Book: В никуда



В никуда

Нельсон Демилль

В никуда

Правда существует в реальности, выдумывать приходится ложь.

Жорж Брак

[1]

Посвящается тем, кто откликнулся на зов

От автора

Представленный в этой книге современный Вьетнам частично воспроизведен на основе моих впечатлений во время поездки в январе – феврале 1997 г., когда я вернулся в страну после двадцатидевятилетнего отсутствия. Рестораны, гостиницы, бывшее посольство США и некоторые другие объекты существуют на самом деле и описаны такими, какими они были в 1997 г., когда и происходит действие этой книги.


В никуда

Книга I

Вашингтон, округ Колумбия

Глава 1

Если случается неприятность, жди еще две. Так вышло и на этот раз.

Во-первых, поступило сообщение от Синтии Санхилл – моей бывшей партнерши по работе в Управлении уголовных расследований сухопутных войск. Синтия все еще трудилась в управлении и по-прежнему оставалась моей любимейшей женщиной, хотя у нас возникали определенные разногласия, когда речь заходила о работе.

Сообщение гласило: "Пол, мне необходимо с тобой поговорить. Позвони вечером, как угодно поздно. Меня дернули по поводу одного дела. Завтра уезжаю. Надо пообщаться".

О'кей. Я посмотрел на часы на каминной полке в моей маленькой конуре: десять вечера или, как я привык выражаться, когда совсем недавно служил в армии, – двадцать два ноль-ноль.

Я жил в каменном фермерском домике в Фоллз-Черч, штат Виргиния, – менее чем в получасе езды от штаб-квартиры управления. Впрочем, время поездки на службу было уже несущественно, поскольку я больше не работал на армию. Я теперь ни на кого не работал – сам не понимаю: то ли ушел в отставку, то ли меня вышибли.

Как ни суди, распрощавшись с армией полгода назад, я заскучал, а впереди еще было лет двадцать – тридцать.

Что же до мисс Санхилл, она проживала в Форт-Беннинг, штат Джорджия, куда ехать четырнадцать часов, ну, скажем, двенадцать, если я в ударе. Загрузили ее по полной, а дежурство в армии в выходные – не новость. В последние шесть месяцев наше общение было непростым: она делала карьеру, а у меня появилось пристрастие к дневным ток-шоу, так что мы находили все меньше тем для разговоров.

И вот неприятность номер два: я проверил электронную почту и обнаружил послание, в котором было всего несколько слов: «16.00, завтра, Стена», – и подпись: "К".

"К" – это полковник Карл Хеллман, мой бывший босс в управлении, а Синтия теперь старший офицер. До сего пункта сомнений не возникало, недоумение вызывало другое: зачем ему понадобилось встречаться со мной у Мемориала ветеранов Вьетнама[2]? Подсознательно я поместил это событие в разряд «плохих новостей».

Прикинул несколько одинаково выразительных ответов и ни одного с согласием. Вообще-то я не обязан был ему отвечать, поскольку находился в отставке. Но в отличие от гражданских у военных служба не кончается с уходом на пенсию. Как говорится, стал офицером – это навсегда. А я был по званию уоррент-офицером, а по специальности – следователем.

На деле бывшие начальники все еще имели надо мной какую-то юридическую власть, хотя я толком не понимал какую. Ну уж если ничего другого не придумать, то хотя бы лишить на год привилегии пользоваться военным магазином.

Я снова взглянул на электронное письмо Карла и обратил внимание на обращение: "мистер Бреннер". В армии словом "мистер" приветствуют уоррент-офицеров: вот и напоминание о моем армейском прошлом или армейском сегодня, но уж никак не дань моему гражданскому положению. Карл никогда не отличался особой тонкостью. Я повременил с ответом.

Последняя, третья, неприятность оказалась не менее гнусной. Судя по всему, я забыл ответить книжному клубу и получил по почте роман Даниэлы Стил. Что мне теперь с ним делать? Возвратить или подарить на Рождество матери? Когда же у нее день рождения?

Вот такие дела. Я не мог тянуть со звонком к Синтии – сел за стол и набрал номер.

– Алло, – ответила она.

– Привет, – сказал я в трубку.

Секундное молчание, и затем:

– Привет, Пол, ты как?

В тот период у нас были довольно напряженные отношения, и моя реакция оказалась вполне естественной:

– Давай сразу к делу, Синтия.

Она колебалась.

– М-м-м... А могу я узнать, как у тебя прошел сегодняшний день?

– Грандиозно. Старый сержант-кашевар дал мне рецепт чили, а я не сообразил, что количество соуса рассчитано на двести человек, и приготовил все. Пришлось заморозить в пакетах. Пришлю и на твою долю. Потом сходил в спортзал – сыграл в баскетбол против команды инвалидов-колясочников и разделал их под орех. Выпил с ребятами в баре пивка и закусил гамбургером. А у тебя как?

– Закончила дело об изнасиловании – я тебе о нем рассказывала. Но вместо отдыха придется катить в Форт-Рукер, заниматься сексуальным домогательством. Там все очень непросто. Пробуду, пока что-то не прояснится. Если захочешь позвонить, я в общежитии для одиноких.

Я не ответил.

– Слушай, я все еще вспоминаю Рождество, – проговорила она.

– Я тоже. – Рождество мы справляли месяц назад и тогда виделись в последний раз. – Что скажешь насчет Пасхи?

– Вот что, Пол... приезжай-ка ты ко мне.

– Но тебя могут в любое время перебросить куда-нибудь еще. Боюсь умотаться, бегая по местам твоих назначений. Мы это уже обсуждали.

– Да, но...

– Знаешь, мне и здесь хорошо. Перебирайся сюда.

– Это что, предложение?

Схлопотал?

– Хорошо для твоей карьеры, – ответил я. – Посидишь в штаб-квартире.

– Позволь мне самой позаботиться о моей карьере. Мне неинтересно сидеть в конторе. Я следователь, как некогда ты. И люблю ездить туда, где от меня может быть толк.

– А я не могу таскаться за тобой, как щенок на веревочке, и, пока ты на задании, болтаться у тебя под окнами. Плохо для моего самолюбия.

– Можешь получить работу в правоохранительных органах.

– Я об этом подумываю – только здесь, в Виргинии.

И дальше в том же роде. Неприятно, когда мужчина нигде не служит, а женщина разъезжает в командировки. А в армии и того хуже: стоит обосноваться и устроиться, как тебя переводят в другое место, отчего армейское понятие постоянства вообще становится сомнительным. Или зашлют в командировку куда-нибудь в Боснию, Сомали или Южную Америку – просидишь там год и начинаешь путаться, где временное, а где постоянное. Вот и получается, что мы с Синтией, как говорят в наши дни, "географически несовместимые".

Я всегда считал, что военная служба неблагоприятно влияет на взаимоотношения с близкими. Служба – не работа, а призвание. Увлечение и мешает другим увлечениям до того, что иногда они просто невозможны.

– Ты меня слышишь? – спросила она.

– Слышу.

– Так больше продолжаться не может. Это очень больно, Пол.

– Знаю.

– Что же нам делать?

Думаю, Синтия с радостью бы ушла в отставку и пожертвовала большей частью пенсии в обмен на звание миссис. Мы бы выбрали где жить, нашли бы работу и были бы счастливы. А почему бы и нет? Мы ведь любили друг друга.

– Пол?

– М-м-м... Я думаю.

– У тебя что, другого времени не было?

– Вот что... давай поговорим об этом при встрече. Глядя друг другу в глаза.

– Глядя друг другу в глаза, мы занимаемся только одним – трахаемся.

– Ну... давай на этот раз встретимся в ресторане. Пообедаем и все обсудим.

– Хорошо. Позвоню, когда вернусь из Рукера. Договоримся: приедешь ко мне или я к тебе.

– О'кей. А как дела с твоим разводом?

– Идет к концу.

– Прекрасно, – отозвался я и, не удержавшись, спросил о ее любвеобильном муже: – С майором Натом Кейсом часто видитесь?

– Не очень. Иногда, в офицерском клубе. Этого никак не избежать.

– Он все еще просится обратно?

– Не надо усложнять простую ситуацию.

– Я не усложняю. Только беспокоюсь, как бы он снова не попытался меня убить.

– Он никогда не пытался тебя убить.

– Значит, я не так его понял, когда он навел на меня заряженный пистолет.

– Может, поменяем тему?

– Давай. Ты читала Даниэлу Стил?

– Нет. А что?

– Я купил ее последний роман. Пошлю тебе.

– Может, понравится твоей матери. У нее день рождения десятого февраля. Не забудь.

– Помню. Кстати, я получил электронное письмо от Карла. Хочет завтра со мной встретиться.

– Зачем?

– Понятия не имею. Думал, ты знаешь.

– Нет, не знаю, – ответила Синтия. – Может, хочет выпить и поболтать о прежних временах?

– Приглашает к Вьетнамскому мемориалу.

– Неужели? Это странно.

– Вот именно. Так он тебе ни о чем не упоминал?

– Ни о чем. А почему он должен?

– Не знаю. Представить себе не могу, что ему надо.

– А почему ты считаешь, что ему обязательно что-нибудь надо? Вы вместе работали. Он тебя любит.

– Ничего подобного, – возразил я. – Он меня терпеть не может.

– Неправда. Просто ты такой уж человек: с тобой трудно работать. И любить тебя трудно.

– Мама меня любит.

– Это еще надо проверить. Что же до Карла, он тебя уважает – понимает, какой ты блестящий следователь. И хочет получить от тебя совет или информацию о каком-нибудь старом деле.

– Но почему у Стены?

– Понятия не имею. Узнаешь, когда с ним встретишься.

– Здесь холодно. А у тебя как?

– За шестьдесят.

– Снег пошел.

– Будь осторожен за рулем.

– Хорошо.

Мы помолчали, и я вспомнил нашу историю. Мы познакомились в штаб-квартире НАТО в Брюсселе. Синтия была помолвлена с майором, не помню, как-его-там, сил специального назначения. Мы с ней сошлись. Он психанул, наставил на меня вышеупомянутый пистолет, я отошел в сторону, и они поженились. А через год мы снова столкнулись с Синтией.

Это случилось в офицерском клубе в Форт-Хэдли, штат Джорджия, куда нас обоих отправили на задание. Я раскапывал случаи воровства и продажи армейского вооружения, а она уже закрывала дело об изнасиловании: сексуальные преступления – вот какая у нее специальность. По мне, лучше снова в атаку, чем браться за такую работу. Но кому-то надо этим заниматься, и у нее это прекрасно получалось. Кроме того, она умела отстраниться и не переживать – вот что мне было совсем непонятно.

Но вернемся в Форт-Хэдли. Когда мы были там прошлым летом, случилась беда: на стрельбище обнаружили капитана Энн Кэмпбелл, которая была дочерью командира гарнизона; ее затащили туда, раздели, задушили, а перед этим явно изнасиловали. Поэтому мне приказали бросить всякую ерунду с оружием и заняться настоящим расследованием. А в помощники назначили Синтию. Мы решили это дело, а потом попытались решить свое, однако это оказалось труднее. Но она по крайней мере избавилась от своего благоверного майора.

– Слушай, Пол, давай, до того как мы встретимся, каждый из нас все как следует продумает.

– Прекрасная мысль. – Это было и моим предложением, но зачем высказываться вслух? – Просто превосходная.

– Нам обоим надо решить, чем мы жертвуем и что приобретаем.

– Я смотрю, ты так и гнешь свою линию.

– Но это правда. Видишь ли, я тебя люблю...

– Я тебя тоже люблю.

– Знаю. Но от этого все только сложнее. – Мы помолчали, затем она продолжила: – Я моложе тебя.

– Зато я более незрелый.

– Будь добр, заткнись! Мне нравится то, что я делаю. Мне нравится моя жизнь, моя карьера, моя независимость. И тем не менее я все бы это бросила, если бы знала...

– Я тебя слушаю. Это для меня большая ответственность.

– Я на тебя не давлю, Пол. Я даже не уверена, что хочу именно того, что думаю, что хочу.

Я сообразительный парень, но женщины постоянно ставят меня в тупик. И вместо того чтобы потребовать объяснений, я просто сказал:

– Понятно.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Полный мрак.

– Ты по мне скучаешь?

– Постоянно, – ответил я.

– И я тоже. Правда. Не дождусь, когда мы снова увидимся. Скоро возьму отпуск. Обещаю.

– И я возьму.

– Ты и так не работаешь.

– Верно. Но если бы работал, непременно бы взял, чтобы побыть с тобой. Давай на этот раз я приеду к тебе. У тебя теплее.

– Договорились. Отлично.

– Ты любишь чили?

– Нет.

– А мне казалось, что любишь. Успешного расследования. Позвони за день, и я примчусь.

– Работа займет недели две, может быть, три. Дам тебе знать, когда познакомлюсь с делом.

– О'кей.

– Передай от меня привет Карлу. Потом расскажешь, чего он хотел.

– Может, хотел рассказать о своем иностранном похищении?

Синтия рассмеялась. И чтобы закончить наш разговор на доброй ноте, добавила:

– Знаешь, Пол, тебе не следовало выходить в отставку.

– Не факт. – Дело генеральской дочери с первой минуты оказалось сплошной неприятностью – политическим, эмоциональным и профессиональным минным полем, на которое я ступил. Лучше бы я его не раскрывал, потому что, раскрыв, обнаружил такие вещи, которые никто не желал знать. – Запись в моем деле, – сказал я Синтии, – на армейском языке означает "пора звонить пенсионному агенту". Не так прямолинейно, но тем не менее...

– Мне кажется, ты все неправильно воспринял. Тебя распекли, на тебя навесили все, что могли, и ты вспылил, потому что уязвили твое самолюбие.

– Ах вот как! Спасибо, что разъяснила. Оказывается, я швырнул псу под хвост тридцатилетнюю карьеру, потому что распсиховался!

– Тебе необходимо к этому привыкать. Скажу больше: если не найдешь такое же интересное и увлекательное занятие, постоянно будешь в депрессии.

– Я и сейчас в депрессии. От тебя. Премного благодарен.

– Прости. Но я тебя знаю: ты вовсе не настолько перегорел, как воображаешь. Дело Кемпбелл тебя обожгло. Однако оно обожгло многих, даже меня. Грустное, очень гнетущее дело...

– Не хочу об этом говорить.

– Хорошо. Но все, что тебе требовалось, – месячный отпуск, а не вечная свобода. Ты еще молод...

– Ты моложе.

– В тебе много энергии – есть что отдать. Нужно написать второй акт...

– Спасибо за совет. Я исследую свои возможности.

Я почувствовал, как заметно повеяло холодом: и в комнате, и в трубке.

– Ты рассердился? – спросила Синтия.

– Ничуть. Будь ты здесь, то видела бы, как я улыбаюсь. – Я улыбнулся.

– Если бы я тебя не любила, то не говорила бы ничего подобного.

– По-прежнему улыбаюсь.

– Увидимся через несколько недель, – пообещала она. – Береги себя.

– И ты тоже. – Возникла короткая пауза. И затем: – Спокойной ночи.

– Пока.

Мы повесили трубки. Я подошел к бару и смешал себе выпивку: виски, немного содовой и лед.

Засел в своей конуре, положил ноги на стол и стал смотреть, как падает снег за окном. Виски вкусно пахло.

Так и сидел: на столе роман Даниэлы Стил, в ушах все еще неприятный телефонный разговор, а на экране компьютера – зловещее послание от Карла.

Иногда кажущиеся на первый взгляд несвязанными события являются составляющими огромного плана. Не вашего – это уж точно, – а кого-то другого. Я должен был поверить, что Синтия и Карл не разговаривали обо мне, но моя матушка, миссис Бреннер, вырастила не полного идиота.

Другой на моем месте выходил бы из себя из-за того, что люди недооценивают его умственные способности, но если разобраться, я специально источал некий бесшабашный идиотизм, заставляя окружающих принижать мои недюжинные возможности. И таким образом многих отправил в тюрьму.

Я снова взглянул на экран: "16.00, завтра, Стена", – и никакого "пожалуйста". Полковник Карл Густав мог бы и поубавить высокомерия. Как явствует из его имени, он – немец по рождению. А я, Пол Ксавье Бреннер, – типичный ирландский парень из южного Бостона, очаровательно безответственный и премило нагловатый. Герр Хеллман – моя полная противоположность. Но на каком-то непонятном уровне мы прекрасно ладили. Он был хорошим начальником, строгим, но справедливым, и поступал вполне мотивированно. Другое дело, что я не доверял его мотивам.

И все же я отстучал ему ответ: "Увидимся там и тогда", – и подписался: "Пол Бреннер, РПК", – что, как мы оба понимали, значило отнюдь не "рядовой первого класса", а "разжалованный полный кретин".



Глава 2

Было три часа дня, когда я вошел на Национальную эспланаду – парк в Вашингтоне, округ Колумбия, представляющий собой квадрат травы и деревьев протяженностью две мили от Капитолия на востоке до Мемориала Линкольна на западе.

Эспланада – приятное место, чтобы пробежаться трусцой, кругом очаровательные виды. В самом деле, не ехать же сюда лишь для того, чтобы встретиться с Карлом Хеллманом. Вот я и надел спортивный костюм и кроссовки, а на уши натянул вязаную шапочку.

Пробежку я начал от отражающего Капитолий Зеркального пруда, чтобы оказаться у Стены в назначенные Карлом четыре часа.

Было прохладно, хотя солнце все еще стояло над горизонтом. В воздухе – ни ветерка. Листья с деревьев уже облетели, а траву с вечера припорошил снег.

Я набрал хороший темп и повернул к южной части Эспланады: мимо Национального музея авиации и космонавтики и всех остальных к Смитсоновскому институту[3].

Да, Эспланада – официально парк, но тут столько всяких музеев, монументов, мемориалов и памятников, что, если эта мраморная мания будет продолжаться и дальше, настанет момент, когда парк станет больше смахивать на римский Форум, где храм на храме. Не подумайте, что я против: великие события и люди нуждаются в увековечении. И у меня есть свой мемориал: Стена. И очень хороший, поскольку на ней нет моей фамилии.

Солнце садилось, тени удлинялись; было очень покойно и тихо – только под ногами похрустывал снег.

Я бросил взгляд на циферблат: до условленного часа оставалось десять минут. Герр Хеллман, как и многие другие из его этнической группы, просто помешан на пунктуальности. Не подумайте, что я любитель обобщений по поводу национальностей, рас и религий, но одно точно: у немцев и ирландцев совершенно разное понятие о времени.

Я поднажал и побежал на север вокруг Зеркального пруда. Тело начинало ломить, от холодного воздуха заболели легкие.

Я пересек сад Конституции, впереди показались фигуры медсестер Вьетнамской войны[4]: три девушки в камуфляже склонились над раненым солдатом, которого я пока не видел.

А дальше, в ста ярдах, находилась скульптурная группа – три застывших у флагштока бойца в камуфляже[5]. За бронзовыми фигурами чернела на фоне снега гранитная Стена.

Этот мемориал был самым посещаемым в Вашингтоне, но сегодня, в будний холодный день, людей здесь оказалось немного.

Я вглядывался вперед, и у меня сложилось впечатление, что все они здесь из чувства долга.

Из редкой толпы вышел один-единственный человек – полковник Хеллман. Он был в гражданском полупальто и шляпе с опущенными полями. И конечно, посмотрел на часы, наверное, пробормотав с легким немецким акцентом: "Ну где же наконец этот тип?"

Я замедлил бег: не стоило пугать герра Хеллмана, несясь на него во весь опор. И когда неподалеку ударил церковный колокол, я оказался на дорожке, параллельной Стене, примерно в двадцати ярдах от него. С третьим ударом перешел на шаг, а с четвертым приблизился к своему бывшему шефу.

Он почувствовал мое присутствие, а может быть, увидел отражение в черной поверхности гранита. И, не оборачиваясь, сказал:

– Привет, Пол.

Можно было подумать, что он в восторге от того, что увидел или почувствовал меня, но я бы не поручился за то, что было у него на душе. По крайней мере ему понравилось, что я появился вовремя.

Я не ответил на приветствие. Так мы и стояли бок о бок, глядя на Стену. Хотелось бежать отсюда подальше, но я не двигался и пытался успокоить дыхание: из ноздрей, как у лошади, валил пар, капельки пота начали застывать на лице.

Мы заново узнавали друг друга после полугодовой разлуки: принюхивались, словно собаки, которые выясняют, какая из них главная.

Я отметил, что Карл остановился у той части Стены, которая была помечена 1968 годом. Самой большой – то был невезучий год: крупнейшие потери в американской армии, наступление коммунистов в период празднования Тета – вьетнамского Нового года, оборона Кесанга, сражение в долине Ашау и более мелкие, но от этого не менее драматичные столкновения. В тот год Карл Хеллман, как и я, был там и знал о них не понаслышке.

И в тылу дела обстояли не лучше: убийство Бобби Кеннеди, смерть Мартина Лютера Кинга, беспорядки в мегаполисах и студенческих городках. Паршивый год, как ни крути. Я понимал, почему Хеллман занял позицию перед этой секцией, оставалось неясным, почему мы вообще оказались здесь. Но по старой армейской привычке я не обращался к старшему по званию, пока, вот как сейчас, не заговорили со мной. И плевать – будем хоть до полуночи стоять и молчать.

– Спасибо, что явились, – наконец произнес Карл.

– Я решил, что это приказ, – ответил я.

– Вы в отставке.

– Сложил с себя полномочия "ради пользы службы"[6].

– Мне безразлично, как вы намеревались поступить. Принял решение отправить вас в отставку, потому что считал, что так будет лучше для всех.

– Но я в самом деле собирался уйти.

– В таком случае мы лишились бы удовольствия выслушать вас, когда на том замечательном вечере вы всенародно зачитали документ с выговором.

– Вы же сами просили меня сказать несколько слов.

Карл не отреагировал и только заметил:

– Прилично выглядите.

– Еще бы. Пробежал пол-Вашингтона и у каждого памятника встречался с людьми. Вы – третий.

Он закурил и сказал:

– А ваш сарказм и дурной нрав ничуть не изменились.

– Отлично. Итак, могу я спросить, в чем дело?

– Прежде всего давайте обменяемся любезностями и новостями. Как живете?

– Потрясающе. Пристрастился к чтению. Послушайте, вы читали Даниэлу Стил?

– Кого?

– Я вам пришлю ее книгу. А чили любите?

Хеллман затянулся. Наверное, решал, с какой стороны ко мне подступиться.

– Скажите откровенно: вы полагаете, что в армии с вами поступили несправедливо?

– Не более чем с несколькими миллионами других ребят.

– Хорошо. Будем считать, что с любезностями покончено.

– Превосходно.

– Тогда два административных вопроса. Первое: выговор из вашего дела можно изъять. И второе: пенсию можно пересчитать, а это изрядная сумма за предполагаемый остаток вашей жизни.

– Предполагаемый остаток моей жизни стал больше с тех пор, как я ушел из армии, так что сойдет и меньшая сумма.

– Хотите узнать больше об этих двух вещах?

– Нет. Я чую подвох.

Мы стояли, втягивали носом воздух и просчитывали свои ходы на пять-шесть шагов вперед. Я умею это делать, а Карл еще лучше. Я сообразительнее – он не такой быстрый, все долго и тщательно продумывает.

Он мне нравится. Честно. Откровенно говоря, меня немного обижало, что он никак со мной не контачил. Вероятно, его вывела из себя моя глупость на вечеринке по поводу отставки. Что ж, не отрицаю, грешен, но зато не припоминаю, чтобы строил из себя прусского фельдмаршала по фамилии фон Хеллман.

– На Стене есть имя человека, который погиб не в бою. Его убили, – наконец произнес он.

Я ничего не ответил на это удивительное заявление.

– Вы многих здесь знаете? – спросил Карл.

Прежде чем ответить, я немного помолчал.

– Слишком. А вы?

– Тоже. Вас два раза отправляли во Вьетнам. Так?

– Так. В шестьдесят восьмом и в семьдесят втором. Но в последний раз я служил в военной полиции и сражался в основном с подвыпившими за пределами авиабазы Бьенхоа солдатами.

– Но в шестьдесят восьмом вы были на передовой и понюхали пороху. Вы получали от этого удовольствие?

Такой вопрос мог понять только боевой ветеран. Мне пришло в голову, что за все годы нашего знакомства мы с Карлом редко обсуждали военный опыт. И это вполне нормально. Я посмотрел на него и ответил:

– Сначала было что надо, через некоторое время привык, а за несколько месяцев до отправки в Америку помешался на мысли, что стараются убить именно меня, что именно меня не хотят отпустить домой. Последние два месяца я совершенно не спал.

Наши взгляды встретились. Карл кивнул:

– И со мной было то же самое. – Он подошел к Стене и вгляделся в надписи. – В то время мы были молоды, Пол. А они остались молодыми навеки. – Он коснулся одной из строчек. – Вот этого я знал.

Хеллман выглядел необычайно задумчивым, почти мрачным. Я отнес это за счет места, где мы находились, времени года, сумерек и тому подобного. Но и сам я был не веселее.

Он достал золотой портсигар и такую же зажигалку.

– Хотите?

– Спасибо. Вы только что курили.

Но он, как все куряки, не обратил на мои слова внимания и щелкнул зажигалкой.

Карл Густав Хеллман. Я почти ничего не знал о его личной жизни. Только помнил, что он вырос среди развалин послевоенной Германии. Я знавал и других германо-американских военных; почти все офицеры и почти все теперь в отставке. Общая черта биографии этих новоявленных янки: все безотцовщина, все сироты, они, чтобы выжить, выполняли какую-то работу для американской оккупационной армии. А в восемнадцать сами стали солдатами на одной из немецких баз, пытаясь таким образом избавиться от позора побежденной армии. Одно время их было очень много. Карл оказался, наверное, одним из последних.

Я не очень представляю, насколько типично складывалась карьера Хеллмана, но теперь отставка была не за горами, если только в ближайшем будущем ему не светили генеральские звезды – вот тогда он мог продолжать службу. И у меня мелькнула мыслишка, что наша встреча связана именно с этим.

– Как давно это было, а кажется, будто вчера, – сказал он мне, но словно бы самому себе. Взглянул на Стену и перевел взгляд на меня. – Вы согласны?

– Да. Это как слайд-фильм: застывшие во времени яркие кадры без звука.

Мы посмотрели друг на друга и кивнули.

Ну и к чему это все?

Наверное, поможет, если начать с самого начала: я уже упоминал, что я бостонский ирландец, с юга, а это значит – из рабочего класса. Мой отец, как и все тогда из нашего района, ветеран Второй мировой войны. Отслужил три года в пехоте, вернулся, женился, родил троих сыновей и тридцать лет горбатился механиком муниципального автобусного парка. Но однажды признался, что эта работа никогда так не возбуждала, как высадка в Нормандии, зато вечера здесь лучше.

Вскоре после своего восемнадцатилетия я получил повестку в армию. Я позвонил в Гарвард и, рассчитывая на студенческую отсрочку, попросился на первый курс, но мне справедливо ответили, что я не подавал заявления. То же самое произошло с Бостонским университетом и даже с Бостонским колледжем, где многие из моих единоверцев нашли убежище от призыва.

Пришлось собирать рюкзачок, отец пожал мне руку, младший брат решил, что я очень крутой, мать заплакала, и я отбыл в военном эшелоне в Форт-Хэдли, где мне преподали курс молодого бойца, а затем натаскивали на службу в пехоте. Не знаю, что меня дернуло, но я подал заявление в воздушно-десантные войска – там обучали, как прыгать с парашютом, – и был переведен в Форт-Беннинг, в той же самой Джорджии. Чтобы завершить высшее образование в области убийства, еще попросился в спецназ – видимо, подумал: пока буду учиться во всех этих сумасшедших школах, война успеет закончиться. Но не тут-то было, армия ответила: "Довольно. Ты и так хорош, парень". И вскоре после выпуска из воздушно-десантной школы я оказался в пехотной роте на передовой в местечке Бонгсон, а это уже не в Калифорнии.

Я посмотрел на Карла: мы были там в одно и то же время, но попали на войну разными дорожками. А может быть, и не такими уж разными, если вдуматься.

– Я подумал, нам лучше встретиться здесь, – сказал Карл.

Я не ответил.

После войны мы остались в армии – видимо, потому, что были ей нужны, а кому-нибудь другому – нет. Я пошел в военную полицию, заслужил вторую поездку во Вьетнам. С годами воспользовался армейской программой заочного образования и получил степень бакалавра юриспруденции. А потом перешел в следственное управление, главным образом потому, что там носили гражданскую одежду.

Стал уоррент-офицером, то есть недоофицером без подчиненных, но с важной работой, в моем случае превратился в убойного сыщика.

У Карла все сложилось немного иначе – глаже: на армейские денежки он учился в настоящем колледже, зарабатывал какую-то хитрожопую степень по философии и находился в это время в офицерском учебном резерве. А на действительную службу вернулся уже лейтенантом.

В какой-то момент наши судьбы чуть не сошлись во Вьетнаме, а потом мы встретились в Фоллз-Черч. А теперь здесь – буквально и фигурально в потемках: больше не бойцы, а пожилые люди; стоим и смотрим на имена мертвых из нашего поколения. 58 тысяч строк на черном камне... мне внезапно почудилось, что все эти люди – по-прежнему дети и вырезают свои имена на деревьях, на заборах, на партах. И каждому имени на граните соответствует такое же где-то в Америке. И в сердцах его родных, и в сердце всего народа.

Мы двинулись вдоль Стены – Карл и я, – и наше дыхание смешивалось в холодном воздухе. У основания монумента лежали принесенные родными и друзьями цветы, и я вдруг вспомнил, как приходил сюда много лет назад и, заметив оставленную кем-то бейсбольную перчатку, не сумел сдержать слез и они так и катились у меня по щекам.

Сразу после создания мемориала здесь было много всяких вещей: фотографии, кепки, игрушки, даже любимая еда – в тот раз я заметил пачку крекеров "Набиско"[7]. Зато теперь не увидел ничего личного – только цветы и несколько всунутых в трещины свернутых записок.

Прошли годы. Родители умерли, жены нашли других; братья и сестры не забывают, но они уже здесь побывали и им ни к чему приходить снова. Молодые погибшие, как правило, не оставили после себя детей, хотя в прошлый раз я встретил здесь дочь солдата – девушку лет двадцати с небольшим, не знавшую своего отца. У меня никогда не было дочери, и мы минут десять восполняли пустоту друг друга, а потом разошлись.

По какой-то ассоциации я подумал о Синтии, о браке, о детях, о доме, об очаге – в общем, о таких вот теплых, ласкающих вещах. Если бы Синтия оказалась здесь, я бы, пожалуй, сделал ей предложение. Но ее здесь не было, и я прекрасно понимал, что к утру успею опомниться.

У Карла были, видимо, сходные мысли: о войне и мире, о смерти и бессмертии. Потому что он сказал:

– Я стараюсь приходить сюда каждый год семнадцатого августа. Это годовщина сражения, в котором я участвовал. – Он помолчал, а затем продолжил: – Бой за шоссе номер тринадцать. Одиннадцатая бронекавалерийская... мишленовская каучуковая плантация... может быть, вы слышали. Тогда много ребят полегло. Я прихожу сюда семнадцатого августа и возношу молитвы за них и благодарю за себя. Это единственный момент, когда я молюсь.

– А мне казалось, что вы ходите в церковь каждое воскресенье.

– В церковь ходят с женой и детьми. – Он не стал продолжать, а я не стал переспрашивать.

Мы повернули и пошли в обратном направлении.

– Значит, вам интересно, что это за человек, которого убили? – спросил он совершенно иным тоном.

– Может, и интересно, – ответил я. – Но знать я не хочу.

– Если бы не хотели, давно бы ушли.

– Я вежливый человек, полковник.

– Мне бы оценить вашу вежливость, когда вы работали на меня. Но уж раз вы так вежливы, будьте любезны выслушать меня.

– Выслушать – значит рисковать, что тебя привлекут к юридической процедуре. Так сказано в учебнике.

– Поверьте, нашей встречи и нашего разговора никогда не было. Поэтому мы здесь, а не в Фоллз-Черч.

– Я догадался.

– Так я могу начинать?

Пока что я стоял на твердой почве, но впереди простирался осклизлый обрыв. Не было никаких разумных причин выслушивать этого человека. Но я не мог как следует подумать. И все из-за Синтии. Как она сказала: работа – это жизнь?

– Так я начинаю? – повторил Карл.

– Но только в том случае, если у меня будет право остановить вас в любой момент.

– Нет. Если я начну, то должен завершить.

– Это криминальное дело?

– Полагаю, убийство. Есть еще идиотские вопросы?

Я улыбнулся. Не из-за его грубости, а потому что сумел сыграть у него на нервах.

– Ну что ж, докажу вам, что я в самом деле идиот. Я вас выслушаю.

– Благодарю. – Карл отошел от Стены и приблизился к памятнику медсестрам. Я последовал за ним. – В управлении обратили внимание на тот факт, что один молодой лейтенант, который считался погибшим или пропавшим без вести, был убит седьмого февраля шестьдесят восьмого года в местечке Куангчи во время наступления на город. Полагаю, вы тоже были в провинции Куангчи в это время, – добавил он.

– Да. Но у меня есть алиби.

– Я отметил только совпадение. На самом деле ваша часть в тот день стояла в нескольких километрах от столицы Куангчи. Но зато вы легко представите время и место.

– Вы отлично мыслите. Ценю, что нашли время ознакомиться с моим послужным списком.

Он пропустил это мимо ушей.

– Я уже говорил, что служил тогда в Одиннадцатой бронекавалерийской, которая размещалась в Хуанлоке, но действовала в окрестностях Кучи. Именно тот день я не помню, но весь месяц наступления красных под праздник Тета был мрачным.

– Оно увязло.

– Да, в итоге увязло. – Карл остановился и посмотрел на меня. – Так вот, по поводу того лейтенанта: у нас есть свидетельства, что его убил американский капитан.



Он произнес это очень веско. Но я не реагировал. Вот я и услышал то, что не хотел слышать, и теперь оказался во власти секретных подробностей, которые должны последовать.

Мы смотрели на памятник женщинам – группу из трех медсестер: одна перевязывала распростертого на бруствере из мешков с песком солдата, вторая склонилась рядом, а третья всматривалась в небо, стараясь разглядеть медицинскую вертушку-эвакуатор. Свет мерк, и, глядя на четыре фигуры, я поежился.

– Их бы надо перенести поближе к Стене, – сказал я Карлу. – Ведь медсестры – это последнее, что многие погибшие видели в жизни. И им сказали последние слова.

– Да... но не слишком ли мрачное местоположение? Этот парень глядит как живой.

– Хочет выжить.

Мы стояли, погруженные в собственные мысли. Да, это был только памятник, но он напомнил обо всем остальном.

Первым нарушил молчание Карл:

– Мы не знаем имени предполагаемого убийцы. Только известно, что капитан хладнокровно лишил жизни лейтенанта. Трупа не было. Я хотел сказать: трупов было много, но все – жертвы противника. А вот этого не оказалось. Смерть наступила от одной угодившей в лоб пистолетной пули, и фамилия жертвы могла бы оказаться в сводках о погибших, если бы тело нашли. А так записали в пропавшие без вести. Вы следите за моей мыслью?

– Да. Капитан американской армии достал пистолет и выстрелил в лоб лейтенанту американской армии. Все это произошло в разгар сражения почти тридцать лет назад. Но позвольте побыть немного защитником: может, это вообще не убийство, а одна из тех ситуаций, когда офицер в бою расстреливает подчиненного за трусость? Такое случается и не всегда признается убийством или даже незаконным действием. Возможна самооборона или несчастный случай. Нельзя делать поспешные выводы, – добавил я. – Но у вас наверняка имеются свидетели. Так что не о чем и рассуждать.

Мы повернули и снова пошли к Стене. Сумерки сгущались. Люди приходили и уходили. Какой-то пожилой человек положил венок из цветов к подножию черного гранита и вытер платком глаза. Некоторое время Хеллман смотрел на него, а потом сказал:

– Да, был свидетель. И этот свидетель утверждает, что произошло хладнокровное убийство.

– А свидетель надежный?

– Не знаю.

– Кто он такой и где находится?

– Где находится, неизвестно, но у нас есть его фамилия.

– И вы хотите, чтобы я его отыскал?

– Точно.

– Как вы узнали об этом свидетеле?

– Он написал письмо.

– Понятно. Итак... у вас имеется пропавший свидетель убийства тридцатилетней давности. Ни подозреваемого, ни трупа, ни орудия убийства, ни мотива преступления, ни улик. Все это произошло в Богом забытой стране очень далеко отсюда. И вы хотите, чтобы я раскрутил это дело?

– Точно.

– И только-то? А могу я спросить зачем? Кого это волнует через тридцать лет?

– Меня. Армию. Совершено убийство. А для убийства не существует срока давности.

– Все это так. Но вы отдаете себе отчет, что родные этого лейтенанта, которого то ли убили, то ли он без вести пропал, считают, что он доблестно погиб в бою? Чего вы добьетесь, доказав, что его убили? Его семья и без того настрадалась, – кивнул я в сторону стоявшего у Стены человека.

– Это не аргумент, – возразил Хеллман и формально был прав.

– Только не для меня, – сообщил я ему.

– Беда не в том, Пол, что вы слишком задумываетесь, беда в том, что вы думаете не о том, о чем нужно.

– А я полагаю, что именно в том: здесь, на Стене, есть имя человека, которого надо оставить в покое.

– Но есть еще и убийца.

– Может быть, есть, а может быть, и нет. Все, что мы знаем: подозреваемый мог погибнуть в бою. Время было паршивое, и многое говорит за то, что этого капитана тоже убили.

– В таком случае его имя недостойно этой Стены – недостойно находиться среди тех, кто доблестно сражался.

– Я знал, что вы это скажете.

– А я знал, что вы меня поймете.

– Наверное, мы слишком долго работали вместе.

– Мы вместе хорошо работали.

Это было для меня новостью. Наверное, он хотел сказать, что мы делали общее дело, несмотря на то что один из нас всегда строго придерживался правил, а другой определенно нет.

Мы отошли от памятника медсестрам и приблизились к монументу солдатам: два белых парня и один черный, все в бронзе. Подразумевалось, что они представляли разные рода войск: морских пехотинцев, пехоту и моряков, но всех одели в камуфляж, так что разобрать было трудно. Они смотрели на стену, словно читая выбитые на ней имена погибших, но как-то уж очень жутковато, потому что сами тоже казались мертвыми.

– Сначала Стена мне не понравилась, – признался Карл. – Считал, что следовало ограничиться только этими бронзовыми героическими фигурами. Ведь при всех метафорических нюансах она не что иное, как огромный надгробный камень с именами покойников. Вот что меня тревожило. А потом... потом принял. А вы как считаете?

– Я считаю, что ее надо принимать за то, что она есть, – за могилу.

– Вы никогда не испытывали вину из-за того, что остались в живых?

– Возможно, мог бы испытывать, если бы не был там. Мы можем сменить тему разговора?

– Нет. Однажды вы мне сказали, что не питаете недобрых чувств к тем, кто никогда не служил. Это правда?

– Правда. И что?

– Сказали, что вас больше раздражают те, кто был во Вьетнаме, но не выполнял долга, а унижал людей, совершал неблаговидные поступки: грабил, насиловал. Легко убивал гражданских. Это все еще так?

– Кончайте допрос.

– Хорошо. Итак, мы имеем капитана, который, судя по всему, убил младшего по званию офицера. Я хочу узнать фамилию этого капитана и фамилию убитого лейтенанта.

Я отметил, что у него не возникло вопроса "почему?" – каковы мотивы преступления? Возможно, потому, что во время войны мотивы убийств часто незначительны, нелогичны и несущественны. А может быть, потому, что это и есть причина, чтобы копаться в преступлении тридцатилетней давности. Если так, если Карл сознательно об этом не сказал, значит, и мне ни к чему заводить разговор. И я уцепился за факты.

– Учтите, если этот капитан не погиб в бою, он мог умереть от естественных причин. Все-таки прошло тридцать лет.

– Я жив. Вы живы. Нам надо выяснить, жив ли он.

– О'кей. А что насчет свидетеля? Нам известно, жив он или нет?

– Неизвестно. Но если умер, надо выяснить и это.

– Когда в последний раз этот свидетель проявлял признаки жизни?

– Восьмого февраля шестьдесят восьмого года. Эту дату он поставил на своем письме.

– Я знал, что военная почта идет очень медленно, но это, пожалуй, рекорд.

– Если быть точным, свидетель не американский военнослужащий. Он солдат северовьетнамской армии Тран Ван Вин. Был ранен в бою под Куангчи и прятался среди развалин. Он видел, как ругались два американца, и свидетельствует, что капитан вытащил пистолет и выстрелил в лейтенанта. В письме брату он называет убийцу дай-уй, то есть капитаном, а жертву – транг-уй, лейтенантом.

– В тот период под Куангчи дислоцировались морские пехотинцы. Может быть, это вообще не наша забота?

– Тран Ван Вин в письме говорит, что оба человека – ку-бинх, воздушная кавалерия, – ответил Хеллман. – Значит, мы имеем дело с армией: вьетнамец опознал отличительные знаки Первой воздушно-кавалерийской дивизии.

На это я ответил, что Первая воздушно-кавалерийская дивизия, в которой служил и я, насчитывала больше двадцати тысяч человек.

– Совершенно верно. Но все-таки это сужает круг наших поисков.

Я с минуту обдумывал его слова и спросил:

– Письмо у вас?

– Конечно, – отозвался Карл. – Поэтому мы здесь.

– Прекрасно. Но, насколько я понял, оно адресовано брату этого парня. Каким образом вы его получили?

– Весьма интересным. Брат этого солдата тоже был военнослужащим – его звали Тран Кван Ли. Письмо нашли на его теле в том же году в середине мая в долине Ашау. Его обнаружил американский солдат Виктор Орт и взял в качестве сувенира. Орт отправил письмо домой, и оно почти тридцать лет пролежало в его сундучке с кучей других военных сувениров. Совсем недавно он переправил его в американскую организацию "Американские ветераны войны во Вьетнаме"[8]. Организация просила своих членов вернуть найденные или захваченные документы и артефакты и сообщать сведения об убитых вьетнамских солдатах. Эта информация передается вьетнамскому правительству в Ханой и помогает вьетнамцам выяснять судьбу пропавших без вести военнослужащих.

– Зачем?

– Они больше не являются нашими врагами. Теперь в Сайгоне есть "Макдоналдс" и "Кентукки фрайд чиккен". И они нам помогают искать наших пропавших без вести. У нас таких до сих пор две тысячи. А у них на удивление много – триста тысяч.

– Я считал, что все они в Сан-Диего.

– Нет. Погибли. В том числе Тран Кван Ли. Убит в долине Ашау, возможно, самим Ортом, хотя тот говорит об этом очень расплывчато. Итак, – продолжал Хеллман, – ветеран Виктор Орт прислал в организацию американских ветеранов письмо, обнаруженное на теле Тран Кван Ли, и сопроводил объяснительной запиской, в которой указал, где и когда он нашел труп и письмо. Организация в качестве любезности переводит такие документы и посылает откликнувшимся на ее просьбу. И в этом случае они собирались отослать перевод Орту. Но какой-то отставной офицер из ветеранов прочитал перевод и понял, что имеет дело со свидетельскими показаниями по делу об убийстве. Он связался с нами. В этом случае гражданский бы обратился в ФБР.

– Нам дико повезло. А мистеру Орту что-нибудь отправили?

– Перевод любовного письма и благодарность.

– Естественно. Оригинал письма у вас?

– Да. Мы установили подлинность бумаги и чернил и сделали три варианта перевода. Все соответствовали почти слово в слово. Не остается сомнений, что Тран Ван Вин описывает своему брату Тран Кван Ли убийство. Достойное внимания и очень тревожное письмо, – добавил Карл. – Я вам, конечно, покажу перевод.

– А мне это надо?

– В письме нет других ключей, кроме тех, о которых я говорил. Но возможно, оно вас подхлестнет.

– К чему?

– К поискам автора – Тран Ван Вина.

– А каковы шансы, что этот Тран Ван Вин жив? Вы же понимаете, Карл, то поколение вьетнамцев почти вымерло.

– "Почти" – рабочий термин.

– Не говоря уже о короткой продолжительности жизни.

– Мы должны найти этого свидетеля, сержанта Тран Ван Вина, – веско сказал Карл. – К несчастью, во Вьетнаме всего триста фамилий, а население примерно восемь миллионов.

– В таком случае от телефонной книги толку мало.

– Там нет никаких телефонных книг. Но нам еще повезло, что фамилия нашего сержанта не Нгуен. Половина вьетнамцев – Нгуены. А этот, слава Богу, – Тран. Не такая распространенная фамилия. И имена – Ван Вин и Кван Ли – тоже сужают круг поисков.

– Вам известны дата рождения и место проживания?

– Дата рождения неизвестна, хотя приблизительный возраст предположить нетрудно – он человек нашего поколения. На конверте обозначены военная часть брата Ван Вина и его обратный армейский адрес. Отсюда мы установили, что они оба военнослужащие северовьетнамской армии, а не вьетконговцы. То есть оба с Севера. В письме упоминается то ли местечко, то ли деревушка – Тамки, но на картах Вьетнама мы такого населенного пункта не нашли. Ни на севере, ни на юге. В этом нет ничего необычного: возможно, вы помните, вьетнамцы могут называть местечки, где живут, по-своему, а власти – по-своему. Но мы над этим работаем. Название Тамки – важный ключ в поисках Тран Ван Вина.

– Но если даже вы его найдете, что, он вам сообщит данные, которых нет в письме?

– Не исключено, что он сумеет узнать преступника по старым армейским фотографиям.

– Спустя тридцать лет?

– Будем надеяться.

– У вас есть подозреваемые?

– В данный момент нет. Но мы выясняем, кто из капитанов Первой воздушно-кавалерийской дивизии армии США находился седьмого февраля шестьдесят восьмого года неподалеку от города Куангчи или в нем самом. День убийства значится в письме, которое датировано следующим числом.

Мы с Карлом отошли от памятника. Я обдумывал все, что он мне сообщил. И понимал, к чему он клонит, но совсем не хотел поддаваться.

– Изучая армейские архивы, можно сузить круг подозреваемых, – продолжал Хеллман. – А затем, если они гражданские лица, обратиться с просьбой к ФБР допросить их. А сами допросим тех, кто по-прежнему на службе. И в то же время будем продолжать поиски единственного свидетеля преступления. На первый взгляд это долгая история, Пол. Но вы же знаете, убийства раскрывались и с меньшим количеством данных.

– Что вы от меня хотите?

– Чтобы вы поехали во Вьетнам.

– А я не хочу. Был уже там; все, что надо, исполнил. И в доказательство заработал медали.

– В январе во Вьетнаме приятная погода, – не отступал Хеллман.

– В Арубе не хуже. Я туда собираюсь на следующей неделе, – солгал я.

– Возвращение в прошлое может доставить вам удовольствие.

– Я так не считаю. Гнилое место: была дыра, дырой и осталась.

– Ветераны говорят, что поездка туда очищает сильнее слабительного.

– Тоталитарное полицейское коммунистическое государство, где двести тысяч тонн мин, подрывных ловушек и разбросанных повсюду артиллерийских снарядов только и ждут, чтобы взорваться.

– Надо внимательнее смотреть под ноги.

– И вы со мной тоже поедете?

– Ни в коем случае. В такую-то дыру!

Я рассмеялся.

– При всем моем уважении, вот что я вам скажу, полковник: засуньте-ка вы это дело в задницу кому-нибудь еще.

– Послушайте меня, Пол: мы не можем послать во Вьетнам действующего сотрудника. Это... неофициальное расследование. Вы приедете как турист, как ветеран, как тысячи других...

– То есть у меня не будет ни официального положения, ни дипломатического иммунитета?

– Мы вам поможем, если вы попадете в неприятности.

– Каким образом? Нелегально доставите в камеру яд?

– Нет. Попросим наших дипломатов навестить вас в случае задержания. И естественно, заявим протест.

– Очень обнадеживает. Но у меня пет ни малейшего желания знакомиться с коммунистической тюрьмой изнутри. Я знаю парочку приятелей, которые провели довольно много лет в ханойском "Хилтоне". Им это не понравилось.

– Если вы засыплетесь, власти вас просто выдворят, и все.

– И я могу им сообщить, что это вы так сказали?

Карл не ответил. А я немного помолчал и продолжил:

– Вероятно, организация "Американские ветераны войны во Вьетнаме" в рамках гуманитарной помощи поисков погибших и пропавших без вести уже направила это письмо вьетнамской стороне? Тогда Ханой разыщет семью убитого Тран Кван Ли и выяснит, жив ли его брат и где он проживает. Правильно? Так почему бы вам не воспользоваться обычными дипломатическими каналами и не предоставить Ханою сделать то, что у него получится гораздо лучше, чем у нас? Пусть вьетнамцы сами выясняют судьбу своих несчастных сограждан.

– Мы просили ветеранов не отсылать письмо вьетнамской стороне, – сообщил Хеллман.

Я все понял и без него, но тем не менее спросил:

– Почему?

– По разным причинам. Мы посчитали, что на данном этапе Ханою его лучше не видеть.

– Приведите хотя бы одну.

– Чем меньше вьетнамцы будут знать, тем лучше. И вас это тоже касается.

Мы встретились с ним взглядами, и я понял, что в этой истории таится нечто большее, чем тридцатилетнее убийство. Иначе все – полная бессмыслица. Но больше задавать вопросов не стал и только сказал:

– Я и так выслушал достаточно. Спасибо за доверие, но я отказываюсь.

– Чего вы боитесь?

– Не надо на меня давить, Карл. Я много раз рисковал за нашу страну жизнью. Но то, что вы предлагаете, не стоит моей жизни. Ни моей, ни кого-то другого. Потому что это уже история. Пусть все остается как есть.

– Это вопрос правосудия.

– Никакого отношения к правосудию это не имеет. И поскольку я не знаю, в чем дело, то не суну свою задницу во Вьетнам ради того, о чем вообще не имею представления. Те два раза, когда меня туда посылали, мне хотя бы говорили зачем.

– Мы все думали, что знали, зачем туда едем. Но нам лгали. А теперь вам никто не лжет. Мы просто не говорим вам зачем. Но поверьте мне, это очень важно.

– Тогда мне тоже говорили, что это очень важно.

– Не могу спорить.

Солнце совсем закатилось, поднялся холодный ветер. Мы остались почти одни и молча думали каждый о своем. Наконец Карл тихо произнес:

– Смеркается. Смотрите, какие длинные тени. – Он взглянул на меня. – Тень оттуда дотянулась до нас. Это все, что я могу вам сказать, Пол.

Я не ответил.

Появился мужчина в старой камуфляжной куртке и тропической военной панаме. Он был приблизительно нашего возраста, но из-за совершенно седой бороды выглядел старше. Он поднес к губам горн и сыграл сигнал. А когда последняя нота замерла в воздухе, повернулся к Стене, отдал честь и пошел прочь.

Мы еще немного постояли.

– Хорошо, – произнес Карл. – Я все понял. Дело может оказаться немного рискованным, а пожилые люди не любят рисковать без пользы ради всякой чепухи. Сказать по правде, этот Тран Ван Вин скорее всего мертв. А если и жив, от него немного толку. Пойдемте-ка я угощу вас выпивкой. На Тридцать третьей улице есть одно местечко – оно вам понравится.

Эспланада осталась позади.

– Могу я вам хотя бы показать письмо? – спросил Хеллман.

– Какое: любовное или настоящее?

– Перевод письма Тран Ван Вина.

– Полный и аутентичный?

Карл не ответил.

– Дайте мне письмо, и я организую его перевод.

– В этом нет необходимости, – ответил он.

– Значит, в нем есть нечто не для моих глаз? – улыбнулся я. – Но если вам нужна моя помощь, придется немного уступить.

– Это для вашего же блага. Все, о чем я умолчал, не имеет отношения к задаче поисков Тран Ван Вина.

– Но имеет отношение к чему-то, раз вы напустили такую таинственность.

Хеллман промолчал.

– Как давно вы взяли письмо из АОВ? – спросил я.

– Два дня назад.

– И, полагаю, уже начали копаться в армейских архивах.

– Да. Но это займет неделю или две. И к тому же тот пожар...

– Карл, вы же знаете: пожаром в архиве 1973 года, как никаким другим в истории, воспользовались, чтобы скрыть как можно больше мути.

– Может быть, и так, но сгорели и какие-то дела. И тем не менее мы рассчитываем через несколько дней составить список капитанов Первой воздушно-кавалерийской, которые могли быть в том месте в то время. Список армейских лейтенантов, убитых около седьмого февраля в Куангчи, будет значительнее короче и намного детальнее. Не думаю, чтобы он превысил две-три фамилии. Убийца и жертва предположительно из одного подразделения. Таким образом сократится число подозреваемых капитанов. Так что эта задача не из долгих.

– Хорошо, – согласился я. – Пусть даже у вас будет главный подозреваемый. Но вам никогда не добиться обвинения.

– Давайте для начала найдем свидетеля и подозреваемого, – ответил Карл. – А об обвинении позаботимся потом.

Прежде чем ответить, я немного подумал.

– Вы правильно вспомнили, что я там был. К вашему сведению, в самом городе дислоцировались вьетконговцы, а не американцы. А наши ребята – на огневых точках вокруг. Вы уверены, что эти двое из кавалерийской находились именно в городе?

– В письме определенно об этом говорится. А что?

– В таком случае, возможно, эти двое были приданы южновьетнамской армии в качестве советников и подчинялись командованию поддержки во Вьетнаме, КПВ. Согласны?

– Не исключено.

– Что еще больше сужает круг поисков. Вам лучше заняться кабинетной работой здесь, а потом уже посылать человека во Вьетнам.

– Мы хотим организовать параллельное расследование.

– Ваше дело. – Я сильно подозревал, что управление Карла занималось этим вопросом гораздо дольше, чем он мне признался. И еще я подозревал, что Управление уголовных расследований уже сузило круг возможных убийц и жертв и определило главного подозреваемого. Только от Пола Бреннера все скрывают. А от него хотят, чтобы он отыскал единственного свидетеля. Я повернулся к полковнику Хеллману. – Интересный случай. Во мне просыпаются инстинкты гончей. Вот только нет никакой охоты то и дело таскаться в Юго-Восточную Азию. Зато я знаю других, кому путешествия по душе.

– Нет проблем, – согласился Карл и переменил тему разговора. – Вы все еще встречаетесь с мисс Санхилл?

Нравится мне, когда люди задают вопросы о том, что прекрасно знают.

– А почему бы вам не спросить ее саму? – ответил я.

– Если честно, то я уже спросил, – признался он. – И она мне сказала, что в ваших отношениях возникли кое-какие трудности. Поэтому я решил, что вы способны съездить по делу за рубеж.

– Способен. В Арубу, – отозвался я. – И пожалуйста, оставьте мою личную жизнь в покое.

– Мисс Санхилл все еще служит в управлении и является старшим офицером. В силу этого я считаю себя вправе задавать ей кое-какие личные вопросы.

– Это именно то, чего мне больше всего недостает после ухода из армии.

Карл не обратил внимания на мои слова.

– Кстати, вы собираетесь проситься на работу в гражданские правоохранительные органы?

– Возможно.

– Не могу себе представить, чтобы вы на пенсии ничем не занимались.

– У меня куча всяких дел.

– Не исключено, что я сумею вам помочь получить правительственную службу. ФБР часто нанимает бывших сотрудников Управления уголовных расследований. Зарубежное задание будет очень недурно смотреться в вашем резюме.

– Еще лучше в некрологе.

– И там тоже.

Карл шутил совсем нечасто, и, памятуя о вежливости, я усмехнулся. Это его ободрило, и он решил поднажать.

– Я, кажется, забыл упомянуть, – сказал он, – что управление задним числом произведет вас в старшие уоррент-офицеры пятого класса и пересчитает пенсию.

– Поблагодарите всех от моего имени.

– И все в обмен на две-три недели вашего времени.

– Вот так – всегда найдется ловушка!

Хеллман замолчал и закурил сигарету. Мы смотрели друг на друга в свете фонаря. Карл выпустил струйку дыма.

– Мы можем послать кого-нибудь еще. Но ваше имя стоит в первой, второй и третьей строках. Я еще ни разу не просил вас об одолжении...

– Разумеется, просили.

– ...и вытащил из очень неприятной ситуации.

– В которой я оказался по вашей милости.

– В большинстве таких ситуаций вы оказывались по собственной милости. Будьте с собой откровенны.

– Стало холодно. Мне необходимо выпить. А вы слишком много курите. – Я повернулся и пошел прочь.

Конец встречи. Хватит с меня Карла. Я представил, как он стоит под фонарем, докуривает сигарету и смотрит мне вслед. Что ж, с одной неприятностью покончено.

Но вдруг я замедлил шаг. В замерзший мозг полезли всякие мысли, в том числе, конечно, и о Синтии. Тебе надо написать второй акт. Неужели я совершенно выдохся?

Да, нужно чем-то заниматься, чтобы во мне вновь заструились жизненные силы. Но неужели Синтия желает, чтобы я рисковал жизнью ради реанимации наших отношений? Нет, она скорее всего не знала, чего хотел от меня Карл.

Я шел и размышлял о своем любимом предмете – о себе. Что лучше всего для Пола Бреннера? Внезапно в голове возникла картина: вот я еду во Вьетнам и возвращаюсь героем. Два прошлых раза этого не случилось. Так, может, повезет на этот раз. И вот другая картина – я возвращаюсь домой, в четыре стены.

Я понял, что стою в круге света под фонарем и больше не двигаюсь. А в следующую секунду повернулся к Карлу Хеллману. Мы смотрели друг на друга – каждый из-под своего фонаря, сквозь тьму.

– У меня будет связь во Вьетнаме? – крикнул я ему.

– Конечно, – так же громко ответил он. – В Ханое и в Сайгоне. В Хюэ тоже найдется человек, способный помочь. Так что миссия ждет исполнителя.

– И сколько времени потребуется исполнителю?

– У вас двадцать один день – таков срок туристической визы. Задерживаться дольше подозрительно. А если повезет, окажетесь дома раньше.

– А если не повезет, то еще раньше.

– Думайте о хорошем. Вы должны настроиться на успех.

А я представлял вечеринку – такой домашний междусобойчик на ирландских поминках перед погребением.

Я не против опасных заданий. Когда-то они меня взбадривали. Но все дело во Вьетнаме... в прошлом я ушел от судьбы, и вот она меня настигла. Паршиво.

– Послушайте, а если не повезет, вы выбьете мое имя на Стене? – спросил я Карла.

– Будем над этим работать, – ответил он. – Но только прошу вас, думайте о хорошем.

– Вы уверены, что не хотите прокатиться со мной?

– Абсолютно.

Мы оба рассмеялись.

– Когда отправляться?

– Завтра утром. Будьте в аэропорту Даллеса в восемь. Я проинструктирую по электронной почте, с кем и как встретиться.

– Паспорт мой?

– Да. Особой легенды не требуется. Ваш приятель передаст вам визу, билеты, броню на гостиницу, деньги и сообщит, что необходимо запомнить.

– И все?

– И все. Так заказать вам выпивку?

– Только после того, как я уйду домой. До скорого.

– Вот еще что, – остановил меня Карл, – полагаю, вы дадите знать Синтии, что уезжаете? Не распространяйтесь о деталях. Хотите, я сам с ней поговорю, когда вас не будет?

– Не будет на свете или не будет в Америке?

– Я поговорю с ней, когда ваш самолет взлетит.

Я не ответил.

– Что ж, – проговорил Карл, – в таком случае удачи и спасибо!

Если бы мы стояли ближе, то, пожалуй, пожали бы руки. А так изобразили нечто вроде салюта: приложили пальцы к голове и разошлись.

Глава 3

После разговора с Карлом я выпил дома сам с собой, а затем отослал электронное сообщение Синтии. Нельзя пить, когда имеешь дело с каким-либо видом связи: электронной почтой, сотовым или обычным телефоном или факсом. Я распечатал сообщение и сунул в сумку, чтобы утром выяснить, насколько надрался. А из памяти в компьютере стер на случай, если после меня в него залезут ребята из службы внутренней безопасности управления.

Как и обещал Карл, от него пришла электронная почта. Короткий текст с инструкциями по встрече в аэропорту заканчивался словами: "Еще раз спасибо. Удачи. Увидимся".

Я отметил, что он не попросил перезвонить или ответить на его сообщение. Все было сказано – говорить больше не о чем. Я стер его текст.

А потом написал записку экономке: сообщил, что уезжаю на три недели, и просил присмотреть за вещами. Если честно, я немного выставлялся: если ребята из управления явятся первыми проверить, какие такие бумажки остались после усопшего, пусть не думают, что я из тех, кто разбрасывает по полу грязное исподнее. Не хочу, чтобы обо мне так вспоминали.

* * *

В семь утра я проверил электронную почту, но ответа от Синтии не было. Возможно, она еще не приняла мое письмо.

На улице послышался сигнал машины. Я взял маленький чемодан и сумку и вышел на утренний холод, как инструктировал Карл, без пальто. Спорый герр Хеллман уже выяснил, что в Ханое восемьдесят один градус и солнечно.

Я влез в такси, поздоровался с водителем и по утренней свободной дороге за полчаса добрался до аэропорта Даллеса. Обычно я ездил туда сам, но даже времени долгосрочной парковки для такой отлучки могло не хватить.

Стояло хмурое утро, что скорее всего объяснялось моими мрачными мыслями.

Я вспомнил такую же поездку в аэропорт на рассвете много лет назад. Мы ехали в бостонский Логан, а шофером был мой отец и вез меня на "шеви" 56-го года. Теперь эта модель стала классикой, а тогда была просто рухлядью.

Заканчивался тридцатый день моего предвьетнамского отпуска – наступила пора лететь в Сан-Франциско и дальше, к черту на кулички.

Маму оставили дома – она так расстроилась и плакала, что не сумела пожарить даже яичницу. А братья спали.

Папа притих и всю дорогу молчал. И только годы спустя я понял, о чем он думал: о том, как его собственный отец провожал его на войну.

Мы приехали в аэропорт, поставили машину на стоянку и вместе поднялись в терминал. Там было много парней в военной форме с рюкзаками и вещмешками. Матери, отцы, жены, наверное, подружки и то ли дети, то ли младшие сестренки и братишки.

Бросалась в глаза форма прогуливавшихся по терминалу парами военных полицейских – зрелище еще год назад совершенно невиданное. Тыл во время войны преподносит невероятные контрасты: горе и радость, расставание и воссоединение, патриотизм и цинизм, парады и похороны.

Я летел в Сан-Франциско на "Американ эрлайнз". Пассажирами были в основном солдаты, моряки, морские пехотинцы и летчики. Немногие гражданские чувствовали себя в нашей компании неловко.

Отец собирался ждать до конца, но почти все родственники уже покинули терминал, и я уговорил его уйти. Он взял меня за руку и сказал:

– Возвращайся домой, сынок.

Какое-то мгновение мне казалось, что он прикажет идти вместе с ним и бросить идиотничать. Но сразу понял: он просил, чтобы я вернулся живым. Я посмотрел ему в глаза:

– Обязательно. Береги маму.

– Конечно. Удачи, Пол. – И ушел.

Через несколько секунд я заметил, что он смотрит на меня из-за стеклянной двери. Мы встретились с ним взглядами. А затем он повернулся и исчез из виду.

Я сверился с билетом и обнаружил, что мне в ту дверь, за которой скрылись многие родственники. В те дни провожающие могли доходить с улетавшими до самых ворот. И я подумал, может, вернется отец или придет моя подружка Пегги. Я запретил ей меня провожать, а теперь понял, что хочу повидаться еще разок.

Хотя там было много моих ровесников из Бостона, я не встретил ни одного знакомого. Так для меня начался год поисков знакомых лиц и попыток узнать их в чужих.

Я стоял один, а люди вокруг тихо говорили и плакали. Никогда бы не подумал, что так много народу может производить так мало шума.

Несколько военных полицейских следили, чтобы отправляющиеся в порты погрузки на корабли и на войну молодые люди не учинили беспорядков.

Мне неприятно вспоминать эту сцену: военная полиция, не желающие идти в сражение солдаты, притихшие родственники. Все вместе вызывало не очень американское ощущение государственного контроля и гнета. Но наступило военное время, хотя война была отнюдь не такой, как война отца. Вот тогда война была популярной – насколько может быть популярной война. Но в военное время даже самое благожелательное правительство становится немного напористым.

Шел ноябрь 1967 года, и антивоенные выступления еще не развернулись в полную силу. Так что в Логане не было ни демонстрантов, ни протестующих. Зато когда я приземлился в Сан-Франциско, там появилась кучка несогласных. И довольно много через несколько дней – у военной базы в Окленде: солдат призывали не ходить на войну, а заняться лучше любовью.

И уж если зашла об этом речь: моя школьная подружка Пегги Уолш была симпатичной, но весьма сдержанной юной леди, по субботам ходила исповедоваться, а по воскресеньям причащалась. Когда мы по-братски танцевали в спортивном зале школы Святой Бригиты, нам возбранялось слишком низко опускать правую руку, и преподобный Беннет наставлял противиться дьявольскому искушению и плотским грехам.

Шансы в мирное время заняться любовью с Пегги были не выше, чем у отца выиграть в ирландский тотализатор.

Эта мысль заставила меня улыбнуться, и я вернулся в настоящее. Таксист неплохо постарался – не хуже моего отца. Я вспомнил, как тогда подумал: куда спешить, если едешь на войну?

И, закрыв глаза, перенесся мыслями во времена до того, как ждал посадки в Логане на самолет.

* * *

Я ушел в армию девственником, но во время тренировочной подготовки в Форт-Хэдли вместе с несколькими рисковыми товарищами по казарме обнаружил юных дам с хлопкопрядильных фабрик. Мы их называли корпиеголовыми, потому что, не знаю, чем они там занимались на своих чертовых фабриках, но у них в волосах постоянно застревали волокна хлопка. Их почасовая оплата была скудной, но зато во время войны они располагали кучей свободного времени – шанс заработать деньги без лишнего напряга. Девушки не были проститутками и давали это понять. Они были работницами с хлопкопрядильных фабрик, патриотками и запрашивали всего по двадцать долларов. А я получал восемьдесят пять в месяц – так что сделка оказалась не слишком блестящей.

Но тем не менее все выходные я проводил в дешевом мотеле, где пил дешевое вино и извлекал корпию из волос девицы по имени Дженни. А она говорила родителям, что вкалывает на фабрике в две смены. У нее был друг – местный парень, слывущий неудачником.

Как и следовало ожидать, я влюбился в Дженни, но очень многое было против наших взаимоотношений: моя сорокавосьмичасовая учебная неделя, ее шестидесятичасовая рабочая неделя, наша скудная оплата и то, что я постоянно был на мели (потому что платил ей по двадцать баксов за каждое удовольствие), ее другие свидания (которые вызывали во мне приступы ревности), моя надвигающаяся отправка во Вьетнам, ее острая неприязнь к янки и, не в последнюю очередь, влюбленность в своего неудачника.

И кроме всего прочего, мы успели наиграться.

Да и Пегги настаивала, чтобы наша любовь оставалась чистой. Другими словами, я не ушел в это по уши. И, познав радости плоти, носился с мыслью научить Пегги всему, чему сам научился от Дженни.

После пехотной, а затем десантной подготовки в Бостоне я вернулся домой и провел там тридцатидневный предвоенный отпуск, в течение которого денно и нощно осаждал беднягу Пегги.

Меня научили штурмовать укрепленную высоту, однако овладеть ее незащищенной девственностью оказалось намного сложнее.

В порыве идиотской откровенности я рассказал Пегги Уолш о Дженни. Пегги буквально взбесилась, но одновременно взыграли ее гормоны, и вместо того, чтобы дать мне отставку, она отпустила грехи, только прежде двинула как следует по морде.

Сказала, что понимает, что мужчины не умеют сдерживать свои животные инстинкты. И помнит, что мне скоро отъезжать во Вьетнам, а там может всякое случиться: то ли вообще не вернусь домой, то ли оторвет конец, то ли еще что.

И все последние семь дней моего отпуска, пока ее родители были на работе, мы провели в ее спальне. Я был удивлен, поистине поражен, обнаружив, что Пегги Уолш в десять раз горячее Дженни, чьей фамилии я так и не узнал. И еще: мне не приходилось вытаскивать корпию из волос Пегги.

* * *

Я снова очутился в настоящем и заметил, что таксист смотрит на меня в зеркальце заднего вида.

– Какая линия? – спросил он.

Я выглянул в окошко и увидел, что мы уже в Даллесе.

– "Азиана".

– Куда вы летите?

– Во Вьетнам.

– Да ну? А я думал, куда получше. Заметил, как вы улыбались.

– Это потому, что я только что вернулся из очень хорошего места.

* * *

Как предписывалось электронными инструкциями герра Хеллмана, я сразу прошел в рекреационную зону компании "Азиана", которая звалась "Клуб спокойного утра".

И как мне было сказано, позвонил и показал паспорт смазливой азиатке за конторкой по имени Рита Чанг. Обычно, чтобы пользоваться рекреационной зоной авиакомпании, надо состоять в клубе или предъявить билет первого или бизнес-класса. Но Рита Чанг взглянула в мой паспорт и сказала:

– Прошу вас, мистер Бреннер, зал заседаний Б.

Я зашел в камеру хранения и оставил там свой чемодан. А затем посмотрел на себя в большое, во весь рост зеркало. На мне были брюки цвета хаки, синяя рубашка с пуговицами до пояса, синий блейзер и спортивные туфли – по мнению Карла, прикид что надо для путешествия бизнес-классом и регистрации в сайгонском отеле "Рекс".

Я захватил сумку, вышел в зону отдыха и взял кофе.

Завтрак-буфет включал в себя рис, осьминога, морские водоросли, соленую рыбу, но никакого чили. Я взял три пакетика соленого арахиса и опустил в карман.

Затем прошел в зал заседаний Б, который оказался небольшой, отделанной панелями комнатой с круглым столом и стульями. В комнате никого не бьио.

Я поставил сумку, пригубил черный кофе, открыл пакетик с орехами и, бросив несколько штук в рот, стал ждать того, кто должен был ко мне подойти.

С момента моей последней отправки во Вьетнам я изрядно пожил, но ощущал печенками то же, что и в прошлый раз.

И стал снова думать о Пегги Уолш.

* * *

Она настояла на том, чтобы перед моим отъездом во Вьетнам мы сходили исповедаться. Я бы предпочел, чтобы Пегги врезала мне по скуле, чем созерцать гнев преподобного Беннета, когда тот узнает, что я пялю его вторую обожаемую деву.

Но, черт побери, мне требовалось отпущение грехов, и в субботу я отправился с Пегги на исповедь в Святую Бригиту. Слава Богу, отец Беннет в тот день не исповедовал. Пегги зашла в кабинку, а я в соседнюю. Не помню имени священника – я его не знал, но голос за темным экраном показался молодым. Я почувствовал облегчение и начал со всяких мелочей – обманов и ругани, а потом перешел к главному. Он не размазал меня по стене, но был недоволен и спросил имя моей дамы. Я ответил, что это Шейла О'Коннор, которую я тоже хотел отодрать, но так и не собрался. У Шейлы была совершенно дикая репутация, поэтому я не мучился угрызениями совести, когда подставил ее имя вместо Пегги.

В других обстоятельствах священник наверняка заставил бы меня прочитать миллион раз "Богородицу" и "Отче наш", но я успел ему сказать:

– Святой отец, через два дня я еду во Вьетнам.

Он долго молчал, а потом произнес:

– В качестве епитимьи прочитаешь "Богородицу" и "Отче наш". Удачи тебе, сын мой. Благослови тебя Господь. Я буду за тебя молиться.

Довольный, что легко отделался, я пошел к причастию, но посреди молитвы внезапно осознал: заявить, что я еду во Вьетнам, все равно что умолять священника: "Сжальтесь надо мной, святой отец". И у меня по спине пробежал холодок.

Бедняга Пегги целый час провела на коленях, перебирая четки, а я в это время погонял с ребятами в футбол на стадионе школы Святой Бригиты.

Потом мы поклялись, что целый год будем друг другу верны, и я уехал. В то время расстающиеся пары дали, наверное, не меньше миллиона подобных клятв, и не исключено, что кто-то их сдержал.

Перед тем как я уехал, мы с Пегги говорили о женитьбе. Но Пегги так долго блюла свою чистоту, что, когда я обнаружил, какая она горячая, у нас просто не осталось времени получить брачное свидетельство.

Однако мы считали себя неофициально помолвленными, и я надеялся, что она официально не беременна.

Наша история могла бы иметь счастливый конец: мы регулярно писали друг другу, и Пегги жила дома и работала вместе с матерью в маленьком скобяном магазинчике отца. И что еще важнее, она не свихнулась, как в 68-м большая часть страны, и в письмах патриотически поддерживала войну, чего я, впрочем, никоим образом не разделял.

Я вернулся домой непокалеченным и начал с того, чем кончил: с тридцатидневного отпуска – и предвкушал каждое его мгновение.

