтобы на солнышке дописать свой пятый детективный роман.

Завершив литературный труд, Латимер через неделю отправился в Турцию. Перед этим, страстно желая поменять обстановку, он провел год в Афинах. И хотя здоровье заметно улучшилось, перспектива английской осени его не привлекала. В конце концов по предложению одного греческого друга он сел на пароход, идущий из Пирея в Стамбул.

И уже в Стамбуле от полковника Хаки он впервые услышал о Димитриосе.

Рекомендательное письмо не такой уж простой документ. Чаще всего рекомендуемый только шапочно знаком с автором, а тот, в свою очередь, знает о человеке, которому оно адресовано, и того меньше. Надежда на то, что подобное письмо будет иметь положительный эффект для всех трех сторон, очень слаба.

Среди рекомендательных писем у Латимера было одно на имя некой мадам Шавез, которая проживала в особняке на берегу Босфора. Через три дня после приезда он ей написал и в ответ получил приглашение погостить.

Для мадам Шавез дорога из Буэнос-Айреса была так же щедро вымощена золотом, как и дорога туда. Привлекательная турчанка, она удачно вышла замуж за состоятельного торговца мясом из Аргентины, затем развелась и на часть доходов от этих операций приобрела небольшой дворец, в котором когда-то проживали младшие члены турецкой королевской семьи. До него было непросто добраться, и запасов пресной воды явно не хватало для обслуживания даже одной из девяти имеющихся ванных комнат. Зато окна выходили на залив изумительной красоты, а само здание было обставлено в лучшем виде. Единственное, что мешало Латимеру хорошо проводить время, — это турецкая традиция жестоко бить по лицу слуг, когда те раздражали (что бывало довольно часто). Для писателя подобное напыщенное и одновременно неловкое проявление эмоций было в диковинку.

В гостях он встретил очень шумную пару из Марселя, трех итальянцев, двух молодых турецких морских офицеров со своими «подругами» и кучу бизнесменов из Стамбула с женами. Большую часть времени они пили — запасы джина у мадам Шавез, по-видимому, не иссякали — и танцевали. Приставленный к граммофону слуга не обращал особого внимания на происходящее, а просто менял пластинки, вне зависимости от того, танцевали гости или нет.

Латимер, сославшись на слабое здоровье, не участвовал в подобных развлечениях, и все тут же перестали обращать на него внимание.

В последний вечер он спрятался от досаждающих звуков граммофона в конце увитой виноградной лозой веранды. И тут увидел, как на длинную пыльную дорогу, ведущую к особняку, свернул огромный автомобиль. Когда рев мотора раздался уже во внутреннем дворе, задняя дверца распахнулась, и из нее на ходу выпрыгнул пассажир.

Это был высокий человек с выдающимися скулами, чей легкий загар хорошо сочетался с копной седых волос, подстриженных по прусской моде. Узкий лоб, длинный острый нос и тонкие губы придавали ему несколько хищный вид.

Латимер дал бы ему не меньше пятидесяти. Он стал изучать талию под изумительно скроенным офицерским мундиром в надежде обнаружить корсет.

Офицер резким движением вытащил из рукава шелковый платок, смахнул невидимую пыль со своих безупречных лакированных сапог для верховой езды, поправил фуражку и размашистым шагом направился к дому. Где-то в особняке затрезвонил звонок.

Полковник Хаки, а именно так звали этого офицера, произвел настоящий фурор среди гостей.

Спустя четверть часа мадам Шавез провела его на веранду. Смущаясь, она явно хотела показать гостям, что считает себя безнадежно скомпрометированной неожиданным появлением полковника. А тот, сама галантность и учтивость, щелкал каблуками, целовал ручки, отвешивал поклоны, отдавал честь морским офицерам и смотрел влюбленными глазами на жен бизнесменов. Это представление настолько захватило Латимера, что когда пришел его черед быть представленным, он подпрыгнул при звуке своего имени. Полковник тепло пожал ему руку.

— Чертовски рад с вами познакомиться, старина, — поприветствовал он.

— Monsieur le Colonel parle bien anglais,[1] — объяснила мадам Шавез.

— Quelques mots,[2] — сказал полковник Хаки.

Латимер дружелюбно заглянул в светло-серые глаза:

— Как поживаете?

— Просто отлично. Лучше не бывает, — ответил полковник с серьезной учтивостью и пошел дальше целовать ручки.

До конца вечера Латимеру представился еще один шанс пообщаться с полковником. Офицер вдохнул в прием неистовую энергию, отпуская остроты, смеясь во весь голос, шутливо делая наглые предложения замужним дамам и тайные — незамужним. Время от времени он выхватывал глазами Латимера и виновато улыбался. «Вот какого дурака приходится изображать. Людям это нужно, — говорила эта ухмылка. — Хотя на самом деле я не таков».

После ужина, когда гости стали проявлять меньше интереса к танцам и больше — к покеру на раздевание, полковник взял его под руку и вывел на веранду.

— Извините, мистер Латимер, — сказал он по-французски, — я бы очень хотел с вами поговорить. А эти женщины…

Он сунул портсигар Латимеру под нос.

— Сигарету?

— Спасибо.

Полковник Хаки бросил взгляд через плечо.

— С той стороны меньше людей, — сказал он, а потом добавил: — Знаете, я сегодня специально приехал, чтобы с вами увидеться. Мадам сообщила, что вы здесь, и я не смог побороть искушение поговорить с писателем, чьими работами я так восторгаюсь.

Латимер что-то уклончиво пробормотал в ответ на комплимент. Он попал в затруднительное положение, так как понятия не имел, что именно явилось объектом восхищения: политическая экономия или детективы. Однажды он сильно удивил и возмутил одного престарелого преподавателя. Тот проявил интерес к «последней книге», а Латимер спросил у старика, что ему больше по вкусу: когда стреляют или забивают дубинками. Но на этот раз вопрос «Какие книги вы имеете в виду?» прозвучал бы странно.

Однако у полковника Хаки это выяснять не пришлось.

— Мне из Парижа присылают все новые romans policiers,[3] — продолжал он. — Я больше ничего и не читаю, только romans policiers. И хотел бы, чтобы вы взглянули на мою коллекцию. Особенно мне нравятся английские и американские авторы. Все лучшие из них переведены на французский. А вот к французским я не очень благоволю. Ну не может французская культура создать первоклассный roman policier. Я только что добавил в свою библиотеку ваш роман «Умой кровавые руки». Formidable![4] Но смысл названия от меня ускользает.

Какое-то время Латимер пытался по-французски объяснить выражение «умывать руки» и перевести игру слов, которая уже в самом названии давала (читателям, обладающим пытливым умом) необходимый ключ к разгадке личности убийцы.

Хаки внимательно слушал, кивал головой и затем произнес: «Да, теперь мне все ясно» — еще до того, как Латимер дошел до сути объяснения.

— Месье, — сказал полковник, когда Латимер в отчаянии опустил руки, — не откажетесь со мной пообедать на этой неделе? Думаю, — таинственно добавил он, — я смогу вам помочь.

Латимер не понимал, в чем ему сможет помочь полковник Хаки, однако ответил, что будет рад. Они договорились встретиться через три дня в отеле «Пера-палас».

О предстоящем обеде Латимер серьезно задумался только за день до встречи. Он сидел в холле гостиницы с управляющим стамбульского отделения своего банка.

Латимер считал Колинсона приятным парнем, но в его компании всегда скучал. Тот по большей части сплетничал об английских и американских семьях в Стамбуле.

— А вы знаете Фитсвильямсов? Нет? Какая жалость, они бы вам понравились. Вот послушайте, однажды…

Но как источник информации об экономических реформах Кемаля Ататюрка он никуда не годился.

— Кстати, — вмешался Латимер, выслушав отчет о повадках жены-турчанки одного американского продавца машин, — вы знаете полковника Хаки?

— Хаки? А почему вы им заинтересовались?

— Я с ним завтра обедаю.

Брови Колинсона поползли вверх.

— Правда? Ничего себе!.. Ну, кое-что я о нем, конечно, слышал. — Он колебался. — О Хаки здесь говорят предостаточно, хотя никогда не знаешь точно, правду или нет. Он из тех, кто стоит за всем… Понимаете? У него в Анкаре влияния больше, чем у многих других лиц во власти. В 1919 году в Анатолии он был одним из людей Гази, заместителем во Временном правительстве. Тогда о нем много слухов ходило. Кровожадный черт, по всеобщему мнению. Поговаривали о пытках заключенных. Потом обе стороны стали это практиковать, хотя, осмелюсь сказать, начали именно солдаты султана. А еще рассказывают, что он может выпить пару бутылок виски за один присест и остаться трезвым как стеклышко. Мне, честно говоря, не верится… Как вы с ним познакомились?

Латимер объяснил.

— А чем он зарабатывает? Ничего не понимаю в этой форме.

Колинсон пожал плечами:

— Ну, по слухам из достоверных источников, он глава тайной полиции. Впрочем, это уже другая история — худшее из того, что здесь творится. Лично я не доверяю ни единому слову, что говорят в «Клубе». Разве что на днях…

На следующий день Латимер с большим энтузиазмом отправился на встречу. Он уже решил, что полковник Хаки — что-то вроде бандита, и Колинсон со своей расплывчатой информацией только подтвердил эту точку зрения.

Полковник прибыл с двадцатиминутным опозданием, рассыпался в извинениях и потащил гостя прямо в ресторан.

— Нужно выпить виски с содовой. И немедленно, — сказал он и громко попросил бутылку «Джонни».

Почти весь обед он говорил о детективах, которые прочитал, о своих впечатлениях, видении персонажей и о том, что предпочитает убийц, которые стреляют в своих жертв.

Наконец, когда бутылка виски рядом с его локтем почти опустела, а перед ним появился сорбет, полковник наклонился через стол.

— Думаю, мистер Латимер, — снова начал он, — что могу вам помочь.

В этот момент Латимер с ужасом решил, что его собираются вербовать в тайную полицию Турции.

— Очень мило с вашей стороны…

— Я лелеял мечту, — продолжал полковник Хаки, — написать roman policier. И у меня вышло бы, если бы было время. В этом-то и проблема — время. Тем не менее… — Он глубокомысленно замолчал.

Латимер ждал. Ему постоянно попадались люди, которые считали, что в состоянии писать детективы при наличии свободного времени.

— Тем не менее, — повторил полковник, — у меня уже готов сюжет. И я хочу вам его подарить.

Латимер сказал, что это было бы слишком, но полковник отмахнулся от его благодарностей.

— Ваши романы, мистер Латимер, доставили мне невыразимое удовольствие. И я только рад подарить вам идею для новой книги. У меня нет времени воплотить ее самостоятельно, и в любом случае, — великодушно добавил он, — вы найдете для нее лучшее применение, чем я.

Латимер что-то несвязно пробормотал в ответ.

— Место действия, — продолжал Хаки, не сводя серых глаз с собеседника, — английский загородный дом, принадлежащий богатому лорду Робинсону. На выходные к нему приезжают гости и в середине вечера обнаруживают хозяина за столом в библиотеке, с пулей в голове. Кровь пропитала лежащий на столе листок бумаги, который оказывается новым завещанием. Лорд только собирался его подписать. В старом завещании все деньги делились поровну между шестью родственниками, что присутствуют в доме. Согласно новому завещанию, которое помешал подписать убийца, все состояние достанется только одному из них. Таким образом, — полковник обвиняюще потряс ложечкой для мороженого, — виновен только один из пяти родственников. Логично, правда?

Латимер открыл рот, потом снова закрыл его и кивнул. Полковник Хаки торжествующе ухмыльнулся:

— В этом-то и соль.

— Соль?

— Лорда убил не родственник, его убил дворецкий. За то, что тот соблазнил его жену! Ну, как вам сюжет?

— Оригинально.

Полковник удовлетворенно откинулся назад и пригладил мундир.

— Рад, что вам понравилось. Конечно, сюжет уже весь проработан в деталях. Полицейский — верховный комиссар Скотленд-Ярда. Он влюбляется в одну из подозреваемых, симпатичную девушку, и ради нее разгадывает загадку. Все очень художественно. И я уже говорил, что все записал.

— Интересно почитать, — искренне произнес Латимер.

— Я надеялся, что вы так скажете. Как у вас со временем?

— Совершенно свободен.

— Тогда давайте переместимся в мой кабинет, и я покажу вам наброски. Только они на французском.

Латимер недолго раздумывал над предложением. Других дел не намечалось, а в офисе полковника Хаки наверняка можно увидеть много интересного.

— Неплохая идея. Давайте, — кивнул он.

Здание, на верхнем этаже которого располагался кабинет полковника, когда-то могло быть дешевым отелем, но сейчас внутреннее убранство позволяло безошибочно определить государственное учреждение. В конце коридора находилась большая комната. Когда они вошли, над стойкой, согнувшись, стоял секретарь в форме. Он выпрямил спину, щелкнул каблуками и что-то доложил по-турецки. Полковник ему ответил и, кивнув, дал команду «вольно».

Оглядевшись, Латимер заметил за стойкой небольшие стулья и американский кулер для воды. Стены были голые, на полу лежали циновки из кокоса. Длинные зеленые решетки от солнца со стороны улицы почти не пропускали света. По сравнению с жарой в машине, которая их сюда доставила, было прохладно.

Полковник указал на стул, предложил сигарету и стал рыться в ящике стола. Наконец он вытащил пару машинописных страниц и протянул их Латимеру:

— Вот, мистер Латимер. Я назвал книгу «Секрет окровавленного завещания», но не уверен, что это удачное название. Увы, все лучшие названия уже разобраны! Я еще поразмышляю над вариантами. Прочтите и не бойтесь, скажите правду: что вы об этом думаете? Если решите, что нужно что-то переделать, я переделаю.

Латимер стал читать, а полковник сидел на углу стола, качая длинной ногой в блестящем сапоге.

Латимер прочитал рукопись, перечитал ее снова и отложил в сторону. Пару раз он едва удержался от смеха, и ему было очень стыдно. Не стоило приходить. Нужно спасать положение и уйти как можно скорее.



— Сложно так сразу сказать, как усовершенствовать сюжет, — медленно произнес он. — Конечно, надо все обдумать, ведь легко наделать ошибок. Взять, к примеру, вопросы на английском судебном процессе…

— Да-да, вы, безусловно, правы. — Полковник Хаки пересел на стул. — Но как считаете, это можно использовать?

— Ваша щедрость просто не знает границ, — постарался уклониться Латимер.

— Пустяки. Когда выйдет книга, вышлете мне бесплатный экземпляр. — Он повернулся на стуле и взял телефонную трубку. — Сейчас вам сделают копию.

Латимер расслабился. Ну вот и все! Копию ждать недолго. Полковник стал разговаривать с кем-то по телефону, но тут Латимер увидел, что он нахмурился. Хаки положил трубку и повернулся к гостю:

— Простите, нужно уладить небольшое дело. Вы не против?

— Нет, конечно.

Полковник вытащил объемную желто-коричневую папку, пролистал ее, потом выбрал какой-то документ и стал внимательно его читать. В это время, постучав, зашел секретарь с тонкой желтой папкой под мышкой. Полковник положил ее на стол, а секретарю дал «Секрет окровавленного завещания» вместе с указаниями. Щелкнув каблуками, служащий удалился, и в комнате повисла тишина.

Латимер, делая вид, что поглощен сигаретой, бросил взгляд через стол. На лице полковника, медленно перелистывающего страницы в папке, появилось новое выражение: выражение профессионала, знающего свое дело. Этим обманчивым спокойствием он напомнил Латимеру старого и опытного кота, наблюдающего за молодой и неопытной мышью. В тот момент писатель изменил свое мнение о полковнике. Прежде он его немного жалел, как жалеют того, кто неосознанно поставил себя в неловкое положение. Теперь он видел, что полковник в этом не нуждался. Глядя на длинные пожелтевшие пальцы, перелистывающие страницы, Латимер припомнил высказывание Колинсона, что-то связанное с пытками заключенных. И вдруг осознал, что только сейчас Хаки настоящий.

Тут полковник, подняв голову, задумчиво уставился на галстук Латимера. На секунду у писателя возникло неприятное подозрение, что на самом деле человек за столом интересуется не галстуком, а заглядывает в его мозг. Потом полковник отвел взгляд и слегка усмехнулся. Латимеру показалось, что его поймали на краже.

— А вас не интересуют настоящие убийцы, мистер Латимер?

2

Дело Димитриоса

Латимер почувствовал, что краснеет. Из снисходительного профессионала он мгновенно превратился в нелепого дилетанта. И это немного сбивало с толку.

— Ну да, — медленно произнес он. — Думаю, да.

Полковник Хаки поджал губы.

— Знаете, мистер Латимер, — сказал он, — мне кажется, что убийца в roman policier намного приятнее, чем настоящий. В roman policier есть труп, определенное количество подозреваемых, сыщик и виселица. В этом и состоит художественность. Чего не скажешь о настоящем убийце. И я, как своего рода полицейский, прямо вам об этом заявляю.

Он хлопнул папкой по столу.

— Вот настоящий убийца. Мы знали о его существовании почти двадцать лет. Это его досье. Здесь есть сведения об одном совершенном им убийстве. Бесспорно, были и другие, о которых нам просто ничего не известно. Типичный преступник. Грязный тип, трусливый подонок. Убийство, шпионаж, наркотики — вся его жизнь. А еще два заказных убийства.

— Заказное убийство! Но ведь для этого требуется определенное бесстрашие?

Полковник невесело рассмеялся.

— Друг мой, Димитриос сам никогда бы не стал стрелять. Нет! Такие люди не рискуют собственной шкурой и не лезут грудью на амбразуру. Они профессионалы, дельцы, связующие звенья между бизнесменами и политиками, жаждущими чьей-то смерти, но не желающими марать руки, и фанатиками, идеалистами, которые готовы умереть за свои убеждения. Самое главное в заказном убийстве — кто заплатил за выстрел, а не кто спустил курок. И именно такие предатели, как Димитриос, лучше всего могут в этом помочь. Чтобы избежать неудобства тюремной камеры, они всегда готовы сотрудничать. И Димитриос не был исключением. Какое уж тут бесстрашие! — Он снова рассмеялся. — Димитриос немного умнее других, с этим я соглашусь. Насколько мне известно, ни одно правительство не сумело его поймать. В досье даже нет его фотографии. Но мы его хорошо изучили. Да и не только мы: в Софии, в Белграде, в Париже, в Афинах… Димитриос любил попутешествовать.

— Вы так говорите, как будто он мертв.

— Да, мертв. — Полковник Хаки презрительно опустил уголки тонких губ. — Прошлой ночью один рыбак выловил его тело из Босфора. Предположительно его зарезали и выкинули за борт с какого-то судна. Эти отбросы даже не потонули.

— По крайней мере, — начал Латимер, — он умер насильственной смертью. Вы не считаете, что это справедливо?

— Понятно! — Полковник наклонился вперед. — В вас заговорил писатель. Все должно быть чистенько, художественно, как в roman policier. Хорошо!

Он притянул к себе досье и открыл его.

— Тогда послушайте, мистер Латимер. А потом скажите, можно ли это считать художественным. — И он стал зачитывать: — Димитриос Макропулос… — Прервавшись, он поднял глаза. — Мы так и не смогли узнать: это фамилия семьи, которая его усыновила, или псевдоним. Обычно его называли Димитриос. — Он снова вернулся к досье: — Димитриос Макропулос. Родился в 1889 году в Ларисе, Греция. Найден на улице. Родители неизвестны; предположительно, мать — румынка. Гражданин Греции, усыновлен греческой семьей. В Греции занимался преступной деятельностью. Детали неизвестны.

Он поднял глаза на Латимера.

— Эти записи были сделаны до того, как он попал в наше поле зрения. Позже, в Измире[5] в 1922 году, спустя несколько дней после того, как наши войска заняли город, он проходил по делу еврея Шолема, обратившегося в мусульманство. Ростовщика Шолема нашли с перерезанным горлом. Он прятал деньги под досками в полу. Доски отодрали, а деньги похитили. В то время в Измире кругом творилось насилие, и военные власти не обратили бы на это пристального внимания. Такое мог совершить кто-то из солдат. Однако один родственник Шолема указал военным на негра по имени Дхрис Мохаммед. Тот швырялся деньгами и хвастал, что ему их ссудили без процентов. Провели расследование, Дхриса арестовали. Военно-полевой суд счел его объяснения неубедительными, и негра приговорили к смертной казни.

Позже он признался, что о спрятанном в полу богатстве Шолема ему рассказал другой упаковщик инжира по имени Димитриос. Ограбление они спланировали вместе и ночью залезли в комнату еврея. Дхрис утверждал, что убийство — дело рук Димитриоса. А потом он, грек по паспорту, видимо, сумел улизнуть, заплатив за проезд, на одном из кораблей беженцев, которые стояли вдоль берега в укромных местах.

Полковник пожал плечами.

— Власти ему не поверили. Мы находились в состоянии войны с Грецией, и именно такую историю мог выдумать виновный, чтобы спасти свою шею. Потом выяснилось, что упаковщик инжира по имени Димитриос все-таки существовал. Рабочие его не любили, и он действительно исчез. — Хаки усмехнулся. — Но в то время было много таких димитриосов: их тела валялись на улицах, плавали в воде. Прямых доказательств не нашли, и негра повесили.

Полковник замолчал. Во время своего повествования он ни разу не обратился к досье.

— У вас отличная память, — заметил Латимер.

Полковник снова ухмыльнулся.

— Я возглавлял военно-полевой суд и поэтому смог впоследствии кое-что записать про Димитриоса. Через год меня перевели в тайную полицию. В 1924-м раскрыли заговор с целью убийства Гази. В тот год он упразднил Халифат, и на вид заговор был делом рук группы религиозных фанатиков. Хотя в действительности за всем стояли агенты, которые работали на людей, пользующихся благосклонностью соседних дружественных государств. У них имелись причины желать смерти Гази. В общем, заговор был раскрыт, детали несущественны. Но одного из сбежавших агентов знали как Димитриоса. — Он протянул Латимеру сигареты: — Курите, не стесняйтесь.

Латимер отказался, покачав головой.

— Это был тот самый Димитриос?

— Да, именно. А теперь скажите мне честно, мистер Латимер, есть ли в этой истории хоть что-нибудь художественное? Вот вы бы смогли сделать из нее качественный roman policier? Что в ней может привлечь интерес писателя?

— Как? А работа полиции? Она очень интересна. Но что произошло с Димитриосом? Чем все закончилось?

Полковник Хаки прищелкнул пальцами.

— Я ждал этого вопроса. И вот вам мой ответ: история не закончилась!

— А что произошло?

— Хорошо, я расскажу. Во-первых, следовало доказать, что Димитриос из Измира и Димитриос из Эдирне — одно и то же лицо. Мы вновь подняли дело Шолема, выдали ордер на арест грека по имени Димитриос в связи с подозрением в убийстве и под этим предлогом попросили помощи у иностранной полиции. Узнали мы немного, но и этого оказалось достаточно. В Болгарии Димитриос был замешан в покушении на Стамболийского, которое повлекло за собой путч македонских офицеров в 1923 году. У софийской полиции сведений тоже мало, хотя они уверены, что он грек из Измира. В Софии Димитриос общался с одной женщиной. Ее допросили и выяснили, что она получила от него письмо. Естественно, без обратного адреса. По счастью, в силу личной заинтересованности она обратила внимание на почтовый штемпель: Эдирне. Удалось даже раздобыть примерное описание нашего героя, и оно совпадало с тем, которое дал негр из Измира. Греки сообщили, что на Димитриоса есть досье до 1922 года, и предоставили подробный отчет о его прошлом. Ордер скорее всего еще в силе, однако Димитриоса мы так и не нашли.

Не прошло и двух лет, как мы снова о нем услышали. Поступил запрос от правительства Югославии о гражданине Турции по имени Димитриос Талат. Его разыскивали за ограбление, но наш шпион в Белграде сообщил, что ограбление было не простое — украли какие-то секретные морские документы, и югославы хотели выдвинуть обвинение в шпионаже в пользу Франции.

Уже по имени и описанию полиции Белграда мы догадались, что Талат, вероятно, и есть Димитриос из Измира. Примерно в это же время наш консул в Швейцарии должен был заменить просроченный паспорт, выданный, по всей видимости, в Анкаре человеку по имени Талат. Обычное турецкое имя. Но когда стали поднимать старые записи, обнаружилось, что паспорта с таким номером не существовало. Его подделали.

Полковник развел руками.

— Видите, мистер Латимер, какая это история. Незавершенная. Нехудожественная. Никакого расследования, никаких подозреваемых, никаких скрытых мотивов. Исключительно корысть.

— Все равно интересно, — возразил Латимер. — Так что случилось с тем делом Талата?

— Ищете конец истории? Хорошо. Ничего не случилось. Талат — всего лишь имя. И мы больше никогда его не слышали. Если он и использовал тот паспорт, нам об этом неизвестно. Да и не важно. Димитриос теперь у нас. Да, конечно, не сам, а его труп, но хоть что-то. Скорее всего мы так никогда и не узнаем, кто его убил. Полиция все равно проведет расследование и доложит, что надежды найти убийцу нет. Досье попадет в архив. Не оно первое, не оно последнее.

— Вы что-то говорили про наркотики.

Полковник Хаки явно заскучал.

— Да, полагаю, Димитриос тогда неплохо наварил. Еще одна история без конца. Спустя три года после дела в Белграде он снова дал о себе знать. Это была не наша юрисдикция, но, как обычно, всю доступную информацию внесли в досье.

Он сверился с досье.

— В 1929 году Консультативный комитет Лиги Наций по контрабанде наркотиков получил рапорт от французского правительства: на швейцарской границе в матрасе в спальном вагоне, идущем из Софии, нашли большую партию героина. Виновным оказался один из проводников, который сообщил, что наркотики должен был забрать в Париже служащий железнодорожного вокзала. Это все, что он смог или захотел рассказать полиции. Имени он не знал, никогда не говорил с этим человеком, зато описал его. Позднее этого служащего арестовали, допросили, и он признал свою вину, заявив, что о конечном пункте назначения наркотиков ему ничего не известно. Он получал одну партию груза в месяц, а забирал ее третий человек. Полиция расставила ловушку для этого третьего, поймала его, и оказалось, что есть еще и четвертый посредник. Всего арестовали шесть человек, а в результате получили только одну заслуживающую внимания зацепку: во главе организации стоял Димитриос. Затем с помощью комитета правительство Болгарии раскрыло нелегальную лабораторию по производству героина в Радомире и захватило сто тридцать килограммов героина. Партия как раз готовилась к отправке, и имя грузополучателя было Димитриос. В течение следующего года французам удалось обнаружить пару больших партий героина, предназначавшегося Димитриосу. Но они ни на шаг не приблизились к нему самому. Возникли затруднения. Наркотики, видимо, никогда не перевозили дважды по одному маршруту, и к концу 1930 года арестовали всего нескольких контрабандистов и парочку мелких торговцев. Судя по количеству перехваченного героина, Димитриос, должно быть, очень хорошо заработал. Спустя примерно год довольно неожиданно Димитриос вышел из бизнеса. Первой весточкой стало анонимное письмо, в котором сообщались имена основных членов банды, их биографии и в подробностях описывались способы, как достать против них улики. В то время у французской полиции была своя версия. Она считала, что Димитриос сам подсел на героин. Так это было или нет, факт остается фактом: к декабрю банду взяли в оборот. Один из ее членов, женщина, уже числилась в розыске за мошенничество. Кое-кто из них даже угрожал убить Димитриоса, когда выйдет из тюрьмы. Однако полиции они смогли сообщить только его фамилию — Макропулос, а также то, что у него была квартира в районе Семнадцатого округа. Ни квартиру, ни самого Димитриоса им обнаружить не удалось.

Вошел секретарь и остановился возле стола.

— Итак, — сказал полковник, — вот ваш экземпляр.

Латимер взял его и рассеянно поблагодарил Хаки.

— И это последнее, что вы слышали о Димитриосе?

— Нет, он дал о себе знать годом позже. В Загребе один хорват пытался убить югославского политика. В своем признании полиции он сообщил, что пистолет достали его друзья в Риме у человека по имени Димитриос. Если это был наш Димитриос из Измира, то, видимо, он вернулся к старым делишкам. Грязный тип. По таким и плачет Босфор.

— Так у вас никогда не было его фотографии… Как же его опознали?

— В подкладку пальто было вшито французское удостоверение личности. Выдано Димитриосу Макропулосу год назад в Лионе. Гостевая карта, в которой указано, что работы у него нет. Хотя что именно следует подразумевать под словом «работа»? Там, конечно, была фотография. Мы переслали удостоверение французским властям, и они подтвердили его подлинность.

Полковник отпихнул досье в сторону и поднялся из-за стола.

— Завтра предстоит дознание, а еще нужно взглянуть на тело в морге. Чем вам не следует пренебрегать в книгах, мистер Латимер, так это списком инструкций. В Босфоре был найден мужчина. И это, вне всякого сомнения, дело полиции. Но из-за того, что досье на этого человека оказалось у меня, моя организация тоже должна принять участие в расследовании. Машина уже ждет. Вас куда-нибудь подвезти?

— Если вас не затруднит, мне бы попасть в отель.

— Конечно. Вы не забыли сюжет вашей новой книги? Отлично. Тогда поехали.

В машине полковник все нахваливал «Секрет окровавленного завещания», и Латимер пообещал сообщить, как продвигается книга.

Они остановились у отеля и попрощались. Латимер уже готов был выйти из машины, но засомневался и сел обратно на место.

— Послушайте, полковник, — сказал он, — у меня есть просьба, хотя, боюсь, она покажется вам довольно странной.

Полковник всплеснул руками:

— Все, что пожелаете!

— Не могли бы вы взять меня с собой? Мне безумно хочется увидеть тело этого человека, Димитриоса.

Полковник нахмурился, а потом пожал плечами:

— Ну, если хотите, то это можно устроить. Но не понимаю…

— Просто я никогда, — быстро соврал Латимер, — не бывал в морге и не видел мертвецов. А я считаю, каждый писатель детективов должен это увидеть.

Лицо полковника прояснилось.

— Конечно, мой дорогой друг. Нельзя писать о том, с чем никогда не сталкивался.

Он дал знак шоферу.

— А может, — добавил он, когда они снова притормозили, — вставим сцену в морге в вашу новую книгу? Надо об этом подумать.

Морг, маленькое здание из гофрированного железа на территории полицейского участка, располагался рядом с мечетью Нури-Османие. Полицейский, которого полковник захватил по дороге, провел их через двор, отделявший морг от основного здания.

Воздух над бетоном раскалился и дрожал; Латимеру расхотелось заходить внутрь.

Служащий открыл дверь, и навстречу, словно из печи, устремился поток горячего, пропитанного карболкой воздуха. Латимер снял шляпу и вошел вслед за полковником. Окон не было, свет давала мощная электрическая лампочка в эмалированном отражателе. С каждой стороны от центрального прохода располагалось по четыре высоких деревянных стола. Три из них были накрыты плотным тяжелым брезентом, под которым вырисовывались силуэты, слегка возвышающиеся над уровнем других столов. Жара стояла невозможная, и Латимер почувствовал, как пот, пропитавший рубашку, уже течет по ногам.



— Настоящее пекло, — вздохнул он.

Полковник пожал плечами, кивнув на столы:

— Они не жалуются.

Служащий стянул брезент с ближайшего из трех столов. Полковник приблизился и посмотрел вниз. Латимеру пришлось приложить некоторое усилие, чтобы пойти следом.

Тело принадлежало невысокому широкоплечему мужчине лет пятидесяти. Со своего места Латимер плохо видел лицо, только желтовато-серую кожу и прядь взъерошенных седых волос. Труп был завернут в прорезиненную ткань. Возле ног лежала аккуратно сложенная стопка мятой одежды: нижнее белье, рубашка, носки, галстук в цветочек и голубой шерстяной костюм, который стал почти серым, побывав в Босфоре. Рядом стояла пара узких ботинок с острыми носами, подметки их деформировались от воды.

Никто не удосужился закрыть глаза покойнику, и белки таращились прямо на лампу. Нижняя челюсть слегка опустилась. Это лицо не было похоже на то, что рисовал себе в воображении Латимер. Округлое, с полными губами и отвисшими щеками, испещренными глубокими морщинками, — когда-то оно двигалось, трепетало под напором эмоций. Но сейчас уже трудно было оценить скрывавшийся за этими чертами ум.

Служащий что-то сообщил полковнику.

— Как считает наш медик, смерть наступила в результате ножевого ранения в живот, — перевел полковник. — Он был уже мертв, когда его скинули в воду.

— А откуда одежда?

— Почти все из Лиона, за исключением костюма и обуви. Они греческие. Жалкое тряпье.

Латимер пристально разглядывал тело. Так вот он какой, этот Димитриос. Человек, который, по всей видимости, перерезал горло Шолему. Человек, который убивал и шпионил в пользу Франции. Человек, который торговал наркотиками, дал оружие хорватскому террористу и в конце концов сам умер насильственной смертью. Вот каков итог его скитаний — желтовато-серый труп. Наконец-то Димитриос вернулся в страну, откуда когда-то начал свой путь.

С тех пор много воды утекло. Европа, пережив боль и страдание, на мгновение увидела новый расцвет, а потом опять низверглась в пучины войны и страха. Менялись правительства, люди работали, голодали, произносили речи, боролись, их пытали, и они умирали. Загоралась и гасла надежда. А Димитриос все эти годы жил, дышал и даже сумел договориться со своими странными богами. Опасный человек. Но в одиночестве смерти, рядом с убогой кучей тряпья, составляющей все его имущество, он вызывал только жалость.

Служащий принес бланк, и мужчины начали его заполнять. Затем они стали описывать одежду.

Тем не менее когда-то у Димитриоса были деньги, и немалые. Так что с ними стало? Потратил он их или потерял? Ведь говорят: «Легко нажито — легко прожито». Но Димитриос, кажется, не из тех, кто легко расстается с деньгами. Как все-таки мало о нем известно! Парочка фактов, несколько случайных происшествий — вот и все досье! Ничего больше. Хотя кое-что становилось понятным. Например, то, что он оказался беспринципным, безжалостным предателем. Что преступная деятельность была у него в крови. Но это не давало возможности увидеть живого человека, который перерезал Шолему горло, человека, который жил в Париже в квартире Семнадцатого округа. В досье попадались двухлетние, а то и трехлетние пробелы. Что Димитриос делал в это время? Возможно, совершал другие преступления, и гораздо более тяжкие. И что произошло с тех пор, как он год назад приехал в Лион? Какой маршрут привел его на встречу с Немезидой?

Все эти вопросы полковник Хаки не потрудился даже задать, не говоря уже о том, чтобы найти на них ответы. Его интересовала банальная вещь: как избавиться от разлагающегося тела. Однако должны были остаться люди, которые знали Димитриоса, друзья (если, конечно, таковые имелись) и враги, кто-то из Смирны, а может, из Софии, Белграда, Адрианополя, Парижа, Лиона, хоть кто-нибудь в Европе, кто мог ответить на эти вопросы. Если есть возможность найти этих людей и получить ответы, то появится материал для самой необычной из существующих биографий.

Сердце Латимера замерло. Нелепо даже пытаться. Невообразимо глупо. Но если бы он решился, то начинать нужно, например, со Смирны, а дальше, используя в качестве путеводителя досье, проследить жизнь этого человека шаг за шагом. Вот это был бы эксперимент. Ничего нового скорее всего не обнаружишь, однако неудача тоже даст ценные сведения. В романах ведь так легко обойти все шаблонные вопросы. А тут придется задавать их самому. Конечно, человек в здравом уме и твердой памяти вряд ли отправится непонятно зачем к черту на кулички — нет, конечно! Но почему бы не обдумать эту идею? К тому же он немного устал от Стамбула…

Латимер поднял глаза и поймал взгляд полковника. Тот состроил гримасу, намекая на жару. Формальности были улажены.

— Увидели то, что хотели?

Латимер кивнул.

Полковник Хаки повернулся и посмотрел на тело так, как будто оно было частью законченной работы. Замер на секунду или две, затем правой рукой схватил мертвеца за волосы и поднял голову, чтобы заглянуть в невидящие глаза.

— Не правда ли, уродливый малый? Вот какая странная штука жизнь. Я знал о его существовании более двадцати лет, но впервые столкнулся с ним лицом к лицу. А так хотелось бы понять, что видели эти глаза. Жаль, что Димитриос уже никогда ничего не расскажет.

Он отпустил голову, и та с глухим стуком упала на стол. Полковник тщательно вытер руки шелковым платком.

— И чем быстрее он окажется в гробу, тем лучше, — добавил он, когда они направились к выходу.

3

1922 год

Ранним августовским утром 1922 года турецкая армия под руководством Мустафы Кемаль-паши напала на греков в Думлу-Пунаре, в двух сотнях миль западнее Смирны. К утру греческая армия была разбита и отступила к морю. Неспособные противостоять туркам, греки с неистовой жестокостью выжигали поселения. От Алашехра до Смирны не уцелела ни одна деревня. Среди тлеющих руин турки находили тела жителей. Выжившие анатолийские крестьяне помогли им отомстить грекам, которых смогли догнать, и к телам турецких женщин и детей добавились изуродованные трупы греческих солдат. Но большая часть греческой армии бежала морем. Жажда крови неверных все еще не была удовлетворена. Турки захватили Смирну девятого сентября.

В течение двух недель толпы беженцев, спасаясь от надвигающейся турецкой армии, стекались в город, увеличивая и без того уже огромные греческие и армянские поселения. Они решили, что греческая армия вернется и защитит Смирну. Однако армия бежала, и люди оказались в ловушке. Началась резня.

В руки оккупационным войскам попал официальный список армян, входящих в Лигу защиты, и в ночь на десятое отряд регулярной армии вошел в армянские кварталы, чтобы найти и убить тех, чьи имена были в списке.

Армяне оказали сопротивление, и турки пришли в ярость. Последовавшая бойня явилась своего рода сигналом к действию. Командование дало добро, и на следующий день турецкие войска стали методично вырезать нетурецкие кварталы. Мужчин, женщин и детей вытаскивали из домов и подвалов и убивали прямо на улицах. Город был завален изуродованными телами. Беженцы искали спасения в церквях, но их деревянные стены облили бензином и подожгли. Тех, кто не сгорел заживо, проткнули штыками при попытке к бегству. Ограбленные дома поджигали, и пожар стал распространяться.

Сначала огонь постарались изолировать. Потом ветер поменял направление, унося пламя от турецкого квартала, и войска взялись за старое. Вскоре весь город, за исключением турецкого квартала и нескольких домов возле железнодорожной станции Кассамба, пылал неистовым огнем. Резня продолжилась с неутихающей свирепостью. Войска оцепили город, чтобы не выпустить беженцев с охваченной пожаром территории.

Толпы людей, охваченных паникой, заставляли отступать обратно в ад или безжалостно расстреливали. Если спасательные отряды и вынесли бы тошнотворное зловоние, то они все равно не смогли бы перебраться через горы трупов, валяющихся на узких разрушенных улицах. Смирну превратили в склеп. Тела тех, кто пытался добраться до кораблей в скрытых гаванях, плыли в кровавой воде: застреленные, утопленные, изувеченные лопастями винтов… Но пристань все равно кишела людьми, которые в отчаянии бежали из горящего города. Всего в нескольких метрах от них обваливались дома. Говорят, крики были слышны в миле от берега. Неверная Смирна искупила свои грехи. К тому времени как забрезжил рассвет пятнадцатого сентября, погибло более ста двадцати тысяч человек. Где-то среди этого кошмара находился и Димитриос. Живой.

Шестнадцать лет спустя поезд вез Латимера в Смирну. По дороге писатель решил, что поступил глупо. К этому выводу он пришел, тщательно взвесив имеющиеся факты. Результат ему чрезвычайно не понравился. Тем не менее на два важных обстоятельства нельзя было закрывать глаза. Во-первых, он мог попросить полковника Хаки посодействовать в получении доступа к записям военно-полевого суда и к признанию Дхриса Мохаммеда… Но не сумел придумать внятного объяснения для такой просьбы. Во-вторых, его турецкий был настолько слаб, что даже если бы ему удалось получить доступ к записям, прочитать досье он бы не смог. В принципе не следовало ввязываться в эту странную и даже унизительную погоню. А начинать ее, не имея, образно говоря, ни пистолета, ни патронов, вообще сплошной идиотизм. Наверное, Латимер оставил бы свое расследование и вернулся бы в Стамбул… Если бы в течение часа не нашел в превосходном отеле номер с удобной кроватью, из окна которого открывался вид на залив и на залитые солнцем желто-коричневые горы. И если бы хозяин-француз не предложил в качестве приветствия бокал сухого мартини. Пусть все идет как идет… Есть Димитриос, нет Димитриоса — можно просто погулять по Смирне, раз уж приехал. Писатель начал распаковывать чемоданы.

Латимер, как уже говорилось, обладал цепким умом. Если сформулировать точнее, он не обладал тем типом умственного вентилятора, который дарит своему удачливому владельцу простое решение — забыть. Латимер попытался выкинуть проблему из головы, но она вскоре вернулась и стала исподтишка терзать сознание. Возникло странное чувство, что он что-то потерял. Мысли уходили в сторону от текущих дел, и Латимер безучастно пялился в одну точку, пока неожиданно проблема снова не давала о себе знать. Бесполезно было рассуждать, что раз он сам создал проблему, то ему с ней и разбираться. Бесполезно было убеждать себя, что проблема пустячна и не стоит тратить на нее время. Проблема требовала решения. На второе утро пребывания в Смирне, раздраженно пожав плечами, Латимер пошел к владельцу отеля и попросил найти хорошего переводчика.

Федор Мышкин, лет шестидесяти, наполовину русский, оказался человеком с большим самомнением. Толстая отвисшая нижняя губа его при разговоре шлепалась и тряслась. У него был офис в районе порта, и зарабатывал он тем, что переводил: письменно — деловую документацию, а устно — переговоры между владельцами и казначеями иностранных грузовых судов, заплывавших в порт. Меньшевик, бежавший из Одессы в 1919 году, Мышкин предпочел не возвращаться в Россию, хотя, как язвительно заметил хозяин отеля, выступал в поддержку Советов. Латимера предостерегли, что с ним надо держать ухо востро, но дали очень хорошие профессиональные рекомендации. Лучшего переводчика найти было сложно.

Говорил Мышкин высоким хриплым голосом на довольно приличном английском, но пересыпал речь идиомами, которые никогда не приходились к месту.

— Если я могу вам помочь, просто дайте мне руку. Дешево отделаетесь.

— Мне бы хотелось, — стал объяснять Латимер, — поднять документы на одного грека, уехавшего отсюда в сентябре 1922 года.

У переводчика от удивления брови поползли вверх.

— Грек, уехавший в 1922 году? — Он усмехнулся. — Много таких было.

Плюнув на указательный палец, он провел им по горлу.

— Примерно так! Турки тогда отвратительно обходились с греками. Пускали им кровь!

— Тот человек, по имени Димитриос, выбрался отсюда на корабле с беженцами. Считают, что вместе с негром по имени Дхрис Мохаммед он убил ростовщика Шолема. Негра после военно-полевого суда повесили, а Димитриос сбежал. Хочется взглянуть на записи свидетельских показаний, полученных во время судебного процесса, признание негра и материалы расследования, касающиеся Димитриоса.

Мышкин в изумлении уставился на него:

— Димитриоса?

— Именно.

— 1922 год?

— Точно.

У Латимера забилось сердце.

— А что? Вы его знали?

Русский хотел что-то сказать, но, передумав, покачал головой:

— Нет. Просто такое распространенное имя… У вас есть разрешение на изучение полицейских архивов?

— Разрешения нет. Но я надеялся, что вы мне посоветуете, как его получить. Понимаю, ваша работа связана исключительно с переводами, но я был бы признателен за любую помощь.

Мышкин задумчиво прикусил нижнюю губу.

— Можно обратиться к британскому вице-консулу и получить разрешение через него…

Он оборвал себя на полуслове.

— А кстати, зачем вам эти документы? Не подумайте, что лезу не в свое дело, просто этот вопрос может задать полиция. Хотя, — медленно продолжил он, — если все в рамках закона, без нарушений и в порядке вещей, у меня есть приятель со связями, который мог бы это уладить, и недорого.

Латимер почувствовал, как краска заливает лицо.

— Уверяю вас, — он постарался, чтобы голос прозвучал буднично, — все в рамках закона. Я могу, конечно, пойти к консулу, но если вы уладите это дело, то избавите меня от хлопот.

— С удовольствием. Я сегодня же поговорю с приятелем. Вы же понимаете, полиция у нас чертовски жадная, и если я пойду к ним сам, это дорого обойдется. А мне нравится защищать интересы своих клиентов.

— Очень любезно с вашей стороны.

— Да пустяки. — Мышкин мечтательно посмотрел на Латимера. — Вы, британцы, мне очень нравитесь. Понимаете, как вести дела, и не торгуетесь. Не то что чертовы греки. Если говорят «оплата при заказе», то вы и расплачиваетесь сразу. Нужен задаток? Не проблема. Британцы играют по правилам. Между сторонами царит взаимное доверие. В таких условиях и работается на славу. Чувствуешь, что…

— Сколько? — перебил Латимер.

— Пятьсот пиастров… — нерешительно произнес переводчик, сделав печальные глаза. В этот момент он, похоже, не верил сам себе. Мастер своего дела, удачливый в работе, но ребенок в деловых вопросах.

Латимер на секунду задумался. Пятьсот пиастров — это меньше фунта. Довольно дешево. Потом он заметил сомнение в печальных глазах и решительно сказал:

— Двести пятьдесят.

Мышкин в отчаянии протянул руки. Ему нужно на что-то жить. К тому же это его друг. У него большие связи.

Согласившись на триста пиастров (включая пятьдесят пиастров для влиятельного друга) и заплатив сто пятьдесят вперед, Латимер ушел. Договорились, что на следующий день он позвонит, чтобы узнать о результатах переговоров. Направляясь обратно вдоль пристани, хотя и довольный заключенной сделкой, писатель чувствовал себя любопытным туристом. По правде говоря, он бы предпочел сам изучить документы и увидеть, как идет процесс перевода. Он бы тогда больше вжился в роль следователя. Конечно, оставался шанс, что Мышкин мог прикарманить сто пятьдесят легко доставшихся пиастров, но Латимер в это не верил. Он верил своим ощущениям, а русский, несмотря на не внушающую доверие внешность, произвел на него впечатление честного человека. К тому же сфабрикованными документами его не обманешь. Полковник Хаки достаточно рассказал ему о суде над Дхрисом Мохаммедом, и он бы сразу раскусил подобный обман. Единственное, друг Мышкина мог посчитать, что пятидесяти пиастров маловато.

На следующий день офис Мышкина оказался закрыт, и хотя Латимер прождал около часа на грязной деревянной лестничной площадке, переводчик так и не объявился. Второй визит, позднее в тот же день, тоже не принес результатов. Латимер пожал плечами. Пять шиллингов в пересчете с турецких пиастров не стоили того, чтобы тратить столько времени и сил. Однако его уверенность стала понемногу таять.

В прежнее состояние ее вернула записка, ждавшая писателя в отеле. На листке корявым почерком было нацарапано, что Мышкина вызвали переводить спор между румынским вторым помощником капитана и полицейским пристани по поводу смерти греческого портового грузчика, которого убили монтировкой. Мышкин беспокоился, что доставляет мистеру Латимеру неудобство, и хотел в качестве наказания выдернуть себе все ногти. Но самое главное — он сообщал, что его друг все уладил.

Следующим вечером перед ужином, когда Латимер пил аперитив, весь в мыле, прибыл переводчик. Мышкин шел, размахивая руками и закатывая глаза, а потом просто упал в кресло в изнеможении.

— Ну и денек! Такая жара!

— Перевод у вас?

Мышкин устало кивнул и закрыл глаза. С мучительным вздохом он залез во внутренний карман и вытащил скрепленную пачку документов. Как умирающий связной, передающий свою последнюю депешу, он сунул их в руки Латимера.

— Выпьете что-нибудь? — спросил писатель.

Русский моментально пришел в сознание, открыл глаза и огляделся.

— Если вы не против, я выпью абсента. Avec de la glace.[6]

Официант принял заказ, а Латимер откинулся на спинку, изучая приобретение.

Написанный от руки перевод занимал двенадцать больших листов бумаги. Латимер просмотрел первые две или три страницы. Без сомнения, это была не подделка. Он стал внимательно читать.

НАЦИОНАЛЬНОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ТУРЦИИ

НЕЗАВИСИМЫЙ ТРИБУНАЛ

По приказу командующего гарнизоном города Измир, действуя в соответствии с постановлением, провозглашенным в Анкаре в восемнадцатый день шестого месяца 1922 года по новому летоисчислению.

Сводка улик, полученных для заместителя президента трибунала, майора бригады Зиа Хаки, шестого дня десятого месяца 1922 года по новому летоисчислению.

Еврей Закари подал жалобу на негра, Дхриса Мохаммеда, упаковщика инжира, в связи с убийством кузена Шолема.

На прошлой неделе патруль шестидесятого полка обнаружил тело ростовщика Шолема, еврея, обратившегося в мусульманство, с перерезанным горлом в комнате на улице без названия возле старой мечети. Хотя этот человек не был правоверным и не обладал хорошей репутацией, наша бдительная полиция начала следствие. Обнаружилась пропажа денег.

Спустя несколько дней истец Закари сообщил коменданту полиции, что человек по имени Дхрис сорил деньгами. Он удивился, так как знал, что Дхрис бедняк. Когда тот напился, стал хвастать, что еврей Шолем дал ему денег без процентов. И когда Закари узнал от родственников о смерти Шолема, он все вспомнил.

Абдул Хакк, владелец бара «Кристаль», подтвердил, что у Дхриса были греческие деньги, порядка нескольких сотен драхм, и он правда хвастал, что получил их без процентов от еврея Шолема. Что показалось странным, так как Шолем был скуп.

Это слышал также рабочий дока по имени Измаил, о чем дал свидетельские показания в письменном виде.

Когда убийцу стали допрашивать, он сначала все отрицал: ни денег, ни Шолема в глаза не видел. Он объяснил, что еврей Закари его просто ненавидит за то, что он правоверный. А Абдул Хакк и Измаил также солгали.

Когда заместитель президента трибунала допросил его по всей строгости, он признался, что деньги у него были, их дал Шолем в обмен на какую-то услугу. Но на какую услугу, объяснить не смог. Обвиняемый стал волноваться и вести себя странно. Он отрицал, что убил Шолема, и, богохульствуя, призывал Истинного Бога в свидетели своей невиновности.

Заместитель президента отдал приказ о повешении, а все члены трибунала согласились, что приговор вынесен законно и справедливо.

Закончив читать страницу, Латимер поднял глаза на Мышкина. Русский уже проглотил весь абсент и теперь изучал стакан.

— Отличная вещь, — сказал он, — этот абсент. Так освежает.

— Еще выпьете?

— Если вы не против. — Он улыбнулся и указал на документы в руке Латимера: — Все в порядке?

— Да, похоже. Вот только в датах небольшая путаница. К тому же нет отчета врача и попытки установить время убийства. Да и доказательства мне кажутся на удивление неубедительными. По сути, доказано ничего не было.

Мышкин удивился:

— А зачем что-то доказывать? Виноват-то негр. Так лучше повесить его.

— Понятно. Ну, если вы не возражаете, я продолжу просматривать бумаги.

Мышкин пожал плечами, с наслаждением потянулся и подал знак официанту. А Латимер перевернул страницу и продолжил чтение.

Заявление, сделанное убийцей, Дхрисом Мохаммедом, в присутствии командующего охраной казарм Измира и других свидетелей


В Коране сказано, что говорить неправду — грех. И чтобы доказать свою невиновность и спасти себя от виселицы, я признаюсь. Да, я солгал, но сейчас скажу правду. Я правоверный, и для меня нет иного Бога, кроме Аллаха.

Я не убивал Шолема. Говорю вам, я невиновен. Зачем мне лгать? Дайте объяснить: Шолема убил не я, его убил Димитриос.

Я расскажу вам про Димитриоса, и вы мне поверите. Для греков он грек, а для правоверных — правоверный. Его греческое происхождение подтверждает лишь какой-то документ, подписанный приемными родителями.

Мы с ним вместе работали, упаковывали инжир. За жестокость и злой язык многие его ненавидели. Но я люблю людей как братьев и иногда, во время работы, разговаривал с Димитриосом, рассказывал ему о Боге. И он меня слушал.

Когда греки отступали перед победоносной армией Истинного Бога, Димитриос обратился ко мне и попросил его спрятать, так как он правоверный. И я его спрятал. Но когда к нам на помощь подоспела наша прославленная армия, Димитриос не вышел, потому что по документам, подписанным приемными родителями, был греком и боялся за свою жизнь. Он остался в моем доме, а когда выходил, то одевался как турок. Как-то раз он мне сказал, что есть такой еврей Шолем, который прячет у себя много денег, греческие произведения искусства и даже золото. Он сказал, что настало время отомстить тем, кто оскорбил Истинного Бога и его Пророка. Ведь это несправедливо, что какая-то еврейская скотина владеет деньгами, по праву принадлежащими правоверным. Он предложил незаметно пробраться к Шолему, связать его и забрать деньги.

Сначала я испугался, но он напомнил мне, что в Коране сказано: любой, кто сражается во имя Аллаха, победит он или проиграет, все равно получит великую награду. И вот какова моя награда: повесят как собаку.

Это еще не все. Той ночью после комендантского часа мы пошли к Шолему и прокрались по лестнице в его комнату. Дверь была закрыта на засов. Димитриос постучал и сказал, что патруль должен осмотреть дом. Шолем открыл дверь, ворча, что его разбудили. Когда он нас увидел, то, воззвав к Богу, попытался закрыть дверь. Но Димитриос схватил его и держал, а я вошел и стал искать на полу неплотно прибитую доску. Димитриос бросил старика на кровать и прижал его коленом.