Но что-то изменилось во время моего отсутствия. Страна переменилась. Друзья либо были в армии, либо учились в колледже, либо не проявляли интереса к возвратившемуся с войны солдату. Даже Южный Бостон – оплот патриотизма рабочего класса – оказался расколотым, как и вся страна.

Но самые большие перемены произошли во мне самом, и во время долгого отпуска я никак не мог прийти в себя и сообразить, что к чему.

К Пегги вернулась ее невинность, и она отказалась заниматься любовью до того, как мы поженимся. И это в то время, когда все остальные затрахивались до обалдения с первым встречным.

Пегги Уолш оставалась такой же симпатичной и милой. Зато Пол Бреннер стал холодным, черствым и злым. Я это знал. И она это тоже знала. И однажды сказала слова, которые я не забыл до сих пор. Она сказала: "Ты стал как все остальные, кто вернулся оттуда". В переводе это означало: "Ты – мертвец. Непонятно, почему ты еще ходишь по земле".

Я ответил, что мне требуется время. И мы решили подождать еще полгода, пока я не уволюсь из армии. Она писала мне в Форт-Хэдли, но я ей не отвечал. И постепенно ее письма прекратились.

Когда срок подошел к концу, я решил остаться в армии еще на три года, которые превратились почти в тридцать. Я ни о чем не сожалею, но часто думаю, как бы сложилась моя судьба, если бы не было войны и если бы я женился на Пегги Уолш.

С Пегги мы больше не виделись. А от друзей я узнал, что она вышла замуж за жившего по соседству парня, который получил футбольную стипендию штата Айова. Там они и обосновались – два бостонских выкормыша – и, надеюсь, прожили хорошую жизнь. Иногда я и теперь о ней вспоминаю. Вот как сейчас, когда возвращаюсь в то место, которое нас разлучило и изменило наши судьбы.

* * *

Со мной так никто и не выходил на связь. Я успел допить кофе и дожевывал второй пакетик арахиса. Часы на стене показывали десять минут девятого. Я подумывал, не сделать ли мне то, что следовало сделать в прошлый раз: послать все к черту и уехать из аэропорта домой.

Но вместо этого сидел и крутил в голове: Вьетнам и Пегги Уолш. Вьетнам и Синтия Санхилл.

Я вынул из сумки распечатку моего вчерашнего электронного послания Синтии и прочитал:

Дорогая Синтия!

Как сообщил тебе Карл, я получил задание в Юго-Восточной Азии. Рассчитываю вернуться через пару-тройку недель. Конечно, могут возникнуть непредвиденные обстоятельства. Если так, я хочу, чтобы ты знала: согласиться на задание – мое решение, и оно не имеет никакого отношения к тебе.

Что же до нас, наши отношения с самого первого дня в Брюсселе были, как говорится, бурными. Судьба, работа и жизнь сговорились, чтобы нас развести и не дать как следует узнать друг друга.

Вот тебе план, как нам воссоединиться, – буквально и фигурально. Во время войны холостые ребята проводили свою неделю увольнения во всяких экзотических местах, где могли немного расслабиться. А женатые ребята и те, у кого были серьезные отношения, приглашали своих дам в Гонолулу. Так вот, давай встретимся через двадцать один день начиная от сегодняшнего в гавайском «Ройял-отеле». И запланируй себе двухнедельную увольнительную на одном из уединенных островов.

Если ты не приедешь, я пойму и буду знать, что ты приняла свое решение. И пожалуйста, не отвечай – просто приезжай или нет.

Любящий тебя Пол.

Что ж, не такая уж сентиментальная мура. Я не пожалел, что отправил письмо. И ошибок нет – редкий случай для электронной почты.

А что утром не было ответа – я об этом упомянул, – так Синтия либо не открывала почту, либо поймала меня на слове, когда я попросил ее не отвечать. Как некогда поймала Пегги Уолш, когда я попросил ее не ездить провожать меня в аэропорт.

Открылась дверь, и в комнату вошел хорошо одетый мужчина примерно моего возраста. Он нес две чашки кофе и пластиковый подарочный магазинный пакет. Мужчина поставил чашки и пакет на стол и протянул руку.

– Привет! Я Дуг Конуэй. Сожалею, что опоздал.

– Я сожалею, что вы вообще здесь.

Дуг Конуэй улыбнулся и сел напротив.

– Этот кофе вам. Черный? Я не ошибся?

– Спасибо. Хотите орешков?

– Я позавтракал. Во-первых, я уполномочен поблагодарить вас за то, что вы согласились выполнить задание.

– Кто это меня благодарит?

– Все. Будьте уверены.

Я пригубил кофе и стал рассматривать своего собеседника. Он выглядел смышленым и говорил уверенно – по крайней мере до сих пор. Темно-синий костюм и синий, приглушенного тона галстук. Он казался прямым, как никто в нашем управлении. И еще: человека из управления я способен почуять за милю. И поэтому я спросил:

– Вы из ФБР?

– Угадали. Этот случай, если удастся что-нибудь разнюхать, – чисто внутреннее дело. Не привлекаются ни ЦРУ, ни военная разведка, ни разведка Госдепа. Только Управление уголовных расследований и ФБР. Случай смахивает на убийство – так что и будем рассматривать его как убийство.

Оказывается, он только выглядел прямым, но прямым не был.

– Наше посольство в Ханое в курсе моего приезда?

– Мы решили ограничить круг посвященных.

– Кем?

– Теми, кому необходимо знать, а таковых практически нет. От посольских и консульских проку как быку от титек. Не я это сказал. К счастью, у нас в посольстве есть парень из ФБР – натаскивает местную полицию по вопросам наркоторговли. Его зовут Джон Иган. Его просветили по поводу вашего приезда. Это ваш человек, если потребуется связаться с посольством США.

– А почему не Джону Игану, а мне поручили искать того парня?

– Он занят – преподает. И еще: у него меньше возможностей ездить, чем у туриста.

– А еще вы не хотите, чтобы светилось официальное лицо. Так? – добавил я.

Мистер Конуэй, естественно, не ответил, а вместо этого спросил:

– Хотите задать предварительные вопросы, прежде чем я начну инструктаж?

– Я уже задал.

– Хорошо. Тогда приступим. Первое: ваша миссия ясная, но не простая. Вам требуется установить местонахождение вьетнамского гражданина Тран Ван Вина, который, возможно, явился свидетелем убийства.

Конуэй продолжал в том же фэбээровском духе, словно речь шла об обычном преступлении, отчет о котором следовало подготовить для Генерального прокурора. А я опять пригубил кофе и открыл последний пакетик с орешками.

Но наконец я прервал поток его официальной болтовни:

– А если я найду Тран Ван Вина, что ему сказать: что он выиграл бесплатный тур в город Вашингтон, округ Колумбия?

– Ну, не знаю... – замялся Конуэй.

– Как с ним поступить, если я обнаружу его живым?

– Мы пока не уверены. Пока что мы работаем над списком возможных подозреваемых и жертв. Если дело удастся, мы передадим вам фотографии, а вы их предъявите Трану и, как в обычном уголовном деле, посмотрите, сумеет ли он идентифицировать подозреваемого преступника или жертву.

– Что ж, я занимался этим тысячи раз. Но мой вьетнамский немного хромает.

– Можете нанять переводчика.

– А почему бы мне не взять с собой магнитофон или видеокамеру?

– Мы думали об этом. Но бывали случаи, что из-за техники возникали проблемы на таможне. Не исключено, что камеру вам передаст сайгонский связной. У вас есть обычный аппарат?

– Разумеется – как меня инструктировали. Я ведь турист. А как насчет международного сотового?

– Та же самая проблема. В их аэропорту сходят с ума по поводу такого рода вещей. И если обнаружат в вашем багаже, могут поднять шум. Есть виза или нет визы, дадут от ворот поворот и вышибут без всяких причин. А вы нужны нам там.

– Понятно.

– Мы можем передать вам сотовый телефон в Сайгоне. Однако учтите: их мобильная связь чрезвычайно примитивна – мертвых зон больше, чем на кладбище.

– А если вы решите, что этот парень нужен вам в Вашингтоне? Что тогда?

– Тогда мы обратимся к вьетнамскому правительству и объясним ситуацию. Они пойдут на сотрудничество.

– Вы так считаете? Но в таком случае им придется объяснить, почему вы сами не желали с ними сотрудничать и шныряли по их маленькой полицейской стране в поисках одного из подданных.

Дуг Конуэй внимательно на меня посмотрел.

– Карл был прав по поводу вас.

– Карл прав по поводу всего на свете. Пожалуйста, ответьте на мой вопрос.

Несколько секунд Конуэй помешивал кофе.

– Хорошо, мистер Бреннер, – наконец произнес он, – вот вам ответ на все ваши вопросы: прошлые, настоящие и будущие. Мы вас дурачим. Вы это знаете. Мы это знаем. Вы находите несуразицу и задаете новый вопрос. А мы вас снова дурачим. Вопросы множатся – это утомительно и отнимает кучу времени. Поэтому я скажу вам нечто такое, что на сей раз не лажа. Готовы?

Я кивнул.

– Первое: во всем этом есть нечто большее, чем убийство тридцатилетней давности, но вы об этом догадываетесь. Второе: в ваших лучших интересах не подозревать, в чем тут дело. Третье: это действительно важно для нашей страны. Четвертое: нам нужны именно вы, потому что вы в самом деле хороший специалист, и еще потому, что даже если попадете в передрягу, то вы не работаете на правительство. Влипнув, заявите им, что ничего не знаете, поскольку это и есть правда. Придерживайтесь своей истории: вы совершаете ностальгическое путешествие во Вьетнам. О'кей? Ну как, вы все еще хотите ехать?

– Я никогда не хотел.

– Послушайте, я вас нисколько не виню. Но вы же понимаете, что едете. И я это тоже понимаю. Вам осточертела отставка, в вас живет глубоко укоренившееся чувство долга, и вы любите ходить по краю. Сначала вы были пехотинцем, и вас наградили за отвагу, потом стали военным полицейским, а затем следователем. Вам не суждено сделаться дамским парикмахером. А теперь вы здесь и говорите со мной. Нам обоим ясно, что сегодня утром вы не вернетесь домой.

– Ну что, с психобалаболкой покончено?

– Безусловно. Ваши билеты у меня: "Азиана", рейс до Сеула, а дальше "Вьетнамскими авиалиниями" до Хошимина. Люди нашего поколения знают этот город как Сайгон. Вы зарезервировали номер в отеле "Рекс" – не слабо, но Сайгон дешевый город, и такая гостиница по карману отставному старшему уоррент-офицеру Полу Бреннеру.

Конуэй вынул из пластиковой папки листок.

– Это ваша виза, которую мы получили во вьетнамском посольстве по любезно предоставленной Госдепом заверенной копии вашего паспорта.

Я принял неказистую бумажку с отпечатанным красной краской текстом.

– А это ваш новый паспорт – точная копия старого. Но в нем всего одна печать: разрешение вьетнамского посольства на въезд во Вьетнам. А остальные страницы чистые. Вьетнамцы не доверяют людям, у которых, как у вас, в паспорте много въездных и выездных штампов.

Конуэй подал мне мой новый паспорт, а я отдал ему старый. В новом была та же самая фотография, что и в прежнем, и я не мог не признать, что фэбээровский специалист весьма удачно подделал мою подпись.

– Поразительно, – заметил я, – как быстро вы успели все сделать: достать копию моего паспорта, получить по нему визу во вьетнамском посольстве и организовать все прочее. А со времени, как я узнал о задании, прошло всего двенадцать часов.

– Действительно поразительно, – согласился он и подал мне ручку. – Впишите контакты несчастного случая, как в старом паспорте. Там, кажется, значился ваш адвокат?

– Совершенно верно, – сказал я и, хотя там значился юрист управления, решил не уточнять. Вписал требуемую информацию, отдал ему ручку, а паспорт положил в нагрудный карман.

– Сделайте в Сеуле с паспорта и с визы несколько ксерокопий. Во Вьетнаме везде спрашивают паспорт и визу: в гостинице, в прокатном пункте мотороллеров, иногда даже в полиции. Но чаще всего удовлетворяются ксерокопией.

– А почему бы нам не послать во Вьетнам вместо меня ксерокопию?

Конуэй проигнорировал мое замечание и продолжал:

– Передвижения по Вьетнаму вы организуете сами. В Сайгоне задержитесь на три дня – именно на такой срок зарезервирован номер в отеле "Рекс": с вечера пятницы – это день вашего прибытия, затем суббота и воскресенье. В понедельник вы оттуда уезжаете. В Сайгоне можете делать все, что вам заблагорассудится. Только не обкуривайтесь до отключки и не приводите в номер проститутку.

– Я не нуждаюсь в моральных наставлениях ФБР.

– Это понятно. Но согласно приказу я обязан вас проинструктировать. Я беседовал с Карлом и знаю, что вы настоящий профи. Так что с этим все в порядке. Поехали дальше? В Сайгоне с вами выйдет на связь американский резидент. Этот человек не имеет к правительству США никакого отношения – просто оказывает Дяде Сэму небольшие услуги. Встреча состоится в ресторане на крыше отеля "Рекс" примерно в семь вечера в субботу – ваш второй день пребывания в Сайгоне. Это все, что вы должны знать. Чем меньше планирования, тем естественнее все выглядит со стороны. Согласны?

– Пока да.

– Этот человек скажет вам номер, который будет соответствовать ключу в третьем издании путеводителя по Вьетнаму "Лоунли плэнет". Это самая распространенная во Вьетнаме книга, и, если по каким-нибудь причинам ее заберут идиоты на таможне в аэропорту Таншоннят, или вы ее потеряете, или ее у вас стащат, легко достать такую же в ближайшем киоске или вам ее доставит ваш сайгонский связной. Брошюра потребуется вам несколько раз. Ясно?

– Ясно.

– Смысл цифр я объясню вам позднее, через несколько минут. После того как в понедельник вы уедете из Сайгона и вплоть до субботы вы должны выглядеть и вести себя как настоящий турист. Делайте все, что угодно, но посетите некоторые места бывших своих боев. Надеюсь, вы заедете в район Бонгсон.

– Я бы не стал, если это, конечно не часть задания.

Конуэй пристально на меня посмотрел.

– Это не приказ, но настоятельный совет.

Я не ответил.

Конуэй подался ко мне.

– К вашему сведению, я там был в семидесятом: четвертая пехотная дивизия – центральные высоты и вторжение в Камбоджу. А в прошлом году съездил, чтобы кое в чем разобраться. Меня поэтому и послали с вами разговаривать. Вот видите, у нас много общего. Согласны?

– Не совсем. Но тем не менее продолжайте.

– В течение пяти дней путешествия, – продолжал мистер Конуэй, – вы должны выяснить, не наблюдают и не следят ли за вами. Но если даже и так, это еще ничего не значит. За ветеранами часто следят без всяких причин.

– Только потому, что они американцы?

– Точно. После пяти дней пути вы в субботу прибудете в Хюэ. Это канун Тета – Нового года по лунному календарю. Там вам заказан номер в гостинице "Сенчури риверсайд". Используя полученные от сайгонского связного цифры, вы выясните по карте путеводителя, где в окрестностях города расположены обозначенные такими же ключами места, и отправитесь туда в полдень на следующий день, то есть в воскресенье, в день Нового года, когда на улицах будет много людей и полиции.

– Понял.

– Имеются также запасные места встреч. – Конуэй объяснил детали и заключил: – Человек, который выйдет с вами на контакт в Хюэ, – вьетнамец. Он сам вас найдет. Пароль и ответ такие. Он скажет: "Я очень хороший гид". Вы спросите: "Сколько вы берете за свои услуги?" Он ответит: "Дадите, сколько сочтете нужным".

– А вам не кажется, что нечто подобное было в кино? – спросил я.

Конуэй улыбнулся:

– Понимаю, вы не привыкли к такого рода вещам. И, по правде сказать, я тоже. Мы оба полицейские. А это нечто совсем иное. Но вы парень смышленый – выросли в период "холодной войны", читали про Джеймса Бонда, смотрели шпионские фильмы. Люди нашего поколения хоть капельку, но разбираются в подобных делах. Так?

– Так. А теперь скажите, зачем мне в Сайгоне нужен связной, если он сообщит только одну цифру? Почему вы не можете передать эту цифру факсом?

– Мы решили, что вам нужен друг, а нам – человек, с которым мы можем связаться, если вы исчезнете с экранов радаров.

– Усек. У нас еще нет консульства в Сайгоне.

– Я как раз к этому перехожу. Мы восстанавливаем дипломатические отношения с Вьетнамом. В Ханое у нас новое здание посольства и новый посол. Посольство не станет с вами связываться: ни в Ханое, ни во время вашей поездки. Но в качестве гражданина США, если возникнет такая необходимость, вы сами можете обратиться в посольство – к Джону Игану и ни к кому другому. Что же до Сайгона – теперешний Хошимин, – недавно мы направили туда консульскую миссию, но она располагается во временно снятом небезопасном помещении. С ними возможны контакты только через вашего связного.

– Таким образом, я не могу обратиться в консульство и попросить об убежище? – уточнил я.

Конуэй изобразил улыбку.

– У них маленькое помещение. Вы будете там мешать. – И, как бы продолжая другую мысль, добавил: – Вьетнам опять становится для нас важной страной.

Я не спросил почему. Знал: если какая-то страна становилась важной для американского правительства, значит, в ней появилась нефть, наркотики или она представляла стратегическую ценность. Выбирай что угодно.

Мистер Конуэй смотрел на меня и ждал вопроса по поводу слова "важной". Но я ничего не спросил. Только сказал:

– О'кей. Что дальше?

– Дальше надо помнить о Тете – Лунном новом годе. Не забыли Тет шестьдесят восьмого? Это праздник, и вся страна посещает могилы в родных деревнях. Передвижения, общение, расселение – просто кошмар. Половина населения не на работе. И так низкая производительность труда становится еще ниже. Вам придется проявлять терпение и изобретательность. Но смотрите не опоздайте.

– Понял. Расскажите мне еще об этом парне из Хюэ.

– Связной, если будет знать, скажет вам, куда следовать дальше, – объяснил Конуэй. – Тран Ван Вин, если он жив, скорее всего где-то на севере. А иностранцев, особенно американцев, не очень охотно пускают в сельские районы бывшего Северного Вьетнама. Существует много ограничений, не говоря уже об убогости транспорта. Но все это вам придется преодолеть, если цель задания в аграрных районах.

– Нет проблем, – отозвался я.

– Наоборот, проблемы как раз есть. Во Вьетнаме не разрешается брать напрокат машины. Но вы можете нанять госавтомобиль с шофером в специальном прокатном агентстве "Видотур". Однако для секретной части вашей поездки это не годится.

– Надо думать.

– Можно обратиться в частные туристические бюро. Там тоже есть машины с водителями. Но правительство их не всегда признает, и они не везде существуют.

– Может быть, взять напрокат велосипед?

– Попробуйте. Страна управляется местными партийными лидерами, как в былые времена военачальниками. Они устанавливают правила, а центральное правительство в Ханое добавляет запреты для иностранцев. Настоящий кошмар. Но обычно можно обойти запреты, давая взятки нужным людям. Когда я там был, пять баксов творили настоящее чудо. О'кей?

– О'кей.

– Между населенными пунктами ходят междугородние автобусы – пыточные автобусы, как их называют. Поймете почему, если придется ехать. И разумеется, старая французская железная дорога вдоль побережья. Ее восстановили, и она действует. Билеты во время Тета не достать, но пятерка даст вам доступ на все, что движется, кроме самолетов. Тем более что местных самолетов следует избегать – слишком сильный за ними присмотр.

– Я не упоминал, что собирался в Арубу?

– Этот маршрут более содержательный, и погода будет не хуже.

– Тогда продолжайте.

– Спасибо. – Конуэй кивнул головой. – По поводу транспорта, подкупа и прочего вы можете советоваться с сайгонским связным. Он знает, где и за какой кончик потянуть. Но не особенно вдавайтесь в подробности.

– Хорошо.

– К тому времени, когда вы доберетесь до Хюэ, мы, если повезет, будем располагать сведениями, где расположена деревня Тран Ван Вина Тамки. И поскольку будет праздник Нового года, много шансов за то, что вы там застанете родственников нашего клиента. Идет?

Я посмотрел на него.

– Сдается мне, мистер Конуэй, что информация об убийстве поступила не несколько дней, а несколько недель или даже несколько месяцев назад. А вы ждали Тета, чтобы послать меня во Вьетнам, потому что в Тет, как вы справедливо заметили, все вьетнамцы съезжаются в родные деревни, а полиция и служба безопасности сбиваются с ног.

Мой собеседник улыбнулся:

– Я не в курсе, когда поступила эта информация. И не в курсе, что знают ваши боссы, чего не знаете вы и, возможно, не знаю я. Но очень удачно, что вы были во Вьетнаме во время праздника. Во время Тета шестьдесят восьмого года коммунисты ловили вас со спущенными штанами. У вас есть возможность их отблагодарить.

– Интересная мысль. Восстановление симметрии – что-то вроде весов правосудия. Но пошла эта месть в крысиную задницу! У меня нет никаких личных мотивов. Я просто выполняю свою работу. Ясно?

Конуэй не ответил.

– Таким образом, ваш контакт в Хюэ в воскресенье. Но если по каким-либо причинам он не состоится, запасной день – понедельник. С вами свяжутся в гостинице. Однако если не произойдет и этого, значит, пора быстро сматываться из страны. Уяснили?

Я кивнул.

– Тогда продолжим. Предположим, что все сложилось хорошо, в этом случае во вторник вы покидаете Хюэ. Это самая трудная часть вашей поездки: вам любыми доступными средствами необходимо добраться до Тамки и сделать это за два, максимум за три дня. Почему? Потому что праздник Тет продолжается четыре дня после Нового года и все, кто съехался в родные пенаты, остаются там именно столько времени, а уже потом возвращаются по домам. Возможно, Тран Ван Вин постоянно проживает в Тамки, но нам это неизвестно. Лучше быть в деревне, когда и он будет там. Согласны?

Я снова кивнул.

– В любом случае, – продолжал Конуэй, – удачи, неудачи, провокации, вам следует возвратиться в Ханой не позднее следующей субботы, то есть на пятнадцатый день поездки. Там вам заказан "Софитель-Метрополь". У меня для вас ваучер на одну ночь. – Он щелкнул пальцем по пластиковой папке. – В Ханое с вами могут выйти или не выйти на связь – не это главное. Главное, чтобы на следующий день вы уехали из страны – шестнадцатый, задолго до окончания традиционного двадцатиоднодневного тура.

– Я бы хотел осмотреть достопримечательности Ханоя.

– Ничего подобного: вы хотите убраться оттуда как можно быстрее.

– Что ж, это, пожалуй, даже лучше.

– У вас билет на воскресенье на "Китай-Пасифик" из Ханоя до Бангкока. А в Бангкоке вас встретят и выслушают отчет.

– А если попаду в тюрьму, визу придется продлять?

Конуэй улыбнулся, но ничего не ответил.

– Теперь о деньгах. В этой сумке тысяча американских баксов – десятками, пятерками и долларами, – все неподотчетные. Можете официально расплачиваться "зеленью" в Социалистической Республике Вьетнам. Там даже предпочитают американскую валюту. В этой же сумке миллион донгов – полтора бакса. Шучу – сотня, вам на развод. Но учитывая, что средний вьетнамец получает в год триста – четыреста долларов, вы вполне богатый человек. И еще тысяча долларов в дорожных чеках "Американ экспресс". Их принимают лучшие гостиницы и рестораны и иногда, по настроению, обменивают на донги некоторые банки. Представительства "Американ экспресс" есть в Ханое, Сайгоне и Хюэ. Это все сказано в вашем путеводителе. Где возможно, используйте собственную кредитную карточку. Деньги вам возместят. Армия назначила вам временную зарплату на период задания – пять сотен в день. Так что по возвращении получите кругленькую сумму. – Конуэй улыбнулся и добавил: – За время в тюрьме двойная такса.

Я посмотрел на него и понял, что он не шутил.

– За сколько дней? – спросил я.

– Не знаю. Не спрашивал. Но если хотите, выясню.

– Не стоит. Что еще?

– Как вас вытащить из страны. Я упомянул "Китай-Пасифик" из Ханоя. Но еще я сказал, что обстоятельства могут сложиться таким образом, что вам потребуется быстро смываться из другого места. На этот счет нами разработано несколько планов эвакуации. Хотите послушать?

– Я весь внимание.

Конуэй описал другие способы отъезда из Вьетнама: через Камбоджу, Лаос, Китай, на судне и даже на грузовом самолете из Дананга. Ни один мне особенно не понравился и не вызвал доверия, но я ничего не сказал.

– Теперь о Тамки, – продолжал Конуэй. – Это ваша цель до того, как вы вернетесь в Ханой. Так или иначе мы установим местонахождение деревни и, самое позднее, сообщим вам в Хюэ. Там, как я сказал, вы, вероятно, обнаружите много людей по фамилии Тран. Вам придется обзавестись переводчиком – вьетнамцы не сильны в английском. О'кей?

– О'кей.

– Вы немного говорите по-французски?

– Вот уж точно – немного.

– Люди старшего поколения и католические священники знают французский. Однако постарайтесь найти англоговорящего гида или переводчика. И вот еще что – не стоит говорить, что американец, который спрашивает всех и каждого о некоем парне из маленькой деревушки, не может не приковать к себе внимания. Так что подумайте, как с этим быть. Вы коп, вам приходилось с этим сталкиваться...

– Ясно. Давайте дальше.

– Мое личное мнение, – продолжал Конуэй, – Тран Ван Вин мертв. Скорее всего. Война, возраст и прочее. Если он убит в бою, то его тело где-нибудь в другом месте, как тело его брата в долине Ашау. Но в деревне в его честь наверняка сооружен семейный алтарь. Необходимо, чтобы вы точно удостоверились в его смерти. Сержант Тран Ван Вин, возраст между пятьюдесятью и шестьюдесятью, служил в Народной армии, участвовал в бою при Куангчи, брат погибшего Тран Кван Ли.

– Принято.

– Хорошо. Но с другой стороны, он, может быть, жив и находится в Тамки или где угодно.

– Согласен. И эта часть, как и цель моей миссии, мне не совсем понятна. Что мне делать с господином Тран Ван Вином, если я обнаружу его живым?

Конуэй посмотрел мне в глаза.

– А что вы скажете, если я прикажу его убить?

Мы не сводили друг с друга глаз.

– Скажу вот что: я его найду, а убивайте сами. Но для этого должна быть веская причина.

– Полагаю, вы ее обнаружите, если с ним поговорите.

– А потом кокнут меня.

– Не драматизируйте.

– Я думал, мы здесь только этим и занимаемся.

– Нет. Мы реалисты. И вот вам задание – четко и ясно: прежде всего необходимо установить, жив этот тип или нет. Если мертв, нужны доказательства. Если жив, выяснить, проживает ли он в Тамки или где-то еще. Затем поговорить с ним о том случае в феврале шестьдесят восьмого года и установить, что он помнит; предъявить набор фотографий, который мы вам передадим, и попросить идентифицировать убийцу. И еще: как вы узнаете из письма, Тран Ван Вин взял у жертвы кое-какие вещи. Мы забирали сувениры у мертвых, они тоже. Возможно, эти вещи по-прежнему у него или, если он умер, у его родных – персональный медальон, бумажник или что-нибудь еще. Это поможет установить личность убитого лейтенанта и свяжет Тран Ван Вина с реальным местом преступления, а если он жив, превратит в заслуживающего доверие свидетеля.

– Но нам не нужен живой, заслуживающий доверия свидетель, – заметил я.

Конуэй промолчал.

Я допил кофе.

– Итак, если я обнаружу Тран Ван Вина живым, я предъявлю ему набор фотографий, который вы, возможно, передадите мне, пока я езжу по стране, и выясню, сможет ли он узнать снятого на них человека. Затем узнаю, хранятся ли у него военные сувениры, и попытаюсь выкупить у него или, если он умер, у его родных. Может быть, вывезу его из Вьетнама или сниму на видеопленку. Или сообщу господину Игану из нашего посольства в Ханое его адрес, и будь что будет. А если Тран Ван Вин умер, вам нужны доказательства его смерти.

– Примерно так, – кивнул Конуэй. – Будем действовать по обстоятельствам. Свяжемся с вами в Сайгоне или, самое позднее, в Хюэ. Здесь еще спорят, как лучше поступить.

– Вы уж, пожалуйста, дайте мне знать, что решили.

– Непременно. Есть еще вопросы?

– Нет.

– Мистер Бреннер, – Конуэй перешел на официальный тон, – вы все поняли из того, что я вам сказал?

– И даже то, что вы мне не сказали.

Он пропустил мои слова мимо ушей.

– Поняли все мои устные инструкции?

– Да.

– Есть еще ко мне вопросы?

– Могу я вас спросить, почему вы хотите укокошить этого парня?

– Этого вопроса я не понимаю. Что-нибудь еще?

– Нет.

Дуг Конуэй встал, и я поднялся следом за ним.

– Ваш рейс через час. Вы летите бизнес-классом, что вполне нормально для вашего положения. В визе в графе "Профессия" указано: "В отставке". Цель приезда – "туризм". Учтите, человека вашего возраста могут задержать в аэропорту Таншоннят и допросить. Я сам там провел полчаса в комнате для допросов лицом к лицу с ненормальным джентльменчиком. Держитесь холодно, не проявляйте враждебности и не отступайте от своей версии, а если зайдет разговор о войне, плетите, как это было ужасно для его страны. Понятно?

– То есть мне не следует упоминать, что я убивал вьетнамских солдат?

– Я бы не стал. Ничего хорошего из этого не выйдет. Но будьте откровенны и не отрицайте, что вы – ветеран и приехали навестить места, где когда-то служили молодым солдатом. Скажите, что были кашеваром на кухне или ротным писарем. Только не строевым пехотинцем. Как я понял, они этого не любят. Понятно?

– Принято.

– Из гостиниц с нами не связывайтесь. В гостиницах иногда делают копии отправляемых факсов, а потом их просматривает местная полиция. То же самое с телефоном. Набираемые номера, как во всем мире, регистрируются для оформления счетов, но их может потребовать полиция. К тому же не исключено, что телефоны прослушиваются.

Я все это знал, но в голове у Конуэя находился список вопросов, который он должен был со мной проговорить.

– После вашего прибытия в Сайгон, – продолжал он, – связной проверит, действительно ли вы поселились в отеле "Рекс". Местный звонок не вызовет никаких подозрений. Затем он отправит факс или электронное сообщение из безопасного места – американского делового офиса. Так что если вас не окажется в "Рексе", мы будем об этом знать.

– И что из этого?

– Наведем справки.

– Благодарю.

– В этом пластиковом пакете противомалярийные таблетки на двадцать один день. Их следовало начать принимать четыре дня назад. Однако не тревожьтесь: три дня вы проведете в Сайгоне, а там малярийных комаров немного. Еще есть антибиотики, но надеюсь, что они вам не потребуются. Не пейте некипяченую воду и остерегайтесь приготовленной не на огне еды. Вы можете заразиться гепатитом А, но пока проявятся симптомы, вы успеете вернуться домой. Если бы мы знали заранее, что поедете вы, вам бы сделали прививку против гепатита...

– Вы-то знали – я не знал.

– Тем не менее. В дороге почитайте путеводитель. Там же, в папке, перевод письма. Прочитайте, но во время пересадки в Сеуле избавьтесь.

– Нет, потащу с собой на контроль в аэропорт.

– Извините, мистер Бреннер, если во время инструктажа я вас обидел или задел профессиональное самолюбие. Я только следовал приказу. – Конуэй посмотрел на меня. – Карл сказал, что вы мне можете не понравиться. Но вы мне понравились. Вот вам дружеский совет: во время расследования вы можете обнаружить то, что вам не следует знать. И от того, как поступите со своими открытиями, будет зависеть то, как поступят с вами.

Мы посмотрели друг другу в глаза. Здравомыслящий человек на моем месте тут же бы все бросил и отвалил. Но Дуг Конуэй рассчитал правильно: мистер Пол Бреннер был не из тех, кого могла испугать угроза. Мистера Пола Бреннера одолело любопытство: ему приспичило узнать, в чем тут дело. Потому что Пол Бреннер был полным придурком.

Конуэй прочистил горло.

– Во время пересадки в Сеуле вам придется долго ждать. Оставайтесь в зоне отдыха компании "Азиана". С вами могут связаться или передать информацию. А если задание отменят, это тот пункт, откуда вас вернут.

– Понятно.

– Могу я для вас что-нибудь сделать? – спросил Конуэй. – Что-нибудь сообщить, передать поручение? Личные дела?

– Пожалуй, да. – Я вытащил из кармана конверт. – Купите мне билет из Бангкока до Гонолулу. И закажите гостиницы: на несколько дней в Гонолулу, а затем на Мауи. По дням вот так. А это номер моей карточки "Американ экспресс".

Конуэй взял конверт, но при этом сказал:

– Боюсь, что вас захотят видеть в Вашингтоне.

– Мне плевать, чего там захотят. Я желаю провести две недели в раю. Обсудим все в Бангкоке.

– Хорошо. – Он положил конверт в карман. – Что-нибудь еще?

– Ничего.

– Тогда удачи. Берегите себя.

Я не ответил.

– Знаете что... поверьте мне на этот раз... если не считать задания, эта поездка принесет вам больше пользы, чем вреда.

– Первые две тоже были что надо, если не считать войны.

Конуэй не улыбнулся.

– Надеюсь, я хорошо вас проинструктировал. Меня это всегда тревожит.

– Вы отлично поработали, мистер Конуэй. Спите спокойно.

– Спасибо.

Он протянул мне руку, но я не спешил ее пожимать.

– Чуть не забыл... – Я полез в сумку и достал роман Даниэлы Стил. Он с любопытством посмотрел на книгу, словно увидел в ней какой-то особый смысл. – Не хочу, чтобы это нашли у меня дома, если я не вернусь. Отдайте кому-нибудь. Вы ведь сами читать не будете?

Он сочувственно на меня посмотрел и опять протянул руку. На этот раз мы обменялись рукопожатиями. А потом Конуэй повернулся и, не поблагодарив за книгу, ушел.

А я открыл оставленный на столе пластиковый пакет. Деньги, билеты, гостиничные ваучеры, письмо и визу положил в нагрудный карман. А противомалярийные таблетки, антибиотики и путеводитель "Лоунли плэнет" – в сумку.

Но в пакете осталось что-то еще – маленький предмет, завернутый в ткань. Я развернул обертку. Оказалось, что это один из тех идиотских шариков с падающим внутри снегом. В этом снег падал на фоне модели Стены.

Глава 4

747-й "Азианы эйр" начал снижение в корейском международном аэропорту Кимпо в Сеуле. После пятнадцати часов полета я не сумел бы определить местное время и даже число. Солнце стояло в сорока пяти градусах над горизонтом, следовательно, была либо середина утра, либо середина вечера – в зависимости от того, где тут запад, а где восток. Когда облетаешь вокруг Земли, это не имеет никакого значения, разве только для пилота.

Я заметил, что внизу под крыльями снег. И, когда самолет пошел на последний заход, услышал внутри машины звуки работающей гидравлики.

Кресло рядом со мной пустовало, и я надеялся, что и на последнем отрезке пути мне тоже повезет.

Хотя, может быть, не будет никакого последнего отрезка, если меня вернут из Сеула. Шансы этого равны нулю, но вам всегда внушают, что существует вероятность счастливого исхода. Во время первых двух поездок во Вьетнам было то же самое. Командиры говорили: "Отправляемся в Юго-Восточную Азию", – а слово "Вьетнам" не упоминали, словно мы ехали на экскурсию в Бангкок или в Бали. Вот так.

Пора было прочитать письмо, из-за которого заварилась вся каша. Я достал из кармана ненадписанный конверт и извлек из него несколько сложенных листочков. На первом была ксерокопия оригинала конверта, адресованного Тран Кван Ли. За именем стояла какая-то аббревиатура, скорее всего звание погибшего, а дальше – цифры и буквы – его полевая почта в северовьетнамской армии.

Обратный адрес: Тран Ван Вин, звание и часть. Ни в том ни в другом адресе, естественно, не было никаких географических названий – армии перемещаются, и письма догоняют солдат.

Я отложил конверт и посмотрел на само письмо. Оно было напечатано на машинке: три страницы, – но ксерокопия оригинала на вьетнамском отсутствовала, и это снова навело меня на мысль, что в тексте что-то изменили или пропустили.

В связи с письмом я постарался представить себе полевую почту Вьетнама времен войны, примитивную, как почтовая система девятнадцатого столетия: письма передавались из рук в руки, рассылались с курьерами – от гражданских военным, от солдат родным и от солдата солдату – и шли так медленно, что часто не успевали попасть к адресату – он, а порой и тот, кто отправил письмо, были уже убиты.

Проходили месяцы, прежде чем письма попадали к получателям, если вообще попадали. Я вспомнил о трехстах тысячах пропавших без вести и еще о миллионе официально погибших, многие из которых испарились на дорогах после взрыва сброшенной с "Б-52" тысячефунтовой бомбы.

Чудо, что это письмо сумели вынести из осажденного Куангчи. Другое чудо, что оно нашло своего адресата Тран Кван Ли в долине Ашау в сотне километрах. Новое чудо, что на теле убитого его нашел американский солдат. И последнее чудо, что этот Виктор Орт хранил письмо почти тридцать лет, а затем попытался передать в Ханой через организацию "Американские ветераны войны во Вьетнаме".

Но письмо завернули в штаб-квартиру Управления уголовных расследований в Фоллз-Черч, потому что какой-то остроглазый из организации ветеранов углядел в нем определенный интерес и инстинкт повел его к армейским следователям, а не в ФБР. Если бы письмо попало в ФБР, управление понятия бы не имело о его существования. А следовательно, и я.

Однако случилось так, что дело расследовала армия, а ФБР помогало, – положение, которое не устраивало ни ту ни другую сторону. В том числе и меня.

Я опять посмотрел на печатный текст – неготовый читать, пока вполне не пойму, как эти бумажки оказались у меня на коленях.

И вот вопрос: зачем я этим занялся? Кроме Синтии, были еще долг, честь, страна, не говоря уже о скуке, любопытстве и доле мужского самоутверждения. Мое устранение от дел не завершилось на должной ноте, и это задание – та самая нота, высокая или низкая.

Письмо было датировано 8 февраля 1968 года. Я читал слова Тран Ван Вина почти уже мертвому брату.

Дорогой мой брат Ли!

Надеюсь, что это письмо застанет тебя в добром здравии и в хорошем настроении. Я с несколькими товаришами лежу, раненный, в Куангчи. Не тревожься. Раны не серьезные: получил несколько шрапнелей в спину и ногу. Уверен, что поправлюсь. За нами ухаживают пленный врач из католического госпиталя и медики из нашей Народной армии.

Вокруг кипит сражение за город: американские бомбардировщики летают днем и ночью, и нас постоянно обстреливает их артиллерия. Но мы в безопасности – в глубоком подвале буддийской школы вне стен Цитадели. У нас есть вода и пища, и я надеюсь вскоре вернуться в строй.

Я оторвался от письма и вспомнил те дни в окрестностях Куангчи. Мой батальон занимал позицию к северу от города, и мы не видели уличных боев. Зато видели прорывавшихся из Куангчи северовьетнамцев. Но это продолжалось всего неделю, пока южновьетнамская армия не выкурила их из города. Противник просачивался мелкими группами, стараясь укрыться на расположенных к западу от Куангчи холмах и в джунглях. И перед нашим батальоном поставили задачу перехватывать неприятеля. Кого-то мы убили, кого-то взяли в плен, но далеко не всех. Статистически шансы Тран Ван Вина выбраться из города были невелики. А уцелеть в течение семи последующих лет войны – еще меньше. Но если он даже и остался жив, то дожил ли до сегодняшнего дня – ведь прошло почти тридцать лет. Вряд ли. Но в уравнении этого дела уже было несколько чудес.

Я вернулся к чтению письма.

Расскажу тебе об интересном и странном случае, который наблюдал вчера. Я лежал на втором этаже правительственного здания в Цитадели. Меня ранило осколками снаряда, который убил двух моих товарищей. В полу была дыра, и я в нее заглянул, надеясь увидеть своих однополчан. И в этот момент увидел, как в дом вошли два американца. Я схватился за автомат, но, не зная, сколько с ними еще человек, решил не стрелять.

Эти два американца не стали обыскивать полуразрушенное здание, а заговорили друг с другом. По знакам различия на касках я понял, что один из них капитан, а другой лейтенант. Два офицера! Какая добыча! Но я сдержался. По нашивкам понял, что это вертолетная кавалерия – таких здесь много, хотя в городе я ни разу их не видел.

Я глядел на них, готовый убить, если американцы меня заметят, но они стали спорить между собой. Лейтенант без уважения обращался с вышестоящим офицером, и тот на него разозлился. Они ругались две-три минуты, потом лейтенант повернулся к капитану спиной и направился к пролому, через который они вошли.

Тогда капитан выхватил пистолет и что-то крикнул лейтенанту. Тот обернулся. Не говоря ни слова, капитан выстрелил лейтенанту в лоб. Каска отлетела в сторону, и лейтенант замертво рухнул в развалины.

Я был так удивлен, что никак не поступил, когда капитан выбежал из здания. Я боялся, как бы враги не сбежались на пистолетный выстрел, но кругом все и без того грохотало, и на выстрел не обратили внимания.

Так я и лежал и смотрел сквозь дыру, пока не наступила ночь. Тогда я спустился по лестнице и подошел к трупу убитого американца. Взял у него фляжку с водой, несколько консервных банок, винтовку, пистолет и кое-что еще. У него были прекрасные часы; я их взял, но, как тебе известно, если бы меня с ними схватили или еще с чем-то американским, то сразу бы расстреляли. Так что пришлось решать, что делать со всеми этими вещами.

Я подумал, что тебя заинтересует этот случай, хотя сам я не вижу в нем никакого смысла.

Что ты знаешь о наших родителях и сестре? У меня от них уже два месяца ничего из Тамки. А кузен Льем писал, что видел грузовики с ранеными и колонны наших солдат, которые шли на юг освобождать родину от американцев и их сайгонских марионеток. Льем говорит, что американские бомбардировщики усилили в том районе активность, и я, естественно, беспокоюсь о нашей семье. Он сообщает, что еды в Тамки достаточно, но не много. Апрельский урожай риса будет хорошим и должен обеспечить деревню пищей.

Май мне тоже не писала, но я знаю, что она уехала в Ханой ухаживать за больными и ранеными. Надеюсь, что ей там не грозят американские бомбы. Я бы предпочел, чтобы она осталась в Тамки, но Май очень патриотична и спешит туда, где в ней есть нужда.

Брат мой, оставайся целым и здоровым, и пусть это мое письмо доберется до тебя, а потом – до наших родных. И если его будут читать наши мать, отец и сестра, шлю им свои поздравления и любовь. Я верю, что через день-другой выберусь из Куангчи в безопасное место и там окончательно поправлюсь. А потом вернусь в строй и буду продолжать освобождать страну. Напиши мне, как дела у тебя и у твоих товарищей.

Любящий тебя брат Вин.

Я сложил листки и задумался. Письмо человеку, который вскоре умрет, заставило меня по-иному взглянуть на войну. Несмотря на корявый перевод и патриотические перепевы, я чувствовал, что точно такое письмо мог написать американский рядовой; между строк – одиночество, усталость, страх, тревога за родных и едва скрываемая озабоченность по поводу Май, которая, как я понял, была подружкой автора. В военных госпиталях по всему миру раненые заигрывали с девчонками. Я улыбнулся.

Мне казалось, что я могу кое-что рассказать о Тран Ван Вине. Мы воевали в одном и том же месте в одно и то же время. И если бы я его встретил, не исключено, что он бы мне понравился. Но если бы я встретил его в 68-м, то, конечно, убил бы.

И с Ли наши дорожки могли пересечься. После февральской операции под Куангчи наш батальон Первой воздушно-кавалерийской дивизии был в апреле переброшен по воздуху в осажденный Кесанг, а затем, в мае, в долину Ашау. Мы были мобильным подразделением; это означало, что, если где-то заваривалось очередное дерьмо, мы неслись туда на вертолетах. Вот такое везение у этого Ли.

Я перечитал письмо и стал размышлять о деталях и обстоятельствах предполагаемого убийства. Во-первых, все в самом деле выглядело как убийство, хотя многое зависело от того, о чем шел спор. Во-вторых, случай был в самом деле странный и интересный, как выразился сержант Тран Ван Вин.

Я вернулся к началу письма. Правительственное здание внутри Цитадели. Многие вьетнамские города имеют крепости, которые построили главным образом французы. Цитадель – это укрепленный и обнесенный стенами центр города, где находятся правительственные службы, школы, больницы, военные штабы и даже жилые кварталы. Я знал крепость Куангчи, потому что в июле был командирован на церемонию награждения и прошел парадом по тому месту, где вьетнамское правительство раздавало американским солдатам медали за участие в боях. Цитадель была полуразрушена, и теперь я понял, что стоял неподалеку от того места, где за шесть месяцев до этого произошел описанный в письме эпизод. Сам я заработал вьетнамский крест "За отвагу". На мою беду, пришпиливавший мне орден сайгонский полковник был воспитан французами и расцеловал меня в обе щеки. Я чуть было не предложил ему поцеловать меня в зад, но вовремя вспомнил: не его вина, что меня сюда загнали.

Таким образом, я мог представить, где все произошло. И попытался вообразить двух американских офицеров, которые вошли в полуразрушенное здание в крепости, а вокруг продолжал бушевать бой. В это время Тран Ван Вин лежал наверху, держал зудящий палец на спусковом крючке "АК-47" и исходил кровью после взрыва американского снаряда.

Офицеры были явно не с передовой, иначе при них находились бы подчиненные. Вероятно, из каких-то тыловых служб – скорее всего военные советники, штаб которых, как я помнил, располагался где-то в крепости. Но где же часть, к которой они были прикомандированы? Потерялись сами или вьетнамцы, как это случалось, рванули с позиций? Догадки, догадки... Но они давали логическое объяснение, почему два американских офицера оказались одни, без солдат, в городе, где стояли только вьетнамцы. Они попали в клинч между частями северных и южных вьетнамцев и, оказавшись в смертельной зоне, нашли время затеять ругань, в результате чего один из них ухлопал другого. Странно. Я был полностью согласен с Тран Ван Вином. Ни малейшего смысла. Но у меня возникло ощущение, что все дело в предмете их спора. Я снова заглянул в письмо: капитан выбежал из здания. А Тран Ван Вин всеми силами старался выжить и без движения лежал дотемна. А потом спустился вниз и забрал у мертвого лейтенанта воду – самое насущное. Затем сухой паек, винтовку, пистолет – наверное, «кольт-45», – бумажник и «кое-что еще». Что за «кое-что еще»? Наверняка личный жетон. Жетон – желанная добыча для противника, доказательство, что удалось убить американца, за это полагалась награда: кусок рыбы или что-нибудь другое. Но, как заметил сержант Тран Ван Вин, попадись он с принадлежавшими американцу вещами, его непременно бы расстреляли и никакая бы Женевская конвенция не помогла. Так что ему пришлось решать, что делать с вещами лейтенанта – его военными трофеями.

Возможно, он их оставил и, возможно, если только жив, до сих пор с гордостью демонстрирует в своей крохотной семейной хижине неизвестно где. Возможно.

Что же в таком случае пропущено в переводе письма? Скорее всего слова "кое-что еще" вставлены вместо других, настоящих.

Однако я слишком много вижу между строк. Наверное, стал подозрительнее, чем нужно. Немного подозрительности и толкований – это хорошо. Но когда хватаешь через край, можешь перехитрить самого себя.

Я заметил, что мы почти приземлились. Через несколько секунд 747-й коснулся колесами бетонки, пробежал по полосе и подрулил к терминалу.

* * *

Я быстро прошел паспортный и таможенный контроль в одном из двух терминалов сеульского аэропорта Кимпо.

Двадцать лет назад я провел в Сеуле шесть месяцев. Хорошее задание: корейцам, пожалуй, нравились их американские союзники, и американцы отвечали тем, что вели себя вполне прилично. За весь мой срок всего одно убийство корейца, три изнасилования, а в основном – пьянство и дебоширство. Недурно, если учесть, что пятьдесят тысяч наших парней находились там, где им вовсе не хотелось находиться.

Я вошел в основной терминал – обширный, со многими ответвлениями и с балконом, который тянулся по всему периметру.

До моего рейса оставалось четыре часа, а багаж адресовали прямо в Хошимин, так по крайней мере меня заверили в аэропорту Даллеса.

Повсюду были ларьки со съестным и маленькие закусочные, и весь аэропорт пропах рыбой и капустой. От этого у меня всплыли воспоминания двадцатилетней давности.

Я заметил большие цифровые часы и день недели на табло по-английски – пятница. Здесь все имело подзаголовки на английском, и, следуя указателю, я направился в зону клубов авиакомпаний.

"Клуб спокойного утра" располагался на уровне балкона. Войдя, я подал билет стоявшей за конторкой девушке.

– Добро пожаловать, – пригласила она. – Пожалуйста, распишитесь в книге.

Я поставил подпись и заметил, что она разглядывает мой билет. Девушка подняла глаза и сказала именно то, что я ожидал:

– Мистер Бреннер, для вас сообщение. – Она порылась в столе и подала мне запечатанный конверт с моей фамилией.

– Спасибо. – Я взял конверт, прошел в просторную и хорошо обустроенную зону отдыха, взял кофе, сел в кресло и приготовился читать сообщение. Это был телекс от Карла: "Ничего не отменяется. Инструкции мистера К. в силе. Сужаем круг имен. Возможно, увидимся в Бангкоке. Гонолулу – возможно. Счастливого и успешного путешествия. К.".

Я положил телекс в карман и глотнул кофе. Ничего не отменяется – тоже мне новость! Гонолулу – возможно. Что, черт возьми, это значит?

Я прошел в деловой центр клуба и уничтожил в резаке телекс, электронное послание Синтии и письмо Тран Ван Вина. Потом снял две ксерокопии с визы и паспорта и положил в сумку. Вернулся в зону отдыха, нашел вчерашнюю "Вашингтон пост" и принялся листать.

Меня явно разозлила формулировка Карла: «Гонолулу – возможно». Как-то очень расплывчато. Неужели он разговаривал с Синтией и сам не возражает, а она еще не решила? Или все зависело от того, что произойдет в Бангкоке? И как, черт побери, там дела с Синтией? Карл был настолько бесчувственным, что даже не упомянул, разговаривал он с ней или нет.

Я начал психовать, понимая, что с таким настроением нельзя начинать задание.

То я впадал в какой-то полусон, то возвращался в явь. И перед глазами мелькали былые образы: Пегги, Джейн, преподобный отец Беннет, родители, тень священника за занавеской в исповедальне, Святая Бригита, детское окружение и детские друзья, материнская кухня, запах варящейся в горшке капусты. Печально. Почему-то все это очень печально.

Глава 5

Полет рейсом "Вьетнамских авиалиний" из Сеула через два часовых пояса в Сайгон прошел без приключений, если не считать приключениями то, что происходило у меня в голове.

Еда и выпивка оказались приличными, хотя мне показалось странным сидеть в современном "Боинге-767", который принадлежал вьетнамцам и пилотировался вьетнамцами. Ребята, посещавшие Вьетнам в 70 – 80-х годах, рассказывали, что в то время все самолеты были русские – "Илы" и "Ту", – страшные машины. А пилоты – советские. Кормежка и обслуживание поганые. На первый взгляд – изменения к лучшему. Но мы пока еще не приземлились. И судя по всему, из-за погоды – типичный восточноазиатский тропический ливень.

Циферблат показывал 11 вечера, мы опаздывали уже на час, но это было самой маленькой нашей проблемой.

Я сидел у окна и в просветах туч видел огни Сайгона. И не понимал – разве можно разглядеть под нами землю и посадить этот чертов самолет?

Я вспомнил свой первый вояж во Вьетнам в ноябре 1967-го. Тогда мое путешествие оплачивало правительство Соединенных Штатов. Мы вылетели с военной авиабазы в Окленде на "браниффе" – чартерном полоумном желтом "Боинге-707". На стюардессах были дикие наряды, и сами они были диковатыми, особенно одна – Элизабет, патриотически настроенная девчонка, с которой за несколько дней до этого я встречался в Сан-Франциско. Учитывая мое обещание Пегги хранить целомудрие целый год, я повел себя не совсем праведно. Но будущее представлялось мне смутно, и я мог оправдать все, что угодно. Зато теперь, через три десятилетия, не стоит пытаться оправдывать. Я должен был оказаться там.

Что же до "браниффа", кто, кроме американцев, способен послать своих людей на бойню в шикарном авиалайнере? Странно и предельно жестоко. Я бы предпочел военный транспортник – не такое быстрое перемещение из мира в войну и приучающее к убогости.

Не знаю, что произошло с "браниффом" и Элизабет, но заметил: ко мне стало возвращаться многое из давно забытого. А предстоит еще больше – и гораздо менее приятного, чем Элизабет.

Мой сосед, француз, с самого начала пути не обращал на меня никакого внимания, что меня вполне устраивало. Но теперь решил поговорить и на сносном английском спросил:

– Кажется, возникла проблема?

Я помолчал и ответил:

– Проблему создают пилоты или аэропорт.

– Пожалуй, – кивнул он. – Может быть, придется лететь в другой аэропорт?

Я не мог вспомнить, чтобы поблизости находился другой аэропорт, способный принять "Боинг-767". Тридцать лет назад здесь было множество военных аэродромов с посадочными полосами, которые убегали невесть куда. И военные летчики, рисковые ребята, должны были, как мы выражались, зажать себе яйца и нырять на посадке как можно быстрее, чтобы коротышки с автоматами, желающие заработать дополнительную миску риса, не размазали нас по окрестностям.

Несмотря на турбулентность, близость аэропорта и правила Федерального авиационного управления, которые, впрочем, здесь не имели силы, в салон вышли две стюардессы. Одна предлагала шампанское, другая сжимала между пальцами ножки высоких бокалов.

– Шампанское? – спросила та, что держала бутылку на приятный французский манер. – Шампань?

– Oui[9], – ответил я.

– S'il vous plait[10], – сказал мой французский приятель.

Стюардессы были невероятно молоденькими, с иссиня-черными волосами до плеч. Обе в национальных ао дай[11] – балахонах до пола мандаринового цвета. Оранжевый подол разрезан до талии, но, слава Богу, юные дамы в отличие от барменш на земле носили под юбкой скромные белые панталоны.

Мы с французом взяли по бокалу из рук второй. А первая наполнила их до половины пузырящейся жидкостью. Самолет тряхнуло.

– Merci, – одновременно поблагодарили мы.

Неожиданно француз коснулся своим бокалом моего.

– Same![12]

– Cheers![13] – ответил я.

– Вы летите по делу? – спросил меня сосед.

– Нет, путешествую.

– Вот как? А у меня в Сайгоне бизнес: покупаю тик и другую редкую древесину. "Мишлен" снова заинтересовался каучуковыми плантациями, на побережье ведется разведка нефти. Запад опять насилует страну.

– Кто-то же должен.

Француз рассмеялся.

– Японцы и корейцы этим тоже занимаются. Во Вьетнаме много неиспользованных естественных ресурсов, а рабочая сила дешевая.

– Это хорошо. Я стеснен в деньгах.

– Проблема в коммунистах, – продолжал мой сосед. – Они совершенно не понимают капитализма.

– Может быть, понимают слишком хорошо.

Он снова рассмеялся.

– Вероятно, вы правы. И все же будьте осторожны. Полиция и партийные бонзы могут причинить неприятности.

– Я в отпуске.

– Отлично. Кого вы предпочитаете: мальчиков или девочек?

– Pardon?[14]

Француз достал из нагрудного кармана записную книжку и начал писать.

– Вот несколько адресов и номеров телефонов: бар, бордель, чудная прелестница, хороший франко-индокитайский ресторан. – Он подал мне листок.

– Спасибо, – поблагодарил я. – И с чего мне начать?

– Начинать надо всегда с хорошей еды, но теперь слишком поздно, так что отправляйтесь в бар. Мой вам совет: никогда не берите проституток, приглашайте официанток или барменш. Так проявляется степень savoir fair[15].

– Воспитанность – мое второе имя.

– Не платите больше пяти долларов в баре, пять в борделе и двадцать мадемуазель Дью Кьем. Она наполовину француженка и говорит на нескольких языках. Превосходная компаньонка на ужин и способна помочь сделать покупки и осмотреть достопримечательности.

– Недурно за двадцать баксов. – Тридцать лет назад столько в Джорджии брала Дженни, но она говорила исключительно по-английски.

– Только помните: проституция официально запрещена в Социалистической Республике Вьетнам.

– В Виргинии тоже.

– Вьетнам – это скопище противоречий. Правительство коммунистическое – тоталитарное, атеистическое, сплошные ксенофобы. А народ – капиталисты, свободные духом буддисты и католики – дружелюбные к иностранцам люди. Я говорю о юге. На севере все иначе. Там народ и власть заодно. Так что остерегайтесь, если поедете на север.

– Да нет, поболтаюсь по Сайгону, похожу по музеям, развлекусь, накуплю безделушек родным и вернусь домой.

Несколько секунд француз внимательно на меня смотрел, а потом как бы потерял интерес и взялся за газету.

Пилот что-то сказал по-вьетнамски, потом по-французски, а его второй коллега из нераскосых повторил по-английски:

– Пожалуйста, вернитесь на свои места и пристегните ремни.

Вскоре мы совершили посадку в аэропорту Сайгона.

Стюардессы принялись собирать бокалы.

Я смотрел в иллюминатор и видел, как в небе над Сайгоном чертили линии красные и зеленые трассеры. Снаряды и ракеты выписывали раскаленные траектории, и там, где они врезались в рисовые посевы, вспыхивали оранжево-красные взрывы. Я видел все это с закрытыми глазами, и в моей памяти всплывали картины тридцатилетней давности.

Я поднял веки: Хошимин оказался в два раза больше, чем прежний Сайгон. И освещен гораздо ярче, чем осажденная столица военного времени.

Я почувствовал, что француз смотрит на меня.

– Вы были здесь раньше, – произнес он. Слова прозвучали скорее как утверждение, чем как вопрос.

– Да, был, – ответил я.

– Во время войны?

– Да. – Наверное, это было видно по мне.

– Теперь здесь все иначе.

– Надеюсь.

Он рассмеялся.

– Plus cachange, plus c'est la meme chose[16].

В утробе самолета зашипела гидравлика – мы садились в аэропорту Таншоннят. Мне предстояло путешествие в прошлое.

Книга II

Сайгон

Глава 6

Мы прошли сквозь облака, и я в третий раз в жизни увидел аэропорт Таншоннят.

Странно, но он выглядел почти так же, как тридцать лет назад. После войны так и не убрали укрепления из мешков с песком, и к аэропорту по-прежнему примыкала военная площадка – у старых американских ангаров стояли советские "МиГи". Мелькнул силуэт американского транспортного "Си-130", и я подумал: неужели еще служит или стоит в качестве былого трофея?

Я вспомнил, что в Таншоннят квартировал штаб военных советников во Вьетнаме, что оказалось очень удобным, когда в апреле 1975-го победоносные коммунистические войска приблизились к аэропорту – штабные ребята вместе с другими американскими военными во Вьетнаме взорвали свой штаб и упорхнули на самолетах "Эр Америка". Я следил за этим по телевизору, а теперь лицезрею какие-то руины, которые могли быть штабом военных советников, известным в то время как Восточный Пентагон.

Когда мы приблизились к посадочной полосе, я заметил, что гражданский терминал был таким же дерьмом, как прежде. У меня сложилось странное ощущение, что я выбрался из Сумеречной зоны[17] и возвращаюсь в это место в третий раз. На самом же деле так оно и было.

Мы коснулись бетонки без ощутимого толчка – значит, самолет пилотировал не косоглазый. Но покрытие, судя по всему, до сих пор не избавилось от снарядных оспин, потому что миля пробега оказалась тряской дорогой.

Самолет свернул на рулежку и почему-то остановился. На подлете я больше не видел ни одного воздушного судна – значит, причина не в том, что мы ждали очереди у ворот. Когда во время войны аэропортом управляли американцы, Таншоннят был третьим по загруженности портом в мире и прекрасно функционировал. Но это уже другая история. Я понимал, что необходимо вернуть мысли в реальность настоящего времени, и изо всех сил старался это сделать. Но пока мы стояли на рулежке, мозг перенес меня в 1972 год, к событиям, которые повлекли за собой мою вторую поездку в это место.

* * *

Я находился в Форт-Хэдли, когда решил остаться в армии еще на один срок, после того как мы перестали переписываться с Пегги Уолш. Или, если быть честным, когда я бросил ей писать.

Там через шесть месяцев только Бог, а кроме него, разве что Зигмунд Фрейд знает, почему я решил жениться на местной девушке Пэтти.

Пэтти была очень привлекательной, говорила с сильным джорджийским акцентом, не отличалась ненавистью к янки, была беднее меня, любила секс и бурбон и всю жизнь мечтала выйти замуж за солдата, хотя я так и не выяснил почему. У нас не было и не могло быть абсолютно ничего общего, но жениться молодым и без всяких на то причин считалось чем-то вроде части местной культуры. Не понимаю, о чем я думал.

С жильем для семейных во время войны было туго – в форте ничего не нашлось, и мы вместе с сотнями других солдат, их жен и детей обитали на убогой стоянке автотрейлеров, которая носила название Шепчущие Сосны.

Мы видели, как солдаты уходили на фронт, некоторые возвращались, некоторые – нет, а то еще хуже – попадали в военный госпиталь калеками. Мы слишком много пили, забавлялись с супругами – отнюдь не своими, – а война тянулась и тянулась, и ей не было видно конца.

Так я и жил – парень из Бостона – в автоприцепе, с женой, чей выговор и вид делали ее для меня наполовину загадкой. Впереди было много лет в армии, а ребята вокруг успели сделать по второй и по третьей ходке во Вьетнам. Не подумайте, что я не скучал по Пегги и Бостону, по моим друзьям и родным. Особенно когда Пэтти включала западную кантри-радиостанцию и мне приходилось слушать песни "Вынь язык у меня изо рта, потому что это поцелуй прощания" или "Разве я смогу по тебе скучать, если ты не уйдешь?".

Мама, папа и братья до сих пор не имели чести познакомиться с новоявленной миссис Бреннер: я воздерживался от поездки на север, а они не приезжали на юг.

Не думал, что снова увижу Шепчущие Сосны, но пришлось – в прошлом году, когда получил секретное задание раскрыть дело о продаже оружия в Форт-Хэдли, которое обернулось расследованием убийства генеральской дочери. Пока я работал инкогнито, то мог жить где угодно, но выбрал Шепчущие Сосны – к тому времени почти покинутые и населенные одними призраками. С возрастом я стал принимать странные решения и отдавать предпочтение непонятным вещам: словно все время стремился вернуться в места из далекого прошлого. Вот как теперь – на рулежной дорожке аэропорта Таншоннят. Надо бы проконсультироваться с хорошим психиатром.

Но возвратимся в Форт-Хэдли, в 1971 год. К тому времени мне дали четвертую сержантскую лычку – мы быстро росли в званиях – и как боевого ветерана направили в пехотную школу учить молодых призывников уцелеть и убивать таких же, как и они, молодых ребят. Пехота превратилась в настоящую муру, но учить молодых солдат было лучше, чем загреметь во Вьетнам.

Страна откровенно бунтовала, качество призыва значительно упало, а моральный дух и дисциплина были ни к черту.

Но все хорошее имеет конец, и я чувствовал, что вот-вот получу приказ во Вьетнам, глава вторая.

Я всеми силами хотел увернуться от этой волнующей возможности. Но в то же время стремился вылезти из дерьма, в котором находился. Прошу прошения, я говорю о браке. Но не я первый, не я последний: множество солдат предпочитали войну гарнизону и жене. А потом жалели.

Имелось и другое соображение: мой брат Бенни дорос до призывного возраста. Он был и до сих пор остается потрясающим парнем – светлая голова, компанейский, общительный. Но к сожалению, все время выставлял башку выше задницы и посему имел небольшие шансы уцелеть во время военной кампании.

Армия придерживалась полуофициальной политики не посылать одновременно братьев, отцов и сыновей во Вьетнам – так что, возвратись я на войну, Бенни бы туда не поехал, во всяком случае, пока я там, или не поехал бы вообще, если бы я там и остался. Война сходила на нет, и наша игра называлась "потянуть время".

У меня появился план: все-таки я ушлый, сообразительный малый и сумел добиться того, что меня приняли в школу военной полиции в Форт-Гордон, штат Джорджия. Это считалось временной службой, и, пока я находился там, Пэтти оставалась в Мидленде на стоянке трейлеров Шепчущие Сосны.

По законам того времени, если солдат оставлял в окрестностях базы молодую жену больше чем на двадцать четыре часа, к ней тут же являлся другой и помогал справиться с одиночеством. Не уверен, что с Пэтти произошло именно это, но что-то произошло. Как поется в одной песенке в стиле кантри, "она там занималась тем, чем я здесь занимался без нее".

Из Форт-Гордон я вернулся через три месяца с новой военной специальностью. Старая была 11 Браво[18], что означало «военный пехотинец» и непременную вторую командировку во Вьетнам с крохотными шансами выжить на этот раз. Новая специальность – военный полицейский – тоже сулила поездку на войну, но не как обязательный вариант. И даже там оставалось больше возможностей выжить, чем у тех, кто напивался и дебоширил в солдатском клубе.

Пока я учился в Форт-Гордон, Бенни тоже призвали. Он успел окончить курс молодого бойца, проходил основную подготовку пехотинца, и, несмотря на сокращение численности войск, перед ним открывалась реальная перспектива загреметь во Вьетнам. Мы все понимали: пройдет не больше года, и последний наш солдат во Вьетнаме потушит за собой свет. Но будет и такой, которого последним там убьют. Никто не мог сказать, когда это точно произойдет, но ни один нормальный человек не желал оказаться ни тем ни другим.

Мой брак летел в тартарары, и то же самое я решил проделать с собой – взял и попросился добровольцем во Вьетнам.

И не успел произнести "пока-пока", как без всякого отпуска в январе 1972-го оказался в аэропорту Таншоннят, а оттуда был направлен в расположенный неподалеку сортировочный центр Бьенхоа. В тот центр присылали пополнение из Штатов: ребята ждали прикомандирования к частям. А другие, возвращавшиеся домой, – авиарейса на свободу. Сумасшедшее местечко – представьте себе, что вместе собрали приговоренных и помилованных. Они жили в разных казармах, но общались между собой. И не имели ничего общего, кроме двух вещей: те, кто возвращался домой, хотели поскорее напиться и натрахаться. И те, кто шел на фронт, тоже хотели напиться и натрахаться. А я, сержант военной полиции, оказался между ними.

Как я уже говорил, моральный дух и дисциплина были ни к черту, и я почти не узнавал той армии, в которую попал почти четыре года назад. Хотя и свою страну я тоже почти не узнавал. Так что Вьетнам показался не худшим местом.

Война сходила на нет – по крайней мере для американцев, которые постепенно из нее выбирались. Но предстояло еще целых три страшных года для тех бедолаг, которым выпала несчастная судьба родиться вьетнамцами.

Моя вторая командировка во Вьетнам длилась всего шесть месяцев, а потом наша полицейская рота получила приказ возвращаться домой.

Все это время Пэтти мне мало писала. И в тех немногочисленных, по аккуратно выведенных строчках не было ничего хорошего. В одном письме я прочитал: "Сижу и слушаю "Я так скучаю без тебя..." Вот какое у меня теперь настроение".

Многие мужчины не любят неожиданно возвращаться домой: они заранее звонят, чтобы любящие жены успели подготовиться, а неверные – выкинуть из пепельницы сигары. В июне я позвонил из Сан-Франциско и сказал, что через три дня буду дома. Новость была встречена с двойственным чувством.

Когда я добрался на такси из Мидлендского аэропорта до Шепчущих Сосен, то сам испытал двойственное чувство: не очень представлял, что хотел увидеть.

Бросил на землю вещмешок и подошел к двери своего прицепчика. Возвращаться домой из зоны боевых действий – странное ощущение, словно спускаешься в атмосферу из космоса, прекрасно понимая, что на родной планете все переменилось.

Я потянул за ручку – дверь оказалась не заперта. И вошел в крохотную гостиную. Я сразу понял, что Пэтти нет, и не стал звать.

Полез в холодильник за пивом и наткнулся на записку: «Пол, извини. Все кончено. Я подала на развод. У меня никого нет, но я не хочу оставаться замужем. Добро пожаловать домой. И будь счастлив. Пэтти. P.S. Пэла я забрала с собой». Пэл был нашим псом.

Я так и услышал в этих словах ее характерный говорок и вспомнил куплет из другой песни в стиле кантри: "Спасибо тебе, Боже, и спасибо тебе, автобус, что она наконец ушла..."

Бросил записку в мусорное ведро и обнаружил в холодильнике одну бутылку пива. Не моей марки, зато холодное.

Прошелся по вагончику, который несколько лет был моим домом, и заметил, что Пэтти забрала все свои вещи, однако мебель не тронула: мебель принадлежала трейлеру и по большей части была привинчена к полу.

Но белье исчезло, и это означало визит в военторг. А у меня не осталось даже машины. Вместо того чтобы умахнуть на автобусе, Пэтти укатила на нашем "мустанге" 68-го года, о котором я до сих пор жалею. И о Пэле тоже. Я предвкушал, как он повалит меня на пол и примется вылизывать лицо. Подозреваю, что он научился этому у Пэтти во время первых дней нашего брака.

Да, не таким мне представлялось возвращение домой. Я оставался в Шепчущих Соснах несколько дней, привел в порядок бумажные дела и отправился в отпуск в Бостон, где меня встретили теплее, чем дома.

Брат Бенни все еще служил – его отправили в Германию держать фронт против красных орд на восточном направлении. И мне хотелось думать, что моя вторая командировка во Вьетнам спасла его от Юго-Восточной Азии.

Брату Дэйву только что исполнилось восемнадцать – он вытащил несчастливый номер в новой лотерее призывной системы и готовился в армию. Ему понравилась моя форма. Война подходила к концу, и я не стал его отговаривать и убеждать поступать в колледж. И он весь свой срок отдал родине в Форт-Хэдли. Когда он отправлялся туда, я просветил его по поводу корпиеголовых и советовал отыскать соломенную блондинку по имени Дженни, но он с ней так и не познакомился.

А я нашел Южный Бостон более изменившимся, чем в прошлый раз, и понял, что детство кончилось и мне больше никогда не возвратиться домой.

После отпуска я приехал в Форт-Хэдли и от соседа в Шепчущих Соснах узнал, что Пэтти мне солгала, будто у нее никого не было, – тоже мне неожиданность! Очередной солдат, как и я. Наверняка четвертый или пятый по счету. Да, есть нечто особенное в мужчинах в форме.

Жизнь постепенно налаживалась: я втянулся в гарнизонную лямку и купил у собиравшегося во Вьетнам парня прелестный желтый "фольксваген-жук". Армия не оставляла времени тосковать и размышлять о смысле жизни. И не поощряла разглагольствования на личные темы. Армейское выражение гласило: "Появились личные проблемы? Сходи к капеллану – он выбьет из тебя всю дурь".

Так, конечно, обстояли дела в старой армии. А в современной служат психологи, которые, прежде чем выбить дурь, всегда поговорят.

Все это вытравливает из человека мужчину и приучает хранить дурь внутри.

* * *

В настоящее меня вернул приближающийся к самолету открытый грузовик. Наше сопровождение – вместо привычного мини-вэна с маячком на крыше.

Мы последовали за грузовиком, но не подвалили к самым воротам, а остановились поодаль. Двигатели смолкли. Приехали.

Все еще моросило. Внизу я увидел шеренгу женщин с зонтиками и догадался, что они обходятся властям дешевле, чем аэродромный автобус. И еще я увидел солдат с "АК-47"; они стояли под гофрированным металлическим навесом. Двое мужчин подкатили к самолету трап.

Мои мысли снова скакнули назад – в Таншоннят ноября 1967 года, когда я в первый раз прилетел сюда.

* * *

Мы приземлились перед самым рассветом, и после кондиционированного салона 707-го "браниффа" меня обожгла волна горячего влажного воздуха, что показалось тем более необычным в ноябре, и я подумал, что мне предстоит долгий год – ведь я так любил осень и зиму в Бостоне.

На бетоне за веревкой стояли несколько сотен американских солдат в хаки с короткими рукавами и вещмешками и во все глаза смотрели на самолет. Машину, которая доставила нас сюда, сейчас заправят, и она все с тем же экипажем повезет их домой.

Я спустился в предрассветную мглу и прошел мимо них. Никогда не забуду гримасы на их лицах: большинство выражали непристойное любопытство, хотя были среди них оптимисты, сиявшие от счастья. Нам кричали: "Вы пожалеете об этом!" – или: "Наплачетесь, невезунчики!"

Я пригляделся к этим ребятам: у некоторых – позднее я понял, что это были ветераны, которые насмотрелись всякого, – были отсутствующие взгляды. И это стало первым моим ключиком к пониманию истины, что я оказался в гораздо худшем месте, чем представлял по рассказам и телерепортажам.

* * *

Мой сосед-француз вернул меня в явь вопросом:

– Что вы там такого интересного увидели?

Я отвернулся от окна.

– Ничего. Вспоминаю свою первую посадку в этом месте.

– В самом деле? Что ж, на этот раз все будет гораздо приятнее – никто не попытается вас убить.

Я улыбнулся, хотя отнюдь не был в этом уверен.

Ударил колокол – все встали и пошли на выход. Я взял сумку с полки над головой и через несколько минут ступил на алюминиевый трап, где улыбающиеся юные дамы над каждым раскрывали зонтик. Внизу мне вручили собственный зонтик, и я последовал к терминалу в затылок за остальными под пристальными взглядами стоявших под навесом солдат.

Мое первое ощущение от этого места – давно забытый запах дождя, непохожий на запах дождя в Виргинии. Легкий ветерок напомнил о горящем угле и густом пряном аромате близлежащих рисовых посевов – смесь запахов навоза, земли, гниющих растений – множества лет землепашества.

Я вернулся в Юго-Восточную Азию не во сне, не в кошмаре, а наяву.

При входе в терминал женщина отобрала у меня зонтик и предложила следовать за остальными, словно у меня могли быть иные планы.

Я вошел в дверь и оказался в зале международного прибытия, где царила атмосфера небрежения и запустения. Кроме моих товарищей по полету, в зале никого не было. Половину светильников успели выключить. Я не заметил ни одного электронного табло и вообще ни одного указателя. И был поражен тишиной: никто не разговаривал и нигде не звучало радио. По сравнению с салоном самолета здесь показалось очень сыро, и я понял, что кондиционеры не работали. В январе еще туда-сюда, а вот интересно, как здесь будет в августе?

Хотя какое мне дело – не самая великая из моих проблем.

Впереди возник ряд кабинок паспортного контроля, за ними единственная бездействующая и пустующая багажная карусель. Никаких носильщиков, никаких багажных тележек, и, как ни странно, нигде не видно таможни. И еще более странно – ни одного встречающего, хотя большинство пассажиров рейса были вьетнамцы. Неужели их родные с нетерпением не ждали прибытия родственников? Только потом я заметил солдат у стеклянных дверей, а за стеклом – толпы людей. В зал прилета никого не пускали. Очень необычно. Но и все это место казалось чрезвычайно необычным.

Я подошел к одной из кабинок и подал человеку в форме паспорт и визу.

Снова посмотрел в глухой зал за будками паспортного контроля и заметил свисавшее с потолка в дальнем конце терминала полотнище флага – красное с желтой звездой в середине, – символ победоносных северовьетнамских коммунистов. Полная реальность их успеха поразила меня, хоть и через четверть века, но с необыкновенной отчетливостью.

Когда я садился в Таншоннят в 67-м и 72-м, военным не разрешали проходить через гражданский терминал, но я вспомнил, что снаружи рядом с красно-желто-зеленым южновьетнамским флагом развевался звездно-полосатый американский. Ни тот ни другой здесь не видели больше двух десятилетий.

У меня возникло неприятное чувство, и оно усилилось от того, что меня слишком долго мариновали на паспортном контроле: пограничник уставился в мои документы и не выпускал их из рук. В других кабинках проходили гораздо быстрее. Сначала я подумал, что это мое всегдашнее невезение: в супермаркете я постоянно занимал очередь именно в ту кассу, где сидела деревенская чурка, – но пограничник поднял трубку и принялся с кем-то переговариваться. По-вьетнамски я помнил всего несколько слов, но отчетливо различил "ми" – американец. Слово само по себе не ругательное, но следует учитывать контекст. Я изобразил раздраженное нетерпение и посмотрел на пограничника.

Наконец появился другой вьетнамец в форме – крепкий низкорослый тип, – взял мой паспорт и пригласил следовать за собой. Я подхватил сумку и пошел за ним. По другую сторону кабинок стоял мой сосед-француз. Он освободился добрых пять минут назад и как будто ждал меня. Но тут заметил моего сопровождающего, вздернул брови и что-то сказал ему по-вьетнамски. Вьетнамец резко ответил. Француз, в свою очередь, повысил голос. Они стали спорить, однако вид коммуниста в мундире не заставил моего соседа оробеть.

– Полагаю, что вас выбрали наугад, – сказал он мне по-английски. – Держитесь вежливо, но твердо. Если вам нечего скрывать, все будет хорошо.

У меня было что скрывать, но своему новому приятелю я ответил:

– Увидимся у мадемуазель Дью Кьем.

И тут бочкообразный коротышка толкнул меня в спину. Это привело меня в такую ярость, что я чуть не съездил ему по морде. Но сдержался и взял себя в руки. Миссия прежде всего. На этот раз в нее не входило бить по мордам комми.

Я уже собрался следовать, куда мне велели, как снова услышал француза:

– Теперь все иначе. Ни ваша, ни моя страна не имеют здесь силы. Сила теперь у них.

Пришлось идти за коротышкой в форме с большой коммунистической красной звездой на тулье фуражки. Когда я был здесь в прошлый раз, у меня были "М-16" и сила. И встреть я такого типа – разукрасил бы его в красное под стать его звезде.

Я понял, что начал заводиться, и, пока мы шли по опустевшему терминалу, постарался успокоиться, мысленно представив, как сжимаю пальцы на горле Карла.

Я решил, что у нашей прогулки три исхода. Первый: тот, с кем мне предстояло общаться, вышибет меня из страны. Второй: мне разрешат посетить социалистический Вьетнам и осмотреть его достопримечательности. И третий: меня упекут в каталажку.

В какой-то степени эти исходы зависели от меня самого – от того, что я стану им говорить. Ведь я мастак пудрить мозги другим.

Мы прошли в другой конец терминала и оказались перед закрытой дверью. Мой компаньон-комми открыл створку – за порогом тянулся длинный коридор с рядами дверей по сторонам. Коридор был узкий, и вьетнамец, пропустив меня вперед, стал снова понукать тычками в спину. Я мог бы в мгновение ока свернуть ему толстую шею, но тогда бы не узнал, в какую мне надо дверь.

Так он дотолкал меня до середины коридора и наконец постучал.

– Ди вао! – рявкнули изнутри. И мой пихающийся приятель открыл дверь и хлопнул меня по плечу. Я вошел внутрь, и створка за мной закрылась.

Глава 7

Я оказался в жаркой, тускло освещенной комнате с оштукатуренными стенами табачного цвета. Воздух пропах сигаретным дымом. Окон не было, и лопасти потолочного вентилятора безжизненно замерли над головой.

Когда глаза привыкли к полумраку, я различил на противоположной стене портрет Хо Ши Мина и маленький красный флаг с желтой звездой в середине. А еще фотографию человека в форме – не иначе генерала Гиапа – и несколько снимков неулыбчивых гражданских, определенно членов правительства и партийных вождей. И сразу догадался, что попал не в бюро путешествий.

Справа от меня стоял стол, а за ним сидел человек среднего возраста в форме.

– Садитесь, – предложил он.

Я сел на оливково-коричневый стул, в котором узнал американский полевой инвентарь. Стол был тоже американский – стандартный, из серого металла; такие нисколько не изменились со времен Второй мировой войны. За спиной вьетнамца было большое вентиляционное жалюзи, сквозь которое доносился шум дождя на улице.

Тот тип, что привел меня в кабинет и которого я окрестил Пихалой, положил мой паспорт на стол и, не говоря ни слова, забрал мою сумку и вышел.

А хозяин кабинета принялся изучать мой паспорт и визу. Я же в это время изучал его самого. Оливковая рубашка с короткими рукавами, на плечах погоны: то ли майор, то ли полковник – я так и не научился разбирать иностранные знаки различия. На левом нагрудном кармане три цветные нашивки. Я предположил, что некоторые из них имеют отношение к Американской войне – так здесь называют Вьетнамскую войну.

А лицо из тех, что инстинктивно сразу не нравятся: худое, постоянно нахмуренное, с выступающими скулами. Глазные яблоки словно намертво вставлены в раскосые глаза.

Он выглядел старше, чем я, но я понимал, что это впечатление ошибочно. Во всяком случае, возраст, подходящий для ветерана Американской войны; а раз так, у него не было оснований питать к американцам симпатий. И еще я понял, что он с севера: крупнее миниатюрных южан. Кроме того, на командные должности в побежденном Южном Вьетнаме, как правило, назначали северян. Интуиция мне подсказывала, что разговор предстоит не из приятных.

Вьетнамец оторвался от моего паспорта и поднял на меня глаза.

– Я полковник Манг, – объявил он.

Я не ответил. Однако заключил: раз он целый полковник, значит, это не просто паспортная и визовая проверка.

– Какова цель вашего прибытия в Социалистическую Республику Вьетнам? – спросил полковник Манг на хорошем английском языке. У него был высокий, отрывистый, раздражающий голос.

– Туризм, – ответил я. Ложь, из которой вытекали все последующие лжи. И если этот тип понял, что я лгу, он позволит мне лгать, пока не наберется достаточно лжи, чтобы затянуть петлю.

– Туризм? – повторил полковник. – Что это вам пришло в голову?

– Я здесь служил солдатом.

Внезапно неприятное выражение его лица сменилось чрезвычайно заинтересованным. Может быть, стоило проигнорировать инструкции и солгать, но в таких случаях чрезвычайно важно как можно ближе придерживаться правды.

– Когда? – спросил он.

– В шестьдесят восьмом. И еще – в семьдесят втором.

– Два раза. В таком случае вы профессиональный военный.

– Я стал профессиональным военным.

Полковник Манг постучал ногтем по моей визе.

– А теперь в отставке?

– Так точно.

Он немного подумал и спросил:

– Каковы были ваши обязанности во Вьетнаме?

Я колебался на полсекунды дольше, чем нужно.

– Был поваром. Армейским поваром.

Казалось, что полковник Манг прокручивал в голове мой ответ.

– Где вы служили?

– В шестьдесят восьмом – в Анхе. В семьдесят втором – в Бьенхоа.

– Анхе? Первая воздушно-кавалерийская дивизия?

– Так точно.

– А в Бьенхоа? Что за часть?

– Я был поваром столовой сортировочного центра.

– Вот как? – Полковник Манг закурил и задумчиво затянулся. – А я был лейтенантом триста двадцать пятой дивизии Народной вьетнамской армии, – сообщил он.

Я промолчал.

– Командовал пехотным взводом, – продолжал он. – Наш полк действовал в районе Хюэ и Куангчи. Там же дислоцировались некоторые подразделения вашей дивизии. Вы сами там были?

И снова я ответил против собственного здравого смысла, зато близко к правде:

– Я несколько раз был под Куангчи.

– Кашеварили?

– Так точно.

Между нами мог бы получиться приятный разговор ветеранов, если бы однажды мы не пытались друг друга убить.

Полковник Манг впервые улыбнулся.

– Мы были там в одно и то же время. Не исключено, что встречались.

На этот раз я не сдержался.

– Если бы мы встречались, полковник, одного бы из нас здесь не было.

Полковник Манг криво усмехнулся:

– Что верно, то верно. – Покосился на меня и сказал: – Вы не похожи на повара.

Я собрался было предложить ему свой рецепт чили на двести персон, но вместо этого произнес:

– Не совсем понимаю, о чем вы, полковник.

Вьетнамец пыхнул сигаретным дымом и словно окунулся в прошлое. Я должен был признать, что он поднаторел в искусстве допрашивать американских ветеранов. И получал удовольствие от своей работы. А что знал и чего добивался – это совсем иное дело.

– Сюда приезжает много американских солдат, – сообщил он.

– Я знаю, – ответил я.

Мы помолчали. Полковник Манг смаковал сигарету. Я не слишком волновался: до сих пор все казалось выборочным допросом, установлением психологического портрета человека. Только мне совершенно не нравилось находиться в роли допрашиваемого.

– Не понимаю, какой интерес возвращаться во Вьетнам? – спросил полковник Манг.

– Полагаю, у каждого свой, – ответил я.

– И каков же ваш?

По поручению правительства США я негласно расследовал странное убийство. Но полковнику Мангу не следовало об этом знать. Его вопрос был сродни буддийским поискам истины, поэтому и мой ответ оказался таким же:

– Видимо, я узнаю об этом после того, как посещу вашу страну.

Он понимающе кивнул, словно и не ожидал иной реакции. И тут же задал конкретный вопрос, на который я не мог ответить так же философски неопределенно.

– Вы собираетесь остановиться в Хошимине?

– Да, я собираюсь остановиться в Сайгоне.

Это вывело из себя.

– Нет никакого Сайгона! – рявкнул он.

– Я его видел с воздуха. – Что со мной такое? Почему я стремлюсь его разозлить?

Полковник Манг пронзил меня холодным взглядом.

– Это город Хошимин.

Я вспомнил, что советовали мне Конуэй и француз: держаться вежливо, но твердо. Интересно, как они это себе представляли? Я пересилил себя.

– Хорошо: Хошимин так Хошимин.

– Вот так-то. Как долго вы собираетесь здесь прожить?

– Три дня.

– Где поселитесь?

– В "Рексе".

– Вот как? В гостинице американских генералов?

– Всегда мечтал посмотреть, где жили генералы.

– Они жили в роскоши, – фыркнул Манг. – А их подчиненные умирали в джунглях и на рисовых полях.

Я промолчал, а он продолжал политинформацию:

– Наши генералы жили вместе с солдатами и делили все наши тяготы. Мой генерал ел столько же риса, сколько я. И занимал обычную крестьянскую хижину. А вашим генералам в Анхе привозили из Америки автотрейлеры с кондиционерами. Видел собственными глазами, когда мы освободили юг. А вы что, не замечали?

– Замечал.

– Офицерам устроили площадку для гольфа!

– Всего одиннадцать лунок, – напомнил я. – И благодаря вашим снайперам и артиллерии игра была довольно жесткой.

Он чуть не рассмеялся, но взял себя в руки.

– Наверняка вы готовили офицерам лучше, чем солдатам.

– Нет, все получали одинаковую еду.

– Не верю.

– Но это так. Спросите любого ветерана, с которым будете разговаривать после меня.

Полковник Манг не желал, чтобы развенчивали его представления об американской армии, и поэтому сменил тему:

– В каком звании вы вышли в отставку?

– Уоррент-офицер.

– И как много вам платят?

Я вспомнил, что сообщил мне Конуэй: средняя зарплата вьетнамцев примерно триста – четыреста долларов в год, и, отвечая, ощутил небольшую неловкость.

– Около четырех с половиной тысяч.

– В месяц?

– В месяц. Вы же это знаете. Зачем спрашивать? И в чем смысл этого допроса?

Полковнику Мангу не понравился мой отпор, но, как все вьетнамцы, он продолжал держаться с холодной отчужденностью. Резнул ладонью по клавише внутренней связи и что-то сказал по-вьетнамски. Прошло несколько секунд, дверь отворилась, и появился Пихала. Они обменялись несколькими фразами, и Пихала подал Мангу идиотский шарик – единственное, что смутило его среди вещей в моей сумке.

Полковник рассмотрел вещицу, тряхнул в руке и стал наблюдать, как пошел снег у Мемориала ветеранов Вьетнамской войны.

– Что это такое?

– Памятник погибшим во Вьетнамской войне. Сувенир.

– Зачем вы взяли его с собой?

– Подарили в аэропорту.

– Понятно... – Он снова встряхнул шарик. Я чуть не рассмеялся, но Манг мог подумать, что я смеюсь над ним.

– Да-да, узнаю. На стене выбиты имена. Пятьдесят восемь тысяч. Правильно?

– Верно.

– А мы потеряли миллион.

– Миллион на севере и миллион на юге, – поправил я. – Это составляет два миллиона.

– Я не учитываю потери противника.

– Почему? Они ведь тоже вьетнамцы.

– Американские марионетки. – Полковник Манг опустил снежный глобус на стол. – Пожалуйста, достаньте все из карманов. Абсолютно все.

У меня не оставалось выбора, пришлось подчиниться. И я положил рядом с шариком портмоне, конверты из пиджака, ручку, расческу, платок и драже "Тик-так". Только не стал показывать адреса, которые написал мне француз.

Первым делом полковник Манг принялся изучать содержимое моего портмоне. Там лежало сколько-то американских долларов, кредитные карточки, удостоверение отставника, в котором указывалось звание, но не указывалась специальность, медицинская страховка и водительские права штата Виргиния.

Затем прошелся по вещам из пиджака, осмотрел расческу, ручку и "Тик-так" и приступил к конвертам: в одном находились американские деньги, вьетнамские деньги, дорожные чеки; в другом – гостиничные ваучеры. Манг ничего не пропустил и делал пометки на листе. Одновременно он что-то говорил Пихале, и тот ему отвечал. Я понял, что их заинтересовало количество денег – совокупный двухгодичный доход обоих. Они явно считали, что в мире нет справедливости: поверженный враг вернулся с кучей наличности к месту своего поражения!

Пихала что-то резко мне сказал по-вьетнамски, повторил и сам рассмеялся. Вьетнамцы еще нетерпимее американцев к тем, кто не говорит на их языке. Я пытался вспомнить, как по-вьетнамски "пошел ты..." или что-либо в этом роде. Но в уставшую голову ничего не приходило.

Наконец Пихала ушел и даже не забрал с собой глобус, а Манг продолжал писать. Но вот он поднял глаза.

– У вас заказан отель "Сенчури риверсайд" в Хюэ и "Метрополь" в Ханое.

Я не ответил, и это как будто вывело его из равновесия.

– Будьте любезны, возьмите свои вещи с моего стола. – Он произнес это таким тоном, словно я специально досадил ему, разложив перед его носом имущество.

Я забрал конверты, портмоне и другое барахло и рассовал по карманам. Но паспорт и визу он не выпускал из рук.

– Если это все, я хотел бы отправиться в гостиницу, – заявил я.

– Я сам вам сообщу, когда мы закончим, мистер Бреннер. Если мы закончим.

Он в первый раз назвал меня по фамилии, и я понял, что это не дань вежливости: Манг давал понять, что знает, как меня зовут, где я буду жить во Вьетнаме, когда уеду из страны и что лежит в моем кошельке. Словом, абсолютно все.

– Вы зарезервировали гостиницы в Хошимине и Хюэ, – продолжал он. – Но между этими датами несколько дней.

– Так точно.

– Куда вы собираетесь?

– Пока не знаю.

– Полагаю, в Анхе?

– Не исключено.

– Что ж, это не проблема. Но имейте в виду, что часть вашей прежней базы закрыта для посещения иностранцев, потому что используется Народной армией.

– В том числе автотрейлеры с кондиционерами?

Полковник не ответил.

– Но город открыт, хотя бордели, массажные салоны, бары и опиумные притоны запрещены.

– Что ж, это хорошая новость.

– Неужели? Вы рады, что закрыли Додж-Сити? Вы ведь так называли этот район, который построили ваши инженеры?

– Никогда о таком не слышал.

Манг внезапно скривился и прошипел:

– Моральное разложение. Деградация. Вот почему вы проиграли войну.

Я не хотел, чтобы он поймал меня в ловушку, и потому промолчал.

А полковник Манг продолжал распинаться об "эйджент орандж"[19], побоище в Милай, бомбардировках Ханоя и таких вещах, о которых не знал даже я.

Очень сердитый человек. Я даже не мог получить удовольствия от того, что его разозлил. Он ненавидел меня еще до того, как я вошел в его кабинет.

Я вспомнил совет Конуэя выразить раскаяние по поводу ужасов войны и понял, что это было не просто предложение, а настоятельная рекомендация.

– Ужасное время для обоих наших народов, – сказал я. – Особенно для вьетнамского. Я сожалею, что моя страна участвовала в войне. Я приехал сюда, чтобы посмотреть, как вьетнамский народ живет в мирное время. Хорошо, что многие ветераны возвращаются в вашу страну. Я знаю много таких, кто не жалеет времени и средств, чтобы залечить военные раны. Да и сам надеюсь чем-то помочь.

Полковник Манг, судя по всему, остался доволен моей маленькой речью и одобрительно кивнул. Она могла бы положить начало прекрасной дружбе, хотя я в этом сильно сомневался.

– Так куда вы направитесь между Хюэ и Ханоем? – спросил он меня.

Выполнять секретное задание. Но этого я ему не сказал.

– Можете что-нибудь предложить?

– Наверняка захотите посетить места прежних боев.

– Я был поваром.

Манг заговорщически улыбнулся. Он словно бы говорил: мы оба понимаем, что это туфта.

– Вы мне не кажетесь человеком, которому нравится заваривать кашу.

– Что вы! Я с детства был очень чувствительным. Стоило увидеть кровь на отбивной, как моментально хлопался в обморок.

Манг перегнулся через стол.

– Я убил много американцев. А сколько вьетнамцев убили вы?

Я почувствовал, что с меня довольно, и поднялся.

– Этот разговор оскорбителен. Я сообщу об инциденте в наше консульство в Сайгоне или в посольство в Ханое. – Я посмотрел на часы. – Я у вас уже полчаса. Если вы задержите меня хотя бы на минуту, я буду требовать, чтобы вы дали мне возможность связаться с консульством.

Манг тоже не выдержал, вскочил, треснул ладонью по столу и впервые повысил голос:

– Вы ничего у меня не потребуете! Требовать буду я! Я требую у вас распорядок ваших передвижений по территории Социалистической Республики Вьетнам!

– Что ж, я о нем поразмыслю. А теперь, пожалуйста, отдайте мне паспорт и визу.

Полковник Манг взял себя в руки и сел. И произнес абсолютно спокойным голосом:

– Будьте любезны, мистер Бреннер, сядьте.

Я постоял достаточно долго, чтобы как следует его позлить, а потом опустился на стул.

– Я задержу ваш паспорт до вашего отъезда из Хошимина. А до этого времени вы мне предоставите полный и подробный план ваших поездок из Хошимина в Хюэ и из Хюэ в Ханой.

– Я предпочел бы получить паспорт сейчас.

– Мне плевать на ваши предпочтения. – Манг посмотрел на часы. – Вы пробыли в моем кабинете десять минут. Это обычная паспортно-визовая проверка. – Он подтолкнул мне визу через стол. – Забирайте.

Я поднялся, взял визу и, оставив снежный шарик на столе у полковника, шагнул к двери.

Но вьетнамцу хотелось грохнуть по мне прощальным залпом.

– Это моя страна, мистер Бреннер, и на этот раз у вас нет оружия.

У меня не было намерения отвечать, но я задумался о природе его гнева, который коренился в болезненных годах войны в чине командира взвода. И хотя я не отличаюсь чувствительностью, но мы оба были ветеранами, и я постарался поставить себя на его место.

Но если его гнев и был хоть как-то оправдан, он не делал ему чести.

– Вы не полагаете, что пора примириться с прошлым? – спросил я.

Манг встал и произнес так тихо, что я едва расслышал:

– Мистер Бреннер, от американских пуль и бомб погибли большинство моих родных и друзей. Почти все мои одноклассники мертвы. У меня не осталось ни одного кузена, и выжил всего один брат из четырех, но и у него ампутирована нога. Если бы такое случилось с вами, могли бы вы забыть и простить?

– Наверное, нет. Но история и память не должны разжигать ненависть в последующих поколениях.

Он на некоторое время задумался.

– В своей стране вы вольны поступать, как вам угодно. Надеюсь, вы здесь чему-нибудь научитесь. Советую включить в ваш план посещение Музея американских преступлений.

Я открыл дверь и вышел из кабинета.

В коридоре меня встретил Пихала и опять стал подталкивать перед собой. Таким образом я проделал прежний путь в обратном направлении – вдоль узкого коридора в терминал. Последним толчком Пихала направил меня к багажной карусели. Я пересек опустевший терминал и увидел у ног вооруженного солдата свой багаж – чемодан и сумку.

Я потянулся за чемоданом, но Пихала перехватил мою руку и сунул в нее кусочек бумаги, на которой было выведено чернилами: "Въездной сбор – 20 долларов".

В моем путеводителе не говорилось о въездном сборе. И у меня сложилось ощущение, что въездной сбор придумал сам Пихала. Я не люблю, когда меня разводят на деньги, и решил, что настало время отпихиваться самому. Я скомкал бумажку, бросил ее на пол и твердо заявил:

– Нет!

Это привело Пихалу в полное бешенство. Он принялся что-то кричать по-вьетнамски и размахивать руками. А солдат безучастно стоял рядом.

Я взял свои вещи, и Пихала не попытался меня остановить. А вместо этого закричал, и весьма невежливо: "Ди ди! Ди ди мау!" Что означало: "Пошел ты подальше!"

Я уже начал поворачиваться к нему спиной, но тут мне в голову пришла светлая мысль. Я подумал, что это устроит всех, – поставил багаж на пол, вынул из конверта двадцатидолларовую купюру, помахал ею перед носом Пихалы, а потом показал на сумку и чемодан. Он с минуту боролся с соблазном, прикидывая, что важнее: трехмесячная зарплата или достоинство? Потом оглянулся по сторонам, крикнул, чтобы я шел в дверь, а сам подхватил вещи. Будь он хоть чуточку поприятнее, я бы ему сказал, что у чемодана есть откидывающаяся ручка и колесики.

Я вышел на влажный, обильно пропитанный выхлопными газами воздух. Дождь уже не лил с прежней силой, но продолжал моросить. Однако к стоянке такси вел крытый проход. Немногие оставшиеся там люди поразевали рты, увидев, что мой багаж несет человек в форме, – наверное, решили, что я большая американская шишка.

Мы подошли к машине. Таксист хотел поставить вещи в багажник, но Пихала уже поднаторел в роли носильщика и закинул их сам. Я протянул ему двадцатку, и он быстро вырвал деньги у меня из руки. Меня так и подмывало двинуть ему коленом по яйцам, но я понимал, что это будет стоить еще одной двадцатки. Пихала что-то сердито буркнул, прикрикнул на водителя и отвалил.

Таксист закрыл багажник, распахнул передо мной пассажирскую дверцу, и я забрался в крохотную, не больше "сивика", "хонду". Внутри пахло сигаретным дымом и плесенью.

Шофер прыгнул за руль, завел мотор и рванул вперед. Через несколько минут мы покинули зону аэропорта.

– Вы американец? Да? – спросил он на сносном английском.

– Да.

– Прилетели из Сеула?

– Верно.

– А почему так долго не выходили?

– Попал в пробку.

– Задавали много вопросов?

– Да.

– Коммунисты едят дерьмо!

Его слова меня удивили, и я рассмеялся.

Шофер вытащил из кармана рубашки пачку сигарет и протянул через плечо.

– Курите?

– Нет, спасибо.

Зажигая спичку и прикуривая, таксист управлял машиной коленями.

Я посмотрел в окно: город расползся в сторону аэропорта. Вместо прежних бамбуковых хижин и лавчонок виднелись оштукатуренные строения. Я заметил повсюду линии электропередачи, множество телевизионных антенн и даже несколько спутниковых тарелок. А по дороге вместо запряженных быками повозок шныряли крохотные грузовички и мотоскутеры. Попадалось много велосипедистов. И еще новинка – на обочинах стояли пластиковые и бумажные мешки для мусора.

Я, естественно, не рассчитывал увидеть прежний Вьетнам, который во многих отношениях казался мне живописным и первозданным, но ревущие гудки и телеантенны немного поразили.

Я вспомнил полковника Манга и решил, что весь инцидент – чистая случайность. К сожалению, так уж вышло, что мое столкновение с властью ставило под угрозу задание. Надо было выбирать: продолжать дальше или все прекращать.

– В какую гостиницу? – спросил шофер.

– "Рекс".

– Отель американских генералов.

– В самом деле?

– Вы ведь воевали во Вьетнаме?

– Да.

– Я сразу понял. Я много возил солдат.

– И всех задерживали и допрашивали?

– Немногих. Они выходили... не знаю, как это по-вашему... они выходили...

– Одни? Последними?

– Да. Последними. Коммунисты едят дерьмо! – Шофер громко рассмеялся. – Собачье дерьмо!

– Представляю себе картину.

– Скажите, мистер, почему военный нес ваш чемодан?

– Не знаю. А что он вам сказал?

– Что вы важный американец и империалистическая собака.

– Как невежливо!

– Вы в самом деле важная шишка?

– Я лидер американской коммунистической партии.

Таксист притих и бросил на меня взгляд в зеркало заднего вида.

– Шутите? Да?

– Шучу.

– В Америке нет коммунистов.

Разговор меня немного развлек, но я валился с ног и чувствовал раздражение. Я снова посмотрел в окно. Мы въехали в старый Сайгон и повернули на бульвар, где таблички гласили, что он назывался Фандинфунг. Я вспомнил, что здесь где-то был католический собор, и тут же увидел шпиль над низкими, во французском стиле, домами.

– Мой отец был солдатом, – заявил мой новый приятель. – У него был американский ami[20]. Понимаете?

– Бьет, – ответил я одним из немногих оставшихся в голове вьетнамских слов.

Таксист снова посмотрел на меня, и мы встретились с ним взглядами. А затем кивнул и вернулся к управлению машиной.

– Пленный. Никогда его больше не видел.

– Жаль.

– Долбаные коммунисты. Да?

Я не ответил. Только сейчас понял, как невыносимо устал. Вернулся – спасибо тебе, Карл.

Мы оказались на главной магистрали Сайгона – улице Лелой и подъехали к отелю "Рекс".

Когда я служил пехотинцем, то вообще не видел Сайгона: в город разрешалось выходить только по торговым делам. А какие торговые дела могут быть у рядового? Но немного познакомился с ним во время недолгого пребывания в роли военного полицейского. Живое было местечко, но как ни крути – осажденная столица: огни постоянно притушены, транспорт по большей части военный. В стратегических пунктах укрепления из мешков с песком, откуда вьетнамские полицейские и солдаты приглядывали за порядком. На окнах ресторанов и кафе – мелкие решетки, чтобы местные вьетконговцы не бросали с мотоциклов в расплачивающихся посетителей взрывпакеты и гранаты. Но, несмотря на войну, была в этом городе неистовая энергия, joie de vivre[21], и по иронии судьбы расцветала она в тот момент, когда за стенами правила смерть и близился конец.

Нынешний Сайгон, нынешний Хошимин тоже выглядел энергичным, но без военной истерии, которая охватывала город каждый вечер. Я заметил на удивление много рекламы: "Сони", "Мицубиси", "Кока-Кола", "Пежо", "Хонда" – в основном японские, корейские, американские и французские товары. Коммунисты сколько влезет могут объедаться дерьмом, но пьют они колу.

Мы остановились перед входом в отель "Рекс". Мой приятель щелкнул замком багажника и вышел из машины. Привратник открыл мне дверцу, а посыльный выхватил из багажника вещи.

– Добро пожаловать в "Рекс", сэр, – произнес привратник на хорошем английском.

А таксист подал визитную карточку.

– Я мистер Иен. Позвоните мне, и я покажу вам город. Запомните – мистер Иен. Я очень хороший гид.

Поездка до гостиницы стоила четыре доллара, и я дал мистеру Иену лишний доллар на чай.

Иен оглянулся, убедился, что никто не подслушивает, и быстро сказал:

– Тот человек, он из полиции безопасности. Сказал, что еще встретится с вами. – Иен прыгнул в машину и тут же укатил.

А я направился в отель "Рекс".

Меня встретил мраморный вестибюль смутно французской архитектуры. С потолка свисали хрустальные люстры, по стенам стояли горшки с растениями. Работали кондиционеры. Одним словом, здесь было намного приятнее, чем в кабинете полковника Манга.

И еще я заметил, что вестибюль украшен к празднику Тет: наблюдать его здесь мне довелось и в 68-м, и в 72-м. В больших вазах стояли цветущие ветви фруктовых деревьев, а в середине зала – огромное кумкватовое дерево[22].

В вестибюле было малолюдно и довольно тихо – уже перевалило за полночь.

Я подошел к конторке, и со мной поздоровалась миловидная молодая вьетнамка, которую, судя по ее нагрудному значку, звали Лан. Она приняла ваучер и попросила паспорт. Я подал ей визу. Она улыбнулась и снова попросила паспорт.

– Паспорт задержан полицией, – сообщил я.

Ее приветливая улыбка померкла.

– Извините, но, чтобы вас поселить, нам требуется паспорт.

– Но если вы меня не поселите, откуда полиция узнает, где я нахожусь? Я дал им ваш адрес.

Моя логика произвела на нее впечатление. Девушка отошла к телефону, немного поболтала и повернулась ко мне.

– До вашего отъезда мы оставим вашу визу у себя.

– Прекрасно. Только не потеряйте.

Лан пробежалась пальцами по клавиатуре японского компьютера.

– Горячее время, – объяснила она. – Много людей съезжается на праздник Тет. И погода хорошая.

– Жаркая и липкая.

– Просто вы приехали из холодного климата. Привыкнете. Вы у нас уже останавливались?

– Много раз проходил мимо в семьдесят втором.

Лан вскинула на меня глаза, но ничего не сказала. И за мои полтораста баксов в сутки предоставила люкс. Отдавая ключ рассыльному, она пожелала:

– Приятного времяпрепровождения, мистер Бреннер. Сообщите консьержке, если вам что-нибудь потребуется.

Мне требовался паспорт и чтобы проверили, как у меня с головой. Но ей я ответил:

– Спасибо. – Я не собирался никому сообщать о своем благополучном прибытии. Наоборот, ждал звонка от связного. Не исключено, что он уже звонил и удивлялся, почему я еще не в номере.

– Чак мунг нам мой, – сказала Лан. – Счастливого Нового года.

Вьетнамский я почти забыл, но когда-то славился неплохим произношением и сумел спопугайничать:

– Чак мунг нам мой.

– Очень хорошо, – улыбнулась Лан.

Я последовал за рассыльным к лифтам. Вьетнамцы в основном приятные люди – вежливые, добродушные, доброжелательные. Но под безмятежной улыбчивой буддийской наружностью таится взрывчатое вещество.

Мы поднялись на шестой этаж и прошли по коридору к массивной двери. Рассыльный ввел меня в просторный номер с гостиной, с видом на улицу Лелой и, слава Богу, баром в комнате. Я дал ему доллар, и он удалился.

Первым делом я бросился к бару и смешал себе "Шивас"[23] с содовой и бросил в стакан льда. Все выглядело как отпуск, если бы не кутерьма в аэропорту и не вероятность, что меня в любой момент могли арестовать без всякой причины. Или без всякой веской причины.

Номер был отделан в духе, я бы сказал, французского борделя, но отличался размером, и в ванной я заметил душевую кабинку. Я поставил чемодан на подставку для багажа и заглянул внутрь. Внутри царил полный беспорядок. И в сумке тоже.

К тому же мерзавцы забрали ксерокопии моего паспорта и визы. Судя по всему, у них не было своего копировального аппарата. Но больше ничего не тронули. И я уверовал в честность полковника Манга и его команды, несмотря на то что Пихала пытался нагреть меня на двадцать долларов. Честно говоря, мне было бы гораздо спокойнее, если бы Манг был обычным полицейским и начал вымогать у меня деньги. Но он был кем-то иным. И это меня немного тревожило.

Я развесил одежду, сложил вещи, разделся и встал под душ. В измученной ревом реактивных движков голове неотвязно звучали мотивы из "Джеймса Бонда".

Я выключил воду и вытерся. И хотя планировал пройтись по городу, почувствовал, что теряю сознание. Лег в постель и провалился в сон, прежде чем успел выключить лампу.

И впервые за много лет увидел во сне войну – настоящий бой, с хлопками "М-16" и "АК-47" и жуткими пулеметными очередями.

Я проснулся среди ночи в холодном поту, смешал двойное виски и сидел на стуле голый и окоченевший, глядя, как всходит солнце над рекой Сайгон.

Глава 8

Я спустился в гостиничную кофейню к позднему завтраку, и официантка подала мне "Вьетнам ньюс" – местную газету на английском языке. Я сел, заказал кофе и взглянул на заголовок: "Вот тогда-то американскому самомнению и был нанесен основной удар". У меня сложилось ощущение, что статья может оказаться тенденциозной.

Передовицу написал Нгуен Ван Мин – военный историк. В ней говорилось: "В этот день, в 1968 году, наша армия и народ перешли в наступление против вражеских укрепленных позиций в Кесанге. Наступление потрясло США и заставило президента Линдона Джонсона считаться с нами".

Я помнил тот день, потому что сам там был. Дальше автор утверждал, что "американские войска потерпели сокрушительное и унизительное поражение". Такого у меня в голове не отложилось, но кто контролирует настоящее, тот контролирует и прошлое: может говорить что угодно – его право.

Я с трудом продирался сквозь плохой перевод и логику автора, но мне хотелось наткнуться на упоминание своей дивизии – Первой воздушно-кавалерийской, которую перевели как "Летающая кавалерийская дивизия номер один". И что еще интереснее, я заметил, что война оставалась здесь по-прежнему актуальной темой. Это было видно и по полковнику Мангу.

Я огляделся: в "Рекс" съехались в основном японцы и корейцы, но были и европейские лица – звучала французская и английская речь. Судя по всему, возвращалось прошлое Сайгона.

Текст меню был на многих языках и на всякий случай сопровождался фотографиями. Но я не нашел ничего из прежних блюд: ни собак, ни кошек, ни полуоформившихся куриных зародышей. И, заказав завтрак по-американски, стал надеяться на лучшее.

После завтрака я справился у портье о своем паспорте.

– Нет, сэр, – ответил тот и сообщил, что никаких известий для меня не поступало. Неужели я питал надежду получить факс от Синтии?

Я вышел на Лелой. После сумрачной прохлады вестибюля "Рекса" улица вызвала нечто вроде шока: внезапный рев мотороллеров, беспрерывные гудки, выхлопные газы, толпы людей, велосипеды, машины. Сайгон военного времени казался намного спокойнее – разве что грянет где-нибудь взрыв.

Десять минут прогулки по улицам, и я взмок, как свинья. У портье я прихватил карту, на плече у меня болтался фотоаппарат. Я надел брюки цвета хаки из хлопка, зеленую рубашку для гольфа и кроссовки. Ни дать ни взять – полусонный американский турист с той лишь разницей, что американские туристы, куда бы ни ехали, обязательно натягивают шорты.

Сайгон не показался мне чрезмерно грязным, но и чистым я бы его не назвал. Дома по-прежнему были от двух до пяти этажей, но кое-где выросло несколько небоскребов. Местами в центре сохранилась старая французская колониальная архитектура, но в основном стояли безликие оштукатуренные коробки, с которых постоянно шелушилась краска. Город отличался определенным очарованием днем, но я запомнил его зловещие, опасные ночи.

Транспорта было много, но поток двигался довольно быстро, словно этим хаосом кто-то дирижировал. Единственные, кто играл не по правилам, – военные машины и похожие на джипы открытые желтые полицейские автомобили. И те и другие лезли вперед, расталкивая всех вокруг. В этом смысле мало что изменилось с моего прошлого приезда, только стали другими марки машин. Полицейское государство или страну во время войны легко узнаешь по тому, как перемещается по улицам правительственные машины.

Как и прежде, основным видом транспорта оставались мотороллеры; на них ездили молодые юноши и девушки и, как и следовало ожидать, безумно носились. Но теперь все разговаривали по сотовым телефонам.

Я вспомнил время, когда такие же юнцы могли швырнуть гранату или взрывпакет в незарешеченное окно кафе, военный грузовик, полицейскую будку или группу подвыпивших солдат. Все равно – американских или вьетнамских. А теперешние оснащенные мобильниками мотоциклисты представляли опасность только для самих себя.

Город гудел – приближался праздник. А для вьетнамцев Тет – все равно что для нас Рождество, сочельник и Четвертое июля, вместе взятые. К тому же они, как чистокровные лошади, в этот день скопом справляют свой день рождения. Считают, независимо от того, когда родились на самом деле, что стали на год старше.

Улицы были забиты торговцами цветами, персиковыми и абрикосовыми ветвями с наливающимися бутонами и миниатюрными кумкватовыми деревцами. И каждый торговец почему-то считал, что мне позарез необходим его товар, и всеми силами пытался его всучить.

Кое-где стояли прилавки – с них продавали поздравительные открытки с надписью "Чак мунг нам мой". Я подумал, не купить ли мне штучку и не послать ли Карлу. Только добавить к напечатанным словам: "My дак".

Повсюду по улицам сновали велорикши – специфически вьетнамский вид транспорта: велосипед с "салоном" на одного пассажира. "Водитель" давит на педали и крутит руль за спиной седока, и от этого поездка становится забавнее. При виде иностранца у каждого просыпалось желание слупить с меня по западной таксе, и они убеждали расслабиться и прокатиться по людным и забитым машинами улицам.

И еще донимали дети: окружали, словно пираньи, тянули за руки и за одежду и выпрашивали тысячу донгов. Я не переставая повторял: "Ди ди! Ди ди мау! Ди ди лен!" И в том же духе. Но видимо, мое произношение оставляло желать лучшего – эффект получался обратный, будто я звал: "Подходите сюда, ребятки. Большой ми подарит вам донги!" От этого в самом деле очень быстро устаешь.

Я нашел узенькую улицу, которую помнил с 72-го года. Она проходила рядом с районом Шалон – здешним Чайнатауном. Когда-то здесь располагались бары, бордели и массажные салоны, но теперь все было тихо, и я решил, что симпатичные девчушки провели какое-то время в лагерях переквалификации, раскаялись в грехах и теперь все, как одна, работают по продаже недвижимости. Замечу, что тогда я бывал здесь в качестве военного полицейского, а не клиента.

По пути я сделал несколько снимков. Но поскольку еще до этого установил, что за мной не следили, считал всю эту туристическую муру пустой тратой времени. Разве что по возвращении в Виргинию усадить Карла часов на пять – пусть любуется моими слайдами. Я повернул в сторону Музея американских военных преступлений, который советовал посетить полковник Манг.

Через десять минут я нашел нужный дом – музей располагался в старой французской вилле, где по иронии судьбы во время войны находилась американская информационная служба. Я заплатил доллар и вошел во двор, где на траве ржавел большой американский танк "М-48". Здесь оказалось намного спокойнее, чем на улице – ни настырных торговцев, ни попрошаек, – так что мне даже понравилось в Музее американских военных преступлений.

Я обвел глазами экспозицию – в основном фотографии в рамах, и весьма впечатляющие: побоище в Милай, жестоко искалеченные женщины и дети, младенцы-уроды – жертвы применения отравляющих веществ, бегущая от шквала американского напалма голая девочка, южновьетнамский офицер, вышибающий вьетконговцу мозги во время наступления 68-го года, ребенок, сосущий грудь мертвой матери, и так далее в том же духе.

Дальше – галерея подонков: Линдон Джонсон, Ричард Никсон, американские генералы, включая моего дивизионного командира Джона Толсона, ратующие за войну политики и в пику им – антивоенные выступления по всему миру, избивающие студентов полицейские и солдаты, Кентский расстрел[24] и так далее. Подписи на английском были немногословными, да этого и не требовалось.

Тут же висели фотографии видных противников войны: сенатор из моего родного штата Джон Керри, который в 1968 году служил во Вьетнаме в то же время, что и я, Юджин Маккарти[25], Джейн Фонда с северовьетнамским зенитным пулеметом в руках и другие.

В отдельной витрине лежали американские медали, которые ветераны в знак протеста отослали в Ханой.

Я буквально слышал, как 60-е вопиют в моей голове.

А дальше была целая подборка особенно волнующих снимков и сопроводительный текст: сотни человеческих существ построены в одну шеренгу – их расстреливает взвод солдат, а раненых добивают из пистолета. Но оказалось, что это не очередное американское или южновьетнамское преступление. Подпись объясняла, что жертвы – южновьетнамские солдаты и проамерикански настроенные горные племена, которые продолжали сражаться после того, как Сайгон сдался победоносным коммунистам.

Горцы принадлежали к FULRO – Объединенному фронту борьбы за независимость угнетенных рас, согласно тексту под снимком снабжаемой деньгами из ЦРУ группке бандитов и преступников. Картины хладнокровного убийства должны были послужить уроком всем, кто вознамерится выступить против правительства. Но на этот раз власти просчитались: фотографии действовали на западного человека совсем по-иному. Я заметил, как побледнела и потрясенно застыла стоявшая рядом со мной американка.

А я смотрел и не мог определить, что чувствую. Экспозиция была явно односторонней – например, умалчивала о коммунистическом побоище в Хюэ и в Куангчи, которое я видел собственными глазами.

Я понял, что насмотрелся, и вышел на солнце.

У музея были почти одни американцы, но как бы разделенные на поколения: люди постарше, явно ветераны, хмурились и, выражаясь словами подслушанной фразы, ругались на "кондовую пропаганду". Другие приехали с женам и детьми и держались спокойнее.

Довольно забав на одно утро. Я вышел на улицу. И только теперь заметил лоток с сувенирами: военной амуницией, вазами из осколков снарядов, старыми солдатскими медальонами и сделанными из кусков дюраля вертолетами "хью". Здесь же лежали давнишние зажигалки "Зиппо" с именами прежних владельцев, изречениями, девизами подразделений и прочей чепухой. Я заметил одну, на которой было выгравировано то же, что на моей: "Смерть – мой бизнес, и этот бизнес идет успешно". Я сохранил ее до сих пор, но оставил дома.

Я вышел в ворота на улицу Вовантан и повернул к центру.

И то и дело уголком глаза и краем сознания подмечал остатки армии Республики Вьетнам: то совершенно дряхлого мужчину среднего возраста, то слепого, то калеку без руки или без ноги, скрюченного, сгорбленного, со шрамами. Одни побирались, устроившись в тени, а у других даже на это не хватало сил.

Некоторые, заметив меня, кричали:

– Привет! Ты джи-ай[26]? Я из АРВ.

Это были люди моего поколения, мои бывшие союзники. И я мучился совестью от того, что не обращал на них внимания.

Обратная дорога в отель не заняла много времени. И когда я оказался в прохладном вестибюле, мне показалось, что меня настиг накативший из Канады холодный фронт.

Я справился у конторки о паспорте – снова невезуха. И никаких сообщений. Тогда я поднялся на шестой этаж – захотелось заказать массаж. Разделся в мужской половине, взял полотенце, халат, банные шлепанцы и принял душ – выгнал из пор, но не из головы, потливый, жаркий Сайгон.

А потом лежал на циновке в тихой комнате, и из громкоговорителей лилась спокойная музыка. Мне принесли пиалу саке. После третьей у меня немного зашумело в голове. А тут еще мелодия "Ночи в белом бархате". И я перенесся в 1972 год.

Я попыхивал из пузатого большого кальяна в ее квартире на улице Тудо – неподалеку отсюда, – а она лежала рядом, и на ней ничего не было, кроме конопляной улыбки. Мы передавали друг другу мундштук, и ее черные шелковистые волосы щекотали мое плечо.

Но вот дама начала меркнуть, а до меня стало доходить, что мои ощущения по поводу прошлого сродни ностальгии по ушедшим годам. Я больше не молод, но некогда был в этом месте молодым, и для меня город как бы застыл во времени. И пока он не меняется, со мной живет моя юность.

Я, должно быть, отключился, потому что служитель слегка потряс меня за плечо и сказал, что у меня есть массаж. Это означало, что подошла моя очередь.

Распорядитель провел меня в кабинет "С", где стоял накрытый чистой белой простыней массажный стол. Я снял халат, сбросил шлепанцы и, завернувшись в полотенце, потягиваясь и зевая, улегся.

Через некоторое время в комнату вошла симпатичная женщина в белой короткой юбке и белой блузке без рукавов.

– Привет! – улыбнулась она.

Без долгих разговоров заставила меня перевернуться на живот, накинула на бедра полотенце и вспрыгнула на стол рядом со мной.

Для такой миниатюрной дамы она была невероятно сильна, и во мне затрещали все косточки и суставы. Массажистка ухватилась за перекладину над головой и голыми пятками стала мять мне спину. Пальцы ног месили мне мышцы.

На всех стенах висели зеркала, но это казалось в порядке вещей. Мы могли любоваться друг другом, и она все время улыбалась.

Наконец она перевернула меня на спину, и как-то так случилось, что я потерял полотенце. Девушка встала у меня между ног на колени и показала на то место, которое еще не подвергалось массажу. У меня сложилось впечатление, что массаж шиацу завершился.

– Десять долларов, – предложила она. – О'кей?

– М-м-м...

Девушка ободряюще улыбнулась.

– Да?

Еще одна звезда в плюс моей гостинице.

Не говоря о муках совести, мозг резанули слова: "Сексуальная ловушка". Не хватало, чтобы на пороге появился полковник Манг с видеокамерой и заснял, как мне отсасывают в массажном кабинете отеля "Рекс".

Я сел и оказался лицом к лицу со своей новой подружкой.

– Извини, не могу.

Она недовольно надула губки.

– Да, да!

– Нет, нет! Мне надо идти. – Я соскользнул со стола и нащупал ногами банные шлепанцы.

Мисс Массаж сидела на столе, смотрела на меня и дулась. Я снял с крючка халат.

– Потрясающий массаж. Дам тебе хорошие чаевые. Бьет?

Она не улыбнулась.

Я надел халат, вышел в приемную, подписал гостиничный счет за массаж на десять долларов и прибавил еще десятку на чаевые. Женщина за конторкой улыбнулась и спросила:

– Теперь хорошо себя чувствуете?

– Отлично! – Я бы чувствовал себя еще лучше, если бы раско-шелил Карла на отсос. Вернувшись в раздевалку, я переоделся и, выходя из массажного клуба, решил, что полковник Манг не имеет отношения к моей маленькой восточноазиатской интермедии. И еще вспомнил, что М. никогда не предостерегал Джеймса Бонда против сексуальных ловушек. А американцы, особенно фэбээровцы, – пуритане и не терпят секса на работе. Не податься ли мне в какую-нибудь иностранную разведку продолжать карьеру? Хотя у меня и без того полон рот развлечений.

Я вернулся к себе в номер, взял бутылку холодной колы, растянулся в кресле, закрыл глаза и представил Синтию. Она строго смотрела на меня, словно я согрешил. По природе я моногамен, но бывают ситуации, которые испытывают душу мужчины.

Я сидел и прикидывал, что мне надеть на рандеву в ресторане на крыше.

И тут кое-что заметил. В головах кровати рядом с подушкой лежал мой снежный шарик.

Глава 9

Я поднялся на крышу на лифте и оказался в просторном закрытом пространстве, где располагались бар и коктейль-холл. Конуэй не уточнял, где конкретно состоится встреча со связным, – чем меньше планируешь, тем естественнее выглядит контакт. Все это так. Только место было слишком большим: сквозь стеклянную стену я видел убегающие ряды столиков на самой крыше.

Я окинул взглядом бар и коктейль-холл и вышел в ресторан. Метрдотель поинтересовался по-английски, один я или с кем-нибудь. Я ответил, что один, и он указал мне на маленький столик. Обслуга по всему миру обращается ко мне по-английски, прежде чем я успеваю открыть рот. Может быть, из-за того, как я одет. Только представьте: синий блейзер, желтая рубашка, брюки цвета хаки и спортивные туфли без носок.

В саду на крыше было много растений в вазонах – настоящая имитация джунглей, – и я начал сомневаться, что в этих дебрях можно отыскать человека. Пол был выложен мраморной плиткой. С трех сторон крышу ограждали кованые металлические перила, а с четвертой я только что вышел из здания. Половина столиков пустовала, а остальные занимали примерно поровну европейцы и азиаты. Мужчины были хорошо одеты, хотя никто не носил галстуков. А дамы, на мой взгляд, чересчур разряжены – все в открытых вечерних платьях до пола. С тех пор как я приехал в Сайгон, я ни разу не видел женских ножек, если, конечно, не считать мисс Массаж. Хотя была тут пожилая американская пара – в шортах, майках и кроссовках. Госдепартаменту хорошо бы издать указ об одежде.

На каждом столике горели свечи и лампы-"молнии", и по всему саду висели бумажные фонарики. В дальнем конце крыши красовалась металлическая имитация королевской короны и люминесцентная надпись "Рекс". Не слишком социалистический символ. С каждой стороны короны – статуя вставшего на задние ноги слона. А у подножия короны – оркестрик из четырех музыкантов.

Подошел официант и подал меню. Но я ответил, что хочу только пиво.

– У вас есть "три тройки"?

– Конечно, сэр, – ответил он и ушел.

Я обрадовался, что в социалистической республике по-прежнему выпускали "333" – по-вьетнамски "ба-ба-ба", – счастливое число, как на Западе 777. А мне теперь требовалось немного везения.

Пиво принесли в знакомой бутылке, и я налил его в стакан, что до этого ни разу не делал. И только теперь заметил, что оно отливает желтоватым. Может быть, поэтому ребята называли его тигриной мочой? Я сделал глоток, но вкуса так и не вспомнил.

Я посмотрел на город. На юго-западе заходило солнце, поднялся приятный ветерок. Зажглись фонари, и я заметил, что Сайгон простирался почти до горизонта. А дальше, за светлыми точками, некогда была война. Она то приближалась к городу, то удалялась, но никогда не прекращалась.

Заиграл оркестр, и я узнал попурри из "Звездной пыли". Рядом была небольшая площадка; несколько пар встали и попытались танцевать под усыпляющий мотив. А я постарался представить сидящих за столиками генералов, полковников и других шишек. Они ужинали здесь каждый вечер. Интересно, бросали ли они взгляды за горизонт? С такой высоты, как бы ни удалялась война, наверняка заметны разрывы снарядов и ракет, а если приглядеться – линии трассеров и всполохи осветительных залпов. И уж никак не пропустишь грохота тысячефунтовых бомб – разве что оркестр грянет в этот миг особенно задорно. Зато напалм ни с чем не перепутаешь – его пылающий огонь освещает всю Вселенную.

Я глотнул пива и опять почувствовал на лице ветерок. Оркестр грянул "Серенаду лунного света", и у меня внезапно возникло странное ощущение, что я не на месте, что не должен здесь находиться – это непочтительно по отношению к тем, кто погиб здесь темными ночами. И что еще хуже: ни один человек на крыше не знал, что я чувствую. Мне вдруг захотелось, чтобы рядом был Конуэй или даже Карл. Я оглянулся: неужели я здесь один? И заметил человека примерно моего возраста и с ним женщину. По тому, как он выглядел, и по тому, как они разговаривали, я понял, что он бывал здесь и раньше.

Я приканчивал вторую бутылку, а оркестр завершал "Старый добрый Кейп-Код"[27] – откуда только они вытаскивали эти песни? После назначенного часа прошло уже двадцать минут – и никакого связного. Я представил, что вот сейчас официант принесет мне факс: «Преступник признался. Билет до Гонолулу у портье». Но как тогда быть с моим паспортом?

Пока я предавался мечтаниям, рядом с моим столом появилась молодая европейка. На ней были бежевая блузка, темная юбка и сандалии. В руках атташе-кейс и никакой сумочки. Она как будто кого-то искала. Затем подошла к моему столику и спросила:

– Вы мистер Эллис?

– Нет.

– О, извините. Мне нужно здесь встретиться с мистером Эрлом И. Эллисом.

– Прошу вас – можете посидеть со мной, пока не придет мистер Эллис.

– Если это удобно...

– Безусловно.

Я встал и подвинул ей стул. Женщина села. Ей было около тридцати плюс-минус несколько лет. Длинные прямые каштановые волосы расчесаны, как у вьетнамок, на пробор. Глаза карие и очень большие. Лицо чуть тронуто загаром, что неудивительно в этом климате. На ней не было никаких драгоценностей – только довольно простые часы. И никакой косметики, даже маникюра. Хотя губы слегка подведены красной помадой. Несмотря на вьетнамский стиль прически, она производила впечатление деловой женщины – юриста, банковской служащей или маклера по продаже недвижимости. Такую можно часто встретить в Вашингтоне. Образ подкреплял атташе-кейс. И я, кажется, не успел упомянуть, что она была красива и хорошо сложена. Хоть это совершенно не важно, но трудно не заметить.

Женщина поставила атташе-кейс на пустой стул и протянула мне руку:

– Привет. Я Сьюзан Уэбер.

Я пожал ей руку и, понимая, что наступает типичный миг из бондианы, посмотрел ей в глаза.

– Бреннер. Пол Бреннер. – Мне почудилось, что оркестр начал мелодию из "Голдфингера".

– Спасибо, что не прогнали. Вы кого-нибудь ждете?

– Ждал. Разрешите предложить вам выпить? И подождем вместе.

– Что ж... хорошо... Мне, пожалуйста, джин с тоником.

Я подозвал официанта и заказал джин с тоником и еще одну бутылку пива. Госпожа Уэбер что-то сказала ему по-вьетнамски, и официант улыбнулся, кивнул и ушел.

– Вы говорите по-вьетнамски? – спросил я ее.

– Немного. А вы?

– Тоже немного. Знаю, как сказать "Ваши документы!" и "Руки вверх!".

Она рассмеялась, но ничего не ответила.

Принесли напитки.

– Надеюсь, они используют натуральный хинин, – предположила Сьюзан. – Хорошо от малярии. Ненавижу противомалярийные таблетки. От них... у меня расстройство.

– Вы здесь живете?

– Да, почти три года. Работаю на американскую инвестиционную компанию. А вы здесь по делу?

– Турист.

– Только что приехали?

– Вчера вечером. Остановился в этой гостинице.

Сьюзан подняла стакан.

– Добро пожаловать в Сайгон, мистер?..

– Бреннер.

Мы чокнулись.

Я заметил, что у нее произношение жительницы Новой Англии и спросил:

– Вы откуда?

– Родилась в Леноксе, западный Массачусетс.

– Я знаю, где это. – Ленокс – город, который так и просится на почтовые открытки. Живописнейшее место на Беркширских холмах. – Как-то проезжал. Очень много больших поместий.

Сьюзан не ответила, и я продолжал:

– Летний дом Бостонской симфонии. Тэнглвуд. Бывали когда-нибудь в Тэнглвуде[28]?

– Лето я обычно провожу в Монте-Карло.

Она покосилась на меня, видимо, пыталась понять, не валяю ли я дурака, но так и не решила. И, в свою очередь, спросила:

– А вы откуда? Я слышу в вашей речи что-то бостонское.

– Слава Богу. А то уж я подумал, что все растерял.

– Так не бывает. Значит, мы оба из штата у Залива[29]. Мир тесен! – Сьюзан обвела глазами ресторан. – Здесь приятно. Но только не летом. Летом очень жарко. Вам понравилась гостиница?

– Пока да. Утром подвергся потрясающему массажу.

– Вот как? – подхватила она. – Какому именно?

– Шиацу.

– Я люблю хороший массаж, – продолжала Сьюзан. – Но массажистки получают от отеля всего один доллар. Поэтому они предлагают дополнительные услуги и не любят работать с женщинами.

– Вы всегда можете дать чаевые.

– Я даю. Доллар. Но они любят мужчин.

– К вашему сведению, это был только массаж. Но место довольно аморальное.

– Будьте осторожны.

– Я не только осторожен. Я добродетелен.

– Достойно похвалы. Но почему мы затронули именно эту тему?

– Из-за меня.

Сьюзан улыбнулась:

– Кстати, о гостинице: когда-то она принадлежала богатым вьетнамским супругам, которые выкупили ее у французской компании. А во время войны в ней жили в основном американские военные.

– Слышал.

– Потом, когда в семьдесят пятом году к власти пришли коммунисты, ее прибрало к рукам правительство. Здесь селились северовьетнамские партийные бонзы, русские делегации и комми из других стран.

– А что еще ждать от победителей?

– Я так понимаю, что отель превратился в свинарник. Но в восьмидесятых власти продали контрольный пакет акций иностранной компании, и она сумела избавиться от коммунистических постояльцев. Все отремонтировали, и получился международный отель. Я всегда здесь заказываю номера для деловых людей из США и Европы. – Сьюзан посмотрела на меня. – Я рада, что "Рекс" вам понравился.

Мы встретились глазами, и я кивнул.

– Не могу себе представить, куда запропастился мистер Эллис.

– Загляните в массажный кабинет.

Она рассмеялась.

– Давайте еще по одной, – предложил я.

– Почему бы и нет... – Она что-то сказала проходившему мимо официанту, полезла в кейс и, достав пачку "Мальборо", предложила мне.

– Спасибо, не курю, – отказался я. – А вы не стесняйтесь.

Сьюзан щелкнула зажигалкой и, пока прикуривала, тихо произнесла:

– У меня для вас кое-что есть.

Я не ожидал женщины, но решил, что так наша встреча меньше бросается в глаза.

– Я получила факс из вашей фирмы, – сказала она. – И пометила, что вам нужно, в газете. Она в моем кейсе. Кроссворд.

Мне объяснили, что вы поймете.

– Оставьте мне газету, когда будете уходить.

Сьюзан кивнула.

– Вчера вечером я отправила факс вашей фирме – сообщила, что вы зарегистрировались в гостинице. Передала, что рейс задержался на час по погодным условиям. Но в "Рекс" вы приехали через полтора часа после посадки. В чем дело – возникли проблемы в аэропорту?

– Перепутали мой багаж, – ответил я.

– В самом деле? Сюда прибывает не так много самолетов. И всего одна багажная карусель. Как могли перепутать ваш багаж?

– Понятия не имею.

Ее джин с тоником принесли вместе с моим пивом. Оркестр заиграл "Стеллу в звездном свете". Музыканты явно предпочитали небесные темы.

– Вы в самом деле работаете на американскую компанию? – спросил я госпожу Уэбер.

– Да. А что?

– А до этого вы когда-нибудь делали нечто подобное?

– Не знаю. А что такого я делаю?

Умная отговорка, но мне требовался ответ. И поэтому я спросил во второй раз.

– Нет, – призналась она. – Меня попросили об одолжении.

Я выполняю подобные просьбы впервые.

– Кто попросил?

– Человек, которого я знаю. Американец.

– Чем он зарабатывает на жизнь?

– Служит в "Бэнк оф Америка".

– Вы хорошо его знаете?

– Достаточно. Сейчас он мой приятель. Уже шесть месяцев. А почему вы спрашиваете?

– Хочу убедиться, что вашего имени нет в списке тех, за кем следит местный КГБ.

Сьюзан кивнула:

– Здесь все под наблюдением службы безопасности. Особенно американцы. Но вьетнамцы не слишком разбираются в этом деле.

Я промолчал.

– Четвертая часть вьетнамских полицейских не носит форму. Полицейскими могут оказаться парни за соседним столом. Но пока я не закурю наркоту и не дохну им прямо в лицо, им нет до меня дела – их больше интересует пиво. Все очень случайно. Раз в месяц меня обязательно штрафуют за глупейшее нарушение правил дорожного движения.

Я снова промолчал.

– Все дело в деньгах, – продолжала Сьюзан. – Город набит дорогими товарами, а среднестатистический Нгуен зарабатывает три сотни в год, но хочет иметь все, что видит. И поэтому если он гражданский, то трется возле западных туристов в надежде на чаевые, младший брат попрошайничает на улице, сестра зазывает клиентов, а старший брат – полицейский и вымогает у приезжих.

– Кажется, я успел познакомиться со всеми.

Сьюзан улыбнулась и вдобавок просветила:

– Страна коррумпирована, но поборы в разумных пределах. Уличные преступления нечасты. И хотя канализация ненадежна, электричество в Сайгоне не отключают. Я бы не стала слишком волноваться по поводу эффективности государственной полиции. Все дело, наоборот, в неэффективности, правительственной паранойе и ксенофобии по отношению к людям с Запада, которые стараются убедить власти, что приехали заработать доллар, пофотографировать пагоды или позабавиться дешевым сексом, а сами вознамерились свергнуть правительство. Поверьте, мистер Бреннер, я не героиня и не патриотка. И если бы считала, что эта просьба грозит мне хоть малейшей опасностью, то ответила бы "нет".

Я подумал, что госпожа Уэбер чуточку цинична, хотя сначала не произвела на меня такого впечатления. Может быть, Вьетнам на нее влияет.

– Так почему вы согласились оказать эту маленькую услугу? – спросил я ее.

– Я же сказала, это мой глупышка Билл. Теперь у нас консульство, и он надеется, что консульские ребята помогут ему с бизнесом. Ха! Правительство знает про предпринимательство не больше, чем я про правительство.

– Значит, это кто-то из консульства попросил Билла, чтобы он... что?

– Чтобы он попросил меня встретиться с вами. Они хотели, чтобы это была женщина. Так меньше бросается в глаза.

– Могу я узнать, кто этот Билл?

Сьюзан пожала плечами.

– Я дам вам его визитную карточку. У меня их целая пачка.

– Вы очень верная подружка.

Она рассмеялась.

– А вы очень подозрительны.

– Тоже параноик. Кстати, не исключено, что за мной следят. Поэтому не удивляйтесь, если вас вызовут на допрос.

Она снова пожала плечами.

– Я ничего не знаю.

– Я ветеран, – сообщил я ей. – Приехал вспомнить былое и побывать в местах, где когда-то служил.

– Мне так и говорили.

– Больше вам знать не надо. Тот, с кем вы собирались встретиться, не пришел. И вам пора уходить.

Сьюзан кивнула.

– Кроме газеты, вы мне ничего не должны передать? – спросил я ее.

– Нет. А что например?

– Например, сотовый телефон.

– Нет, но если хотите, возьмите мой. По нему не очень хорошо слышно из других городов. Но в Сайгоне нормально. Берете?

– Нет, если по нему можно вычислить вас.

– Ну, как хотите. Могу я вам помочь чем-нибудь еще?

– А чем, вам сказали, вы мне можете помочь?

– Принять и передать сообщение.

– А разве нельзя передать сообщение прямо отсюда?

– Вы имеете в виду из отеля? Можно. Посылаете факс, и все.

– А они его читают? Снимают копию?

Сьюзан на секунду задумалась.

– Да. Вам не отдадут листок, пока не сделают копию. Но я могу отправить надежный факс или электронную почту. Как вчера, – добавила она.

– А вас просили сообщить о нашей встрече?

– Да. Местный код А-семьсот три. Виргиния.

– Хорошо. В таком случае присовокупите, что меня задержали в аэропорту и забрали мой паспорт, но я считаю это обычной выборочной проверкой. И что я уеду из Сайгона по плану, если получу паспорт обратно. Договорились?

Сьюзан повторила текст сообщения.

– Я не должна вам задавать никаких вопросов, однако...

– Вот и не задавайте. А если получите ответ на факс, запомните. И не вносите бумагу в гостиницу. Свяжитесь со мной, и мы встретимся где-нибудь еще. Договорились?

– Как скажете.

– Спасибо.

– Нет проблем. Значит, вас задержали в аэропорту и поэтому вы опоздали?

– Именно.

– Что ж, неудивительно. Вы выглядите ненадежно. – Она рассмеялась. – С вас требовали въездной сбор?

– Двадцать баксов.

– И вы дали?

– Да.

– Не стоило. Здесь понимают, когда говоришь – "нет", если говоришь твердо.

– За это я заставил шпика отнести к такси мои вещи.

Сьюзан рассмеялась:

– Потрясающе! Это мне нравится. – И добавила: – Все эти ребята пытаются выжать из вас деньги. Обыкновенный кидок.

– Вы полагаете, что это дежурный развод на доллары?

Она на секунду задумалась.

– Определенно... Только я не слышала, чтобы у кого-нибудь задерживали паспорт. Подождите, они еще на вас выйдут.

– Очень надеюсь. Ведь мой паспорт у них.

Сьюзан снова закурила, и у меня сложилось впечатление, что она не спешит уходить.

– Оставьте мне газету, – попросил я, – и можете отправляться на следующее свидание. И еще мне нужны визитные карточки – ваша и Билла.

Мы посмотрели друг другу в глаза. Она потушила сигарету.

– Моя визитка в газете. Что же до Билла, я не уверена, что вам о нем положено знать. Позвоните, я вам кое-что расскажу.

– О'кей.

Сьюзан поднялась и взяла со стула свой атташе-кейс.

– Спасибо за угощение.

Я тоже встал.

– Ради Бога.

– У меня есть газета на английском языке, – продолжала она. – Я уже прочитала. Хотите?

– С удовольствием просмотрю.

Сьюзан достала "Интернэшнл геральд трибюн" и положила на стол.

– Вчерашняя. Зато воскресное издание. Других до вечера понедельника не будет.

– Спасибо.

Мы пожали друг другу руки.

– Удачи, – пожелала она.

– Чак мунг нам мой, – ответил я.

– Чак мунг нам мой, – улыбнулась Сьюзан. Затем повернулась и ушла.

Я сел и, не касаясь газеты, стал пить пиво и ждать, что произойдет какая-нибудь неприятность.

Выждал целую минуту, но ничего не случилось. Тогда я развернул газету, нащупал визитную карточку Сьюзан и, доставая платок, опустил ее в карман пиджака. А платком вытер рот. Затем сел боком к столу и при свете свечей начал читать первую страницу.

Пока все шло хорошо. Я никогда не занимался расследованием во вражеской стране. Хотя, если честно, приходилось заниматься делами в дружеских странах, которые сам превратил во вражеские. Я остался доволен своим шпионским мастерством. Ведь я был всего-навсего обычным полицейским. Конуэй прав – это в крови моего поколения: слишком много шпионских фильмов и романов. Как бы на моем месте поступил Джеймс Бонд?

Ну, для начала он бы не позволил госпоже Уэбер уйти. Но если работаешь на мою контору или на ФБР, приходится держать ширинку на замке. И еще дело было в Синтии. И в этом Билле, кто бы он там ни был. К тому же Сьюзан не нужны лишние неприятности в придачу к тем, которые, возможно, и так свалились ей на голову.

Я поднял глаза: госпожа Уэбер вернулась к моему столику.

– Мистер Эллис отменил встречу, – сообщила она. – Я должна была вам передать, чтобы в случае необходимости вы не сомневались звонить и дали знать, когда в понедельник утром будете уезжать из Сайгона. Однако считается, что телефоны во всех иностранных компаниях прослушиваются. Даже не столько в целях безопасности, сколько в надежде получить какую-нибудь выгоду. Так что будьте осторожны, когда говорите по городскому телефону. Номер моего мобильника на визитной карточке. Но чтобы наш разговор не записали, вам тоже нужен сотовый. Если станете звонить по городскому и вам потребуется сказать что-то важное, мы договоримся, где встретиться. Меня просили в эти выходные не уезжать из города. О'кей?

– И вы забыли мне все это сказать?

– Я сказала, что вы можете мне звонить. А сейчас растолковываю.

– Премного благодарен.

– Субботний вечер – у меня нет никаких встреч.

– А где же ваш Билл?

– Я сказала ему, что могу быть занята в зависимости от того" как повернутся дела.

– Я чего-то недопонимаю?

– Хотела посмотреть, интересны вы или нет.

– И теперь говорите "прощай"?

– Ну же... не усложняйте мне жизнь, – улыбнулась она.

– Видите ли, Сьюзан... мои инструкции гласят...

– Я получила новые инструкции. Должна вас натаскать по стране. Иначе вы совсем потеряетесь, когда уедете из Сайгона.

– Это правда?

– Стала бы я лгать человеку из своего родного штата?

– Ну что ж...

– Я не привыкла, чтобы мне отвечали "нет".

– Представляю. Хотите со мной поужинать?

– С удовольствием. Как мило, что вы меня пригласили.

Я махнул официанту и попросил меню. А свою новую приятельницу спросил:

– А как здесь насчет еды?

– Неплохо. У них японский, французский, китайский и вьетнамский столы. А в Тет много особых праздничных блюд.

Принесли меню.

– Как будет по-вьетнамски "собачье мясо"? – спросил я ее.

– Чит чо, – улыбнулась Сьюзан и раскрыла меню. – Что предпочитаете: вьетнамское, французское или китайское?

– Предпочитаю чизбургеры с жареной картошкой.

– Я закажу что-нибудь из праздничных блюд.

Подошел метрдотель. Они немного посовещались, бросая при этом на меня взгляды и то и дело хихикая.

– Только не чит чо! – ужаснулся я. Метрдотель рассмеялся и что-то сказал Сьюзан. Чтобы показать, как я хорошо понимаю вьетнамский, я приказал ему: – Руки вверх!

Наконец он ушел.

– Я заказала всего понемногу, – сообщила мне Сьюзан. – Чтобы вы могли попробовать каждое блюдо и выбрать то, что вам понравится. – Почему вы велели ему поднять руки?

– Практикуюсь в языке.

– А разве в Вашингтоне мало вьетнамских ресторанов?

– Почему вы решили, что я живу в Вашингтоне?

– Подумала, что вы работаете на Вашингтон.

– Я живу в Виргинии. Я в отставке.

– А когда были в армии, ели вьетнамские блюда?

– У меня был армейский рацион. Местную пищу употреблять запрещалось. Таковы военные правила. Некоторые ребята от местной еды ужасно страдали желудком.