Вскоре я обнаружил нужную доску и радостно повернулся, чтобы сказать об этом Димитриосу. Тот стоял ко мне спиной, накрыв Шолема одеялом, чтобы заглушить крики. Он объяснил, что сам свяжет Шолема веревкой, и вытащил нож. Я ничего не ответил, потому что подумал, что он хочет отрезать веревку. А он быстро поднес нож к шее старого еврея и перерезал ему горло.

Кровь забулькала. Брызги били как из фонтана. Димитриос отошел, какое-то время смотрел на умирающего еврея, а потом перевел взгляд на меня. Я спросил, зачем он это сделал, а он ответил, что так было надо: он мог сдать нас полиции. Шолем все еще бился на кровати, кровь лилась, но Димитриос был уверен, что тот уже мертв. После этого мы забрали деньги.

Потом Димитриос сказал, что лучше разделиться. Каждый должен взять свою долю и по очереди уйти. На том и порешили. Я боялся, что он задумал меня убить, ведь у него был нож, а у меня нет.

Я спросил, почему он рассказал мне про деньги. А он ответил, что ему нужен был подельник, чтобы искать деньги, пока он держит Шолема. Но я понял, что он с самого начала хотел его убить. Тогда зачем он взял меня с собой? Он мог убить еврея, а потом найти деньги. Мы поделили награбленное поровну, и Димитриос улыбался, даже не пытаясь меня убить. Мы ушли оттуда по очереди. За день до этого он рассказывал, что возле берега стоят греческие корабли. Димитриос случайно услышал, как какой-то человек говорил, что капитаны этих кораблей берут беженцев, если те могут заплатить. Наверное, на одном из них он и сбежал.

Теперь я понимаю, что оказался полным дураком. Он справедливо надо мной смеялся. Димитриос понял, что когда мой кошелек станет полным, моя голова опустеет. Он знал, да покарает его Аллах, что когда я пьян, то не слежу за языком, все болтаю и болтаю. Но я не убивал Шолема. Его убил Димитриос. Этот грек… (здесь последовал поток непечатной непристойной брани). Мои слова — чистая правда. Я клянусь Аллахом, что сказал правду. Пощадите, ради Аллаха!

К этому прилагалась записка, в которой говорилось, что признание было скреплено отпечатком большого пальца осужденного и подписано свидетелями. Документ еще не закончился.

Убийцу попросили описать Димитриоса:


Выглядит он как грек, но думаю, что это не так. Он ненавидит своих соотечественников. Ниже меня ростом, волосы прямые, длинные, карие глаза уставшего человека. По лицу ничего нельзя прочитать, а говорит он очень мало. Многие его боятся, хотя силой он не отличается: я мог положить его голыми руками.

N. В. Рост осужденного около 185 сантиметров.

Стали искать человека по имени Димитриос. В сараях, где упаковывали инжир, его знали, но не любили. Решили, что он умер во время пожара, так как не видели его несколько недель. Что было вероятно.

Убийцу казнили на девятый день десятого месяца 1922 года по новому летоисчислению.

Латимер еще раз внимательно изучил признание. Не могло быть сомнений, что это все правда.

И все-таки его томило какое-то смутное чувство. Этот негр, Дхрис, вероятно, был очень недалеким человеком. Разве мог он выдумать такие подробности? Виновный, пытаясь изобрести историю, без сомнения, приукрасил бы ее, но несколько по-иному. К тому же он боялся, что Димитриос его убьет. Если бы убил он сам, ему бы это даже в голову не пришло.

Полковник Хаки посчитал, что ради спасения своей шкуры человек вполне может придумать подобную историю.

Конечно, страх — хороший стимул и для менее развитого воображения, но вот результат навевал сомнения. Власти не интересовала правдивость истории, расследование вели спустя рукава. Они лишь стремились подтвердить историю негра и предположили, что Димитриос погиб во время пожара. Причем доказательств у них не было. Понятно: легче повесить Дхриса Мохаммеда, чем посреди ужасного беспорядка, который творился в том октябре, разыскивать гипотетического грека. Димитриос на это и рассчитывал. Его никогда бы не связали с этим делом, если бы полковника случайно не перевели в тайную полицию.

Латимер однажды наблюдал, как его друг-зоолог выстраивал скелет доисторического животного из одного фрагмента окаменевшей кости. Ученый занимался этим два года, и Латимер, экономист по образованию, изумлялся неисчерпаемому энтузиазму этого человека. Теперь впервые в жизни он почувствовал такой же энтузиазм. Он раскопал единственный, очень маленький, но важный и запутанный кусочек мысли Димитриоса и сейчас хотел достроить всю структуру.

У несчастного Дхриса не было ни малейшего шанса. Мастерство, с каким Димитриос использовал наивность негра, сыграл на его религиозном фанатизме, на его простоте, на его алчности, ввергало в ужас. «Потом мы поделили награбленное поровну, и Димитриос улыбался, даже не пытаясь меня убить». Улыбался. Негр так боялся человека, которого мог побороть голыми руками, что не задумался, что значит эта улыбка. А потом стало слишком поздно. Уставшие карие глаза наблюдали за Дхрисом Мохаммедом и великолепно его понимали.

Латимер положил документы в карман и развернулся к Мышкину.

— Я должен сто пятьдесят пиастров.

— Точно. — Мышкин приканчивал уже третью порцию абсента. Поставив стакан, он взял у Латимера деньги. — Вы мне нравитесь. Вы не сноб. Может, выпьем вместе?

Латимер бросил взгляд на часы. Было уже поздно, а он ничего не ел.

— С радостью. Но может, вы сначала со мной пообедаете?

— Идет! — Мышкин с готовностью подскочил. — Идет, — повторил он, и Латимер заметил, как загорелись его глаза.

По предложению русского они пошли в один ресторанчик, где подавали французскую еду. Приглушенный свет, красный плюш, позолота и цветные зеркала. Помещение было набито битком: офицеры с кораблей, много людей в армейской форме, несколько неприятного вида штатских. Женщин явно не хватало. В одном углу оркестр из трех музыкантов вымучивал фокстрот. Атмосфера удушала сигаретным дымом.

Чем-то недовольный официант нашел им столик, и они присели на стулья, источающие еле уловимый затхлый запах.

— Светское общество, — оглядываясь, бросил Мышкин. Он завладел меню и после некоторого размышления выбрал самое дорогое блюдо. Они запивали еду густым вином из Смирны. Мышкин стал рассказывать про свою жизнь: 1918 год — в Одессе, 1919-й — в Стамбуле, 1921-й — в Смирне. Большевики. Армия Врангеля. Потом Киев. Женщина по кличке Мясник. Скотобойню использовали в качестве тюрьмы… какая разница, ведь тюрьма сама стала скотобойней. Ужасные, отвратительные зверства. Союзническая оккупационная армия. Благородные англичане. Помощь Америки. Клопы в постелях. Сыпной тиф. Пулеметы «Викерс». И греки, Боже, греки! Только и ждут, когда можно будет прибрать к рукам богатство. Кемалисты.

Он все бубнил и бубнил, а снаружи — там, где не было сигаретного дыма, красного плюша, позолоты и белых скатертей — аметистовые сумерки превращались в ночь.

Тут принесли еще одну бутылку вина. Латимер стал засыпать.

— И после всех этих безумств, куда мы пришли? — вопрошал Мышкин. Его английский становился все хуже и хуже. Влажная нижняя губа затрепетала от эмоций. Он решительно уставился на Латимера, и этот пристальный взгляд пьяного человека говорил о том, что его сейчас потянет на философию. — И куда мы пришли? — повторил он и стукнул по столу.

— В Смирну, — ответил Латимер, вдруг осознав, что выпил слишком много вина.

Мышкин в раздражении покачал головой.

— Мы стремительно катимся, черт возьми, в ад. Вы марксист?

— Нет.

Мышкин доверительно склонился к нему.

— Я тоже.

Он дернул Латимера за рукав, и его губы сильно задрожали.

— Я жулик.

— Да неужели?

— Да. — Его глаза наполнились слезами. — И черт возьми, я здорово вас надул.

— Надули?

— Точно. — Он порылся в кармане. — Вы не сноб. Заберите свои пятьдесят пиастров.

— С какой стати?

— Заберите. — По щекам, смешиваясь с потом, заструились слезы, собираясь на кончике подбородка. — Я вас обманул. Черт возьми, нет никакого друга, никому не нужно платить, нет разрешения, ничего нет.

— Вы что, сами сочинили эти документы?

Мышкин подскочил от удивления.

— Je ne suis pas un faussaire,[7] — заявил он. — Этот тип пришел ко мне еще три месяца назад. С помощью огромных взяток, — Мышкин многозначительно ткнул пальцем в потолок, — огромных, понимаете, он получил разрешение исследовать архивы документов по убийству Шолема. Досье оказалось на древнеарабском, и мне принесли для перевода фотографии страниц. Он их, конечно, забрал обратно, но сам перевод я сохранил. Теперь понимаете? Вы переплатили пятьдесят пиастров. Тьфу! Я легко мог бы обдурить вас на все пятьсот… Увы, я слишком мягкий.

— Что он собирался делать с этой информацией?

Мышкин надулся.

— А не сую нос не в свои дела.

— Как он выглядел?

— Похож на француза.

— В каком смысле на француза?

Мышкин промолчал, его голова опустилась на грудь. Спустя пару секунд он поднял голову и уставился на Латимера стеклянными глазами. По мертвенно-бледному лицу Латимер догадался, что его сейчас стошнит. Губы Мышкина двигались.

— Je ne suis pas un faussaire… Три сотни пиастров, очень дешево!

Он вдруг встал, пробормотал: «Простите» — и быстро направился в сторону туалета.

Латимер подождал какое-то время. Затем оплатил счет и пошел на поиски. Из туалета был еще один выход. Мышкин исчез. И Латимер пешком вернулся в отель.

С балкона номера открывался вид на залив и горы. Взошла луна, и ее отражение проблескивало сквозь клубок кливеров на кораблях, стоящих вдоль причала. Прожекторы турецкого крейсера, бросившего якорь за пределами порта, длинными белыми пальцами шарили туда-сюда, задевая вершины холмов и затухая вдали. В гавани и на склонах над городом сверкали крошечные огоньки. Легкий теплый ветерок, дующий с моря, шевелил во дворе листья каучукового дерева. Где-то в отеле смеялась женщина. В отдалении патефон играл танго; пластинка вращалась слишком быстро, и звук получался высокий и надрывный.

Латимер закурил последнюю сигарету, в сотый раз прокручивая в голове мысль: зачем человеку, который выглядел как француз, могло понадобиться досье на убийцу Шолема. Выбросив сигарету, он пожал плечами. Скорее всего тот человек интересовался не Димитриосом.

4

Мистер Питерс

Спустя два дня Латимер уехал из Смирны. Мышкина он больше не встречал.

Ситуация, когда человек, наивно полагая себя творцом своей судьбы, на самом деле находится под гнетом обстоятельств, ему не подвластных, всегда завораживает. Она — ключевой элемент в большинстве хороших постановок: от «Эдипа» Софокла до «Ист-Линн». Но когда кто-то другой исследует ситуацию ретроспективно, эта притягательность выглядит слегка ненормальной. Поэтому, когда Латимер впоследствии вспоминал те два дня в Смирне, его поражало не столько собственное неведение относительно роли, которую он играл, сколько то блаженство, которым сопровождалось неведение. Он пошел на это, как ему казалось, с широко открытыми глазами, в то время как в действительности был абсолютно слеп. Увы, с этим ничего нельзя было поделать. Больше всего раздражало то, что он слишком долго не признавал сей факт. Конечно, он показал себя не с лучшей стороны. Но его чувство собственного достоинства было уязвлено. Не поставив даже в известность, его перевели из разряда умудренных опытом, беспристрастных аналитиков в активные участники мелодрамы.

Однако он не имел ни малейшего представления о неотвратимости этого унижения, когда наутро после ужина с Мышкиным уселся с карандашом и записной книжкой, чтобы упорядочить известные ему факты.

В октябре 1922 года Димитриос из Смирны уехал. Деньги у него были, и скорее всего он купил себе место на греческом пароходе. В следующий раз полковник Хаки получил известие о нем из Адрианополя два года спустя. За это время у болгарской полиции возникли осложнения: в Софии пытались убить Стамболийского. Латимер сомневался в точности даты и стал набрасывать черновой вариант хронологической таблицы.

Время — Место — Пометки — Источник информации

1922 (октябрь) — Смирна — Шолем — Полицейские архивы

1923 (начало года) — София — Стамболийский — Полковник Хаки

1924 — Адрианополь — Покушение на Кемаля — Полковник Хаки

1926 — Белград — Шпионил для Франции — Полковник Хаки

1926 — Швейцария — Паспорт на имя «Талат» — Полковник Хаки

1929–31(?) — Париж — Наркотики — Полковник Хаки

1932 — Загреб — Хорватский наемник — Полковник Хаки

1937 — Лион — Удостоверение личности — Полковник Хаки

1938 — Стамбул — Убит — Полковник Хаки

Ближайшая задача вырисовывалась отчетливо. За полгода после убийства Шолема Димитриос добрался до Софии и был вовлечен в заговор с целью убийства премьер-министра Болгарии. Латимер обнаружил, что определить время, которое требуется на вовлечение в заговор с целью убийства премьер-министра, несколько затруднительно. Но было очевидно, что Димитриос прибыл в Софию почти сразу после отъезда из Смирны.

Если он и в самом деле бежал на греческом пароходе, то сначала должен был заехать в Пирей и Афины. Из Афин он мог добраться по суше через Салоники до Софии или морем через Дарданеллы и Золотой Рог до Бургаса или до Варны, болгарского черноморского порта. Стамбул в то время был в руках союзников, которых он мог не опасаться. Вопрос состоял в следующем: что побудило его отправиться в Софию?

Логично было бы поехать в Афины и попытаться разобраться на месте. Хотя дело предстояло нелегкое. Даже если беженцев записывали и даже если эти записи сохранились, учитывая количество приезжих, они скорее всего были неполными. Но отчаиваться не стоило. В Афинах у писателя имелась парочка влиятельных друзей, и если такие записи существовали, то он сможет получить к ним доступ.

Когда на следующий день судно, еженедельно ходящее в Пирей, вышло из Смирны, среди пассажиров был и Латимер.

После турецкой оккупации Смирны больше восьмисот тысяч греков вернулись в свою страну. Голые и голодные, они приезжали в битком набитых трюмах, на переполненных палубах. Некоторые несли на руках погибших детей, похоронить которых не было времени. С ними пришли сыпной тиф и оспа.

Уставшая от войны, разрушенная, страдающая от недостатка продовольствия и медикаментов, родина приняла их.

В наспех сколоченных из подручных средств лагерях беженцы мерли как мухи. В Пирее и в Салониках горы трупов лежали на зимнем холоде. Потом Четвертое собрание Лиги Наций на заседании в Женеве выделило Нансеновской организации сто тысяч франков золотом. И в Греции начались спасательные работы. Были построены огромные поселения беженцев. Стали доставлять еду, одежду и медикаменты. Эпидемии остановили. Выжившие организовывали новые поселения. Впервые в истории благоразумие и добрая воля смогли прекратить бедствие такого крупного масштаба. Как будто животное под названием человек наконец-то обнаружило у себя сознание, как будто оно наконец-то осознало свою человечность.

Все это и даже больше Латимер услышал в Афинах от своего друга, Сиантоса. Когда, однако, писатель дошел до сути своих расспросов, Сиантос поджал губы.

— Полный список тех, кто приехал из Смирны? Их слишком много. Если бы вы видели, как они приезжали, в каком количестве и в каком состоянии… — Потом последовал неизменный вопрос: — А зачем вам?

Латимер уже понял, что вопрос этот будет всплывать снова и снова. И он приготовил объяснение.

Сказать правду? Объяснить, что исключительно из научных целей он пытался проследить жизнь покойного преступника по имени Димитриос? Непростое дело. Он в любом случае не жаждал услышать еще одно мнение по поводу своих шансов на успех. Собственное уже достаточно его тяготило. То, что казалось привлекательной идеей в турецком морге, в ярком теплом свете греческой осени выглядело глупой затеей. Проще было обойти спорный вопрос.

Он ответил:

— Все дело в новой книге, которую я пишу. Нужно проверить одну деталь: возможно ли проследить путь беженца спустя такое время.

Сиантоса удовлетворил такой ответ, а Латимер про себя усмехнулся. Как хорошо быть писателем. Можно с легкостью оправдать самую странную блажь.

Латимер обратился к Сиантосу, потому что тот занимал в Афинах довольно значимый правительственный пост. Но теперь вернулось былое разочарование. К концу недели Сиантос только подтвердил существование списка, который находился в ведении муниципальных властей, и сообщил, что он имеется не в открытом доступе и для ознакомления с ним нужно получать разрешение. Это заняло еще неделю: неделю ожидания, сидения в кафе, знакомств с влиятельными джентльменами, которые не прочь были выпить. Наконец он дождался разрешения и на следующий день появился в бюро, где хранились списки.

Справочное бюро представляло собой выложенную кафелем пустую комнату с конторкой. За конторкой сидел дежурный служащий. Когда Латимер задал свой вопрос, он только развел руками. Упаковщик инжира по имени Димитриос? Октябрь 1922-го? Невозможно. Список составлен в алфавитном порядке, пофамильно.

У Латимера внутри все оборвалось — выходит, его усилия напрасны. Он поблагодарил мужчину и отвернулся, когда ему в голову пришла одна мысль. Оставался последний шанс…

Он повернулся к служащему:

— Посмотрите, пожалуйста, на фамилию Макропулос.

У него возникло смутное ощущение, что во время разговора через дверь, ведущую на улицу, в справочное бюро вошел человек. Косые лучи солнца освещали комнату, и, когда вошедший проходил мимо окна, на плитке промелькнула длинная кривая тень.

— Димитриос Макропулос? — повторил служащий. — Уже лучше. Если в списке есть человек с таким именем, мы его найдем. Вопрос только в терпении и организации. Пожалуйста, пройдемте со мной.

Он поднял откидную доску конторки и пропустил Латимера, бросив взгляд ему за спину.

— Я ушел! — крикнул он — У меня здесь помощников нет. Все сам, все сам. А люди так нетерпеливы. Я занят, а они не могут подождать. — Он пожал плечами. — Их дело. Я исполняю свой долг. Следуйте за мной, пожалуйста.

Латимер спустился за ним по каменной лестнице в громадный подвал, заставленный рядами стальных шкафов с выдвижными ящичками.

— Организация, — прокомментировал служащий. — Вот секрет современного искусства управления государством. Организация сделает Грецию великой страной. Новой империей. Но необходимо терпение.

Он направился к группе небольших шкафов в углу подвала, открыл один из них и стал кончиками пальцев перелистывать карточки. Наконец остановился на одной, тщательно ее рассмотрел, а потом задвинул ящик.

— Макропулос. Если есть запись об этом человеке, то мы найдем ее в шкафу под номером шестнадцать. Вот что значит организация.

Однако в шкафу под номером шестнадцать их поджидала неудача. Служащий развел руками, поискал снова… Потом Латимера осенило.

— Попробуйте имя Талат, — в отчаянии предложил он.

— Но это турецкое имя.

— Я знаю. Все равно посмотрите.

Служащий пожал плечами.

Еще одно обращение к главному каталогу.

— Ящик двадцать семь, — объявил служащий, теряя терпение. — Вы уверены, что этот человек приехал в Афины? Многие уезжали в Салоники. Почему бы и ему так не поступить?

Латимер задавал себе точно такой же вопрос. Однако он ничего не ответил, а только смотрел, как пальцы служащего перебирают карточки. Вдруг сотрудник бюро замер.

— Нашли? — быстро спросил Латимер.

Служащий вытащил одну карточку.

— Вот, — сказал он. — Упаковщик инжира. Но его звали Димитриос Таладис.

— Дайте взглянуть. — Латимер взял карточку. Димитриос Таладис! Черным по белому. Он нашел то, чего не знал полковник Хаки. Димитриос использовал имя Талат еще до 1926 года. Не могло быть ни тени сомнения: это был Димитриос. Он просто добавил к фамилии греческий суффикс. Латимер уставился на карточку. И было еще кое-что, о чем не подозревал полковник Хаки. Он поднял глаза на сияющего служащего: — Могу я сделать копию?

— Конечно. Вот видите, терпение и организация. Но мне нельзя выпускать карточку из виду. Таковы правила.

Под пристальным взором приверженца организации и терпения Латимер стал переписывать текст с карточки в свою записную книжку, попутно переводя его на английский:

Номер Т. 53462

Национальная организация по оказанию помощи

Район прибытия беженцев: Афины


Пол: мужской. Имя: Димитриос Таладис. Место рождения: Салоники, 1889. Род занятий: упаковщик инжира. Родители: предположительно скончались. Документы, удостоверяющие личность, или паспорт: удостоверение личности утеряно. Говорит, что было выдано в Смирне. Национальность: грек. Прибыл: 1 октября 1922. Место отправления: Смирна. По рассмотрении: трудоспособен. Здоров. Денег нет. Отправлен в лагерь в Табурию. Выдано временное удостоверение личности.

Примечание: 29 ноября 1922 года покинул Табурию по собственному желанию.

30 ноября 1922 года в Афинах был выдан ордер на арест по обвинению в ограблении и попытке убийства. Предположительно бежал морем.

Да. Это точно Димитриос. Такую же дату рождения (подтвержденную информацией, добытой до 1922 года) греческая полиция предоставила полковнику Хаки. Место рождения, однако, оказалось иным. В соответствии с турецким досье, это была Лариса. Зачем Димитриосу его менять? Если он называл вымышленное имя, он должен был понимать, что шансы обнаружить подлог, не важно, запросят информацию из Салоников или из Ларисы, равны.

Салоники, 1889-й! Почему именно Салоники? Потом Латимер вспомнил. Конечно! Ответ лежал на поверхности. В 1889-м Салоники были турецкой территорией, частью Оттоманской империи. Учетные записи за тот период, по всей вероятности, греческие власти достать не могли. Димитриос определенно был не дурак. Но почему он выбрал фамилию Таладис? Почему не взял типичную греческую? Турецкое «Талат», вероятно, имело для него какое-то особенное значение. Что касается удостоверения личности, выданного в Смирне, то оно, как и следовало ожидать, «потерялось». Видимо, в нем значилась фамилия «Макропулос», уже известная греческой полиции.

Дата прибытия подходила ко времени, указанному военно-полевым судом. В отличие от большинства собратьев-беженцев Димитриос был трудоспособен и здоров. Естественно. Благодаря деньгам Шолема он смог купить билет до Пирея и путешествовать в относительном комфорте, а не тесниться на корабле вместе с тысячами других беженцев. Димитриос знал, как о себе позаботиться. Упаковщик упаковал достаточно инжира.

Нет сомнения, что у него оставалась значительная сумма денег Шолема. Но для властей их не было, что оказалось очень удобно. В противном случае его могли заставить покупать еду и одежду для тех дураков, которые не обеспечили себя средствами к существованию. Его расходы и так были достаточно велики, настолько, что требовался еще один Шолем. Без сомнения, он пожалел о половине Дхриса Мохаммеда.

«Предположительно бежал морем». С выручкой, полученной от двух ограблений, он, конечно, смог оплатить проезд до Бургаса. Ехать по суше, очевидно, было слишком рискованно. На границе могли остановить, а у него было только временное удостоверение личности. Зато в Бургас он легко мог проехать по документам, выданным международной комиссией по оказанию помощи.

Широко разрекламированное терпение служащего стало проявлять признаки истощения. Латимер отдал ему карточку, поблагодарил за содействие и, задумчивый, вернулся в отель.

Он остался собой доволен: самостоятельно обнаружил новую информацию о Димитриосе. Конечно, банальная часть стандартного расследования, что правда, то правда. Но он исполнил ее в лучших традициях Скотленд-Ярда, проявив терпение и настойчивость. К тому же если бы ему не пришла в голову мысль попробовать имя «Талат»… жаль, что он не мог послать отчет о своем расследовании полковнику Хаки. Впрочем, полковник не оценил бы дух, в котором проводился этот эксперимент. В любом случае сам Димитриос сейчас уже разлагается в могиле, а его досье давно опечатано и забыто в архивах турецкой тайной полиции. Самое главное было раскрыть софийское дело.

Латимер попытался вспомнить, что ему известно о послевоенной политике Болгарии, и быстро пришел к заключению: немногое. В 1923 году Стамболийский возглавлял правительство и придерживался либеральных взглядов, но вот насколько либеральных, Латимер и понятия не имел. Потом произошло покушение, а позднее — военный государственный переворот, приведенный в исполнение по подстрекательству, если не под руководством ММРО — Международной македонской революционной организации. Стамболийский бежал из Софии, попытался организовать переворот и был убит. В этом-то и состояла суть дела.

Но в том, что было истинно, а что ложно (если подобное сравнение уместно) в природе вовлеченных политических сил, Латимер почти не разбирался. Такое положение дел следовало исправить, и местом действия должна была стать София.

В тот вечер Латимер попросил своего высокопоставленного друга с ним отобедать. Сиантос — тщеславная и щедрая душа — любил обсуждать проблемы друзей, и ему льстило, если, разумно используя официальную должность, он мог им помочь. Латимер поблагодарил его и подобрался к следующей просьбе.

— Я собираюсь еще немного злоупотребить вашей добротой, мой дорогой Сиантос.

— Тем лучше.

— Вы знаете кого-нибудь в Софии? Мне нужно рекомендательное письмо к смышленому газетчику, который сможет кое-что рассказать о политике Болгарии в 1923 году.

Сиантос пригладил блестящие седые волосы и восхищенно хмыкнул.

— Ну и странные же у вас, писателей, интересы! Ладно, что-нибудь можно придумать. Вам нужен грек или болгарин?

— Предпочтительно грек. Я не говорю по-болгарски.

Сиантос на минутку задумался.

— Есть в Софии человек по имени Марукакис, — сказал он наконец. — Софийский корреспондент французского новостного агентства. Я с ним лично не знаком, но могу постараться достать рекомендательное письмо от своего друга.

Они сидели в ресторане, Сиантос украдкой огляделся и понизил голос:

— Есть только одна проблема. Я случайно узнал, что у него… — голос стал еще тише; Латимер уже был готов к чему-то вроде проказы, — коммунистические наклонности, — шепотом закончил Сиантос.

Латимер удивленно поднял брови:

— Никогда не считал это недостатком. Все коммунисты, которых я когда-либо встречал, оказывались очень умными людьми.

Сиантос выглядел потрясенным.

— Что вы такое говорите, друг мой? Это опасно. В Греции марксистские идеи запрещены.

— Когда я смогу забрать письмо?

— Ужас! — вздохнул Сиантос. — Ладно, я достану его для вас завтра. Вы, писатели…

В течение недели Латимер получил рекомендательное письмо, затем греческую выездную и болгарскую въездную визы и сел на ночной поезд до Софии.

Народу в поезде было немного, и он надеялся, что будет в купе спального вагона один. Но за пять минут до отправления внесли багаж и разместили его над пустым местом. Владелец багажа не заставил себя долго ждать.

— Мне следует извиниться: я нарушил ваше уединение, — обратился он к Латимеру по-английски.

Это был полный человек нездорового вида, лет пятидесяти пяти. Он повернулся к носильщику, чтобы дать тому на чай, и Латимера впечатлило то, что задняя часть его брюк смешно провисла, делая его похожим на слона. Потом Латимер увидел лицо попутчика — бесформенное, землистого цвета, оно свидетельствовало о том, что его владелец постоянного переедает и мало спит.

Над двумя большими щеками-мешками обнаружилась пара голубых, налитых кровью глаз. Неопределенной формы нос производил впечатление резинового. А вот рот придавал лицу выразительность. Бледные и плохо очерченные губы выглядели полнее, чем были на самом деле. Постоянно растянутые в слащавой улыбке, они обрамляли неестественно белые и ровные искусственные зубы. А вместе с заплаканными глазами лицо создавало впечатление приторного терпения в несчастии, пугающего своей интенсивностью.

Лицо говорило: этот человек страдал, ему наносила нечеловечески жестокие удары карающая судьба. Но несмотря на это, он сохранил простую веру в людскую добродетель. Лицо говорило: перед вами мученик, который улыбался сквозь языки пламени — улыбался, оплакивая страдания других.

Он напомнил Латимеру одного первосвященника из Англии, которого лишили духовного сана за растрату церковных денег.

— Место свободно, — сказал Латимер. — Вы ничем мне не помешали.

Но про себя отметил, что дыхание у мужчины тяжелое и шумное и нос забит. Скорее всего тот храпит.

Прибывший пассажир сел на свое место и медленно покачал головой.

— Очень любезно с вашей стороны! В наши дни так мало в мире доброты! Люди не думают о других! — Его налитые кровью глаза встретились с глазами Латимера. — Могу я спросить, куда вы направляетесь?

— В Софию.

— В Софию? Правда? Красивый город, красивый. А я дальше, до Бухареста. Надеюсь, мы неплохо проведем время в пути.

Латимер с ним согласился.

Толстяк говорил по-английски правильно, но с отвратительным акцентом, который Латимер затруднялся определить. Время от времени хороший английский исчерпывался в середине сложного предложения, и завершалось оно бегло по-французски или по-немецки. У Латимера создалось впечатление, что попутчик выучил английский по книгам.

Толстяк повернулся и стал распаковывать небольшой саквояж, где лежали шерстяная пижама, носки для сна и книга в мягком переплете с загнутыми страницами. Латимер умудрился увидеть название книги: «Перлы житейской мудрости» на французском.

Аккуратно разложив вещи на полке, сосед достал пачку тонких греческих сигар.

— Не против, если я покурю? — спросил он, протягивая пачку.

— Пожалуйста. А сам не буду, спасибо.

Поезд стал набирать скорость. Вошел проводник, чтобы застелить постели. Когда он ушел, Латимер частично разделся и прилег. Толстяк взял книгу, но затем снова ее отложил.

— Знаете, — начал он, — когда проводник сказал, что в поезде едет англичанин, я понял, что предстоит приятное путешествие.

Попутчик пустил в ход свою улыбку, приторную и полную сочувствия; у Латимера было ощущение, что кто-то незримый стал гладить его по голове.

— Очень мило с вашей стороны.

— Нет, я действительно так считаю.

Его глаза затуманились, так как дым раздражал их. Он промокнул их одним из носков.

— С моей стороны очень глупо курить, — продолжал попутчик с сожалением. — Всевышний мудро наградил меня слабым зрением. Наверняка у него была на то причина. Я бы мог более ярко воспринимать красоты его творения — мать-природу во всем ее изысканном одеянии: деревья, цветы, облака, небо, покрытые снегом холмы, превосходные виды, закат во всем его золотом великолепии.

— Вам следует носить очки.

Толстяк покачал головой.

— Если бы мне нужны были очки, — торжественно заявил он, — Всевышний направил бы меня на их поиски! Друг мой, разве вы не ощущаете, что где-то над нами, рядом с нами, внутри нас существует сила, судьба, которая указывает нам, что делать?

— Это очень серьезный вопрос.

— Но только потому, что мы сами не так просты, не так смиренны, чтобы понять. Чтобы быть философом, не нужно много учиться. Нужно только быть простым и смиренным.

И он просто и смиренно взглянул на Латимера.

— Живи и дай жить другим — вот секрет счастья. Оставь Всевышнему отвечать на вопросы, которые находятся за пределами нашего скромного понимания. Нельзя идти наперекор собственной судьбе.

Если Всевышний пожелает, чтобы мы совершали ужасные поступки, значит, на то есть причина. Просто она не всегда нам ясна. Мы должны принять его волю, даже если кто-то будет богатым, в то время как другие останутся бедными.

Рыгнув, попутчик бросил взгляд на чемоданы над головой Латимера. Улыбка стала причудливо снисходительной.

— Я часто думаю, — продолжал он, — что, путешествуя в поезде, можно найти много пищи для размышления. Вы так не считаете? Например, багаж. Как это свойственно человеческому существу! На своем жизненном пути он собирает много красочных бирок. Однако бирки — лишь внешняя оболочка, лицо, которое чемодан явит миру. Важно то, что внутри. И так часто, — он уныло покачал головой, — так часто в чемодане не оказывается ничего прекрасного. Вы со мной не согласны?

Латимер уклончиво что-то пробормотал. Ему этот разговор был неприятен.

— Вы хорошо говорите по-английски, — добавил он.

— Я считаю, что английский самый красивый язык. Шекспир, Уэллс — у вас в Англии есть великие писатели. Но мне еще сложно выражать все свои мысли по-английски. Как вы заметили, мне более удобно изъясняться по-французски.

— А ваш родной язык?..

Толстяк протянул большие мягкие руки. На одной из них блеснуло бриллиантовое кольцо.

— Я гражданин мира, — заявил он. — Для меня все страны, все языки прекрасны. Если бы только люди могли жить как братья, без ненависти, видя во всем только красоту… Увы! Всегда найдутся коммунисты и им подобные. Такова, без сомнения, тоже воля Всевышнего.

Латимер сказал:

— Думаю, мне пора спать.

— Сон! — восторженно воскликнул попутчик. — Великая милость, оказанная нам, бедным смертным. Меня зовут, — вдруг добавил он, — мистер Питерс.

— Было очень приятно с вами познакомиться, мистер Питерс, — решительно ответил Латимер. — Мы рано приедем в Софию, поэтому я не стану раздеваться.

Он выключил основной свет, оставив только темно-синий аварийный сигнал и небольшие светильники для чтения. Потом снял покрывало с кровати и завернулся в него.

В задумчивой тишине мистер Питерс наблюдал за этими приготовлениями. Потом он стал переодеваться, умело балансируя, пока надевал пижаму. Наконец он взобрался на кровать и спокойно улегся. Дыхание его со свистом вырывалось через ноздри. Отвернувшись, он нащупал книгу и стал читать. Латимер выключил свою лампу для чтения и спустя мгновение уже спал.

Рано утром на границе писателя разбудил проводник. Мистер Питерс все еще читал. Его документы уже проверили в коридоре греческие и болгарские служащие, и Латимеру не представилась возможность выяснить национальность этого гражданина мира.

Болгарский таможенный инспектор просунул голову в купе, нахмурился, увидев их чемоданы, а потом ретировался. Вскоре поезд пересек границу.

Периодически погружаясь в полусонное состояние, Латимер видел, как тонкая полоска неба между занавесками становится темно-синей, а затем серой. Поезд прибывал в Софию в семь. Поднявшись, чтобы одеться и собрать вещи, он увидел, что мистер Питерс выключил свою лампу для чтения и, видимо, заснул. Когда поезд стал грохотать на подступах к Софии, он осторожно отодвинул дверь купе.

Мистер Питерс зашевелился и открыл глаза.

— Простите, — сказал Латимер. — Не хотел вас будить.

В полутемном купе улыбка толстяка напоминала гримасу клоуна.

— Не беспокойтесь. Я не спал. Хотел порекомендовать вам отель «Славянская беседа».

— Очень любезно с вашей стороны, но я забронировал из Афин, тоже по рекомендации, номер в «Гранд-паласе». Вы его знаете?

— Да. Хороший отель.

Поезд стал замедлять ход.

— До свидания, мистер Латимер.

— До свидания.

Латимер так хотел принять ванну и позавтракать, что не удосужился поинтересоваться, откуда мистер Питерс знает его имя.

5

1923 год

Писатель размышлял о проблемах, которые ждали его в Софии.

В Смирне и Афинах трудность заключалась только в получении разрешения. Любой квалифицированный частный детектив мог сделать столько же.

На этот раз дела обстояли несколько иначе. Без сомнения, на Димитриоса в Софии было заведено полицейское досье, но, как говорил полковник Хаки, болгарская полиция знала о нем немного. Видимо, считала его слишком мелкой сошкой. Об этом говорило и то, что пока не пришел запрос от полковника, они не удосужились получить описание Димитриоса от женщины, с которой он общался. Самыми интересными, видимо, были не сведения, указанные в досье, а те, которых там не было. Как говорил полковник, важно знать, кто заплатил за пулю, а не кто спустил курок. Информация, которой располагала полиция, без сомнения, могла оказаться полезной, но полиция чаще имела дело с исполнителями, а не с заказчиками. Первое, что следовало узнать: кто за всем этим стоял или мог стоять, кто выигрывал от смерти Стамболийского? Пока он не владел этой информацией, бесполезно было строить предположения, какая роль отводилась Димитриосу.

Ему не хотелось думать, что эта информация, даже если он ее получит, могла оказаться полезной только для коммунистического памфлета. Эксперимент начинал ему нравиться, и Латимер не желал легко от него отказываться. Если не суждено выиграть эту битву, то он хотел бы умереть сражаясь.

В день приезда Латимер разыскал Марукакиса в офисе французского новостного агентства и передал рекомендательное письмо.

Темный худощавый грек средних лет с умными глазами навыкате и манерой поджимать губы в конце каждой фразы, как будто удивляясь недостатку благоразумия, поприветствовал Латимера с осторожной учтивостью посредника при вооруженном перемирии. Говорил он по-французски.

— Месье, какая именно информация вам нужна?

— Все, что вы мне можете рассказать о деле Стамболийского 1923 года.

Марукакис поднял брови:

— Так давно? Мне нужно освежить память. Нет, это не сложно, и я буду рад вам помочь. Дайте мне час.

— Мне будет приятно, если вы поужинаете со мной вечером в отеле.

— А где вы остановились?

— В «Гранд-паласе».

— Мы можем поужинать лучше и за меньшие деньги. Если вы не против, я за вами заеду в восемь часов. Решено?

— Конечно.

— Хорошо. Тогда до вечера. Оревуар.


Он прибыл ровно в восемь часов и в полной тишине повел Латимера через бульвар Марии-Луизы, а потом вверх по улице Алабинска до маленькой боковой улочки, в середине которой располагался продуктовый магазин. Марукакис остановился. Немного смутившись, он нерешительно сказал:

— Ресторан выглядит не очень, зато кормят здесь неплохо. Или вы предпочитаете пойти в другое место?

— Нет, я полагаюсь на ваш вкус.

Марукакис расслабился.

— Я решил, что лучше спросить.

Он открыл дверь. Колокольчик над ней мелодично звякнул. В магазине было так много всего навалено, что изнутри он выглядел чуть больше телефонной будки. Со всех сторон возвышались отполированные сосновые полки, кое-как заставленные бутылками и странного вида продуктами. Сосиски всех мыслимых размеров и цветов гирляндами лежали на полках и каскадами свисали с потолка, напоминая сочные тропические фрукты. В середине всего этого, прислонившись к крепостному валу из кульков с мукой, стояла дородная женщина и нянчила малыша. Улыбнувшись, она что-то им сказала. Марукакис ответил, жестом приглашая Латимера последовать за собой, обошел стороной несколько горшков с солеными огурцами, нырнул под связку сыров из козьего молока и открыл дверь, ведущую в коридор. В конце коридора находился ресторан.

Он был не намного больше, чем магазин, но каким-то непостижимым образом вмещал пять столов. Два стола были заняты группой мужчин и женщин, которые очень шумно ели суп. Они присели за третий. Усатый мужчина в рубашке и зеленом суконном фартуке лениво подошел и обратился к ним на гладком болгарском.

«Видимо, нужно что-то заказать», — решил Латимер.

Марукакис сделал заказ официанту, тот покрутил усы, отошел от них и что-то крикнул в темную дырку в стене, которая выглядела как вход в подвал. В ответ раздался еле различимый голос. Вскоре официант вернулся с бутылкой и тремя стаканами.

— Я попросил принести водку, — объяснил Марукакис. — Надеюсь, вам нравится.

— Конечно.

— Я рад.

Официант налил три стакана, один взял сам, кивнул Латимеру и, запрокинув голову, выпил свою порцию до дна. А потом ушел.

— A votre santé,[8] — вежливо сказал Марукакис. — А теперь, — продолжил он, поставив стакан, — когда мы вместе выпили и стали друзьями, я могу сказать честно.

Марукакис поджал губы и нахмурился.

— Не выношу, — вдруг выпалил он, — когда люди говорят неправду. Я грек, а греки нутром чуют ложь. Именно поэтому бизнесмены из Греции так успешны во Франции и Англии. Как только я прочитал рекомендательное письмо, я почувствовал ложь. И даже больше, чем просто ложь. Если вы думаете, что я поверил тому, что интересующую вас информацию можно использовать в roman policier, то это прямое оскорбление моих умственных способностей.

— Извините. — Латимеру стало неловко. — Просто причина настолько необычна, что я не решился ее озвучить.

— Как-то раз я дал подобную информацию, — сурово сказал Марукакис, — автору введения в европейскую политику для американцев. Когда я наконец прочитал результат, мне было плохо целую неделю. Плохо, понимаете, не физически, а морально. Я уважаю факты, а эта книга принесла мне страдания.

— Я не пишу книгу.

Марукакис улыбнулся:

— Вы, англичане, так легко смущаетесь… Послушайте, давайте заключим сделку. Я предоставлю вам информацию, а вы назовете свою необычную причину. Идет?

— Идет.

— Отлично.

Перед ними поставили суп: густой, со сметаной, щедро приправленный специями. Пока они ели, Марукакис заговорил:

— Когда цивилизация умирает, политический авторитет приобретает не тот, кто отличается прозорливостью диагноста, а тот, кто наилучшим образом умеет обращаться с больным. Невежество дарует этот знак отличия посредственности. Хотя остается еще авторитет, который можно носить с неким достоинством. Им обладают либеральные лидеры партий, в которых есть непримиримые разногласия. Это достоинство обреченных людей, так как вне зависимости от того, примутся ли эти крайности за взаимное уничтожение или одна из них одержит победу, лидеры обречены: им придется или терпеть народную ненависть, или умереть мучениками.

Так и произошло с месье Стамболийским, лидером Болгарской крестьянской аграрной партии, премьер-министром и министром иностранных дел. Аграрная партия, столкнувшись с организованным протестом, была обездвижена, ее подточили собственные внутренние конфликты. Она умерла, так и не предприняв ни единого решительного шага в свою защиту.

Началом конца стала конференция в Лозанне в начале января 1923 года, вскоре после возвращения Стамболийского в Софию.

23 января правительство Югославии (впоследствии Сербии) выдвинуло официальный протест Софии против серии вооруженных налетов, совершенных болгарскими комитаджи[9] на югославской границе. Через несколько дней, 5 февраля, состоялось представление по поводу основания Национального театра в Софии, на котором присутствовали король и принцесса. В правительственную ложу с министрами бросили бомбу. Бомба взорвалась, и несколько человек получили ранения.

И авторы, и цели этих актов насилия были ясны и понятны.

С самого начала Стамболийский проводил политику уступок и примирения. Отношения между Болгарией и Югославией стремительно налаживались. Но тут вмешались македонские автономисты — печально известный Македонский революционный комитет, действующий как на территории Югославии, так и на территории Болгарии. Страшась того, что дружба двух стран может повлечь совместные действия против них, македонцы пытались все испортить и ликвидировать Стамболийского, их врага. Атаки комитаджи и происшествие в театре ознаменовали начало периода организованного терроризма.

8 марта Стамболийский сделал смелый ход, заявив, что тринадцатого Народное собрание будет распущено, а в апреле состоятся новые выборы.

Для реакционных партий это означало катастрофу. В эпоху аграрного правительства Болгария процветала. Крестьяне единодушно стояли за Стамболийского. Выборы лишь укрепили бы его позицию. Внезапно в Македонский революционный комитет потекли деньги.

В это же время готовилось покушение на Стамболийского и его министра железных дорог, Атанасова, в Хаскове, на фракийской границе. В последний момент террористов взяли. В адрес полицейских чиновников, ответственных за подавление деятельности комитаджи, включая префекта Петрича, стали поступать угрозы. Из-за этих угроз выборы отложили.

4 июня полиция предотвратила покушения на Муравиева, военного министра, и Стоянова, министра внутренних дел. Молодого армейского офицера, получившего задание убить Стоянова, застрелили. Также стало известно, что в Софию прибыли и другие молодые офицеры. Их, конечно, тут же начали разыскивать. Но полиция уже теряла контроль над ситуацией.

В этот момент Земледельческому народному союзу следовало дать в руки крестьян оружие и повести их за собой. Однако вместо этого они начали политическую игру сами с собой. Они считали своим врагом Македонский революционный комитет, небольшую банду террористов, совершенно неспособную устранить правительство, защищенное сотнями тысяч голосов крестьян. И не смогли почувствовать, что активность комитета — лишь дымовая завеса, за которой неуклонно готовились к наступлению реакционные партии.

В полночь 8 июня все было спокойно. Девятого к четырем утра всех членов правительства Стамболийского, за исключением самого Стамболийского, взяли под стражу. Ввели военное положение. Лидерами государственного переворота стали реакционеры Цанков и Русев, причем ни один из них никогда не был связан с Македонским комитетом.

Стамболийский попытался сплотить крестьян, но было слишком поздно. Несколько недель спустя его с немногими сторонниками окружили в загородном доме за несколько сотен миль от Софии. Вскоре при неясных обстоятельствах он был застрелен.

Именно так, со слов Марукакиса, Латимер разложил по полочкам факты у себя в голове. Этот грек мог заговорить зубы любому и был склонен при каждом удобном случае уходить от фактов к теории революции. Латимер допивал уже третий стакан чаю, когда повествование наконец-то подошло к концу.

Минуту-другую он молчал, а потом спросил:

— Вы знаете, кто снабжал комитет деньгами?

Марукакис ухмыльнулся.

— Через какое-то время поползли разные слухи. На мой взгляд, самое здравое объяснение и, между прочим, единственное, которому я смог найти хоть какое-то подтверждение, было то, что деньги ссудил банк, распоряжавшийся фондами комитета. «Евразийский кредитный трест».

— Этот банк ссудил деньги от третьего лица?

— Нет, ссуду выдал банк. Я случайно обнаружил, что этот банк был замечен в резком повышении стоимости лева. Еще до того как в 1923 году начались неприятности, за два месяца стоимость лева выросла вдвое. Курс составлял примерно восемьсот за фунт стерлингов, а вырос к четырем сотням. Если интересно, можно поискать точные цифры. Те, кто рассчитывал на понижение, понесли грандиозные убытки. Но не «Евразийский кредитный трест». Этому банку ситуация, видимо, была только на руку.

— И что это за банк такой?

— Зарегистрирован в Монако. То есть не только освобожден от налогов в тех странах, где проводит операции, но и не публикует балансовый отчет. Все данные тщательно охраняются. В Европе подобных банков гораздо больше. Головной офис располагается в Париже, но работает он на Балканах. Среди всего прочего финансирует нелегальное производство героина в Болгарии.

— Думаете, что деньги на переворот Цанкова оттуда?

— Может быть. Во всяком случае, с помощью этих денег были созданы условия, при которых переворот стал возможным. Все знали, что покушение на Стамболийского и Атанасова в Хаскове было делом иностранного террориста. Многие считали, что, если бы не провокаторы, беспорядки сошли бы на нет.

На такое Латимер даже не рассчитывал.

— А можно как-нибудь просмотреть детали дела в Хаскове?

Марукакис пожал плечами:

— Прошло больше пятнадцати лет. Полиция могла бы вам что-нибудь сообщить, но я в этом сомневаюсь. Если вы мне объясните, что именно вас интересует…

Латимер собрался с мыслями.

— Отлично, я обещал вам рассказать, зачем мне нужна эта информация, и сдержу свое слово. — Он торопливо продолжил: — Пару недель назад я был в Стамбуле и обедал с человеком, который оказался начальником турецкой тайной полиции. Он любит детективы и предложил мне свой сюжет. Мы стали сравнивать качества настоящих и вымышленных убийц, и, чтобы подтвердить свою точку зрения, он зачитал досье на человека по имени Димитриос Макропулос, или Димитриос Талат. Ужаснейший негодяй и головорез. В Смирне Димитриос убил человека и устроил так, что повесили за это другого. Он участвовал в трех попытках убийств, включая покушение на Стамболийского, был французским шпионом, а в Париже организовал банду торговцев наркотиками. За день до того, как я о нем услышал, его нашли мертвым в Босфоре. Умер от удара ножом в живот. Я почему-то захотел на него взглянуть и попросил взять меня в морг. Димитриос лежал там, на столе, рядом с грудой его одежды.

То ли я просто хорошо поел, то ли у меня затуманились мозги, но вдруг возникло странное желание узнать о Димитриосе побольше. Я пишу детективы, поэтому сказал себе, что если в кои-то веки самостоятельно проведу расследование, вместо того чтобы писать о том, как это делают другие, я могу получить интересные результаты. Идея заключалась в том, чтобы попытаться заполнить некоторые пробелы в досье. Но это был лишь повод. Я не хотел себе признаваться в том, что не расследование вызвало мой интерес. Теперь я понимаю, что мое любопытство к Димитриосу сродни любопытству биографа, а не детектива. Я уже заинтересовался этим делом всей душой и захотел объяснить Димитриоса, просчитать его, понять его душу. В морге я увидел не просто труп, а человека, не какой-то феномен, а часть разрушающейся социальной системы.

Латимер перевел дух.

— Вот и все! Вот почему я в Софии и трачу ваше время, задавая вопросы о событиях пятнадцатилетней давности. Я собираю материал для биографии, которая никогда не будет написана. А ведь мне следует работать над детективом. Звучит неправдоподобно даже для меня, а для вас, наверное, абсолютно нереально. Но так оно и есть.

Он откинулся на спинку, чувствуя себя дураком. Наверное, лучше было бы солгать.

Марукакис внимательно рассматривал свой чай. Потом поднял глаза.

— А как вы лично объясняете свой интерес к Димитриосу?

— Я только что все рассказал.

— Сомневаюсь. Вы вводите себя в заблуждение. В глубине души вы надеетесь, что если дать рациональное объяснение Димитриосу, то это позволит объяснить разрушающуюся социальную систему, о которой говорили.

— Оригинально, конечно, но, простите, вы слегка упрощаете. Не могу с этим согласиться.

Марукакис пожал плечами:

— А я думаю так.

— Я рад, что вы мне поверили.

— А с чего мне вам не верить? Все это звучит слишком глупо, чтобы оказаться неправдой. Вы знаете что-нибудь о Димитриосе во время его пребывания в Болгарии?

— Очень мало. Говорят, он был посредником в покушении на Стамболийского. Иными словами, доказательств, что он собирался стрелять сам, нет. В конце ноября 1922 года он сбежал из Афин, разыскиваемый полицией за грабеж и покушение на убийство. Мне кажется, что Димитриос прибыл в Болгарию морем. Софийская полиция его знала. И это точно, потому что в 1924 году турецкая тайная полиция делала по нему запрос в связи с другим делом. Местная полиция допрашивала женщину, с которой он общался.

— Если она жива и находится здесь, то было бы интересно с ней побеседовать.

— Да. Я смог проследить Димитриоса в Смирне и в Афинах. Там он называл себя Таладис. Но до сих пор мне не довелось поговорить ни с одним человеком, видевшим его живым. К сожалению, я даже не знаю имени этой женщины.

— Оно должно фигурировать в полицейских отчетах. Если хотите, я наведу справки.

— Я не могу вас об этом просить. Такой труд. Если мне нравится тратить свое время на чтение полицейских досье, дело мое. Но нет причин, по которым я должен тратить и ваше время.

— Есть куча причин, почему вы не сможете прочитать полицейские досье. Во-первых, вы не знаете болгарский, а во-вторых, полиция будет чинить препятствия. Я же аккредитованный журналист, работающий на французское информационное агентство. У меня есть определенные привилегии. К тому же, — усмехнулся он, — ваше бессмысленное расследование меня заинтриговало. Человеческие отношения всегда причудливы. И это интересно.

Он огляделся. Ресторан опустел, официант сидел, задрав одну ногу на стол, и спал. Марукакис вздохнул.

— Чтобы заплатить, нам придется разбудить бедолагу.


На третий день пребывания в Софии Латимер получил от Марукакиса письмо. Он приятно проводил время: посмотрел на картины и на статую Александра Второго, посидел в кафе и побродил по улицам, залез на Софийскую гору, Витошу, побывал в театре и сходил в кино на немецкий фильм с болгарскими субтитрами. Он старался не думать о Димитриосе, а сосредоточиться на своей новой книге.

Но вот что раздражало: осуществить предшествующее намерение на практике оказалось труднее, чем последующее.

А письмо Марукакиса полностью вытеснило новую книгу у него из головы.

Дорогой мистер Латимер! (Он писал по-французски.)

Как я и обещал, вот краткое изложение того, что я узнал в полиции о Димитриосе Макропулосе. Вы поймете, что информация не полная. И это очень интересно! Можно разыскать ту женщину или нет, я пока сказать не могу. Нужно пообщаться еще с парочкой приятелей-полицейских. Надеюсь, получится встретиться завтра.

Примите уверения в моих самых добрых чувствах.

Н. Марукакис.

К письму был прикреплен конспект:

Полицейские архивы, София, 1922–1924

Димитриос Макропулос. Гражданство: греческое. Место рождения: Салоники. Год рождения: 1889. Ремесло: со слов, упаковщик инжира. Въехал: через Варну, 22 декабря 1922 года, на итальянском пароходе «Изола Белла». Паспорт или удостоверение личности: удостоверение личности, выданное комиссией по оказанию помощи, № Т53462.

При полицейской проверке документов в кафе «Специи», улица Перотска, София, 6 июня 1923 года находился в компании женщины по имени Ирана Превеза, болгарки греческого происхождения. Связан с иностранными преступниками. Объявлен к депортации 7 июня 1923 года.

Отпущен по требованию и под гарантии А. Вазова 7 июня 1923 года.

В сентябре 1924 года от правительства Турции был получен запрос на упаковщика инжира по имени Димитриос, разыскиваемого по обвинению в убийстве.