– И теперь надо проявлять осторожность. Пейте больше джина с тоником, воду только из бутылок, кока-колу и пиво. Поначалу я очень здесь мучилась. Мы прозвали это местью Хошимина. Но с тех пор – ничего. Вырабатывается иммунитет.

– Я здесь ненадолго.

Еду приносили блюдо за блюдом. Госпожа Уэбер ела, как вьетнамка, – подняв мисочку к самому лицу и ковыряясь в ней палочками. А я воспользовался ножом и вилкой.

Мы разговаривали о разных пустяках – в основном о Сайгоне и о ее работе. Сьюзан объяснила, чем занимается, но для меня, государственного служащего, не имеющего понятия о бизнесе, все казалось полной околесицей. Речь шла о рекомендациях и организации займов для тех, преимущественно американских, инвесторов, которые хотели заниматься делами во Вьетнаме. И хотя я в этом ничего не понимал, она, наоборот, прекрасно разбиралась. И я убедился, что Сьюзан в самом деле инвестиционный советник. Фальшь я прекрасно чувствовал, поскольку сам по долгу службы, чтобы подобраться ближе к подозреваемому, часто притворялся то чиновником, то сержантом с оружейного склада.

Прошло немного времени, и мы почувствовали себя друг с другом легко.

– Я знаю, что не должна задавать вам вопросов, – улыбнулась она. – Поэтому не представляю, о чем спросить, чтобы поддержать разговор.

– Спрашивайте все, что угодно.

– Где вы учились?

– Секрет.

– Вы полагаете, что остроумны?

– Я остроумен. А где учились вы?

– В Амхерсте. А затем в Гарварде получила степень магистра.

– А дальше?

– Работала в Нью-Йорке в инвестиционном банке.

– Долго?

– Пытаетесь вычислить мой возраст? Мне тридцать один год.

– И три года уже здесь?

– Три исполняется в следующем месяце.

– Почему?

– А почему бы и нет? Прекрасный пункт в личном резюме. И никто не тревожит.

– Вам здесь нравится?

– На самом деле да.

– Почему?

Сьюзан пожала плечами и немного подумала.

– Меня устраивает положение экспатриантки. Понимаете?

– Нет.

– Ну как вам объяснить?.. Это часть моей индивидуальности. В Нью-Йорке я никто: еще одна смазливая мордашка из многих и магистр Лиги плюща[30]. А здесь выделяюсь: для вьетнамцев экзотика и для людей с Запада интересна.

Я кивнул:

– Теперь, кажется, понимаю. Когда вы собираетесь домой?

– Не знаю. Не думала.

– Разве не скучаете? По родным? По друзьям? По Рождеству? По Четвертому июля? По Дню сурка[31]?

Сьюзан поиграла палочками и ответила:

– Мои родители, сестра и брат каждый год приезжают ко мне. Мы прекрасно ладим, потому что я здесь, а они там. Они преуспевающие деловые люди. А я здесь могу оставаться собой. Близкие друзья тоже навещают. И американское сообщество немаленькое. Мы вместе справляем праздники, и они кажутся более значимыми, чем на родине. Понимаете?

– Полагаю, что да.

– И к тому же Вьетнам не просто страна "третьего мира", это полутоталитарное государство, где западный человек ходит по лезвию ножа. Поэтому каждый день интересен, особенно если удается обставить этих идиотов по их же собственным правилам. – Она подняла на меня глаза. – Я ясно выражаюсь или слишком много выпила?

– И то и другое. Но я понял.

– Ну как же, вы ведь шпион.

– Я отставной военный, – поправил я ее. – Был здесь два раза: в шестьдесят восьмом и семьдесят втором. А теперь приехал как турист.

– Как вам угодно. Это место вас сильно травмировало?

– Нет.

– Вам здесь было плохо?

– Мне было хорошо.

– Вы были ранены?

– Нет.

– Перенесли посттравматический стресс?

– В моей жизни столько каждодневных стрессов, что я прекрасно себя чувствую.

– Где вы здесь были, когда вас сюда посылали?

– Главным образом на севере.

– В Ханое?

– Ханой в Северном Вьетнаме. Мы там никогда не сражались.

– Вы сказали – на севере.

– На севере бывшего Южного Вьетнама. Вас чему-нибудь в школе учили?

– Только в средней. В колледже я историю не проходила. Так где вы дислоцировались?

– В семьдесят втором – в Бьенхоа. А в шестьдесят восьмом – в основном в провинции Куангчи.

– А я на севере доезжала только до Хюэ. Красивый город. Вам обязательно надо туда попасть. Но на Центральном плоскогорье никогда не была. Только однажды летала в Ханой. Нас там ненавидят.

– Трудно представить почему.

– И что ни делай, ничего не помогает. – Она посмотрела на меня. – Извините, я не в ту сторону.

– Все в порядке.

– Так вы собираетесь навестить те места?

– Возможно.

– Обязательно постарайтесь. Иначе зачем было приезжать во Вьетнам... Ах, извините, я забыла, что вы... – Сьюзан приложила палец к губам. – Ш-ш-ш... – и рассмеялась.

Я попытался поменять тему разговора:

– Вы живете в Центральном Сайгоне?

– Как большинство иностранцев. Окраины слишком национальные. – Она вернулась к прежней теме: – Так что вы все-таки делали во Вьетнаме?

– Я бы предпочел не говорить о войне, – отозвался я.

– Но вы о ней думаете?

– Иногда.

– В таком случае вам надо высказываться.

– Зачем? Потому что я о ней думаю?

– Да. Беда в том, что мужчины держат свои мысли при себе.

– Зато женщины говорят о чем угодно.

– Это полезно для здоровья. Человеку необходимо выражаться вслух.

– Я разговариваю сам с собой. И когда я этим занимаюсь, то уверен, что общаюсь с умным человеком.

– А с вами непросто. Старая закалка.

Я многозначительно посмотрел на часы. Мы с госпожой Уэбер как-то очень сблизились, что, возможно, стало результатом чрезмерного количества пива.

– День выдался очень длинным.

– У меня еще десерт и кофе. Не вздумайте сбежать.

– Я валюсь с ног.

Не обращая внимания на мои слова, Сьюзан щелкнула зажигалкой.

– Я никогда не курила до того, как попала сюда. Но здесь все дымят как паровозы, и я сломалась. Однако к травке и опиуму не притрагиваюсь. Так что до конца не овьетнамилась.

Я взглянул на нее в мерцающем свете свечи. Непростая женщина, но очень прямолинейная. Я не привык сравнивать женщину А с женщиной Б, но Сьюзан мне немного напомнила Синтию. Однако Синтию, как и меня, воспитала армия, а Сьюзан была продуктом совершенно иного мира. Ленокс, Амхерст, Гарвард. Я узнал выговор верхнего среднего класса[32] и манеры, над которыми другие жители Массачусетса те, что не с юга, смеются и в то же время завидуют.

Она поманила официанта и спросила меня:

– Кофе или чай?

– Кофе.

Официант принял заказ и ушел.

– Здешний кофе хорош, – одобрила Сьюзан мой выбор. – С высокогорий. Хотите что-нибудь на десерт?

– Спасибо. Наелся под завязку.

– А я заказала фрукты. Здешние фрукты – лучшие в мире.

Ей как будто нравилось мое общество или она нравилась самой себе – это у женщин не всегда одно и то же. Но в любом случае она казалось забавной – вот только выпила слишком много пива и начала дуреть.

Похолодало. Звездный вечер выдался красивым, и я любовался последним отсветом серебра убывающей луны.

– Так, значит, канун Нового года наступает вечером в следующую субботу? – спросил я Сьюзан.

– Да. Хорошо бы вам на это время задержаться в каком-нибудь большом городе. Будет интересно.

– Как у нас накануне первого января?

– Больше похоже на китайский Новый год в Чайнатауне в Нью-Йорке. Фейерверки, танцующие драконы, кукольные представления и все такое. Но в то же время очень торжественно. Люди идут в пагоды, молят об удачном следующем годе и воздают почести предкам. Вечеринки заканчиваются до полуночи, потому что потом все возвращаются домой к семьям. Кроме католиков, которые идут на ночную службу. Вы католик?

– Иногда.

Сьюзан улыбнулась:

– Тогда сходите на ночную службу, если будете поблизости от храма. Вас обязательно пригласят к столу. Но имейте в виду: первый гость, который переступает порог вьетнамского дома после полуночи, должен быть хорошим человеком, иначе семье в следующем году грозят неудачи. Вы хороший человек?

– Нет.

– Тогда хотя бы притворитесь, – рассмеялась она.

– Я так понял, что празднования длятся почти неделю?

– Официально четыре дня, но в действительности около недели. Плохая неделя для тех, кто намеревается что-то делать, потому что все в стране закрыто. Но зато весь транспорт останавливается и стихает предпраздничная суета – города превращаются в призраки. Бары и рестораны по вечерам, как правило, работают, и люди каждый день веселятся. Но в каждом городе и в каждом районе свои традиции празднования. Где вы рассчитываете остановиться на Новый год?

Не исключено, что в тюрьме, подумал я, но сказал совершенно иное:

– Я еще не уточнил свое расписание.

– Ну естественно, – хмыкнула Сьюзан и, немного подумав, сказала: – Если вы дважды были во Вьетнаме, то наверняка хотя бы раз застали Тет?

– Застал. И в шестьдесят восьмом, и в семьдесят втором. Она кивнула:

– Я наслышана о Тете шестьдесят восьмого. Хотя исторически совсем не подкована, но об этом знаю. Где вы были в то время?

– В окрестностях Куангчи.

– Там было тогда очень жарко. И в Хюэ тоже. Вам бы хорошо остановиться на Тет в Хюэ. Будет большой праздник.

– Я пока не знаю, где буду.

– Но по крайней мере вы знаете, где будете завтра.

– Собираюсь осматривать достопримечательности.

– Отлично. Вам необходим гид, а я как раз свободна.

– Билл может быть недоволен.

– Переживет! – Сьюзан рассмеялась и снова закурила. – Если вы собираетесь в глубинку, вам необходимы какие-то наколки. А я способна дать хороший совет.

– Вы уже достаточно помогли, – отозвался я и спросил: – Здесь употребляют это выражение: "глубинные районы"?

– Да. Я его слышала. А что?

– Я полагал, оно чисто военное.

– Американцы и европейцы говорят "глубинные районы", если имеют в виду "за пределами Сайгона или других крупных городов". И вообще какую-нибудь дыру, где им совсем не светит оказаться. Уразумели?

– Уразумел.

– Так вот, если хотите, завтра я могу показать вам настоящий Сайгон.

– Это сверх всяких ожиданий и выходит за рамки ваших обязанностей.

Сьюзан пристально посмотрела на меня сквозь сигаретный дым.

– Послушайте, Пол, я вам не навязываюсь.

– В мыслях не было.

– И то хорошо. Вы женаты? Это-то я могу у вас спросить?

– Я не женат. Но... как это теперь называется?

– У вас постоянная партнерша.

– Вот именно.

– Отлично. И у меня постоянный партнер. Полный идиот, но это другой разговор. Принстон[33]. Этим все сказано. Можно не продолжать?

– Я думаю, этим все сказано.

– Надеюсь, вы не принстонец?

– Боже упаси! Армейская заочная программа cum laude[34].

– Ах вот как...

Принесли фрукты и кофе. Оркестр так и играл мелодии шестидесятых и теперь затянул "Только раз в моей жизни" Стиви Уандера.

Сьюзан поковыряла фрукты и промокнула губы салфеткой. Я решил, что она собралась уходить. Но она неожиданно предложила:

– Хотите потанцевать?

Это меня удивило, но я ответил:

– Конечно.

Мы встали и направились к маленькой танцевальной площадке, где уже было много пар. И пока танцевали, я гадал, куда все это заведет. Но возможно, я ее неправильно воспринимал. Видимо, Сьюзан просто наскучил Билл и она решила развеяться, поужинав с Супершпионом.

Теперь оркестр играл "Не могу отвести от тебя глаз". Сьюзан хорошо танцевала, и я чувствовал ее теплое тело и твердые груди. Она положила подбородок мне на плечо, но наши щеки не соприкасались.

– Хорошо, – пробормотала она.

– Да, – ответил я.

Мы танцевали на крыше отеля "Рекс" под ярко освещенной вращающейся короной. Дул теплый тропический ветерок. Оркестр наигрывал медленные мелодии. И хотя я обнимал Сьюзан, вспоминал Синтию. Редкие наши свидания. И предвкушал встречу на Гавайях.

Сьюзан помолчала и спросила:

– Так вы хотите завтра встретиться?

– Да, но...

– Дело вот в чем: я совершенно далека от политики – деловая женщина и только. Но я не в восторге от идиотов, которые правят этой страной. Нахрапистые, не дают ни работать, ни развлекаться. А народ хороший. Я люблю этот народ. И вот что я хочу сказать: я никогда в жизни ничего не делала для своей страны. И если это нужно...

– Не нужно.

– Ну хорошо. Будем считать, что я хочу помочь вам. У меня такое чувство, что вам требуется больше информации об этой стране, чем вам дали. Мне хочется, чтобы вы преуспели, чем бы там ни занимались. И не попали в беду, когда уедете из Сайгона. Имейте в виду: Сайгон – это одно, а остальная страна – другое. Там все не так просто. Понимаю, вы крутой парень и способны справиться с любой ситуацией – дважды побывали во Вьетнаме и выкарабкались. Но мне будет спокойнее, если я потрачу на вас день и дам возможность воспользоваться моими обширными знаниями об этой стране. Ну как?

– Прекрасная речь! Так вы это делаете для меня или потому, что вам нравится жить на грани и совершать поступки, которые не нравятся здешнему правительству?

– Все вместе. Плюс хочу быть полезной своей стране, что бы вы там ни говорили.

Я обдумывал ее слова, пока мы танцевали. И хотя не видел причин, почему бы не провести день с этой женщиной, что-то меня тревожило.

– Меня могут вызвать в какое-нибудь правительственное учреждение и начнут задавать вопросы. Вы же не хотите при этом присутствовать?

– Им меня не запугать. Кишка тонка – отобьюсь от самого хитроумного. И кроме того, если мы будем вдвоем, вы не станете казаться таким подозрительным.

– Я не кажусь подозрительным.

– Кажетесь. Вам нужна спутница на завтрашний день. Соглашайтесь.

– Ну хорошо. Только не забывайте, почему вы это делаете, и еще помните: я обыкновенный турист, который по каким-то причинам оказался в поле зрения местных властей. И не более.

– Понятно.

Оркестр сделал паузу. Сьюзан взяла меня за руку и повела к столику. Достала из кейса ручку и стала писать на коктейльной салфетке.

– Это мой домашний номер, если потребуется. Встретимся в вестибюле в восемь.

– Не рановато?

– Как раз, чтобы успеть на службу в половине девятого.

– Я не хожу в церковь.

– А я хожу – каждое воскресенье, хотя не католичка. К этому обязывает положение иностранки. – Сьюзан встала. – Если вас не окажется в вестибюле, наведаюсь в столовую. Не будет и там, позвоню в номер. Не ответите, я знаю, с кем связаться.

– Спасибо, – поблагодарил я и тоже встал. – Я провел прекрасный вечер.

– Я тоже. – Она подхватила атташе-кейс. – Признательна за ужин. Завтра угощаю я.

– Договорились.

Сьюзан медлила. Она постояла еще и заглянула мне в глаза.

– Я знаю несколько мужчин вашего возраста – они работают здесь. И познакомилась с несколькими другими, которые приезжали во Вьетнам. Все они вернулись сюда, чтобы что-то найти или, может быть, потерять. Я способна понять – это суровое дело. Но для людей моего поколения Вьетнам – страна, а не война.

Я промолчал.

– Спокойной ночи, Пол.

– Спокойной ночи, Сьюзан.

Я посмотрел ей вслед, пока она шла к дверям крытой части ресторана. Потом взглянул на салфетку, запомнил номер ее домашнего телефона, а салфетку скомкал и бросил в кофейную чашку.

Да, красивый вечер, повторил про себя я. Теплый ветер шуршал листвой. Оркестр играл "Парк Макартур". Я закрыл глаза.

Давным-давно, когда Вьетнам был войной, а не страной, я тоже помнил такие вечера: светили звезды, и бриз шевелил ветви. Но были и другие вечера: листва шуршала, хотя не было никакого ветра. И раздавались удары бамбуковых палок, которыми противник подавал себе сигналы. Переставали квакать древесные лягушки, улетали куда-то птицы, и даже насекомые словно замирали. Ты ждал в смертельной тишине. Останавливалось дыхание, но сердце стучало так громко, что ты боялся, как бы его не услышали. А стук бамбуковых палок все приближался, и шуршала листва в безветренной ночи.

Я открыл глаза и еще немного посидел. Сьюзан не допила полбутылки пива, и я отхлебнул из горлышка, чтобы промочить пересохший рот. Сделал глубокий вдох, и война отступила. Я стал думать о завтрашнем дне.

* * *

Я принес газету в номер. Лампа, свидетельствующая о поступлении на мое имя сообщений, не горела. И конвертов никаких не было. Снежный шарик исчез с кровати. Убиравшая постель горничная положила его на стол.

Я сел за стол и развернул "Интернэшнл геральд трибюн", где был напечатан наполовину решенный кроссворд из "Нью-Йорк таймс". Некоторое время разглядывал его, пока не заметил птичку рядом с числом 32. Раскрыл путеводитель "Лоунли плэнет" на карте Хюэ и сверился с цифровым ключом.

Оказалось, что числом 32 обозначался Зал мандаринов в расположенном в стенах Цитадели старого города императорском дворце.

Там я должен был встретиться со связным в полдень назначенного дня. Он или она из местных – это все, что я знал.

Если я опаздывал на встречу или ко мне никто не приходил, предусматривалось другое время – два часа дня – и другое место. Оно определялось перестановкой цифр в числе 32. Я заглянул в цифровой ключ: под номером 23 значилась императорская библиотека, которая находилась в святая святых дворца – месте под названием "Красный запретный город".

Третий вариант – в четыре часа – представлял собой сумму 3 и 2. Этим местом оказался исторический храм Чуаба за стенами Цитадели.

Если связной не появлялся и там, мне надлежало возвращаться в отель и ждать новых указаний. И быть готовым по первому требованию покинуть страну. Все это мне казалось немного мелодраматичным, но, видимо, было необходимо. И еще мне не нравилась перспектива доверяться вьетнамцу, но оставалось надеяться, что в Вашингтоне понимали, что делали.

Я расставил в кроссворде несколько новых галочек, вписал несколько новых слов и убедился, что госпожа Уэбер ответила на несколько действительно трудных вопросов. Явно смышленая дама. И явно со своим интересом. Или чьим-нибудь еще.

Завтра предстоял занимательный день.

Глава 10

Я вышел из лифта в гостиничный вестибюль в десять минут девятого.

Госпожа Уэбер сидела па стуле под пальмой и читала газету, положив ногу на ногу. На ней были черные широкие брюки и кроссовки. Подойдя ближе, я разглядел название газеты: "Вьетнам экономик таймс" на английском языке.

Она отложила газету и встала, и я заметил, что на ней облегающая красная шелковая рубашка с короткими рукавами и оранжевым воротом. На шнуре на шее висели темные очки. На талии, ближе к заднице, – смешной нейлоновый кошелек.

– Доброе утро. Я уже собиралась вас искать.

– Я жив и здоров.

– Вчера я, кажется, выпила лишнего, – извинилась она. – Если так, прошу прощения.

– Я был не в том состоянии, чтобы судить, – отозвался я. – Только оценил прекрасную компаньонку за ужином.

– Как мне нравится разговаривать с людьми из дома.

Госпожа Уэбер держалась холоднее, чем накануне, что было вполне объяснимо. Стоит отнять спиртное, музыку, свечи и звездное небо, и люди становятся сдержаннее, даже если их вчерашнее свидание закончилось в постели.

Я был в традиционных брюках хаки, но вместо рубашки-гольф в рубашке с короткими рукавами. И поэтому спросил:

– Я нормально одет для церкви?

– Вполне. Вы готовы?

– Только позвольте избавиться от ключей. – Я подошел к конторке и отдал портье ключи от номера.

– Для меня нет сообщений?

Он заглянул в мою ячейку.

– Нет, сэр.

Я повернулся и направился к двери, где меня ждала Сьюзан. Дело с паспортом начинало нервировать. Манг прекрасно знал, что я завтра уезжаю и что не могу оставить Сайгон без документа.

– Я вижу, вы так и не получили назад свой паспорт, – посочувствовала Сьюзан, когда я к ней присоединился. – Ничего, сегодня вернут. Они ведь знают, что вы завтра отбываете.

– Рассчитываю забрать его в штаб-квартире гестапо.

– Обычно документы возвращают в гостиницу. Или сообщают, где получить в аэропорту. Но последнее означает, что вы отправитесь домой раньше, чем рассчитывали.

– Я согласен, хотя и не признавался в этом.

– А виза при вас? – спросила Сьюзан.

– В гостинице.

Она немного подумала и продолжала:

– Надо всегда иметь при себе ксерокопии паспорта и визы.

– Имел, – сообщил я. – Но полиция стащила их из моей сумки в аэропорту.

– Вот как? – удивилась она. – Ну хорошо, я сделаю для вас ксерокопию визы. – Сьюзан подошла к портье и что-то сказала ему по-вьетнамски. Портье порылся в конторке и что-то ответил. – Вашу визу забрала полиция, – перевела она, вернувшись ко мне.

Я ничего не сказал.

– Но из-за этого не стоит беспокоиться.

– Почему?

– Это обычное явление. Никто не собирается вас задерживать. Пошли?

Мы вышли из отеля. На улице мне показалось жарче, чем вчера. Движение в воскресенье было свободнее, чем в будний день. Но велосипедов и велорикш не меньше.

Сьюзан дала швейцару доллар и направилась к красному мотоциклу. Но прежде чем сесть в седло, достала из сумки на заднице сигареты и закурила.

– Мне надо затянуться, перед тем как тронуться. И вам может захотеться, когда мы приедем.

– А почему бы не взять такси? – поинтересовался я.

– Скучно. – Она похлопала ладонью мотоцикл. – Это "Минск". Сто семьдесят пять кубиков. Сделан в СССР. Хорошая машина для города. А еще у меня есть семьсотпятидесятикубовый "Урал". Настоящий зверь. Прекрасно идет и по шоссе, и по бездорожью. Русские умеют делать хорошие мотоциклы. И не знаю уж почему, всегда можно достать нужные запчасти.

– У вас есть лишний шлем?

– Во Вьетнаме шлем не требуют. Вы сами-то водите мотоцикл?

– Водил, когда был в вашем возрасте.

– Когда вы были в моем возрасте, в США не было закона об обязательном ношении шлема. Вы что, его надевали?

– Как будто нет.

Сьюзан затянулась и спросила:

– Вы нашли свою цифру?

– Не сумел.

– Как же так – я сама пометила галкой в кроссворде номер тридцать два.

– Я не настолько сообразителен. Когда у меня был мотоцикл, несколько раз навернулся и ударился головой.

Она рассмеялась:

– Тридцать два. Я специально для вас запомнила. – И спросила: – Что это значит?

– Тридцать два по вертикали? Что-нибудь из съестного.

Сьюзан не оценила шутку. Она докуривала сигарету. А я смотрел на нее и думал, что она выдержала испытание солнцем. Если честно, то Сьюзан выглядела лучше, чем вчера вечером: приятный загар, глаза больше и лучистее, чем при свечах. К тому же рубашка и брюки ей шли.

Она сделала последнюю затяжку и швырнула окурок в сток.

– Да, надо бросать курить. К вашему сведению, я заехала к себе в контору и отправила факс.

– Спасибо.

– Было семь утра. По-тамошнему еще суббота. Но, оказывается, кто бы там ни был, они работают допоздна.

– И что вам ответили?

– Подтвердили получение. Просили информировать и назначить время для конфиденциального ответа, когда мы оба будем поблизости от факса. Я назвала восемь вечера по местному времени. Нормально?

– Вполне. Учитывая, что вам не платят сверхурочных за то, что вы являетесь на службу в воскресенье.

– Я решила, что они вполне могут повременить с ответом двенадцать часов. А вы к тому времени получите либо паспорт, либо выездную визу. Ну что, покатили?

Она оседлала мотоцикл, нажала на стартер и несколько раз прогазовала.

– Забирайтесь. – Достала из кармана эластичную ленту и связала длинные волосы, чтобы не лезли в глаза.

Я сел на заднее седло, которое показалось мне слишком маленьким, и схватился за гнутую ручку. Сьюзан резко взяла с места, пронеслась по боковой дорожке и свернула на улицу Лслой. Я едва успел поставить ноги на подножки, когда она накренила мотоцикл для разворота.

Пять пугающих минут, и мы оказались у собора Нотр-Дам – чужеродного в этом городе готического здания, возведенного, правда, не из камня, а из кирпича. Перед входом была небольшая, покрытая травой площадка. Мы слезли с мотоцикла, и Сьюзан приковала его цепью к велосипедной стойке. Я помнил это место с 1972 года. Здесь почти ничего не изменилось – даже скульптура Девы Марии пережила войну и уцелела при коммунистическом правлении. И я спросил у Сьюзан:

– Как коммунисты относятся к религии?

– Зависит от программы момента, – ответила она. – К буддистам сейчас лояльно. А от католиков не в восторге – считают их провокаторами.

Мы подошли к собору.

– И поэтому вы посещаете храм? – усмехнулся я.

Она не ответила, а продолжала прежнюю тему:

– Протестантов вообще затравили. Миссионерам не давали житья, а потом вышвырнули из страны, а их школы и церкви закрыли. В Сайгоне нет протестантских храмов. Если молятся, только дома. – Мы уже были на ступенях, когда она спросила: – Вы ходили сюда во время войны?

– Был два раза, когда попадал в Сайгон по субботам.

– В таком случае вы добрый католик.

– В окопах не бывает плохих католиков.

Пока мы поднимались по лестнице, Сьюзан поздоровалась с несколькими американцами и, судя по произношению, австралийцами. Я с удивлением заметил много вьетнамцев и сказал ей об этом.

– Отец Туан ведет службу сначала на английском, потом на французском, затем на вьетнамском.

– И мы останемся на все? – ужаснулся я.

Сьюзан не обратила на мои слова внимания. В притворе она опять перебросилась несколькими словами со знакомыми и представила меня. Какая-то женщина покосилась в мою сторону и спросила, как здоровье Билла. Такие всегда и везде найдутся.

Мы вошли под своды готического монстра. Если бы его не украсили цветущими ветвями и кумкватовыми деревьями к празднику Тет, можно было подумать, что мы во Франции. Я смутно припоминал, что вьетнамский Новый год справляют здесь даже католики. И так долго разглядывал сводчатый потолок, что Сьюзан спросила:

– Боитесь, что он на вас рухнет?

– Я же говорил, что мне нужен шлем.

Мы прошли в центральный неф. В прохладном полупустом храме царил полумрак. Мы сели на скамью ближе к алтарю.

– Не исключено, что объявится Билл, – предупредила Сьюзан. – Вчера вечером я с ним разговаривала.

– Вряд ли он был доволен, что вы явились домой после полуночи.

– Билл не из ревнивых. Да и причин для ревности нет, – возразила она. – А если покажется недружелюбным, так это его обычная манера.

– В таком случае почему бы мне не отправиться в гостиницу сразу после службы?

– Тсс... начинается.

Расстроенно скрипнул орган, и в приделе появилась процессия: священник и алтарные служки, все были вьетнамцами, и только человек с крестом – еврей. Забавно, если вдуматься.

Служба началась. Английский преподобного отца Туана оказался еще тем, и я решил, что французский понял бы лучше. Гимны исполнялись по-английски, и я обнаружил, что у Сьюзан красивый голос. Сам я безбожно фальшивил, хотя, подвыпив, неплохо вытягиваю "Розу Трали[35]".

Проповедь была посвящена грехам плоти и соблазнам большого города. Потом говорилось о нищих девушках, которые продают свое тело. И так далее в том же роде. Священник подчеркнул, что без грешников не существовало бы и греха: ни опиума, ни проституции, ни азартных игр, ни порнографии, ни массажных салонов.

Мне казалось, что он все время смотрит на меня. И возникло чувство, будто я герой из романа Грэма Грина[36]: потею в Богом забытой тропической стране от католического сознания вины по поводу любовного проступка, который на поверку оказался полной ерундой.

Служба продолжалась час пять минут, хотя я и не засекал по часам.

Снова скрипнул орган, и процессия направилась обратным путем. Я вышел в центральный проход и где-то потерял Сьюзан. И пока ждал ее у мотоцикла, ощутил, что рад, побывав в храме.

Оказывается, она задержалась у лестницы и болтала с прихожанами, среди которых был и отец Туан.

Видимо, было нечто в этом бегстве с родины. Я имею в виду не в Лондон, не в Париж и не в Рим – это чепуха. А в такое затраханное место, где ты на шесть дюймов выше всех остальных и на десять оттенков светлее – торчишь, словно нарывающий большой палец. И еще лучше, если этот нарывающий палец попадется на глаза властям. Здесь все бледнолицые и не раскосые – твои друзья. Вы собираетесь на коктейли и костерите страну. А дома тебя считают крутым и втайне завидуют. Ты справляешь американские праздники, которые на родине всего лишь три выходных и распродажа в ближайшем супермаркете. Ты даже ходишь голосовать по спискам живущих за рубежом.

Конечно, были и другие типы экспатриантов – люди, ненавидящие свои страны или бежавшие от кого-то или чего-то. Или убегающие от самих себя.

Сьюзан, по собственному признанию, принадлежала к тем, кто считает: жить хорошо там, где американец выделяется из остальных, в то время как родным и близким дома приходится судить о ее успехе по совершенно иным, доселе неизвестным меркам.

Впрочем, во мне не так много цинизма и склонности к анализу, чтобы судить Сьюзан, тем более что она казалась вполне разумной, чтобы понимать, что делала.

Она подошла ко мне в сопровождении мужчины примерно ее возраста. На нем был легкий спортивный тропический пиджак, и сам он недурно смотрелся – высокий, худощавый, с соломенными волосами. Типичный выпускник Принстона. Не иначе Билл.

– Иол, это мой друг Билл Стенли. Билл, это Пол Бреннер, – познакомила нас Сьюзан.

Мы пожали друг другу руки, но ни один из нас не проронил ни слова. И Сьюзан пришлось взять инициативу на себя:

– Пол был здесь в шестьдесят восьмом. И еще... когда?

– В семьдесят втором.

– Тогда здесь, должно быть, было совсем по-другому, – продолжала она.

– Да.

Сьюзан повернулась ко мне.

– Я как раз рассказывала Биллу, что у вас возникли проблемы в аэропорту.

Я промолчал. Она повернулась к Биллу:

– Джим Чепмен, наверное, уже здесь. Попробую позвонить ему домой. – А мне объяснила: – Джим Чепмен в составе нашей новой консульской миссии. Друг Билла.

Билл не удосужился ответить. И я тоже. Разговор явно не клеился. И я предложил:

– Думаю, мне стоит вернуться в гостиницу. Наведу справки оттуда. Спасибо, что сопровождали меня в собор. Не люблю пропускать службу во время путешествий, – и ушел.

У меня хорошее топографическое чутье, и через пятнадцать минут я был на улице Лелой перед отелем. Причем вспотел намного меньше, чем вчера. Видимо, акклиматизировался. В это время на боковой дорожке раздался звук мотоциклетного двигателя и госпожа Уэбер затормозила рядом со мной.

– Садитесь.

– Но, Сьюзан...

– Садитесь!

Я сел. Она газанула и перескочила на улицу через бордюр. Мы неслись вперед, и она то и дело совершала неожиданные повороты.

– Люблю наддать в воскресенье, когда дороги пустые!

На мой взгляд, дороги были очень даже загруженными.

Сьюзан достала из сумочки на заднице мобильник и передала мне.

– Дайте обратно, если он зазвонит или завибрирует. У него есть вибратор.

Я только что вышел из храма, поэтому воздержался от сочного замечания – просто положил телефон в карман.

Аппарат зазвенел и затрясся, и я подал его ей. Сьюзан приложила телефон к уху и держала левой рукой, а правой управляла ручкой газа. Если бы потребовалось срочно остановиться, она бы не сумела воспользоваться передним тормозом. Но это как будто не беспокоило ни ее, ни других наездников с мобильными телефонами.

Судя по всему, она говорила с Биллом или, точнее, слушала Билла, потому что сама почти ничего не произносила. Наконец громко сказала:

– Я почти ничего не слышу. Вечером перезвоню. – Замолчала и добавила: – Когда – не знаю. – Нажала на кнопку разъединения и протянула аппарат мне. – Отвечайте вы, если опять зазвонит.

Я снова опустил телефон-трясун в карман рубашки. Сьюзан продолжала закладывать смертельные виражи – явно снимала раздражение на Билла. Но я-то на Билла не злился и не видел причины, почему я должен быть размазан по мостовой.

– Сьюзан, потише!

– Без советов с заднего седла!

Впереди на круговой развязке стоял полицейский. При нашем приближении он махнул рукой. Но Сьюзан и не подумала остановиться и вильнула в сторону. Я оглянулся – полицейский потирал ладонь.

– Вы чуть не переехали копа!

– Стоит остановиться, и тут же за что-нибудь получишь штрафную квитанцию и два доллара на месте. А если нет прав, и того хуже.

– Он мог заметить ваш номер.

– Я ехала слишком быстро. Но в следующий раз закройте номер рукой.

– Когда это в следующий раз?

– У меня энэнэш номер – по первым буквам. Это означает, что я иностранка – нгуой нуок нгоиа. Иностранка, но не туристка. Туристов штрафуют на десять долларов. Считают, что для них это дешево. Дело не в деньгах, дело в принципе.

– Мне кажется, вы здесь слишком долго живете.

– Может быть.

Мы приблизились к заключенному в ограду Дворцу воссоединения, в прошлом резиденции южновьетнамских президентов. Тогда он назывался Дворцом независимости. Я помнил это место по 72-му году. А потом, в апреле 75-го, увидел по телевизору ставшую знаменитой видеозапись, как коммунистический танк прорывается через кованые ворота.

Мы свернули в боковой проезд, въехали на президентскую территорию и, остановившись на стоянке, слезли с мотоцикла. Сьюзан снова пристегнула мотоцикл к стойке и сняла темные очки.

– Думаю, вам хочется посмотреть бывший президентский дом.

– Нас тут ждут?

– Дворец открыт для посещений.

Она достала из седельной сумки маленькую камеру.

– Уверена, что за нами не следили. Но если даже передали по радио, вы здесь осматриваете достопримечательности с местной девахой, которую успели где-то подхватить.

– Позвольте мне самому позаботиться о своем прикрытии.

– Я здесь, чтобы вам помочь. И к тому же мне нравится показывать людям, что тут к чему. Идите за мной.

Мы обошли по садовой дорожке дворец и оказались перед фасадом массивного здания. Не традиционного витиевато украшенного, а, я бы сказал, сборного железобетонного противоминометного сооружения. В ста метрах, по другую сторону широкого газона, стояли кованые ворота и выглядели явно лучше, чем после того, как их протаранил северовьетнамский танк. Слева от ворот на бетонном постаменте покоился советский "Т-59", и я понял, что это именно та машина.

– Вы знаете, что это за место? – спросила Сьюзан.

– Да. А танк тот самый?

– Тот самый. Я была совсем маленькой, когда все это произошло. Но видела пленку. Внутри вы можете посмотреть ее за доллар.

– Видел по телевизору.

Вокруг танка было много европейцев с фотоаппаратами. Я заметил, что в отличие от ржавого американского танка в музее этот советский "Т-59" огорожен флажками – очень важный танк для страны.

– Я водила сюда очень много американцев, в том числе своих родителей. И запомнила текст экскурсии. Хотите послушать?

– Конечно.

– Тогда следуйте за мной.

Мы поднялись по ступеням дворца и остановились наверху.

– Итак, тридцатое апреля семьдесят пятого года. Коммунисты вошли в Сайгон. Танк выскочил с улицы Ледуан, протаранил ворота, проехал по газону и остановился перед дворцом – именно здесь. Об этом свидетельствует видеопленка, которую снял оказавшийся в нужном месте в нужное время фотожурналист. Через минуту или около того, – продолжала Сьюзан, – в ворота въехал грузовик, тоже пересек газон и застыл рядом с танком. С него спрыгнул северовьетнамский офицер и взбежал по ступеням. А здесь, справа, стоял генерал Мин, который примерно за сорок восемь часов до этого, после того как смылся президент Тьеу, принял пост президента Южного Вьетнама. Его окружали члены нового кабинета. Все волновались, как бы их не расстреляли на месте. Офицер подошел, и Мин сказал: "Я жду здесь с раннего утра, чтобы передать вам власть". "Вы не можете передать то, чем не владеете", – ответил северовьетнамец. Вот и все: конец истории, конец Южному Вьетнаму.

А я про себя добавил: конец кошмару. Когда я увидел по телевизору прорвавшийся к президентскому дворцу танк, то подумал: жизни американцев, пытавшихся защитить Сайгон, были отданы напрасно.

Я попытался вспомнить, что сталось с генералом Мином, но, как все в США после 30 апреля 1975 года, перестал следить за вьетнамским шоу.

– Хотите сфотографироваться на фоне танка? – спросила Сьюзан.

– Нет, – отозвался я.

Рядом со входом находился билетный киоск. Объявление у кассы гласило: "С иностранцев 4 доллара. Для вьетнамцев – бесплатно".

Сьюзан начала спорить с киоскером, и я понял, что дело в принципе, а не в деньгах.

– Скажите им, у меня пенсионная скидка, – предложил я.

– Сегодня все устраиваю я, – ответила моя компаньонка и в конце концов сговорилась на шесть долларов.

Мы получили по бумажному билету и прошли внутрь.

– Выключите телефон, – сказала Сьюзан. – В этом святилище терпеть не могут, когда звонят мобильники.

Дворец не охлаждался кондиционерами, но в нем было прохладнее, чем на улице. Мы оказались в богато украшенном приемном зале и прошли все четырехэтажное здание. Внутри оно выглядело лучше, чем снаружи, – современный дизайн, воздушная архитектура, а мебель – по большей части западный модерн 60-х годов. Но было здесь и национальное вьетнамское, в том числе коллекция отсеченных слоновьих ног.

Во дворце было много посетителей – главным образом американцев, если судить по шортам. Но в каждой части здания был свой гид, который по-английскии требовал у Сьюзан присоединиться к группе. Она отвечала по-вьетнамски и каждый раз выигрывала спор.

Сьюзан не собиралась сдаваться, и я думаю, это была особенность ее натуры – она хотела, чтобы ее считали американкой, а не туристкой. И еще, откровенно говоря, была в ней некоторая стервозность. Я думаю, Билл бы со мной согласился.

Мы поднялись на крышу здания, где десятки туристов снимали панораму города. Вид был бы прекрасный, если бы не пелена смога. Гид-вьетнамка стояла на площадке рядом со старым американским вертолетом и говорила по-английски:

– Вот на этом месте американская марионетка и первый преступник погрузился на вертолет и улетел на американский военный корабль, когда победоносная Народная армия вошла в Сайгон.

Вертолетная площадка прекрасно подходила для курения, и Сьюзан щелкнула зажигалкой.

– С тех пор как сюда попала, я узнала много из истории, – заметила она.

– Намекаете, что я ископаемое?

Сьюзан хоть тут немного смутилась.

– Нет, просто хочу сказать... что вы были очень молоды, когда вас послали сюда. Вы до сих пор молоды, – улыбнулась она.

Сьюзан и Синтия были одного возраста. Так что я с полным основанием мог предполагать, что до сих пор в игре. Видимо, женщин вводит в заблуждение моя недоразвитая личность.

Сьюзан докурила, мы вернулись во дворец и на втором этаже завернули в президентскую приемную. Моя спутница дала охраннику доллар.

– Можете сесть в президентское кресло, а я вас сниму.

Мне вовсе не хотелось, чтобы меня фотографировали на задании, и я ответил:

– Не стоит.

– Но я уже заплатила доллар.

Пришлось садиться в идиотское кресло бывшего президента Южного Вьетнама, и Сьюзан щелкнула затвором. Я почувствовал, что с меня довольно развлечений, и спросил:

– Мы уже все посмотрели?

– Нет, – ответила моя спутница. – Самое интересное я оставила напоследок.

Мы спустились по нескольким пролетам лестницы и оказались в мрачном коридоре со множеством дверей.

– Здесь были бомбоубежище и командный пункт. – Сьюзан привела меня в большое помещение, освещенное допотопными люминесцентными светильниками. Похоже, кроме нас, сюда никто не заглядывал. Стены были отделаны дешевой фанерной имитацией черного дерева, вроде той, какой одно время облицовывали подвалы в Америке.

На стенах были развешаны карты Южного Вьетнама в разном масштабе, отдельные провинции и крупномасштабные карты городов. На них цветные значки – дислокация своих войск и войск противника и сосредоточение вражеских частей на границах.

На каждой карте стояла дата – некоторые относились еще к периоду новогоднего наступления января и февраля 1968 года. И я с волнением заметил место расположения моего пехотного батальона в окрестностях Куангчи – оно было помечено на карте приколотым флажком. Другие карты отражали пасхальное наступление 72-го, во время которого я тоже был во Вьетнаме.

– Вам интересно? – спросила Сьюзан.

– Да.

– Покажите, где стояли вы?

Я показал флажок рядом с Куангчи.

– Мой базовый лагерь. РВ Шарон.

– РВ – это район высадки, – расшифровала она. – Вьетнамцы мне рассказывали, что все базы были названы женскими именами.

– Многие, но не все. – Я показал ей другой флажок. – Это РВ Бетти – штаб бригады, где жил полковник.

– Вы собираетесь посетить все эти места?

– Может быть.

– Думаю, вам надо. А где вы были в семьдесят втором?

– В Бьенхоа, неподалеку от Сайгона. Вы должны знать.

– Конечно. Только не подозревала, что это американская база.

На одной из карт стояла дата "Апрель 1975". Я все еще разбирался в военных значках и понял дислокацию: южновьетнамские войска оборонялись, а северовьетнамские наступали – красная стрела прочертила всю страну. Мне пришло в голову, что последние изменения обстановки не перенесены на карту: отвечавший за это офицер, видимо, понял, что наступил конец.

Словно восстали призраки, а если есть воображение, можно представить, как в апреле 1975-го здесь день за днем заседали военные и политики. И красная стрела не абстракция, это рвущиеся к Сайгону – к ним – сотни тысяч вражеских солдат и танки.

Мы осмотрели подземный штаб – залы заседаний, комнату связи с гроздьями раций и телефонов, хорошо обставленные спальню и гостиную президента – все застывшее во времени.

Наконец мы покинули подземный пункт управления и снова вышли на солнце, где все еще стоял старый "мерседес-бенц" президента Тьеу. Еще один кусочек застывшего времени, который приводил в волнение.

Мы прогулялись по паркам бывшего президентского дворца, и я отметил, что они весьма недурны.

– Ну как, понравилось? – спросила Сьюзан.

– Интересно.

– Никогда не знаешь, что показать людям, но я решила, что вас заинтересует этот экскурс в историю.

– Ну не возить же вам меня по пригородам.

– Когда я жила в Нью-Йорке, никогда не ходила смотреть статую Свободы и Эмпайр-стейт-билдинг – только водила иногородних.

– И я в Вашингтоне точно так же.

– Можете себе представить, я ни разу не была в Вашингтоне!

– Иногда мне хочется, чтобы я тоже ни разу там не был.

– Если я когда-нибудь окажусь в столице, за вами экскурсия.

– По рукам.

Мы продолжили прогулку. В воздухе носились ароматы цветов, что было приятно в январе. Задержались у ларька и купили по пол-литровой бутылке воды. Выпили и пошли дальше.

– Когда ваши родители в первый раз приехали к вам, как они отреагировали? – спросил я.

– Ужаснулись. Хотели, чтобы я немедленно собралась и ехала домой. – Сьюзан рассмеялась и добавила: – Они не могли себе представить, чтобы их маленькая изнеженная девчушка жила в городе "третьего мира". Были подавлены всем: проституцией, коммунистами, попрошайками, едой, жарой, болезнями, тем, что я курю, тем, что хожу в католическую церковь. Остальное можете представить сами. Просто подавлены. – Она опять рассмеялась.

– Вы их катали на мотоцикле?

– Боже мой, нет! Они бы не сели даже на велорикшу. Мы брали такси. Брату и сестре – тем понравилось. Однажды они приезжали без родителей. Брат с вечера пропал, а утром вернулся, весь сияя улыбкой.

– Видимо, ходил на марионеточное представление. Сколько ему лет?

– В то время он учился в колледже.

– Чем занимаются ваши родители?

– Отец – хирург, а мать – школьная учительница. Прекраснейшее сочетание.

– А мой отец был механиком, а мать – домашней хозяйкой. Я вырос в Южном Бостоне.

Сьюзан ничего не сказала, но в уме отметила.

Она явно меня куда-то вела. Мы шли по дорожке сквозь полосу цветущих кустов. Впереди показался травянистый склон. Сьюзан поднялась до половины и села. Сняла туфли и носки, пошевелила пальцами, а затем расстегнула несколько пуговиц шелковой рубашки.

Я устроился в нескольких футах от нее.

Сьюзан отстегнула с пояса сумочку, достала сигареты и закурила. А я извлек из кармана ее сотовый телефон.

– Может быть, стоит позвонить в гостиницу?

Она отобрала у меня аппарат и положила в сумочку.

– Не трепыхайтесь. Потом я сама позвоню. Они отвечают скорее, когда к ним обращаешься по-вьетнамски. – Сьюзан докурила сигарету, закатала рукава, откинулась на траву и закрыла глаза. – Хорошо! Снимите рубашку, подставьте себя солнцу.

Я снял рубашку и растянулся подле нее, но не слишком близко. А под голову подложил рубашку и пустую бутылку.

Солнце приятно согревало кожу. Поднялся легкий ветерок.

– Какой вы бледный, – заметила Сьюзан.

– Только что приехал из зимы.

– А я скучаю по зиме. И по осени в Беркшире.

Мы еще немного поговорили о всяких пустяках, а потом я сказал:

– Конечно, это не мое дело, но меня немного мучает совесть, если вы поругались с Биллом из-за того, что вам приходится возиться со мной в воскресенье.

Никакая совесть меня не мучила, но я хотел послушать ее ответ.

Сьюзан немного помолчала, явно обдумывая правильные слова.

– Я сказала ему, что это часть той услуги, которую я вам оказываю, потому что ему поручили попросить меня это сделать. Сказала, что в понедельник вы уезжаете во внутренние районы и вас необходимо просветить. Он тоже хотел пойти, но я ответила "нет".

– Почему?

– Во Вьетнаме тройка – несчастливая цифра, и если собираются три человека, неудача обеспечена.

– А я всегда считал, что три здесь – счастливое число. Помните, "ба-ба-ба" – счастливое пиво.

– Может быть, я ошибаюсь, – рассмеялась Сьюзан, но так и не ответила на мой вопрос.

На солнце делалось жарко – я вспотел, а она оставалась свежей, как гранат.

– Ну, начинайте просвещать меня, – предложил я.

– Куда вы направляетесь из Сайгона?

– Пока не уверен.

– В таком случае как я могу вас просвещать? И почему вы не знаете, куда едете?

– Поболтаюсь, может быть, навещу места былых боев. Через неделю у меня назначена встреча.

– Где?

– Не могу вам сказать.

– Вы не облегчаете мою задачу.

– Дайте мне общие сведения: транспорт, связь, как работают гостиницы, таможня, валюта и все такое.

– Ну хорошо. Вы знаете, грядет Тет – Новый год. Так что всю следующую неделю с транспортом будет беда. А начиная с первого дня Нового года все закрывается и не очень предсказуемо. Железные дороги не работают четыре дня. Шоссе, самолеты и автобусы пустуют, потому что все сидят дома, пьют, едят и спят. Через девять месяцев кривая рождаемости резко взлетит, но это вас не интересует.

– Большинство людей празднуют в родных городах и деревнях?

– Точно. Я бы сказала, девяносто процентов населения умудряется добраться до отчего крова. Большие города и мегаполисы, где очень много бывших селян, буквально пустеют. Зато деревенские жители целую неделю наслаждаются обществом гостей в своих маленьких хижинах.

Я вспомнил такую же неделю в 68-м: тысячи людей потянулись по сельским дорогам пешком, на велосипедах, в запряженных быками повозках. По армии распространили объяснение, в чем дело, и поступил приказ не вмешиваться в массовое перемещение населения – только следить, чтобы под видом пилигримов в тыл не просочились вьетконговцы. Под вьетконговцами понимались все мужчины призывного возраста с двумя руками и двумя ногами, которые не носили южновьетнамскую военную форму и не имели удостоверения личности.

Сам я не обнаружил ни одного вьетконговца, но, оглядываясь на то время, прекрасно понимаю: толпы паломников были полны просачивающимися в указанное им место людьми, которые готовились выполнить задание в назначенное время. Положение усугубляло то, что вся армия южан была либо в отпуске, либо в самоволке. Северовьетнамский генерал Гиап здорово спланировал начало внезапного наступления в самый священный и в военном смысле беззащитный день года. Я надеялся, что полковник Хеллман, который задумывал мою новогоднюю операцию, был не менее хитроумным.

Сьюзан тем временем продолжала рассказывать об условиях жизни в деревне и подтвердила многое из того, о чем мне говорил Конуэй.

– Люди в своей массе настроены дружественно, – говорила она, – и не побегут сдавать иностранца полиции. Они не любят правительство, но любят свою страну. Относитесь с уважением к их обычаям и традициям и проявляйте интерес к образу их жизни.

– Я понятия не имею об их обычаях.

– Я тоже. Я знакома с Сайгоном, но здесь все не так, как в глубинке. Не вздумайте хлопать их по голове – голова для них священна. А ноги – самая низкая часть тела. Следите, чтобы ваши ноги не оказались у кого-нибудь над головой. Это неуважительно.

– Как мои ноги могут оказаться у кого-то над головой?

– Мало ли как...

Мы лежали, и Сьюзан рассказывала о традициях, ловушках, полиции, болезнях, еде, гостиницах, где властям не сообщают о постояльцах, и прочем.

– Существует еще опасность необезвреженных мин? – спросил я ее.

– Скорее всего да. То и дело приходится читать, что очередной ребенок подорвался на мине. Если случится забрести в глушь, держитесь протоптанных тропинок. Вы же не хотите нарваться на что-нибудь такое, что с вами не произошло в прошлый раз?

– Отнюдь.

– Вы собираетесь на территорию бывшего Северного Вьетнама? – спросила она.

– Не исключено.

– Если так, то ситуация меняется. Там коммунисты у власти с пятидесятых годов и прекрасно организованы. В буклете моей компании, который я обязана читать, сказано, что там существует разветвленная сеть правительственных информаторов. К американцам люди настроены недружелюбно. Это я почувствовала во время своей первой деловой поездки в Ханой. Мы убили их около миллиона. И эти люди при случае сдадут вас полиции. – Сьюзан покосилась на меня. – Будьте готовы к тому, что на севере полиция работает намного эффективнее, чем здесь.

– Я об этом слышал.

– Выдавайте себя за австралийца. К вам будут относится дружелюбнее. Но с полицией это, разумеется, не сойдет. Полицейский всегда может заглянуть к вам в паспорт.

– Как ведет себя австралиец?

– Везде и всюду ходит с пивной банкой в руке.

– Понял.

– Вы можете услышать, как вам кричат "Льен Хо" – особенно в сельских районах, где нечасто встречается белый. Это значит "иностранец" и ничего более, хотя точный перевод – Советский Союз.

– Тоже слышал краем уха.

– Хорошо. Когда с семьдесят пятого и до восьмидесятых годов здесь присутствовали русские, других иностранцев не было и выражение "Льен Хо" обозначало всех белых. Так что в их устах оно не оскорбительно – русские были их союзниками. А на юге одно время носило негативный характер, поскольку южане ненавидели советских военных и гражданских советников. Но теперь то же значит "человек с Запада". Следите за мной?

– Стараюсь. На юге я американец, на севере – австралиец. Но люди будут звать меня советским.

– Не смущайтесь. Это значит – человек с Запада.

– А почему бы мне не заделаться новозеландцем, британцем или, скажем, канадцем?

– Не знаю. Попробуйте. Хорошо, вернемся к северу – там люди не столь материалистичны, как на юге.

– Это хорошо.

– Нет, плохо. Они истинно красные и не так подкупны, как здесь. Возможно, это философский или политический момент, но еще от того, что там не так много товаров, так что американские деньги отнюдь не божество. Не рассчитывайте, что сунете полицейскому десятку и он закроет глаза. Уразумели?

– А как насчет двадцатки?

Сьюзан внезапно села.

– Через неделю моя контора закрывается на праздники. И на этой дел тоже мало. Не откажетесь от моего общества?

Я тоже сел.

– Я люблю путешествовать, – продолжала она. – А в этом году почти не выезжала из Сайгона. Было бы интересно посмотреть вместе с ветераном связанные с войной места.

– Спасибо, но...

– Вам потребуется переводчик. В провинции по-английски почти не говорят. А я не прочь передохнуть от работы.

– Есть много других мест, куда можно поехать. Зима в Беркшире – милое дело.

– Я всегда во время отпуска уезжаю из Вьетнама, но теперь с удовольствием прокачусь по стране.

– Билл будет рад составить вам компанию.

– Он не любит Вьетнам. Его не вытащить из Сайгона.

– Но вполне может сделать исключение, если отправится в погоню за нами.

Сьюзан рассмеялась:

– Мы поедем как друзья. Так бывает сплошь и рядом. Я вам доверяю – вы работаете на правительство.

– Не думаю, что те, кто меня послал, одобрят, если я обзаведусь спутницей.

– Одобрят, если понимают, что это за место. Кроме языковых проблем, одинокому мужчине нещадно досаждают сутенеры и проститутки. Но этого не случится, если рядом с вами женщина. И полиция станет меньше тревожить. Они уверены: если вы один, ничего хорошего от вас не жди. Не понимаю, почему вас послали одного?

Я тоже не понимал. Скорее всего роль сыграло желание сузить круг посвященных в дело об убийстве, которое вовсе не было делом об убийстве. Я улыбнулся и спросил:

– Откуда мне знать, что вы не двойной агент?

Сьюзан улыбнулась в ответ.

– Я скучающий советник по инвестициям и хочу немного встряхнуться.

– Катайтесь на мотоцикле.

– Катаюсь. Подумайте о моем предложении. Я могу оставить в конторе записку, быстро собраться и приехать в "Рекс" самое позднее в десять утра.

– А как же с Биллом? – спросил я.

– Что вы к нему прицепились?

– Мужское дело. У него есть оружие?

Сьюзан рассмеялась:

– Конечно, нет. Владение оружием – здесь самая главная провинность.

– И то хорошо.

– Я дам ему телеграмму с места нашей первой остановки, куда бы нас ни занесло.

– Дайте подумать.

– Решайте, не пожалеете. Но учтите, наши отношения чисто платонические. Я буду снимать отдельную комнату. Вы вольны водить к себе местных дам. Только за столом будем вместе.

– А кто будет расплачиваться?

– Естественно, вы. Я заказываю, вы платите. А когда вам потребуется заняться каким-нибудь тайным делом, я испарюсь.

Я сидел на траве и думал. Невдалеке стоял президентский дворец, вокруг простирался Сайгон. Ноздри щекотал запах цветущих растений, а кожу на лице согревало солнце. Я посмотрел на Сьюзан, и наши глаза встретились.

Она закурила, но ничего не сказала.

Я привык работать один и всегда предпочитал действовать именно так. Если я напортачу сам, мои друзья в Вашингтоне будут разочарованы, но в зависимости от обстоятельств могут посочувствовать. Но если я завалюсь во время поездки с женщиной, меня подвесят за яйца. Джеймс Бонд никогда не мучился такими проблемами.

И еще – я никак не мог понять, что ей от меня надо. Сьюзан сказала, что хочет прокатиться по стране. Наверное, жаждала приключений. Скорее всего это главный мотив. При чем тут я? Я обворожителен. Но не настолько.

Однако ее мотивы не имели отношения к заданию. Когда я в деле, то не думаю о женщинах. Почти. А если и думаю, то в личное время.

И еще оставалась Синтия. Она профессионал и сама часто работает с мужчинами. Она поймет. А может быть, и нет.

– Вы думаете?

– Разглядываю стрекозу.

– Сообщите к шести утра о своем решении. И, как говорят в бизнесе, предложение на стол. – Она надела носки и туфли, застегнула рубашку и водрузила на нос темные очки.

Я тоже надел рубашку, а Сьюзан в это время прицепляла на пояс кошелек.

– Готовы?

Мы спустились с холма к стоянке. Сьюзан отстегнула мотоцикл, достала телефон и набрала номер.

– Звоню в "Рекс", – повернулась она ко мне. Что-то сказала по-вьетнамски в трубку, и я различил свою фамилию. Мне показалось, что ответ ее не удовлетворил, и она заговорила немного резче. Сука! Последовала череда односложных слов и отдельных согласных. Затем Сьюзан нажала кнопку отбоя. – Для вас пока ничего. Но я оставила им номер моего мобильника и просила сообщить, как только поступит ваш паспорт или что-нибудь другое.

Она отдала мне телефон, завела мотоцикл, и я опять взгромоздился на заднее седло.

– Извините, – проговорила Сьюзан, – я не спросила, может быть, вы хотите сесть за руль?

– Как-нибудь в другой раз.

– Вы помните фамилию того типа в аэропорту? – спросила она, пока мы кружили по улицам Сайгона.

– Зачем вам? Вы что, знаете по фамилиям всех плохих типов?

– Не исключено. Слухом земля полнится.

– Его фамилия Манг. Полковник.

– Манг – это имя. А как его фамилия?

– Он называл себя полковником Мангом. Почему же это имя, а не фамилия?

– А я думала, что вы здесь жили какое-то время. Вьетнамцы употребляют с названием должности имя, которое вообще ставится после фамилии. Таким образом, вы – мистер Пол, а я – мисс Сьюзан.

– Почему?

– Не знаю. Это их страна. Они вольны поступать так, как им угодно. Разве вы не поняли этого в прошлый раз?

– Буду с вами откровенен: американские солдаты очень мало знали о вьетнамцах. Возможно, в этом-то и была основная проблема.

Сьюзан не ответила, а вместо этого сказала:

– Они очень щепетильны по поводу обращений. Не забывайте прибавлять "мистер" или "миссис", "полковник", "профессор", а потом уже их имя. Им понравится, если сказать это по-вьетнамски: дай-та Манг – полковник Манг. Или онг Пол – дедуля Пол. – Она рассмеялась.

А я про себя подумал: как по-вьетнамски будет "сука"?

– Я попытаюсь узнать, кто такой этот Манг, – продолжала Сьюзан. – Но если встретитесь с ним опять, постарайтесь выяснить фамилию.

– Не сомневаюсь, что встречусь.

– Вы ему сообщили, куда собираетесь?

– Он частично выяснил мои планы по гостиничным ваучерам. И требует, чтобы я изложил ему остальное, перед тем как вернуть мне мой паспорт.

– Вы хотите, чтобы он был в курсе, куда вы едете?

– Не особенно.

– Тогда придумайте что-нибудь. Мы же с вами говорили, полиция здесь не особенно эффективна. Хотите посмотреть еще одно знаменитое место?

– Безусловно.

– Вам не скучно?

– Особенно на такой скорости.

Сьюзан обернулась и похлопала меня по колену.

– Вот выведу своего зверя, и поедем на мишленовскую каучуковую плантацию. Хочется выбраться за город. Согласны?

– А не лучше ли мне быть поближе к гостинице на случай, если полковник-комми пожелает со мной повидаться?

– Сегодня воскресенье. Он сидит дома и изучает биографию Хо Ши Мина, пока жена варит их домашнего песика. – Она рассмеялась.

Я тоже рассмеялся. Решил, что следует рассмеяться.

Многие посчитали бы Сьюзан Уэбер настоящей мечтой мужчины. Но мне она показалась такой же, как страна, в которой жила: красивой, экзотичной, соблазнительной, словно тропический бриз в звездную ночь. Но в глубине сознания я слышал стук приближающихся ко мне бамбуковых палок.

Глава 11

Мы выскочили на улицу Ледуан – тенистый бульвар, – а затем свернули за угол. Сьюзан показала на другую сторону.

– Узнаете?

За высокой бетонной стеной со сторожевыми вышками стояло ослепительно белое шестиэтажное здание. Еще один образец противобомбовой сборной железобетонной архитектуры 60-х годов. Прошло несколько секунд, прежде чем я узнал бывшее американское посольство.

– Я видела пленку, как вьетконговцы ворвались в посольство во время новогоднего наступления.

Я кивнул. Это случилось в феврале 68-го и стало началом конца. А сам конец наступил позднее – в 75-м, когда посольство превратилось в Толстую Даму, которая исполняла последнюю арию в трагической опере.

Я посмотрел на крышу и заметил небольшое сооружение, откуда 30 апреля 1975 года последние американцы покидали на вертолете посольство, когда коммунисты вплотную приблизились к этому месту. Еще одна знаменитая или печально знаменитая видеозапись: отстреливающийся морской пехотинец, а рядом плачущие и орущие вьетнамские гражданские. Разбегающиеся в надежде на спасение южновьетнамские солдаты, старающиеся сохранить спокойствие грузящиеся в вертолет посольские, кипы горящих во дворе документов, Сайгон в хаосе, посол, увозящий на родину свернутый американский флаг.

Я видел это в новостях по телевизору вместе с другими военными в сержантском клубе Форт-Хэдли – в то время я еще жил там. Помню, почти все молчали. Только время от времени то у одного, то у другого вырывалось "Черт!" или "О Боже!". Какой-то парень заплакал. Я бы ушел, но меня парализовала картина реальной драмы. А то, что я несколько раз был на территории посольства, делало для меня картину более сюрреалистичной, чем для большинства телезрителей.

Но в этот миг Сьюзан вторглась в мое путешествие во времени.

– Сейчас этим зданием владеет государственная нефтяная компания, но Вашингтон ведет переговоры, чтобы возвратить его обратно.

– Зачем?

– Чтобы сровнять с землей. Нехороший образ.

Я промолчал.

– Это собственность США. Здесь можно построить новое здание консульства. Но вьетнамцы могут заупрямится – захотят сохранить аттракцион для туристов: как-никак шесть долларов за вход, для своих – бесплатно. Американцы возвращаются, – продолжала Сьюзан. – Народ хочет, чтобы они вернулись. А власти думают, как бы получить их деньги, но без них. Я каждый день это чувствую на своей работе.

Я снова задумался, зачем я здесь, но ничего не сумел решить – чересчур много было пробелов: не слишком обычная ситуация, когда человека посылают на опасное задание. Смысл появлялся только в том случае, если в уравнение подставить Сьюзан Уэбер.

– Хотите, сниму вас на фоне посольства? – спросила она.

– Нет. Поехали отсюда.

Мы пронеслись по центру Сайгона и пересекли мостик через неширокую грязную речушку.

– Мы на Ханхой, – объяснила Сьюзан. – Это остров, который в основном населяют местные жители.

Впадинный клочок земли был застроен по болотистым краям деревянными хибарами, а там, где посуше, стояли дома посолиднев.

– Куда мы едем?

– Надо взять другой мотоцикл.

Мы миновали окруженные огородами деревянные каморки, затем многоэтажные оштукатуренные дома. Сьюзан свернула в переулок, который привел нас в садик, а на поверку – открытое пространство между построенными на столбах бетонными зданиями. Все здесь было забито мотоциклами, велосипедами и всякой другой всячиной.

Мы слезли на землю, и она пристегнула "Минск" к стойке. А затем подошла к большому черному мотоциклу.

– Вот он, мой зверь. "Урал-750". Иностранцы не имеют права владеть машинами с объемом двигателя больше ста семидесяти пяти кубиков. Поэтому я храню его здесь.

– Чтобы любоваться?

– Нет, чтобы ездить. Полиция проверяет, что стоит у домов. А здесь живут мои друзья из нгуенов.

– А если задержат на дороге?

– Чтобы не задержали, надо ехать побыстрее. Это не проблема, стоит только выбраться из города. С острова Ханхой я сворачиваю на юг, пересекаю маленький мостик и через пятнадцать минут за городом. На мотоцикле местные номера, он зарегистрирован на вьетнамца – другого моего приятеля. И у полиции, даже если меня остановят, нет никаких шансов установить, кто его действительный владелец. А если сунуть пятерку, полицейские закроют глаза.

– Да, вы здесь определенно давно.

Сьюзан достала ключ из кармана и сняла с мотоцикла цепь.

– Готовы к приключению?

– Я стараюсь вести себя тихо. Разве обязательно ехать на незаконном мотоцикле?

– Нам придется подняться на солидную высоту. А вы слишком тяжелый. – Она похлопала ладонью по моему животу, что, надо сказать, меня несколько удивило.

– Чтобы ехать по шоссе, необходим шлем, – заметил я.

Сьюзан закурила.

– Вы прямо как мой отец.

Я посмотрел на нее.

– До Ленокса далеко, не правда ли?

Прежде чем ответить, Сьюзан немного подумала.

– Простите мне мои маленькие акты бунтарства. Три года назад вы бы меня не узнали.

– Смотрите не убейтесь, – посоветовал я.

– И вы тоже.

– Я здесь третий раз. И профессионал.

– Вы заблудившийся в лесу ребенок. Вот вы кто.

Продолжая курить, она достала сотовый телефон и набрала номер. Что-то сказала по-вьетнамски, резко ответила и закончила разговор.

– Вам поступило сообщение, а они не позвонили.

– Поделитесь содержанием или будете ругаться на гостиничных?

– Сообщение таково: полковник Манг приглашает вас к восьми в иммиграционную полицию. Я вам помогу составить расписание поездок, – добавила она.

– Я могу самостоятельно взглянуть на карту, – заметил я.

– Что вы такого сделали или сказали, что так разозлили этого типа? – спросила Сьюзан.

– Я был вежлив, но тверд. Но видимо, ляпнул нечто такое, что вывело его из себя.

Она кивнула:

– Как вы считаете, он что-то знает?

– Знать-то нечего. Спасибо за заботу, но это не ваша проблема.

– Как это не моя? Во-первых, вы из Массачусетса. А во-вторых, вы мне нравитесь.

– Вы мне тоже нравитесь. Поэтому я хочу, чтобы вы держались от всего этого подальше.

– Ваше дело. – Она села на "Урал", а я устроился сзади. Здесь было намного просторнее и удобнее, чем на "Минске", и спину подпирал упор, за который можно было держаться. Гул мотора отразился от низкого потолка.

Сьюзан выехала со стоянки, повернула на юг и пересекла еще один узенький мостик через речку, которая отделяла остров от большой земли. Слева простирались широкие просторы реки Сайгон со множеством воскресных прогулочных лодок.

Моя спутница свернула на обочину и остановилась.

– Если они решили, что у вас что-то на уме, вас не вышвырнут. Будут наблюдать.

Я не ответил.

– А если захотят арестовать, схватят в каком-нибудь маленьком городке, где смогут сделать с вами все, что угодно.

– А почему бы им не арестовать и вас вместе со мной?

– Потому что я заметный член американского делового сообщества. И если арестовать меня без причины, это вызовет шум.

– Если мне потребуется нянька, я дам вам знать, – ответил я.

– Нахальный вы тип, мистер Бреннер.

– Бывал в ситуациях и похуже.

– Вы этой пока не знаете.

Сьюзан дала газ и снова вылетела на дорогу.

Глава 12

Мы ехали на запад то по сельской, то по городской местности: мимо рисовых полей, недавно построенных фабрик, убогих деревушек и жилых высоток.

Но через двадцать минут пригороды кончились, и мы оказались в настоящей сельской местности. Днем в воскресенье на дороге было мало машин, но зато полно повозок, велосипедистов и пешеходов. Сьюзан маневрировала, не снижая скорости, и сигнал ревел не переставая.

Местность начала меняться: рисовые поля сменили пологие холмы – потянулись овощные посадки, пастбища и перелески.

То и дело попадались небольшие прудики, и я понял, что это воронки от бомб. С воздуха вода казалась трех цветов: светлая, грязно-коричневая и красная. Красная, когда удавалось прямое попадание в бункер, где было много людей. Мы называли это человеческим супом.

– Правда красивая страна? – крикнула Сьюзан, перекрывая шум мотора.

Я не ответил.

Мы проехали мимо четырех подбитых американских танков "М-48". На башнях виднелись отличительные знаки южновьетнамской армии, и я решил, что они погибли в апреле 1975-го, направляясь на решительную битву за Сайгон, которой, слава Богу, не случилось. В изгибе дороги было большое кладбище, и я крикнул Сьюзан:

– Остановитесь!

Мы съехали с дороги и слезли с мотоцикла. Я нашел проем в невысокой стене и оказался среди тысяч покрытых мхом плоско лежащих на земле могильных камней. Около некоторых я увидел воткнутые в землю красные флаги с желтыми звездами. И на всех надгробиях чаши с благовонными свечами – некоторые из них курились.

Нам навстречу вышел старик, и они перебросились со Сьюзан несколькими словами.

– На кладбище похоронены в основном вьетконговцы и их семьи, – перевела она. – А в этой части лежат северяне, которые освобождали юг. Да, он так и сказал – освобождали. А мы бы, пожалуй, выразились иначе – вторглись на юг.

– Спросите его, есть ли в округе кладбища южновьетнамских солдат?

Сьюзан перевела вопрос.

– Такие кладбища запрещены, – ответил старик. – Власти сровняли с землей южновьетнамские военные захоронения. – Он сам скорбит и сердится, потому что не может воздать должное сыну, который погиб, когда служил в южновьетнамской армии. Зато другой сын служил у вьетконговцев и был похоронен здесь.

Я задумался об этом и вспомнил нашу собственную Гражданскую войну. В Америке почитали погибших – и северян, и южан.

А здесь побежденную сторону предавали забвению либо поносили и выставляли напоказ, как те подбитые танки, которые напоминали о победе коммунистов.

У стены сидела старуха и продавала благовонные свечи. Я подошел к ближайшей могиле и прочитал: "Хоанг Ван Нгот, трунгуй. 1949 – 1975". Он родился со мной в один год, но, слава Богу, это оказалось единственным, что у нас было общего. Сьюзан приблизилась и встала рядом, щелкнула зажигалкой и зажгла благовонную свечу. Струйка дыма поднялась вверх, и в воздухе запахло фимиамом.

Я никогда не молился – только в тех случаях, когда попадал под прямой обстрел, – но тоже поставил в чашу свечу. Я думал о трехстах тысячах пропавших без вести вьетконговцах, двух тысячах наших и сотнях тысяч южновьетнамских солдат, чьи могилы срыли бульдозерами. Я думал о Стене, о Карле, о себе здесь и о Тран Ван Вине.

Какая-то часть во мне не верила, что он не погиб, но другая не сомневалась, что он остался в живых. Хотя это убеждение зиждилось исключительно на собственных амбициях – не мог Пол Бреннер забраться настолько далеко лишь для того, чтобы отыскать мертвеца. И еще: меня привело сюда почти волшебное стечение обстоятельств. И как бы я ни старался, как человек разумный, не обращать на это внимания, у меня ничего не получалось. И последнее: я подозревал, что Карл и его приятели знали нечто такое, чего не знал я.

Я отвернулся от могилы, и мы пошли обратно к мотоциклу.

Наше путешествие продолжалось. Я помнил этот район близ Сайгона, потому что несколько раз охранял конвои в Тэйнине у камбоджийской границы.

В то время крестьян расселили в стратегических пунктах, то есть охраняемых деревнях. А все остальные были вьетконговцами, которые прятались в тоннелях Кучи. Были еще наполовину вьетконговцы: днем притворялись, что поддерживают правительство Южного Вьетнама, вечером ужинали с семьей, а ночью брались за автомат.

Район между камбоджийской границей и Сайгоном больше всего пострадал от военных действий – я где-то читал, что никогда в истории войн на единицу площади не сбрасывали столько бомб и так сильно не обстреливали артиллерией. Что ж, вполне может быть.

И еще я припомнил, как распыляли "эйджент орандж" – вся растительность погибала и бурела. А потом американские бомбардировщики поливали землю напалмом. Завеса черного дыма висела днями, пока не начинался дождь и не превращал все вокруг в мокрый покров сажи.

И генералы могли это видеть с крыши отеля, если во время обеда устремляли взгляды на запад.

Я заметил, что растительность восстановилась, но казалась какой-то не такой – суховатой и редкой, – явно вследствие заражения почвы отравляющими веществами.

"Урал-750" производил намного больше шума, чем американский или японский мотоцикл такого же класса, поэтому мы говорили мало.

Теперь мы ехали на северо-запад к Кучи и Тэйниню, где проходило шоссе № 22. Забавно, я до сих пор путаюсь в северной Виргинии, а эту дорогу знал. Когда-то она была для меня очень важной.

И вот мы попали в Кучи. Я помнил его сильно укрепленным сельским городишкой, а теперь он превратился в шумный город с высокими домами, асфальтированными мостовыми и салонами караоке. Трудно было представить, какие бои шли на этих улицах и в окрестностях Кучи в течение без малого тридцати лет: с 1946 года вьетнамцы воевали сначала с французами, потом с американцами и, наконец, между собой.

Повсюду красные знамена, а в центре круговой развязки еще один северовьетнамский танк на постаменте в цветах и флагах.

Сьюзан свернула на главную улицу и остановилась. Мы слезли с мотоцикла, и, пока я пристегивал его к стойке, моя спутница достала из седельной сумки фотоаппарат.

Мы потянулись и стряхнули с одежды красную пыль.

– Бывали когда-нибудь здесь? – спросила меня Сьюзан.

– Несколько раз, – ответил я. – По дороге в Тэйнинь.

– В самом деле? А что вы делали в Тэйнине?

– Насколько помню, ничего. Участвовал в сопровождении конвоев: Бьенхоа – Кучи – Тэйнинь и обратно, пока не стемнело.

– Потрясающе!

Я не понял, что она нашла в этом потрясающего, но не стал уточнять. У меня ныла задница, болели ноги, и все отверстия организма забила пыль.

Мы прошлись по главной улице, и я с удивлением заметил группки белых людей.

– Они что, потерялись? – спросил я у Сьюзан.

– Американцы? Приехали осмотреть знаменитые тоннели Кучи. Главное туристское развлечение.

– Шутите?

– Ничего подобного. Хотите посмотреть на тоннели?

– Я бы хотел посмотреть на холодное пиво.

Мы завернули в открытое кафе и устроились за маленьким столиком.

К нам поспешил совсем юный официант. Сьюзан заказала две бутылки пива, и оно материализовалось через несколько секунд, правда, без стаканов. Мы сидели, покрытые пылью, и тянули жидкость из бутылок без наклеек. Сьюзан, так и не сняв темных очков, закурила.

Лучи садящегося солнца проникали под навес кафе, и стало жарко.

– Я и забыл, как жарко здесь бывает в феврале.

– На севере прохладнее. Стоит перевалить через облачный путь, как погода меняется. Там сейчас сезон дождей.

– Я помню это по шестьдесят восьмому году.

Некоторое время Сьюзан смотрела словно бы в пространство, а потом произнесла:

– С тех пор как здесь прогремел последний залп, война отсюда никуда не ушла. Маячит и поныне, как... тот человек на другой стороне.

Я поднял глаза: на противоположной стороне улицы скрючился на костылях калека – без ноги и без части руки.

– Те танки у дороги, – продолжала Сьюзан. – Повсюду солдатские кладбища и военные памятники, совсем молодые люди без родителей... Поначалу я не обращала внимания. Но потом стало невозможно – все это то и дело бросается в глаза. А я не видела даже половины.

Я не ответил.

– В то же время это часть экономики. Повод, чтобы приезжало много туристов. Молодежь, ну, вы знаете, развлекается военной ностальгией. А ветераны хотят что-то вспомнить. Они... мы называем это посещением Замороженного мира. Ужасно. Бесчувственно. Может вывести из себя.

Я не ответил.

– С вашей стороны хорошо, что вы поставили свечу.

И опять я не ответил, и некоторое время мы сидели в молчании.

– Очень странно вернуться сюда, – наконец произнес я. – Я вижу нечто такое, чего не видите вы. Вспоминаю то, что вы не испытали. Не хочу показаться чокнутым, но то и дело...

– Все нормально. Я хотела бы, чтобы вы об этом больше говорили.

– Не думаю, что у меня найдутся слова для того, что я ощущаю.

– Хотите вернуться в Сайгон?

– Нет. Пожалуй, наша поездка мне больше нравится, чем не нравится.

– Но уж, конечно, не жара и не пыль.

– И не ваша манера езды.

Сьюзан подозвала официанта, что-то ему сказала, дала доллар, и он побежал на улицу. А через несколько минут вернулся с темными очками и пачкой донгов. Донги Сьюзан оставила официанту, а очки надела на меня.

– Теперь вы похожи на Денниса Хоппера в "Беспечном ездоке".

Я улыбнулся.

Она взяла фотоаппарат.

– Сделайте суровое лицо.

– Я и так суров.

Сьюзан щелкнула затвором. Потом дала аппарат официанту, придвинула свой стул к моему, села рядом и обняла. Парень сделал снимок, как мы склонились друг к другу с бутылками в руках.

– Сделайте несколько лишних отпечатков для Билла, – посоветовал я.

Она приняла у мальчишки аппарат.

– Можно послать карточки вам домой или будут проблемы?

Я понял вопрос и ответил как надо:

– Я живу один.

– И я тоже.

Мы воспользовались единственным туалетом на заднем дворе и смыли с себя дорожную пыль. Сьюзан дала хозяину доллар за пару пива и обменялась с ним новогодними поздравлениями. Мы вышли на улицу и снова оказались у мотоцикла.

– Хотите сесть за руль?

– Конечно.

Она повесила аппарат на плечо. Я завел мотор, и Сьюзан стала учить, как управляться с русским "Уралом".

– Скорости немного заедает. Передний тормоз мягковат. А задний слишком схватывает. Разгон быстрее, чем вы привыкли, но задирается передок. А в остальном не мотоцикл, а сказка.

– Ладно. Поехали. – Я, пожалуй, слишком быстро пролетел по главной улице, и двое сидевших на велосипедах полицейских что-то закричали мне вслед. – Они велели остановиться? – спросил я.

– Нет, пожелали приятного дня! – крикнула Сьюзан. – Вперед!

Через десять минут Кучи остался за спиной. Я начал привыкать к машине, только мешала скученность людей на узкой дороге.

– Гудите, – предупредила моя наставница. – Их надо предупреждать. Здесь так поступают.

Я нашел нужную кнопку. Взревел сигнал, распугивая велосипедистов, скутеристов, пешеходов, свиней и запряженные быками повозки.

Сьюзан наклонилась вперед, одной рукой обвила мою талию, а другую положила на плечо.

– У вас прекрасно получается.

– Остальные едва ли так думают.

Она указывала мне направление, и вскоре мы выехали на узкую, плохо замощенную дорогу.

– Куда мы направляемся? – спросил я.

– Прямо перед нами в нескольких километрах знаменитые тоннели Кучи.

Через несколько километров я увидел плоский открытый участок, где в чистом поле стояло несколько автобусов.

– Сворачивайте на стоянку, – велела Сьюзан.

На грязной площадке тень давали только худосочные деревья.

– Один из входов в тоннели, – объяснила мой гид.

– Часть Замороженного мира?

– Это и есть Замороженный мир. Более двухсот километров подземных тоннелей, один из которых ведет в самый Сайгон.

– А вы сами там были?

– Наверху была, а в тоннели ни разу не спускалась. Никто не захотел со мной идти. – Ее слова прозвучали вызовом моему мужскому началу.

– Обожаю тоннели, – ответил я.

Вход стоил полтора бакса, и Сьюзан без всяких споров заплатила американскими долларами. Мы присоединились к группе людей под соломенным навесом с надписью "Английский язык". Здесь оказались в основном американцы, но я также узнал азиатский акцент. Были и другие навесы для других языков, и мне стало ясно, что какой-то ответственный чин из министерства туризма посещал "Диснейленд".

Женщина-гид раздала брошюры примерно тридцати говорящим по-английски посетителям.

– Пожалуйста, не шумите, – попросила она.

Все замолкли, и она начала свою агитку. Я почти ничего не слышал о тоннелях Кучи, но решил, что наш гид не обогатит меня знаниями – слишком специфичным был ее английский.

Пришлось читать брошюру, но и ее язык вызывал легкое недоумение. Тем не менее, вооружившись обоими источниками, мне удалось выяснить, что тоннели начали копать в 1948 году, когда коммунисты вели войну против французов. Тоннели начинались с тропы Хо Ши Мина в Камбодже и разветвлялись по всей местности, включая пространство под американскими базовыми лагерями.

Настоящие тоннели были совсем узкими – там мог пролезть только щуплый вьетконговец. К тому же следовало остерегаться насекомых, крыс, летучих мышей и змей. Гид сообщила нам, что подземные ходы способны вместить до шестнадцати тысяч борцов за свободу. Под землей вступали в брак, под землей женщины рожали детей. Там работали кухни и полноценные госпитали, там были спальни, складские помещения, некогда набитые оружием и взрывчаткой, колодцы с питьевой водой, вентиляционные шахты, ложные тоннели и проходы-ловушки. Гид улыбнулась и пошутила:

– Но теперь у нас для вас нет никаких ловушек.

– Надеюсь, за полтора бакса, – шепнул я Сьюзан.

Экскурсовод также проинформировала нас, что американцы сбросили на тоннели сотни тысяч тонн бомб, жгли огнеметами, затапливали водой, травили газами, посылали в погоню группы так называемых тоннельных крыс в шахтерских касках с собаками. За двадцать семь лет пользования тоннелями десять из шестнадцати тысяч их обитателей – мужчины, женщины и дети – умерли и многие похоронены под землей.

– Итак, – спросила она, – вы готовы войти в тоннели?

Никто особенно не горел желанием. И с десяток людей внезапно вспомнили, что у них назначены встречи. Но ни один не потребовал плату назад.

У входа идущий рядом со мной человек спросил:

– Вы ветеран?

Я поднял на него глаза и ответил:

– Да.

– Вы выглядите слишком крупным для крысы, – заметил он.

– И, надеюсь, хитрющим.

Он рассмеялся и сказал:

– Я занимался этим три месяца. Больше нельзя. – И добавил: – Надо отдать должное этим говнюкам. Храбрые черти. – Он заметил Сьюзан и извинился: – Простите.

– Ничего, ничего, – отозвалась она. – Я тоже ругаюсь.

Коротышка растолстел и больше не отличался худобой. Мне захотелось сказать ему приятное:

– Вы, ребята, делали чертовски трудную работу.

– Да... Не понимаю, какого черта я думал, когда попросился сюда добровольцем. Это отнюдь не забава, ползая на брюхе, столкнуться с раскосым господином нос к носу.

Мы уже были у самого входа, когда он признался:

– Самый большой кошмар: мне чудится, что я ползу в темноте и слышу, как рядом кто-то дышит; клопы высасывают из меня последнее дерьмо, в волосах летучие мыши, под руками змеи, в трех футах над задницей долбаный потолок, капает вода, а я даже не могу обернуться. Понимаю, прямо передо мной Гек, но не хочу включать шахтерскую лампу. А потом...

– Послушайте, – перебил я его, – может быть, вам лучше туда не ходить?

– Надо. Видите ли, если я туда спущусь, то избавлюсь от кошмара.

– Какой умник вам это сказал?

– Один парень – у него получилось.

– Он все это проделал?

– Надо думать. Иначе зачем мне советовал?

– Его имя Карл?

– Нет, Джерри.

У закрытого деревянным навесом лаза в тоннель наша гид остановилась.

– Есть среди вас такие, кто во время войны спускался в это подземелье?

Мой приятель поспешно поднял руку, и все повернули головы в его сторону.

– Ах вот как... Значит, вы сражались в тоннелях... Будьте добры, подойдите ко мне. Нам надо поговорить.

Бывшая тоннельная крыса вышел вперед и встал рядом с экскурсоводом. Я решил, что нам предстоит лекция на тему об американском империализме, но экскурсовод просто попросила:

– Скажите всем, чтобы держались вместе и не пугались. Опасности никакой нет.

Тоннельная крыса повторил инструкции и совет гида и добавил кое-что от себя. Можно сказать, на общественных началах стал помощником экскурсовода. Странно, если задуматься.

Мы спустились в тоннель, и экскурсовод попросила крысу встать замыкающим.

Начало тоннеля было широким, но очень низким, и всем пришлось согнуться в три погибели. Уклон поначалу казался пологим, но делался все круче, а проход уже. И еле освещался цепочкой тусклых электрических ламп. Нас было около двадцати: молодая австралийская пара, шесть американских пар среднего возраста, некоторые с детьми, а остальные – молодые ребята, в большинстве своем рюкзачники.

Экскурсовод сделала несколько замечаний, подождала, пока японская группа освободит место, и повела нас глубже в лабиринт.

В тоннелях было прохладнее, но более сыро. Я слышал, как где-то кричали летучие мыши.

– Хорошее местечко для свиданий, – заметил я Сьюзан.

Мы поворачивали туда и сюда, а тоннели становились все ниже и уже. Вскоре уже приходилось ползти в темноте по тростниковым циновкам и полосам мокрого противного пластика. "На кой мне сдалось это дерьмо?" – спрашивал я себя.

Наконец мы попали в пространство размером с небольшую комнату, которое освещала единственная лампочка. Все встали. Гид включила фонарик и обвела лучом камеру.

– Здесь располагалась кухня, – сообщила она. – Вот в этом месте готовили. А в потолке вы видите отверстие, куда выходил дым. Дым попадал в крестьянский дом. Крестьянин тоже готовил, так что американцы думали, что это дым его очага.

Сверкнули вспышки.

– Улыбнитесь, – попросила меня Сьюзан и тоже ослепила вспышкой.

Гид повела лучом поверх наших голов и спросила:

– А где американец, который сражался в тоннелях? Где он?

Все оглянулись. Но тот парень исчез. Самоволка.

Гид встревожилась, но не сильно. Тоннельная корпорация Кучи несла ограниченную ответственность за безопасность туристов.

Мы двигались дальше примерно еще полчаса. Я замерз, промок, устал, испытывал приступы клаустрофобии и перепачкался. Кто-то укусил меня за ногу. Я перестал считать это предприятие забавой и окрестил наш поход "Месть подземных".

Наконец мы оказались в том же тоннеле, в который вошли, и через пять минут вышли на солнце. Все выглядели изрядно помятыми, но пролетело несколько секунд, и на лицах появились улыбки – ведь стоило туда спуститься ради открытки домой.

Гид поблагодарила нас за храбрость и внимание и получила от каждого по доллару, что объясняло ее любовь к самой долбаной на земле профессии. Я заметил, что она направилась отмываться к чану с водой.

– Спасибо, что привезли меня сюда, – поблагодарил я Сьюзан.

– Я рада, что вам понравилось, – отозвалась она и оглянулась. – Слушайте, а что случилось с тем парнем – тоннельной крысой?

– Не знаю. Но если следовавшая за нами группа вьетнамцев не поднимется на поверхность, мы получим ответ.

– Давайте серьезно. Может быть, он потерялся или сбрендил? Надо же что-то делать!

– Экскурсовод знает, что в ее группе потерялся человек. Она примет меры. Он должен ей доллар.

Мы прошли милю прилавков торговцев, где, как и в Музее американских военных преступлений, продавалась всякая военная мура и продавец пытался всучить нам пару сделанных из старых покрышек сандалий Хо Ши Мина. Он клялся, что именно эти сандалии некогда носил вьетконговец на тропе Хо Ши Мина. Я заметил, что все торговцы были одеты в черные пижамы, сандалии и, как северовьетнамские солдаты, конические соломенные шляпы. Сначала картина показалась мне сюрреалистической, а потом я решил, что она просто идиотская.

– Сами-то вы ничего? – спросила меня Сьюзан.

– В порядке, – ответил я. – Замороженный мир.

У каждого из нас было по литровой бутылке воды. Часть мы выпили, а часть использовали, чтобы отмыться.

– Не представляю, как люди жили там годами, – заметила Сьюзан. – И вы в джунглях – днем и ночью.

– Я тоже, – хмыкнул я.

И тут мы заметили нашего приятеля – тоннельную крысу и подошли. Он сидел на пластмассовом стуле с бутылкой пива в руке.

– А мы уж решили, что вы потерялись, – сказал я.

Он, не узнавая, посмотрел на меня.

– Вы здесь с кем-нибудь?

– С автобусом.

– Отлично. Наверное, вам лучше вернуться к вашему автобусу.

Несколько секунд он не отвечал, а потом пробормотал:

– Я хочу слазить вниз.

– Вряд ли сегодня стоит, – предостерегла его Сьюзан.

Он поднял глаза, но смотрел как бы сквозь нее. А затем встал:

– Я возвращаюсь. – И пошел к лазу в тоннель под навесом.

– Попробуйте его отговорить, – предложила Сьюзан.

– Пусть идет. Он проделал долгий путь – ему надо попытаться еще.

Мы вернулись к мотоциклу.

– Теперь поведу я, – сказала моя спутница. – Нам надо возвратиться в Сайгон засветло, а я знаю, как проехать.

Мы сели на мотоцикл. Сьюзан вырулила со стоянки и направилась на север по проселку, который вскоре превратился в разъезженную тропинку.

– Грязно, а так – ничего! – крикнула она мне. – Но все равно держитесь крепче!

Мотоцикл нещадно подпрыгивал, несколько раз нас заносило, но Сьюзан оказалась превосходным водителем, и у меня появилось больше уверенности, чем по пути сюда, что мы не совершим смертельный кульбит.

– Этот проселок выводит на шоссе номер тринадцать, – сообщила она. – Дальше – через мишленовскую каучуковую плантацию прямо в Сайгон. Дорога обычно свободна, так что доедем быстро.

Мы ехали на север по самым худшим в этом полушарии дорогам, и я уже смирился с мыслью, что у меня почки выскочат из ушей.

Наконец мы оказались на двухрядном асфальтированном шоссе, и Сьюзан свернула направо.

– Это каучуковая плантация. А это каучуковые деревья, – объяснила она.

Дорога казалась пустынной, и она дала полный газ. Мы понеслись со скоростью шестьдесят миль в час, но покрытие было хорошим. Однако и солнце закатывалось быстро, и тени от каучуковых деревьев стали длинными и черными.

Карл видел, как здесь воевала Одиннадцатая воздушно-кавалерийская дивизия. И другие ветераны рассказывали, что вдоль дороги № 13 и на самой плантации происходило много боев.

Я представил, как Карл сидел на броне с пулеметом в руках, попыхивал сигаретой, оглядывал в бинокль темные дебри леса и, наверное, воображал, что он маршал Гудериан и ведет танки в поход на Россию. Надо будет ему рассказать, что я здесь был, – если, конечно, нам суждено еще свидеться.

Через двадцать минут мрачные каучуковые деревья остались позади, и мы попали в зону низкорослой растительности. Стемнело. Сначала нам попадались только мотороллеры и маленькие автомобильчики. Но чем ближе мы подъезжали к Сайгону, тем движение становилось интенсивнее, и Сьюзан пришлось снизить скорость.

Во время войны Сайгон был словно островок света в море тьмы. В городе жизнь продолжалась, а на окраинах – колючая проволока, блокпосты и караулы. В темное время суток за городом ничего не двигалось, а если двигалось, то в это стреляли. За колючей проволокой были еще военные базы – сами по себе островки вроде Бьенхоа и Таншоннят, где солдаты и летчики пили пиво, смотрели кино из дома, играли на деньги, писали письма, чистили оружие, кляли войну, ходили в караул и урывками спали. А если кому-то не везло и его назначали в ночной рейд, у него появлялся реальный шанс встретиться с ребятами из тоннелей Кучи.

Теперь мы подъезжали к городу с севера, и я заметил огни аэропорта Таншоннят. Дальше на восток располагалась моя прежняя база Бьенхоа, где тоже были взлетно-посадочные полосы, но только для военной авиации.

– Вы не знаете, что произошло с американской военной базой в Бьенхоа? – спросил я Сьюзан.

– Думаю, что там вьетнамский военный аэродром, – ответила она. – Реактивные истребители. До того как вы сказали, я и не знала, что там была американская военная база.

– Значит, я не смогу навестить свою старую казарму.

– Не сможете, если не хотите, чтобы вас застрелили.

– Не в этот раз.

Мы переехали через грязную речушку на остров Ханхой по тому же самому мосту, по которому выезжали. Здесь не горели фонари, но Сьюзан знала дорогу. Мы миновали желтый полицейский джип – парень на пассажирском сиденье посмотрел на нас, взглянул на мотоцикл и начал преследование.

– Мы не одни, – сообщил я Сьюзан.

– Знаю. – Она выключила свет и нырнула в узкий переулок, куда не могла пролезть полицейская машина. Казалось, Сьюзан знала здесь все ходы и выходы, и через несколько минут мы оказались на стоянке у дома Нгуена.

Переложили все из седельных сумок "Урала" в седельные сумки "Минска" и, сменив само вьючное, словно караванщики на большом перегоне, вскоре оседлали маленький "Минск", который после "Урала" показался еще неудобнее, чем в прошлый раз.

Повернув к центру города, Сьюзан посмотрела на часы.

– Хорошо идем. Без двадцати восемь. В восемь будем в моей конторе.

– А где ваша контора?

– На улице Дьенбьенфу. Рядом с Нефритовой императорской пагодой.

– Это ресторан?

– Нет, Нефритовая императорская пагода.

– А звучит как ресторан на М-стрит в Джорджтауне.

– Не могу поверить, что я провела с вами целый день.

– И я тоже.

– Шучу. С вами очень даже забавно. А вам понравилось?

– Еще бы! Особенно знакомство с Биллом, жара, ваша манера езды, военные памятники в Сайгоне, дорога из ада в тоннели Кучи и как мы удрали от полицейского.

– Прибавьте к этому, что я угостила вас пивом, купила солнечные очки и заплатила за все билеты.

Мы пересекли грязный канал в центре города и направились вдоль набережной реки Сайгон. Для воскресного вечера мне показалось, что здесь очень многолюдно. И я спросил об этом Сьюзан.

– Это называется "Лихорадка в воскресный вечер в Сайгоне", – объяснила она. – Вечер в воскресенье здесь почему-то важнее, чем субботний. Абсолютное безумие. После ужина мы можем пройтись и, если вы в состоянии, заглянем куда-нибудь выпить.

– Я вымотался.

– Ничего, появится второе дыхание.

Мы свернули на узенькую улицу и, перед тем как пересечь бульвар с очень плотным движением, остановились на светофоре.

– А вы когда-нибудь ездите одна? – спросил я Сьюзан. – Я имею в виду за город?

– Случается, – ответила она. – Билл не большой любитель мотоцикла. Иногда прихватываю с собой подружку – вьетнамку или американку. А что?

– Женщине здесь одной не опасно?

– Ни в коем случае. Общая черта буддийских стран – в них к женщинам не пристают. Мне кажется, это больше культурная, чем религиозная традиция. Конечно, если женщина молодая и красивая – вот как я – сидит в баре, вьетнамец может попытаться ее снять. Но они не мастаки на язык.

– Например?

Сьюзан рассмеялась.

– Говорят одно и то же: как ты красива и что он уже несколько раз замечал тебя на улице.

– А что тут плохого? Я тоже часто этим пользуюсь.

– И действует?

– Нет.

Она снова рассмеялась и понеслась через перекресток. Вскоре мы оказались на улице Дьенбьенфу.

Миновали впечатляющую пагоду, которую когда-нибудь непременно превратят в ресторан, и остановились на боковой дорожке у нависающего над тротуаром современного здания из стекла и металла.

Сьюзан извлекла из седельной сумки фотоаппарат, оставила мотоцикл в мраморном вестибюле и направилась к лифтам.

Дверь открылась, и мы вошли в кабину. Она достала из сумочки ключ и нажала кнопку седьмого этажа.

– Не позволяйте Вашингтону уговорить вас на что-нибудь опасное.

Ее совет немного запоздал.

Глава 13

Двери лифта выходили в просторную приемную с красным мраморным полом, черной лакированной мебелью и гравюрами на рисовой бумаге. Бронзовые буквы над конторкой гласили: "Американо-азиатская инвестиционная корпорация. Лимитед".

– Добро пожаловать в ААИК, мистер Бреннер. Не желаете приобрести половину фабрики по производству рыбных консервов?

– Возьму всю. Но только ту, что производит виски с содовой.

Под названием компании висел плакат с надписью из металлических букв: "Чак мунг нам мой!" – и ниже по-английски: "С Новым годом!"

На полу – маленькое новогоднее дерево и несколько цветущих веточек в чем-то вроде подставки для зонтиков. Но большинство лепестков уже опали на пол.

Справа от конторки располагались сдвоенные красные лакированные двери. Сьюзан приложила ладонь к сканеру – раздался мелодичный звон, и одна из створок открылась.

Я заметил, как повернулась камера слежения в освещенной приемной зоне.

Мы вошли в большой зал, заполненный столами и выгородками, – типичный современный офис, который мог оказаться в любой части света.

Внутри никого не было, но люминесцентные лампы горели, и я опять заметил камеру слежения. Воздух пропах застоялым сигаретным дымом, чего уже два десятилетия не замечалось в учреждениях США.

– У нас весь верхний этаж с террасой, – объяснила Сьюзан. – Кондиционеры выключены, поэтому сейчас здесь немного душновато.

В дальнем конце зала довольно далеко друг от друга располагались три двери, которые вели в три больших кабинета. На левой была медная табличка: "Сьюзан Уэбер" – без названия должности. Сьюзан набрала код на цифровом замке, и дверь отворилась.

Внутри было темно. Сьюзан включила свет, и тогда стало ясно, что это угловая комната с окнами по двум стенам. Я обвел глазами пространство в поисках видеосканера, но ничего не нашел.

– Милый кабинет.

– Спасибо. – Сьюзан положила на стол аппарат и кассету со снятой пленкой. Открыла верхний ящик стола, достала блок и вытащила из него пачку "Мальборо". Щелкнула хромированной кабинетной зажигалкой и глубоко затянулась. – Стоит не покурить, и я начинаю беситься и становлюсь настоящей стервозой.

– А в остальное время по какой причине? – спросил я.

Она рассмеялась и снова вдохнула дым.

– Шесть месяцев назад я летала в Нью-Йорк на собрание. Четыре часа провела в здании для некурящих и чуть не взбесилась. Как мне возвращаться в Штаты, жить там и работать?

Я понимал, что ее вопрос чисто риторический, но все-таки ответил:

– Наверное, и не сможете. Вероятно, в этом все дело.

Сьюзан посмотрела на меня, и наши глаза встретились. Она потушила сигарету и сказала:

– Я вышлю вам фотографии, если вы мне дадите свой адрес.

– А почта надежная? – поинтересовался я.

– Наша корпорация ежедневно отправляет мешок с корреспонденцией с "Федерал экспресс"[37]. Ее сортируют в Нью-Йорке и отсылают дальше. – Она протянула мне визитку с нью-йоркским адресом Американо-азиатской инвестиционной корпорации. Я запомнил адрес и отдал визитку обратно.

– Мне лучше не иметь ее при себе.

– Если забудете, мы в манхэттенском справочнике, – покосилась на меня Сьюзан. Села за стол, достала наушники и вызвала речевую почту. – Лед и шейкер вон в том шкафу, – бросила она мне. – У меня есть джин и тоник.

Я открыл дверцу, за которой обнаружился маленький холодильник, и достал лед и шейкер. Стаканы и бутылки стояли на полке. И пока Сьюзан прослушивала почту, я смешал напиток.

На стене над полкой висели два диплома в рамках – Амхерста и Гарварда. Рядом – благодарность от хошиминского отделения Американской торговой палаты. Запудривание мозгов – и ничего более. Но мои мозги за последние двадцать четыре часа были настолько запудрены, что я бы не удивился, если бы увидел, что ее наградили орденом Ленина за успешное содействие росту прибыли. Просто я попал в другой мир, в котором мы выиграли войну.

На самой полке стояли четыре фотографии в рамках. На ближайшей – сама Сьюзан в выпускной шапочке и мантии, красных, значит, это был Гарвард, если мне правильно подсказывала моя бостонская память. На снимке Сьюзан выглядела, конечно, моложе, но... Я бы сказал, еще не обожженной деловым нью-йоркским миром и не очерствевшей от прожитых в Сайгоне лет. У меня тоже была выпускная школьная фотография, но до того, как я пошел воевать во Вьетнам.

Я посмотрел на Сьюзан – красивая, но для своего возраста слишком уставшая от мира. Если говорить снисходительнее – лицо отражало характер.

Вторая фотография была сделана в студии и изображала симпатичную, хорошо одетую пару лет пятидесяти с небольшим – явно ее родители. Отец выглядел вполне преуспевающим парнем, а мать – красавицей.

Третья – типично семейный снимок: рождественское дерево на фоне камина, мать, отец, сама Сьюзан, младший брат и сестра, которая выглядела немного моложе ее. Все были симпатичными – в свитерах с высоким воротом и твиде, – на сто процентов протестанты. Янки из западного Воспшира[38].

Четвертое фото было сделано на улице – должно быть, летняя свадьба: весь клан в сборе – бабушки, дедушки, родственники, дети, младенцы. Я отыскал Сьюзан – в длинном летнем платье, с короткой стрижкой. За обнаженные плечи ее обнимал стоящий рядом бронзоволицый Гарри Красавчик в белом вечернем пиджаке. Может быть, родственник, но не похоже – скорее приятель или даже жених, поскольку снимок семейный.

Про себя я отметил, что здесь не было фотографии Билла Прекрасного.

Я отвернулся от полки и обнаружил, что Сьюзан уже просматривала электронную почту. Она объяснила:

– Моя семья. Все превосходные люди за исключением одного: ни у кого нет никаких интересных причуд и недиагностируемых умственных расстройств. – Она рассмеялась. – Но я их люблю. В самом деле. Они бы вам понравились.

Мы посмотрели друг другу в глаза.

– И вы им, наверное, тоже, – добавила она. – Кроме дедушки Берта, который считает, что всех ирландцев следует депортировать.

Я улыбнулся, а Сьюзан вернулась к своей электронной почте.

– Садитесь вон туда, – предложила она. – Я через минуту освобожусь.

Я сел у окна на вращающийся стул за овальный столик с черной гранитной крышкой и стал наблюдать, как Сьюзан била по клавишам. Она превратилась в другого человека почти сразу, как только мы вошли в вестибюль.

Я потягивал виски с содовой и разглядывал кабинет: ворс ковра зеленовато-нефритового цвета, мебель из капа, стены обиты желтым шелком с едва проступающим рисунком бамбуковых стеблей.

Окно выходило на восток, и я видел убывающую луну. Пройдет меньше недели, и лунного света не будет. Если в это время я окажусь в поле, темнота сыграет мне на руку, как сыграла на руку врагу в Тет 1968 года.

В глубоком алькове я заметил факсимильный аппарат, ксерокс, резак – уничтожитель документов, и напольный сейф. Иметь все эти предметы в личном кабинете – вопрос не только статуса, но и показатель уровня сознания безопасности. Ничего важного не должно ни исходить, ни попадать в этот кабинет из общей конюшни. Я понял диспозицию.

Сьюзан оторвалась от компьютера, встала и, устроившись напротив меня, подняла свой стакан с джином и тоником:

– Будем!..

Мы чокнулись и выпили. Она опять закурила и положила горящую сигарету в наполовину заполненную окурками хромированную пепельницу. В мусорной корзине тоже было полно бумаг, а на ковре в приемной валялись облетевшие лепестки. Никто не убирался ни до, ни после рабочего дня. Здесь явно требовался советник по безопасности. Или они не желали принимать советы со стороны?

– А у вас в бумажнике есть фотографии? – спросила Сьюзан.

– Кого?

– Ваших родных?

– Если я отказываюсь брать визитки на вражескую территорию, зачем же я потащу туда снимки своих родственников?

– Все правильно. Вы на вражеской территории. А я нет. – Она улыбнулась. – А я-то считала, что вы просто турист.

– Нет.

– Ну вот, мы до чего-то договорились.

Я сменил тему:

– Ваши родители одобрили бы ваш кабинет.

– Еще бы! Я вселилась в угловую комнату гораздо раньше, чем сумела бы в Штатах.

В этом отношении у нас со Сьюзан был одинаковый вьетнамский опыт: в 1968 году быстро давали чины, главным образом благодаря внезапным потерям личного состава. Вьетнам был хорошим трамплином для карьеры, но чтобы влиться в главное русло армейской жизни, то есть в реальный мир, следовало возвратиться домой. А Сьюзан еще не совершила этот бросок.

Американо-азиатская инвестиционная корпорация возбудила мой интерес, и я спросил:

– Кто занимает два других кабинета?

– Мой босс, Джек Свэнсон, и вьетнамец. У нас еще три американца: два парня и молодая девушка, Лиза Клоз, только что получила диплом.

– Полагаю, Лиги плюща?

– Естественно. Колумбия. Плюс канадка Дженис Стэнтон, наш финансовый сотрудник. И два вьет-кьеу. Вы знаете, кто такие вьет-кьеу?

– Понятия не имею.

– Вьетнамцы, которые уехали из страны, а потом вернулись. Некоторые из них так соскучились по родине, что предпочли жить в бедной тоталитарной стране, а не там, где они спасались. Наши вьет-кьеу – мужчина и женщина – оба из Калифорнии, прекрасно говорят по-английски и по-вьетнамски. Они составляют важную часть здешней многонациональной деловой жизни – служат культурным мостиком между Востоком и Западом.

– А как здесь к ним относятся? – спросил я.

– Коммунисты преследуют, называют американскими прислужниками и все такое. Но в последние пять или шесть лет вьет-кьеу официально приглашали обратно.

– А как насчет следующего года?

– Кто знает? Каждый раз, когда заседает Политбюро или Национальное собрание, я жду затаив дыхание. Они абсолютно непредсказуемы. А бизнес не терпит непредсказуемости.

– Может быть, вам стоит обратиться в Политбюро и проинформировать, что бизнес во Вьетнаме – тоже бизнес. И пошла она подальше всякая марксистская чепуха.

– Чувствуется, что вы немного антикапиталист, мистер Бреннер.

– Я – нет. Но в мире есть более важные вещи, чем делать деньги.

– Я знаю, – ответила Сьюзан. – Не настолько тупа. И приехала сюда главным образом не из-за денег.

Я не спросил, из-за чего – сам уже кое-что знал. А в остальном вряд ли сама Сьюзан была уверена. Может быть, из-за парня. Того Гарри Красавчика на фотографии.

Госпожа Уэбер вернулась к теме работы:

– Еще у нас пятнадцать местных работников – в основном женщины, секретарский состав. Мы платим им вдвое больше средней во Вьетнаме зарплаты.

– И ни одной из них не верите.

Сьюзан затянулась и помолчала.

– На них давят – заставляют выносить из конторы бумаги, которые нельзя выносить. А мы помогаем им преодолевать соблазн.

– Ставите телефоны на прослушку, двери открывают только бледнолицые, уборка лишь в рабочие часы под наблюдением бледнолицых, и все записывают видеокамеры.

Сьюзан покосилась на меня:

– Все так. – И добавила: – Но в этом кабинете нет ни "жучков", ни камер. Я член Внутренней партии. Можете говорить свободно.

– Не компания, а форпост ЦРУ, – заметил я.

– А как же название?

– Название для конспирации.

– Идиотская мысль, – улыбнулась она и поболтала в стакане напиток. – Американцы, европейцы и азиаты занимаются здесь тем, что честно зарабатывают прибыль, а не развращают правительство и страну и не занимаются подрывной работой. Если это и происходит, то благодаря их, а не нашей алчности.

– Об этом сказано в справочнике вашей корпорации?

– Еще бы. Я сама туда записала.

Я посмотрел в окно: по всему Сайгону полыхали неоновые рекламы. Если бы тридцать лет назад мне сказали, что я буду сидеть вот так, в застеленном ковром кабинете с американкой – выпускницей Гарварда, я бы посоветовал своему собеседнику снять напряжение у психиатра.

Трудно было признаться, но в чем-то старый Сайгон мне нравился больше. И образ молодого Пола Бреннера, патрулировавшего в форме военного полицейского эти улицы, казался куда симпатичнее, чем старого Пола Бреннера, который то и дело оглядывается, боясь, что попал под колпак.

– Теперь вы понимаете, почему я здесь, – прервала мои мысли Сьюзан. – С точки зрения карьеры. Занимаюсь милейшими, деловыми, готовыми к сотрудничеству иностранными инвесторами. У вас есть деньги? Я могу их удвоить.

– Хоть утройте – все равно это не сумма, – рассмеялся я и спросил: – У вас есть отделение в Ханое?

– Небольшое. Необходимо присутствовать там, где находится власть. И еще в Дананге. Там американцы оставили много всякого оборудования. И летное поле.

– Я как раз оттуда улетал на родину в шестьдесят восьмом.

– Вот как? А в этот раз собираетесь съездить?

– Не исключено.

– На Китайском побережье были?

– Нет. Торопился в Бостон.

– Если попадете в Дананг, непременно побывайте.

– Обязательно. А кто таков ваш вьетнамский малый из другого углового кабинета?

– Попробуйте догадаться.

– Сын важного правительственного чиновника и появляется в офисе только по средам в обеденное время.

– Близко. Но у него есть связи. В этой стране все должно быть совместным предприятием – это означает покупку части компании, которую правительство конфисковало в семьдесят пятом у законных владельцев, или организацию новой компании и передачу части акций продажным политиканам. Конечно, все намного сложнее, но без привлечения правительства здесь ничего не решить.

– А стоит того?

– Возможно. Здесь много природных ресурсов, трудолюбивая, низкооплачиваемая и благодаря красным почти поголовно грамотная рабочая сила. Потрясающие бухты – Хайфон, Дананг, Камрань – и Сайгон. А все остальное в полном беспорядке. Американцы во время войны создали определенную инфраструктуру, но, когда шли бои, все подряд взрывалось – мосты, железные дороги – все.

– Это вроде как играть в "Монополию", но каждый получает свой куш.

Сьюзан не ответила на мой сарказм – даже выглядела немного раздраженной. А я стал думать о Вьетнам инкорпорейтед – единственной стране в Азии, где американцы обошли в бизнесе всех остальных, даже японцев, которых вьетнамцы не очень жалуют. Советы после 75-го года в большинстве убрались восвояси, красных китайцев не приглашали, европейцы, кроме французов, проявляли равнодушие, а остальным азиатам вьетнамцы либо не доверяли, либо недолюбливали их.

И вот по иронии судьбы и по причинам историческим, ностальгическим, но главным образом финансовым и техническим американцы вернулись обратно. И госпожа Уэбер вместе со своими вооруженными университетскими дипломами, рекомендательными письмами и всякими подпорками из соотечественников бороздила на мотоциклах Сайгон с пачками денег вместо взрывпакетов. В роли мечей – рыночные акции. Но какое это имеет отношение ко мне? Может быть, никакого. А может быть, самое непосредственное.

– На что-нибудь надулись? – спросила Сьюзан.

– Нет. Размышляю. Надо столько всего впитать.

– Если бы вы не бывали здесь раньше, вам бы не казалось все таким странным, – заметила она.

– Интересная мысль.

Она посмотрела на меня.

– Мы выиграли войну.

– Пятьдесят восемь тысяч погибших были бы счастливы об этом узнать, – ответил я.

Мы замолчали. А я думал об ААИК. Все казалось законным, в том числе Сьюзан. И тем не менее... Будь настороже, Бреннер. Бамбуковые палки вновь зазвучали у меня в мозгу, и зашуршала листва в безветренную ночь. Я взглянул на часы. Было десять минут девятого.

– Пора посылать факс.

– Давайте допьем и расслабимся, – отозвалась Сьюзан. – Там никуда не денутся.

Судя по всему, госпоже Уэбер было наплевать на мою судьбу, но она была права: там никуда не денутся.

– Ваша квартира далеко отсюда? – спросил я.

– На улице Донгхой. За Нотр-Дам. Недалеко от "Рекса".

– Не представляю.

– Наверняка знаете. Раньше эта улица называлась Тудо – сердце района красных фонарей. – Сьюзан улыбнулась. – Наверняка забредали парочку раз.

Разумеется, забредал. Моя вьетнамская подружка жила в тупике рядом с Тудо. В жизни бы не запомнил ее настоящего имени, но, как все подобные вьетнамские дамочки, она взяла себе английское. Его я тоже не помнил. Точно не Пегги, не Пэтти и не Дженни – иначе бы не забыл. Но помню, как она выглядела и как мы с ней проводили время. Видите, в то время я был не таким дряхлым.

– Вспоминаете улицу Тудо?

– Да. Я ходил по ней несколько раз. По долгу службы – в семьдесят втором году был военным полицейским.

– Вот как? А в другой раз? Кажется, в шестьдесят восьмом? Кем?

– Поваром.

– О! А мне показалось, вы делали что-то опасное.

– Так оно и было. Я готовил. Так, значит, вы живете в районе красных фонарей?

– Ничего подобного. Сейчас это вполне респектабельный район. Человек, у которого я снимаю квартиру, рассказал, что во времена французов улица называлась рю Катине, считалась очень фешенебельной, но отличалась дурной славой: шпионы, двойные агенты, мрачные бистро, дорогие куртизанки и частные опиумные притоны. Во времена американцев улица опустилась, а потом коммунисты вычистили всю грязь и дали ей название Донгхой – улица Генерального Подъема. Обожаю их глупые названия.

– А я бы голосовал за рю Катине.

– Я бы тоже. Можете так ее и называть. Или Тудо – большинство людей вас поймут. Моя квартира, – добавила она, – построена французом. Высокие потолки, низкие окна, красивая раскрошенная гипсовая лепнина, потолочные вентиляторы и никакого кондиционирования. Очаровательная квартирка. Обязательно вам покажу, если у нас хватит времени.

– Кстати, о времени...

– О'кей. – Сьюзан встала. – Давайте отправим факс.

Она подошла к факсимильному аппарату в алькове, и я последовал за ней. Сьюзан что-то написала на бланке корпорации и подала мне листок. Там значилось "Уэбер – 64301".

– Это мой пароль, – сообщила она. – Чтобы они знали, что это я и что я... как это...

– Не под контролем.

– Вот именно. Если в числе содержится девятка, это значит, что я передаю под принуждением. Я под принуждением?

– Без комментариев. Теперь я должен это подписать. Так?

– Так. Кто-то на том конце должен знать вашу подпись.

– Вероятно.

Сьюзан дала мне ручку, и я подписал бланк.

– Как возбуждающе! – проговорила она.

– Вы очень легко возбуждаетесь.

Она заправила листок в аппарат, и я увидел, какой набрала номер: 703 – региональный код северной Виргинии. Остальные цифры я не знал. Аппарат звякнул и начал заглатывать листок.

– Неплохо! – обрадовалась Сьюзан. – С первой попытки.

Факс прошел, и она заявила:

– Это повод, чтобы выпить. – Подошла к холодильнику и смешала два стакана джина с тоником. А когда вернулась, аппарат снова звякнул. Сьюзан вынула листок с отправленным сообщением и опустила его в уничтожитель бумаг.

Вскоре пришел ответный факс, я взял его с лотка и узнал знакомый почерк: Привет, Пол. В последние пятнадцать минут вы заставили нас поволноваться. Рал получить от вас сообщение и надеюсь, что все хорошо. Продолжим связь по электронной почте. Госпожа У. получила инструкции. Успехов. К.

Я уставился на листок – слова из другой галактики, будто со мной вышли на связь пришельцы или сам Господь Бог. Но это был всего лишь Карл: его хватку и руку я узнаю из всех других.

Сьюзан уже сидела за столом и выходила в Интернет, а я тем временем уничтожил послание Карла. А затем подкатил к ней стул.

– Ну вот, контакт есть, – сообщила Сьюзан. – Он желает, чтобы начали вы.

– Передайте, что мне назначена встреча в иммиграционной полиции завтра в восемь ноль-ноль. Цель неизвестна.

Сьюзан застучала по клавишам и получила ответ:

Ваш паспорт все еще у них?

Да. И виза тоже, – набрала она.

– Пустите, – попросил я ее. – Вы не должны смотреть на экран.

Сьюзан покосилась на меня, встала, забрала свой джин и отошла в сторону.

Сообщите, что произошло в аэропорту? – потребовал Карл.

Я глотнул из стакана и начал печатать краткий, но полный отчет, который занял у меня десять минут. И кончил словами: Считаю, что задержание и допрос были случайно-выборочными. Но могли поставить под удар задание. Решение за вами.

Карл ответил не сразу, и я представил, как он сидит в кабинете с другими людьми: Конуэем, кем-нибудь из ФБР и управления и бог знает с кем еще. Наконец ответная депеша пришла и оказалась намного короче разговора в Виргинии: Решение за вами, Пол.

Я побарабанил пальцами по столу, отхлебнул еще из стакана и вернулся к клавиатуре – не хотел тянуть слишком долго, будто колебался. "Да" или "нет"? Все просто. И я ответил: Не исключено, что решение останется за полковником Мангом, – подумал, что это отговорка, и добавил: Если я получу обратно паспорт, то буду продолжать выполнение задания. После чего нажал на кнопку отправления.

Ответ пришел моментально: Прекрасно. Если вас вышлют, мы будем знать, что вы сделали все возможное.

Существует еще третья возможность, – напечатал я.

Они в Виргинии подумали и об этом.

Устройте так, чтобы госпожа Уэбер знала, если вас задержат. Договоритесь о встрече или телефонном звонке и попросите ее сообщить нам, если не выйдете с ней на связь в условленное время или в условленном месте.

Благодарствую, – ответил я. – Сам знаю, как подать знак о провале.

Но Карл был пунктуалистом, так что сбить мне его не удалось.

Нет ли слежки за госпожой Уэбер? – спросил он. – Не видели ли вас где-нибудь еще, кроме ресторана гостиницы?

Я посмотрел на Сьюзан.

– Там хотят выяснить, нет ли за вами слежки?

– Откуда мне знать? Не думаю. В этом месяце не моя очередь.

Она полагает, что нет, – набил я. И поскольку сам профессионал и не привык обходить вниманием каверзные аспекты бесконечных каверзных вопросов, тут же допечатал: Мы провели день, осматривая достопримечательности. Сайгон. Кучи.

Я так и слышал: "Что? Что ты делал? Ты что, ненормальный?"

Но ответ был иным: Надеюсь, провели приятный лень. Однако я знал Карла и понимал, как он взбешен.

Не хотелось объясняться, но я все же напечатал: Хорошее прикрытие и возможность воспользоваться ее знаниями о положении в стране. И добавил: На этот раз я здесь без своего взвода.

Ответ Карла оказался кратким, но выразительным: Принято.

Эта тема была закрыта, поэтому я продолжал: Приятель госпожи Уэбер свяжется к консульством по моему поводу.

Мы уже это сделали, – отстучал Карл. – Вы там что, создаете шпионскую сеть?

Ай-ай-ай! Мы немножко рассердились? В разговоре я бы промолчал, но на электронную почту надо отвечать, и я напечатал: (.

Карл был явно в веселом настроении да к тому же на людях и отбил ответное: ).

– На этой клавиатуре, случайно, нет значка оттопыренного среднего пальца? – спросил я у Сьюзан.

Она рассмеялась.

– Что, совсем вас достали?

– Стараются. Начистили задницу, а теперь принялись за яйца.

А Карлу тем временем настукал: Располагаете ли дополнительной информацией по сути моего задания?

Пока нет, – отбил он.

Лаже не определили местонахождение той идиотской деревни? – уточнил я.

На что герр Хеллман ответил: Это не имеет никакого значения, если вы не располагаете возможностью перемешаться. Вы не должны этого знать до того, как встретитесь с полковником Мангом. Сообщим вам, когда (если) доберетесь до Хюэ.

А я подумал, что они определили местонахождение деревни или всегда его знали. И еще: название деревни не Тамки. Они его, разумеется, изменили на случай, если здесь меня возьмут в оборот и я сломаюсь. Никакой Тамки, по моему твердому убеждению, не существовало.

– Тамки что-нибудь значит по-вьетнамски? – спросил я у Сьюзан.

– Напишите.

– Я написал.

– Вьетнамский язык – тонический, – объяснила она. – Все зависит от тона, дифтонгов и тому подобного. Спасибо французам – дали им латинский алфавит. Но я не могу перевести, если не слышу произношения или не вижу значков тона.

– Это может быть деревней? Названием места?

– Не исключено. Но Там, например, в зависимости от произношения значит "мыться" или "сердце". А произношение определяют значки тона. Там кай – "зубочистка". Там лой – "воздушный шарик". Понимаете, что я хочу сказать?

– Да... А как насчет Ки?

– Ки – в основном приставка. Ки-коп – "неприятный", киканг – "аккуратно", ки-кео – "совершать сделку" или "жаловаться".

– Может это быть выдуманным именем?

– Вполне возможно. Не похоже на название места.

Я посмотрел на экран и прочитал: Вам понятно?

И ответил по-военному: Прием подтверждаю. Что имело разный оттенок значения в зависимости от того, с кем говоришь и как протекает беседа. В данном случае моя фраза означала "да". А чтобы проверить их реакцию, добавил: Следует ли мне выяснять местоположение деревни?

На что немедленно получил: Ни в коем случае. Никого не опрашивайте и не сверяйтесь с картами. Карты отличаются неточностью – многие населенные пункты имеют одинаковые названия. Мы свяжемся с вами, когда (если) вы доберетесь до Хюэ.

Принято, – ответил я. – Как продвигаются дела с именами подозреваемых и именем жертвы?

Сужаем список, – сообщил Карл и, в свою очередь, задал вопрос: Если будете свободны, куда намерены направиться завтра?

Сужаю список, – отбил я.

Не только полковник Манг, но и мы хотим знать ваши планы, – парировал Карл.

Я посмотрел на Сьюзан.

– Куда бы завтра поехать, чтобы приятно провести несколько дней?

– В Париж.

– А что-нибудь поближе к Сайгону, куда наведываются белые?

– Ну, скажем, Далат – французский горный дом отдыха. Железная дорога еще не восстановлена, но туда можно добраться на машине или на автобусе.

– Хорошо. Какие-нибудь другие места?

– Тоже французский дом отдыха на побережье – Вунгтау.

– Значит, выбор таков: либо горы, либо море? А где этот Вунгтау?

– Чуть южнее отсюда. Могу отвезти вас туда на мотоцикле. Я езжу в это место иногда по выходным.

– Мне надо на север.

– Почему бы вам не переговорить со своим туристическим агентом?

– Выручайте.

– Вы не хотите принимать от меня помощь.

– Извините.

– Скажите "пожалуйста".

– Пожалуйста. – Вот уж не предполагал, что сумею сдержаться в подобной ситуации. На хвост мне сел вьетнамский вариант лейтенанта Коломбо, приходится извиняться перед надутой соплячкой из верхнего среднего класса, и Карл мне крутит хвост по Интернету. Где моя "М-16"? Почему ее нет со мной, когда она мне больше всего нужна?

Я успокоился и снова повернулся к Сьюзан.

– Как насчет Нячанга?

– Недурно, – кивнула она. – Достаточно близко. Приятное побережье, есть где остановиться. Вы знаете это место?

– Был там три дня на побывке в шестьдесят восьмом. В это время там отдыхают западные туристы?

– Как правило, да. Еще достаточно тепло. Вы не будете выделяться, если это вас беспокоит.

– Именно это. – Но еще меня беспокоило, как бы не оказаться в какой-нибудь Богом забытой дыре, где меня могли прищучить так, что не узнал бы ни один соотечественник. Негативный образ мышления. Надо настроиться на успех. – Туда легко добраться? – спросил я у Сьюзан.

– Подброшу. И найду где остановиться, – предложила она. – Все денежные переговоры за мной. И еще я знаю туристического агента, который работает с нашей компанией.

– О'кей. Значит, Нячанг. Спасибо. – Я повернулся к компьютеру.

– Передайте им, что я еду с вами, – сказала под руку Сьюзан.

– Непременно, – буркнул я и начал печатать: Предполагаемый пункт следования – Нячанг, если будет возможность добраться и остановиться. Госпожа Уэбер сообщит об изменении планов.

Ясно, – ответил Карл. – Предлагаем оставаться в Нячанге или другом подобном месте вплоть до контакта в Хюэ. Чем меньше передвижений, тем лучше. Сообщите госпоже Уэбер ваш адрес в Нячанге и проинструктируйте проинформировать консульство.

– Вы им сказали? – спросила Сьюзан.

– Да. И они ответили, что это исключено.

– Вы им не сказали. Передайте, что вам нужен гид и переводчик.

Я намереваюсь придерживаться графика, который предоставлю Мангу, до тех пор, пока не уеду из Хюэ в Тамки, – напечатал я. – Недостающие дни между Хюэ и столицей могут стать причиной неприятностей, когда я окажусь в Ханое.

Если по приезде в Ханой у вас еще останутся проблемы с полицией, свяжитесь с мистером Иганом из посольства, – ответил Карл. – Но сами, если не получите соответствующих инструкций, в посольство не ходите. Подтвердите, что поняли.

Понял. – Я представил, как доживаю в стенах посольства пятый год, пока госдепартамент США ведет переговоры с Ханоем о моем безопасном отъезде из Социалистической Республики. Гнусная перспектива. – Должен ли я связываться с вами из Хюэ непосредственно или через госпожу У.? – спросил я.

И получил следующий ответ: Ни то ни другое. Если вы не зарегистрируетесь в условленной гостинице, мы будем знать, что у вас возникли проблемы. Если поселитесь в гостинице, вас проинструктируют надлежащим образом.

Кто проинструктирует?

Тот, кто с вами свяжется.

Что-нибудь еще о моем связном в Хюэ?

Нет. Вы поняли место и время встречи?

Да. 32 по вертикали. Слово: закусочная.

Слово к этому не имеет никакого отношения. Вы поняли инструкции?

Да. ): – И добавил: Знаете, я осмотрел тоннели Кучи, шоссе № 13 и мишленовскую плантацию. Отличный танковый край. Вы хорошо здесь развлеклись?

Настала очередь отвечать Карлу::(.

Надо бы как-нибудь съездить вместе, – набил я.

Я об этом подумаю, – отозвался Карл. – Учтите, нам необходимо знать, как у вас завтра обойдутся дела касательно Манга. Вы уверены, что госпожа Уэбер понимает, что ей надлежит делать?

Она очень сообразительна, находчива, энергична. Советую повысить ее в звании.

У меня все, – передал он. – А у вас?

Ни черта у меня больше не было. Но и отвязаться от меня оказалось не так-то просто, и я напечатал: Синтия? Гонолулу?

Мне показалось, что ответ очень долго не появлялся на экране.

Мы пока с ней не связывались. Но приготовили вам билеты по маршруту Бангкок – Гонолулу – Мауи.

Ну так свяжитесь, – напечатал я.

Она занимается расследованием, – ответил Карл. – Но если захочет встретиться с вами, армия тут же предоставит ей отпуск и переправит на Гавайи. Сосредоточьтесь на задании.

Дайте мне знать к Ханою, – попросил я.

Самое позднее – к Бангкоку, – согласился Карл.

Принято.

В ответ он послал мне заблаговременную валентинку[39]:

Удачи! Успехов и счастливого возвращения домой!

Я еще долго сидел перед клавиатурой, понимая, что, возможно, не скоро получу известия из дома. Помнил это ощущение по первым приездам во Вьетнам, когда разговаривал по специальному радиотелефону с родителями. Рядовым полагалось пользоваться таким телефоном примерно два раза в год. Наконец напечатал: Рад, что возвратился сюда. Уверен, что благополучно вернусь домой. Привет Синтии.

Что-нибудь еще? – спросил Карл.

Все.

Конец связи.

Я тоже подтвердил конец связи, все стер, немного помедлил, затем поднялся и налил себе виски со льдом, но без содовой.

– Все в порядке? – спросила Сьюзан.

– Да.

Она секунду подумала и сказала:

– Если вам завтра не удастся выехать из города... если вас задержат... я могу отправиться в деловую поездку за вас. Встретиться с кем-нибудь или еще что-нибудь.

Я посмотрел на нее и улыбнулся.

– Спасибо. Вы очень любезны. Но все намного сложнее. О'кей, так как же мне попасть в Нячанг?

– Я отправлю электронную почту туристическому агенту нашей компании и выясню, что можно для вас сделать. – Сьюзан снова села за стол. – Хотите, чтобы вам зарезервировали номер, или снимете на месте?

– Мне надо дать полковнику Мангу адрес.

– Не обязательно. Каждый крупный город имеет отделение иммиграционной полиции. Основная задача – надзор за иностранцами. Так что если вы скажете, что пока не знаете адреса в Нячанге, он предложит вам, как только приедете или поселитесь в гостинице, обратиться в тамошнюю иммиграционную полицию.

Я подумал и ответил:

– Подыщу себе жилье на месте. Может быть, найду местечко, куда во время войны ездили на побывку наши солдаты. Ведь это ностальгическое путешествие.

– Что-то такое там должно быть. Не помните название?

– Забыл. Какое-то французское. Узнаю, если увижу. И в любом случае дам вам факс, когда где-нибудь поселюсь. А если в течение двадцати четырех часов после отъезда из Сайгона не выйду на связь, дайте знать моей контре.

– Я здесь для того, чтобы вам помогать. – Сьюзан повернулась к компьютеру и начала печатать. – Прошу нашего туристического агента зарезервировать для вас на завтра место до Нячанга в поезде или микроавтобусе. Самолеты заказывают за несколько месяцев. Предлагаю двойную цену, хотя для иностранцев она обычно учетверяется. Хорошо?

– Деньги не мои.

– Вот и ладно. – Она продолжала стучать по клавишам. – Я еще спросила о персональной машине. Туда ходит катер на подводных крыльях, но я уверена, что на него все билеты раскуплены. И все же мы доставим вас в Нячанг, даже если придется посадить в тот самый пыточный автобус.

– Персональная машина мне нравится больше. Деньги не проблема. А когда проклюнется ваш агент?

– В восемь утра. Сайгон поднимается рано. Примерно в это время вы будете встречаться с полковником Мангом. Я стану ждать вас в вестибюле "Рекса" – посмотрим, куда вы поедете: в Нячанг или в аэропорт и домой. А если вы не вернетесь в "Рекс", скажем, к полудню, я знаю, куда сообщить.

– Не возражаете, если я вас проинструктирую?

Сьюзан оторвалась от клавиатуры.

– Не велика наука, мистер Бреннер, – сказала она. – А я быстро все усваиваю. Мои обязанности: отправить вас из Сайгона либо сообщить о том, что вас задержали или выслали из страны. И позвольте мне поступать по-своему.

Господи, госпожа Уэбер в своем кабинете казалась поистине совершенно иным человеком. Или немного на меня обиделась за то, что я отказался взять ее с собой.

Сьюзан продолжала барабанить по клавишам.

– Сообщаю своему боссу Джеку Свэнсону, что завтра появлюсь на работе попозже.

Мне показалось, что она слишком долго печатала, хотя сколько нужно слов, чтобы объявить об этом?

Наконец госпожа Уэбер выключила компьютер, встала и допила джин.

– Позвольте пригласить вас на ужин.

– Очень мило вашей стороны. Но у меня есть расходная статья.

– И у меня тоже. И еще: я собираюсь вам рассказать, почему вам следует вкладывать во Вьетнам. Это тихоокеанская страна с большими потенциями роста.

– Я считаю, что достаточно вложил во Вьетнам, – отозвался я.

Она не ответила, подошла к двери и дотронулась до выключателя.

– Готовы?

– Пожалуйста, распечатайте факс и уничтожьте его в резаке, – попросил я.

– О! Вы настоящий профи. – Сьюзан вошла в альков, распечатала факс и пропустила через резак.

– А это, – я взял с ее стола фотоаппарат и катушку с отснятой пленкой, – положите в сейф.

Она набрала код, я дал ей камеру и пленку, Сьюзан положила их в сейф и закрыла дверцу.

Мы вышли из кабинета и обогнули здание по периметру. Она показала мне библиотеку, зал заседаний и оформленную на манер французского кафе столовую.

– Мы о себе заботимся, – заметила моя провожатая. – Здесь недорого и есть все для поддержания настроения – душевые и комнаты релаксации.

Мы вошли в тренажерный зал, и сквозь открытую дверь я заметил массажный стол.

Я полагал, что мы отмоемся, когда разбежимся по домам, но Сьюзан показала мне на дверь с надписью "Для мужчин".

– Там есть все, что вам понадобится. Я буду в женском душе.

– На случай, если все-таки чего-нибудь не найдется?

– Ведите себя прилично. Встретимся в комнате релаксации.

Я вошел в мужскую комнату, встал в большую душевую кабинку, включил воду, набрал полную ладонь жидкого мыла и смыл с кожи глубоко въевшуюся за последние двенадцать часов грязь.

У меня есть знакомые, которые в душе поют. Я думаю. И теперь пришел к выводу, что и в Вашингтоне, и здесь, в Сайгоне, люди и вещи совсем не те, какими кажутся.

Глава 14

Я вернулся в тренажерную комнату, нашел на стуле азиатское издание "Уолл-стрит джорнал", расположился и начал читать.

В пустом здании царила тишина. Только из-за двери дамской комнаты доносился приглушенный голос Сьюзан, и мне пришло в голову, что она, как и обещала, позвонила Биллу.

Минут через десять появилась она сама – в желтом шелковом платье без рукавов, с маленькой кожаной сумочкой через плечо. Теперь, когда на ее лице совсем не осталось пыли, она казалась очень загорелой. Аккуратно разделенные на прямой пробор волосы ниспадали на плечи. Наложенный на губы блеск завершал макияж.

– Прекрасно выглядите, – похвалил я.

Сьюзан не ответила на мой редкий комплимент, и у меня сложилось впечатление, что она немного поцапалась с Биллом.

– Мне надо бы вернуться в гостиницу и переодеться, – предположил я.

– И так хорошо, – отозвалась она.

Мы вышли в приемную. Открылись двери лифта, и мы спустились в вестибюль.

– Я сегодня наводилась. Давайте возьмем велорикш, – предложила Сьюзан.

Я последовал за ней на улицу. Не прошло и десяти секунд, как на нас обрушилась целая армада велотаксистов. Плохо одетых, худющих и отнюдь не юных. Побывавший здесь знакомый мне как-то рассказывал, что все они – бывшие солдаты южновьетнамской армии, поскольку это одна из немногих работ, которой позволено заниматься бывшим врагам государства.

Сьюзан сговорилась с двумя из них. Мы расселись по веломашинам и покатили по улице Дьенбьенфу.

– Вы мне стоили вдвое дороже! – крикнула мне Сьюзан. – Больно тяжелы.

Я покосился на нее и понял, что она не шутит.

– Скажите спасибо, что здесь не берут за высокий ай-кью[40].

– Тогда бы вас возили бесплатно.

Улица Дьенбьенфу представляла собой бульвар с интенсивным движением. И должен сказать, я немного волновался, сидя перед водителем на ничем не защищенном сиденье, когда нас то и дело подрезали машины и мотоциклы.

Воскресным вечером в городе шла оживленная жизнь – ревели гудки машин, грохотали динамики, пешеходы переходили мостовую где им вздумается и на красный свет.

Пока мы ехали, Сьюзан мне показывала красивые места.

– Улица Дьенбьенфу, – сообщила она, – названа в честь последней битвы между французами и вьетминьцами[41] – предшественниками вьетконговцев. Вьетминь победил.

– Победители всегда присваивают улицам имена, – согласился я.

– Это точно, – подхватила Сьюзан. – И через десять лет эта улица будет носить имя авеню Многонациональных Корпораций.

Она достала пачку сигарет и предложила своему веловодителю. Велорикши сблизились, чтобы и мой водитель сумел взять сигарету.

– Мой водитель спрашивает, вы что, ветеран? – крикнула она.

Я немного помедлил, прежде чем ответить:

– Скажите ему: Первая воздушно-кавалерийская, Куангчи. Шестьдесят восьмой год.

Сьюзан перевела, и оба рикши что-то залопотали по-вьетнамски.

– Они говорят, что оба тоже ветераны. Мой – бывший пилот реактивного истребителя, а ваш – пехотный капитан. Рады снова встретиться с вами.

Я показал ее водителю знак победы, он ответил мне тем же, а затем криво усмехнулся и стал глядеть вперед.

Мы ехали по центру Сайгона, и Сьюзан продолжала экскурсию:

– Видите те кварталы? Американцы их построили в шестидесятых годах для сотрудников ЦРУ и посольства. Теперь там живут коммунистические руководители.

Стены были из серого бетона без традиционных балкончиков и напоминали пеналы.

– Хотя бы пригодились, – отозвался я.

Мы миновали Нотр-Дам, и я заметил, что на площади прогуливалось множество народу. Полицейские в форме куда-то исчезли, и я догадался, что с наступлением темноты на дежурство выходили агенты в штатском. И тем не менее по внешнему виду Сайгона никто бы не сказал, что это город в полицейском государстве. Наоборот, складывалось впечатление, что все здесь только и делали, что нарушали какие-нибудь законы – пьянствовали в общественных местах, занимались проституцией, спали в переулках, бегали по мостовой, курили марихуану и творили многое другое, чего я не видел.

С одной стороны, южные вьетнамцы были в собственной стране гражданами второго сорта: ими, словно завоеванным народом, правили коммунистические аппаратчики с севера и эксплуатировали азиатские и американские капиталисты. Но с другой – они выглядели свободнее и счастливее, чем коммунисты вроде полковника Манга или капиталисты вроде госпожи Уэбер.

Мы оказались в северном конце улицы Донгхой, но мне почудилось, что выехали на Таймс-сквер или Пиккадилли-серкус. Яркое освещение и масса людей – пешеходы, велорикши, велосипедисты и мотоциклисты, – все направлялись на юг, к реке.

Фасады построенных во французском стиле домов пестрели неоновой рекламой: "Доброе утро, Вьетнам!", "Голубой лед", "Рикша-бар". Тут же располагались супердорогие французские и азиатские ресторанчики и гранд-отели из другой эпохи. Я узнал "Континенталь", где во время войны селились журналисты и сочиняли в баре свои корреспонденции.

Метаморфоза от рю Катине к улицам Тудо и Донгхой не завершилась. Казалось, что все три продолжали сосуществовать в одной. Я помнил Тудо, видел старые здания и думал, что что-то узнавал. Но прошло слишком много времени, и все названия изменились.

– Здесь есть такое место, которое называется "Синяя птица"? Или "Бабочка"? – спросил я у Сьюзан, стараясь перекричать шум.

Она покачала головой:

– Никогда о таких не слышала. – И добавила: – В семьдесят пятом коммунисты здесь все прикрыли.

– Ребята не любят развлекаться.

– Совсем не любят. В восьмидесятые годы кое-что стало снова открываться. А в девяносто третьем коммунистов допекли бары и салоны караоке. Они прошлись по городу рейдом и снова все придушили. Кое-кому разрешили открыться, но с условием, что все названия будут на вьетнамском и – никакой нелегальщины. Но постепенно все начало возвращаться на круги своя, но ярче, больше и опять с иностранными именами. Думаю, на этот раз навсегда. Хотя как знать. Здешние власти непредсказуемы. Никакого уважения к частной собственности и бизнесу.

– Могут в одночасье вышвырнуть вас вон, – заметил я.

– Возможно.

– И куда же вы тогда денетесь?

– А я запаслась книгой "Самые плохие в мире места для жизни", – рассмеялась она.

Я старался разглядеть узенькую улочку, которая вела к тупику, где некогда жила моя подружка. Она находилась по левой стороне по пути к реке. Но ничего подобного не видел.

– И вы здесь живете? – спросил я Сьюзан.

– Да, – откликнулась она. – Но пять вечеров в неделю здесь намного спокойнее. И я на пятом этаже, ближе к реке. Я вам покажу.

Толпы на улице состояли в основном из молодежи: ребята и девчонки в майках и джинсах. Мальчишки окликали подружек, а те держались вместе. Впереди показался конец улицы Донгхой и луна над рекой Сайгон.

– А вот и мой дом, – кивнула мне Сьюзан.

Слева, на последнем углу перед набережной, возвышалось величественное здание старинной французской архитектуры. На первом этаже – тайский ресторан, рядом отель "Лотос", как сообщила мне Сьюзан, бывший "Мирамар", который я помнил по 72-му году.

– Верхний этаж, угловая квартира с видом на реку, – сказала она.

Это прозвучало как объявление о продаже недвижимости в "Вашингтон пост". Я посмотрел на окна угловой квартиры и заметил в них свет.

– Там кто-то есть.

– Экономка, – ответила Сьюзан.

– Понятно, – хмыкнул я. – Вижу, угловые помещения вам по душе.

Велорикши свернули к реке. С посеребренной луной поверхности воды дул приятный ветерок и отдавал бог знает чем, но если зажать нос, все было очень красиво. По берегам царила темнота – такими я их помнил во время войны. И ни одного моста.

– Все такая же дикость, – заметил я Сьюзан.

– Там тысячи акров цветочных плантаций – орхидеи и всякие экзотические растения. Каждый раз, когда я засыпаю, я брежу о дочерних компаниях и супермаркетах, а просыпаясь, выглядываю в окно, и там все в цветах – цвет частной собственности.

Я посмотрел на нее и, догадавшись, что она меня разыгрывала, улыбнулся, давая понять, что ей это удалось.

Велорикши миновали небольшой квартал и свернули на север, на улицу Нгуенхюэ, которая вела к "Рексу" и шла параллельно Донгхой. И хотя казалась шире, тоже была забита людьми и транспортом.

– Круг по часовой стрелке, – объяснили Сьюзан. – К реке по Донгхой, по реке и обратно по Нгуенхюэ на Лелой. И снова на Донгхой. Парад на всю ночь.

– Хотите сказать, что я все это услышу из своего номера?

– Только до рассвета. А потом все стихнет – минут на десять, до часа пик.

– Так это вы выбрали для меня "Рекс"?

– Я. Потому что он ближе всего от моего дома.

– Понятно.

– И еще мне нравится ресторан на крыше. И нравится танцевать.

Мы свернули на Лелой и поехали на восток.

– Молодежь называет этот круг "чай лонг ронг" – жить по-быстрому, – продолжала Сьюзан.

– Мы ни разу не превысили скорость пешехода.

– Не я придумываю названия. Я только перевожу. Это словно круиз – жизнь на быстрой тропе. Метафора, а не истинная физическая скорость.

– У меня проблемы с образностью. Время обеда.

Сьюзан что-то сказала велорикше, и мы поехали дальше. Через пять минут мы оказались перед массивным зданием, которое мне напомнило французскую оперу, а сейчас было, как объяснила Сьюзан, народным театром, хотя я не очень понял, что это значило. По одной стене театра располагалось уличное кафе. За столиками сидели европейцы и прилично одетые вьетнамцы – мужчины и женщины.

Мы покинули наших велорикш, и Сьюзан настояла, что расплачиваться будет она – доллар за себя и два за меня. Несвойственная ей щедрость. Но мне стало неудобно, и я дал ребятам еще по доллару.

Им захотелось обменяться рукопожатиями, и мы долго трясли друг другу руки. А затем велорикша Сьюзан – тот, что в другой жизни летал на реактивном истребителе, – что-то сказал.

– Он говорит, что его жене и детям четыре года назад разрешили эмигрировать в Америку, – перевела Сьюзан. – А ему нет, потому что он был офицером южновьетнамских ВВС. Но в соответствии с... мы называем это Регулярной программой выездов, американцы ведут переговоры с Ханоем, и он рассчитывает получить разрешение в будущем году.

– Скажите, что я желаю ему удачи, – попросил я.

В ответ вьетнамец что-то сказал.

– Он благодарит Америку за то, что она поддерживает его семью. Его родные неплохо живут. В Лос-Анджелесе. И помогают ему деньгами.

– Что ж... надеюсь, все будет хорошо.

Мой велорикша – пехотный капитан – ничего не добавил. И у меня сложилось впечатление, что его покинула всякая надежда.

Мы вошли в маленькое уличное кафе, которое, судя по небольшой вывеске, называлось "Ку-бар". Оно занимало часть театрального здания и отличалось минимализмом, вроде тех, где обычно околачиваются шикарные вашингтонские яппи[42].

Была там и внутренняя часть – со столиками, баром и фресками на стене, похожими на живопись Караваджо, но трудноразличимыми из-за плотного сигаретного дыма.

Официантка-вьетнамка в черно-белой униформе поздоровалась со Сьюзан по-английски:

– Добрый вечер, мисс Сьюзан. А где сегодня мистер Билл?

Я обрадовался возможности поговорить на родном языке и поспешил ответить:

– Стирает свой принстонский свитер, но скоро будет.

– Ах вот как... Прекрасно... Значит, столик на троих?

– На двоих.

Сьюзан не стала ничего объяснять.

Вьетнамка указала нам на столик у перил, на котором горела масляная лампа. Сьюзан заказала калифорнийское шардонне, а я попросил "Дьюарз"[43]. Судя по всему, ни моя, ни ее просьба не вызвали ни малейшего замешательства.

Официантка ушла исполнять заказ, а Сьюзан сказала словно самой себе:

– Стирает свой принстонский свитер...

– Простите, не понял?

– Это все, на что вы способны?

– Так ведь без подготовки. И к тому же так поздно.

Мы оставили эту тему, и я принялся изучать шикарную публику – не оставалось сомнений, что каждый зарабатывал больше чем по доллару. И рядом с баром я заметил дорогие японские машины, которых не видел в городе днем, – "лексус", "инфинити".

Принесли напитки. Я поднял стакан и предложил тост за хозяйку, но у меня сложилось ощущение, что она уже довольно наслушалась от меня.

– Надо было отвести вас куда-нибудь еще.

– Из всех питейных заведений она привела меня именно сюда, – продекламировал я.

Сьюзан улыбнулась.