Вышеприведенный запрос удовлетворен месяц спустя.

Ирана Превеза на допросе сообщила, что получила письмо от Макропулоса из Адрианополя. Она предоставила следующее описание.

Рост: 182 сантиметра. Глаза: карие. Лицо: смуглое, чисто выбритое. Волосы: темные и прямые. Отличительные приметы: отсутствуют.

В конце Марукакис написал от руки примечание.

N. В. Это всего лишь обычное полицейское досье. Ссылки сделаны на второе досье, из секретного архива.

Латимер вздохнул. Подробности той роли, которую сыграл Димитриос в событиях 1923 года, вне всякого сомнения, находились во втором досье.

Болгарские власти, очевидно, знали о Димитриосе больше, чем готовы были сообщить турецкой полиции. Самым досадным было осознавать, что эта информация существует, но не иметь возможности до нее добраться.

Однако даже известные факты позволяли задуматься. На борту итальянского парохода «Изола Белла» в декабре 1922 года, где-то между Пиреем и Варной, удостоверение личности под номером Т53462 претерпело некоторое изменение. Димитриос Таладис стал Димитриосом Макропулосом. Либо Димитриос обнаружил в себе талант изготовителя фальшивок, либо он встретил кого-то с подобным талантом.

Ирана Превеза — вот настоящая ниточка, за которую можно было осторожно потянуть. Если она еще жива, то непременно надо ее найти. Сейчас эту задачу следовало бы доверить Марукакису. Кстати, женщина греческого происхождения — видимо, Димитриос не говорил по-болгарски.

«Связан с иностранными преступниками». Что значит эта неопределенная формулировка? С какими преступниками? Какой страны? Какого рода были эти связи? И почему попытка его депортировать была сделана за два дня до переворота Цанкова? Может, Димитриос являлся одним из подозреваемых, за которым всю неделю гонялась софийская полиция? Полковник Хаки вообще не верил в то, что он сам убивал за деньги. «Такие типы никогда не рискуют собственной шкурой». Но полковник Хаки знал о Димитриосе не все. И кто такой, скажите на милость, этот услужливый А. Вазов, который так быстро и эффективно вступился за Димитриоса? Ответы на эти вопросы, без сомнения, находились в секретном втором досье. Какая досада!

Что касается описания, то, как и большинство стандартных описаний, оно подошло бы десяткам тысяч людей. Чаще всего узнаешь кого-то, даже близкого друга, основываясь на восприятии неуловимых черт. Цельная картина, скорее похожая на карикатуру, больше отражает видение наблюдателя, а не самого наблюдаемого. Так, например, невысокий человек, чувствующий недостаток роста, опишет человека среднего роста как высокого. Для обычной жизни, в которой любят и ненавидят, рождаются и умирают, подобной карикатуры было бы достаточно. Но ему, Латимеру, требовалось большее. Ему нужен был портрет Димитриоса, портрет, нарисованный рукой художника, вдохновленного личностью натурщика. Или придется создать свой собственный портрет Димитриоса из черновых мазков, которые Латимер смог найти в полицейских досье. Он будет накладывать их один на другой в надежде, что плоское изображение в конце концов обретет объем.

Негр, например, дал довольно приличное описание. Описание женщины не добавляло ничего к тем нескольким мазкам кистью. Возможно, полиция ее запугала. «Не смейте врать! Опишите его. Какого он роста? Какого цвета глаза? А волосы? Вы знали его достаточно хорошо. Нам это известно. Лучше быть откровенной…» И все в том же духе.

Удивительно: несмотря на второе досье в архиве, у полиции не было ни описания, ни фотографии. Хотя, пока Вазов не пришел к нему на помощь, Димитриос находился под стражей несколько часов.

И еще кое-что вызывало вопросы. Откуда женщина знала его точный рост, до сантиметра? Обычно вы не можете назвать рост близких друзей. Часто вы не знаете даже свой собственный.

В голове Латимера завертелись мысли. Предположим, что небольшая уловка полковника Хаки по сокрытию информации о Димитриосе (и заговоре с целью убийства Кемаля) прошла не так успешно, как он считал. Предположим, что болгарские власти ее раскусили. По словам полковника, полиция Софии почти ничего не знала о Димитриосе. Существование второго досье наводило на мысль, что они знали очень многое, просто не горели желанием сотрудничать.

Тогда зачем вообще нужно было что-либо сообщать? Существовала дюжина способов отделаться от запроса. Самое простое решение — заявить, что Димитриос им незнаком. Потом Латимер вспомнил фразу полковника Хаки: за этим стояли «люди, пользующиеся благосклонностью соседних дружественных государств». Не могло ли «соседнее дружественное государство» пожелать оказаться полезным? В этом был какой-то смысл. И если вместо «люди, пользующиеся благосклонностью» написать «„Евразийский кредитный трест“ и А. Вазов», дело становится интересным. Возможно, те же люди, которые хотели смерти Стамболийского, имели зуб и на Гази. Возможно, Димитриос…

Латимер пожал плечами. Сумасбродное предположение. Не прочитав второе досье, что в принципе неосуществимо, его нельзя обосновать.

Латимер отправил Марукакису записку, и на следующее утро тот ему позвонил. Они договорились снова встретиться и поужинать.

— Как дела с полицией?

— Расскажу вам все при встрече. До свидания.

Как-то раз Латимер в ожидании экзаменационных результатов волновался и слегка тревожился. Его раздражало, что информацию, которая существовала несколько дней, так сильно задерживают. К вечеру Латимер почувствовал себя так же. Он одарил Марукакиса довольно кислой улыбкой.

— Очень мило с вашей стороны, что вы приложили столько усилий.

Марукакис махнул рукой:

— Чепуха, мой дорогой друг. Я же сказал, что меня это дело заинтересовало. Не хотите еще раз сходить в магазин? Там мы сможем спокойно побеседовать.

До конца трапезы журналист непрерывно болтал о положении скандинавских стран в ходе крупного европейского конфликта. Латимер стал мрачнеть, подобно убийце из своей книги.

— Возвращаясь к вашему Димитриосу, — наконец сказал грек, — мы сегодня совершим небольшую поездку.

— Что вы имеете в виду?

— Я говорил, что заведу новых друзей среди полицейских. Я сдержал слово, и есть результат: я знаю, где сейчас находится Ирана Превеза. Оказывается, она хорошо известна полиции.

Латимер почувствовал, что его сердце начинает биться быстрее.

— И где она?

— Отсюда пять минут ходу. Она владелица Nachtlokal, который зовется «Святая Дева Мария».

— Nachtlokal?

Марукакис ухмыльнулся:

— Ну, вы бы назвали это место ночным клубом.

— Понятно.

— У нее не всегда было свое дело. Много лет она работала либо сама по себе, либо на другие заведения. Но она постарела. У нее оказались сбережения, и она начала свое дело. Ей примерно пятьдесят, но выглядит моложе. Полиция к ней очень хорошо относится. Ирана Превеза обычно не встает раньше десяти вечера, и прежде чем попытать счастья, нам придется немного подождать. Вы прочитали ее описание Димитриоса? Никаких отличительных черт! Меня это даже рассмешило.

— Вам не пришло в голову поинтересоваться, откуда она знала, что его рост составлял точно сто восемьдесят два сантиметра?

Марукакис нахмурился:

— С чего бы?

— Не многие люди знают точно даже свой рост.

— И что вы думаете по этому поводу?

— Я считаю, что описание взято из второго досье.

— И что?

— Секундочку. Вы знаете, кто такой Вазов?

— Да, хотел вам рассказать. Я навел справки. Он был адвокатом.

— Был?

— Умер три года назад и оставил много денег. На них заявил свои права племянник, живущий в Бухаресте. Здесь у него близких не было. О чем вы задумались?

Латимер сконфуженно изложил свою теорию. Марукакис насупился.

— Может, вы и правы, — произнес он. — Даже не знаю. Доказать-то все равно невозможно. Кемаль всегда был настроен против дельцов, особенно международных. Он им не доверял, и не без причин: годами он не получал иностранных займов. А для коммерсанта это удар под дых. Не переживайте, мой друг. Ваша гипотеза хороша. Большой бизнес и прежде устраивал революции ради защиты собственных интересов. Когда-то он совершал их, как Некер Французскую революцию, во имя Свободы, Равенства и Братства. Теперь, когда у нас есть социализм, он вершит их во имя Закона, Порядка и Звона монет. Убийство? Если убийство принесет пользу, пойдут и на убийство. Не в Париже, конечно, не в Лондоне и не в Нью-Йорке. Конечно же, нет! И убийца не будет входить в совет директоров. Способ простой. «Как было бы хорошо, — скажет некто, — если бы такой-то, этот негодяй, сеющий разруху, эта угроза миру и процветанию, исчез». И все. Лишь желание, выраженное словами. Но выражено оно в присутствии человека, чья работа подобные вещи услышать и обратить на них внимание, дать указания и нести за них ответственность. То есть помочь смерти, не упоминая о способах.

Международному коммерсанту нужна удача, а если судьба слегка невнимательна, то следует подтолкнуть ее под локоток.

— Видимо, эта роль и отводилась Димитриосу!

— О нет, вряд ли. Самый главный толкатель локтя очень важная персона. Он знаком с людьми из высшего общества. Знаете, такой благовоспитанный малый с прекрасной женой и доходом от лучших ценных бумаг. Время от времени ему везет в каких-то темных сделках, но его друзья слишком хорошо воспитаны и не задают вопросов. У него есть иностранный орден, может, даже два, которые он надевает на полезные дипломатические приемы.

Грек внезапно стал раздражаться:

— Но он также знаком с людьми, подобными Димитриосу. Опасный класс, политические прихлебатели, жулики и соглядатаи, отбросы общества, покорно разлагающаяся масса из низших слоев. У них нет собственных политических взглядов. Отношения между людьми строятся исключительно на голом личном интересе. Они верят в выживание наиболее приспособленных, в силу зубов и когтей. Они делают деньги, наблюдая, как миром правит закон джунглей, а слабый гибнет, так и не став сильным. Такие, как они, есть везде. Их знает каждый город в мире. Они существуют, потому что большой бизнес в них нуждается. Большой бизнес, может, и проводит сделки на бумаге, но чернила, которыми он пользуется, — человеческая кровь!

С последним словом Марукакис стукнул кулаком по столу. Латимер, как англичанин, никогда не мог побороть отвращение к подобным разглагольствованиям и поэтому уткнулся в тарелку. В какой-то момент он подумал, а не сказать ли, что узнал пару фраз из «Манифеста Коммунистической партии». Но решил промолчать. В конце концов, этот грек очень ему помог.

— Это как-то слишком вычурно, — заметил он. — Не кажется ли вам, что вы слегка преувеличиваете?

Марукакис пристально посмотрел на него, а потом внезапно усмехнулся.

— Конечно, я преувеличил. Но если хочешь донести суть, иногда нужно приукрасить. И знаете, преувеличил я не так сильно, как вы могли подумать. Вокруг и правда есть такие люди.

— В самом деле?

— Один из них был в совете директоров «Евразийского кредитного треста». Его звали Антон Вазов.

— Вазов!

Грек радостно засмеялся:

— Я приберегал этот маленький сюрприз напоследок. Дарю, наслаждайтесь. «Евразийский кредитный трест» раньше не был зарегистрирован в Монако. И список директоров до 1926 года все еще существует. Если знать, где искать, с ним можно ознакомиться.

— Но, — пролепетал Латимер, — это же самое важное. Вы разве не понимаете, что…

Марукакис прервал его, попросив счет. Потом лукаво взглянул на Латимера.

— Знаете, — сказал он, — вы, англичане, такие надменные. Единственная нация в мире, которая верит, что имеет монополию на здравый смысл.

6

Carte Postale[10]

«Святая Дева Мария» располагалась в соответствии с какой-то сомнительной логикой на улице за церковью Свята неделя. Узкая наклонная улица была слабо освещена. На первый взгляд она казалась неестественно тихой. Но в тишине изредка слышался шелест музыки и смеха — шелест, который раздавался, когда открывалась одна из дверей, а потом снова стихал. Из какой-то двери появились двое мужчин, закурили и быстро направились прочь. Вдалеке слышались шаги другого человека, которые смолкли, когда их владелец вошел в один из домов.

— Сейчас людей немного, — заметил Марукакис. — Слишком рано.

Тусклый свет сочился из дверей сквозь вставки полупрозрачного стекла. На некоторых из них был нарисован номер дома, причем нарисован гораздо более искусно, чем это требовалось. Иногда на дверях можно было прочесть названия: «Чудо-бар», «ОК», «Джимми-бар», «Стамбул», «Торквемада», «Витоша», «Обесчещенная Лукреция» и, выше по холму, «Святая Дева Мария».

На мгновение они замешкались. По сравнению с другими эта дверь выглядела менее потрепанной. Латимер пощупал карман, чтобы убедиться, что бумажник на месте, в то время как Марукакис открыл дверь и вошел, показывая дорогу. Где-то внутри аккордеонисты играли пасодобль. Посетители оказались в тесном коридоре, стены которого неровно покрывала красная краска. На полу лежал ковер. В конце коридора располагался небольшой гардероб, который был почти пуст, за исключением пары шляп и пальто. Но в этот момент к ним вышел бледный мужчина в белом пиджаке, занял место за стойкой и приветственно улыбнулся. Он сказал: «Bonsoir, Messieurs»,[11] — взял вещи и жестом указал на лестницу, ведущую вниз — туда, где играла музыка. Над ней висела надпись: «Бар. Танцы. Кабаре».

Они попали в комнату с низким потолком площадью около тридцати квадратных футов. На бледно-голубых стенах по кругу висели овальные зеркала, поддерживаемые херувимами из папье-маше. В промежутках между зеркалами прямо на стенах были нарисованы стилизованные картины, изображающие светловолосых мужчин с обнаженными торсами и женщин в костюмах и клетчатых чулках.

В одном углу комнаты располагался маленький бар, а в противоположном — платформа, где сидела группа из четырех апатичных негров в белых аргентинских блузах. Рядом с ними виднелся дверной проем с голубым плюшевым занавесом. Остаток места вдоль стен занимали маленькие кабинки, которые доходили только до плеч сидящим внутри за столиками. Еще несколько столов вторглось на танцпол.

Когда они вошли, в кабинках находились примерно дюжина человек. Негры все еще играли, а две похожие на танцовщиц кабаре девушки медленно двигались на танцполе.

— Слишком рано, — огорченно повторил Марукакис. — Но вскоре люди подтянутся.

Официант провел посетителей к пустой кабинке и поспешно удалился, чтобы через пару минут вернуться с бутылкой шампанского.

— У вас с собой достаточно денег? — прошептал Марукакис. — Мы должны будем заплатить по меньшей мере двести левов за эту отраву.

Латимер кивнул. Двести левов составляло примерно десять шиллингов.

Музыка прекратилась, девушки закончили танцевать, и одна из них встретилась взглядом с Латимером.

Девушки подошли к кабинке и, улыбаясь, остановились.

Марукакис что-то сказал, и они удалились, пожав плечиками. Журналист с сомнением взглянул на Латимера.

— Я сказал, что нам нужно обсудить деловые вопросы, но позже мы бы их угостили. Если вы не хотите, чтобы они надоедали…

— Не хочу, — твердо сказал Латимер и, сделав глоток шампанского, вздрогнул.

Марукакис вздохнул.

— Какая жалость. Нам все равно придется заплатить за шампанское. Можно кого-нибудь им угостить.

— Где мадам Превеза?

— Думаю, спустится в любой момент. Хотя, конечно, — задумчиво добавил он, — мы можем подняться к ней.

Он многозначительно устремил глаза к потолку.

— Здесь все на своем месте, хотя и скромно.

— Если она скоро спустится, то нет никакого смысла идти наверх. — Латимер чувствовал себя аскетическим педантом и надеялся, что шампанское окажется пригодным для питья.

— Ну да, — уныло произнес Марукакис.

Но лишь спустя полтора часа владелица «Святой Девы Марии» соизволила явиться. Тут же все оживились. Прибыли еще люди, в большинстве своем мужчины, хотя среди них были одна или две женщины специфической внешности. Какой-то сутенер трезвого вида привел пару пьяных немцев, должно быть, коммивояжеров на отдыхе. Двое мрачных молодых людей сели и заказали воду «Виши». Через дверь с плюшевым занавесом входили и выходили. Все кабинки были заняты, и на танцполе установили дополнительные столы. Вскоре центр зала наполнился массой покачивающихся потных пар.

Спустя какое-то время танцпол освободили. Несколько девушек сменили одежду на пару букетов искусственных примул и большое количество лосьона для загара и исполнили танцевальный номер. За ними последовал юноша, переодетый в женщину, который спел песню на немецком. Снова вернулись девушки, уже без примул, чтобы станцевать еще один танец. Выступление закончилось, зрители снова хлынули на танцпол, атмосфера становилась все раскованнее.

Латимер лениво наблюдал, как один из мрачных молодых людей предлагал другому щепотку того, что могло оказаться нюхательным табаком, но точно им не являлось, и размышлял, стоит ли предпринять еще одну попытку утолить жажду шампанским. Вдруг Марукакис тронул его за руку.

— Это она, — сказал он.

Латимер бросил взгляд через комнату.

На долю секунды обзор в дальнем углу танцпола загородила какая-то пара, потом она отодвинулась, и писатель увидел, что рядом с занавешенной дверью стоит Превеза.

Полноватая, но с хорошей фигурой, держалась она неплохо. Платье ее, очевидно, стоило немалых денег, а густые темные волосы выглядели так, как будто последние два часа над ними колдовал парикмахер. И все же в ней безошибочно чувствовалась потрепанность.

В облике сквозила какая-то изменчивость, как будто Превеза впала в спячку и жизненные функции ненадолго вышли из строя. Казалось, что в любой момент волосы начнут развеваться, платье небрежно соскользнет с гладкого кремового плеча, рука с огромным бриллиантовым кольцом поднимется, чтобы поправить розовые шелковые бретельки и рассеянно пригладить волосы. Рот был твердым и добродушным, а в слегка заспанном взоре проглядывала беззаботность, что заставляло вспомнить о забытом. О неуклюжих позолоченных креслах в отеле, усеянных сброшенной одеждой, и о бледном свете зари, пробивающемся сквозь закрытые ставни, о розовом масле и о заплесневелом запахе тяжелых штор на медных кольцах, о звуке теплого медленного дыхания спящего на фоне тиканья часов в темноте. Но сейчас эти глаза были открыты и бдительно за всем наблюдали, в то время как губы щедро расплывались в приветливой улыбке.

Марукакис подозвал официанта и что-то ему сказал. Мужчина заколебался, потом кивнул и, отклонившись от обычного маршрута, прошел туда, где мадам Превеза разговаривала с каким-то полным человеком, обнимавшим одну из танцовщиц кабаре. Официант прошептал ей что-то на ухо. Мадам Превеза прервала разговор и обратила на него внимание. Официант указал на Латимера и Марукакиса, и на мгновение ее глаза оценивающе задержались на них. Потом она отвернулась и возобновила свою беседу.

— Через минуту подойдет, — сказал Марукакис.

Вскоре хозяйка покинула полного человека и продолжила турне по залу, кивая посетителям и снисходительно улыбаясь.

Наконец она дошла до их столика, и Латимер невольно вскочил на ноги. Глаза мадам Превезы изучали его лицо.

— Вы хотели со мной поговорить, господа? — обратилась она к ним по-французски с сильным акцентом.

— Вы окажете нам большую честь, если на минуточку присядете за наш столик, — сказал Марукакис.

— Конечно. — Она села рядом с ним.

Тут же появился официант; мадам жестом отправила его прочь и взглянула на Латимера:

— Месье, вас я раньше не встречала. Вашего друга видела, хотя не здесь. — Она посмотрела на Марукакиса: — Вы хотите написать обо мне в парижских газетах? Если да, то вам стоит увидеть оставшуюся часть моего шоу — и вам, и вашему другу…

Марукакис улыбнулся:

— Нет, мадам. Мы злоупотребляем вашим гостеприимством в надежде на кое-какую информацию.

— Информацию? — В темных глазах промелькнуло недоумение. — Я не знаю ничего, что могло бы вызвать интерес.

— Мадам, ваша осмотрительность всем известна. Однако дело касается человека, который умер и уже похоронен. Вы знали его более пятнадцати лет назад.

У нее вырвался смешок, и Латимер заметил плохие зубы. Затем Превеза рассмеялась так вызывающе громко, что затряслось все тело. Этот отвратительный звук разоблачил навевающее дремоту чувство собственного достоинства и показал ее истинный возраст. Когда затих смех, она слегка закашлялась.

— Вы отпускаете завидно изящные комплименты, месье. Пятнадцать лет! Вы считаете, что я так долго буду помнить какого-то мужчину? Святая Дева Мария, полагаю, вы все же должны меня угостить.

Латимер подозвал официанта.

— Что будете пить, мадам?

— Шампанское. Только не эту дрянь. Официант знает. Пятнадцать лет!..

— Мы не смели надеяться, что вы помните, — начал Марукакис немного холодно. — Если вам что-нибудь скажет имя Димитриос, Димитриос Макропулос…

В тот момент она закуривала, но после этих слов замерла, держа горящую спичку в руке и сфокусировав взгляд на кончике сигареты. На несколько секунд ее лицо застыло, Латимер заметил только, как уголки губ медленно поползли вниз. Ему показалось, что шум вокруг внезапно стал тише, как будто в уши вставили вату. Мадам медленно прокрутила пальцами спичку и бросила ее на тарелку перед собой. Потом, не глядя на них, очень тихо произнесла:

— Я не хочу вас здесь видеть. Убирайтесь. Оба!

— Но…

— Вон!

Она не повышала голоса и не двигала головой.

Марукакис посмотрел на Латимера, пожал плечами и встал. Латимер последовал его примеру.

Превеза мрачно взглянула на них.

— Сядьте, — резко сказала она. — Мне не нужны сцены.

Они сели.

— Тогда объясните нам, мадам, — язвительно заметил Марукакис, — как мы можем отсюда убраться, не вставая со стульев.

Правой рукой она схватилась за ножку бокала, и в какой-то момент Латимеру пришла мысль, что она намерена разбить его о голову грека. Потом ее пальцы расслабились, и она что-то сказала по-гречески — так быстро, что Латимер не смог ничего разобрать.

Марукакис покачал головой.

— Нет, он не связан с полицией, — услышал Латимер его ответ. — Он пишет книги и пытается кое-что разузнать.

— Зачем?

— Простое любопытство. Месяц или два назад он видел мертвое тело Димитриоса Макропулоса в Стамбуле и заинтересовался им.

Превеза развернулась к Латимеру и порывисто схватила его за рукав:

— Он мертв? Вы уверены, что он мертв? Вы правда видели его тело?

Писатель утвердительно кивнул.

Мадам вела себя так, словно он доктор, который спустился по лестнице, чтобы сообщить, что все кончено.

— Его закололи ножом и бросили в море, — добавил Латимер и мысленно ругнул себя за бестактность.

В ее глазах появилось чувство, которое он не мог распознать. Возможно, она любила его, по-своему. Проза жизни! Сейчас польются слезы.

Но слез не было. Вместо этого она спросила:

— У него были при себе деньги?

Медленно, ничего не понимая, Латимер покачал головой.

— Merde![12] — выругалась она. — Этот сын больного верблюда должен был мне тысячу французских франков. Теперь я их никогда не увижу. Salop![13] Убирайтесь, оба, пока я вас не вышвырнула!


Латимер и Марукакис покинули «Святую Деву Марию» около половины четвертого.

До этого они провели два часа в личном кабинете мадам Превезы, комнате, заполненной цветами и уставленной мебелью. Завернутое в шелковую белую шаль с бахромой великолепное фортепиано орехового дерева, по углам которого были нарисованы пером птицы. Безделушки, наваленные на маленьких столиках, куча кресел, коричневая пальма в бамбуковой кадке, кушетка и огромный письменный стол красного дуба с убирающейся крышкой. Она провела их к себе, минуя занавешенную дверь, один лестничный пролет и тускло освещенный коридор с пронумерованными дверями по обе стороны. Витавший там запах напомнил Латимеру дорогой дом престарелых в часы посещения.

Приглашения он не ожидал. Но сразу же после приказа убраться мадам сменила гнев на милость, взгрустнула и принесла извинения. Тысяча франков все-таки тысяча франков, и теперь она их никогда не увидит. Ее глаза наполнились слезами. Латимер не мог этого понять, ведь деньги у нее заняли в 1923 году. Нельзя же всерьез верить, что их вернут спустя пятнадцать лет. Возможно, где-то в глубине своего сердца мадам Превеза лелеяла романтическую иллюзию, что однажды Димитриос осыплет ее тысячей франков, как лепестками роз. Сказочный поступок!

Известие Латимера вдребезги разбило иллюзию, и, когда поутих гнев, она поняла, что ей нужно сочувствие. И уже забыта была их просьба рассказать о Димитриосе. Гонцы с дурной вестью должны знать, насколько дурную весть они принесли. Она прощалась с легендой, и ей требовались зрители — зрители, которые смогли бы понять, какой глупой, но щедрой женщиной она была. Мадам также предложила им напитки за счет заведения.

Пока она искала что-то в столе, они уселись рядом на кушетке. Из отделения для бумаг Превеза извлекла маленькую записную книжку с загнутыми уголками страниц. Страницы зашелестели под ее пальцами.

— Пятнадцатого февраля 1923 года, — вдруг произнесла она.

Потом щелчком захлопнула записную книжку и подняла глаза, призывая небо в свидетели.

— В тот день Димитриос попросил у меня тысячу франков и пообещал, что вернет. Я сделала одолжение, дала ему денег. Я не стала закатывать сцен, терпеть их не могу, а просто заняла. А он через несколько недель обещал возвратить мне долг. Сказал, что достанет кучу денег. Деньги он достал, но мою тысячу франков не вернул. И это после всего, что я для него сделала!

Я помогла этому человеку подняться с самого дна, месье. Стоял декабрь. Господи, как же было холодно! В восточных районах люди умирали быстрее, чем если бы их расстреливали из пулемета. Понимаете, в то время я не имела, как сейчас, своего дела. Конечно, тогда я была молода. Меня часто просили позировать для фотографий. Одна мне очень нравилась. На мне простая драпировка из белого шифона, прихваченная поясом на талии, и венок из маленьких белых цветов. В правой руке, которая опиралась на прелестную белую колонну, я держала красную розу. Ее печатали на почтовых открытках pour les amoureux,[14] а фотограф подкрасил розу и внизу открытки добавил миленькое стихотворение.

Темные влажные веки прикрыли глаза, и она тихим голосом продекламировала:

Je veux que mon coeur vous serve d’oreiller,

Et à votre bonheur je saurai veiller.[15]

— Очень мило, не правда ли? — Легкий призрак улыбки тронул ее губы. — Несколько лет назад я сожгла все свои фотографии. Иногда жалею об этом, но думаю, что поступила правильно. Плохо, если все время напоминают о прошлом. Вот почему, месье, сегодня ночью я разозлилась, когда вы заговорили о Димитриосе. Он в прошлом. А нужно думать о настоящем и будущем.

Но Димитриос не тот человек, которого можно так просто забыть. Я знавала многих мужчин, однако боялась только двоих. За одного я вышла замуж, а другой… Димитриос. Люди ошибаются. Думаешь, что человек хочет, чтобы его поняли, хотя на самом деле он хочет, чтобы его поняли только наполовину. А если человек на самом деле тебя понимает, то это пугает. Мой муж меня понимал, потому что любил, и я из-за этого его боялась. Но когда он устал меня любить, я смогла над ним посмеяться, и страх ушел. Димитриос был не такой. Он понимал меня лучше, чем я сама. Но при этом не любил. Не думаю, что он вообще был способен любить. Я надеялась, что придет время и я тоже смогу над ним посмеяться. Увы, этот день так и не настал. Над Димитриосом нельзя было смеяться. Я это поняла. Когда он исчез, я его возненавидела и говорила себе, что это из-за той тысячи франков, которую он был мне должен. В доказательство я записала это в своей записной книжке. Но я себя обманывала. Он был мне должен больше, чем просто тысячу франков. Он всегда тянул из меня деньги.

В то время я жила в отеле. Противное место, куча мерзавцев. Хозяин — грязный подонок, но дружил с полицией, и пока ты платил за комнату, проблем не возникало, даже если документы были не в порядке.

Стены в отеле были тонкие. Как-то днем, отдыхая, я услышала, что в соседней комнате хозяин на кого-то кричит. Сначала я не придала этому значения, так как он всегда кричал, а через некоторое время стала прислушиваться. Они говорили по-гречески, а я понимаю этот язык.

Хозяин угрожал вызвать полицию, если за комнату не заплатят. Ответа я не разобрала. В конце концов хозяин ушел, и все стихло. Я почти заснула, когда кто-то стал нажимать на ручку моей двери. Дверь была заперта на засов. Я смотрела, как ручка медленно вернулась на место, — видимо, ее отпустили. Потом раздался стук.

Я спросила: «Кто там?» — но не получила ответа. Решив, что, возможно, это один из моих друзей, я подошла к двери и отперла ее. Снаружи стоял Димитриос.

Он спросил по-гречески, можно ли войти. Я поинтересовалась зачем, и он сказал, что хочет со мной поговорить.

Я спросила, откуда ему известно, что я знаю греческий, но он не ответил. Тогда я поняла, что это человек из соседней комнаты. Пару-тройку раз мы сталкивались с ним на лестнице, и со стороны он всегда казался очень вежливым, хотя и слегка нервным. Однако сейчас он был спокоен. Я сказала, что отдыхаю и, если нужно, он может зайти попозже. Но он лишь улыбнулся, распахнул настежь дверь, вошел и прислонился к стене.

Я приказала ему убираться, пригрозив позвать хозяина, а он продолжал улыбаться и стоять, где стоял. Потом он спросил, слышала ли я, что говорил хозяин, и я ответила, что нет.

Испугавшись, я направилась к столу. Там в ящике у меня лежал пистолет. Но он, видимо, догадался, что я задумала, потому что как бы случайно пересек комнату и прислонился к столу. А потом попросил одолжить ему денег.

Дурой я никогда не была. Высоко в занавесках я приколола тысячу левов, а в сумке носила только пару монет. Я сказала, что денег у меня нет. Он этого как будто даже не заметил: стал рассказывать о том, что ничего не ел со вчерашнего дня и что плохо себя чувствует. Все время, пока он говорил, его глаза обшаривали комнату. Я испугалась и повторила, что денег нет. Зато предложила немного хлеба, и он согласился.

Я достала из ящика хлеб и протянула ему. Ел он медленно, все еще опираясь на стол. Когда доел, то попросил сигарету. Я дала. Потом он заявил, что мне нужен покровитель. И я уже тогда знала, что так и будет.

Я ответила, что сама могу справиться со своими делами. А он обозвал меня дурой и обещал это доказать. Сказал, что если я сделаю, как он хочет, то в тот же день он достанет пять тысяч левов и отдаст мне половину. Я заинтересовалась, и он предложил написать под его диктовку записку. Имя того, кому предназначалась записка, я никогда не слышала. Нужно было просто попросить пять тысяч левов. Я решила, что он свихнулся, и, чтобы от него отвязаться, все сделала и подписалась «Ирана». Он назначил встречу в тот же вечер в кафе.

Я решила на встречу не ходить. И когда на следующее утро он снова пришел ко мне, я его не впустила. Он очень разозлился и сказал, что у него для меня есть две с половиной тысячи левов. Конечно, я ему не поверила, но он просунул банкноту в тысячу левов под дверь и сообщил, что я получу остальные, когда впущу его. Я открыла дверь, и он сразу же отдал мне еще полторы тысячи. Мне стало интересно, где он их взял. Димитриос ответил, что сам доставил записку и тот человек незамедлительно дал ему денег.

Я всегда отличалась тактичностью. Меня не интересуют настоящие имена моих друзей. Димитриос же проследил одного из них до дома, выяснил, как того зовут на самом деле и что он влиятельный человек, и с помощью моей записки угрожал рассказать его жене и дочерям о нашей дружбе.

Я сильно разозлилась. Из-за каких-то двух с половиной тысяч левов я потеряла одного из хороших друзей. Но Димитриос сказал, что сможет найти мне друзей побогаче. Он также сказал, что отдал мне эти деньги, чтобы продемонстрировать свое серьезное отношение: ведь он мог написать записку сам и сходить к моему другу без моего ведома.

Я поняла, что это правда. И также осознала, что если не соглашусь, он лишит меня и других друзей. Так Димитриос стал моим покровителем. Он и правда нашел мне друзей побогаче. Но и себя не обижал: стал покупать модную одежду и захаживать в лучшие кафе.

Вскоре один мой знакомый объяснил, что Димитриос ввязался в политику и часто посещает места, за которыми наблюдает полиция. Я его обозвала дураком, но он не отреагировал, зато сказал, что скоро заработает кучу денег. Потом вдруг разозлился и заявил, что не хочет больше быть в тени, что устал быть бедным. А когда я напомнила, благодаря кому он не страдает от голода, он прямо набросился на меня:

— Ты! Ты зарабатываешь для меня деньги? Да таких, как ты, — тысячи! Несмотря на кроткий и чувствительный вид, ты хитра и хорошо владеешь собой — поэтому я тебя и выбрал. Когда я пришел, то догадался, что в шторах спрятаны деньги. Женщины твоего типа всегда прячут деньги в шторах. Старый трюк. Но ты продолжала бросать тревожные взгляды именно на сумку. Тогда я понял, что ты благоразумна, хотя воображение у тебя страдает. Ты ничего не смыслишь в деньгах. Если человек при деньгах, он может купить все, что приглянулось, и в ресторанах на него смотрят с почтением. Бедными остаются люди без воображения. Когда ты богат, никого не заботит, чем именно ты занимаешься. Есть власть, и только это важно для человека!

И он стал рассказывать про богатых людей, которых видел в Смирне. Про людей, которым принадлежали корабли, которые выращивали инжир и жили в огромных домах за городом.

В какой-то момент мой страх исчез. Когда мужчины становятся сентиментальными и рассказывают о своих мечтах, я начинаю их презирать. Димитриос показался мне смешным: сидел в модной одежде, смотрел мне в глаза… И я рассмеялась.

Он всегда был бледен, но в тот момент вся кровь отхлынула от его лица. Меня вдруг охватил ужас: я решила, что он меня убьет. В руке он держал бокал, потом медленно его поднял и разбил о край стола. Я завизжала. Димитриос остановился и уронил бокал на пол. Сказал, что глупо на меня злиться. Но я знала, что его остановило: с порезанным лицом я была бы бесполезна.

После того случая мы виделись редко. Он часто уезжал из Софии на несколько дней подряд. Куда едет, не рассказывал, а я и не спрашивала. Но знала, что он заводит влиятельных друзей. Однажды, когда возникли проблемы с документами, Димитриос со смехом заверил, что все будет нормально, потому что полиция не посмеет его тронуть.

Как-то утром он пришел ко мне сильно взволнованный. Я никогда не видела его таким небритым и нервным. Он взял меня за руки и сказал: я должна всем говорить, что последние три дня он провел со мной. А потом пошел спать в мою комнату.

Никто о нем не спрашивал, однако я прочла в газете, что в Хаскове было совершено покушение на Стамболийского, и догадалась, где пропадал Димитриос. Я испугалась. Один мой старый друг, которого я знала еще до Димитриоса, хотел купить мне квартиру. После разговора с Димитриосом я согласилась принять эту квартиру.

Дав согласие, я сама перепугалась и в тот же вечер рассказала об этом Димитриосу. Я ожидала, что он рассердится, но он принял новость довольно спокойно и сказал, что для меня так даже лучше. Я никогда не могла читать его мысли. А он всегда выглядел одинаково: как врач, который делает вам больно. Я набралась смелости и напомнила, что у нас остались неразрешенные вопросы. Он пообещал встретиться со мной через три дня и отдать все деньги, которые должен.

Превеза замолчала и, робко улыбнувшись, перевела взгляд с Латимера на Марукакиса. Казалось, она старалась защититься этой улыбкой. Потом еле заметно пожала плечами.

— Вы не понимаете, почему я поверила Димитриосу, думаете, что повела себя как дура… Он меня пугал. И если бы я ему не поверила, то снова пришел бы страх. Все мужчины могут быть опасны. Как опасны прирученные животные в цирке. Но к Димитриосу это не относится. Он только внешне выглядел прирученным. Заглядывая в его карие глаза, вы понимали, что у него нет ни одного из чувств, которые делают обычных мужчин мягкими, что он всегда опасен. Я доверяла ему потому, что у меня не оставалось иного выбора. Но как же я его ненавидела!

Спустя три дня я ждала его в кафе, а он не пришел. Когда мы встретились через несколько недель, он объяснил, что уезжал, и предложил встретиться на следующий день в кафе на рю Перотска. Дыра, которую я никогда не любила.

На этот раз он пришел. Сказал, что испытывает материальные затруднения, однако скоро получит крупную сумму денег и отдаст долг в течение нескольких недель.

Сначала я удивилась, что он пришел на встречу только ради этого. А затем поняла. Он хотел попросить меня об одолжении. Ему нужно было найти доверенное лицо, чтобы получить несколько писем для его друга, турка по имени Талат. Если бы Димитриос мог дать своему другу адрес моей квартиры, то сам забрал бы письма, когда принесет долг.

Я согласилась. Ведь если бы Димитриос пришел за этими письмами, то он должен был и отдать мне деньги. Но сердце подсказывало, и он тоже это знал, что, забрав письма, он мог не вернуть ни единого су. И я бы ничего не сделала.

Мы сидели и пили кофе, когда вдруг заявилась полиция. В то время документы проверяли постоянно, но кафе пользовалось сомнительной репутацией, и лучше было там не светиться. Документы у Димитриоса оказались в порядке, но так как он был иностранцем, полиция записала наши имена. Когда они ушли, он очень разозлился. И думаю, он разозлился не потому, что они записали его имя, а потому, что записали мое. Димитриос вышел из себя и посоветовал забыть о письмах, так как он договорится с кем-нибудь еще. Это была наша последняя встреча.

Она залпом выпила стоявший перед ней коктейль. Латимер прокашлялся.

— И когда в последний раз вы получали от него известие?

В ее глазах промелькнуло подозрение.

— Мадам, Димитриос мертв. Пятнадцать лет прошло. В Софии другие времена, — попытался успокоить ее Латимер.

Странная, натянутая улыбка нерешительно застыла на ее губах.

— «Димитриос мертв». Так странно звучит. Трудно представить его мертвым. И как он выглядел?

— Седые волосы. Одежда, купленная в Греции и во Франции. Жалкое тряпье. — Неосознанно у Латимера вылетела фраза полковника Хаки.

— Так он не разбогател?

— Он как-то заработал много денег, в Париже, но потом все потерял.

Превеза рассмеялась:

— Должно быть, для него это было ударом! — Затем к ней снова вернулась подозрительность. — Месье, вы так много знаете о Димитриосе. Если он мертв… что-то я не понимаю.

— Мой друг — писатель, — вставил Марукакис. — Естественно, ему интересна человеческая натура.

— И что пишете?

— Детективы.

Она пожала плечами:

— Для этого не нужно быть знатоком человеческой натуры. Ее нужно понимать, если пишешь любовные романы или романтические истории. Вот «Фоль-Фарин», я считаю, хорошая история. Вам нравится?

— Очень.

— Я читала ее семнадцать раз. Лучшая из книг Уиды, а я читала все. Когда-нибудь я напишу мемуары. Уж я-то, знаете, повидала человеческую натуру.

Ее губы слегка изогнулись в улыбке, Превеза вздохнула и поправила бриллиантовую брошь.

— Вы, наверное, хотите узнать еще что-нибудь о Димитриосе? Отлично. Год спустя я о нем снова услышала: из Адрианополя пришло письмо. С обратным адресом до востребования. В письме он спрашивал меня, получала ли я почту для Талата. Если да, то мне следовало ответить и сохранить ее. О письме нельзя никому говорить. А в конце Димитриос снова пообещал вернуть деньги, которые был должен. Писем для Талата я не получала, о чем и сообщила. Я также упомянула, что деньги мне очень нужны, потому что когда он уехал, я потеряла всех своих друзей. Я солгала, так как с помощью лести надеялась получить деньги обратно. Но как я ошибалась! Он даже не ответил.

Спустя несколько недель ко мне пришел человек. Настоящий такой чиновник, очень строгий и деловой, в дорогой одежде. Он предупредил, что скорее всего ко мне придет полиция и будет интересоваться Димитриосом.

Я испугалась, но он заверил, что бояться нечего. Я всего лишь должна осторожно следить за тем, что буду им говорить. Потом он рассказал, как нужно описать Димитриоса, чтобы полиция осталась довольна. Я дала ему письмо из Адрианополя, и оно, видимо, его позабавило. Он разрешил сообщить об этом письме полиции, запретил только упоминать имя Талата. Под предлогом того, что хранить письмо опасно, он его сжег. Меня это взбесило, но он дал мне банкноту в тысячу левов и поинтересовался, нравился ли мне Димитриос, были ли мы друзьями. Я ответила, что ненавидела его. Тогда он сказал мне, что дружба — великая вещь, и пообещал пять тысяч левов, если я сообщу полиции то, о чем он меня попросил.

Превеза пожала плечами.

— Пять тысяч левов, месье! Это не шутки. Когда пришла полиция, я сказала то, о чем просил меня тот человек, и на следующий день по почте пришел конверт с пятью тысячами левов. В конверте больше ничего не было, только деньги. Все закончилось хорошо. Но это еще не все! Через два года я встретила этого человека на улице. Я к нему подошла, а эта сволочь притворилась, что впервые меня видит. Действительно, дружба — великая вещь.

Она взяла в руки записную книжку и положила ее обратно на полку.

— Прошу меня извинить, месье, мне нужно вернуться к гостям. Я и так слишком заболталась. Вы же понимаете, я не знаю ничего такого о Димитриосе, что могло бы вызвать интерес.

— Нам было безумно интересно, мадам.

Превеза улыбнулась:

— Если вы не спешите, есть вещи намного интереснее, чем Димитриос. К примеру, две занятные девочки, которые…

— У нас мало времени, мадам. Как-нибудь в другой раз. Может, вы позволите нам заплатить за напитки?

— Как пожелаете, месье, разговор с вами доставил мне несказанное удовольствие. Нет, не здесь, пожалуйста! У меня суеверие: никаких денег в моей комнате. Рассчитайтесь с официантом. Вы не против, если я не буду спускаться с вами вниз? Мне нужно кое-что уладить. Оревуар, месье. Оревуар, месье. До скорого.

Темные, с поволокой, глаза с любовью задержались на них. И с немалым удивлением Латимер обнаружил, что расставанием огорчен.

Счет принес сам управляющий, проворный и энергичный.

— Тысяча сто левов, месье.

— Сколько?!

— Эту цену вы обговорили с мадам, месье.

— Знаете, — заметил Марукакис, когда они ждали сдачу, — нельзя всецело осуждать Димитриоса. У него были и достоинства.

Димитриоса от лица «Евразийского кредитного треста» нанял Вазов, который хотел избавиться от Стамболийского. Интересно было бы узнать, как они его завербовали. Должно быть, результаты их удовлетворили, так как ему доверили схожую работу в Адрианополе. Там он, вероятно, и использовал имя Талата.

— Турецкая полиция этого не знала. Они слышали о нем только как о Димитриосе, — вставил Латимер. — Но вот чего я никак не могу понять: почему Вазов — ведь очевидно, что именно он навестил Превезу в 1924 году, — позволил ей рассказать полиции про письмо из Адрианополя.

— Могла быть только одна причина. Потому что Димитриоса там уже не было. — Марукакис подавил зевок. — Любопытный выдался вечерок.

Они стояли у отеля, в котором остановился Латимер. Ночной воздух был холоден.

— Я, наверное, пойду, — произнес Латимер.

— Вы уезжаете?

— Да. В Белград.

— Так, значит, Димитриос вас еще интересует?

— О да.

Латимер помедлил.

— Не могу выразить, насколько я вам признателен за помощь. Для вас эта затея оказалась непростительной тратой времени.

Марукакис рассмеялся, потом сконфуженно улыбнулся и объяснил:

— Я смеялся над собой: завидую вам, у вас есть Димитриос. Если в Белграде вы узнаете о нем что-либо новое, я бы хотел, чтобы вы мне написали. Напишете?

— Конечно, напишу.

Но Латимеру не суждено было попасть в Белград.

Он снова поблагодарил Марукакиса, и они пожали друг другу руки. Потом он пошел в отель. Его номер располагался на третьем этаже, и он с ключом в руке стал подниматься по лестнице. Ковры, устилавшие коридоры, поглощали звук шагов. Писатель вставил ключ в замочную скважину, повернул его и открыл дверь.

Латимер ожидал увидеть темноту, а в комнате был включен свет. Это его несколько озадачило. В голове мелькнула мысль: ошибся номером? Но мгновением позже он увидел нечто, что опровергло эту идею. В комнате царил хаос.

Содержимое чемоданов валялось на полу в полном беспорядке. Постельное белье было небрежно сброшено на кресло. На матрасе лежало несколько английских книг, которые он привез с собой из Афин, с разодранными переплетами.

Изумленный Латимер сделал два шага внутрь. Еле различимый звук справа заставил его повернуть голову. В следующее мгновение сердце противно екнуло.

Дверь, ведущая в ванную комнату, открылась. За ней, с распотрошенным тюбиком зубной пасты в одной руке и огромным «люгером» в другой, приторно, печально улыбаясь, стоял мистер Питерс.

7

Полмиллиона франков

Однажды в своей книге «Оружие убийцы» Латимер описывал ситуацию, в которой убийца угрожал одному из героев револьвером. Тот эпизод удовольствия ему не доставил. И если бы он не вытекал логически из хода повествования и не был бы так нужен или, например, появился бы не в последней главе, а в первой (где временами допустимо немного мелодрамы), то писатель приложил бы все усилия, чтобы его избежать. Но так как избежать было невозможно, он постарался подойти к этому описанию разумно. Что, задал себе вопрос Латимер, чувствовал бы он сам в подобных обстоятельствах? И пришел к заключению: был бы безумно напуган и абсолютно лишился бы дара речи.

Однако сейчас не произошло ни того ни другого. Возможно, отличались обстоятельства. Мистер Питерс держал огромный пистолет как дохлую рыбу и не производил зловещего впечатления. Латимер знал, что мистер Питерс не убийца: он уже встречался с ним — обычный зануда. Это каким-то непостижимым образом успокаивало нервы.

Но хотя Латимер не испугался и не потерял дара речи, все-таки он был в полном замешательстве. Поэтому не смог озвучить небрежное «Добрый вечер» или радостное «Какой сюрприз!», подходящие к случаю. А вместо этого издал дурацкое односложное слово:

— Ой.

Мистер Питерс взял пистолет поувереннее.

— Не будете ли вы так любезны, — спокойно начал он, — закрыть за собой дверь?

Латимер подчинился. Теперь он и в самом деле почувствовал сильный страх, намного более сильный, чем довелось испытать герою в его книге.

Он боялся, что его ранят: он уже чувствовал, как врач вытаскивает пулю. Он боялся, что мистер Питерс нечасто держал в руках пистолет и может случайно выстрелить. Он боялся дернуться — вдруг внезапное движение неправильно истолкуют.

Его затрясло с ног до головы, но непонятно, то ли от гнева, то ли от страха, то ли от шока.

— Какого черта все это значит? — спросил Латимер, а затем выругался.

Он совсем не то намеревался сказать, к тому же не привык ругаться. Теперь он понял, что его трясло от гнева.

Мистер Питерс опустил пистолет и уселся на край матраса.

— Ужасно неудобно, — с несчастным видом произнес он. — Я не ожидал, что вы вернетесь так скоро. Дом свиданий вас, должно быть, разочаровал. Ну да, конечно, неизменные девочки из Армении. Вначале привлекательны, но быстро наскучивают. Я часто задумываюсь, что наш великий мир был бы лучшим, более совершенным местом, если…

Толстяк замолчал.

— Об этом мы поговорим в другой раз. — Он осторожно положил тюбик из-под зубной пасты на тумбочку. — Я надеялся немного привести все в порядок, до того как уйду…

Латимер решил выиграть время.

— Включая книги, мистер Питерс?

— Ах да, книги! — Он печально покачал головой. — Акт вандализма. Книга — восхитительная вещь, сад, усаженный цветами, ковер-самолет, уносящий прочь к неизведанным странам. Мне жаль. Но это было необходимо.

— Что необходимо? О чем вы вообще говорите?

Мистер Питерс многострадально улыбнулся.

— Будьте откровенны, мистер Латимер, пожалуйста. Вам известна причина, по которой вашу комнату следует обыскать. Разумеется, вы оказались в трудном положении и не знаете, что я задумал. Если вас утешит: я не в курсе, что задумали вы. Мое положение тоже легким не назовешь.

Происходящее казалось настолько невероятным, что в гневе Латимер позабыл свой страх.

— Так, теперь послушайте, мистер Питерс, или как там вас зовут. Я очень устал и хочу спать. Если я правильно помню, несколько дней назад мы с вами путешествовали в поезде, идущем из Афин. Вы направлялись в Бухарест, а я сошел здесь, в Софии. Я гулял с другом. Возвращаюсь в отель и обнаруживаю, что номер в ужасном беспорядке, книги испорчены, а вы размахиваете пистолетом у меня перед носом. Я делаю вывод: вы или вор, или пьяны. И я пока не позвал на помощь исключительно из-за вашего пистолета, которого, признаюсь, побаиваюсь. Однако, поразмыслив, я пришел к выводу, что воры обычно не встречают своих жертв в спальных вагонах первого класса. И книги на кусочки они тоже не рвут.

С другой стороны, вы не производите впечатление пьяного. Поэтому возникает мысль: а может, в конце концов, вы псих? Если так, то мне остается только не провоцировать вас и надеяться на лучшее. Но если вы относительно в своем уме, я должен еще раз попросить у вас объяснений. Повторяю, мистер Питерс: какого черта здесь происходит?

Слезящиеся глаза толстяка были полуприкрыты.

— Превосходно, — восхищенно сказал он. — Превосходно! Нет-нет, мистер Латимер, держитесь подальше от кнопки звонка. Так-то лучше. Знаете, в какой-то момент вы меня почти убедили в своей искренности. Почти. Конечно, не совсем. Не очень хорошо с вашей стороны пытаться меня обмануть. Нехорошо, не очень продуманно, и пустая трата времени.

Латимер сделал шаг вперед.

— А теперь послушайте меня…

«Люгер» дернулся вверх. Улыбка исчезла с лица мистера Питерса, и его безвольные губы слегка раздвинулись. Он выглядел как больной аденоидами. Опасный тип. Латимер поспешно отошел назад, и улыбка медленно возвратилась на место.

— Да ладно, мистер Латимер. Всего лишь немного откровенности. У меня самые лучшие намерения. Я не рассчитывал, что вы меня застанете. Теперь нельзя притвориться, что мы встретились как пара добрых друзей. Давайте же раскроем карты.

Он немного наклонился вперед.

— Почему вы интересуетесь Димитриосом?

— Так дело в Димитриосе?

— Да, дорогой мистер Латимер, в Димитриосе. Вы, как и Димитриос, приехали с Востока. В Афинах вы с большим энтузиазмом разыскивали в архивах его досье, а здесь, в Софии, даже наняли для этого посредника. Зачем? Подумайте, прежде чем дать ответ.

Я не испытываю к вам никаких враждебных чувств и не вынашиваю злого умысла. Просто так получилось, что я тоже интересуюсь Димитриосом, а из-за этого интересуюсь и вами. Мистер Латимер, скажите честно: что вы задумали? Какую игру — уж простите мне такое выражение — вы ведете?

Латимер молчал. Он попытался что-то сообразить, но не очень успешно, и смутился. Он все время считал Димитриоса своей собственностью, тот был для него такой же научной проблемой, как авторство анонимного стихотворения шестнадцатого века. А теперь перед ним предстал противный мистер Питерс со своими улыбочками и пистолетом и потребовал ему все рассказать, как будто это он, Латимер, вмешивался не в свое дело.

Впрочем, чему удивляться? Димитриоса скорее всего знали многие, хотя Латимеру почему-то казалось, что они все должны были умереть вместе с Димитриосом. Абсурдно, сомнений нет…

— Итак? — Улыбка толстяка не потеряла своего добродушия, однако в его хриплом голосе послышалась некая резкость, которая наводила на мысль о маленьком мальчике, отрывающем мухам ножки.

— Я считаю, — медленно произнес Латимер, — что если буду отвечать на ваши вопросы, то должен задать и свои. Другими словами, мистер Питерс, вы мне тоже расскажете, какую игру затеяли. И совсем не дело так грозно махать пистолетом. Это не аргумент. Такой большой калибр при выстреле, вероятно, производит много шума. К тому же мое убийство не принесет вам пользы. Пистолет был нужен, пока я считал, что вы можете выстрелить, чтобы избежать ареста, но теперь лучше уберите его в карман.

Мистер Питерс по-прежнему улыбался.

— Сколь умело и прелестно изложено! И все-таки я пока подержу пистолет.

— Как вам угодно. Не хотите рассказать мне, что вы надеялись найти в переплетах книг или в тюбике зубной пасты?

— Я искал ответы на свои вопросы. Но нашел лишь это. — Толстяк продемонстрировал листок бумаги — хронологическую таблицу, которую Латимер набросал в Смирне. Помнится, он оставил ее сложенной в книге, которую читал. — Очевидно, что если вы спрятали документы между страницами книги, вы также могли спрятать более интересные документы в переплете.

— Я ничего не прятал.

Мистер Питерс на это не отреагировал. Он аккуратно держал листок большим и указательным пальцами, как учитель, который собирается проанализировать школьное сочинение.