– А что, если объявится Билл?

– Не объявится. – Она подняла бокал, и мы чокнулись. – Здесь можно заказать большой бургер с жареной картошкой. Вам ведь именно этого хочется?

– Неплохо бы.

– Эта забегаловка принадлежит калифорнийцу и его жене-вьетнамке, которая тоже родом из Калифорнии. "Ку" – вариация на тему слова "кьеу" – вернувшийся на родину вьетнамский эмигрант.

– Усек.

– Это место пользуется популярностью у американцев и преуспевающих вьет-кьеу. Здесь недешево.

– То есть всякую шваль вышибают за порог.

– Точно. Но вы со мной.

Чтобы показать, что я не целиком на милости ее гостеприимства и соображаю кое-что сам, я сказал:

– Один француз в самолете дал мне названия нескольких хороших баров и ресторанов.

– Ну-ка?

– "Манки-бар".

Сьюзан рассмеялась.

– Обитель шлюх. И очень агрессивных. Лезут в штаны прямо у стойки. Можете заглянуть к ним, как только мы уйдем отсюда.

– Просто проверяю, что сказал мне француз, – поперхнулся я.

– Не очень-то он вам удружил.

– Еще он рекомендовал ресторан "Максим" – как в Париже.

– Обираловка. Плохая еда, плохое обслуживание. Дерут непомерно сколько. Все как в Париже.

С двух попыток мой приятель-француз не заработал ни одного очка.

– Вы не знаете, кто такая мадемуазель Дью Кьем? – спросил я.

– Нет. А кто? – переспросила Сьюзан.

– Куртизанка.

Она закатила глаза и ничего не ответила.

– Но я предпочитаю ваше общество.

– Как девяносто процентов мужчин в Сайгоне. Не отказывайтесь от своего счастья, Бреннер.

– Слушаюсь, м'эм! – Итак, мою попытку проявить себя независимым и знающим человеком раздавили, словно жалкого клопа. – Спасибо, что привели меня в одно из своих любимых мест.

– Не стоит благодарности.

Официантка положила перед нами крохотные меню. Сьюзан заказала фрукты, сыр и еще вина. А я – обещанный бургер с картошкой и "Корону". Она у них тоже нашлась.

Вечер выдался прохладнее предыдущего, но у меня на лице выступили капельки пота. Я вспомнил жаркий, нездоровый Сайгон июня 1972 года, когда уезжал отсюда.

– У вас есть летний домик или какое-нибудь иное место на выходные? – спросил я у Сьюзан.

– Нет. Это здесь не привилось. В провинции ничего не меняется. Стоит туда попасть, и вы оказываетесь в девятнадцатом столетии.

– И что же вы делаете летом по выходным?

– Иногда отправляюсь в Далат – там прохладнее. Или в Вунг-тау – раньше его знали как мыс Святого Якова.

– А не в Нячанг?

– Нет. Это далеко. Никогда там не была. – Сьюзан помолчала и добавила: – Жаль, что не могу поехать с вами.

Я пропустил ее замечание мимо ушей и, в свою очередь, спросил:

– Как вы считаете, трудно ездить по внутренним районам бывшего Северного Вьетнама?

Прежде чем ответить, Сьюзан немного подумала:

– В целом путешествие вдоль побережья не представляет проблем. Шоссе номер один ведет от Дельты до самого Ханоя, и его каждый год ремонтируют. Север и юг связывает поезд под названием "Экспресс воссоединения". Но если вы повернете на запад, к Лаосу, то столкнетесь с трудностями. Вьетнамцы их тоже испытывают, но у них гораздо больше терпения к размытым дорогам, снесенным мостам, оползням, крутому серпантину и отвесным обрывам. К тому же сейчас зима – сезон дождей, постоянно моросит, они называют это "крачин" – водная пыль. Так вы собираетесь в ту сторону?

– Я жду дальнейших инструкций. Вы там когда-нибудь бывали?

– Нет. Сообщаю, что слышала. Там побывало много западных ученых, в основном биологи. Они обнаружили на севере прежде неизвестные виды млекопитающих. Быка, о котором раньше не знали. И еще там водятся тигры. Так что приятного путешествия.

– Я всего раз видел здесь тигра, – улыбнулся я. – И слона. В Сайгонском зоопарке.

– Все равно будьте осторожны. Там легко пораниться или подхватить заразу. Условия очень примитивные.

Я кивнул. В армии по крайней мере были хорошие врачи. И вертолеты могли за полчаса доставить солдата из любой точки на госпитальное судно. А на этот раз я предоставлен самому себе.

– Если вы собираетесь во внутренние районы, можете прикинуться биологом или натуралистом, – предложила Сьюзан.

Я поднял на нее глаза. Мне пришла в голову та же самая мысль, как только она заговорила про неизвестные виды животных. А теперь я подумал еще вот о чем: в этот момент я получал инструктаж, которого мне недодали в Вашингтоне. Все эти вьетнамские мелочи словно бы имели определенную цель.

Принесли заказ. Мой бургер с картошкой оказался потрясающим, а "Корона" ледяной, с ломтиком лимона.

– Где вы живете? – спросила Сьюзан.

– В окрестностях Фоллз-Черч, штат Виргиния, – ответил я.

– И это ваше последнее задание?

– Да. Но они решили, что я должен испытать счастье и сыграть третий акт своей вьетнамской эпопеи.

– Кто это "они"?

– Не могу вам сказать.

– А что собираетесь делать после того, как все кончится?

– Пока не думал.

– Вы слишком молоды, чтобы сидеть на пенсии.

– Мне это уже говорили.

– Ваша подружка?

– Да. Она меня во всем поддерживает.

– Она работает?

– Да.

– А что делает?

– То же, что делал раньше я.

– О! Значит, вы познакомились на работе?

– Угадали.

– И она тоже готова выйти в отставку?

Я закашлялся.

– Она моложе меня.

– И она поддержала вас, когда вы решили ехать выполнять свое последнее задание во Вьетнам?

– Еще бы. Давайте я закажу вам еще пива.

– Я пью вино. Видите, вот мой бокал.

– В самом деле вино. – Я подозвал официантку и заказал еще по одной.

– Надеюсь, вы не считаете меня любопытной? – сказала Сьюзан.

– С какой стати?

– Просто я хочу представить ваш образ: где вы живете, что делаете и все такое.

– Зачем?

– Не знаю. Мой любимый предмет – я сама. – Она немного подумала и продолжала: – Наверное, я заинтересовалась вами, потому что вы здесь не по делу.

– Я здесь по делу.

– Я имею в виду денежные дела. Вы делаете то, что делаете не из-за денег, а по другим причинам. Даже не из-за карьеры. Каков ваш мотив?

Я замялся.

– Честно говоря, глупость.

– Может быть, что-нибудь личное? Вы думаете, что делаете что-то для страны, а на самом деле – для себя.

– Вам не приходило в голову вести на радио ток-шоу "Доброе утро, мои соотечественники"?

– Будьте серьезнее. Вы не добьетесь успеха, если сами не поймете, зачем вы здесь.

– Наверное, вы правы. Я об этом поразмыслю.

– Непременно.

Чтобы опять переменить тему и получить больше сведений, я спросил:

– А насколько хороша ваш туристический агент?

– Очень хороша. Она вьет-кьеу. Считайте, одновременно американка и вьетнамка. Берется за все и делает. В том числе сбивает цены и ведет денежные переговоры.

– Отлично.

– Только не забывайте, что есть еще полковник Манг. И он запросто может вышибить вас из страны.

Видимо, я выпил лишнюю бутылку пива, потому что сказал:

– А если не ходить к нему и не узнавать, чего он от меня хочет? Просто уехать в глубинку, и все. Возможно такое?

Сьюзан посмотрела мне прямо в глаза.

– Вы же прекрасно понимаете: даже если во время поездки вас ни разу не попросят показать паспорт и визу, без них вы не сможете выехать из Вьетнама.

– Я имел в виду другое, – объяснил я. – Завтра с утра сходить в консульство и попросить запасной паспорт.

Она покачала головой:

– Консульство еще не получило статус официальной миссии и не имеет права выдавать паспорта. И не получит еще с полгода. Так что без паспорта и визы вы далеко не уедете.

– Но если я окажусь в американском посольстве в Ханое, это уже станет их проблемой.

– Пол, не усложняйте ситуацию. Сходите завтра утром к полковнику Мангу.

– Договорились. А теперь расскажите мне об иммиграционной полиции. Кто такие эти придурки?

– Их объект – иностранцы. Здешняя полиция организована КГБ в тот период, когда здесь находились русские. И по подобию КГБ. В ней шесть отделов: от А до F. А – госбезопасность, нечто вроде нашего ЦРУ. В – внутренняя полиция, как у нас ФБР. С – иммиграционная. D, Е и F соответственно муниципальная, областная и пограничная. Иммиграционная полиция, как правило, имеет дело с нарушениями паспортно-визового режима. Так что по ее поводу я бы особенно не тревожилась.

– Понятно. – А про себя я подумал: скорее всего наш полковник Манг из отделов А или В, но работает под крышей С. Обычная история. Но почему госпожа Уэбер так подкована в вопросах местной безопасности? Хотя не исключено, что в этих делах соображают все иностранцы.

Время подходило к одиннадцати.

– Мне, пожалуй, пора, – сказал я. – Завтра рано подниматься. – И попросил счет, но Сьюзан настояла, что расплатится кредитной карточкой своей компании. Против этого я не стал возражать.

Она что-то написала на корешке счета и подняла на меня глаза.

– Вот так: "Пол Бреннер, инвестиции в рыбную консервную промышленность и опасные для жизни предприятия". – И положила корешок в сумочку.

Мы поднялись и вышли на улицу.

– Я вас провожу, – предложил я.

– Спасибо. Я как раз собиралась показать вам одно последнее местечко. По дороге, в двух кварталах отсюда. Выпьем на сон грядущий, и к двенадцати будете в гостинице.

Последние слова мне особенно понравились, и я ответил:

– Отлично.

– Если только не предпочитаете посетить "Манки-бар".

– Лучше уж выпью по последней с вами.

– Прекрасный выбор.

Мы миновали несколько кварталов на тихой, не слишком освещенной улице. В ее конце стояло большое здание, на котором полыхала неоновая надпись "Апокалипсис сегодня"[44]. Я решил, что мне померещилось, но Сьюзан сказала:

– Нам туда. Слышали об этом местечке?

– Видел фильм. А еще раньше пережил такое кино.

– Неужели? А мне показалось, вы сказали, что служили поваром.

– Не служил.

– Я так и решила.

– И полковник Манг тоже, – буркнул я.

– Вы ему наплели, что были поваром?

– Все лучше, чем признаться, что служил боевым пехотинцем. Он мог еще подумать, что я укокошил кого-нибудь из его родственников.

– А вы кого-нибудь убили?

Я не ответил, а вместо этого сказал:

– В фильме показана Первая воздушно-кавалерийская дивизия. Моя часть.

– Правда? Я смотрела фильм. Вертолеты, ракеты, пулеметы. Атака под музыку "Полета валькирий". Нереально. Вы этим тоже занимались?

– Да. Правда, "Полета валькирий" не припоминаю. Но кавалерийские сигналы к атаке пускали через динамики.

– Безумие.

– Еще бы.

Мы подошли ко входу – низенькому желтому домику, у которого слонялось несколько улыбающихся велорикш.

– Часто сюда захаживаете? – спросил я у Сьюзан.

– Да нет, – рассмеялась она. – Только с гостями. Родителей приводила. Их как-то очень уж поразило.

Дверь перед нами открыл белый, и мы вступили в "Апокалипсис сегодня". Первое, что бросилось мне в глаза, было облако дыма, словно кто-то зажег дюжину дымовых шашек, чтобы обозначить район высадки в джунглях. Но оказалось, что это всего-навсего сигаретный дым. Внутри стоял рев – оркестрик из четырех вьетнамцев играл Джимми Хендрикса[45]. У левой стены расположилось нечто вроде блокпоста – мешки с песком и колючая проволока. А на самой стене висел постер из фильма, давшего название сему заведению. Сьюзан сообщила мне, что он подписан Мартином Шином[46] – можно подойти и в этом убедиться. Я не захотел.

Потолочные вентиляторы напоминали вертолетные лопасти, а круглые светильники, словно кровь, запятнали красные брызги.

Мы подошли к длинной стойке, у которой толпились белые и чернокожие среднего возраста явно с военным прошлым. И у меня возникло ощущение deja vu. Американцы снова бродили по Сайгону.

Я заказал две бутылки "Сан-Мигеля", и бармен-американец спросил меня:

– Откуда ты, приятель?

– Из Австралии.

– А говоришь, как янки.

– Стараюсь подделаться.

Мы устроились со Сьюзан за стойкой. Все заведение окутывал густой сигарный и сигаретный дым.

– Ты сегодня один, рядовой? – пошутила Сьюзан и тоже закурила.

– С девушкой, – отозвался я на ее шутку.

– И где же она? Упорхнула с генералом – неверная? Давай-ка я останусь с тобой. Хорошо проведешь время. Я девчонка что надо. Не пожалеешь.

Я не знал, как себя вести: забавляться или психануть. И спросил:

– А что такая девчонка, как ты, делает в этом месте?

– Зарабатываю деньги на Гарвард, – улыбнулась она.

Я переменил тему:

– Полная противоположность Замороженному миру.

– Мир увольнительной. Это вас оскорбляет?

– Мне кажется, когда из войны делают банальность, это всегда оскорбляет.

– Хотите уйти?

– Сначала допьем пиво. Когда здесь откроют огонь?

Но уйти оказалось нелегко. Рядом с нами сидели четыре пары среднего возраста, и у нас завязался разговор. Мужчины, бывшие военные летчики, теперь привезли своих жен показать места, где когда-то служили. Вполне нормальные ребята, и мы немного потрепались. Они базировались в Дананге, Чулае и на авиабазе Фубай в Хюэ. А бомбили цели вдоль всей демилитаризованной зоны – такие ставили перед ними задачи.

Они даже не поинтересовались, ветеран я или нет, а сразу спросили, где служил.

– В шестьдесят восьмом – в Первой воздушно-кавалерийской в Куангчи, – ответил я.

– Серьезно? – встрепенулся один из них. – А мы, ребята, для вас вышибали из косоглазых душу.

– Помню.

– Собираешься в глубинку?

– Мне кажется, мы там уже побывали.

Все хмыкнули, а один из них заметил:

– Здесь как-то нереально.

– Абсолютно, – согласился я.

Их жены не очень интересовались войной, но как только узнали, что Сьюзан живет в Сайгоне, тут же насели на нее. Пять дам болтали о магазинах и ресторанах, а пять мужиков, и я в том числе, до посинения рассказывали военные истории. Они интересовались жизнью пехотинца, каждой кровавой деталью. А я чувствовал себя обязанным поддерживать разговор, отчасти от того, что они заказали мне пиво, а отчасти по причине обуревавшей их, да и меня тоже, ностальгии. Дома я не касался этих вещей, а здесь, слегка подвыпивши, прорвало.

Они говорили о самонаводящихся ракетах "земля – воздух", о зенитном огне и о том, как поливали напалмом все, что двигалось на земле. А для наглядности демонстрировали это на пустых пивных бутылках, и я внезапно понял, что рассуждения этих ребят о войне лишены какого-либо морального или этического содержания, а региональные конфликты они рассматривают как цепочку технических и логистических проблем, которые надо решать. Меня увлекли рассказами о бомбометании и ракетном огне, что само по себе пугало. Не это должно трогать сердце такого старого воина, как я. Это был опять 1968 год.

Подошла и миновала полночь. Оркестр играл мелодию "Дорз"[47], и я почувствовал, как меня покидает ощущение реальности и хронологии.

Как только музыканты прерывались на несколько минут, динамик разражался кавалерийским сигналом к атаке, а затем следовал вагнеровский "Полет валькирий".

Потом снова вступал оркестр и звучала "Планета Голливуд".

Как-то в разговоре мы коснулись мест, куда собирались и которые уже видели.

– Вам над съездить посмотреть тоннели Кучи, – предложил я.

– Да? А что там такое?

– Огромные тоннели, как для поезда, в которых у вьетконговцев находились госпитали, ночлежки, склады и кухни. Туда въезжаешь на электрокарах для гольфа – потрясающая экскурсия. А потом, если пожелаете, вам накроют стол в столовой северян. Еще там есть лавки, где продают шелк, так что женщинам тоже понравится. – Сам не понимаю, зачем я это сказал.

Ребята все аккуратно записали.

Четыре летчика запоздало поняли, что моя Первая воздушно-кавалерийская дивизия и та, что показана в фильме, – одно и то же. И за это мы выпили еще по кругу. И по новому кругу начали военные рассказы. А когда боеприпасы иссякли, один из них спросил:

– А что это за дама?

– Какая дама?

– Да та, которая с тобой?

– Ах эта... Бог ее знает. Познакомился вчера вечером. Живет здесь, в Сайгоне.

– Да... она тоже так сказала. Симпатичная.

Я никогда не знал, как на это реагировать, и ответил:

– Ваши жены тоже очень привлекательны.

Летчики дружно подтвердили, что их жены замечательные и исключительно святые, поскольку терпят их, своих мужей. Я согласно кивнул, но они пожелали вернуться к Сьюзан.

– Победил красавицу? – спросил меня один.

– Ведем переговоры.

Это вызвало приступ смеха, и мы перешли на проституток. Тема нас сблизила еще больше.

– Мы все стараемся спровадить их за покупками одних, – признался другой пилот.

– Кого? Проституток? – не понял я.

– Да нет, жен. Но они не идут. Боятся ходить по городу одни. Нам всего-то и нужно – несколько часов.

– Наймите им в отеле женщину-переводчицу.

– Слышишь, Фил, он тоже так считает. Возьмем им гида и освободимся.

Я порекомендовал "Манки-бар" – настоящие проститутки, только не платите больше пяти баксов, правда, официанткам и барменшам на несколько долларов больше. А потом отведите жен поужинать к "Максиму".

Они тут же составили заговор и ударили по рукам. А я подумал, уж до чего армейские испорчены, а летуны и того хуже. И, припомнив старую военную шутку, спросил:

– Знаете разницу между свиньей и военным летчиком?

– Нет.

– Свинья в отличие от него по ночам спит, а не лезет из кожи вон, стараясь трахнуть пилота.

Все дружно грохнули. Ну дает! Обхохочешься!

Пошел второй час. Мне понадобилось отлить, и я извинился.

Мужской туалет располагался в коридоре, который вел в другой, такой же людный зал. Когда я вышел оттуда, то обнаружил, что меня ожидала Сьюзан.

– Позади здания есть сад, – сказала она. – Мне надо немного подышать свежим воздухом.

– А почему бы нам совсем не уйти?

– Уйдем. Только дайте мне минуту посидеть.

Сьюзан провела меня в огороженный садик, где располагалось небольшое кафе. На столиках горели свечи, на деревьях висели бумажные фонарики. Здесь было тихо и не так шибало в нос.

Мы сели за свободный стол. Я обвел взглядом сидящие вокруг держащиеся за руки пары. И понял: это место было нечто вроде пост-апокалипсиса, куда попадаешь после того, как умер.

И еще я почувствовал в воздухе запах благовоний и горящей конопли. И заметил танцующие вокруг столов светлячки, когда там затягивались и балдели. И впервые за двадцать лет меня потянуло на косячок.

– Вы, кажется, повеселились, – сказала Сьюзан.

– Славные ребята.

– И их жены тоже. Все хотели выяснить, спим мы с вами или нет.

– Неужели все женщины таковы? Один только секс, секс, секс?

– Мы не говорили о сексе. Мы разговаривали о мужчинах.

– А разве это не одно и то же?

– Хотите чаю?

– Какого?

– Настоящего. Все остальное называется БЮО.

Сьюзан подозвала официантку и заказала чай.

Мы сидели в темном саду и молчали. Принесли чайник и дзе крохотные чашечки. Я разлил напиток. Хотя сам я не слишком люблю чай.

Какое-то время мы потягивали горячую ароматную жидкость. Я вдыхал пар, и мои легкие снова обрели способность работать.

Я вымотался, и даже Сьюзан зевала, но время для хорошего ночного сна было безвозвратно упущено, и мы продолжали сидеть и дуть отвратительный чай. Прошло минут десять, и я вдруг понял, что это довольно приятно.

– Знаете, что бы сделало вас счастливым? – наконец спросила Сьюзан.

– Что?

– Если бы вы завтра отправились домой.

Не знаю почему, но я ответил:

– Меня бы сделало счастливым, если бы домой отправились вы. Получилось нечто вроде интимного обмена между людьми, которые даже еще не были близки.

– Вам пора выбираться отсюда, – продолжал я, – пока с вами чего-нибудь не случилось. Я имею в виду, с головкой. – И словно услышал себя со стороны. – Вы беспокоитесь обо мне, а я беспокоюсь о вас.

Сьюзан долго смотрела на мерцающее пламя свечи, и я с удивлением заметил, что по ее щекам покатились слезы.

Мы оба выпили немного лишнего, и эта минута была какой-то нереальной, даже иррациональной. Я понял это и тихо произнес:

– Когда мы были там... по войскам ходила легенда о царстве Гордона. Говорили, что Гордон – полковник спецназа, который отправился в джунгли поднимать племя горцев на войну с вьетконговцами, но там у него поехала крыша, он возомнил себя местным, и совершенно сбрендил. В общем, понимаете: вьетнамский вариант конрадовского "Сердца тьмы"[48], из которого потом сделали апокалиптический сюжет кино. Но апокалиптический или нет, он служил предупреждением: мы все боялись, что потеряем желание возвращаться домой – сбрендим и никогда не сумеем вернуться на родину. Сьюзан?

Она кивнула и расплакалась. Я подал ей свой платок. Мы сидели и слушали ночных насекомых и доносившиеся из бара приглушенные чувственные мелодии Дженис Джоплин[49], которые время от времени прерывались громогласным «Полетом валькирий». И я даже не мог себе представить, что вызвало ее слезы.

Я взял Сьюзан за руку, и мы еще немного посидели.

Она вздохнула:

– Извините. – И встала. – Нам пора.

На улице у "Апокалипсиса" мы сели в такси, и я сказал шоферу:

– Донгхой.

Но Сьюзан покачала головой:

– Нам надо в "Рекс". – Что-то приказала водителю, и тот отъехал от тротуара. – Я становлюсь плаксивой, когда слишком много выпью, – объяснила она, пока машина ехала по центру Сайгона. – Но теперь все в порядке.

– Должно быть, в вас есть ирландская кровь, – ответил я. – Все мои родственники и все мои бостонские приятели, когда напиваются, сначала поют "Дэнни-бой", а потом ревут.

Сьюзан рассмеялась и высморкалась в мой платок.

Через несколько минут мы были у моей гостиницы.

– Посмотрим, что там за сообщение, и проверим, не поступило ли чего-нибудь еще, – сказала она, вылезая из такси.

– Не беспокойтесь. Я вам позвоню, если будет что-нибудь новенькое.

– Лучше проверим сразу.

Мы вошли в вестибюль, и я взял у конторки ключ и конверт. Текст по-английски оказался едва разборчивым: Вам надлежит явиться к полковнику Мангу в штаб иммиграционной полиции, в 8.00, в понедельник. При себе иметь проездные документы и план поездок.

Получалось так, что в обмен на план я смогу получить свой паспорт и визу. На месте полковника Манга я поступил бы именно так. Я возбудил его любопытство, вывел из себя, и он захотел меня проучить.

Сьюзан взглянула на листок и снова приняла деловой вид.

– Встретимся завтра утром в вестибюле после того, как вы вернетесь от Манга. А прежде чем уйти, соберитесь, выпишитесь из гостиницы и попросите спустить ваши вещи вниз. У вас может оказаться мало времени. Билеты я принесу с собой или попрошу, чтобы мне их сюда передали. Потом провожу вас до вокзала, до автобусной станции или куда вам понадобится. В любом случае в девять часов я буду здесь.

– Если до полудня не вернусь, не ждите. Оставьте билеты в гостинице и сообщите в мою контору.

Сьюзан вынула из сумочки сотовый телефон и подала мне.

– В вашу контору я позвоню из своей квартиры – просвещу по поводу вашей встречи. Гостиничным телефонам я не доверяю.

– А домашний телефон надежный? – спросил я.

– Там у меня другой мобильный. Городской тоже есть, но только для дальней связи. Позвоните, если что-нибудь понадобится или что-нибудь случится. – Она посмотрела на меня и добавила: – Извините, что так задержала.

– Спасибо. Мне очень понравилось.

Сьюзан улыбнулась. Мы дружески обнялись, расцеловались в щеки, и она ушла.

А я постоял в вестибюле еще несколько минут – наверное, ждал, что она возвратится, как тогда, в ресторане на крыше. Дверь в самом деле открылась, но это была не она, а швейцар.

– Все в порядке, – сообщил он мне. – Леди села в такси.

Я повернулся и направился к лифтам.

Глава 15

Я проснулся еще до того, как рассвело. Принял две таблетки аспирина и лекарство от малярии.

Решил, что пойду к полковнику Мангу в том же, в чем встретился с ним в первый раз: в свободных брюках цвета хаки, синем блейзере и синей рубашке с пуговицами до пояса. Копы любят, чтобы подозреваемые являлись каждый раз в одной и той же одежде – психологическая штуковина вроде отрицательной реакции коленного сустава на молоточек невропатолога, – полицейские терпеть не могут, когда люди меняют внешность. Мой вид отпечатается в крохотном мозгу полковника, и, если повезет, мы с ним больше никогда не увидимся.

Я положил в сумку снежный шарик – решил в знак благодарности подарить его Сьюзан. И когда в последний раз проверял комнату, в кармане зазвонил ее сотовый.

– Квартира госпожи Уэбер, – ответил я.

Она рассмеялась.

– Доброе утро. Как спали?

– Спасибо, нормально. Если не считать парада чай лонг ронг за окном и "Полета валькирий" в моей голове.

– Со мной то же самое. И небольшой перепой. Извините, что вчера разревелась.

– Не надо извиняться.

Сьюзан перешла к делу:

– Любой таксист в городе знает, где находится штаб иммиграционной полиции – в министерстве общественной безопасности. Сделайте поправку в пятнадцать минут на час пик и не держите таксиста у здания – там не любят, когда рядом кто-то стоит.

– Может быть, полковник Манг подвезет меня до отеля?

– Не исключено, если захочет посмотреть на ваш билет до Нячанга. Но скорее всего даст вам указание отметиться в тамошней иммиграционной полиции.

– Но если объявится в "Рексе", скройтесь куда-нибудь подальше с глаз долой.

– Посмотрим, как будут развиваться события.

– Ну что, довольны, что во все это ввязались? – спросил я ее.

– Вырабатывает адреналин. Ну хорошо, пойдем дальше: я получила электронную почту от нашего турагента – она занимается вашими билетами в Нячанг. Мой сотовый оставьте у портье – заберу, когда приеду в гостиницу.

– Договорились.

– Теперь относительно полковника Манга – не злите его. Расскажите, что ездили смотреть тоннели Кучи и прониклись уважением к антиимпериалистической борьбе вьетнамского народа.

– Да пошел он...

– Когда приедете в министерство, спросите отдел С. Это иммиграционная полиция. Держитесь подальше от отделов А и В, иначе мы больше никогда не увидимся. – Сьюзан усмехнулась, но я понял, что она отнюдь не шутила. – Вас проведут в приемную, а потом вызовут. Но не по фамилии. Приглашают наугад, но во Вьетнаме старики идут первыми, так что сначала вызовут вас. Вы окажетесь в другом помещении, где вас спросят о цели прихода. Причем довольно невежливо – там все такие. Застуканные с просроченной визой или подавшие на продление, выклянчивающие работу или прописку. Сотрудники низшего уровня.

Это не объясняло, почему меня пригласили в министерство. Но возможно, стало одной из причин.

– Вам назначено, – продолжала Сьюзан. – Поэтому скажите гнусному типу, что вы к полковнику Мангу. Слово "полковник" по-вьетнамски дай-та. Значит, вы к дай-та Мангу. И дайте этому типу что-нибудь с вашей фамилий.

– Все, что с моей фамилией, уже у них.

– Права, гостиничный счет, все равно. По роду службы они должны говорить на иностранных языках, но не говорят, а выглядеть глупыми не любят. Так что облегчите им задачу.

– Вы уже там бывали?

– Три раза с тех пор, как приехала. А потом кто-то с работы посоветовал не являться по вызовам. Так я и поступила. И теперь они сами каждые несколько месяцев являются ко мне в кабинет или домой.

– Зачем?

– Бумажки, вопросы, чаевые. Это их термин – чаевые, словно они мне оказывают какую-то услугу. Обычно, чтобы избавиться от них, хватает десяти минут и десяти долларов. Но не вздумайте предложить деньги полковнику Мангу. Он полковник, и не исключено, что истинный и непорочный член партии. В этом случае вас могут арестовать за подкуп – та еще шуточка в стране, где, как правило, арестовывают за то, что никого не подкупаешь.

– Понятно.

– Но если денег попросит он, тогда давайте. Расхожая такса за паспорт и визу – пятьдесят долларов. Только не требуйте чека.

Я вспомнил свой разговор с Мангом в аэропорту и подумал, что он хотел чего угодно, только не денег.

– Некоторые из этих типов – бывшие коррумпированные южновьетнамские полицейские, которые умудрились удержаться на службе у красных. Но другие – с севера, выкормыши КГБ, и до сих пор подчиняются своим боссам. И еще: чем выше должность, тем менее продажен человек. Так что будьте осторожны с полковником Мангом.

– Буду иметь в виду. Но у меня возникает вопрос: за что мне такая удача – почему я с ним встретился в день приезда?

– Он может быть по возрасту ветераном?

– Прекрасно помнит войну.

Сьюзан помолчала.

– А не могли бы вы обратить ваш опыт в нечто позитивное?

– Послушайте, я еду туда не для того, чтобы устанавливать отношения с этим типом. Мне надо получить обратно мои документы.

– Но вы же не желаете, чтобы он вышвырнул вас из страны?

– Нет. Но у него нет таких намерений. Сегодня я не уеду домой, а попаду либо в Нячанг, либо в тюрьму. Так что приготовьтесь сообщить в мою контору либо о том, либо о другом.

– Понятно.

– Что-нибудь еще?

– Да нет, кажется, все. До скорого.

– О'кей... и вот что, Сьюзан... если мы с вами не увидимся... спасибо за все.

– Увидимся. Пока.

Я нажал кнопку отбоя, выключил аппарат и положил в карман.

Собрал вещи, отнес их в вестибюль и, подойдя к конторке, увидел, что дежурила та самая Лан, которая меня регистрировала.

– Уезжаю, – сказал я ей.

Она постучала по клавишам компьютера и подняла глаза.

– Ах, это вы, мистер Бреннер. Я вас поселяла.

– Точно.

– Вам у нас понравилось?

– Очень. Осмотрел тоннели Кучи.

Она улыбнулась, но не ответила. И пока распечатывался счет, спросила:

– Мы можем вам чем-нибудь помочь в ваших дальнейших поездках?

– Можете, – ответил я. – Я сейчас еду в иммиграционную полицию – необходимо забрать паспорт. Вы ведь об этом помните?

Лан кивнула, однако промолчала.

– Поэтому багаж я оставлю у вас. И если повезет – ба-ба-ба, – скоро за ним вернусь.

Она опять кивнула и подала мне счет:

– Ваша комната оплачена заранее, но как быть с дополнительными расходами?

Я взглянул на сумму, и мне захотелось объяснений, откуда такая огромная цифра – мне ведь не отсасывали в бассейне. Но вместо этого произнес:

– Расплачусь, когда вернусь с паспортом и визой за багажом.

Лан несколько мгновений колебалась, но все-таки согласилась:

– Как вам угодно.

Видимо, непросто управлять четырехзвездочным отелем в тоталитарном государстве. Бывает, что гости исчезают без всякого следа. Полицейские являются обыскивать комнаты и нервируют горничных, а на телефонных линиях столько прослушек, что невозможно заказать обед, чтобы об этом не узнали копы.

Я отдал Лан сотовый телефон.

– Скоро придет молодая дама – американка – и заберет его. Проследите, чтобы все было в порядке.

– Разумеется.

Затем достал из сумки снежный шарик и положил рядом с телефоном.

– И еще вот это. Скажите, что я ей признателен.

Лан посмотрела на шарик, но ничего не сказала. То, что она увидела внутри, могло показаться вьетнамке россыпями булыжника вокруг разрушенного дома.

Она позвала посыльного, и тот в обмен на доллар дал мне две квитанции на багаж.

– Спасибо, что выбрали наш отель, – поблагодарила меня Лан. – Сейчас скажу швейцару, чтобы поймал для вас такси.

Не успел я выйти из отеля, как ко мне подкатило такси.

– Скажите водителю, – попросил я швейцара, – что мне нужно в полицейский штаб в министерстве общественной безопасности. Бьет?

Швейцар чуть-чуть поколебался и что-то сказал шоферу. И я забрался в машину.

Мы тронулись вперед и поехали по улице Лелой. Пересекли район, где, как мне показалось, сосредоточились самые дешевые в Сайгоне гостиницы, и оставили позади дешевые меблирашки и дешевые закусочные. Здесь было полно ребят всех цветов и рас с рюкзачками. Они вышли на тропу большого приключения, но их вьетнамский опыт отличался от моего, ведь я в их возрасте тоже был здесь и тоже носил вещмешок.

Такси свернуло на улицу Нгуентрай. Я посмотрел на часы: было без пяти восемь. Машина подкатила к трехэтажному зданию грязно-желтого цвета в глубине за забором. Шофер показал на дом, я расплатился, и он поспешно отъехал прочь.

Здание было само по себе большим и казалось частью еще большего строения. Перед ним на флагштоке развевалось красное знамя с желтой звездой посередине.

В воротах стояли два вооруженных полицейских, но когда я проходил, они меня не окликнули, и я догадался, что никому не приходило в голову прорываться внутрь.

Я пересек небольшой дворик и оказался в просторном вестибюле. Передо мной была похожая на судейский стол резная деревянная конторка. Она выглядела очень по-западному – видимо, осталась здесь со времен французов. За ней сидел человек в форме. Я подошел и сказал:

– Иммиграционная полиция.

Он некоторое время смотрел на меня, потом подал маленький зеленый квадратик бумаги, на котором была написана буква "С", и показал налево.

– Туда.

Туда – это прямиком в тюрьму, подумал я, отправляясь в указанную сторону.

В коридоре было множество дверей. И сквозь одну, открытую, я увидел обширный внутренний двор. Министерство внутренних дел было большим и очень важным заведением, где выполняли ответственную работу. У меня не оставалось сомнений, что во внутреннем дворе расстреливали при французах, наверное, при южанах и теперь, при коммунистах.

Я прошел мимо нескольких полицейских в форме и кучки плохо одетых чиновников с атташе-кейсами. Они вперились в меня, но маленький зеленый пропуск довел меня до конца коридора. Там я обнаружил дверь с литерой "С". Над дверью висела табличка со словами: "Пхонг куан лу нуок нгоай". Я знал, что "нуок" означает "вода", а "нгоай", судя по номерам Сьюзан, – "иностранный". Выходило, что это министерство либо импортировало иностранную воду, либо в нем занимались заморскими иностранцами. Я решил, что второе, и шагнул в среднего размера приемную. В ней было около двух дюжин пластиковых стульев, но больше ничего. Ни одного окна – только вентиляционные отверстия у потолка и вентиляторы. И никаких пепельниц, судя по тому, что весь пол был завален окурками.

На четырех стульях сидели молодые ребята – три парня и девушка. Рюкзачки они сняли и положили на пол. Ребята подняли на меня глаза, но тут же вернулись к своему разговору.

Я сел. На стене висел большой плакат с изображением презерватива. У презерватива была голова, две руки и две ноги. И он держал щит и меч. С меча свисало слово "СПИД", а на самом презервативе красовалось слово "О'кей". И там же какой-то хохмач дописал по-английски: "Кукольное представление вьетнамского пушечного мяса – Народный театр".

На другой стене висел плакат, на котором западный мужчина обнимал вьетнамскую женщину и было выведено предостережение: "СПИД убивает!"

На дальней стене – картина, изображающая Хо Ши Мина в окружении счастливых крестьян и рабочих, а рядом табличка по-английски: "Не слишком беспокоить и без радио". Ее загадочное значение было передано еще на нескольких языках, и я подумал: возможно, на другом она имеет какой-то смысл.

В приемную вошли еще несколько человек – в основном молодежь, но затем появилась среднего возраста чета, и я решил, что они вьет-кьеу и у них проблемы с властями.

Ребята болтали друг с другом по-английски, и разнообразие акцентов выдавало в них американцев, австралийцев и нескольких европейцев. Только слова "твою мать..." прозвучали в шести разных вариантах.

Из того, что я подслушал, стало ясно: некоторые из них ждали продления визы, но у других власти официально похитили паспорта. Никого из них это особенно не тревожило, однако вьетнамская пара казалась напуганной и удивлялась беспечности юных туристов. Интересно.

Было десять минут девятого, и я решил подождать еще десять минут, а потом кое-кого слишком побеспокоить, хотя и без радио.

Но вскоре в комнату вошел человек в форме цвета хаки, оглядел собравшихся и дал мне знак следовать за ним. Большая удача быть пожилым в буддийской стране.

Мы прошли через коридор и попали в кабинет напротив. Там за столом сидел хмырь в форме цвета хаки, с погонами на плечах и курил.

– Вы кто? Почему здесь? – спросил меня мой провожатый.

Тот самый неприятный тип, решил я. Посмотрел ему прямо в глаза и, ударив себя в грудь, медленно произнес на очень простом английском:

– Я здесь видеть дай-та Манг. – Постучав по циферблату часов, я прибавил: – Назначено, – и подал гостиничный счет. А права оставил у себя: у этих комиков и без того было полно моих документов. Я представил, как расхаживаю по улицам без каких-либо официальных бумаг, кроме платка с моей монограммой.

Но счет его как будто устроил. Он несколько секунд смотрел на него, а потом уставился в список, явно стараясь сравнить фамилии. С кончика его сигареты на мой счет упал пепел, и я оглянулся в поисках огнетушителя или пожарного выхода, но ни того ни другого не оказалось и в помине.

Наконец Неприятный оторвался от бумаг и что-то сказал тому, кто привел меня к нему. И при этом так размахивал моим счетом, словно был недовольным клиентом и жаловался на плохое обслуживание в гостинице. Другой взял счет и позвал за собой. А мы еще жалуемся на грубость государственных чиновников.

Я шел за ним по длинному прямому коридору и соображал, дошло ли до Неприятного мое послание или он решил, что я просто спер в "Рексе" счет и теперь разыскиваю некоего мошенника по имени Манг. Только теперь я понял, как мне было просто, когда рядом находилась Сьюзан.

Мой провожатый остановился и постучал в дверь под номером 6. Открыл створку, но дал понять, чтобы я оставался на месте. Я слышал, как он о чем-то говорил внутри. Потом снова показался в коридоре и пригласил войти в кабинет.

Я очутился в маленькой комнате без единого окна. За деревянным столом сидел полковник Манг. Перед ним лежали мой счет, газета, атташе-кейс, стоял поднос с чайной чашкой и полная окурков пепельница. Явно не его кабинет. Его кабинет где-нибудь в отделе А. А это комната для допросов.

– Садитесь, – предложил он.

Я сел на деревянный стул прямо перед ним.

Полковник Манг выглядел так же отталкивающе, как тогда, в аэропорту: узкие глаза, высокие скулы, усмехающиеся тонкие губы и такая натянутая кожа, будто ему сделали шесть подтяжек подряд. И его голос точно так же меня раздражал.

Он сделал вид, что читает лежащие на столе бумаги, а потом оторвался и посмотрел на меня.

– Итак, вы принесли мне план ваших поездок?

– Да, – ответил я. – А вы – мой паспорт и визу, которую забрали из отеля.

Полковник Манг долго-долго смотрел на меня, а затем произнес:

– План.

– Сегодня я уезжаю в Нячанг, пробуду там четыре-пять дней, а затем переберусь в Хюэ.

– Каким способом вы собираетесь попасть в Нячанг?

– Я обратился к турагенту и попросил найти для меня какую-то возможность. Билет будет ждать меня в "Рексе".

– Значит, вы не принесли показать мне билет?

– Нет.

– И возможно, отправитесь туда на машине?

– Не исключено.

– Если так, вы обязаны обратиться в "Видотур" – официальное туристическое агентство. Таковы правила путешествия на автомобиле с водителем по Вьетнаму. Вы не можете нанять частную машину и частного шофера.

– Уверен, что мой турагент в курсе.

– В курсе-то в курсе. Однако турагенты не всегда соблюдают правила. Если вы едете на машине, то обязаны заказать ее через "Видотур" и попросить связаться с иммиграционной полицией, чтобы сообщить имя водителя и регистрационный номер автомобиля.

– Вполне разумно. – Хорошая новость, подумал я, что меня отпускают в Нячанг. Плохая новость, что меня туда отпускают.

– Кто ваш турагент? – спросил полковник Манг.

– Не знаю.

– Как это так?

– Я попросил живущего здесь знакомого американца мне помочь.

– Как его фамилия?

– Билл Стенли, "Бэнк оф Америка".

Полковник Манг секунду поколебался, а затем занес имя в свою записную книжку. И Билл Стенли встал в один ряд с Шейлой О'Коннор, которую в другой жизни я сдал преподобному отцу Беннету. Если хочешь кого-нибудь сдать, никогда не сдавай друга.

А лучше, если попадется, выпускника Лиги плюща.

– Откуда вы знаете этого человека? – спросил полковник Манг.

– Вместе учились в Принстоне, – соврал я. – В одном колледже.

– Ах вот как... Так вы утверждаете, что он работает в "Бэнк оф Америка"?

В его словах меня что-то неприятно кольнуло, и я ответил:

– Так по крайней мере он сам мне сказал.

Полковник Манг кивнул.

– Передайте вашему турагенту, чтобы он или она сегодня же утром позвонили сюда и спросили меня.

– Зачем?

– Вы задаете слишком много вопросов, мистер Бреннер.

– И вы тоже, полковник Манг.

Мое замечание его взбесило, но он сдержался.

– Благодаря вам у меня в голове возникают вопросы.

– Я говорю абсолютную правду и сотрудничаю с вами.

– Это еще надо проверить.

Я не ответил.

– Передайте своему турагенту, что я просил со мной связаться, – повторил он. – Где вы собираетесь остановиться в Нячанге?

– Пока что я не сделал заказ.

– Но хотя бы адрес?

– Узнаю на месте.

– Почему вы захотели посетить Нячанг?

– Мне рекомендовали его как лучшее место на побережье в Юго-Восточной Азии.

Моя похвала, кажется, благоприятно подействовала на этого маленького ублюдка.

– Так оно и есть, – буркнул он. – Только не рассказывайте, что вы приехали в такую даль лишь для того, чтобы отдохнуть на море.

– Я был там в шестьдесят восьмом году.

– Верно. В это место ездили в увольнительную боевые пехотинцы.

Я снова промолчал. А полковник курил одну за одной. Воздух стал спертым от дыма, влажности и запаха пота, не исключено, что моего. Манг сделал еще одну пометку.

– Когда прибудете в Нячанг, обратитесь в иммиграционную полицию и сообщите ваш адрес. Если не найдете где остановиться, тоже сообщите. – Он поднял на меня глаза. – Вас устроят на ночлег.

Я решил, что он говорит о тюрьме, но Манг продолжал:

– До некоторой степени мы можем влиять на гостиницы.

– Не сомневаюсь, – отозвался я. – Благодарю за помощь и не смею больше задерживать.

– Это я вас задерживаю, мистер Бреннер, – криво усмехнулся вьетнамец. Отхлебнул чаю и спросил: – Как вы намерены добираться из Нячанга в Хюэ?

– Любым доступным способом.

– Об этом вам тоже следует сообщить иммиграционной полиции Нячанга.

– Они могут помочь с билетами?

Манг пропустил мимо ушей мой сарказм и коротко бросил:

– Нет. – Посмотрел на меня и задал главный вопрос: – У вас пять дней между отъездом из Хюэ и прибытием в "Метрополь" в Ханое. Что вы намерены делать в это время?

Я должен был отправиться с секретным заданием в Тамки, но хотел бы улететь в Вашингтон, чтобы свернуть Карлу шею.

– Я вас слушаю, мистер Бреннер.

– Рассчитываю проехаться по побережью на поезде или на автобусе и таким образом в конце концов оказаться в Ханое.

– Железная дорога не будет действовать с понедельника четыре дня, а автобусы не годятся для белых людей.

– В самом деле? Тогда найму машину с шофером. Естественно, через "Видотур".

– Почему вас тянет путешествовать по земле, а не по воздуху?

– Познавательно посмотреть бывший Северный Вьетнам по дороге в Ханой.

– Что вы хотите узнать?

– Как живет народ. Традиции и обычаи.

Манг задумался.

– Десять лет люди на севере страдали и умирали от американских бомб и обстрела с ваших вертолетов. Рекомендую осмотреть тоннели Винмок, где жители города в течение семи лет прятались во время американских бомбардировок. Хотя скорее всего там к вам не отнесутся так же дружелюбно, как здесь – в вашем бывшем марионеточном государстве.

Полковник Манг мог бы стать превосходным экскурсоводом в Замороженном мире.

– Что ж, – отозвался я, – об этом мне тоже полезно узнать.

Вьетнамец о чем-то размышлял. На месте полковника Манга я бы не стал давить на господина Бреннера по поводу изъяна в плане поездок между Хюэ и Ханоем, поскольку если мистер Бреннер замыслил что-то нехорошее, он вознамерится это совершить именно в эти дни.

Манг посмотрел на меня и сказал:

– Можете ехать из Хюэ в Ханой любым законным способом.

Контакт состоялся – каждый из нас понимал, что мы оба городим чушь.

Манг сделал еще несколько записей, и хотя я натренирован читать вверх ногами, по-вьетнамски не пойму ни слова, даже если мне поднесут страницу под нос.

– В Хюэ вы, видимо, намереваетесь прокатиться по окрестностям, где некогда стояла ваша часть? – спросил полковник.

– Хочу на денек съездить в Куангчи, посмотреть бывший лагерь базы, – ответил я.

– Пожалуй, вы будете разочарованы. Города Куангчи больше не существует. Только маленькая деревня и никаких следов военной базы. В семьдесят втором году все уничтожено американскими бомбами.

Я не ответил.

– Сообщите о своем приезде в иммиграционную полицию Хюэ, – продолжал вьетнамец, закуривая очередную сигарету и глядя на меня сквозь дым. – Как провели время в Хошимине?

Я больше не намеревался выводить его из себя прежним названием города и сказал:

– В Хошимине я видел много замечательных мест. Кстати, воспользовался вашим советом и посетил Музей американских военных преступлений.

Манг как будто не очень удивился, и я подумал: неужели за мной все-таки следили?

– Видел, что произошло с южанами и горцами, которые не сложили оружия после капитуляции, – продолжал я. – Им пришлось заплатить высокую цену, но надо было вместе с другими миллионами людей испытать воспитательные лагеря, чтобы выйти из них счастливыми гражданами Социалистической Республики.

Полковника Манга насторожили мое преображение и мой энтузиазм. Сознаюсь, я, пожалуй, перебрал, но останавливаться не хотелось.

– Вечером я ужинал в ресторане на крыше гостиницы, где кутили американские генералы, в то время как их солдаты умирали в джунглях и на рисовых полях.

Мы встретились с ним взглядами. Судя по счету, он давно мог догадаться, что я ужинал не один – уж слишком много съел. Но Манг только смотрел на меня и молчал.

– В воскресенье я осмотрел президентский дворец, где, словно императоры, жили Дьем и Тьеу, а в это время их народ страдал и умирал.

И опять я не понял, знал он об этом или нет. Но решил, что считаю его опытнее, чем он есть на самом деле.

– Должен сказать, что потрясен тем, что видел и слышал. – Я вел себя как заключенный воспитательного лагеря, которому не терпится выбраться на волю.

Полковник Манг слушал мои речи новообращенного и кивал. Неужели заглатывал? Жаль, я не купил те сандалии с тропы Хошимина. Сейчас положил бы ноги на стол. Но и без реквизита у меня получалось удачно.

– В тот же день я ездил смотреть тоннели Кучи, – продолжал я.

Манг подался вперед.

– В самом деле? Вы ездили смотреть тоннели Кучи? – Вьетнамец понял, что выдал свое удивление, хотя должен был хранить непроницаемость. – Как вы туда попали?

– Купил автобусный тур. Это просто потрясающе: две сотни километров тоннелей, вырытых под носом южновьетнамской и американской армий. Куда девали всю эту грязь?

Вопрос был риторическим, но полковник Манг на него ответил:

– Землю выкидывали в реки и в воронки от бомб. Верные крестьяне рыли по километру за раз. Все возможно, если люди работают как один.

– Понятно... Что ж, это было очень познавательно и изменило мои представления о войне. – Пора поскорее отсюда сваливать, подумал я.

Полковник Манг помолчал.

– Почему вы путешествуете один?

– Потому что не сумел найти себе компаньона.

– А почему не захотели присоединиться к группе ветеранов? За плечами этих людей одинаковый опыт, и чтобы окунуться в прошлое, они заказывают организованные туры.

– Я слышал об этом. Но захотел приехать сюда на Тет и принял решение в самый последний момент.

Манг сверился с моей визой:

– Выдана десять дней назад.

– Вот видите – решение в последнюю минуту.

– Американцы обычно все планируют за месяцы.

Безусловно, это бросилось в глаза пограничникам во время паспортного контроля. Вернусь и тресну как следует Карла по шее.

– Я в отставке: еду куда хочу и когда хочу.

– Вот как? Однако ваш паспорт выдан несколько лет назад, но в нем нет ни одного штампа о пересечении границ.

– Я путешествовал по США и Канаде.

– Ясно. Значит, это ваш первый зарубежный вояж?

– С тех пор как мне выдали паспорт.

– Так. – Взгляд полковника Манга явно говорил, что его смущает сбивчивость моих ответов. Тем не менее он переменил тему и спросил: – Вы женаты?

– Это личный вопрос.

– Личных вопросов не бывает.

– Бывает – там, откуда я приехал.

– Серьезно? И вы можете отказаться отвечать полицейскому?

– Могу.

– И что происходит, когда вы отказываетесь отвечать?

– Ничего.

– Я слышал об этом, но не могу поверить.

– В таком случае поезжайте в Соединенные Штаты и сделайте так, чтобы вас арестовали, – посоветовал я.

Моя шутка не показалась ему смешной. Манг принялся перебирать на столе документы, но среди них я не заметил своего паспорта.

– Вы заметили, как много в Хошимине проституток? – спросил он.

– Как будто.

– Они обслуживают иностранцев. Вьетнамцы никогда не ходят к проституткам. Проституция во Вьетнаме вне закона. Вы заметили караоке-бары и массажные салоны? Видели, как продают наркотики? Ощутили упадническое западное влияние? И наверное, решили, что полиция теряет контроль. Что революция дала трещину. Так?

– Так.

– В этом месте одновременно сосуществуют два города: Сайгон и Хошимин. Мы позволяем Сайгону жить, потому что он нам полезен в данный момент. Но настанет день, и он исчезнет с лица земли.

– Полагаю, полковник Манг, что иностранные капиталисты могут не согласится с вами, – ответил я.

– Могут. Но они здесь тоже только до тех пор, пока нужны нам. Придет время, и мы вытряхнем их отсюда, как пес стряхивает с себя блох.

– Не говорите так уверенно.

Ему не понравились мои слова. Он пристально на меня посмотрел и круто поменял тему разговора:

– Посмотрите по дороге, сколько всего разрушила ваша военщина. Это все еще не восстановлено.

– Обе стороны наносили друг другу урон, – возразил я. – Такова война.

– Не надо читать мне лекций, мистер Бреннер.

– А вы не ставьте под сомнение мои умственные способности. Я отлично знаю, какова война.

Полковник пропустил мои слова мимо ушей и продолжал свою лекцию:

– Теперь у нас мир и впервые за сто лет страной правят вьетнамцы.

Бедняга Манг, он оказался истинным патриотом и пытался сладить с типами, которые в Ханое распродавали страну всяким "Сони", "Лионскому кредиту" и "Кока-Коле". Старому солдату приходилось глотать горькую пилюлю – ведь он отдал свою юность и пожертвовал родными за то, во что верил. Как многие военные, и я в том числе, Манг не понимал, почему политиканы способны отмахнуться от того, что было оплачено кровью. Я даже ощутил к нему нечто вроде сочувствия и чуть не сказал: "Слушай, приятель, нас всех обули – тебя, меня и тех, кто умер и кого мы знали. Насадили по-крупному. Но теперь все позади. Создан новый мировой порядок". Но вместо этого произнес:

– Я очень надеюсь, что сумею увидеть будущее нового Вьетнама.

– В самом деле? – хмыкнул он. – А что вы почувствуете, когда окажетесь на месте бывших сражений?

– Я был поваром, – ответил я. – Но если бы даже был солдатом, то не сумел бы вам ответить, пока не оказался на месте.

Манг кивнул и, помолчав, сказал:

– По прибытии в Ханой также сообщите в иммиграционную полицию.

– Зачем? Я на следующий день улетаю.

– Возможно. А возможно, и нет.

Я подался вперед и процедил:

– Первое, куда я отправлюсь в Ханое, будет американское посольство.

– С какой целью?

– Предоставляю гадать вам.

Полковник Манг задумался.

– А здесь вы связывались с вашим консульством?

– Через знакомого, – ответил я. – Сообщил, что прибыл в Хошимин, о возникших в аэропорту проблемах, о том, что у меня отобрали паспорт, и о дате моего приезда в Ханой. – И добавил: – Мой знакомый должен связаться, если уже не связался, с нашим посольством в Ханое.

Полковник Манг не ответил.

Мне понравилась тема посольства, и я постарался ее развить:

– Я считаю, это очень хорошо, что Вашингтон и Ханой установили дипломатические отношения.

– А я нет.

– А я – да. Настало время похоронить прошлое.

– Мы еще не похоронили всех убитых, мистер Бреннер.

Я хотел ему сообщить, что знаю, как коммунисты сносили бульдозерами кладбища южновьетнамских солдат. Но он начинал меня доставать, и я сказал:

– Если бы здесь не было американских дипломатов, кому бы я стал жаловаться на ваше поведение?

Полковник Манг улыбнулся:

– Мне гораздо больше нравилось, как здесь было в семьдесят пятом.

– Не сомневаюсь. Но теперь новый мир и наступает Новый год.

Он не ответил и спросил:

– Вы рассказали вашему знакомому мистеру Стенли о своих планах поездок?

– Да.

– Отлично, – улыбнулся Манг. – Значит, если с вами что-нибудь произойдет в пути или вы не объявитесь в Нячанге, в Хюэ или в "Метрополе" в Ханое, ваше посольство и полиция объединятся и станут наводить справки.

– Я не собираюсь подвергать себя опасностям, но если что-нибудь произойдет, наше посольство в курсе, с кого начинать наводить справки.

Полковнику Мангу, казалось, нравилось обмениваться скрытыми угрозами и контругрозами. Прежде он оценивал меня одним образом, но постепенно заподозрил, что мы с ним коллеги. Я со своей стороны не сомневался, что полковник Манг стоял на несколько ступеней выше обычного офицера иммиграционной полиции. А эту крысиную дыру позаимствовал в отделе С, где было полно молодых туристов и плакатов с изображением презервативов. Его настоящий дом находился в отделе А или В; отдел С служил всего лишь прикрытием – сбивал с толку подозреваемых, лишал их настороженности. Зато посольство и Карла больше интересовала моя информация о госбезопасности или внутренней полиции, а не об иммиграционной.

Во всем этом проглядывалась некая ирония и симметрия: я никогда не служил поваром, а полковник Манг не состоял в иммиграционной полиции. И ни один из нас не претендовал на премию за лучшую актерскую роль.

– Полковник, – сказал я, – мне надо возвращаться в "Рекс", иначе я рискую не уехать. Спасибо, что потратили на меня время и дали ценные советы.

Он сделал вид, что не расслышал. И, взглянув на счет, спросил:

– Дорогой ужин. Вы были один?

– Нет.

Больше он не задал никаких вопросов и не попросил денег. Взял листок дешевой бумаги, что-то на нем написал, извлек из стола резиновую печатку и приложил к бумаге.

– Будете показывать это в иммиграционной полиции, куда бы ни приехали. – Он подал мне листок, мой паспорт, визу и другой квадратный листок с буквой "С", только желтый. – Это пропуск. Отдадите при выходе. – Он улыбнулся и добавил: – Не потеряйте, мистер Бреннер. Иначе вы никогда не выйдете из здания.

У полковника Манга было убогое чувство юмора, но он по крайней мере старался шутить.

Я встал и кивнул:

– Было очень интересно, но не смею дольше задерживать.

Он пропустил это мимо ушей.

– Если надумаете отклониться от плана, немедленно сообщите в ближайшее отделение иммиграционной полиции. Всего доброго.

– Благодарю, что вернули в номер мой маленький сувенир, – напоследок ляпнул я.

– Это все, мистер Бреннер, – оборвал меня Манг.

Но я не устоял и сказал:

– Чак мунг нам мой.

– Уходите, пока я не передумал.

Ни один из нас не желал такого оборота событий, и поэтому я ушел.

За дверью конвоира не оказалось, и я самостоятельно двинулся по коридору. В вестибюле отдал часовому желтый пропуск, и тот кивнул на дверь:

– Проходите.

Министерство общественной безопасности оказалось плохим подобием оруэлловского министерства любви, но в нем ощущалась власть полиции, чувство накапливаемого десятилетиями страха и унижения во время допросов – кровь, пот и слезы.

Я вышел из здания на солнце. Как и предсказывала Сьюзан, такси поблизости не оказалось. Пришлось пройти целый квартал, прежде чем я сумел поймать машину. Забрался на сиденье и сказал:

– Отель "Рекс".

И пока мы ехали, стал рассматривать записку, которую дал мне полковник Манг. Она состояла из одной длинной фразы на вьетнамском языке, кроме моего имени и фамилии. И еще я узнал слово "ми" – американец. Полковник расписался полным именем – Нгуен Куй Манг, а далее следовало его звание – дай-та. Кругом одни нгуены. На красной печати было тоже много слов и среди них – фоне кван ли нгуой нгоай. Я положил бумагу в карман – то еще положение: приходится таскать писульку из их полиции.

Шел десятый час, и через несколько минут я возвратился в "Рекс". Сьюзан сидела в вестибюле и смотрела на дверь. На ней были свободные брюки, кроссовки и бежевая рубашка с закатанными рукавами. Завидев меня, она встала и быстро пошла навстречу, словно мы любовники и спешили на свидание.

Но никто из нас не хотел проявлять излишней пылкости, и мы только пожали друг другу руки – даже не обнялись и не чмокнулись.

– Ну как? – спросила Сьюзан.

– Отлично. Свободен как ветер. А что с билетами?

– Заказаны на поезд.

– Потрясающе.

– Но билет не здесь, а отправление в десять пятнадцать.

– А до вокзала далеко?

– В это время минут двадцать. Так что сказал полковник Манг?

– Учил уму-разуму.

Сьюзан улыбнулась:

– Надеюсь, вы держали свой ехидный рот на замке?

– Старался. Он утверждал, что проститутки, наркотики, караоке и вы скоро канете в Лету. Естественно, не вы лично, – добавил я.

– Вы же понимаете, если выгонят одного, то выгонят всех, – ответила Сьюзан.

– Так бы и случилось, если бы на месте полковника Манга были вы. Но у него раздвоение сознания. Я опасаюсь, как бы не дошло до нервного срыва. Но все-таки, когда доставят мои билеты?

– С минуты на минуту. Кстати, спасибо за глобус со снегом. Это мне?

– Да. Это немного, но вам и не нужно много.

– Главное – забота.

– Вот именно, – согласился я. – Кстати, мне необходимо утрясти дела со счетом...

– Все уже сделано.

– В этом не было необходимости.

– Зато мы можем выкроить время и обсудить ваш массаж стоимостью двадцать долларов. – Она улыбнулась.

– Погорячился с чаевыми, – объяснил я, и больше мы об этом не разговаривали – Полковник Манг хочет, чтобы ваш тур-агент немедленно с ним связалась. Извините, если из-за меня появятся проблемы, но он настаивает.

– Все в порядке. "Видотур" докладывает обо всем, а частные агенты – нет, если только их специально не просят. Я ей позвоню.

– Скажите, Билл пользуется ее услугами?

– Иногда. А что?

– Это он обратился по моей просьбе к турагенту. Не хотелось светить ваше имя.

– О! Ну... хорошо. Я все улажу.

– Поблагодарите от меня Билла за то, что он помог мне убраться из Сайгона. Это его умаслит.

Сьюзан ничего не ответила и спросила:

– Полковник Манг дал вам какую-нибудь бумагу или записку?

– Вот. – Я показал ей листок. – Что там сказано?

Сьюзан прочитала и вернула мне бумагу.

– Сказано: следует зарегистрировать адрес Пола Бреннера, американца, дату прибытия и убытия и средство перемещения в вашу и из вашей местности.

Я кивнул. Записка умалчивала, что все эти сведения следует сообщить в госбезопасность. Но это подразумевалось само собой.

– Регистрироваться в иммиграционной полиции – общее правило для всех иностранцев с Запада, – объяснила Сьюзан. – В дополнение к паспорту и визе следует получить разрешение на проезд в тот или иной район. Хотя в последние годы ограничений стало меньше.

– Только не для меня, – хмыкнул я.

– Получается, что так. Попробую кое-кому позвонить. Возможно, найдутся люди, которые имеют влияние на полковника Нгуена Куй Манга. – Сьюзан отошла к двери, где сигнал был лучше, и сделала несколько звонков. Терпеть не могу, чтобы другие таскали за меня чемоданы, и в личной жизни не позволяю себе ничего подобного. Другое дело задание. Задание всегда на первом месте, затем Пол Бреннер, а уж потом все остальные. Это, конечно, не относилось к Сьюзан и не должно бы касаться Билла Стенли. Не велико дело, хотя я заметил, что Сьюзан озабочена или раздражена.

Она закончила разговаривать и присоединилась ко мне.

– Ну вот, все улажено.

– Билл рад, что я дал его фамилию полковнику Мангу?

– Лучше бы дали мою.

– Вот уж нет. Не желаю, чтобы наш приятель вызвал вас на допрос и обнаружил несоответствие в моих ответах.

– А я решила, что вы так поступили из рыцарского духа.

– Напишите по буквам.

Я заметил паренька лет двенадцати. Сьюзан подошла к нему и что-то сказала. Он отдал ей конверт и получил взамен чаевые. Сьюзан бросила несколько слов моей знакомой Лан и увлекла меня к двери.

Надо было спешить.

– Вот мое такси, – показала она. – Ваши вещи в багажнике. Двинули.

Мы влезли в машину, Сьюзан переговорила с шофером, и машина тронулась с места.

– Вам вовсе не обязательно тащиться со мной на вокзал, – заметил я.

– Со мной все пойдет быстрее, если вы, конечно, за последние несколько часов не научились говорить и читать по-вьетнамски.

– О'кей. Спасибо. Давайте билет.

– Пусть пока будет у меня. Мне надо показать его на станции. У вас билет без места – только номер вагона. Второй класс – там будет полно вьетнамцев. Если предложить пять долларов, любой уступит сиденье и постоит. В первом классе этот номер не пройдет – там едут в основном европейцы и вас просто пошлют подальше. Идет?

– Когда вернетесь к себе на работу, – сказал я ей, – пошлите в мою контору факс или электронную почту, сообщите, что я уехал в Нячанг. И что полковник Манг потребовал, чтобы я отметился в тамошней иммиграционной полиции. Но я считаю, что задание не сорвано, хотя сам я, возможно, под наблюдением. Понятно?

Сьюзан немного помолчала.

– Я решила, что у вас там как на иголках – ждут не дождутся результатов вашей встречи с полковником Мангом. И среди прочих звонков позвонила в консульство. Попросила человека, который в курсе вашей миссии. Думаю, он из ЦРУ. Сказала, чтобы он связался с вашей фирмой. Но на случай, если звонок перехватят, ограничилась всего несколькими словами: "Ему разрешили ехать. Передайте в его контору". Нормально?

– Нормально, – ответил я, немного подумав. – Но когда возвратитесь на работу, пошлите факс или электронное сообщение с полным отчетом.

– Обязательно.

Вокзал располагался к северу от центра, и через пятнадцать минут мы подкатили ко входу и встали рядом с дюжиной других такси и автобусов посреди толпы людей.

Сьюзан дала шоферу пятерку, мы вылезли из машины, он щелкнул замком багажника, и я достал свои вещи. Рядом лежал большой желтый рюкзак. Сьюзан достала его из багажника, захлопнула крышку и натянула лямки на плечи.

– Ну, пошли.

– Эй... подождите-ка...

– Быстрее, Пол, мы опоздаем на поезд.

Мы?Я последовал за ней, волоча чемодан через большой центральный зал. Сьюзан посмотрела на табло:

– Пятый путь. Это туда.

Мы пробрались сквозь толпу пассажиров.

– Можем попрощаться и здесь, – предложил я.

– Ненавижу прощания, – отозвалась моя спутница.

– Сьюзан...

– Я чувствую себя в ответе за то, чтобы доставить вас в Нячанг. А дальше поступайте как знаете. Хорошо?

Мы подошли к платформе, Сьюзан показала женщине на контроле два билета и обменялась с ней несколькими словами. Потом дала доллар, и контролерша махнула нам рукой.

Мы поспешили по платформе.

– Девятый вагон, – сообщила Сьюзан. – Как назло, в противоположном конце состава.

Мои часы показывали двенадцать минут одиннадцатого. И кондуктор уже кричал по-вьетнамски, чтобы пассажиры занимали места. Его речь звучала настолько забавно, что, будь я в хорошем настроении, непременно бы посмеялся.

Вот и вагон № 9. Я закинул чемодан на площадку, вскочил сам, втянул Сьюзан и стоял, тяжело дыша, потея и отдуваясь. Кондуктор крикнул в последний раз, двери закрылись, и поезд тронулся в путь, все быстрее и быстрее удаляясь от вокзала.

– Сколько я вам должен за билет? – спросил я Сьюзан.

– Потом рассчитаемся, – улыбнулась она.

– Вот уж чего не ожидал, так не ожидал.

– Прекратите. Вы же шпион. Вы видели, что я одета не для работы. Я не выпускала билеты из рук. Уже позвонила в консульство. Перестала проситься поехать вместе с вами. Вызвалась провожать вас на вокзал. Заранее уложила ваши вещи в багажник такси и спрятала там свои. Что из этого вы заметили в первую очередь?

– Все.

– Тогда не притворяйтесь.

– Хорошо.

– Хотите, чтобы я отвязалась?

– Да.

– Хорошо. Я пробуду в Нячанге несколько дней, а потом вернусь в Сайгон.

– Вы заказали гостиницу?

– Нет. Разберемся на месте. Может быть, остановимся в той, куда вы ездили на побывку, если она еще существует.

Я выглянул из тамбура в вагон: все пространство было забито людьми, багажом, ящиками – буквально всем, не было только скота.

– Давайте лучше постоим здесь, – предложил я.

– До Нячанга четыре или пять часов, – ответила Сьюзан. – Сейчас купим два места.

Поезд проезжал по северным окраинам Сайгона, и я заметил, как в небе на посадку заходил "МиГ". Видимо, на бывшую американскую авиабазу Бьенхоа – мой второй дом, пока я находился вдали от собственного дома.

В тамбур вышел кондуктор. Сьюзан отсчитала ему двенадцать долларовых бумажек, и он удалился.

– Он все устроит, а сдачу возьмет себе.

Рельсы повернули на восток, к побережью, а за окном все еще катился Сайгон – маленькие домики, не больше чем убогие хижины. Я вспомнил 1972 год. Тогда из деревень в относительно безопасный город нахлынул почти миллион людей.

– Мне в самом деле очень нравится взморье, – объявила Сьюзан. – У вас есть купальный костюм?

– Обязательно. Когда шпики роются в твоем чемодане и находят плавки, им начинает казаться, что ты обыкновенный турист.

– Вы, шпионы, все такие умные.

– Я не шпион.

– Ну конечно, конечно. А я, как видите, еду налегке. Всего на несколько дней. Только купила купальник. На пляже так чудесно.

– А пляж, конечно, топлес.

– Одно и то же на уме, – улыбнулась она. – Нет, здесь такое не пройдет. Вьетнамцы не поймут. И все же на Вунгтау есть уединенные местечки, где французы купаются и загорают нагишом. Но если застукает полиция, у вас будут неприятности.

– Вас уже ловили?

– Я ни разу не появлялась топлес или нагишом. Хотела бы, но я здесь живу и не могу на все плевать. Значит, вы ездили в Нячанг на побывку?

– Да. В шестьдесят восьмом. Погода была чудесной.

– А я считала, что в увольнительную вас вывозили из страны.

– В Нячанг на три дня посылали отличившихся.

– Ясно. И чем же отличились вы?

– Придумал новый рецепт соуса чили.

Сьюзан помолчала.

– Надеюсь в следующие несколько дней вы расслабитесь и расскажете мне, что вам пришлось испытать во Вьетнаме.

– А вы, – отозвался я, – расскажете, почему сюда приехали и почему здесь живете.

Она не ответила.

Поезд уже шел по другому берегу реки Сайгон – мимо деревень и рисовых полей. Я повернулся к Сьюзан. Она смотрела на меня. Мы улыбнулись.

– Что бы вы делали без меня?

– Понятия не имею. Выясним после того, как вы возвратитесь в Сайгон.

– После трех дней со мной научитесь всему.

– После трех дней с вами мне будет причитаться трехдневная увольнительная.

– Для такого старикана вы неплохо сохранились. Плаваете?

– Как рыба.

– Любите гулять?

– Как горный козел.

– Танцуете?

– Как Джон Траволта.

– Храпите?

Я улыбнулся.

Поезд все быстрее удалялся от Сайгона, от нового Хошимина, на север, в Нячанг, обратно, в май 68-го.

Книга III

Нячанг

Глава 16

Кондуктор провел нас на свободные места, которые нам уступили два вьетнамских паренька. Я забросил чемодан на верхнюю багажную полку, сел, а сумку засунул под сиденье. Сьюзан устроилась рядом у прохода и зажала рюкзачок между ступней.

Скамья оказалась деревянной, и перед ней хватало места только для безногого. По ширине нам было как раз, но на других скамьях сидели, как правило, по трое, да еще с детьми и грудничками на коленях.

Мы сидели справа по ходу состава и с определенного времени могли наслаждаться видом на Южно-Китайское море. Кондиционеры отсутствовали, но несколько окон были открыты, и установленные по углам маленькие вентиляторы постоянно гоняли по вагону сигаретный дым.

– Может, лучше стоило нанять машину с водителем? – предположил я.

– Шоссе номер один в проблематичном состоянии, – ответила Сьюзан. – И к тому же вы получаете отличный опыт.

– Спасибо, что беспокоитесь о развитии моей личности.

– На здоровье.

– А что сюда привлекает юных рюкзачников? – спросил я.

– Вьетнам – дешевая страна. Секс, наркотики. Очень притягательно.

– Понятно.

– Молодежь общается друг с другом по Интернету, в результате здесь сформировался горячий район.

– Он был еще горячее, когда нас отправили сюда. Только не пойму, почему их тянет в тоталитарное государство.

– Просто они мыслят не так, как вы. Половина даже не знает, что Вьетнамом правят коммунисты. А другой половине – начхать. Это вам не все равно. Вашему поколению. Вьетнам был вашей страшилкой. А нынешние варятся в мирном котле – международное взаимопонимание через сношение.

– А ваше поколение? Почему его тянет во Вьетнам?

– Из-за денег.

– У вас не бывает ощущения, что вы что-то теряете в жизни? Что не во что верить, незачем жить, кроме себя самой?

– Антагонистический вопрос, но я над ним подумаю. Мы живем в невероятно скучные времена. Я хотела бы учиться в колледже в шестидесятые. Но этого не случилось. Так что большая часть нашей мелочности и пустоты не моя вина и не вина моего поколения.

– Так кто кого формирует: время поколение или поколение время?

– Вы мне совсем заморочили голову. Неужели нельзя потрепаться о пустяках?

И мы стали говорить о пейзаже за окном. Во влажном воздухе висело облако сигаретного дыма, на рельсах так подбрасывало, словно их взорвали вьетконговцы и до сих пор не восстановили. Неужели шоссе № 1 еще хуже?

Через шестьдесят километров поезд сделал первую остановку. Здесь, в местечке Хуанлок, располагался лагерь базы "Черная лошадь", где находился штаб одиннадцатой бронекавалерийской дивизии. Я повернулся к Сьюзан.

– Тот господин К., с которым мы общались из вашего кабинета, в шестьдесят восьмом был расквартирован именно здесь.

– В самом деле? А почему он не приехал с вами?

– Интересный вопрос. Ему бы понравился полковник Манг. Они из одного теста.