— И это все, что вам известно о Димитриосе, мистер Латимер?

— Нет, не все.

— О! — Питерс трогательно уставился на галстук Латимера. — А теперь мне интересно, кто такой этот полковник Хаки, который кажется таким сведущим и таким неосторожным? Имя турецкое. Бедного Димитриоса от нас забрали как раз в Стамбуле. И вы ведь тоже приехали оттуда?

Латимер невольно кивнул, за что тут же захотел себя стукнуть, так как улыбка мистера Питерса стала еще шире.

— Спасибо, мистер Латимер. Я вижу, вы подготовились и можете оказаться весьма полезны. Итак, что у нас есть? Тут есть запись о паспорте на имя Талата. А еще тут фигурирует Адрианополь и фраза «покушение на Кемаля». «Покушение»! Мне интересно, а не перевели ли вы это дословно с французского attentat.[16] Не поясните? Ну-ну. Тогда мы можем принять это за истину. Знаете, похоже, что вы читали турецкое полицейское досье. Так как, вы его читали?

Латимер ощущал себя довольно глупо.

— Вряд ли этим вы многого добьетесь. Не забывайте: за каждый вопрос вы должны будете ответить на мой. Например, мне бы очень хотелось узнать, встречались ли вы когда-нибудь с Димитриосом лицом к лицу?

Мистер Питерс молча рассматривал его какое-то время. Потом медленно произнес:

— Не думаю, что вы так уж в себе уверены, мистер Латимер. Похоже, я могу рассказать вам намного больше, чем вы мне.

Он положил «люгер» в карман пальто и встал.

— Я, пожалуй, пойду.

Этого Латимер совсем не ожидал и растерянно ответил:

— Доброй ночи.

Толстяк дошел до двери и остановился.

— Стамбул, — прошептал он в задумчивости. — Стамбул, Смирна, 1922-й, Афины в том же году, София в 1923-м. Адрианополь — нет, потому что он приехал из Турции… Мне пришло в голову, что вы захотите в ближайшем будущем посетить Белград. Ну не глупая ли идея? А, мистер Латимер?

Латимера застали врасплох, и, даже несмотря на то что он начал все решительно опровергать, по ликующей улыбке мистера Питерса было ясно — его удивление замечено и верно истолковано.

— Белград вам придется по вкусу, — довольным голосом продолжил мистер Питерс. — Такой красивый город. Теразие и Калемегдан! Великолепные виды! И вы обязательно должны съездить в Авалу. Но вы, вероятно, знаете это лучше меня. Мне бы очень хотелось поехать с вами! Какие там красивые девушки! Грациозные, с широкими бедрами. С таким молодым человеком, как вы, они будут очень сговорчивы. Конечно, эти вещи меня не интересуют. Я простая душа и старею. У меня остались лишь воспоминания. Но я не осуждаю молодость. Ни в коем случае. Молодость бывает лишь однажды, и Всевышний, несомненно, хотел, чтобы мы познали как можно больше радости. Жизнь ведь должна продолжаться?

Латимер стянул с кресла постельное белье и сел лицом к Питерсу. Его терпение было уже на исходе, и мозг начал работать.

— Мистер Питерс, — сказал он, — в Смирне мне выпал случай изучить полицейское досье пятнадцатилетней давности. Впоследствии я обнаружил, что тремя месяцами раньше кто-то изучал то же самое досье. Признайтесь, это были вы?

Тут полные слез глаза толстяка уставились в никуда. Легкая морщинка прорезала лоб, и он произнес, как будто не разобрал вопроса:

— Позвольте, что вы сказали?

Латимер повторил вопрос.

Снова повисла пауза. Потом мистер Питерс решительно покачал головой:

— Нет, мистер Латимер, не я.

— Но вы же расспрашивали о Димитриосе, мистер Питерс? Вы — тот человек, который пришел в бюро, когда я интересовался Димитриосом. Кажется, я припоминаю, что вы довольно поспешно ретировались. К несчастью, я не обратил внимания, зато служащий по этому поводу высказался. И вы умышленно, а не по воле случая подсели ко мне в поезд. У вас также очень аккуратно получилось выведать, в каком отеле я остановлюсь. Я прав?

Мистер Питерс снова расплылся в счастливой улыбке и кивнул:

— Да, мистер Латимер, именно так. Я знаю все, что вы делали с тех пор, как покинули бюро в Афинах. Мне интересны все, кто интересуется Димитриосом. Вы, конечно, разузнали что-нибудь про того человека в Смирне?

Последнее предложение было произнесено слишком небрежным тоном. Латимер ответил:

— Нет, мистер Питерс, не удосужился.

— Но вы интересовались?

— Не сильно.

Толстяк вздохнул.

— Боюсь, вы со мной не откровенны. Вот если бы…

— Послушайте! — грубо прервал Латимер. — Вы очень стараетесь выведать у меня информацию. Ничего не выйдет. Уясните это себе, пожалуйста. Я сделал вам предложение: вы отвечаете на мои вопросы, я отвечаю на ваши. Единственные ответы, которые я до сих пор получил, были те, о которых я сам уже догадался. Я все еще хочу знать, почему вы интересуетесь этим, уже покойным, человеком — Димитриосом. Вы заявили, что могли бы рассказать мне больше, чем я вам. Может, и так. Но кажется, мистер Питерс, вам мои ответы нужнее.

Обычно люди из-за праздного любопытства не вламываются в чужие номера и не производят такой кавардак. Честно говоря, я, хоть убей, не могу представить себе ни одной причины вашего интереса к Димитриосу. Возможно, Димитриос сохранил какую-то часть денег, заработанных в Париже… — И в ответ на легкий кивок мистера Питерса: — И мне пришло в голову, что Димитриос спрятал свое богатство, а вам стало интересно узнать, где именно. К сожалению, моя информация опровергает саму эту вероятность. Его вещи лежали на столе в морге, и там не было ни единого пенни. Просто куча дешевого тряпья. А что касается…

Мистер Питерс шагнул вперед и уставился на него с необычным выражением лица. Латимер сбился и замолчал.

— В чем дело? — поинтересовался он.

— Я вас правильно понял? — медленно произнес толстяк. — Вы на самом деле видели в морге тело Димитриоса?

— Да, и что с того? Неужели я снова неосторожно выболтал какую-то важную информацию?

Мистер Питерс молча взял одну из своих тонких сигар и начал тщательно ее раскуривать. Внезапно он выпустил струю дыма и стал вразвалочку ходить по комнате взад и вперед. Его глаза выражали вселенскую печаль.

— Мистер Латимер, мы должны прийти к соглашению. Давайте не будем ругаться.

Он застыл и снова бросил взгляд на собеседника.

— Мне крайне необходимо понять, что у вас на уме. Нет-нет, пожалуйста, не перебивайте меня! Признаю, возможно, ваши ответы мне нужнее. Однако сейчас я не могу ответить на ваши вопросы. Вы интересуетесь жизнью Димитриоса и в поисках информации подумываете посетить Белград. Сейчас мы оба знаем, что Димитриос был в Белграде в 1926 году. Но поверьте, после 1926 года он никогда там не бывал. Почему вас это так интересует? Вы мне не объясните. Отлично. Тогда я скажу вам кое-что еще. В Белграде вы не обнаружите ни единого следа Димитриоса. Более того, если начнете раскапывать это дело, то можете влипнуть в неприятности с властями. Есть только один человек, который в состоянии рассказать при определенных обстоятельствах то, что вы хотите узнать. Он поляк, а живет рядом с Женевой.

Я назову вам его имя и дам рекомендательное письмо. Только я должен понять, зачем это нужно. Сначала я решил, что вы связаны с турецкой полицией, ведь в наши дни в ближневосточных отделениях немало англичан. Позже эту версию я отмел. В паспорте есть запись, что вы писатель. Но этот термин слишком расплывчат. Так кто же вы, мистер Латимер? Какую игру вы ведете?

Он выжидающе замолчал. Латимер смотрел на него, попытавшись придать лицу непроницаемое выражение. Но мистер Питерс, не дрогнув, продолжил:

— Естественно, когда я спрашиваю, какую игру вы ведете, я использую эту фразу в особом значении. Понимаю, вы хотите денег. Но не этот ответ мне нужен. Вы богатый человек, мистер Латимер? Нет? Тогда моя задача упрощается. Я предлагаю вам альянс, объединение возможностей. Мне известны некоторые факты, о которых сейчас я рассказать не могу. Вы, с другой стороны, тоже владеете важной информацией. Хотя можете этого не осознавать. Итак, мои факты сами по себе ничего не стоят. А ваша информация бесполезна без моих фактов. Вместе же они стоят как минимум, — он погладил подбородок, — как минимум пять тысяч английских фунтов, миллион французских франков.

Мистер Питерс ликующе улыбнулся.

— Что вы на это скажете?

— Простите, — холодно ответил Латимер, — я не понимаю, о чем идет речь. Хотя к черту вежливость. Я устал, мистер Питерс, очень устал и крайне хочу спать.

Он поднялся на ноги и, переложив постельное белье на кровать, стал ее перестилать.

— Я легко могу объяснить, по какой причине интересуюсь Димитриосом. Деньги тут совершенно ни при чем. Я пишу детективы и этим зарабатываю на жизнь. В Стамбуле я услышал от полковника Хаки, который имеет некоторое отношение к полиции, о преступнике по имени Димитриос. Его нашли мертвым в Босфоре. Отчасти ради забавы — вроде как кроссворд разгадывать, — отчасти из желания попробовать свои силы в настоящем расследовании я захотел разузнать о жизни этого человека. И все. Я не жду, что вы поймете. Вы, наверное, удивлены, что я не выдумал более правдоподобную историю. Прошу прощения. Если вам не нравится правда, смиритесь.

Мистер Питерс молча слушал. Затем прошествовал к окну и выкинул сигару.

— Детективы! Как интересно, мистер Латимер. Я их обожаю. Не могли бы вы перечислить названия своих книг?

Латимер перечислил.

— А ваш издатель?

— Английский, американский, французский, шведский, норвежский, нидерландский или венгерский?

— Венгерский, пожалуйста.

Латимер назвал.

Мистер Питерс медленно кивнул:

— Хорошая фирма, я верю.

Он, казалось, принял решение.

— У вас найдется бумага и ручка?

Латимер устало кивнул в сторону письменного стола. Его собеседник подошел к нему и сел. Застелив постель и начав собирать вещи с пола, Латимер услышал царапанье ручки по листу бумаги. Мистер Питерс сдержал свое слово. Когда он закончил и встал, под ним заскрипело кресло. Латимер, который вставлял распорки в обувь, выпрямился. Мистер Питерс вновь улыбался. Доброжелательность сочилась из него словно пот.

— Вот, мистер Латимер, — объявил он, — три листка. На первом написано имя того человека, о котором я вам рассказал. Его зовут Гродек, Владислав Гродек. Он живет недалеко от Женевы. Второй листок — рекомендательное письмо. Он будет знать, что вы мой друг и что с вами можно говорить откровенно. Сейчас он в отставке, поэтому, думаю, я не раскрою страшную тайну: когда-то он был самым успешным профессиональным шпионом в Европе. Через него прошло больше секретной информации, чем через любого другого человека. Осечек Гродек почти не допускал и работал на разные правительства. А штаб-квартира располагалась в Брюсселе. Полагаю, что вы, как автор, им очень заинтересуетесь. Он вам понравится. Гродек без ума от животных, и в глубине души он прекрасная личность. Между прочим, именно он нанял Димитриоса в 1926 году.

— Понятно. Большое спасибо. А что на третьем листе?

Мистер Питерс медлил. Его улыбка стала немного самодовольной.

— По-моему, вы сказали, что небогаты.

— Да, я небогат.

— Вам бы пригодились полмиллиона франков, то есть две тысячи пятьсот английских фунтов?

— Бесспорно.

— Тогда, мистер Латимер, когда вы устанете от Женевы, я хочу, чтобы вы, как говорят, убили двух зайцев одним выстрелом.

Он вытащил из кармана хронологическую таблицу Латимера.

— В этом вашем списке есть и другие даты, кроме 1926-го. Если хотите понять Димитриоса, их тоже нужно принять во внимание. И место, где вы должны искать, — Париж. Это первое. Второе — если вы приедете в Париж и окажетесь недалеко от меня, если вы согласитесь на мое предложение, я гарантирую, что в течение нескольких дней вы получите две тысячи пятьсот английских фунтов. То есть сможете положить себе на счет около полумиллиона французских франков!

— Не могли бы вы, — раздраженно возразил Латимер, — быть чуточку более прямолинейны? За что полмиллиона франков? Кто эти деньги заплатит? Вы слишком таинственны, мистер Питерс, слишком таинственны, чтобы все было похоже на правду.

Улыбка мистера Питерса стала натянутой. Перед Латимером стоял христианин, оскорбленный, но не озлобившийся, стойко ожидающий львов, которых выпустят на арену.

— Мистер Латимер, — спокойно начал он, — я знаю, вы мне не доверяете. Именно по этой причине я дал вам адрес Гродека и рекомендательное письмо. Я хочу доказать свое расположение, доказать, что моему слову можно верить. А еще я хочу показать, что доверяю вам и считаю, что вы рассказали мне правду. В настоящий момент большего сообщить не могу. Но если вы положитесь на меня и приедете в Париж, вот здесь, на этом листке бумаги, есть адрес. Пришлите мне письмо по пневматической почте. И не звоните, это адрес друга. Если я получу письмо с вашим адресом, я смогу вам все объяснить.

Латимер решил, что настало время избавиться от гостя.

— Знаете, все это очень сбивает с толку. Ваши выводы несколько поспешны. Я еще точно не решил, поеду ли в Белград. И не уверен, что у меня найдется время посетить Женеву. Что касается визита в Париж, то в данный момент я этот вариант не рассматриваю. У меня много работы и…

Мистер Питерс застегнул пальто.

— Не сомневаюсь. — А затем со странной настойчивостью в голосе добавил: — Но если вы сможете найти время и посетите Париж, пришлите, пожалуйста, мне это письмо. Я доставил вам большие неприятности и хотел бы возместить убытки. Полмиллиона франков. Стоит подумать. Я готов предоставить гарантии, но мы должны доверять друг другу. Это самое важное. — Он уныло покачал головой. — Люди, как цветы, идут по жизни, обратив лицо к солнцу. Вечно в поиске, вечно с надеждой, желают доверять другим, но боятся. Как было бы здорово, если бы мы доверяли друг другу, если бы видели в ближних только хорошее, доброе! Жизнь была бы лучше, если бы мы стали открытыми и честными, если бы скинули маску лицемерия и лжи! Да, мистер Латимер, лицемерие и ложь. Все мы не без греха. И я не исключение. Это только порождает неприятности, а неприятности вредят делу. Кроме того, жизнь коротка. Мы существуем на этом свете лишь небольшой промежуток времени, пока Всевышний не призовет нас. — Мистер Питерс тяжело и шумно вздохнул. — Но вы писатель, мистер Латимер, и восприимчивы к подобного рода вещам. И вы можете выразить их намного лучше меня.

Он протянул руку.

— Доброй ночи, мистер Латимер. Я не говорю «прощайте».

Латимер пожал ему руку. Она оказалась сухой и мягкой.

— Доброй ночи.

В дверях мистер Питерс обернулся:

— Полмиллиона франков, мистер Латимер. Можно купить много полезных вещей. Я очень надеюсь, что мы встретимся в Париже. Доброй ночи.

— Я тоже на это надеюсь. Доброй ночи.

Дверь закрылась, и мужчина исчез. Но Латимеру в его взвинченном состоянии казалось, что улыбка толстяка, похожая на улыбку Чеширского кота, осталась плавать в воздухе.

Он прислонился к двери и обвел взглядом перевернутые чемоданы. На улице светало. Он бросил взгляд на часы. Пять утра. Уборка может подождать. Он разделся и лег в кровать.

Какое-то время Латимер лежал и думал, пытаясь сформулировать мысли, внести корректировки, составить мнение. Но мозг отказывался работать — так бывает, когда выходишь из кинотеатра на темную улицу с головой, переполненной образами и фрагментами страстей, прилипших к паутине нервов. Мистер Питерс — отвратительный тип, хотя и менее отвратительный, чем Димитриос. Но он знал Димитриоса исключительно по слухам. «Глаза как у врача, который делает вам больно». Какое-то царство ужаса: личный мирок мадам Превезы. Так какую игру вел Питерс? Вот что следует выяснить. О многом стоит подумать. О многом. Полмиллиона франков…

Через пять минут Латимер уже спал.

8

Гродек

Было одиннадцать часов, когда писатель, минут пятнадцать просто валявшийся в кровати, наконец открыл глаза. На тумбочке рядом с кроватью лежали три листка мистера Питерса. Они напомнили Латимеру, что нужно кое о чем подумать и принять кое-какие решения. Но, учитывая само их наличие и тот факт, что в утреннем свете номер выглядел как лавка старьевщика, не оставалось никакой надежды, что визит мистера Питерса привиделся в кошмарном сне. А как бы хотелось все забыть…

Латимер сел в кровати и потянулся за листками. Первый, как и сказал мистер Питерс, содержал женевский адрес:

Владислав Гродек,

вилла «Акация»,

Шамбези

(7-й километр от Женевы)

Небрежный, витиеватый почерк. Цифра семь с поперечной чертой, как принято во Франции.

Второй листок. Всего шесть строчек на языке, который писатель не смог распознать, вероятно, на польском. Письмо начиналось, насколько он мог судить, без вступительного «Дорогой Гродек» и заканчивалось не поддающимися расшифровке инициалами. В середине второй строки он разобрал свое собственное имя, написанное с буквой, которая выглядела как «Y» вместо «Т». Латимер вздохнул. Он мог, конечно, отнести письмо в бюро переводов, но мистер Питерс, вне всякого сомнения, это предусмотрел, и маловероятно, что в итоге он получит хоть какие-то ответы на волнующие его вопросы: кто такой мистер Питерс и что ему нужно?

Дружба мистера Питерса с профессиональным шпионом в отставке может оказаться важной ниточкой. Только эта ниточка ведет в никуда.

А удивительное поведение толстяка навевало определенные мысли. Он обыскивает номера, размахивает пистолетом, соблазняет обещанием гонорара в полмиллиона франков за неизвестные услуги, а потом пишет рекомендации польскому шпиону… Как можно к этому относиться, если не с подозрением? Но вот что именно подозревать? Латимер прокрутил в голове ту часть разговора, которую смог вспомнить. И, припоминая все больше и больше, все больше и больше злился на самого себя.

Он повел себя глупейшим образом: позволил запугать пистолетом, из которого его владелец даже не осмелился бы выстрелить (хотя, конечно, легко так думать, когда и сам пистолет, и его владелец уже далеко). Он позволил втянуть себя в дискуссию с тем, кого следовало бы сдать полиции. И что хуже всего, он не только утомился, отстаивая свою позицию, но и позволил мистеру Питерсу уйти, оставив записку на польском, два адреса и тьму вопросов без ответа. Он, Латимер, даже не спросил, как этот человек вообще попал в его номер. Как же так? Нужно было взять мистера Питерса за горло и заставить его все объяснить. Заставить! Вот в чем самый огромный минус теоретического склада ума. Он всегда слишком поздно вспоминал о возможности применения силы.

Латимер перешел ко второму адресу.

Мистер Питерс,

на адрес Кайе,

тупик Восьми ангелов, 3

Париж, 7-й округ

Его мысли вернулись к исходному пункту. Почему мистер Питерс так хочет, чтобы он поехал в Париж? Что за информация может стоить таких денег? И кто за нее будет платить?

Латимер попытался вспомнить, в какой именно момент их встречи мистер Питерс внезапно изменил свою тактику. Кажется, это произошло после того, как он упомянул, что видел Димитриоса в морге. Бессмыслица! Может, дело в «богатстве» Димитриоса…

Тут он прищелкнул пальцами. Ну конечно! Какой он дурак, что не сообразил раньше! Он упускал важный факт. Димитриос умер не естественной смертью. Димитриоса убили!

Полковник Хаки сомневался в возможности выследить убийцу, а Латимер вследствие увлеченности прошлым упустил из виду этот важный момент. Вернее, он увидел в нем лишь логический конец скверной истории и не смог учесть два факта: убийца все еще был на свободе (и вероятно, жив), и для убийства нужен мотив.

Убийца и мотив. Мотивом могла быть денежная выгода. Какие деньги? Естественно, те деньги, которые были заработаны в Париже торговлей наркотиками, те деньги, которые непостижимым образом испарились. Если рассматривать проблему с этой точки зрения, то упомянутые мистером Питерсом полмиллиона франков уже не казались чем-то фантастическим. А что касается убийцы — почему бы и не Питерс? Нетрудно было представить его в этой роли. Что он там говорил в поезде?

«Если Всевышний пожелает, чтобы мы совершали ужасные поступки, значит, на это есть причина. Просто она не всегда нам ясна». Почти лицензия на убийство. Латимер легко мог представить слабовольные губы Питерса, произносящие эти слова, когда он нажимает на спусковой крючок.

Тут писатель нахмурился. При чем здесь крючок? Димитриоса закололи ножом. Он стал представлять, как Питерс кого-то закалывает. Картинка не складывалась. Питерс вряд ли смог бы орудовать острым ножом. Противоречие заставило Латимера призадуматься. Не было никаких причин подозревать Питерса в совершении убийства. И даже если бы такие причины нашлись, тот факт, что Питерс убил Димитриоса из-за денег, все еще не объяснял связи (если она вообще существовала) между теми деньгами и полумиллионом франков (если он существовал). В любом случае что это за загадочная информация, которой предположительно обладал Латимер? Какая-то алгебраическая задача с большим количеством неизвестных и только одним биквадратным уравнением для ее решения. Если бы он смог ее решить…

Почему Питерс так сильно желал, чтобы он поехал в Париж? Конечно, куда как проще было бы объединить их возможности (что бы это ни значило) в Софии…

Латимер вылез из постели и включил в ванне воду. Сидя в горячей, немного ржавой воде он постарался свести проблему к простому набору фактов.

У него было два пути на выбор.

Можно вернуться в Афины, сесть за новую книгу и выкинуть из головы Димитриоса, Марукакиса и мистера Питерса в придачу. Или можно съездить в Женеву, встретиться с Гродеком (если тот окажется реальным лицом), а с решением о поездке в Париж немного подождать.

По здравому разумению стоило выбрать первое. В конце концов, он сам оправдывал копание в прошлой жизни Димитриоса ссылкой на эксперимент — попыткой провести собственное расследование. Не следует эксперимент превращать в одержимость. Да и сроки подготовки книги поджимали. Нужно зарабатывать на жизнь, ведь через полгода его банковский счет изрядно истощится, и никакая информация о Димитриосе, или мистере Питерсе, или о ком-нибудь еще его не пополнит. Что же касается полумиллиона франков, то их нельзя рассматривать всерьез. Решено, возвращаемся в Афины.

С другой стороны, если бы не вмешательство Питерса, он бы уже к этому времени был на полпути к Белграду. В конце концов, что изменилось? Таинственный человек по имени Питерс посоветовал раскапывать информацию не в Югославии, а в Швейцарии? Да, мистер Питерс своим предложением создал дополнительную проблему. Но какое она имела отношение к первоначальному плану? И разве удастся выкинуть из головы Димитриоса и мистера Питерса? А болтовня о беспристрастном эксперименте — всего лишь чепуха. Какое настоящее расследование он провел? Никакого. Его интерес к Димитриосу уже перерос в одержимость. «Одержимость» — опасное слово, как по волшебству вызывающее образы горящих глаз, наполненных верой, что земля плоская. И все же дело Димитриоса его очаровало. Смог бы он продолжить работу, зная, что где-то живет человек по имени Гродек, который в состоянии ему многое рассказать? И если ответ на этот вопрос «нет», не будет ли возвращение в Афины пустой потерей времени? Конечно, будет! А остаток на счете через полгода окажется не так уж и мал, даже если он на пару недель задержит новую книгу…

Латимер вылез из ванны и стал вытираться.

И с мистером Питерсом нужно было прояснить вопрос. Нельзя же оставить все как есть и броситься писать детектив. Это выше человеческих сил. К тому же речь шла о настоящем убийстве: не изящном, аккуратном убийстве из романа, с телом, и ниточками, и подозреваемыми, и палачом, а убийстве, столкнувшись с которым начальник полиции пожимает плечами, умывает руки и просто кладет зловонную жертву в гроб. Все было по-настоящему. Димитриос жил и умер тоже по-настоящему. Вместо выдуманных второстепенных персонажей здесь фигурировали осязаемые, вызывающие воспоминания мужчины и женщины, такие же реальные, как Прудон, Монтескье и Роза Люксембург.

Вслух Латимер проворчал:

— Удобно, очень удобно! Работать ты не хочешь, а хочешь поехать в Женеву. Лень пробуждает любопытство. Автор детективов берет из реальной жизни чисто технические аспекты: баллистику, медицину, систему судебных доказательств, правила полицейского делопроизводства… Все, хватит! Довольно всякой чепухи!

Он побрился, оделся, собрал вещи и сошел вниз поинтересоваться поездами, идущими в Афины. Портье принес расписание и нашел нужную страницу. Латимер какое-то время молча ее рассматривал, а потом медленно произнес:

— А если мне нужно добраться до Женевы?

* * *

На второй вечер в Женеве Латимер получил письмо с почтовым штемпелем Шамбези. Это был ответ от Владислава Гродека на письмо Латимера с вложенной запиской мистера Питерса. Герр Гродек писал кратко и по-французски:

Вилла «Акация», Шамбези. Пятница


Мой дорогой мистер Латимер!

Я буду счастлив, если Вы сможете приехать завтра в обед на виллу «Акация». В одиннадцать тридцать за Вами заедет шофер.

С искренней надеждой на скорую встречу,

Гродек.

Шофер прибыл секунда в секунду, поздоровался, церемонно сопроводил Латимера в огромный «купе-де-вилль» цвета шоколада и помчался сквозь дождь, как будто покидая место преступления.

Латимер лениво изучал внутреннее убранство автомобиля. Все в нем, от облицовки панелями с мозаикой по дереву до фурнитуры из слоновой кости, говорило о деньгах, целой куче денег. А они, если верить Питерсу, были заработаны шпионажем. Хотя, разумеется, ничто в машине не указывало на ее зловещее происхождение. Любопытно, как выглядит этот герр Гродек. Наверное, у него острая седая бородка. Питерс упомянул, что он по национальности поляк, большой любитель животных и в глубине души прекрасная личность. Неужели внешне он уродливый тип? Любовь к животным могла значить все, что угодно. Большие любители животных иногда до дрожи ненавидят человечество.

Какое-то время они мчались по северному берегу озера, в Преньи свернули налево и стали взбираться на высокий холм. Примерно через километр машина съехала на узкую дорожку, ведущую через сосновый лес, остановилась перед железными воротами, и шофер вышел, чтобы их открыть. Затем по подъездной аллее подкатили к большому и малосимпатичному летнему дому.

С деревьев уже опали листья, и сквозь дрейфующую снежную дымку, переходящую в дождь, Латимер мог разглядеть ниже по склону небольшую деревню и белую, с деревянной башней, церковь. Ниже за деревней располагалось озеро, в отсутствие солнца — серое и безжизненное. Пароход вспенивал воду, следуя в Женеву. Для Латимера, который видел озеро летом, картина выглядела безрадостно: унылая, как театр, когда кресла в партере накрыты чехлами от пыли, занавес поднят и сцена, в бледном свете единственной лампы, потеряла свое очарование.

Дверь дома открыла дородная энергичная женщина, по всей видимости, экономка. Латимер оказался в маленьком холле, не более двух метров в ширину. По одной стене на вешалках небрежно были наброшены женские и мужские шляпы и пальто, веревка для альпинизма и странная лыжная палка. У противоположной стены громоздились три пары отлично смазанных лыж.

Экономка взяла у него пальто и шляпу, и Латимер прошел через холл в большую комнату. Она скорее подошла бы гостинице: лестница вела наверх на балкон, который располагался по обе стороны комнаты, а в центре стоял камин с громадным карнизом. В очаге ревело пламя, сосновый пол покрывали толстые ковры. Было очень тепло и чисто.

С улыбкой заверив, что герр Гродек скоро спустится, экономка удалилась. Латимер направился к креслам у камина. Тут же послышалась какая-то возня, на спинку ближайшего кресла вспрыгнула сиамская кошка и недружелюбно уставилась на гостя голубыми глазами. К ней присоединилась еще одна. Латимер шагнул к ним, но кошки, выгнув спины, отпрянули. Стараясь обойти их подальше, Латимер продолжил путь к камину, животные пристально за ним наблюдали. На секунду повисла тишина, нарушаемая треском поленьев в камине. Кошки внезапно подняли головы, уставились писателю за плечо, а потом проворно спрыгнули на пол. По лестнице спускался герр Гродек с протянутой для приветствия рукой и извинениями.

Это оказался высокий широкоплечий человек лет шестидесяти, с уже не столь густой шевелюрой, седеющей, но все еще сохранившей первоначальный соломенный цвет, который подходил к гладким, чисто выбритым щекам и серо-голубым глазам. Лицо грушевидной формы сужалось от широкого лба до маленького сжатого рта, а подбородок плавно переходил прямо в шею. Его можно было принять за англичанина или датчанина с умственными способностями выше среднего: к примеру, за инженера-консультанта на пенсии. В тапочках, мешковатом костюме из плотного твида, с энергичными решительными движениями, он производил впечатление человека, который наслаждается заслуженными плодами безупречной и достойной карьеры.

— Простите, пожалуйста, месье, я не слышал, как приехала машина.

Его французский, хотя и с любопытным акцентом, был очень беглым. Латимеру, впрочем, показалось, что этот рот привычнее изъяснялся бы на английском.

— С вашей стороны, месье Гродек, очень любезно принять меня. Не знаю, что написал вам в письме мистер Питерс, потому что…

— Потому что, — охотно подхватил хозяин, — вы благоразумный человек и не утруждали себя изучением польского. Я вас понимаю — ужасный язык. С Антоном и Симоной вы уже познакомились. — Он показал на кошек. — Они возмущены тем, что я не говорю по-сиамски. Вам нравятся кошки? У Антона и Симоны критический склад ума, и они не похожи на обычных кошек. Правда, mes enfants?[17]

Он схватил одну из них и поднял, чтобы Латимеру было удобнее ее рассмотреть.

— Ah, Simone cherie, comme tu es mignonne! Comme tu es bête![18]

Кошка встала ему на ладонь.

— Allez vite! Va promener avec ton vrai amant, ton cher Anton![19]

Кошка спрыгнула на пол и возмущенно прошествовала прочь, а Гродек хлопнул в ладоши.

— Не правда ли, они прекрасны? И так похожи на людей. Знаете, при плохой погоде у них портится характер. Очень жаль, месье, что во время вашего визита погода оставляет желать лучшего. Когда светит солнце, вид отсюда довольно милый.

Латимер был озадачен. И сам хозяин, и то, как он принимал Латимера, абсолютно не соответствовало его ожиданиям. Гродек, может, и выглядел как инженер-консультант на пенсии, но присутствовала в нем некая отличительная черта, позволявшая считать подобное сравнение нелепым. Эта черта выводилась из контраста между внешностью и быстрыми точными движениями. Легко было представить его в роли любовника, а это, размышлял Латимер, можно сказать далеко не о каждом мужчине шестидесяти лет и даже моложе. Ему стало интересно, кто та женщина, чьи вещи он видел у входа в холле.

Запинаясь писатель произнес:

— Летом здесь, должно быть, приятно.

Гродек кивнул и открыл буфет рядом с камином.

— Да, весьма. Что вы будете пить? Английское виски?

— Спасибо.

— Хорошо. Я тоже. Предпочитаю его в качестве аперитива.

Он плеснул напиток в два стакана.

— Летом я работаю на улице. Мне нравится, но работа страдает. А вам удается творить на свежем воздухе?

— Нет, не удается. Мухи…

— Точно. Мухи. Понимаете, я пишу…

— В самом деле? Мемуары?

Гродек поднял глаза, оторвавшись от бутылки с содовой, которую открывал, и Латимер заметил в его глазах вспышку изумления.

— Нет, месье. Жизнеописание святого Франциска. И кажется, умру раньше, чем дело подойдет к концу.

— Должно быть, это очень всестороннее исследование.

— О да. — Он протянул Латимеру стакан. — Видите ли, с моей точки зрения, святой Франциск имеет одно неоспоримое достоинство. О нем столько написано, что для поиска материала нет нужды обращаться к первоисточникам. Не нужно проводить новое исследование. А значит, эта работа служит своей цели: позволяет мне с чистой совестью жить здесь в почти полной праздности. При первых признаках скуки или душевного дискомфорта я ныряю в библиотеку авторитетных работ по святому Франциску и пишу еще одну тысячу слов своей книги. А потом, когда убеждаюсь в полезности этой работы, останавливаюсь. Могу сказать, что много цитирую из Сабатье. Его книги самые многоречивые и очень мило помогают заполнять страницы. А ради удовольствия я читаю ежемесячные немецкие журналы.

Он поднял стакан.

— A votre santé.[20]

— A la votre.[21] Интересно, — начал Латимер, — упомянул ли Питерс в письме цель моего визита.

— Нет, месье, в рекомендательном письме об этом не сказано ни слова, но вчера я получил от него еще одно. И в нем он все объяснил. — Гродек поставил стакан, бросил на Латимера косой взгляд и добавил: — Вы меня заинтриговали. Как давно вы знакомы с Питерсом?

Когда он произносил это имя, Латимер уловил некоторую заминку и догадался, что Гродек хотел сказать иное слово.

— Встречались раз или два. Один раз в поезде, другой в моем отеле. А вы, месье? Вы, должно быть, его отлично знаете.

Гродек удивленно поднял брови:

— Почему вы так полагаете, месье?

Латимер непринужденно улыбнулся, хотя душа у него заныла. Он понял, что совершил некую оплошность.

— Иначе он не дал бы мне рекомендательное письмо и не попросил бы поделиться информацией столь конфиденциального характера.

Своей речью Латимер остался доволен.

Гродек задумчиво его разглядывал, и Латимер подумал, что только идиот мог спутать этого человека с инженером-консультантом на пенсии. По непонятной причине он внезапно захотел, чтобы у него в руке оказался «люгер» мистера Питерса. Не то чтобы ситуация выходила из-под контроля…

— Месье, — заявил герр Гродек, — а как бы вы отреагировали на такой наглый вопрос? Скажите честно, неужели только литературный интерес к человеческим порокам сподвиг вас обратиться ко мне за помощью?

Латимер почувствовал, что краснеет.

— Могу вас заверить… — начал он.

— Я уверен, что можете, — вкрадчиво прервал его Гродек. — Но уж простите меня, чего стоят ваши заверения?

— Месье, даю вам слово, что буду обходиться с любой информацией, которую вы мне доверите, как с конфиденциальной, — чопорно ответил Латимер.

Его собеседник вздохнул.

— Полагаю, я недостаточно ясно выразился, — осторожно сказал он. — Сама по себе информация не стоит ничего. Я забочусь лишь о своем положении. По правде говоря, наш друг Питерс поступил несколько неосмотрительно, послав вас ко мне. Он умолял о снисхождении и, напомнив, что я ему обязан, просил в качестве услуги предоставить нужные вам сведения о Димитриосе Талате. По его словам, так как вы писатель, то ваш интерес исключительно теоретический. Отлично! Но кое-что остается для меня загадкой.

Он замолчал, поднял стакан и осушил его.

— Как знаток человеческого поведения, месье, вы скорее всего заметили, что действиями большинства людей обычно руководит доминирующий стимул. У одних это тщеславие, у других — удовлетворение чувств, у третьих — жажда денег и так далее. Э-э… У Питерса хорошо развит денежный стимул. Не думаю, что оговорю его, если скажу, что он настоящий скряга, в принципе обожающий деньги. Пожалуйста, не поймите меня превратно. Я не утверждаю, что он будет что-либо делать только из-за денег. Просто, зная Питерса, не могу представить, что он берет на себя труд прислать вас ко мне и пишет такое письмо исключительно ради развития английского детектива. Понимаете меня? Да, я слегка недоверчив, месье. Но в этом мире у меня остались враги. Так не хотите мне поведать, какие у вас отношения с нашим другом Питерсом?

— И рад бы, но, к сожалению, не могу. По очень простой причине: я сам не знаю, какие у нас отношения.

Взгляд Гродека стал жестким.

— Это не шутки, месье.

— А кто шутит? Я изучаю жизнь этого человека, Димитриоса. По неизвестной мне причине мистер Питерс тоже интересуется Димитриосом. Так мы и встретились. Он подслушал, как я наводил справки в афинских архивах. Потом он выследил меня до Софии и, наставив на меня пистолет, потребовал объяснить мой интерес. Димитриоса, кстати, убили еще до того, как я о нем услышал. В конце концов мистер Питерс предложил мне встретиться с ним в Париже и совместно поработать над одним проектом, пообещав прибыль в размере полумиллиона франков. Он считает, что я обладаю информацией, которая, будучи бесполезна сама по себе, имеет большую ценность, если ее использовать вместе с информацией, которой располагает он. Я ему не поверил и отказался участвовать в этой махинации. А он, чтобы доказать свои честные намерения, дал мне это рекомендательное письмо. Я ему объяснил, что интересуюсь Димитриосом в теоретическом плане, и признался, что собирался поехать за информацией в Белград. А он сказал, что предоставить ее можете только вы.

У Гродека брови поползли вверх.

— Не хотелось бы показаться чересчур любопытным, месье, но как вы узнали, что Димитриос Талат был в Белграде в 1926 году?

— Мне рассказал об этом один турецкий чиновник, с которым я подружился в Стамбуле. Он и описал мне историю этого человека: во всяком случае, ту историю, которую знают в Стамбуле.

— Понятно. А могу я поинтересоваться, что такого важного вы знаете?

— Понятия не имею.

Гродек нахмурился.

— Да ладно, месье. Вы просите сообщить вам конфиденциальную информацию. Меньшее, что вы можете сделать взамен, — поделиться со мной своей.

— Это правда. Я не знаю. С Питерсом я разговаривал довольно откровенно, и в какой-то момент разговора он очень разволновался.

— В какой именно момент?

— По-моему, я объяснял, как узнал, что у Димитриоса не было с собой денег. Именно после этого он завел разговор о полумиллионе франков.

— И как вы узнали?

— Все, что нашли при нем, лежало на столе в морге. Все, за исключением удостоверения личности, которое вытащили из подкладки пальто и отправили французским властям. Денег не было. Ни единой монеты.

Несколько секунд Гродек внимательно на него смотрел, затем подошел к шкафу, в котором хранилось спиртное.

— Еще выпить, месье?

Он в тишине разлил напитки, протянул Латимеру стакан и торжественно поднял свой:

— Тост, месье. За английский детектив!

Латимер удивился, но поднес стакан к губам. Хозяин дома сделал то же самое. Однако вдруг он подавился и стал вытаскивать из кармана платок, поставив стакан на место.

К своему удивлению, Латимер понял, что мужчина смеется.

— Простите, месье, — задыхаясь, проговорил Гродек. — Просто пришло в голову. Я представил… — на долю секунды он заколебался, — представил нашего друга Питерса с пистолетом. Он ведь сам до ужаса боится оружия.

— Видимо, он смог преодолеть свой страх, — несколько раздраженно отреагировал Латимер, у которого возникло подозрение, что дело было в другом.

— Умный малый, Питерс, — тихо засмеялся Гродек и потрепал Латимера по плечу. У него внезапно улучшилось настроение. — Мой дорогой друг, пожалуйста, не обижайтесь на меня. Послушайте, сейчас будет обед. Я надеюсь, он вам понравится. Вы голодны? Грета в самом деле отменно готовит, и швейцарского вина я не держу. Позднее я вам расскажу про Димитриоса и про те неприятности, которые он мне доставил, и про Белград, и про 1926 год. Это вас устроит?

— Вы окажете мне неоценимую помощь. — Латимер решил, что Гродек готов снова рассмеяться, но поляк, наоборот, стал очень серьезным.

— С удовольствием, месье. Питерс — мой хороший друг. К тому же вы сами мне нравитесь, а к нам так редко заезжают гости. — Он замялся. — Не позволите мне, месье, как другу, дать вам небольшой совет?

— Пожалуйста.

— На вашем месте, месье, я поймал бы нашего друга Питерса на слове и поехал в Париж.

Латимер совсем запутался.

— Я, право, не знаю… — медленно начал он.

Тут в комнату вошла экономка Грета.

— Обед подан! — радостно воскликнул Гродек.

Позже, хотя и была возможность попросить Гродека объяснить его «небольшой совет», Латимер об этом попросту забыл. К тому времени у него появилась другая пища для размышлений.

9

Белград, 1926 год

Мужчины научились не доверять своим фантазиям. Поэтому их удивляет, когда они случайно обнаруживают, что мир, представленный в воображении, действительно существует. И тот день, который Латимер провел на вилле «Акация», слушая Владислава Гродека, оказался одним из самых странных в его жизни. Он зафиксировал это в письме греку Марукакису, которое начал, пока все еще было свежо в памяти, и закончил на следующий день, в воскресенье.

Женева

Суббота


Мой дорогой Марукакис,

я помню, что обещал Вам рассказать, если обнаружу что-нибудь новое в деле Димитриоса. Интересно, будете ли Вы так же удивлены, как и я, узнав, что мне это удалось. В смысле кое-что обнаружить. Хотя я в любом случае намеревался написать Вам, так как хочу еще раз выразить благодарность за Вашу помощь.

Когда мы расстались, если Вы помните, я поехал в Белград. Так почему в таком случае я пишу из Женевы?

Этого вопроса я и боялся.

Мой дорогой друг, хотел бы я сам знать ответ на него. Недалеко от Женевы живет один человек, профессиональный шпион, который нанял Димитриоса в 1926 году в Белграде. Я с ним сегодня встречался.

Я даже могу объяснить, как на него вышел: нас познакомили. Но вот почему это произошло и какую выгоду хочет из этого извлечь человек, который нас познакомил, я даже не могу представить. Надеюсь, что со временем я это узнаю. И если Вас эта таинственность раздражает, я Вас полностью понимаю. Но давайте я расскажу Вам про Димитриоса.

Вы когда-нибудь верили в существование «великого шпиона»? Я, безусловно, нет, до сегодняшнего дня. А теперь верю — сегодня я провел с ним большую часть дня. Не могу разглашать имя, поэтому буду звать его, в лучших шпионских традициях, мистер Икс.

Мистер Икс был профессиональным шпионом (сейчас он в отставке) в том же смысле, в каком оборудование, которое использует мой издатель, — профессиональное оборудование. Он нанимал агентов. Его работа носила преимущественно (хотя не полностью) административный характер.

Теперь я понимаю, сколько глупостей говорят и пишут о шпионах и разведке, но позвольте все Вам объяснить, как это сделал мистер Икс.

Для начала он процитировал Наполеона, считавшего, что основной элемент успешной военной стратегии — неожиданность. Мистер Икс, нужно сказать, большой любитель Наполеона. Не сомневаюсь, что цитата и правда принадлежит императору. Хотя почти уверен, что он не первым до нее додумался. Ту же идею высказывали и Александр, и Цезарь, и Чингисхан, и Фридрих Второй. У всех были похожие мысли. А в 1918 году к этому же выводу пришел Фердинанд Фош. Но давайте вернемся к мистеру Икс.

Мистер Икс считает, что события 1914–1918 годов показали: в будущей войне (отдаленная перспектива, и это звучит прекрасно) мобильность и ударная мощь современных армий и военно-морских сил, а также существование военно-воздушных сил, выдвинут элемент неожиданности на первый план. Тот, кто неожиданно атакует первым, вероятно, и одержит победу. Поэтому необходимо защищаться от неожиданности, принимать меры предосторожности еще до того, как начнется война.

В Европе сейчас приблизительно двадцать шесть независимых государств. У каждого из них есть армия и военно-воздушные силы, а у большинства имеется военно-морской флот. Для собственной безопасности все эти военные подразделения должны быть в курсе, чем занимаются соответствующие подразделения в остальных странах. Нужно выяснить их численность, оперативность, узнать, ведутся ли секретные приготовления. Поэтому необходимы шпионы — армии шпионов.

В 1926 году мистера Икс наняла Италия, и весной того года он осел в Белграде. В то время отношения между Югославией и Италией были напряженными. Захват итальянцами Фьюме все еще бередил югославские души, как и бомбардировка Корфу. К тому же ходили слухи (как стало потом понятно, небезосновательные), что Муссолини подумывает напасть на Албанию.

Италия со своей стороны подозревала Югославию. Югославы силой удерживали Фьюме. Пролив Отранто, проходящий рядом с югославской Албанией, был невероятной проблемой. Независимая Албания относилась ко всему терпимо, но только пока находилась под влиянием Италии. Итальянские агенты в Белграде доложили, что в случае войны Югославия намерена защищать побережье, оградив себя в Адриатике с помощью минных полей, заложенных немного севернее пролива Отранто.

Я, конечно, не специалист, но очевидно, что нет необходимости закладывать минами весь морской коридор в две сотни миль. Можно заминировать одну или две маленькие точки, однако так, чтобы враг о них не знал. В результате противнику будет просто необходимо раскрыть местонахождение минных полей.

Именно это и стало заданием мистера Икс в Белграде. Итальянские агенты обнаружили, что минные поля существуют. А мистеру Икс, как шпиону экстра-класса, поручили выяснить их месторасположение, но так, чтобы югославы об этом не узнали. Иначе они немедленно сменили бы дислокацию.

К сожалению, мистер Икс провалил последнюю часть задания. И причина его провала — Димитриос.

Мне всегда казалось, что работа шпиона невероятно трудна. Объясню, что имею в виду: если бы меня послало в Белград британское правительство и приказало выяснить детали секретного проекта по расположению мин в проливе Отранто, я бы понятия не имел, с какого конца приступить. Допустим, я знаю, как знал мистер Икс, что расположение зафиксировано метками на навигационной карте пролива. Отлично. И сколько существует копий этой карты? Неизвестно. А где они хранятся? Неизвестно. Я мог бы предположить, исходя из здравого смысла, что по крайней мере одна копия должна храниться где-то в Морском министерстве. Но Морское министерство — очень большая территория. Более того, карта, безусловно, будет храниться под замком. И даже если бы я смог выяснить, в какой комнате она хранится и как туда попасть, как бы я добыл копию и при этом обставил все так, чтобы югославы ничего не заподозрили?

А мистер Икс в течение месяца со дня своего приезда в Белград не только разузнал, где хранится карта, но и придумал план, как снять с нее копию в тайне от югославов. Теперь понимаете, что он имеет полное право считаться профессионалом?

Как он это провернул? Какой выдумал изобретательный ход, какой искусный трюк? Постараюсь постепенно ввести Вас в курс дела.

Он назвался немцем из Дрездена, представителем фирмы, занимающейся оптическим оборудованием, и завязал знакомство со служащим из отдела по обороне морских границ.

Прискорбный факт, не правда ли? Но самое удивительное то, что сам мистер Икс считал это хитроумным шагом. Его чувство юмора оставляет желать лучшего. Когда я поинтересовался, читал ли он когда-нибудь рассказы про шпионов, он ответил, что нет, потому что они всегда казались ему чересчур наивными. Но худшее еще впереди.

Завязал он это знакомство довольно просто: пошел в министерство и попросил привратника направить его в отдел поставок — совершенно нормальная просьба для постороннего человека. Войдя внутрь здания, он остановил кого-то в коридоре, сказал, что ему нужно в отдел по охране морских границ, и попросил помочь найти дорогу. Добравшись до отдела по охране морских границ, он демонстративно вошел и спросил: не это ли отдел поставок? Ему ответили, что нет, и он вышел. Мистер Икс пробыл внутри не более минуты, однако успел рассмотреть служащих отдела — по крайней мере тех, кого смог увидеть. Он выделил троих. В тот вечер он ждал у министерства. Когда показался первый из них, мистер Икс проследил того до дома, выяснил имя и все, что сумел о нем узнать. Потом проделал то же самое еще с двумя. В конце концов выбор пал на человека по имени Булич.

Может, методам мистера Икс и недостает утонченности, но заслуживает внимания утонченность, с которой он их применял.

Сам он почти не замечает никакой исключительности. Впрочем, многие люди не осознают причин своего успеха.

Первый хитрый шаг мистер Икс сделал, выбрав в качестве марионетки Булича.

Булич был тщеславным типом лет сорока-пятидесяти, старше большинства своих коллег, которые его недолюбливали. Его жена, симпатичная и не удовлетворенная жизнью женщина, была на десять лет моложе. Он постоянно страдал от простуд и имел привычку захаживать в кафе, чтобы пропустить кружечку, когда в конце дня уходил из министерства. В этом кафе мистер Икс и завязал с ним знакомство: попросил прикурить, затем предложил сигару и, наконец, купил выпивку.

Разумеется, служащий правительственного отдела, имеющий непосредственное отношение к сверхсекретным делам, не станет доверять подобным знакомствам, особенно когда из него пытаются вытянуть информацию о работе. Но мистер Икс был готов разобраться с подозрениями задолго до того, как они пришли Буличу в голову.

Приятельские отношения крепли. Мистер Икс сидел в кафе каждый вечер, когда заходил Булич. Они вели ни к чему не обязывающую беседу. Мистер Икс, как приезжий, спрашивал у Булича совета то об одном, то о другом. Он платил за выпивку Булича и позволял тому смотреть на него свысока. Иногда они проводили время за шахматами. Булич побеждал. А иногда с другими завсегдатаями кафе они разыгрывали партию в безик на четырех колодах.

Как-то вечером мистер Икс рассказал Буличу историю. Он начал с того, что один общий знакомый сообщил ему, какой важный пост в Морском министерстве занимает Булич.

Для Булича «общий знакомый» мог быть одним из тех, с кем они играли в карты и обменивались мнениями и кто был отчасти в курсе, где тот работал. Булич нахмурился, открыл рот и уже собирался предъявить фальшиво-застенчивое объяснение прилагательного «важный», но мистера Икс сложно было остановить. Как старшему торговому агенту одной очень уважаемой фирмы по производству оптического оборудования, ему доверили получить заказ на бинокли от Морского министерства. Он обозначил цену и надеялся на успех, но, как известно Буличу, в подобных делах лучше подстраховаться. И если влиятельный Булич постарается, чтобы заказ достался дрезденской компании, он получит прибыль в размере двадцать тысяч динар.

Рассмотрим это предложение с точки зрения Булича. Вот ему, незначительному служащему, льстит представитель большой немецкой компании и обещает двадцать тысяч динар — столько, сколько он обычно получает за шесть месяцев, — просто ни за что. Если цены уже заявлены, то ничего нельзя поделать. Цены сравнят и выберут поставщика. Если дрезденская компания получит заказ, он станет богаче на двадцать тысяч динар и при этом нисколько себя не скомпрометирует. А если они проиграют, он ничего не теряет за исключением уважения глупого немца, которого ввели в заблуждение.

Мистер Икс честно признает, что Булич не выказал особого энтузиазма. Он бормотал, что не уверен в своем влиянии, а мистер Икс решил расценить это как попытку увеличить сумму вознаграждения. Булич стал возражать, что у него и в мыслях такого не было… Но уступил. Через пять минут служащий дал свое согласие.

За пять следующих дней Булич и мистер Икс стали близкими друзьями.

Мистер Икс ничем не рисковал. Булич не мог знать, что дрезденская компания не утверждала никаких цен, так как все цены, полученные отделом поставок, были засекречены до размещения заказа. Если бы он оказался достаточно любопытным и стал наводить справки, то выяснил бы, как ранее выяснил мистер Икс, обратившись к газетам, что отдел поставок действительно запрашивал цены на бинокли. Мистер Икс принялся за дело.

Булич должен был сыграть роль, предписанную ему мистером Икс, роль влиятельного чиновника. Более того, мистер Икс стал вести себя чрезвычайно любезно: развлекал Булича и его миловидную, но глупую мадам Булич, водил их по дорогим ресторанам и ночным клубам. Пара расцветала, подобно засохшему растению в дождь. Мог ли Булич проявить осмотрительность, когда, выпив большую часть бутылки сладкого шампанского, оказался вовлечен в обсуждение огромного итальянского флота и угрозы югославскому берегу с его стороны? Маловероятно. Ведь он был немного пьян, к тому же там присутствовала его жена. Впервые в его тоскливой жизни к мнению Булича прислушивались. И не стоит забывать, что ему была отведена определенная роль. Он не хотел показаться несведущим в закулисных интригах и стал хвастаться. Он-де собственными глазами видел те самые планы, которые могут остановить итальянскую флотилию в Адриатике. Ему, конечно, не следует об этом распространяться…

К концу вечера мистер Икс знал, что у Булича есть доступ к той карте. Он также решил, что Булич ее вынесет.

Как видите, мистер Икс шаг за шагом воплощал свои планы в жизнь. Потом он огляделся в поисках подходящего человека: ему требовался посредник. И нашел Димитриоса.

Вот то, каким образом мистер Икс вышел на Димитриоса, не совсем ясно. Предполагаю, что он не захотел компрометировать кого-то из своих старых коллег. В таком случае его скрытность вполне оправдана. Разумеется, Димитриоса ему рекомендовали. Я спросил, какими именно делами тот занимался, кто рекомендовал, так как, признаюсь, надеялся найти хоть какую-нибудь связь с «Евразийским кредитным трестом». Увы, мистер Икс ушел от прямого ответа, сказав, что с тех пор прошло много времени. Но он помнил устную характеристику, сопровождавшую рекомендацию.

Димитриос Талат был грекоговорящим турком с «действующим» паспортом и репутацией осмотрительного человека, который может оказаться «полезным». Говорили, что у него есть опыт в «финансовых делах частного характера».