Пассажиры вышли, пассажиры вошли. Баланс и гармония восстановились, и поезд двинулся дальше.

– Хуанлок был последней точкой сопротивления южновьетнамской армии перед тем, как пал Сайгон, – объяснил я.

Сьюзан зевнула.

– Я слишком бессодержательна и эгоцентрична, чтобы это меня колыхало.

Мне показалось, что я все-таки ее разозлил. Или все дело в разнице поколений? Внезапно я ощутил себя пожилым человеком.

Мы поздно легли и рано поднялись, и вскоре Сьюзан уснула, уронив голову мне на плечо. А через несколько минут задремал и я.

Проснулись мы часа через четыре, когда поезд приблизился к бухте Камрань. Я посмотрел на широкий залив и заметил часть бывших американских морских сооружений. На якоре стояло несколько серых военных судов. А дальше, на полуострове, который окаймлял бухту, некогда располагалась крупная американская авиабаза. Сьюзан тоже проснулась.

– Были когда-нибудь там? – спросил я ее.

– Нет, – ответила она. – И никто не был. Туда нет допуска. А вы?

– Однажды. Недолго. В семьдесят втором году, – в тот раз мы выполняли полицейскую миссию: надо было взять двух солдатиков, которые наделали всяких безобразий, и поместить их в Эл-Би-Джей – тюрьму в Лонгбинх в окрестностях Бьенхоа. В шестьдесят восьмом, когда президентом был еще Джонсон, мы говорили: Эл-Би-Джей взял тебя в первый раз, а теперь – во второй[50]. Доходит?

– А об этом есть в учебнике истории?

– Скорее всего нет.

Я снова выглянул в окно. Американские морские и авиационные сооружения в Камрани в то время считались одними из лучших на Тихом океане. В 75-м новый режим передал весь комплекс советским.

– Русские все еще здесь? – спросил я у Сьюзан.

– Говорят, сколько-то осталось. Но в основном базой пользуются вьетнамские военно-морские силы. Глубоководный порт, – добавила она. – Здесь могли бы швартоваться контейнеровозы и танкеры, но Ханой наложил на это место запрет. Вы бы тоже не сумели пройти на базу. А если бы попытались, вас бы просто застрелили.

– Понятно. – Вот уже два места: Бьенхоа и Камрань, – куда я не могу вернуться как к себе домой.

Поезд остановился у платформы. Но на этот раз сошли всего несколько человек. А вошли в основном вьетнамские моряки и летчики и остались стоять в тамбуре.

Сьюзан достала из рюкзака литровую бутылку с водой, открыла, сделала глоток и передала мне.

Поезд тронулся и снова побежал на север.

Я замечал то бомбовую воронку, то разбитый танк, то теперь разрушенный, а некогда сложенный из мешков с песком блокпост, то французскую сторожевую вышку. Но в целом война ушла из пейзажа, хотя, наверное, не из умов людей, которые, как и я, ее пережили.

Из рюкзака Сьюзан появились стаканчик с йогуртом и пластмассовая ложка.

– Хотите? – спросила она.

В последний раз я съел гамбургер в "Ку-баре", но скорее заморил бы себя голодом, чем прикоснулся к йогурту.

– Спасибо, – ответил я.

Она отправила в рот ложку слизистой жижи.

– В этом поезде есть вагон-ресторан?

– Разумеется. Сразу за вагоном-баром и обзорно-панорамным вагоном.

На голодный желудок я соображал хорошо и догадался ей не поверить. И к тому же заметил, что все вокруг ели и пили свое. Пришлось просить у нее йогурт.

Сьюзан сунула мне в рот полную ложку клейкой субстанции. Но она оказалась не такой противной, как я ожидал.

Мы прикончили воду и йогурт. И Сьюзан захотела поменяться местами. Но в проходе все было забито, и ей пришлось лезть по моим коленям. Я пересел на ее место и предложил:

– Может, повторим?

Она улыбнулась и закурила послеобеденную сигарету. Достала лондонский "Экономист" и выдохнула дым в трещину в окне.

Через полчаса после остановки в бухте Камрань и примерно через шесть часов после того, как мы отправились из Сайгона, поезд начал тормозить – мы приближались к Нячангу.

Мы подъезжали с запада и имели возможность полюбоваться прекрасным видом спускающихся к морю отрогов гор. Их подножия пестрели кирпичными башнями – башнями чамов, как выразилась Сьюзан, хотя я понятия не имел, что она имела в виду. Слева на холме красовалась огромная статуя Будды, а впереди, на отлогом склоне напротив вокзала, стоял построенный в готическом стиле католический собор. Этот собор я помнил.

Поезд замедлил движение и остановился у перрона.

Нячанг был конечной станцией, и пассажиры, подхватив детей и багаж, стали пробираться к выходу, а те, что стояли на платформе, рвались в вагон, чтобы поскорее занять места.

– Толкайтесь, – подбадривала меня Сьюзан. – Вы самый крупный мужчина в поезде. И все, кто позади, рассчитывают только на вас.

Наконец нас вынесло на платформу.

Здесь было прохладнее, чем в Сайгоне, и воздух в тысячу раз чище. Небо отливало голубизной, и по нему плыли прозрачные облака.

Мы прошли через здание небольшого вокзала и оказались на площади, где в надежде на заработок стояла дюжина такси.

В машине Сьюзан что-то сказала шоферу, но тот переспросил еще раз, прежде чем тронуться от станции.

– Что вы помните о той гостинице, куда приезжали в отпуск? – спросила она меня.

– Она стояла к югу от побережья. Французская колониальная постройка. Кажется, три этажа. Вроде бы белая. Или бледно-голубая.

– Очень приличная память для пожилого человека, – хмыкнула Сьюзан и повернулась к водителю. Тот выслушал ее и кивнул.

Мы миновали Нячанг – городок, который ничем не отличался от других курортных местечек, – белые оштукатуренные дома, красные черепичные крыши, пальмы и крутые тропинки. Город выглядел лучше, чем я его помнил, – тогда он был забит военными грузовиками и солдатами. Он был убежищем от войны, и я не помню, чтобы Нячанг пострадал от серьезных разрушений, хотя время от времени с окрестных холмов его обстреливали из минометов. И еще здесь размещались службы ЦРУ – верный признак относительной безопасности и наличия приличных ресторанов и баров.

Через несколько минут такси свернуло на юг и покатило по дороге вдоль побережья. Справа мелькали дома – то убогие хижины, то современные гостиницы и морские приюты. А слева проносились мили белого песка, прибрежные рестораны и бирюзовая вода под залитым солнцем небом. Пляж раскинулся в форме полумесяца, концы которого на севере и на юге выдавались в Южно-Китайское море, где зеленели островки самой причудливой формы.

– Как красиво! – заметила Сьюзан.

– Красиво!

– Вы так все и помните?

– Я был здесь всего три дня, и из них ни минуты трезвым.

Такси остановилось, и водитель что-то сказал Сьюзан. Впереди в сотне метрах вдоль дороги бежала бетонная балюстрада большого белого трехэтажного здания. Центральную секцию справа и слева обрамляли крылья. И все здание венчали бело-голубые буквы "Гранд-отель".

– Шофер говорит, что это одна из гостиниц, где жили американцы во время войны. Она и в то время называлась "Гранд-отелем". Потом коммунисты переименовали ее в "Нхакхач сорок четыре", что значит просто гостиница номер сорок четыре. Но теперь она снова "Гранд-отель". Вспоминаете?

– Как будто. Спросите его, работает ли в баре официантка по имени Люси?

Сьюзан улыбнулась и что-то сказала водителю, и тот повернул между двумя колоннами на круговую дорожку, в середине которой находился разукрашенный прудик.

Место показалось мне знакомым, особенно веранда, на которой сидели, ели и пили люди. Мне даже представилось, что обслуживала клиентов та самая Люси.

– Вроде бы это место, – сказал я.

Водитель высадил нас перед центральной лестницей, мы забрали из багажника вещи, и я расплатился.

И только когда такси уехало, я сообразил, что в гостинице могло не оказаться номеров.

– Деньги сделают свое дело, – заметила Сьюзан.

Мы поднялись по лестнице и через решетчатые двери попали в вестибюль. Он показался мне убогим и неухоженным, но на потолке трехметровой высоты сохранилась потрескавшаяся лепнина, и я понял, что когда-то он выглядел изящным. По правой стене располагалась регистрационная конторка, а за ней стеллаж для ключей. За конторкой на стуле спал служащий.

– Так это точно то место? – спросила меня Сьюзан.

Я посмотрел налево: из вестибюля сквозь арку виднелся ресторан и дальше – веранда со столиками.

– То самое, – кивнул я.

– Потрясающе!

Она звякнула в колокольчик на столе у портье, и тот подскочил так, словно услышал над ухом свист летящего снаряда.

Но тут же пришел в себя, и Сьюзан приступила к переговорам. А потом повернулась ко мне.

– Он говорит, что остались только дорогие номера. Оба на третьем этаже. В каждом своя ванная и по утрам – горячая вода.

Комнаты большие, хотя понятие "большие" здесь относительно. Он попросил семьдесят пять долларов в сутки за каждую – пошутил. Я предложила по две сотни за неделю. Пойдет?

Когда я был здесь в прошлый раз, за все платила армия. И сейчас снова расплачивалась армия.

– Прекрасно. Так вы остаетесь здесь на неделю? – спросил я.

– Нет. Но так получается выгоднее. Он жаждет долларов.

Я достал портмоне и отсчитал четыре сотни, но Сьюзан настояла, что за себя она заплатит сама.

– Скажите ему, что я жил здесь во время войны. Горячая вода текла двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. И когда гостиницей управляла американская армия, здесь было намного чище.

– Ему это до лампы, – охладила мой пыл Сьюзан.

Мы заполнили регистрационные карточки и показали паспорта и визы. Портье стал настаивать, что в соответствии с законом должен держать их у себя, но вместо документов получил от Сьюзан десять долларов.

Мы дали ему по две сотни и получили чек всего на сто – забавный обмен. Портье выдал нам ключи и брякнул в колокольчик. Тут же появился посыльный – на вид мальчонка лет десяти – он очень резво пробежал три пролета лестницы с рюкзаком Сьюзан и моим чемоданом.

На верхней площадке Сьюзан не выдержала и спросила:

– А что, лифт не работает?

Оказалось, что лифт прекрасно работал, только не в этом, а в соседнем новом, прекрасном здании.

– Переезжайте, если хотите, – предложил я. – А я остаюсь здесь.

– Хорошо, хорошо, я нисколько не жалуюсь. Здесь просто... очаровательно. Необычно.

Мы поднялись на третий этаж. Коридор был широким, а потолок высоким. Над каждой дверью занавешенная фрамуга для сквозной вентиляции.

Посыльный привел нас к комнате 308 – моей, и мы вошли вслед за ним. Помещение оказалось просторным – три односпальные кровати, словно номер до сих пор предназначался солдатам-отпускникам. Вокруг кроватей деревянная рама с москитной сеткой. Я помнил москитные сетки по прошлым временам. Ностальгия – это способность забывать неприятные вещи.

Простые оштукатуренные стены были покрашены в странный небесно-голубой цвет. На обширном пространстве пола громоздились дешевая мебель, торшеры и вентиляторы. С потолка, тоже голубого, дул еще один вентилятор. О былом пребывании американцев в этом месте свидетельствовала проводка в металлических коробах – наш стандарт, – хотя розетки поменяли на другие, чтобы подходили азиатские штепсели. Да, та самая гостиница.

– Что ж, неплохо, – пробормотал я.

– Особенно мне нравится размер москитных сеток, – пошутила Сьюзан.

Я открыл балконную дверь с жалюзи и впустил в комнату приятный морской бриз.

Мы стояли на лоджии и смотрели на газон перед фасадом, круговую дорожку, декорированный пруд и белый пляж по другую сторону шоссе. Я заметил у моря много шезлонгов, но людей было мало.

– Посмотрите на эту воду, на этот пляж, на эти горы, на эти острова, – повернулась ко мне Сьюзан. – Удачная идея приехать в Нячанг. Пойду к себе, распакую вещи и приведу себя в порядок. Давайте выпьем на веранде. Ну, скажем, в шесть. Подойдет?

– Давайте в шесть тридцать, – ответил я. – Мне же надо заскочить в иммиграционную полицию и дать им мой адрес.

– О! Хотите, пойду вместе с вами?

– Нет. Встретимся на веранде в шесть тридцать. Если опоздаю, не слишком тревожьтесь, но если буду опаздывать сильно, наведите справки.

– Намекните там, что вы путешествуете не один. Вряд ли они осмелятся на какую-нибудь подлость, если будут знать, что с вами есть еще человек.

– Посмотрим, как обернутся дела. Вы заметили, что в номере нет телефона? Значит, если потребуется вам позвонить, придется просить портье позвать вас вниз. Сообщите ему, где вы будете.

– О'кей. – Сьюзан посмотрела на ключ. – Мой номер триста четыре.

– Мне потребуется сделать несколько ксерокопий.

– Почта. Буу дьен.

– До скорого.

Она вышла вслед за посыльным, а я остался стоять на балконе. Передо мной раскинулось море. Трудно было поверить, что еще несколько дней назад я был по другую сторону этой воды, на противоположном континенте.

Думаю, что в глубине сознания я всегда знал, что вернусь во Вьетнам. И вот я здесь.

* * *

Заспанный портье вызвал мне такси, и через несколько минут на круговой дорожке показалась машина. Я забрался на сиденье и сказал:

– Буу дьен. Почта. Le Bureau de poste[51]. Бьет?

Шофер кивнул, и мы поехали туда, где в центре города, в десяти минутах от гостиницы, располагалась эта самая буу дьен. Я попросил таксиста подождать и вошел внутрь. И там за тысячу донгов, то есть примерно за десять центов, сделал по три копии паспорта, визы и записки полковника Манга.

Вернувшись в машину, я набрал в легкие побольше воздуха и продекламировал:

– Пхон куан ли нгуой нуок нгой. – И, судя по всему, попал, потому что вскоре мы подкатили к отделению иммиграционной полиции, а не к продавцу расфасованной в бутылки воды. Таксист жестом дал понять, что подождет в конце квартала.

Отделение полиции оказалось скромным оштукатуренным зданием с арочным проходом вместо дверей. Светлую, хорошо проветриваемую приемную населяли все те же подозрительные личности – рюкзачники и вьет-кьеу, которые пытались противоборствовать бюрократической тупости и лени.

Но здешнее здание было все же легкомысленнее, чем давящая громада министерства общественной полиции в Сайгоне, – в приемной стояли велосипеды, а на пол натаскали ногами песок с пляжа.

Я подал сидящему за столом в алькове скучающему полицейскому ксерокопии паспорта и визы и прибавил к ним копию записки полковника Манга. Он прочитал, поднял трубку и кому-то позвонил. Потом поднял на меня глаза.

– Садитесь.

Я сел.

Через минуту в приемную вышел еще один полицейский в форме и, не обращая на меня внимания, взял со стола документ Манга, прочитал и только после этого удосужил меня вниманием, спросив на относительно понятном английском:

– Где остановиться?

– В "Гранд-отеле".

Полицейский кивнул. Видимо, гостиничные успели сообщить о моем прибытии и скорее всего о прибытии моей спутницы. Не оставляло сомнений и то, что полковник Манг предупредил иммиграционную полицию о моем предполагаемом визите.

– Вы быть с дама? – спросил меня полицейский.

– Познакомился в поезде, – ответил я. – Она не моя дама.

– Да? – Он как будто поверил в мою ложь – наверное, потому, что мы сняли отдельные комнаты. У него не укладывалось в голове, чтобы кто-то спал в одной постели, но платил за два номера.

– Вы быть здесь неделю?

– Вероятно.

– А куда ехать из Нячанга?

– В Хюэ.

Все это происходило в приемной на виду у любопытной публики – азиатов, американцев и прочих.

– Дама поехать с вами? – спросил полицейский.

– Если пожелает.

– Хорошо. Оставляйте паспорт и визу. Потом отдадим.

Я был к этому готов и, по себе зная, что полицейские не любят отрицательных ответов, сказал:

– Вот. – И, взяв у первого копа ксерокопии, пододвинул к нему вместе с пятью долларами. Он быстро спрятал деньги в карман. А я, пожелав ему удачного дня, повернулся и пошел к двери.

– Стоять, – окликнул меня коп.

Я обернулся.

– Вы ехать в Хюэ?

– Да.

– Придете сюда и покажете билет. Мы ставить проездную печать.

– Хорошо, – бросил я и вышел из участка.

Такси ждало меня в конце квартала.

– В "Гранд-отель", – попросил я шофера. И машина рванулась на юг вдоль побережья. Помнится, в былые времена я с двумя товарищами по комнате много времени проводил на пляже. Они тоже понюхали пороху, но были не из моего подразделения. Каждый из нас совершил что-то храброе или глупое, за что и получил трехдневную увольниловку. Всех нас коснулась тропическая гниль, и мы с радостью лечились солнцем и водой.

В гостинице отдыхало около сотни ребят, и днем казалось, что это ночлежка совершенно выдохшихся шалопаев. Мы поздно вставали, а потом дули пиво на пляже.

Зато по ночам начинались гулянки: мы заворачивали в каждый бар, в каждый бордель, в каждый массажный салон, пока не всходило солнце. А потом опять отсыпались на пляже или в гостинице. Точно так же на вторую ночь и на третью – последнюю. Солдаты приезжали и уезжали. Их сроки не совпадали. Но те, кто только что приехал, сразу отличались от отдыхающих третьего дня. День Первый был нечто вроде культурного шока – никто еще не верил, что оказался в подобном месте. На Второй день напивались и до одури трахались. И на Третий продолжалось то же – все оставшиеся силы мы вкладывали в кутеж и трахались с еще большей энергией, чем во Второй, потому что на следующий день предстояло возвращение в ад.

Если не считать подлеченных тропических язв и гнили в промежности, я вернулся в свою часть в гораздо худшем состоянии, чем покинул ее. Так происходило со всеми, но именно в этом и заключался смысл отдыха и рекуперации.

Такси свернуло на подъездную дорожку к гостинице и высадило меня у лестницы.

В номере я распаковал вещи и принял холодный душ. Мыла и шампуня не положили, но полотенце повесили. Я вышел вытираться в комнату, где хоть немного продувало от балкона и вентилятора.

В дверь постучали. Я подошел к створке и, не обнаружив глазка, спросил:

– Кто там?

– Я.

– О'кей. – Я завернулся в полотенце и открыл замок.

– Я не вовремя?

– Заходите.

Сьюзан переступила порог и затворила за собой дверь. На ней были белые свободные брюки, серая майка с эмблемой "Ку-бара" и сандалии.

– Ну как все прошло?

– Замечательно. Не подглядывайте. Я пойду оденусь.

Сьюзан вышла на лоджию, а я нацепил на себя черные хлопчатобумажные брюки и белую рубашку-гольф. И попутно рассказывал о своем кратком визите в иммиграционную полицию, упомянув, что там знают о том, что мы зарегистрировались одновременно. Но при этом добавил, что был абсолютно скромен.

Сьюзан вернулась в комнату. Я продел ступни в сандалии и предложил:

– Пойдем выпьем.

Мы спустились в вестибюль и, миновав пустой ресторан с баром в углу, оказались на веранде. Занята была только половина столиков, и мы устроились рядом с парапетом.

Солнце закатилось за здание гостиницы, и веранда оказалась в тени. Ветерок с моря носился над газоном и шелестел кронами пальм.

Все посетители были только белыми – в основном среднего возраста, – рюкзачникам "Гранд-отель" был не по карману, обеспеченных японцев и корейцев ничем не привлекал и не годился ни для какой категории американцев за исключением разве что школьных учителей. Поэтому я заключил, что на веранде все, кроме нас, были европейцами.

Мне нравилось в этом старомодном месте: широкие лопасти вентиляторов разгоняли воздух над головой, пахло соленой водой, широкий газон, а дальше бирюзовое море простиралось до самых зеленых островов. Было бы вообще здорово, если бы я мог выпить, но поблизости не было никого из обслуги.

– Кажется, за напитками придется идти самим, – предположил я.

– Я схожу. Что вы хотите? – предложила Сьюзан.

– Пойду я. – Но мои протесты были абсолютным блефом, потому что я так и остался сидеть на заднице. Сьюзан это поняла и встала.

– Так что вам взять?

– Холодного пива, если найдется. И какую-нибудь закуску. Я ужасно проголодался. Спасибо.

Она прошла сквозь французское окно в ресторан.

А я вспомнил, как сидел здесь почти тридцать лет назад. Тогда в дамском поле не было недостатка: все казались внимательными и услужливыми – из кожи вон лезли, чтобы работать с американцами, в то время как их страна была разорвана на части и братья, отцы и мужья гибли вместе с янки, которых зачем-то занесло так далеко от дома. За колючей проволокой Нячанга красовался знак: "Смерти вход воспрещен". Не буквальный, естественно, только намек, что здесь вам не грозит опасность обрести насильственный конец.

Так что для пехотинца, стрелка боковой двери вертолета, пилота пикировщика, солдата дальнего патруля, тоннельной крысы, военного медика и всех, кто видел, как выглядят человеческие внутренности, это место казалось больше чем раем. Здесь они вновь убеждались, что существуют иные миры, где люди не стреляют и не гибнут от пуль. Там не носят оружия и человек уверен, что доживет до заката, а ночь не таит страхов. В этом мире солнце всходит над Южно-Китайским морем, но освещает на побережье спящих, а не мертвых.

Возвратилась Сьюзан, однако без напитков.

– Официантка принесет, – объяснила она. – Вам повезло: ее зовут Люси.

– Потрясающе.

Во французском окне показалась пожилая женщина с подносом. На вид ей можно было дать около шестидесяти – морщинистое лицо, зубы почернели, точно плоды бетеля. Но на самом деле она была скорее всего моего возраста.

– Пол, это ваша давнишняя приятельница Люси, – представила ее Сьюзан.

Люси хихикнула и поставила поднос на стол. Женщины разговорились и некоторое время болтали по-вьетнамски.

– Она служила здесь горничной еще девочкой, когда гостиница принадлежала французам-плантаторам. Потом сюда приезжали в отпуск американские солдаты. В семьдесят пятом здесь устроили закрытый отель коммунистической партии. А теперь можно снова селиться всем. В шестьдесят восьмом она разносила коктейли и говорит, что помнит похожего на вас американца, который гонялся за ней между столиков и норовил ущипнуть за зад.

Пожилая дама снова хихикнула.

Я сильно подозревал, что последняя часть ее рассказа – выдумка, но, желая сделать приятное, сказал:

– Переведите ей, что она по-прежнему красива – то, что надо. Я и сейчас не прочь ущипнуть ее за попку.

Официантка рассмеялась на "то, что надо" прежде, чем Сьюзан успела перевести. А на "попку" залилась как девчонка. Что-то произнесла, игриво хлопнула меня по плечу и ушла.

– Она назвала вас старым козлом, – улыбнулась Сьюзан. – И поздравила с возвращением.

Я кивнул. Поистине возвращение.

Нячанг, гостиница и эта женщина, казалось, выпали из военных воспоминаний. Но обнаружилось, что ничего не забывается.

Сьюзан пила джин с тоником, а я налил в пластиковую кружку пива "Тигр".

На столе было блюдо с непонятной мешаниной – мне так и не удалось определить ее составляющие. Я поднял кружку.

– Спасибо за помощь и за компанию. – Мы чокнулись.

– Спасибо, что позвали меня с собой, – ответила Сьюзан.

Мы рассмеялись. А потом потягивали каждый свое и смотрели на море. Выпало одно из тех редких мгновений, когда солнце, ветерок и вода были как раз то, что надо, тяготы дневного путешествия позади, пиво холодное, а женщина красива.

– А чем вы здесь занимались, кроме того, что напивались? – спросила Сьюзан.

– Большую часть времени валялись на пляже и жрали. Чтобы сбить напряжение, играли в карты. У многих после джунглей образовались тропические болячки. Так что солнце и вода хорошо на нас действовали.

– А как насчет женщин? – Сьюзан закурила.

– Приставать к работающим в гостинице женщинам нам не разрешалось.

– А выходить из гостиницы разрешалось?

– Да.

– У вас была девушка, когда вас послали во Вьетнам?

– Была. Ее звали Пегги – добрая ирландская католичка-южанка. Сьюзан выпустила дым и посмотрела на море.

– А в семьдесят втором?

– Я был женат. Но брак оказался недолгим и распался, как только я вернулся. А на самом деле – еще до того, как я вернулся.

– А что с тех пор?

– С тех пор я обещал себе две вещи: никогда не возвращаться во Вьетнам и никогда не жениться.

Сьюзан улыбнулась:

– Что показалось вам страшнее: война или брак?

– И в том, и в другом были свои прелести. А как обстояли дела с вами?

– Я никогда не было замужем.

– Неужели?

– Не была. Хотите выслушать историю моих сексуальных связей?

Я хотел начать обед до восьми и поэтому ответил "нет".

Снова подошла официантка, и пока Сьюзан заказывала еще по одной и они болтали, я разглядывал женщину. Да, она могла быть Люси. Но в моем сознании Люси осталась счастливой, смешливой девчушкой, которая шутливо перебранивалась с солдатами. Мы были безнадежно в нее влюблены, но она не продавалась. Всегда ведь хочется того, что не можешь иметь. И Люси стала символом Гранд-приза в "Гранд-отеле". Но если теперешняя старая ворона все же не Люси, я надеялся, что Люси пережила войну, вышла замуж за вьетнамского солдатика и была с ним счастлива.

– О чем вы думаете? – спросила меня Сьюзан.

– Думаю о том, что, когда я был здесь в прошлый раз, вы еще не родились.

– Родилась, но сама на горшок еще не садилась.

Принесли напитки. Мы сидели и смотрели, как темнело небо. Внизу, в кафе под тростниковыми крышами и над лотками с сувенирами, зажигались лампочки. Ветер усилился, стало холоднее, но все равно казалось приятно.

Мы уже пили по третьей, когда Сьюзан спросила:

– Вам не нужно связаться с кем-нибудь из Штатов?

– Я рассчитывал связаться с вами и доложить, что прибыл в Нячанг, если бы вы остались в Сайгоне. Но вы здесь, со мной.

– В гостинице есть факс, – ответила она. – Я сообщила Биллу, что мы приехали и где остановились. Он знает, с кем связаться в консульстве. А тот человек передаст вашим людям. После того как факс отправили, я забрала оригинал и съела. Правильно?

– Отличная работа. А Билл не удивился, получив от вас факс из Нячанга? Или вы просветили его, когда звонили из "Рекса"?

– Тогда я еще не была уверена, что хочу с вами ехать, – ответила она. – А от Билла я еще ничего не получила.

– Если бы я получил от своей девушки факс, что она уехала на море с каким-то типом, то не стал бы трудиться отвечать.

Сьюзан помедлила и сказала:

– Я просила его подтвердить получение. – И добавила: – Если белые путешествуют здесь по стране, они обязательно сообщают своим, где находятся. Мало ли что может случиться. Кроме того, наши отношения – чисто деловые. Ведь правда? Так что ему надо отвечать.

– Или по крайней мере подтвердить получение факса.

– Если честно, я чувствую себя немного виноватой. И поэтому пригласила его сюда.

Такого оборота я никак не ожидал. И мое лицо выдало удивление. Или что-то другое.

– Очень мило, – заметил я, что было абсолютной чепухой.

Сьюзан подняла на меня глаза.

– Еще я написала ему, что между нами все кончено.

Я не знал, что сказать, и молча сидел.

– Он и так это знает, – продолжала она. – Просто не хотелось, чтобы получилось так, как получилось. Но к вам это не имеет никакого отношения, так что не стоит надуваться от важности.

Я попытался что-то произнести, но Сьюзан меня перебила:

– Молчите и слушайте. Я поняла, что ходить в "Ку-бар" забавнее с вами, чем с ним.

– Ничего не скажешь – высокая оценка, – отозвался я, но тут же почувствовал, что ляпнул не к месту: прервал момент ее исповеди. И поспешил добавить: – Извините. Иногда мне становится... как-то неловко.

– Ничего, я закончу. Вы интересный человек. Но не в ладах с жизнью и, наверное, с любовью. Отчасти ваша проблема в том, что вы сами себя не понимаете. – Она подняла глаза. – Посмотрите на меня. – Мы встретились взглядами. – Признайтесь откровенно, что вы почувствовали, когда я заявила, что пригласила сюда Билла?

– Гнусно почувствовал, – ответил я и добавил: – Лицо дрогнуло. Вы заметили?

– Не дрогнуло – макнулось в пиво. Так что мы квиты: мне от вас тоже крепко досталось. Хотя вы могли избавиться от меня, но не пожелали. И вместо этого...

– О'кей, все ясно. Извиняюсь и обещаю быть паинькой. Знайте, мне не только нравится ваше общество, я не только рассчитываю на ваше общество...

– Хорошо, продолжайте.

– Вы мне нравитесь, я скучаю, когда вас нет рядом, и если нам придется расстаться...

– Прекрасно. Вот что я вам скажу: ситуация достаточно пикантная – у вас есть кто-то дома, вы здесь на задании, само место вас возбуждает. Так что пусть эти дни стоят вне остального течения времени. Будем наслаждаться солнцем. И что случится – пусть то и случится. Потом вы поедете в Хюэ, а я в Сайгон. И с Божьей помощью когда-нибудь вернемся домой.

Я кивнул.

Мы взялись за руки и стали наблюдать, как небо из багрового превращалось в черное. Над морем зажигались яркие звезды, и убывающая луна серебрила воду. Мальчишка расставил по столам масляные лампы, и по веранде замелькали всполохи света и тени.

Я заплатил по счету, и мы пересекли газон, шоссе и спустились на пляж, где некогда прогуливался рядовой первого класса Пол Бреннер.

Завернули в уличное кафе, за решетками под пальмами, которое называлось "Кокосовая роща".

Сели за освещенный красной масляной лампой маленький деревянный столик и заказали пиво "Тигр". Здесь ветер чувствовался сильнее, и в пятидесяти метрах я явственнее слышал шум прибоя.

Принесли меню. Текст был на вьетнамском, английском и французском языках, но цены американские.

Как и следовало ожидать в рыбацком городе, большинство блюд готовили из даров моря. Но за десять долларов я мог отведать суп из птичьего гнезда. Он предлагался в дополнение к меню, поскольку гнезда собирали только дважды в год. Мне повезло – я попал сюда в месяц сбора урожая. Гнездо было слеплено из красной травы и воробьиной слюны. Но основная притягательность деликатеса заключалась в том, что он обладал способностью повышать потенцию.

– Я возьму суп из птичьего гнезда, – заявил я.

– Разве вам уже надо? – улыбнулась Сьюзан.

Мы заказали салат из морских фруктов и овощи, которые официант поджаривал на стоящей в углу угольной жаровне.

Вокруг нас сидели в основном убежавшие от зимы европейцы-северяне. Открытый французами, Нячанг некогда назывался Cote d'Azur[52] Юго-Восточной Азии. И теперь, хотя прошло немало времени, он опять стал таким же.

Мы заказали новые дары моря, и официант начал подшучивать над Сьюзан, как бы она не растолстела. Приятное было местечко – в ночном воздухе ощущалась некая магия.

Мы сидели и трепались о всяких пустяках – так ведут себя люди, которые только что говорили о важных вещах и этот разговор их изрядно сблизил.

От десерта мы отказались и, держа в руках обувь, пошли босиком по пляжу. Был час отлива, и песок покрывали раковины и всякая морская живность. Несколько серфингистов катались на досках, рюкзачники разводили костры, и вдоль берега, взявшись за руки, бродили такие же, как и мы, пары.

Небо совершенно расчистилось, и на нем мерцали Млечный Путь и другие созвездия. Мы шли на юг от центра городка. Полоса пляжа становилась все шире, и вдоль нее стояли недавно построенные гостиницы. Через полмили нам встретился "Моряцкий клуб" – фешенебельное заведение с танцами. Мы вошли, заказали по пиву и танцевали с другими европейцами под ужаснейшие, невероятно громкие мелодии 70-х, которые играл самый плохой на Тихоокеанском побережье, а может, и во всем мире, оркестр. Но это было забавно. Мы разговаривали с другими посетителями и даже менялись партнершами. Мужчины узнавали во мне ветерана, однако, несмотря на это, никто не собирался говорить о войне.

То ли я напился, размяк или непонятно чему радовался, только впервые за долгое время я ощутил себя в согласии с самим собой.

Из "Моряцкого клуба" мы вышли после часу ночи, и пока направлялись обратно в сторону цветных огоньков прибрежных кафе, Сьюзан спросила:

– Это опасно – то, что вы здесь делаете?

– Я должен найти одного человека, допросить, после чего сесть в Ханое на самолет и лететь домой.

– Где этот человек? В Тамки?

– Пока не знаю, – ответил я и переменил тему: – Сьюзан, а вы почему здесь?

Она отняла руку и закурила.

– Ну... это не настолько важно и драматично по сравнению с тем, почему здесь вы. – Она затянулась. – Был такой человек Сэм. Мы в детстве обожали друг друга. Встречались, когда учились в колледже – он был в Дартмуте[53]. Вместе ходили в школу бизнеса. Вы, должно быть, видели его на фотографии в моем кабинете.

Ага, Красавчик Гарри, подумал я про себя, но ничего не сказал.

– Мы жили с ним вместе в Нью-Йорке... Я сходила по нему с ума, не могла представить без него мира. Мы были помолвлены, собирались жениться, купить дом в Коннектикуте, нарожать детей и наслаждаться вечным счастьем. – Сьюзан помолчала. – Я любила его с детских лет до тех самых пор, когда он возвратился домой и сказал, что у него связь с другой женщиной. Женщиной с работы. Собрал чемоданы и ушел.

– Сочувствую.

– Такое иногда случается. Но я не могла поверить, что это случилось со мной. Не почувствовала приближения неизбежного и сама себе удивлялась. Так и не смогла перенести – оставила работу в Нью-Йорке и на какое-то время приехала в Ленокс. Там все поразевали рты: Сэм Торп был соседским мальчиком, и наша свадьба считалась делом решенным. Отец хотел вскрыть его живьем. – Она рассмеялась.

Мы шли все дальше по берегу.

– Я пыталась все позабыть, но в Леноксе каждая мелочь бередила память. Я постоянно плакала, и окружающие начинали терять терпение. Но я продолжала по нему скучать – не могла взять себя в руки. Поэтому стала подыскивать работу в какой-нибудь заграничной дыре и через шесть месяцев после того, как Сэм от меня ушел, оказалась в Сайгоне.

– А потом вы что-нибудь о нем слышали?

– А как же... Через несколько месяцев после того, как я приехала в Сайгон, он написал мне длиннющее письмо. Говорил, что совершил самую большую в жизни ошибку. Звал вернуться домой и просил выйти за него замуж. Вспоминал все хорошее, что было в юности: школьные танцы, первый поцелуй, домашние вечеринки и все такое. Утверждал, что каждый из нас – часть жизни другого, что мы должны жениться, родить детей и вместе состариться.

– Видимо, на стороне у него не сложилось.

– Скорее всего.

– И что вы ему ответили?

– Ничего не ответила. – Сьюзан тяжело вздохнула. – Сэм разбил мое сердце, и я понимала, что никогда не сумею стать прежней. И чтобы избавить нас обоих от унижений, не ответила на его письмо. Он писал еще несколько раз, а потом прекратил. – Она швырнула окурок в волны. – От общих друзей я узнала, что он женился в Нью-Йорке.

Мы шли по самой кромке воды; прохладный песок и набегающие волны приятно освежали ступни. Я думал о Сьюзан и Сэме и одновременно о Синтии и Поле. В идеальном мире люди будут, как пингвины, спариваться и жить рядом с тем айсбергом, у которого родились сами. Но нынешних мужчин и женщин носит по свету, и они разбивают друг другу сердца. Когда я был моложе, думал больше членом, чем головой. И теперь думаю им, но не так часто, как раньше.

– А если бы он сам приехал в Сайгон, а не просил вас вернуться в письме? – спросил я Сьюзан.

– Интересный вопрос, – ответила она. – Однажды я поехала в отпуск домой. Думаю, он узнал, что я вернулась, но к тому времени мы оба понимали, что не должны видеться. Не могу сказать, как бы я поступила, если бы он объявился у меня на пороге на улице Донгхой.

– А сами как думаете?

– Думаю, если бы мужчина искренне сожалел о том, что совершил, он бы не стал писать письмо. Он прилетел бы в Сайгон и забрал меня с собой.

– И вы бы с ним поехали?

– Я бы поехала с мужчиной, который мучился угрызениями совести и имел достаточно мужества, чтобы примчаться за мной. Но Сэм оказался не таким. Он остановил свой выбор на почте. – Она посмотрела на меня. – Другой, например, вы, не писал бы глупых писем, а рванул бы сразу сюда.

Я не ответил прямо, а вместо этого сказал:

– Мы с Синтией живем в нескольких сотнях миль друг от друга, но я не делаю никаких попыток переехать к ней, хотя она, наверное, поехала бы ко мне.

– Женщины всегда едут туда, где живет их мужчина. А вы должны подумать, почему не стремитесь к ней.

Я опять переменил тему и стал говорить о ней:

– Вы избавились от того, от чего бежали. Не пора ли возвращаться?

Сьюзан не ответила. Мы продолжали идти вперед по влажному песку. Но вот она отшвырнула сандалии и вошла по колено в воду; я побрел за ней.

– Такова моя печальная история, – снова заговорила она. – Но знаете что? Переехать в Сайгон оказалось самым лучшим решением в моей жизни.

– Вы меня пугаете.

Сьюзан рассмеялась.

– Это правда. Здесь я очень быстро повзрослела. Раньше была испорченной, изнеженной, вовсе без всякого стержня папиной девочкой, зазнобой Сэма и любимой маминой дочкой. Ходила на заседания женских организаций Джуниор лиг[54]. И все было в порядке, я чувствовала себя довольной. Наверное, я казалась скучной и утомительной.

– Должен сказать, с этой проблемой вы успешно справились.

– Вот именно. Сэм от меня устал. Я даже не флиртовала с другими парнями. И поэтому, когда он заявил, что трахал женщину с работы, я так сильно переживала предательство. Надо было отдаться его лучшему другу, – рассмеялась она. – Ну как, жалеете, что спросили?

– Нисколько. Я вас понимаю.

– Так вот, когда я здесь оказалась, то так перепугалась, что чуть не сбежала домой.

– Мне знакомо это чувство.

Сьюзан снова рассмеялась.

– Мой вояж сюда не сравнить с вашими, но для меня это был серьезный шаг к росту. Если бы я осталась дома... хотя кто знает. Я вам говорила, три года назад вы бы меня не узнали. Встретили бы в Нью-Йорке и не смогли говорить дольше пяти минут.

– Не уверен. Но доверяю вашему вкусу. Значит, формирование вашего характера почти завершено?

– Вам судить.

– Я вам сказал: пора возвращаться домой. Приближается момент, когда желание ехать на родину совершенно исчезнет.

– Как его определить?

– Вы должны почувствовать сами. Во время войны срок службы солдат ограничивали двенадцатью-тринадцатью месяцами. Если солдат выживал в первый год, он превращался в мужчину, а если изъявлял желание остаться на второй год, превращался в нечто иное. Я уже говорил вам в "Апокалипсисе", наступал момент, когда человек вообще терял способность возвратиться на родину, разве что ему приказывали или отправляли в трупном мешке.

Сьюзан не ответила.

– Здесь теперь не так плохо, – продолжал я. – Мне понятно очарование этого места. Но вы заработали ученую степень. Так поезжайте в Америку и используйте ее как-нибудь.

– Я об этом задумывалась, – отозвалась Сьюзан и переменила тему. – Надо будет взять катер и прокатиться на острова.

Мы стояли в воде, держались за руки и смотрели на море и на черное небо.

В гостиницу мы вернулись, когда время подходило к двум ночи, и впускать нас пришлось охраннику. За конторкой никто не сидел, и нам не удалось проверить, не поступило ли каких-нибудь сообщений, – пришлось сразу подниматься на третий этаж.

Сначала мы зашли ко мне – факса не оказалось. Тогда отправились к ней. Сьюзан открыла дверь, и мы сразу увидели на полу лист бумаги. Она подняла его, прошла в комнату и зажгла свет. Прочитала и подала мне. Текст был такой:

Твое сообщение получено и передано в соответствующее место. Я очень обижен и зол, но это ты так решила – не я. Думаю, ты совершаешь громадную ошибку. Если бы ты не уехала в Нячанг, мы бы это с тобой обсудили. Но теперь поздно. – И подпись: – Билл.

Я отдал ей листок.

– Вам не следовало показывать это мне.

– Он такой романтик, – проговорила Сьюзан. – Но заметьте, не собирается тащиться в Нячанг.

– Вы очень суровы к мужчинам. Боюсь подумать, что вы наговорили обо мне в "Ку-баре".

Сьюзан взглянула на меня.

– Все, что я говорю о вас, я говорю вам.

Я почувствовал неловкость и огляделся. Ее комната была точь-в-точь как моя. На тумбочке у кровати лежал снежный шарик, в открытом алькове висели ее вещи.

– Вам дали мыло или шампунь? – спросил я.

– Нет. Но я все привезла с собой. Забыла вас предупредить.

– Ничего, завтра куплю.

– Возьмите половину моего куска мыла.

Когда я заговорил о мыле, то совсем не это имел в виду. И мы оба это поняли.

– Отлично... Вот что...

Она обняла меня и прижалась лицом к груди.

– Прежде чем я уеду, наверное, стоит об этом подумать. Хорошо?

– Да.

Мы поцеловались, и я было подумал, что она уже все решила. Но в этот момент Сьюзан отстранилась и сказала:

– Ну ладно... Спокойной ночи. Завтрак в десять?

– Отлично. – Я не люблю долгих прощаний и поэтому сразу повернулся и ушел.

У себя в комнате я снял рубашку, стянул с себя мокрые брюки и закинул на одну из свободных кроватей.

Выставил на балкон стул, сел, положил ноги на перила, смотрел на ночное небо и зевал. Ветерок доносил с пляжа музыку и голоса, волны шуршали по песку. Я ждал, не раздастся ли стук в дверь, но никто не постучал.

Мысль перескочила в май 1968-го, когда я приехал сюда и меня заботило одно – остаться в живых. Как многим людям среднего возраста, которым пришлось побывать на войне, мне иногда начинало казаться, что война заключает в себе некую абсолютную и честную простоту, некое почти трансцендентное качество, которое мобилизует разум и тело, как ничто другое. Но это ощущение мне больше не дано испытать.

Однако, несмотря на выбросы адреналина, жизненный опыт, ослепительные вспышки прозрения и света, война, как наркотик, взимает свою мзду с разума, души и тела. Наступает минута, когда нет сил возвращаться домой и приходится платить по счету за то, что научился плевать в глаза смерти.

Я смотрел на звезды и думал о Синтии, о Сьюзан, о Поле Бреннере и его третьем акте во Вьетнаме.

А потом лег в кровать, опустил москитную сетку, но заснуть не мог, и в голове у меня отстукивали такт слова: «Солнце село, день прошел, / Все на свете хорошо, / Мирно спят поля, леса, / Воды, реки, темный лог, / Знаем мы, что с нами Бог».

Глава 17

Я вышел на веранду в десять часов. Сьюзан уже сидела за столиком, на котором стоял кофейник, и читала "Экономист".

На веранде завтракали еще несколько человек – все без исключения белые, – и я решил, что в этот момент на меня не обращен взор министерства общественной безопасности. Ведь на этот день я не планировал никакой антиправительственной каверзы.

Мудрые головы в Вашингтоне предусмотрели неделю, в течение которой бывший ветеран Пол Бреннер должен был доказать свою невиновность в качестве обыкновенного туриста. Обычный прием: кратковременные наезды за тридевять земель, как правило, вызывают подозрение у иммиграционных властей и таможенников. Так же как выданные за несколько дней перед дальними путешествиями визы. В этом полковник Манг прав. Но теперь уже ничего не поделаешь.

Я подсел к Сьюзан.

– Доброе утро.

Она отложила журнал.

– Доброе утро. Как спали?

– Один.

Она улыбнулась и налила мне кофе.

На ней, как и на мне, были свободные брюки цвета хаки и темно-синий пуловер без рукавов.

Утро выдалось погожим: температура около семидесяти пяти, на небе ни облачка. Подошел официант.

– У них только два завтрака, – перевела мне Сьюзан, – вьетнамский и западный: либо суп фо, либо яичница. Что такое болтунья, они не знают, так что заказывать бессмысленно.

– Яйца.

Она перевела на вьетнамский.

– У вас есть горячая вода? – спросил я ее.

– Забыла вам сказать. Над туалетом висит бойлер. Неужели не заметили?

– Я решил, что это деталь туалета.

– Нет. Там есть выключатель, и он нагревает около десяти галлонов воды. Только надо немного подождать. Но в десять часов бойлеры обесточиваются.

– Не важно. Все равно у меня нет мыла.

– Сходим на рынок и купим все, что нужно.

– Как вы считаете, когда Билл связывался с консульством, он сообщил, что вы тоже отправились в Нячанг? – спросил я ее.

Сьюзан закурила.

– Я об этом думала. С одной стороны, должен был, если намерен серьезно сотрудничать с консульством. Но с другой – все знают, что мы с ним... что мы с ним встречаемся, и он мог постесняться сказать, что я удрала с вами.

Я кивнул.

– Как вы полагаете, у вас будут неприятности, если в вашей конторе узнают, что мы поехали вместе?

– Думаю, там не обрадуются, – ответил я. – Но что они могут сделать? Сослать меня во Вьетнам?

Сьюзан улыбнулась:

– Наверное, вы так балагурили, когда были здесь на войне?

– Каждый день.

– Что ж... извините, если из-за меня у вас возникнут проблемы.

– Никаких проблем. – Если только Карл не сдаст меня Синтии. Но такую подлянку он мне не подкинет – разве что для пользы дела.

Принесли яичницу.

– Я думала о том, что рассказала вам про Сэма, – проговорила Сьюзан. – И не хочу, чтобы вы считали, что причиной моего приезда сюда стал мужчина.

– Именно так я и решил.

– И ошиблись. Он не был причиной – решение приняла я сама. А он всего лишь послужил катализатором.

– Ясно.

– Мне понадобилось что-то доказать себе, а не Сэму. И теперь, мне кажется, я именно тот человек, каким хочу быть, и готова искать себе спутника.

– Превосходно.

– Скажите, что вы обо мне думаете? Только откровенно.

– Ладно. Я думаю, вчера вечером, когда напились, вы все сказали правильно. И еще думаю, что вы приехали во Вьетнам с намерением пробыть здесь ровно до тех пор, пока Сэм вновь не заинтересуется вами. И если бы он за вами примчался, вы бы вернулись домой задолго до того, как успели что-то себе доказать. Но вам было очень важно, чтобы он явился сюда и понял, что вы прекрасно обходитесь без него. Подытожим: все ваши действия совершались ради мужчины, но теперь вы себя перебороли.

Сьюзан молчала, и я подумал, что ее вывело из себя, обескуражило и поразило мое ослепляющее прозрение. Но вот она заговорила:

– Похоже на правду. Вы сообразительный малый.

– Зарабатываю этим на жизнь. То есть не советами покинутым возлюбленными дамам – просто мне приходится ежедневно анализировать всякую ахинею. И я не переношу, когда мне вешают на уши лапшу и пытаются самооправдаться. Каждый знает, что он делает и почему он это делает. Так что либо держите все при себе, либо говорите как есть.

Сьюзан кивнула:

– Я знала, что вы скажете то, что думаете.

– Но меня интересует другое. Что вы намереваетесь делать дальше? Если собираетесь остаться здесь, на это должны быть веские причины. То же самое, если надумаете возвращаться домой. Я о вас беспокоюсь, госпожа Уэбер, как о тех ребятах, которых знал и которые потеряли желание ехать на родину.

– А как насчет тех, кто всю жизнь прослужил в армии?

– Имеете в виду меня?

– Естественно, вас.

– Вот видите. Значит, я тем более знаю, о чем говорю.

– Почему вы возвратились во Вьетнам?

– Мне сказали, что это очень важно. Что я нужен. А мне было скучно.

– И что же в этом важного?

– Не представляю. Но придет время, все расскажу – когда меня здесь не будет: встретимся в Нью-Йорке, в Вашингтоне или в Массачусетсе, посидим, выпьем, и я поведаю вам, что мне удалось обнаружить.

– Пусть будет Вашингтон, – отозвалась Сьюзан. – За вами экскурсия по городу. Но прежде вам надо отсюда выбраться.

– Два раза удавалось.

– Хорошо. Вы готовы? Пошли?

– Подождите. Прежде скажите, как вы узнали, что я работаю на армию?

– Кто-то сказал... кажется, Билл.

– Ему не было никакой нужды об этом знать.

– Значит, кто-то из консульства. Какая разница?

Я не ответил.

Сьюзан посмотрела на меня в упор.

– Если честно, то не Билл попросил меня оказать услугу консульству. Ко мне обратились непосредственно. Консульский церэушник. Коротко рассказал мне о вас – в основном биографию. И ничего о задании. Я о нем ничего не знаю. Только несколько деталей о вас. Церэушник сказал, что вы работали в Управлении уголовных расследований сухопутных войск. И сейчас занимаетесь убийством, а не разведкой.

– Кто этот церэушник?

– Вы же понимаете, – улыбнулась Сьюзан, – я не могу вам этого сказать. Он дал мне ваше фото, и я сразу приступила к работе.

– Когда это произошло? – спросил я.

– Примерно за четыре дня до вашего приезда.

Когда меня посылали сюда в первый раз, то хотя бы уведомили за два месяца и предоставили месячный отпуск. А потом рекомендовали составить завещание.

Я поднялся.

– Завтрак включен в стоимость номера?

– Если здесь не дают мыла, то с какой стати им включать в стоимость номера завтрак?

– Логичное наблюдение. – Я позвал официантку и расплатился: завтрак обошелся мне в два бакса.

Мы вышли на прибрежное шоссе. Там стояло не менее двух дюжин велорикш, и все разом набросились на нас. Сьюзан выбрала двоих, у одного из них не было руки. Мы уселись, и она сказала:

– Чодам.

Безрукий вез Сьюзан, и я попросил спросить, не ветеран ли он. Сьюзан перевела. Сначала он удивился, что она говорит по-вьетнамски, а потом удивился, что кому-то есть дело, воевал он или нет. Но все-таки ответил, что он ветеран.

Мы ехали рядом, и Сьюзан мне переводила:

– Он воевал здесь, в Нячанге, и попал в плен, когда коммунисты захватили город. Весь его полк привели на стадион и держали несколько дней без еды и воды. Он был ранен в руку, стала развиваться гангрена... – Сьюзан прервалась. – И тогда товарищи ампутировали ему руку без всякой анестезии.

Я посмотрел на рикшу, и наши глаза встретились.

– Он так ослаб, – продолжала Сьюзан, – что его даже не послали на перевоспитание. Поэтому он сумел остаться в Нячанге с семьей и в итоге поправился.

Вот таков вьетнамский вариант истории со счастливым концом, подумал я. Пора прекратить ездить на рикшах или по крайней мере не спрашивать этих призраков об их военной службе.

– Скажите ему, что я горд, что воевал бок о бок с южновьетнамской армией, – попросил я.

Сьюзан перевела, и рикша снял единственную руку с ручки руля и приветственно помахал в воздухе.

Мой водитель тоже что-то начал говорить Сьюзан. Она слушала и переводила:

– Он был матросом в бухте Камрань и на лодке ускользнул от коммунистов. Но лодку потерял, и домой, в свою деревню в окрестностях Нячанга, ему пришлось добираться пешком. По дороге попал в плен и четыре года провел в исправительном лагере.

– Скажите ему, – попросил я, – что Америка помнит своих вьетнамских союзников. – Это было абсолютной чушью, но зато хорошо звучало.

Мы ехали под лазурным небом по живописной дороге, вдыхая ароматы моря. И вперед нас влекли человеческие обломки проигранного дела.

Наконец мы оказались в тупике у огороженного рынка, слезли с велосипедов, и я дал каждому рикше по пятерке, от чего они пришли в полный восторг. Такими темпами не пройдет и недели, как я разорюсь. Но меня всегда трогали душещипательные истории. И к тому же я ощутил неведомое раньше легкое чувство вины оставшегося в живых.

Мы прошлись по рынку, и я купил завернутый в туалетную бумагу кусок мыла загадочного происхождения и бутылку американского шампуня, хотя не сомневался, что эту марку прекратили выпускать еще в 68-м году. Сьюзан подарила мне сделанные из автомобильных покрышек сандалии Хо Ши Мина, а я ей – майку с надписью: "Нячанг – чудесное место на море. Расскажите об этом своим близким".

Интересно, кто тут пишет такие вещи?

Еще она купила две шелковые блузки.

– Здесь дешевле, чем в Сайгоне. В этом районе все плантации шелкопряда и фабрики. Надо ездить сюда за покупками.

– Покупать фабрики?

Сьюзан рассмеялась.

Мы ходили около часа мимо открытых прилавков. Она приобрела ароматную свечу, бутылку рисового вина и дешевую виниловую сумку для всякой ерунды. Женщины обожают покупки.

Потом мы завернули в цветочный ряд, и она купила связанные бечевкой цветущие новогодние веточки.

– В вашу комнату. Чак мунг нам мой.

Мы взяли рикш на обратный путь, проверили, нет ли сообщений, и пошли в мой номер. Там Сьюзан прикрепила веточки к раме москитной сетки.

– Это принесет вам удачу и будет отгонять злых духов.

– Я люблю злых духов.

Она улыбнулась, и несколько мгновений мы стояли и смотрели друг на друга.

– Хотите на море?

– Конечно, – ответил я.

Сьюзан достала из сумки шампунь и мыло и отдала мне.

– Постучу, как только буду готова. – Она немного помедлила и ушла.

А я обрядился в купальные трусы, спортивную рубашку и свои новомодные сандалии Хо Ши Мина. А потом положил в пластиковый пакет портмоне, паспорт, визу и авиабилеты. Правда, шевельнулось сомнение: не удерет ли портье со всем этим в Америку?

Потом я сел на стул и стал наблюдать, как по стене ползала ящерка. И пока смотрел на нее и ждал Сьюзан, решил пошевелить мозгами.

Сьюзан Уэбер. Не исключено, что она была именно той, кем себя называла, – бежавшей из Штатов деловой женщиной. Но по некоторым признакам я мог судить, что у нее имелась другая профессия. Там, где доступ нашим спецслужбам ограничен, а интересы велики и постоянно растут, широко распространена практика привлечения друзей из бизнеса и американских общин. Их обычно просят выполнить какое-нибудь небольшое поручение Дяди Сэма.

Таких контор по крайней мере три: Управление разведки и исследований Государственного департамента, военная разведка и ЦРУ.

И еще, конечно, американо-азиатская шарага, где все как будто законно, но где вовсю трудятся бойцы незримого фронта ЦРУ.

Второй вопрос: действительно ли Сьюзан Уэбер так увлеклась Полом Бреннером? В жизни можно подделать все, что угодно, – женщины изображают оргазм, а мужчины вообще отношения. Но если я только вовсе не разучился понимать людей, Сьюзан в самом деле испытывала ко мне теплые чувства. Такое происходит не впервые. Именно поэтому спецслужбы не очень доверяют людям и в восторге от своих спутников-шпионов.

В любом случае Сьюзан Уэбер и Пол Бреннер на пороге близости, что совершенно не предусмотрено первоначальным сценарием и непременно приведет к катастрофе.

* * *

Раздался стук в дверь, и я ответил:

– Открыто.

Она вошла, и я встал.

Сьюзан была в майке, которую я купил ей на рынке: расскажите близким... Майка доходила ей до колен. На ногах сандалии, в руке – новая сумка.

Она посмотрела на меня и улыбнулась:

– Замечательная у вас обувь. – Достала пластиковую бутылочку с белым порошком и подала мне. – Борная кислота. Посыпьте постель и вещи.

– Зачем? Молитва о ниспослании дождя?

– Нет. Отпугивает насекомых, особенно тараканов.

Я поставил пузырек на тумбочку, и мы вышли из номера. И пока спускались по лестнице, я спросил:

– Здесь, в пакете, у меня самое ценное. Можно доверить гостинице?

– Безусловно. Я обо всем позабочусь. – Она переговорила с портье. Но оказалось, что нам необходимо все описать: и деньги, и документы.

– Не возражаете, если я загляну в ваш паспорт? – поинтересовался я.

Сьюзан замялась, но все-таки согласилась:

– Смотрите. Только фотография ужасная.

Ничего ужасного в ее фотографии не оказалось. Но я заметил, что паспорт был выдан Главным паспортным управлением чуть больше трех лет назад, что совпадало с ее приездом во Вьетнам. Я посмотрел на снимок: в ту пору она носила волосы короче, а в выражении лица сквозило нечто печальное и невинное, хотя не исключено, что после ее рассказов у меня разыгралось воображение. Но в любом случае стоявшая рядом женщина выглядела куда спокойнее и увереннее, чем та, что была на фотографии.

Я перелистал странички – там стояло три въездных штампа: два нью-йоркских и один вашингтонский. Это не совсем совпадало с ее словами, что она ни разу не была в Вашингтоне. Хотя не исключено, что там она просто делала пересадку, например, на бостонский рейс.

Печать на визе отличалась от моей: моя была туристической, а ее – деловой. Год назад ее продляли. Я представил Сьюзан в отделе С министерства общественной безопасности. После двух лет в стране она наверняка задала там жару.

Она побывала в Бангкоке, Сиднее, Гонконге и Токио – то ли туризм, то ли деловые поездки. В общем, ничего примечательного, кроме вашингтонского штампа.

Я положил ее паспорт на конторку, и портье выдал написанную от руки квитанцию, которую нам пришлось подписать, после чего Сьюзан ссудила ему доллар.

Пляж оказалась почти пустым. Мы взяли два шезлонга, и на нас немедленно набросилась сотня детей, предлагая все, что только может понадобится в этой жизни. Мы купили два матрасика, полотенца, два чищеных ананаса на палочках и две бутылки колы. Сьюзан бросила донг и шуганула детей прочь.

Я снял спортивную рубашку, Сьюзан стянула майку и оказалась в открытом купальнике телесного цвета. У нее было чувственное, приятного оттенка загорелое тело.

Она заметила, что я ее разглядываю – откровенно пялюсь, – и я перевел взгляд на море.

– Красивая бухта.

Мы сидели в шезлонгах и ели ананасы на палочках. А как только закончили, к нам подскочили продавцы всякой снеди, напитков, географических карт, шелкографии, вьетконговских флагов, пляжных шляп и вещей, назначение которых мне так и не удалось определить. Я купил карту Нячанга.

Потом мы спустились к морю. Сумку Сьюзан оставила в шезлонге и сказала, что это совершенно безопасно. Мы шли, пока вода не оказалась нам по шею. На глубине сверкнула тропическая рыба.

– Помню, здесь по всему побережью было полно больших медуз, – сказал я. – Португальские убийцы.

– То же самое в Вунгтау. Нужен глаз да глаз – такие могут парализовать.

– Мы бросали в воду контузионные гранаты. Медуз глушило, и они вместе с рыбой всплывали на поверхность. Дети собирали их, а осьминогов ели прямо живыми. Тогда мы гоготали, а теперь готовы заплатить двадцать долларов за сырую рыбу в ресторанах суши.

– Контузионные гранаты? – задумчиво повторила Сьюзан.

– Не осколочные. Такие бросают в бункеры и в тоннели, одним словом, в закрытое пространство, и они вызывают контузию. Кто-то придумал ловить с их помощью рыбу. Каждая стоила Дяде Сэму двадцать баксов. Но таковы были преимущества нашей работы – с помощью взрывчатых веществ мы имели возможность кормить людей.

– А если потом требовались гранаты?

– Заказывали еще. У нас никогда не было недостатка в боеприпасах. Нам не хватало воли.

Мы плавали. Сьюзан, как и я, оказалась великолепной пловчихой. Мы пробыли в воде не меньше часа и чувствовали себя отлично. А как только вернулись в свои шезлонги, снова появились продавцы. Они надоедали до смерти, но ничего не крали, потому что за час и без того овладевали всеми вашими деньгами.

К нам приблизились несколько юных дам с бутылочками масла и полотенцами.

– Вам не делали массаж с самого "Рекса", – съехидничала Сьюзан. – Позвольте за вас заплатить.

– Спасибо.

Массаж нам устроили прямо на берегу, я вновь ощутил себя Джеймсом Бондом.

Потом мы лежали в шезлонгах. Сьюзан надела темные очки и читала деловой журнал, а я смотрел на море и на небо.

И решил, что когда-нибудь надо приехать сюда не по приказу правительства. Может быть, и Синтия соберется со мной – мы возьмем месячный отпуск и объездим всю страну. Но для этого надо выбраться отсюда так, чтобы не стать персоной нон грата, и выбраться самостоятельно, а не в ящике.

Я посмотрел на Сьюзан. Она хоть и читала, но сразу почувствовала мой взгляд и подняла глаза.

– Правда, здесь хорошо?

– Замечательно.

– Вы довольны, что я поехала вами?

– Вполне.

– Хотите, останусь еще на несколько дней?

– Если вы завтра вернетесь в Сайгон, то сумеете уладить свои отношения с Биллом, – ответил я.

– Кто это такой?

– Позвольте задать вам личный вопрос: зачем вы с ним связались, если такого низкого о нем мнения?

– Хороший вопрос. – Сьюзан отложила журнал. – Дело в том, что выбор в Сайгоне очень невелик: большинство мужчин женаты, а остальные затрахались до полоумия с вьетнамками. Билл по крайней мере был мне верен: никаких проституток, никаких любовниц, никаких наркотиков, никаких вредных привычек, кроме меня.

Вспоминая нашу короткую встречу с Биллом Стенли, я подумал, что он совсем не похож на бойскаута. В этом Билле Стенли было нечто большее – следовало об этом помнить и не забывать.

В шесть часов мы собрались уходить.

В отеле забрали у портье наши вещи и договорились встретиться в семь на веранде.

Я принял холодный душ и вымылся апельсиновым мылом, а потом голым немного вздремнул. Без пятнадцати семь проснулся, оделся и вышел на веранду.

Сьюзан подошла через несколько минут. Она была в короткой черной юбке и одной из своих новых блузок – красной.

– Вам идет, – похвалил я, вставая.

– Спасибо, сэр, – откликнулась она. – А вы загорели и выглядите отдохнувшим.

– Так я же в увольнительной, – усмехнулся я.

– Я рада, что эта увольнительная – часть вашей командировки во Вьетнам, – проговорила она и добавила: – Я буду за вас волноваться.

Я промолчал.

– Мне надо в Ханой по делам, – продолжала Сьюзан. – Давайте там встретимся. "Метрополь", через субботу. Так?

– А это-то откуда вы знаете?

– Подсмотрела в ваших бумагах, пока вы рассматривали мой паспорт.

– Забудьте все, что вы там видели.

– Уже забыла, кроме одного: "Метрополь", через субботу.

– Я там задержусь всего на один вечер.

– И хорошо. Я хочу быть там, когда вы туда приедете.

Эта женщина умела находить нужные слова и начинала меня пронимать.

– "Метрополь", Ханой, через субботу, – ответил я.

– Буду.

Мы выпили несколько бутылок пива, пока не стемнело, а потом сели на велорикш, поехали в город и нашли ресторанчик с садиком. Нас встретила симпатичная хозяйка в ао зай и показала столик. Воздух был свеж, тянуло ароматом цветов, а сигаретный дым относил приятный ветерок.

Мы заказали рыбу, поскольку это было единственное блюдо в меню, и стали говорить о том о сем. Сьюзан вспомнила полковника Манга, а я рассказал, как втолковывал ему о новой эре американо-вьетнамских отношений. Она посерьезнела.

– В прошлый раз наше посольство в этой стране было в Сайгоне. Но тридцатого апреля семьдесят пятого года посол вышел на крышу, чтобы увезти домой американский флаг. А генерал Мин остался, чтобы сдать коммунистам Южный Вьетнам. Теперь у нас новый посол – на этот раз в Ханое, а в Сайгоне консульский персонал, включая экономических советников, – они ищут хорошее здание и готовы открыть лавочку, когда Ханой даст "добро". Вьетнам снова становится для нас важной страной, и никто не желает, чтобы наши отношения провалились Тут и нефть, и полезные ископаемые. Я организую переговоры о миллионных инвестициях. Я не знаю, зачем вы здесь и кто вас послал, но ведите дела аккуратнее.

Я пристально посмотрел на Сьюзан Уэбер. У нее была отличная хватка в геополитике – лучше, чем можно было предположить.

– Я знаю, кто меня послал, – ответил я, – хотя не уверен зачем. Поверьте: это не так уж важно. Но я не способен повлиять на то, что уже свершилось.

– Не скажите, – отозвалась Сьюзан. – В Ханое и в Вашингтоне много людей, которые не желают, чтобы у нас были хорошие отношения. Есть из вашего поколения: ветераны и политики с той и с другой стороны. Они не способны ни забыть, ни простить. И многие из них сейчас у власти.

– Вы знаете нечто такое, чего не знаю я?

Она подняла на меня глаза.

– Нет, только чувствую. Здесь вершилась наша история, но эта история нас ничему не научила.

– Вы не правы – кое-чему научила. Но это не гарантирует от новых ошибок.

Сьюзан прекратила разговор, и я не настаивал. Мне показалось, что ее тревоги – это тревоги делового человека. Но было во всем этом нечто иное. Если бы речь шла только о бизнесе и нераскрытом убийстве, наш посол уже вел бы переговоры с Ханоем и просил оказать помощь в розысках свидетеля давнего преступления. А коли этого нет, значит, дело подразумевает что-то другое и Вашингтон не собирается сообщать об этом Ханою. Не сказали даже мне.

После обеда мы прогулялись на пляж, а потом вернулись в гостиницу. И больше не говорили о Вьетнаме.

Я проводил Сьюзан до ее номера и вошел внутрь: никаких сообщений на полу и никаких явных сигналов от госпожи Уэбер.

– Мне понравился сегодняшний день, – проговорил я.

– Мне тоже, – ответила она. – Думаю, что завтрашний будет не хуже.

Мы договорились встретиться за завтраком в восемь.

– Не забудьте о борной кислоте и бойлере, – на прощание сказала она.

В номере я посыпал борной кислотой постель и багаж и решил, что первоклассный отель мог бы додуматься до этого сам.

От солнца и моря я валился с ног и сразу заснул, как только голова коснулась подушки. Последней мыслью был снежный шарик: я не заметил его на прикроватной тумбочке Сьюзан.

Глава 18

На этот раз я вышел на веранду первым, выбрал столик и заказал кофейник.

Погода в Нячанге снова выдалась хорошей.

Сьюзан появилась в очередных брюках – зеленых – и белом пуловере с воротом-лодочкой. Оказывается, ее рюкзак был объемнее, чем казался на первый взгляд.

Я встал и пододвинул ей стул.

– Доброе утро.

– Доброе утро. – Она налила себе кофе. – Вы мне снились.

Я не ответил.

– Будто мы в "Метрополе" в Ханое. Я там останавливалась и могу представить, как он выглядит. Все было очень реально. – Сьюзан рассмеялась. – Мы выпили по коктейлю, пообедали и танцевали в ресторане.

– Можно будет попробовать, – ответил я.

Подошла официантка, и мы заказали завтрак № 2 – фо.

– Я могу превратить это место в по крайней мере двухзвездочный отель для американских военнослужащих, которые некогда ездили сюда в отпуск, – заявила Сьюзан. – Представляете: "Грандиозная побывка – вечер стариканов в цельнометаллическом ресторане!" А Люси сделаю распорядительницей. Что вы на это скажете?

Я не ответил.

– Извините, я проявила бестактность, – смутилась Сьюзан. – Что бы вы ни совершили, чтобы заработать отпуск и приехать сюда, это была отнюдь не забава.

– Все давно забыто, – ответил я. Но на самом деле я ничего не забыл. И теперь добавил: – Бой в долине Ашау. Вам надо как-нибудь туда съездить.

– Обязательно. Но я предпочла бы послушать вас.

Я снова промолчал.

Принесли фо, и я стал цедить жижу кофейной ложкой. А Сьюзан пила прямо из мисочки.

– А что это все же такое? – спросил я ее.

– Национальное блюдо: лапша, овощи и приправленный имбирем и перцем бульон. Богатые добавляют кусочки сырой курятины или свинины. Горячий бульон вываривает мясо и овощи. Если сомневаетесь в санитарии, заказывайте фо: вода должна быть очень горячей, чтобы мясо дошло, так что все будет стерилизовано.

– Отличная наколка.

– Слушайте, я сама готовлю превосходный фо. Как-нибудь надо вас угостить.

– Было бы здорово, – отозвался я. – А я бы сделал чили.

– Обожаю чили. Очень без него скучаю.

Мы выпили еще по чашке кофе.

– А где снежный шарик? – спросил я. – Его не было на вашей тумбочке.

Сьюзан замялась.

– Не обратила внимания. Проверю, когда вернусь в номер.

– Вы его не убирали?

– Нет... Горничным, как правило, можно доверять – надо только положить на кровать несколько донгов.

– Ну ладно, какие на сегодня планы?

– Я попросила портье заказать нам катер – поедем осматривать острова. То, что надо для нашего последнего дня. Захватите плавки.

Я расплатился за завтрак – все те же два доллара.

Мы поднялись по лестнице, и уже на пороге своего номера я обернулся к Сьюзан.

– Так не забудьте проверить шарик.

В номере я надел купальные трусы под свои последние брюки цвета хаки, а вместо кроссовок решил пойти в хошиминах. Я уже собирался уходить, когда заметил на тумбочке шарик со Стеной.

А эта штуковина умеет удирать.

Сьюзан ждала меня в вестибюле с сумкой в руке.

– Я не нашла шарик, – сообщила она.

– Ничего. Все в порядке – он в моей комнате.

– Как он туда попал?

– Наверное, горничная перепутала. Ну пошли.

На улице нас ожидало такси.

– Канг Нячанг, – сказала Сьюзан водителю.

Шофер тронул машину, и мы покатили на юг.

Сьюзан повернулась ко мне.

– Это невозможно.

– Что?

– Как этот шарик очутился в вашей комнате?

– От умеет возвращаться. – Пока мы ехали, я рассказал ей историю снежного шарика: как он попал ко мне в аэропорту Даллеса, как побывал в кабинете полковника Манга и в конце концов очутился в моем номере в "Рексе".

Сьюзан долго молчала.

– Не могу поверить. Кто-то заходил в мою комнату.

– Почему не можете? Забыли, что вы не в Леноксе? Здесь полицейское государство. Неужели не заметили? Если у вас телефон, он обязательно прослушивается. А в комнате столько "жучков", что не спасет никакая борная.

– Но при чем тут шарик?

– Полагаю, это полковник Манг играет в психологические игры. Надо сбивать нас с толку, чтобы мы не думали о таких пустяках, как прослушка в номере. Вот он и развлекается.

– Но это какой-то садизм.

– Видимо, в министерстве общественной безопасности на этой неделе мало работы.

Дорога шла по самому побережью, которое изгибалось в форме полумесяца. Мы проехали "Моряцкий клуб" и через несколько километров увидели новый курортный уголок: здесь вольготно раскинулись отделанные красной плиткой виллы. Вывеска гласила: "Ана Мандара". Казалось, словно все это приплыло прямо с Гавайев.

В страну потекло множество денег: и не только в Сайгон, но и в глубинку. Я видел это из окна поезда и заметил в Нячанге.

Неподалеку от порта на сочно-зеленых холмах прямо над водой стояло несколько красивых старинных домов.

– Смотрите-ка, – показал я Сьюзан.

Она задала вопрос водителю и перевела:

– Это виллы Бао Дай – построены последним императором Вьетнама и названы в честь его скромной персоны. Служили ему летней резиденцией. Затем использовались южновьетнамскими президентами Дьемом и Тьеу. Таксист говорит, что там можно снять комнату. Но поскольку на этих виллах часто отдыхают партийные боссы, иностранцев не всегда пускают.

– Партия так партия – могу сыграть партийку и с боссами.

– Вижу, вас сегодня мучает рана в голове.

Мы ехали к южной оконечности бухты, где виднелся большой приземистый холм. У его подножия приютилась живописная деревня, а по другую сторону шоссе в Южно-Китайское море выдавался причал, у которого пришвартовались лодки.

У входа на причал я расплатился с водителем, и мы вылезли из машины. Судя по всему, большинство суденышек служили для развлечений, если не относиться к развлечениям слишком придирчиво. Но были и рыбацкие посудины – темно-синего цвета, с красными полосами. Я заметил, что в Нячанге все рыболовные лодки имели одинаковую цветовую гамму – то ли традиция, то ли не было другой краски.

На причале к нам бросились человек двадцать – все предлагали свои услуги и готовы были отвезти куда угодно. А как насчет реки Потомак?

Но Сьюзан был нужен один, определенный моряк.

– Капитан By! – окликнула она.