Если не посчастливилось знать, чем он был полезен и какого рода финансовую помощь оказывал, вы могли предположить, что он какой-нибудь бухгалтер. Но похоже, что в делах такого рода существует свой жаргон. Мистер Икс его понял и решил, что Димитриос подходящая кандидатура. Он написал Димитриосу по адресу «Евразийского кредитного треста» в Бухаресте! А мне дал адрес так, как будто это было всего лишь отделение «Американ экспресс» до востребования.

Через пять дней Димитриос прибыл в Белград и явился в дом мистера Икс недалеко от Кнез-Милетина.

Мистер Икс помнит того, кто стал всему виной, до мелочей. Димитриос, по его словам, был мужчиной среднего роста, неопределенного возраста: то ли тридцать пять, то ли пятьдесят. Хотя на самом деле ему исполнилось тридцать семь. Он очень стильно одевался и…

Лучше я приведу слова самого мистера Икс: «От его элегантности веяло деньгами, а волосы уже седели у висков. У него был холеный, довольный, самонадеянный вид, и я сразу же распознал в нем по глазам сутенера. Я всегда это чувствую, не спрашивайте как. На такие вещи у меня просто женский нюх».

Димитриос процветал. Может, нашел еще каких-то мадам Превез? Этого мы никогда не узнаем. Что интересно, мистера Икс не отпугнуло то, что Димитриос сутенер. Наоборот, он посчитал, что тот не будет таскаться за женщинами в ущерб делу. К тому же Димитриос умел обходиться с людьми. Думаю, лучше снова процитировать мистера Икс: «Он умел носить одежду и выглядел смышленым парнем. Мне это понравилось. Не хотелось нанимать отбросы со дна общества. Иногда приходится иметь с ними дело, но мне это не по душе. Они не всегда понимают мой необычный нрав».

Как видите, мистер Икс был разборчив.

А Димитриос времени зря не терял. Теперь он мог довольно бегло изъясняться и на немецком, и на французском.

— Я приехал, как только получил приглашение. В Бухаресте у меня было полно дел, но я обрадовался вашему письму, так как много о вас слышал.

Мистер Икс осторожно и с осмотрительностью объяснил (не следует выдавать слишком много секретов будущему работнику), чего он хочет. Димитриос бесстрастно слушая, а потом спросил, сколько ему заплатят.

— Тридцать тысяч динар, — сказал мистер Икс.

— Пятьдесят, — поднял цену Димитриос, — и я бы предпочел в швейцарских франках.

Сошлись на сорока тысячах в швейцарских франках. Димитриос улыбнулся, пожав плечами в знак согласия.

Именно в тот момент его глаза впервые заставили мистера Икс усомниться в новом наемнике.

Мне это показалось странным. Неужели у мерзавцев есть честь? Неужели мистеру Икс, учитывая, кем он был и что знал о людях типа Димитриоса, понадобилась еще улыбка, чтобы возбудить подозрения? Невероятно. И все же он очень отчетливо запомнил те глаза. Превеза их тоже помнила. «Карие беспокойные глаза, напоминающие глаза врача, который делает вам больно». Она ведь так их описывала? Видимо, лишь когда Димитриос улыбнулся, мистер Икс осознал сущность человека, которому заплатил за услуги. «Он только внешне выглядел прирученным. Заглядывая в его карие глаза, вы понимали, что у него нет ни одного из чувств, которые делают обычных мужчин мягкими, что он всегда опасен». Снова Превеза. Почувствовал ли мистер Икс то же самое? Он мог и не объяснять это именно так — он не из тех людей, которые уделяют большое внимание чувствам, — но он задумался, а не совершил ли он ошибку, наняв Димитриоса. Они не сильно отличались по складу ума, а такие волки предпочитают охотиться в одиночку. В любом случае мистер Икс решил осторожно приглядывать за новым агентом.

Тем временем Булич находил свою жизнь намного более приятной, чем раньше. Его развлекали в дорогих местах. В глазах жены, разгоряченной непривычной роскошью, при взгляде на него больше не сквозило презрение или отвращение. Деньги, сэкономленные на еде, за которую платил глупый немец, она могла тратить на свой любимый коньяк. А когда она пила, то становилась дружелюбной и любезной. Более того, через неделю Булич мог стать обладателем двадцати тысяч динар. Какой шанс! Он отлично себя чувствовал, о чем и поведал как-то вечером, добавив, что дешевая еда только усугубляла его болезнь. К счастью, тогда Булич не знал, какую роль ему отвели.

Заказ на поставку биноклей выиграла чешская фирма. Официальная газета, в которой осветили этот факт, вышла в полдень. В одну минуту первого мистеру Икс принесли экземпляр, и он тут же ринулся ковать железо, пока горячо. В шесть часов он ждал напротив входа в министерство. Вскоре появился Булич. Было ясно, что он уже читал газету, так как нес номер под мышкой. Мистер Икс издалека заметил, что он подавлен.

Как правило, Булич без колебаний переходил дорогу, чтобы зайти в кафе, но в тот день он замешкался, а потом прошел прямо. Ему не хотелось встречаться с человеком из Дрездена.

Мистер Икс свернул на боковую улочку и подозвал таксиста. За две минуты автомобиль сделал крюк и стал догонять Булича. Мистер Икс подал водителю знак остановиться, выпрыгнул на тротуар и радостно обнял Булича. Не успел сбитый с толку служащий что-либо возразить, как его уже засунули в такси, а мистер Икс пел ему поздравления и благодарности и совал в руку чек на двадцать тысяч динар.

— Но я решил, что вы упустили заказ, — наконец пробормотал Булич.

Мистер Икс рассмеялся, как будто услышал хорошую шутку:

— Упустили? — А потом добавил, словно «осознав»: — А да, конечно! Я забыл вам сказать. Заказ был сделан на нашу дочернюю компанию в Чехии. Теперь все встало на свои места?

Он сунул одну из свежеотпечатанных визиток в руку Булича.

— Я не часто их беру с собой. Многие просто знают, что этими чехами владеет наша компания в Дрездене. — И тут же сменил тему: — Нужно выпить. Водитель!

В тот вечер они праздновали победу. Когда прошло первое смущение, Булич в полной мере извлек выгоду из этой ситуации. Он напился и стал хвалиться своим влиянием в министерстве. Даже мистер Икс, у которого были все причины чувствовать себя довольным, оказался в весьма затруднительном положении: как бы остаться в рамках приличий.

Ближе к концу вечера он отвел Булича в сторонку и сообщил, что компания предложила сметы на дальномеры. Не мог бы он, Булич, оказать содействие? Конечно, мог бы. Но теперь Булич стал хитрым. Ценность его сотрудничества уже была установлена, и у него возникло право на частичную предоплату.

Мистер Икс не предвидел такого поворота событий, но, втайне изумившись, сразу же согласился. Булич получил еще один чек — на десять тысяч динар. Договоренность сводилась к тому, что ему заплатят еще десять тысяч, когда заказ будет согласован с работодателями мистера Икс.

Булич оказался состоятельнее, чем когда бы то ни было. Его богатство составило тридцать тысяч динар. Спустя два вечера в ресторане фешенебельного отеля мистер Икс представил его барону фон Кислингу, который, как уже понятно, на самом деле был не кто иной, как Димитриос.

— Можно было подумать, — говорит мистер Икс, — что он всю свою жизнь провел в подобных местах. И как знать, как знать… Держал он себя превосходно. Когда я представил Булича, важного чиновника из Морского министерства, Димитриос величественно снизошел до разговора. А с мадам Булич повел себя просто роскошно. Как будто приветствовал принцессу. Но я заметил, как его пальцы скользнули по ее ладони, когда он нагнулся, чтобы поцеловать руку.

Димитриос появился в ресторане еще до того, как мистер Икс захотел представить ему Буличей, — чтобы дать тому время подготовить почву. Барон, сказал мистер Икс Буличам, после того как обратил их внимание на Димитриоса, — очень важный человек. У него большой авторитет в международном бизнесе. Барон якобы имеет огромное состояние, и поговаривают, что он владеет почти двадцатью семью компаниями. Такое знакомство может оказаться полезным.

Буличи были в восторге от того, что их представят. Когда «барон» согласился выпить бокал шампанского за их столом, они, несомненно, почувствовали себя польщенными. Изо всех сил они старались угодить барону, изъясняясь на дурном немецком. Булич мечтал о таком всю свою жизнь. Наконец-то он общался с людьми, которые имели вес, настоящими людьми, которые создают и ломают судьбы, с людьми, которые могли бы помочь ему. Он уже, наверное, видел себя директором одной из компаний барона с красивым домом и преданными служащими, которые уважали бы его и как человека, и как начальника.

На следующее утро Булич шел в министерство с радостным сердцем. Эта радость делала все вокруг прекраснее и легко унимала слабые уколы совести. В конце концов мистер Икс оправдал свои вложения. Ему, Буличу, нечего терять. К тому же никогда не знаешь, что из этого всего выйдет. Люди выбирали и более странные дороги к богатству.

Барон оказался довольно милым человеком и пригласил герра Икс и его очаровательных друзей отужинать с ним через два дня.

Я спросил мистера Икс: может, лучше было бы ковать железо, пока горячо? Два дня давали Буличу возможность подумать.

— Именно, — последовал ответ мистера Икс, — подумать о хорошем, подготовиться к наслаждению, помечтать.

При этой мысли он стал неестественно торжественным, а потом, ухмыляясь, вдруг процитировал Гете:

— Ach! Warum, ihr Götter, ist unendlich, alles, alles, endlich unser Glück nur?[22]

Как вы понимаете, мистер Икс хотел продемонстрировать, что чувство юмора ему не чуждо.

Этот ужин стал переломным моментом. Димитриос обрабатывал мадам. Какое удовольствие встретить таких приятных людей, как мадам и, конечно, ее муж. Она — и, естественно, ее муж — должны приехать и пожить у него в баварском особняке в следующем месяце. Он предпочитает его своему дому в Париже, а вот в Каннах весной бывает прохладно. Мадам понравится Бавария, и, без сомнения, ее мужу тоже. Если, конечно, он сумеет вырваться из министерства.

Грубая, незамысловатая чепуха, но Буличи и были грубыми, незамысловатыми людьми. Мадам принимала все за чистую монету, а Булич мрачнел. Потом настал решающий момент.

Возле столика остановилась цветочница с подносом орхидей. Димитриос развернулся и, выбрав самый большой и самый дорогой цветок, изящным жестом передал его мадам Булич — в знак почтения. Мадам приняла его. В следующий момент, когда Димитриос вытащил бумажник, чтобы расплатиться, из его нагрудного кармана на стол выпала толстая пачка банкнот в тысячу динар.

Извинившись, Димитриос положил деньги обратно в карман. Мистер Икс, действуя согласно договоренности, заметил, что это слишком большая сумма, чтобы носить ее в кармане, и поинтересовался, всегда ли барон носит с собой так много. Нет, не всегда. Он выиграл эти деньги сегодня у Алессандро и забыл оставить их в номере. Мадам знает Алессандро?..

Пока барон говорил, оба Булича хранили молчание: они никогда раньше не видели столько денег. По мнению барона, Алессандро владел самым надежным игорным домом в Белграде. Там имела значение только собственная удача, а не ловкость крупье. Ему лично сегодня повезло — все это он говорил, глядя бархатным взглядом на мадам, — и он выиграл немного больше, чем обычно.

— Я буду рад, если чуть позже вы сможете посетить это место в качестве моих гостей.

Конечно, они пошли. И конечно, все было спланировано заранее. Димитриос обо всем договорился. Никакой рулетки. На рулетке очень трудно обмануть человека. Они играли в красное и черное. Минимальная ставка составляла двести пятьдесят динар.

Они взяли выпивку и какое-то время наблюдали за игрой. Потом мистер Икс решил немного поиграть. Они смотрели, как он дважды выиграл. Затем барон поинтересовался, не хочет ли сыграть мадам. Она бросила взгляд на мужа, который, оправдываясь, сказал, что у него с собой мало денег. Но Димитриос был готов к такому повороту. Герр Булич, какие проблемы! Он лично знаком с Алессандро, и его друзьям могут оказать небольшую услугу. Если вдруг случится проиграть пару динар, то Алессандро примет чек или расписку.

Фарс продолжался. Позвали и представили Алессандро. Когда объяснили ситуацию, тот всплеснул руками. Друзьям барона даже не нужно просить о таких вещах! К тому же месье еще не играл. Вот если удача от него отвернется, тогда и поговорим.

Мистер Икс считает, что если бы Димитриос позволил Буличам друг с другом посоветоваться, они бы не стали играть. Минимальная ставка была двести пятьдесят динар. Для Буличей эта сумма в пересчете на еду и плату за жилье представляла слишком большую ценность, которую не могло перевесить даже обладание тридцатью тысячами.

Но Димитриос не дал им ни единого шанса. Вместо этого он прошептал Буличу, что если у того найдется время, он, барон, хотел бы поговорить с ним о делах за обедом на этой неделе.

— Мой дорогой Булич, вам на самом деле не следует беспокоиться о жалких нескольких сотнях динар. Я в вас заинтересован, а это значит, фортуна вам улыбнулась. Пожалуйста, не разочаровывайте меня, не мелочитесь.

И мадам Булич начала играть.

Первые двести пятьдесят она проиграла, вторые выиграла, поставив на противоположное. Затем Димитриос посоветовал ей играть осторожнее и предложил сыграть a cheval.[23] Ее обманули раз, потом второй, и в конечном счете она снова проиграла. По истечении часа фишки на сумму пять тысяч динар в денежном эквиваленте испарились. Димитриос посочувствовал по поводу «невезения» и придвинул к ней свои фишки на пять сотен динар, попросив сыграть на счастье.

Буличу, видимо, пришло в голову, что это подарок, так как он выразил лишь слабый протест. Мадам Булич, совершенно жалкая и уже слегка растрепанная, продолжила игру. Она немного выиграла, но больше потеряла. В полтретьего Булич подписал Алессандро долговое обязательство на двенадцать тысяч динар. А мистер Икс купил им выпить.

Легко можно представить себе сцену, которая произошла, когда Буличи наконец-то остались одни: взаимные обвинения, слезы, бесконечные ссоры. Все это банально. Однако в конце тоннеля брезжил свет, ведь Булич собирался на следующий день пообедать с бароном. И он надеялся, что разговор пойдет о делах.

Так и произошло. Димитриосу посоветовали ободрить служащего, и, без сомнения, он справился.

Намеки на большие проекты, на возможность заработать неслыханные суммы, разговоры про замки в Баварии… В ход пошло все. Буличу оставалось только слушать, а сердце его билось все быстрее и быстрее. Что такое двенадцать тысяч динар, когда речь идет о миллионах? Нужно мыслить шире.

Тем не менее именно Димитриос поднял вопрос о долге своего гостя. Он предположил, что Булич сегодня же вечером решит с Алессандро этот вопрос. А он лично еще поиграет. Нельзя же, в конце концов, так много выиграть и не дать хозяину даже шанса потерять еще немного. Барон предложил играть только вдвоем, ведь женщины всегда проигрывают.

Когда они встретились, у Булича в кармане было почти тридцать пять тысяч динар. Он должен был добавить эти сбережения к тридцати тысячам, полученным от мистера Икс. Димитриос на следующее утро доложил мистеру Икс, что Булич, несмотря на протесты Алессандро, настоял на выплате долга по закладной до того, как начнет играть.

— Я плачу по счетам, — гордо сообщил он Димитриосу. Остаток денег — пятьсот динар — он с шиком потратил на фишки. Сегодня он был намерен выиграть по-крупному и отказался от выпивки: хотел сохранить голову ясной.

Мистер Икс только усмехнулся и поступил мудро. Проявлять жалость не всегда удобно, а мне правда кажется, что в тот момент Булич был достоин жалости. Вы можете считать, что он безвольный идиот. Так и есть. Но судьба в отличие от мистера Икс и Димитриоса не бывает настолько расчетливой. Она может ударить человека дубинкой, но никогда не будет резать по кусочкам. У Булича не было ни единого шанса. Они его раскусили и мастерски использовали свое знание. Если бы мне так умело подтасовывали карты, я, возможно, оказался бы таким же безвольным идиотом. Хочется верить, что со мной такого не произойдет.

Булич стал играть, имея на руках чуть более сорока фишек. Два часа побед и поражений — и он их лишился. Довольно хладнокровно он взял в кредит еще двадцать. Сказал, что удача должна ему улыбнуться. Бедняга даже не подозревал, что его могут обманывать. Да и с чего? Барон проигрывал даже больше. Он удвоил ставки и продержался еще сорок минут. Снова занял и снова проиграл. И только когда проигрыш составил тридцать восемь тысяч динар, больше, чем у него было, бледный и вспотевший, он решил остановиться.

На следующую ночь Булич вернулся. Ему позволили отыграть тридцать тысяч. На третью ночь он потерял еще четырнадцать тысяч. А на четвертую, когда он был должен примерно двадцать пять тысяч, Алессандро попросил свои деньги. Булич пообещал оплатить долговые расписки в течение недели. И первый, к кому он обратился за помощью, был мистер Икс.

Мистер Икс проявил сочувствие. Однако двадцать пять тысяч — это огромная сумма! А деньги, которые он использовал для получения заказов, были деньгами его работодателей. Он не вправе тратить их, как ему заблагорассудится. Сам он в состоянии одолжить двести пятьдесят динар на несколько дней. И хотел бы сделать больше, но… Булич взял двести пятьдесят.

Вместе с деньгами мистер Икс дал ему совет обратиться к барону. Тот может вытащить его из неприятностей. И хотя барон никогда не дает деньги взаймы — для него это дело принципа, — он имеет репутацию человека, который помогает своим друзьям и дает им возможность довольно прилично заработать. Почему бы с ним не поговорить?

Разговор между Буличем и Димитриосом состоялся после обеда в отеле барона. За еду платил Булич. Мистер Икс прятался в прилегающей спальне. Когда Булич наконец дошел до сути дела, он поинтересовался: будет ли Алессандро настаивать на выплате долга? И что случится, если он не заплатит?

Димитриос изобразил удивление. Он надеялся, что вопрос о том, чтобы не заплатить Алессандро, даже не рассматривается. В конце концов, именно по его личной рекомендации Алессандро открыл кредит. Ему бы не хотелось, чтобы произошла какая-то неприятность. Какого рода неприятность? Ну, у Алессандро есть долговые расписки. Вдруг он решит отнести их в полицию? Хотя барон искренне надеялся, что до этого не дойдет.

Булич тоже на это надеялся. Теперь он мог потерять все, включая свою должность в министерстве. А если выяснится, что он брал деньги у мистера Икс… Дело начинало пахнуть тюрьмой. Разве ему поверят, что он получил тридцать тысяч динар ни за что? Конечно, нет, они же не сумасшедшие. Оставался только один шанс: каким-то образом выпросить деньги у барона.

В ответ на просьбу занять денег Димитриос покачал головой. Нет. Это только усугубит проблему, потому что тогда он будет должен другу, а не врагу. К тому же для него это вопрос принципа. Однако помочь он в состоянии. Есть одно предложение, другое дело, захочет ли герр Булич его принять? Вот в чем вопрос. Учитывая, что герр Булич настаивает… Есть несколько знакомых людей, которых интересует кое-какая информация из министерства, что нельзя раздобыть по официальным каналам. Если информация окажется достоверной, за нее заплатят пятьдесят тысяч динар.

Мистер Икс объясняет успех своего плана (а он считает его успешным, так же как хирург считает операцию успешной, если пациент не умер на операционном столе) по большей части аккуратным использованием цифр. Каждая сумма, начиная с двадцати тысяч динар до величин последующих долгов Алессандро (явившегося итальянским агентом), а также и последняя сумма, предложенная Димитриосом, были тщательным образом вычислены с учетом их психологической значимости. Возьмем, например, последние пятьдесят тысяч. Их привлекательность для Булича была двойная. Имея на руках такие деньги, он мог оплатить долг и все еще остаться с суммой, почти равной той, которая была у него до встречи с бароном. Теперь движущей силой выступал не только страх, к нему добавлялась жадность.

Но Булич не спешил соглашаться. Услышав, о какой информации идет речь, он испугался и разозлился. И Димитриос очень грамотно воспользовался этим гневом. Если Булич и испытывал какие-то сомнения в честных намерениях барона, эти сомнения теперь превратились в уверенность: потому что когда он закричал «грязный шпион», естественное обаяние барона исчезло. Димитриос ударил Булича в живот, а потом, когда тот согнулся пополам, чувствуя позыв к рвоте, по лицу. Задыхающегося, с кровоточащим и ноющим от боли ртом, его швырнули в кресло, а Димитриос невозмутимо объяснил, что будет хуже, если он не примет предложение.

Буличу дали простые инструкции. Он должен достать копию карты и на следующий вечер принести ее в отель. Час спустя ему возвратят карту, чтобы утром он смог вернуть ее на место. И все. Ему заплатят, когда он принесет карту. Его предупредили о последствиях, если он решит обратиться к властям, напомнили о пятидесяти тысячах, которые его ждут, и отпустили.

На следующую ночь Булич в должное время вернулся, пряча под пальто вчетверо сложенную карту. Димитриос отнес ее мистеру Икс и, пока тот фотографировал карту и проявлял негативы, вернулся, чтобы следить за Буличем. Очевидно, Буличу нечего было сказать. Когда мистер Икс закончил, он забрал деньги и карту у Димитриоса и вышел, не проронив ни слова. А мистер Икс в это время держал в руках негатив и был очень доволен собой. Он не понес чрезмерных расходов, не потратил впустую усилий. Все, даже Булич, только выиграли. Оставалось лишь надеяться, что Булич аккуратно возвратит карту на место. Но ему это также было выгодно. Очень приятное дело, с какой стороны ни взгляни.

А потом в комнату вошел Димитриос.

Именно в тот момент мистер Икс осознал, что одну ошибку он все-таки допустил.

— Мои деньги, — произнес Димитриос.

Мистер Икс встретился с ним глазами и кивнул. Ему очень был нужен пистолет, а его под рукой не оказалось.

— Мы сейчас поедем ко мне домой, — сказал он и направился к двери.

Димитриос медленно покачал головой.

— Моя плата в вашем кармане.

— Там не ваши деньги. Только мои.

Димитриос вытащил револьвер, и на его губах заиграла улыбка.

— То, что мне нужно, лежит у вас в кармане, мой друг. Руки за голову.

Мистер Икс подчинился. Димитриос подошел к нему, и мистер Икс, глядя в эти карие беспокойные глаза, понял, что он в опасности. Димитриос остановился в двух шагах от него.

— Не делайте глупостей, мой друг.

Улыбка исчезла. Внезапно Димитриос сделал шаг вперед и, ткнув мистера Икс револьвером в живот, свободной рукой выхватил негатив у него из кармана. Потом, так же внезапно, он отошел.

— Можете идти, — сказал он.

И мистер Икс ушел.

Димитриос, в свою очередь, совершил ошибку.

Целую ночь люди, второпях нанятые в криминальных кафе, прочесывали Белград в поисках Димитриоса. Но тот исчез. Мистер Икс больше никогда его не видел.

Что случилось с негативом? Позвольте привести слова мистера Икс.

— Когда наступило утро и мои люди не смогли его найти, я понял, что должен сделать. Это оказалось очень болезненно. После всей тщательно спланированной операции!.. Я уже неделю знал, что Димитриос вышел на связь с французским агентом. К этому времени негатив был уже в руках французов. Один мой друг из посольства Германии сделал мне одолжение. В то время немцы сильно желали угодить Белграду, и было естественно, что они передали кое-какую информацию, интересующую югославское правительство.

— Вы хотите сказать, — полюбопытствовал я, — что намеренно уведомили югославское правительство о том, что карту выносили и фотографировали?

— К сожалению, это единственное, что мне оставалось. Понимаете, я должен был сделать карту бесполезной. Димитриос поступил глупо, отпустив меня, ему не хватило опыта. Он, вероятно, решил, что я снова примусь за Булича. Но я понимал, что информация, которой уже владеет Франция, ничего не стоит. К тому же могла пострадать моя репутация. Мне было обидно за всю операцию. Зато я обрадовался, узнав, что французы выплатили Димитриосу половину оговоренной цены за карту еще до того, как поняли, что информация устарела.

— А что с Буличем?

Мистер Икс скривился:

— Да, мне жаль. Я всегда чувствую некую ответственность за тех, кто на меня работает. Почти сразу его арестовали. Не было сомнения в том, какую именно из министерских копий выносили. Их хранили свернутыми в металлических цилиндрах. А Булич, для того чтобы вынести карту из министерства, сложил ее. Эта оказалась единственная копия с загибами. Отпечатки стали последней каплей. Он благоразумно рассказал властям все, что знал про Димитриоса. Поэтому ему дали пожизненный срок, а не расстреляли. Я ожидал, что он и меня в это втянет, но нет. Я даже немного удивился. В конце концов, именно я познакомил его с Димитриосом. Не знаю, потому ли, что он не хотел столкнуться с дополнительным обвинением во взяточничестве, или потому, что он чувствовал признательность за те двести пятьдесят динар. Возможно, он верил, что я вообще ни при чем. В любом случае я был доволен. У меня еще оставались дела в Белграде, и если бы меня разыскивала полиция, даже под другим именем, это усложнило бы мою жизнь. Никогда не умел хорошо маскироваться.

Я задал мистеру Икс еще один вопрос. И вот что он ответил:

— О да, я получил новую карту, как только ее сделали. Совершенно другим способом, конечно. Учитывая количество денег, вложенных в это предприятие, я не мог вернуться с пустыми руками. Вы скажете, что я проявил неосторожность с Димитриосом. Да, это так. С моей стороны это была маленькая оплошность. Я рассчитывал на то, что он окажется таким же, как и остальные дураки. Слишком жадным. Я думал, что он подождет, пока не получит от меня свои сорок тысяч динар, а потом попытается сделать фотографию. Он застал меня врасплох. Ошибка стоила мне кучу денег.

— Буличу это стоило свободы.

Боюсь, мои слова прозвучали немного жестоко, потому что мистер Икс нахмурился.

— Мой дорогой месье Латимер, — сухо возразил он, — Булич был предателем и получил по заслугам. К чему сентиментальничать? На войне всегда есть жертвы. Буличу еще повезло. Я скорее всего использовал бы его снова, и его в конечном счете вообще могли убить. Да, бедолагу посадили в тюрьму. И насколько я знаю, он еще сидит. Мне не хочется показаться бессердечным, но я считаю, там ему и место. А свобода? Чушь! Ему нечего было терять. Что же касается его жены, то я не сомневаюсь, что она правильно воспользовалась ситуацией. Думаю, что именно этого она и хотела. И я ее не виню. Он был неприятным человеком. Припоминаю, как у него текло изо рта, когда он ел. Но и это еще не все: он был занудой. Вы, наверное, решили, что от Димитриоса он сразу пошел к Алессандро, чтобы выплатить долг? Как бы не так! На следующий день при аресте в его кармане все еще лежали пятьдесят тысяч динар.

Вот, мой дорогой Марукакис, пожалуй, это все.

Для меня, блуждающего среди призраков старой лжи, будет утешением, если Вы скажете, что за всем этим стоило побегать. Напишите мне. А сам я стал размышлять: ведь такая печальная вышла история. Согласны? Нет ни героя, ни героини. Одни только мошенники и дураки. Или одни дураки?

Но сейчас день, и рановато задаваться подобными вопросами. К тому же нужно паковать чемоданы. Через несколько дней я пришлю открытку с новым адресом. Надеюсь, вы найдете время мне ответить. Хочется верить, что мы скоро встретимся. Croyez en mes meilleurs souvenirs.[24]

Чарльз Латимер.

10

Восемь ангелов

В Париж Латимер прибыл синевато-серым ноябрьским днем.

Когда такси пересекло мост к острову Сите, он на мгновение увидел панораму из низких черных облаков, быстро подгоняемых холодным пыльным ветром. Длинный фасад домов на набережной де Коре выглядел неподвижным и таинственным. Как будто за каждым окном скрывался наблюдатель. В тот день осенний Париж имел мрачную формальность гравюры, выполненной на стали.

Это создавало гнетущее впечатление, и, поднимаясь по лестнице в отеле на набережной Вольтера, Латимер страстно захотел вернуться в Афины.

Номер оказался холодным, но для аперитива было рановато. Он поел в поезде, и рано обедать ему не хотелось. Латимер решил посмотреть, что там снаружи дома номер три в тупике Восьми ангелов. Тупик, уходящий от рю де Ренн, найти было непросто.

Это был широкий, вымощенный булыжником проход в форме буквы «L», защищенный сбоку у входа высокими железными воротами. Они крепились к стенам массивными скобами и, очевидно, не открывались много лет. Высокий забор отделял одну сторону тупика от глухой боковой стены прилегающего многоквартирного дома. Еще одна глухая цементная стена, уже без ограды, была украшена надписью «DEFENCE D’AFFICHER, LOI DU 10 AVRIL 1929»,[25] сделанной видавшей виды черной краской.

В тупике стояли только три дома. Они располагались у подножия буквы «L», и их не было видно с дороги. Они лишь краешком выглядывали сквозь узенький проем между зданием, где была запрещена расклейка афиш, и задней стеной отеля, над которой, словно змеи, сплетались водосточные трубы. Жизнь в тупике Восьми ангелов, подумал Латимер, похожа на репетицию вечности. Очевидно, побывавшие здесь до Латимера люди пришли к такому же выводу — из трех домов два были закрыты и необитаемы. Но в третьем, под номером три, кто-то жил, хотя только на первом и пятом этажах.

Чувствуя себя правонарушителем, Латимер медленно прошел по неровным булыжникам ко входу в дом номер три.

В распахнутую дверь он увидел покрытый плиткой коридор, выходивший с другой стороны в маленький сырой дворик. Комната консьержа справа от двери пустовала, и не было заметно никаких признаков того, что ею вообще пользовались. Рядом, на стене, висела пыльная доска с табличками под имена. Три из них пустовали. На четвертой разместился грязный клочок бумаги, на котором фиолетовыми чернилами кто-то напечатал имя «Кайе».

Латимер не узнал ничего нового, кроме того, в чем и не сомневался: адрес, который дал ему мистер Питерс, реально существовал. Он развернулся и вышел на улицу. На рю де Ренн он нашел почтовое отделение, где купил письмо-секретку для отправки по пневматической почте, написал свое имя и название отеля, адресовал мистеру Питерсу и бросил в желоб. Он также послал открытку Марукакису. Теперь все зависело от мистера Питерса. Хотя кое-что он мог и должен был сделать сам: найти, что писали в парижских газетах о банде наркоторговцев в декабре 1931 года.

На следующее утро в девять часов, не получив ни слова от Питерса, Латимер решил покопаться в подшивках газет.

Газета, которую он выбрал для детального изучения, содержала несколько упоминаний того дела. Первое было датировано 29 ноября 1931 года. Заголовок сообщал: «Арестованы наркоторговцы», — дальше Латимер прочел:

Вчера в квартале Алезия были арестованы мужчина и женщина, занимающиеся распространением наркотиков. Они являются членами печально известной иностранной банды. В течение ближайших дней полиция намерена провести новые аресты.

И все. Латимеру это показалось любопытным. Три убогих предложения, по-видимому, были выдернуты из более длинного сообщения. И ни одного имени. Возможно, конечно, полицейская цензура.

Следующее упоминание появилось 4 декабря под заголовком:

БАНДА НАРКОТОРГОВЦЕВ: АРЕСТОВАНЫ ЕЩЕ ТРОЕ

Прошлой ночью в кафе возле Порт д’Орлеан арестованы трое членов преступной наркогруппировки. Агентам пришлось открыть огонь по одному из мужчин, который был вооружен и предпринял отчаянную попытку бегства. Его легко ранили. Двое других, один из них иностранец, не сопротивлялись.

Таким образом, под стражей находятся уже пять человек; в полиции полагают, что трое мужчин, арестованных прошлой ночью, принадлежали к той же самой банде, что и мужчина с женщиной, взятые неделю назад в квартале Алезия.

Полиция заявляет, что последуют и другие аресты, так как у Управления по борьбе с наркотиками есть улики, указывающие на фактических организаторов банды.

Месье Огюст Лафон, директор управления, сообщил:

— Мы уже какое-то время следим за членами банды и провели скрупулезное расследование их деятельности. Мы могли произвести аресты и раньше, но у нас были связаны руки: мы хотели взять главарей. Убрав их и отрезав источники снабжения, мы обесточим армию торговцев наркотиками, которая наводнила Париж. Она будет беспомощна и не сможет продолжать свою гнусную деятельность. Мы намерены уничтожить эту банду, как и все остальные.

Затем 11 декабря газета сообщила:

БАНДА ТОРГОВЦЕВ НАРКОТИКАМИ РАЗГРОМЛЕНА.

НОВЫЕ АРЕСТЫ

«Мы взяли всех», — сказал Лафон.

«СОВЕТ СЕМИ»

В результате энергично проведенной месье Лафоном, директором Управления по борьбе с наркотиками, операции по захвату печально известной иностранной банды наркоторговцев, орудовавших в Париже и Марселе, теперь под арестом находятся шестеро мужчин и одна женщина. Операция началась две недели назад с ареста женщины и ее сообщника мужского пола в квартале Алезия. И достигла кульминации вчера, когда в Марселе были арестованы двое мужчин, предположительно последних членов банды «Совет семи», ответственной за организацию криминального бизнеса.

По требованию полиции мы не имели права разглашать имена арестованных, чтобы не заставить насторожиться тех, кто еще оставался на свободе. Теперь это ограничение снято.

Женщина, Лидия Прокофьевна, русская. Полагают, что она прибыла во Францию из Турции в 1924 году с нансеновскими документами. В преступных кругах она известна как Великая Княгиня. Вместе с ней арестовали нидерландца по имени Манус Виссер, к которому из-за связи с Прокофьевной иногда обращались «месье Князь».

Имена оставшихся пяти членов банды, находящихся под арестом: Луис Галиндо, француз мексиканского происхождения, который теперь лежит в больнице с пулевой раной в бедре; Жан-Баптист Ленотр, француз из Бордо, и Якоб Вернер, бельгиец, их взяли вместе с Галиндо; Пьер Ламар, или Любимчик, из Ниццы, и Фредерик Питерсен, датчанин, арестованный в Марселе.

Прошлой ночью в своем заявлении прессе месье Лафон сказал:

— Теперь мы взяли всех. Банда разгромлена. Мы отсекли ей голову, вместе с мозгами. А тело умрет быстрой смертью. Все кончено.

Сегодня следователь допросит Ламара и Питерсена. Предстоит массовый судебный процесс. Смотрите специальную статью «ТАЙНЫ БАНДЫ НАРКОТОРГОВЦЕВ» на странице 3.

В Англии, раздумывал Латимер, месье Лафон навлек бы на себя серьезные неприятности. Какой смысл в защите обвиняемых, если он и пресса уже объявили вердикт? Но во французском суде обвиняемый всегда виновен. И судебный процесс, в сущности, просто повод задать вопрос, не хочет ли он сказать что-нибудь перед вынесением приговора.

Латимер открыл газету на странице 3.

Какой-то автор, под псевдонимом Часовой, писал, что морфий — это производное опиума с формулой C17H19O3N и что его обычная медицинская форма — морфина гидрохлорид. Потом он разбирал героин (диацетилморфин), еще один алкалоид, производный от опиума, который наркоманы предпочитали морфию, потому что он действует сильнее и его легче достать. Мимоходом Часовой упомянул, что кокаин делается из листьев кокаинового куста и изготавливается в форме гидрохлорида кокаина (формула C17H21O4N, HCL). А в заключение автор описывал примерно одинаковый эффект от всех трех наркотиков: на ранних стадиях эти афродизиаки вызывают состояние умственного и физического оживления, а в конце концов наркоман страдает от физического и духовного вырождения и страшных умственных мук.

Часовой заявлял, что наркотики перевозят в гигантских масштабах, и в Париже с Марселем их легко мог купить любой. Незаконные фабрики находились в каждой европейской стране, а мировые поставки во много раз превышали официальное производство в медицинских целях. В Западной Европе миллионы наркоманов, и контрабанда наркотиков — всего лишь хорошо организованный бизнес, поставленный на поток. Следом автор перечислял недавно конфискованные партии. Шестнадцать килограммов героина нашли в ящиках с машинным оборудованием, высланным из Амстердама в Париж. Двадцать пять килограммов кокаина обнаружили между фальшивыми стенками цилиндра с маслом, отправленного из Нью-Йорка в Шербур. Десять килограммов морфина оказались в сундуке с фальшивым дном на пароходе, прибывшем в Марсель. Двести килограммов героина были найдены на подпольной фабрике в гараже близ Лиона. Банды, занимающиеся наркотиками, контролировались богатыми и приличными на вид людьми. Блюстителям закона эти подонки платили взятки. В некоторых барах Парижа наркотики распространялись прямо перед носом полиции, над которой наркоторговцы лишь потешались. Часовой задохнулся от возмущения. Если бы он писал тремя годами позже, он бы точно втянул туда Стависки и половину палаты депутатов. В конце автор признавал, что наконец-то полиция что-то предприняла. И нужно надеяться, что не в последний раз. В то же время тысячи французов, да что говорить, и француженок мучительно страдают от дьявольского продукта, иссушающего энергию нации. Из статьи Латимер четко понял, что у автора доброе сердце, но никаких тайн он не знал.

После ареста членов «Совета семи» интерес к делу пошел на убыль. Возможно, частично на это повлиял тот факт, что Великую Княгиню перевезли в Ниццу, чтобы она предстала перед судом за мошенничество трехлетней давности. Судебные процессы над мужчинами завершились в кратчайшие сроки. Вынесли приговор: Галиндо, Ленотр и Вернер — штраф в пять тысяч франков и три месяца тюремного заключения; Ламар, Питерсен и Виссер — штраф в две тысячи франков и месяц тюремного заключения.

Латимер поразился несерьезности приговоров. Вновь объявившийся Часовой прокомментировал дело с возмущением. Если бы не ряд устаревших и абсолютно смехотворных законов, негодовал он, всем шестерым должны были дать пожизненные сроки. А кто из них главарь банды? Неужели в полиции поверили, что эти уличные крысы финансировали организацию, которая, согласно показаниям, данным в суде, за один месяц получала и распространяла героина и морфина на сумму два с половиной миллиона франков? Это же смешно. Полиция…

И только здесь журналисты подобрались к тому факту, что полиция не сумела найти Димитриоса. Что и неудивительно. Полиция не собиралась рассказывать прессе, что провела аресты исключительно благодаря досье, любезно предоставленному неким анонимным доброжелателем, который, видимо, и был главарем.

И все же Латимер огорчился, поняв, что знает больше, чем газеты. Он уже хотел отложить подшивку, но тут его внимание привлекла иллюстрация: неясная репродукция фотографий трех заключенных. Их вели в суд сотрудники полиции, к которым они были пристегнуты наручниками. Все трое отвернулись от камеры, однако наручники не позволили им спрятать лица.

Латимер уходил из редакции газеты в более приподнятом настроении, чем пришел.

В отеле его ждало сообщение. Мистер Питерс обещал зайти за ним в шесть часов вечера.

Толстяк прибыл чуть позже пяти тридцати и бурно поприветствовал писателя:

— Мой дорогой мистер Латимер! Не могу выразить, как я рад вас видеть. Наша последняя встреча прошла при таких неблагоприятных обстоятельствах, что я едва ли смел надеяться… но давайте поговорим о более радостных вещах. Добро пожаловать в Париж! Как вы доехали? Отлично выглядите. Что вы думаете о Гродеке? Он мне написал, как вы были очаровательны и милы. Хороший малый, правда? А его кошки!..

— Он очень помог. Пожалуйста, присядьте.

— Я знал, что так и будет.

Для Латимера приторная улыбка мистера Питерса была похожа на приветствие старого, но неприятного знакомого.

— Он тоже напустил тумана и посоветовал поехать к вам в Париж.

— Правда? — Мистеру Питерсу это, похоже, не понравилось. Его улыбка немного поблекла. — А что еще он сказал?

— Что вы умный человек. Мне показалось, его позабавило то, что я о вас говорил.

Мистер Питерс осторожно примостился на кровать. Улыбка его почти исчезла.

— А что именно вы сказали?

— Он настаивал, чтобы я объяснил, какие дела нас связывают. Я рассказал все, что смог. А так как я ничего не знаю, — язвительно продолжил Латимер, — то решил довериться этому человеку. Напомню, что я все еще в полном неведении относительно вашего изощренного плана.

— И Гродек вам не сказал?

— Нет. А мог?

Мягкие губы снова растянулись в улыбке. Как будто какое-то мерзкое растение развернуло свое лицо к солнцу.

— Да, мистер Латимер, мог. То, что вы мне сказали, объясняет дерзкий тон его письма. Я рад, что вы удовлетворили его любопытство. Богатые так часто жаждут чужих вещей в нашем мире… Гродек — мой дорогой друг, но только потому, что знает: нам помощь точно не нужна. Иначе он мог бы прельститься шансами на прибыль.

Латимер несколько секунд задумчиво изучал толстяка, а потом спросил:

— Мистер Питерс, у вас пистолет с собой?

Толстяк ужаснулся:

— Боже мой, нет, конечно. Зачем мне пистолет на дружеской встрече?

— Хорошо. — Латимер подошел к двери и повернул ключ в замке. Ключ он положил в карман. — А теперь, — решительно продолжил писатель, — я не хочу показаться нерадушным хозяином, но и моему терпению есть предел. Я проделал длинный путь, чтобы с вами встретиться, и все еще не знаю зачем. А я хочу это узнать.

— И узнаете.

— Это я уже слышал, — грубо оборвал Латимер. — Перед тем как мы начнем снова ходить вокруг да около, есть пара вещей, о которых вам стоит узнать. Я не сторонник насилия, мистер Питерс. Честно говоря, я его боюсь. Но есть моменты, когда даже мирный человек должен через себя переступить. И наверное, такой момент настал. Я моложе вас и нахожусь в лучшей форме. Если вы будете упорствовать и недоговаривать, я на вас нападу. Это первое.

Второе — я знаю, кто вы такой. Ваше имя не Питерс, а Питерсен, Фредерик Питерсен. Вы были членом банды наркоторговцев, организованной Димитриосом; вас арестовали в декабре 1931 года, заставили выплатить две тысячи франков и посадили в тюрьму на месяц.

Улыбка мистера Питерса стала вымученной.

— Гродек рассказал?

Он задал этот вопрос мягко и печально, а слово «Гродек» прозвучало как вариант имени Иуда.

— Нет. Сегодня утром я увидел вашу фотографию в газетном архиве.

— В газете… Ах да! Я не мог поверить, чтобы мой друг Гродек…

— Так вы не отрицаете?

— Нет. Это правда.

— Ну тогда, мистер Питерсен…

— Питерс, мистер Латимер. Я решил сменить имя.

— Хорошо, пусть будет Питерс. Переходим к третьему пункту. Когда я был в Стамбуле, то слышал интересные вещи про конец той банды. Говорили, что Димитриос вас предал, послав анонимно в полицию досье, обличающее семерых из вас. Это правда?

— Димитриос с нами поступил плохо, — хрипло произнес мистер Питерс.

— Также поговаривали, что Димитриос и сам стал наркоманом. Это правда?

— К несчастью, да. Полагаю, иначе он бы нас не предал. Мы зарабатывали для него уйму денег.

— А еще мне сказали, что ходили разговоры о мести. Вы все угрожали убить Димитриоса, как только выйдете на свободу.

— Я не угрожал, — поправил его мистер Питерс. — Вернее, угрожал не я. Но Галиндо, например, всегда был горяч.

— Понятно. Вы не угрожали: вы предпочли действовать.

— Я вас не понимаю, мистер Латимер. — У него был такой вид, словно он и правда не понимал.

— Не понимаете? Так давайте я вам объясню. Димитриоса убили возле Стамбула два месяца назад. Примерно в это время вы были в Афинах. А ведь это не очень далеко от Стамбула? Димитриос умер бедняком. Как такое может быть? Вы только что сами подчеркнули, его банда в 1931 году заработала уйму денег. А из того, что я о нем слышал, понятно: он не из тех людей, которые теряют деньги. Знаете, мистер Питерс, я резонно предполагаю, что вы убили Димитриоса. Из-за денег. Что скажете?

Какое-то время мистер Питерс с несчастным видом разглядывал Латимера, как добрый пастырь, готовый предостеречь заблудшего ягненка.

Потом он произнес:

— Мистер Латимер, вы очень неосмотрительны.

— А вы нет?

— И к тому же очень удачливы. Представьте, что я, как вы предположили, убил Димитриоса. И что мне сейчас пришлось бы сделать? Мне бы пришлось убить и вас. Разве нет?

Он сунул руку в нагрудный карман и вытащил пистолет.

— Видите, я вам солгал. Мне стало интересно, что вы сделаете, если будете думать, что я безоружен. Невежливо было приходить сюда с пистолетом — трудно доказать, что я принес его с собой не из-за вас. Поэтому я и солгал. Вы понимаете? Я очень хочу заручиться вашим доверием.

— Это что, такой ловкий ход, чтобы избежать вопроса об убийстве?

Мистер Питерс устало отложил пистолет.

— Мистер Латимер, включите воображение. Разве похоже, что Димитриос составил бы завещание в мою пользу? Нет. Тогда почему вы предположили, что я убил его ради денег? В наши дни люди не хранят богатство в сундуках… Да ладно, давайте мыслить здраво. Пообедаем вместе, а потом поговорим о делах. Я предлагаю после обеда выпить у меня кофе. Там немного удобнее, чем в этом номере. Хотя если вы предпочтете пойти в кафе, я пойму. Понятно, что вы мне не доверяете, и я не смею вас винить. Но по крайней мере давайте будем поддерживать иллюзию дружбы.

На секунду Латимер испытал некоторую симпатию к мистеру Питерсу. Правда, последняя часть его обращения была с оттенком жалости к себе. Но писатель не улыбнулся. Этот человек уже заставил его почувствовать себя дураком: было бы слишком, если бы Латимер ощутил себя еще и трусом. В то же время…

— Я проголодался, — начал он, — и не вижу причины, почему мы не можем пойти к вам. Мистер Питерс, я очень хочу быть дружелюбным, однако должен вас предупредить: если я не получу сегодня вечером удовлетворительного объяснения, то — есть полмиллиона франков, нет полумиллиона франков — я уеду на первом же поезде. Это ясно?

Улыбка мистера Питерса засияла снова.

— Куда уж яснее, мистер Латимер. И я очень сильно ценю вашу откровенность.

Улыбка стала тошнотворной.

— Жаль, что мы не всегда откровенны, не открываем ближнему сердца без страха, страха быть непонятым или понятым неверно! Насколько легче стало бы жить! Увы, мы слепы, мы так слепы. Если Всевышний решает, что нам должно делать вещи, которые осудит мир, давайте не стыдиться этого. Потому что мы в конечном счете просто исполняем его волю. А как мы можем осознать его цели? Как?

— Я не знаю.

— Да! И никто не знает, мистер Латимер. Никто не знает, пока Всевышний не призовет его.

— Пожалуй. И где мы будем обедать? Кажется, где-то рядом подают блюда датской кухни?

Мистер Питерс с трудом натянул на себя пальто.

— Мистер Латимер, вы же великолепно осведомлены, что нет. — Он горько вздохнул. — Вот зачем вы меня дразните? Нехорошо. В любом случае я предпочитаю французскую кухню.

Взбираясь по лестнице, Латимер думал, что мистер Питерс слишком легко выставляет его дураком.

По предложению толстяка и за его счет они поели в дешевеньком ресторанчике на рю Якоб. А потом пришли в тупик Восьми ангелов.

— А где же Кайе? — поинтересовался Латимер, когда они взбирались по пыльной лестнице.

— Его нет. В настоящий момент я единственный владелец.

— Понятно.

Мистер Питерс, который сильно запыхался к третьему пролету, на минуту остановился.

— Вы, видимо, решили, что я и есть Кайе?

— Да.

Мистер Питерс продолжил карабкаться наверх. Ступени скрипели под его весом. Латимеру, который отставал на две-три ступеньки, вспомнился слон в цирке, неохотно взбирающийся по пирамиде из цветных кубов, чтобы исполнить на вершине какой-нибудь трюк. На пятом этаже мистер Питерс, пытаясь отдышаться перед потертой дверью, вытащил связку ключей. Спустя мгновение он открыл дверь, включил свет и жестом пригласил Латимера войти.

Комната, протянувшаяся по всей длине дома, была разделена занавесом на две разные по форме части. В каждом конце располагалось высокое французское окно. И если представить себе интерьер, который ожидаешь увидеть в подобном доме, то можно понять, насколько все здесь было гротескно.

Первое, что заметил Латимер, — разделяющую занавеску, имитацию золотой парчи. Стены и потолок были расписаны ядовито-синей краской и забрызганы золотыми пятиконечными звездами. Из-под дешевых марокканских ковров не проглядывал ни один сантиметр пола. Ковры частично перекрывали друг друга, образуя в некоторых местах кочки, состоявшие из трех или даже четырех слоев. В комнате располагались три огромные тахты, доверху заваленные подушками, несколько обитых кожей оттоманок и марокканский стол с медным подносом. В одном углу стоял огромный медный гонг. Свет шел от покрытых резьбой дубовых фонариков. А в центре всего этого уместился маленький хромированный электрообогреватель. Чувствовался удушливый запах мебельной пыли.

— Ну вот мы и дома! — воскликнул мистер Питерс. — Раздевайтесь, мистер Латимер. Не хотите посмотреть остальную часть квартиры?

— С большим удовольствием.

— Это всего лишь еще один неудобный французский дом, — высказал свое мнение мистер Питерс, снова с трудом поднимаясь по ступеням. — Но здесь оазис в пустыне неудобства.

В спальне Латимер увидел мятую фланелевую пижаму.

— А вот туалет.

Латимер, заглянув в указанное помещение, узнал, что у хозяина есть вставные зубы.

— А теперь, — сказал Питерс, — я покажу вам кое-что любопытное.

Он вышел на лестничную клетку. Напротив двери стоял огромный шкаф. Мистер Питерс открыл дверцу и зажег спичку. На задней стенке шкафа в ряд располагались металлические крючки для одежды. Взявшись за центральный, он повернул его и потянул. Задняя стенка отъехала, и Латимер почувствовал на лице струю ночного воздуха и услышал шум города.

— Отсюда до следующего дома по стене идет узкий железный помост, — объяснил мистер Питерс. — А там стоит такой же шкаф. При этом с улицы ничего не заметно, потому что на нас смотрят лишь голые стены. Никто бы не увидел, если бы мы решили уйти этим путем. Идея Димитриоса.

— Димитриоса!

— Да, все три дома принадлежали ему. Их держали пустыми по причине уединенности. А иногда использовали как хранилища. На этих двух этажах проводили встречи. Фактически дома все еще принадлежат Димитриосу. К счастью для меня, он принял меры предосторожности и купил их на мое имя. Переговоры тоже вел я. Полиция об этом так и не узнала, и я смог сюда въехать, когда вышел из тюрьмы. На случай если Димитриос когда-нибудь полюбопытствует, что произошло с его собственностью, я приобрел их для себя от имени Кайе. Вам нравится алжирский кофе?

— Да, конечно.

— Его немного дольше готовить, нежели французский, но я предпочитаю именно его. Давайте спустимся вниз.

Полюбовавшись, как Латимер неловко устраивается среди горы подушек, мистер Питерс исчез в нише. А писатель избавился от пары думочек и огляделся. Странно, что этот дом когда-то принадлежал Димитриосу. Хотя переделки мистера Питерса были еще более чудными. Прямо над головой Латимера висела маленькая, украшенная резьбой полка с книгами в бумажном переплете. Он обнаружил «Перлы житейской мудрости», которую в поезде читал мистер Питерс. А еще там стояли непрочитанный «Пир» Платона на французском, антология «Эротические стихи», автор которой был не указан, но книгу явно читали, «Басни» Эзопа на английском, «Отщепенец» миссис Хамфри Уорд на французском, немецкий географический справочник и несколько книг доктора Фрэнка Крейна на языке, который показался Латимеру похожим на датский.

Мистер Питерс вернулся с марокканским подносом, на котором нес странного вида кофейник, спиртовку, две чашки и пачку марокканских сигарет.

Он зажег спиртовку, поставил ее под кофейник, а сигареты положил рядом с Латимером на тахту. Затем потянулся, снял с полки одну из датских книг и пролистал пару страниц. На пол спорхнула маленькая фотография. Толстяк поднял ее и передал своему гостю.

— Узнаете, мистер Латимер?

На выцветшей карточке был изображен мужчина средних лет, который…

Латимер поднял глаза.

— Это Димитриос! — воскликнул он. — Откуда она у вас?

Мистер Питерс взял фотографию из рук Латимера.

— Так вы узнали его? Хорошо.

Он сел на одну из оттоманок и подкрутил спиртовку. Потом поднял глаза.

Если бы влажные тусклые глаза мистера Питерса были способны светиться, Латимер сказал бы, что они засветились от удовольствия.

11

Париж, 1928–1931

— Частенько, когда работа была закончена, — вспоминал мистер Питерс, — я сидел у камина, вот как сейчас, и думал, получил ли я от жизни то, что мог бы. Да, я нажил деньги: у меня есть небольшая собственность, немного ценных бумаг, доли в бизнесе. Но думал я не о деньгах. Деньги еще не все. Что я сделал на этом свете? Иногда мне казалось, что лучше бы я женился и завел семью. Увы, я всегда отличался неугомонным нравом, мир манил меня. Может, оттого, что я никогда не понимал, чего хочу от жизни. Как много на свете таких же бедных людишек! Год за годом мы идем куда-то, что-то ищем, на что-то надеемся. И ради чего? Этого мы не ведаем. Ради денег? Только когда их не хватает. Мне кажется, что человек, имеющий лишь корку хлеба, счастливее многих миллионеров. Потому что он точно знает, чего хочет: две корки. Он не отягощен имуществом. Я уверен, что существует нечто, чего я желаю больше всего на свете. Но откуда мне знать, что это? Я, — Питерс махнул рукой в сторону книжной полки, — искал утешение в философии и в науке. Платон, Уэллс… да, я много читал. Их труды дают надежду, однако не приносят удовлетворения.

Он храбро улыбнулся и стал похож на жертву почти невыносимой Weltschmerz.[26]

— Мы должны просто ждать, пока Всевышний не призовет нас.

Ожидая продолжения, Латимер размышлял, испытывал ли он к кому-нибудь такую же сильную неприязнь, как сейчас к мистеру Питерсу. И он что, должен поверить в эту дешевую чушь? Хотя Питерс в нее, очевидно, верил.

Такая вера делает человека отталкивающим. Если бы он иронизировал, шутка вышла бы неплохой. Но на самом деле он совсем не шутил. Какое четкое разделение разума. Одна половина отвечала за распространение наркотиков, покупку ценных бумаг и чтение «Эротических стихов», а другая извергала горячую слащавую патоку, маскирующую грязную душонку. К такому типу можно было испытывать только неприязнь.

Потом Латимер повернулся и, увидев, как объект его размышлений осторожно поправляет кофейник, подумал, что трудно испытывать неприязнь к человеку, который готовит для тебя кофе. Узловатые пальцы нежно похлопали по крышке, и мистер Питерс, с довольным видом выпрямившись, снова повернулся к собеседнику.

— Да, мистер Латимер, большинство из нас прожигают жизнь, так и не узнав, чего хотят от нее. Но Димитриос был не такой. Он точно знал, чего хотел: денег и власти. Лишь эти две вещи, но в таком количестве, в каком только мог заполучить. И самое любопытное, что я ему в этом помог.

Я впервые встретился с Димитриосом в 1928 году здесь, в Париже. В то время я владел ресторанчиком на рю Бланш, а моим компаньоном был человек по имени Жиро. Наше веселое и уютное местечко с тахтами, желтыми фонарями и коврами мы назвали «Парижская крепость». С Жиро мы встретились в Марракеше и решили обустроить заведение в тамошнем стиле. Все было марокканским: все, за исключением оркестра для танцев. Тот приехал из Южной Америки.

Мы открылись в 1926-м, в неплохой для Парижа год. Американцы и англичане могли позволить себе тратить деньги на шампанское. Хотя захаживали и французы. Большинство французов, если только они не проходили там военную службу, с нежностью вспоминают Марокко. А «Крепость» была марокканским местечком. Официантами у нас работали арабы и сенегальцы, а шампанское и вправду доставляли из Мекнеса. Американцам оно казалось немного сладковатым, но в то же время приятным и стоило недорого.

Когда открываешь ресторан, нужно время, чтобы обзавестись постоянными посетителями, и должна улыбнуться удача. Иногда так чудно: люди начинают посещать определенное заведение в квартале только потому, что туда ходят все. Конечно, есть и другие способы заманить клиентов. Туристические гиды, например, могут приводить их к вам, однако гидам нужно платить, а это сокращает доходы.

Можно еще сделать заведение местом встреч людей из определенных кругов. Но чтобы об этом узнали, должно пройти время. К тому же полиция не всегда это одобряет, даже если не нарушать закон. Самый лучший и дешевый вариант — поймать за хвост удачу. В свое время нам с Жиро повезло. Естественно, пришлось попотеть, но она прилетела. У нас был отличный лакей, Валентино как раз ввел в моду танго, а наши южноамериканцы вскоре научились играть так здорово, что люди приходили к нам потанцевать. Когда набивалось много народу, мы были вынуждены ставить больше столиков, и танцпол уменьшался. Но ничего не менялось: люди все равно приходили танцевать. Бывало, мы работали до пяти утра, и клиенты шли к нам из других заведений.

Два года мы зарабатывали неплохие деньги, а потом, как обычно и случается, постоянные посетители стали уже не те: больше французов и меньше американцев, больше сутенеров и меньше джентльменов, больше продажных женщин и меньше элегантных дам. Заведение все еще приносило доход, но уже не такой большой, и работать приходилось усерднее. У меня стали появляться мысли о том, что настало время что-то менять.

В «Крепость» Димитриоса привел Жиро. Как я уже сказал, своего компаньона я встретил в Марракеше. Полукровка: мать — арабка, отец — французский солдат. Родился он в Алжире и паспорт получил французский.

Вы бы даже не догадались, что в нем течет арабская кровь. Это становилось понятно, только если вы видели его рядом с арабами, которых он, кстати, всегда недолюбливал. Мне Жиро, если честно, никогда не нравился. И дело не в том, что он мне не доверял — это было бы лишь тревожным сигналом, — ему не мог доверять я сам. Если бы мне хватило денег, чтобы открыть «Крепость» в одиночку, я бы никогда не стал с ним сотрудничать. Он постоянно пытался меня надуть, и, хотя ему ни разу это не удалось, мне это удовольствия не доставляло. Не терплю непорядочности. К весне 1928-го я очень устал от Жиро.

Как он познакомился с Димитриосом, я точно не знаю. Думаю, где-нибудь в ресторанчике на нашей улице. Мы открывались после одиннадцати, а Жиро любил заранее натанцеваться в других заведениях. Однажды вечером он пришел в «Крепость» с Димитриосом и отвел меня в сторонку. Отметив, что прибыль становится меньше, он сказал, что мы можем немного подзаработать, если заключим сделку с его другом, Димитриосом Макропулосом.

Когда я впервые столкнулся с Димитриосом, он меня не впечатлил. Всего лишь очередной сутенер, таких я уже видел: одежда по фигуре, седеющие волосы и безукоризненный маникюр. Его манера смотреть на женщин не пришлась бы по вкусу посетителям «Крепости». Но я подошел к его столику вместе с Жиро, и мы пожали руки. Потом он кивнул на стул рядом с собой и приказал мне сесть. Можно было подумать, что я какой-то официант, а не владелец ресторана.

Мистер Питерс поднял водянистые глаза на Латимера.

— Как вы заметили, для человека, на которого Димитриос не произвел впечатления, я слишком хорошо помню те события. И действительно я помню их ясно. Понимаете, тогда я еще не знал Димитриоса. Он меня взбесил. Я не стал присаживаться, а просто поинтересовался, что ему нужно.

Какое-то время его карие глаза ласково на меня смотрели, а потом он сказал: «Друг мой, я бы выпил шампанского. Есть какие-то возражения? Заплатить я в состоянии. Вы будете со мной вежливы, или предложить работу более разумным людям?»

Я уравновешенный человек. И не люблю неприятности. Часто я размышляю, что мир наш стал бы прекраснее, если бы люди разговаривали друг с другом вежливо и спокойно. Но порой это очень трудно.

Я сказал Димитриосу, что не стану с ним любезничать и что он может идти куда хочет. Если бы не Жиро, он бы ушел, а мне тогда не довелось бы с вами разговаривать.

Жиро сел к нему за столик. Пока он извинялся за мое поведение, Димитриос за мной наблюдал, и я понимал, что он заинтересовался.

Теперь я уверен, что не хотел иметь никаких дел с Димитриосом. И решил выслушать исключительно ради Жиро. Мы присели к нему за стол, и он рассказал о своем предложении. Димитриос умел убеждать, и наконец я согласился сделать то, о чем он просил. Несколько месяцев мы работали вместе, но однажды…

— Подождите-ка, — прервал Латимер, — а что это была за работа? Вы торговали наркотиками?

Мистер Питерс запнулся и нахмурился.

— Нет, мистер Латимер, не наркотиками. — Он снова запнулся, а потом вдруг перешел на французский: — Я расскажу, если вы настаиваете, хотя непросто объяснить это такому человеку, как вы, человеку, вышедшему из другой среды. Речь пойдет о вещах, с которыми вы никогда не сталкивались.

— Неужели? — съязвил Латимер.

— Понимаете, мистер Латимер, я читал одну вашу книгу. И царящая в ней атмосфера нетерпимости, предрассудков и незыблемых моральных устоев чрезвычайно меня расстроила.

— Понятно.

— Я не из тех людей, — продолжал мистер Питерс, — которые возражают против смертной казни. А вы, как я подозреваю, из них. Практическая сторона вопроса вас шокирует. И, поражаясь собственной жестокости, вы, сострадая, но ликуя, продолжаете охотиться на своего незадачливого убийцу, что вызывает у меня лишь отвращение. Вы как сентиментальный юноша, следующий за гробом богатой тетушки: в глазах стоят слезы, а сердце прыгает от радости. Испанцы, как вы знаете, не понимают, почему англичане и американцы не одобряют бои быков. Беднягам невдомек: нужно было всего лишь сделать вид, что мучить животных вынуждают закон и мораль, но делать это им неприятно.

Пожалуйста, мистер Латимер, не поймите меня превратно. Меня не пугает ваше моральное порицание, я возмущаюсь, потому что это вас шокирует.

— Поскольку вы еще не рассказали того, что меня предположительно должно шокировать, — раздраженно заметил Латимер, — мне трудно вам возразить.

— Да-да, конечно. Но простите меня, разве ваш интерес к Димитриосу не подогревается в большей мере тем, что он вас шокирует?

Латимер на секунду задумался.

— Наверное, вы правы. Именно из-за того, что я шокирован, я и пытаюсь его понять и объяснить. Я не верю в профессионального дьявола, о котором можно прочитать в детективе. И к тому же все, что я до этого слышал о Димитриосе, наводит на мысль, что он действовал последовательно, с отвратительной бесчеловечностью — не раз и не два, а постоянно.

— Вы считаете стремление к деньгам и власти бесчеловечным? Обладая этими двумя средствами, тщеславный человек может многое совершить во имя собственного удовольствия. А именно тщеславие и бросилось мне в глаза, когда я впервые увидел Димитриоса. Абсолютное и спокойное тщеславие, что делает человека намного опаснее обычных людей, которые лишь кривляются, словно павлины. Да ладно, мистер Латимер, будьте благоразумны! Разница между Димитриосом и приличным успешным дельцом заключается лишь в выборе метода — законном или нет. Оба в равной степени бывают жестоки.

— Чепуха!

— Любопытно, что я сейчас пытаюсь защитить Димитриоса от сторонника незыблемых моральных устоев. Уверен, что он бы мне за это спасибо не сказал. Димитриос был, несмотря на внешнее могущество, безнадежным неучем. Слова «незыблемые моральные устои» были для него пустым звуком. Кстати, кофе уже готов.

Мистер Питерс молча разлил кофе, поднес свою чашку к носу и вдохнул аромат. Потом поставил чашку на стол.

— Димитриос в то время занимался тем, что вы бы назвали проституцией или торговлей белыми рабынями. Любопытна уже сама формулировка. «Торговля» — в этом слове полно отталкивающего значения. «Белая рабыня» — здесь важен подтекст прилагательного. Кто-нибудь сегодня говорит о торговле цветными рабынями? Думаю, нет. Хотя большинство женщин имеют далеко не белый цвет кожи. Я не могу понять, почему последствия этой торговли должны быть более постыдны для белой девушки из трущоб Бухареста, нежели для негритянки из Дакара или китаянки из Харбина. Но беспристрастная комиссия Лиги Наций не оценивает эту сторону проблемы. К тому же они достаточно разумны и, чтобы не использовать слово «рабыня», предпочитают термин «торговля женщинами».

Мне это дело никогда не нравилось. Нельзя обращаться с живыми людьми как с неодушевленным товаром. Всегда возникают проблемы. Кроме того, существует вероятность, что в некоторых случаях прилагательное «белый» приобретет не только расовую, но и религиозную окраску — «незапятнанный». И хотя из своего опыта могу сказать, что вероятность эта незначительна, все же она существует. Может, я непоследователен или сентиментален, но я не желаю быть связанным с чем-то подобным. К тому же накладные расходы на легализацию просто чудовищны. Приходится добывать фальшивые свидетельства о рождении, заключении брака и смерти. Добавьте дорожные расходы и взятки, стоимость содержания… Вы понятия не имеете, сколько нужно заплатить за подделку документов, мистер Латимер! Их можно было достать в трех местах: в Цюрихе, Амстердаме и Брюсселе. Иногда удавалось раздобыть настоящий датский паспорт; химическим способом из него удалялись подлинные записи и фотография, а потом все заполнялось заново. И стоило это… дайте подумать, примерно две тысячи франков по сегодняшнему курсу. Фальшивка, изготовленная посредником от начала и до конца, стоила бы немного дешевле. Ну, скажем, тысячи полторы. Сейчас вы бы заплатили вдвое дороже. Большая часть дел в наше время проворачивается именно здесь — в Париже. И конечно, речь идет о беженцах. Плюс нужен огромный капитал. Если вы человек известный, то всегда найдется куча желающих дать взаймы, но все ждут безумных дивидендов. Поэтому лучше, если у вас есть собственные накопления.

У Димитриоса они имелись, и у него был выход на сторонние капиталы. Он представлял интересы нескольких очень богатых людей, и денег ему всегда хватало. Когда он пришел к нам с Жиро, у него возникли трудности иного рода. Благодаря деятельности Лиги Наций во многих странах переделали и ужесточили законы. Не то чтобы дела совсем застопорились, нет. Однако вести их стало сложнее, а платить приходилось больше.

Сначала все было просто. Нужные люди в Александрии сообщали ему, какие женщины требуются. Он ехал, скажем, в Польшу, набирал женщин, вез во Францию по легальным паспортам, а потом отправлял их на корабле из Марселя. На границе было достаточно сказать, что девушки прибыли для участия в театральной постановке.

После ужесточения правил все стало намного сложнее. В ту ночь, придя в «Крепость», он рассказал, что столкнулся с первыми неприятностями.

Он набрал женщин у одной мадам из Вильны, однако поляки запретили им выезжать, пока не будут предоставлены гарантии, что они едут заниматься приличной работой. Приличной!..

Естественно, Димитриос заверил польские власти, что он все подтвердит. Если бы он этого не сделал, то последствия стали бы роковыми. Он мог вызвать подозрения. И теперь каким-то образом требовалось добыть эти гарантии. Настал наш с Жиро черед. Мы должны были сказать, что наняли девочек для нашего кабаре, и отвечать на любые расспросы польского консульства.

Пока девушки оставались в Париже — примерно неделю или около того, — нам ничто не грозило. А если бы вопросы возникли в дальнейшем, то мы ничего не знали. Они закончили выступления и уехали. И не наше дело, куда именно.

Вот как все представил Димитриос. Он сказал, что за нашу роль в этом деле мы получим пять тысяч франков. Я усомнился: слишком легкие деньги. Но Жиро в конце концов меня убедил. Хотя я поставил Димитриосу условие, что даю согласие исключительно один раз, так как не был заинтересован и дальше ему помогать.

Через месяц Димитриос снова к нам зашел, заплатил пять тысяч франков и предложил еще работу. Я стал возражать, но Жиро тут же заметил, что в первом случае никаких проблем не возникло. И мои сомнения несколько поутихли. К тому же деньги были нам нужны, чтобы расплатиться с южноамериканцами.

Сейчас я думаю, что в первый раз Димитриос нас надул. Вряд ли мы действительно заработали те пять тысяч. Скорее всего он их нам подарил, чтобы завоевать наше доверие. Это в его духе. Кто-нибудь другой мог обманом вынудить вас помогать, а Димитриос вас покупал. И покупал по низкой цене. Он заставлял здравый смысл бороться с внутренним недоверием.

Итак, первые пять тысяч франков мы получили без всяких проблем. Вторые же принесли нам кучу неприятностей.

Власти Польши стали что-то подозревать, и нами заинтересовалась полиция. Самое худшее, что эти женщины, которые в принципе не умели танцевать, должны были находиться в «Крепости». Мы их ублажали, чтобы они не рассказали правду полиции, а они только и делали, что пили наше шампанское. Если бы Димитриос не согласился это оплачивать, мы бы понесли большие убытки. Он, конечно, сильно извинялся и сказал, что произошло недоразумение. Заплатив нам десять тысяч франков за доставленные неудобства, он пообещал, если мы согласимся и дальше с ним работать, во избежание проблем больше не привозить девочек из Польши.

Мы слегка поспорили, потом согласились. И несколько месяцев регулярно получали свои деньги.

С тех пор полиция нечасто навещала нас, и как-то все обходилось. Однако в конце концов снова возникли неприятности. На этот раз со стороны итальянских властей. Нас с Жиро допросил окружной следователь и продержал целый день в участке. Мы с компаньоном поссорились.

Хотя лучше сказать, здесь проявились наши разногласия. Я упоминал, что никогда не любил Жиро. За его грубость и бестолковость. К тому же он время от времени пытался меня надуть. А еще был зверски подозрительным. И ему нравились странные люди. Он водился исключительно с мерзкими личностями, привык тыкать всем подряд и лучше смотрелся бы в роли владельца какой-нибудь забегаловки. Скорее всего он им и стал. Если только не угодил в тюрьму. Когда злился, он часто бывал жесток и поколачивал людей.

На следующий день после недоразумения с полицией я сказал, что лучше завязывать с этим бизнесом. Жиро взбесился. Он заявил, что нужно быть идиотом, чтобы бросаться десятью тысячами франков в месяц из-за нескольких полицейских. А я, по его ощущению, слишком нервничал. Сам он часто сталкивался с полицией и в Марракеше, и в Алжире и просто ее презирал. Пока он был на свободе и делал деньги — его ничто не волновало. У меня взгляды на жизнь были несколько иные. Мне не нравится, когда мной интересуется полиция, даже если меня не за что арестовать. Жиро был прав: я нервничал. Но, понимая его точку зрения, согласиться с ней я не мог. И предложил ему выкупить мою долю за начальную цену.

Да, со своей стороны я понес убытки, но я устал от Жиро и очень хотел от него избавиться.

Все получилось: он сразу же согласился. В ту же ночь мы встретились с Димитриосом и объяснили ему ситуацию. Жиро просто светился от счастья из-за выгодной сделки и развлекался, отпуская бестактные шутки по поводу моих издержек. Димитриос шуткам улыбался, но когда Жиро на минуту оставил нас одних, попросил через некоторое время встретиться с ним в кафе. Он хотел мне кое-что сказать. Сначала я не собирался приходить. Однако поразмыслив, решил, что ничего страшного не случится. От знакомства с Димитриосом я только выиграл. Полагаю, немногие его компаньоны могли этим похвастаться. Мне повезло.

Он ждал меня в кафе. Я сел напротив и спросил, что ему нужно. Никогда не старался перед ним лебезить.

Димитриос ответил:

— Думаю, вы поступили мудро, бросив Жиро. Этот бизнес стал слишком опасным. Он всегда был не из простых, но теперь я решил из него выйти.

Я поинтересовался, собирается ли он рассказать об этом Жиро, и Димитриос рассмеялся:

— Не сейчас. Подождем, пока он вернет вам деньги.

Я недоверчиво заметил, что это очень мило с его стороны. Димитриос нетерпеливо покачал головой.

— Жиро — идиот, — сказал он. — И если бы вы с ним не работали, договоренности по поводу женщин были бы совсем иного рода. Я предлагаю вам сотрудничать со мной. Я не дурак и не хочу вас злить, что непременно случилось бы, если из-за меня вы потеряли бы деньги, потраченные на «Крепость».

Затем он спросил, известно ли мне что-нибудь о торговле героином. Кое-что я слышал. Димитриос рассказал, что хочет покупать двадцать килограммов в месяц и распространять героин в Париже. Деньги есть. Хочу ли я на него работать?

Мистер Латимер, двадцать килограммов героина — это вам не шутка. Стоит кучу денег. Я поинтересовался, как он собирается распространять такое количество. А он ответил, что в данный момент как раз этим и занимается. Я же буду договариваться о закупках за рубежом и находить пути переправки в страну. Если я соглашаюсь, то поеду в Болгарию в качестве его представителя: разбираться там с поставщиками, которых он уже знал, и договариваться о транспортировке наркотиков в Париж. Он предложил мне десять процентов от стоимости каждого ввезенного мной килограмма.

Я сказал, что мне надо подумать, хотя в душе уже знал ответ. При тех ценах на героин я понимал, что смогу делать примерно двадцать тысяч франков в месяц. Димитриос же собирался зарабатывать намного больше. Даже если он должен будет платить за наркотики пятнадцать тысяч франков, учитывая мое вознаграждение и расходы, все равно дело будет приносить отличный доход. Продавая героин по граммам в Париже, можно выручить приблизительно сто тысяч франков за килограмм. Даже за вычетом вознаграждения распространителям и всем остальным Димитриос получал бы не меньше тридцати тысяч франков за каждый килограмм. Что означает месячную прибыль в полмиллиона франков. Замечательная вещь — капитал. Если знать, что с ним делать, и при этом не обращать внимания на небольшой риск.

В сентябре 1928 года по поручению Димитриоса я поехал в Болгарию. Он велел достать первые двадцать килограммов до ноября и уже начал договариваться с посредниками и распространителями. Чем быстрее я смог бы добыть наркотики, тем лучше.

Димитриос сообщил мне имя одного человека в Париже. Он должен был свести меня с поставщиками. И не подвел. Он также уладил дело с кредитом на закупку товара. И…

У Латимера в голове мелькнула мысль.

— А как звали того человека?

Мистер Питерс тут же нахмурился.

— Не нужно задавать такие вопросы, мистер Латимер.

— Вазов?

Слезящиеся глаза мистера Питерса уставились на писателя.

— Да.

— А кредит вам выдали с помощью «Евразийского кредитного треста»?

— Очевидно, вам известно намного больше, чем я предполагал.

Мистеру Питерсу этот факт явно пришелся не по душе.

— Могу я спросить…

— Догадывался… Не беспокойтесь, Вазова вы не подставили. Он скончался три года назад.

— Я в курсе. О его смерти вы тоже догадались? И сколько еще догадок у вас в голове, мистер Латимер?

— Это все. Пожалуйста, продолжайте.

— Откровенность… — начал мистер Питерс, потом замолчал и сделал глоток кофе. — Мы еще вернемся к этому вопросу, — наконец проговорил он. — Да, мистер Латимер, вы правы. С помощью Вазова я приобрел товар, который был нужен Димитриосу, и заплатил за него чеком «Евразийского кредитного треста» в Софии. Проблем не возникло. Настоящая трудность заключалась в том, чтобы переправить наркотики в Париж. Я решил отправить груз железной дорогой до Салоников, а оттуда на корабле до Марселя.

— Как героин?

— Разумеется, нет. Должен признаться, очень трудно было придумать обходную схему. Из Болгарии во Францию регулярно ввозили только зерно, табак и розовое масло, и их не сильно проверяли на французской таможне. Димитриос требовал организовать доставку, а у меня уже ум за разум заходил.

Он выдержал эффектную паузу.

— Ну и как вы умудрились их перевезти?

— В гробу, мистер Латимер. Я решил, что французы с чрезвычайным почтением относятся к ритуалам, связанным со смертью. Вы когда-нибудь присутствовали на французских похоронах? Знаете, такое погребальное торжество. Очень впечатляет. Я был уверен, что на таможне не станут играть в упырей. Я приобрел в Софии гроб: великолепная вещь, украшенная милой резьбой. И купил траурный костюм, чтобы самому сопровождать гроб. Я легко поддаюсь эмоциям, и из уважения к моему горю меня провели очень быстро. На таможне не стали досматривать даже мой личный багаж.

Димитриоса я предупредил, и нас с гробом ждал катафалк. Я был доволен успехом, но Димитриос при встрече только пожал плечами и резонно заметил, что я не смогу каждый месяц таскать во Францию гробы. Думаю, он посчитал всю затею не слишком практичной. И конечно, оказался прав. Тем не менее у него было свое предложение. Раз в месяц один грузовой пароход ходил из Варны в Геную. Наркотики можно было перевозить в маленьких коробках и декларировать как специальный табак, предназначенный для отправки во Францию. В таком случае итальянская таможня не станет его проверять.

В Ницце жил человек, который смог договориться о перевозке наркотиков из Генуи. Подкупив работников склада, чтобы избавить товар от закладных, он хотел тайно переправлять наркотики по железной дороге. Я спросил, как это отразится на мне в финансовом плане. И Димитриос заверил, что я ничего не потеряю: для меня найдется другая работа.

Любопытно: мы все без вопросов приняли его лидерство. Да, у него водились деньги, но дело было не только в этом. Он контролировал нас, потому что точно знал, чего хочет, и точно знал, как получить это с наименьшими проблемами и затратами. К тому же он знал, как найти людей, которые будут на него работать, и когда он их находил, то точно знал, как ими управлять.

Нас было семеро. Мы получали указания непосредственно от Димитриоса, хотя были не из тех, кто с легкостью исполняет приказы. Например, Виссер, голландец, продавал немецкие пулеметы китайцам, шпионил на японцев и отбывал срок за решеткой за убийство чернорабочего в Батавии.[27] Управлять им было нелегко. Именно он договаривался с клубами и барами, где мы находили наркоманов.

Существовала тщательно налаженная система распространения. Ленотр с Галиндо несколько лет продавали наркотики, которые покупали у человека, работавшего на большой оптовой французской фабрике по производству лекарств. До 1931 года провернуть такое дело было проще простого. Потом затянули гайки. Но эти люди прекрасно знали, кому именно нужны наркотики и где их найти. Пока на сцене не появился Димитриос, они в основном промышляли морфином и кокаином и всегда были связаны по рукам ограниченными поставками. Когда же Димитриос предложил им неограниченные поставки героина, они с готовностью бросили своего химика и переключились на героин.

Но это была лишь одна сторона дела. Знаете, наркоманы страстно желают, чтобы другие люди тоже стали принимать наркотики. В результате круг потребителей постоянно растет. Очень важно убедиться в том, что новые клиенты, которые пытаются вступить с вами в контакт, не представители Управления по борьбе с наркотиками.

Первым делом потенциальный клиент приходил, ну, скажем, к Ленотру, по рекомендации постоянного покупателя. Но когда он спрашивал про наркотики, Ленотр делал удивленные глаза. Какие наркотики? Ему ничего о таких вещах не известно, лично он даже никогда не пробовал. Впрочем, ходят слухи, что если вы употребляете, нужно идти в такой-то бар. В этом баре потенциальному клиенту отвечали почти в том же ключе. Какие наркотики? Нет никаких наркотиков, в нашем баре такие вещи не водятся. Но если следующей ночью получится забежать, возможно, здесь будет человек, способный помочь. На следующую ночь появлялась Великая Княжна.

Эту экстраординарную женщину привел в дело Виссер; кажется, только ее нашел не Димитриос. Она была чертовски умна. А ее способность оценивать любых незнакомцев выходила за грани разумного. Думаю, она могла раскрыть самого искусно переодетого сыщика, лишь бросив на него взгляд через комнату. В ее задачу входило оценить человека, который хотел купить наркотики, и решить, удовлетворить ли его или ее просьбу, и если да, то в каком количестве. Великая Княжна приносила неоценимую пользу.

Еще один из нас, бельгиец Вернер, работал с некрупными распространителями. Химик в прошлом, он, по-моему, разбавлял героин. Но Димитриос об этой стороне дела умалчивал.

Вскоре все равно потребовалось разбавлять наркотики. За шесть месяцев я увеличил поставки героина до пятидесяти килограммов. И это не все. Ленотр и Галиндо с самого начала заявили: если занимать всю нишу, потребуются морфин и кокаин, которые нужно продавать наравне с героином. Наркоманам, сидящим на морфине, не всегда подходит героин, а кокаинозависимые пойдут туда, где они могут достать не только героин, но и кокаин. Тогда мне пришлось наладить поставки морфина и кокаина. Проблема с морфином решалась просто: его могли продавать те же люди, что и героин. Кокаин — совсем другое дело. Нужно было ехать в Германию. Работы стало невпроворот.

Естественно, возникали проблемы. И обычно на моих участках. Через год я нашел несколько альтернативных путей. В дополнение к маршруту перевозки героина и морфина из Генуи, который контролировал Ламар, я договорился с проводником спального вагона в Восточном экспрессе. Он загружал в Софии наркотики, а в Париже, когда переводили стрелки на подъездных путях, отгружал их. Не самый безопасный способ, конечно. Мне пришлось предпринять ряд замысловатых мер для своей защиты. Зато получалось быстро. Кокаин ввозили из Германии в коробках с машинным оборудованием. Еще мы начали получать героин с фабрики в Стамбуле. Его везли на грузовых пароходах, потом, не доходя до Марсельского порта, сбрасывали в воду в контейнерах, прикрепленных к якорям. А Ламар ночью их подбирал.

Однажды на нас свалилась куча неприятностей. В последнюю неделю июня 1929 года в Восточном экспрессе задержали пятнадцать килограммов героина, и полиция арестовала шестерых моих людей, включая проводника вагона. Плохо, конечно, но можно было справиться. В течение этой же недели Ламару пришлось оставить партию груза — сорок килограммов героина и морфина — возле Соспеля. Мы оказались в весьма затруднительном положении: потеря пятидесяти пяти килограммов означала, что у нас осталось только восемь… а требовалось более пятидесяти. Со стамбульского маршрута поставок не ожидалось еще несколько дней, и мы были в отчаянии. Ленотр с Галиндо переживали ужасное время. Два клиента Галиндо покончили жизнь самоубийством, а Вернеру в одном из баров в драке разбили голову.

Я делал все, что мог. Сам поехал в Софию и привез в чемодане десять килограммов, но этого было недостаточно. Должен сказать, что Димитриос меня не винил. Но он разозлился и решил, что на будущее нужно делать резервные запасы. Вскоре после той злополучной недели он и приобрел эти дома. До того момента мы встречались с ним в комнате над кафе возле Порт д’Орлеан. Теперь же нашей штаб-квартирой стали эти дома. Мы понятия не имели, где живет Димитриос, и не могли с ним связаться, пока он сам не звонил. Позже мы осознали, что эта секретность ставила нас в крайне невыгодное положение. Но пока это до нас дошло, случилось еще много всего.

Создавать запасы доверили мне. Отнюдь не легкая задача. Делая запасы и одновременно поддерживая существующие поставки, мы должны были увеличить грузооборот. Риск резко возрастал. К тому же потребовались дополнительные способы ввоза наркотиков в страну. Все осложнялось еще и тем, что болгарское правительство прикрыло фабрику в Радомире, откуда мы получали большую часть груза.

Вскоре она, конечно, снова заработала в другой части страны, но задержки были неминуемы. Нам приходилось все больше полагаться на Стамбул.

Настало тяжелое время. За два месяца в результате конфискации мы потеряли не менее девяноста килограммов героина, двадцать морфина и пять кокаина. И все же, несмотря на превратности судьбы, наш запас неуклонно рос. К концу 1930 года в соседних домах под досками в полу мы спрятали двести пятьдесят килограммов героина, двести с лишним килограммов морфина, девяносто килограммов кокаина и немного очищенного турецкого опиума.

Мистер Питерс вылил остатки кофе и погасил спиртовку. Потом взял сигарету, облизал кончик и закурил.

— Мистер Латимер, у вас есть знакомые, которые употребляют наркотики? — внезапно спросил он.

— Не думаю.

— А, вы так не думаете?.. Вы просто не уверены. Да, вполне вероятно, что человек, принимающий наркотики, какое-то время скрывает свою маленькую слабость. Но он, а особенно она, не может скрывать бесконечно. Все развивается приблизительно по одной и той же схеме. Начинают как эксперимент: где-то полграмма вдыхается через нос. В первый раз можно даже почувствовать легкое недомогание, зато при следующей попытке…

Восхитительное ощущение, теплое, искрящееся. Время замирает, но ум работает с громадной скоростью и, кажется, с неслыханной продуктивностью. Недалекий становится сверхсообразительным. Несчастный становится беззаботным. Что не нравится, то забывается, а что нравится — переживается с невообразимым накалом удовольствия. Три часа, проведенных в раю. И впоследствии все не так уж плохо: хуже бывает, когда перепьешь шампанского. Хочется тихо посидеть, как будто ты немного не в своей тарелке. Только и всего. Вскоре снова становишься самим собой. Ничего страшного с тобой не произошло, просто отлично провел время. Если не захочешь опять попробовать, говоришь, что тебе это не нужно. Как умный человек, ты выше всяких наркотиков. Так почему бы вновь не испытать это ощущение? Что тебя останавливает? Конечно, ничего! И пробуешь еще раз. Теперь эффект немного разочаровывает. Полграмма уже недостаточно. Однако ты должен опять побывать в раю, прежде чем решить не принимать наркотики. Доза чуть больше, примерно на полграмма. Снова в раю, и ничего плохого не случилось. А раз ничего плохого не случилось, то почему бы не продолжить?..

Все знают, что наркотики вредны, но как только ты заметишь изменения, то, конечно, остановишься. Наркоманами становятся лишь дураки. Полтора грамма. Жизнь на самом деле не беспросветная. Всего каких-то три месяца назад все вокруг было тоскливым, а теперь… Два грамма. Естественно, раз мы слегка увеличиваем дозу, то разумно ждать, что тошнота и подавленность тоже слегка увеличатся. Прошло уже четыре месяца. Скоро нужно остановиться. Два с половиной грамма. Нос и горло все время иссушены. Люди начинают действовать вам на нервы. Наверное, потому что вы плохо спите. Они так шумят. И так громко разговаривают. А о чем это они говорят? Да, интересно, о чем? А, так они злобно наговаривают на вас. Это заметно по их лицам. Три грамма.

Подстерегают и другие опасности. Надо быть осторожным. Вкус пищи отвратителен. Не можешь вспомнить вещи, которые нужно сделать, — важные вещи. И даже если случайно вспомнишь, то существует еще куча других надоедливых вещей, не считая этой гадости — необходимости жить. Вот твой нос, например, постоянно убегает. Ну, не то чтобы он на самом деле бегал, просто возникает такое ощущение, и приходится часто его щупать — на всякий случай, чтобы успокоиться. А еще рядом вечно летает муха и дико бесит. Вот она: на лице, на шее… Нужно взять себя в руки. Три с половиной грамма. Мистер Латимер, вы улавливаете мою мысль?

— Кажется, вы не одобряете наркотики.

— Не одобряю? — Мистер Питерс ошеломленно уставился на него. — Это ужасно! Растоптанные жизни. Люди теряют способность работать, хотя им нужны деньги, чтобы платить за новые дозы. Они доведены до отчаяния, ради денег пойдут даже на преступления. Я понимаю ход ваших мыслей, мистер Латимер. У вас в голове не укладывается, что я извлекал выгоду из того, что так сильно не одобряю. Но подумайте. Если бы не я зарабатывал на этом деньги, то на мое место пришел бы кто-то еще. Ни одному из тех несчастных существ не стало бы легче, а я бы упустил свою выгоду.

— Однако клиентура постоянно растет! Вы не можете делать вид, что все те, кого снабжала ваша организация, пристрастились к наркотикам еще до того, как вы вошли в дело.

— Конечно, нет. Но я к этому отношения не имел. Этим занимались Ленотр и Галиндо. И могу вам поведать, что и Ленотр, и Галиндо, и Вернер сами принимали наркотики. Они сидели на кокаине. Он сложнее по составу, но если на героин подсаживаешься всего за пару месяцев, то кокаином можно себя убивать несколько лет.

— А что принимал Димитриос?

— Героин. И для нас это оказалось большим сюрпризом. Мы встречались в его комнате, как правило, в шесть вечера. Однажды весенним вечером 1931 года нас и ждало это открытие!

Димитриос опоздал, что само по себе было необычно. Но мы не придали этому большого значения. Как правило, он сидел тихо, полузакрыв глаза, с беспокойным видом, словно у него болит голова, и всегда хотелось поинтересоваться его самочувствием. Иногда, разглядывая Димитриоса, я поражался самому себе: неужели я позволяю ему собой командовать! Потом я замечал, как меняется его лицо, когда он поворачивался, чтобы ответить на возражения Виссера — тот всегда возражал, — и все понимал. Виссер был очень вспыльчив, сообразителен и хитер, но рядом с Димитриосом он казался ребенком. Однажды Димитриос поставил его в дурацкое положение, и Виссер схватился за пистолет. От гнева он весь побелел. Я видел, как его пальцы сжали курок. На месте Димитриоса я бы уже молился. А Димитриос лишь нагло улыбнулся и, повернувшись к Виссеру спиной, стал обсуждать со мной деловые вопросы. Димитриос никогда не терял самообладания, даже если злился.

Именно поэтому в тот вечер мы все так удивились. Он пришел поздно и, остановившись в дверях, примерно минуту нас рассматривал. Потом направился к своему месту и сел. Виссер начал что-то рассказывать про хозяина кафе, который отказывался сотрудничать. Ничего примечательного в этом не было. Виссер считал, что использовать это кафе небезопасно.

Внезапно Димитриос с криком «Придурок!» перегнулся через стол и плюнул Виссеру в лицо.

Виссер удивился не меньше остальных и открыл было рот, но Димитриос не дал ему и шанса. Не успели мы осознать, что происходит, а он уже обвинял Виссера в самых невероятных вещах. Слова так и лились из него, он плевался, словно уличный мальчишка. Виссер побелел и вскочил на ноги, сунув руку в карман, где лежал пистолет. Сидевший рядом Ленотр поднялся, что-то прошептал ему на ухо, и Виссер вытащил руку из кармана.

Ленотр привык к наркоманам; он, как и Галиндо с Вернером, заметил признаки, едва Димитриос вошел в комнату. А Димитриос, увидев, что Ленотр что-то прошептал Виссеру, принялся за него. После Ленотра досталось всем. Он заявил, что мы идиоты и он прекрасно знает, что мы плетем против него заговор. Он обзывал нас последними словами, причем как на французском, так и на греческом. Потом стал хвастать: он-де умнее всех нас, вместе взятых, и если бы не он, мы бы голодали. Кричал, что он единственный, кого надо благодарить за успех (что было правдой, хотя и неприятной), и что он волен вертеть нами как пожелает. Так Димитриос продолжал в течение получаса: то оскорблял, то хвастался. Никто из нас не проронил ни слова. Затем так же неожиданно, как и начал, он замолчал и вышел из комнаты.

Конечно, после такого нам следовало задуматься о том, что он может нас предать. Наркоманы, сидящие на героине, этим славятся. Но нам это и в голову не пришло. Полагаю, из-за того, что мы знали, сколько денег он зарабатывал. Когда Димитриос ушел, Ленотр и Галиндо засмеялись и спросили Вернера, платит ли босс за наркотики. Даже Виссер ухмыльнулся. Как видите, мы обернули все в шутку.

В следующий раз Димитриос вел себя как обычно, и мы предпочли сделать вид, что ничего не случилось. Время шло, и хотя срывов не наблюдалось, у Димитриоса портился характер, и небольшие проблемы могли вывести его из себя. Он пропускал встречи. Заметны стали и внешние изменения: он похудел, осунулся, глаза потускнели.

Затем прозвенел второй звоночек. В начале сентября он вдруг заявил, что на три месяца нужно уменьшить поставки и использовать резерв. Это нас сильно удивило, посыпались возражения. Я тоже был в числе несогласных. Мне стоило больших усилий накопить запасы, и я не желал видеть, как их распродают безо всякой на то причины. Димитриосу напомнили о ситуации, когда запасов не было… Он не слушал. Его якобы предупредили о новом рейде полиции, а если обнаружат такой огромный склад, это не только поставит нас под угрозу, но и обернется серьезными финансовыми убытками. Ему тоже жаль, что придется все распродать, и тем не менее лучше не рисковать.

Никому из нас не пришла в голову мысль, что он намерен выйти из игры и поэтому реализует активы. Вы можете решить, что, несмотря на весь опыт, мы были слишком доверчивыми. И будете правы. За исключением Виссера, мы всегда были на стороне Димитриоса. Даже для Лидии, а она-то в людях разбиралась отлично, он оказался крепким орешком. Виссеру же мешало раздутое самомнение: неужели кто-то, пусть даже наркоман, способен его предать?.. Да и не было у нас почвы для подозрений — Димитриос делал очень, очень большие деньги. Кто мог предвидеть, что он поведет себя как безумец?

Питерс пожал плечами.

— Остальное вам известно. Он стал доносчиком, и нас всех арестовали. Меня и Ламара взяли в Марселе. Полиция поступила довольно умно. Примерно неделю они вели наблюдение. Наверное, надеялись схватить нас с грузом. К счастью, мы их заметили за день до того, как должны были принимать большую партию из Стамбула. Ленотру, Галиндо и Вернеру повезло меньше. У них в карманах оказались наркотики.

В полиции меня заставляли рассказать о Димитриосе, показывали досье, которое он им прислал. С таким же успехом они могли попросить достать с неба луну. Виссер, как я выяснил позже, знал больше нас всех, но полиции ничего не сказал. У него были другие планы. Он сообщил о квартире в семнадцатом округе. Солгал; видимо, хотел смягчить приговор. Но у него не вышло. Бедняга недавно умер.

Мистер Питерс тяжело вздохнул и вытащил сигару.

Латимер дотронулся до чашки с кофе. Это была уже вторая. И она остыла. Он взял сигарету и прикурил от спички хозяина.

— И что дальше? Я все еще хочу понять, как могу заработать полмиллиона франков.

Мистер Питерс улыбнулся, как будто он руководил трапезой в воскресной школе и Латимер попросил вторую булочку с джемом.

— А это, мистер Латимер, уже совершенно другая история.

— Какая история?

— История о том, что случилось с Димитриосом после того, как он исчез с горизонта.

— Ну и что с ним случилось? — нетерпеливо спросил Латимер.

Мистер Питерс молча поднял фотографию, которая лежала на столе, и снова передал ее писателю.

Латимер взглянул на нее и насупился.

— Да, я ее уже видел. Это Димитриос, все точно. И что?

Мистер Питерс очень мягко и нежно улыбнулся.

— Это, мистер Латимер, фотография Мануса Виссера.

— Не понимаю.

— Я говорил вам, что у Виссера были свои планы. Он ловко сумел добыть кое-какие сведения о Димитриосе и собирался ими воспользоваться. Тело, которое вы видели в стамбульском морге, мистер Латимер, — принадлежало Виссеру. Вернее, то, что от него осталось после того, как он попытался воплотить свои планы в жизнь.

— Но это же был Димитриос… я сам видел…

— Вы видели тело Виссера, мистер Латимер, после того как Димитриос его убил. И я рад вам сообщить, что сам Димитриос жив и здравствует.

12

Месье С. К

Латимер в изумлении уставился на мистера Питерса. У него отвисла челюсть, и он знал, что выглядит просто нелепо. Но ничего не мог поделать. Димитриос жив.

Он интуитивно почувствовал, что это правда. Словно доктор предостерег его, что он болен опасной болезнью, симптомы которой он ощущал лишь отчасти. Латимер был несказанно удивлен, обижен, возбужден и слегка напуган, а его мозг лихорадочно заработал, переваривая новый и странный набор условий. Он закрыл рот, потом открыл его снова и пролепетал:

— Поверить не могу.

Мистер Питерс был явно доволен эффектом.

— Я думал, — начал он, — что у вас появятся подозрения. Гродек-то, конечно, понял. Его озадачили некоторые мои вопросы. А когда приехали вы, его любопытство возросло. Именно поэтому он и хотел узнать так много. И как только вы сообщили ему, что видели в Стамбуле тело, он все понял. Он сразу сообразил: единственное, что делает вас уникальным в моих глазах, — это тот факт, что вы видели лицо человека, похороненного под именем Димитриоса. Все очевидно. Но не для вас. Подозреваю, когда смотришь в морге на совершенно незнакомого человека и полицейский сообщает, что его зовут Димитриос Макропулос, то принимаешь это за истину. Но я знал, что это не Димитриос, только не мог доказать. А вы со своей стороны можете. Вы можете опознать Мануса Виссера.

Он многозначительно замолчал, а потом, так как Латимер ничего не сказал, добавил:

— Почему они решили, что это Димитриос?

— В подкладке пальто нашли французское удостоверение личности, выданное год назад на имя Димитриоса Макропулоса, — машинально сообщил Латимер.

Он думал о тосте Гродека за английский детектив и о том, что Гродек не смог удержаться от смеха над собственной шуткой. О Боже! Каким дураком, должно быть, он предстал в его глазах!

— Французское удостоверение личности, — повторил мистер Питерс. — Любопытно. Весьма любопытно.

— Французские власти признали его подлинность. К тому же там была фотография.

Мистер Питерс терпеливо улыбнулся.

— Я мог бы достать вам дюжину подлинных французских удостоверений личности, мистер Латимер. Все на имя Димитриоса Макропулоса и все с разными фотографиями. Смотрите!

Он вытащил из кармана зеленое разрешение на временное проживание и, закрыв пальцами личную информацию, продемонстрировал фотографию.

— Ну как, очень похоже на меня, мистер Латимер?

Латимер покачал головой.

— И все же, — заявил мистер Питерс, — это моя фотография. Снято три года назад. Я и не пытался никого обманывать. Просто я не очень фотогеничен, как и многие другие люди. Камера постоянно врет. Димитриос мог воспользоваться фотографией любого, кто похож на Виссера. И на фотографии, которую я показал вам несколько минут назад, изображен человек, похожий на Виссера.

— Если Димитриос все еще жив, то где он?

— Здесь, в Париже.

Мистер Питерс наклонился и потрепал Латимера по коленке.

— Вы вели себя крайне благоразумно, мистер Латимер, — добродушно сказал он. — Я вам все сейчас расскажу.

— Очень мило с вашей стороны, — огрызнулся Латимер.

— Нет-нет, теперь у вас есть право знать, — сердечно произнес мистер Питерс. Он поджал губы с таким видом, как будто мог распознать справедливость, когда с ней сталкивался. — Я расскажу вам все, — добавил он и снова закурил сигару.

— Вы понимаете, — продолжил мистер Питерс, — мы все очень злились на Димитриоса. Кое-кто даже грозился отомстить. Но я, мистер Латимер, не из тех людей, что бьются головой об стену. Димитриос испарился, и найти его не представлялось возможным. Унижения тюремной жизни остались лишь в воспоминаниях, я очистил свое сердце от злобы и поехал за границу, чтобы снова обрести чувство равновесия. И стал скитаться. Одно небольшое дельце здесь, другое там, путешествия и размышления — вот в чем заключалась моя жизнь.

Я мог себе позволить посидеть, когда хотелось, в кафе, понаблюдать, как течет время, и попытаться понять ближних. Как мало осталось настоящего взаимопонимания!

Пройдя большую часть жизненного пути, мистер Латимер, я стал размышлять: а может, все это сон? Настанет великий день, и мы проснемся. Окажется, что мы спали, как дети в колыбели, которую качал Всевышний. Я знаю, что совершал поступки, за которые мне стыдно, но Всевышний все поймет. Именно так я себе его и представляю: он понимает, что иногда приходится совершать неблаговидные поступки. Он понимает тебя не как судья, который должен вынести вердикт, а как друг.

Мистер Питерс вытер уголки губ.

— Вы уже знаете, мистер Латимер, что я немного мистик. Я не верю в совпадения. Если Всевышний пожелает, чтобы люди встретились, то так оно и будет. Вот почему я не удивился, встретив Виссера в Риме два года спустя.

К тому моменту мы не виделись пять лет. Бедняга! Он переживал нелегкие времена. Через несколько месяцев после выхода из тюрьмы у него закончились наличные, и он подделал банковский чек. Его снова упрятали за решетку, теперь на три года, а потом, когда он освободился, выслали из страны. У Виссера не осталось практически ни гроша, а во Франции, где у него были хорошие знакомства, он работать не мог. Разве можно его винить за то, что он озлобился?

Мы встретились в кафе, и он попросил у меня взаймы. Сказал, что должен съездить в Цюрих за новым паспортом, но у него нет денег. Его нидерландский паспорт был бесполезен, так как выдан на настоящее имя. И хотя я никогда не испытывал к нему симпатии, я захотел помочь, так как сочувствовал его положению.

Очень часто благородные порывы выходят из-под контроля. Нужно было сразу проявить благоразумие и заявить, что лишних денег нет. Но я замешкался, и он понял, что деньги у меня есть. Тогда я решил, что сделал дурацкую оплошность. Позже оказалось, что мое великодушие принесло мне пользу.

Виссер настойчиво требовал денег и клялся, что вернет долг. Жизнь наша порой бывает так сложна. Вот человек клянется, что вернет деньги, и вы понимаете, что он говорит совершенно искренне. Хотя знаете, что завтра он способен так же искренне сказать себе, что эти деньги его по праву — ведь ему они нужнее. А для вас сумма несущественна, и вы можете себе позволить ее потерять. В любом случае приходится платить за свое великодушие. Потом он станет испытывать к вам неприязнь, и вы лишитесь друга. И денег, кстати, тоже. Поэтому я решил отказать Виссеру.

Мой отказ его разозлил. Он обвинил меня в том, что я ему не верю. С его стороны было глупо так на меня давить. Потом Виссер стал меня умолять, заверяя, что сможет вернуть деньги, и в доказательство начал рассказывать любопытные вещи.

Я упоминал, что Виссер выяснил о Димитриосе больше, чем остальные. Он приложил для этого массу усилий. Все началось после того вечера, когда он угрожал Димитриосу пистолетом, а тот лишь повернулся к нему спиной. Прежде никто с ним так не обращался, и Виссер захотел получше узнать человека, который его унизил. По крайней мере я так думаю. Сам он объяснил это так: он подозревал, что Димитриос нас сдаст. Впрочем, не важно, какая причина его на это толкнула; главное, он решил проследить за Димитриосом.

В первую ночь его постигла неудача. У входа в тупик Димитриоса ждал большой автомобиль, а Виссер не смог быстро поймать такси. На вторую ночь он уже нанял машину, которая стояла наготове. Когда показался закрытый автомобиль, Виссер поехал за ним. Димитриос остановился напротив большого многоквартирного дома на авеню де Ваграм и зашел внутрь. Автомобиль уехал. Виссер запомнил адрес и спустя неделю, зная, что Димитриос у себя, заскочил в этот дом и спросил месье Макропулоса. Естественно, это имя было незнакомо консьержу, но Виссер дал ему денег и, описав Димитриоса, узнал, что тот владеет квартирой под именем Ружмон.

Виссер, несмотря на все свое самомнение, дураком не был. Димитриос наверняка предвидел, что за ним могут проследить, и Виссер догадался, что квартира Ружмона не единственное его убежище. Поэтому он стал наблюдать за действиями месье Ружмона. Прошло не так уж много времени, и Виссер обнаружил, что в доме есть еще один выход, во двор, и что Димитриос обычно пользуется этим путем.

Однажды ночью Виссер проследил за ним. Долго идти не пришлось. Оказалось, что Димитриос бывал в большом доме недалеко от Хош-авеню, который принадлежал титулованной и очень шикарной даме. Я буду ее называть мадам графиня. Позже Виссер видел, как они с Димитриосом направились в оперу. Димитриос был при полном параде, и на променад они поехали на «испано-сюизе».

Тут Виссер потерял интерес, ведь он уже знал, где живет Димитриос. Любопытство было удовлетворено, а он, должно быть, устал караулить на улицах. В конце концов, он обнаружил даже больше, чем рассчитывал. Димитриос имел огромный доход и тратил деньги так же, как и все богачи.

Мне рассказали, что при аресте Виссер почти ничего не сообщил о Димитриосе. Тем не менее он, видимо, задумал нечто коварное, так как по природе был человеком жестоким и очень самоуверенным. В любом случае какой смысл наводить полицию на Димитриоса? Он мог всего лишь послать их в квартиру на авеню де Ваграм или в дом мадам графини рядом с Хош-авеню. Виссер понимал, что Димитриос успел бы скрыться. Как я уже сказал, он лелеял собственные планы.

Думаю, сначала он намеревался убить Димитриоса. Но когда денег стало не хватать, ненависть приобрела более практичные формы. Вероятно, он вспомнил «испано» и роскошь дома мадам графини. Ей скорее всего не понравится, что ее друг заработал деньги на продаже героина, и Димитриос, возможно, заплатит хорошую сумму, чтобы оградить ее от такого разочарования.

Легче было мечтать о Димитриосе и его деньгах, чем найти их. Виссер искал его несколько месяцев после выхода из тюрьмы. Квартиру на авеню де Ваграм уже освободили. Дом мадам графини был закрыт, а консьерж сказал, что она уехала в Биарриц. Виссер наведался туда и выяснил, что мадам отдыхает с друзьями. А не с Димитриосом. Виссер вернулся в Париж. Потом ему в голову пришла, на мой взгляд, крайне удачная мысль. К несчастью, она слегка запоздала. Он вспомнил, что Димитриос принимал наркотики, и до него дошло, что тот мог пойти на последний шаг, который всегда делают богатенькие наркоманы, когда пагубная привычка входит в последнюю фазу. Димитриос должен был лечь в клинику, чтобы пройти курс лечения.

В окрестностях Парижа обнаружилось пять клиник, специализирующихся на проблемах подобного рода. Под предлогом поиска лучших условий для вымышленного брата Виссер съездил в каждую из них якобы по рекомендации друзей месье Ружмона. В четвертой клинике идея себя оправдала: заведующий поинтересовался здоровьем месье Ружмона.

Думаю, что Виссер получил некое банальное удовлетворение от одной только мысли, что Димитриоса лечили от героиновой зависимости. Знаете, курс лечения просто ужасен. Врачи продолжают давать пациенту наркотики, но постепенно уменьшают дозу. Для наркомана такая пытка просто невыносима. Он зевает и потеет, его трясет дни напролет, спать не получается, и есть он тоже не может.

Пациент страстно желает умереть, все время бормочет про самоубийство, однако сил на то, чтобы его совершить, не остается. Он кричит и вопит, требуя наркотики, но ему отказывают. Он… впрочем, зачем надоедать вам описаниями таких ужасов, мистер Латимер. Курс лечения рассчитан на три месяца и стоит пять тысяч франков за неделю. Когда все заканчивается, пациент может забыть эту пытку и вновь начать принимать наркотики. Или он может оказаться умнее и больше не мечтать о рае. Очевидно, Димитриос принял правильное решение.