Поразительно, но на этом причале все оказались капитанами By. Наконец нам удалось найти нужного, и он проводил нас к своей лодке – не увеселительной, а настоящей рыбацкой, сине-красному катеру.

Лодка была довольно крепкой – футов двадцати пяти в длину, с высоким носом, низкой кормой и широким корпусом. Как мультяшные буксиры. Мы взошли на борт.

Посреди суденышка возвышалось нечто вроде маленькой рулевой рубки, в основном из оконных рам; с левого борта свисала рыбацкая сеть.

Капитан By немного говорил по-английски.

– Приветствую на борту даму и господина, – произнес он.

Лодка попахивала рыбой. А чем еще могло пахнуть судно рыбака? Подозрительно было другое: почему портье заказал нам рабочую, а не увеселительную лодку? Явно был родственником этого By. Или вместе проворачивали делишки. Я поделился своими соображениями со Сьюзан.

– А разве не здорово? – откликнулась она. – Настоящий рыболовный корабль из Нячанга.

– Еще бы. – Есть люди, которым надо все испытать. А я в моем возрасте стараюсь испытывать как можно меньше нового. Иду туда, где был уже шесть раз. Делаю то, что делал дюжину раз.

Капитан By указал на ящик со льдом, где хранились пиво и прохладительные напитки.

– Это вам. – Он закурил и обрадовался, когда Сьюзан тоже закурила. Так они и дымили на пару "Мальборо". Капитан развернул морскую карту, они рассматривали ее и обсуждали маршрут.

– Нам скорее всего удастся посетить четыре из пяти островов, – сообщила мне Сьюзан.

– Четыре так четыре.

– Договорились. Но последний пусть будет Пирамида – он до сих пор сохранил французское название. Там все еще есть нудистский пляж.

– Это уже пять островков.

– Так и рассчитано. – Сьюзан что-то сказала капитану By, и тот хмыкнул.

– А может, сначала пойдем на Пирамиду? – предложил я. Капитан понял и рассмеялся.

На пирсе появился мальчонка лет четырнадцати, помог отвалить от причала и прыгнул в лодку. Он сказал, что его зовут Мин в честь великого вождя Хо Ши Мина. Я показал ему свои сандалии, и он одобрил.

Капитан By прошел в рубку, и минутой позже мотор стрельнул, кашлянул и завелся. Мы с Мином повалились друг на друга, и лодка взяла курс в море.

На корме нашлось два пластмассовых стула. Мы со Сьюзан сели, и я заглянул в ящик-холодильник. Там обнаружилась литровая бутылка воды, которой я поделился со своей спутницей.

Море было спокойным, капитан By немного приоткрыл газ, и наше суденышко повернуло на юго-восток, к небольшому островку.

Сьюзан держала на коленях лоцию и объясняла мне:

– Это Хонмьеу – Южный остров. На нем есть рыболовецкая ферма. Хотите осмотреть?

– Нет. Где Пирамида?

– Следующий – Хонтре, что в переводе означает Бамбуковый. – Она подала мне лоцию. – Вот, посмотрите.

– Так где же все-таки Пирамида?

– Да вот же, на карте.

– Это не карта, а лоция. Не вижу.

– К северу.

– Теперь вижу. – Естественно, самый дальний. Я сложил лист. По крайней мере есть что предвкушать.

Первый порт нашего захода назывался Хонтам, где стояла небольшая гостиница. Мы взяли напрокат каяки и покружили немного, выпили в гостинице пива и заскочили отлить.

На Хонмот получили маски и трубки и добрый час любовались в кристально чистой воде ярко окрашенными тропическими рыбами и бесподобным коралловым рифом. Еще я любовался под водой Сьюзан Уэбер, которая была в очередном бикини, на этот раз белом.

На Обезьяньем острове противные обезьяны приставали к глупым туристам. Одна особь – обезьяна – попыталась выхватить у меня кошелек, и я почувствовал себя снова в Сайгоне. Другая, явно самец-вожак, свесилась с ветки и ухватила Сьюзан за титьку. А ведь этот паршивец даже не угостил ее обедом.

Отвратительные обезьяны совершенно не боялись людей, потому что не было случая, чтобы кому-нибудь из них сломали шею. Стоит это сделать, как остальные поймут, что к чему.

Наконец мы помахали ручкой Обезьяньему острову, и я настоял на том, чтобы пропустить Бамбуковый – очень не хотелось, чтобы недостало времени на Пирамиду, хотя вслух об этом не сказал. А вместо этого заметил:

– На Бамбуковом эпидемия чумы. Прочитал сегодня утром.

Сьюзан как будто мне не поверила, но переговорила о чем-то с капитаном By, и лодка изменила курс.

– Куда мы идем? – спросил я.

– Дело к трем. Остальное придется отменить.

– А как быть с Пирамидой?

– Пирамида? А вы еще хотите туда?

– Да. И немедленно.

Сьюзан улыбнулась:

– Значит, туда и идем. А вы упорный человек.

Она откинулась на спинку стула и закурила. Ветерок шевелил ее длинные волосы, и она казалась очень красивой.

– Когда я с вами познакомилась, мне показалось, что вы немного подавлены.

– Так оно и было.

– А потом поняла, что просто держали себя в руках.

– Я профессионал.

– Я тоже.

Этого требует ее профессия, подумал я.

Через полчаса впереди показалась земля. Капитан By обернулся в своей открытой рубке:

– Хон Пирамида.

Мы подошли к островку с запада. Капитан By убрал газ, а паренек сел на нос предупреждать о рифах и песчаных мелях. С берега выдавался длинный причал, у которого пришвартовалось около дюжины судов разных типов и размеров.

Остров выглядел как настоящая пирамида – крутые каменистые склоны отвесно уходили вверх и завершались плоской площадкой. По камням спускались по веревкам люди.

Капитан By причалил к пирсу и заглушил двигатель, а мы с Мином выскочили на мол и привязали лодку.

Вьетнамец вышел из рубки, и я попросил Сьюзан:

– Спросите его, что эти люди делают на склонах.

Капитан ответил, и она перевела:

– Это один из тех островов, где собирают для супа воробьиные гнезда. – И добавила от себя: – Чем выше найдено гнездо, тем сильнее эрекция.

– Выдумываете, – ответил я. И сказал, что не обсуждалось, но было у меня на уме: – Он встречает во время рыбалки русские суда?

Сьюзан поколебалась, но задала вопрос.

– Он говорит, не часто – заходят в бухту примерно раз в месяц.

– А американские?

– В последнее время чаще. А почему вы спрашиваете?

– Любопытство.

Капитан By показал, как пройти на нудистский пляж, и сказал по-английски:

– Вам там понравится.

Мы положили в сумку несколько банок колы и сказали ему, что вернемся на закате. Паренек хотел пойти с нами, но By вознамерился порыбачить и заставил его помогать.

Мы шли молча, немного стесняясь. Искупаться голым не бог весть какая штука, но если до этого не видел человека обнаженным, невольно чувствуешь смущение.

Через пятнадцать минут тропинка завернула за скалу, и в пятидесяти ярдах под стенкой пирамиды мы увидели красивую песчаную бухту. На берегу и в воде загорали примерно пятнадцать женщин – все обнаженные. Там были и мужчины. Но кому какое дело до мужчин?

Мы со Сьюзан на мгновение застыли.

– А у меня правильная информация об этом месте, – заметила она.

– Кто вам рассказал? – спросил я.

– Один соотечественник в Сайгоне. Я думала, что он шутит. Переспросила у портье, и он сказал: да, все так, хотя купаться голыми запрещено. – Сьюзан обвела взглядом скалы, небо, пляж, лазурную воду и деревья на береговой линии. – Как красиво!

Мы спустились по песчаной тропинке к купальщикам. Все они были белые, кроме одной молодой вьетнамской пары.

Пляж был не длиннее пятидесяти метров и столько же в ширину. Вокруг поднимались амфитеатром скалы и скрывали его от посторонних глаз. Только сборщики гнезд могли бросить взгляд на песчаную полоску.

Мы со Сьюзан выбрали плоский камень и положили на него сумку.

Ближайшая пара лежала на одеялах в двадцати футах от нас лицами вверх.

– Пора искупаться, – предложил я, сбросил шорты и скинул с ног хошимины. Сьюзан тоже разделась и положила вещи на камень. Я снял купальные трусы, а она – бикини и лифчик и положила в сумку.

Мы немного постояли, абсолютно голые, и чувствовали себя при этом совершенно нормально.

Бикини Сьюзан ненадолго задержалось в моем воображении, однако воображение оказалось неготовым к тому, что я увидел – настолько она оказалась хорошо сложенной для своего купальника.

Мы пересекли пляж и подошли к воде. Я заметил, что возраст женщин колебался от двадцати до пятидесяти лет, но не увидел ни одного некрасивого тела. Я подумал, не включить ли мне этот феномен в отчет о выполнении задания.

Мы стояли у кромки воды, и прибой омывал нам ноги. Солнце висело прямо перед нами за холмами Нячанга в каких-то двадцати километрах. На поверхности сверкали солнечные блики, в воздухе носились чайки.

Мы просто стояли и впитывали все, что видели – природу во всей ее красоте и окружающих нас незнакомцев, всех, как и мы, голых, о чьем положении в мире никто не знал и оно в этот солнечный день никого не интересовало.

Из моря вышла очень привлекательная женщина лет сорока и, смахивая воду с лица, пошла нам навстречу.

– Хорошая температура, – произнесла она по-английски с акцентом. – Ни одной медузы. Совершенно безопасно.

– Спасибо, – ответила Сьюзан.

– Американцы?

– Да.

– Здесь не много американцев. В основном европейцы и австралийцы. Я из Швеции.

Даже нагишом мы выглядели американцами. Может, благодаря моему обрезанию?

Мы болтали с милой дамой, когда к нам присоединился ее муж и мы обсудили гостиницы, где остановились, рестораны, Нячанг и Вьетнам в целом. Забавно, через несколько минут нагота как-то забылась. Ну, если не забылась, то я научился не стрелять глазами.

– Можно вас спросить, – начал мужчина, – вы здесь были во время войны?

– Был, – ответил я.

– И как находите теперь?

– Мирно. Спокойно.

– Война – это так ужасно.

– Я знаю.

Он обвел рукой небо и море:

– Весь мир должен быть таким.

– Он таким и был, – отозвался я. – Эдемский сад. Мы его просвистели.

Супруги рассмеялись.

– Приятного времяпрепровождения, – пожелала нам женщина. И они ушли.

– Милые люди, – сказала Сьюзан.

– Ты милее, – ответил я.

Она расплылась в улыбке.

Мы нырнули, поплавали вдоль берега, исследовали каменистые склоны. Есть что-то своеобразное в купании нагишом. А пробыв в воде с полчаса, снова поплыли к берегу.

Долго шли по дну, пока не оказались в воде по грудь. Я положил ей руки на плечи. Мы смотрели друг на друга. Ладони скользнули вниз на ягодицы, я притянул ее к себе и почувствовал, как мой пенис прижался к волосам на мыске между ее ног.

Сьюзан отстранилась.

– Пойдемте полежим на песке.

– Идите, – ответил я. – А мне требуется некоторое время, чтобы опустить перископ.

Она улыбнулась, повернулась и вышла из воды.

Я смотрел, как она шла по песку, – красивая походка. Остановилась перемолвиться с вьетнамской парой. Вьетнамцы сидели на камне под деревом, улыбались в ответ и кивали.

Перископ опущен – можно идти к Сьюзан, которая успела растянуться на песке, подложив под голову сумку.

Я встал рядом на колени, она подняла на меня глаза. Перевернулась на живот и подала тюбик с кремом для загара.

– Намажьте спину.

Я разлил лосьон ей на кожу и начал втирать, массируя плечи, спину, ягодицы и бедра.

– У-у-у... как приятно, – промурлыкала Сьюзан. – Теперь давайте я.

Я лег на живот, а она села верхом на мои ягодицы и принялась втирать мне в спину лосьон.

– Хотите поснимать?

– Не очень удачная мысль, – отозвался я.

– А мне бы хотелось сделать снимки в память о сегодняшнем дне. Вот что я придумала: попросим кого-нибудь сфотографировать нас вместе, а лица закроем.

Сьюзан встала и направилась к вьетнамцам. Юноша вернулся вместе с ней, а девушка, видимо, постеснялась и осталась на камне под деревом.

– Это мистер Хан, – представила мне Сьюзан вьетнамца. Я встал и обменялся с ним рукопожатием. Она дала ему фотоаппарат. Мы обнялись, а свободными руками закрыли лица. Хану это показалось смешным и, нажимая на спуск, он хихикнул. Для следующего кадра мы закрыли руками друг другу гениталии. Глуповато. Эксцентрично. Но я все-таки из Южного Бостона.

Мы поблагодарили Хана, и тот вернулся к своей подруге.

– Будешь проявлять в Сайгоне? – спросил я Сьюзан.

– Нет. Здесь не проявляют пленки, где сняты голые люди. А если проявляют, то на следующий день об этом будет знать весь Сайгон. Пошлю своей сестре в Бостон. Нормально?

– Конечно. Если я с ней когда-нибудь познакомлюсь, будет о чем поговорить.

Сьюзан рассмеялась.

Мы сели на песок, скрестили ноги и открыли по банке колы.

– А что ты скажешь своей сестре об этих снимках?

– Скажу, что встретила замечательного человека, который приехал сюда по делу, и мы провели несколько прекрасных дней в Сайгоне и в Нячанге. Потом он улетел в Виргинию, и я по нему скучаю.

Я не знал, что ответить, но наконец произнес:

– Уж слишком все запутано.

Сьюзан кивнула. Солнце зашло за горы Нячанга, и в убывающем свете дня на фоне темнеющего неба отчетливо выделялся силуэт берега. Вода тоже потемнела и больше не искрилась бликами. В сумерках в сторону Нячанга потянулся целый флот красно-синих рыбацких лодок. Я оглянулся: люди одевались и собирались уходить.

Я мог назвать множество мест неподалеку отсюда, где был на волосок от смерти. И если бы мне не повезло, я не дожил бы до сегодняшнего дня и не приехал бы сюда с этой женщиной. И не увидел бы мирным Вьетнам. Если те, кто здесь погиб, попали на небеса, они увидели небеса именно такими.

Мы оделись и направились обратно, к своей лодке.

В Нячанг мы вернулись уже затемно. Я расплатился с капитаном By, дал щедрые чаевые и прибавил пятерку для Мина в качестве компенсации за то, что он не посмотрел нудистский пляж.

У причала поджидало несколько такси. Мы сели в машину и велели шоферу ехать в гостиницу.

Там поднялись в номер Сьюзан, открыли окно и впустили в комнату морской бриз.

Она выключила лампу и зажгла купленную на рынке свечу. Я откупорил бутылку рисового вина, и мы разлили напиток в пластмассовые кружки. Чокнулись и выпили. Из кафе по другую сторону шоссе доносилась музыка – "Блуберри-хилл" Фэтс Домино. Я бы предпочел что-нибудь иное, но мой сидюшный проигрыватель остался в Виргинии.

– Потанцуем? – предложила Сьюзан.

Мы отставили кружки, сбросили с ног сандалии и поплыли под "Блуберри-хилл".

Приятно. К тому же мне нравятся не слишком сексуальные предварительные ласки. Но в тот день я чувствовал себя немного напряженным и изрядно вымотавшимся.

Началась другая мелодия – "Двенадцатое из никогда" Джонни Мэтиса[55]. Я считаю, что это лучшая медленная танцевальная музыка на все времена.

Мы плыли, прижавшись друг к другу, и я чувствовал на шее ее дыхание. Сьюзан просунула руки мне под рубашку и поглаживала спину. Я проделывал то же самое и расстегнул лифчик ее бикини.

Потом мы скинули рубашки, и я ощутил прикосновение ее обнаженной груди. Ее ладони скользнули вниз – к поясу брюк. Мои тоже – легли на ее ягодицы.

Танец мы так и не закончили, потому что за пять секунд расшвыряли по комнате одежду друг друга, буквально нырнули в кровать, и Сьюзан потянула на нас москитную сетку.

Мы неистово целовались, ладони были повсюду, тела метались в маленькой постели.

Я оказался на ней и легко скользнул внутрь.

Потом, усталые, мы уснули в объятиях друг друга.

Я проснулся среди ночи с мыслью о Синтии и со Сьюзан на плече. Потом я вспомнил о Карле и начал гадать, что меня ждет во Вьетнаме, а затем дома.

Задание началось неудачей в аэропорту Таншоннят. В таких случаях лучше сразу остановиться, пока не провалился и не сгорел. Но это задание превратилось в мое личное путешествие, и если в итоге меня подстерегал несчастный конец, я был к этому готов.

Глава 19

Когда над Южно-Китайским морем взошло солнце и во французское окно влетел утренний ветерок, мы снова занялись любовью.

Потом вместе приняли душ, почти до десяти лежали на кровати обнаженными. Затем спустились на веранду и выпили кофе.

Все выглядело так же, как в два предыдущих утра. Но для меня мир переменился и, я чувствовал, для нее тоже.

Мы оба знали: Сьюзан не уедет в Сайгон, пока я в Нячанге. Однако я оставался непреклонен – в Хюэ ей со мной нельзя.

– Хюэ – начало моего официального дела, – сказал я ей за кофе. – То, что происходит здесь, никого не касается. Но если ты поедешь со мной в Хюэ, Вашингтон оторвет мне голову.

– Я понимаю, – ответила она. – Тогда встретимся в Ханое.

Ей захотелось осмотреть достопримечательности. Мы наняли машину с шофером и отправились в Океанографический институт. Посмотрели кучу всяких рыб в аквариумах и тысячу мертвых морских существ в стеклянных колбах. Заведения вроде этого используют все возможности сбора экспонатов – будь хоть прямое попадание артиллерийского снаряда.

Потом навестили башни чамов – зрелище немногим интереснее, чем замаринованные в колбах дохлые рыбешки. У Сьюзан оказалась брошюра, и она не преминула меня проинформировать, что "чамы – народ, принадлежащий к индусам и населявший эту местность с седьмого по двенадцатое столетие, а потом завоеванный этническими вьетнамцами, которые пришли сюда с севера".

– Захватывающе! – Скажите на милость, мог бы я выдать что-нибудь подобное, если бы перед этим не натрахался?

Храмовый комплекс чамов назывался По Нагар. Индусские статуи богов и богинь выглядели очень эротично – это меня немного развеселило. Огромные пенисы – по-чамски "линга" – и вагины – "йони". Из одной йони бил настоящий фонтан. Ничего подобного в католическом соборе не встретишь.

Часть дня мы исследовали окрестности, в том числе волшебное место под названием Бахо, где в уединенном лесу три водопада низвергались в три озерца. И пока мы сидели рядом с водопадом, опустив ноги в воду, Сьюзан разглядывала мой путеводитель.

– Поскольку тебе нравятся нудистские пляжи, я нашла еще один.

– Надеюсь, ты не считаешь, что я только о том и думаю, как бы поваляться голым на песке? Мне, например, очень понравился Океанографический институт.

– Нисколько не сомневаюсь. Но на нудистских пляжах тоже есть чему поучиться. Поехали.

Мы сели в машину, и Сьюзан велела таксисту поворачивать в Гонконг, который на поверку оказался выступающей в Южно-Китайское море высокой каменной грядой. Сверху открывался прекрасный вид на незапаханные поля на севере и Нячанг на юге. Солнце стояло над горами на западе, и вода отливала синими и золотыми красками.

– Очень красиво, – похвалил я.

Сьюзан подвела меня к огромному валуну с большим отпечатком ладони.

– Это оставил напившийся волшебник-гигант, когда падал на камни.

– Сколько же потребовалось рисового вина, чтобы накачать такого великана?

– Он увидел волшебницу, которая голой купалась на зачарованном пляже.

Я посмотрел вниз, но не заметил никаких волшебниц – ни голых, ни одетых.

– Тогда гигант встал, – продолжала Сьюзан, – сбежал на пляж. Похитил волшебницу. А потом произошло вроде как у нас вчера.

Мне казалось, что у нас произошло как-то по-другому, но я умею, когда требуется, держать язык за зубами.

– Несмотря на его агрессивное поведение, они полюбили друг друга и стали жить вместе.

– Замечательно. И были вечно счастливы?

– Нет. Боги рассердились на них за то, что они совершили.

– Эти боги обитают в Вашингтоне?

– Вроде того. Так вот, боги отправили волшебника в лагерь для перевоспитания.

– Так ему и надо!

– А волшебница ждала его столетиями.

– Верная дама.

– Да. Но ее сердце разбилось. Она решила, что возлюбленный больше никогда не вернется, легла и превратилась в камень. Видишь ту гору? – Сьюзан показала на северо-запад. – Она называется Нуйкотьен – Волшебная гора. Вершина справа – обращенное к небесам лицо. Средняя вершина – груди. А вершина слева – скрещенные ноги.

Я взглянул на гору. Да, при желании можно было вообразить, что это лежащая женщина.

– Однажды гигант вернулся, – продолжала Сьюзан, – увидел, что сталось с его возлюбленной. Ударил рукой по тому месту, где когда-то отпечаталась его ладонь, когда он подглядывал за волшебницей. А потом, сраженный горем, умер и тоже превратился в камень.

Я долго не отвечал.

– Печальная история.

– У всех любовных историй печальный конец. – Сьюзан помолчала и спросила: – Почему так происходит?

– Когда связь недозволенна, – ответил я, – и все вокруг обижены и раздосадованы, вот тогда история кончается печально, даже трагически.

Она посмотрела на Волшебную гору.

– Но самое главное, что влюбленные остались верны друг другу.

– Ты романтик! – рассмеялся я.

– А ты – прагматик?

– Никто еще не обвинял меня в прагматизме.

– Ты бы отдал жизнь за любовь?

– Почему бы и нет? Я рисковал по гораздо менее важным поводам.

Сьюзан поцеловала меня в щеку, взяла за руку, и мы начали спускаться со склона.

* * *

Вечером мы поехали в "Ана Мандара" – местечко, которое заметили по пути на причал, и заказали первоклассный ужин из приготовленных на западный манер вьетнамских блюд. Этим местом владел датский концерн, и посетители были в основном европейцы, но я заметил и несколько американцев.

Рядом с бассейном играл симпатичный оркестрик. Мы пили коктейли, танцевали и разговаривали, держась за руки.

– После того ужина в "Рексе" я поплыла домой как на облаке, – призналась Сьюзан.

– У меня было то же ощущение, – ответил я.

– Ты меня прогнал. Что, если бы я не вернулась?

– А разве тебе не приказали держаться подле меня?

– Только если тебе понравится мое общество или что-нибудь понадобится. А в противном случае мне надлежало испариться. Но я не собиралась этого делать. Хотела тебе позвонить. А потом решила вернуться и поужинать с тобой.

– Я рад, что ты так поступила, – ответил я, а сам вспомнил, что тогда ее поступок не показался мне внезапным порывом, как она сейчас представляла. Потом всплыли несоответствия в истории с Биллом и кое-что еще, где не сходились концы с концами. В безветренный день зашевелилась слоновья трава, и все ближе раздавались удары бамбуковых палок.

Мы покинули "Ана Мандара" и отправились обратно в "Гранд-отель". И хотя мы сохранили за собой оба номера, спал я теперь в комнате Сьюзан.

Мы занимались любовью, а потом лежали на спине, прижавшись друг к другу, опустив на постель кокон москитной сетки. Кровать украшали цветущие новогодние ветви, мерцала свеча с ароматом апельсина, и на полу была рассыпана борная кислота.

Мы смотрели, как над головой лениво вращались лопасти вентилятора. Ветерок приносил в открытое окно запахи моря. Следующий день, пятница, – наш последний полный день в Нячанге.

– Ты заказала себе билет в Сайгон? – спросил я.

Сьюзан провела пяткой по моей ноге.

– Что?

– В Сайгон. На субботу.

– В субботу поезда уже не ходят. Канун Лунного нового года.

– А как насчет машины с водителем?

– Завтра постараюсь все организовать.

В ее словах я не почувствовал уверенности.

– Могут возникнуть проблемы?

– Кто знает, все возможно. Я ни разу не путешествовала на Тет.

– В таком случае, может, лучше уехать завтра?

– Ну уж нет! Я хочу провести с тобой как можно больше времени.

– Я тоже. Но...

– А как ты собираешься добираться до Хюэ?

– Понятия не имею. Но мне обязательно надо туда попасть.

– Билеты на поезд и самолет заказаны за месяцы вперед, – сказала Сьюзан.

– Может быть, мне тоже надо ехать завтра?

– Если рассчитываешь получить место в поезде.

– А как насчет машины с водителем?

– Попробуем что-нибудь сделать. Но на худой конец остается пыточный автобус. Никаких предварительных заказов билетов. Платишь на автостанции и втискиваешься внутрь. Все, что требуется, – плечи и донг.

– Значит, надо лезть с донгом[56] наперевес?

– Не валяй дурака. Донг – это деньги. Однажды я прокатилась на автобусе из Сайгона в Хюэ – ради интереса. Получилось очень забавно.

– Так, может, стоит подумать, чтобы выбираться отсюда завтра?

– Надо первым делом заняться этим с утра, – сказала Сьюзан и добавила: – Предполагалось, что я буду встречать Тет у Билла.

Я не ответил.

– Приглашены все, кого мы знаем: американцы, англичане, азиаты и вьетнамцы-католики.

– Невероятно весело.

– Но теперь, конечно, не пойду. Буду смотреть из окна на пляски дракона.

– Утром поблагодаришь себя.

– Экономка уйдет к родным. Большинство ресторанов и баров в этот день закрыты или пускают только по приглашениям. Подогрею себе фо, откупорю бутылку рисового вина, поставлю альбом Барбры Стрейзанд и лягу пораньше спать.

– Ужасная перспектива. А как насчет "Бич бойз"?

– Я могла бы пойти на вечеринку, но это покажется странным.

– А хочешь поехать со мной в Хюэ?

– Это идея. – Сьюзан забралась на меня верхом. – Какой ты милый.

– А ты – сплошная проблема.

– Тебя же не могут никак наказать. Разве что пошлют во Вьетнам?

Мы поцеловались. Мой линга удлинился, и мы опять предались любви. Прошло не больше часа, как мы делали это в прошлый раз, хотя в тот день я не заказывал суп из птичьего гнезда. Такой же разгул, как в мой первый отпуск в Нячанге. Только в тот раз я был значительно моложе. Я представил, как выхожу в Бангкоке к Карлу на костылях. Но по крайней мере хотя бы загорелый.

Сьюзан заснула в моих объятиях. Поднялся сильный ветер – я слушал, как волны накатывали на берег, и не мог заснуть: понимал, что накликал неприятностей на свою загорелую задницу и увязал все глубже.

Я вспоминал предостерегающую сказку о горе Гонконг: потом не вздумай жаловаться, что не предупрежден.

Мир не всегда благоволит влюбленным. Что же до Пола Бреннера и Сьюзан Уэбер – они в самом деле вызвали гнев богов.

Сьюзан права: надо сматываться завтра, а не в субботу, канун Тета. Но она догадалась об этом не сегодня – знала всю неделю!

Я был уверен, что Сьюзан Уэбер готова поехать со мной домой, если бы я взял ее с собой. Но она ни разу не сказала: "Давай-ка отсюда сматываться". Она говорила: "Разреши мне поехать с тобой, куда бы ты ни ехал".

Это наводило на следующие мысли.

Первая: ей наскучил Билл, она с ним порвала и искала приключения; вторая: она без ума от меня и хочет быть рядом; третья: у нас с ней одно и то же задание.

Возможны также любые комбинации всех трех.

И еще: мы оба понимали – если мы расстанемся в Нячанге, то можем больше не встретиться ни в Ханое, ни в другом месте. А если даже встретимся в Ханое, все будет уже не так. Мое путешествие становилось ее путешествием. Ее путь домой – моим возвращением домой.

Глава 20

В пятницу спозаранку мы отправились в государственное туристическое агентство "Видотур". Но, как многие официальные службы, оно оказалось закрытым на праздники. В городе прекращало работу все, кроме продовольственных и цветочных магазинов.

Мы заглянули на вокзал, но это был последний день, когда ходили какие-то поезда; с завтрашнего дня вплоть до следующей пятницы прекращалось всякое движение. Мы не смогли купить билеты даже с брони. Положение ухудшало и то, что состав шел только до Дананга. Даже если бы мы подкупили проводника или как-то достали билеты, в Дананге предстояло либо задержаться, либо повторить весь процесс заново.

Пришлось уходить с вокзала.

– Почему тебя прислали сюда именно в Тет? – спросила Сьюзан.

– Это не так глупо, как кажется, – ответил я. – Мне нужно отыскать человека в его родной деревне или городе.

– Что ж, он непременно будет именно там.

– Но это единственный адрес, который у нас имеется.

– Тамки? Так называется его деревня?

– Сомневаюсь, чтобы существовала деревня с таким названием. Название какое-то другое. Я узнаю его в Хюэ. Из Хюэ я должен ехать в это место. Но ты со мной не поедешь, повторяю – не поедешь!

– Я знаю. Я останусь в Хюэ, а оттуда поеду прямо в Ханой, и мы там встретимся.

– Прекрасно. А пока нам необходимо добраться до Хюэ.

– Дело за деньгами. Я доставлю нас в Хюэ.

Мы обошли город с туристической картой, которую я купил на пляже, но оба частных туристических агентства тоже не работали.

На улицах я смотрел, нет ли за нами "хвоста", и убедился, что все чисто. Порасспросив людей, мы нашли неподалеку от рынка транспортное агентство микроавтобусов. За конторкой нас встретил малый в темных очках с видом пройдохи и повадками ястреба. Он почувствовал запах денег и отчаяния, как птица-падальщик чует неминуемую смерть будущей жратвы. Сьюзан билась с ним минут десять и наконец повернулась ко мне:

– Он говорит, что завтра в семь утра отправляется туристическая группа. В Хюэ они прибывают в шесть вечера – к самому празднику кануна Тета. Когда у вас назначена встреча?

– Не раньше полудня следующего дня. В воскресенье.

– Прекрасно. Он говорит, что все сиденья раскуплены, но можно устроиться на ступеньках или где-нибудь еще. Для багажа места предостаточно. По пятьдесят баксов с носа.

– А что это за группа?

Сьюзан спросила Пройдоху, выслушала ответ и перевела:

– Французы.

– Уж лучше идти пешком.

Она рассмеялась.

– Скажи ему: за такую компанию он сам должен нам приплачивать.

Сьюзан перевела дословно.

Пройдоха загоготал и хлопнул меня по плечу.

– Слушай, спроси-ка его, – повернулся я к Сьюзан, – нет ли у него машины с водителем?

Пройдоха с сомнением покосился на меня, что означало: "Есть-то есть, но это будет стоить целого состояния".

– У него есть шофер, который может отвезти нас в Хюэ, но поскольку теперь праздник, запрашивает пять сотен, – перевела Сьюзан.

– Это не мой праздник, – ответил я. – Две сотни.

Она переговорила с Пройдохой, и мы сошлись на трех.

– Он говорит, машина будет только после шести. – И от себя добавила: – Если выедем в шесть, когда движение небольшое, можем добраться за семь или восемь часов. Так что приедем около часа ночи. Нормально?

– Конечно. Если в гостинице не найдется мест, переночуем в вестибюле.

– Ты отдаешь себе отчет, что ночные поездки небезопасны?

– Как и дневные.

– Ну хорошо... Тогда я ему скажу, чтобы около шести нас забрали из гостиницы.

Я отвел ее в сторону.

– Нет. Скажи ему так: мы придем сюда. И еще скажи, что в Хюэ нам надо в аэропорт Фубай.

Сьюзан кивнула и перевела Пройдохе мои слова.

Мы вышли из "Пройдох-тура" и, обнаружив неподалеку кафе, решили выпить по чашке кофе.

– Ты провернула колоссальную работу, – похвалил я Сьюзан. – Я немного беспокоился, не зная, как мне выбираться из Нячанга.

– За такие деньги – почти годичная зарплата – можно получить что угодно. Как любил говаривать мой отец, "бедняк страдает, богатый испытывает легкие неудобства". – Она посмотрела на меня и добавила: – Если мы могли заплатить три сотни, значит, у нас есть еще. Поедем ночью – не спи!

– Я давно это понял. Поэтому до сих пор жив. Если нам не понравится вид шофера, в запасе есть микроавтобус.

Сьюзан пригубила кофе и спросила:

– Почему ты не захотел, чтобы водитель заехал за нами в гостиницу?

– Потому что полковник Манг не велел мне пользоваться частными машинами.

– Почему?

– Потому что он мудак и параноик. Мне приказано явиться в иммиграционную полицию и продемонстрировать билет до Хюэ. Ты сказала, что можно купить билет на автобус?

– Да. Билет действителен постоянно. Так что можешь показать его в полиции. Они не сумеют определить, на какой он рейс. До Хюэ пятьсот пятьдесят километров – автобус идет десять – двенадцать часов. По моим соображениям, последний рейс отправится в час дня и прибудет на место примерно в полночь.

– Значит, если бы я ехал на автобусе, скоро уже надо отправляться?

– Правильно. А еще раньше – расплатиться за гостиницу.

– О'кей. – Я поднялся. – Пошли на автобусную станцию.

Мы расплатились за кофе и вышли на улицу. Автобусная станция представляла собой громадное скопление бедняков, среди которых я не заметил ни одного белого, даже рюкзачника или школьного учителя. Очереди казались громадными. Но Сьюзан подошла в начало, дала пареньку несколько долларов и попросила купить мне билет.

– В один конец или туда и обратно? – спросила она меня.

– В один конец, на обзорном этаже, место, пожалуйста, у окна.

– А на крышу не хочешь?

Она взяла у вьетнамца билет, и мы покинули кишащую людьми автостанцию.

– Продавец сказал, автобус есть в двенадцать и в час, – объяснила мне Сьюзан.

Мы подошли к отделению иммиграционной полиции.

– Подожди меня здесь, – попросил я ее. – Теперь они знают, что ты говоришь по-вьетнамски. Лучше я заморочу им голову ломаным английским.

– И, что еще важнее, если ты не выйдешь оттуда, я сообщу об этом в посольство.

Я не ответил.

Внутри за конторкой сидел другой полицейский. Я дал ему записку полковника Манга. На этот раз приемная оказалась почти пустой. Только на скамьях дремали два рюкзачника.

– Куда теперь? – спросил меня на сносно понятном английском иммиграционный коп.

– В Хюэ.

– Как ехать в Хюэ?

Я показал ему автобусный билет. Он как будто немного удивился. Но потом, видимо, решил: раз у меня в руках билет, за который я заплатил пять баксов, значит, я говорю правду.

– Когда ехать?

– Теперь.

– Да? Уходить из гостиница?

Этот тип знал, что я зарегистрировался по завтрашний день.

– Да. Сегодня выезжаю.

– Почему сегодня?

– Завтра в Хюэ никакого транспорта: ни поезда, ни самолета, ни автобуса.

– Хорошо. Ходить в полиция в Хюэ.

– Знаю, – резко ответил я.

– Леди ехать с вами?

– Может, поедет, может, не поедет. Мы еще не обсуждали.

– А где она теперь? – спросил он.

– Ходит по магазинам. – Я посмотрел на часы. – Мне пора.

– Нет, – про квакал, он. – Вам надо печать. – Он достал фотокопии, которые я оставил в полиции в день приезда. – Я ставить. Десять долларов.

Я отдал ему десятку. Он шлепнул печать и что-то написал поверх нее. А я подумал, что здешние ребята придумывали все эти штучки прямо на ходу. И пока он не изобрел чего-нибудь новенького, поспешно вышел на улицу.

Но успел заметить надпись по красному штампу: Хюэ – Сенчури. Дату и время: 11.15. Значит он уже знал, где я должен остановиться.

– Какие-нибудь проблемы? – спросила меня Сьюзан.

– Нет. Просто очередной налог на круглоглазость. – Я показал ей ксерокопии с красной печатью. – Что это такое?

– Разрешение на проезд иностранцев внутри страны, – ответила она, бросив взгляд на бумаги. – Такие давно вышли из употребления.

– Обошлось мне в десять баксов, – проворчал я.

– За пятерку я купила собственную печать.

– В следующий раз захвати с собой.

– Так ты собираешься остановиться в "Сенчури риверсайд"? – спросила она меня. – Я там жила, когда приезжала в Хюэ.

– И в этот раз будешь там жить. Но мы постараемся снять отдельные комнаты.

Мы взяли такси и велели шоферу ехать в "Гранд-отель".

– А если бы не подвернулась я, – спросила по дороге Сьюзан, – ты бы заказал себе одну вьетнамку на всю неделю или пользовался каждый день разными? Или подцепил бы белую в "Моряцком клубе"?

Я не знал, какой ответ правильный, и поэтому сказал:

– Я проводил бы больше времени в Океанографическом институте, а потом принимал холодный душ.

– Я серьезно.

– Если серьезно, дома у меня есть девушка.

Она не ответила.

Но я неплохо поднаторел в таких делах и поэтому добавил:

– Даже если бы никого не было, когда я на задании, я не совершаю ничего, что бы усложнило или скомпрометировало мою миссию. Но, как недавно выяснилось, ты из той же команды, что и я. Поэтому я подумал, что имею право сделать исключение.

– Я не из той же команды, – отозвалась Сьюзан. – И кроме того, когда в Сайгоне мы принимали решение ехать в Нячанг вместе, ты об этом не имел никакого понятия.

Я не припоминал, чтобы принимал такое решение, но и в этот раз счел за лучшее промолчать. А она тем временем продолжала:

– По-твоему, если ты на задании с коллегой женского пола, то имеешь право вступать с ней в интимную или романтическую связь? Наверное, так и познакомился со своей как-ее-там?

– Давай остановимся у рынка – мне надо купить намордник.

– Извини.

Больше до самого "Гранд-отеля" мы не сказали друг другу ни слова.

В гостинице портье подал Сьюзан факс на бланке "Бэнк оф Америка".

– Получила кредит на велорикшу? – хмыкнул я.

Она подала мне листок. Факс пришел, конечно, от Билла. Текст был следующим:

Вашингтонская контора категорически настаивает, чтобы ты немедленно возвращалась в Сайгон. Им срочно надо переговорить с тобой по электронной почте. Со своей стороны не возражаю, если ты захочешь пойти к Винсентам на новогоднюю вечеринку. Будем цивилизованными людьми и обсудим наши отношения, если таковые остались. Пожалуйста, ответь.

Я отдал ей факс.

– Решение за тобой, Пол, – сказала мне Сьюзан. – Они – твои начальники.

– Факс адресован тебе, а не мне, – ответил я.

– Что ж, у меня нет боссов в Вашингтоне. Я оказала услугу консульству. И конец истории.

Я не был в этом уверен, но тем не менее сказал:

– Напиши Биллу, что едешь со мной в Хюэ.

Сьюзан взяла у портье лист факсимильной бумаги. А когда кончила писать, показала текст мне.

Мистер Бреннер и я направляемся в Хюэ. Проинформируй об этом его контору. Вернусь через неделю. Привет Винсентам. Прости.

Он зашла с портье в заднюю комнату и появилась оттуда через несколько минут.

– Я сказала, что мы выписываемся сегодня. И просила прислать через полчаса такси: мол, ты едешь на автостанцию, а я – на вокзал.

Мы поднялись наверх.

– Готовься к приключению, – сказал я.

* * *

В полдень мы спустились в вестибюль – оба в джинсах, рубашках-поло и кроссовках. Расплатились с гостиницей, и Сьюзан повела меня на веранду. В этот день столики обслуживала Люси, и Сьюзан вложила ей в ладонь несколько купюр. Пожилая вьетнамка рассыпалась в благодарностях и начала что-то тараторить моей спутнице.

– Она говорит, что вас не помнит, – перевела Сьюзан. – Но помнит американских солдат, таких... горячих и сумасшедших. Но все они были к ней добры. Она желает нам счастливого пути.

– Передай ей, – попросил я, – что я не забываю доброты и терпения вьетнамских девушек, которые делали такими приятными наши увольнительные от войны.

Сьюзан перевела. Вьетнамка поклонилась. Мы обнялись и расцеловались – на французский манер, в обе щеки.

Потом мы со Сьюзан возвратились в вестибюль, забрали чемоданы и вышли на улицу, где уже нас поджидало такси.

– Это выглядело очень мило, – заметила Сьюзан. – Что вы сказали друг другу?

– Сказали, что мы – старинные друзья. Вместе прошли через войну.

Таксист поставил наши чемоданы в багажник, мы поехали.

Книга IV

Шоссе № 1

Глава 21

Такси высадило сначала Сьюзан – у вокзала, а затем меня – у автостанции.

Я вошел в здание, переждал несколько минут, затем вышел, взял другое такси и доехал до гостиницы "Тонгхат" на побережье. Оставил вещи у старшего коридорного, вышел на террасу и занял столик. Через пять минут ко мне присоединилась Сьюзан.

Нам предстояло убить несколько часов, прежде чем появиться в "Пройдох-туре". А это место было не хуже других и не привлекало внимания. Посетители – все люди с Запада. И ни одного из министерства общественной безопасности.

Мы пообедали.

– Зачем ты едешь со мной? – спросил я Сьюзан.

– Не хочу возвращаться в Сайгон.

– Объясни.

– С тобой лучше.

– Почему?

– Ну... можешь подумать, что мне велели присматривать за тобой. Или мне стало скучно и захотелось острых ощущений. Или что я схожу по тебе с ума.

– Признаюсь, все эти мысли меня посетили.

Сьюзан улыбнулась:

– Выбери любую версию, которая тебя устраивает. Но не больше.

Я обдумал ее слова.

– Предпочитаю первые две, потому что если верна третья и с тобой что-нибудь произойдет, я себе никогда не прощу.

Сьюзан закурила и стала смотреть, как из устья реки в море выходили рыбачьи лодки.

– Не хочу, чтобы ты чувствовал ответственность за мою безопасность. Я сама умею о себе позаботиться.

– О'кей. Но даже в армии существовала система товарищеской поруки. Двое присматривали друг за другом.

– Тебе приходилось терять друзей?

– Двоих.

Сьюзан долго молчала, а затем спросила:

– А спасать жизнь друга?

– Несколько раз.

– А тебя самого спасали?

– Несколько раз.

– Значит, и мы станем присматривать друг за другом и делать все, что можем.

Я не ответил.

– Если после Хюэ ты собираешься во внутренние районы, – продолжала Сьюзан, – учти: когда белый человек путешествует один, он вызывает подозрение.

– Я понимаю, но поеду один, – ответил я.

– Помнишь, я тебе говорила в "Ку-баре"? Тебе надо выдать себя за натуралиста или биолога-любителя. Если за тобой следили в Нячанге, ты показал, что интересуешься биологией, когда ходил в Океанографический институт.

Я посмотрел на нее, но ничего не сказал.

– И еще: тебе необходим переводчик. Вдали от побережья без переводчика очень трудно.

– В свои первые два приезда я вполне обходился без переводчика, – заметил я. – Умел заставить себя понять.

– Потому что у тебя была винтовка.

– Я понял. Обзаведусь переводчиком. Может быть, мне припасли переводчика в Хюэ.

Сьюзан помолчала.

– Пока что тебе не слишком помогали.

– Это потому, что мне целиком доверяют и не сомневаются в моих способностях. Я очень находчивый.

– Я это поняла. Но не рассчитывай, что всю дорогу по глубинке тебе удастся спать с двуязычными женщинами.

Я улыбнулся:

– После Хюэ ты со мной не поедешь.

* * *

В половине шестого я покинул гостиничную террасу и пошел на улицу Ванхоа, где в нескольких кварталах располагалась контора "Пройдох-тура". Сьюзан осталась расплатиться по счету и должна была минут через десять последовать за мной.

Пройдоха и в этот раз спрятался за непомерно огромными солнечными очками и блистал притворной улыбкой. Передние зубы отливали золотом, в ухе сверкал бриллиант. Не хватало только майки с надписью "Артист", то есть мошенник.

Сьюзан сообщила мне, что его зовут господин Тук, и я обратился к нему по имени. Он немного говорил по-английски и спросил:

– Где ваша леди?

– Нет. Может, придет, а может – нет.

– Цена та же, – предупредил он.

– А где машина?

– Пошли. Я покажу.

Мы вышли из конторы. На стоянке микроавтобусов я заметил эдакую коптилку – синий четырехдверный внедорожник "ниссан". Я не разглядел модели, но Пройдоха заверил, что "машина хорошая".

После осмотра "хорошей машины" удалось установить, что в ней не было ремней безопасности, но зато покрышки сохранились приличные. Имелась даже запаска.

Сьюзан сказала, что до Хюэ почти шестьсот километров. По хорошей дороге это меньше шести часов езды. Но если по шоссе № 1 придется тащиться семь или восемь часов, значит, оно было в гораздо худшем состоянии, чем я его запомнил в 68-м, когда за ним следил инженерный корпус армии.

Ключей в замке не было. Я попросил их у Пройдохи, и он, хоть и с неохотой, все же дал. Я сел на водительское место и завел мотор. Он работал нормально, но бензина было только четверть бака. Это могло ничего не значить, но могло значить, что Пройдоха запланировал для нас недолгое путешествие.

Я открыл капот, вылез из машины и окинул взглядом двигатель – маленький, четырехцилиндровый, но как будто в порядке.

– А где шофер? – спросил я Пройдоху.

– Идет.

Я выключил мотор, но ключи не отдал. Посмотрел на часы и увидел, что прошло пятнадцать минут с тех пор, как мы расстались со Сьюзан. И только начал беспокоиться, как она показалась на велорикше. С рюкзаком и со своей новой сумкой.

Поздоровалась с Пройдохой и обменялась со мной рукопожатием, словно мы были давнишними знакомыми и теперь договорились вместе ехать до Хюэ. Это была моя идея, и такой профессионализм произвел впечатление на меня самого. Сам Джеймс Бонд гордился бы мной.

– Это наша машина? – спросила Сьюзан.

– Да. – Я отвел ее в сторону. – Четверть бака бензина. И взгляни на антенну.

Она повернулась к машине – к антенне была прикреплена оранжевая пластиковая лента, которая отличала этот "ниссан" от других темно-синих внедорожников. Потом заглянула в багажный отсек.

– Нет канистр, а здесь их обычно берут в дальнюю дорогу. И холодильника со льдом – распространенной во Вьетнаме услуги – тоже нет.

Пройдоха внимательно следил за нашими действиями. Но темные очки в пол-лица мешали понять, заподозрил ли он нас, как и мы его. Да, это не "Херц"[57].

Объявился шофер – человек лет сорока, как половина населения в этой стране, – в черных хлопчатобумажных брюках и белой рубашке с короткими рукавами. На ногах он носил сандалии и явно нуждался в педикюре. Для вьетнамца он был довольно крупным и, как мне показалось, нервничал.

Господин Тук представил его как господина Кама, и мы поздоровались за руку.

– Мистер Кам не говорит по-английски, но я сказал, что леди хорошо говорит по-вьетнамски. – Пройдоха тронул очки. – О'кей. Платите сейчас.

Я отсчитал сто пятьдесят долларов.

– Половина сейчас, половину я заплачу мистеру Каму, когда он доставит нас в Хюэ. – Я положил деньги в нагрудный карман его рубашки.

– Нет-нет, все сейчас.

– Я что, в Хюэ? Здесь что, Хюэ? – Я открыл заднюю дверцу и забросил в багажный отсек чемодан, а Сьюзан положила рядом свой рюкзак. Я закрыл дверцу.

Пройдоха было взбеленился, но заставил себя успокоиться. И примирительно проговорил:

– Куда вам в Хюэ?

– А разве мы не сказали? Хюэ, аэропорт Фубай.

– Да? Куда вы летите?

– В Ханой.

Пройдоха оглянулся – обычная манера жителя полицейского государства.

– В Ханое слишком много коммунистов.

– А здесь слишком много капиталистов, – ответил я.

– Да? – Он повернулся к Сьюзан. – Мне нужны ваши паспорта и визы. Я должен сделать ксерокопии.

Мы вовсе не хотели, чтобы он узнал наши фамилии, и поэтому я категорически возразил:

– Нет.

Он начал жаловаться: документов мы не показываем, платить полностью не хотим, ему не доверяем...

– Вы желаете заработать три сотни или вы полный мудак? – перебил я его.

– Простите, не понял...

Сьюзан перевела, и мне стало интересно, как по-вьетнамски "мудак". А мне сказала:

– Перестань. Успокойся.

– Пошли отсюда, – ответил я ей. – Найдем другую машину и другого шофера. – Выудил деньги у Пройдохи из кармана, открыл багажную дверцу и взял чемодан.

Пройдоха был настолько потрясен, что забыл закрыть рот.

– Хорошо-хорошо. Не надо паспорта, не надо визы. – Он что-то сказал водителю, и они вместе удалились в контору.

Мы со Сьюзан переглянулись.

– Этот Кам одет не для поездки на север, – заметила она.

– В машине есть печка.

– Здесь редко пользуются печкой. Считается, что она расходует бензин. Не поверишь, но то же самое с фарами. А если машина ломается, они замерзают чуть ли не до смерти.

– Какая температура на севере?

– Ночью около пятидесяти. Для жителей Нячанга это холодно.

Я кивнул:

– Должно быть, мы выглядим глупо.

– Говори за себя. И вообще этот Кам может понимать по-английски. Так что думай, что говоришь.

– Хорошо.

Сьюзан посмотрела на меня.

– Может быть, лучше поехать завтра на микроавтобусе?

– С мистером Камом я как-нибудь справлюсь, – ответил я.

– А как насчет ограбления по дороге?

– Поведу я.

– Пол, ты не имеешь права.

– Об этом не беспокойся.

– Иногда они вступают в сговор с полицией. Останавливает такие машины и штрафуют иностранцев по-крупному.

– Пусть сначала поймают.

Сьюзан посмотрела на меня.

– Значит, отпуску конец?

– Вот именно.

– И мы будем бежать от полиции и прорываться сквозь засады?

– Точно. Господину Каму не удастся выслужиться. А есть здесь другая дорога?

– Нет, – ответила Сьюзан. – Либо шоссе номер один, либо сиди дома. Другие дороги ночью непроезжие, если не хочешь тащиться со скоростью десять миль в час.

– Что ж, это испытание. Я люблю испытания.

Она промолчала.

Мне показалось, что ей пришлось не по нраву мое бесшабашное настроение.

– Давай так, – предложил я. – На встречу надо мне, а не тебе. Я поеду сегодня, а ты подъедешь завтра с французами.

– Значит, мне давиться в автобусе с французишками, а тебе всего-то навсего не спать и следить, как бы не ограбили. Тоже мне джентльмен!

– Давай говорить серьезно.

– Пол, скорее всего с нами вообще ничего не случится, а если случится, эта страна хороша тем, что здесь не убивают. А женщин не насилуют. Только отбирают деньги. Отдаешь все, что есть, и иди подобру-поздорову. Доедем утром на попутках.

– Я не очень представляю, как мы в одном исподнем стоим на обочине шоссе номер один и голосуем запряженной быками повозке.

Сьюзан дала мне сумку, и я почувствовал, какая она тяжелая.

– Что там такое?

– В сейфах некоторых американских компаний хранятся средства самозащиты.

Я промолчал.

– На рынке Бинтай в Холане из-под прилавка продается военное снаряжение. Надо только соединить детали, и – voila – получается нечто. В нашем случае – автоматический "кольт" сорок пятого калибра. Знакомое тебе оружие.

– Ты сама говорила, что ношение оружия – самое серьезное преступление в этой стране, – напомнил я ей.

– Только в том случае, если тебя поймают.

– Сьюзан, а где ты это прятала?

– В бойлере. В них всегда есть съемная крышка.

Мысли носились у меня в голове. Я попытался что-то сказать, но в это время из конторы появились Тук и Кам. Я посмотрел на них, и у меня сложилось ощущение, что они только что обсудили детали своего плана. А мы со Сьюзан обсудили свой, чтобы разрушить их.

Пройдоха снова улыбался:

– Мистер Кам готов. Вы готовы. Приятного путешествия. Чак мунг нам мой. Заплатите мистеру Каму, когда приедете в Хюэ.

Мы не хотели, чтобы он заметил, как мы нервничаем, и, пожав руку, тоже пожелали счастливого Нового года. Кам и Пройдоха открыли для нас дверцы, и мы со Сьюзан забрались на заднее сиденье.

Мы выехали со стоянки и миновали пол-улицы Ванхоа, когда Сьюзан что-то сказала Каму. Он было заартачился. Она повторила резче, а я положил руку ему на плечо и приказал по-английски:

– Делай, что говорит тебе леди.

Шофер понял, что с нами легко не сладить, и через несколько минут повернул на бензозаправку. Он заливал горючее, я стоял рядом. А Сьюзан в это время сходила к заправщику и вскоре вышла с вьетнамцем, который нес две десятилитровые канистры. Сама она держала пакет с двумя литровыми бутылками воды, целлофановые свертки со снедью и дорожную карту.

Я заставил Кама заплатить за бензин. Вынул из сумки карту Нячанга и свой путеводитель. Затем мы все снова сели в машину, но я на этот раз – на переднее сиденье.

Мы ехали на север, и карта мне подсказывала, что направление верное – в сторону моста Хамбонг. Этот мост соединял несколько островков, которые располагались в устье реки Нячанг. Солнце клонилось к холмам на западе, и море из синего стало золотистым. Через полчаса должно было стемнеть.

Дорога шла на север и оставалась вполне приличной. Я посмотрел направо и узнал местность.

– Это здесь великан надрался, упал и оставил на скале отпечаток ладони.

– Рада, что обратил внимание, – отозвалась Сьюзан. – А вон там, на следующей горе, превратилась в камень его возлюбленная. Грустно. Я хочу сказать, грустно уезжать из Нячанга. Я здесь провела лучшую неделю с тех пор, как приехала во Вьетнам.

Я оглянулся, и мы встретились с ней глазами.

– Спасибо за мою побывку.

Через пятнадцать минут мы доехали до перекрестка и свернули на шоссе № 1, которое через шестьсот километров прямиком приводило в Хюэ. Так называемая магистраль имела по одному ряду в каждую сторону, но время от времени для обгонов расширялась до трех. Машин было мало, но зато полно запряженных быками повозок и велосипедистов. Мистер Кам вел "ниссан" не хуже остальных на этой дороге, но на приз за безопасную езду явно не тянул.

Шоссе бежало вдоль побережья, и впереди показалась еще одна выступающая в море каменная гряда. Слева тянулись деревни и рисовые поля. А за ними горы, за которые успело закатиться солнце. Приближалось время суток, которое мы в армии называли ОМС – остаточные морские сумерки. Света хватало на то, чтобы окопаться на ночь.

Впервые с 72-го года я оказался во Вьетнаме затемно за городом, и должен сказать, это мне совсем не понравилось. Ночь принадлежала красным и их сыночку, мистеру Каму.

Но зато этот самый Кам знать не знал, что в сумке у Сьюзан лежал старый, но, как я надеялся, смазанный "кольт" сорок пятого калибра, который можно было приставить к его башке.

С тех пор как село солнце, я больше не злился на Сьюзан за то, что она связалась с оружием. Напротив, рассчитывал, что оно в порядке и заряжено. Сам я умел разбирать и собирать этот пистолет меньше чем за пятнадцать секунд. И еще успеть вставить обойму, дослать патрон в патронник и снять "кольт" с предохранителя. Но мне не хотелось заниматься побитием своего рекорда.

Совершенно стемнело. Движение на дороге стихло. Встречались только грузовики – ехали с зажженными фарами, впустую жгли бензин. Мы миновали маленький городок – судя по карте, Нинхоа. Море справа скрыла горная гряда, а впереди разворачивалась лента пустой дороги. Мелькнули огоньки в окнах крестьянских хижин. С полей уводили буйволов. Время ужина. И, наверное, время засад.

– Хочу писать, – сказал я по-английски мистеру Каму. – Отлить. Сделать нуок.

– Нуок? – Он посмотрел на меня.

Сьюзан перевела, и шофер свернул на обочину.

Я потянулся, выключил зажигание, вынул ключи, вышел из машины и закрыл свою дверцу. Обошел автомобиль, снял с антенны оранжевую ленту, открыл водительскую дверь и слегка подтолкнул Кама.

– Подвинься.

Он явно не обрадовался, но перелез на правое сиденье. Видимо, хотел драпануть, но не успел – я взял с места и, быстро переключая передачи, понесся по шоссе № 1 со скоростью сто километров в час. "Ниссан" бежал хорошо. Но с двумя белыми, одним вьетнамцем и запасом бензина ему немного не хватало мощности.

Мистер Кам явно был лишним, но я не хотел, чтобы он рванул в полицейский участок. И поэтому решил его похитить.

– Скажи ему, что он выглядит усталым, – попросил я Сьюзан. – Пусть отдохнет, поспит, а пока поведу я.

Выглядел он как угодно, только не устало. Нервничал, что-то говорил Сьюзан.

– Считает, что у тебя будут большие неприятности, если полиция застукает тебя за рулем, – перевела она.

– И у него тоже, – хмыкнул я.

"Ниссан" разогнался до ста двадцати километров в час. Пустая дорога позволяла. Но колесо то и дело попадало в рытвины, и я почти терял управление. Пружины и амортизаторы были не в лучшем состоянии. А о проколах я старался не думать – полагался на запаску. А вот на что совсем не полагался, так это на свое членство в ААА[58].

Через десять минут в зеркале заднего вида появились фары машины. Нас догонял маленький открытый джип.

– У нас компания, – сообщил я.

Сьюзан обернулась и посмотрела в заднее окно.

– Не исключено, что полиция. Там два человека.

Я еще сильнее притопил педаль газа. Дорога шла меж рисовых полей – прямая как стрела, никаких поворотов. И я гнал по самой середине, надеясь, что вдали от обочин покрытие лучше. Автомобиль сзади не отставал, но и не догонял.

Мистер Кам посмотрел в боковое зеркало, но ничего не сказал.

– У здешней полиции есть радио? – спросил я у Сьюзан.

– Иногда бывает, – ответила она.

Кам ей что-то сказал, и она перевела:

– Он считает, что за нами гонится полицейская машина и предлагает остановиться.

– Если это полицейская машина, почему у нее нет маячков и сирены? – буркнул я.

– Здесь у полиции нет ни маячков, ни сирены, – объяснила Сьюзан.

– Знаю. Пошутил.

– Не смешно. Мы можем от них оторваться?

– Пытаюсь.

Я выжал из "ниссана" максимум – сто шестьдесят километров в час, – хотя и понимал, что, если попаду в большую яму, разорвет покрышку или машина потеряет управление. А может быть, и то и другое. С полицейскими могло случиться то же самое, но они на удивление увлеклись погоней, и я догадался, что на уме у них что-то иное, а не только двухдолларовая штрафная квитанция. А если нас подставил Пройдоха, копы уже вычислили, что за рулем не мистер Кам.

"Ниссан" держал скорость, но это было нечто вроде игры в кости – кто первый нарвется на приличную рытвину.

Впереди шел тяжелый грузовик; я приближался к нему так, будто он стоял на месте. Вильнул на встречную полосу и увидел, что по ней приближался другой грузовик. Обогнал и в последнюю секунду перед столкновением ушел в свой ряд. Минутой позже фары джипа опять появились за спиной. Он немного подотстал.

Кам нервничал все сильнее, и Сьюзан повторяла ему "им ланг", что, как я помнил, значило то ли "успокойся", то ли "заткнись".

Машина позади неслась в сотне метров – кажется, чуть приблизилась с тех пор, как я смотрел в зеркало в прошлый раз.

– Чем вооружены полицейские? – спросил я Сьюзан. – Винтовками или только пистолетами?

– И тем и другим.

– Они стреляют по удирающим машинам?

– Надо думать.

– Давай лучше думать, что они хотят ограбить, а не сжечь со всем содержимым почтовую карету.

– Логично.

– Поэтому приготовься выкинуть то, что лежит у тебя в сумке. Мы ведь не хотим предстать перед расстрельным взводом.

– Я держу это в руке. Скажи когда.

– Можно сейчас. А то еще улетим, и они найдут его при нас.

Она не ответила.

– Сьюзан?

– Давай подождем.

– Хорошо, давай подождем.

Я старался представить карту, и, если правильно помнил, через несколько минут впереди нас ожидал очередной маленький городок. Если в этом районе есть другие полицейские, то они должны быть именно там.

Кам притих – так ведут себя люди, которые смирились со своей судьбой. Но мне показалось, что он шевелил губами – молился. Я не думал, что на такой скорости он способен совершить глупость: схватиться за руль или попытаться выпрыгнуть из машины. Но тем не менее попросил Сьюзан:

– Скажи ему, как только нам встретится город, я его выпущу.

Сьюзан перевела, и он как будто поверил. Не знаю почему, но поверил.

А я то и дело попадал в ямы, и нас нещадно трясло.

Впереди в свете фар показалась маленькая машина. Она стояла посреди шоссе, а рядом женщина махала руками – просила помощи. Ловушка, решил я. Именно здесь копы предполагают облегчить наши карманы. Но они меня еще не поймали. И за рулем не мистер Кам, а я.

– Я остановить. Требуется помощь. Я остановить! – закричал он заученной английской фразой.

– Это не ты, а я веду машину, – ответил я. – И я не остановлюсь.

Чтобы лучше оценить расстояние до левого кювета и надежнее объехать неисправную машину, я выехал на левую сторону и пролетел мимо женщины. При этом я все время старался смотреть не только вперед, но и назад. И заметил, как фары вильнули в сторону – джип чуть не слетел с дороги, но выровнялся и снова погнался за нами.

Сьюзан все время смотрела в заднее окно.

– Извини, – пробормотал я.

– Не беспокойся, – ответила она. – Поезжай спокойно.

– А тот парень – неплохой водитель.

– Знаешь, как ослепить вьетнамского шофера? – спросила она.

– Нет. Как?

– Поставить перед ним ветровое стекло.

Я улыбнулся.

Но то, что произошло дальше, показалось мне совсем не смешным. Я услышал нечто вроде выхлопа, но через полсекунды узнал глухой лай "АК-47". Кровь похолодела в моих жилах.

– Ты слышала? – спросил я у Сьюзан.

– Видела дульную вспышку, – ответила она.

Я вжал педаль газа в пол еще немного, но автомобиль и так выдавал все, на что был способен.

– Выбрасывай пистолет! Мы останавливаемся! – крикнул я.

– Нет! Поезжай дальше! Останавливаться поздно!

Я летел вперед и снова услышал выстрел. Но целились ли они в нас или просто хотели привлечь внимание? В любом случае, если джип трясло так же, как и нас, попасть на таком расстоянии – теперь уже две сотни метров – было совсем не просто. Я свернул на встречную полосу, чтобы стрелку пришлось встать и вести огонь поверх ветрового стекла. Но и полицейская машина вильнула за нами. И я вернулся в свой ряд.

Снова хлопок – на этот раз стреляли трассером: пуля прочертила зеленую дорожку выше и правее. Господи! С 72-го года не видел зеленого трассера! Сердце на мгновение замерло. Мы пользовались красными, они – зелеными. Перед моими глазами заплясали красно-зеленые искорки.

Я взял себя в руки и из одного кошмара попал в другой – реальный.

Кам сидел и всхлипывал – пусть себе, но что хуже – колотил кулаками по приборной панели. Потом ему придет на ум стучать по моей голове. Я узнал признаки небольшой истерики. Снял правую руку с руля и ударил его тыльной стороной ладони по щеке. Это, кажется, помогло. Кам закрыл лицо руками и расплакался.

А меня посетила дикая мысль: что, если все это ошибка и совпадение? Полиция только хотела проверить документы, посреди дороги стояла действительно сломанная машина, а мистер Кам был кристально чист душой. Вот уж будет ему что рассказать за новогодним столом.

Мы пролетели через оседлавшую шоссе № 1 небольшую деревеньку. Мимо ехали крестьяне на велосипедах, на дороге играли дети – новая опасность в придачу к рытвинам и палящим полицейским. Все зависело от удачи – кто из нас первый совершит роковую ошибку. Я перебросил путеводитель и карту на заднее сиденье и крикнул Сьюзан:

– Посмотри, когда будет следующий город?

Она щелкнула зажигалкой и ответила:

– Тут есть какой-то населенный пункт Вангиа. Это то?

– Да. Он скоро?

– Не знаю. Где мы теперь?

– Примерно в тридцати километрах от Ненхоа.

– Значит, Вангиа совсем скоро.

Я в самом деле увидел впереди огни.

– По городу нельзя ехать с такой скоростью, – продолжала Сьюзан. – Там грузовики, машины, люди...

Я и сам это понимал. Надо было срочно что-то предпринимать.

Прямо перед нами появился грузовик. Его стоп-сигналы горели – он притормаживал перед городом. Я выскочил на встречную полосу, обогнал тяжелую машину и, вернувшись в свой ряд, ударил по тормозам и тут же обнаружил, что они не снабжены системой антиблокировки. "Ниссан" завилял, и я с трудом овладел управлением. Потом вырубил фары и ехал в пяти метрах перед грузовиком, прячась от полицейской машины.

Где джип? Наверняка в нескольких секундах от нас. Слева сверкнули фары, и с нами поравнялся желтый внедорожник. На долю секунды я встретился глазами с человеком на пассажирском сиденье, державшим "АК-47". Он навел на меня оружие. Но в это время я повернул руль в сторону джипа. Сильно бить не пришлось: водитель внедорожника высматривал меня впереди и не ожидал ничего подобного. Желтый джип вынесло на мягкую обочину. В боковое зеркало я увидел, как он угодил в кювет и перевернулся. Раздался негромкий хруст, вспыхнуло пламя, и грянул взрыв.

Я придавил акселератор и вернулся в свой ряд. А грузовик остановился у разбитой машины. Я снова включил фары и, нажав на тормоз, снизил скорость до шестидесяти километров в час – мы въезжали в Вангиа.

В машине воцарилась такая тишина, что я слышал собственное дыхание. Мистер Кам скрючился на полу в позе зародыша. Я посмотрел в зеркало заднего вида – Сьюзан глядела прямо перед собой.

Я держал скорость сорок километров в час и ехал по главной улице, в которую превратилось шоссе № 1. Фонарей не было, но дорогу освещали окна одноэтажных домиков. Слева промелькнул салон караоке, перед которым собралась целая толпа подростков Повсюду стояли мотоциклы и велосипеды. Люди переходили мостовую.

– Вот видишь, – сказал я Сьюзан, – надо было обязательно снизить скорость.

Она в изнеможении откинулась на спинку.

Справа, у полицейского участка, припарковался желтый джип, рядом ходили несколько человек в форме. Если те, что гнались за нами, сообщили этим по радио, тут и конец нашему путешествию. Хорошо, если дело обойдется расстрельным взводом.

Приближаясь к участку, я буквально затаил дыхание. На дороге, кроме нашей, не было ни одной машины – куда ездить в таком маленьком городишке? Вполне хватало велосипеда. Так что темно-синий "ниссан" мозолил копам глаза. Я сжался за рулем, прикидываясь, будто во мне пять футов роста, а правой рукой прикрыл лицо, словно скребся, покусанный вшами. Мистер Кам шевельнулся; я оторвал руку от лица, схватил его за волосы и пихнул вниз.

– Им ланг! – приказал я, хотя он и не пытался ничего сказать. Но я не мог вспомнить, как по-вьетнамски "не двигаться!".

Мы поравнялись с полицейским участком. Я скособочился и, не сводя с копов глаз, упихивал под панель Кама. Помнил, что нельзя трогать голову вьетнамца, но он так скрючился, что мне не удавалось ухватить его за яйца.

Полицейские подняли глаза на темно-синий "ниссан", я чуть не вырвал Каму всю шевелюру и, от греха подальше, взял его за шею.

Полицейский участок остался позади. Теперь я смотрел в правое боковое зеркало: копы пялились на машину, но на меня не смотрели. Я ехал по главной улице на первой передаче. И в этот момент предо мной возник подросток на велосипеде. На секунду мы встретились с ним глазами.

– Льен хо! Льен хо! – закричал он, что, как я недавно выяснил, означало "советский" или вообще иностранец, то есть я.

Время рвать когти. Я увеличил скорость, и вскоре мы оставили городок позади и опять оказались на темном шоссе. Я быстро переключал передачи, и через несколько минут "ниссан" летел со скоростью сто километров в час. Я не сводил глаз с зеркала заднего вида: сообщил паренек полицейским про "льен хо" или нет? Но фар позади не видел.

Впервые за десять минут я как следует вздохнул и спросил Сьюзан:

– Как насчет того, чтобы немного нуок?

Она уже открыла бутылку с водой и передала мне. Я глотнул и, постучав Кама по голове, предложил ему. Мне показалось, что вьетнамец совершенно обезводился. Но Кам пить не пожелал, я отдал бутылку обратно Сьюзан, и та надолго припала к горлышку. А когда перевела дыхание, сказала:

– Я все еще дрожу, и мне надо выйти.

Я свернул на обочину, и мы все трое заслуженно отлили. Мистер Кам попытался было бежать, но не очень решительно, и я быстро запихнул его в машину.

Потом проверил покрышки и осмотрел машину: нет ли дырок от пуль. Дырок не было: стреляли то ли не в нас, то ли из-за тряски не могли как следует прицелиться. Впрочем, это было не важно.

Водительская дверь получила царапины, переднее крыло оказалось помятым, но по большому счету я всего лишь "поцеловал" джип. Мы снова тронулись. Я набрал сотню и держал эту скорость.

– Мне очень жаль, – повернулся я к Сьюзан.

– Нечего переживать, – ответила она. – Мы бежали от бандитов. Ты прекрасно справился. Ты и дома так водишь?

– Окончил курсы экстремального вождения ФБР и успешно сдал экзамен.

Она промолчала и закурила. А потом предложила сигарету Каму, который теперь нормально устроился на сиденье. Тот взял, Сьюзан щелкнула зажигалкой, а я удивился, как им удалось зажечь сигарету: у нее тряслись руки, а у вьетнамца дрожали губы.

Справа снова появилось море. В воде отражалась узенькая кромка умирающего месяца – света хватало только для того, чтобы ночь не казалась абсолютно черной. Я обогнал едущий на север грузовик, но навстречу машин не попадалось. Такая пустынная дорога хороша для быстрой езды, но ни для чего иного. То и дело встречались выбоины. Я старался их объезжать, но случалось, не замечал, и тогда "ниссан" сотрясал резкий удар.

– Как ты считаешь, нас кто-нибудь ищет? – спросила Сьюзан.

– Тех, кто искал, уже нет в живых, – ответил я.

Она промолчала.

– Может быть, Пройдоха ищет мистера Кама.

Сьюзан подумала и сказала:

– Та дамочка в беде его уже проинформировала, что мы удираем от копов. Так что он считает: нас либо ухлопали, либо мы едем дальше в Хюэ.

– А почему он не позвонит в полицию?

– Потому что полицейские запросят что-нибудь около тысячи за розыски машины и еще столько же, если найдут. Сейчас Пройдоха надеется на лучшее. А по-настоящему встревожится, если не получит сведений от Кама к утру. Не думай, что здешние полицейские – услужливые ребята в синем и величают вас исключительно "сэр", когда вы зовете их на помощь. Это самые большие бандиты в стране.

– Понятно.

Она переговорила о чем-то с вьетнамцем, который после сигареты немного пришел в себя.

– Он отрицает, что нас хотели ограбить. Жалуется, что мы очень недоверчивы. И хочет выйти.

– Скажи, что он должен вести машину из аэропорта Фубай, иначе мистер Тук его убьет.

Сьюзан перевела, а я разобрал всего одно слово: "гьет" – убийство. Удивительно, почему я запоминаю только плохие слова?

– Скажи еще: будет хорошо себя вести, завтра сядет за стол со своими родными.

Сьюзан и Кам перебросились несколькими фразами.

– Не думаю, что он собирается обратиться в полицию. Это сулит ему одни неприятности.

– Хорошо, – отозвался я. – Мне бы очень не хотелось его убивать.

– Ты серьезно?

– Вполне.

Сьюзан откинулась на спинку и снова закурила.

– Теперь мне понятно, почему послали тебя.

– Меня никто не посылал. Я сам вызвался.

Мистер Кам внимательно прислушивался, наверное, старался понять, не собираемся ли мы его укокошить. И чтобы его успокоить, я потрепал его по плечу и сказал:

– Хин лой, – что-то вроде "Извини, парень".

– Что, вспоминается вьетнамский? – спросила Сьюзан.

– Вроде того. Хин лой. Мы говорили "хин лой", когда пускали кого-то в расход. Мол, извини, приятель. Сам понимаешь.

Сьюзан притихла – решала, не едет ли она в одной машине с психопатом. И я думал о том же.

– Ничего. Выброс адреналина в кровь. Со мной все будет в порядке.

Она опять промолчала. Мне показалось, немного испугалась меня. Да я и сам себя испугался.

– Сама навязалась, – заметил я ей.

– Знаю. И нисколько не жалуюсь.

Я протянул ей через плечо руку, и она сжала мне пальцы.

Плоская равнина сузилась до по