Он покинул клинику за четыре месяца до того, как туда явился Виссер. Поэтому Виссеру пришлось придумывать новый план. И он придумал, но нужно было снова ехать в Биарриц, а денег не было. Виссер подделал банковский чек, обналичил его и снова отправился в путь, решив, что Димитриос сообщил мадам графине свое местонахождение. Но просто так приехать и попросить адрес не представлялось возможным. Даже если бы он изобрел благовидный предлог, откуда ему было знать, каким именем ей представлялся Димитриос? Как видите, появились некоторые трудности. Виссер нашел способ их преодолеть. Несколько дней он наблюдал за особняком, в котором остановилась графиня. В один из дней, когда в доме оставалась лишь пара сонных слуг, он влез к ней в комнату и стал просматривать багаж в поисках писем.

Димитриос ничего не любил записывать и писем нам никогда не писал. Однако Виссер вспомнил, что однажды Димитриос накорябал для Вернера адрес на клочке бумаги. Я сам помню тот случай. Записка была странной: очень неграмотная, буквы нескладные, кривые и с кучей завитушек.

Виссер искал письма, написанные таким почерком. И нашел — целых девять штук. Все они были посланы из дорогого отеля в Риме… Простите, мистер Латимер, вы что-то сказали?

— Я могу объяснить, что он делал в Риме: организовывал покушение на югославского политика.

Казалось, мистер Питерс примерно этого и ожидал.

— Очень может быть, — равнодушно заметил он. — Без своих специфических организационных способностей он не смог бы занимать такое положение. Ну, так о чем это я? Ах да! О письмах.

Все они были посланы из Рима, и на них стояли буквы «С. К.». Виссер ожидал увидеть не такие инициалы: не столь официальные и лаконичные. В большинстве писем говорилось лишь о добром здравии автора, что было весьма интересно, и выражалась надежда на скорую встречу. Никаких сюсюканий. Но в конце одного письма Димитриос сообщал, что познакомился с аристократом, жена которого принадлежала к итальянской королевской семье, а в другом писал, что его представили какому-то титулованному румынскому дипломату. Похоже, он был очень доволен новыми знакомствами. От всего этого сильно разило снобизмом, и Виссер почувствовал, что Димитриос наверняка захочет купить его дружбу. Он записал название отеля, привел все в порядок и поехал в Париж, чтобы оттуда добраться до Рима. Но когда на следующее утро он прибыл в Париж, там его уже ждала полиция. Видимо, он не слишком искусно подделывал документы.

Вы только представьте, какие чувства терзали душу этого бедняги! В последующие три нескончаемых года он думал лишь о Димитриосе: он так близко подобрался к нему… И что? По какой-то необъяснимой причине он считал Димитриоса ответственным за свое заключение. Эта мысль подпитывала ненависть и усиливала желание заставить Димитриоса заплатить.

Думаю, Виссер слегка помешался. Освободившись, он раздобыл в Нидерландах немного денег и поехал в Рим. Прошло целых три года, но он был твердо намерен найти Димитриоса. Явившись в отель и представившись датским частным детективом, он попросил разрешения просмотреть записи о тех, кто останавливался в отеле три года назад.

Документы, естественно, были переданы в полицию; по счастью, у них сохранились счета за тот период, а Виссер знал инициалы. Он выяснил, под каким именем скрывался Димитриос. К тому же тот оставил адрес для пересылки корреспонденции: отделение до востребования в Париже.

Теперь Виссер столкнулся с новой проблемой. Он знал имя, но чтобы выследить владельца, нужно было попасть во Францию. Иначе как он смог бы шантажировать Димитриоса? Тот не стал бы три года ждать писем. Однако Виссер не мог въехать во Францию: его развернули бы на границе или снова посадили в тюрьму. Требовался новый паспорт на новое имя. А денег для этого не было.

Я одолжил ему три тысячи франков и признаюсь, мистер Латимер, считал себя полным дураком. Конечно, я ему сочувствовал. Это уже был не тот Виссер, которого я знавал в Париже. Тюрьма сломила его. Когда-то в его взоре пылала страсть, теперь же она оставляла свои следы на губах и щеках. Он понимал, что стареет. Я дал ему денег больше из жалости, ну и еще чтобы отвязаться от него. Его истории я не поверил. И уж точно не ожидал когда-нибудь снова о нем услышать. Можете представить мое изумление, когда год назад я получил письмо с прикрепленным переводом на сумму в три тысячи франков!

Письмо было коротким. Виссер написал:

«Я же говорил, что найду его. Так и случилось. Высылаю Вам деньги, которые должен. Примите выражение глубокой признательности. Ваше удивление стоит трех тысяч франков».

И все. Ни подписи, ни обратного адреса. Перевод был оформлен в Ницце и отправлен оттуда же.

Это письмо заставило меня задуматься, мистер Латимер. Виссер вновь обрел самомнение и позволил себе потешить его аж на три тысячи франков. А значит, теперь он располагал намного большими суммами. Тщеславные люди мечтают о подобных жестах, но очень редко воплощают их в жизнь. Выходит, Димитриос заплатил, а так как он не дурак, то причина должна была быть очень веской.

Я праздно проводил время, мистер Латимер, но в душе слегка тревожился. Я читал книги, но от книг, идей и людской манерности устаешь. И я решил сам найти Димитриоса. Если повезло Виссеру, то чем я хуже? Меня подталкивала не жадность, мистер Латимер. Мне бы не хотелось, чтобы вы так подумали. Не жадность, а любопытство. К тому же я считал, что Димитриос мне тоже кое-что должен за все лишения и унижения, через которые я прошел. Два дня я носился с этой мыслью. А на третий день отправился в Рим.

Вы не можете себе представить, мистер Латимер, чего это стоило и сколько разочарований мне пришлось пережить. Виссер раскрыл мне инициалы, но про отель я знал лишь то, что он дорогой. К несчастью, в Риме очень много дорогих отелей. Я стал обходить их один за другим; когда мне отказались показать счета уже в пятом отеле, я сдался. Вместо этого я пошел к одному итальянскому приятелю, крупному чиновнику. Он воспользовался своими связями, и после множества расспросов и расходов мне разрешили поработать в архивах Министерства внутренних дел. Я обнаружил в них имя Димитриоса, а также нашел то, до чего не докопался Виссер: Димитриос поступил, как и я сам, — в 1932 году купил гражданство одной из южноамериканских республик. Если твой бумажник достаточно пухлый, они горячо проявляют сочувствие. Так мы с Димитриосом стали соотечественниками.

Должен признаться, мистер Латимер, в Париж я летел на крыльях надежды. Увы, меня ждало горькое разочарование. Консул ничем помочь не смог. Он якобы никогда не слышал о сеньоре С. К., и даже если бы я был ближайшим и старинным другом сеньора С. К., он не смог бы сообщить мне его местонахождение. Консул повел себя грубо и нелюбезно. Он лишь убедил меня в том, что лгал, утверждая, что незнаком с Димитриосом.

Ситуация будоражила нервы. К тому же эта неприятность оказалась не последней. Дом мадам графини недалеко от Хош-авеню пустовал уже два года.

Вы, наверное, полагаете, что найти, где живет шикарная состоятельная дама, не составляет никаких хлопот. На деле выяснить это оказалось непросто. Телефонный справочник не помог. Очевидно, в Париже дома у нее не было. Признаюсь, я уже хотел бросить поиски, когда нашел выход из создавшегося положения. Такая светская дама, как мадам графиня, наверняка ездит куда-то заниматься зимними видами спорта. А сезон только что закончился. С помощью издательства «Ашетт» я скупил французские, швейцарские, немецкие и итальянские журналы, посвященные зимним видам спорта и светской жизни, за последние три месяца.

Бесперспективная идея принесла плоды. Мистер Латимер, вы не представляете, сколько существует подобных журналов! Я просматривал их чуть больше недели и могу вас заверить, что к середине той недели почти стал социал-демократом. Хотя надо признать, что к концу недели я вновь обрел чувство юмора.

Когда постоянно читаешь одно и то же, смысл вскоре улетучивается. А когда смотришь на одни и те же лица, даже если их владельцы богаты, то смысла еще меньше.

Но я обнаружил, что хотел. В одном из немецких журналов за февраль напечатали маленькую заметку, где говорилось, что мадам графиня отдыхает в Сент-Антоне. А в одном французском журнале поместили ее фотографию в костюме для катания на коньках. И я поехал. Там не очень много отелей, и вскоре я обнаружил, что в то же самое время в Сент-Антоне отдыхал месье С. К. Он оставил свой адрес в Каннах.

В Каннах я обнаружил, что месье С. К. владеет виллой в Эшториле, но в настоящий момент уехал по делам за границу.

Нельзя сказать, что я был недоволен. Рано или поздно Димитриос вернулся бы на свою виллу. А я тем временем планировал кое-что о нем разузнать.

Я всегда считал, мистер Латимер, что залог жизненного успеха — это умение завязывать полезные знакомства. В свое время я имел дело со множеством важных людей — людей, которые в курсе, что происходит и почему. Я всегда старался быть им полезным. Это приносит свои плоды. Какой-то человек, заинтересованный, например, в продаже пушек греческому правительству, будет рад узнать, чего ждет от сделки ответственный греческий чиновник. Чиновник, в свою очередь, будет доволен, если его желания ясно поняты и при этом лично он не подвергнется унижению и риску — ведь он не заявлял о них напрямую. Улаживая сей деликатный обмен любезностями, я получаю благодарность с обеих сторон. В свою очередь, взамен я могу попросить об одолжении.

Там, где Виссеру скорее всего пришлось бродить в потемках, я смог легко получить нужную информацию. На практике все оказалось легче, чем я ожидал, потому что в определенных кругах Димитриос под именем «месье С. К.» стал очень известной личностью. Если честно, я приятно удивился, узнав, насколько он стал известным. Теперь я был уверен, что Димитриос мог заплатить Виссеру большие деньги. Но что именно знал Виссер? Только то, что Димитриос нелегально занимался продажей наркотиков. Попробуй докажи!.. О проституции ему было неизвестно. В отличие от меня.

Я сделал вывод, что существуют еще какие-то факты, которые Димитриос предпочел бы не предавать огласке. Если получится разузнать их до того, как я доберусь до Димитриоса, я смог бы поправить свое материальное положение. И я решил навестить еще некоторых своих знакомых.

Во-первых, Гродека, во-вторых, одного из моих румынских друзей. Вы же знаете, как Гродек познакомился с Димитриосом. Тогда тот называл себя Талат. Румынский друг сообщил, что в 1925 году Димитриос провел сомнительные финансовые сделки с Кодряну, покойным лидером румынской Железной гвардии, и что полиция Болгарии им интересовалась, хотя он и не числился в розыске.

Увы, в этих делах не было ничего криминального. Информация Гродека меня огорчила. Вряд ли после стольких лет правительство Югославии станет обращаться с просьбой об экстрадиции. Хотя французы могли бы на это пойти, все-таки Димитриос в 1926 году оказал особенную услугу республике, проворачивая там сделки с женщинами и наркотиками. Я решил разузнать что-нибудь в Греции.

Целую неделю после своего приезда в Афины я безуспешно пытался найти в официальных документах упоминание о Димитриосе. Потом прочитал в афинской газете, что полиция Стамбула обнаружила тело грека из Смирны, которого звали Димитриос Макропулос.

Он посмотрел Латимеру в глаза.

— Теперь вы начинаете понимать, почему так сложно было объяснить ваш интерес к Димитриосу?

А когда Латимер кивнул, добавил:

— Я, конечно, тоже изучил досье Комиссии по оказанию помощи и проследил за вами до Софии, вместо того чтобы ехать в Смирну. Я вот думаю, не хотите ли вы рассказать мне, что именно вы прочитали в полицейских досье?

— В 1922 году в Смирне Димитриоса подозревали в убийстве ростовщика по имени Шолем. Он бежал в Грецию. Два года спустя Димитриос был замешан в покушении на Кемаля. Снова бежал, но турки использовали убийство как предлог для получения ордера на его арест.

— Убийство в Смирне! Это все проясняет, — улыбнулся мистер Питерс. — Димитриос — изумительный человек, не находите? Такой расчетливый.

— Что вы имеете в виду?

— Позвольте мне закончить рассказ, и вы сами поймете. Прочитав ту заметку в газете, я послал телеграмму своему другу в Париже и попросил его разузнать местонахождение месье С. К. Два дня спустя пришел ответ: месье С. К. только что вернулся в Канны после круиза по Эгейскому морю с группой друзей на греческой дизельной яхте, которую он взял напрокат два месяца назад.

Теперь вы понимаете, что произошло, мистер Латимер? Вы говорите, что удостоверение личности, найденное при теле, было выдано за год до инцидента. Это значит, оно было получено за несколько недель до того, как Виссер прислал мне те три тысячи франков. Понимаете, с того момента как Виссер нашел Димитриоса, он был обречен. Димитриос, должно быть, сразу решил убить его. Естественно, Виссер представлял для него опасность — тщеславный малый, мог проболтаться в любой момент, например, если бы выпил и захотел похвастаться. Его следовало убрать.

Видите, как умен оказался Димитриос! Он мог сразу убить Виссера, но его расчетливый ум разработал план получше. Убийство Виссера стало необходимостью, и он мог попробовать избавиться от трупа с некоторой выгодой. Почему бы с его помощью не обезопасить себя от последствий давнего опрометчивого поступка? Последствия, конечно, маловероятны, но подстраховаться не мешает. Тело злодея Димитриоса Макропулоса передали бы турецкой полиции. Димитриос, убийца, был бы мертв, а месье С. К. остался бы жить и продолжал заниматься своим делом. Но ему требовалось определенное сотрудничество со стороны самого Виссера. Следовало внушить тому чувство безопасности. Итак, Димитриос улыбнулся, заплатил, а сам заказал удостоверение личности, которое должны были найти вместе с телом Виссера. Девять месяцев спустя, в июне, он пригласил своего дорогого друга Виссера присоединиться к нему на яхте.

— Но как он смог совершить убийство на яхте? А экипаж? А пассажиры?

Взгляд мистера Питерса выражал понимание.

— Позвольте объяснить вам, мистер Латимер, как бы я поступил на месте Димитриоса. Для начала я бы взял напрокат греческую яхту. Именно греческую: в таком случае портом ее регистрации был бы Пирей. Я бы договорился со своими друзьями, включая Виссера, что они присоединятся ко мне в Неаполе. Потом мы бы отправились в круиз и через месяц снова вернулись в Неаполь, где я бы объявил, что наше путешествие закончилось. Все сошли бы на берег, но я остался бы на борту, сказав, что возвращаюсь на яхте в Пирей. Потом я бы отвел Виссера в сторонку и сказал, что у меня есть очень секретное дело в Стамбуле, и предложил ему составить мне компанию. Попросил бы его вернуться на яхту, когда все разойдутся, и не распространяться об этом сошедшим на берег пассажирам: они могут обидеться, ведь их я не позвал. Бедный, тщеславный Виссер не смог бы устоять перед таким заманчивым предложением.

Капитану я бы сказал, что мы с Виссером сойдем в Стамбуле и вернемся в Париж по суше после того, как уладим дела. Он бы переправил яхту обратно в Пирей. В Стамбуле мы с Виссером сошли бы на берег. Я бы оставил экипажу записку, что мы пошлем за багажом, когда решим, где остановимся на ночь. Потом я привел бы его в какую-нибудь забегаловку, недалеко от гранд рю де Пера. Позже ночью я бы стал на десять тысяч французских франков беднее, а Виссер оказался бы в Босфоре, откуда его всплывшее тело унесло бы течением до Сераглио-Пойнт.

А потом я бы снял номер в отеле на имя и паспорт Виссера и послал грузчика на яхту забрать наш багаж. Утром под видом Виссера я бы уехал из отеля на станцию. За ночь я бы хорошенько обыскал его багаж и, убедившись, что ничто не указывает на его владельца, сдал бы в камеру хранения. Затем поехал бы поездом в Париж. Если позже в Стамбуле стали бы наводить справки о Виссере — он уехал в Париж. Но кто будет расспрашивать? Мои друзья полагают, что он сошел на берег в Неаполе. Капитану с командой нет до этого никакого дела. У Виссера был фальшивый паспорт, он преступник. У таких типов есть причины внезапно исчезать по собственному желанию. Конец!

Мистер Питерс взмахнул руками.

— Вот примерно так я бы и справился с этой ситуацией. Димитриос, конечно, мог поступить иначе, однако такой вариант развития событий тоже возможен. Но кое-что, я абсолютно уверен, он все же сделал. Помните, вы рассказывали, что за несколько месяцев до вашего приезда в Смирну кто-то изучал полицейские досье? Скорее всего это был Димитриос. Осмотрительность в его характере. Не сомневаюсь, он хотел узнать, что именно известно о его внешности, до того как подкинуть им Виссера.

— Человек, о котором я вам рассказывал, выглядел как француз.

Мистер Питерс укоризненно улыбнулся:

— Значит, в Софии вы были со мной не полностью откровенны, мистер Латимер. Все-таки вы поинтересовались этим загадочным персонажем.

— Вы его видели?

— Вчера. Но он меня не заметил.

— Значит, вы знаете точно, где он живет в Париже?

— Да. Как только я выяснил, чем он сейчас занимается, сразу понял, где его найти.

— И что дальше?

Мистер Питерс нахмурился.

— Ну хватит, мистер Латимер. Уверен, что вы не так бестолковы. Вы знаете и можете доказать, что человек, похороненный в Стамбуле, не Димитриос. При необходимости вы способны опознать фотографии Виссера в полицейских досье. А я со своей стороны знаю, как Димитриос называет себя сейчас и где его найти. Наше совместное молчание обойдется Димитриосу в кругленькую сумму. Памятуя о судьбе Виссера, мы поступим иначе. Потребуем миллион франков. Димитриос нам заплатит и будет думать, что мы вернемся еще. Однако мы не настолько глупы, нам хватит по полмиллиона франков — это почти три тысячи фунтов стерлингов, мистер Латимер. Мы просто тихо исчезнем.

— Понятно. Шантаж. Но зачем ввязывать меня? Турецкая полиция может опознать Виссера и без моей помощи.

— Каким образом? Они его опознали как Димитриоса и уже похоронили. С тех пор они видели дюжину трупов или того больше. Уже прошли недели. Неужели вы думаете, что они так хорошо запомнили лицо Виссера? Считаете, что они начнут дорогое судебное разбирательство, чтобы выслать богатого иностранца из-за подозрений в убийстве шестнадцатилетней давности?

Мой дорогой Латимер! Димитриос меня бы высмеял. Он поступил бы со мной так же, как с Виссером: подкидывал бы по паре тысяч франков, чтобы оградить меня от неприятностей с французской полицией и заставить молчать. До поры до времени, пока не появится шанс меня убить. Но вы видели тело Виссера и опознали его. Вы читали полицейские досье в Смирне. И так как он о вас ничего не знает, то будет вынужден заплатить. Или его сытая жизнь окажется под угрозой.

Послушайте меня. Во-первых, и это важно, Димитриос не сможет установить наши личности. Конечно, меня он знает, но мое нынешнее имя ему неизвестно. А для вас мы имя придумаем. Так как вы англичанин, хотите быть мистером Смитом? Я выйду на связь с Димитриосом под именем Питерсен, и мы договоримся о встрече за пределами Парижа, в месте, которое выберем сами. Там мы получим наш миллион франков и после этого друг друга никогда не увидим.

Латимер натужно рассмеялся:

— Вы правда думаете, что я соглашусь на такой план?

— Если, мистер Латимер, ваш тренированный ум может изобрести более оригинальный план, я буду только счастлив…

— Мой тренированный ум, мистер Питерс, занят размышлением над тем, как лучше всего передать эту информацию полиции.

Улыбка мистера Питерса потускнела.

— Полиции? Какую информацию, мистер Латимер? — мягко поинтересовался он.

— Информацию, которую… — раздраженно начал Латимер, потом замолчал и нахмурился.

— О да! — одобрительно кивнул мистер Питерс. — Что вы собираетесь передавать? У вас же ничего нет. Если вы пойдете в турецкую полицию, они, несомненно, пошлют запрос во французскую полицию с просьбой предоставить им фотографии Виссера и запишут ваше удостоверение личности. И что потом? Ну поймут они, что Димитриос жив. На этом все и закончится. Если помните, я не назвал вам ни имени, под которым сейчас живет Димитриос, ни даже его инициалов. Вы не сможете проследить его из Рима, как сделали мы с Виссером. Имя мадам графини вам также неизвестно. Что касается французской полиции, вряд ли они заинтересуются судьбой депортированного голландского преступника или будут потрясены, узнав, что где-то во Франции под чужим именем живет грек, который в 1922 году убил человека в Смирне. Понимаете, мистер Латимер, вам без меня не обойтись. Если, конечно, Димитриос заупрямится, тогда даже желательно будет обратиться в полицию. Но я не думаю, что Димитриос станет создавать проблемы. Он очень умен. В любом случае, мистер Латимер, нельзя бросаться тремя тысячами фунтов.

Какое-то время Латимер рассматривал Питерса, потом произнес:

— А вам не приходило в голову, что я не хочу брать именно эти конкретные три тысячи фунтов? Боюсь, мой друг, длительное общение с преступниками не дает вашим мыслям свернуть с проторенной колеи.

— Ох уж мне эти моральные устои… — устало произнес мистер Питерс. — Если хотите, — продолжил он с выверенным добродушием человека, который уговаривает пьяного друга, — мы сообщим все полиции. Только после того как завладеем деньгами. Даже если Димитриос докажет, что заплатил нам, он не сможет, как бы ни желал насолить, назвать полиции наши имена или сказать, где нас найти. И правда, думаю, что это был бы очень мудрый шаг с нашей стороны. В таком случае Димитриос будет нам уже не страшен. Мы можем предоставить полиции досье анонимно, как поступил Димитриос в 1931 году. Всего лишь справедливое возмездие.

Потом его лицо вытянулось.

— О нет, ничего не выйдет. Вас могут заподозрить ваши турецкие друзья, мистер Латимер. Нельзя так рисковать!

Латимер почти не слушал. Он понимал, что сказал глупость, и пытался оправдать свою неосмотрительность. Питерс прав. Он ничего не мог поделать, не мог посадить Димитриоса в тюрьму. Оставалось два варианта. Либо он уедет в Афины, и Питерс провернет все сам, либо останется в Париже и будет наблюдать за последним действием этой комедии абсурда, в которой он, как оказалось, играет одну из ролей. Первый вариант ему было сложно даже вообразить, и он решился на второй. Чтобы выиграть время, Латимер взял сигарету и прикурил ее. Затем поднял глаза.

— Хорошо, — медленно произнес он. — Я сделаю так, как вы хотите. Но есть кое-какие условия.

— Условия? — Мистер Питерс поджал губы. — Мне кажется, что половина суммы — это уже больше чем достаточно, мистер Латимер. Да одни мои усилия и затраты…

— Минуточку. Выполнить первое условие для вас не составит труда: вы заберете себе все деньги, которые сможете выжать из Димитриоса. Второе условие…

Латимер замолчал. Он получил мимолетное удовольствие, наблюдая замешательство мистера Питерса. Потом слезящиеся глаза прищурились, и тот подозрительно спросил:

— Мистер Латимер, я что-то не понимаю. Если здесь какой-то хитрый подвох…

— О нет. Никакого подвоха тут нет, ни хитрого, ни какого-либо еще, мистер Питерс. «Незыблемые моральные устои» — это же ваша фраза, не так ли? Так вот, они существуют. Я готов, как вы видите, пойти на шантаж, если речь идет о Димитриосе, но я не готов делить с вами прибыль. Что, конечно, для вас только плюс.

Мистер Питерс задумчиво кивнул:

— Да, понимаю, вы можете считать именно так. Тем лучше для меня, как вы говорите. А какое еще условие?

— Такое же безобидное. Вы загадочно обмолвились, что Димитриос стал влиятельным человеком. Я помогу вам получить миллион франков, если вы мне расскажете, кем он стал.

Мистер Питерс на минутку задумался, а потом пожал плечами:

— Хорошо. Не вижу причин таить. Все равно это не поможет вам раскрыть его настоящую личность. «Евразийский кредитный трест» зарегистрирован в Монако, и поэтому подробности его регистрации проверить нельзя. Димитриос — член совета директоров.

13

Рандеву

Латимер вышел из тупика Восьми ангелов в два часа ночи и медленно направился к набережной Вольтера. Глаза болели, рот пересох, и он периодически зевал, однако мозг благодаря огромному количеству выпитого кофе работал с лихорадочной ясностью — с той ясностью, которая и в бессмыслице находит здравое зерно. Он знал, что не сможет уснуть. В голове станут витать идеи, потом все покажется лишенным смысла. В конце концов он встанет и выпьет стакан воды, какое-то время послушает, как в висках пульсирует кровь, и процесс снова повторится. Лучше совсем не возвращаться домой.

Латимер зашел в кафе на углу бульвара Сен-Жермен, и скучающий за стойкой немец принес ему сандвич и стакан пива. Поев и выкурив сигарету, Латимер бросил взгляд на часы. Два двадцать: чуть более трех часов до рассвета. На парковку около кафе подъехало такси. Писатель мгновение помедлил, а потом решился. Выбросив сигарету, он оставил деньги на стойке и вышел, направляясь к такси.

На станции метро «Трините» он расплатился с водителем и направился к рю Бланш, издалека заметив мерцающую неоновую вывеску «Крепости».

На улице царила суета, как на ярмарке, только вместо палаток стояли расположенные в ряд ночные клубы, а вместо продавцов — небритые швейцары в яркой, плохо сидящей форме и лакеи в грязных смокингах. Последние, когда Латимер проходил мимо, почти наступали на пятки и скороговоркой зазывали приглушенными голосами.

На вид «Крепость» почти не изменилась: можно было сразу узнать картинку, которую описал мистер Питерс. Негр-швейцар носил полосатый балахон и феску, а посыльный, аннамит, был одет в красную феску и смокинг. Тот факт, что этот аннамит с помощью благородного индийского знака касты в дополнение к феске решил ублажить и Брахму, и Аллаха, создавал великолепный контраст к портрету человека из марокканского племени в натуральную величину, нарисованному на гладких дверях и поэтому аккуратно разделенному надвое.

Внутри же все выглядело иначе. Ковры, диваны и желтые фонари мистера Питерса сменились на железные столы и стулья и рассеянный свет современных ламп. Оркестр, игравший танго, тоже исчез. Его место занял усилитель и репродуктор. В зале находилось около двадцати человек, хотя сидячих мест было втрое или вчетверо больше. Угощение стоило тридцать франков. Латимер заказал пива и спросил, на месте ли шеф. Официант-итальянец сообщил, что сейчас выяснит, и удалился. На танцпол вышли четыре пары.

Интересно, что сейчас сказал бы мистер Питерс о своем заведении? Уютом здесь и не пахло.

Латимер попытался представить, как все это выглядело в эпоху расцвета: диваны, ковры и расставленные желтые фонари, воздух, пропитанный сигаретным дымом, и южноамериканцы, играющие танго для женщин в коротких юбках с заниженной линией талии и шляпками «колокол» на коротко стриженных головах. Мистер Питерс, вероятно, большую часть времени стоял рядом со входом у гардероба или сидел в маленькой комнатке с надписью «Администрация», слушая английские и американские песни, выписывая заказы на шампанское из Мекнеса и проверяя счета партнера. Возможно, он и сидел здесь в ту ночь десять лет назад, когда Жиро привел к нему Димитриоса. Возможно…

Подошел хозяин: крупный, высокий, лысый, с тем смущенным выражением лица, что бывает у человека, который привык, что он не нравится людям.

— Месье хотел меня видеть?

— Да. Скажите, пожалуйста, вам знаком месье Жиро? Он владел этим заведением лет десять назад.

— Нет, я с ним не знаком. Я здесь только два года. А почему вы спрашиваете?

— Да так просто. Мне бы надо с ним встретиться.

— Нет, я с ним не знаком, — повторил шеф, а потом, бросив быстрый взгляд на пиво, добавил: — Не желаете потанцевать? Подождите немного. Еще рано, но скоро здесь будет куча симпатичных женщин.

— Нет, спасибо.

Хозяин пожал плечами и отошел. Латимер отпил еще пива и рассеянно огляделся, как человек, который забрел в музей в поисках укрытия от дождя. Сейчас он мечтал оказаться в кровати и поэтому разозлился сам на себя. Зря он пришел.

Латимер сделал знак официанту, заплатил за пиво и на такси вернулся в отель.

Конечно, он устал: в этом и заключалась проблема. Он чувствовал себя озадаченным и беспомощным, как студент, которому дали двадцать четыре часа на то, чтобы прочитать шесть томов Огюста Конте «Дух позитивной философии» и подготовиться к сдаче экзамена. Так много новых идей нужно было переварить и так много старых выкинуть из головы. Столько вопросов задать и на столько вопросов ответить.

Размышляя надо всей этой неразберихой, Латимер пришел к страшному осознанию: Димитриос — убийца Шолема и Виссера, Димитриос — торговец наркотиками и живым товаром, вор, шпион, сутенер, делец; Димитриос, чье единственное спасение, казалось бы, заключалось в его собственной смерти, жил и процветал.

Сидя в номере у окна, Латимер разглядывал огни, отражавшиеся в черной реке, и еле заметное зарево в небе над Лувром. Прошлое захватило все его мысли. Признание негра Дхриса и воспоминания Ираны Превезы, трагедия Булича и история белого порошка, путешествующего на запад в Париж и приносящего деньги упаковщику инжира из Измира… Три человека погибли ужасной смертью, бесчисленное множество людей было обречено на страдания, чтобы Димитриос мог наслаждаться жизнью. Если и существовало на свете зло, то этот человек…

Впрочем, термины «добро» и «зло» — абстрактные понятия, принадлежащие прошлому. «Хороший бизнес» и «плохой бизнес» — вот элементы новой теологии. Димитриос не был злом. Он был рационален и последователен: столь же рационален и последователен, как отравляющий газ люизит или бомбы, оставляющие после себя искалеченные тела детей. На смену логике Давида Микеланджело, квартетов Бетховена и физики Эйнштейна пришли Ежегодный биржевой бюллетень и «Моя борьба» Гитлера.

Латимер, конечно, не мог остановить тех, кто продавал и покупал люизит, он мог лишь оплакивать погибших детей. Однако существовал способ помешать отдельно взятому источнику рациональности и не допустить причинение нового вреда. Большая часть международных преступников существовала вне досягаемости человеческих законов, но до Димитриоса, так уж вышло, можно было дотянуться. Он совершил по меньшей мере два убийства. А значит, нарушил закон. Точно так же, как если бы, страдая от голода, он украл кусок хлеба.

Доказать то, что Димитриос оказался в зоне действия закона, было довольно просто. Но как закон об этом узнает? Мистер Питерс осторожно заметил, что информация Латимера ничего не стоит. Неужели? Кое-что он все-таки знал. Димитриос жив и является директором «Евразийского кредитного треста». Он знаком с французской графиней, имеющей дом недалеко от Хош-авеню, и он или она владеют автомобилем марки «испано-сюиза». Латимеру также известно, что в прошлом году они оба ездили зимой в Сент-Антон, что Димитриос в июне брал напрокат греческую яхту, что в Эшториле у него есть особняк и что он является гражданином какой-то южноамериканской республики.

По таким специфическим признакам найти человека не составит труда. Даже если имена директоров «Евразийского кредитного треста» хранятся в секрете, можно узнать, кто в июне брал напрокат греческую яхту, кто из состоятельных южноамериканцев имеет особняк в Эшториле и кто из южноамериканских туристов гостил в феврале в Сент-Антоне. Если раздобыть эти списки, то останется лишь проверить, какие имена (если там будет больше одного пункта) совпадают во всех трех.

Только как их достать?

Даже если получится убедить турецкую полицию эксгумировать тело Виссера, а потом огласить эту информацию официально, как доказать, что человек, которого ты считаешь Димитриосом, на самом деле им является? Предположим, в это поверит полковник Хаки, но хватит ли улик, чтобы объяснить французам, почему им следует экстрадировать директора влиятельного треста? Освобождения Дрейфуса добивались целых двенадцать лет. Прежде чем Димитриоса признают виновным, может пройти столько же.

Латимер устало разделся и лег в постель.

Он согласился принять участие в шантаже. Лежа в удобной кровати с закрытыми глазами, Латимер вдруг понял, что через несколько дней он станет с формальной точки зрения преступником. Не больше и не меньше.

В глубине души его что-то тревожило. Правда была немного шокирующей: он просто боялся Димитриоса. Теперь Димитриос даже более опасен, чем в Смирне, в Афинах или в Софии, ведь ему есть что терять. Виссер шантажировал его и погиб. А сейчас он, Латимер, собирался ступить на тот же путь.

Если Димитриос считал, что убийство необходимо, он легко шел на этот шаг. А если он счел это единственным выходом, когда один человек угрожал разоблачить его как наркоторговца, то будет ли сомневаться, когда двое других угрожают разоблачить его как убийцу?

Нельзя предоставить Димитриосу и шанса. Тогда уже не важно, будет он сомневаться или нет. Поэтому мистер Питерс предложил изощренные меры предосторожности.

Для начала они решили написать Димитриосу. Латимер видел черновик, и ему польстило, что он оказался схожим по тону с письмом, которое в одной из книг он сам написал от имени шантажиста. Полное мрачного радушия начало, в котором выражалась надежда, что после стольких лет месье С. К. не забыл отправителя и те времена, когда они были вместе. Затем автор писал, как приятно ему узнать, что месье С. К. стал таким успешным, и предлагал встретиться на этой неделе в отеле таком-то в четверг в девять часов вечера. Завершалось все выражением plus sincere amiti[28] и кратким, но очень значимым постскриптумом. В последнем сообщалось, что автору повезло встретиться с человеком, который довольно хорошо знал их общего друга Виссера, и так как этот человек очень жаждет встречи с месье С. К., то будет очень прискорбно, если месье не сможет в четверг вечером прийти на встречу.

Димитриос получит письмо в четверг утром. Уже вечером, в половине девятого, «мистер Питерсен» и «мистер Смит» приедут в отель, который подберут для встречи, и «мистер Питерсен» снимет номер. Там они дождутся приезда Димитриоса. Когда ситуация разъяснится, Димитриосу сообщат, что следующие инструкции он получит утром, и попросят уйти. Потом уйдут и «мистер Питерсен» вместе с «мистером Смитом».

В тот же вечер Димитриосу отправят второе письмо, в котором они потребуют миллион франков в тысячных банкнотах. Деньги в пятницу в одиннадцать часов вечера курьер должен привезти к кладбищу Нёйи. Там его будет ждать взятая напрокат машина с двумя мужчинами. Этих людей специально наймет мистер Питерс. Их работа — подобрать курьера и ехать по набережной Насьональ в направлении Сюрена. Затем, удостоверившись, что за ними не следят, они двинутся к авеню де да Рен возле Порт де Сен-Клу. Там их будут ждать «мистер Питерсен» и «мистер Смит». После этого машина отвезет курьера обратно к Нёйи. В письме будет указано, что курьером должна быть женщина.

Последнее условие несколько озадачило Латимера. Но мистер Питерс объяснил: если Димитриос приедет сам, то есть шанс, что он может обмануть водителей. Тогда «мистер Питерсен» и «мистер Смит» закончат свою жизнь на авеню де ла Рен. Описания слишком ненадежны: люди в машине не смогут опознать, является ли курьер Димитриосом или нет. С женщиной такой ошибки они не допустят.

Как нелепо было думать об опасности при встрече с Димитриосом. Латимеру следовало бы с нетерпением предвкушать встречу с таким интересным человеком, чью дорогу он случайно перешел. После всех слухов о Димитриосе странно будет встретиться с ним лицом к лицу. Странно увидеть руку, которая паковала инжир и поднесла нож к горлу Шолема, глаза, которые так врезались в память и Иране Превезе, и Владиславу Гродеку, и мистеру Питерсу. У Латимера возникло ощущение, как будто ожила восковая фигура в комнате ужасов.

Какое-то время он смотрел в просвет между шторами. Наступало утро. Вскоре он заснул.

Ближе к одиннадцати его разбудил телефонный звонок. Мистер Питерс сообщил, что письмо Димитриосу отправлено, и пригласил вместе пообедать, чтобы «обсудить планы на завтра». Хотя Латимер считал, что они уже все обсудили, он все-таки согласился.

Целый день он слонялся по зоопарку, а последующий обед совсем его утомил. Они почти не говорили о планах, и Латимер сделал вывод, что это приглашение было еще одной из мер предосторожности мистера Питерса. Он хотел удостовериться, что сообщник, у которого теперь отсутствует финансовый интерес, не передумал сотрудничать. Латимер два часа слушал рассказ о работах доктора Фрэнка Крэйна и о том, что «Хромой и прекрасный» и «Просто человек» внесли самый важный вклад в литературу со времен «Отщепенца».

Под предлогом головной боли Латимер после десяти сбежал и отправился спать. Когда на следующее утро он проснулся, голова на самом деле болела, и он сделал вывод, что качество бургундского, которое так настойчиво рекомендовал за обедом хозяин, оказалось еще более скверным, чем вкус.

Как только сознание стало медленно проясняться, у него возникло чувство, что случилось нечто неприятное. И тут он вспомнил. Конечно! Димитриос уже, наверное, получил первое письмо.

Латимер сел на кровати и через минуту-другую пришел к глубокой мысли, что очень просто ненавидеть и презирать шантаж, когда читаешь или пишешь о нем. Но чтобы самому пойти на такой шаг, требовалось немало храбрости и твердое понимание цели. Он, видимо, не обладал этими качествами. Бесполезно было напоминать себе, что Димитриос — преступник. Шантаж есть шантаж, так же как убийство есть убийство. Макбету, возможно, было бы столь же трудно решиться на убийство Дункана, будь тот преступником, как и на убийство добродетельного короля. К счастью или нет, у него, Латимера, была своя леди Макбет в лице мистера Питерса. Писатель поднялся и пошел завтракать.

День тянулся невыносимо долго. Мистер Питерс сообщил, что должен кое-что доделать, и предложил встретиться без четверти восемь, после ужина. Все утро Латимер бесцельно слонялся в Булонском лесу, а после обеда пошел в кино.

Ближе к шести часам, выйдя из кинотеатра, он почувствовал неприятное ощущение в области солнечного сплетения, ему не хватало воздуха. Как будто кто-то несильно его ударил. Латимер решил, что это отвратительное бургундское мистера Питерса вступает в арьергардный бой, и зашел в одно из кафе на Елисейских Полях, чтобы выпить настойки.

Однако неприятное ощущение не отпускало и становилось все отчетливее. Потом, когда взгляд на мгновение задержался на группе из четырех мужчин и одной женщины, которые оживленно болтали и смеялись над какой-то шуткой, до него дошло, что с ним творится. Он не горит желанием видеть мистера Питерса. Он не хочет проворачивать эту операцию с шантажом. Не хочет встречаться лицом к лицу с человеком, который думает лишь о том, как убить его быстро и без лишнего шума. Проблема не в желудке. Он трусит.

Эта мысль его взбесила. Чего ему бояться? Бояться нечего. Да, Димитриос — умный и опасный преступник, но до сверхчеловека ему далеко. Если даже Питерс мог… но Питерс привык к таким делам. А он, Латимер, нет. Нужно было пойти в полицию, как только он понял, что Димитриос жив. И пусть бы он показался назойливым чудаком. Как до него раньше не дошло, учитывая откровения мистера Питерса, что дело приобрело совершенно иной характер? В такое дело не следовало совать свой нос любителю-криминологу (и писателю в одном флаконе). Нельзя так безответственно обращаться с настоящими убийцами. Взять, например, его сделку с мистером Питерсом: что бы на это сказал английский судья? Слова последнего уже звучали у него в ушах:

Что касается действий этого господина, Латимера, то он дал свои объяснения, но в них сложно поверить. Он, как нам сообщили, образованный человек, ученый, занимал ответственные должности в университетах нашей страны и проводил исследования в области гуманитарных наук.

Более того, он успешный автор специфического рода художественной литературы. И хотя обычный человек ее расценивает как жвачку для подростков, в ней встречаются и здравые мысли: если есть возможность, то разумные люди помогают полиции предотвращать преступления и ловить преступников.

Принимая объяснения Латимера, можно сделать вывод, что он преднамеренно сговорился с Питерсом, чтобы помочь справедливости одержать победу, и не имел иной причины, кроме удовлетворения своего любопытства. Вы можете задать себе вопрос: а не было ли поведение образованного человека больше похоже на поведение психически неуравновешенного ребенка? Вы также можете взвесить предположение обвинения, что Латимер на самом деле имел финансовый интерес, а его объяснение не более чем попытка преуменьшить свою роль.

Вне всякого сомнения, в устах французского судьи все прозвучало бы хуже.

Для ужина было рановато. Латимер вышел из кафе и направился к Опере. В любом случае сейчас уже поздно что-нибудь предпринимать. Он обещал помочь мистеру Питерсу. С другой стороны, если пойти в полицию сейчас же, сию секунду, что-то можно еще исправить…

Латимер замер. Вдоль улицы, через которую он только что прошел, прогуливался полицейский. Да вот он, стоит, прислонившись к стене, помахивая жезлом и разговаривая с кем-то в дверях. Латимер перешел дорогу и спросил, как пройти в полицейский участок. Ему сказали, что он находится через три улицы, и Латимер направился туда.

Узкий вход в полицейский участок полностью перегораживали три агента, настолько поглощенные разговором, что они даже не прервали его, когда пропускали Латимера. Внутри висела эмалированная табличка, на ней было написано, что отдел расследований находится на втором этаже. Стрелка на табличке указывала на лестничный марш, одну сторону которого обрамляли хлипкие железные перила, а другую — стена с длинным жирным пятном.

Сильно пахло камфарой и слегка экскрементами. Из прилегающей к вестибюлю комнаты раздавался неясный шум голосов и треск пишущей машинки.

Решимость Латимера угасала с каждым шагом. Он поднялся по ступенькам в комнату, разделенную на две части высокой деревянной стойкой, внешние края которой были до блеска натерты бесчисленными руками. За стойкой человек в форме изучал свой рот с помощью ручного зеркальца.

Латимер выдержал паузу. Он обдумывал свои слова. Если он скажет: «Я хотел сегодня вечером шантажировать убийцу, но решил передать его вам», — то его скорее всего примут за пьяного или психа. Хотя действовать нужно без промедления, начало следовало разыграть.

«Несколько недель назад я был в Стамбуле, и мне рассказали про убийство, совершенное там в 1922 году. По воле случая я узнал, что тот, кто его совершил, сейчас находится здесь, в Париже, и его шантажируют».

Что-то в этом духе.

Человек в форме заметил посетителя в зеркале и развернулся.

— Что вы хотите?

— Я бы хотел увидеть месье комиссара.

— С какой целью?

— У меня есть кое-какая информация.

Человек нетерпеливо нахмурился.

— Какого рода информация? Уточните, пожалуйста.

— Это касается шантажа.

— Вас шантажируют?

— Нет, не меня. Другого человека. Дело очень важное и запутанное.

— Пожалуйста, предъявите удостоверение личности.

— У меня нет удостоверения личности. Я здесь временно. Приехал во Францию четыре дня назад.

— Тогда ваш паспорт, пожалуйста.

— Он у меня в отеле.

В полицейском проснулось высокомерие. Хмурое, раздраженное выражение исчезло с его лица. Он услышал понятные для себя вещи, те, с которыми благодаря долгому опыту работы он мог справиться, и заговорил с легкой самоуверенностью:

— Месье, это не шутки, вы понимаете? Вы англичанин?

— Да.

Он глубоко вздохнул.

— Вы должны знать, месье, что документы всегда следует носить в кармане. Таков закон. Если вы станете свидетелем уличного происшествия и потребуются ваши показания, полицейский сначала попросит у вас документы и только потом разрешит покинуть место происшествия. А если документов не окажется, то он вправе вас арестовать. А если в ночной кабачок придет полиция для проверки документов, вас точно арестуют… Мне придется записать ваши данные. Сообщите, пожалуйста, ваше имя и название отеля.

Записав данные, мужчина взял телефонную трубку и вызвал Septième.[29] Через минуту он зачитал имя и адрес Латимера и попросил подтверждения. Снова повисло молчание. На этот раз оно продолжалось минуту или две. Потом он стал качать головой, приговаривая: «Хорошо-хорошо».

Какое-то время полицейский просто слушал, затем произнес: «Oui, c’est ca»,[30] — повесил трубку и повернулся к Латимеру:

— Итак, все по порядку. В течение двадцати четырех часов вам надлежит явиться с паспортом в участок семнадцатого округа. Тогда и представите вашу жалобу. Пожалуйста, не забывайте, — продолжил он, для выразительности постукивая карандашом по стойке, — что ваш паспорт всегда должен быть с вами. Вы англичанин, и поэтому ничего больше делать не надо, но вам следует явиться в участок вашего округа. А на будущее помните — всегда носите паспорт с собой. Оревуар, месье.

И он великодушно кивнул с видом человека, который уверен, что отлично выполнил свой долг.

Латимер вышел в отвратительном настроении. Услужливый осел! Но он, конечно, прав. Глупо без паспорта идти в такое место. Жалоба у него!.. А ведь он чудом избежал опасности. Мог рассказать свою историю тому человеку и, глядишь, уже находился бы под арестом. Но он не рассказал и все еще был потенциальным шантажистом.

Однако визит в полицейский участок значительно успокоил его совесть. Латимер уже не ощущал себя таким безответственным, как раньше. Он попытался ввести полицию в курс дела. Попытка оказалась бесплодной, но, не забрав свой паспорт с другого конца Парижа и не начав все заново (а этот вариант даже не обсуждается), он ничего не мог сделать.

Встреча с мистером Питерсом планировалась без четверти восемь в кафе на бульваре Осман. Латимер перекусил, и в область солнечного сплетения вернулось странное чувство, поэтому — а не ради удовольствия — писатель добавил в свой кофе две порции бренди. Перед встречей он даже немного пожалел, что решил не брать себе хотя бы маленькую часть миллиона франков. Плата за удовлетворение собственного любопытства оказалась непомерно высокой, учитывая потрепанные нервы и укоры совести.

Опоздав на десять минут, мистер Питерс заявился с большим чемоданом и прозаичным видом хирурга, который готов провести трудную операцию.

— А, мистер Латимер! — воскликнул он и, присев за стол, заказал малиновый ликер.

— Все в порядке?

— Пока да. Как и следовало ожидать, я не получил от него ни строчки, потому что не дал обратного адреса. Поживем — увидим.

— А что у вас в чемодане?

— Старые газеты. Лучше, если мы прибудем в отель с чемоданом. У меня нет желания без необходимости привлекать к себе внимание. Я выбрал отель возле станции «Ледрю-Роллен». Очень удобно.

— Почему мы не можем взять такси?

— Мы и поедем на такси. Но, — многозначительно добавил мистер Питерс, — вернемся на метро. Увидите.

Ему принесли ликер. Он опрокинул рюмку в рот, вздрогнул, облизал губы и сказал, что пора идти.

Отель, который мистер Питерс выбрал для встречи с Димитриосом, располагался недалеко от авеню Ледрю. Маленький и грязный. Из комнаты с табличкой «Администрация» вышел мужчина.

— Я звонил по поводу номера, — сказал мистер Питерс.

— Месье Питерсен?

— Да.

Мужчина оглядел их с ног до головы.

— Номер большой. Пятнадцать франков за одного. Двадцать за двоих. Обслуживание двенадцать с половиной процентов.

— Этот джентльмен со мной не останется.

Мужчина взял ключ и, подхватив чемодан мистера Питерса, повел их за собой наверх в номер на третьем этаже. Мистер Питерс заглянул внутрь и кивнул:

— Да, подойдет. Скоро прибудет один мой друг. Попросите его, пожалуйста, подняться в номер.

Мужчина удалился. Мистер Питерс присел на кровать и одобрительно огляделся.

— Довольно мило, — сказал он, — и очень недорого.

— Да, точно.

Номер оказался длинным и узким, со старым ворсистым ковром, железной кроватью, шкафом, двумя деревянными стульями, маленьким столиком, телевизором и эмалированной железной раковиной. Красный ковер рядом с раковиной вытерся от частого использования, залоснился и приобрел черный цвет. Обои изображали решетку, поддерживающую ползущее растение, какие-то фиолетовые диски и несколько бесформенных розовых объектов — явно плоды чьего-то больного воображения. На латунных кольцах висели плотные шторы синего цвета.

Мистер Питерс взглянул на часы:

— Ждать еще двадцать пять минут. Лучше расположиться поудобнее. Может, хотите прилечь?

— Нет, спасибо. Я полагал, что мы поговорим.

— Да, пожалуй.

Мистер Питерс вытащил из нагрудного кармана пистолет, убедился, что он заряжен, и положил его в правый карман пальто.

Латимер молча наблюдал за этими приготовлениями. Его уже сильно мутило.

— Мне все это не нравится, — вдруг произнес он.

— Мне тоже, — успокаивающе отреагировал мистер Питерс, — но меры предосторожности принять следует. Хотя не думаю, что они понадобятся.

Латимеру пришел на ум один американский гангстерский фильм.

— А вдруг он нас обоих просто застрелит?

Мистер Питерс терпеливо улыбнулся.

— Не сейчас! Не позволяйте своему воображению, мистер Латимер, заводить вас столь далеко. Димитриос так не поступит. Слишком шумно и слишком опасно. Не забывайте, что тот человек внизу его увидит. К тому же это не в его вкусе.

— А что в его вкусе?

— Димитриос отличается предусмотрительностью. Прежде чем действовать, он все тщательно продумывает.

— У него был целый день, чтобы все тщательно продумать.

— Да, но он еще не знает, как много известно нам и вовлечен ли в дело кто-нибудь еще. Ему только предстоит это выяснить. Предоставьте все мне, мистер Латимер, я понимаю Димитриоса.

Латимер хотел напомнить, что у Виссера, вероятно, были те же мысли, но потом передумал. Он решил озвучить другое опасение, более личного характера.

— Вы говорили, что когда Димитриос заплатит нам миллион франков, то больше он о нас не услышит. А вам не приходило в голову, что он не согласится? Когда он поймет, что мы не придем требовать еще денег, он может разыскать нас.

— Кого, мистера Смита и мистера Питерсена? Мой дорогой мистер Латимер, нас будет непросто разыскать по этим именам.

— Ваше лицо ему знакомо. А мое он увидит. Он может опознать нас, как бы мы ни назвались.

— Сначала ему надо нас разыскать.

— Моя фотография появлялась пару раз в газетах. И ее снова могут напечатать. Или предположим, что издатель поместит мой портрет на суперобложке книги. И Димитриос его увидит. В жизни случаются и более странные совпадения.

Мистер Питерс поджал губы.

— На мой взгляд, вы преувеличиваете, — пожал он плечами, — но раз вы так нервничаете, спрячьте лицо. Вы носите очки?

— Для чтения.

— Тогда наденьте их. А еще шляпу, и поднимите ворот пальто. Вы можете сесть в углу комнаты, перед телевизором. Это затуманит черты вашего лица. Вот так.

Латимер подчинился. Когда он занял свою позицию, поднял воротник и застегнул его у подбородка, надвинул шляпу на глаза, мистер Питерс посмотрел на него от двери и кивнул:

— Пойдет. Хотя я считаю это излишним. После таких приготовлений мы будем чувствовать себя полными дураками, если он не придет.

Латимер, который и так уже чувствовал себя полным дураком, пробормотал:

— А есть вероятность, что он не придет?

— Кто знает? — Мистер Питерс вновь присел на кровать. — Ему могли помешать десятки разных вещей. Вдруг он по какой-то причине не получил письмо? Или уехал из Парижа еще вчера? — Толстяк снова бросил взгляд на часы. — Восемь сорок пять. Если он в пути, то скоро уже будет здесь.

Они сидели молча. Мистер Питерс стал подстригать ногти карманными ножничками.

Полная тишина в комнате нарушалась только щелчками ножниц и тяжелым дыханием мистера Питерса. Для Латимера она казалась почти осязаемой: из углов комнаты сочилось нечто текучее, темно-серого цвета. Было слышно, как тикают на запястье часы. Он немного подождал — хотя это показалось ему вечностью, — а потом бросил на них взгляд. Без десяти минут девять. И снова вечность. Он пытался придумать, что бы сказать мистеру Питерсу в надежде скоротать время. Пытался посчитать целые параллелограммы на участке обоев между шкафом и окном. А теперь ему казалось, что он слышит тиканье часов мистера Питерса. Приглушенные звуки из номера сверху — кто-то двигал кресло и разговаривал — только накаляли тишину. Без четырех минут девять.

Внезапно, как выстрел из пистолета, скрипнула одна из ступенек возле двери.

Мистер Питерс прекратил подрезать ногти и, бросив ножницы на кровать, сунул правую руку в карман пальто.

Повисла пауза. Латимер неподвижно уставился на дверь. Сердце его мучительно билось.

Раздался тихий стук.

Мистер Питерс встал и, держа руку в кармане, прошел к двери и открыл ее. Латимер видел, как он всмотрелся в темноту на площадке, а потом отступил назад.

В комнату вошел Димитриос.

14

Маска Димитриоса

Черты человека, строение скелета, плоть, которая его покрывает, — результат биологического процесса. Но лицо — выражение эмоциональной установки — он создает сам. Эта установка необходима для исполнения его желаний, для защиты от надоедливых глаз.

Человек носит лицо как маску, чтобы пробуждать в других эмоции, дополняющие его собственные. Если он боится, то его должны бояться, если он что-то просит, просить должны его. Ширма, скрывающая наготу ума. Лишь художники способны прочитать на лице человека его сущность. Все остальные в своих суждениях опираются на слова и поступки.

И хотя люди интуитивно сознают, что маска — не сам человек, который за ней скрывается, демонстрация этого факта, как правило, их поражает. Двуличность других и должна быть шокирующей, ведь даже собственная сущность нам не всегда понятна.

Поэтому, когда Латимер наконец увидел Димитриоса и попытался прочесть на лице человека, уставившегося на него через комнату, зло, которому там надлежит быть, он испытал потрясение.

Шляпа в руке, темная изящная одежда, ухоженные седые волосы, сам стройный и подтянутый — Димитриос воплощал безукоризненную респектабельность. Он выглядел как скромный гость на большом дипломатическом приеме.

Создавалось впечатление, что он немного выше ста восьмидесяти двух сантиметров, которые приписала ему болгарская полиция.

Его бледная кожа имела тот кремовый оттенок, который в зрелом возрасте сменяет юношескую желтизну. Высокие скулы, тонкий нос и верхняя губа, похожая на клюв, — он мог бы быть членом дипломатической миссии Восточной Европы.

И только выражение глаз вписывалось во все предвзятые представления Латимера о его внешности. Глубокого карего цвета, они на первый взгляд казались немного беспокойными, как будто он плохо видел или волновался. Однако напряжение отсутствовало, брови не двигались, и Латимер понял, что выражение беспокойства или близорукость — оптическая иллюзия, вызванная строением скул и тем, как посажены глаза. На самом деле лицо вошедшего было крайне невыразительным, бесстрастным, как у ящерицы.

На какой-то момент карие глаза остановились на Латимере. Но когда мистер Питерс закрыл за ним дверь, Димитриос повернул голову и заговорил по-французски с сильным акцентом:

— Представь меня своему другу. Мы раньше не встречались.

Латимер чуть не подпрыгнул. Лицо Димитриоса ничего не выражало, зато голос выдавал его с головой: грубый, резкий, раздражающий, он сводил на нет любую учтивость, скрытую в словах.

Говорил Димитриос приглушенно, и Латимеру пришло в голову, что этот человек прекрасно осознавал уродство своего голоса и пытался его скрыть. Но безуспешно. Этот звук был смертелен, подобно треску гремучей змеи.

— Мистер Смит, — произнес мистер Питерс. — За тобой кресло. Можешь сесть.

Димитриос будто не слышал.

— Месье Смит! Англичанин. Кажется, вы знали месье Виссера.

— Я видел Виссера.

— Об этом мы и хотели с тобой поговорить, Димитриос, — сказал мистер Питерс.

— Неужели? — Димитриос сел в свободное кресло. — Тогда начинайте, и побыстрее. У меня запланирована встреча. Не могу попусту тратить время.

Мистер Питерс грустно покачал головой:

— Димитриос, ты совсем не изменился. Такой же импульсивный, такой же грубый. После стольких лет ни слова приветствия, после всех несчастий, которые ты мне принес, ни слова сожаления. Знаешь, ты очень нехорошо поступил — сдал нас полиции. Мы же были твоими друзьями. Почему ты это сделал?

— А ты все так же любишь поболтать, — заметил Димитриос. — Так чего ты хочешь?

Мистер Питерс аккуратно присел на край кровати.

— Ну, если ты настоятельно просишь превратить эту встречу исключительно в деловые переговоры… Мы хотим денег.

Карие глаза мгновенно остановились на нем.

— Как и следовало ожидать. И что ты мне за это предложишь?

— Наше молчание, Димитриос. А оно дорого стоит.

— Правда? Насколько дорого?

— Как минимум миллион франков.

Димитриос откинулся на спинку кресла и положил ногу на ногу.

— И кто же вам за это заплатит?

— Ты, Димитриос. И еще будешь рад, что дешево отделался.

Теперь Димитриос улыбнулся.

Маленькие тонкие губы медленно сжались, и ничего больше. Но в этом движении было нечто непередаваемо жестокое, и Латимер обрадовался, что не он, а мистер Питерс смотрит в лицо Димитриосу. В этот момент он почувствовал, что Димитриос намного уместнее выглядел бы в группе тигров-людоедов, чем на дипломатическом приеме.

Улыбка погасла.

— Думаю, — сказал он, — лучше уточнить, что ты имеешь в виду.

Латимер сразу отреагировал бы на угрозу в голосе. А мистер Питерс, похоже, развлекался.

— Даже не знаю, с чего начать.

Ответа не последовало. Мистер Питерс подождал немного, затем пожал плечами.

— Есть, — продолжил он, — много всего, о чем полиция будет рада узнать. Например, я могу рассказать им, кто именно послал досье в 1931 году. Они несказанно удивятся, узнав, что почтенный директор «Евразийского кредитного треста» на самом деле Димитриос Макропулос, возивший женщин в Александрию.

Латимер заметил, как Димитриос в кресле слегка расслабился.

— И вы решили, что я вам за это заплачу миллион франков? Мой дорогой Питерсен, это несерьезно.

Мистер Питерс улыбнулся:

— Очень может быть, Димитриос. Ты всегда был склонен презирать мой простой подход к проблемам. Но разве наше молчание не сослужит тебе неплохую службу?

Минуту-другую Димитриос молча его рассматривал.

— Почему бы не перейти к сути дела, Питерсен? Или ты готовишь почву для нашего англичанина? — Он повернул голову. — У вас есть что сказать, мистер Смит? Или вы оба не совсем уверены в себе?

— Питерсен говорит от моего лица, — промямлил Латимер. Он страстно желал, чтобы мистер Питерс побыстрее со всем покончил.

— Можно продолжить? — спросил мистер Питерс.

— Продолжай.

— А еще тобой может заинтересоваться югославская полиция. Если мы ей сообщим, где находится месье Талат…

— Par example![31] — злобно рассмеялся Димитриос. — Так, значит, Гродек проговорился… Друг мой, не дам за это ни единого су. Еще что-нибудь?

— Афины, 1922 год. На этот раз имя Таладис, если помнишь. Обвинение в грабеже и попытке убийства. Все так же весело?

Лицо мистера Питерса приобрело выражение нездоровой злости, которую Латимер наблюдал пару секунд в Софии.

Димитриос не мигая уставился на него.

В какой-то момент атмосфера стала ядовитой от неприкрытой ненависти, ощущать которую для Латимера было невыносимо ужасно. Он однажды испытал подобный страх, когда ребенком увидел, как на улице дерутся двое взрослых мужчин.

Мистер Питерс вытащил из кармана «люгер» и взвесил его в руке.

— Что, Димитриос, нечего сказать? Тогда я продолжу. Немного раньше в том же году ты убил человека в Смирне, ростовщика. Как его звали, месье Смит?

— Шолем.

— Да, Шолем, конечно. Месье Смиту хватило сообразительности это разузнать, Димитриос. Отлично сработано, а? Понимаешь, месье Смит в хороших отношениях с турецкой полицией, даже можно сказать, пользуется их доверием. Ты по-прежнему считаешь, что миллион франков такая уж большая сумма? А, Димитриос?

Димитриос не смотрел ни на одного из них.

— Убийцу Шолема повесили, — медленно произнес он.

Мистер Питерс удивленно поднял брови:

— Месье Смит, это правда?

— Негра по имени Дхрис Мохаммед действительно повесили за убийство, но он сделал признание, указывающее на месье Макропулоса. Ордер на его арест выдали в 1924 году. По обвинению в убийстве. Однако турецкая полиция хотела схватить его по иной причине. Он был замешан в покушении на Кемаля в Адрианополе.

— Видишь, Димитриос, мы многое знаем. Продолжать?

Димитриос все еще смотрел прямо перед собой. На его лице не дрогнул ни один мускул.

Мистер Питерс бросил взгляд на Латимера.

— Думаю, Димитриос впечатлен. Уверен, нам нужно продолжить.

Когда Латимер впоследствии думал о Димитриосе, он вспоминал именно эту сцену. Убогий номер с кошмарными обоями. Мистер Питерс, умостившись на краю кровати с пистолетом в руках, прикрыл влажные глаза и что-то говорит. А между ними сидит человек, уставившись прямо перед собой. Его белое лицо неподвижно и безжизненно, как у восковой фигуры.

Голос мистера Питерса то жужжал, то замолкал. Для взвинченных нервов Латимера эти короткие приступы тишины были мучительны в своей остроте. И мистер Питерс снова начинал жужжать: так, пытая, палач бормочет свои вопросы после каждого поворота тисков.

— Повторяю, месье Смит видел Виссера в морге Стамбула. Я говорил, что у него хорошие отношения с турецкой полицией? Так вот, они показали ему тело. В полиции решили, что оно принадлежит преступнику по имени Димитриос Макропулос. Глупо позволили обвести себя вокруг пальца. Даже месье Смит был ненадолго введен в заблуждение. К счастью, я смог его переубедить… Ничего не скажешь на это? Отлично. Не собираешься спросить, как я обнаружил, кто ты и где живешь?

Снова молчание.

— Нет? А может, хочешь понять, откуда я узнал, что в момент убийства бедняги Виссера ты находился в Стамбуле? Или как месье Смит опознал Виссера по фотографии?

Снова молчание.

— Нет? А может, рассказать, как турецкая полиция заинтересуется мертвым убийцей, который на самом деле жив, или греческая полиция — беженцем из Смирны, который так внезапно покинул Табурию.

Полагаешь, трудно будет доказать, что ты и есть тот самый Димитриос Макропулос, или Таладис, или Талат, или Ружмон? Ведь столько времени прошло. Ты об этом думаешь, Димитриос? А я скажу: доказать это не составит никакого труда. Я могу опознать тебя как Макропулоса, а еще Вернер, или Ленотр, или Галиндо, или Великая Княгиня. Кто-нибудь из них еще жив и находится в поле зрения полиции. Каждый с радостью отправит тебя на виселицу. Месье Смит готов поклясться, что в Стамбуле похоронили Виссера.

Остается экипаж яхты, которую ты взял напрокат. Они знают, что Виссер поехал с тобой в Стамбул. А еще консьерж на авеню де Ваграм, где ты жил под именем Ружмон. У тебя так много вымышленных имен, что паспорт уже не поможет. И даже если ты договоришься с французской или греческой полицией, турецкие друзья месье Смита не будут столь сговорчивы. Думаешь, миллион франков слишком большая цена за то, чтобы спасти голову?

Он замолчал. Долгие несколько секунд Димитриос продолжал рассматривать стену.

Потом наконец он зашевелился и перевел взгляд на свои маленькие руки в перчатках. Его слова падали одно за другим, как камни в застоявшийся водоем.

— Мне интересно, — проговорил он, — почему вы так мало хотите. Вы просите только миллион, и все?

Мистер Питерс хихикнул.

— Ты считаешь, что мы обратимся в полицию, когда получим деньги? О нет, Димитриос. Мы поступим с тобой честно. Этот миллион — лишь предварительный жест доброй воли. Однако ты убедишься, что мы не жадные.

— Не сомневаюсь. Вы ведь не хотите, чтобы я пошел на отчаянный шаг. Кто-нибудь еще сомневается в том, что я убил Виссера?

— Больше никто. Я хочу получить миллион завтра, в тысячных банкнотах.

— Так быстро?

— Утром по почте ты получишь инструкции, как нужно его передать. Если не будешь точно следовать инструкциям, второго шанса не представится. В дело немедленно вступит полиция. Ясно?

— Безусловно.

Тон разговора был довольно ровный. Сторонний наблюдатель мог решить, что заключается обычная сделка. Но ни один из голосов не звучал спокойно. Латимеру казалось, что если бы не «люгер», то Димитриос напал бы на мистера Питерса и убил его, а если бы не мысль о миллионе франков, то мистер Питерс застрелил бы Димитриоса. Две жизни висели на тоненьких стальных ниточках инстинкта самосохранения и жадности.

Димитриос встал, и тут, похоже, ему в голову пришла какая-то мысль. Он развернулся к Латимеру:

— Вы все время хранили молчание, месье. Мне интересно, вы понимаете, что ваша жизнь находится в руках вашего друга Питерсена? Если, например, он решит сообщить мне ваше настоящее имя и где вас можно найти, я, вероятно, вас убью.

Мистер Питерс продемонстрировал свои белые вставные зубы.

— А с чего мне лишаться помощи месье Смита? Он в состоянии доказать, что Виссер мертв. Если его не станет, ты сможешь вздохнуть свободно.

Димитриос не обратил внимания на эту заминку.

— Так что, месье Смит?

Латимер взглянул в беспокойные карие глаза и вспомнил фразу мадам Превезы. Безусловно, это были глаза человека, готового сделать вам больно, но они не могли принадлежать врачу. Это были глаза убийцы.

— Могу вас заверить, — сказал он, — что у Питерсена нет стимула меня убивать. Понимаете…

— Понимаешь, Димитриос, — быстро вставил мистер Питерс, — мы не дураки. Теперь можешь идти.

— Конечно. — Димитриос направился к двери, но на пороге задержался.

— Что еще? — спросил мистер Питерс.

— Я хочу задать месье Смиту пару вопросов.

— Ну?

— Как был одет тот человек, которого вы приняли за Виссера?

— В дешевый синий шерстяной костюм. Французское удостоверение личности, выданное в Лионе за год до этого, было вшито в подкладку. Костюм греческого производства, рубашка и нижнее белье — французские.

— И как же его убили?

— Его ударили ножом в бок, а потом сбросили в воду.

Мистер Питерс улыбнулся:

— Ну что, Димитриос, доволен?

Димитриос уставился на него.

— Виссер, — медленно произнес он, — был слишком жаден. Ты ведь не совершишь ту же ошибку, Питерсен?

Мистер Питерс ответил ему таким же взглядом.

— Я буду очень осторожен. Еще вопросы есть? Хорошо. Утром ты получишь инструкции.

Димитриос вышел, не добавив ни слова. Мистер Питерс закрыл дверь, подождал минуту-другую, потом потихоньку открыл ее снова. Знаком велев Латимеру оставаться на месте, он исчез на лестничной клетке. Донесся скрип ступенек. Минуту спустя Питерс вернулся.

— Ушел. Через пару минут мы тоже пойдем.

Он снова сел на кровать, закурил сигару и с таким наслаждением стал пускать кольца дыма, словно его только что освободили из рабства.

Приторная улыбка расцвела, словно роза после грозы.

— Вот, — сказал мистер Питерс, — это и был тот Димитриос, о котором вы наслышаны. И что вы о нем думаете?

— Возможно, если бы я не знал о нем так много, он бы мне понравился больше. Трудно здраво рассуждать о человеке, который только и мечтает тебя убить. — Он запнулся. — Не предполагал, что вы его настолько ненавидите.

Последняя реплика не вызвала у мистера Питерса улыбки.

— Уверяю вас, мистер Латимер, для меня это тоже оказалось сюрпризом. Мне он не нравился. Я ему не доверял. После того как он всех нас предал, это и понятно. И только когда я увидел его здесь, в комнате, я осознал, что ненавижу его так сильно, что готов убить. Если бы я был суеверным, то, наверное, решил бы, что в меня вселился дух бедного Виссера. — Он замолчал, потом, выдохнув, добавил: — Негодяй!

Какое-то время мистер Питерс ничего не говорил. Потом поднял глаза.

— Должен вам признаться, мистер Латимер. Даже если бы вы согласились принять мое предложение, вы не получили бы полмиллиона. Я бы не отдал.

Он плотно сжал губы, как будто готовился к удару.

— Я так и думал, — сухо проговорил Латимер. — И чуть не согласился — хотел посмотреть, как вы попытаетесь обвести меня вокруг пальца. Насколько я понимаю, вы назначили бы время передачи денег примерно на час раньше, и к тому моменту как я появился на сцене, уже исчезли бы вместе с деньгами. Верно?

Мистер Питерс поморщился.

— Какой вы мудрый. И хотя неприятно, что вы мне не доверяете, винить вас не могу. Всевышний посчитал нужным сделать из меня преступника, и мне следует с терпеливым смирением идти по этой дороге навстречу судьбе. Признаю, но не в качестве самоуничижения, что пытался вас обмануть. Позвольте задать один вопрос?

— Ну?

— Вы отказались от своей доли, потому что я мог вас выдать Димитриосу?

— Мне это и в голову не пришло.

— Рад слышать, — торжественно заявил мистер Питерс. — Не хотелось бы, чтобы у вас сложилось обо мне такое представление. Я вам не нравлюсь? Пусть. Но я не желаю, чтобы меня считали бесчувственным. Позвольте заверить, мне это тоже в голову не приходило. Вот вам Димитриос! Мы с вами уже обсуждаем эту возможность, уже не доверяем друг другу и ищем признаки предательства. А кто посеял эту мысль в наши головы? Димитриос! Мистер Латимер, я встречал много безнравственных и жестоких людей, но Димитриос — редкий экземпляр. Почему, как вы думаете, он предположил, что я вас могу выдать?

— Очевидно, согласно принципу: лучший способ победить союзников — заставить их сражаться друг против друга.

Мистер Питерс улыбнулся:

— Нет, мистер Латимер. Слишком банальный трюк для Димитриоса. Он очень тонко намекнул вам, что я лишний партнер и что вы можете легко убрать меня с дороги, сообщив, где меня можно найти.

— Так он предложил вас убить?

— Именно. Тогда ему пришлось бы разбираться только с вами. Конечно, Димитриос не знает, — задумчиво добавил мистер Питерс, — что вам неизвестно его настоящее имя.

Он поднялся на ноги и надел шляпу.

— Да, мистер Латимер, мне не нравится Димитриос. Поймите меня правильно. Дело не в незыблемых моральных устоях. Не мой вариант. Просто Димитриос — дикий зверь. Даже сейчас, хотя я знаю, что предпринял всевозможные меры предосторожности, я боюсь. Я возьму миллион и уйду. Если бы я мог вам помочь передать его в руки полиции, когда я с ним покончу, я бы так и поступил. В подобной ситуации он не колебался бы. Но это невозможно.

— Почему?

Мистер Питерс посмотрел на него с любопытством:

— Кажется, Димитриос оказал на вас странное воздействие. Нет, рассказать все полиции было бы слишком опасно. Если нас попросят дать объяснения по поводу этого миллиона франков — а вряд ли Димитриос о нем умолчит, — мы попадем в затруднительное положение. Жаль… Ну что, пойдем? Деньги за номер я оставлю на столе. В качестве чаевых заберут чемодан.

Вниз по ступенькам спускались в молчании.

Когда они отдавали ключи, появился мужчина и протянул мистеру Питерсу анкету для заполнения. Мистер Питерс лишь отмахнулся — позже. На улице он приостановился и повернулся лицом к Латимеру:

— За вами когда-нибудь следили?

— Насколько мне известно, нет.

— Тогда сейчас вам предстоит первый опыт. Димитриос вряд ли надеется, что мы проведем его до своих домов, но он всегда отличался дотошностью.

Мистер Питерс бросил взгляд через плечо.

— О да. Когда мы приехали, он уже стоял там. Не оборачивайтесь, мистер Латимер. Мужчина в сером непромокаемом плаще и в темной шляпе. Через минуту вы его увидите.

Чувство пустоты, которое исчезло, когда ушел Димитриос, вновь встряхнуло желудок Латимера.

— И что нам теперь делать?

— Возвращаемся на метро, как я уже сказал.

— Чем это поможет?

— Увидите через минуту.

Станция метро «Ледрю-Роллен» была в сотне метров. Пока они шли к ней, мышцы на икрах Латимера напряглись, и у него возникло позорное желание бежать.

— Не оборачивайтесь, — снова предупредил мистер Питерс.

Они стали спускаться по ступеням в метро.

— Теперь держитесь рядом, — велел мистер Питерс.

Он купил два билета второго класса, и они вошли в тоннель.

Когда они проходили сквозь пружинные поручни, Латимер почувствовал, что может, не привлекая внимания, посмотреть назад. Он так и поступил — и мельком заметил потрепанного молодого человека в сером плаще. В этом месте тоннель делился на две части. Вывеска на одной из них гласила «К Шарентон», на другой — «К Балар». Мистер Питерс остановился.

— Сейчас нужно сделать вид, как будто мы расстаемся.

Он осторожно бросил взгляд назад.

— Остановился, думает, что сейчас будет… Говорите что-нибудь, мистер Латимер, пожалуйста, только не очень громко. Я хочу послушать.

— Что послушать?

— Поезда. Сегодня утром я полчаса их здесь слушал.

— Зачем еще? Я не понимаю…

Мистер Питерс схватил его за руку, и он замолчал. Вдалеке слышался грохот приближающегося поезда.

— Идем к «Балар», — пробормотал вдруг мистер Питерс. — Давайте. Идите рядом и не сильно спешите.

Грохот поезда нарастал. Завернув за угол, они оказались перед зелеными автоматическими дверями.

— Скорее! — крикнул мистер Питерс.

В этот момент двери поезда начали медленно закрываться. Латимер вскочил в вагон буквально в последний момент. Сквозь шипение и скрежет пневматических тормозов он услышал звук бегущих ног и обернулся. Мистер Питерс тоже смог протиснуться внутрь, хотя его животу пришлось слегка ужаться. А вот мужчина в сером плаще, несмотря на все усилия, не успел. Теперь он стоял, красный от гнева, и показывал им с другой стороны кулак.

Немного запыхавшиеся, они прошли в вагон.

— Отлично! — довольно сказал мистер Питерс. — Теперь понимаете, мистер Латимер, что я имел в виду?

— Очень изобретательно.

Шум поезда заставил их прекратить разговор. Латимер рассеянно уставился на рекламу. И что теперь? В конце концов полковник Хаки оказался прав. У истории Димитриоса не было правильного конца. Димитриос откупится от мистера Питерса. Когда-нибудь в неопределенном будущем Димитриосу, возможно, повезет, и он найдет мистера Питерса. Тогда мистер Питерс умрет, так же как умер Виссер. Где-нибудь когда-нибудь умрет и сам Димитриос, возможно, в преклонном возрасте. Но он, Латимер, об этом не узнает. Он будет писать детективы с началом, серединой и концом. Детективы, в которых есть труп, расследование и наказание. Он будет описывать, как раскрывается убийство, как торжествует справедливость и как в одиночестве цветут зеленые лавры. Димитриос и «Евразийский кредитный трест» будут позабыты. Он все-таки напрасно потратил время.

Мистер Питерс тронул его за руку. Они прибыли на станцию «Шателе». Там пересели на «Порт д’Орлеан» и доехали до «Сент-Пласид». Когда они шли по рю де Ренн, мистер Питерс что-то тихо мурлыкал под нос.

Проходя мимо кафе, мистер Питерс прекратил напевать.

— Не желаете выпить кофе, мистер Латимер?

— Нет, спасибо. Что там с письмом Димитриосу?

Мистер Питерс похлопал по карману:

— Уже написано. Время: одиннадцать. Место: пересечение авеню де ла Рен и бульвара Жана Жоре. Вы хотите поприсутствовать или завтра уезжаете из Парижа? — И добавил, даже не дав Латимеру шанса ответить: — Мне будет жаль с вами расставаться, мистер Латимер. Вы мне глубоко симпатичны. Наше общение в целом было очень приятным. А мне к тому же принесло определенную выгоду… Я чувствую себя немного виноватым. Вы проявили столько терпения и оказались так полезны, и все же уезжаете без награды. Может, вы не откажетесь, — спросил он с легким беспокойством, — от тысячи франков? Хотя бы окупите расходы.

— Нет, спасибо.

— Нет так нет. Тогда по крайней мере позвольте угостить вас бокалом вина. Ведь нужно отпраздновать! Пойдемте. Не попробуешь — не узнаешь. Давайте завтра вечером заберем деньги. Вы получите удовольствие, наблюдая, как мы попортим немного крови этой скотине Димитриосу. А потом отпразднуем бокалом вина. Что скажете?

Они остановились на углу улицы. Латимер взглянул в слезящиеся глаза мистера Питерса.

— Я бы сказал, — взвешенно начал он, — вы думаете, что Димитриос может вас переиграть. И вам выгодно задержать меня в Париже, по крайней мере до тех пор, пока вы не положите деньги в карман.

Мистер Питерс медленно закрыл глаза.

— Мистер Латимер, — с горечью произнес он, — я не думал… я бы не подумал, что вы можете все так истолковать…

— Ладно, я остаюсь, — раздраженно прервал его Латимер. Он потратил столько дней, еще один не сыграет большой роли. — Я пойду с вами завтра, но только на определенных условиях. Пить мы будем шампанское, французское, не из Мекнеса, «Кюве» урожая 1919, 1920 или 1921 года. Бутылка, — мстительно добавил он, — обойдется вам по крайней мере в сотню франков.

Мистер Питерс открыл глаза и улыбнулся.

— Вы ее получите, мистер Латимер, — пообещал он.

15

Странный город

Мистер Питерс и Латимер заняли позицию на углу авеню де ла Рен и бульвара Жана Жоре в десять тридцать. В это время нанятый автомобиль должен был подобрать курьера Димитриоса у кладбища Нёйи. Ночь выдалась холодной, и так как вскоре зарядил дождь, они укрылись под навесом ближайшего здания.

— Как долго им сюда добираться? — поинтересовался Латимер.

— Я бы ждал к одиннадцати. Отсюда до Нёйи полчаса. Можно и быстрее, но я попросил удостовериться, что за ними нет слежки. Если будут сомнения, они вернутся к Нёйи. Мы не дадим Димитриосу ни малейшего шанса. Машина — «рено-купе-де-вилль». Наберемся терпения.

Они молча ждали.

Время от времени мистер Питерс начинал волноваться, когда в направлении реки проезжала машина, похожая на «рено». Дождь, скатываясь по камням, образовывал лужи вокруг их ног. Латимер вспомнил о своей теплой кровати и подумал, простудится он или нет. Он зарезервировал место в афинском вагоне Восточного экспресса и должен был уехать завтра утром. Поезд не лучшее место, чтобы три дня лечить в нем простуду. Он вспомнил, что где-то в багаже у него имелась бутылочка экстракта корицы, и твердо решил принять лекарство, перед тем как лечь спать.

Таким бытовым вопросом был занят его мозг, когда внезапно мистер Питерс пробормотал:

— Внимание!

— Едут?

— Да.

Латимер посмотрел через плечо мистеру Питерсу. Слева приближался огромный «рено». Автомобиль стал замедлять ход, как будто водитель сомневался в маршруте, и проехал мимо, но остановился через несколько метров от них. Дождь блестел в лучах фар. Очертания головы и плеч водителя были едва заметны в темноте, а задние окна скрывались за шторами.

Мистер Питерс опустил руку в карман пальто.

— Подождите здесь, пожалуйста, — сказал он Латимеру и пошел к машине.

— Са va?[32] — услышал Латимер.

Последовал ответ:

— Oui.[33]

Мистер Питерс открыл заднюю дверцу и наклонился.

Потом сделал шаг назад и закрыл дверь. В левой его руке был сверток.

— Ждите, — сказал он и пошел туда, где стоял Латимер.

— Все в порядке? — спросил Латимер.

— Думаю, да. Вы не зажжете спичку?

Латимер так и поступил. Сверток был размером с большую книгу, примерно пять сантиметров толщиной, обернутый в голубую бумагу и перевязанный веревкой. Мистер Питерс разорвал с одного угла бумагу и обнажил плотную пачку тысячных банкнот.

Он выдохнул:

— Прекрасно!

— Не хотите посчитать?

— Это удовольствие, — совершенно серьезно сказал мистер Латимер, — я приберегу напоследок. Вот дома, в спокойной обстановке…

Он запихнул сверток в карман пальто, вышел на мостовую и поднял руку. «Рено» рванулся с места, развернулся по большому кругу и, поднимая брызги, уехал в обратном направлении. Мистер Питерс с улыбкой наблюдал за ним.

— Очень симпатичная женщина. Интересно, кто она. Но миллион франков лучше. Итак, мистер Латимер, сначала такси, а потом ваше любимое шампанское. Полагаю, вы его заработали.

Они нашли такси возле Порт де Сент-Клу. Мистер Питерс стал смаковать подробности своего успеха:

— С такими типами, как Димитриос, нужно проявлять упорство и бдительность. Мы поставили его перед фактом: дали понять, что выбора нет, можно только согласиться с нашими требованиями. Миллион франков! Даже жаль, что не потребовали два. Впрочем, жадность до добра не доводит. Сейчас же дело обстоит так: он верит, что мы попросим еще и что у него будет время с нами разобраться, как он разобрался с Виссером. Но он поймет, что прокололся. Меня результат удовлетворяет, мистер Латимер: и мою гордость, и мой карман. А еще я чувствую, что отчасти отомстил за смерть бедного Виссера. Как раз в такие моменты, мистер Латимер, и осознаешь: если порой кажется, что Всевышний позабыл своих детей, то это лишь потому, что они позабыли его. Я страдал. А теперь я вознагражден. — Он похлопал по карману. — Забавно было бы посмотреть на Димитриоса, когда до него дойдет, что его провели. Жаль, что нас здесь уже не будет.

— Вы сразу уедете из Парижа?

— Да. Я ужасно хочу повидать Южную Америку. Не приютившую меня родину, конечно; одно из условий моего гражданства — никогда не въезжать в страну. Жесткое условие, было бы здорово — из сентиментальных соображений — посетить давшее приют место. Но ничего не поделаешь. Я гражданин мира и должен им остаться. Прикуплю где-нибудь поместье, на старости лет буду проводить дни в мире и спокойствии. Вы молоды, мистер Латимер, а в моем возрасте года пролетают быстро, и чувствуешь, что вскоре достигнешь пункта назначения.

— Разве ваша философия не объясняет этот случай?

— Философия, — повторил мистер Питерс, — объясняет лишь то, что уже произошло. Только Всевышний знает, что произойдет в будущем. Как могут наши жалкие умишки понять бесконечность? Солнце находится в ста шестидесяти миллионах километров от Земли. Представьте себе! Мы просто ничтожно малые песчинки. Что такое миллион франков? Ничто! Полезное, без сомнения, но ничто! Почему Всевышний должен беспокоиться о ничтожных вещах? Вот в чем загадка. Подумайте о звездах. Их миллионы. Это поразительно.

Он продолжал рассуждать о звездах, а в это время такси пересекло рю Лекурб и повернуло на бульвар Монпарнас.

— Да, мы ничтожно малы. Мы боремся за существование подобно муравьям. Хотя, если бы я мог заново прожить свою жизнь, я бы не пожелал ее изменить. Да, были неприятные моменты, и Всевышний посчитал нужным, чтобы я совершал недостойные поступки, но я заработал немного денег и волен поехать туда, куда захочу. Не каждый в моем возрасте, — добавил мистер Питерс, — может сказать такое.

Такси свернуло налево на рю де Ренн.

— Мы почти дома. У меня уже стоит ваше шампанское. Как вы и предупреждали, оно оказалось очень дорогим. Но я не возражаю против небольшой роскоши. Иногда это даже приятно, а если и неприятно, роскошь помогает нам ценить простоту. Ой! — Такси остановилось в конце тупика. — Мистер Латимер, у меня нет мелких денег. Странно, да, учитывая миллион франков в кармане? Вы не заплатите?

Они пошли по тупику.

— Полагаю, — сказал мистер Питерс, — я продам эти дома, а потом поеду в Южную Америку. Незачем содержать недвижимость, которая не приносит прибыли.

— Мне кажется, их будет трудно продать. Вид из окна немного удручает.

— Дело ведь не только в окнах. Дома можно переделать, и они станут очень милыми.

Мистер Питерс открыл дверь, включил свет, а потом, пройдя к самой большой софе, вытащил из кармана пальто сверток и развязал веревку. С нежностью он вытащил банкноты из обертки и продемонстрировал их. На этот раз его улыбка была настоящей.

— Вот, мистер Латимер! Миллион франков! Вы когда-нибудь раньше видели столько денег сразу? Почти шесть тысяч английских фунтов!.. Давайте же отпразднуем. Снимайте пальто, а я налью шампанского. Надеюсь, вам оно придется по вкусу. Льда у меня нет, но я положил бутылку в чашу с водой.

Он прошел к занавешенной части комнаты.

Латимер развернулся и снял пальто. Внезапно он осознал, что мистер Питерс все еще стоит по эту сторону занавеса и не двигается. Латимер оглянулся.

На секунду ему показалось, что он сейчас потеряет сознание. Кровь внезапно отхлынула от головы, оставив ее пустой и легкой.

Мистер Питерс стоял к нему спиной, подняв над головой руки. Лицом к нему в промежутке между позолоченными шторами стоял Димитриос с револьвером в руке.

Димитриос сделал шаг вперед и немного в сторону, так чтобы Латимер оказался в поле его зрения. Писатель уронил пальто и поднял руки. Димитриос скорчил гримасу.

— То, что ты удивлен при виде меня, Питерсен, не делает тебе чести. Или я должен звать тебя Кайе?

Мистер Питерс ничего не сказал.

Латимер не видел его лица, но он заметил, как тот пытается сглотнуть. Взгляд карих глаз быстро метнулся в сторону Латимера.

— Я рад, что англичанин тоже здесь. Это избавит меня от хлопот. Не придется тебя пытать. Месье Смит, который так много знает и так сильно хочет скрыть свое лицо, теперь у меня в руках. Ты всегда был слишком изобретательным, Питерсен. Я уже как-то раз тебе об этом говорил. Когда ты привез гроб из Салоников. Припоминаешь? Видишь ли, изобретательность не заменяет умственных способностей. Ты правда думал, что сможешь меня перехитрить? — Он скривил губы. — Бедный простак Димитриос! Решит, что я, такой умный Питерсен, приду требовать больше, как и все шантажисты. Он не догадается, что я могу его обмануть. А я поступлю не как все: сразу скажу, что приду еще. Бедный Димитриос такой болван, что поверит мне. У бедняжки Димитриоса ведь совсем плохо с мозгами.

И даже если он узнает, что, едва выйдя из тюрьмы, я продал три не пользующихся спросом дома какому-то Кайе, ему и в голову не придет подозревать, что я, умнейший Питерсен, и есть Кайе. Разве ты не знал, Питерсен, что перед тем как я купил эти дома на твое имя, они десять лет пустовали? Какой же ты дурак.

Он замолчал. Беспокойные карие глаза сощурились, рот напрягся. Латимер понял, что Димитриос намерен убить мистера Питерса и что он никак не может этому помешать.

— Бросай деньги, Питерсен.

Пачка банкнот стукнулась о ковер и разлетелась веером. Димитриос поднял револьвер. Внезапно мистер Питерс понял, что произойдет, и закричал:

— Нет! Ты должен…

Димитриос выстрелил. Он выстрелил дважды, и сквозь оглушительный шум Латимер услышал, как одна из пуль с глухим звуком вошла в тело мистера Питерса. Тот упал на четвереньки. Из его шеи текла кровь.

Димитриос уставился на Латимера.

— Теперь ваш черед, — сказал он.

И тогда Латимер прыгнул.

Он не знал, почему выбрал для прыжка именно этот момент. Более того, он так и не разобрался, что в принципе побудило его к прыжку. Он предположил, что инстинктивно пытался спастись. Но почему инстинкт самосохранения заставил его прыгнуть в направлении револьвера, объяснить невозможно. И все же этот прыжок спас ему жизнь — за долю секунды до того как нажать на курок, Димитриос споткнулся о толстый край ковра, и пуля прошла прямо над головой Латимера, застряв в стене.

В полубессознательном состоянии писатель бросился на Димитриоса, и они рухнули на пол, вцепившись друг другу в горло. Неожиданно Димитриос пнул Латимера коленом в живот и, освободившись, откатился от него, вскочил и кинулся к револьверу, который выронил в драке. Хватая ртом воздух, Латимер дотянулся до ближайшего предмета — тяжелого медного подноса, стоявшего на одном из марокканских столиков, — и запустил им в противника. Край подноса задел висок Димитриоса, когда тот уже наклонялся за револьвером, и заставил пошатнуться. Однако удар остановил его лишь на секунду. Латимер тут же швырнул сам столик и рванулся вперед. Димитриос охнул — столик ударил его в плечо. В следующее мгновение Латимер схватил револьвер и теперь отступал, держа палец на спусковом крючке.

Белый как полотно, Димитриос двинулся к нему. Латимер поднял револьвер:

— Еще шаг, и я стреляю.

Димитриос застыл. Седые волосы взъерошились, а шарф выбился из пальто — он излучал опасность. Хотя Латимер стал дышать ровнее, колени подкашивались от слабости, а в ушах звенело. В воздухе стоял тошнотворный запах кордита. Необходимо было что-то сделать, но Латимер чувствовал себя испуганным и беспомощным.

— Еще шаг, и я стреляю, — повторил он.

Взгляд карих глаз метнулся к лежащим на полу банкнотам, а потом снова уставился на него.

— И что дальше? — неожиданно спросил Димитриос. — Если приедет полиция, объясняться придется нам обоим. Если вы меня застрелите, то получите только этот миллион. Если отпустите, я дам вам еще столько же. Хорошая сделка.

Латимер не обратил внимания на эти слова. Он постепенно боком отодвигался, пока не смог бросить взгляд на мистера Питерса.

Мистер Питерс подполз к софе, где лежало его пальто, и прислонился к ней, полузакрыв глаза и тяжело дыша через рот. Одна пуля проделала сбоку шеи большую зияющую рану, из которой била кровь. Вторая вошла в грудь, опалив одежду. Рана сантиметров пять в диаметре представляла собой круглое багровое месиво.

Не отрывая взгляда от Димитриоса, Латимер пошел по кругу, пока не оказался рядом с мистером Питерсом.

— Как вы себя чувствуете?

В тот момент, как слова слетели у него с губ, Латимер понял, какой глупый задал вопрос. В отчаянии он попытался собраться с мыслями. Застрелили человека, а у него на мушке был тот, кто это сделал. Он…

— Мой пистолет, — пробормотал мистер Питерс, — возьмите мой пистолет. В пальто.

Он невнятно прошептал что-то еще.

Латимер осторожно пробрался к пальто и нащупал пистолет. Димитриос наблюдал за ним с еле заметной, наводящей ужас улыбкой. Латимер нашел пистолет и передал его мистеру Питерсу. Тот схватил его обеими руками и снял с предохранителя.

— Теперь, — пробормотал он, — идите за полицией.

— Выстрелы наверняка кто-то слышал, — успокаивающе сказал Латимер. — Полиция скоро будет.

— Они нас не найдут, — прошептал мистер Питерс, — приведите полицию.

Латимер замешкался. Мистер Питерс прав. Тупик окружен глухими стенами. Выстрелы могли услышать, но трудно понять, откуда раздавались звуки. Если только кто-нибудь случайно не зашел в тупик.

— Ладно. Где телефон?

— Телефона нет.

— Как… — Чтобы найти полицейского, потребуется минут десять. Разве мог он оставить тяжело раненного мистера Питерса следить за таким человеком, как Димитриос? Но что еще оставалось делать? Раненому нужна помощь врача. И чем скорее Димитриос окажется под замком, тем лучше. Латимер знал, что Димитриос понял его колебание, и это его не обрадовало. Писатель бросил взгляд на мистера Питерса, который держал на колене «люгер», нацеленный на Димитриоса.

Из шеи все еще текла кровь. Если не привести врача как можно быстрее, он умрет от потери крови.

— Хорошо, я постараюсь побыстрее.

Латимер пошел к двери.

— Одну минутку, месье. — В резком голосе засквозила настойчивость, которая заставила писателя остановиться.

— Что?

— Если вы уйдете, он меня застрелит. Разве вы не понимаете? Может, примете мое предложение?

Латимер открыл дверь.

— Если вы что-нибудь выкинете, то так и будет. — Он снова посмотрел на раненого: — Я вернусь с полицией. Не стреляйте без необходимости.

Он уже собирался уйти, когда Димитриос рассмеялся. Латимер невольно обернулся.

— Приберегите этот смех для палача.

— Я подумал, — сказал Димитриос, — что в конечном счете глупость всегда одерживает верх. Если не твоя, то чья-то еще. — Лицо его изменилось. — Пять миллионов, месье! — гневно выкрикнул он. — Этого что, недостаточно, или вы хотите, чтобы меня убили?

Латимер на несколько секунд застыл. Димитриос его почти убедил. Потом он вспомнил, что этот человек так же убеждал других, и не стал больше ждать. Закрывая дверь, он услышал, как Димитриос что-то кричал ему вслед.

Он был уже на полпути к выходу, когда услышал четыре выстрела. Один за другим раздались три. Потом тишина, и еще один, последний.

Душа ушла в пятки, Латимер развернулся и помчался обратно в комнату. Позднее ему показалось удивительным, что, взлетая вверх по ступенькам, прежде всего он боялся за мистера Питерса.

Димитриос представлял собой не очень приятное зрелище. Только одна пуля из «люгера» не попала в цель. Две застряли в теле. Четвертая, очевидно, выпущенная после того, как Димитриос упал на пол, прошла между глаз и почти снесла полголовы. Тело все еще билось в судорогах.

«Люгер» выпал из пальцев мистера Питерса, а сам он, прислонившись к краю софы, открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Внезапно он стал давиться: изо рта тонкой струйкой потекла кровь.

Почти не осознавая, что делает, Латимер споткнулся о занавес. Димитриос был мертв, мистер Питерс умирал, а Латимер мог думать только о том, чтобы не упасть в обморок.

Он попытался взять себя в руки. Необходимо что-то сделать. Например, дать мистеру Питерсу воды. Раненым всегда нужна вода. В комнате стояла раковина и несколько стаканов. Он наполнил один и понес его обратно.

Мистер Питерс не двигался. Рот и глаза были открыты. Латимер сел рядом с ним на колени и влил немного воды ему в рот. Она вылилась. Он поставил стакан и стал прощупывать пульс. Пульса не было.

Латимер мгновенно вскочил на ноги и посмотрел на свои руки. Они были в крови. Писатель вернулся к раковине, промыл их и вытер маленьким грязным полотенцем, висящем на крючке.

Нужно немедленно вызвать полицию. Два человека убили друг друга. Этим должна заниматься полиция. Хотя… что он им скажет? Как он будет объяснять свое присутствие на этой бойне? Может, сказать, что он проходил мимо тупика и услышал выстрелы? Но ведь кто-то мог видеть его с мистером Питерсом. Например, водитель такси, который их привез. А когда они обнаружат, что Димитриос в этот день взял из банка миллион франков… начнутся бесконечные допросы. Возможно, его даже станут подозревать.

Внезапно мозг прояснился. Надо выбраться отсюда, не оставив следов своего присутствия. Он быстро соображал. Револьвер в его кармане принадлежал Димитриосу. На нем были его отпечатки пальцев. Латимер вытащил револьвер из кармана, надел перчатки и тщательно обтер его платком.

Потом, стиснув зубы, вернулся в комнату, присел на колени рядом с Димитриосом и, взяв его правую руку, прижал пальцы к рукоятке и спусковому крючку. Убрав пальцы и держа револьвер за дуло, положил его возле тела на пол.

Он посмотрел на тысячные банкноты, разбросанные по ковру, словно макулатура. Кому они принадлежали — Димитриосу или мистеру Питерсу? Там была часть денег Шолема и деньги, украденные в Афинах в 1922 году. Там было вознаграждение за покушение на Стамболийского и деньги мадам Превезы. Там была стоимость карт, украденных Буличем, и часть прибыли от сутенерства и торговли наркотиками. Так кому они принадлежали? Пусть разбирается полиция. Лучше оставить все как есть. Им будет над чем подумать.

Еще оставался стакан с водой. Его нужно вылить, вытереть и поставить рядом с другими стаканами. Что еще? Кажется, все. Точно все? О нет, еще кое-что. На подносе и на столе его отпечатки пальцев. Латимер их стер. Больше ничего? Нет, отпечатки на дверных ручках. Протер дверные ручки. Еще что-нибудь? Нет. Он отнес стакан к раковине. Вытер стакан, поставил его на место и направился к выходу. Только тогда он заметил шампанское, которое купил мистер Питерс. В чаше с водой стояла бутылка — «Верзи» 1921 года.

Никто не видел, как он покидал тупик. Латимер прошел в кафе на рю де Ренн и заказал коньяку.

Его трясло с ног до головы. Какой дурак. Надо было пойти в полицию. Сделать это еще не поздно. Предположим, тела не обнаружат. Они могут лежать там неделями, в этой ужасной комнате с голубыми стенами, золотыми звездами и коврами, пока кровь не загустеет и не затвердеет, они покроются пылью, а плоть начнет разлагаться. Даже думать об этом было отвратительно. Если бы найти иной способ сообщить полиции… Послать анонимное письмо? Опасно. Полиция сразу же поймет, что в деле замешан кто-то третий, и не удовлетворится простым объяснением, что два человека убили друг друга.

Потом ему в голову пришла идея. Самое главное — привести полицию в дом. А почему они придут, уже не важно.

На полке лежала вечерняя газета. Латимер положил ее на стол и взволнованно пробежал глазами. Две новости подходили идеально. В одной сообщалось о краже нескольких дорогих шуб из магазина на авеню де ла Републик, в другой рассказывалось о том, как на авеню де Клиши двое мужчин разбили витрину ювелирного магазина и украли лоток с кольцами.

Он решил, что первая новость подходит лучше, и, подозвав официанта, заказал еще коньяку и письменные принадлежности. Латимер залпом выпил бренди и надел перчатки. Затем, взяв лист почтовой бумаги, аккуратно ее рассмотрел: обычная почтовая бумага из дешевого кафе. Удостоверившись, что на бумаге не было никаких опознавательных знаков, он написал в центре заглавными буквами:

РАССПРОСИТЕ КАЙЕ — ТУПИК ВОСЬМИ АНГЕЛОВ, 3.

Потом вырвал сообщение о краже шуб из газеты и сунул его вместе с запиской в конверт, который адресовал комиссару полиции семнадцатого округа. Покинув кафе, Латимер купил марку в табачном киоске и отправил письмо.

И только в четыре утра, когда он пролежал в кровати два часа без сна, желудок наконец не выдержал, и его стошнило.

Два дня спустя в трех утренних парижских газетах появилась заметка, сообщавшая, что в квартире недалеко от рю де Ренн нашли два тела: одно — южноамериканца по имени Фредерик Питерс, а другое, в настоящее время не опознанное, по-видимому, его соотечественника. Мужчины, согласно заметке, застрелили друг друга во время ссоры из-за денег, значительная сумма которых найдена в квартире.

Иных упоминаний происшествия не было. В то же самое время в газете писали о международном кризисе и убийстве в пригороде, и внимание публики разрывалось между этими событиями.

Латимер прочитал заметку только несколько дней спустя.

В тот день, когда полиция получила его записку, в девять часов утра он уехал из отеля на Восточный вокзал и сел в экспресс. С утренней почтой ему доставили письмо. Болгарская марка и почтовый штемпель Софии — оно могло быть только от Марукакиса. Латимер, не читая, положил его в карман. Он вспомнил о нем несколько позже, когда экспресс уже мчался к востоку от Белфорта. Открыл конверт и стал читать:

Мой дорогой друг!

Ваше письмо доставило мне удовольствие. Я немного удивился, потому что — уж простите меня, пожалуйста, — не ожидал, что Вы сможете решить эту сложную задачу. С годами уходит наша мудрость, а вместе с ней и большая часть нашей глупости. Когда-нибудь я надеюсь услышать, как глупость, погребенная в Белграде, оказалась раскопанной в Женеве.

Меня заинтересовало упоминание «Евразийского кредитного треста». Тут для вас есть кое-что любопытное.

Как Вы знаете, недавно между Болгарией и Югославией возникли довольно напряженные отношения. У сербов есть все основания нервничать. Если Германия и зависимая Венгрия нападут с севера, Италия атакует с юга через Албанию и с запада с моря, а Болгария — с востока, Югославию очень быстро раздерут на части. Единственный шанс остается, если русские обойдут немцев и венгров с фланга и нападут через Румынию вдоль железной дороги Буковины. Но почему Болгария должна опасаться Югославии? Разве она представляет угрозу? Абсурд! И все-таки последние три или четыре месяца идет непрерывная пропаганда относительно того, что Югославия планирует напасть на Болгарию. Типичная фраза «угроза из-за рубежа».

Все это было бы смешно, если бы не было так опасно. Узнаю методы. Такая пропаганда всегда начинается со слов, однако вскоре за ними следуют и дела. Иногда нет фактов, чтобы подтвердить ложь, факты нужно создать.

Две недели назад на границе произошел инцидент. Югославы (предположительно солдаты) обстреляли нескольких сельских жителей, и один из них умер. Вспыхнуло народное негодование, справедливый протест против коварных сербов. Неделю спустя правительство объявляет о новых закупках зенитных установок, чтобы усилить оборону западных районов. Закупки проводят через бельгийскую фирму, а ссуду предоставляет «Евразийский кредитный трест».

Вчера в наш офис пришла любопытная новость.

В результате тщательного расследования югославским правительством выяснилось, что в сельских жителей стреляли не югославские солдаты, более того, вообще не граждане Югославии. Это были люди разных национальностей, и двое из них уже сидели в Польше за террористическую деятельность. За обстрел сельских жителей им заплатил приехавший из Парижа заказчик.

В течение часа после того, как эта новость достигла Парижа, я получил из главного офиса указание не публиковать ее и разослать официальное опровержение всем подписчикам на французские новости. Занятно, правда? Кто бы мог подумать, что такая богатая организация, как «Евразийский кредитный трест», окажется настолько впечатлительной.

Касательно же Вашего Димитриоса сказать мне просто нечего.

Один драматург считал, что некоторые ситуации нельзя использовать на сцене. Это ситуации, в которых публика не может почувствовать ни одобрения, ни порицания, ни сострадания, ни отвращения. Это ситуации, возможный выход из которых всегда унизителен или печален. Из них нельзя извлечь правду, какой бы суровой она ни была.

Вот я подумал: а что, если я не найду в себе сострадания? Разве нужно объяснять поведение Димитриоса, или лучше, потерпев поражение, в отвращении от него отвернуться? Я склонен видеть справедливость в том факте, что он умер так же насильственно и непристойно, как и жил. Но это слишком простой выход. Он не объясняет Димитриоса, он только за него извиняется. Все-таки должны сложиться специфические условия, чтобы возник подобный тип преступника. Я попытался определить эти условия — и потерпел неудачу. Единственное, что я знаю: пока право на стороне сильного, пока хаос и анархия выдают себя за порядок и просвещение, ничего не изменится.

Так есть ли средство от этой болезни?

О, я уже вижу, как Вы зеваете, и не желаю Вам наскучить, иначе Вы больше не напишете. А мне бы хотелось узнать, нравится ли Вам в Париже, нашли ли Вы еще каких-нибудь Буличей и Превез и скоро ли мы увидимся в Софии.

И последнее: до весны война не начнется, поэтому мы еще успеем покататься на лыжах. Здесь очень хорошо в конце января. Дороги ужасны, но трассы, когда до них доберешься, неплохие. Буду ждать известия о Вашем приезде.

С наилучшими пожеланиями,

Н. Марукакис.

Латимер сложил письмо и убрал его в карман. Хороший парень этот Марукакис! Нужно написать ему, когда выдастся свободная минутка. А сейчас следует обдумать более важные вещи.

Требуется мотив, четкий метод совершения убийства и забавная компания подозреваемых. Да, подозреваемые непременно должны быть забавными. Его последняя книга вышла несколько мрачноватой. В эту следует добавить немного больше юмора. Мотив? Конечно, деньги. Главная причина на все времена. Жаль, что завещания и страхование жизни вышли из моды. Предположим, человек убивает старушку, чтобы обеспечить свою жену. Любопытно. Сцена преступления? Английская деревушка, приятная неординарная обстановка. Время? Лето: крикетные матчи на деревенских лужайках, приемы в саду при доме священника, звон чайных чашек и сладкий запах травы июльским вечером. Об этом люди и любят читать. Да он бы и сам с радостью почитал.

Латимер посмотрел в окно. Солнце зашло, в ночном небе медленно растворялись горы. Скоро покажется Белфорт. Еще два дня в дороге! За это время он должен придумать хоть какой-то сюжет.

Поезд нырнул в тоннель.

Примечания

1

Месье полковник отлично говорит по-английски (фр.). — Здесь и далее примеч. пер.

2

Знаю пару слов (фр.).

3

Детективы (фр.).

4

Великолепно! (фр.).

5

Смирна.

(современное название — Измир (прим. ред. FB2)

6

Со льдом (фр.).

7

Я не подделываю документы (фр.).

8

За ваше здоровье (фр.).

9

Национал-революционеры.

10

Почтовая карточка (фр.).

11

Добрый вечер, господа (фр.).

12

Дерьмо! (фр.).

13

Подлец! (фр.).

14

Для влюбленных (фр.).

15

Готова сердце вам свое отдать,

Покой и сон вовеки охранять (фр.).

16

Убийство политического деятеля (фр.).

17

Дети мои (фр.).

18

Симона, моя прелесть, как ты мила! Ты моя глупышка! (фр.).

19

Иди быстрее! Погуляй со своим возлюбленным, дорогим Антоном! (фр.).

20

За ваше здоровье (фр.).

21

Ваше здоровье (фр.).

22

Ах, почему, о боги, бесконечно все, лишь конечно счастье? (нем.).

23

Ставка на несколько номеров сразу (фр.).

24

Помните самое лучшее (фр.).

25

Расклейка афиш запрещена указом от 10 апреля (фр.).

26

Мировой скорби (нем.).

27

Батавией до 1949 года называли современную Джакарту (столицу Индонезии).

28

Очень искренней дружбы (фр.).

29

Седьмого (фр.).

30

Да, именно так (фр.).

31

Ну и ну! (фр.).

32

Все хорошо? (фр.).

33

Да (фр.).


home | my bookshelf | | Маска Димитриоса (перевод Абаева Е.) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 2.7 из 5



Оцените эту книгу